Михаил Демченко. К читателям

Как живут японцы, что они за люди? Такой примерно вопрос обычно задают тем, кому довелось побывать в Японии и проработать в ней несколько лет. Отвечать на него всегда трудно, поскольку японцы, как и все люди, бывают разными — очень вежливыми и крайне грубыми, мягкосердечными и жестокими, сентиментальными и циничными, одни живут вольготно, другие влачат жалкое существование… Мало кто, как японцы, умеет бережно сохранять свои национальные обычаи, передавая их из поколения в поколение, при этом быстро перенимать все новое, появившееся за рубежом. Далеко за пределы Японии шагнула слава о трудолюбии японцев, однако сравнительно немногим известно об изощренных формах потогонной системы эксплуатации японских трудящихся. Оказавшись первой в мире жертвой атомной бомбы, японский народ теперь активно выступает за запрещение ядерного оружия. Вместе с тем многочисленные факты свидетельствуют и о том, что в Японии вновь возрождаются милитаризм и самурайский дух.

Во всем этом читатели смогут убедиться сами, ознакомившись с предлагаемым их вниманию сборником новелл японских писателей. В него включены около трех десятков произведений послевоенного периода, охватывающего более тридцати лет. Жанр новеллы, имеющий давние традиции в японской литературе, стал особенно популярен в этой стране после второй мировой войны. Собранные в нашей книге новеллы создают многокрасочную панораму жизни современной Японии.

Здесь представлены произведения широко известных в Японии маститых прозаиков — Ясуси Иноуэ, Фумико Хаяси, Харуо Умэдзаки, Тацуо Нагаи, Масудзи Ибусэ, Ситиро Фукадзава, родившихся в начале нынешнего века, писателей среднего поколения — Сётаро Ясуока, Сюмона Миура, Дзюндзо Сёно, Морио Кита, Такэси Кайко, Кэндзабуро Оэ, Савако Ариёси, а также сравнительно молодых литераторов Тэцуюки Окумура, Дзюнко Инадзава и других.

Открывается сборник рассказом Осаму Дадзая «Жена Вийона», написанным в 1946 году. Герой рассказа — поэт Отани. Владельцы небольшого ресторана, у которых он похитил крупную сумму денег, называют его лжецом, распутником, соблазнителем, вымогателем, пьяницей и вором. Вместе с тем даже эти не любящие, не понимающие поэта люди не могут не почувствовать в нем умного и талантливого человека, не могут не поддаться его обаянию.

В рассказе не случайно упоминается, что Отани написал статью о Франсуа Вийоне. Образ поэта бродяг, пьяниц, разбойников, созданный великим французским лириком в своих произведениях, бросает особый свет на развитие сюжета японского рассказа. В рассказе нет благополучного конца. Автор оставляет своих героев нашедшими друг друга, но не обретшими надежду.

Осаму Дадзай талантливо показал представшую его взору послевоенную Японию, где процветал черный рынок, росла инфляция, царили хаос, экономическая разруха, духовная опустошенность и полная безнадежность. Однако он, видимо, не смог найти выхода из тупика не только для своих героев, но и для самого себя. В 1948 году Осаму Дадзай покончил жизнь самоубийством в возрасте тридцати девяти лет.

Ушли в прошлое и грохот сражений, и угроза гибели, и ужасы атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. Страна охвачена духовным оцепенением. Японский народ понял, что, кроме страданий и разорения, война не принесла ему ничего. Остались только отчаяние и страх перед будущим. Постепенно жизнь стала входить в мирное русло, начала возрождаться и литература мирного времени. Однако война оставила столь глубокий след в судьбах и сознании японцев, что военная тема до сих пор продолжает волновать японских писателей и читателей.

«Это рассказ о времени, когда считалось, что на земле мир», — так начинает Морио Кита свою новеллу «Головастики». Сюжет ее на первый взгляд крайне прост. Два человека — мальчик и его дядя, которому уже за тридцать, играют в войну. Мальчик делает это самозабвенно, дядя — с большой неохотой. Мальчик без устали строчит из бамбуковой палки, которая в его руках кажется ему то винтовкой, то пулеметом. В связи с обострением «боевой обстановки» он безжалостно бросает в бой «отряд смертников»…

Так и видишь, читая это, отравленных милитаристским, шовинистическим ядом японских детей предвоенной поры.

«Немного спустя началась настоящая война, — заключает свою новеллу Кита. — Она расширялась беспрерывно, до абсурда — от малой войны к войне большой…»

Новелла, как правило, сравнительно небольшая по размеру, — излюбленный жанр Морио Кита, начавшего свой литературный путь в 1950 году, когда, еще будучи студентом медицинского факультета, он опубликовал первый рассказ — «Родословная ста мотыльков». Спустя десять лет за повесть «В краю ночи и тумана» он получил премию имени Акутагавы — высшую литературную премию Японии.

«— Война — ужасная вещь. Она калечит даже детей, — сказал писарь.

Глубоко втягивая в легкие воздух, я молчал. Войне, долгой, кровопролитной войне суждено было продолжаться. Война — половодье, смывающее в далеких странах стада овец с пастбищ и дерн с подстриженных газонов, — не должна была прийти в нашу деревню. И все же она пришла и размозжила мне руку. Отец, взмахнув топориком, обагрил ее кровью. Наше селение внезапно оказалось ввергнутым в войну, и я был затерт в ее толчее…»

Это отрывок из рассказа Кэндзабуро Оэ «Содержание скотины», также удостоенного премии имени Акутагавы. Она была присуждена автору в 1958 году, когда ему исполнилось всего двадцать три года. В этом рассказе берет начало тема, проходящая через все произведения Оэ, — столкновение детей со взрослыми. Детская любознательность, доверчивость, привязчивость сталкиваются с миром взрослых, нрав которых искажала, ожесточала война. Душу деревенского мальчика больно ранят и невольное предательство отчаявшегося пленного негра, объятого страхом перед надвигающейся расправой, и жестокость взрослых односельчан, которые зарубили негра, как забивают скот.

Война и ее влияние на молодежь привлекают внимание писателя прежде всего потому, что его детство совпало с военными годами, а юность — с послевоенным периодом, когда многие на его родине серьезно переосмысливали уроки захватнических походов императорской армии и сокрушительного поражения Японии. Об этом Оэ говорил мне во время нашей встречи в его токийском доме. Наиболее яркое воплощение эта тема нашла в его романе «Опоздавшая молодежь», герой которого «опоздал на войну». Автор рассказал в нем о тех временах, когда в Японии было разгромлено демократическое движение и к власти вновь пришли милитаристы, которые использовали систему образования и все средства массовой пропаганды для того, чтобы искалечить сознание человека, превратить человека в слепое орудие войны.

Императорская армия делала людей жестокими роботами, вымещавшими свою злобу на тех, кто стоял ниже на служебной лестнице. «Меня призвали на службу больше года назад и все это время с утра до вечера ругали, били, шпыняли», — рассказывает герой новеллы Харуо Умэдзаки «Про очки». Он был близорук. Однажды, идя по улице без очков, которые накануне разбил, он не заметил трех подпоручиков и не отдал им честь, за что был жестоко избит.

Герой новеллы «Про очки» приходит к следующему весьма любопытному выводу:

«Сейчас, после войны, многие толкуют о юношах, призванных в армию из учебных заведений, считают, что их безжалостно принесли в жертву. Эти юнцы действительно были жертвами, но я думаю, что у многих из них в тех условиях неизбежно проявлялись самые низменные черты характера. Я смело могу говорить так, основываясь на собственном опыте. Вспоминая прошлое, я с гневом и отвращением думаю о приспособленчестве, о пресмыкании перед начальством, что особенно было свойственно военнослужащим из интеллигентов (вернее сказать, из тех, кто получил образование), об их себялюбии, большем, например, чем у солдат из крестьян. Ведь я и сам угодил на войну сразу после учебы, поэтому ощущаю все это, пожалуй, особенно остро».

Харуо Умэдзаки входил в литературную группу «Сэнгоха» («Послевоенная школа»). Это были писатели, которые начали печататься после войны. Общим для них, объединившихся вокруг журнала «Киндай бунгаку» («Современная литература»), было страстное отрицание войны и милитаризма. Все они на собственном опыте узнали гнет полицейского режима, прошли через трагедию войны. Произведения некоторых из них отмечены нарочитой усложненностью, влиянием модернизма. Однако в наиболее значительных и талантливых книгах представителей «Послевоенной школы» нельзя не видеть поисков выхода из идейного тупика, попыток утверждения гуманистических идеалов. С полным основанием к таким произведениям можно отнести и повести Харуо Умэдзаки «Сакурадзима» (опубликована в 1946 г.) и «Приказ судьбы» (1947 г.). Основную мысль этих произведений можно сформулировать следующим образом: хотя на войне господствует жестокость и отчаяние, но и там можно отыскать ростки подлинной человечности.

Влияние милитаристской пропаганды на массы японцев было долгим и страшным. «Мы, верноподданные империи, будем преданно служить государю и стране. Мы, верноподданные империи, будем крепить сплоченность, веря друг другу и объединяя усилия… Мы, верноподданные империи, будем воспитывать в себе стойкость и выносливость и тем самым восславим путь императора…» Слова этой клятвы заставляли повторять тысячу раз не только японцев, но и учившегося в одном из токийских университетов в военном 1945 году корейца Лю Мёнчже — одного из героев рассказа «Праздничные куклы». Отец главного героя, от имени которого ведется повествование, работал преподавателем в этом университете, хорошо относился к корейцу Лю и даже одно время сдавал ему угол в своей квартире. Однажды тайная политическая полиция арестовала этого корейца, обвинив его в «пассивности» во время отбывания трудовой повинности. Кореец был жестоко избит. Вскоре эта же участь постигла и преподавателя, заступившегося за него.

В рассказе осязаемо воссоздана атмосфера полицейского надзора за неблагонадежными, приближение поражения японской военщины, массированные бомбардировки Токио, в пламени которых гибли целые кварталы. Во время одной такой бомбежки погибают мать и сестра главного героя рассказа. Его дом сгорает дотла. Спасти удается лишь одну вещь — деревянный ящик с праздничными куклами…

Однако сейчас герой не только вспоминает и осуждает минувшую войну, он борется за мир и принимает активное участие в профсоюзной деятельности.

Автор рассказа Кадзуо Ойкава является ныне одним из руководящих деятелей Союза японской демократической литературы. За роман «Глубокое течение» он в 1974 году был удостоен премии имени Такидзи Кобаяси и Юрико Миямото, присуждаемой лучшим произведениям японской демократической литературы. Кадзуо Ойкава родился в 1933 году, то есть как раз в том году, когда известный пролетарский писатель и коммунист Такидзи Кобаяси был зверски убит в полицейском участке в возрасте тридцати лет, в расцвете творческих сил. Юрико Миямото и другие друзья Такидзи Кобаяси поклялись тогда продолжить, несмотря на репрессии, дело борьбы за интересы народных масс. Пять раз полиция бросала Юрико Миямото в тюрьму, но не смогла сломить ее волю и поколебать ее убеждения. Эта писательница сыграла огромную роль в развитии японской пролетарской литературы, в том числе в ее послевоенном возрождении.

«Тем, кто по мобилизации уходил на фронт со студенческой скамьи и остался в живых, сейчас уже под шестьдесят. Они еще вполне работоспособны, но начиная с прошлого года один за другим стали уходить в отставку по возрасту. Правда, кое-кому предлагали перейти из крупных компаний в дочерние фирмы. Вот и нашего друга Окуяму, которого взяли со второго курса университета и направили, как резервиста, служить на флот, с марта нынешнего года перевели из основной компании в дочернюю».

Так начинается новелла Масудзи Ибусэ «„Боевой друг“ — солдатская песня», написанная в 1977 году. В ней повествуется о неустроенности бывших участников войны. Что означает перейти из крупной компании в дочернюю? Это значит заметно потерять в заработке, получить более длительный рабочий день и худшие условия труда. Чтобы как-то скрасить их печальное настроение, владельцы компании устраивают для своих служащих однодневный пикник в пансионате. Одного из них, Окуяму, просят поделиться воспоминаниями о войне. Он рассказывает о гибели на острове Иводзима двадцати двух тысяч японских солдат и офицеров, в том числе полковника Ниси, который в 1932 году, будучи тогда еще лейтенантом кавалерии, участвовал в X Олимпийских играх (в Лос-Анджелесе) и одержал победу в скачках с препятствиями. Устами своего героя автор фактически осуждает войну и ее бессмысленные жертвы. Концовка новеллы окрашена иронией. Пока Окуяма рассказывал, а затем все пели армейские песни, в том числе «Боевой друг», воры опустошили оставленные в комнатах кошельки участников пикника.

Еще два рассказа о войне, на которых хочется остановиться особо, поскольку они касаются трагедии атомных бомбардировок. Рассказ Кёко Хаяси «Два надгробия» повествует о двух четырнадцатилетних школьницах, погибших от взрыва атомной бомбы. Место не указано, но речь, видимо, идет о городе Нагасаки. Автор детально воссоздает картину варварской бомбардировки, смерти множества людей, порой мгновенной, порой мучительно долгой, пробуждая тем самым у читателей негодование против бесчеловечного ядерного оружия. Так что гуманистическая направленность его позиции абсолютно бесспорна. Однако вызывает сожаление то, что рассказ «Два надгробия», как и многие другие созданные в Японии произведения на эту тему, отмечен некоторым натурализмом, что в конечном итоге снижает, на наш взгляд, его художественную ценность, эмоциональное воздействие на читателей.

Новелла Тэцуюки Окумуры «Павшие взывают», опубликованная в 1978 году, посвящена судьбам второго и третьего поколений жертв атомных бомбардировок. Родители главного героя Синдзи Оцуки находились в Хиросиме, когда над ней была взорвана страшная бомба. Затем его отец умер в госпитале для жертв атомной бомбардировки, мальчику в то время было семь лет. В Хиросиме умерла также и его двоюродная сестра школьница Юриэ.

Уже взрослый Синдзи Оцуки говорит своей невесте Кэйко:

«Отец и мать были в Хиросиме во время бомбежки. Отец умер, еще когда я учился в первом классе начальной школы. Так что я из второго поколения пострадавших от атомной бомбы. Не раскаешься ли ты, выйдя за меня замуж? Ведь и на наших детях это может сказаться. Они будут третьим поколением».

Вопросы эти и по сей день волнуют многих японцев, хотя прошло уже около тридцати пяти лет с тех пор, когда американские атомные бомбы превратили в руины Хиросиму и Нагасаки. Сейчас в Японии насчитывается более трехсот пятидесяти тысяч человек, которые пережили атомные бомбардировки и официально признаны их жертвами. Десятки тысяч тяжело больны и лишены возможности работать. Причем они не получают от правительства достаточных средств даже на лечение. Болеют и дети тех, кто был застигнут бомбардировками в Хиросиме и Нагасаки. Всестороннее обследование сорока четырех тысяч жителей префектуры Хиросима, родители которых, так же как и родители героя рассказа «Павшие взывают», во время бомбардировки находились в радиусе двух километров от эпицентра взрыва, показало, что двенадцать процентов из них страдают различными болезнями. Эти недуги дети унаследовали от своих родителей, заболевших в результате облучения. Около трех тысяч представителей второго поколения жертв атомной бомбардировки Хиросимы, родившихся уже после окончания войны, страдают тяжелыми формами желудочных заболеваний, болезнями дыхательных путей, крови и кроветворных органов. Так что хиросимская трагедия продолжается. И литературные произведения, напоминающие о ней, имеют неоценимое значение в борьбе за уничтожение ядерного оружия.

Есть еще и другая сторона проблемы. Как показал опрос учащихся начальных и средних школ Хиросимы и Нагасаки, проведенный сравнительно недавно профсоюзом учителей, на вопрос: «Какая страна сбросила атомные бомбы на Японию в августе 1945 года»? — более десяти процентов школьников не дали правильного ответа. Около тридцати пяти процентов опрошенных повторили версию официальной американской пропаганды о том, что атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки были необходимы для того, чтобы «приблизить» окончание второй мировой войны. Подобное незнание японскими учащимися виновников трагедии Хиросимы и Нагасаки, как отмечали организаторы опроса, — прямой результат деятельности определенных кругов, которые стремятся вычеркнуть из учебников истории данные об американских атомных бомбардировках, об исторических уроках минувшей войны и усиливают попытки возродить в стране милитаристский, самурайский дух. Кстати сказать, в Японии сейчас есть силы, которые хотели бы возродить и культ императора, развенчанный после разгрома японского милитаризма в минувшей войне. Очень убедительно об этом повествуется в рассказе Хидэтаки Тэдзуки «Сад с опавшей листвой», написанном в 1975 году. Рассказ о ныне существующих добровольных «отрядах по уборке императорского сада» затрагивает такую сторону жизни сегодняшнего японского общества, о которой почти не пишут японские газеты и журналы. Герой рассказа Сюхэй впервые увидел подобный отряд через два или три года после войны. В нем были одни женщины средних лет, по виду — крестьянки. Спустя два с лишним десятилетия он снова встретился с одним из таких отрядов, уже более чем наполовину состоявшим из мужчин. Численно отряд тоже изменился — заметно вырос, порядок в нем был четкий. Чувствовалось, что за этим мероприятием стоит достаточно мощная организация, мобилизующая людей. И люди эти годами копят деньги на недельную поездку в Токио для участия в уборке императорского сада лишь с одной надеждой — своими глазами увидеть императора, слепо поклоняться которому их приучили еще в школьную пору. Автор рассказа с тревогой констатирует, что фигура императора, в первые послевоенные годы отступившая было куда-то в тень, словно подхваченная волной возрождающегося японского милитаризма, постепенно стала снова то и дело маячить на первом плане.

Новелла Фумико Хаяси «Поздние хризантемы», написанная через три года после окончания войны и еще хранящая в себе отзвуки военного времени, повествует о жизненном пути гейши Кин. Писательница с тонким мастерством рассказывает о неудавшейся, исковерканной жизни своей героини.

В молодости все помыслы героини были сосредоточенны на деньгах, — так ее учила жизнь, — но по мере того, как она старела, и особенно после тяжких испытаний ужасной войны, жизнь в одиночестве стала пугать Кин. Ей советовали взять на воспитание девочку, но она не сделала этого…

Фумико Хаяси показывает не внешнюю, парадную сторону жизни гейши, а ее несчастную судьбу, она обличает буржуазное общество, которое, по сути дела, во многом виновно в несчастиях Кин.

О торжестве любви, о ее разрушительной силе, страданиях и ненависти рассказывает Ясуси Иноуэ в новелле «Охотничье ружье», переведенной на несколько европейских языков.

Всепоглощающий пламень любви губит также и героев новеллы Кадзуо Окамацу «Огонь человеческий». В ней повествуется о судьбе женщины, покончившей жизнь самоубийством вместе с любимым человеком из-за запретной любви. «Двойное самоубийство» вплоть до последнего времени является своеобразной «национальной традицией». И сегодня нередко на страницах японских газет можно прочесть сообщение о том, что такая-то молодая возлюбленная пара, которой родители запрещали вступить в брак, совершила «двойное самоубийство», бросившись в кратер потухшего вулкана.

О любви и рассказ-раздумье Дзюнко Инадзавы «Обручальное кольцо». В нем нет трагических коллизий, в нем никто не гибнет; скучноватая жизнь современной семьи, грустные размышления главной героини, характерные для эпохи «индустриального общества», обезличивающего человека.

В новелле Ёсио Мори «Через пустырь» рассказывается о любви как о спасительной силе. Жизнь двадцатичетырехлетней Тамиэ Ёсимуры складывается неудачно. Когда-то она работала медсестрой в больнице, откуда ушла, посчитав себя виновной в смерти одной больной. Бросила она и вечернюю школу. Ее мать, у которой на руках еще двое детей, живет на грани нищеты и не может помочь Тамиэ. Девушка пытается добыть средства к существованию заработками в баре, начинает пить, встречаться с мужчинами сомнительного поведения и постепенно сама опускается на дно. Доведенная до отчаяния, она принимает большую дозу лекарств, пытаясь покончить жизнь самоубийством.

Спасает ее от смерти молодой рабочий Микио Тэрасима. Он давно любит Тамиэ, с которой познакомился в вечерней школе, и эта любовь помогает ему в поисках выхода из одиночества. Тэрасима работает в складе одной крупной фирмы, хозяева которой постоянно призывают рабочих и служащих любить семью, фирму и родину. Но в этом обществе «всеобщей любви и благоденствия», в котором лицемеры-предприниматели пекутся лишь о собственных барышах, он, как и многие его сверстники-рабочие, чувствует себя одиноким и заброшенным, как на пустыре. В этом «обществе изобилия», каким его старается представить официальная пропаганда, Микио и Тамиэ оказываются обездоленными и неустроенными.

Автор убедительно и с гуманистических позиций раскрывает душевный мир своих героев, показывает, что Тамиэ и Микио, поверившие в свою любовь, в конце концов найдут свое место в жизни.

Лирической поэмой о счастливой любви можно по праву назвать рассказ Тэцуо Миуры «Река Терпения». В нем создан один из самых пленительных женских образов в послевоенной японской прозе.

По сравнению с другими произведениями сборника весьма необычна по своему сюжету новелла Ситиро Фукадзавы «Сказ о горе Нараяма», опубликованная в 1956 году. Она близка по духу к народной легенде. В расположенной у подножия Нараяма деревне старики, чтобы не быть обузой для семей, уходили на эту гору, почитавшуюся священной, и умирали там в одиночестве. Тех, кто был уже бессилен сам подняться на гору Нараяма, приносили туда их дети. Так случилось и с главной героиней новеллы бабушкой О-Рин. В свои семьдесят лет она еще полна сил, но решается отправиться на гору Нараяма, чтобы не быть в тягость в большой семье своего единственного сына…

Хотя в новелле речь идет о неопределенно далеких временах, проблема неустроенности стариков весьма актуальна и в сегодняшней Японии, в которой сейчас насчитывается более десяти миллионов человек в возрасте свыше шестидесяти лет. Большинство из них вынуждено существовать на пенсию, размеры которой в три раза меньше прожиточного минимума. Немало и таких, кто вообще не получает пенсии, забыт обществом и брошен детьми. Многие больные пожилые японцы не выдерживают такого существования и накладывают на себя руки. К примеру, лишь за один 1978 год, по данным газеты «Асахи», свыше семи тысяч японцев старше пятидесяти пяти лет совершили самоубийства.

Интересен небольшой по объему рассказ «Воздушный сад». Это — зарисовка из жизни типичной современной семьи. Сюжет несложен: по недосмотру из клетки с двумя белочками, стоявшей в «висячем садике» на балконе, убегают оба зверька, но спустя несколько дней одна из белок, самочка, возвращается и вскоре приносит потомство, маленьких бельчат. Рассказ ведется от имени главы семьи. Небольшой эпизод с белками дает повод для показа семейных будней, а возвращение белки и появление на свет маленьких бельчат заставляет хозяина дома невольно вспомнить рождение сына, свою радость при этом и сопоставить эти события, являющиеся частицей понятия «жизнь», с ежедневными списками погибших, поступающими в редакцию его газеты с театра военных действий во Вьетнаме (рассказ написан в годы, когда эта война еще продолжалась).

Весьма интересная новелла «Праздник ветра». Это чисто «бытовой», «семейный» рассказ, хорошо раскрывающий нравы и моральные устои японской семьи. Речь идет о двух сыновьях — законном и внебрачном. Отец давно скончался, и братья тоже уже пожилые люди, фактически незнакомые друг другу. Но во исполнение воли матери, которой восемьдесят пять лет и жить ей осталось уже недолго, внебрачный сын разыскивает могилу отца, встречается со своим братом. Здесь показаны отношения между родителями и детьми, место религии в быту, культ предков, и поныне свойственный психологии японца, каким бы современным ни показался человек и кем бы он ни был — инженером, бизнесменом или врачом.

Хищник крупного масштаба предстает перед нами в произведении Такэси Кайко «Голый король». Фабрикант Ота молится лишь одному богу — богу наживы. На его фабриках производят краски, и для Ота совершенно безразлично, будут ли его краски подновлять заборы или их используют в живописи. Именно поэтому он превращает в рекламный трюк выдвинутую честным и порядочным художником идею о проведении конкурса детского рисунка. Делец Ота доволен: миллионы детей захотят принять участие в конкурсе рисунка и будут покупать его краски, а это принесет фабриканту новые доходы. Во всепоглощающей погоне за деньгами Ота забывает даже о своем единственном сыне Таро, о его духовном воспитании. Лишь учитель рисования помогает мальчику обрести радость узнавания мира, приобщения к нему.

* * *

Перевернув последнюю страницу этой книги, читатели заметят, что не все представленное в ней имеет равную художественную ценность. Однако они не смогут отрицать того, что все эти произведения в целом помогли им в какой-то мере познакомиться с Японией, с жизнью ее народа.

Михаил Демченко

ОСАМУ ДАДЗАЙ

ЖЕНА ВИЙОНА

Перевод Кима Минэ

Меня разбудил громкий звук быстро раздвинутой двери. Но я не встала — я знала, это пришел муж. Он всегда возвращался домой поздно и пьяным. Тяжело дыша, зажег он в соседней комнате свет и вдруг начал лихорадочно рыться в письменном столе и книжном шкафу, будто что-то искал там. Затем тяжело опустился на татами, и до меня донеслось его прерывистое дыхание. «Что он там делает?» — недоумевала я.

— Это ты? — окликнула я мужа. — Ты голоден? Если хочешь поесть, ужин в буфете.

— Да-а? Спасибо, — неожиданно ласково проговорил он. — Как себя чувствует наш малыш? Температура еще держится?

Этот вопрос удивил меня. Нашему мальчику в будущем году должно было исполниться четыре года, но то ли от недоедания, то ли от дурной наследственности, — муж мой много пил, — то ли потому, что мальчик вечно болел, ростом он был меньше двухлетнего ребенка. Он едва умел ходить и почти ничего не говорил, из его ротика вырывались лишь отдельные звуки: ума, ума, ня, ня! Мне казалось, что он слабоумный. Когда я ходила с ним в баню, раздевала и брала его на руки, каким худеньким и некрасивым он выглядел! Жгучие слезы наполняли мои глаза, и я плакала, не стесняясь людей. Кроме того, у него часто повышалась температура или болел животик. А мужу до этого, казалось, не было никакого дела, он почти не бывал дома, и я совсем теряла голову. Если я говорила ему, что мальчику снова плохо, он равнодушно отвечал: «Да? Надо бы показать его врачу», — потом надевал свою крылатку и уходил. Но денег на врача не было, и мне ничего не оставалось, как только лечь рядом с малышом и молча гладить его по головке.

И вдруг мой муж спрашивает о здоровье сына?! Это было так неожиданно, что вместо радости мною овладело тревожное чувство, даже холод пробежал по спине. Я растерялась, не знала, что отвечать.

— Можно войти? — раздался в этот момент за дверью высокий женский голос.

Я вздрогнула, словно меня окатили студеной водой.

— Добрый вечер, Отани-сан! — проговорил тот же голос более решительным тоном, и я услышала, как заскрипела в передней дверь. — Отани-сан, вы дома? — В голосе незнакомки послышались сердитые нотки.

Только после этого муж вышел в переднюю.

— В чем дело? — спросил он, и я увидела, что лицо его искажено страхом.

— Как «в чем дело»? — повторила женщина. — Такой приличный дом, а вы занимаетесь воровством! Прекратите эту неуместную шутку и верните, пожалуйста, то, что вы взяли. Иначе я заявлю в полицию!

— Что?! Да как ты смеешь?! Вон отсюда, а то я сам обращусь в полицию!

В это время послышался мужской голос:

— Ну, знаете, это уже наглость! Как вы разговариваете с нами?! Пошутили и довольно. Ничего себе, присвоил чужие деньги и гонит. Мы и так натерпелись из-за вас, и вот вы нас отблагодарили. Не думал я, что вы окажетесь таким.

— Это шантаж! — срывающимся голосом крикнул муж. — Убирайтесь вон! Если у вас есть ко мне претензии, милости прошу завтра!

— Ах, вот как! Выходит, вы и вправду отменный негодяй! Что ж, придется идти в полицию.

Мне стало страшно — в голосе мужчины уже слышалась злость.

— Можете идти! — крикнул муж, но в его тоне не было прежней уверенности.

Я встала, накинула на ночное кимоно хаори, открыла дверь в переднюю и поздоровалась.

— Добрый вечер!

— О, это вы, хозяйка.

В передней стояли мужчина и женщина. Мужчине было лет пятьдесят, он был одет в короткое пальто. Он поклонился в ответ на мое приветствие, но полное лицо его хранило сердитое выражение. Его спутнице было лет сорок, это была худощавая, невысокая, опрятно одетая женщина.

— Извините, что мы столь поздно, — сухо сказала она и сняла с головы платок.

В этот момент муж, быстро надев гэта, попытался выскользнуть на улицу.

— Нет, постойте, вы куда?!

Мужчина крепко схватил мужа за плечо.

— Пусти, не то…

В правой руке у мужа блеснул нож. Этот нож у него всегда лежал в письменном столе. Видимо, его-то он и искал, когда вернулся домой, — он, вероятно, предвидел, что дело может обернуться плохо.

Мужчина отступил. Воспользовавшись этим, муж, размахивая рукавами крылатки, словно ворона крыльями, выбежал на улицу.

— Держи вора! — громко закричал мужчина, бросаясь вслед за ним. Но я, как была босиком, выскочила в переднюю и, обхватив мужчину руками, задержала его в дверях.

— Умоляю вас, остановитесь! Он может ранить вас! Я все улажу сама.

— В самом деле, — сказала испуганно женщина. — Он сейчас словно сумасшедший — еще натворит что-нибудь!

— Черт возьми! Надо позвать полицию! Больше терпеть нельзя! — прошептал мужчина, растерянно глядя в темноту улицы. Гнев его несколько улегся.

— Простите меня, расскажите, что случилось? — Я вошла в комнату и присела на корточки. — Может быть, я смогу все уладить. Входите, пожалуйста. Правда, у нас такой беспорядок…

Они переглянулись.

— Все равно вы нас не уговорите, — сказал мужчина. — Но все же я вам расскажу, что произошло.

— Пожалуйста, прошу вас, проходите!

— Нам вообще-то некогда, но, видимо, все же… — Мужчина стал снимать пальто.

— Пожалуйста, не снимайте. У нас холодно. Никакого отопления.

— Тогда извините, войду в пальто.

— Пожалуйста, вы тоже не раздевайтесь, — обратилась я к женщине.

Они прошли за мной в комнату мужа.

Крайне запущенный вид комнаты — порванные татами, поломанная ширма, ободранные обои, обветшалая фусума, неказистый письменный стол и совсем пустой книжный шкаф — по-видимому, чрезвычайно поразил их. Я не могла предложить им ничего, кроме старого дзабутона, из которого местами уже вылезала вата.

— Пожалуйста, возьмите хоть такой. Татами не вполне чистые, — сказала я и снова им поклонилась. — Очень рада с вами познакомиться. Право, не знаю, сможете ли вы простить нас. Мой муж, как я догадываюсь, причинил вам много неприятностей. Да еще угрожал ножом. Знаете ли, он такой странный человек… — проговорила я, но тут комок подступил у меня к горлу, и я не могла продолжать.

— Простите, госпожа, сколько вам лет? — спросил мужчина, повернувшись ко мне. Он сидел на подушке, скрестив ноги, облокотясь руками о колени и подперев подбородок ладонями.

— Мне?

— Да. Если не ошибаюсь, вашему мужу уже лет тридцать, правда?

— Да. А я… на четыре года моложе.

— Тогда вам примерно двадцать… шесть. Как все это ужасно! Такие молодые.

— Я тоже удивилась, когда увидела вас, — сказала женщина, выглядывая из-за плеча мужчины. — Иметь такую прекрасную жену и вести себя столь… Не понимаю!

— Он нездоров, он очень нездоров. Прежде с ним ничего подобного не было. Да, совсем опустился. — Мужчина глубоко вздохнул. — Знаете, госпожа, — продолжал он другим тоном, — мы с женой содержим маленький ресторан около станции Накано. Оба мы из Дзёсю, и я в свое время был там честным торговцем. Лет двадцать назад мне это наскучило, потянуло к городской жизни. Мы с женой переехали в Токио и нанялись в один большой ресторан. Мы отказывали себе во всем, скопили немного денег и вот в тридцать шестом году сняли около теперешней станции Накано небольшой двухкомнатный домик, открыли там недорогой ресторанчик, где посетители могли бы провести время за одну-две иены. Мы экономили на всем и усердно трудились. Это помогло нам создать хороший запас джина и других напитков. Поэтому, когда с вином стало плохо, это не застало нас врасплох и, не в пример другим, мы продолжали принимать посетителей. Некоторые из наших постоянных клиентов стали даже помогать нам понемножку доставать вино, — ведь его продавали тогда только военным. Детей у нас нет. И заботиться нам было не о ком. Когда началась война с Америкой и Англией и бомбежки участились, мы не захотели эвакуироваться в деревню, а решили продолжать торговлю. Война для нас, слава богам, кончилась благополучно. Мы вздохнули свободнее и, закупив на черном рынке большую партию вина, продолжали торговлю. Вот и вся наша история.

Вам может показаться, что нам все легко удавалось. Но жизнь человека — это ад, и верно говорят, что в жизни зла больше, чем добра, что за маленьким счастьем всегда приходит большое несчастье. Счастлив тот, у кого хоть один день в году, хоть неделя проходит без особых забот.

Это началось, кажется, весной сорок четвертого года, когда Отани-сан впервые появился в нашем ресторане. Тогда еще казалось, что войну мы не проиграем. Хотя, может быть, мы ее уже проиграли, но не знали истинного положения дел. Мы думали, что пройдет два-три года и все помирятся на равных условиях.

Ну вот, когда Отани-сан впервые у нас появился, он был, как мне помнится, одет в крылатку. Тогда многие так одевались. В те дни в Токио еще мало кто носил униформу. Поэтому мы не заметили в его одежде ничего особенного. Отани-сан пришел не один. Вы меня извините, я буду говорить откровенно. Ваш муж зашел к нам потихоньку, через черный ход, с одной молодой женщиной.

В те времена парадный ход нашего ресторана всегда был закрыт — это называлось «торговлей при закрытых дверях». Наши постоянные клиенты приходили к нам всегда через черный ход, и пили они не в зале, а в отдельной комнате, без шума, при слабом освещении.

Молодая женщина, с которой был Отани-сан, служила до этого в одном баре в Синдзюку и обычно приводила к нам хороших клиентов. Почти все они потом становились завсегдатаями нашего ресторана. Как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Жила она рядом с нами. Поэтому, когда бар в Синдзюку закрылся и она осталась без работы, она стала частенько приходить со своими знакомыми к нам. Но к этому времени запасы сакэ у нас сильно поубавились, и мы уже не особенно радовались новым клиентам, какими бы хорошими они ни были. Наоборот, это начинало нас беспокоить. Но мы не показывали вида и принимали ее гостей, потому что были ей обязаны. Вот почему, когда Аки-тян, — так звали эту женщину, — пришла к нам с вашим мужем, мы приняли их и подали им вино, как обычно, без всяких подозрений. В тот вечер Отани-сан вел себя вполне прилично, полностью рассчитался и ушел с Аки-тян тем же путем.

У меня до сих пор в памяти остались его благородные манеры и сдержанное поведение. Неужели злой дух всегда принимает такой скромный и невинный облик, когда впервые проникает в чужой дом? С того вечера Отани-сан и приметил наш ресторан. Примерно дней через десять он опять пришел, на этот раз один, и вдруг ни с того ни с сего вытащил из кармана сто иен и протянул их мне. Сумма для того времени большая. Пожалуй, сто иен тогда стоили столько же, сколько стоят сейчас три тысячи, а может, и больше. Он совал деньги мне в руки и застенчиво улыбался: «Прошу вас, возьмите». Мне показалось, что он был здорово навеселе.

Вам, наверное, известно, что пить он умеет. Бывало, кажется, что уже совсем пьян, но вдруг как ни в чем не бывало становится серьезным, начинает рассуждать здраво, будто в рот не брал хмельного. Мы ни разу не видели, чтобы он, например, шатался. Конечно, тридцатилетний мужчина в расцвете сил может выпить много, но редко кто выпивал столько, сколько Отани-сан. Так вот, в тот вечер он где-то уже основательно выпил, однако у нас добавил еще чашек десять сакэ. Мы пытались заговорить с ним, но он в ответ только застенчиво улыбался и неопределенно поддакивал. Потом он встал и спросил, который час. Когда я протянул ему сдачу, он отрицательно замотал головой:

— Нет, нет, что вы!

Я стал настаивать:

— Так нехорошо! Возьмите сдачу!

Тогда он ответил с улыбкой:

— Пусть будет за вами. Я еще приду. — И ушел. И больше он ни разу не заплатил. После под всякими предлогами он обманывал нас. За три года он выпил почти весь запас нашего вина и не заплатил ни иены. Это же возмутительно!

Я невольно рассмеялась. На меня вдруг напал беспричинный смех. Спохватившись, я тут же прикрыла рот. На лице мужчины появилась горькая усмешка.

— Смеяться тут нечему, хотя невольно делается смешно, — ведь все это очень глупо выглядит. В самом деле, прояви он такие способности в чем-нибудь другом, более достойном, он мог бы стать кем угодно — даже министром, а то и профессором. Да разве одни мы пострадали? Многие теперь по его милости плачут горючими слезами. Он разорил не одних нас. Нам известно, что та же Аки-тян из-за него растеряла всех своих богатых покровителей, осталась без денег и кимоно и живет сейчас, как нищая, в грязной комнате в бараке. А тогда и она превозносила его, сколько хорошего о нем рассказывала! Ведь он, говорила она, очень знатного происхождения, второй сын барона Отани, из боковой ветви княжеского дома на Сикоку. Правда, его выгнали из семьи за распутную жизнь, но ведь как только его отец умрет, он получит богатое наследство! Она уверяла, что он необыкновенно умный, талантливый человек. В двадцать один год будто написал книгу, да какую, получше, чем у великого поэта Исикавы Такубоку[1]. А после того еще штук десять написал. Хоть он еще и молодой, а уже считается лучшим поэтом Японии. Вдобавок он еще и ученый, закончил самый известный колледж, а потом императорский университет, знает немецкий, французский. В общем, чуть ли не бог. Правда, кое-кто говорит, что это не так, хотя поэтом и бароном он мог бы быть. Вот что говорила Аки-тян. Да что там Аки-тян! Вон моя жена — это в ее-то годы — и то о нетерпением ждала его всякий раз. Мол, он аристократ. Правда, сейчас этих аристократов уже не признают, а до войны стоило мужчине сказать женщине, что он незаконный сын какого-нибудь аристократа, она уже и готова. Вот тут невольно подумаешь, что баба любит быть рабой. А я что, я всего повидал на своем веку, меня ничем не удивишь. Подумаешь, аристократ, да еще с Сикоку, — чем я, извините, хуже его? А он ко всему прочему даже и не первый сын.

И все-таки я ничего не мог поделать. Сколько раз решал не давать ему больше ни рюмки! Но каждый раз, когда он неожиданно появлялся у нас, тяжко дыша, будто затравленный зверь, я забывал о своих благих намереньях. Ведь даже пьяный он никогда не шумел. Эх, пусть бы пил себе на здоровье, лишь бы платил. Ведь какой хороший клиент был бы. Сам он никогда о себе ничего не говорил, не хвастался попусту, а если Аки-тян при нем начинала восхвалять его таланты, он сразу это пресекал.

— Денег надо достать. Хочу расплатиться с хозяином, — и быстро уходил.

Сам он никогда не платил. Иногда за него расплачивалась Аки-тян, а иногда — другая женщина, о ней Аки-тян не знала.

Та, другая, видно, была замужем. Она с Отани-саном приходила нечасто, но платила за него даже больше, чем полагалось. Мы, торговцы, всегда на что-то надеемся, а то разве можно поить клиента задаром, будь он хоть сын императора. Но я терпел убыток — эти расчеты от случая к случаю меня не устраивали. Вот почему, услышав, что Отани-сан женат на приличной женщине, я решил при случае зайти к ней и получить долг. Но когда я попытался узнать точный адрес, он сразу догадался, для чего это мне нужно.

— Только попробуй пойти! Все равно ни гроша не получишь. Зря беспокоишься. Имей в виду, если мы с тобой поссоримся, тебе же будет хуже.

Все же мы несколько раз пытались узнать его адрес, следили за ним, но он всегда очень ловко от нас уходил. В то время Токио бомбили чуть ли не каждый день, на улицах творилось бог знает что, поэтому изловить его нам не удавалось.

Потом Отани-сан стал приходить в военной форме, крылатку снял. Он стал наглеть все больше и больше, — придет, подойдет к буфету, возьмет бутылку, выпьет прямо из горлышка, и будь здоров.

Когда война кончилась, мы закупили на черном рынке большую партию вина и продуктов, вход в ресторан украсили новыми шторами. Даже наняли молодую девушку, чтобы привлекать посетителей. И нас снова стал посещать этот демон. Теперь он приходил без женщин, зато всегда приводил с собой приятелей-журналистов, — они утверждали, что время военных прошло, что настало время поэтов, которые прежде жили в нищете и безвестности. Отани-сан в спорах щеголял английскими словами, поминал имена каких-то иностранцев, о философии рассуждал, так что я, извините, совершенно ничего не понимал. А когда спор разгорался, он незаметно вставал и уходил. Приятели, спохватывались, недоумевали:

— Куда он исчез? Нам тоже, пожалуй, пора, — и собирались уходить.

Тогда я их останавливал:

— Одну минуточку! Тот господин всегда так исчезает. А вам придется уплатить.

Некоторые смиренно собирали деньги в складчину и расплачивались, а некоторые обижались:

— Пусть Отани платит, он нас приглашал, откуда у нас деньги, на пятьсот иен в месяц не особенно разойдешься.

Но я отвечал на это:

— Нет, господа! За Отани-саном числится уже столько, что, если вы поможете мне получить с него хотя бы часть долга, я поделюсь с вами пополам.

У тех от изумления вытягивались лица.

— Что вы говорите? Не думали мы, что он такой ловкач! Теперь мы черта с два будем с ним пить! Но сейчас у нас и сотни не наберется. Вот возьмите пока в залог, а завтра мы принесем вам остальные деньги. — И решительным жестом они скидывали с плеч свои пальто.

Я вам вот что скажу: хотя в народе журналисты считаются непорядочными людьми, они были гораздо порядочнее Отани-сана. И если он действительно второй сын барона, то журналисты тогда достойны быть первыми сыновьями князей.

После войны Отани-сан стал пить еще больше, лицо у него огрубело, с губ часто срывались похабные шутки, не раз он затевал с журналистами драки. А в довершение всего соблазнил служившую у нас девушку, а ей тогда и двадцати еще не было. Ну как тут было не рассердиться. Однако делать было нечего, что сделано, то сделано. Девушку мы успокоили и потихоньку отправили в деревню к родителям.

Вскоре я сказал Отани-сану:

— Мне от вас ничего не надо. Только, ради бога, не приходите больше к нам.

Знаете, что он мне ответил?

— Интересно, — говорит, — какое ты имеешь право заявлять это мне, у тебя у самого рыльце в пушку. Ты же на черном рынке нажился. Учти, мне все известно.

Разумеется, он и не думал оставлять нас в покое. Явился на другой день как ни в чем не бывало.

Понимаете, мы, как и многие другие, занимались в войну мелкой спекуляцией, и, видно, за это судьба наказала нас, послав нам такого негодяя, как Отани-сан.

Но после того, что случилось сегодня вечером, мне наплевать, кто он, — аристократ или поэт. Для меня он просто вор. Вы знаете, что сегодня он украл у нас пять тысяч? Откровенно говоря, в доме мы таких денег не держим, на деньги мы сейчас же покупаем продукты, но сегодня вечером у нас было пять тысяч. Приближается конец года, мы обошли всех своих клиентов и получили долги. Сегодня вечером мы должны были внести их нашим поставщикам, иначе мы останемся без продуктов и будем вынуждены закрыть ресторан. Так вот, жена положила эти деньги в шкаф.

Отани-сан сидел в это время в зале один и все видел. И вдруг он встал, подошел к шкафу, отодвинул мою жену, сгреб деньги и запихнул их в карман. Пока мы стояли разинув рот, он спокойно вышел — только его и видели. Наконец я пришел в себя и бросился вместе с женой за ним вдогонку. На улице я хотел было крикнуть: «Держи вора!» — чтобы с помощью прохожих поймать его. Но ведь, что ни говорите, Отани-сан — наш знакомый, и я не стал позорить его. На этот раз мы решили во что бы то ни стало следовать за ним, точно узнать, где он живет, и по-хорошему попросить вернуть деньги. Мы ведь всего-навсего беззащитные торговцы, поймите нас.

И вот наконец с большим трудом нам удалось выследить его. Мы просто кипели от гнева, но все же, как вы, вероятно, слышали, вежливо попросили его вернуть деньги. А он — на что это похоже — даже ножом угрожал.

Я снова почувствовала, что меня душит смех. Жена торговца смущенно улыбалась. Я смеялась долго, хотя прекрасно понимала, что это производит странное впечатление, но что поделать — я не могла остановиться. Даже слезы на глаза навернулись. Не знаю, что имел в виду муж, когда написал свое стихотворение «Смех на краю бездны», но мне почему-то показалось, что он имел в виду именно то чувство, которое испытывала я.

* * *

Однако же я понимала, что положение очень серьезное и тут одним смехом не отделаешься. Подумав немного, я сказала:

— Хорошо. Все это я сама улажу. Подождите еще один день, до завтра. Пока не ходите в полицию, А завтра я сама приду к вам.

Я с трудом уговорила хозяев ресторана повременить и подробно расспросила, где находится их ресторан.

Они ушли, а я долго еще сидела на полу одна в пустой и холодной комнате, пытаясь найти выход из создавшегося положения. Но в голову не приходило ни одной удачной мысли. Я поднялась, скинула хаори, легла под одеяло рядом с моим мальчиком и, гладя его по головке, молила бога, чтобы это завтра никогда не наступило.

В свое время в Токио, в парке Асакуса, около пруда, мой отец содержал уличное кафе, где продавал одэн. Мать моя умерла рано. Вдвоем с отцом мы жили в небольшой комнате нагая и вдвоем же работали в своем кафе. Мой теперешний муж часто посещал в то время наше кафе. Тайком от отца я стала с ним встречаться. Когда я почувствовала, что должна стать матерью, я растерялась, не знала, как мне быть.

В конце концов я очутилась на положении его жены. Конечно, в официальный брак мы не вступали, и наш мальчик считается незаконнорожденным. Муж мой часто пропадал на несколько дней, случалось, что я не видела его целый месяц; где он, что он делает — я не знала. Возвращался он домой всегда пьяным, с бледным, опухшим лицом. Иногда он молча смотрел на меня, тяжело дыша, и крупные слезы текли у него по щекам. А иногда вдруг крепко прижимал меня к себе и, дрожа всем телом, лихорадочно шептал:

— Нет, так больше нельзя! Страшно! Понимаешь ли ты, страшно! Мне страшно! Помоги мне!

Всю ночь затем он стонал, бредил, а наутро вставал совершенно разбитый, опустошенный. Потом снова куда-то исчезал, и снова я его не видела несколько дней подряд. Если бы несколько старых знакомых мужа по издательству не приносили мне изредка деньги, мы с сыном умерли бы от голода…

Я забылась в тяжелом полусне, а когда открыла глаза, сквозь щели в ставни пробивались первые лучи солнца. Я встала, привела себя в порядок, привязала мальчика за спину и вышла на улицу. Я чувствовала, что больше не могу оставаться дома.

Без определенной цели направилась я в сторону вокзала. В лавке перед вокзалом я купила мальчику еды. И тут, как бы очнувшись, я села на трамвай в направлении Китидзёдзи. Взявшись за ручку, я случайно бросила взгляд на потолок вагона, — там висело рекламное объявление, — и заметила фамилию мужа. Это было объявление журнала, в котором муж опубликовал большую статью под названием «Франсуа Вийон». Я смотрела на название статьи, на фамилию мужа, и вдруг горячие слезы стали застилать мне глаза. Объявление стало мутнеть, расплываться, а потом исчезло совсем.

Я сошла у Китидзёдзи побродить по парку Иногасира. Около пруда уже совсем не осталось криптомерий, их вырубили, словно здесь собирались что-то строить. Знакомое место показалось мне каким-то пустым и голым.

Сняв ребенка со спины, я присела на ветхую скамейку у пруда и дала сыну немного батата.

— Посмотри, какой красивый пруд, — сказала я сыну. — Только раньше здесь было много-много золотых рыбок, а теперь их нет.

Он ничего не ответил, не спросил. Не знаю, о чем он размышлял в этот момент. Набив рот бататом, он вдруг как-то странно засмеялся. Вот ведь — родной сын, а тогда он показался мне совершенным идиотом.

Однако, сколько тут ни сиди, делу не поможешь. Я снова посадила его на спину и медленно побрела на станцию, разглядывая по дороге оживленную улицу с многочисленными лавками. Так ничего и не придумав, я взяла билет до Накано, а потом пошла по той улице, где должен был находиться ресторанчик моих вчерашних знакомых.

Вход в ресторанчик был закрыт, я обошла дом кругом и зашла через заднюю дверь. Хозяина не было. В зале была одна хозяйка. Встретившись с ней глазами, я совершенно неожиданно для себя начала врать:

— Послушайте! Мне кажется, я смогу вам полностью вернуть ваши деньги. Если не сегодня вечером, то завтра — обязательно. Так что не волнуйтесь.

— Что вы говорите?! Это было бы замечательно! Большое спасибо! — радостно воскликнула женщина, но я заметила, что на ее лице все же осталась тень недоверия.

— Это правда, поверьте. Деньги вам принесет один человек, а до его прихода я останусь у вас как заложница. Теперь верите? А пока я буду помогать вам.

Сняв ребенка со спины, я усадила его в жилой комнате на татами, а сама принялась за работу. Мальчик привык бывать один, поэтому нисколько не мешал мне. Он был еще такой глупенький, что не отличал даже своих от чужих, — радостно смеялся и хозяйку принимал за меня. Когда я, получив по карточкам продукты, вернулась в ресторан, он играл пустой консервной банкой от американской тушонки.

Около полудня с рыбой и овощами вернулся хозяин. Ему я сказала то же, что сказала его жене. Выслушав меня, он нравоучительным тоном заметил:

— Знаете ли, госпожа, деньги — это такая штука, что пока не будешь держать их в собственных руках, до тех пор сомнения тебя не покинут.

— Нет, я говорю вам правду! Прошу вас, обождите до завтра. А пока я буду помогать вам.

— Хорошо бы вернуть эти деньги, — сказал он, будто рассуждая сам с собой. — А то ведь через несколько дней кончается год…

— Вот почему я… О, гости!. Здравствуйте! — Я улыбнулась вошедшим посетителям. Это были, вероятно, рабочие. — Дайте мне, пожалуйста, передник, — тихо сказала я хозяйке.

— Ого! Какую красавицу наняли! — воскликнул один из посетителей.

— Ну, вы не очень-то! — нарочито серьезно ответствовал хозяин. — Она больших денег стоит.

— Выходит, племенной рысак в миллион долларов? — цинично заметил другой посетитель.

— Не горюй: говорят, если рысак — кобыла, он идет в полцены, — в тон ему бросила я, разливая по чашкам сакэ.

— Ну зачем же! Я слышал, у нас скоро будет полное равенство для всех, даже для лошадей и собак, — вмешался в разговор самый молодой из посетителей. — А я, знаете, сразу в вас влюбился, с первого взгляда. А это кто? У тебя уже есть ребенок?

— Это не ее, — ответила хозяйка, входя в зал с мальчиком на руках. — Мы взяли его у родственников. Теперь и у нас есть наследник.

— А значит, и деньги водятся.

— Как бы не так! Одни долги, — проворчал хозяин и, сразу изменив тон, любезно сказал: — Что вам подать? Хотите ёсэнабэ?

Был, сколько мне помнится, канун рождества, поэтому посетители шли один за другим. Во рту у меня с утра не было ни крошки, но безрадостные мысли совсем отбили аппетит. Даже когда хозяйка любезно предлагала мне перекусить, я отвечала:

— Спасибо, я сыта, — и продолжала обходить столики.

Быть может, это нескромно, но мне казалось, что это из-за меня в ресторане в тот день царило такое оживление, тем более что многие со мной заигрывали, спрашивали имя, назначали свидания.

«Однако чем это все кончится? — думала я. — Надежды никакой». Улыбаясь, я смело отвечала на грубые шутки посетителей, грубо шутила сама, кокетничала, разливая сакэ. А на душе у меня скребли кошки, мне хотелось, чтобы тело мое стало бесплотным, растворилось в воздухе.

И все же на свете иногда случаются чудеса.

Это было примерно в десятом часу. В ресторан вошел мужчина в маскарадной рождественской треуголке из бумаги и в черной, как у Арсэна Люпэна[2], полумаске. С ним была худощавая интересная дама лет тридцати пяти. Мужчина сел в углу зала спиной ко мне. Однако я сразу узнала его, едва он показался в дверях; это был мой муж — вор!

Очевидно, он не заметил меня, а я, притворяясь, что тоже не знаю его, флиртовала с посетителями. Через минуту дама, сидевшая с мужем, окликнула меня:

— Подойдите к нам!

— Слушаю! — отозвалась я и подошла к их столику. — Добрый вечер! Вам сакэ?

Метнув на меня быстрый взгляд из-под полумаски, муж явно удивился, я легонько похлопала его по плечу и заговорила шутливо:

— Поздравляю с рождеством! Или как это говорят в таких случаях? Мне кажется, вы в состоянии выпить еще немало.

Дама не поддержала шутки и со строгим лицом проговорила:

— Послушай, милая! Будь добра, позови сюда хозяина, нам нужно поговорить с ним.

Я пошла на кухню к хозяину, который в это время что-то жарил на плите.

— Отани-сан пришел! Идите к нему, но обо мне ничего не говорите. Мне не хочется ставить Отани в неловкое положение.

— Пришел все-таки!

До сих пор хозяин не совсем верил мне, но теперь он, очевидно, решил, что Отани пришел сюда моими стараниями.

— Так вы обо мне ничего не говорите, — еще раз попросила я.

— Ну что ж, это нетрудно, — согласился хозяин.

Войдя в зал, он направился прямо к столику мужа.

Обменявшись несколькими словами, все трое вышли из ресторана.

«Теперь все в порядке!» Мне почему-то хотелось верить, что все кончится благополучно. От радости я крепко схватила за руку молоденького парнишку лет двадцати, одетого в темно-синее узорчатое кимоно, и сказала:

— Давайте выпьем! Сегодня же рождество!

* * *

Через каких-нибудь полчаса, а может быть, и раньше, хозяин вернулся. Он подошел ко мне и сказал с довольной улыбкой:

— Спасибо вам. Я получил свои деньги.

— Правда? Слава богу! Все?

Он как-то криво улыбнулся:

— Нет, только вчерашние.

— Сколько же всего за ним?

— Двадцать тысяч.

— И это все?

— Да, я сделал большую скидку.

— Хорошо. Эти верну я. Только разрешите мне поработать у вас. Я заработаю и верну вам все.

— Вот это здорово! Да вы прямо-таки волшебница!

Мы оба расхохотались.

Около одиннадцати часов я покинула ресторан, и мы с сыном вернулись домой. Мужа, как всегда, еще не было, но я была спокойна. Завтра я опять пойду в ресторан и, может быть, снова его увижу. Я удивлялась, как мне это до сих пор не приходило в голову. Когда-то в отцовском кафе в Асакуса я неплохо обслуживала посетителей; почему бы мне не испробовать свои способности еще раз? Ведь за один только сегодняшний вечер я заработала пятьсот иен чаевых!

Из рассказа хозяина я узнала, что вчера ночью мой муж отправился ночевать к кому-то из своих знакомых, а сегодня с самого раннего утра зашел в бар в Кёбаси, который содержит та самая женщина, что была с ним. Там он пил виски и без счета сорил деньгами, раздаривая их девушкам из бара в виде рождественских подарков. Около полудня вызвал такси и уехал куда-то, но вскоре вернулся, неся с собой треуголку, маску, праздничный торт и даже целую индюшку; потом пригласил знакомых и закатил грандиозный пир. Хозяйка бара полюбопытствовала, откуда у него такие деньги, — ведь она знала, что у него никогда их нет. Тогда муж чистосердечно признался ей во всем.

Это женщину не устраивало, а вдруг дело дойдет до полиции! А Отани — ее близкий знакомый, это скомпрометирует и ее. Она настойчиво советовала ему вернуть деньги, а потом велела проводить ее в Накано и сама отдала деньги хозяевам ресторана. Закончив рассказ, хозяин сказал:

— В общем, я знал, что так оно и случится. Но вы-то как ловко все устроили. Небось попросили его друзей повлиять на него?

Хозяин думал, что я и впрямь явилась в ресторан нарочно, чтобы дождаться мужа. Но я не стала разуверять его и сказала:

— Ну конечно…

Жизнь моя изменилась — она стала радостнее, светлее. На другой день я зашла в парикмахерскую, сделала прическу, купила духи, пудру и помаду. Я привела в порядок кимоно, а хозяйка подарила мне две пары белых носков. Казалось, все пошло на лад.

Утром, позавтракав, я сажала ребенка на спину, брала с собой коробку с завтраком и отправлялась на работу.

Наступили горячие дни — канун Нового года. Посетители прозвали меня Саттян — маленькая счастливица, и эта Саттян целый день как угорелая носилась то туда, то сюда, так что к вечеру у нее голова шла кругом. Не проходило двух, самое большее трех дней, чтобы в ресторане не появился муж. Он пил, а я расплачивалась. Иногда он не показывался несколько дней, а иногда заглядывал поздно вечером и тихо спрашивал:

— Поедем домой?

Я с радостью соглашалась и спешила вместе с ним.

— Ты знаешь, — говорила я ему по дороге, — я теперь очень счастлива! И почему я не догадалась поступить так с самого начала?

— Женщины не знают, что такое счастье и несчастье.

— Ты думаешь? Впрочем, наверно, ты прав. А мужчины?

— У мужчин бывает только несчастье. Они всегда борются со страхом.

— Я тебя не понимаю, но все равно мне хорошо. И какие чудесные люди хозяева ресторана!

— Дураки! Деревенщина! И жадные, как шакалы. Сперва споили меня, а теперь еще хотят на мне заработать!

— В этом нет ничего странного! Ведь они торговцы! К тому же ты, кажется, с его женой был близок?..

— Это было давно. А что, он разве знает?

— Наверное, знает. Как-то он сказал: «И любовницу здесь завел, и долги наделал…»

— Знаешь, может, тебе и нелегко услышать, но мне иногда так хочется умереть! С детства думаю об этом. Да и для других было бы лучше. Правда? Но я вот никак не могу на это решиться. Будто какая-то страшная сила удерживает меня.

— Твоя работа!

— Работа — чепуха! Ты думаешь, что существуют какие-либо великие или бездарные творения? Глупости. Тебе нравится — значит, хорошо, нет — значит, плохо. Как, например, воздух, который вдыхают и выдыхают наши легкие. А самое страшное, что где-то на этом свете есть бог. По-твоему, есть бог?

— Что?

— Есть ли бог?

— Не знаю.

— Не знаешь?

Прошло несколько дней, и мне стало казаться, что все, кто приходят к нам в ресторан, — это одни жулики. «Боже! — подумала я, — ведь мой муж по сравнению с ними почти святой. Да что посетители! Все, кого я вижу кругом, стараются скрыть от чужих глаз какие-то свои ужасные преступления».

Однажды к нам зашла, с черного хода, конечно, хорошо одетая дама лет пятидесяти. Она, не стесняясь, предложила нам сакэ по триста иен за сё. Хозяйка купила, потому что запрошенная цена была намного ниже рыночной. Но вместо сакэ эта дама продала воду. «Может быть, на свете и невозможно жить честно, — подумала я. — Такая на вид благородная дама, а идет на подобную низость! А может быть, мораль этого мира вообще сводится к карточной игре, где проигрышная карта вдруг неожиданно выигрывает?»

О господи, если ты существуешь, явись мне!

В последних числах января один посетитель нанес мне тяжелую обиду.

В тот вечер шел дождь. Мой муж не появлялся. Зато к нам зашел его старый товарищ по издательству Ядзима-сан, который и прежде изредка навещал меня и приносил мне деньги. Его сопровождал незнакомый мужчина лет сорока. Заказан сакэ, они начали громко спорить, хорошо или плохо, что жена Отани-сана пошла работать в ресторан. Я, смеясь, спросила:

— А где именно она работает?

— Не знаю, но она значительно изысканнее и интереснее вас, «маленькая счастливица», — ответил мне Ядзима-сан.

Тогда, в свою очередь, пошутила я:

— Вот как! Тогда я ревную! Интересно было бы провести хоть один вечер с ее мужем! Я люблю таких хитрецов.

— Нет! Вы послушайте только, что она говорит! — Ядзима-сан повернулся к собеседнику и состроил смешную гримасу.

К этому времени многие журналисты, которые приходили к нам с моим мужем, знали, что я — жена поэта Отани. Некоторые даже специально забегали в ресторан посмотреть на меня. Впрочем, все это только шло на пользу дела, и хозяин был доволен.

В тот вечер Ядзима-сан, кажется, заключил удачную сделку на покупку бумаги с черного рынка и ушел в одиннадцатом часу. Дождь все еще шел. Я уже не надеялась, что увижу мужа, и начала собираться домой. Разбудив ребенка, я тихонько привязала его к себе за спину и сказала хозяйке:

— Разрешите, я возьму ваш зонтик?

— Вам нужен зонтик, возьмите, пожалуйста, мой. Я провожу вас, — с серьезным видом предложил мне, поднимаясь из-за стола, один посетитель. Это был парень лет двадцати пяти, худощавый, небольшого роста, похожий на заводского рабочего. Я его видела впервые.

— Не беспокойтесь. Я привыкла ходить одна.

— Нет, я знаю, вы живете далеко. Я тоже живу в том районе и провожу вас. Хозяйка, получите с меня!

Он выпил только три чашечки сакэ и не казался мне пьяным.

Мы сели в трамвай. Когда мы вышли в Коганэи, дождь еще шел. Тесно прижавшись друг к другу под зонтиком, мы пошли по совершенно темной улице.

— Вы знаете, я поклонник вашего мужа, я сам немного сочиняю, — заговорил наконец мой провожатый. — Мне бы очень хотелось когда-нибудь встретиться с Огани-саном. Но я почему-то его побаиваюсь.

Мы подошли к моему дому.

— Большое вам спасибо. До следующей встречи!

— До свиданья! — Молодой человек повернулся и ушел.

Вскоре меня разбудил громкий звук раздвигаемой двери в передней. «Наверное, вернулся муж», — подумала я и решила не вставать. И вдруг послышался незнакомый мужской голос:

— Можно войти?

Я поднялась, зажгла свет и вышла в переднюю. В дверях стоял мой провожатый. Он трясся от холода и еле держался на ногах.

— Простите меня! Я еще хлебнул в ларьке на улице. Откровенно говоря, я живу не здесь, а в Татикава, а трамваи уже не ходят. Разрешите мне переночевать у вас. Мне не надо ни одеяла, ни матраца. Мне достаточно ступеньки в передней. Разрешите, до первого утреннего трамвая. Если б не дождь, я поспал бы где-нибудь под карнизом, но в такую погоду это невозможно. Я очень вас прошу!

— Это неудобно, мужа нет дома. Но если вас устраивает ступенька, оставайтесь, пожалуйста, — согласилась я и вынесла ему две старых подушки.

— Извините, я совсем пьян, — с трудом ворочая языком, проговорил мой гость и тут же повалился на пол. Когда я снова вернулась к себе, из передней уже доносился громкий храп.

А на рассвете он неожиданно овладел мной…

Утром я отправилась на работу. В ресторане сидел мой муж. Он читал газету, перед ним стоял стакан вина. Грани стакана сверкали на утреннем солнце.

— Ты здесь один?

— Да. Хозяин ушел за покупками, а хозяйка только что вышла во двор. Ты с ней не встретилась?

— А ты приходил вчера?

— Приходил. В последнее время мне что-то не спится, если я не увижу тебя. Но, когда я пришел сюда, мне сказали, что ты уже ушла.

— И куда же ты пошел?

— Никуда. Я ночевал здесь. Ты же знаешь, какой вчера был дождь.

— Может, мне тоже ночевать здесь?

— Конечно.

— Вот и хорошо. И снимать ту комнату не надо будет.

Муж ничего не ответил и снова углубился в чтение.

— Что ты скажешь! — вдруг воскликнул он. — Опять меня ругают. Пишут, что я лжеаристократ, что я эпикуреец. Это же ложь! Уж ежели я эпикуреец, то загнанный богом. Смотри, Саттян, пишут, что я изверг рода человеческого. Это тоже ложь, ты же знаешь. Ну какой я изверг? Дело прошлое, теперь я могу признаться: те пять тысяч я взял, чтобы впервые за долгие годы моя Саттян и наш мальчик могли по-человечески встретить Новый год! Разве изверг поступил бы так?

Но мне было все равно.

— Пусть изверг, — сказала я. — Только бы жить на этом свете.

1946

ФУМИКО ХАЯСИ

ПОЗДНИЕ ХРИЗАНТЕМЫ

Перевод И. Львовой

Табэ сказал по телефону, что придет под вечер, часов в пять, и Кин, удивленная этим звонком, — прошел уже год со времени их последней встречи, — положив трубку, взглянула на часы. До пяти оставалось еще два часа. Прежде всего надо успеть принять ванну. Приказав служанке подать ужин пораньше, Кин торопливо прошла в ванную комнату. Она должна казаться еще моложе, чем год назад, когда они расстались. Ни в коем случае нельзя дать Табэ заметить, что она постарела; выглядеть старухой — значит признать себя побежденной.

Кин медленно погрузилась в горячую воду, а выйдя из ванны, поспешно достала из холодильника лед, мелко раскрошила его и, завернув в тонкую, сложенную вдвое прозрачную ткань, добрых десять минут тщательно массировала перед зеркалом лицо. Она растерла его докрасна, так что почти онемела кожа. Кин не покидает мысль, что ей уже пятьдесят шесть лет, но она твердо убеждена, что умудренная опытом, ловкая женщина без труда может скрыть свой возраст. Кин смазала онемевший лоб, щеки, подбородок дорогим заграничным кремом. Из зеркала на нее глядят большие глаза мертвенно бледной пожилой женщины. Кин чувствует внезапное отвращение к собственному облику. Но тут в памяти всплывает другой образ — красивый, обаятельный, ее лицо в ту пору, когда открытки пестрели ее фотографиями. Слегка отвернув подол кимоно, Кин оглядывает ноги. Они уже не так полны и упруги, как прежде, явственно выступает тонкая сеть синих прожилок. Хорошо уж и то, что не слишком худы… С чувством некоторого облегчения Кин успокаивает дряхлеющее сердце. Она еще может нравиться. Не будь этого сознания, на свете стало бы слишком неуютно. Она тихонько, как бы испытующе, проводит рукой по ноге. Кожа гладкая, мягкая, словно оленья замша. Кин вспоминает рассказ Сайкаку «У храмов Исэ встретишь людей со всей Японии»[3], — о замечательных плясуньях О-Суги и Тама, чья слава гремела повсюду. Они плясали и пели, и перед ними была натянута ярко-алая сеть, а паломники любовались их пляской и бросали им деньги сквозь сеть и старались попасть в них…

Кин вспоминает эти страницы и никак не может отделаться от ощущения, что ее собственная красота, когда-то такая же яркая, как неувядающие краски старинной картины, канула в безвозвратное прошлое.

В молодости все ее помыслы были сосредоточены на деньгах, но по мере того, как она старела, и в особенности после тяжких испытаний этой ужасной войны, жизнь в одиночестве, без мужчин, стала пугать Кин. С годами красота ее изменилась, характер этой красоты был уже не тот. У Кин хватало ума не рядиться в кимоно кричащих тонов, как то делают другие стареющие женщины. Она терпеть не могла мелочных ухищрений, когда женщина, которой уже перевалило за пятьдесят, вешает на исхудалую грудь ожерелье, напяливает на себя ярко-красную клетчатую юбку из ткани, пригодной разве что для нижнего кимоно, и белую атласную блузку в оборочку или, пытаясь скрыть морщины на лбу, носит широкополую шляпу, а из-за ворота нарочно выставляет краешек красного кимоно. Кин от души презирала эти дешевые приемы, достойные разве лишь публичных женщин.

За всю свою жизнь она ни разу не надела европейского платья. Темно-синее кимоно из ткани «касури» с безупречно белым воротником жатого белого шелка, бледно-кремовый широкий пояс из ткани «хаката». Зеленовато-голубой шнурок, придерживающий пояс, завязан так, чтобы ни в коем случае не бросался в глаза. В таком костюме хорошо обрисована грудь, бедра кажутся узкими. Живот затянут как можно туже. Она сама придумала этот наряд, изяществом не уступающий туалетам европейских женщин… Волосы с коричневатым отливом хорошо оттеняют белую кожу — никто не скажет, что их обладательнице уже за пятьдесят. Полы кимоно сходятся правильно, край подола безукоризненно чист, — может быть, оттого, что Кин носит платье чуть короче обычного…

Готовясь к свиданию, она одевалась неизменно скромно, но изысканно. Все еще сидя перед зеркалом, Кин выпила немного сакэ и, как всегда, тотчас же тщательно почистила зубы щеткой, чтобы не чувствовался запах спиртного. Небольшая порция сакэ молодила ее лучше любой косметики. Кин слегка хмелела, на щеках выступал легкий румянец, большие глаза туманились поволокой, лицо, протертое глицериновым кремом и покрытое тонким слоем белил, становилось прозрачно-ясным, будто в него вдохнули жизнь. Только губы она мазала густым слоем дорогой темной помады — единственное красочное пятно на всем ее облике. Ногти Кин не красила никогда, тем более теперь, когда она постарела; крашеные ногти всегда выглядят как-то хищно, а сейчас делали бы ее смешной и жалкой. Она лишь смазывала ладони растительным соком, коротко подстригала ногти и полировала их кусочком шерсти. В прорезах рукавов мелькают только бледные тона, — нижнее кимоно Кин носит всегда из тканей нежной, неяркой окраски, неуловимо переходящей от бледно-розового в голубовато-зеленый цвет.

Кин ни на минуту не забывает, что она женщина. Лучше умереть, чем опуститься, стать неопрятной старухой, как множество других… «Так много роз, что жизнь одна вместить не может их…» — Кин любит эту песню, которую певала в былые годы прославленная артистка. Жить без любви, без мужчин — страшно подумать. Она глядит на букет чайных роз, — подарок Итая, — и великолепие этих цветов навевает на нее грезы о прошлом. Давние привычки, склонности — все, что некогда радовало в жизни, — все изменилось, но ее это не печалит. Порой, просыпаясь ночью, когда она одна, Кин, загибая пальцы, украдкой пытается перечесть всех мужчин, с которыми ее сталкивала жизнь со времени ее юности: «Этот, потом тот… Потом еще тот, другой… Ах да, еще вот этот… Да, но ведь с ним я встретилась, кажется, еще до того, как познакомилась с тем… Или, может быть, позже?..» Кин путается, сбивается со счета, совсем как в детской шуточной песне-считалке. Случается, при воспоминании о разлуке с иными из этих мужчин у Кин навертываются на глаза слезы. Но она не любит вспоминать о разлуках, гораздо отраднее думать о встречах. По ночам, в одиночестве, приятно перебирать в памяти воспоминания, живущие в сердце. «Давным-давно один кавалер…» — совсем как в старинной повести «Исэ моногатари»[4], которую она когда-то читала.

Телефонный звонок Табэ раздался совсем неожиданно, он подействовал на нее возбуждающе, словно крепкое дорогое вино. О, конечно, Табэ влекут к ней только воспоминания. Память о былом увлечении, видно, все еще живет в его сердце и манит бросить последний взгляд на пепелище любви. Что ж, неужели он так и уйдет, печально вздохнув на прощанье при виде унылых руин, поросших дикими травами?.. Нет, он не должен заметить ни малейших признаков разрушения ни в ее внешности, ни во всем ее окружении. Она будет вести себя скромно и сдержанно — так всего лучше, и пусть эта встреча поможет им перенестись в атмосферу былого. Пусть он навсегда сохранит память о минувшем, пусть уйдет с ощущением, что женщина, которую он когда-то любил, и впрямь была хороша!.. Тщательно приведя себя в порядок, Кин поднялась и, стоя перед зеркалом, в последний раз окинула себя взглядом. Ничего не забыто?..

В столовой приготовлен ужин. Усевшись за маленький столик, напротив служанки, Кин поела бобового супа, вареной морской капусты и овсяной каши, выпила сырое яйцо — только желток.

Когда ее навещали мужчины, Кин меньше всего заботилась о том, чтобы уставлять стол яствами и покорять сердце поклонника, мило воркуя: «Сама готовила…» Что может быть глупее, чем завоевывать мужчину, демонстрируя свои таланты хозяйки, если он бесконечно далек от всяких помыслов о браке? Мужчины, которые ухаживали за Кин, сами приносили ей угощение и подарки. Кин считала это в порядке вещей.

Никогда в жизни Кин не встречалась с мужчинами, у которых не было денег. Есть ли на свете что-нибудь менее привлекательное, чем мужчина, не имеющий денег?! Влюбленный мужчина в нечищеном пиджаке, в белье с оторванными пуговицами, — она испытывала непреодолимое отвращение к людям такого сорта. Любовь сама по себе была для Кин чем-то прекрасным, ее надо было творить, как творят произведения искусства. В молодости Кин слыхала не раз, что похожа лицом на знаменитую Манрю. Она видела как-то раз эту Манрю, когда та уже оставила профессию гейши и вышла замуж: да, в такую красавицу можно влюбиться с первого взгляда. Кин была очарована совершенством ее красоты. Вот тогда-то она и поняла, что без денег сохранить красоту невозможно.

Девятнадцати лет Кин стала гейшей. Особыми талантами она не отличалась, но была хороша собой — потому-то ей и удалось сделаться гейшей. Вскоре ее пригласили в дом к одному французу, довольно пожилому господину, который путешествовал по странам Востока. Он привязался к ней, называл «японской Маргаритой Готье». Кин и сама любила воображать себя «дамой с камелиями». Мишель-сан был далеко не молод; сейчас он, наверно, давно уже покоится в могиле где-нибудь на севере Франции, но Кин почему-то все не может его позабыть. Перед отъездом на родину он подарил ей браслет с опалом, усыпанный мелкими бриллиантиками, и она бережно хранит этот браслет — единственную вещь, с которой не решилась расстаться даже в трудные военные годы. Мужчины, с которыми привелось встречаться Кин, неплохо преуспели в жизни, но после войны она потеряла их след и ничего не знала об их судьбе. Люди поговаривали, будто у Кин Аидзава солидное состояние, но это не вполне соответствовало истине. Кин никогда не стремилась открыть дом свиданий или стать владелицей ресторана. Все ее имущество составлял дом, по счастью, уцелевший во время бомбежек, и дача в Атами, так что Кин была вовсе не так богата, как могло показаться. Дачу она записала на имя сводной сестры и по окончании войны, как только подвернулся случай, продала. Дни проходили в полной праздности. Прислугу — глухонемую девушку — подыскала ей сводная сестра. Кин жила очень замкнуто. В кино или театры ее не тянуло, а бесцельно бродить по улицам она не любила. Да и не хотелось, чтобы при ярком солнечном свете люди заметили, как она постарела. При дневном освещении постаревшая женщина кажется еще более жалкой. Кин нравилась уединенная жизнь; к тому же она давно уже пристрастилась к чтению романов. Кое-кто советовал ей взять на воспитание девочку, чтобы избежать одиночества на старости лет. Но Кин не любила думать о старости. Дело в том, что Кин никогда не знала своих родителей. Она помнила, что родилась в Осагава, близ города Хондзё, в префектуре Акита; пяти лет ее увезли в Токио и отдали в семью Аидзава, где она воспитывалась как дочь; это было все, что сохранилось у нее в памяти. Кин получила фамилию Аидзава. Вскоре ее приемный отец Хисадзиро Аидзава уехал по делам в Дальний, — он занимался какими-то строительными подрядами, — и с тех пор словно в воду канул; Кин только пошла тогда в начальную школу. Приемная мать — Рицу, женщина деловая, занималась перепродажей акций, сдавала внаем дома.

В те времена на улице Кагурадзака в магазине Тацуи, где шили японские носки «таби», была красавица-дочка Матико. Это был старинный торговый дом. «Таби от Тацуи» ценили даже обитатели особняков в районе Ямано-тэ. Но особенным успехом пользовалась красавица Матико, сидевшая за швейной машиной у просторного входа, декорированного традиционной темно-синей фирменной занавеской. Студенты университета Васэда во множестве приходили в лавку покупать «таби»; люди болтали, что иные из них, уходя, оплачивают не только заказанные носки… Кин была моложе Матико лет на пять-шесть, но тоже славилась в околотке привлекательной внешностью. Соседи прозвали девушек «Две Комати[5] с улицы Кагурадзака».

Кин исполнилось девятнадцать лет, когда в дом Аидзава зачастил биржевой маклер по имени Торигоэ. С той поры дела в семье Аидзава постепенно пришли в расстройство, приемная мать Рицу пристрастилась к вину, дни потянулись безрадостные, мрачные. Однажды Торигоэ забавы ради овладел Кин. В отчаянии она бежала из дому и стала гейшей в заведении Судзумото, в квартале Акасака. А Матико Тацуи как раз в то время погибла: нарядная, в кимоно с длинными рукавами, села прокатиться в самолете, — тогда это было еще в новинку, — и разбилась над равниной Сусаки. Об этом много писали во всех газетах. Кин выступала под именем Кин’я; вскоре ее фотографии появились в журналах и даже на открытках, которые тогда начинали входить в моду.

Все это было давным-давно. И все-таки Кин никак не может примириться с тем, что ей уже больше пятидесяти лет. Порой ей кажется, что она слишком зажилась на этом свете, порой — что молодость промелькнула чересчур быстро.

После смерти приемной матери все ее небольшое состояние перешло по наследству к сводной сестре Кин — Сумико.

Кин познакомилась с Табэ в ту пору, когда Сумико с мужем держали пансион для студентов в районе Тодзука. Незадолго до того Кин рассталась с человеком, с которым была близка три года: сняв комнату в пансионе Сумико, она наслаждалась свободой и беззаботной жизнью. Это было в самом начале войны на Тихом океане. Студент Табэ часто заходил в столовую Сумико. Кин познакомилась с ним, и как-то незаметно у них завязался роман, хотя Табэ по возрасту годился ей в сыновья. Пятидесятилетняя Кин была моложава и по-прежнему очаровательна — никто не дал бы ей больше тридцати семи, тридцати восьми лет. По окончании университета Табэ сразу же призвали в армию; он ушел на войну в чине лейтенанта. До отправки на фронт часть, в которой он служил, некоторое время стояла в Хиросиме. Кин два раза ездила туда навестить Табэ.

Не успевала она приехать в гостиницу, как являлся Табэ, одетый в военную форму. От него несло отвратительным запахом казармы, но все же Кин провела с Табэ в гостинице две ночи. Она очень устала с дороги и впоследствии говорила, что боялась отдать богу душу в его могучих объятиях. Сколько он ни вызывал ее телеграммами, больше она к нему не поехала. В сорок втором году Табэ отправили в Бирму. По окончании войны он был демобилизован и на следующий год в мае вернулся в Японию. Он сразу же приехал в Токио и разыскал дом Кин в Нумабукуро.

Табэ сильно постарел, передних зубов у него не хватало. Встреча разочаровала Кин, и в душе она распрощалась с былыми мечтами. Табэ был уроженец Хиросимы, но старший брат — влиятельный человек, чуть ли не депутат парламента, помог ему устроиться в Токио и начать какое-то дело, связанное с автомашинами. Не прошло и года, как он, живя в Токио, снова превратился в представительного господина; как-то раз он навестил Кин и сказал, что собирается жениться. Потом они опять целый год не видались.

В самый разгар бомбежек Кин почти задаром купила свой теперешний благоустроенный дом в Нумабукуро и поселилась в нем. От Тодзука до ее нового жилища было рукой подать, и все-таки дом в Нумабукуро уцелел, а бывший пансион Сумико сгорел дотла. Сумико с семьей приютилась у Кин, но, как только война кончилась, Кин выставила сестру и зятя. Впрочем, Сумико очень быстро отстроила себе новый дом на пожарище в Тодзука, так что впоследствии она даже благодарила Кин. Ведь сразу же после войны отстроить жилье стоило пустяки.

Кин тоже воспользовалась обстоятельствами: она продала дачу в Атами, получила триста тысяч иен наличными, купила на эти деньги полуразрушенный дом, отремонтировала его и продала в несколько раз дороже. Когда дело касалось денег, Кин всегда действовала весьма хладнокровно. Опыт научил ее, что деньги обладают способностью расти, как снежный ком, — надо только не терять голову. Кин ссужала деньгами. За высоким процентом она не гналась, предпочитая небольшой процент, но с надежным залогом — так было гораздо выгоднее. Не очень доверяя банкам еще с самого начала войны, Кин старалась по возможности пускать деньги в оборот. Она была не так глупа, чтобы прятать деньги в кубышку, словно какая-нибудь крестьянка. Посредником при всех этих операциях служил ей муж Сумико — Хироёси. Люди умеют развивать поистине бешеную энергию, надо только не забывать о поощрении; Кин хорошо усвоила эту истину.

Теперь Кин жила вдвоем с прислугой в четырехкомнатном доме; со стороны могло показаться, что она ведет унылую, однообразную жизнь; но она не скучала, и, судя по тому, как редко она куда-нибудь выходила, эта жизнь вовсе ее не тяготила. Собаки Кин не держала. Она была твердо убеждена, что крепкие запоры гораздо лучше защищают от воров, чем любой пес, и поэтому у нее в доме замки были надежнее и крепче, чем в любом другом. Прислуга у нее жила глухонемая, и когда кто-нибудь приходил в гости, можно было не опасаться чужих ушей. А все-таки, несмотря на все предосторожности, ей мерещились порой грабители, делалось страшно, что ее могут убить. Случалось, она, затаив дыхание, с тревогой прислушивалась к безмолвию и тишине, которые завладели домом. И только голос радиоприемника, порой включенного с утра до поздней ночи, нарушал молчание.

Не так давно Кин познакомилась с неким Сэйдзи Итаей, державшим оранжереи близ Мацудо, в префектуре Тиба. Он доводился не то братом, не то еще какой-то родней человеку, купившему у нее дачу в Атами. Во время войны Итая владел торговой конторой в Ханое, а затем вернулся в Японию и завел свое цветоводство. Несмотря на свои сорок лет, Итая выглядел много старше и был совершенно лыс. Несколько раз он приходил к Кин в связи с покупкой дачи, и как-то так получилось, что он стал регулярно, раз в неделю, навещать Кин. С тех пор как Итая начал бывать у Кин, ее дом постоянно украшали свежие цветы. Вот и сегодня ваза в нише полна прекрасных чайных роз сорта «каштановые».

Листья гингко увяли, печален желтеющий сад…

Сердцу милы покрытые инеем розы…

Желтые розы похожи на зрелую женщину в полном расцвете сил. Это сказано в каких-то стихах… Запах роз, тронутых инеем поутру, властно пробуждает воспоминания в душе Кин. Когда раздается телефонный звонок Табэ, Кин становится ясно, что он своей молодостью привлекает ее гораздо больше пожилого Итаи. Конечно, тогда, в Хиросиме, ей пришлось порядком от него натерпеться, но, во-первых, ведь Табэ был тогда военным, и потом бурный темперамент тоже в конце концов оправдывается молодостью, теперь она это понимает. А вспоминать об этих встречах ей радостно. Чем ярче воспоминания, тем они почему-то становятся дороже, по мере того как проходит время…

Табэ запоздал; он пришел много позже пяти. Явился с большим свертком. Достав из свертка бутылку виски, ветчину, сыр и другие закуски, он уселся перед жаровней. От прежней его юношеской свежести не осталось и следа. Серый в клетку пиджак, темные зеленоватые брюки — вполне современный деловой человек.

— А ты хороша по-прежнему.

— В самом деле? Спасибо. И все-таки мое время уже прошло.

— Ну нет, ты и теперь привлекательнее моей жены.

— Но госпожа, наверное, молода?

— Молода, да что толку? Провинциалка…

Кин достала из серебряного портсигара Табэ папиросу. Табэ зажег для нее спичку. Служанка внесла поднос, уставленный бокалами для виски и тарелками с ветчиной и сыром.

— Славная девушка, — с улыбкой проговорил Табэ.

— О да… Но глухонемая.

— Неужели? — Несколько удивленный, Табэ внимательно поглядел на служанку. Девушка приветливо ему поклонилась. Кин почувствовала вдруг, что девическая свежесть, которой она раньше не замечала у служанки, неприятно режет ей глаз.

— Ну, как вы живете, дружно?

— Кто, мы? — Табэ затянулся папиросой. — Через месяц ожидаем рождения ребенка…

— Ах, вот как! — Кин взяла бутылку и налила виски в стакан Табэ.

Табэ охотно выпил и налил виски Кин.

— Замечательно ты живешь!

— Что вы! Чем же?

— Какие бы бури ни бушевали вокруг, ты одна ничуть не меняешься… Удивительная женщина! Впрочем, у тебя, наверное, есть хороший патрон… Недаром ты красавица, Кин. А все-таки позавидуешь женщинам, право!

— Вы шутите? Кажется, я не причиняла Табэ-сану особых хлопот или неприятностей и, право, не заслужила таких злых шуток.

— Рассердилась? Не надо. Честное слово, я не хотел тебя обидеть. Просто, по-моему, ты счастливица. Мужчинам сейчас приходится, ох, как туго… Только это я и имел в виду. По нынешним временам легко и просто не проживешь. Либо тебя сожрут, либо пожирай сам… Вот я, например, живу так, словно каждый день все ставлю на карту.

— Но ведь ваше дело, кажется, процветает?

— Далеко не так… Хожу по краю пропасти — вот каковы мои дела. Так трудно добываются деньги, что голова кругом идет.

Кин молча пригубила виски. За стенкой трещит сверчок, и это действует ей на нервы. Табэ выпил второй стакан виски и, перегнувшись через жаровню, порывистым движением схватил ее руку. Рука без колец мягка и нежна, как беспомощный шелковый платочек. Кин сидит не шелохнувшись, ее неподвижная рука остается в руке у Табэ. В его захмелевшей голове водоворотом клубятся воспоминания. Вот она сидит перед ним, эта женщина, такая же красивая, как была когда-то. Странное чувство охватывает Табэ. Годы и месяцы текут непрестанным потоком, приносят новые и новые испытания: взлеты и падения. А эта женщина — все такая же. Табэ пристально вглядывается в ее лицо. Те же крохотные морщинки вокруг глаз, очертания лица ничуть не изменились. Кажется, все, что творится на свете, ее ничуть не касается. Табэ захотелось узнать, какова подлинная жизнь этой женщины. Нарядная обстановка, изящная фарфоровая жаровня, роскошные розы, целый букет, да и она сама: сидит перед ним, безмятежно, приветливо улыбаясь… Ведь ей должно быть уже никак не меньше пятидесяти, и все же она по-прежнему воплощенная женственность, благоухающая, изящная. Табэ не знал настоящего возраста Кин. Он представил себе свою наемную квартиру, усталую, опустившуюся жену, которой едва исполнилось двадцать пять…

Кин достала из ящичка тонкую трубку с серебряным чубуком и закурила. Ее тревожило, что Табэ то и дело беспокойно потирает рукой колени. Уж не испытывает ли он денежных затруднений? Кин внимательно изучала выражение его лица. Чувство, с каким она когда-то ездила к нему в Хиросиму, уже поблекло, угасло в ее сердце. Теперь, когда они встретились снова в обыденной жизни, Кин остро ощущает, как бесконечно далеки они друг от друга. Эта отчужденность тяготит, ей становится грустно. Может быть, это оттого, что она слишком хорошо его знает? Может быть, поэтому ее не тянет больше к нему? Кин расстроена: вот они снова вместе, но самое главное — чувство — не разгорается вновь.

— Послушай, нет ли среди твоих друзей человека, который дал бы мне взаймы четыреста тысяч иен?

— Что такое?! Деньги? Но ведь это огромные деньги, четыреста тысяч!

— Да, мне дозарезу необходима эта сумма. Не можешь ли ты меня выручить?

— Конечно, нет. Бессмысленно обращаться ко мне с такой просьбой… Да разве я могу!..

— Послушай, я не постою за высокими процентами, а?

— Оставьте! Напрасно вы это. — Кин вдруг ощущает легкий озноб. Ее охватывает тоска по бездумным, приятным отношением с Итаей. С тяжелым сердцем она снимает с жаровни давно уже шумно кипящий чайник и наливает себе чай.

— Ну, хотя бы двести тысяч ты мне не устроишь? Я век буду тебе обязан…

— Право, вы меня удивляете! Зачем вы все это говорите? Ведь вы хорошо знаете, что у меня никогда не было денег. Есть ровно столько, сколько нужно на жизнь. Значит, вы пришли ради денег, а не потому, что хотели меня увидеть?

— Нет, хотелось тебя повидать, — это я говорю без обмана, но я думал, что с такой женщиной, как ты, можно обо всем посоветоваться…

— Вы бы лучше попробовали поговорить с вашим братом.

— Он ничего не должен знать об этих деньгах.

Кин не ответила. Ей вдруг пришло в голову, что еще год, самое большее два, и она вовсе станет старухой. Она видит теперь, что страстная любовь, когда-то соединявшая ее и Табэ, исчезла без следа. А может быть, то была вовсе не любовь, а просто плотское влечение? Непрочная, мимолетная связь мужчины и женщины, хрупкая, как опавший сухой лист, летящий по ветру… И вот он сидит перед ней, этот Табэ, — они просто случайные знакомые, чужие, далекие друг другу люди.

Душу Кин пронизывает холодок; заметив это, Табэ спохватывается.

— Переночевать оставишь? — улыбнувшись, тихо спрашивает он.

Кин в изумлении глядит на него.

— Что вы! Нет, нет! Вы шутите! — посмеивается она, нарочно сощурив глаза, чтобы заметнее были морщинки на висках. Блестят красивые белые вставные зубы.

— Ты, право, что-то слишком уж холодна! Обещаю, что больше ни слова не скажу о деньгах. Просто, увидев мою прежнюю Кин-сан, я немного раскис и позволил себе пожаловаться на жизнь… Но знаешь, у тебя действительно — будто попадаешь в другой мир. Ты, видно, под счастливой звездой родилась. Что бы на свете ни случилось, тебе все нипочем. И правильно! Не то что нынешние молодые женщины, — если бы ты знала, какие они все убогие, жалкие… Ну, а европейским танцам ты научилась?

Кин приглушенно смеется.

— Не знаю я этих нынешних танцев. А вы?

— Немного танцую.

— Да? И есть, надо полагать, хорошая партнерша? Но ведь это стоит, наверно, немалых денег?

— Глупая, мне не так легко достаются деньги, чтобы я стал их тратить на женщин.

— А между тем выглядите вы отлично. Разве может человек так выглядеть, не имея солидного капитала, — что-то я таких не встречала…

— Все это одна видимость. А в кармане у меня ветер свищет. Тяжелые времена… Точь-в-точь по поговорке: «Вставать и падать — удел человека…»

Кин тихонько рассмеялась; она загляделась на волнистые черные волосы Табэ. Какие густые… спадают на лоб… В них уже нет того блеска, которым она любовалась в пору его юности, когда Табэ носил студенческую фуражку, но зато лицо его приобрело иную прелесть: оно привлекательно своей зрелостью, и пусть в нем нет особой тонкости, оно дышит силой. Кин налила Табэ чай, наблюдая за ним с настороженностью зверя, учуявшего какой-то новый, незнакомый запах.

— Правду говорят, будто скоро будет денежная реформа? — небрежно, полушутливо спросила она.

— А у тебя так много денег, что ты тревожишься?

— Как вы грубы! Вы так переменились! Ходят слухи, вот я и спросила…

— Не думаю, чтобы в современной Японии возможны были такие крутые меры. Ну, а у кого денег нет, тем и вовсе можно не волноваться.

— О да, разумеется. — Кин поспешно нагнула бутылку с виски над стаканом Табэ.

— Эх, съездить бы на несколько дней в Хаконэ или еще куда-нибудь в тихое местечко и хорошенько отоспаться…

— Вы так устали?

— Да, все из-за этих проклятых денег.

— Ну, это совсем на вас не похоже — тревожиться из-за денег. Я поверила бы еще, если бы дело касалось женщины…

Табэ бесит ее невозмутимо-спокойный тон. И вместе с тем он с невольным удивлением и любопытством разглядывает Кин, словно какую-нибудь редкостную старинную безделушку. Провести с нею ночь было бы, в сущности, одолжением с его стороны. Взгляд рассеянно скользит по ее лицу. Твердая линия подбородка изобличает сильный характер. Он вдруг подумал о молоденькой служанке, которую видел только что. Красавицей ее не назовешь, но для него, повидавшего множество женщин, эта юная свежесть таит в себе прелесть новизны. «Если бы я пришел сегодня сюда впервые, у меня, наверно, не было бы столь тягостно на душе», — и он явственно ощутил, как постарела Кин, — на лице ее уже проступила усталость. Раньше этого не было. Словно уловив что-то, Кин встала, прошла к себе в спальню и, взяв с туалета шприц, быстро сделала укол. Протирая ваткой кожу на руке, она взглянула в зеркало и провела по лицу пуховкой. Было досадно и больно от этой встречи, встречи двух людей, совершенно равнодушных друг к другу; неожиданные, незваные слезы повисли у нее на ресницах. Будь на месте Табэ Итая, она бы поплакала, уронив голову ему на колени, а может быть, позволила себе даже немного покапризничать. Но Табэ, сидящий там, в столовой, перед жаровней… непонятно даже, дорог он ей или ненавистен. Ах, ушел бы он поскорее! И в то же время ей словно все еще хочется пробудить в нем сожаление о прошлом. За эти годы он узнал столько женщин…

Возвращаясь в столовую, Кин заглянула в комнату служанки. Поглощенная выкройкой европейского платья, та низко склонилась над листом газетной бумаги и усердно работала ножницами. Аккуратно зачесанные наверх волосы открывали гладкую, белую, на диво полную шею. Кин вернулась в столовую. Табэ прилег подле жаровни. Кин включила приемник, стоявший на шкафчике с посудой. Неожиданно полилась громкая музыка. Табэ сел и снова поднес к губам бокал с виски.

— Помнишь, как мы с тобой ездили в Сибамата, в ресторан «Кавадзин», по дороге попали под дождь и промокли до нитки? Нам еще подали там жареного угря без риса.

— Конечно, помню. В то время стало уже очень трудно с продуктами. Вскоре вас забрали в солдаты… Там еще стояла в нише ваза с пестрыми лилиями, и вы ее опрокинули… Помните?

— Разве?.. — Лицо Кин вдруг показалось ему опять молодым. — Знаешь что, давай съездим туда как-нибудь еще разок?

— Отчего же, с удовольствием… Но только у меня пропал к этому интерес… А как вы думаете, в ресторане «Кавадзин», наверное, опять подают все, что хочешь? — Кин старается бережно воскресить былые воспоминания, боясь спугнуть то сожаление о прошлом, что минуту назад, в спальне, вызвало у нее на глазах слезы. Но, вопреки ее стараниям, в памяти всплывает лицо другого мужчины, а не Табэ. Уже после того, как она ездила в Сибамата с Табэ, она была там еще раз, по окончании войны, с другим человеком, по имени Ямадзаки; недавно он умер от рака желудка. Ей вспоминается душный, жаркий день в конце лета, погруженная в сумрак комната ресторана «Кавадзин» на берегу реки Эдогава. В ушах стоит ритмичный шум насоса, качающего воду из реки. Кричат цикады, а за окном по высокой плотине, сверкая на солнце серебряными спицами, мчатся, словно наперегонки, велосипедисты; жители Токио спешат в деревню за продуктами. То было второе свидание с Ямадзаки. Он был очень юн, Ямадзаки, совсем не искушен в обхождении с женщинами, и эта его юность внушала Кин что-то похожее на благоговение. Еды в тот день у них было вдоволь, и эта обстановка благополучия, возможность впервые после долгих, тяжелых лет войны перевести дух, вызывала ощущение необыкновенной тишины и покоя, словно, кроме них двоих, никого и ничего не существовало на свете. Возвращались они поздно вечером; Кин помнит, как они ехали в автобусе до Синкоива по широкой военной автостраде.

— Ну как, увлекалась ты кем-нибудь после меня?

— Я?!

— Ну да.

— Кроме вас, я никого не любила.

— Неправда.

— Да почему же? Конечно, никого. И потом, кому я нужна такая?

— Не верю.

— Вот как? Так, по-вашему, моя весна еще впереди?

— Ну, ты еще долго проживешь!

— Может быть, пока не превращусь в дряхлую старуху… А до тех пор я…

— До тех пор не хочешь бросать старые привычки, это ты хотела сказать?

— О, какой же вы злой! И сколько желчи! Вас не узнать. Где ваше доброе сердце?

Табэ взял серебряную трубку Кин и попробовал затянуться. Табачный нагар попал ему в рот. Он достал платок и вытер губы.

— Давно не прочищала, вот и горчит… — Кин, улыбаясь, отобрала у него трубку и стала вычищать ее, постукивая о разостланную на циновке бумагу.

В Кин есть для Табэ что-то загадочное. Жизнь с ее безжалостными законами, по-видимому, пощадила ее. Судя по всему она имеет достаток, при котором раздобыть двести — триста тысяч иен вовсе не так уж трудно. Как женщина Кин уже нисколько его не привлекает, но Табэ невольно влечет атмосфера благополучия и довольства, которая ощущается в ее доме. Вернувшись с войны, Табэ пытался заняться коммерцией, уповая лишь на собственную энергию, но небольшие деньги, которые ссудил ему брат, полностью улетучились скорее чем за полгода; и потом, у него — связь на стороне, эта женщина тоже вскоре ожидает ребенка. Вспомнив о старом своем увлечении, он навестил Кин в надежде, что она сумеет ему помочь; но Кин так переменилась, от ее былой привязанности к нему не оставалось и следа; она держится до тошноты отчужденно, и это свидание, после столь продолжительной разлуки, как будто ничуть ее не волнует. Поза чинная, лицо неизменно спокойное. Это спокойствие сковывает Табэ, мешает вернуться к прежней интимности… Он снова взял Кин за руку и крепко сжал ее пальцы. Кин не шевельнулась, не отняла руку, словно ничего и не почувствовала. Она даже не нагнулась к нему и другой рукой продолжала выколачивать трубку об пол.

Долгие годы разлуки наложили на обоих глубокий отпечаток. Уже никогда не вернется былая близость, былая нежность: оба они постарели. Оба мысленно сравнивают прошлое с настоящим. Оба полностью отрешились от всяких иллюзий. Оба устали, каждый по-своему, и теперь встретились, неся в душе бремя усталости. Где она — счастливая случайность, о которой пишут в романах? Увы, ее не существует! В романе, возможно, все выглядело бы гораздо красивей, не столь грубо. Удивительно устроена жизнь! Они встретились сегодня лишь для того, чтобы окончательно отвергнуть друг друга. Табэ вдруг померещилось, что он убивает Кин. Но убить ее — значит совершить преступление. Подумать только! Убить женщину или даже двух женщин, до которых никому нет дела, что в этом в конце концов такого? И все-таки его сочтут преступником. Какая нелепость!.. Старая женщина, незаметная и слабенькая, как мошка, а вот поди ж ты, выдержала все бури, и знай живет себе как ни в чем не бывало. Эти два комода, наверное, битком набиты дорогими кимоно, накопленными за долгую жизнь. Когда-то давно она показала ему браслет — подарок какого-то Мишеля, француза, что ли, — наверное, это не единственная ее драгоценность! И дом тоже, безусловно, принадлежит ей. Убить женщину, которая держит глухонемую служанку, — как это легко и просто… Но в расстроенном воображении Табэ тут же с непостижимой отчетливостью возникают воспоминания юности; он видит себя студентом, влюбленным в эту женщину; война в разгаре, а он мчится на свидание с Кин…

Образ Кин, сидящей напротив, с необъяснимой силой врезается в душу. Она сидит неподвижно, не шелохнется, и все прошлое их любви как наяву проходит перед его мысленным взором.

Кин поднимается, достает из комода фотографию Табэ, снятую в студенческие годы, и протягивает ему.

— О-о, что я вижу! Моя старая карточка!

— Да, она сохранилась у Сумико, я у нее отобрала. Вы похожи здесь на молодого аристократа… Правда, эта синяя куртка очень шла вам? Возьмите эту карточку себе. Покажете жене, ей будет приятно. Вы здесь такой красивый… И не такой злой, как теперь.

— Неужели все это действительно было?

— Конечно… Зачем вы не такой, как тогда; вы были бы замечательным человеком!

— Ты хочешь сказать, что из меня не вышло ничего путного? Ну, в этом, во-первых, повинна ты, а во-вторых, бесконечная война.

— Ах нет, вовсе не то… Не в этом дело. Просто вы так огрубели…

— Гм… Огрубел? Что поделаешь, такова жизнь.

— Теперь видите, как я любила вас? Столько лет хранила вашу фотографию!

— Ну, берегла, наверное, ради коллекции… А свою почему не подарила?

— Что, карточку?

— Ну да.

— Меня пугают старые фотографии. Но я ведь, кажется, послала вам на фронт свою карточку; я сфотографирована там в костюме гейши.

— Я ее потерял…

— Вот видите! Значит, я любила сильнее…

Жаровня все еще разделяет их нерушимой преградой. Табэ уже окончательно захмелел. У Кин бокал по-прежнему полон больше чем наполовину. Табэ залпом выпивает чашку остывшего чаю и равнодушно откладывает фотографию.

— Вы не боитесь опоздать на трамвай?

— Я никуда не пойду. Неужели ты собираешься выгнать на улицу пьяного?

— Ну да. В доме одни женщины, неудобно перед соседями.

— Перед соседями?! Вот уж не ожидал, что тебя могут беспокоить подобные соображения!

— Представьте, могут.

— Скажи лучше, ждешь своего покровителя?

— Как вам не стыдно! Нехороший Табэ-сан! Как у вас только язык поворачивается!..

— Ладно, оставим… Вот что: пока я не достану денег, мне нельзя возвращаться домой… Ты разрешишь несколько дней побыть у тебя?

Положив подбородок на руки, Кин широко раскрытыми глазами уставилась на бледные губы Табэ. Итак, даже самой страстной любви неизбежно приходит конец. Она молча изучает сидящего напротив мужчину. Прежнего трепета нет уже ни в ее, ни в его сердце. Юношеская скромность Табэ улетучилась без следа. Кин готова, кажется, швырнуть ему деньги, лишь бы он поскорее убрался. Но ей противно дать хотя бы грош безобразно пьяному человеку, который сидит перед нею. Если уж давать, то во сто крат лучше дать деньги кому-нибудь, кто еще не потерял окончательно совесть. Что может быть отвратительнее мужчины, утратившего чувство собственного достоинства! Кин помнит немало юношей, сходивших из-за нее с ума. Юность влекла ее, казалась священной. Она всегда стремилась найти идеального возлюбленного, это было для нее главным. Кин приходит к выводу, что Табэ — просто ничтожество. Ему повезло, он вернулся с войны цел и невредим, — что ж, так, видно, судил рок… Она вспоминает, как любила его, как ездила вдогонку за ним в далекую Хиросиму… Вот тогда-то и следовало опустить занавес над этим романом.

— Что ты на меня так уставилась?

— Я?! Ничуть, это вы все время не спускаете с меня глаз, а у самого что-то недоброе на уме…

— С чего ты взяла? Просто загляделся на мою красавицу Кин-сан…

— Да? Ну вот, и я тоже… Любуюсь, каким вы стали интересным мужчиной.

— Э-э, пустяки, пустяки… Все отговорки…

Табэ чуть не проговорился, что у него мелькнула мысль об убийстве, но усилием воли подавил уже готовые было сорваться слова.

— Для вас расцвет еще только наступает. Счастливый!..

— Да и ты тоже далеко еще не стара.

— Я? Нет, для меня уже все кончено. Все уже позади. Еще год, самое большее — два, а потом, пожалуй, уеду доживать век в провинцию.

— Значит, ты пошутила, что до смерти не оставишь старых привычек?

— Ах, что вы! Я ничего подобного и не говорила! Я живу только воспоминаниями, больше мне ничего не нужно. Давайте же останемся добрыми друзьями.

— Не увиливай… Друзьями! Ты ведь не барышня-гимназистка, что начала толковать о дружбе. А воспоминания… Черта ли в них, в воспоминаниях!..

— Что ж, может быть, вы и правы… Но ведь вы сами, первый, заговорили о том, как мы ездили в Сибамата.

Табэ опять беспокойным жестом погладил коленку. Ему нужны деньги. Деньги! Надо получить у нее взаймы хотя пятьдесят тысяч.

— Значит, ты и в самом деле никак не можешь меня выручить? Я отдаю в залог все мое дело…

— Вы опять о деньгах? Со мной об этом толковать бесполезно. У меня нет ни гроша. А богачей таких я не знаю, да и откуда мне знать? Мне самой бы впору попросить у вас взаймы…

— Послушай, если все пойдет удачно, я верну тебе гораздо большую сумму. Я тебя не оставлю. Ты мне будешь всегда дорога…

— Оставьте, хватит… Довольно этих любезностей. Вы же обещали, что не станете больше говорить о деньгах!

Казалось, по комнате со свистом пронесся порыв осеннего ветра; Табэ сжал в кулаке тяжелые щипцы, лежавшие у жаровни. Ярость исказила лицо. Какая-то дразнящая мысль танцует в его мозгу; весь во власти этой мысли, Табэ с силой сжимает щипцы. Электрической вспышкой ударяет в голову кровь, будоражит его, туманит сознание… Кин с безотчетной тревогой неотрывно глядит на руку Табэ. Ей кажется, будто все это когда-то уже было с нею, будто она переживает эту сцену вторично.

— Вы пьяны. Пожалуй, вам и в самом деле лучше переночевать здесь.

Услышав, что ему позволяют остаться, Табэ разжимает кулак. Шатаясь, походкой вконец захмелевшего человека, он выходит из комнаты. Кин глядит ему вслед и, словно о чем-то догадавшись, презрительно усмехается. После войны люди стали на себя не похожи… Кин достает из шкафчика баночку с хиропоном и поспешно проглатывает пилюлю. В бутылке еще осталась треть виски. Пусть выпьет до дна, напьется мертвецки пьян, — завтра она выгонит его прочь. Ну, а ей — хочешь не хочешь — придется всю ночь просидеть не смыкая глаз… Кин схватила фотографию юного Табэ и швырнула в яркое пламя жаровни. Повалил густой дым. Запахло гарью. Служанка осторожно приоткрыла фусума, заглянула в комнату. Кин, улыбаясь, жестами приказала ей постелить гостю в другой комнате. Чтобы поскорей заглушить запах горелой бумаги, Кин бросила в огонь ломтик сыра.

— Э, что ты тут жжешь? — В раздвинутые фусума заглянул Табэ; одной рукой он опирался на полные плечи служанки.

— Хотела попробовать, вкусен ли жареный сыр, и нечаянно уронила в огонь…

В клубах белого дыма вьется тонкая черная струйка. Круглый стеклянный абажур, свисающий с потолка, похож на плывущую в облаках луну. От жаровни несет едким чадом. Задыхаясь, Кин ходит по комнате и с силой раздвигает перегородки и оконные рамы.

1948

ЯСУСИ ИНОУЭ

ОХОТНИЧЬЕ РУЖЬЕ

Перевод Б. Раскина

В последнем номере «Друга охотника» — тонкого журнала, издаваемого Японским охотничьим клубом, напечатано мое стихотворение «Охотничье ружье».

Чтобы никто не подумал, будто я питаю какой-то интерес к охоте, сразу оговорюсь: воспитывала меня матушка, не выносившая и простого разговора об убийстве, а потому я ни разу в жизни не держал в руках даже духового ружья.

Дело в том, что редактором журнала «Друг охотника» стал мой старый школьный товарищ. Хотя переписка наша давно прервалась, он знал, что я не оставил поэзию, которой увлекался в юности, когда мы выпускали любительский литературный журнал. Вот он и предложил мне — то ли под влиянием момента, то ли желая хоть как-то искупить долгое свое молчание — написать для его журнала стихотворение на охотничью тему.

Будь все по-прежнему, я бы наотрез отказался: и журнал специальный, с которым я никак не связан, и тема охоты совершенно мне чужда. Но, как ни странно, меня именно в ту пору вдруг заинтересовала взаимосвязь между охотничьим ружьем и человеческим одиночеством, и, охваченный поэтическим вдохновением, я как раз собирался написать об этом. И я согласился на предложение редактора, сочтя «Друга охотника» журналом, на редкость соответствующим моим намерениям. В конце ноября, когда ощутимей становятся ночные холода, я сел за стол и где-то после полуночи закончил стихотворение, а на другой день послал его в редакцию.

Так появилось на свет стихотворение в прозе «Охотничье ружье», которое я позволю себе привести здесь, ибо оно имеет определенное отношение к дальнейшему повествованию:

«Человек с большой матросской трубкой в зубах медленно поднимался по узкой тропинке, извивавшейся среди кустов на горе Амаги. Его сапоги оставляли следы на покрытой инеем земле. Впереди бежал сеттер. Темно-коричневую куртку охотника перетягивал патронташ на двадцать пять патронов. За плечом была двустволка марки „Черчилль“. Что побудило его столь невозмутимо взять с собой это ослепительно сверкающее стальными стволами ружье, которое отнимает жизнь у всего живого? Я глядел вслед рослому охотнику, и мне вдруг неудержимо захотелось последовать за ним.

С той поры, в привокзальной ли сутолоке большого города или посреди праздной толпы, меня нередко пронзало желание брести куда-то в одиночестве, как этот охотник: медленно, спокойно, равнодушно… В такие минуты перед глазами почему-то всплывал не тот пронизанный холодом ранней зимы пейзаж горы Амаги, а унылое белое русло пересохшей реки. И сверкающее полированными стволами ружье, которое, казалось, тяжким грузом придавило к земле тело и душу одинокого пожилого охотника, вызывало странное ощущение смертоносной красоты, какое никогда не возникает, если ружье нацелено на живое существо».

Получив от своего друга номер журнала с моим стихотворением и полистав его, я впервые понял, что поступил крайне легкомысленно: хотя название «Охотничье ружье» было вполне подходящим, само стихотворение не имело ничего общего с характером журнала и не вязалось с пестревшими на его страницах словами вроде «правила охоты», «спортивная сноровка», «полезное увлечение». Страница, которую оно занимало в одиночестве, напоминала своего рода крепость, некую отгороженную от всего остального совершенно особую зону. В своем стихотворении я раскрыл суть того, что называется охотничьим ружьем, как я его воспринял своей поэтической интуицией, — по крайней мере, стремился ее раскрыть, если сказанное выше звучит чересчур самоуверенно. Я говорил себе, что надо быть гордым и не унижать себя излишней скромностью. Безусловно, никакой проблемы не возникло бы, будь стихотворение опубликовано в ином журнале, но в органе японского охотничьего клуба, призванного пропагандировать охоту как самое здоровое и благородное увлечение, моя точка зрения на охотничье ружье выглядела одиозно, если не еретически. Я догадывался о смущении, в которое повергла моего друга рукопись стихотворения, когда он впервые ее прочитал. Я представил себе, какие он, по-видимому, испытал колебания, прежде чем решился его публиковать, и его трогательная, поистине товарищеская заботливость отдалась в моем сердце укором. У меня мелькнула мысль: ведь кто-нибудь из членов клуба может возмутиться, что журнал поместил на своих страницах подобное стихотворение. Но мои страхи оказались напрасными, ни единого возмущенного письма я не получил. К счастью или к несчастью, охотники обошли мое произведение полным молчанием. А если выразиться точнее, его, наверное, просто никто не прочел. Но однажды, спустя месяца два, когда история с этим стихотворением улетучилась уже из моей памяти, я получил письмо от некоего Дзёсукэ Мисуги — человека совершенно мне неизвестного.

Где-то я прочитал, будто иероглифы, высеченные на одном из старинных памятников горы Тайшань[6], напоминали, по словам историков последующих эпох, яркий свет солнца после пронесшегося урагана. Говоря несколько гиперболически, надпись на большом конверте из белой японской бумаги наводила на мысль об этих иероглифах. Время стерло высеченную на древнем памятнике надпись, не осталось ни единой копии, и теперь трудно судить о ее каллиграфических особенностях. Размашистые, крупные, словно выпуклые иероглифы Дзёсукэ Мисуги оставляли ощущение удивительного изящества, но стоило приглядеться к ним, и от каждого иероглифа начинало веять бесцельностью, пустотой, и мне невольно вспомнились изречения упомянутых историков о надписи, высеченной на горе Тайшань. Наверно, он держал конверт в левой руке и, не жалея туши, щедрой кистью надписал его единым духом. Нельзя сказать, что его почерк был сух, но в нем проглядывала холодная бесстрастность и самонадеянность. Короче говоря, его размашистые письмена с самого начала не располагали к себе, в них чувствовалось стремление к самоутверждению, столь свойственное современным людям, хотя иероглифы и были лишены раздражающей вычурности, присущей тем, кто склонен кичиться красивым почерком.

Во всяком случае, конверт производил внушительное впечатление и был столь великолепен, что лишь по ошибке мог оказаться в моем скромном деревянном почтовом ящике. Я вскрыл конверт и вынул из него большие листы китайской бумаги, какими обычно пользуются художники. Они были исписаны тем же размашистым почерком: в каждой строке не более пяти-шести крупных иероглифов:

«Я немного интересуюсь охотой. Несколько дней назад, перелистывая журнал „Друг охотника“, я случайно обратил внимание на Ваше превосходное произведение „Охотничье ружье“. Человек я обыкновенный, в тонкостях стихосложения не разбираюсь и, говоря откровенно, вообще впервые в жизни прочитал стихи. Нижайше прошу извинить мою неосведомленность, но и Ваше уважаемое имя доселе было мне неизвестно. Однако, дочитав „Охотничье ружье“, я ощутил волнение, какого давно не испытывал…»

Так начиналось письмо. Прочитав эти строки, я вспомнил уже позабытое мною стихотворение в прозе и подумал: итак, он все-таки пришел — протест от охотника, и противник этот, судя по всему, достойный. Но, читая дальше, я все более убеждался, что опасения мои напрасны и что я вовсе не предугадал содержание письма. Дзёсукэ Мисуги в чрезвычайно учтивых и изящных выражениях, в которых, правда, проскальзывали все те же самонадеянность и безразличие, писал:

«Дозволено ли будет мне высказать предположение, что прообразом человека, которого Вы описали в „Охотничьем ружье“, послужила моя скромная особа? Думаю, именно моя долговязая фигура случайно попалась Вам на глаза, когда я в начале ноября шел на охоту в окрестностях горы Амаги. Меня глубоко тронуло, что Вы обратили внимание на черного с белыми отметинами сеттера, специально натасканного на фазанов, на „Черчилля“, которого я получил в дар от своего учителя в Лондоне, и даже на мою любимую трубку. Но этого мало! Вы проникли в самую глубину моего душевного состояния — в коем и сам я не в силах до конца разобраться, хоть и стыжусь его, — и с поразительной силой раскрыли его в стихотворной форме. Поистине поэт обладает незаурядной мудростью, недоступной обыкновенному человеку, и мне остается лишь склонить голову перед Вашим великим талантом».

Дочитав до этого места, я попытался вспомнить облик того охотника, которого месяцев пять назад во время прогулки встретил случайно на узкой тропинке, извивавшейся в роще криптомерий у подножия горы Амаги. Но как ни силился я восстановить в памяти его облик — ничего не получалось. Я лишь смутно припомнил, что меня привлекло странное ощущение одиночества, исходившее от его медленно удалявшейся фигуры. И еще — что это был пожилой господин высокого роста.

Собственно говоря, у меня не было причины приглядываться к нему. Просто шедшего мне навстречу господина с трубкой во рту и охотничьим ружьем за спиной окружала атмосфера необычной задумчивости, отличавшая его от обыкновенных охотников, и, когда он прошел мимо, я невольно обернулся и поглядел ему вслед. Он свернул с тропинки и осторожно, боясь поскользнуться, стал подниматься по довольно крутому склону, поросшему густым кустарником. Я проводил взглядом этого человека, думая о том, какой одинокой кажется его фигура. Именно это ощущение одиночества я и попытался передать в «Охотничьем ружье». Моих познаний хватило на то, чтобы понять, что следовавшая за ним собака — отличный сеттер. Определить же марку его ружья я не мог, будучи далек от охоты и всего с ней связанного. Лишь много позже, в ту ночь, когда я сел писать свое стихотворение в прозе, я выяснил, что лучшими считаются охотничьи ружья марки «Ричард» и «Черчилль». И потому я вооружил этого господина прекрасным английским ружьем. По случайному совпадению у Дзёсукэ Мисуги оказалось ружье именно этой марки. И хотя он счел себя героем моего стихотворения, тот Дзёсукэ Мисуги, который явился порождением моих размышлений, по-прежнему оставался для меня человеком незнакомым, и в ответ на предположение отправителя письма, я могу лишь покачать головой и сказать: «Неужели?»

Письмо Дзёсукэ Мисуги заканчивалось так:

«Вам может показаться странным и неожиданным то, о чем я собираюсь Вас попросить. Передо мной сейчас лежат адресованные мне три письма. Вначале я намеревался сжечь их, но когда я прочитал Ваше прекрасное произведение и узнал о Вашем существовании, мне захотелось показать эти письма Вам. Нижайше прошу прощения за то, что нарушаю Ваш покой, но я уже отправил вам отдельной бандеролью указанные письма, и, надеюсь, Вы выберете время и прочтете их. Никаких иных намерений у меня нет. Хочу лишь, чтобы Вы узнали, каково то самое „белое русло пересохшей реки“, в которое мне пришлось заглянуть. Человек — глупое существо. Ему обязательно хочется поведать кому-нибудь о себе. До сих пор я такого желания не испытывал, но, узнав о Вас, о том, что Вы проявили интерес к моей скромной особе, я внезапно ощутил потребность рассказать Вам о себе все, все без утайки. Прочитав эти письма, Вы можете их сжечь. По-видимому, я получил их незадолго до того, как Вы обратили на меня внимание у подножия горы Амаги. Кстати, интерес к охоте появился у меня довольно давно, когда я еще не был так одинок в этом необъятном мире, и охотничье ружье стало моим неизменным спутником еще в ту пору, когда ничто как будто не предвещало краха моей личной жизни и служебной карьеры».

Через два дня я получил объемистый пакет, обратный адрес был тот же, что и на первом письме: «Отель „Идзу“, Дзёсукэ Мисуги». В пакете лежали три адресованные Мисуги письма от трех женщин. Когда я их прочитал… Нет, нет, я не стану говорить о тех чувствах, которые меня тогда охватили. Лучше я просто перепишу их дословно. Добавлю еще, что Мисуги мне показался человеком, занимавшим солидное положение в обществе, поэтому я попытался отыскать его имя в «Справочнике выдающихся личностей», а также в «Справочнике имен и фамилий», но нигде не обнаружил его и пришел к выводу, что он подписался вымышленным именем. Переписывая письма, я заметил, что некоторые иероглифы густо замазаны тушью. Очевидно, вымарано было его настоящее имя, и потому я счел возможным вписать вместо них имя Дзёсукэ Мисуги. Хочу также оговориться, что все упоминаемые в письмах люди названы вымышленными именами.

ПИСЬМО СЁКО

«Дядюшка! Дядюшка Дзёсукэ!

Прошло три недели с тех пор, как скончалась матушка. Вчера и сегодня уже никто не приходил выразить соболезнование, и дом сразу опустел. Я впервые по-настоящему поняла, что матушки больше нет на свете, и неизъяснимая печаль поселилась в моем сердце. Вы, наверно, очень устали. Ведь на Ваши плечи легло все: и похороны, и извещение родственников, и даже заботы о нашей еде во время ночных бдений у гроба. Вдобавок, поскольку смерть матушки была столь необычной, Вы много раз ходили вместо меня в полицию и все улаживали. Я не нахожу слов, чтобы поблагодарить Вас за то, что Вы сделали. Потом, когда Вам пришлось сразу выехать на службу в Токио, я очень тревожилась: как бы чрезмерная усталость не сказалась на Вашем здоровье.

Если обстоятельства сложились именно так, как Вы предполагали перед отъездом, значит, Вы уже завершили свои дела в Токио и, наверно, любуетесь знакомым и мне прекрасным лесным пейзажем в Идзу, напоминающем роспись на фарфоре — прозрачную, но холодную и печальную. И я решилась взяться за перо в надежде, что это письмо Вы прочитаете во время вашего пребывания в Идзу.

Я думала написать Вам такое письмо, чтобы, прочитав его, Вы захотели бы закурить Вашу трубку и пройтись по берегу моря, подставив лицо ветру. Но у меня ничего не вышло. Сколько раз, начав писать, разрывала написанное и принималась сызнова! Не знала, что это будет так тяжело. Часами обдумывала я содержание письма, хотела откровенно поделиться с Вами обуревающими меня мыслями, надеясь, что Вы поймете меня. Но когда я брала в руки перо, все смешивалось в бедной моей голове… Нет, не то! Горькие мысли набегали со всех сторон, словно увенчанные белыми гребнями морские валы в ветреный день в Асия, и я теряла нить… Но нет, я должна написать это письмо.

Дядюшка! Позвольте сказать Вам: мне известно о Ваших отношениях с матушкой. Я узнала об этом накануне ее кончины, тайком прочитав ее дневник.

Говорить об этом с Вами было бы невыносимо, да я и не смогла бы вымолвить ни слова. Поэтому я сочла за лучшее написать Вам. Дело вовсе не в том, что случилось нечто ужасное и я боюсь. Просто мной овладела неизъяснимая грусть, и она сковывает мне язык. Я печалюсь не о Вас, не о матушке и не о себе. Но едва я пытаюсь заговорить о случившемся, голубое небо и лучи осеннего солнца, индийская сирень в нашем саду и колеблемые ветром листья бамбука, вода, и камни, и земля — все вокруг окрашивается печалью. С той минуты, как я дочитала матушкин дневник, природа по нескольку раз в день обретает вдруг цвет печали. Достаточно мне вспомнить о том, что было между вами, и весь мир мгновенно меняется. Известно ли Вам, дядюшка, что, кроме красного, синего — всех тридцати с лишним цветов палитры, существует еще ясно различимый человеческим глазом цвет печали?

Я узнала о том, что вас с матушкой связывала любовь, которую никто не благословил, не имея на то права. О ней, о вашей любви, не знала ни тетушка Мидори, ни я, ни родичи, ни соседи, ни самые близкие друзья. Не знали и не должны были знать. О ней знали лишь Вы и матушка.

До сих пор я верила, что любовь — это сверкающее, благословенное богом и людьми, светлое, как солнце, чувство. Я думала, любовь — это прозрачный ручеек, который, сверкая и переливаясь на солнце, весело катит свои волны меж берегами, поросшими деревьями, травами и нежными цветами. Мне казалось, будто любовь рождается и растет под звуки прекрасной, неземной музыки. Могла ли я предположить, что существует любовь, подобная не ведающему солнца подземному потоку, который течет неведомо откуда и куда?

Тринадцать лет матушка обманывала меня. Она так и умерла, не раскрыв своего обмана. Могла ли я думать, что у нее были тайны от меня? Она сама не раз говорила: мы с тобой, доченька, одни на свете.

Лишь когда речь заходила о том, почему матушка рассталась с отцом, она не хотела ничего объяснять. „Ты все равно не поймешь, пока сама не выйдешь замуж“, — говорила она. И мне хотелось поскорее вырасти и выйти замуж. Но не для того, чтобы узнать, почему расстались мои родители. Нет, просто я понимала, как тяжко матушке хранить эту тайну в сердце. А она, в самом деле, ее очень мучила. Но я представить себе не могла, что у нее есть от меня еще одна тайна!

Когда я была маленькой, матушка часто рассказывала мне сказку о зайчике, обманутом волком, в которого вселился злой дух. За это волк был обращен в камень. Как же матушка могла обманывать меня, тетушку Мидори, всех людей на свете? Что за страшный злой дух вселился в нее? Матушка в своем дневнике записала: „Я и Дзёсукэ — преступники“. Моя несчастная матушка, во сто крат более несчастная, чем обманувший зайчика волк! Как же она и мой горячо любимый дядюшка Дзёсукэ решились стать преступниками, великими преступниками?! И как печальна должна быть любовь, сохранить которую можно лишь ценой великого преступления? Помню, в детстве в один из храмовых праздников города Нисиномия кто-то подарил мне стеклянный шар, внутри которого был заключен красный лепесток. Сжимая в руке подарок, я горько заплакала и убежала. Тогда никто не понял, почему я так неожиданно разрыдалась. А я подумала о замурованном в холодном стекле, словно распятом, лепестке, которому не вернет жизнь ни грядущая весна, ни осень; мне стало так жаль его, и я не смогла сдержать слез. И вот опять мое сердце разрывает жалость, жалость к вашей любви, подобной этому злосчастному лепестку.

Дядюшка! Дядюшка Дзёсукэ!

Наверно, вы очень рассердились, узнав, что я тайком прочитала матушкин дневник. Но накануне ее кончины меня стало мучить предчувствие, что смерть близка и ей уже ничего не поможет. Нечто в облике матушки утверждало меня в этом дурном предчувствии. Вы ведь знаете — последние полгода матушка хворала, но, если не считать чуть повышенной температуры, она казалась совсем здоровой: у нее был хороший цвет лица, прекрасный аппетит, она даже слегка пополнела. И все же, когда я глядела на нее, во всей фигуре ее мне чудилась какая-то неизъяснимая грусть, особенно в ее бессильно поникших плечах. За день до смерти матушки ее пришла проведать Мидори. Я отворила дверь в матушкину комнату, чтобы сказать ей о гостье, и ахнула. Она сидела ко мне спиной в праздничной хаори в серо-голубую полоску, расшитой крупными цветами татарника — той самой хаори, которая вот уже много лет лежала в комоде в бумажном чехле. Матушка обещала подарить ее мне, утверждая, что для нее она чересчур ярка.

— В чем дело? — недоуменно спросила матушка, оборачиваясь ко мне.

— Но ведь… — начала я и больше не смогла вымолвить ни слова. „Странно! — мелькнуло у меня в голове. — Чему я, собственно, изумилась? Что удивительного, если она надела старинную яркую накидку? Не так уж много было у нее развлечений с тех пор, как она захворала“. Позже, раздумывая над этим, я поняла: матушка была ослепительно хороша в этой нарядной накидке и в то же время грустна, как никогда прежде, — вот что меня изумило. Вошедшая вслед за мной Мидори не смогла сдержать восхищенного возгласа и какое-то время молча глядела на матушку. Прекрасный и несказанно печальный образ матушки в праздничной накидке весь день преследовал меня, и сердце мое горестно сжималось.

К вечеру бушевавший с утра ветер утих, и вместе со служанкой Садаё я сгребала и жгла в саду палые листья. Я принесла купленный накануне по баснословной цене сноп соломы, чтобы заодно сжечь и его, а пепел положить в матушкину жаровню. Наблюдавшая из гостиной за нашей работой матушка вышла на открытую галерею, держа в руках что-то завернутое в красивую плотную бумагу.

— Сожги, — сказала она.

— Что это? — спросила я.

— Не твое дело, — вдруг резко ответила матушка. Потом смягчилась и тихо добавила: — Это дневник, мой дневник. Сожги его прямо в обертке.

Потом круто повернулась и, словно колеблемая ветром, ушла, нетвердо ступая, внутрь дома.

Чтобы сжечь солому, понадобилось несколько минут. Когда последний пучок ее тлел, завивая синие струйки дыма, я наконец решилась: взяв матушкин дневник, я потихоньку поднялась на второй этаж к себе в комнату и спрятала его в глубине книжной полки. Ночью снова поднялся ветер. Я выглянула в окно. Сад был залит необычно ярким светом луны. Ветер усилился. Казалось, будто волны прибоя дробятся о скалистый северный берег. Матушка и Садаё давно уснули, одна лишь я бодрствовала, не в силах сомкнуть глаза. Чтобы никто не вошел вдруг в комнату, я загородила дверь тяжелыми томами энциклопедии, потом опустила занавески на окне (даже проникавший в комнату лунный свет вызывал у меня безотчетный страх), зажгла настольную лампу и положила рядом с нею толстую тетрадь, в каких обычно пишут студенты. Это и был дневник моей матушки.

Дядюшка! Дядюшка Дзёсукэ!

Я подумала: надо воспользоваться случаем, иначе я никогда не узнаю причину разрыва между отцом и матушкой. Честно говоря, я раньше не старалась ничего узнать об отце и ждала, что матушка сама мне все расскажет, когда я выйду замуж. Я лишь бережно хранила в памяти его имя: Рэйитиро Кадота. Но с той минуты, когда я увидала матушку в праздничной хаори, все сразу переменилось — в моем сердце стала расти горькая уверенность, что она уже не выздоровеет.

Случайно я услыхала разговор родственников из Акаси о том, почему матушка была вынуждена расстаться с отцом. Когда он отправился в университет Киото писать диссертацию, мы — в ту пору мне исполнилось пять лет — с матушкой, бабушкой и служанкой остались в Акаси. Однажды в ветреный апрельский день в дверь постучала молодая женщина с грудным младенцем. Она вошла в гостиную, положила ребенка в токонома, вытащила из принесенной ею небольшой корзины нижнее кимоно и, распустив оби, стала при всех переодеваться. Матушка, — она принесла поднос с чаем, — застыла от изумления. Видимо, женщина эта была не в своем уме. Позднее я поняла, что хилый младенец, спавший в токонома, где лежали на полочке красные плоды нандины, был ребенком этой женщины и моего отца.

Младенец вскоре умер, а женщина, к счастью, выздоровела, вышла замуж за торговца из города Окаяма и живет теперь счастливо. Вскоре после случившегося матушка забрала меня и покинула дом в Акаси.

Потом, когда я уже училась в женском колледже, бабушка как-то сказала:

— Аяко поступила так сгоряча, но теперь ничего не поделаешь.

А я тогда подумала: наверно, матушка с ее чистой душой не могла простить отцу такую обиду. До семи лет я была убеждена, что отец умер. Да и теперь в глубине души я считаю: он мертв для меня. Я никак не могу представить себе отца живым, а ведь в Хёго, всего в часе езды отсюда, ему принадлежит большая больница. Но хотя он на самом деле жив и здоров, для меня мой отец давно умер.

Я открыла матушкин дневник, и первым словом, которое я прочла, было… „преступление“. Да, „преступление“! Оно повторялось много раз и было написано неровным почерком, совершенно непохожим на ее почерк. А внизу, словно придавленная громоздившимися друг над другом словами „преступление“ и изнемогавшая под их тяжестью, была лишь одна фраза: „Боже, прости меня! Мидори, прости меня!“ Мне показалось, будто все остальные слова на этой странице исчезли, и лишь одна эта фраза, словно внезапно нагрянувший злой дух, являла мне свой ужасный лик.

В страхе я захлопнула дневник. Какая это была жуткая минута. Вокруг царила тишина, слышался только громкий стук моего сердца. Я встала со стула, снова проверила, хорошо ли закрыты окно и дверь, и, вернувшись к столу, смело раскрыла дневник и дочитала его до конца, не пропустив ни единого слова. Об отце там не было ни строчки. Весь дневник — мне и во сне б не приснилось такое! — был посвящен вашим отношениям с матушкой. Она страдала, радовалась, молилась, теряла надежду, мечтала о смерти — да-да, она не раз намеревалась уйти из этого мира. В дневнике она писала: „Если Мидори узнает о наших отношениях с Дзёсукэ, я покончу с собой“. Могла ли я предположить, что матушка, всегда радостно встречавшая Мидори и весело болтавшая с ней, так ее боялась?

Читая дневник, я поняла: целых тринадцать лет матушку не покидала мысль о смерти. Иногда по нескольку дней подряд, а то и по два-три месяца она не вела записей. С каждой страницы на меня глядело лицо матушки, над которой нависла тень смерти. „Ах, лучше умереть! Смерть разрешит все!“ Почему она написала эти полные отчаяния слова? „Чего я боюсь, раз решила принять смерть? Смелее! Будь дерзкой, Аяко!“ Что заставляло мою добрую матушку написать такое? Неужели любовь? То самое прекрасное, сверкающее чувство, именуемое любовью? Однажды Вы, дядюшка, подарили мне ко дню рождения книгу, где любовь уподоблялась нагой женщине с распущенными волосами, которая горделиво стоит у чудотворного источника, прижав ладони к высокой груди с упругими, словно бутоны, сосками. Как непохожа на этот символ та любовь, что была между Вами и матушкой!

Когда я прочитала дневник, Мидори стала и для меня самым страшным человеком, а страдания матушки, опасавшейся, как бы Мидори не проникла в ее тайну, стали теперь и моими страданиями. Я стала бояться тетушки Мидори, которая так часто, сложив губки бантиком, целовала меня! Той самой тетушки Мидори, которую я любила, наверно, не меньше, чем матушку! Ведь это она подарила мне ранец, разрисованный крупными розами, когда я поступила в первый класс начальной школы в Асия! А когда летом нас отправили в оздоровительную школу на морском побережье в Юра, она подарила мне большой плавательный пузырь в форме чайки. Это она каждый день приносила мне подарки, заставляя учить наизусть сказку братьев Гримм „Мальчик с пальчик“, которую я так хорошо прочитала на школьном вечере. Что бы ни случалось со мною в детские годы, рядом всегда оказывалась тетушка Мидори. Она была самой любимой матушкиной кузиной. Мидори и теперь прекрасно танцует, а когда-то не было среди нас равной ей в гольфе и маджонге[7], в плаванье и лыжных прогулках. И вот я стала больше всех бояться той самой тетушки Мидори, которая пекла чудесные сладкие пироги, умела веселиться сама и развлекать нас, приглашая молоденьких актрис из театра Такарадзука. Той, кто всегда казалась мне светлой и прекрасной, как распустившаяся роза!

Если на этом свете существует тайное предчувствие беды, то я однажды испытала нечто подобное, и касалось оно ваших отношений с матушкой. В прошлом году как раз в это время я шла с подругой на электричку — мы должны были ехать в школу — и вдруг вспомнила, что забыла дома английскую книгу для внеклассного чтения. Уговорив подругу подождать меня на станции, я поспешила домой. Но у ворот вдруг остановилась: что-то мешало мне войти в дом. Утром матушка послала служанку за покупками и оставалась дома одна. Я знала об этом и вдруг почувствовала тревогу, даже страх. Я стояла перед воротами, глядела на кусты рододендронов и колебалась: входить или нет? В конце концов, так и не решившись войти, я без книги пошла обратно на станцию. Меня охватило тогда странное чувство: мне казалось, если я войду в дом и нарушу покой матушки, она будет недовольна и даже опечалена. Ощущая невыразимое одиночество, я шла по берегу реки Асия, отбрасывая носком камни, попадавшиеся под ноги. На станции я устало опустилась на деревянную скамью в зале ожидания, рассеянно слушая болтовню подруги.

Ни прежде, ни потом ничего подобного я не испытывала. Теперь я со страхом вспоминаю об охватившем меня тогда предчувствии беды. Кто знает, не снизошло ли и на Мидори столь же странное прозрение? Тем более что она сама не раз с гордостью утверждала, будто у нее, как у пойнтера, удивительное чутье, благодаря которому она мгновенно разгадывает замыслы противника во время игры в карты. При одной мысли, что Мидори могла догадаться о вашей любви, я начинаю трепетать от страха. Но нет! Это просто мои глупые опасения. Ведь все уже кончено. Тайна сохранена. И матушка ушла в мир иной ради того, чтобы унести с собой эту тайну. Так я думаю.

Никогда не забыть мне тот зловещий день. Незадолго до агонии, не слишком долгой, но страшной, — о ней невозможно вспомнить без содрогания, — матушка позвала меня к себе. Лицо ее было каким-то гладким, словно у куклы из театра Бунраку.

— Я сейчас выпила яд… — сказал она. — Я так устала. Жить больше нет сил.

Ее голос был чист, как небесная музыка, и, казалось, она говорит не со мной, а через меня обращается к богу. В тот миг мне отчетливо послышался грохот рушащейся Эйфелевой башни из слов, нагроможденных друг на друга в ее дневнике… „Преступление“… Огромное здание преступления, простояв тринадцать лет, обрушилось на уставшую до изнеможения матушку. Я сидела не шелохнувшись. Взгляд ее был устремлен куда-то вдаль. Вдруг, словно осенний ветер, пригибающий травы к земле, на меня нахлынуло необъяснимое чувство негодования. Пристально глянув на печальное лицо матушки, я сказала:

— Так.

Всего одно слово — точно речь шла о совершенно чужом человеке.

Сказала — и сердце похолодело, будто на него плеснули ледяной водой. Потом со странным, непонятным и мне самой безразличием я встала, вышла из гостиной и по длинному коридору направилась к телефону, чтобы позвонить Вам (именно в этот момент я услышала короткий крик умирающей матушки). Но после моего звонка пришли не Вы, примчалась Мидори. Матушка испустила дух, сжимая руку той, кого она так любила и так боялась. И Мидори накрыла белым платком ее лицо, с которого исчезло отраженье печали и страданий.

Дядюшка! Дядюшка Дзёсукэ!

В ту первую ночь наших бдений у гроба усопшей царила невообразимая тишина. Ушли полицейские и врач, ушли соседи, приходившие проститься с матушкой. У гроба остались лишь Вы, Мидори и я. Никто не произносил ни слова. Казалось, мы все трое прислушиваемся к доносящемуся издалека негромкому плеску волн. Когда догорали поминальные свечи, мы, вставая по очереди, зажигали новые, потом ненадолго открывали окно, чтобы проветрить комнату, и, печально взглянув на фотографию усопшей, возвращались обратно. Когда наступал ваш черед менять свечи, Вы горестно вглядывались в фотографию матушки, и тихая непонятная улыбка освещала Ваше скорбное лицо. В ту ночь мне не раз приходила в голову мысль, что матушка, прожившая такую горькую жизнь, все же была счастлива.

Было часов девять, когда я подошла к окну и вдруг заплакала. Вы положили руку мне на плечо, несколько минут постояли рядом и молча вернулись назад. Я плакала тогда не потому, что горевала из-за смерти матушки. Нет, я подумала о том, что она даже в свой последний час не посмела назвать Ваше имя, что не Вы поспешили на мой телефонный звонок, а Мидори, и ощутила вдруг такую безысходную тоску… И любовь, которую вам обоим пришлось скрывать до самой смерти матушки, показалась мне такой же несчастной, как распятый лепесток, замурованный в подаренном мне стеклянном шаре. Я открыла окно и, глядя на усыпанное холодными звездами небо, пыталась сдержать слезы, но внезапно представила, как сейчас ее любовь поднимается к этому звездному небу и тихонько плывет меж холодных звезд; мне стало так горько, и я разрыдалась. Мне почудилось, будто сожаление об этой одиноко уплывающей к звездам любви столь велико, что с ним не может сравниться горе из-за смерти одного человека — моей матушки.

И снова заплакала я, когда ночью взяла в руки палочки — поесть суси.

— Старайся держать себя в руках. Мне очень горько сознавать, что я не в силах тебе помочь, — тихо сказала тогда Мидори.

И я увидела: ее глаза тоже полны слез. Я посмотрела на увлажнившиеся прекрасные глаза Мидори и отрицательно покачала головой. Она, наверно, тогда не поняла меня. А ведь я заплакала от жалости к ней, Мидори. Глядя, как она раскладывает суси на четыре тарелки: Вам, себе, мне и — покойной матушке, — я вдруг подумала, что самая несчастная среди нас — Мидори, и зарыдала.

В ту ночь я плакала еще раз. Помните? Вы предложили мне отдохнуть, сказав, что завтра будет очень тяжелый день. Я легла в соседней комнате и мгновенно уснула. Среди ночи я вдруг проснулась вся в поту. Взглянув на часы, стоявшие на книжной полке, я поняла, что проспала почти час. В соседней комнате, где стоял гроб, по-прежнему царила тишина, время от времени нарушаемая щелканьем Вашей зажигалки. Потом Вы сказали:

— Пойди отдохни немного, я посижу один.

— Я не устала, а Вам бы отдохнуть не мешало, — ответила Мидори.

Опять наступила долгая тишина, и я расплакалась. Вы, наверно, не услышали моих рыданий. Я подумала о том, что Вы и Мидори находитесь сейчас в одной комнате с покойницей, но каждый из вас занят своими мыслями. И весь мир взрослых людей показался мне таким невыносимым, таким печальным и страшным, что я не могла сдержать горьких слез.

Дядюшка! Дядюшка Дзёсукэ!

Я без утайки написала Вам обо всем, что думала и чувствовала в те дни, надеясь, что Вы поймете мою просьбу: отныне мне бы не хотелось встречаться ни с вами, ни с Мидори. Я больше не смогу, как это бывало прежде, доверчиво принимать знаки Вашего внимания, не смогу докучать Мидори своими капризами. Я хочу забыть о преступлении, погубившем мою матушку.

Дальше писать я не в силах.

Дом в Асия я решила поручить заботам дяди Цумуры.

А сама возвращусь в Акаси, открою там небольшое ателье и буду зарабатывать на жизнь собственным трудом. В завещании матушка написала, чтобы я во всем советовалась с Вами, но если б она знала о нынешнем моем состоянии, она бы, наверно, отказалась от своих слов.

Сегодня я сожгла в саду матушкин дневник. От него осталась лишь горсточка жаркого пепла. Я пошла за водой, чтобы залить пепел, а когда вернулась, его уже не было: ветер куда-то унес его вместе с опавшими листьями, унес и развеял.

Пересылаю письмо матушки, адресованное Вам. Я нашла его на следующий день после Вашего отъезда в Токио, когда разбирала ее стол».

ПИСЬМО МИДОРИ

«Господин Дзёсукэ Мисуги!

Когда я обращаюсь к Вам так официально, мне начинает казаться, будто бремя лет исчезло (правда, мне всего лишь тридцать три) и сердце трепещет, словно я пишу любовное послание. Кстати, за последние десять с лишним лет я — иногда втайне от Вас, иногда открыто — писала много любовных писем, но ни одно из них почему-то не было адресовано Вам. Мне и самой, если говорить всерьез, это кажется странным. А Вам?

Однажды супруга господина Такаги (Вы, наверно, помните эту даму: когда она накладывает слишком много косметики, в ее лице появляется что-то лисье), перемывая косточки видных людей Осаки и Кобе, не обошла вниманием и Вас, причем, в довольно резких выражениях: дескать, Мисуги женщинам не интересен, ибо не способен понять тонких движений женского сердца; сам он, конечно, может влюбиться, но женщина никогда не полюбит на всю жизнь подобного человека. Не стоит очень уж огорчаться — этот нелестный отзыв сорвался у нее с языка в минуту легкого опьянения, но кое в чем она, пожалуй, не так далека от истины. О нет, Вы не из тех людей, кто страдает от одиночества или приступов меланхолии, и в выражении Вашего лица преобладает не грусть, а разочарование. На все у Вас существует совершенно определенная точка зрения, которую Вы, само собой, считаете единственно верной. Почему-то эта Ваша самоуверенность вызывает раздражение, желание ее поколебать. Словом, человек Вы неинтересный, для женщин невыносимый, и влюбляться в Вас бесполезно. Подумайте, почему ни одно из написанных мною любовных писем не адресовано Вам? Но все же мне это кажется странным. Хотя бы одно или два письма следовало отправить и Вам. Пусть даже они адресованы не Вам, но если предположить, что я писала их, думая о Вас, то, пожалуй, не так уж важно, кто их адресат. Разве не могла я, от природы застенчивая и наивная не по возрасту, стесняться писать своему супругу нежные письма и, думая о нем, отправлять их другим людям? Видно, я родилась под несчастливой звездой, с самого начала определившей мне такую судьбу. Несчастьем это было и для Вас.

Верно, мне не дано

Узнать Ваши светлые мысли.

Хочу подойти,

Но боюсь ненароком нарушить

Высокое это безмолвье.

Это стихотворение сложила я прошлой осенью, когда Вы сидели у себя в кабинете. Я попыталась выразить в поэтической форме тогдашнее свое настроение. Я вложила в эти слова чувства несчастной жены, которая боялась (вернее, хотела, но не решилась) нарушить Ваш драгоценный покой, когда Вы сидели у себя, рассматривая старинную фарфоровую чашу (ах, как бездушны, как бесчувственны Вы были!). „Лгунья!“ — возможно подумаете вы. Но это не так! Всю ночь напролет, играя в маджонг, я то и дело поглядывала украдкой в сторону Вашего кабинета. Правда, это стихотворение я тоже отдала не Вам, а потихоньку положила на стол в доме Тагами — того самого юного философа, который успел сделать блестящую карьеру и нынешней весной стал доцентом университета. Своей шалостью, как известно и Вам, я смутила душевный покой молодого ученого, и бульварные газеты трепали мое имя в разделе скандальной хроники, что доставило Вам неприятности. А я ведь всего лишь хотела чуть-чуть поколебать Вашу самоуверенность. Удалось ли мне это?

Впрочем, моя легкомысленная болтовня, наверно, лишь обостряет Вашу ко мне неприязнь, спешу посему перейти к главному.

Наш брак давно уже стал фикцией. Как по-вашему, не слишком ли он затянулся? Мне думается, Вы ощутите облегчение, обретя большую свободу. Все это, конечно, очень печально, но если у Вас нет каких-либо веских возражений, не думаете ли Вы, что нам пора расстаться официально?

Сейчас, когда Вас попросили уйти в почетную отставку с занимаемых Вами важных постов (меня, правда, несказанно удивило, когда я прочитала Вашу фамилию в списке предпринимателей, подвергшихся чистке), настал, пожалуй, самый удобный для Вас момент положить конец и нашим неестественным отношениям. Мои условия вкратце сводятся к следующему: меня вполне удовлетворили бы загородные дома в Такарадзука и Ясэ. Дом в Ясэ достаточно велик для меня, да и окружающий пейзаж мне по душе. Там я хотела бы поселиться. Дом же в Такарадзука я продала бы миллиона за два иен. Этой суммы мне хватило бы до конца моих дней. Считайте это моим последним капризом, моей единственной просьбой. Ведь за всю нашу совместную жизнь я не припомню случая, чтобы Вы меня чем-то побаловали. Таково мое, вероятно, неожиданное для Вас предложение; но, поверьте, оно вовсе не означает, что у меня на примете есть человек, которого я могла бы назвать любимым. И совершенно напрасны были бы Ваши опасения, будто кто-нибудь попытается воспользоваться моими деньгами. К сожалению, я до сих пор не встретила человека, коего, не стыдясь, могла бы объявить своим возлюбленным. Видно, и теперь, спустя десять лет, все еще сильно чувство первой радости, которое Вы доставили своей молодой жене. Сейчас, кстати, не так легко найти мужчину, отвечающего хотя бы двум требованиям: аккуратно подстриженного и стройного.

Однажды я прочитала, что в сирийской пустыне нашли обнаженного юношу, который жил вместе со стадом оленей. Как красив был он на фотографии, помещенной в газете! Как прекрасны были его застывший профиль под шапкой лохматых волос и стройные длинные ноги! Даже сегодня, когда я вспоминаю о нем, необычайный жар вспыхивает у меня в крови.

После того как я увидала фотографию этого юноши, все прочие мужчины показались мне невыносимо скучными и банальными! Так вот! Если у Вашей супруги на один-единственный миг и возникла мысль об измене, то лишь в ту минуту, когда она созерцала фото юноши-оленя. Стоит мне представить чистую, упругую кожу этого юноши, увлажненную ночной росой пустыни… Ах, едва я подумаю о необычайной судьбе этого юноши, сердце начинает бешено колотиться в груди.

Два года назад я увлеклась господином Мацуё — художником-модернистом. В ту пору о наших отношениях распространялись разные небылицы, но меня это нисколько не трогало. В Ваших глазах, когда Вы глядели на меня, я уловила некую печаль, что-то похожее на сострадание. Хотя, собственно, жалеть меня не было причины. И все же Ваш взгляд тронул мое сердце. Ваши глаза, хотя и уступали глазам юноши-оленя, были прекрасны. Почему же Вы не захотели сказать мне Вашим взглядом нечто большее? Но Вы не сделали этого, и мне ничего не оставалось, как отправиться в холодное ателье Мацуё и дать согласие позировать ему. Я и теперь, кстати, ценю его как художника. По стилю он чем-то напоминает Утрилло. Но человек он никудышный. И если Вам можно было бы поставить сто баллов, то он тянет не более чем на пятьдесят. О да, он талантлив, но испорчен известностью. У него приятное лицо, однако в его облике не хватает какой-то изюминки. Он бывает просто смешон, когда самодовольно попыхивает своей трубкой.

А в начале минувшего лета я увлеклась жокеем Цумурой, выигравшим на кобыле Голубая Слава скачки на приз министерства сельского хозяйства и лесоводства. И тогда в Вашем взгляде я заметила уже не сострадание, а холодное презрение. Вначале, когда мы случайно встречались в коридоре, мне казалось, что это листья за окном зеленью отражались в Ваших глазах. И лишь позднее поняла, как я ошибалась, — в Вашем взгляде был огонь непримиримости. Какая оплошность с моей стороны! Пойми я это сразу, мне удалось бы подготовить свое сердце к любым Вашим взглядам. Увы, в ту пору все мои чувства, все ощущения были связаны с одним — с обаянием скорости! И Ваша неприступная замкнутость, Ваше стремление скрыть свои истинные чувства были так недосягаемы и непонятны! Как мне хотелось хоть раз показать Вам Цумуру, когда он летит на Голубой Славе, далеко обогнав соперников. Вы и сами, я уверена, не остались бы равнодушны, глядя сквозь очки на это милое, сосредоточившее все свои силы ради одной лишь единственной цели существо (я имею в виду, конечно, не Голубую Славу, а жокея Цумуру).

Так вот, одного моего взгляда было достаточно, чтобы этот уже избалованный успехом двадцатидвухлетний юноша проявил неслыханную волю к победе и даже дважды ее добился. Мне прежде не доводилось видеть подобного темперамента. Он жаждал моей похвалы, но забывал обо всем на свете, в том числе и обо мне, едва вскакивал на свою каурую Голубую Славу, и целиком отдавался демону скорости. Вот в такие минуты я ощущала всю полноту жизни и без сожаления отдала бы ему три бриллианта, сохранившиеся у меня еще с довоенного времени. Но юный жокей был привлекателен, лишь пока скакал на Голубой Славе. Едва ступив на землю, он превращался в неотесанного мальчишку, который толком не разбирается даже во вкусе кофе. И все же мне было приятнее прогуливаться с этим безрассудным смельчаком, закалившим свою волю на скачках, чем с литератором Сэноо или бывшим леваком Мицуя.

Никаких глубоких чувств я к нему не питала и с легким сердцем сосватала ему восемнадцатилетнюю танцовщицу с пухлыми губками, которой я тоже симпатизировала, и даже помогла им устроить свадьбу.

Но, кажется, из-за своей болтовни я позабыла о главном. Так вот, мне все же не хотелось бы, поселившись в Ясэ, стать затворницей. И я задумала выращивать там цветы. Кажется, на цветах можно прилично зарабатывать, продавая их в торговых рядах Сидзё. Полагаю, с помощью кормилицы, молодой служанки и двух девушек, знающих толк в цветоводстве, можно без особого труда вырастить сотню-другую гвоздик. На какое-то время мужчинам доступ туда будет закрыт. Мужской дух нам несколько приелся. Поверьте, я не кривлю душой. Отныне и серьезно намереваюсь начать новую жизнь и надеюсь найти в ней истинное счастье.

Вас, наверно, удивит столь неожиданная просьба о разводе. Нет, нет! Скорее Вам должно показаться странным, что я до сих пор не заговаривала о нем. Да и я, оглядываясь на прошлое, с горечью думаю о том, как могли мы прожить вместе десять с лишним лет. Правда, меня упрекали в дурном поведении, и у окружающих, может быть, сложилось впечатление, будто мы странная пара. И все же наша репутация в обществе не была запятнана. Иногда нам даже оказывали честь, приглашая в сваты. Нет, тут Вам, пожалуй, не в чем меня упрекнуть. Скорее я заслужила похвалу, не правда ли?

Как все-таки трудно писать прощальное письмо! Неприятно проливать слезы, но не менее неприятно выглядеть развязной. Хочется, чтобы мое письмо помогло нам расстаться благородно, не причиняя друг другу лишней боли. Но ничего, по-моему, не выходит, и я, наверно, кажусь вам ужасно глупой, когда вы читаете эти строки. Что поделать! Кому под силу писать о разводе красиво? Поэтому мне придется перейти на официальный тон, наиболее подходящий для письма о разводе. И не сердитесь, если конец моего письма будет Вам неприятен, ибо я решила защитить себя тоже броней равнодушия.

Все началось в феврале тысяча девятьсот тридцать четвертого года. Часов около девяти утра я выглянула из окна своего номера на втором этаже отеля „Атами“ и увидела Вас. Вы были в сером костюме и неторопливо шли вдоль крутого скалистого берега. Ах, как давно это было! Тот день канул в небытие, как сон. Успокойтесь и читайте дальше. Вскоре Вас догнала высокая женщина в красивой накидке в серо-голубую полоску, расшитой крупными цветами татарника. О, как больно уколола меня в сердце эта накидка! Не думала я, что мое предчувствие оправдается с такой точностью. Чтобы проверить его, я и приехала в Атами вечерним поездом. Всю ночь я не сомкнула глаз, а в голове все время вертелась одна старинная фраза: „Если это сон — очнись!“ В ту пору мне было двадцать лет (столько же, сколько теперь Сёко). Для наивной, неопытной молоденькой женщины, которая только что вышла замуж, это был слишком тяжелый удар. Я позвонила и попросила недоумевающего коридорного немедленно принести счет. Я не хотела оставаться здесь ни одной лишней секунды и, расплатившись, тотчас покинула гостиницу. Некоторое время я стояла на улице, пытаясь унять жгучую боль и груди и раздумывая, пойти ли мне в сторону моря или на станцию. Наконец я сделала несколько шагов к морю и снова остановилась в нерешительности. Долго я глядела на сверкавшее в лучах солнца зимнее море, напоминавшее своим цветом выдавленную из тюбика берлинскую лазурь, потом повернулась к нему спиной и решительно зашагала по дороге на станцию. Если подумать, я с той поры все шла и шла по этой дороге, она-то и привела меня к нынешнему дню. Пойди я тогда на берег моря, где стояли Вы, сегодня, наверно, все было бы по-иному. Но, к счастью или к несчастью, — я этого не сделала. Теперь, кажется мне, это был самый роковой перекресток в моей жизни.

Почему я тогда не пошла к морю? Меня остановило сознание, что я ни в чем не могу сравниться со своей сестрой — красавицей Аяко: ни жизненным опытом, ни познаниями, ни талантом, ни умением элегантно держать кофейную чашечку, ни пониманием литературы и музыки, ни тонкостью пользования косметикой. О, это самоунижение! Самоунижение двадцатилетней жены, которое можно изобразить на картине лишь чистой линией. Когда погружаешься в студеное море, замираешь, ибо каждое движение во сто крат усиливает ощущение холода. Приходилось ли Вам это испытывать? Вот и я тогда боялась шевельнуться. И лишь много позднее я решила: раз он меня обманывает, отплачу ему тем же.

Однажды во время экскурсии я вместе с бывшими школьными подругами вошла в зал ожидания на станции Санномия и едва успела выбежать наружу, потому что заметила там Вас и Аяко. Было это спустя год после того, как я увидала вас из окна отеля „Атами“.

Никогда не забыть мне и вечер, наполненный пением цикад, когда я бесконечно долго стояла перед плотно закрытыми, словно створки раковины, воротами дома Аяко, глядела на мягкий свет, струившийся из окна второго этажа сквозь щелку между гардинами, и никак не решалась протянуть руку к звонку. Не помню, была тогда осень или весна. У меня вообще плохая память на времена года. И еще много, очень много могла бы я Вам поведать такого, от чего Вы застонали бы. Но я хранила молчание и не пыталась что-либо предпринять. Даже тогда, в Атами, я не пошла следом за Вами к морю. Даже тогда! И вот что странно: когда перед моими глазами внезапно всплывал тот сверкающий, похожий на берлинскую лазурь, кусочек моря, стихала в сердце жгучая боль, которая чуть не свела меня с ума, и на меня снисходило умиротворение.

Не скрою, в моей жизни были долгие месяцы, когда я находилась на грани сумасшествия, но время — прекрасный целитель, оно разрешило все проблемы наилучшим образом.

Подобно тому как остывает раскаленный кусок железа, остывали и наши отношения. Чем холодней становились Вы, тем холодней становилась и я, не уступая Вам в этом ни на йоту. Теперь отношения между нами подобны соприкосновению заиндевелых ресниц. Семья? Нет, это теплое, человеческое слово здесь неуместно! Более подходящим было бы слово „крепость“ — думаю, Вы с этим согласитесь. Запершись в этой крепости, Вы обманывали меня, а я — Вас (но Вы начали первый!). В какие же печальные сделки вступают люди между собой! Вся наша жизнь была построена на двух тайнах, которые мы хранили друг от друга. На мои недопустимые выходки Вы глядели иногда неодобрительно, иногда с презрением или с печалью во взоре, но всегда делали вид, будто ничего не замечаете. Сколько раз я, нежась в ванной, неприлично громко приказывала служанке принести сигареты; в гостиной или в коридоре неряшливо рассыпала пудру; поговорив с незнакомым мужчиной по телефону, вальсировала по комнате; приглашала актрис из Такарадзука, угощала их и фотографировалась вместе с ними; в день своего рождения заставляла даже служанок украшать себя лентами; приглашала студентов и устраивала шумные попойки. Я поступала так совершенно сознательно, понимая, что все это Вам очень неприятно. Ах, если бы вы хоть раз всерьез упрекнули меня! Нет, Вы не сделали этого, не могли сделать. И между нами не вспыхивали ссоры. В нашей крепости царила тишина, лишь окружавший нас воздух, словно подхваченный ветром пустыни, со странным холодным шелестом и шипением уносился неведомо куда. Почему Вы, привыкший охотиться на диких голубей и фазанов, не сумели вскинуть свое охотничье ружье и выстрелить мне в сердце? Почему Вы, начав обманывать меня, не стали это делать более откровенно и жестоко? Не довели обман до конца? Разве Вы не знаете, что женщина может простить мужчине любую ложь?

Более десяти лет я терпела подобную жизнь и думала — когда-нибудь да придет ей конец. Что-то случится! Что-то должно произойти! Слабая, но упорная надежда все время теплилась в глубине моего сердца. Каким будет этот конец? Я представляла его себе двояко: либо я прильну однажды к Вашей груди и тихо закрою глаза, либо изо всей силы, так, чтобы фонтаном брызнула кровь, вонжу в Вашу грудь нож — тот самый, который, помните, Вы привезли мне из Египта. Как Вы думаете, чего я больше желала? Честно говоря, я и сама не знаю.

А помните Вы случай, который произошел лет пять назад после Вашего возвращения из поездки в южные страны? Меня не было дома два дня. На третий день я пришла слегка под хмельком. Вы уезжали на несколько дней в Токио по делам, и я была уверена, что Вы еще не вернулись. Но Вы неожиданно оказались дома — сидели в столовой и чистили ружье. Я поздоровалась и сразу же вышла на веранду, опустилась на диван спиною к Вам и подставила прохладному ветру разгоряченное лицо. Тент, натянутый над обеденным столом в саду, служил своеобразным экраном, и в стеклянной двери террасы отражалась часть комнаты, так что я, не оборачиваясь, могла вас видеть. Устав до изнеможения после длившихся двое суток шумных развлечений, в мрачном настроении я сидела на диване, не в силах пошевельнуться, и бездумно глядела на Ваше отражение. Вычистив ствол, Вы закрепили его на ложе и несколько раз приподняли и опустили ружье. Потом, прижав приклад к плечу, Вы слегка прищурили глаз и прицелились. Прицелились в меня!

Может быть, Вы решили меня застрелить? И хотя ружье не было заряжено, мне вдруг захотелось узнать: возникло ли у Вас в тот момент желание убить меня? Я сделала вид, будто ничего не замечаю, и закрыла глаза. Интересно, куда Вы целились — в плечо, в шею или в затылок? Я с нетерпением ждала, когда в тишине громко щелкнет курок, потому что решила: в тот миг, когда раздастся щелчок, я упаду с дивана. С радостным трепетом, какого я не испытывала уже много лет, я ожидала этого мгновенья, чтобы сыграть задуманную сцену.

Я приоткрыла глаза и увидела: вы по-прежнему в меня целитесь. Некоторое время я продолжала сидеть неподвижно, потом, вдруг — не знаю почему — резко обернулась и взглянула уже не на Ваше отражение, а на Вас самих. В ту же секунду Вы отвели ружье в сторону и прицелились в куст впервые расцветшего в это лето рододендрона, который я привезла из Амаги. Раздался легкий щелчок. Почему Вы тогда не выстрелили в свою неверную жену? В тот момент она вполне этого заслуживала. Вы так хотели убить меня, но не решились спустить курок! Ах, если бы Вы тогда спустили курок, не простили мне мою неверность, пронзили бы ненавистью мое сердце! Может быть, я в раскаянье кинулась бы вам на грудь… а может быть, наоборот, решила бы показать вам, что тоже умею метко стрелять. Но Вы не сделали этого, и я, отведя взгляд от рододендрона, который Вы избрали мишенью вместо меня, и нарочно покачиваясь, пошла в свою комнату, напевая то ли „Под крышами Парижа“, то ли другую модную песенку.

С тех пор прошло несколько лет, однако удобного случая положить конец нашим отношениям все не представлялось. Но в прошлое лето лилии в саду расцвели невиданно ядовитым красным цветом. Глядя на них, я лелеяла надежду на какие-то перемены…

В последний раз я была у Аяко накануне ее смерти. В тот день я вновь, спустя десять с лишним лет, увидела на ней накидку, которая под сверкающими лучами утреннего солнца в Атами на всю жизнь, как страшный сон, запечатлелась в моей памяти. Крупные лиловые цветы татарника выглядели совсем как живые. Казалось, эта накидка тяжким грузом давит на ее слабые и столь дорогие Вашему сердцу плечи. Я вошла в комнату, села напротив Аяко и воскликнула: „Как вы прекрасны!“ Сперва я попыталась сдержаться, но потом подумала: зачем она надела эту накидку и сидит в ней передо мной? В то же мгновенье кровь бешено застучала в висках, и я уже ничего не могла с собой поделать. Своеволие женщины, отнявшей супруга у другой, и долготерпение потерявшей его двадцатилетней жены когда-нибудь должны были быть взвешены на весах справедливости. Видимо, этот час настал. И я открыла тайну, свято хранимую более десяти лет, тихо положила ее перед лиловыми цветами татарника.

— Знакомая накидка, — сказала я.

Аяко едва слышно вскрикнула и подняла на меня глаза. Наши взгляды встретились. Я глядела ей в глаза и не собиралась опускать взгляд — это должна была сделать она.

— Ты была в этой накидке, когда ездила вместе с Мисуги в Атами. Извини, я видела вас в тот день, — сказала я.

Кровь отлила от лица Аяко, и оно стало белым, как бумага. Ее губы дернулись, точно она силилась что-то сказать, но были бессильны вымолвить хоть слово. Потупясь, она устремила взгляд на свои белые руки, сложенные на коленях.

И тогда я ощутила такую радость, словно меня освежили тугие струи благодатного дождя: вот она минута, которой я ждала столько лет! И одновременно где-то в глубине души я с невыразимой тоской осознала, какой я вынуждена избрать конец. Мы долго сидели так друг против друга. Я готова была окаменеть и бесконечно глядеть на Аяко. Представляю, как ей хотелось, чтобы я исчезла! Потом она подняла восковое лицо и поглядела на меня спокойно. Я поняла: она скоро умрет. В это мгновенье смерть вошла в Аяко. Иначе она не могла бы так спокойно глядеть на меня. Солнце выглянуло из-за туч, и в темном до той поры саду сразу стало светло. Резко оборвались звуки рояля, доносившиеся из соседнего дома.

— Не огорчайся, я не таю зла. Могу отдать тебе Мисуги насовсем! — Так сказала я и вышла на веранду, где оставила принесенный для Аяко букет белых роз. Я вернулась с розами в комнату, поставила их в вазу на книжной полке, слегка расправила стебли, придав букету красивую форму, потом взглянула на поникшую Аяко и снова подумала: наверно, вижу ее в последний раз. (Какое страшное предчувствие!)

— Не принимай все так близко к сердцу, — сказала я на прощанье. — Ведь я тоже обманывала тебя больше десяти лет. Теперь мы квиты. — И я невольно рассмеялась. Какое это было удивительное молчание! С самого начала Аяко не произнесла ни единого слова. Она сидела так тихо, словно у нее остановилось дыхание. Суд кончился. Теперь она была вольна поступать, как ей вздумается. Больше мне здесь делать нечего, решила я, быстро встала и вышла из комнаты.

— Мидори! — услышала я за спиной голос Аяко. Это было первое слово, которое она произнесла. Но я не остановилась.

— Что с вами, тетушка? У вас в лице ни кровинки! — воскликнула Сёко. Она несла Аяко чай, и я столкнулась с ней в коридоре. Только тогда поняла я, как взволнована сама.

Теперь Вам ясно, почему я должна с Вами расстаться, вернее, почему Вы не можете больше оставаться со мной. Прошу прощения за то, что позволила себе столько дерзостей в этом длинном письме. Видно, нашим невеселым отношениям, длившимся столько лет, пришел конец. Вот, пожалуй, и все, что я хотела сообщить Вам. Надеюсь, если это возможно, получить от Вас согласие на развод еще во время Вашего пребывания в Идзу.

Позвольте напоследок сказать Вам, что сегодня я вместо служанки убирала Ваш кабинет — уж не вспомню, когда я делала это в последний раз. Меня поразила царившая там тишина. Какое спокойное и приятное место для размышлений. Удобное кресло словно просит опуститься в него, а цветы на вазе, созданной Нинеэем[8], так и пламенеют. Это письмо я написала в Вашем кабинете. Картина Гогена, мне кажется, не соответствует его атмосфере. И я ее самовольно сняла, чтобы, — если Вы позволите, — украсить им Ваш дом в Ясэ. Вместо Гогена я повесила в кабинете зимний пейзаж Вламинка. Я также обновила содержимое Вашего гардероба: повесила туда три зимних костюма и подобрала к ним на свой вкус три галстука. Не знаю, понравятся ли они вам».

ПИСЬМО АЯКО

«Когда Вы получите это письмо, меня уже не будет. Не могу себе представить, что такое смерть, но в одном я уверена: она унесет с собой из этого мира и мои радости, и мои страдания. Вместе со мной уйдут и бесконечные мысли о Вас, и тревога за будущее Сёко, а мои тело и душа превратятся в ничто.

Вы прочитаете это письмо спустя несколько часов, а может быть, дней после того, как я умру. И тогда Вы узнаете о тех нескончаемых думах, которые осаждают сейчас меня — еще живую. Это письмо расскажет Вам, так же как могла бы рассказать и я, о том, чего Вы даже не подозреваете. И Вы будете слушать мой голос, разговаривать со мною, словно с живой, удивляться, переживать, бранить… Вряд ли у Вас на глаза навернутся слезы, но лицо Ваше станет таким грустным, каким его видела только я (даже Мидори не знает, что у Вас может быть такое лицо!). И вы скажете: „Какая же ты глупенькая!“ Я сейчас удивительно ясно представляю себе Ваше лицо и слышу Ваш голос.

Пока Вы читаете это письмо, моя жизнь, хотя я буду уже мертва, незаметно возродится в его строках: она вспыхнет в тот миг, когда Вы вскроете конверт и увидите первое слово, и продлится, наверное, пятнадцать — двадцать минут, пока Вы дочитаете последнюю фразу. Она вновь, словно я и не умирала, проникнет во все уголки Вашего существа, наполнит Ваше сердце воспоминаниями. Посмертное письмо… Какие странные слова! Столь же странной покажется Вам и моя недолгая жизнь, заключенная в его строках. Но за этот краткий миг я хочу рассказать Вам правду. Я полна желания открыть вам истину. Страшно в такую минуту говорить об этом, но знайте: живой вы никогда не знали меня такою, какова я есть. Только это письмо покажет Вам, какой я была на самом деле… На самом деле!

До сих пор у меня перед глазами омытые дождем деревья на горе Тэнно в Ямадзаки в алом убранстве осенних листьев. Ах, как это было красиво! Мы пережидали дождь, приютившись под козырьком старых ворот перед чайным домиком „Мёкиан“ и с восхищением глядели на гору Тэнно, возвышавшуюся позади станции. Злую шутку сыграл с нами этот клонившийся к вечеру осенний день. То и дело начинал моросить мелкий дождик. Сквозь его сетку горы, куда мы собирались подняться, казались сказочно красивыми. С того дня миновало тринадцать лет, но до сих пор жива в моем сердце память о необыкновенной красоте деревьев в багряном уборе осени.

В тот день мы впервые остались вдвоем. Вы возили меня по окрестностям Киото, и я изнемогала от усталости. Наверно, устали и Вы. Вы все время говорили мне всякие глупости: вроде того, что любовь — это увлечение, что Вы увлекаетесь редкими вазами, и в этом ничего нет плохого, что Вы увлеклись мною, и в этом тоже ничего худого не видите. И еще Вы говорили, будто только нам двоим по-настоящему открылась осенняя красота горы Тэнно, мы почувствовали ее одновременно и теперь обратного пути нет — все предопределено и непоправимо. Увещевали меня, как капризного ребенка, даже грозили.

В тот день я всеми силами стремилась отдалиться от Вас, но Ваши, казалось бы, нелепые сравнения и пустая болтовня сожгли мое сердце. Ваша бесконечная тоска, скрывавшаяся за резкими выражениями и угрозами, расцвела во мне цветами счастья, ибо я поняла, что любима.

Как просто и легко я, не простившая своему мужу Кадоте его единственный проступок, шла на измену!

В Атами, когда мы остались вдвоем в отеле, Вы первый сказали: станем преступниками! Вы помните? Была ветреная ночь, и неплотно закрытые ставни обращенного к морю окна все время поскрипывали. Посреди ночи Вы решили их закрепить и открыли дверь. Тогда я увидела далеко в море горящую рыбачью лодку. Она пылала ярко, словно сигнальный костер. Наверно, в той лодке люди терпели бедствие и смерть уже глядела им в глаза. Но мы не испытывали ужаса, нас потрясла лишь красота этого зрелища. Когда Вы захлопнули дверь, меня охватило внезапное беспокойство. Я вновь отворила ее, но рыбачья лодка, очевидно, уже сгорела, и перед моими глазами простиралась лишь темная гладь моря без единого огонька. До той ночи я в глубине души еще надеялась найти в себе силы, чтобы расстаться с Вами, но после пожара на море меня охватило странное чувство неизбежности происходящего. Помните? Вы сказали: „Станем преступниками, будем всю жизнь обманывать Мидори“, — и я, не колеблясь, ответила: „Тогда уж станем великими преступниками и будем обманывать не только Мидори, а всех людей, весь мир“. И впервые с тех пор, как мы начали тайно встречаться, я крепко уснула.

В ту ночь мне почудилось, будто судьба сгоревшей на море рыбачьей лодки — это судьба нашей любви, от которой уже нет спасенья. У меня и теперь, когда я пишу Вам свое прощальное письмо, пляшет перед глазами яркое пламя, пожирающее суденышко среди ночного мрака. Тот пожар как бы воплотил в одном мгновенье мучительные страдания, испытываемые женщиной в этом зыбком мире.

Стоит ли дальше погружаться в воспоминания? Ведь им не будет конца! За прошедшие тринадцать лет я испытала немало горя и мук. И все же я была счастливей всех на свете. Убаюкиваемая волнами Вашей огромной любви, я наслаждалась счастьем сверх всякой меры.

Днем я перелистала дневник. В нем часто повторялись слова: „смерть“, „преступление“, „любовь“. Они вновь напомнили мне нелегкие годы, сквозь которые мы с Вами прошли. И все же, положив дневник на ладонь, я ощутила лишь тяжесть любви и счастья. Меня все время преследовало чувство вины за содеянное преступление. Каждый день надо мною витала тень смерти, и, взирая на нее, я повторяла: когда Мидори узнает обо всем, я умру; если Мидори все станет известно, я смертью искуплю свою вину. Вот как велико и невозвратимо было мое счастье!

Ах, кто бы мог предположить, что, помимо той, которую знали Вы, существовала еще одна я — другая (Вам такая фраза, наверно, покажется надуманной, но не знаю, как выразить мысль по-иному). Оказывается, во мне жила еще одна женщина, а я ничего о ней не знала. Да, это была еще одна я, о существовании которой Вам и во сне не снилось.

Однажды Вы сказали, что в каждом человеке живет своя змея. Помните? У Вас была назначена встреча с профессором Киотоского университета Такэдой. Пока Вы с ним беседовали, я, чтобы убить время, стала разглядывать заспиртованных змей в стеклянных шкафах, которые стояли в конце длинного мрачного коридора. Зрелище было не из приятных, и у меня испортилось настроение. Спустя полчаса Вы вышли из кабинета профессора и, указывая на змей, шутливо сказали: „Эта змейка — Аяко, эта — Мидори, а вот эта — моя. У каждого человека есть своя змея, и пугаться их не стоит“. Та, которая жила в Мидори, была небольшой светло-коричневой змейкой из южных стран. Моя змея была вся в белых крапинках с острой, как шило, головкой. Ее привезли из Австралии. Ах, зачем Вы сказали тогда, что в каждом человеке живет змея? Сказали — и забыли, а мне Ваши слова запали в душу, и с тех пор я нередко задумывалась: что же, собственно, представляет собой эта змея внутри человека? Иногда мне казалось, будто она олицетворяет упрямство, иногда — ревность или — рок.

Я и теперь не понимаю, что такое эта змея, но во мне, Вы сами сказали, такая змея жила. Ибо как иначе можно назвать ту другую, которую я не знала, но которая была частью моего существа. И она впервые явилась мне сегодня.

Это случилось во второй половине дня. Когда Мидори пришла меня проведать, я была в той самой накидке, которую Вы привезли мне из Мито. В молодости я ее очень любила. Мидори вошла в комнату, увидала на мне накидку и… остолбенела. Она хотела что-то сказать, но, видимо, сдержалась, и мы некоторое время молча глядели друг на друга. Я нарочно не заговаривала первой, радуясь, что даже Мидори поразил мой необычный наряд. Но вдруг Мидори тихо сказала:

— В этой накидке ты была, когда ездила вместе с Мисуги в Атами. Я видела вас в тот день.

Она страшно побледнела, и ее слова прозвучали так, словно она хотела пронзить меня ими, как кинжалом.

В первую минуту я ничего не поняла. Но когда до меня дошел смысл сказанного, я инстинктивно плотнее запахнула накидку и замерла.

Значит, она все знала! Знала уже много лет! Меня охватило странное спокойствие: будто на закате я гляжу с безопасного места на море и по нему катится к берегу высокий вал прилива. Мне захотелось взять Мидори за руку, утешить.

Вот оно и пришло — мгновенье, которого я так боялась, но я почему-то не испытала страха. В единый миг была сорвана завеса с тайны, а ведь мы хранили ее тринадцать лет, но за ней скрывалась не смерть, о которой я столько думала, а тихое и, — как бы это сказать поточнее? — удивительное отдохновение. Исчезло бремя, многие годы не дававшее мне покоя, но его сменила пустота, и стало так грустно, что захотелось плакать. Меня ошеломило чувство полного раскрепощения. В оцепененье глядела я в глаза Мидори, но ничего не видела перед собой, не слышала ни единого ее слова.

Когда я пришла в себя, Мидори уже не было.

— Мидори, — позвала я ее. Зачем? Сама не знаю. Может быть, мне хотелось, чтобы она еще долго, бесконечно долго сидела передо мной. Скорее всего, если б она вернулась, я безо всякого смущения сказала бы ей:

— Отдай мне Мисуги, и пусть он станет моим законным мужем.

А может, столь же прямо заявила бы обратное:

— Пришло время вернуть Мисуги тебе.

Мне и самой неясно, что сказала бы я, вернись тогда Мидори. Но она не пришла на мой зов.

Раз Мидори узнала правду, я умру! Преступление, преступление, преступление! К чему это бессмысленное сознание собственной вины? Неужели человек, однажды продавший душу дьяволу, уже никогда от него не освободится? Неужели я на протяжении тринадцати лет обманывала бога и даже самое себя? Так размышляла я. Потом я крепко уснула. Меня разбудила Сёко. Я открыла глаза и ощутила такую боль во всем теле, что боялась пошевелиться. Казалось, будто на меня разом навалилась усталость, накопившаяся за тринадцать лет. У моего изголовья сидел дядя из Акаси. Вы с ним однажды встречались. Он заехал меня проведать по пути в Осаку, куда направлялся по делам. Полчаса он болтал без умолку, потом спохватился, боясь опоздать на поезд, и стал прощаться. Уже с порога, надевая ботинки, он сказал:

— Знаешь, Кадота женился.

Кадота… Впервые за много лет я вновь услышала фамилию мужа, с которым рассталась. Дядя упомянул об этом как бы между прочим, но меня его новость взволновала.

— Когда? — спросила я и сама почувствовала, как дрожит мой голос.

— Кажется, месяц или два назад. Говорят, он построит себе в Хёго дом. Рядом с больницей.

— Вот как? — с трудом произнесла я.

Проводив дядю, я, едва волоча ноги, вернулась в гостиную. Внезапно закружилась голова, и, чтоб не упасть я ухватилась за спинку стула. Постепенно силы возвратились ко мне, и я сквозь стеклянную дверь посмотрела наружу: сильный ветер раскачивал деревья, но до меня не доносилось ни звука. Казалось, будто я гляжу сквозь стекло аквариума на некий подводный мир.

— Конец, — сказала я себе, толком не понимая, что я имела в виду.

— Чему конец? — раздался голос Сёко. Я даже не заметила, как она вошла в комнату.

— Сама не знаю, — ответила я и почему-то засмеялась.

— Какие глупости вы говорите, матушка. Ложитесь-ка лучше в постель.

Поддерживаемая Сёко, я кое-как добралась до постели. У меня было такое ощущение, словно прорвалась плотина и все вокруг рушится. Я оперлась рукой о подушку и крепилась, пока Сёко была в комнате. Но едва она вышла на кухню, как слезы потоком хлынули из моих глаз.

Я и представить себе не могла, что женитьба Кадоты так больно ранит меня. Не помню, сколько прошло времени, пока я сквозь стеклянную дверь не увидела Сёко, — она жгла в саду опавшие листья. Солнце уже зашло, и наступил удивительно тихий вечер.

— А, уже жгут! — пробормотала я, как будто заранее знала о чем-то. Я встала с постели и вытащила из ящика стола спрятанный там дневник. „Ну конечно же это судьба — Секо развела в саду костер, чтобы я сожгла свой дневник“, — подумала я, даже не заметив, сколь нелепа была эта мысль. Взяв дневник, я вышла на веранду, села в плетеное кресло и начала его перелистывать. На одной из страниц в ряд выстроились слова: преступление, смерть, любовь… Сколько раз в течение тринадцати лет повторяла я эти слова в дневнике! До вчерашнего дня они ослепительно сверкали и переливались живыми, яркими красками, а теперь разом поблекли, и я без всякого сожаления подумала о том, что через минуту они сгорят в костре и лиловым дымком поднимутся в небо.

Отдавая Сёко дневник, я приняла решение умереть. Жить дальше не было сил.

После того как я рассталась с Кадотой, он жил один. Наверно, ему просто не представлялось удобного случая жениться: то учеба за границей, то война. Во всяком случае, уйдя от меня, он не привел к себе в дом новую жену. И для меня это было опорой в жизни, хотя я сама об этом не подозревала. Так, по крайней мере, кажется мне теперь. Поверьте, с тех пор как мы расстались с Кадотой, я с ним не встречалась, да и желания видеть его у меня не было. Кроме отрывочных слухов, которые передавали мне родственники из Акаси, я о нем ничего не знала, даже имя его вычеркнула из памяти…

Спустилась ночь. Сёко и служанка давно уснули, а мне не спалось. Я достала с книжной полки альбом с фотографиями — моими и Кадоты.

Однажды, несколько лет назад, Сёко, разглядывая этот альбом, сказала:

— Матушка, как интересно наклеены здесь фотографии: ваше лицо и лицо отца соприкасаются…

— Не говори глупостей, — рассердилась я тогда.

Сёко сказала это без всякой задней мысли, но слова ее запали мне в душу, и с той поры я каждый год со странным чувством перелистывала этот альбом. В самом деле, фотографии мои и Кадоты, снятые еще во время нашего медового месяца, были наклеены на соседних страницах, и когда я закрывала альбом, наши лица прижимались друг к другу. И тем не менее за все эти годы у меня ни разу не мелькнула мысль переклеить фотографии или вовсе вынуть их из альбома. Но сейчас пришло время это сделать. Я сорвала со страницы фотографии Кадоты и вложила их в альбом Сёко: пусть на долгие годы сохранится для нее облик отца, когда он был еще молод.

Теперь Вам понятно, какой была та — другая я, о которой я и сама не подозревала. Вот какой оказалась маленькая австралийская змейка с белыми крапинками, что, как Вы однажды сказали, таилась во мне. А та, светло-коричневая, вселившаяся в Мидори, с невинным видом хранила в себе тринадцать лет нашу тайну, которую слизнула в Атами алым, как солнечный протуберанец, языком и проглотила.

Так что же такое — эта змея, живущая в каждом человеке? Может, олицетворение строптивости, ревности, рока, когда они сливаются воедино внутри тебя и нет сил им противиться? Жаль, мне уже не представится случая спросить Вас об этом. Как печально, что человек вынужден носить в себе свою змею! Помнится, в какой-то книге я наткнулась на слова „страдания жизни“. Сейчас, когда я пишу это письмо, кажется, будто моего сердца коснулось нечто тоскливое и холодное, от чего нет спасения. Что же это такое, таящееся в человеке — невыносимо отвратительное и потому невыносимо печальное?

Написала уже так много и вдруг заметила: я почти ни единым словом не обмолвилась о том, какова же я на самом деле. Чем дальше пишу я, тем слабее становится моя решимость и кажется, будто я все время избегаю самого страшного.

Какая это благовидная лазейка — „другая я, о которой сама не знала“! Несколькими строками выше я Вам сообщила, будто сегодня впервые обнаружила в себе змейку с белыми крапинками и лишь сегодня она явилась мне.

Ложь! Так утверждать — значит обманывать Вас! Я, несомненно, давным-давно знала о ее существовании.

Помню страшное зрелище, когда ночью шестого августа весь район между Осакой и Кобе превратился в бушующее море огня. В ту ночь мы с Сёко прятались в противовоздушной щели, выкопанной Вами. Однажды, когда в который уж раз вверху послышался гул „летающих крепостей“, я внезапно ощутила страшную тоску и безысходность и никак не могла с ними совладать. Невыразимая печаль разрывала мне сердце. Она гнала меня прочь из щели, и я, еле переставляя непослушные ноги, вылезла наружу… И увидала Вас.

По всему небу полыхало красное зарево. Рядом с Вашим домом бушевали пожары, но Вы, бросив все, поспешили сюда и стояли у входа в щель. Вместе с Вами я вернулась в убежище и там вдруг расплакалась навзрыд. Сёко и Вы, наверно, решили, что моя истерика вызвана страхом. Да я и сама ни тогда, ни после не могла найти ей разумного объяснения. Простите меня! Подобно тому, как Вы, движимый огромной любовью ко мне, которой я не заслужила, кинулись к нашему убежищу, так я в тот момент хотела очутиться перед убежищем чистенькой, выкрашенной белой краской больницы Кадоты в Хёго, которую видела однажды из окна поезда. Все мое тело содрогалось от этого желания, и я горько разрыдалась, не найдя в себе сил подавить его.

Должна Вам признаться: нечто подобное уже случилось со мной однажды. Помните ту змейку с белыми крапинками? Я тогда похолодела от страха. Никогда в жизни я не испытывала такого ужаса. Вы, вероятно, не вкладывали особого смысла в свои слова, а мне показалось, будто Вы заглянули в самую глубину моего сердца. Я боязливо поглядела на Вас. Вы, прикусив незажженную сигарету, задумчиво глядели куда-то вдаль. Может, это мне показалось, но лицо Ваше было таким печальным, каким я его еще никогда не видела. Это длилось какое-то мгновение, потом Вы повернулись ко мне, и Ваше лицо стало, как всегда, приветливым и спокойным.

Прежде я ясно не представляла, какова та, другая, которая жила внутри меня. Но отныне я стала думать, будто она и есть та самая змейка с белыми крапинками, на которую указали Вы. В ту ночь я не одну страницу дневника исписала словами „змейка с белыми крапинками“. Я представляла себе, как эта змея лежит внутри меня, свившись в тугие, сужающиеся кверху кольца, а из самой вершины торчит маленькая, острая, похожая на шило головка. Ну, прямо-таки изящная безделушка! И мне становилось чуть легче на душе при мысли, что все страшное, отвратительное, таящееся во мне, облечено в столь законченную, даже изящную форму. Пожалуй, сам господь бог при виде этой свернувшейся кольцами змейки ощутил бы к ней ласковое сочувствие. Может быть, она даже вызвала бы у него сострадание. Вот до каких дерзновенных мыслей я додумалась. С той ночи я ощутила себя еще более великой преступницей, чем прежде.

Вы уже узнали обо мне многое, но надо набраться мужества и рассказать все до конца. Не сердитесь, пожалуйста! Помните ту ветреную ночь в Атами, когда мы дали слово друг другу обманывать всех и стать великими преступниками ради нашей любви.

Обменявшись столь дерзкими клятвами, мы умолкли: больше нам не о чем было говорить. Мы лежали на белых, хорошо накрахмаленных простынях и молча глядели во тьму. Эти мгновенья удивительной тишины запомнились мне на всю жизнь. Долго ли мы хранили молчание — пять минут или час, не знаю.

В те мгновения, как ни странно, я была совершенно одинока. Забыв, что рядом со мной лежите Вы, я осталась одна, наедине со своею душой. Отчего я почувствовала тогда безысходное одиночество, хотя мы только что заключили наш тайный союз и должны были во всей полноте ощущать взаимную близость?

В ту ночь мы решили обмануть всех, но Вы, по-видимому, не предполагали, что будете сами обмануты. Я в те минуты не делала исключения и для Вас. Буду обманывать всех — и Мидори, и Вас, и даже самое себя — такова уготованная мне судьба! Вот какая мысль мелькала, словно блуждающий огонек, в глубине моей одинокой души.

Да, проступок Кадоты был случайным, но я не могла простить его неверности. Вот почему я решила любыми средствами избавиться от своего чувства к Кадоте — чувства, в котором трудно было отделить любовь от ненависти. Я готова была на все, лишь бы покончить с ним. Я очень страдала, и всей душой искала средства, способного угасить мои страдания.

И все-таки… все-таки! С тех пор прошло тринадцать лет, но и сегодня ничего не изменилось, все остается так же, как в ту ночь.

Любить, быть любимой — какой роковой выбор! Однажды во время экзаменов по английской грамматике на втором или третьем курсе женского колледжа нам дали задание определить активные и пассивные формы глаголов. Среди написанных на листках глаголов была и пара „любить — быть любимой“. Пока все девушки, уставясь на листки и покусывая карандаши, обдумывали задание, кто-то, наверно, из шалости, передал из задних рядов листок, на котором было написано:

„Что ты предпочитаешь: любить или быть любимой?“ Около слова „быть любимой“ разноцветными карандашами и чернилами было проставлено множество кружков, рядом со словом „любить“ — ни одного. Я тоже, как и остальные, поставила кружок у слова „быть любимой“. Наверно, девушки лет шестнадцати или семнадцати, которые толком еще не разбирались, что означает „любить“ и „быть любимой“, инстинктивно уже догадывались: счастье в том, чтобы быть любимой.

Только моя соседка по парте мельком глянула на листок и, ни секунды не колеблясь, поставила большой жирный кружок около слова „любить“. Я сразу почувствовала к ней неприязнь за то, что она поступила не так, как все, но в то же время — и я это помню до сих пор — мне почудилось, будто я ошиблась в своем выборе. Девушка эта была ничем не примечательна. Она не особенно хорошо училась, всегда казалась угрюмой, ни с кем не дружила. Не знаю, как потом сложилась ее жизнь, но вдруг теперь, когда я пишу Вам это письмо, перед глазами вновь всплыло ее лицо, хоть с тех пор прошло двадцать лет и я ее больше ни разу не видела.

Какой женщине в смертный час бог предпочтет дать тихое отдохновение: той ли, которая наслаждалась счастьем быть любимой, или другой, что видела мало счастья, но может сказать: я любила. Только найдется ли в этом мире женщина, которая с полным правом могла бы сказать богу: я любила? Нет-нет, наверно, такие женщины есть, и мои сомнения напрасны. Что, если та ничем не примечательная девушка с плохо причесанными волосами вошла в число избранных? Я представила, как она — простоволосая, в рваном рубище — стоит перед богом с гордо поднятой головой и говорит: я любила! Говорит — и падает бездыханная! Ах, как все невыносимо! Хочется куда-то бежать, исчезнуть! Я стараюсь прогнать преследующий меня образ этой девушки — тщетно. Почему меня не оставляют эти невыносимые, беспокойные мысли, хотя всего через несколько часов наступит конец и я умру? Наверно, это возмездие женщине, не вынесшей мук любви и искавшей счастья в том, чтобы быть любимой.

Я глубоко сожалею, что вынуждена написать Вам такое письмо после тринадцати лет счастья, которое Вы мне дали.

Пришел последний час, — я всегда знала, что когда-нибудь он наступит, — догорает в море рыбачья лодка. Я слишком устала, чтобы жить дальше. Надеюсь, мне удалось рассказать Вам, какой я была на самом деле. Пятнадцать — двадцать минут, потраченных Вами на чтение письма, воплотили в себе мою настоящую жизнь, жизнь истинной Аяко без прикрас и обмана.

Позвольте на прощанье еще раз сказать: тринадцать лет моей жизни казались чудесным сном. Благодаря Вашей огромной любви я была счастлива. Счастливее всех на свете».

Когда я прочитал третье письмо, адресованное Дзёсукэ Мисуги, была уже глубокая ночь. Я вынул из ящика стола письмо самого Мисуги, перечел его и обратил внимание на фразу, которой оно заканчивалось. Она показалась мне многозначительной, я вновь и вновь возвращался к ней:

«Интерес к охоте появился у меня довольно давно, когда я еще не был совсем одинок в этом необъятном мире, и охотничье ружье стало моим неизменным спутником еще в ту пору, когда ничто как будто не предвещало краха моей личной жизни и служебной карьеры».

Внезапно каллиграфически выписанные иероглифы дохнули на меня такой невыносимой скорбью, что я даже зажмурился. Если воспользоваться словами Аяко, возможно, это была змея, которая жила в Мисуги.

Я резко поднялся из-за стола, подошел к северному окну кабинета и долго вглядывался в ночную тьму, где изредка вспыхивали голубые молнии, высекаемые далекой электричкой. Какое значение имели для Мисуги эти три письма? Что он из них узнал? Разве открыли они ему какие-то новые, неизвестные факты? Неужто ему давно не открылась сущность тех змеек, которые жили и в Мидори, и в Аяко? Я долго стоял у открытого окна, ощущая на щеках ночную прохладу. Голова слегка кружилась, как при легком опьянении. Я ухватился обеими руками за раму и некоторое время пристально вглядывался в темноту маленького заросшего сада, словно передо мной было то самое «белое русло пересохшей реки», которое увидел Мисуги.

1949

СЮМОН МИУРА

ГОРНЫЙ ПЕЙЗАЖ

Перевод Г. Ронской

Чжэн и я были друзьями детства. Это теперь, под сорок лет, мы стали такими выпивохами и лентяями, а раньше нас обоих считали в деревне талантливыми людьми. Чжэн писал стихи, с юных лет интересовался живописью и хотел стать таким же знаменитым художником, как сам Ми Фэй[9]. Я же учился в Нанкинском университете и собирался держать экзамен на цзиньши[10]. Однако, трижды подряд провалившись на одном и том же экзамене, я понял наконец, что без взятки мне не видать этой степени, и, хотя не воспылал негодованием на наши времена, принялся все же слегка брюзжать на белый свет, а когда на глаза мне все чаще стали попадаться поседевшие соискатели степени цзиньши, я совсем поумерил свой пыл в занятиях. Как раз в это время умер мой отец, я уехал в Ханьчжоу, в свои родные края, занялся торговлей фуцзянским чаем и превратился в скромного помещика. Я слышал, что Чжэн вернулся в Ханьчжоу примерно в то же время, что и я, но не виделся с ним: все было некогда, хотя я и не особенно утруждал себя делами. Однако изредка мы заходили в один и тот же ресторан. Там мы и стали встречаться несколько раз в месяц, чтобы распить бутылочку вина и побеседовать о литературе.

Я, разумеется, не спрашивал его, отчего он оставил живопись, а он, в свой черед, не любопытствовал, почему я больше не держу экзамен на степень цзиньши. Быть может, потому, что оба мы оказались неудачниками, а скорее всего потому, что встретились мы уже много-много лет спустя, взрослыми мужами, и нам уже давно не хотелось сетовать на неудавшуюся жизнь.

Однажды ночью мы с Чжэном сидели в расписной лодке на озере Сиху и наслаждались вином. Я сказал, что мой сын готовится сдавать экзамен на цзиньши.

— Ну и каковы его успехи? Лучше, чем у отца? — спросил он.

— Хочу обратиться за протекцией к ректору университета. Протекция здесь важнее знаний.

— Имеешь в виду свой провал?

Полное круглое лицо его лоснилось, под носом росли небольшие жидкие усики, но в облике сквозило нечто детское, — хотя в детстве он был тоненьким белолицым и ясноглазым мальчиком. Увлеченный воспоминаниями, я спросил его:

— А с тобой что произошло? Почему ты бросил живопись?

Он сразу нахмурился и встал. Лодка качнулась. Зря спросил, тут же раскаялся я. Чжэн с закрытыми глазами пытался уравновесить лодку. Он подождал, пока она успокоится, открыл глаза — и лицо его вновь осветилось теплой улыбкой.

— Я не берусь за кисть, это верно, но я не перестал быть художником. Отчего бросил, говоришь? К тому есть много причин. Но когда ты спросил меня об этом, я вспомнил историю, которую услышал однажды от своего учителя Хэн Шаня. Вот послушай и ты поймешь, отчего я не пишу более картин. История эта началась еще во времена династии Цин[11], лет семьдесят или восемьдесят назад. Я давно уж забыл подробности, так что, может быть, буду не вполне точен, однако вот она, эта история.

И Чжэн поведал мне следующее:

Ци Бай-ши[12], учителю Хэн Шаня, не было и двадцати лет, когда он поспорил как-то с одним человеком, — имя его я, к сожалению, забыл, да и вряд ли теперь его кто-нибудь помнит, потому что он бросил писать, еще не добившись известности, и уехал из Нанкина. Это был спор, обычный между художниками: «Что совершеннее: естественный пейзаж или писанный рукой человека?» Оба они были молоды, и спор их закончился ничем. Тот художник некоторое время молча глядел на Ци Бай-ши и потом сказал:

— Я думаю бросить живопись. И не потому, что не верю в свой талант, а потому, что стал бояться картин.

И он рассказал Ци Бай-ши такую историю. В поисках старых картин и красивых пейзажей он бродил по Южному Китаю и как-то в глухих аньцинских горах потерял дорогу. Заночевал он под большим деревом. Дело было летом, и его одолели москиты. На следующее утро, голодный, усталый, невыспавшийся, побрел он дальше в глубь леса и вдруг до него донесся тихий плеск воды. Забыв об усталости, он поспешил на этот плеск и неожиданно вышел из леса к неширокому горному потоку, да так и застыл на месте, хотя его давно мучила жажда.

На противоположном берегу, слева, высилась огромная отвесная скала. От нее начиналось ущелье, из которого вытекал горный поток. На вершине скалы росли редкие сосны и криптомерии, кое-где тонкими шнурами свисали лианы и глицинии.

Он сильно устал и хотел пить, но он был художником и поэтому, не останавливаясь, пошел вверх по течению реки ко входу в ущелье. У скалы поток образовал глухую заводь, иссиня-черная вода стояла в ней, не шелохнувшись, но чуть выше она падала вниз с порога, словно рычащий на луну тигр, и впивалась белыми клыками в разбросанные по дну потока камни, похожие на огромных, пригнувшихся быков. По обеим сторонам потока громоздились причудливые скалы и взвивались пики, и поток пробивался сквозь расщелины в них, то прячась в скале, то срываясь вниз тонкими, как обнаженные клинки, струями водопадов. Влага сверкала в лучах летнего солнца, темно-серые и темно-синие скалы, словно высеченные топором создателя, тяжело и круто обступали поток, дымились мельчайшими водяными пылинками. Плечи и головы скал облепили густые купы темно-зеленых деревьев. Но хотя вода громко шумела, а солнце светило щедро, в ущелье царствовал мрачный дух, потому что там не было ничего живого. Казалось даже, что это течет не вода, а холодный, застывший горный туман. При одном только взгляде на зеленые цепи отдаленных вершин, стиснувших ущелье, исчезало всякое ощущение жары. Юноша весь превратился в зренье и слух. Продолжай он стоять так, он мог бы, вероятно, сам сделаться одним из камней, разбросанных в потоке. Как знать, может быть, эти камни, похожие на быков и тигров, когда-то тоже были живыми…

— Не заблудились ли вы? — раздалось над его ухом. Он оглянулся, удивленный, — перед ним стоял седоватый, скромно одетый мужчина благородного вида. Ему, привыкшему уже к чистым звукам воды, голос мужчины показался хотя и приятным, но неуместным в этом ущелье.

— Да, хотел выйти к Аньцину, но вчера сбился с дороги, — отвечал он.

Мужчина внимательно оглядел юношу с ног до головы и, видимо, успокоенный осмотром, сказал:

— Вот беда! Заходите в мой дом.

Оглянувшись, юноша увидел маленькую хижину, крытую соломой. От горного потока к кухне вел узенький ров, наверно, прорытый хозяином. Юноша вдруг почувствовал, как ему жарко, как он устал и голоден и как ему хочется пить.

Усадив его в своей маленькой хижине, мужчина бесшумно захлопотал на кухне. Вскоре он по-отечески тепло глядел, как юноша уплетает пшенную кашу, рыбу и овощи.

— Ешьте на здоровье! Этого добра у меня хватает. Просо и овощи сам вырастил вон на том поле, а рыбу в реке поймал.

Поев и успокоившись, юноша неторопливо огляделся. Мужчина продолжал готовить что-то на кухне. Хижина была тщательно прибрана. Вернее, в ней ничего не было, кроме деревянного сундука, стоявшего в углу. Было прохладно и чисто. «Что он за человек?» — подумал юноша, разглядывая хижину. И тут он снова услышал шум воды. На время он забыл о нем — привык к его монотонному звучанию. Взглянув в ту сторону, где было ущелье, он увидел стену. Одно это не смутило бы его, если бы он не заметил, что раньше там было окно и что замазали его совсем недавно. Значит, в хижине было так сумрачно не только оттого, что сюда плохо доходил солнечный свет. «Если бы там было окно, было бы светлее и ущелье было бы видно… Зачем же он…» — удивился юноша. В это время появился хозяин. Глядя с улыбкой на юношу, он сказал:

— Сколько же лет прошло? Думаю, лет восемь. Да, восемь лет я не видел людей. Если вы не спешите, оставайтесь у меня на ночлег, а завтра утром отправитесь. Все равно до ближайшей деревни два дня ходу. Да, восемь лет без людей…

И мужчина почему-то засмеялся. Он смеялся так весело, что юноша не выдержал и тоже засмеялся. «Да это отшельник!» — догадался он. И сразу понял, откуда такое благородство обхождения мужчины и такая неприхотливость в быту. И он стал рассказывать о событиях последних лет. Отшельник, видно, ничего не знал; он кивал головой, но ему, казалось, доставляло гораздо большее удовольствие просто смотреть на здорового юношу и слушать человеческую речь, чем внимать содержанию его рассказа. Он был похож на отца, к которому приехал погостить сын. Когда юноша умолк на минутку, хозяин спросил:

— А чем вы собираетесь заняться в будущем?

— Учиться живописи.

— Живописи?!

Отшельник вдруг переменился в лице. В одно мгновение смиренный лик превратился в испуганное безобразное лицо старца, — казалось, у него сразу прибавилось морщин и седины. «Может, я что-то не так сказал?» — в недоумении подумал юноша. В хижине воцарилась тишина. Шум воды стал еще слышнее. Когда лицо отшельника приняло прежнее спокойное выражение, юноша спросил:

— Может быть, я не так выразился?

— Ну что вы! Не беспокойтесь, — сказал отшельник. Но теперь и сам отшельник, и его хижина показались юноше подозрительными, отчего-то слова больше не шли с уст. Старик же, наоборот, вдруг разговорился, принялся рассказывать о том, какой приятный запах у рыбы из горной реки, какой вкусный папоротник вырастает весною в горах, и о том, что осенью надо заготавливать дрова на всю зиму. Но по лицу его то и дело пробегала неуловимая тень беспокойства и страха. А юношу все сильнее охватывало подозрение. Вскоре разговор прервался, они замолчали, раздраженно глядя друг на друга. Потом старик, с трудом выдавив из себя кислую улыбку, сказал:

— Ничего не выйдет! По правде говоря, я долго глядел на вас, когда заметил у хижины. Думал, вдруг и вы… Очень уж вы напомнили мне меня самого в те давние времена, когда любовались ущельем. Я тоже обнаружил это ущелье, когда был так же молод, как вы, и вознамерился перенести его на полотно. Но это оказалось мне не под силу. Дело было не в таланте, просто от картины моей так и несло человеком. Не было в ней той суровой бескорыстной отрешенности, которую и вы, вероятно, заметили в этом пейзаже. Он так холоден, что в нем нет места ничему живому. Моему же полотну присутствие дровосеков, несущих на плечах бревна, или рыбаков с удочками, или отшельников, торжественно распивающих вино, не только не помешало бы, а наоборот, сделало бы его еще более естественным. Вы заметили, как я смеялся, глядя на вас. Я пришел в эти горы тридцать лет назад. Восемь лет я не видел людей. Странно, но когда я бываю там, где не слышно шума воды, мне кажется, будто мне чего-то недостает. В последнее время я не мог покинуть это ущелье, но и смотреть на него тоже не было сил. Прежде в этой стене было окно. Недавно я замуровал его, хотя вид из этого окна был просто великолепен.

Отшельник сузил глаза, будто смотрел на горную реку сквозь стену. Лицо его было печальным.

Наутро юноша отправился в селение по дороге, указанной отшельником. Теперь он испытывал страх к живописи.

Художник, рассказавший все это Ци Бай-ши, уехал вскоре на родину. И Ци Бай-ши со временем забыл его рассказ. Ци Бай-ши, которого уже в молодые годы считали гениальным мастером, любил путешествовать. В пути он писал картины и сочинял стихи. Однажды утром, лет двадцать спустя после того разговора с художником, он бродил по горам Аньцина и там заблудился. Горные дороги обычно очень узки, и их трудно отличить от тропинок, по которым ходят горцы, а тропинки дровосеков становятся все уже и неприметней и, наконец, исчезают в траве. Ци Бай-ши увидел, что сбился с пути, и решил вернуться к развилке дорог. Там он понял, однако, что не успеет засветло добраться до деревни. Тогда он смело срезал путь и спустился к болоту. Это и было его ошибкой. Лес становился все глуше и глуше, идти ущельем, по дну которого неслась шумная горная река, было трудно, к тому же, судя по положению солнца, река текла не в ту сторону, куда он направлялся. Ци Бай-ши снова поднялся по ущелью в лес. Здесь он, к досаде своей, поранил о камень ногу, но упорно продолжал двигаться вперед, — он был волевым человеком. Длинный летний день померк, — в глухих лесах он обрывается внезапно, — и Ци Бай-ши оказался в кромешной тьме. Весь в поту, с трудом волоча раненую ногу, пробирался он сквозь лесные дебри и вдруг увидел вдали огонек. Огонек сверкнул и погас, но душа повела Ци Бай-ши в ту сторону, где мерцал огонек. Он то появлялся, то исчезал — разглядеть его мешали стволы и ветки деревьев. Вскоре до слуха Ци Бай-ши донесся едва слышный плеск воды.

Пройдя еще немного, Ци Бай-ши увидел маленькую хижину. Не задумываясь о том, что это за хижина и кто живет в ней, он вошел в палисадник. На звук его шагов поднял голову старец, в задумчивости сидевший при горящем светильнике. Огонь освещал его со спины, поэтому лицо разглядеть было трудно.

— Добрый вечер! Извините за беспокойство, — сказал Ци Бай-ши. — Я путешественник. Сбился с пути. Не могли бы вы приютить меня на ночь? К тому же я повредил ногу…

Волосы на голове, борода и брови старика были совершенно седыми. Волосы свисали длинными редкими космами. Кожа красновато-бурого округлого лица, казалось, просвечивала насквозь. Худые жилистые руки и ноги, неряшливо облекавшее старца одеяние, похожее на монашескую рясу, — вот все, что можно было разглядеть в неверном свете светильника.

— Заходите, если вас не смущает мое жилье, — послышалось неизвестно откуда, потому что не было видно, как двигаются губы старика. Голос был тихий, низкий, но приветливый и спокойный.

Ци Бай-ши сел, пристроив больную ногу на циновку, и тут вдруг почувствовал сильную усталость. Старик, отвернувшись от него, медленно поднялся. Казалось, он долго думал, прежде чем пошевельнуться.

— Подождите! — прошептал он, словно сам себе, стоя спиной к Ци Бай-ши. — Пойду поищу, — может, осталась какая-нибудь еда. — Шум воды, доносившийся до хижины, был слышен сильнее, чем голос старика. Ци Бай-ши, привалившись к столбу, расслабил ногу, чтобы утихомирить боль, и, внимая говору реки, следил глазами за стариком. И тут он вспомнил историю, которую ему рассказали двадцать лет назад. «Уж не тот ли это старик?» — подумал он. Спросить ни с того ни с сего было бы невежливо, и Ци Бай-ши молча глядел на смутно видневшуюся в темноте фигуру старика. Так он и заснул под шум воды, вытянув ноги на циновке.

Когда он открыл глаза, солнце стояло уже высоко. Он тут же пришел в себя, потому что старик пристально в него всматривался. Он разглядел наконец старика. Ночью тот показался ему добрым и сердечным, теперь перед ним стоял совсем другой человек. Это не был заурядный, обезображенный временем старец. В его налившихся кровью глазах, так не гармонировавших с коричневой обвислой кожей и седыми волосами, таилась мощная жизненная сила. Она все еще жила в этом одряхлевшем теле. Но не благородная, спокойная сила, а болезненное ожесточение, какое бывает у загнанного животного, которое готовится к смертельной схватке с врагом. Ци Бай-ши хотел подняться, но старик остановил его.

— Полежите еще немного. По-моему, у вас жар, — сказал он. — Вчера вечером вы сильно бредили из-за раны на ноге. Я намазал ногу снадобьем из трав. Сейчас принесу еду.

Старец неловко двигался по хижине. Он был похож на марионетку, которой плохо управляли. Когда он ушел, Ци Бай-ши огляделся: в хижине было пусто, лишь в углу стоял сундук, — похоже, это было жилище того отшельника, о котором рассказывал ему безвестный художник. Хижина была прибрана так тщательно, что непонятно было, откуда взялся тощий матрац, на котором он лежал. Спустив ногу с матраца, он увидел, что она была намазана черной мазью и обмотана куском его одежды. От ноги исходил резкий запах. Повернув голову, он посмотрел в ту сторону, откуда доносился шум воды, — там стояла бамбуковая ширма, обтянутая циновкой. Он помнил, что там должна была быть стена. Для чего же тогда ширма? Стараясь не повредить больную ногу, он отодвинул ширму и заглянул за нее. На шелке, натянутом во всю стену, был изображен горный пейзаж. Огромная скала слева, поток с разбросанными в нем камнями, ущелье, словно вырубленное топором, вода — то сверкающая белой пеной, то пробивающаяся меж скал, то образующая заводи, голубые дали над горами — все было так, как он знал из рассказа художника. Деревья на скалах были одеты густой летней листвой, каждая складка горы была изображена в духе Ма Юаня и Лю Сун-няня[13], выявляя не изменяющийся веками вид и тяжесть форм. Прозрачная вода, сочившаяся из расщелин огромных холодных скал, резво устремлялась вниз, застывая в голубых заводях бесчисленных оттенков, или в белой пене неслась за рамки полотна. Вдали горы окутывала дымка, словно там вот-вот должен был хлынуть дождь. Все полотно было изысканно суровым, наполнено сумеречным тихим воздухом. Настоящий шедевр! И хотя на полотне было изображено лето, от него не веяло теплом. И не было места живому, дышащему существу. Ци Бай-ши, забыв обо всем, зачарованно глядел на картину. Водопад и брызги воды были написаны белилами, и, казалось, шум воды доходил до его ушей.

Его привел в себя раздавшийся рядом шорох. Ци Байши обернулся. Старик, принесший еду, пристально глядел на него, будто кошка, следившая за мышью.

— Ну как? — спросил он неподвижно стоявшего Ци Бай-ши. И голос его, как ни странно, был ласков.

Ци Бай-ши извинился за бесцеремонность и назвал свое имя. Старик до сих пор не поинтересовался ни его именем, ни занятием. Ци Бай-ши рассказал старику историю, которую слышал от своего приятеля. Старик молча вошел в хижину, они сели друг напротив друга, и отшельник, глядя прямо в лицо Ци Бай-ши, спросил:

— Ну и что вы думаете?

Было странно слышать тихий, спокойный голос старика — он не соответствовал его поведению. И тут Ци Бай-ши вдруг понял, что этот человек, как видно, был целиком поглощен пейзажем за стеной хижины и своей картиной на стене. Остальное было ему совершенно безразлично.

— Что вы думаете о картине? — снова спросил старик. И Ци Бай-ши показалось, что облик старца стал меняться на глазах; рот разверзся, волосы встали дыбом, ногти на пальцах удлинились. Ци Бай-ши содрогнулся от ужаса.

— Шедевр! — сказал он. — Великая простота. Превосходно написано. Думаю, никому из нынешних художников не под силу такое. Поистине шедевр!

Ожесточение вмиг покинуло старца, но потом снова появилось в выражении лица, во всем его облике.

— Но вы еще не видели его! Не видели пейзаж за стеной!

Старик встал и пригласил Ци Бай-ши выйти. Забыв о боли в ноге, Ци Бай-ши вышел из хижины. Они обогнули хижину, и перед ними предстал пейзаж, о котором они говорили. Все было так же, как на полотне и как рассказывал приятель Ци Бай-ши. Но яркое летнее солнце освещало ущелье, высвечивая каждый уголок скалы такими мощными лучами, которые невозможно изобразить никакой кистью. Из-за дальней расщелины в горах выплыло облачко, похожее на сверкающую вату, и затуманило очертания скалы. Тяжелые темные струи дождя пали на воду, а облачко спряталось за плечом другой горной вершины. Кожа скал, влажная от моросящего дождя, и зелень деревьев блестели на солнце, отражая солнечный свет. Непрерывно движущиеся облака бросали то темные, то светлые тени на спокойные коричневые и серые скалы, на листву деревьев, на воду разнообразных голубовато-зеленых тонов. Да, здесь не было места живым существам, но здесь было движение света, солнечного сияния. Старик стоял рядом с Ци Бай-ши. Солнце не касалось его впалых глаз. Сморщив нос и прищурившись, он с одинаковым вниманием смотрел на Ци Бай-ши и на пейзаж. Заглянув в глаза старца, Ци Бай-ши сказал:

— Великолепный пейзаж! Но и ваше полотно шедевр.

Старик, ничего не сказав, пошел к хижине.

Ци Бай-ши, залечивая ногу, провел у отшельника несколько дней. Больше они ни словом не обмолвились ни о картине, ни о пейзаже. Ци Бай-ши не пытался вновь заглянуть за ширму. Старец перевязывал ему ногу и готовил еду, и Ци Бай-ши, мужчине в расцвете лет, было мучительно неловко пользоваться его заботами; он не мог смотреть на то, как старец с трудом, будто марионетка, двигается по хижине. Наконец, наступил день расставания. Старик и Ци Бай-ши поели, сидя друг против друга, и когда трапеза закончилась, отшельник заговорил тихим прерывающимся голосом:

— Когда ушел ваш друг, я несколько лет старался не глядеть на ущелье, но пейзаж не исчезал из моего сердца. Достаточно было взглянуть на стену, как я видел на ней каждую скалу до мельчайших подробностей. Однажды я написал на полотне ущелье летом, как помнил его, и повесил картину на стену. Все было не то. Я собирался переписать пейзаж, но так и не решился взять кисть в руки. А потом я не смог сделать этого из-за старческой немощи. Теперь мне трудно даже приготовить пищу. Вероятно, эту зиму я не протяну. Когда я гляжу на вас, я вспоминаю своих родных и друзей, которых оставил когда-то. Многих из них, наверно, и в живых уже нет. Но я не могу покинуть это ущелье — не хочу расставаться ни с ущельем, ни с картиной. Однако и видеть и то, и другое тоже не хочу.

Улыбающиеся глаза старика сверкнули безумием.

Рассказав это Хэн Шаню, Ци Бай-ши добавил:

— Человек, скопировавший природу или картину, написанную другим, не может сделать свое полотно лучше подлинника.

* * *

Хэн Шань, мастер прозы, стихов и живописи — трех видов искусства, ведомых человеку, не забыл этого рассказа. Он мечтал как-нибудь посетить то ущелье, где жил отшельник. Случилось так, что один из его учеников был родом из тех мест и в его доме хранилась старинная картина, неизвестная миру. Узнав об этом, Хэн Шань решил отправиться туда со своими учениками. Путь их лежал через старинный город Канпинчжень. Это было как раз то самое место, куда спустился когда-то с гор Ци Бай-ши. Хэн Шань остановился там и послал своих учеников искать ущелье. Однако они не нашли его. Тогда Хэн Шань рассердился и, взяв на несколько дней еды, сам отправился вверх по течению реки, благо спешить было некуда. Прошло как раз десять лет с тех пор, как там побывал Ци Бай-ши. Переночевав две ночи в горах, усталый Хэн Шань поднимался по горной тропе и неожиданно вышел к тому месту, где река текла вдоль отвесной каменной стены. Вскоре он увидел узкое ущелье, из которого вытекал горный поток. На крутом повороте в ущелье высилась огромная скала.

Ущелье было точно таким, каким он представлял его себе, и несомненно было, что пейзаж этот не изменялся на протяжении сотен, тысяч лет. Как и прежде, ущелье было безлюдным, ясным и суровым. «А где же хижина?» Он оглянулся вокруг и с трудом разглядел полуразвалившееся жилье. «Старик, видно, умер», — подумал Хэн Шань. Когда он подошел поближе, из темной дыры, напоминающей вход в пещеру, вдруг что-то стремительно выскочило. Он застыл на месте. На веранду было страшно ступить. Цыновки рассыпались, смешавшись с толстым слоем пыли на полу. Крыша, как ни странно, уцелела, — видно, потому, что опиралась о толстую сосну. Хэн Шань оглядел душную от травяных испарений хижину. И когда глаза привыкли к темноте, он заметил в углу груду костей. Это был скелет человека. Череп был цел, только углубления и впадины были залеплены чем-то черным, будто плесенью. Кое-где она затвердела, словно уголь. Рядом со скелетом валялись какие-то клочья, отдаленно напоминавшие ткань. Он наступил на пол хижины. Доски выдержали тяжесть его тела, только мрачно заскрипели. У стены, обращенной к ущелью, стояла ширма: на бамбуковый остов была натянута циновка. Казалось, циновку удерживает лишь паутина. Отодвинув ширму, Хэн Шань увидел ветхое шелковое полотно блеклого коричнево-бурого цвета, затянутое паутиной. Пыли на нем было сравнительно мало. Отчего оно сохранилось? Может, его защитила ширма, закрывавшая стену? Но достаточно было стряхнуть пыль, и полотно рассыплется по ниткам — оно было чуть живо.

Стараясь не повредить полотна, Хэн Шань осторожно снял паутину. Кое-где были вырваны клочья, а сквозь проеденные насекомыми дыры виднелась стена. Полотно было прежде явно длиннее, но стена обрушилась по краям, и оно смешалось с землей и пылью, так что различить его в этих местах было невозможно. Казалось странным, что такой ветхий шелк все еще держится на стене. Приглядевшись, Хэн Шань заметил на нем прерывистые линии — следы черт, нанесенных не дождем и ветром, а рукою человека. Он напряженно вглядывался. Сначала было трудно соединить разорванные линии, но постепенно они стали соединяться, восстанавливая изображение — так бывает, когда всплывают в памяти давно забытые воспоминания или события, виденные во сне. Казалось, написанные краской линии, ощущая присутствие человека, оживают и, подгоняя друг друга, стараются воссоздать прежнюю картину. Хэн Шаню было страшно даже моргнуть — ом думал, что все это лишь видение, которое может вмиг исчезнуть, как только он моргнет глазами, и останется лишь разрушенная хижина и он, рассматривающий в одиночестве дырявое полотно. Скалы, написанные темно-синей краской, слились с полотном, краска местами опала, следы от кисти потускнели, но под его взором едва заметные штрихи ожили и, странным образом связывая исчезнувшие куски, обозначили неподвижные горы и текущую воду.

Неясно очерченные причудливые камни застыли в пляске смерти. Зелень деревьев и голубые краски воды потемнели и стали мрачными. Бросались в глаза лишь струи водопада — они белели, как кости скелета, лежавшие рядом. Смутно высились дальние горы, тянулся ряд вершин, но и они, казалось, вот-вот исчезнут с полотна, словно тени. На лбу художника вспухли синие жилы, обильный пот тек по его лицу, глаза налились кровью. Полотно делали картиной линии на шелку, невидимая душевная сила автора и взволнованное сердце Хэн Шаня. Казалось, вздохни Хэн Шань свободно, и изображение рухнет на пол вместе с шелком — превратится в горсть пыли. Пейзаж был скорее в душе Хэн Шаня, а не перед его глазами. Как в дурном сне, в тумане круто громоздились холодные, мрачные уступы гор, беззвучно текла белая вода, не имевшая ни тяжести, ни холода или тепла, Это был печальный и страшный пейзаж, выплывший из мглы и все же освещенный неизвестно откуда лившимся слабым светом. Вероятно, таким же было мертвое лицо художника. Да, здесь не было места живому существу, но живое существо не могло отвести глаз от этого пейзажа. Он не изображал ущелье в разгар лета. И не весну, не осень и не зиму. Это был горный пейзаж царства мертвых.

* * *

Окончив рассказ, Чжэн зажмурился, как от солнечного света, и смущенно улыбнулся.

— В конце концов все мы ходим в подмастерьях у времени. Захочет оно — и оставит ненужную бумагу будущим поколениям, как шедевр, а подлинный шедевр сгноит. Не хочу я быть подмастерьем. Поэтому и собираюсь стать художником, который не берет кисти в руки. Как само время. Парадоксально, однако…

Чжэн склонил голову и, немного помедлив, продолжил:

— Сейчас я думаю, что Хэн Шань все это придумал. Тогда я горел тщеславием. Вот он и рассказал мне эту историю, чтобы сбить с меня спесь. Он ведь был поэтом… Теперь же мне все равно, правда это или ложь.

Чжэн глубоко вздохнул. Потом озорно засмеялся и сказал:

— Не в такой ли вечер Ли Бо вошел в воды Сиху?[14]

На озере не было видно уже ни одной лодки. Берег был погружен во тьму. Лишь озеро освещено луной. Мы, жители Ханьчжоу, привыкли к такому пейзажу. Увидишь его, и хмеля как не бывало. Сразу стало тоскливо на душе.

— Эй, лодочник! Проснись! Мы возвращаемся, — закричал Чжэн. — И добавил: — Озяб немного.

Он одернул рукава своего платья, лег на бок на ковер и закрыл глаза.

Была весна, но ночной холод просачивался даже в фонарь. И я, предоставив свое тело лодке, покачивался в такт скрипу уключин, угрюмый от похмелья, мрачно рассматривая Чжэна. Я не думал о том, что́ он мне рассказал. Я думал о том, что мой сын выдержит экзамен на цзиньши, станет продвигаться вверх по ученой лестнице и сделается в конце концов важным чиновником.

1951

НАГАИ ТАЦУО

БЕЛЫЙ ШПИЦ

Перевод Г. Ронской

I

Как-то вечером, пройдя по территории храма, — там было довольно большое озеро, — мы, мой друг и я, вышли через боковые ворота в квартал особняков. Напротив длинной глинобитной стены храма тянулись дома с воротами. Улица была тихой.

«Интересно, — подумал я, — что приятнее: вонзать трость в землю или помахивать ею?»

— Дай-ка мне, — и, взяв трость у друга, я прошелся с нею несколько шагов.

Он остановился и зажег сигарету. Из-за черного дощатого забора надо рвом свешивались ветви ивы. Я коснулся их концом трости.

Вдруг что-то белое пронеслось мимо. Я обернулся. Белая собачка, величиной с ладонь, исчезла в воротах храма. Мой друг проводил ее взглядом.

— Рицу! — раздался за нами ясный женский голос. — Рицу! — послышалось уже совсем рядом.

К нам быстрой походкой приближалась женщина в спортивном костюме. В глазах ее — нас она вниманием не удостоила — чувствовалась уверенность в том, что собака непременно послушается и вернется.

Так и случилось. Через мгновение, прерывисто дыша, собака стояла подле хозяйки. Белоснежный пушистый клубок.

— Сидеть! Вот глупая!

Смущенно мотая головой, собака села.

— Ну куда ты понеслась? А?

Женщина прицепила к ошейнику кожаный ремешок и погладила ее по голове. У собаки были толстоватые уши торчком, мордочка крошечная, а нос — длинный и острый. Маленькими черными глазками она взирала на хозяйку. Видно было, что собака нервная.

— Какой прекрасный шпиц! — восхищенно молвил мой друг и присел около собачки. Острый черный нос сразу же повернулся к нему, и раздалось глухое рычание. На лице хозяйки проскользнула самоуверенная улыбка.

Это была худощавая женщина лет тридцати, с гладкой кожей и чуть надменным лицом.

— Сколько ему? — Мой друг взглянул на женщину.

— Семь, — отвечала она, глядя на собаку. Собака фыркнула, поднялась и сделала несколько шажков к воротам. Хвост ее напоминал пушистую щетку, которой смахивают пыль с автомобиля.

— Значит, во время войны… натерпелись с ней?

— Да.

Собака вновь зарычала, подбежала к нам и принялась обнюхивать моего друга.

— Ну, пойдем, пойдем. Ты ошибся. Ты подумал, что это вернулся папа.

И она пошла в противоположную сторону. Провожая ее взглядом, друг мой медленно выпрямился.

Я вообще недолюбливаю собак, которых слишком любят, и женщин, которые слишком любят собак.

— До чего неласковый пес!

— Ну что ты! Шпиц славный! — Мой друг оглянулся и пошел рядом. — «Шпиц» по-немецки значит «острый, заостренный». Видишь, какая у него мордочка острая. Кончик носа и глаза совсем черные, веки двойные, нависают на глаза. И уши прекрасные. Когда уши коричневые, а нос серый, шпиц ценится меньше.

— А я думаю, что это помесь тина с белой лисицей-оборотнем.

— Нервная, чуткая собака. Издалека чует хозяина. Так и лезет навстречу.

— Уж очень белая. Представляю, как за ней надо ухаживать!

— А любимую породистую собаку и держат дома, моют и расчесывают щеткой.

— Не знаю, породистая она или нет, но ты посмотри, какой у нее надменный взгляд.

— Такие собаки сильно привязываются к хозяину и очень забавны.

— А такие женщины обычно питают слабость к кошкам и собакам. Они мне не нравятся… Наверно, бездетная. Сама на шпица похожа.

Я вернул другу трость.

— Есть одна любопытная история… — заговорил мой друг. В воздухе вдруг повеяло ароматом отцветшей недавно вишни. — Это было во время войны. Ты слыхал о «собаке Тодзио»?

— Небось, какая-нибудь шпионская история?

Мы вошли в вишневую аллею. Сквозь верхушки деревьев проглядывало небо, слегка окрашенное вечерней зарей.

— Помнишь ли ты особняк в Омори рядом со сгоревшим домом?

Чем ближе подступала война, тем А-сан все чаще уединялся в своем особняке в Магомэ, поручая магазин на Нихонбаси заботам управляющего. Товаров становилось день ото дня меньше, служащих одного за другим позабирали в армию, короче говоря, делать ему было решительно нечего.

Жили они вчетвером: болезненная жена лет сорока пяти, единственная наследница отцовского дома, — А-сан был принят в зятья, — сиделка Коно-сан, нанятая к жене три года назад, и бабушка Кин. Кроме того, у них был шпиц по кличке Сий-тян, пара канареек и несколько золотых рыбок в пруду.

Едва в обиходе токиосцев появилось слово «эвакуация», А-сан тут же позаботился о жилье на случай бегства из города: в любой момент они могли занять флигель в деревенской усадьбе неподалеку от Катинума в Косю (туда вышла замуж давняя их служанка). В этот флигель была успешно переправлена домашняя утварь, чтобы слабая здоровьем жена А-сана не испытывала неудобств, сам же А-сан, коренной токиосец, пока не собирался оставлять город, — поначалу никто не воспринимал бомбежек всерьез.

Уж разбомбили Канда, их магазин на Нихонбаси сгорел, а они все еще сидели в Магомэ. Однако голод погнал их из города. Жена и сиделка Коно-сан перебрались в деревню. Что до А-сана, то, отвезя их, он все же вернулся обратно в Токио и стал сторожить городской дом вместе с бабушкой Кин, впавшей в уныние, и нервным Сий-тяном. А-сан выглядел лет на пятьдесят с небольшим. Это был самый обыкновенный горожанин, приземистый, толстый и лысоватый.

Сий-тян ел мало и в этом смысле не доставлял А-сану хлопот, но из-за суматошных тренировок хозяина по противовоздушной обороне, беготни в укрытие во время тревоги нервы его совсем растрепались, а тут еще уехали хозяйка и Коно-сан, и он стал до того раздражительным, что несколько раз куснул бабушку Кин. Когда начинала гудеть сирена, Сий-тян поднимал морду к потолку и длинно и протяжно выл. Это вошло у него в привычку, и вскоре, как только раздавался его протяжный вой, слышался и вой сирены.

Жена А-сана, конечно, забрала бы собаку с собой, но ее нельзя было провезти в поезде, — вагонов в ту пору и для людей не хватало. А-сан успокоил жену, сказав, что привезет пса на машине или грузовике. Однако он вскоре получил от жены письмо, которое сильно его огорчило. Жена требовала привезти собаку поскорее.

На третий месяц после отъезда жены над их домом разразился бой между соединениями «Б-29» и японскими истребителями. Один «Б-29» упал в море у Ои, волоча за собой черную полосу дыма. Спустя дня три, глубокой ночью, Токио сильно бомбили. «Район Акасака бомбят…» — на холме Магомэ стояли люди и переговаривались между собой. А-сан держал Сий-тяна на ремешке. Дыму было столько, что шерсть пса совсем закоптилась. Утром к ним добрался родственник, он жил в Акасака. Они пошли взглянуть на пепелище, и А-сан понял: медлить больше нельзя, — перед ним лежал выжженный город.

На шестом десятке А-сан стал учиться водить автомобиль. Нелегкое дело, когда нервы как струна! Дней через десять он уже кое-как крутил баранку. Из молодого бамбука и коробки из-под мандаринов он соорудил для Сий-тяна ящик и поставил его на заднее сиденье. Оставив дом на попечение родственника, он рано утром покинул Магомэ.

На другой день к вечеру А-сан дотащился на своей машине до равнины Кофу. Когда же он наконец взобрался на перевал Сасаготогэ и глянул вниз, на реку Фуэфукигава, радости его не было конца.

II

Они расположились в трех комнатах деревенского флигеля. Там была еще одна комната, в которой хозяева обычно разводили шелковичных червей.

Жена А-сана (она к этому времени уже не вставала), присев на постели, распоряжалась мытьем Сий-тяна. Наконец шерсть собаки обрела привычную белизну.

У сиделки Коно-сан было белое лицо и тонкие губы. Узкие глаза глядели на мир сквозь очки. Девятнадцати лет она появилась в семье А-сана и с тех пор неотлучно находилась при его жене. Однажды только отпросилась к больной матери и прожила на родине три месяца. В доме к ней относились как к члену семьи. А в деревне даже думали, что она дочь или молодая родственница хозяев. Ее сухощавой стройной фигуре очень шел белый халат, но последнее время она ходила в момпэ и иногда надевала фартук. Сий-тян был очень к ней привязан.

С легким сердцем отдав свой автомобиль хозяину усадьбы по прозванию Шестой Кузнец, А-сан взялся за работу. Он вскопал и засадил поле, несколько раз съездил за лекарствами в Токио, — словом, он делал все, что велели жена и Коно-сан. Он так усердно трудился, что некоторые принимали его за работника. Между тем в маленькую деревню все прибывали и прибывали эвакуированные. И один из них однажды возмутился: дескать, в такое трудное время, когда людям спать негде, кое-кто держит в доме собак. Дело было, несомненно, и в том, что семье А-сан завидовали: приехали раньше других, захватили трехкомнатный флигель и живут теперь вольготно, будто в Токио, бывшая служанка поддерживает чистоту и порядок. Не нравился им и надменный пес, который не жаловал никого, кроме хозяев. Мало того, они испытывали уж и вовсе странную неприязнь к очкастой Коно-сан, у которой хозяин на побегушках. И всякий раз, когда представлялся случай, эвакуированные старались натравить крестьян на семью А-сана.

Коно-сан ловко гадала на картах. Возможно, она научилась этому для того, чтобы развлекать больных. Было нечто таинственное в том, как она, закрыв глаза, длинными тонкими пальцами вытаскивала из колоды карты. В давние времена вблизи усадьбы, где они жили, были золотые прииски, и в деревне по привычке называли хозяина усадьбы Шестым Кузнецом. Как-то Коно-сан удачно нагадала его молоденькой родственнице суженого. Молва об этом тут же распространилась, и молодежь, даже из соседней деревни, стала наведываться к ней погадать. Покровительство Шестого Кузнеца и популярность Коно-сан как гадалки сдерживали недовольство эвакуированных, но вот однажды, когда Коно-сан гадала деревенской девушке, шпиц укусил за руку маленькую девочку, которую та привела с собой. Девочка хотела было погладить Сий-тяна, а тот вдруг вцепился ей в руку. Руку тут же перевязали, девочку отправили домой, но от страха, что на нее напала собака, похожая на белую лисицу, у девочки сделался жар. Дело усугублялось еще и тем, что на щеке у девочки остался шрам от когтей собаки. На другой день А-сан по настоянию Шестого Кузнеца отправился извиняться, но был с гневом выдворен из дома, где жила девочка.

«Где это видано, чтобы в такое трудное время, когда и людям-то негде спать, держать в доме собаку. Пусть привяжут во дворе. А не то всей деревней придем и убьем ее», — решили эвакуированные, и крестьяне были с ними согласны. Но больная, выслушав мужа, и не подумала сказать Коно-сан, чтобы та отправила Сий-тяна во двор.

На следующий день местные ребятишки, возвращаясь из школы, нарочно сделали большой крюк, чтобы заглянуть к ним во двор, но Коно-сан вела себя так, будто ничего не замечает.

Прошел еще день, и работавший на картофельном поле А-сан увидел, что к их дому направляется толпа мальчишек и старух с младенцами за спиной. Во главе толпы шел дед девочки, который прогнал А-сана со двора. У А-сана тревожно забилось сердце, он уныло поплелся за толпой, — ведь надо было что-то делать. Сий-тян заливался громким лаем. Поскольку дед девочки отверг пакет с деньгами, который по давнему обычаю деревни вручил ему вместо подарка Шестой Кузнец, дело принимало серьезный оборот.

III

Флигель был освещен солнцем, сёдзи раздвинуты. У стены на постели, устроенной на соломенном тюфяке, лежала больная. На краю тюфяка обложкой вниз валялась книга, которую Коно-сан читала больной. Сий-тян, посверкивая густой шерстью, вертел мордочкой, отбрасывающей длинную тень на стену, и непрерывно лаял.

Старик остановился поодаль, опираясь на палку, и дрожащим голосом заговорил:

— Гляди, какой бешеный! На людей так и кидается! А вы почему не сделали того, что было велено третьего дня?! Наглецы какие! Не понимаете слов, сейчас убьем вашего пса. Давайте-ка его сюда! Внучка моя вчера опять плакала от страха. Эй, Шестой Кузнец, а ну выходи! Падай ниц да проси прощения! И кого только ты к себе пускаешь?!

Предоставив Сий-тяну выяснять отношения с толпой, Коно-сан повернула свое белое тонкое личико к хозяйке и стала шептать ей что-то на ухо.

Тут, подзадоривая мальчишек, из толпы выступила старуха с младенцем за спиной:

— Вы почему не держите собаку на дворе, как дедушка велел? Псина-то американская! А ну тащите ее сюда!

Мальчишки стали с палками в руках подходить ближе к дому. Сий-тян залаял еще пуще.

— Ишь дрянь! — завопила обезумевшая старуха и, проворно подняв с земли камень, замахнулась на собаку. — На людей лаять?!

Камни посыпались градом. Сий-тян забился в угол. Камни резко стучали о деревянные стены флигеля, оклеенные чистой бумагой.

Коно-сан, стройная, в белоснежном фартуке, решительно встала и церемонно уселась перед толпой, которая придвинулась уже к самому флигелю. Очки ее сверкали на солнце. Сложив тонкие руки, она вежливо склонила голову. Белоснежный воротник оттопырился и сильно обнажил спину. О стену ударился последний камень, наступила тишина.

— Я хотела бы посоветоваться с вами… — сказала она спокойно.

Дед потом говорил: точь-точь священная плясунья на представлении Кагура.

— О чем это? — хрипло выкрикнула старуха.

— Тише, Сий-тян, — будто не слыша, сказала Коносан, успокаивая собаку, и шпиц, фыркая носом с досады, уселся рядом с ней, как сторожевой пес у храмовых ворот. — Дело в том, что это не наша собака…

— Ну и что с того?

— Чья бы она ни была, мы не дадим вам своевольничать.

— …Хозяин привез ее на днях из Токио. Это собака одного важного господина…

«Что будет, что будет?» — думал А-сан. Он стоял в стороне, в тени дуба.

— А нам все равно, чья! Только не думайте, что любой паршивой собачонке дозволено издеваться над людьми, да еще в такое трудное для государства время. На, привяжи ей веревку на шею, мы ее уведем.

И старик бросил веревку на колени Коно-сан. Она сидела неподвижно, опустив голову.

— Дело в том, что это собака… господина Тодзио[15].

— Кого? Какого Тодзио?

— Господина первого министра…

— …

Люди переглянулись. В курятнике Шестого Кузнеца, хлопая крыльями, заорал петух. А-сан подошел поближе.

— Вот как! То-то, я думаю, шерстка у нее какая диковинная, — поспешно сказала одна из старух.

— Песик господина Тодзио… Так, так…

— А имечко его?

— Сий-тян.

— Сий-тян?

— Да. Тихо сиди. Сий-тян! Ты понял? — наклонившись к шпицу, прошептала Коно-сан. Собака, видимо, сообразила, что обстановка изменилась. Она ласково заскулила, вытянула шею.

— Ну что за умная собачка!..

Мальчишки ошеломленно уставились на Сий-тяна.

IV

До конца войны в деревне верили мгновенной импровизации Коно-сан. Этого никак не объяснишь тем только, что дело происходило в глухой горной деревне. Было нечто особенное в облике молодой женщины, и избалованная городская собака породы шпиц вызывала пугливое удивление. Но самое главное состояло в том, что это было время, когда бы никто не поверил, что можно солгать, сославшись на имя Тодзио Хидэки! Все знали: случись такое, лгуна ждет жестокое наказание. Вот почему сиделке поверили беспрекословно.

А Коно-сан была и в самом деле искусной притворщицей. Она даже хозяевам не сказала, что уверила жену Шестого Кузнеца, будто служила в доме Тодзио, что пришлась по душе супруге первого министра и пользовалась в его доме полной свободой. В деревне было трудно с врачами, и опыт Коно-сан оказался драгоценным. К ней стали приходить за советом. А когда у нее появилась уверенность в себе, искусство обмана стало еще совершенней.

Сий-тяну непрерывно носили подарки: то гречневую лапшу с кусочками курицы, то вареный рис с фасолью. Одна старуха даже называла его «Сий-сама». Более всего ход событий волновал больную — с продовольствием дела становились все хуже, и она не могла отказаться от даров Сий-тяну. Коно-сан, вдруг загордившись, стала хуже ухаживать за хозяйкой, часто оставляла ее одну. А-сан лишь огорченно вздыхал. Говорили даже, что жена Шестого Кузнеца видела, как однажды утром в пустой кухне Коно-сан своей гибкой дланью отхлестала его по щекам.

Возможно, Коно-сан замышляла тогда более искусную игру в отношении А-сана, который, по существу, вел жизнь холостяка. Во всяком случае, щеки свои он подставлял вполне безропотно.

В последнее время у жены А-сана держалась высокая температура. Однажды, оставшись вдвоем с мужем, она решилась наконец сказать ему о том, чтобы он опасался Коно-сан. До сих пор она не обронила худого слова о сиделке, и только благодаря ее отношению Коно-сан смогла прожить в их доме, как член семьи, целых три года.

— Такое приятное лицо и такая ужасная женщина! — сказала она. — Помнишь, она уезжала как-то на родину из-за болезни матери? Вот все это время она провела с Симахарой, который служил у нас в магазине. То же было с бухгалтером Омацу, с аптекарем из Магомэ и еще со многими. Что будем делать, если вдруг откроется, что она все сочинила про «собаку Тодзио»?

А-сан спросил жену, отчего она до сих пор скрывала от него такие важные обстоятельства. Она ответила, что написала ей обо всем на днях бабушка Кин, которая осталась в Омори, и вынула из-под подушки письмо в конверте из грубой оберточной бумаги.

Бабушка Кин, брошенная на родственников-погорельцев в Токио, завидуя положению Коно-сан, взяла и назло ей раскрыла хозяйке все ее проделки.

— Не хотелось бы, чтобы Коно-сан натворила здесь что-нибудь подобное, — сказала больная глухим голосом. Болезнь уже подкралась к ее горлу, но никто еще не заметил этого.

В конце марта она умерла. По иронии судьбы, и бдение у тела усопшей, и похороны, благодаря Коно-сан и Сий-тяну, прошли словно в доброе мирное время.

В эти мрачные дни, когда казалось, что войне не будет конца, Коно-сан жила вполне безмятежно. Еду готовил, отбывал трудовую повинность, да и все прочие неприятные обязанности исполнял А-сан, а Коно-сан устроилась секретарем в Женском комитете и принимала больных. Ничего предосудительного, о чем столь беспокоилась покойная жена А-сана, с ней не случилось. Оттого, верно, что все стоящие внимания мужчины были на войне. Семья Шестого Кузнеца и вся деревня знали, что она встает, когда завтрак уже готов, но в постели со шпицем в ногах ее видел только А-сан.

Вряд ли деревенские жители знали в точности об их отношениях, ибо Коно-сан вела себя осторожно, но что она из него веревки вьет, никто не сомневался.

Одни говорили, что она продолжает награждать А-сана пощечинами, другие — будто видели, как хозяин брил безопасной бритвой ее обнаженную шею. Больше, правда, никто ничего не знал, а шпиц помалкивал, потому что не умел разговаривать.

Пятнадцатого июля ночью горел Хатиодзи. Горы в районе Оцуки четко темнели на красноватом небе. Жители деревни всерьез забеспокоились. На другой день пополуночи полтора часа бомбили Кофу. Даже в этой далекой глуши стало ясно, что все кончено.

Вечером восемнадцатого августа Коно-сан сидела в бочке с горячей водой во дворе. Летом в деревне мылись прямо под открытым небом.

Было тихо. Толстая соломенная крыша хозяйского дома заслоняла луну.

Безоговорочная капитуляция, американские войска оккупировали страну. Как это все скажется на их жизни?..

Огонь давно погас. Воды в бочке было по грудь. Над головой было ясное небо с невидимой луной, и ночной горный ветер овевал ее плечи. Во флигеле три раза тявкнул шпиц, — какой-то человек шел мимо дома. Пройдя краем бамбуковой чащи, он мелькнул под виноградным штакетником и приближался к Коно-сан. С лаем примчался шпиц.

— Замолчи! — тихо цикнула Коно-сан.

— Коно-тян! Это я. Беда! — донесся до нее приглушенный шепот. Собака прыгнула на помост для стирки белья у бочки и стала свирепо лаять, уставив мордочку на виноградник. Коно-сан пригляделась, проворно вылезла из бочки на помост и села, схватив собаку под мышку, потом прижала ее к боку. Собака скулила, стараясь вывернуться.

— Сий-ко! Сидеть! — Она шлепнула собаку и сказала недовольно: — Ну что там? Нашел время!..

Из виноградника выглядывало смуглое лицо парня. Это был местный почтальон. Он развозил почту на велосипеде, и хотя был сильно хром, ездил довольно ловко.

— Беда!

— До завтра подождать нельзя, что ли?

— Коно-тян! Они хотят убить собаку.

Тодзио Хидэки (1884–1948) — один из главных военных преступников, генерал. Был премьер-министром с октября по июль 1944 г. Казнен по приговору Международного военного трибунала для Дальнего Востока.

— ?..

— Убьем, говорят, эту «собаку Тодзио».

Коно-сан, вытирая рукою грудь, молча смотрела на парня.

— Надо что-то делать. Завтра к вам придут.

— Спасибо. А теперь иди. Я не хочу, чтобы тебя тут застали. Большое спасибо.

На другой день толпа школьников подошла к флигелю Шестого Кузнеца. Они несли плакат, на котором было написано: «Смерть „собаке Тодзио!“» Однако ни Сий-тяна, ни Коно-сан во флигеле уже не было… А-сан, как всегда, покорно кланялся.

На этом мой друг закончил свой долгий рассказ.

— А что стало с собакой и с женщиной?

— Говорят, добрались кое-как до Токио. Там Коно-сан быстро сообразила, что надо делать. Построив на пепелище Нихонбаси барак, она открыла продовольственную лавку. То была самая первая в тех местах продовольственная лавка, так что Коно-сан изрядно подзаработала.

— Стало быть, она стала женой А-сана?

— Да, ловкая была женщина. А Сий-тян погиб случайно. Однажды вечером шел сильный дождь. Коно-сан отлучилась накануне, сказав, что идет к родственникам, но все не возвращалась.

Когда работник закрывал лавку, Сий-тян выскочил прямо в ливень. Видимо, ошибся, как тот шпиц, что бросился к нам у храмовой стены. На широкой бетонированной улице за углом сквозь дождевую пелену сверкнули фары легковой машины. Полосу света стремительно перерезал белый комочек. Послышался скрежет шин вильнувшей в сторону машины, и в тот же миг фары снова высветили белый комочек, по-заячьи прыгавший на мостовой. Машина наехала на шпица.

А-сан, выбежавший на угол, молча стоял под дождем, — он видел конец «собаки Тодзио».

1951

АЯКО СОНО

ЗАМОРСКИЕ ГОСТИ

Перевод И. Львовой

На сегодня назначены учения — эвакуация помещения в случае пожара, и ровно в десять часов утра в отделе, подавая сигнал тревоги, разом зазвонили все звонки и колокольчик, возвещавший обычно время обеда. Я выскочила из Справочного бюро, где служила, настежь распахнула для гостей обе двери, за которые отвечала, и, пока в коридоре не показалась фигура проверяющего — американского офицера, выбежала на поросший дерном склон, тянувшийся вверх позади отеля. В этом реквизированном американцами отеле женщинам-служащим разрешалось во время тревоги просто покидать помещение, других обязанностей мы не несли.

Поскольку все заняты на учениях, кругом тишина, людей не видно. Время летнее, солнце стоит высоко и даже здесь, в горах Хаконэ, уже заливает все ярким светом. Мелкие хризантемы, растущие вдоль тропинки, вьющейся среди дерна, цветут так буйно, что, того и гляди, наступишь на них ногой. Мне захотелось сорвать цветочек, но рвать цветы запрещается даже гостям — об этом то и дело предупреждают надписи на английском языке. Я проходила мимо оранжереи, когда из двери высунулось усеянное капельками пота лицо знакомого садовника.

— Несчастливый сегодня день! — увидев меня, сказал он.

Я в недоумении остановилась — о чем это он, о пожарной тревоге, что ли? А он достал из кармана зеленый, твердый плод манго, чуть-чуть подпорченный у стебелька червяком, сунул мне в руку: «Это тебе!» — и, насвистывая, исчез.

За оранжереей открылась широкая лужайка, поросшая дерном. Посреди лужайки, под кустом индийской сирени, резко выделявшейся на зеленом фоне травы, сидел на скамейке человек в военной форме и, скрестив длинные ноги, читал книгу. Седая шевелюра серебрилась на солнце.

— Капитан Диорио! — громко позвала я, и человек, поднявшись, помахал мне рукой. Я бегом взбежала по склону, и когда, задыхаясь, добралась до скамейки, капитан Диорио, долговязый, чуть ли не шести футов ростом, военный врач, как будто только и ждал моего появления, схватил меня за руки и стал высоко подкидывать в воздух, а мне приходилось прыгать изо всех сил.

— Good morning, captain![16] — говорю я, взлетая над его головой.

— Охайё, Намико! — с гордостью отвечает он по-японски и опускает меня на землю.

Оказывается, капитан даже не слыхал о пожарной тревоге. Сегодня выходной день, и он уже давно сидит с книжкой здесь, на скамейке, читает роман Бенедикта «Хризантема и меч»… День сегодня погожий, гости, живущие в отеле, тоже, наверное, разбрелись кто куда, потому что, несмотря на учения, никто не спешит «эвакуироваться» сюда, на лужайку.

Я хотела сесть на скамейку рядом с капитаном, но передумала и позвала его на качели. Выше по склону, у открытого бассейна, под решетчатым навесом, увитым цветущей глицинией, стояли двухместные качели.

— Ну, как твоя простуда? — спросил капитан.

— Спасибо… Я уже совсем поправилась, — отвечаю я, не слишком уверенно подбирая английские слова.

Капитан встал, вытащил из кармана толстую сигару и, щелкнув зажигалкой, выдохнул ароматный дым — удивительно приятный, щекочущий, весь пронизанный солнечным светом.

— Воображаю, как ты тогда испугалась… — с улыбкой говорит он.

— Да нет, не особенно… — как ни в чем не бывало отвечаю я и тут же решаю преподнести капитану плод манго, который держу в руке.

Капитан имеет в виду несколько необычное происшествие, случившееся пять дней назад, в пасмурный, хмурый вечер, прямо перед помещением военврача, на втором этаже отеля. Я как раз тогда простудилась, пришла в санчасть за лекарством и оказалась не только свидетельницей, но даже невольной участницей всей этой истории, так как мне пришлось оказывать помощь пострадавшему…

Но прежде, чем рассказать об этом событии, нужно пояснить, почему это я схватила простуду в летнее время.

Здесь, в горах Хаконэ, по ночам дует на редкость сырой и холодный ветер. Часам к восьми вечера все кругом внезапно тонет в густом тумане, так что в десяти шагах не различить человеческую фигуру, машины на шоссе включают желтые фары и отчаянно гудят. В такие вечера бывает много аварий, к тому же дорога, идущая вдоль бетонной ограды отеля, делает крутой поворот, так что двое служащих отеля уже получили тяжелые увечья — их сбили машины приехавших из Токио иностранцев, незнакомых с особенностями дорог в Хаконэ. Один из пострадавших работал в баре, он получил перелом ребер и глубокие порезы лица; потом говорили, что на бетонной ограде остался кровавый след. Другой жертвой оказалась молодая женщина, работавшая в столовой, у нее был перелом таза. Машина придавила ее к бетонной ограде.

Да и без таких трагических происшествий эти ненастные вечера сами по себе наводили на меня ужасную тоску. Тем не менее Кибэ-сан, с которой я работала в Справочном бюро (а занимались мы транспортом и всеми развлечениями обитателей отеля), каждый вечер звала меня гулять по этой сырости и туману, — вернее сказать, силком вытаскивала меня гулять, такие слова будут здесь, кажется, больше к месту…

Кибэ-сан — вдова, ей уже давно перевалило за тридцать. После войны она репатриировалась из Маньчжурии, похоронив мужа и почти годовалую дочку, вернулась в Японию, голая и босая, была совсем одинока, и, может быть, по этой причине в ней самой ощущалась какая-то опустошенность, как в безлюдной пещере, по которой гуляет ветер.

В восемь часов вечера мы запирали двери Бюро, возвращались к себе, в женское общежитие, и почти всегда сразу же шли купаться. Мы были бедны — и духовно, и материально. Только горячая вода из источников, подернутая теплыми испарениями, в бассейне, освещенном тусклым электрическим светом, — вот единственное, что было у нас в достатке. И, греясь в этой теплой воде, мы обе, не знаю почему, думали о себе, о своей жизни: «А, будь что будет… Не все ли равно!..»

«Ох, скучно!» — обычно говорила Кибэ-сан в такие минуты. Или с унылым видом бормотала: «Ну и тоска!..» А когда я, вздохнув, возражала: «Какое там скучно, чулок заштопать — и то некогда! И к тому же так хочется хоть разок скопить деньги на кружево для рубашки!» — она отвечала: «Счастливая ты, Намико… Молодая… У тебя все еще впереди!» — и при этом в голосе ее звучали нотки презрения.

Мне девятнадцать лет. По-моему, это вовсе не так уж мало, но, глядя сквозь клубы пара на худенькое — только труди слегка круглились — тело Кибэ-сан, я чувствовала, что и в духовном, и в физическом смысле она знает много такого, что мне еще неизвестно. Все же было одно обстоятельство, внушавшее мне, в свою очередь, некоторое презрение к Кибэ-сан. Дело в том, что она была явно неравнодушна к Дзюну Хамая, молодому человеку двадцати семи лет, работавшему вместе с нами, в том же Бюро.

Мы звали его уменьшительным именем — Дзюн-тян. Это был стройный, белокожий молодой человек, всегда говоривший ровным, спокойным тоном, похожий на манекен, одним словом — красавчик. Понять, что у него на уме, было совершенно невозможно. Воспитан он был отлично, манеры лучше, чем у всех нас, работал аккуратно, проворно и, плюс ко всему, очень хорошо рисовал.

«Дзинь-дзинь…» — раздавался телефонный звонок в Бюро, и Дзюн-тян, ни на секунду не прекращая набрасывать объявление об очередном танцевальном вечере, свободной рукой снимал трубку и ровным, бесцветным тоном отвечал: «Hallo, this is Information. Hamaya speaking…»[17] — и при этом свободной рукой продолжал тщательно подрисовывать очки на носу красавца Дональда Дакка, изображенного на плакате в желтой жилетке и зеленых брюках. Он мастерски владел искусством с самым невинным видом общаться с гостем на другом конце провода в изысканно-вежливой, граничившей с наглостью форме, сохраняя при этом невозмутимую бесстрастность канцеляриста. Но странно — когда его длинные белые пальцы бывали выпачканы разными красками, незапачканные, чистые участки кожи выглядели как-то удивительно непристойно. Добавлю также, что, по слухам, женился он по любви на женщине, раньше служившей в этом отеле телефонисткой, и, следовательно, был уже человеком семейным.

Поскольку речь зашла о Дзюн-тяне, замечу кстати, что в служебных делах Кибэ-сан вела себя гораздо решительнее, чем он. Заведовал бюро Сакагути-сан, человек лет тридцати пяти — тридцати шести, в прошлом — капитан-лейтенант военно-морского флота. Он до сих пор еще сохранял во всем своем облике некую торжественность, в стиле песни «Разобьем в пух и прах!», столь модной в годы войны, выражался всегда высокопарно и славился на весь отель своим духом бывшего «смертника». Так вот именно Кибэ-сан решалась вступать с ним в спор, а Дзюн-тян — мужчина, казалось бы! — ни единого раза открыто не возразил ему хоть в чем-нибудь, вот до чего он был робок и нерешителен!..

Кажется, я опять отклоняюсь от главной темы, но как-то раз я сказала капитану Диорио, что удивляюсь — как может такая волевая, твердая женщина, как Кибэ-сан, влюбиться в такую размазню, как Дзюн-тян, то и дело просивший о чем-нибудь жалобным выражением лица, с женскими интонациями в голосе…

— Она только с ним чувствует себя уверенно и спокойно… — ответил мне капитан.

В самом деле, Кибэ-сан, пожалуй, потому и влюбилась в Дзюн-тяна, что в основе ее чувства кроется некий «комплекс превосходства». Несомненно, сперва она просто наблюдала за ним, изучала, как заглядывают в стеклышко микроскопа: «Что творится на душе у столь робкого человека? И вообще, что это за душевная организация?» — а тем временем, незаметно для себя самой, постепенно «втюрилась»…

Так или иначе, но когда мы заканчивали купание, Кибэ-сан обязательно звала меня: «Пошли гулять, Намико!» И вот, следом за Кибэ-сан, я шагала сквозь ночной влажный воздух по унылой, коротенькой Главной улице этого курортного городка, тянувшейся вдоль ущелья, узкого, как логово угря, и волосы мои становились мокрыми не только от пара в бане, но также от сырости и тумана.

Я уже говорила, что ни в малой степени не разделяла «влюбленности» Кибэ-сан, но по мере того, как она, нисколько не считаясь со мной, стала все чаще выбирать в качестве маршрута наших прогулок темную, вымощенную камнем дорогу, ведущую в ущелье, я почувствовала, что постепенно становлюсь такой же удрученной, унылой, как Кибэ-сан, у которой был такой вид, как будто она постоянно страдала от кислородного голодания. Я скучала (работы было по горло, но это совсем другой вопрос!) и, наверное, поэтому до известной степени понимала духовную жажду Кибэ-сан, понимала, что без этой своей «влюбленности» она просто не, могла бы существовать, хотя в то же время любовь делала ее еще более обездоленной и несчастной.

Дорога в ущелье извивалась, как лиана, пропадая глубоко внизу, в жутком мраке. Но иногда, если вечер случался ясный, стоило только оглянуться, и вверху, на фоне чернеющих ночных гор виднелось высокое трехэтажное здание отеля с ярко освещенными окнами, как будто нависшее над нашими головами. Оно выглядело так роскошно, светилось так ярко, как дворец в волшебном царстве Вечного Дня.

— Ой, как красиво! Кибэ-сан, посмотрите, до чего красив наш отель! — всякий раз восклицала я, а она, кинув небрежный взгляд, отвечала:

— Хорошая ты, Намико… Добренькая!

Для меня — что красиво, то красиво, все равно — чужое или свое. Но Кибэ-сан тоже права по-своему, ведь и впрямь вся эта красота, такая близкая, прямо рукой подать, в сущности, не имеет к нам ни малейшего отношения.

Так мы гуляли, вечер за вечером, и в конце концов я простудилась. На дворе лето, а я кашляю… Катар бронхов не так уж страшен, но кашлять в присутствии гостей как-то неудобно, и дней пять назад, вечером, я отправилась в главный корпус, на второй этаж, где помещалась санчасть, чтобы попросить лекарство у военврача капитана Диорио.

— На дворе лето, а ты простужена? — шутливо сказал он и, отложив журнал, который читал, достал пилюли из стоявшего в глубине комнаты шкафа. — Это опять то же лекарство. Принимай через каждые четыре часа, — сказал он, подавая мне завернутые в бумагу пилюли диогина.

С этого диогина и пошла наша дружба, из-за него военврач американской армии, реквизировавшей отель, и я, служащая в этом отеле, стали разговаривать на равных, забыв о разнице в положении.

…Вскоре после прибытия капитана Диорио (прикомандированный к отелю военврач сменяется примерно раз в год) я в первый раз простудилась, пошла за лекарством, и он, точно так же подавая мне несколько пилюль диогина, без особого умысла сказал:

— Надеюсь, вы не будете, как другие, копить это лекарство и потом продавать!

«Другие» — это главным образом бои, работающие на кухне и в вестибюле. Чуть случится маленький насморк, они мчатся в санчасть, получают лекарство, копят его и потом продают в городскую аптеку. Но откуда этот американец, лишь недавно заступивший на должность, знает наши секреты?

— Нет, продавать я не собираюсь. Однако все зависит от обстоятельств. Бывает, что не грех и продать!

— Почему?

— Так…

Детский ответ!

— Продают, в основном, молодые, так называемые teen-agers[18] — сказала я наконец после небольшой паузы. — Потому что они голодны. Без сладкого им не выдержать. Не смогут работать до поздней ночи. И, кроме того, Америка…

— Что — Америка?..

— Америка обязана. Это ее долг — не явный, но тайный… Ведь из-за войны у японцев жизнь пошла вкривь и вкось. И раз американцы победили, значит, они обязаны иногда помогать японцам!

Дикие рассуждения! Я почувствовала, что кровь прилила у меня к лицу. Но капитан, преждевременно поседевший, с белоснежной шевелюрой и седыми бровями, улыбается, и выражение лица у него мягкое, прямо как у священника.

— Ну что ж, пусть продают… Но все-таки, если болеешь по-настоящему, нужно прежде всего стараться выздороветь.

Я с облегчением перевела дух. Странный человек!.. В отеле мне пришлось видеть многих американцев, но улыбку смущения на лице победителя я увидала тогда впервые.

— Кстати, я хотел бы спросить кое-что о жизни японцев, — сказал капитан, похвалив мой неуверенный английский язык. С тех пор мы стали «друзьями». Он сам назвал себя моим «другом» и сказал, что дружба — «это такие отношения, когда не боятся говорить правду».

…Вот и в тот раз, подавая мне диогин, он предложил:

— Давай, немножко поговорим!

Я сказала, что нахожусь на работе, но он заметил:

— Если самочувствие плохое, можно и отдохнуть дня два-три…

— Ой, нет, отдыхать сейчас никак невозможно. Двадцать седьмого числа ожидается приезд госпожи Эллен Келлер[19], так что все комнаты будут заранее заняты. К тому же, Роуз-сан в последнее время почти не бывает в Бюро…

— Вот как? Хм, хм…

Роуз-сан — унтер-офицер, прикомандированный к Справочному бюро, ему всего-то девятнадцать лет, столько же, сколько мне. По словам Сакагути-сана, он — никчемный мальчишка, просто деревенщина из Техаса, даже грамоты толком не знает, и, вдобавок, делает только то, что самому заблагорассудится.

Я поблагодарила капитана Диорио и хотела уже уйти. Вот тут-то все и случилось.

Капитан внезапно остановил меня, придержав за плечо, и прислушался. В самом деле, откуда-то доносятся необычные звуки — беспорядочный топот тяжелых военных башмаков и не то стон, не то какой-то рев вперемежку с устрашающей бранью.

Диорио-сан распахнул дверь своей комнаты номер 267 и вышел в коридор. Шум доносился из комнаты номер 268, напротив по коридору. Капитан поспешно постучал в дверь, но изнутри никто не ответил.

Впрочем, нет, — после его стука за дверью явно что-то переменилось. Топот прекратился, ругань разом умолкла, теперь слышался только прерывистый стон.

Капитан снова несколько раз ударил в дверь кулаком, и только тут наконец грубый, низкий голос за дверью спросил:

— Кто там?

— Капитан Диорио.

Приглашения войти не последовало.

В это время снова раздался стон. Очевидно, этот стон ударил по нервам капитана Диорио — ведь он был врач! Не спрашивая разрешения, он рывком распахнул дверь настежь.

В ту же секунду какой-то молодой парень в военной форме, как бревно, повалился к моим ногам на красный ковер коридора. Все лицо у него было залито кровью; как видно, ему изрядно досталось, потому что он даже не пытался подняться, но, заметив меня, стоящую рядом, слабо пошевелил губами, как бы пытаясь улыбнуться из-под упавших на лоб каштановых волос. Веки распухли, белки глаз налились кровью, он стал совершенно неузнаваем, но это был тот самый Роуз-сан, служивший в нашем Бюро, о котором мы только что говорили с капитаном Диорио.

Между тем в комнате капитан Диорио стоял лицом к лицу с грузным человеком с нашивками капитана, с толстой короткой шеей и отвислыми, как у бульдога, щеками. Это был сам начальник реквизированного отеля, капитан американской армии Линч.

— Что здесь происходит? — донесся до меня сухой, официальный голос капитана Диорио (очевидно, я тем временем бессознательно спряталась за дверью).

— Ничего особенного, это уже не первый случай… Вчера вечером Роуз разбил витрину в комнате, где хранятся подарки, по нынешним ценам стекло стоит пять тысяч иен, вот я и говорю ему, чтобы он возместил… Пить он не умеет, вот что! Вдобавок есть сведения, что он частенько приводит к себе в комнату женщин… Прямо сюда, в отель. Если не проучить его, так он совсем обнаглеет!.. Эй, Роуз, встать! — Капитан Линч подошел к Роузу и уже хотел было схватить его за ворот рубашки, но капитан Диорио не позволил.

— Оставьте его, он, кажется, ранен.

Однако капитан Линч скорчил ироническую гримасу.

— Не беспокойтесь. Он упал вовсе не из-за раны, а просто потому, что опирался на дверь, которую вы так неожиданно распахнули!

Сапог начальника с бешеной силой ударил в ребро лежавшего передо мной юношу, и тот, громко вскрикнув, с трудом поднялся, сделал, пошатываясь, несколько шагов и протянул ко мне руку, как бы прося о помощи.

Только теперь начальник заметил, что здесь присутствует японка. Он грубо втолкнул обратно в комнату молодого человека, который с трудом переводил дыхание, опираясь на мои плечи.

— Унтер-офицер Роуз! — произнес он, приняв позу, близкую к стойке «смирно». Его тон звучал так торжественно, официально, что у меня внезапно возникло подозрение, — уж не нарочно ли разыгрывает капитан эту сцену, только потому, что здесь присутствую я, японка? — Мы, американцы, — продолжал он, — выполняем здесь, в Японии, свою миссию. Понял? А если понял, так еще раз хорошенько подумай о своем поведении. Задумайся перед лицом нашей истории, перед нашим государственным флагом! — И плавным движением руки он указал куда-то в глубину комнаты.

Со стены, на которую указывал капитан, уныло, как занавеска в безветренный день, свисает большой звездно-полосатый флаг. Однако нашим глазам представилось еще и другое, гораздо более удивительное зрелище.

На супружеском ложе начальника, стоявшем под этим флагом, приподнявшись с постели, сидит в прозрачной рубашке цвета лаванды миссис Линч, чей полуденный сон был, как видно, потревожен всем этим шумом. С сигаретой в руке, она недовольно разглядывает сквозь спутанные золотистые локоны нас четверых. Ярко-красные губы и ногти, эффектно оттененные звездно-полосатым полотнищем, сверкают красивым, каким-то металлическим блеском.

Я украдкой взглянула на трех американцев. Капитан Линч, горделиво выпятив грудь, без тени смущения не сводит глаз со знамени над головой жены. Капитан Диорио хотел было сперва отвернуться, но поскольку капитан Линч полностью игнорирует наличие постели, наверное, решил, что ему не остается ничего другого, как последовать его примеру, и, тоже вытянувшись по стойке «смирно», покорно (по крайней мере, так мне показалось), повернул голову к флагу.

Только унтер-офицер Роуз, этот юный нахал, вел себя по-другому. Отвернув от флага измазанную кровью физиономию, он с нескрываемым любопытством рассматривал женщину на кровати и, качаясь всем телом, улыбался идиотской улыбкой. Потребовалось меньше десяти секунд, чтобы капитан Линч, внезапно оглянувшись и заметив, куда смотрит Роуз, закатил ему со всего размаху пощечину, так что тот снова едва не потерял сознание. Но тут капитан Диорио приказал мне отвести Роуза в санчасть, а сам остался в комнате начальника и тихонько закрыл за нами дверь.

— Я никому об этом не говорила, но на следующее утро весь отель уже знал, что Роуз-сана избили…

— Да, конечно. У Роуза перелом левой руки, по-настоящему его следовало бы отправить в больницу. Впрочем, сегодня он, наверное, уже выйдет на работу…

Капитан с силой раскачивает качели. Мне стало весело, настроение стало задорное.

После этого случая у нас в Бюро возник интересный спор… Я имею в виду — между нами, японцами…

Обсуждался вопрос о правомерности побоев.

Разговор начала Кибэ-сан, у которой в тот день скопилось очень много работы.

— Этот капитан Линч — дурак! — высказала она свое недовольство. — Каким бы никчемным ни был Роуз, я прекрасно приспособила его хотя бы для раскраски плакатов… Ведь это глупо — причинить ему такое увечье, чтобы он вовсе не мог работать!..

Сакагути-сан, наш начальник, все еще преисполненный энтузиазма бывшего «смертника», услышав, что речь идет о побоях, встрепенулся — вспомнил, наверное, прежние времена.

— Теперь все говорят — бить нехорошо, скверно и так далее, но во время войны это было все равно, что сходить в сортир, — тут уж некогда раздумывать, хорошо это или плохо, нужно или не нужно… Да в любой армии бьют! — Таково его мнение.

Сакагути-сан разглагольствует, а сам в это время печатает на машинке. Печатает он одним пальцем, но очень быстро, это, конечно, хорошо, но иногда он ошибается и с ужасной злостью восклицает: «А, черт!..» — не считаясь с тем, что другой в это время что-нибудь говорит, или даже если сам держит речь.

— А вы, Дзюн-тян, когда служили в армии, тоже били людей? — спросила я.

Кибэ-сан как выскажет свои жалобы, так больше никого и не слушает, ее ничто не интересует, Дзюн-тян, как всегда, своего мнения не имеет, вот и приходится мне одной исхитряться, чтобы как-нибудь вовлечь их всех в разговор.

— Видите ли… Я всегда относился к тем, кого бьют. Да я и предпочитаю принадлежать к их числу…

Сакагути-сан, не обращая внимания на слова Дзюн-тяна, продолжает, по-прежнему барабаня по пишущей машинке:

— Это после войны начинают рассуждать о таких проблемах, как мордобой… Да и то только те, кто проиграл. А ты попробуй стань победителем — другие мысли пойдут!.. Взять, например, хотя бы меня. Я, бывший военный, таскаю в этом отеле багаж «амэ-сан’ов», получаю от них на чай сигареты и тому подобное и все-таки ни в коем случае не стану говорить им «thank you, sir»…[20] Когда я начал работать в холле, отнес чемодан и в первый раз получил на чай — ох, и обидно же мне было! И обида-то была какая-то странная!.. Я хочу сказать — если бы на чай мне дал японец, то пусть даже в этот миг я подумал бы: «Вот, — дескать, — до чего же я низко пал!» — все-таки горевал бы я по-другому, как-то мягче, смиреннее, что ли… Но когда на чай дает американец, то сколько бы я себя ни уговаривал, что, мол, не такой уж я жалкий и не так уж изменился по сравнению с прошлым, а все равно — до того обидно, что мочи нет!.. Удивительно!

Никто его не поддерживает. У Кибэ-сан безразличное выражение лица. Дзюн-тян, сидя за своим столом, чуть заметно усмехается.

— А как вы считаете, Дзюн-тян? — продолжаю приставать я и после небольшой паузы слышу ответ:

— Я давно уже махнул на себя рукой…

Смирение Дзюн-тяна тоже какое-то равнодушное. И выражение лица у него такое, как будто он считает переживания Сакагути-сана, бывшего капитан-лейтенанта военно-морского флота, банально-стереотипными, и если уж рассматривать их как своего рода маленькую трагедию, то трагедии такого рода встречаются сейчас в Японии на каждому шагу.

Сакагути-сан увел разговор в сторону, но зато я сделала одно любопытное наблюдение.

Хотя Сакагути-сан говорит, что терпеть не может Америку, на самом деле он, несомненно, поклонник капитана Линча. Все проблемы, сказал он, возникают только у побежденных. Но тогда получается, что судить о справедливости таких созданных людьми категорий, как государственный строй или, скажем, мораль, можно только после того, как они рухнут, погибнут… Значит, вполне закономерно, что капитан Линч — ведь он на стороне победивших! — может не считаться с моралью. Сакагути-сан всячески оправдывает действия капитана — уж не потому ли, что при этом мысленно вкушает в своем воображении сладость победы?

Мне захотелось немножко прощупать его на этот счет, но в это время в окошке появилась голова в белом колпаке. Это был бой из кухни.

— Дзюн-тян, там, в клубе, какой-то человек принес вам — как это называется? — дирижерская палочка, что ли? Ну, эта штуковина, которой отбивают такт в музыке… (Он показал жестом.) Говорит, что вы хотели посмотреть образец…

— А, да-да. — Дзюн-тян поспешно вышел.

Нам, служащим, предстояло вечером двадцать седьмого числа пригласить госпожу Эллен Келлер на балкон отеля, украшенный ярко-красными бумажными фонариками, и под руководством Дзюн-тяна исполнить в ее присутствии «Песню об Эллен Келлер», сочиненную композитором Нобуо Иидой по случаю ее визита в Японию. «Уж не собрался ли Дзюн-тян специально для этого вечера заказать себе новую дирижерскую палочку?» — подумала я, и размышления, связанные с проблемами мордобоя, выветрились из моей головы…

Обо всем этом я и рассказала капитану Диорио. Выслушав мой довольно-таки рискованный рассказ, капитан, упершись в землю длинными ногами, сильно качнул качели.

— Не думай, что я стремлюсь уклониться от ответственности, но у японцев, в отличие от нас, американцев, даже при поражении сохраняется какая-то сила сопротивления…

Я взглянула на часы. Уже десять минут я провела на качелях. Пора возвращаться. Я спрыгнула на землю и вдруг сказала:

— Сегодня, после обеда, будет экскурсия на автобусе к озеру Аси и в храм Хаконэ. Я буду сопровождать… Не хотите ли присоединиться? — пригласила я капитана.

— В котором часу?

— В два тридцать. Сбор в вестибюле.

— Ну что ж, раз Намико приглашает, надо поехать. Да и погода подходящая.

Он встал, и мы вместе спустились вниз по лестнице от бассейна к лужайке.

— Саёнара, мата ато-дэ…[21] — по-японски сказал он, подойдя к своей скамейке под кустом индийской сирени.

Пройдя немного, я оглянулась, но капитан уже опять погрузился в чтение. Рядом, на скамейке, лежал зеленый плод манго. Наверное, в течение двух следующих часов Диорио-сан, неторопливо покуривая сигару, читал свою книгу, в промежутках между чтением беседовал со знакомыми дамами, одним словом, как говорится по-английски, had good time — «приятно проводил время», ну, а я провела это время совсем иначе…

Вернувшись в Бюро, я увидела нашего начальника Сакагути-сана, бережно державшего в руках черный лакированный поднос. На подносе лежало что-то аккуратно завернутое в кусок тусклой парчи. Оказалось, что это оттиск руки госпожи Эллен Келлер, изготовленный директором отеля, когда ровно десять лет назад госпожа Келлер приезжала в Японию и останавливалась как раз в нашем отеле. Оттиск велено было поместить в Бюро информации и после обеда выставить для всеобщего обозрения.

Я тоже взглянула на этот оттиск, но, к моему разочарованию, в отпечатке руки святой женщины не было ничего божественного. След некрасивой старческой руки не будил ни малейшего волнения в душе. Это был отпечаток правой руки, с уже искривленными от старости пальцами, несимметрично расположенными вокруг белого пустого пространства, оставшегося на месте ладони. В особенности расплывчаты были очертания указательного пальца — может быть, он был слишком жирно намазан тушью или же дрогнул в тот момент, когда госпожа Келлер отнимала руку от бумаги. «Наверное, ужасно нелегко жить так долго!» — невольно вздохнула я, но тут Сакагути-сан, обращаясь ко мне, распорядился:

— Намико, после обеда посмотри, чтобы не запачкали листок, не то директор рассердится!

— Нет, не смогу. Мы с Дзюн-тяном уезжаем с экскурсией.

Я уже выстукивала на машинке отчет об использованных и вчера же отправленных в стирку полотенцах. Бассейн — 10 штук, комнаты гостей — 138 штук, бар — 15 штук, «Страна Алисы» (комната игр для детей) — 8 штук…

Сакагути-сан нахмурился. Мое несогласие, а также, наверное, трудный перевод, над которым он корпел, вызвали его недовольство.

— Тогда пусть покараулит вот он… Сама попроси… — зажав в руке толстый японо-английский словарь, с недовольным видом указал он кивком головы куда-то в угол.

К моему удивлению, там сидит унтер-офицер Роуз и, нагнувшись над столом, что-то тихо и смирно пишет. Сзади, на затылке, виднеются завязанные вокруг шеи бинты, похожие на тесемочки фартука, — значит, рука все еще в лубке.

— О-кей! — необычно кротко соглашается он на мою просьбу. «Ого, здорово же он присмирел. Оказывается, оплеуха действует неплохо, сверх ожидания», — не без злорадства думаю я, глядя на разукрашенную синяками физиономию мистера Роуза, как вдруг Кибэ-сан, все это время усердно проверявшая списки проживающих в отеле гостей, казалось, вовсе не слушая наш с Сакагути-саном разговор, теперь, в свой черед, зачем-то прицепилась ко мне.

— Намико, ты что, собираешься на экскурсию вместе с Дзюн-тяном?

— Да.

— Зачем?

— Он сам меня попросил утром.

— Пусть едет один. Ты же знаешь, что вечером ожидается уйма гостей!

— Да, но Дзюн-тян говорит, что ему трудно с английским…

В душе я вовсе не против того, чтобы ехать одной (больше того, если поедет капитан Диорио, так одной мне даже приятней), но, догадываясь, что Кибэ-сан — это в ее-то годы! — старается таким неподобающим для взрослой женщины образом помешать мне и Дзюн-тяну работать вместе и с этой целью придумывает нелепые предлоги, вроде якобы ожидающегося вечером приезда гостей, из одного упрямства решаю — вот назло тебе усядемся рядышком в машине, как новобрачные!

Вскоре, разделавшись с отчетом, я быстро прошла в столовую, подкрепилась лапшой, такой горячей, что приходилось на нее дуть, съела немножко бататового салата и, покончив с едой, выскочила из рабочей столовой, где было не менее жарко, чем в котле для варки этой самой лапши. Из столовой я отправилась в клуб, на репетицию «Песни об Эллен Келлер».

У рояля сидит в ожидании Така-тян, молодой рабочий-электрик, а Дзюн-тян, утром лишь на минутку заглянувший в Бюро и затем скрывшийся неизвестно куда, восседает на ящике с апельсинами в окружении всех остальных.

— На воздухе совсем другой резонанс, чем в помещении, голоса звучат не так громко, поэтому очень прошу — не сутультесь… Держитесь прямо, грудную клетку расправьте!

Говорит он тихо, неизвестно даже, слышно ли его в задних рядах, и после небольшой паузы добавляет:

— На балконе небо прямо над нами, вовсе не нужно специально задирать голову… Так что, если погода будет ясная, пойте, глядя на звезды!

Кругом слышно шуршание — очевидно, еще не кончили раздавать отпечатанные на гектографе ноты. Не знаю, многие ли внимательно слушали монолог Дзюн-тяна, но мне почему-то стало досадно… Вот выламывается!

Синяя птица счастья,

Маленькая синяя птичка,

Из далекой страны прилетела

К нам, в японское небо…

Это госпожа Эллен Келлер

Прилетела к нам из-за моря,

Как всегда, вместе с птицами,

К нам, под наше окно…

Я стояла сзади и незаметно выбралась прочь, прослушав только первый куплет, во-первых, потому, что мелодия была простенькая, запоминалась очень легко, но главным образом потому, что чувствовала — если я буду петь, то, кажется, так никогда и не остыну после горячей лапши…

Как и велел мне Дзюн-тян, ровнехонько в два часа двадцать пять минут я подошла к центральному вестибюлю, захватив по пути брошюрку на английском языке с описанием прославленных мест. В желтого цвета автобусе возле сиденья шофера уже стоял большой оцинкованный ящик с мелко наколотым льдом, в котором с прохладным звоном постукивали друг о дружку около трех десятков бутылочек кока-колы.

Из дверей вестибюля показался Дзюн-тян; обеими руками он нес ящик с сандвичами. Он переоделся — надел черный пиджак, брюки, разумеется, тоже черные, черные ботинки и черный галстук бабочкой. Как-то раз, в ответ на мой глупый вопрос — отчего это он с ног до головы в черном, ведь сейчас лето? — он, смущенно усмехнувшись, сказал, что «таким людям, как он, лучше выглядеть как можно более незаметно… В отеле он носит белое, под цвет стен, а на улице — черное, чтобы сливаться с черной землей»… «В самом деле, для такого смиренника, как Дзюн-тян, это и впрямь своего рода защитная окраска…» — подумала я тогда, и, помнится, мне стало даже смешно, но все-таки, на мой взгляд, одеваться во все черное летом как-то претенциозно.

В назначенный час автобус тронулся, почти полный. Капитан Диорио, чуть заметно поздоровавшись со мной скорее взглядом, чем кивком головы, уселся на самом заднем сиденье, где больше всего трясет, да и обзор неважный. Впереди него сидела дама из Индии, как видно, индуистской религии, потому что на лбу у нее виднелся симпатичный черный кружок. В золотистом сари и красных сандалиях она выглядела очень эффектно.

Минут через пятнадцать автобус остановился на шоссе Хаконэ. Достопримечательность номер один — могила братьев Сога. Пора начинать работать. Я встаю, раскрываю путеводитель и без всяких околичностей вроде: «Мы рады вас приветствовать, господа!» — как это принято, если гости — японцы, приступаю прямо к делу:

— Это случилось примерно семьсот лет тому назад. У Ёритомо Минамото, знаменитого полководца тех времен, был любимый вассал Сукэцунэ Кудо…

За окном автобуса, в густой летней траве, виднеются три могилы, обозначенные круглыми, слегка стесанными по краю камнями. Они выглядят так обычно, так заурядно, что в душе невольно дивишься — надо же, и это считается достопримечательностью!

— Каждый год полководец в сопровождении своих вассалов устраивал большую охоту у подножья горы Фудзи — сейчас эти места включены в территорию национального парка Фудзи — Хаконэ… Братья Сога, Дзюро и Горо, замешались в толпу охотников. Они стремились отомстить врагу своего отца, убитого тринадцать лет назад. За эти годы братья выросли, стали взрослыми…

За окном автобуса проносится ветерок, при каждом его порыве в зеленой, яркой до неправдоподобия траве мелькают желтые цветочки оминаэси, совершенно в духе чисто японской сентиментальности, и я, продолжая рассказывать, испытываю некое удовлетворение. Пассажиры тоже притихли, слушая эту трогательную, печальную повесть.

— …Дзюро пинком ноги выбил подушку из-под головы Сукэцунэ. «Проснись, Сукэцунэ!» — крикнул он и назвал свое имя. В Японии, так же как в средневековой Европе, согласно кодексу самурайской чести, считалось позором убить врага исподтишка. Сперва мститель должен был назвать врагу свое имя и полностью объяснить причину мести. Только такая месть считалась достойной. Рассказ о ней передавался из поколения в поколение, как повесть о чем-то прекрасном и благородном.

По автобусу проносится гул одобрения.

— …Дзюро зарубили на месте, Горо, младшего брата, казнили через несколько дней. Но двое юношей — одному было двадцать, другому двадцать два года — осуществили свое заветное желание. Они и поныне спят вечным сном, покоясь в могиле рядом со своей матерью…

Несмотря на столь трогательный финал, настроение туристов нисколько не омрачилось. Им явно понравилось, что слово «месть» я произнесла и по-английски, и по-японски, и теперь все что-то бормочут себе под нос, — очевидно, пытаются повторить это японское слово. Наконец один джентльмен от имени всех просит меня еще раз сказать слово «месть» как можно более отчетливо.

— Ка-та-ки-у-ти… — медленно говорю я и объясняю, как записать это слово латинскими буквами. Джентльмен вытаскивает из кармана записную книжку и с самым серьезным видом записывает, — наверное, помешан на изучении японского языка!

— Как интересно!

— «Катакиути…» Прекрасно!

— Very, very nice![22]

— Право, так поэтично — это «катакиути»!..

— Похоже на роман, правда?

Все говорят разом, поэтому хорошенько не разберешь, но, в общем, слышится нечто в этом роде. Во всяком случае, пассажиры автобуса искренне взволнованы и дружно восхваляют «катакиути».

Автобус катится дальше. Я сижу спиной к остальным, смотрю на открывающийся впереди пейзаж и чувствую, что сердце у меня колотится сильнее обычного. Почему они так наивно восторгаются этим «катакиути»? Чем это объяснить? Может быть, они хотят напомнить мне о Пирл-Харборе? Или о Хиросиме? Или, может быть, и то и другое события теперь уже отошли в область предания и не имеют никакого отношения к данной минуте?

Впрочем, к тому времени, как мы, через считанные минуты, прибываем к храму Хаконэ, я уже забываю об этом. Наверное, натура у меня недостаточно серьезная, чтобы углубляться в мысли такого рода… Громко болтая на ходу, мы всей гурьбой поднимаемся к храму по сумрачной аллее, затененной густой зеленью криптомерий. Справа, как вывески, тянется ряд дощечек с именами людей, пожертвовавших деньги на процветание храма, и я не могу удержаться, чтобы не скосить глаза на эти дощечки. Ведь даже из японцев и то немногие знают, чем именно «заведует» божество этого храма, в каких делах проявляется его чудесная сила, а между тем среди этих объявлений встречалось ужасно много иностранных имен. Полковник Дженнингс — 20 000 иен, майор Смит с супругой — 5 000 иен, мистер Джеймс Темпл — 100 000 иен… Странно — совсем не встречаются фамилии с пометкой «мисс» или «миссис»… Как видно, женщины скупы или, может быть, не правомочны распоряжаться деньгами?

И я мечтаю — хорошо бы когда-нибудь в будущем заработать много денег, поехать за границу и жертвовать там на разные монастыри или храмы — мусульманские, буддийские, ламаистские, зороастрийские — в общем, в пользу каких-то совершенно непонятных религий…

Какая же я нищая, раз даже такие глупые мысли улучшают мне настроение! Мы добираемся до главного храма, и я, поглядывая в путеводитель, начинаю общие пояснения. Тем временем в сторонке Дзюн-тян бросает какую-то мелочь в ящик со жребиями — предсказаниями судьбы — и, три раза хлопнув в ладоши, молится, зажмурив глаза. В первый момент мне становится даже любопытно, — о чем он просит? — но, взглянув на его импозантную фигуру со сложенными ладонями, понимаю, что меньше всего он верит в бога Хаконэ, а просто проявляет блестящие актерские способности, демонстрируя гостям типичный облик молящегося японца. В таком случае, раз мы работаем с ним на пару, я тоже обязана наравне с ним проявить актерское дарование…

Я с важным видом поднимаю квадратный деревянный ящичек, выпаливаю придуманную на ходу рекламу: «Знаете, говорят, здешние жребии предсказывают будущее поразительно точно!» — и трясу ящичек. «Дзинь, дзинь!..» — звенят внутри бамбуковые дощечки.

Тут все наперегонки спешат вытащить по дощечке, и Дзюн-тян, запомнив извлеченные номера, бежит в канцелярию храма, зажав в руке монеты различного достоинства, от пяти до ста иен (на самом деле цена жребия — пять иен). Цифры на дощечках написаны по-японски, никто из гостей прочесть их не может, поэтому Дзюн-тян просто берет в конторе соответствующее количество бумажных листков с предсказаниями и раздает их как попало, делая вид, будто сопоставляет бумажку с номером дощечки, вытащенной тем или иным гостем. У меня или Сакагути-сана этот фокус ни за что не прошел бы так натурально, но Дзюн-тян, так же как и с недавней его молитвенной позой, нисколько не переигрывает и в то же время действует не слишком небрежно, одним словом, справляется со своей задачей поистине аккуратно и ловко.

Я сказала только что, что Дзюн-тян раздавал жребии «как попало», но дело в том, что, как только бумажки с предсказаниями попали в руки гостям, все они, окружив меня, наперебой просят: «Переведите! Переведите!» И тут, скажу прямо, я тоже стала делать нечто вовсе уж несусветное, не меньше, чем Дзюн-тян, а именно — стала переводить все предсказания, будь то неудача, счастье или несчастье, как «великое счастье» и при этом — как нельзя более неверно.

Замечу, что я все же почувствовала легкие угрызения совести, — что ни говори, ведь дело было связано с божеством; вот почему я предложила потом Дзюн-тяну договориться в конторе храма: мы приготовим у себя в отеле перевод этих жребиев на английский язык и преподнесем этот перевод храму. Но Дзюн-тян, как всегда нерешительный, в ответ на мое предложение только мямлил: «Угу…» или «Ага…» — и дело так и не сдвинулось с места.

…Например, жребий номер 14, несчастливый. На бумажке написано: «В осенний вечер, когда дуют ветры, найди приют в заливе тишины!» Ниже дается пояснение: «Ваше желание навряд ли сбудется, вас ждет несчастье!» А я перевожу:

— Возможно, с вами случится маленькая неприятность… Спустится шина у вашего автомобиля или испортится холодильник… Зато потом вас ожидает удача во всех ваших начинаниях! — добавляю я завистливым тоном.

Или — написано: «Тот, кого ждешь, не придет. Ожидание напрасно!»

А я перевожу:

— О, да ваша возлюбленная, оказывается, уже приехала… Тут написано, что вам не придется ждать!

Или: «Торговля пойдет без убытка, но и без прибыли».

А я перевожу:

— О, вы блестяще ведете свои дела! Здесь написано, что уж чего-чего, а убытков вам можно не опасаться! — и так далее, в таком же духе…

Гости желают непременно взять листок с предсказанием на память (словно наклейки для чемоданов), но беда будет, если, запомнив мой бессовестный перевод, они когда-нибудь покажут этот листок человеку, знающему японский язык! Поэтому на обратном пути я, понизив голос, шепотом, как будто сообщаю им какую-то тайну, говорю, что, если привязать этот бумажный листок к кустам, деревьям или к ограде храма, исполнение желаний гарантировано еще надежнее. В самом деле, несмотря на летнее время, кругом, как снег, белели останки старых бумажных жребиев, привязанные повсюду, куда только удалось их прицепить; напоминая об оставивших эти бумажки людях, они придавали окружающей обстановке даже что-то таинственное, волшебное. При виде этих бумажек гости хоть и в некоторым сожалением, но, в общем, послушно следуют моему совету, и мы покидаем храм: они — исполненные гордости, чувствуя себя заправскими специалистами в японских делах, — а я — довольная, что удалось выманить у них эти бумажки; на прощание я не без благодарности отвешиваю богу поклон.

В Старом Хаконэ мы расстаемся с автобусом и собираем с гостей еще по двадцать пять центов, садимся на специально заказанный катер и плывем на другой конец озера. Катер самый обычный, но, в отличие от тех, что перевозят экскурсантов-японцев, весь белоснежный, как чайка, и очень уютный, да еще вдоль бортов громоздятся целые баррикады спасательных жилетов цвета хаки в количестве, намного превышающем число пассажиров.

Тем временем опустевший автобус стремительно мчится кратчайшей дорогой вдоль берега, чтобы, встретив нас на другом конце озера, доставить в отель через высокогорное плато Сэнгокухара, и время от времени вдали мелькает его силуэт. Облегченный от груза, потряхивая задом, автобус несется на предельной скорости, чтобы не опоздать к моменту прибытия катера, и мне видится в нем какая-то карикатура на тот дух обслуживания, который присущ всем нам, служащим отеля.

На плато Сэнгокухара солнце уже значительно склонилось к закату, небо заволокли тяжелые грозовые тучи, и от этого унылый пейзаж казался еще печальнее.

— Смотри-ка, ослинник цветет! — неожиданно говорит Дзюн-тян. Вот уж не ожидала, что мужчина станет интересоваться цветами…

— Да, да… — неопределенно отвечаю я.

— Как сказать по-английски: «Плато Сэнгокухара расположено значительно ниже уровня воды в озере?» — спрашивает у меня Дзюн-тян. — Когда я один поеду с экскурсией, мне не справиться с этой фразой, — и тотчас же, достав из кармана записную книжку, выжидает удобный момент, чтобы записать мой ответ. Я сразу же перевела ему эти слова и вдруг подумала, что, хотя на сей раз перевод куда точнее моих недавних упражнений, фраза получилась какая-то скучная, бесцветная.

Когда мы проезжали через деревню Миягино, дорога сузилась. Вдобавок стал накрапывать дождик. Не успели мы оглянуться, как он хлынул как из ведра с характерным для грозы шумом. В один миг все кругом заволоклось пеленой дождя.

Это был ужасно унылый, хотя и полный тревожного шума вечер. Дзюн-тян сидел, закрыв глаза, откинув голову на спинку сиденья, и рукой, изящно покоившейся на брюках с аккуратно заглаженной складкой, выстукивал какой-то мотив. Присмотревшись, догадываюсь, что это «Песня об Эллен Келлер». Я тоже, в несколько расслабленном состоянии, — ведь работа уже закончена! — в полузабытьи рассеянно смотрела на дождь.

Вот почему и мы, и шофер, иными словами — трое японцев, сидевших на передних местах в автобусе, совсем не заметили, что сзади к автобусу вплотную пристроился джип и непрерывно сигналит, требуя дать дорогу. Внезапно, чуть не своротив набок низко нависший карниз убогой деревенской лавчонки, этот джип вырвался вперед и резко затормозил перед самым нашим автобусом.

Человек в военной форме, наполовину высунувшись из джипа, что-то кричит. Но окна у нас закрыты, и к тому же по стеклам струится дождь, поэтому разобрать, кто он и что кричит, — невозможно.

— Похоже, это наш главный начальник… — приглядевшись, шепчет мне наш водитель и проворно опускает боковое стекло.

Сквозь дождь раскатами грома доносится злой голос капитана Линча:

— Эй вы, разини, скажите шоферу, чтобы получше смотрел назад, что у него на хвосте! — На бульдожьих бровях капитана светлыми каплями сверкают брызги дождя.

— Извините, пожалуйста… Дождь так шумит, что мы не слыхали сигналов! — сказала я, глядя прямо в его свирепую физиономию.

— Идиоты! Я и говорю — будьте внимательнее!

— Мы постараемся впредь следить как можно более внимательно, но… — Я вдруг почувствовала, что мои губы против воли складываются в улыбку.

— Ты что — смеяться?!

— Нет, что вы… — Все это было до того нелепо, что вся кровь невольно отлила у меня от лица.

Внезапно капитан Линч включил мотор, джип, подпрыгнув, проскочил вперед метров на двадцать — тридцать, остановился на самой середине дороги, да так и замер, посверкивая мокрым от дождя кузовом, будто маленький майский жук.

— Никак он хочет загородить нам дорогу… — шепотом чертыхнулся шофер. И в самом деле, капитан Линч, кажется, решил проучить нас.

Как-то незаметно вырастает толпа. Орава сорванцов-ребятишек, деревенские кумушки и девчонки, плюс собаки и даже целая воловья упряжка, влекущая кадки с удобрением… Все, несмотря на дождь, останавливаются и с интересом наблюдают, что будет дальше. А за автобусом уже стоят два грузовика, полные каких-то железных бочек. Кто-то орет: «Ну, в чем там дело?!» — а снизу приближаются два автобуса, битком набитые школьниками, и еще три легковые автомашины…

Пассажиры в автобусе, поняв наконец, что случилось, и, видимо, смирившись с тем, что из-за дождя, заливающего передние стекла, все равно не разглядишь, как там с машиной Линча, болтают каждый свое и, кажется, больше заинтересованы разглядыванием собравшейся толпы. Только капитан Диорио на самом заднем сиденье держит в левой руке сигару, а правой достал свою блестящую зажигалку и, не прикуривая, нервно щелкает ею, то открывая, то закрывая крышечку. При этом он опустил голову, словно бы всецело поглощен движением собственной руки.

Между тем капитан Линч, перекрыв движение на магистрали Хаконэ, хладнокровно не обращает никакого внимания на напирающую со всех сторон толпу. Это длилось долго, долго… Я выскочила из автобуса и, сопровождаемая насмешливым улюлюканием ребятишек, под дождем приблизилась к джипу.

— Господин капитан, мы просим извинить нас!

Он смотрит на меня, промокшую от дождя, спокойно сложив руки на штурвале руля, и ни один мускул не вздрагивает на его лице.

— Пожалуйста, простите нас. С обеих сторон скопилось много машин… — почти крикнула я, обеими руками вытирая капли дождя со лба, но и тут он не шевельнулся.

В этот миг мне почудилось, будто я натолкнулась на какую-то — и в хорошем, и в плохом смысле — огромную, первобытную энергию, свойственную капитану Линчу, свойственную Америке, ту самую, что вела первых переселенцев на Дальний Запад или породила грозную силу атомной бомбы или мощное производство чикагских боен, заводов Форда…

Внезапно, резко включив мотор, капитан Линч на полной скорости умчался сквозь дождь. Следуя за ним, наш автобус той же дорогой подкатил наконец ко входу в отель. Дождь к этому времени несколько поутих, но вечерняя мгла казалась гуще обычного. Пассажиры вышли, вышел и Дзюн-тян, все это время молчавший, словно каменный истукан, ушел и шофер. Я одна в каком-то оцепенении стояла в углу, рядом с местом шофера, но вдруг заметила, что в автобусе остался еще один пассажир.

Это был капитан Диорио. Он встал и, согнувшись, — может быть, просто, чтобы не стукнуться головой, — пошел по проходу между сиденьями.

— Капитан Линч — герой! — сказала я, стараясь, чтобы на этот раз мои слова нельзя было принять за иронию. — Теперь я поняла, почему ваша страна выиграла войну. Он настоящий американец! Американец в самом реальном виде!

— Ты взволнована… — мягко сказал капитан, опустив руки мне на плечи. Шум дождя за темными стеклами автобуса внезапно опять усилился. — Устала? — спросил капитан.

— Пустяки… — небрежно ответила я, понимая, что капитану явно не хочется продолжать разговор на эту тему. В этот миг я улавливаю в нем нечто сходное с моей чисто японской застенчивостью…

И, странное дело, из-за этого сходства я впервые испытываю к нему какое-то легкое презрение.

Для Соединенных Штатов Америки капитан — человек бесполезный. В нем явственно сочетаются слабость постороннего зрителя и душевное бессилие брюзги. Именно эта его слабохарактерность рождала здесь, в побежденной стране, приятную иллюзию, будто он понимает нас, будто между нами есть что-то общее… «Нет, капитан Линч гораздо лучше!» — с озорным вызовом мысленно шепчу я.

В полутемном автобусе не видно выражения моего лица, и, может быть, поэтому капитан Диорио, ничего не заметив, — впрочем, нет, сделав вид, будто ничего не заметил! — нагнувшись, берет меня руками за холодные щеки и легонько касается губами моего лба, у самого корня волос.

* * *

Когда в душе поселяется непонятное беспокойство, нервы все время взвинчены, и тут уж ничего не поделаешь… Так или иначе, но и через несколько дней после этого эпизода стоило мне услышать телефонный звонок, как я уже настораживалась — ну, что случится на этот раз?

На следующий день после экскурсии в Бюро обратились с вопросом из серии тех, которые часто задают гости. К телефону подошла я. Спрашивали время отправления со станции Одавара спецпоезда для американских военных, идущего в Осаку. Я сообщила час и минуты, в ответ прозвучало «спасибо!», и я уже собиралась повесить трубку, как раздался новый вопрос: «Когда прибывает токийский поезд на станцию Шяйнэгэва?»

Станция Шяйнэгэва?..

— Вы знаете станцию Шяйнэгэва? — спросила я у Сакагути-сана, но ни он, ни все остальные не слыхали о такой станции. Я прошу уточнить название, но в трубке упорно твердят: «Шяйнэгэва!» Не зная, как быть, я прошу случившегося рядом Роуза взять трубку и вижу, что он, взглянув в расписание, что-то отвечает и, здоровой рукой указывая в справочнике на станцию Синагава, зачитывает время прохождения поезда.

С этого случая между Сакагути-саном и Дзюн-тяном возникла какая-то странная негласная пикировка. Несколько дней подряд вопросы, касающиеся железнодорожного расписания; поступали к нам в Бюро раз по двенадцать — тринадцать на день. При этом все, точно сговорившись, спрашивали, либо когда выходит поезд из Синагавы, либо когда он туда приходит. (Известно ведь, что уж если начнется какое-нибудь поветрие, так будь то моды или какие-нибудь события, так уже конца и края не будет…) Очевидно, в отеле оказалось много гостей, прибывших в отпуск из окрестностей Синагавы.

Так ли, иначе ли, но если к телефону подходил сам Сакагути-сан, то непременно начинал с разъяснений:

— Прошу прощения, но в Японии название «Шяйнэгэва» произносится «Си-на-га-ва»… — и при этом чуть заметно, но все-таки горделиво расправлял плечи.

А вот Дзюн-тян, который отнюдь не иронизировал над таким патриотическим пылом Сакагути-сана и вовсе его за это не порицал, а, казалось, просто-напросто игнорировал, этот самый Дзюн-тян, к нашему всеобщему удивлению, при очередном звонке, сам, по собственной инициативе раз и навсегда отказавшись от «Синагавы», без малейшего смущения стал произносить на американский лад — «Шяйнэгэва»… «Это же открытый вызов Сакагути-сану!» — удивлялась я про себя, но и Дзюн-тян, и Сакагути-сан оба сохраняли совершенно невозмутимый вид (как-никак они были взрослые люди!), притворяясь, будто не слышат, что говорит другой. Вот только от Сакагути-сана при каждом звонке требовалась значительная затрата душевной энергии, а «Шяйнэгэва» Дзюн-тяна в точности соответствует восприятию клиента, и разговор идет очень гладко.

Мне казалось, что Сакагути-сан не делает Дзюн-тяну замечания потому, что как партнер в споре тот, мягко говоря, не многого стоит. Впрочем, Дзюн-тян тоже далеко не так прост, — он потому и сохраняет невозмутимый вид, что понимает: «резиновая реакция» — лучшее средство против любых придирок.

Ну, а что сказать о мистере Роузе? В этот день он неуклюже, одной здоровой рукой помогал мне раскрашивать объявление-плакат, который не закончила Кибэ-сан, набросавшая только контуры.

— Что вы будете делать, когда вернетесь в Америку? Поступите в институт? — спросила я Роуза.

— Да ну его, институт!.. Я — парикмахер… — ответил он.

— А чем занимается капитан Линч? Дома, в Америке?

— Он тоже парикмахер. И к тому же в том же городе Остин, что я… Хорошая профессия — парикмахер! — Он улыбнулся, впрочем, правильнее было бы сказать — снисходительно усмехнулся, потому что, несмотря на молодость, держит себя как старший.

— Вам, наверное, было обидно… Когда капитан Линч так с вами обошелся…

— Да нет, чего уж… Он парикмахер, и я парикмахер… — нараспев беспечно произнес парень.

— А все же нехороший вы, Роуз-сан! Говорят, вы водили к себе девиц… Фу, как это грязно! — сказала я, скорчив гримасу.

— Да мы ничего плохого не делали! Ели вдвоем пирожные, изюм, пончики, шоколад… И больше ничего, право!

Мне вдруг вспомнилось, как в прошлом году, когда я еще училась, мы с подругами ездили в кемпинг, на плато Сига. Заведовал кемпингом один студент, — он там подрабатывал на учебу, — очень славный парнишка, ему еще очень шла соломенная шляпа… Помню, на мусорном ящике он сделал надпись: «Дом Шиллера, Ницше и Гёте…» Так вот он с большим удовольствием ел пирожные, которыми мы его угощали, и потом вполне серьезно сказал нам: «Главная причина тоски по родине — отсутствие сладкого!»

Отчего это Роуз-сан так любит лакомиться сладким в обществе веселых девиц? Пожалуй, у этого юнца и в самом деле еще не обсохло молоко на губах. Но как бы то ни было, по сравнению с Сакагути-саном или Дзюн-тяном, Роуз-сан всегда удивительно весел и беззаботен, и это мне по душе.

В тот день после обеда опять случилось «ч. п.». Дзюн-тян и Кибэ-сан куда-то запропастились, Сакагути-сан тоже только на минутку заглянул в Бюро, бросил:

— Нами-тян, прошу вас, вы тут подежурьте, а я пойду немножко займусь вытьем…

«Заняться вытьем» означало, что Сакагути-сан идет в клуб, где в этот час ведет урок преподаватель пения, под руководством которого пожилые служащие разучивали классические арии из пьес «Но».

Когда все разошлись, Роуз-сан с превеликим удовольствием взялся за уборку в шкафу. Делал он это вовсе не из любви к порядку, а потому, что в шкафу хранился шоколад — премии детям за победу в разных играх и конкурсах. Роуз выискивал старые, подтаявшие или поломанные плитки с порванной оберткой и в огромном количестве отправлял их в собственный рот. Очевидно, в расчете на такую поживу он и занимался уборкой.

В это время зазвонил телефон. Звонили из вестибюля — прибыли воскресные газеты, приходите забрать…

— Ступайте, ступайте, вы — мужчина… — подтолкнула я Роуза. Он с кислой миной направился в вестибюль и вскоре вернулся в сопровождении боя, маленького добродушного паренька, работавшего при входе. Мурлыкая себе под нос «Песню об Эллен Келлер», бой вез тележку, доверху нагруженную газетами в желтых бумажных пакетах, а Роуз-сан шествовал рядом с пустыми руками. Очевидно, выходя из Бюро, он на свой риск забраковал несколько шоколадок, прихватил с собой и с их помощью подкупил парнишку-боя.

Мне хотелось плюнуть с досады, но делать было нечего, и я решила одна распаковать груз. Воскресные газеты присылали из Америки. Это были воскресные издания главных газет, они продавались у нас в Бюро по двадцать пять центов за экземпляр. Поэтому, когда прибывала почта, мы прежде всего раскладывали газеты на несколько стопок по названиям — «Чикаго трибюн», «Нью-Йорк таймс», «Бостон глоб» и так далее… При этом нужно было точно сосчитать количество экземпляров каждой газеты, иначе могла выйти изрядная неприятность, ведь счет шел на доллары.

Японцы даже представить себе не могут, до чего толст каждый такой воскресный выпуск! Сперва идут обычные для всякой газеты разделы — политика, экономика, потом специально предназначенные для женщин — моды, кулинария, уход за младенцами, потом комиксы для детей да плюс еще детективные повести, спорт, подборки фото, — одним словом, полный сервис на все, какие только возможно, темы. Такая газета, если сложить ее пополам, будет толщиной в женский журнал… А если прочесть ее от корки до корки, можно прелестно ухлопать на это целое воскресенье, так что не останется времени даже заштопать дырочку на чулке…

Убедившись, что, как обычно, имеется десять экземпляров каждой газеты, я положила их в шкаф, а на двери Бюро, снаружи, повесила объявление, извещавшее о прибытии воскресных газет.

Не прошло и десяти минут, как раздались шаги, покашливание, и в комнату тесной парочкой вошли военный китель и платье цвета крем.

Это был капитан Линч и та женщина. Не обращая ни малейшего внимания ни на меня, ни на Роуза, он подошел прямо к стойке и, оглянувшись на жену, вполне нормальным, человеческим тоном — для меня это была новость — сказал:

— Возьмем газету, да?..

Я подала им «Сан-Франциско кроникл» и «Бостон глоб», и супруги, как обезьяны, напавшие на морковку, стали азартно листать каждый свою газету.

— «Бостон глоб»! — сказал капитан, очевидно, любитель детективных историй, и, указав на газету, которую держал в руках, уже вытащил кошелек, чтобы уплатить деньги, но в это время супруга судорожным движением схватила его за руку и, повернувшись к нам, повелительным тоном заявила:

— Мы берем «Сан-Франциско кроникл»!

— Может быть, лучше все-таки «Бостон глоб»? — заискивающим тоном обращается капитан к жене.

— Нет, «Сан-Франциско кроникл»!

— Но здесь есть кое-что, что мне хочется прочитать…

У нее такой вид, будто она вовсе не слышит его слов. Быстро схватив понравившуюся ей газету и повелительным тоном бросив мужу: «Заплати!» — она вышла из комнаты, грациозно виляя задом.

Капитану было досадно, а я, принимая у него доллар и подавая семьдесят пять центов сдачи, прямо-таки ошарашена внезапно осенившим меня открытием, ибо я обнаружила, что в этих супругах, даже когда они ссорятся, есть нечто поразительно общее, гармоническое, а именно — ни он, ни она ни за что в жизни не скажут: «Давай купим обе газеты!»

Народ-победитель и… экономия двадцати пяти центов! Это сочетание достаточно забавляло меня известное время. Минуту назад, когда миссис Линч вошла в комнату, я прямо поразилась, насколько она изысканнее, чем, скажем, жена японского парикмахера… Но после недавней сцены невольно думаешь, перефразируя слова Роуза: «Парикмахер останется парикмахером, в какую бы страну ни приехал!..»

Тут я вспомнила, что не положила на место «Бостон глоб», от которой капитану пришлось с таким неудовольствием отказаться. На стойке газеты не оказалось, по другую сторону стойки она тоже вроде бы не упала… Решив, что, может быть, я машинально уже положила ее на место, я уткнулась с головой в шкаф и стала пересчитывать лежавшие на полке газеты, но, сколько ни считала, одного экземпляра явно недоставало.

В то время как я, с головой зарывшись в пыльном шкафу, считала газеты, мой слух внезапно уловил чьи-то шаги. Кто-то осторожно, тихонько, вышел из нашего Бюро, но, очутившись за дверью, пустился бегом.

Я выскочила из-за стойки и увидела в коридоре удиравшую со всех ног девочку лет одиннадцати — двенадцати в синих штанишках и красной рубашке, в руке она держала что-то похожее на газету. Я громко позвала Роуза. Он глянул вслед убегавшей.

— Вот сволочь! Это Джанетт! Опять она за свое!

— Кто это? Кто эта девочка?

— Дочка капитана Линча… Пошли, Намико! — крикнул Роуз и, перебирая длинными ногами, присвистнув, как охотничий пес, бегом пустился по коридору. Мы оба знали, куда бежать. Семейство Линч, несомненно, направилось в комнату отдыха играть на бильярде. Когда мы добежали до того места, откуда уже виднелись все три фигуры, Роуз остановился, несколько раз стукнул рукой в лубке по правой, здоровой, и с победным видом выпятил грудь:

— Ну, теперь мой черед!

— Будешь драться? — спросила я, изобразив в воздухе удар кулаком.

— Ладно, увидишь… Обязательно отниму! — самоуверенно бросил он, подошел к размахивавшему кием капитану так близко, что почти надвинулся на него грудью, и, сделав вид, что ведет интимный разговор, как мужчина с мужчиной, свирепо прошептал прямо в бульдожье ухо:

— Твоя дочка сперла газету… Платить будешь?

Капитан не ответил, но, бросив взгляд на дочь, по-видимому, убедился, что Роуз не лжет. Наступила пауза. Пять секунд… Десять секунд…

— Газету можно вернуть, — наконец сказал капитан.

— Угу. Можно.

Капитан молча вырвал из рук дочки газету, «Бостон глоб» — по иронии судьбы мелькнули перед его глазами крупные буквы заголовка.

«Уж теперь-то он, несомненно, купит газету, хотя бы ради собственного престижа…» — подумала я. Но вся эта сцена не задела капитана, даже в той степени, в какой я, посторонняя, забавлялась при виде этой живой комедии. Он сунул газету Роузу так же непринужденно, как подал бы ее обронившему газету владельцу, и, повернувшись к бильярдному столу, снова совершенно спокойно взялся за кий. Даже в этой ситуации он не собирался истратить на газету двадцать пять центов.

Зато Роуз на свой лад наслаждался победой. Пройдя несколько шагов, он вдруг оглянулся и громко окликнул дочку Линча, единственную из всех ошарашенно, с надутой физиономией смотревшую ему вслед.

— Эй, Джанетт! — весело крикнул он. — Вот вернешься в Америку, там тебе бесплатно будут давать газеты и все такое прочее сколько влезет!.. — и, в восторге от своей реплики, здоровой рукой помахал в воздухе газетой «Бостон глоб».

На следующий день опять была экскурсия по тому же маршруту. Дзюн-тян куда-то скрылся и в Бюро не показывался, поэтому Сакагути-сан велел мне взять с собой Роуза. Я была недовольна — зачем он мне, однорукий? Как же он будет грузить провиант в автобус? Но Роуз, в восторге от перспективы проехаться куда-нибудь на прогулку, знай себе, напевает «Песню об Эллен Келлер» — слова ему непонятны, но мелодию он запомнил, ведь ее поют повсюду в отеле, — и теперь он мурлычет ее без слов.

Все обошлось без происшествий, не то что в прошлый раз, и, следовательно, экскурсия была самая мирная и неинтересная. Вот только удивительно, что, когда мы проезжали плато Сэнгокухара, Роуз, глядевший в путеводитель, спросил меня, точь-в-точь, как недавно спрашивал Дзюн-тян:

— Как сказать по-японски «Плато Сэнгокухара расположено значительно ниже уровня воды в озере…»?

Парень он беспечный и отнюдь не собирается записывать мой ответ, поэтому я сама написала ему на клочке бумаги латинскими буквами: Kogen-no hana wa mizuumino ashimoto de saku-no des[23], и он с самым серьезным видом несколько раз повторил эти слова вслух. Месяца два назад бой в столовой научил Роуза, что местоимение «я» по-японски произносится «тин»[24], и он прославился на весь отель, потому что расхаживал повсюду, с важным видом твердя: «Мое величество любит суси!» Вот и теперь — когда-нибудь он вернется в Америку, в город Остин, в штате Техас, где белое солнце ослепительно сияет над огромными, в рост человека, кактусами, откроет там парикмахерскую и, выдавая себя за глубокого знатока Японии, может быть, будет учить своих клиентов фразе «Kogen-no hana wa»… К тому времени он уже несколько повзрослеет и, тщательно прижимая горячую, благоухающую одеколоном салфетку к подбородку клиента, возможно, скажет: «Это было летом тысяча девятьсот сорок восьмого года… В Японию приехала госпожа Эллен Келлер… Я был в то время молодым унтер-офицером…» и т. п.

Но расстилавшийся за окном пейзаж явственно говорил, что лето 1948 года уже подошло к концу. Здесь, на высокогорном плато, приближение осени чувствовалось заметнее, чем внизу, на равнине. Август был уже на исходе, наступала пора цветения осенних трав. Со времени прошлой экскурсии прошло всего несколько дней, но за этот недолгий срок земля на плато заметно побурела.

Когда мы вернулись в отель, там царила какая-то тревожная атмосфера. Оказалось, что Дзюн-тян и Кибэ-сан вдвоем уехали на горячие источники Кинугава и до сих пор не вернулись. Об их исчезновении сообщили в полицию. Пронесся слух — уж не покончили ли они вместе самоубийством? При этом все высказывались в том духе, что это Кибэ-сан насильно увлекла за собой Дзюн-тяна… Я была ошеломлена. Подумать только, та самая Кибэ-сан!.. Тот самый Дзюн-тян! Я не могла отделаться от ощущения, что обманулась в обоих.

У нас, в Бюро, позади стойки, над которой уже сгущались сумерки, одиноко, как командир, потерявший все свое войско, сидел, листая словарь, Сакагути-сан. Несмотря на унылый вид, поза и вся его выправка были, как всегда, безупречны.

На столе Дзюн-тяна лежит его заказ — новая дирижерская палочка.

— Дзюн-тян и Кибэ-сан, возможно, совершили двойное самоубийство, — не в силах оторвать взгляд от этой палочки, сказала я Роузу.

Он вытаращил глаза, но тут же пожал плечами и громко засмеялся дурацким смехом.

«Грубиян!» — рассердилась я, и в то же время мне вдруг так захотелось присоединиться к его молодому смеху. «Капитан Диорио навряд ли понял бы меня». И, как бы стараясь оправдаться, мысленно добавила: «Не потому, что он американец, а потому, что он — старый…»

1954

ХАРУО УМЭДЗАКИ

ПРО ОЧКИ

Перевод А. Бабинцева

«Попадется тебе в драке очкастый — первым делом бей по очкам! — так учил меня в школьные годы один старшеклассник. — Собьешь очки с носа — он опешит, половину силы потеряет, тут и бери его голыми руками».

В ту пору я не носил очков и не придал большого значения этому совету, но впоследствии, когда мне пришлось обзавестись ими, до меня дошел весь смысл слов того парня. И в самом деле, без очков теряешь всякую уверенность, собьют их в драке — дрожишь, как бы их не растоптали. Очки — вещь недешевая! Другое дело, заранее самому снять их и положить в карман, тогда и в драку ввязаться можно. Вот почему я стараюсь спрятать очки, чуть запахнет дракой. Конечно, действуешь не так уж ловко, но зато не волнуешься за них.

Случается разбить очки и просто по собственной небрежности, вот и маешься, пока новых не приобретешь. Все, что прежде видел отчетливо, становится расплывчатым и неразличимым. До того как заведешь новые, прямо-таки страдаешь физически, всякое дело из рук валится.

Я по натуре довольно аккуратен, но в последнее время частенько разбиваю очки. Раньше такого со мной не случалось. Когда учился, разбивалась одна пара за несколько лет. А теперь? Я думаю, тут действует финансовый фактор: в годы учения поломка очков била по тощему карману — значит, надо было беречь их как следует. А теперь очки для меня не такая уж драгоценность, есть вещи куда ценнее, вот и обращаюсь с ними кое-как.

Задумаешься над тем, почему и как портятся у нас вещи, и обязательно обнаружишь экономическую подоплеку. Взять, к примеру, военное время. Люди тогда заботились о своем имуществе, берегли его. Испортится что-нибудь — на все лады чинили и латали. Однако не все на свете можно отремонтировать. Разобьются очки — попробуй почини их!

Свои единственные и любимые очки меня угораздило разбить под самый конец войны — в июле сорок пятого года. Случилось это в глухом углу префектуры Кагосима, где и в городах-то не найти оптических магазинов, а если и найдешь, то они закрыты из-за отсутствия товаров.

В то время я был на флотской службе. Очки никак не подходят к матросской форме — это я понял сразу, как попал на флот. Да и сама форма не всякому возрасту идет, парням лет двадцати с небольшим она к лицу, а наденет человек постарше — получается ни то ни се. Наденьте, например, на бравого начальника Сунаду[25]форменку, и сколько ни распространяйтесь о его доблестях, не пойдет она ему, и все тут.

По-видимому, все дело здесь в несовместимости очков и морского обмундирования. По себе знаю, как достается от всякого молокососа чуть выше по званию только за то, что носишь очки при форме. Пока ходишь в робе, тебя не трогают, но стоит надеть форменку (как говорится — первый срок) — и сразу над тобой начинают издеваться. Им, видите ли, кажется, будто очки опошляют морскую форму. Однако нельзя сказать, чтобы в той обстановке я не понимал таких людей, и, бывало, уходя в увольнение, сам не мог без отвращения смотреть на свое отражение в витринах магазинов. Наверняка близок закат императорского флота, раз пошли в ход моряки вроде меня.

Впрочем, в июле сорок пятого, когда приключилась беда с моими очками, я уже не носил матросской формы. Мы ее сдали и ходили в облегченной — тропической. Одетый в эту форму, я однажды здорово перебрал спиртного, свалился под откос и разбил очки.

Спро́сите, почему я напился? Напился я с горя. А что за горе? Пришел приказ о моем переводе. Почему же этот приказ вверг меня в уныние? Дело в том, что место службы у меня было лучше некуда.

Помнится, наш большой бронированный автомобиль с антенной на крыше назывался машиной связи. Внутри находились радиоаппаратура и сейф с шифровальными таблицами. Машину обслуживали водитель, два радиста и шифровальщик. Шифровальщиком был я. С базы Танияма, находившейся в окрестностях города Кагосима, меня откомандировали на базу К., и там я вызвался быть шифровальщиком. Нам была поставлена задача — перемещаясь, поддерживать связь с группой баз. Наша машина покинула базу К., пропетляла, надрываясь, несколько часов по горным дорогам и въехала на перевал, с которого открывался вид на бухту Боноцу. Радист немедленно застучал ключом, сообщая на базу К. о нашем благополучном прибытии. Сообщал он, разумеется, шифром — для этого я и находился здесь. Телеграмма ушла в эфир.

До сих пор все шло как надо, но после первой телеграммы рация забарахлила, и все старания радиста вызвать базу К. ни к чему не привели. Машина наша была, вероятно, из пробного выпуска, явно неудачного. Без радиосвязи поставленную задачу не выполнишь, и радисты из кожи лезли, пытались связаться с базой К., но эфир безмолвствовал. Сеансы связи у нас были утром и вечером, остальное время было свободным. Мне так и не пришлось заняться шифровальным делом. В общем, я дела не делал и от дела не бегал.

Приказы нам не поступали (а может, и поступали, да поди прими их), так что мы никуда больше не поехали и обосновались на перевале. Водитель — старший ефрейтор, призванный в сорокалетием возрасте, тоже остался без дела. Смастерив удочку, он каждый день спускался к морю рыбачить. Боноцу — поистине райский уголок, рыба там ловилась замечательно.

Судите сами, в каких расчудесных условиях мы жили, бездельничая напропалую. Меня призвали на службу больше года назад и все это время с утра до вечера ругали, били, шпыняли. А тут вдруг наступила жизнь спокойная, словно глаз тайфуна[26]. Такого времени, чтобы один день казался лучше другого, пожалуй, никогда больше и не будет в моей жизни.

Можно сказать, что мы блаженствовали, и не только потому, что отдыхали в свое удовольствие. Была еще причина. В те дни ожидалась высадка американских войск, предположительно в Фукиагэ, что на полуострове Сацума, или в Миядзаки. А вдруг она произойдет в Фукиагэ? База К. расположена как раз напротив предполагаемого места высадки, и гарнизон ее обречен на уничтожение в своих же пещерах и укрытиях. Мы, в свою очередь, находились в подчинении базы К. Однако раз мы при машине, то в случае вражеского десанта можем использовать нашу маневренность и ретироваться в безопасную зону. Ввязываться в бой — не наше дело, нам приказано обеспечить связь. Укрыться в безопасном месте — вовсе не трусость, мы просто обязаны так поступить. В этом смысле у нас было идеальное положение. И не я один смекнул, в чем суть дела. Водитель, к примеру, не раз говорил: «Если враг высадится, дадим ходу! Не хватает, чтобы нас перебили, как собак!»

Теперь-то я понимаю, что наша машина, громоздкая, неповоротливая и тихоходная, конечно, стала бы легкой добычей вражеских истребителей, а мы все пали бы смертью героев.

Прожили мы таким манером неделю. И вдруг, во время вечернего сеанса связи, в эфире обнаружилась база К. С нее пришла радиограмма, зашифрованная кодом «Ю», который применялся для распоряжений по личному составу. Я схватил шифровальную таблицу, прочитал текст и обомлел. Он начинался с моей фамилии: «…в связи с новым назначением немедленно возвратиться в Танияма и явиться в штаб».

В ужасе я выронил таблицу. Неделя привольной жизни миновала, словно сон.

Мои товарищи тоже были огорчены и вечером устроили мне отвальную. Мы расположились на лужайке близ перевала, водитель наловил рыбы, а пили мы разбавленный спирт. Неподалеку, в сосновом лесу, валялось около сотни бочек технического спирта для морской авиации. Для нас это был неиссякаемый источник выпивки.

Прежде чем пить, мы наливали спирт в посудину, поджигали, потом гасили и разбавляли водой. По мнению водителя, при такой процедуре отрава выгорает. Мы в этом деле целиком полагались на него и пили за милую душу. Мне до сих пор неизвестно, был ли то метиловый спирт или какой-нибудь другой, но факт, что голова делалась от него дурная.

Я помню все до того момента, когда, возвращаясь после попойки к машине, по нужде подошел к откосу.

Следующее, что мне помнится, — валяюсь под откосом и сослепу ничего не могу разобрать. Очки куда-то подевались, и вообще мне не до них. Еле-еле я вскарабкался на четвереньках вверх по откосу. Болел правый глаз, залитый кровью, которая текла из рассеченного века. Мон собутыльники ничего не заметили и шли себе дальше, что вовсе не говорит об их черствости, просто они были пьяным-пьянешеньки. Им и в голову не пришло оглянуться.

На следующее утро я отыскал очки под откосом. Оправа уцелела, левое стекло тоже, но правое разбилось вдребезги.

От очков только тогда толк есть, когда оба стекла подобраны по глазам, если же одно из них заменить простым стеклом, то от очков пользы никакой, лучше ходить без них. Я был в отчаянии. В то время трудно было рассчитывать, что удастся раздобыть новые очки. Но если не удастся — придется нести службу без очков. Что тогда будет со мной, ведь я и в очках-то увалень и растяпа…

Однако слезами горю не поможешь. Я на скорую руку подлечил глаз, распрощался с товарищами и зашагал с перевала. Очки лежали в кармане. Дойдя до Макурадзаки, я сел в поезд, но до места назначения не доехал, а сошел в маленьком городке. Без очков я шел словно в тумане и не отдал честь трем офицерам, стоявшим на углу улицы. В вечерней мгле было плохо видно.

— Эй, ты!

Я хотел как ни в чем не бывало проскочить мимо, но меня настиг громкий окрик:

— Обнаглел, что ли! Почему честь не отдаешь?

Я вздрогнул, остановился и, еще не придя в себя, приветствовал офицеров. Присмотревшись, я увидел, что все трое были подпоручиками. У одного сильно выдавался подбородок, у другого низко нависали брови, физиономия третьего смахивала на тыкву. Он-то и остановил меня. Держа руку у козырька, я объяснил, что у меня разбиты очки и потому я не заметил господ офицеров.

«Тыква» вдруг заорал:

— Отставить разговоры! Ко мне!

Я замолчал и подошел к нему. Тут вмешался «Бровастый»:

— Покажи, что у тебя с очками!

Я вытащил очки из кармана и подал Бровастому. Тыква скомандовал:

— Ноги врозь! Сейчас, я тебя малость подмуштрую!

Я расставил ноги и вытянулся в струнку. Тыква правой рукой ударил меня по скуле. Я пошатнулся. Тыква пустил в ход и левую руку.

На службе мне доставалось изрядно, но на улице меня били впервые. Прохожие останавливались и смотрели, как меня избивают. Офицеры были лет на пять моложе меня и, похоже, попали в армию прямо со школьной скамьи. Им явно доставляло удовольствие на глазах у всех давать волю рукам. Тыква ретиво и с видимым наслаждением обрабатывал меня и с правой стороны и с левой. «Экий мерзавец!» — пронеслась у меня мысль, но о том, чтобы дать ему сдачи, нечего было и думать. Губы у меня были разбиты, рот полон крови, перед глазами все кружилось.

— Хватит с него! — сказал стоявший в стороне «Подбородок», и Тыква перестал.

Я сдвинул дрожащие ноги и снова замер по стойке «смирно». Бровастый злобно сунул мне мои очки.

— Одно-то стекло целое! И нечего болтать, что ничего не видишь. На, надень очки!

Мне пришлось подчиниться. Они-то обходятся без очков, и сколько ни толкуй таким, что с одним стеклом очки бесполезны, все равно тебя не поймут. Едва я надел очки, как все кругом раздвоилось и перемешалось в страшной путанице.

— Тебе куда? — спросил Бровастый.

— В Танияма.

— Вот и отлично, — обратился Бровастый к Подбородку и Тыкве. Пусть-ка найдет нам машину.

— Это он в два счета сделает, — отозвался Тыква и приказал мне: — Найди машину и пригони сюда! Машину до Кагосима. Понял? Даю тебе пятнадцать минут. И не вздумай улизнуть! Бегом марш!

Я вытянул руки по швам и побежал. Из-за неисправных очков земля, казалось, плясала подо мной, я все время спотыкался. Но все же получать побои офицеров прямо на улице было еще противнее. Я злился куда сильнее, чем когда на службе меня избивали юнцы-старшины. Странное дело, у меня не выходила из головы мысль, что я тоже получил образование и отнюдь не по своей воле попал на войну.

Я метался по привокзальным улицам, пока не нашел военный грузовик, идущий в сторону Идзюин. С трудом мне удалось уломать водителя заехать за офицерами. Они по-прежнему стояли на перекрестке, но теперь Подбородок держал курицу со связанными ногами. Пока я бегал за машиной, он, видимо, времени зря не терял.

Офицеры, не сказав ни слова водителю, полезли в кузов. Водитель был унтер-офицером. Бровастый с машины скомандовал мне:

— Садись живей! Ты же в Танияма едешь!

Машина везла старые бревна. Офицеры расселись у кабины, а я устроился как можно дальше от них, у заднего борта. Подбородок распорядился:

— Вот тебе курица на хранение! Держи ее на руках, а то удерет!

Пришлось взять курицу.

Из этой троицы лишь Подбородок был как будто способен к сочувствию. Впрочем, скорее к равнодушию, чем к сочувствию. Манера говорить у него была удивительно небрежной.

Связанная курица от страха закатила глаза и прерывисто дышала. Где уж ей было вырваться и улететь, но я согласно приказу крепко держал ее. Курица загадила мои голые колени жидким серым пометом.

Грузовик, мчавшийся по разбитой проселочной дороге, бешено бросало из стороны в сторону. Меня трясло больше всех, да еще бревна поддавали сзади. Ветер хлестал по лицу и рукам. Это было приятно, но тряска меня измучила. Измучили и сломанные очки. От тряски зрение вконец расстроилось, все в глазах двоилось и прыгало. Препоганое ощущение!

Так вот и ехали мы прямиком на Танияма, хотя оптического магазина там не было. В Кагосима такие магазины, наверное, есть, но город, по слухам, разбомбили, и вряд ли они уцелели. К тому же сомнительно, смогу ли я получить увольнительную для поездки в Кагосима.

Я все больше раздражался и огорчался. Зажмурив правый глаз и непрестанно мигая левым, я смотрел на пролетающий мимо пейзаж. На офицеров я не оглядывался, даже не было желания пошевелиться. До чего дошло — не хотелось иметь ни с кем никакого дела. А разве хорошо относиться так к товарищам по оружию?

День кончился. Стемнело. Украдкой оглянувшись, я снял очки и положил в карман. Авось пронесет…

Офицеры привалились к кабине и шумно разговаривали. Выделялся пронзительный голос Тыквы. Все трое не были фронтовиками, скорее всего служили по интендантской части или что-нибудь в этом роде. Похоже, что они пустили по кругу флягу с виски и пили прямо из горлышка, а на закуску пошел неприкосновенный запас. У меня с утра крошки во рту не было, и теперь мой желудок не выдержал и напомнил о себе. Ездить на грузовике — нелегкое дело, быстро проголодаешься. Чтобы обмануть голод, я принялся свистеть. Высвистывал мотивы песенок, которые приходили на ум. Но когда свистишь в кузове мчащейся машины, звук мгновенно рассеивается в воздухе, и на душе становится тоскливо.

Ночью, часов в двенадцать, машина остановилась. На проселочной дороге ни зги не видно. До Идзюин, похоже, еще ехать да ехать. Унтер-офицер вылез из кабины, и свет карманного фонарика забегал по земле.

— Мда-а. Не иначе поломка, — последовал безмятежный ответ на вопрос Подбородка.

Очевидно, унтер-офицеру не привыкать было к авариям. Офицеры о чем-то вполголоса совещались, — кажется, о том, стоит ли ждать здесь рассвета. Курица у меня на коленях не то заснула, не то испустила дух.

— Брось свистеть! — донесся до меня раздраженный голос Подбородка. Я умолк. — Слезай и пойди посмотри, нет ли поблизости ночлега!

Я забросил курицу на бревна и спрыгнул с машины. Унтер-офицер окликнул меня и сказал, что в нескольких минутах ходу будет небольшой городок. И правда, невдалеке мерцали огоньки, расплывавшиеся в моих глазах сплошным пятном.

— Курицу оставил на бревнах, — доложил я на ходу. — Чуть жива, так что, полагаю, никуда не денется.

От постоянной нехватки витамина А ночью я почти ничего не видел и из-за этого очень страдал на военной службе. Пока без очков, темной, безлунной ночью, при свете звезд, я добрел до городка, пока вернулся, прошла уйма времени. Офицеры, особенно Тыква, нервничали. С темной громады грузовика на меня посыпались злобные выкрики, в тоне которых откровенно сквозило, что меня считают не человеком, а низшим существом.

— Что? Не нашел? — с металлом в голосе спросил Тыква. — И вообще, куда тебя носило?

Неужели этот тип с таким же выражением лица ходил учиться всего лишь год-другой тому назад? С трудом сдерживая раздражение, я сказал, что единственная в городе гостиница закрыта, так как в ней нет ни постельных принадлежностей, ни еды. На мой отчаянный стук у парадного хода вышла добродушная с виду хозяйка лет пятидесяти. Судя по всему, она говорила правду.

Кто-то с шумом спрыгнул с грузовика. Это был Тыква. За ним — Бровастый, последним плюхнулся Подбородок с курицей в руках. Бровастый рванул меня за плечо:

— Не смей снимать очки!

Трясущейся рукой я полез в карман и вытащил очки. Тыква ткнул меня в спину:

— Где гостиница? Веди!

— Идешь с нами? — спросил Подбородок унтер-офицера.

— Нет, высплюсь в кабине, — ответил тот.

Я шагал, подгоняемый тумаками. Вчера я разбил очки, сегодня одна беда сменяется другой. При мысли о том, что еще ждет меня, темнело в глазах. Ослабев от голода, я еле волочил ноги, а тем троим, хлебнувшим виски, море было по колено. Сознание этой разницы в нашем положении повергло меня в отчаяние.

Пришлось мне вторично подойти к гостинице и барабанить в дверь. Вышла встревоженная хозяйка в ночном халате, и Тыква завизжал своим пронзительным голосом прямо ей в лицо: мол, мы для отечества жизни не щадим, и разве не благодаря нам вы тут в тылу сидите, страха не знаете, и как это назвать, если нас ночевать не пускают?

Напирая на хозяйку, он оттеснил ее, шагнул в дом и стал снимать сапоги[27]. Хозяйка перепугалась насмерть. Разувшись, Тыква вошел в комнату. Двое ребятишек спали на полу под толстым ватным одеялом. Тыква перешагнул через них и прошел во внутреннее помещение. Следом за ним двинулся Подбородок. Глянув на меня, словно на какое-то насекомое, он буркнул:

— А ты что торчишь? Если хочешь, ночуй здесь!

К счастью, менее чем через месяц война кончилась, я демобилизовался и смог раздобыть стекла для очков, без которых мне в то время было хоть пропадай. А продлись война еще год или два?

Сейчас, после войны, много толкуют о юношах, призванных в армию из учебных заведений, считают, что их безжалостно принесли в жертву. Эти юнцы действительно были жертвами, но я думаю, что у многих из них в тех условиях неизбежно проявлялись самые низменные черты характера. Я смело могу говорить так, основываясь на собственном опыте. Вспоминая прошлое, я с гневом и отвращением думаю о приспособленчестве, о пресмыкании перед начальством, что особенно было свойственно военнослужащим из интеллигентов (вернее сказать, из тех, кто получил образование), об их себялюбии, большем, чем, например, у солдат из крестьян. Ведь я и сам угодил на войну сразу после учебы, поэтому ощущаю все это, пожалуй, особенно остро.

1955

СИТИРО ФУКАДЗАВА

СКАЗ О ГОРЕ НАРАЯМА

Перевод Г. Ронской

Горы тянулись за горами, кругом были одни горы. Там, в Синсю, на краю деревни стоял дом О-Рин. Перед домом торчал большой дубовый пень. Срез его был гладким, словно доска. Местные дети и прохожие очень любили на нем посидеть. Жители деревни называли дом О-Рин просто «Пнём». О-Рин пришла сюда невесткой пятьдесят лет назад. Ее родная деревня была за горой. У деревень не было имен, чужую деревню называли той деревней — так и обходились. О-Рин было шестьдесят девять лет, муж ее умер двадцать лет назад, жена Тацухэя, единственного ее сына, свалилась в прошлом году в пропасть, когда собирала каштаны, и О-Рин все думала, как бы найти новую жену вдовому Тацухэю, — ведь надо же было кому-то приглядывать за четырьмя внуками, но ни в их деревне, ни в деревне за горой подходящей вдовы не было.

В тот день О-Рин услышала наконец то, чего долго ждала. Утром путник, проходивший мимо их дома в горы, запел праздничную песню:

Праздник Нараяма

В третий раз придет.

Расцветут цветы

На каштанах.

Это была песня их деревенского праздника Бон. О-Рин давно ждала, не пропоют ли эту песню, но ее все не пели, и это беспокоило О-Рин. Песня означала: «Пройдет три года, стану я на три года старше», но она имела и другой смысл: напоминала тем, кому исполнялось семьдесят лет, что пора уже отправляться к богу Нараяма.

О-Рин прислушалась к удалявшейся песне. Украдкой взглянула на Тацухэя. Он тоже внимательно прислушивался. Увидев, как блестят его широко открытые глаза, она поняла: он пойдет с ней на гору Нараяма, но видно по всему — это огорчает его; и подумала с нежностью: «Добрый у меня сын!»

В тот день она дождалась и другого известия. Его принес гонец из ее родного дома — в той деревне овдовела женщина. Ей сорок пять, как и Тацухэю, и три дня назад она схоронила мужа. Возраст подходил, остальное было неважно. Гонец рассказал о вдове, и тут же договорились, когда она к ним придет, и гонец умчался. Когда прибегал гонец, Тацухэя дома не было. О-Рин решила все сама. Осталось только сообщить сыну, когда он воротится.

В их деревне такие дела решались быстро. Свадеб не справляли, просто договаривались между собой, и невеста переселялась в дом жениха. Были и сваты, но их заботил только возраст жениха и невесты. Невеста приходила в гости, оставалась ночевать и незаметно приживалась в доме. Отмечали и Бон, и Новый год, но развлекаться было негде — просто в эти дни не работали. Угощенье же готовили только на праздник Нараяма и то самое незатейливое.

Глядя вслед гонцу, О-Рин подумала: «Сказал, что пришел по просьбе моей родни. Видно, близкий родственник невесты. И трех дней после смерти мужа не прошло, а он тут как тут. Наверно, очень беспокоится о вдове. Но и нам это на руку: чем скорее она придет, тем лучше».

Сразу на Новый год О-Рин собиралась уйти к богу Нараяма, и ее тревожило, что станется с домом, если до того не найдется какая-нибудь невеста для сына. Теперь, когда нашлась подходящая по возрасту, у нее словно гора с плеч свалилась. Скоро невеста придет к ним с отцом или еще с кем-нибудь из родни, в доме будет женщина — значит, будет порядок. Ведь как-никак у О-Рин было четверо внуков: трое мальчиков — старшему, Кэсакити, исполнилось шестнадцать, — и одна девочка — ей было только три года. В последнее время Тацухэй ходил сам не свой. Это замечала и О-Рин, и вся деревня. «Теперь-то он воспрянет духом», И она повеселела.

Вечером, когда Тацухэй спустился с гор и присел на пень отдохнуть, О-Рин громко возвестила из дома:

— Эй! Скоро из той деревни невеста придет. Позавчера овдовела. Сорок девять дней исполнится — и пожалует.

О-Рин была горда собой, будто сообщала о великом подвиге.

Тацухэй обернулся:

— Из той деревни, говоришь? А сколько ей?

О-Рин подошла к Тацухэю поближе.

— Зовут Тама-ян, а лет, как и тебе, сорок пять.

— Ну что ж! В самый раз для меня. Ха-ха-ха!

Тацухэй явно смущался, весело поддакивал О-Рин. «А все-таки что-то его заботит побольше, чем жена», — угадала О-Рин старческим своим чутьем, и это ее обрадовало.

На горе Нараяма живет бог. Ни одна душа в деревне не сомневалась, что те, кто ушел на гору, его видели. А раз там и вправду живет бог, то праздник его справляли по-особенному, иначе, чем другие. Со временем в деревне только и остался что этот праздник. Совпадал он с праздником Бон, даже песни пелись одни и те же.

По лунному календарю Бон отмечали с тринадцатого по шестнадцатое июля, а праздник бога Нараяма — накануне, двенадцатого июля ночью. Всю ночь пили сакэ, а заедали всем, чем дарили их в эту пору горные рощи и долы: каштанами, диким виноградом, ягодами сии и кая, грибами. Самым дорогим яством был вареный рис. В деревне его называли почтительно «белый хаги». Климат здесь был суровый, урожаи риса невелики, питались обычно просом, чумизой, кукурузой, а рис подавали только на праздник Нараяма или кормили им тяжелобольных. В деревне ходила такая песня:

Мой батюшка занемог,

Трое суток встать не мог.

До того он занемог —

Рис ему варили.

Песня осуждала роскошество. Заболел слегка отец, и уж ему рис подавай. Считалось: или привереда, или прямой глупец. Иногда слова в песне меняли. Слово «батюшка» — на «сын» или «брат»…

Будто бы в шутку пели, а на самом деле намекали, что не годится есть рис, когда не положено.

О цветущих каштанах была только одна песня.

Зато пели множество других, приуроченных к празднику Бон, и пели всяк на свой лад.

Дом О-Рин стоял на краю деревни, мимо него шел путь в горы. До праздника Нараяма оставалось не более месяца, и О-Рин слышала все больше песен о нем. Затянет кто-нибудь: «Повезло О-Тори-сан», другой подхватит…

Повезло О-Тори-сан

Из дома солевара:

Пошла в горы —

Выпал снег.

«Пойти в горы» означало в деревне две совершенно разные вещи, но любой всегда мог понять, о чем в песне сейчас речь. Можно было отправиться в горы по дрова или жечь уголь, а можно было уйти на гору Нараяма. В деревне верили: если в день, когда человек ушел на гору Нараяма, выпадал снег, значит, этот человек счастливый. В доме солевара не было женщины по имени О-Тори-сан, но несколько поколений назад она, как видно, здравствовала, а когда она ушла в гору, выпал снег. О-Тори-сан стала символом счастливого человека. Вот о чем пелось в песне.

Снег здесь никому в диковинку не был: зимой он иногда выпадал в деревне, ну а вершины гор зимой всегда были под снегом. Все дело было в том, что снег пошел в тот миг, когда О-Тори-сан уже добралась до горы Нараяма. Она не была бы счастливым человеком, если бы снег застал ее в пути. В случае с О-Тори-сан все совпало.

У песни был и еще один смысл. Она намекала на то, что на гору Нараяма нужно идти не летом, а зимой. Поэтому люди отправлялись туда в такое время, когда можно было ожидать снегопада. Однако если снегу накапливалось слишком много, идти было трудно, а путь до горы Нараяма, где жил бог, неблизок — лежала она за семью ущельями и тремя озерами, — вот песня и предупреждала: «Ступай зимой, но до того, как выпадет снег». Очень мало времени оставляла песня для восхождения на гору.

О-Рин давно уже приготовилась уйти. Еще три года назад припасла она прощальное сакэ и циновку, на которую сядет на горе. Дело было за женой для овдовевшего Тацухэя, но теперь все уладилось: и сакэ было, и циновка, и жена для сына. Однако одно обстоятельство продолжало волновать ее.

Потихоньку от всех О-Рин припрятала кремень и время от времени постукивала им по зубам — хотела выбить себе здоровые зубы. Удары кремня сильной болью отдавались в нёбо, но если потерпеть немного, зубы все же сломаются. Она ждала этого с радостью, и в последнее время ей даже стало казаться, что это приятная боль.

О-Рин состарилась, а зубы у нее всё еще были целые. В молодые годы О-Рин гордилась своими зубами: до того были крепкие, что она легко разгрызала сушеную кукурузу. До сих пор ни один зуб не выпал! Но теперь она стыдилась этого. Даже у Тацухэя и то зубы довольно сильно поредели, а у нее зубов полный рот, и могут они разжевать что угодно, не хуже иных молодых. Иметь такие зубы в голодной деревне было попросту стыдно.

— А ты что хочешь угрызешь: шишку ли сосновую, дерьмовые ли бобы! — говорили ей односельчане.

И это была не шутка. Ее стали презирать. Дерьмовыми бобами назывались твердые, как камень, конские бобы, от которых пучило живот, и люди то и дело портили воздух. Случись кому-нибудь испортить воздух, говорили: «Да ты, никак, дерьмовых бобов наелся?!» И хотя О-Рин ни разу не испортила воздух в присутствии людей, ей нарочно напоминали о дерьмовых бобах, и она хорошо понимала, что люди насмехаются над ней, — потому что она слышала это не от одного человека, а от нескольких. Ничего не поделаешь, думала она, такие уж крепкие зубы ей достались.

— А у нашей бабки тридцать три зуба! — дразнил ее Кэсакити.

Вот до чего дошло: родной внук дразнит! О-Рин сосчитала пальцем зубы. Оказалось, двадцать восемь.

— Дурак! Двадцать восемь только, — сказала она.

— Да? Ты просто не все сосчитала. Еще поищи, — оскорблял ее Кэсакити. Ему смертельно хотелось, чтобы зубов у нее было тридцать три. В прошлом году он насмешил всю деревню, сочинив песню про бабкины зубы.

У бабушки моей

В кладовке, в уголке,

Хранятся тридцать три

Чертовых клыка.

Кэсакити перевернул на свой лад самую озорную песню в деревне. В ней пелось: «У матери моей в кладовке, в уголке, хранятся тридцать три заветных волоска». В песне потешались над матерью. Кэсакити, ко всеобщему восторгу, распевал на тот же манер о бабкиных зубах. И для песни ему надо было, чтобы зубов было ровно тридцать три.

Вот он и разнес по деревне слух, — дескать, у бабушки О-Рин тридцать три зуба!

О-Рин в деревне уважали как никого. После смерти мужа о ней не сплетничали, не перемывали ей косточек, как другим вдовушкам. Не думала она, что навлечет на себя позор своими крепкими зубами. «Надо как-то избавиться от них до того, как отправлюсь на гору», — думала она. Ей хотелось сидеть на закорках у сына, когда он понесет ее на гору, приличной беззубой старухой.

Вот она и стучит потихоньку от всех кремнем по зубам — старается выбить свои зубы.

Рядом с усадьбой бабушки О-Рин стоял дом по прозванью «Деньга». Никто в деревне денег не имел, — их просто негде было тратить, но сосед как-то ходил в Этиго и принес оттуда старинную монету. С тех пор дом его прозвали «Деньга». Отцу этого Деньги, Мата, уже исполнилось семьдесят лет. Мата и О-Рин были не только соседями, но и одногодками и многолетними приятелями. Однако О-Рин уже давно мысленно приготовилась отправиться на гору Нараяма, а Деньга, самый жадный человек в деревне, все не хотел варить сакэ для угощения и до сих пор не сделал никаких приготовлений. Ходили слухи, что Мата отправится на гору до наступления весны, но прошло лето, а он все еще сидел дома. Снова стали поговаривать потихоньку, что Мата, видно, пойдет на гору зимой и так, чтобы никто не заметил. Но О-Рич догадалась уже, что этот жалкий Мата и не помышлял о горе. «Вот дурак!» О-Рин собиралась уйти на гору в январе, как только ей исполнится семьдесят.

По соседству с домом Деньги находилась усадьба по прозванью «Горелая сосна». На заднем дворе у них торчал, как обломок скалы, большой ствол сухой сосны. Когда-то, давным-давно, в сосну попала молния и опалила ее. С тех пор дом прозвали «Горелая сосна». Рядом с «Горелой сосной» проживал «Дождь». На юго-восток от деревни высилась гора Тацуми. Так вот, стоило только кому-нибудь из его домашних туда пойти, тут же налетал дождь. В давние времена кто-то из этой семьи убил на горе Тацуми змею о двух головах, и с тех пор всякий раз, как они поднимались на гору, шел дождь. Так и прозвали этот дом «Дождем».

Рядом с «Дождем» располагался дом под названием «Кая». В деревне было двадцать два дома, у этого дома стояло самое высокое дерево кая. Дом «Кая» славили такой песней?

Эта непутевая Гин-ян

Из дома «Кая»

Нянчит кучу мышат

От сыновьих внучат.

Когда О-Рин пришла в деревню, она еще застала старуху Гин. Неприкаянная, непутевая — такая про нее шла молва. Гин была недальнего ума. «Мышата» в песне — многочисленные ее правнуки. Детей в доме «Кая» рожали, будто мышат. Гин и сама рожала, и воспитывала внуков, и нянчила правнуков. И это в такой-то голодной деревне! Гин презирали: наплодила целую ораву похотливых детей и внуков. Похотливость и многодетность трех поколений дома «Кая» высмеивалась в песне.

Наступил июль. Все забегали, засуетились. Праздник Нараяма длился только один день, но это был единственный праздник, поэтому с приходом июля в деревне воцарялся праздничный дух. Вот и канун праздника. Тацухэй занят сверх головы. Домашние оживленны, каждый думает о своем, на Кэсакити надежды мало — он куда-то исчез, и Тацухэй целый день крутился один.

Когда он проходил мимо дома Дождя, то услышал песню — хозяин дома пел о чертовых зубах:

У бабушки О-Рин

В кладовке, в уголке,

Хранятся тридцать три

Чертовых клыка.

«Негодяй!» — подумал Тацухэй. Он впервые слышал эту песню. Кэсакити сочинил ее в прошлом году, но тогда она не дошла до ушей Тацухэя и бабушки О-Рин. Второй раз в нынешнем году упоминалась О-Рин.

Тацухэй тут же вошел в дом. Хозяин был в прихожей, и Тацухэй уселся перед ним прямо на земляном полу.

— А ну-ка пойдем к нам. Посчитаем, сколько зубов у бабушки О-Рин.

Дождь растерялся: обычно молчаливый Тацухэй о грозным видом глядит на него — быть беде.

— Что ты? Что ты! Я тут ни при чем. Эта ваш Кэсакити сочинил.

Так Тацухэй узнал, что песню сочинил его сын. Теперь он понял, почему Кэсакити упорно твердил, что у бабушки тридцать три зуба.

Тацухэй молча вышел, подобрал у обочины дороги толстую палку и отправился искать Кэсакити.

Кэсакити распевал с детьми песню подле «Дома у пруда».

Раз в году

Бывает праздник Нараяма.

Наедимся рису

До отвала.

У дома живой изгородью росли криптомерии, никого не видно, но Тацухэй узнал Кэсакити по голосу.

Размахивая палкой, он закричал:

— Кэса! Значит, у бабушки тридцать три зуба! Ах ты дрянь! Бабушка нянчила тебя, ходила за тобой, а ты?!

Он поднял было палку, но Кэсакити ловко увернулся, и палка ударила со всего размаха по камню. Тацухэй отбил себе руку.

Кэсакити отбежал в сторону и как ни в чем не бывало глядел на отца.

— Болван! Жрать не получишь! — взревел Тацухэй.

В деревне часто говорили: «Жрать не получишь!» или «Не смей жрать!» Конечно, наказание голодом существовало, но скорее всего это было просто ругательство.

Настало время ужина. Все уселись вокруг стола. Уселся и Кэсакити, вернувшийся с улицы, мельком взглянул на отца — никаких следов злости не заметил, лицо отца было скорее унылым, чем злым.

Тацухэй не собирался говорить о песне про чертовы зубы в присутствии О-Рин. Он не хотел, чтобы О-Рин знала, что в деревне поют такую песню. В душе он даже думал, что было бы хорошо, если бы и Кэсакити промолчал.

А Кэсакити подумал про себя: «И что это отец так взъелся на меня из-за этой песни?» И твердо решил: «Назло буду петь, раз ему не по нраву!»

Кэсакити знал, что отец в скором времени намерен жениться, и был решительно против этого.

Все принялись за еду. Ели овощной суп, в котором плавали кукурузные клецки. Суп был жидкий, поэтому его не столько ели, сколько пили.

О-Рин думала о своем. Она предчувствовала, что невеста может прийти к ним на праздник, хотя срок траура еще не вышел. О-Рин ожидала ее даже сегодня, но невеста не пришла. «Значит, завтра пожалует, — подумала она. — Надо бы приготовить всех к ее приходу».

— Завтра, может, мама из той деревни придет, — весело сказала она внукам.

— Рановато, пожалуй. Месяц только прошел. Но не беда, если и придет, тебе легче будет еду готовить, — охотно поддержал ее Тацухэй.

— Еще чего! — оборвал его Кэсакити. Он поднял руку и, обернувшись к О-Рин, рявкнул: — Никакой матери из той деревни нам не надо. — Затем, враждебно глядя на отца, сказал: — Незачем тебе жена. Я женюсь. — И снова накинулся на О-Рин: — А ты молчи! Если тебе надоело готовить еду, моя жена будет стряпать.

О-Рин изумилась.

— Дурак! Не смей жрать! — громко одернула она Кэсакити и хлестнула его по шее палочками для еды.

— А Кэса-ян хочет жениться на Мацу-ян из «Дома у пруда», — объявил тринадцатилетний внук О-Рин. Он знал, что Кэсакити дружит с Мацу, и надеялся выставить брата на всеобщий позор.

Кэсакити шлепнул брата ладонью по щеке.

— Заткнись! — И он со злостью взглянул на брата.

Тацухэй удивился, но промолчал. Он не ожидал такой смелости от сына. Ему и в голову не могло прийти, что Кэсакити может жениться. В деревне в обычае были поздние браки, и раньше двадцати лет никто не обзаводился семьей.

Даже распевали песню, в которой хвалили поздний брак:

И после тридцати

Не поздно жениться.

Зачем лишним ртом

Обзаводиться.

Лишний рот в семье совсем некстати, поэтому ни О-Рин, ни Тацухэй не помышляли о женитьбе Кэсакити.

По деревне протекала мелкая река, в середине деревни она превращалась в пруд. Дом, который стоял на его берегу, звали «Дом у пруда». О-Рин хорошо знала девчонку из «Дома у пруда» по имени Мацу. Ей стало стыдно, что она по старческому неразумью накричала на Кэсакити. Правда, Кэсакити застал ее врасплох, поэтому она и вспылила. Но только теперь О-Рин сообразила, что и Мацу стала взрослой девушкой, и Кэсакити возмужал, а она не заметила этого. Это было непростительно с ее стороны.

Кэсакити встал из-за стола и ушел куда-то.

Наступил праздник. Дети, наевшись до отвала «белого хаги», отправились на площадь. В центре деревни было небольшое ровное место. Оно называлось Праздничная площадь. Праздник справляли ночью, но дети собирались здесь с утра. На площади плясали бон-одори. Вернее, не плясали, а водили хоровод, хлопая в ладоши и распевая песни. Тацухэй тоже ушел к кому-то в гости, и О-Рин осталась в доме одна.

Днем она увидела незнакомую женщину. Та сидела на пне спиной к их дому. Рядом лежала большая матерчатая сумка. Женщина, видно, ждала кого-то.

О-Рин подумала было, не невеста ли это из той деревни, но незнакомка, судя по всему, не собиралась входить в дом. «Значит, не она», — решила О-Рин. У женщины был такой вид, будто она пришла к кому-то в гости и теперь сидит и отдыхает. Но большая сумка навела О-Рин на мысль, что это все же не просто гостья, и она решилась наконец выйти из дома.

— Не знаю, откуда вы… Вероятно, на праздник пришли? — обратилась она к женщине.

— Тацухэй-ян здесь живет? — спросила женщина непринужденно.

«Невеста!» — поняла О-Рин.

— Ты Тама-ян из той деревни?

— Да. У нас тоже праздник, но мне все говорят: «Иди, там и справишь». Вот я и пришла.

— Ну, заходи, заходи. — О-Рин потянула Тама за рукав. Она радостно захлопотала по дому, поставила перед невестой столик для еды, принесла угощенье. — Ешь, а я схожу за Тацухэем, — сказала она.

— Все говорят: чем нас-то объедать, пойди там поешь. Я и не завтракала сегодня, — сказала невеста.

— Ну, тогда ешь, не стесняйся.

О-Рин подумала, что она все равно предложила бы Тама поесть, даже если бы та сказала, что ела. Ведь она ждала ее еще вчера.

Тама, уплетая угощенье, рассказывала:

— Мне все говорят: бабушка там добрая, скорее иди.

О-Рин радостно смотрела на торопливо жующую Тама.

— К вам мой брат приходил. Он и сказал, что вы добрая. Вот я и решила: надо скорее идти.

О-Рин придвинулась к Тама. «Простая душа, не врет», — подумала она и сказала:

— Могла бы и пораньше прийти. Я тебя вчера ждала, — О-Рин подсела было ближе к невесте, но забеспокоилась, что та увидит ее целые зубы, прикрыла рот рукой и отодвинулась. — А что ты так долго сидела? Почему в дом не вошла? — спросила она.

Тама улыбнулась.

— Да я ведь одна пришла, стеснялась. Брат обещал проводить, да вчера напился сильно и все говорил: «Бабушка там добрая, скорее иди».

От похвалы О-Рин готова была взлететь на небо. «Пожалуй, эта невестка будет лучше прежней». И она сказала:

— Надо было мне за тобой сходить.

— Вот и пришли бы. А я бы вас потом на себе через перевал перенесла.

Да, эта перенесла бы ее через перевал. О-Рин стало даже неловко, что она не догадалась сходить за Тама в ту деревню. А нести ее не обязательно, сама бы дошла. Еще сил хватит. О-Рин была тронута добротой Тама. Ей захотелось поскорее сказать ей, что на Новый год она отправится на гору Нараяма. Когда приходил брат Тама, она сразу так и сказала ему.

Взглянув мельком на невесту, О-Рин увидела, что та поглаживает себя по спине: наверно, кусок в горле застрял. О-Рин приблизилась к Тама. «Сказать, чтоб не спешила? А вдруг подумает, что мы жадные? — забеспокоилась она и решила: — Пойду искать Тацухэя, пусть она тут спокойно поест», и, потирая спину Тамаян, сказала:

— На Новый год я сразу на гору пойду.

Тама немного помолчала.

— Брат говорил мне. Велел передать вам, чтоб не спешили.

— Ну что ты! Чем скорее, тем лучше. Бог горы только похвалит.

О-Рин не терпелось рассказать Тама еще кое о чем. Она придвинула блюдо, стоявшее посредине стола, поближе к невестке. На блюде горой лежал вареный карп-ямабэ. О-Рин должна была рассказать Тама о рыбе.

— Эту рыбу я поймала, — похвастала она.

Ямабэ — король горных рек — был драгоценной рыбой.

— Неужели вы умеете ловить рыбу? — недоверчиво спросила Тама.

— Во всей деревне никто больше меня не ловит. Ни Тацухэй, ни Кэсакити не сравняются со мной.

Прежде чем отправиться на гору, О-Рин собиралась открыть невестке известный только ей способ ловли ямабэ.

— Я знаю одно место, где он всегда ловится. Потом я тебе покажу. Только смотри никому не говори. Нужно пойти ночью и запустить руку в яму — обязательно попадется, — сказала О-Рин. Глаза ее сверкали. Придвинув блюдо к Тама, она добавила: — Ешь все. У нас еще много сушеной рыбы. — Потом поднялась на ноги и сказала: — Пойду позову Тацухэя. А ты ешь.

Она вышла на задний двор и направилась в сарай. Теперь, когда на душе было радостно, — ведь ее назвали доброй, — она набралась, наконец, храбрости и, зажмурившись, ударила зубами о каменную ступку. Рот онемел. Потом она почувствовала, что его наполняет что-то теплое и сладковатое. Такое было ощущение, будто рот набит сломанными зубами. Зажав губы рукою, чтоб не капала кровь, она пошла на речку, умылась. Выпало два сломанных зуба. Она огорчилась.

— Только-то! Всего два?

Но потом подумала, что выбила зубы удачно. Вылетели два верхних зуба, посередине, и рот будет казаться совсем пустым. В это время Кэсэкити, совершенно пьяный, распевал на площади песню про чертовы зубы. Изо рта О-Рин все текла кровь, — видно, ранка еще не затянулась.

— Остановись! Остановись! — твердила она про себя. Зачерпнув пригоршню воды, она прополоскала рот, кровь пока не останавливалась, но было радостно: двух-то уже нет! Не зря она стучала кремнем по зубам — быстро вылетели, подумала она. Наклонившись над водой, она принялась набирать в рот воду и выплевывать ее. Кровь больше не текла. Осталась лишь небольшая боль во рту, но О-Рин не обращала на нее внимания. Ей захотелось показать Тама, какие у нее плохие зубы, и она вернулась в дом. Тама все еще ела. О-Рин села напротив невестки.

— Не спеши. Ешь побольше. Тацухэй сейчас придет, — сказала она и добавила: — Мне-то уж пора на гору. Зубы совсем никуда не годятся.

И, прикусив верхними зубами нижнюю губу, она выпятила вперед верхнюю челюсть: на, мол, смотри. О-Рин хотелось плясать от радости — все так прекрасно устроилось. Она вышла из дома и пошла на площадь искать Тацухэя. Теперь все в деревне увидят ее щербатой. Она шагала, гордо распрямив плечи.

На площади Кэсакити, приплясывая, распевал песню про чертовы зубы бабушки О-Рин. Тут появилась О-Рин с разинутым ртом. Остановившаяся было кровь пошла снова. О-Рин не прислушивалась к песне. Поиски Тацухэя были хорошим предлогом для того, чтобы показать всем свой щербатый рот, она думала только об этом и не обратила внимания на песню.

Увидев бабушку О-Рин, взрослые и дети, собравшиеся на площади, разбежались с криками кто куда. О-Рин выглядела устрашающе: прикусив верхними зубами нижнюю губу, она выпятила вперед беззубую челюсть, по подбородку ее текла кровь. О-Рин никак не могла понять, почему это все убегают при виде ее, и даже попробовала добродушно засмеяться. Она добилась того, чего не ожидала: праздник кончился, а о ней все еще судачили. «Ведьма из „Пня“!» — говорили о ней потихоньку, и маленькие дети решили, что бабушка О-Рин и впрямь ведьма.

— Как вцепится, не отпустит!

— Загрызет! — шептались они.

— Смотри, отведу тебя в дом О-Рин! — пугали ревущих малышей, чтобы их утихомирить. Встречая вечером О-Рин, дети с плачем убегали от нее. О-Рин знала и песню про чертовы зубы, и то, что ее прозвали ведьмой.

Прошел праздник Нараяма, и вскоре ветер унес листья с деревьев. Иногда выпадали дни по-зимнему холодные. Тацухэй ходил сам не свой, хотя и женился.

Не прошло и месяца, как в доме появилась еще одна женщина. Однажды пришла Мацу из «Дома у пруда» и уселась на пень, а когда настало время обеда, она пристроилась вместе со всеми у стола. Любо-дорого было глядеть, как она ела: на лице блаженство, будто она попала в рай. Уплетала за обе щеки. Сидела рядом с Кэсакити и молча ела. За ужином они опять сели рядом. Мацу шлепала Кэсакити по щеке палочками для еды, и это веселило обоих. Ни О-Рин, ни Тацухэй не испытывали к Мацу неприязни. О-Рин сгорала от стыда, что до сих пор считала Кэсакити ребенком. А он уже взрослый. Вечером Мацу залезла под одеяло к Кэсакити. За обедом О-Рин присмотрелась: живот у Мацу заметно округлился. «На шестом месяце, — подумала она. — К январю, должно быть. А может, и пораньше, еще в этом году». Это встревожило О-Рин. Если Мацу родит, все будут считать, что О-Рин дожила до мышонка.

На другой день Мацу, позавтракав, уселась на пень и просидела там до обеда. После обеда она снова села на пень. К вечеру Тама сказала ей:

— Мацу-ян, разожги-ка очаг.

Мацу не умела разводить огонь, — дом тут же наполнился дымом. Младшая девочка расплакалась. Дыму было столько, что Тама и О-Рин выбежали наружу. Потирая глаза, выскочила и Мацу.

— В чем преуспела, а в чем недоспела, — засмеялась Тама. О-Рин вошла в дом и, задыхаясь от дыма, залила водой очаг. Потом снова положила дрова, и огонь тут же разгорелся. Выбрасывая из дому мокрые поленья, она сказала:

— Ты зачем же сунула кэяки, Мацу? Их нельзя жечь. Станешь жечь, глаза три года болеть будут. — И тихо добавила: — Мне-то все равно, я старая, а вам зачем маяться глазами?

— Не можешь разжечь огонь, покачай хоть ребенка, — велела Тама и посадила девочку на спину Мацу. Та все еще плакала от дыма. Мацу принялась ожесточенно трясти ребенка, напевая: «Ох, грехи наши, грехи!»

О-Рин и Тама изумленно переглянулись. Эту песню пели в деревне только по особым случаям: когда несли кого-нибудь на закорках на гору Нараяма или когда трясли привязанного за спиной младенца. Укачивать ребенка таким диким способом называлось «чертово трясение» или «глухая нянька».

Ох, грехи наши, грехи!

Нелегко тебя нести.

Ноют плечи и спина,

Ноги не идут! —

орала Мацу, стараясь перекричать ребенка. Голова ребенка моталась от ее плеча и плечу, так что он не мог и рта раскрыть. Это было скорее издевательство над младенцем, чем укачивание. Так же трясли тех, кого несли на закорках на гору Нараяма, когда несчастные, слабые духом люди плакали — не хотели идти на гору. Тогда тот, кто нес, пел эту песню. Мацу выкрикивала: «Ох, грехи наши, грехи!» — не зная, что слова эти имели продолжение и означали «очищение от грехов» — душа и тело очищались от грехов, человек освобождался от несчастной судьбы. Когда-то колыбельную о глухой няньке и песню праздника Бон пели на разный манер, но потом забыли об этом и стали петь обе песни одинаково. Пели их и на праздник Нараяма.

Ребенок на спине у Мацу кричал как ошпаренный. Тогда она затрясла его еще ожесточеннее и запела:

Ох, грехи мои, грехи!

Ты, чертенок, не реви.

Все равно не слышу я:

Уши заложило.

Не закроешь, глупый, рот,

Знай: получишь от меня!

Сколько ни плачь, малыш, никто не услышит, никто не поможет, говорила песня. Реви, надрывайся, уши мои закрыты. «Знай, получишь от меня!» — дальше был нянькин щипок.

О-Рин за всю свою долгую жизнь ни разу не трясла дитя, точно глухая нянька. А эта Мацу только вчера пришла в дом, а сегодня уже поет такую песню. «Бессердечная она», — поняла О-Рин. Потому и переглянулись они с Тама.

Ребенок плакал все сильнее. Тама, не выдержав, подбежала и выхватила его у Мацу, но ребенок продолжал реветь. Тама развернула ребенка перед О-Рин, ахнула, — на маленькой ягодице синели следы от щипков. Они уставились друг на друга, оторопевшие.

С приходом Мацу Кэсакити утихомирился, перестал грубить О-Рин, но теперь он часто спрашивал за едой:

— Баб, а ты когда на гору пойдешь?

— Наступит Новый год, сразу же и отправлюсь, — с горькой усмешкой отвечала О-Рин.

— Чем скорее, тем лучше, — говорил скороговоркой Кэсакити.

— Чем позже, тем лучше, — перебивала его Тама и падала от смеха, — получалось очень забавно: одна скороговорка за другой. О-Рин тоже смеялась со всеми.

С появлением в доме еще двоих женщин руки О-Рин освободились от работы. Она была еще в силах трудиться, и когда делать было нечего, не находила себе места. Ей все словно чего-то недоставало. Она страдала от безделья. Однако утешала себя мыслью о том, что скоро отправится на гору Нараяма. Только об этом и думала. «Все зовут меня ведьмой, а я отправлюсь на гору не так, как Мата из „Деньги“. У меня столько угощенья припасено, что хватило бы и на праздник. И рису, и грибов, и сушеной рыбы приготовила — все до отвала наедятся. Наварила и сакэ для угощенья односельчан. Пока никто еще не знает, что его почти целый кувшин. На другой день, как уйду на гору, все мои соберутся и станут есть. „Вот так бабушка! — удивятся они. — Сколько наготовила“. А я в это время буду сидеть на горе на новой циновке и душа моя будет чиста».

Целый день дул сильный ветер. Он не прекращался всю ночь до утра. На рассвете раздался вдруг пронзительный вопль: «Проси прощения у бога Нараяма!»

Деревня заволновалась, зашумела. Услышав вопль, О-Рин проворно вылезла из-под одеяла и выбежала из дома. В руках у нее была палка. Вскочила и Тама. За спиной у нее был крепко привязан ребенок, а в руке она сжимала толстую дубину.

— Где? — крикнула О-Рин.

Тама, вся бледная, помчалась вперед, — говорить было некогда — все неслись сломя голову.

Вором оказался Дождь. Он тайком забрался к своему соседу Горелой Сосне и украл мешок бобов. Его застали на месте преступления, сунули в мешок и избили.

Красть съестное в деревне считалось тягчайшим преступлением. Вора яростно наказывали: лишали всех припасов, что были в доме. Сигналом к расправе был вопль: «Проси прощения у бога Нараяма!» У вора отнимали все, что можно было съесть, и делили между собой, но долю свою получали только те, кто успевал вовремя. Бежать надо было быстро, потому что вор мог сопротивляться и с ним надо было драться. Бежать надо было босиком. Тех, кто прибегал обутым, тоже били, засунув в мешок. Люди были вне себя от ярости, потому что каждый хорошо знал, что значило остаться без еды на зиму. Это крепко сидело у всех в мозгу.

Дождя так избили, что он не в силах был двигаться. Мешок бобов, украденный им у Горелой Сосны, отнесли на Праздничную площадь. Семья вора должна была сидеть подле. Они громко плакали, но поделать ничего уже не могли. Затем «обыскивали» дом вора. Самые крепкие мужчины обшарили дом и выбросили на улицу все съедобное. И тут люди вытаращили глаза от изумления — так много припрятал Дождь. Из-под веранды, к примеру, извлекли целую гору картошки. Не накопаешь столько на своем поле. Чтобы столько вырастить, нужно много семянной картошки, а в деревне ее ели всю зиму, так что к весне почти не оставалось. Иной раз не хватало даже на зиму. В деревне знали, сколько кто нарыл картошки. Дождь не накопал и десятой доли того, что оказалось у него под верандой. Несомненно, он наворовал эту картошку на чужих огородах.

В доме Дождя уже дважды просили прощения у бога Нараяма. В последний раз, лишенные за воровство всех припасов, они кое-как прожили зиму, питаясь лесными кореньями. Поговаривали, однако, что они заранее припрятали еду в горах, потому и выжили.

— Воровство у них в крови, — шептались люди. — Истребить их надо всех до единого, а то ведь не уснешь.

В семье Дождя было двенадцать душ.

В тот день никто не работал, — не могли сразу успокоиться.

В доме О-Рин тоже было невесело. Тацухэй лежал, вытянув ноги и обхватив голову руками. «Как протянем эту зиму?» — думал он. Беда Дождя нависла и над его домом. Теперь он понял это особенно ясно. Запасов мало, а воровать он не привык. У Дождя двенадцать душ, в его доме восемь, но крепких едоков больше, чем у Дождя, так что трудности одни и те же.

О-Рин сидела рядом с Тацухэем. Ее тоже тревожила предстоящая зима. Так было каждый год, но в этом году семья увеличилась, дети выросли, и перезимовать будет тяжелее, чем раньше. Особенно ее удивляла Мацу.

«Да ее просто выгнали из родного дома за то, что жрет много, вот она и явилась к Кэсакити», — догадалась О-Рин. Мацу, похоже, и не заботилась о том, есть в доме еда или нет. Однажды она варила бобы и, уплетая их, сказала:

— Говорят, чем больше съешь бобов, пока варишь, тем больше получится.

О-Рин и Тама ошалело поглядели на нее. Мацу бухнула в котел воды.

Тогда Тацухэй недовольно сказал:

— Мацу-ян! А если не есть бобы, их и вовсе не будет?

— Как? — удивилась спокойно Мацу. Она ничего не поняла.

— Кэсакити! Дай-ка ей оплеуху, — велел Тацухэй.

Тогда Мацу перестала есть бобы.

Тацухэй и О-Рин думали о зиме. Тама тоже думала. «У нас в доме нет никакого порядка с едой. Надо будет распределить по дням», — решила она.

— Сегодня я большое дело сделал, — гордо сказал Кэсакити.

И вправду он потрудился на славу. Прибежал самым первым из их семьи к месту происшествия, обыскивал дом вора и получил много картошки.

Мацу сидела, наклонившись вперед и выпятив огромный живот, — будто лягушка. Сегодня она тоже была серьезной.

Тама, вспомнив, что ей надо молоть бобы, пошла в сарай, принесла каменную ступку и стала шумно перетирать бобы. Коричневая мука посыпалась вокруг ступки. Глядя на нее, Кэсакити запел:

Хочешь есть бобы украдкой,

Намочи водой.

У отца глаза не видят —

Он слепой.

Сырые бобы обычно жарят, и они трещат на сковороде. Слепой родитель может тогда догадаться, что дети едят бобы. Если же бобы сначала замочить, они размякнут и не будут трещать. Тогда можно незаметно от отца набить ими живот. Молодые ощущают голод острее, чем старики. Пели не только о слепом отце, а вообще о стариках, — дескать, глаза у стариков видят плохо, не заметят, как молодые украдкой от них едят бобы.

— Ну и дела! — В дом вошел старший сын Деньги. Сын Деньги все еще не мог успокоиться. — Ты погляди: картошка-то одна мелочь.

Картошка явно была выкопана из земли до срока.

— А я-то думаю, что это я так мало нарыл! Оказывается, он ее выкопал. Стало быть, мне просто вернули мою картошку, да и то не всю.

Тацухэй тоже так думал. Каждый считал, что с его поля украдено больше, чем он получил.

— С этими злодеями надо кончать. Ночью они снова обчистят нас. Что-то нужно делать, а то спать спокойно не сможем. Уничтожить всю их семейку — и дело с концом.

— Легко сказать! Их ведь двенадцать, — сказал Тацухэй.

— Ну и что! Вырыть яму побольше, да и закопать всех, — пошутил Кэсакити.

Тама бросила молоть бобы и сказала тоже в шутку:

— Да где их зароешь, такую кучу?

— Тут не до смеха! Никто в деревне не работает. Все думают, что делать, — сказал раздраженно сын Деньги и вышел из дома. На дворе закаркали вороны.

— Ну вот! О чем говорите! Сразу вороны закаркали. Как бы покойник ночью не объявился, — забеспокоилась О-Рин и вышла во двор следом за сыном Деньги.

В горах, за домами, было деревенское кладбище. В их голодной деревне умирали не только старики, но и молодые. Во время похорон на кладбище ставили поднос с едой. Еду тут же расхватывали вороны. Поэтому и говорили, что вороны радуются покойникам. Громко каркают, предчувствуя похороны.

Когда сын Деньги ушел, никто не проронил ни слова. Подумали: а не исчезнет ли кто-нибудь из дома Дождя сегодня ночью, ведь в деревне витал дух убийства. Все невольно съежились. Было слышно только, как Тама шумно мелет бобы.

— А что, мать, не пойти ли тебе на гору в Новом году? — спросил вдруг Тацухэй, лежа на циновке.

О-Рин облегченно вздохнула: наконец-то Тацухэй решился вымолвить эти слова. И сразу же откликнулась!

— Ну что ж! Моя мать из той деревни ушла на гору, свекровь ушла. Теперь моя очередь.

— Не надо, — сказала Тама, перестав молоть бобы. — Родится мышонок, я пойду и выброшу его в пропасть. Тогда про тебя не станут петь песню, как про бабушку Гин-ян.

— Вот еще! Я сам вышвырну. Подумаешь! — сказал Кэсакити. Он хотел показать, что ему ничего не стоит выбросить ребенка. — Я же говорил тебе, что выкину, — напомнил он Мацу.

— Прошу тебя, — сказала Мацу.

Все сразу же взглянули на ее большой живот.

Шорох протираемых в ступке бобов прозвучал как отдаленный раскат грома. Все опять умолкли. Кэсакити громко затянул песню. Он сидел, скрестив ноги, завернув сзади подол кимоно и засучив узкие рукава до плеч, и пел во все горло:

Взгляни, отец,

Деревья засохли.

Садись мне на спину —

Пора идти.

Кэсакити уже хорошо научился петь деревенские песни. О-Рин даже полагала, что он поет замечательно, но в этой песне он переврал слова. Ей стало жаль, что Кэсакити испортил старинную песню.

— Кэса! Такой песни нет, — сказала она. — «Горы пылают, деревья засохли», — вот как надо петь.

— Да это Деньга так поет.

— Дурак он! Когда-то, давно-давно, горели горы, и все ходили смотреть на пожар. Так ведь, Тацухэй? — О-Рин искоса взглянула на сына. Он лежал на спине, прикрыв лицо тряпкой.

Ей стало вдруг жалко его. И зима предстоит трудная, и на гору с ней идти не сладко. Много, видно, пережил, прежде чем решился сказать сегодня: «А что, мать, не пойти ли тебе на гору на Новый год?»

О-Рин подползла к Тацухэю и потихоньку сдернула с него тряпку. Глаза Тацухэя блестели. Она отпрянула и отодвинулась от него. «Глаза блестят! Не от слез ли? Ну что мне с ним делать? Такой слабодушный! — подумала она. — А ну гляди на меня хорошенько, пока я жива!» — произнесла она про себя и скосила пристальный глаз на сына.

Тама, оставив ступку, выскочила за дверь — пошла на реку сполоснуть лицо. Она уже второй раз за вечер вылетала из дома на реку.

«И эта, никак, плачет? Ну что за люди! Такие все слабые. Тацухэй мог бы и потверже быть. Одни слабаки в доме собрались», — подумала О-Рин.

Кэсакити снова затянул:

Горы пылают.

Деревья засохли.

Садись мне на спину —

Пора идти.

Теперь он спел правильно. И мотив вывел как надо. То место, где говорилось о засохших деревьях, исполняли как песню паломников. Он спел его безупречно, будто плакал.

Когда он произнес последние слова, О-Рин подхватила:

— Ёйсё! Молодец! Хорошо спел.

Три дня спустя, поздно ночью, у их дома раздался топот ног — в горы прошла вереница людей. На другой день вся деревня знала, что семья Дождя исчезла.

«Больше о них говорить не будем», — порешили все, и толки сразу же прекратились.

В декабре наступили холода. Нагрянули они в середине месяца — по лунному календарю.

«Белые мошки летят!» — закричали дети, и О-Рин сказала уверенно: «Когда я уйду на гору, обязательно пойдет снег». В деревне говорили, будто белые мошки кружатся обычно перед тем, как выпасть снегу.

Мацу была на сносях. Это чувствовалось и по ее движениям, и по прерывистому дыханию.

Когда до Нового года осталось четыре дня, О-Рин рано утром, дождавшись пробуждения Тацухэя, вызвала его во двор и прошептала на ухо:

— Сегодня ночью я приглашаю тех, кто носил стариков на гору. Скажи всем.

О-Рин решила послезавтра отправиться на гору Нараяма. Поэтому ночью она устраивала угощение.

— Рано еще. Наступит Новый год, тогда и пойдем. — Тацухэй растерялся. Он думал, что они пойдут на гору после Нового года, и слова матери застали его врасплох.

— Да что осталось-то! Лучше пораньше уйти. Того и гляди, мышонок родится.

Тацухэй не ответил. Не хотел ничего говорить.

— Иди и скажи всем, а то уйдут в лес, не застанешь.

О-Рин сказала это властно. Тацухэй не мог не подчиниться. Слова ее грузом ложились:

— Слышишь? Иди! Иначе послезавтра одна уйду.

В ту ночь в их доме собрались односельчане, уже побывавшие на горе Нараяма. Они пили сакэ и наставляли уходящих. Наставления делались по правилам: каждый гость произносил только один обет. В доме О-Рин собралось восемь человек: семь мужчин и одна женщина. Она ходила на гору в прошлом году. Обычно сопровождающими были мужчины. Женщины редко участвовали в таком деле. Даже если в доме не находилось мужчины, просили кого-нибудь из соседей. Старшим считался тот, кто ходил на гору раньше других. Он становился главой церемонии и имел право говорить первым. И сакэ он пил прежде других. Остальные говорили и пили сакэ в том порядке, как ходили на гору. В эту ночь старшим был «Неистовый» Тэру-ян. На самом-то деле Тэру был человек мирный, но кто-то из предков его отличался неистовым нравом, и это прозвище укрепилось за всей их семьей, сделалось вторым именем дома.

О-Рин и Тацухэй сидели на парадных местах, хотя и находились в собственном доме. Слева располагались рядком гости. Перед О-Рин и Тацухэем стоял большой кувшин. Это был кувшин с неочищенным сакэ. О-Рин специально приготовила его для этой ночи.

Тэру первым поклонился О-Рин и Тацухэю, за ним склонили головы остальные гости.

— Горек путь на гору Нараяма. Спасибо, что идешь, — сказал Тэру Тацухэю.

О-Рин и Тацухэй должны были хранить молчание.

Тэру взял чашу и отпил несколько глотков сакэ. Затем передал чашу следующему гостю. Чаша обошла всех гостей и вернулась к Тэру.

Тэру монотонным голосом, будто читая книгу, обратился к О-Рин:

— Соблюдай обеты, когда пойдешь на гору. Обет гласит: «Восходя, храни молчание».

Тэру поднес чашу ко рту, отпил сакэ и передал чашу соседу.

О-Рин и Тацухэй знали все наставления, которые должны были произнести сегодня гости, но надо было соблюдать обычай — выслушать все от начала до конца — выслушать и поклясться, и они внимательно слушали их.

Чаша обошла гостей и была поставлена перед вторым после Тэру гостем.

Второй гость так же монотонно, как Тэру, произнес:

— Соблюдай обеты, когда пойдешь на гору. Обет гласит: «Из дома выходи тайком от всех».

Он поднес чашу к губам и отхлебнул сакэ. Чаша обошла всех и была поставлена перед третьим гостем.

Третий гость так же монотонно, как Тэру, произнес:

— Соблюдай обеты, когда пойдешь на гору. Обет гласит: «Будешь возвращаться с горы, не оглядывайся».

Он поднес чашу к губам и отпил сакэ. Чаша обошла всех и была поставлена перед четвертым гостем.

— Пойдешь по тропе у подножья горы за деревней. Обойдешь ее, будет вторая гора. Там густо растут кусты хиираги. Под ними пройди и на третью гору взберись. Затем на четвертую гору взойди. С нее видна гора Нараяма. Пропасть пред нею. Следуй вкруг пропасти, чтоб она по правую руку была, по левую будет гора. Два ри пройдешь, семь поворотов минуешь, выйдешь к ущелью Нанатани. Его перейдешь, и откроется путь к Нараяма. Дороги там нет. Иди меж дубов нара вверх, там ожидает тебя бог Нараяма.

Четвертый гость закончил речь, чаша обошла круг, церемония завершилась. Все молчали. Кроме этих четверых, никто ничего не должен был говорить. Чаша еще раз обошла круг. Гости молча выпивали сакэ и исчезли один за другим. Тэру уходил последним. Когда все ушли, он встал и сделал знак Тацухэю, чтобы тот вышел за дверь.

— Неохота будет подниматься на гору, можешь вернуться от Нанатани, — сказал он шепотом и с опаской огляделся вокруг. «Что это он говорит?» — подумал Тацухэй. Совет Тэру показался ему нелепым: О-Рин так хотела уйти на гору, а он предлагает вернуться от Нанатани.

— Это я так. Между прочим. Никто нас не слышал, — сказал Тэру и удалился.

Когда все ушли, О-Рин и Тацухэй залезли под одеяла, но О-Рин не собиралась спать, — ведь завтра ночью она отправится на гору.

Уже рассветало, миновал час быка, когда она услышала чей-то плач за воротами.

Плакал мужчина. Шаги приближались к их дому. Слышалась и «Песня глухой няньки», — старались заглушить рыдания.

Ох, грехи наши, грехи!

Нелегко тебя нести.

Ноют плечи и спина,

Ноги не идут!

О-Рин приподняла голову над постелью, прислушалась. Плакал Мата из дома Деньги.

«Вот дурак!» — подумала она.

Немного погодя снова послышались чьи-то шаги. Потом кто-то заскребся в дверь.

«Кто это там?» — удивилась О-Рин, вышла на веранду и отодвинула дверь, в которую скреблись. Ясно светила луна. На веранде сидел на корточках Мата. Он дрожал всем телом, закрыв лицо руками.

Шумно шлепая сандалиями, примчался мужчина. Это был старший сын Мата. В руках у него была толстая веревка. Он с ненавистью глядел на старика.

— Тацухэй! Тацухэй! — закричала О-Рин. Тацухэй тут же выскочил из дома: видно, тоже не спал. Он взглянул на сына Деньги, на веревку в его руках и спросил:

— Что стряслось?

— Да вот, перегрыз веревку и сбежал. — Сын Мата с досадой взглянул на отца.

«Болван! — осудил его Тацухэй. — Что делает?!»

От сильной тряски

Веревка рвется.

Рвется и нить,

Что родством зовется, —

вспомнила О-Рин слова песни и подумала, что перегрызть веревку — это уж слишком. Еще хуже, чем трясти свою ношу.

— Мата-ян! — сказала она с вежливой укоризной. — До чего ж ты дошел! Перегрыз веревку! Еще при жизни рвешь свою связь с сыном и богом.

— Сегодня уж не ходи, — посоветовал Тацухэй сыну Мата и, взвалив себе на спину старика, отнес его обратно в дом.

На другую ночь О-Рин, подгоняя нерешительного Тацухэя, отправилась на гору. Она еще засветло промыла рис для завтрашней трапезы домашних, объяснила Тама, где взять грибы и рыбу, и, убедившись, что все заснули, тихо открыла дверь веранды, ведущую на задний двор. Там она уселась на заплечные носилки, которые надел на спину Тацухэй. Ветра не было, но ночь была очень холодной, тучи закрыли луну, и Тацухэй, словно слепой, ощупью пошел в кромешную тьму. Когда О-Рин и Тацухэй ушли, Тама вылезла из-под одеяла, открыла дверь и вышла из дома. Присев на корточки у пня, она положила на него руки и стала смотреть в темноту, провожая ушедших взглядом.

Тацухэй обогнул гору за деревней и вышел к кустам хиираги.

Ветви их нависали над тропою, как зонтики. Там стояла мрачная темнота. Казалось, входишь в какой-то дом. Тацухэй бывал здесь и прежде, но под кусты хиираги никогда не заходил — туда ходить не полагалось: это был путь на гору Нараяма. Обычно он обходил эту тропу справа или слева, но теперь направился прямо под кусты. Обошел вторую гору, затем третью и увидел озеро. Небо слегка посветлело. А когда он обогнул озеро, почти совсем рассвело. Он заметил три каменные ступени, от них шел крутой подъем наверх, на четвертую гору. Гора была довольно высокой и становилась все круче к вершине.

Поднявшись на вершину, Тацухэй изумленно раскрыл глаза — перед ним, словно ожидая их, предстала гора Нараяма. От горы, на которой он был, ее отделяла пропасть, — будто путь в преисподнюю. Дальше нужно было опять немного спуститься и пройти по хребтовой тропе. Справа был крутой обрыв, слева отвесная каменная стена. Пропасть окружена со всех сторон горами, бездонная пропасть. Тацухэй старался ступать потверже. Он вспомнил, что потребуется пройти два ри, чтобы обойти пропасть. Он шел осторожно, шаг за шагом. Когда он увидел гору Нараяма, он почувствовал себя слугою бога, который на ней живет, и шагал уже словно по его приказу. Так он достиг Нанатани и стал подниматься, как было велено, вверх меж деревьев. Тропа исчезла. На горе росли только дубы нара. Тацухэй понял, что добрался наконец до горы Нараяма. Теперь надо молчать. О-Рин не проронила ни слова с тех пор, как они вышли из дома. Когда Тацухэй заговаривал с ней, она не отвечала. Тацухэй поднимался все выше и выше, кругом были одни нара. Вот и сама вершина. Он увидел впереди большую скалу и, когда проходил мимо, заметил вдруг, что под нею сидит человек. Тацухэй вздрогнул и попятился — под скалой, съежившись, сидел покойник. Ладони сложены вместе будто в молитве. Тацухэй застыл, не смея двигаться дальше. О-Рин высунула руку из-за его плеча и махнула ему, показывая, чтобы он шел вперед. Тацухэй пошел. Снова увидел скалу — под ней белели кости. Ноги лежали вместе, а голова валялась рядом, повернутая в противоположную сторону. У скалы сидел, скрючившись, скелет. Руки его валялись отдельно от костяка. Казалось: кто-то их нарочно разбросал. О-Рин снова махнула ему, чтобы он шел вперед. Под каждой скалой был покойник. Попадались трупы и под деревьями. Некоторые были недавними и казались еще живыми людьми. Тацухэй снова остановился как вкопанный, — один из трупов зашевелился. Тацухэй внимательно вгляделся в него и увидел, что человек был мертв. «Однако он шевелится!» — подумал Тацухэй, и ноги его словно одеревенели. Труп шевелился. Шевелилась его грудь — там копошилась ворона. Кимоно было черным, и Тацухэй не сразу разобрал, что там сидела ворона. Он пнул ногой камень, но ворона и не подумала взлететь. Тацухэй прошел мимо трупа. Тогда ворона взлетела. Она поднялась, тихо расправив крылья, до ужаса спокойно. Тацухэй почему-то обернулся. На трупе сидела еще одна ворона. «А, их там две…» Тацухэй увидел черную воронью головку пониже второй вороны. Покойник сидел, вытянув ноги, а грудь ему выели вороны и устроили там гнездо. И еще, наверно, есть, подумал Тацухэй с ужасом и омерзением. Он думал, что он добрался до вершины, но путь все еще вел наверх. Ворон становилось все больше. Они лениво бродили по камням, и казалось, что камни шевелятся. В воздухе стояло шуршанье — будто кто-то шел по сухой траве.

«Сколько же здесь ворон!» Вороны не были похожи на птиц. Взгляд у них был, как у черных кошек, а движения ленивы, и от этого было жутко. Трупы попадались все чаще и чаще. Деревья исчезли, кругом были одни скалы. Кости белели — точно выпал снег. Тацухэй шел, глядя только под ноги и отбрасывая ногой кости. В глазах у него рябило от этих костей, он поскользнулся и чуть было не упал. «Некоторых из них я, наверно, знал живыми», — подумал он. Вдруг в глаза ему бросилась деревянная чаша. Он остановился в растерянности. «Вот это да! Нашелся заботливый человек. Даже чашу захватил». Ему стало грустно оттого, что он не взял с собой чаши. На скале, шныряя глазами, сидела ворона. Он поднял камень и бросил его в ворону. Она взлетела. За нею поднялись тучей другие.

«Улетают! Значит, не накинутся на живого человека», — понял он и несколько успокоился. Дорога наверх все не кончалась. Поднявшись еще немного, он увидел «свободную» скалу. О-Рин похлопала его по плечу и постучала ногами по бокам — подала знак, чтобы снял носилки. Тацухэй опустил ее на землю. О-Рин слезла с носилок, размотала с себя циновку и постелила ее под скалой. Потом отвязала от пояса узелок и стала привязывать его к носилкам. Тацухэй гневно посмотрел на нее и положил узелок на циновку. О-Рин вынула из узелка рисовый колобок, положила его на циновку и опять стала привязывать узелок к носилкам. Тацухэй потянул к себе носилки, а узелок положил на циновку.

О-Рин встала на циновку, сложила ладони перед грудью, локти отвела в стороны и устремила взгляд в землю. Вместо оби она была подпоясана тонким шнурком. Тацухэй посмотрел на каменное лицо О-Рин и заметил, что выражение его изменилось: на нем появилась тень смерти.

О-Рин схватила Тацухэя за руку и повернула его в сторону, откуда они пришли. Тацухэю стало жарко. Он весь покрылся липким потом, словно влез в бочку с горячей водой. Над головой его струился пар.

О-Рин крепко пожала руку Тацухэя и легонько подтолкнула его в спину.

Тацухэй поплелся вниз. Он шел, не оглядываясь назад, как и полагалось уходить с горы Нараяма.

Прошел шагов десять. Пустые носилки торчали за его спиной. По щекам катились большие, как горошины, слезы. Он спускался с горы, шатаясь, как пьяный. Споткнулся о труп, упал. Рука его коснулась головы трупа. Мясо с лица отвалилось, виднелись серые кости. Поднимаясь, Тацухэй заметил на шее мертвеца тонкий шнурок и потупился. «Я бы не решился», — подумал он. Когда он спустился почти до середины пути, перед глазами засверкало что-то белое. Он остановился. Между деревьями кружились белые крупинки.

Это был снег.

«А-а-а!» — закричал Тацухэй и стал смотреть на снег. Пушистые хлопья, кружась, летели к земле. Все было так, как предсказала О-Рин. Она все время твердила: «Когда и уйду, обязательно пойдет снег». Тацухэй резко повернулся и стал взбираться обратно на гору. Он и думать забыл о клятвах. Он хотел сказать О-Рин о том, что выпал снег. Просто взять и поговорить с ней о том, что выпал снег. Хотя бы тремя словами перемолвиться. «Снег-то и вправду пошел!» Он карабкался по запретной дороге наверх, как обезьяна.

Когда он добрался до скалы, под которой сидела О-Рин, кругом было белым-бело. Тацухэй быстро поднял глаза на О-Рин, притулившуюся к скале. Мало того что он вернулся и тем самым нарушил обет не оглядываться назад, он еще собирался заговорить с матерью: нарушить обет молчания. Это было все равно, что преступление. Но ему хотелось сказать О-Рин, что снег и вправду пошел, как она ожидала. Сказать только эти слова и уйти.

Тацухэй осторожно высунулся из-за скалы. О-Рин сидела прямо перед ним. Голова и спина ее были покрыты циновкой. На волосах надо лбом, на груди и коленях лежал снег. Она бормотала молитву, уставившись в одну точку, как Белая лисица.

— Мать! А снег-то и вправду пошел! — громко сказал Тацухэй.

О-Рин тихо подняла руку и махнула ему, словно говорила: «Уходи! Уходи!»

— Мать! А тебе не холодно?

О-Рин покачала головой. Тут Тацухэй заметил, что поблизости нет ни одной вороны. «Может, улетели в деревню, ведь снег пошел, или забрались в гнезда, — подумал он. — Хорошо, что начался снегопад. Лучше сидеть под снегом, чем на холодном ветру. Так и заснет, наверно».

— Мать! Ты счастливая, раз снег пошел, — сказал Тацухэй и добавил из песни:

Пошла в горы —

Выпал снег.

О-Рин кивнула и махнула в ту сторону, откуда доносился голос Тацухэя: велела ему уходить.

— Мать! А снег-то и вправду пошел, — еще раз крикнул Тацухэй и поскакал с горы, как заяц. Он мчался вниз что было сил, — боялся, как бы кто-нибудь не заметил, что он нарушил обет. Так он добежал до скалы, нависшей над Нанатани, и увидел внизу, в снегопаде, сына Деньги, который снимал с себя носилки. На носилках сидел Мата. Он был связан толстой веревкой, как преступник.

«Ох!» — невольно выдохнул Тацухэй и застыл на месте. Сын собирался сбросить отца в пропасть. Тацухэй своими глазами видел, что он собирается сбросить Мата в бездонную, как преисполняя, пропасть, окруженную со всех, со всех сторон горами!

И тут Тацухэй вспомнил слова Тэру, сказанные ему вчера ночью: «Неохота будет подниматься на гору, можешь вернуться от Нанатани». «Так вот о чем он говорил!» — подумал Тацухэй.

Вчера ночью Мата сбежал, а сегодня его приволокли сюда туго связанным, свалили, будто неживого уже, будто куль картошки, и хотели теперь спихнуть в пропасть. Однако веревка, видно, немного ослабела. Мата просунул между нею пальцы и крепко уцепился за воротник сына. Тот пытался оторвать его пальцы, но Мата пальцами другой руки ухватился за его плечо. Ноги Мата повисли над пропастью.

Мата и его сын молча боролись на глазах у Тацухэя, — будто забавлялись. Наконец сын поднял ногу и пнул отца в живот. Мата полетел головой в пропасть, раза два перевернулся и покатился боком с крутого откоса вниз.

Тацухэй наклонился над пропастью, и тут со дна ее, словно смерч, словно черная туча, вскипела большая стая ворон.

«Вороны!» Тацухэй съежился от ужаса. Чудовищные птицы, галдя, кружились высоко над его головой. «Где-то в пропасти их гнезда. Они туда забрались, когда пошел снег, и теперь вылетели. Наверно, Мата упал прямо на них».

Покружившись, вороны стали понемногу спускаться в пропасть.

«Добычу почуяли! — содрогнулся Тацухэй. — Наверно, сразу умер, как упал». Он взглянул, где сын Мата. Тот мчался вниз с пустыми носилками за спиной, будто летел по воздуху. Видно, и ему стало жутко, когда увидел ворон.

«Такой не поставит сакэ на прощание», — понял Тацухэй, провожая взглядом пригнувшегося по-волчьи старшого сына Мата.

Снег падал пушистыми, как цветы пиона, хлопьями. Когда Тацухэй добрался до деревни, солнце уже село и было темно.

«Младшая, наверно, скучать будет без бабушки», — подумал Тацухэй. — Обязательно спросит: «А когда бабушка придет?» И опечалился: что же отвечать?

Он подошел к дому и, не заходя, заглянул в дверь. Младший сын забавлял девочку, напевая ей песню:

Бросим бабушку

В горах.

Ночью приползет к нам

Краб.

Дети говорили о бабушке, пока его не было. Уже знают, подумал он. Они монотонно повторяли все одну и ту же песню — песню о крабе.

Станет плакать у дверей,

Не откроем дверь.

То не краб, то птица плачет

Меж ветвей.

В давние времена стариков бросали в горах прямо за деревней. Однажды какая-то старуха приползла ночью обратно. «Ну вот, приползла, будто краб», — загалдели домашние, плотно задвинули дверь и не впустили ее, а маленький ребенок подумал, что это и вправду краб приполз. Старуха плакала за дверью всю ночь. «Краб плачет», — сказал ребенок. «То не краб, то птица плачет», — успокоили его взрослые. Обманули: все равно, мол, не поймет…

Тацухэй стоял на пороге и слушал песню про краба. Раз поют все одну и ту же песню, подумал он, значит, знают, что бабушка не вернется, и на душе у него стало легче. Он сбросил носилки и стряхнул с себя снег. Хотел отодвинуть дверь, а из кладовки вышла Мацу. Ее большой живот был подпоясан узким полосатым оби, который был вчера на О-Рин. А в кладовке сидел, скрестив ноги, Кэсакити в бабушкином ватном кимоно, накинутом на плечи. Это кимоно О-Рин аккуратно сложила вчера ночью. Рядом с Кэсакити стояла чаша — наверно, допивал остатки поминального сакэ. Вытаращив мутные пьяные глаза, наклонив голову набок, он твердил с радостным изумлением: «Вот повезло! Снег пошел. Вот повезло бабке! Снег-то и вправду пошел».

Тацухэй поискал глазами Тама, но ее нигде не было.

Он глубоко вздохнул. Если О-Рин еще жива там, под скалой, она, сидя под снегом, вспоминает, наверно, песню про ватное кимоно:

Как бы ни было холодно,

Ватное кимоно

Не могу надеть на тебя я,

Когда идешь ты на гору.

1956

ДЗЮН ИСИКАВА

ПОВЕСТЬ О ПУРПУРНЫХ АСТРАХ

Перевод Е. Рединой

I

Наместник до страсти любил охоту. Все равно какую: соколиную охоту, охоту на кабанов, охоту на оленей… Не разбирая, счастливый день или несчастливый, кружил он по горам и долинам, завороженный ускользающей тенью птицы или зверя, и едва только почудится ему вдали что-то живое, он тут же пускался вдогон, но ни разу, ни разу не попадалась дичь на острие его стрелы, не удавалось ему добыть даже голубка, даже зайчонка. Между тем лук у наместника был превосходный: из сотни стрел, пущенных им, любая поражала самую середину мишени, но на охоте с этими стрелами творилось непонятное, они улетали в воздух, хотя наместнику казалось, что летят они прямо в цель. И вот что еще удивительно: едва избегнув стрелы, птицы и звери вдруг пропадали, и никто не мог уследить, куда уносилась птица, куда уходил зверь. А сами стрелы?! Куда они падали, на дно ли ущелья, за краем ли долины, — никто не видел. Только стоял в ушах яростный свист летящей стрелы. И неизменно в свите возникал один и тот же шепот:

— О, что за мощная рука!

— Наши стрелы попадают всего только в птицу или зверя. Правда, не так уж часто. А господин наместник с единого выстрела пронзает живые души!

— Уж не божество ли направляет его стрелы, если мы после этого ничего не видим?!

Лица людей хранили полную невозмутимость, но кто знает, не таилось ли в иных голосах издевки над досадою юного наместника, ведь было ему от роду восемнадцать лет.

Но наместник, словно бы и не слышал ни этих голосов, ни издевки, быть может, звучавшей в них, он снова погонял коня и ехал дальше. Казалось, живые мишени и бесследно исчезающие стрелы только распаляли его страсть к охоте.

Однажды осенним вечером наместник со свитой ехал не спеша по пустынной дороге. Стрелы наместника в этот день летели, по обыкновению, мимо цели, но не везло и его свите — птицы и звери как ни в чем не бывало разгуливали на воле, дразня людей, которые в своих охотничьих уборах были для них не опаснее огородных пугал. Солнце садилось, воспаленные глаза наместника налились кровью, свита еле волочила ноги, не было сил даже свистнуть, чтобы поднять зверя.

Так они добрались до горной реки. Внезапно в придорожной траве возникла желтая тень и тотчас исчезла, как будто ее смахнули щеткой. Лисичка! В свите еще только вскидывали луки, а уж стрела наместника блеснула в траве. Стрела вонзилась лисичке в спину.

— А-а-а!

И все содрогнулись, так это было похоже на человеческий стон. Уж не подстрелил ли наконец их господин живое существо? А может быть, стрела по ошибке попала в кого-то из своих. Но они торопились угодить юному наместнику, и стон потонул в хоре грубых голосов, восхваляющих его меткость.

Наместник молчал. Отворотившись от добычи, глядел он на вечерние облака, рдеющие над дальними скалами. Глаза его мерцали холодком горной реки; темно-красные губы подрагивали.

— Выходит, это так просто — убить живое существо?

Если он и сказал это, то ветер успел разметать слова, и никто ничего не услышал. Двое стремянных опрометью бросились за лисицей, но наместник с неожиданной злобой закричал:

— Не трогать!

Вместе с окриком зазвенела тетива, и две стрелы сорвались с нее одна за другой. Они вонзились в спины стремянных, и те упали. Свита смолкла, и в вечернем сумраке, стлавшемся над землей, послышалось холодное журчание реки.

Наместник хлестнул коня и помчался вскачь. Свита в растерянности последовала за ним.

II

Наместник родился в столичной Обители поэтов[28]. Знатные предки из поколения в поколение становились поэтами, стихи были для них привычным делом, и он словно родился с этим умением. В пять лет он слагал тридцать один слог, словно передвигал шашки в игре го, и манера стихосложения сделалась вскоре не по-детски зрелой. Это было чрезвычайно приятно его отцу. Он не хвалил сына в глаза, но с гордостью говорил людям:

— Мунэёри, пожалуй, назначат составителем государева изборника стихов!

Покойный дед Мунэёри тоже был составителем государева изборника. Что же это? Неужто и ему придется до конца этой жизни сочинять стихи, и только потому, что умение искусно составлять слова обретено им в прежних рождениях?! Так с детским простодушием размышлял Мунэёри, а в это время слова сами собой слагались в стихи и слетали с его губ.

Семи лет он написал стихи на Новый год. Отец, прочитав их, искренне похвалил сына. Стихи были и впрямь хороши. Они обличали истинного поэта. Тем не менее отец взял кисть и поправил одно слово:

— Вот теперь безупречно!

Отец исправил то место, в котором Мунэёри и сам сомневался. Он раздумывал над двумя словами и в конце концов выбрал то, которое счел более выразительным. А отец исправил его на то, от которого Мунэёри отказался. Выходит, отец предпочел то, что Мунэёри показалось слабым. Стало быть, в искусстве поэзии отец ему уступает? Но когда Мунэёри еще раз прочел стихи, он вдруг подумал, что отброшенное им слово все-таки выразительнее. Наверное, отец все же превосходит его. Вот еще! Это он, Мунэёри, выбрал лучшее и отбросил худшее! Следы исправления пятнали набросок стиха. Надо взять кисть и исправить на прежний лад.

Мунэёри придвинулся вплотную к отцу, заглянул ему в глаза. Перед ним было большое, строгое и вместе с тем бесстрастное лицо, и оттого, что в глазах ребенка билась какая-то напряженная мысль, оно не переменило выражения. Уверенная невозмутимость отца сбивала с толку. Это было лицо врага — коварное, вызывающее на поединок, — врага, который вскоре встанет ему поперек дороги. Внезапно мальчик схватил кисть, которую только что положил отец, и швырнул ее в это лицо. Кисть прошлась по лбу, оставив красные разводы. Ни один мускул не дрогнул в лице, только глаза широко раскрылись. Настоящий лицедей! Мунэёри показалось, будто из какого-то таинственного зеркала на него глянуло его будущее лицо, только сильно располневшее. Невозмутимый лицедей! Мунэёри громко заплакал.

Отец вообразил, что ребенок заплакал от раскаяния в дурном поступке, и не стал бранить его слишком сильно. И все же спросил о причине подобной выходки, но ответа не получил. В молчании сына таилось нечто зловещее, от чего сжималось сердце. Вскоре после этого случая он перестал гордиться сыном. А Мунэёри с того дня забросил стихи. Вернее, он пытался сдерживать себя, но стихи по-прежнему блуждали на его устах, и он просто запретил себе облекать их в привычную форму.

Мунэёри оставил кисть. Он уже не сидел в непринужденной позе, сочиняя стихи, а пропадал на улице. Ножной мяч. Вскоре он стал опытным игроком, но игра не приносила ему удовлетворения. Нужно было найти дело, в котором он обрел бы силу. Мунэёри взялся за меч, потом за лук, занялся стрельбой из лука с седла. По душе ему пришелся лук: сидя на коне и стоя на земле, открыто или из засады, издали или вблизи — как хочешь можно стрелять во врага. Можно сразить врага, а он и не узнает, от чьей стрелы принял смерть. Лук заворожил душу Мунэёри своей способностью настигать даже сильного врага издали, тайком, неожиданно, способностью, которая ставила ни во что обычный меч. Однако сам он, казалось, не понимал этого. Мунэёри еще не пробовал стрелять по живому, а врагов у него еще не было. Он упражнялся с луком только в усадьбе под ивой. Учителем его был некий человек, доводившийся ему дядей. У дяди, конечно, было имя, только никто его не помнил, и все звали его Юмимаро — Чудо-лучник за искусное владение луком. Дядя усердно занимался с ним изо дня в день и был поражен быстрыми успехами маленького племянника. Однако, ничем не показывая этого, он только еще упорнее его обучал. Когда Мунэёри сравнялось двенадцать, он, конечно, еще не мог соперничать с признанными столичными воинами, но уже весьма ловко владел луком.

С той поры, вернее, чуть раньше, отец часто бывал недоволен его поведением, и, наконец, дело дошло до того, что он стал проявлять явную ненависть к сыну. Прежде всего ему было не по душе то, что сын оставил поэзию. Да и вообще — ну что такое лук? В Обители поэтов это совершенно бесполезная вещь, он ведь принадлежность военных. Дело осложнялось и тем, что учителем был Юмимаро. Старший брат. Глава дома даже не упоминал имени сводного брата, рожденного от женщины низкого происхождения, и относился к нему пренебрежительно, как к дармоеду. Более того, сводный брат сам давал повод для такого отношения. Юмимаро сызмальства не имел склонности к стихосложению. Это был сильный, дурного нрава юноша, любитель азартных игр, заядлый охотник. Он в ранней юности убежал из дому, связался с шайкой бродяг, и его не без основания подозревали в грабеже. Домой он вернулся уже старым, одна нога, искалеченная мечом, плохо гнулась. Семья стыдилась его и следила за ним, будто выжидая удобного случая, чтобы запрятать его в клетку. Но и клетка не сделает из волка овцу. Юмимаро, похожий на израненного матерого волка, присмирел, посиживал себе на корточках, но этим раздражал еще больше, — он словно издевался над изысканными манерами поэта, главы дома. Конечно, сближение мальчика с этим Юмимаро беспокоило отца, против которого восстал сын. От сводного брата он мог бы отказаться, но родного-то сына не бросишь. Отца это задевало за живое, но не вырвешь же силком лук у сына и не посадишь его за прежнее занятие — сочинение стихов. К тому же с детства отец при виде лука начинал дрожать, а заслышав вдалеке свист стрелы, мгновенно бледнел и лишался дара речи, — словом, вел себя как люди, боящиеся грозы. Следы кисти, брошенной когда-то семилетним мальчиком, представлялись сейчас отцу кровавыми разводами, и, глядя на подросшего сына, да еще с луком в руках, он вынужден был пойти на попятный. Это укрепило желание Мунэёри еще глубже постичь искусство владения луком.

В четырнадцать лет Мунэёри женили на девушке из влиятельного дома. Этот брачный союз был, судя по всему, делом рук отца, который жаждал породниться с могущественным родом, да и втайне надеялся отвлечь непутевого сына от бранных забав и соблазнить любовными утехами. Невесте в ту пору минуло десять лет. Звали ее Уцуро-химэ. Временами она производила впечатление слабоумной. Утонченная скромность, изящество, вкус — она была лишена всего этого. Единственное, что интересовало Уцуро-химэ — это отношения между мужчиной и женщиной. Она быстро привязалась к новому человеку и с простодушной жадностью, свойственной маленьким детям, не стесняясь людских глаз, откровенно домогалась любви Мунэёри, предаваясь любовным утехам денно и нощно, и не ведала насыщения. Грязнуха. В конце концов Мунэёри отверг жену и удалился от спальни. Против отцовских ожиданий у Мунэёри от первого любовного опыта осталось ощущение нечистоты. Когда Мунэёри исполнилось восемнадцать, его назначили наместником в отдаленную провинцию. Это было устроено явно при содействии могущественного рода жены. Вскоре Мунэёри узнал, что столь отдаленную провинцию выбрали, несомненно, из-за отцовских козней. До ушей его каким-то образом дошли слова отца:

— Мунэёри забросил поэзию, не постиг любви, он — низкий, непутевый человек. Я отрекаюсь от собственного дитя ради чести семьи. Видеть его больше не желаю. Отправим его подальше от столицы. Таким, как он, только и коротать свой век в глуши.

Одновременно с назначением Мунэёри в провинцию отца его вновь облекли званием составителя изборника стихов.

Утром в день отъезда, когда Мунэёри верхом на коне был уже у ворот, он, внезапно оглянувшись, заметил в глубине усадьбы отца, с которым уже давно не виделся. Составитель изборника, голова которого была увенчана новенькой придворной шапкой-эбоси, в последний раз сурово смотрел на сына. Мунэёри повернул во двор и на скаку громко крикнул отцу:

— Извольте сказать напутственное слово!

У отца не было времени скрыться, и он, растерявшись, вымученно произнес:

— Поезжай! Нельзя возвращаться — дороги не будет.

В тот же миг в руках Мунэёри зазвенела тетива. Стрела скользнула у самого лица. Не задев на голове ни волоска, стрела пронзила шнурок головного убора и глубоко врезалась в столб за спиной отца. Эбоси свалилась, отец без чувств грохнулся наземь. А Мунэёри был уже за воротами.

В свите, сопровождавшей Мунэёри к месту назначения, находился и Юмимаро. Уцуро-химэ ни на шаг не отходила от мужа. Могущественный род взвалил ее, как тяжелую ношу, на спину новоиспеченного наместника. Находился в свите и управитель по имени Фудзиути, в обязанности которого входило все — от хлопот долгого пути до управления провинцией. Наместнику дела не предвиделось. Это была настоящая ссылка. Мунэёри понимал, что в глуши его ожидает смертельная скука. Настоящая скука. Однако неожиданно для Мунэёри скучать там не пришлось, — в провинции оказались бескрайние равнины и горы, где водилось несметное множество птицы и зверя, ожидавших его стрел. Это была охота!

Осенью, через год после приезда, стрела Мунэёри впервые обагрилась кровью.

III

— Почему же до сих пор мои стрелы не знали крови?

Раньше ему и в голову не приходило, что стрелы, выпущенные им, летят мимо цели. Он не мог в это поверить. Стрела непременно должна попадать в цель. Ему оставалось только верить в невероятное — в то, что у него на глазах стрелы и добыча растворялись в воздухе. Сегодня наконец он разгадал эту удивительную тайну. Она заключалась в стихах. За чем он гонялся, чего искал, рыская по горам и равнинам в течение года после того, как его из столицы отправили в эту дикую глушь? Здесь, где щедрая земля соседствовала со скудными пустошами, он почти забыл про лук и, меж тем как с тетивы срывались стрелы, с губ его срывались стихи — но не нагаута и танка, которые он запретил себе слагать, а какие-то невиданные, еще не обретшие форму стихи. Они беззвучно уносились в воздух, и эти неслышные голоса витали в полях, в горах, в водах, в воздухе. Ему казалось, что он заворожен охотой, а он был опьянен стихами. Из лука летели шальные стрелы, и совсем не удивительно, что добыча исчезала вдали вместе с блуждающими стихами. Только сейчас Мунэёри понял это и уже не сомневался в причине странных происшествий. А у той горной реки, когда в густой траве внезапно мелькнула тень лисицы, у него не было времени на раздумья о стихах, и рука внезапно обрела твердость, и лук послушно выпустил стрелу. Ну, а когда Мунэёри стрелял в стремянных, он видел перед собой просто две спины и только. Вернувшись в замок, он глянул на окровавленные стрелы, и голос поэзии смолк в нем. Он не вспоминал о случившемся, а ведь он вернулся к себе, бросив свою первую добычу — лисичку — и трупы двух слуг. Сюда не доносилось журчание горной реки. Во дворце стрела, казалось, возжаждала крови и тихо застонала, томясь в руках хозяина. Нетерпение стрелы передалось Мунэёри. Он задрожал и не мог найти себе места в вечерней темноте, которая скрывала добычу.

Вдруг рядом раздался голос.

— А, кажется, наместник начал понимать, в чем дело. Ничего не понимающий, добренький наместник.

Это был Юмимаро.

— Ты о чем это?

— Если я говорю о деле, это означает только одно лук и стрелу. Другого я не знаю. И разве не достаточно знать только его?

— Стало быть, я еще знаю не все о луке и стрелах?

— Куда там все! Ты и малой толики еще не смыслишь! У тебя только глаза начали раскрываться.

Стемнело, принесли свечи. Когда при свете Мунэёри увидел свирепое лицо дяди, он вспомнил о жажде, которая мучила его после охоты. Мунэёри выпил сакэ, но оно показалось горьким и не утолило жажды.

— Дядя! Разве не ты мой учитель в искусстве владения луком? Почему же ты не всему меня обучил?

— Я объяснил тебе все, что можно объяснить. Остальное надо познать самому. Иным это удается. Вот как тебе сегодня на охоте.

— Лисица, что ли?

— Жалкая лисица — сущая безделица и для ребенка.

— Ты слуг имеешь в виду?

— Ничего не поделаешь, ты прикончил тех двоих!

— Сам не пойму. Ни с того ни с сего взял да и уложил. Ничего не помню!

— Давай считать, что ты не запоминаешь того, что творит твоя рука. Выходит, течет в господине кровь двух цветов.

— Что значит — кровь двух цветов?

— Ну, как тебе сказать. Кровь поэзии и кровь стрелы и лука. Пока густа мятежная кровь поэзии, ты вряд ли постигнешь, что такое лук и стрела. Ну куда это годится, что глаза твои не ведают дела рук твоих? Жалкий слепец!

— Что ты сказал? Слепец?!

Выведенный из себя, Мунэёри решительно двинулся на дядю. Юмимаро изумленно поднял глаза и уставился в глубь темного сада, в глазах его блеснула жажда убийства. Мунэёри невольно перевел взор в сторону сада, в гущу темных деревьев. Вглядевшись, он почувствовал, что там кто-то шевелится, но кто, рассмотреть не мог. Собака? Нет, на собаку не похоже.

Юмимаро пристально смотрел в лицо Мунэёри.

— Моя стрела пробьется сквозь деревья и настигнет жертву — стреляй я в темноте или с завязанными глазами.

И в тот же миг Юмимаро выхватил лук и колчан из-за спины у Мунэёри и, опустившись на колено, выстрелил в глубину сада. Стрела умчалась, вдали застонал человек.

— Что это? — изумленно спросил Мунэёри.

— Я просто показал, что должен делать господин, — бросил через плечо Юмимаро, поднялся с колен и удалился по галерее, волоча изувеченную ногу.

Взяв свечу, Мунэёри вышел в сад. К черным деревьям вела тропинка вдоль пруда. У воды кто-то лежал. Мужчина. В спине его торчала стрела. Мунэёри приблизил свечу, это был один из домашних слуг. Он еще дышал. Почувствовав, что к нему кто-то подходит, он поднял голову и, увидав Мунэёри, сказал с укоризной:

— Ты сделал это не по своей воле, но все равно жестоко… — И, не успев договорить, он испустил дух.

Мунэёри не сразу понял, что имел в виду слуга.

По дорожке у пруда ходить запрещалось. Тем более что вела она к той части усадьбы, где жила Уцуро-химэ. К слову сказать, за год Мунэёри ни разу не посетил опочивальню жены. Он не знал, чем она обычно занимается. Вернее, он почти забыл о ее присутствии в доме. За деревьями, там, где были покои госпожи, горел светильник. Наверно, еще не спит. Представив ее похотливое тело, Мунэёри с отвращением сплюнул.

Плевок попал на тело слуги. Только слюна и знает, что здесь убили человека. Мунэёри пнул ногой труп, и тот погрузился в воду.

IV

На следующий день ранним утром наместник вновь выехал на охоту. Юмимаро отсутствовал. Хотя никаких особых обязанностей при наместнике он не имел, на охоту выбирался редко. Одна нога не очень его слушалась, тем не менее он был еще в состоянии сидеть в седле и иногда даже пытался охотиться верхом. Но это не очень ему удавалось, потому что к охоте он был равнодушен. Да и в тех редких случаях, когда Юмимаро появлялся на охоте, никто никогда не видел, чтобы он с луком и стрелами преследовал добычу или стрелял в нее. Быть может, искусному стрелку наскучила эта детская забава: гнать обреченную жертву. Или кровь жалких птиц и зверей не удовлетворяла жестокого голода его стрел. Юмимаро был не из тех, кто ответил бы на такой вопрос. На охоте Юмимаро не привлекал людского внимания. Но даже человек не робкого десятка пугался так, что ронял лук или падал с вставшего на дыбы коня, когда в погоне за добычей с глазу на глаз встречался с Юмимаро в горном ущелье или в лесной чаще. Да разве мог это быть Юмимаро?! Это был кровожадный хищник — внезапно нападал он на человека, пугал лошадь и стремительно исчезал. Время от времени охота для кого-нибудь из свиты кончалась смертью. Но не от раны, нанесенной зверем. В спине обычно зияла рана от стрелы. Стрелы не было, и не понять, чьих это рук дело. На вид вроде рана от шальной стрелы. Ведь попадают же неосторожно под стрелу на охоте. У иных доставало храбрости не пытаться узнавать, кто хозяин этих неведомых стрел. Однако случались и трусы, которых терзало страшное подозрение: уж не Юмимаро ли хозяин этой стрелы, только они держали язык за зубами, боясь ошибиться. Их неизбежно останавливала малодушная мысль: сболтнешь лишнее, следующая стрела вонзится тебе в спину.

В противоположность Юмимаро управитель Фудзиути старался, улучив свободную минуту, увязаться за охотниками. Фудзиути всегда был занят делами службы, иногда появлялся на охоте. Однако и здесь он ни на шаг не отходил от наместника и только и говорил, что о делах в провинции, высказывал мнения и давал указания. Его знания и сноровка управителя ценились высоко, но с луком он был совершенно беспомощен, и птицы и звери не были покорными слугами выпущенной им стрелы. Единственное, что ему удавалось, — это определять, где находится птица или зверь, как бы те ни прятались. «Там, вот здесь», — указывал он пальцем. И в том месте, куда он показывал, обязательно таилась добыча. Сегодня Фудзиути ехал позади наместника, погоняя лошадь.

По пути Фудзиути, подъехав близко к Мунэёри, сказал:

— Кажется, удачная сегодня охота!

— Думаешь?

— Вчера вечером я гадал на палочках, они предсказали удачу.

— По палочкам разве можно понять?

— Да, это очень просто. Если знать секретный способ гаданья, то вполне можно переиграть удачу на несчастье, а несчастье на везение.

— А ты знаешь этот секрет?

— Да так, немного.

— На что палочки могут оказать влияние?

— На все.

Немного спустя Мунэёри тихо пробормотал себе под нос:

— На все, говоришь?

Потом он будто еще что-то сказал. Когда Фудзиути, пытаясь разобрать эти слова, подъехал ближе, Мунэёри вдруг поднялся в седле с луком наизготове. Стрела полетела вдаль, в чащу леса, и сразила там оленя. Это была первая стрела.

Охота продолжалась до вечера, и Мунэёри ни разу не промахнулся. Одна за другой стрелы приносили добычу. Добыча была богатой — больше, чем за несколько дней кряду. На обратном пути Мунэёри хвастал своими подвигами.

Когда добрались до горной реки, Мунэёри, глядя на возвышающиеся вдали скалистые горы, вдруг обратился к Фудзиути:

— Есть ли там, вдали, в скалистых горах, какие-нибудь земли?

Мунэёри ни разу еще не пробовал добраться туда, за скалистые горы. Вопрос был задан без всякого умысла. Но неожиданно он привел Фудзиути в замешательство.

— Ничего, кроме того, что можно назвать только пустошью. — Фудзиути ответил без промедления и спокойно.

— Это мои владения?

— Да, так или иначе.

— Люди живут там?

— Живут какие-то никудышные людишки.

— А чем они добывают пропитание?

— Выращивают рис, возделывают поля…

— Ты же говорил о пустоши?

— Тем не менее они, как я полагаю, осваивают пустошь под поля.

Такой ответ еще сильнее возбудил интерес Мунэёри.

— Из дворца никто не ездил в тот край?

— Никто, кроме сборщика подати.

— Наказываю тебе как управляющему съездить и проверить, что там.

— Слушаюсь.

На спокойном лице Фудзиути мелькнуло смутное недовольство, но наместник вроде бы не заметил этого.

Мунэёри, глядя вдаль, сказал:

— Пожалуй, я и сам когда-нибудь съезжу туда.

— Прошу вас не делать этого.

Фудзиути преградил наместнику дорогу, словно отгораживая его руками от гор.

— Это почему же?

— Там нет добычи для охотника.

— Ты что же, хочешь воспрепятствовать тому, чтобы наместник осмотрел свои владения?

— Нет-нет, просто эта земля не заслуживает вашего внимания.

Мунэёри начал сердиться.

— Странно, что во владениях есть земли, которых мне не следует видеть. Коли так, может, откажемся от них?

— Это было бы опрометчиво.

— Что мне угрожает? Те люди, которые живут там?

— У тамошних жителей буйный нрав.

Мунэёри воинственно воскликнул:

— Тем более интересно! Да попадись мне даже дух зла, разве с луком и стрелами я не устою против него?

Но Фудзиути стоял на своем твердо.

— Прошу вас, господин, не ездите туда. Держитесь подальше от чужих по крови.

— Что?

Мунэёри невольно остановил коня.

— Кровь? Ты сказал, чужие по крови? Чем же отличается их кровь? Говори! Фудзиути!

— Прошу вас не ездить туда.

Холодный вечерний ветер пролетел между всадниками, Мунэёри, погоняя коня, коротко бросил через плечо:

— Красноречивый управляющий до сего дня ни разу не докладывал наместнику о тех землях.

За разговорами охотники уже миновали окрестности горной реки. Трупы слуг, брошенные накануне в прибрежных зарослях, были обглоданы за ночь собаками и теперь являли взору печальное зрелище. Но никто даже не взглянул в их сторону. А если бы и взглянул, то разве что мельком, не придерживая коня: ведь это была привычная в здешних местах картина. Не говоря уж о том, что никому и в голову не пришло поинтересоваться, куда подевалась лисица, которая исчезла, не оставив после себя ни волоска, ни пятнышка крови, не примяв травы, бесшумно, не шелохнув воздуха.

В тот вечер в замке устроили пир в честь удачной охоты. Поздно ночью, когда веселье приближалось к концу и у пирующих заплетались ноги, Мунэёри тайком выскользнул из зала, взял лук и стал пробираться к пруду. Ему почудилось, будто кто-то проник в опочивальню жены, но он не увидел ни единой человеческой тени. Только в ушах у него стояли последние слова слуги, которого он вчера вечером пинком сбросил в пруд: «Ты сделал это не по своей воле, но…» Сейчас на тропинке никого не было. Из покоев Уцуро-химэ лился яркий свет светильника. Он подошел поближе и решительно поднялся в дом. Прислужницы спали как убитые, а из глубины покоев, кажется, из опочивальни госпожи, в ночной тиши раздавался необычный шум. Это оттуда лился яркий свет.

Мунэёри прошел в глубь покоев. Вот и опочивальня. Но даже не откидывая полога, он с отвращением догадался, что происходит за ним. Похотливые вопли мужчины и женщины. Звуки буйного совокупления. Луком он отшвырнул полог. Перед ним была мощная голая мужская спина. Мужчина оглянулся, и в грубой перекошенной физиономии Мунэёри узнал слугу, самого неотесанного даже среди челяди. Его и по имени никто не звал.

В тот же миг стрела сама собой рванулась из лука и вонзилась в спину слуги. Предсмертный вопль, и человек стал трупом. Мгновенно из-под мертвеца оленем выпрыгнуло голое женское тело, отливавшее медью. Мунэёри впервые за этот год увидел в свете пылающего светильника голое тело Уцуро-химэ, все, с головы до пят.

Да она ли это? И впрямь она. Все в ней было как прежде — отвратительное похотливое лицо медного оттенка, но все эти триста шестьдесят пять ночей она пожирала силы мужчин, почти всех, кто был во дворце, и, насытившись, раздобрела, расцвела, отшлифовалась, засияла, и теперь Мунэёри с удивлением видел перед собой прекрасное тело. Стрела пронзила спину мужчины, но не коснулась груди Уцуро-химэ. Кровь жертвы окрасила соски ее высокой груди. Пышнотелая женщина, стоя перед Мунэёри, сверкала белыми зубами и хохотала так, будто звонила в колокол любовных утех. Теперь в ней не узнать прежней придурковатой неряхи. Каждая клетка этого обнаженного тела была исполнена всемогуществом женщины, которая унаследовала знатную кровь многих поколений и взросла в роскоши сиятельного рода.

Пошатываясь, Мунэёри бессознательно отступил. Нет, не ноги потянули его назад. Железная стена. «Нельзя знаться с людьми другой крови», — словно раздался откуда-то голос. Колыхаясь, на Мунэёри надвигалась скалистая гора, которую он видел на фоне вечернего неба. Скалистая гора высилась перед ним в голом теле Уцуро-химэ. Мунэёри уперся луком в пол и устоял.

V

У подножия скалистой горы Мунэёри остановил коня и посмотрел на уходящую в небо вершину. Отражая ослепительные солнечные лучи, гора сияла прохладным серебром. Было утро третьего дня после того происшествия в опочивальне Уцуро-химэ. Буря, два дня бушевавшая, утихла, небо прояснилось, роса похолодела, горы и равнины манили людей. Истомленный ожиданием, Мунэёри отправился наконец на охоту. Юмимаро ехать был не расположен. Фудзиути тоже не поехал, потому что буря и наводнение доставили ему немало хлопот. Едва началась охота; Мунэёри повернул коня и тайком от всех поскакал к подножию горы. Он не понимал, почему его так туда тянуло.

Скалистая гора, за которой там, вдали, таились неведомые земли, сурово высилась перед ним. Он подъехал совсем близко и повернуть назад уже не мог. Стоило отвернуться, и гора всей своей тяжестью наваливалась ему на спину. Она тянула его к себе. Как Мунэёри ни отворачивался, голова опять поворачивалась в сторону горы, и он вынужден был стоять с ней лицом к лицу. Тогда перед ним было тело Уцуро-химэ, преисполненное могущества в своей наготе; он только отвел от нее глаза — и все разом исчезло, как и не было. Мгновенное видение. Пошел третий день с той ночи, как Мунэёри покинул спальню Уцуро-химэ, не получив стрелы в спину и не услышав голоса, который звал бы его назад. До сего дня он и не вспоминал о существовании Уцуро-химэ. Его душой завладела гора, от которой он не в силах был оторваться. Мунэёри снова тронул коня.

Дороги в гору видно не было. Верхом уж точно не забраться. Мунэёри соскочил с коня и привязал его к дереву. Отыскав тропинку, он начал подниматься. Вдруг у его ног скользнуло что-то черное. Собака.

— Куромару!

Мунэёри не видел, что за ним увязалась его собака. Выросший в этих краях, привычный к горам, Куромару, походил на волка. Он побежал впереди, и Мунэёри пошел следом. Тропинка была крутой и скользкой. Перевалило за полдень, а до вершины было все еще далеко. Солнце уже заходило, когда он с трудом добрался до вершины. Глянув с высоты на далекую землю, Мунэёри забыл о боли в ногах и невольно издал крик восхищения. Какая там пустошь, — под пылающим на закате солнцем раскинулись привольные земли, чистые воды, зеленые леса, поля, изобилующие богатыми дарами осени. Цветы, плоды, табуны лошадей, стада коров. Дома, крытые соломой, под сенью деревьев придавали пейзажу деревенский вид. Высоко в небо поднимался теплый дымок готовящегося ужина. Казалось, совсем рядом кудахчут куры и лают собаки. Во всех его владениях не сыскать столь благодатного уголка.

Мунэёри еще долго задумчиво смотрел на эту картину, и вдруг сзади послышалось:

— Ты кто?

Оглянувшись, Мунэёри увидел высокого, крепко сбитого человека с всклокоченной бородой. Одет просто, на вид вроде в летах, а голос молодой, — похоже, он одних лет с Мунэёри. Увидев, что он безоружен, Мунэёри спокойно ответил:

— Наместник.

— Наместник? Из дворца? Мы ведь уже выплатили подать.

— А я не за податью.

— Сюда просто так не приходят. Ты по какому делу?

— Я пришел посмотреть земли, которых еще не видел.

Мужчина, не спуская глаз с Мунэёри, сказал уже поспокойнее:

— Это невозможно.

— Что значит невозможно?

— Сюда приходят только за податью. Вершина — это граница, отсюда к подножию спускаться запрещено.

— Кто же установил такой закон?

— Это закон деревни. Тем более ночью.

— Стало быть, там есть что-то дурное?

Мужчина громко рассмеялся.

— А что, в деревне должно быть только хорошее? После работы на рисовых полях по вечерам пьют сакэ, поют, танцуют, развлекаются. Кто мешает развлечениям, тот позорит землю.

— А что делают с теми, кто бесчестит землю?

— Как это ни противно — приходится их убивать.

— И как же их убивают?

— Вонзают стрелу в спину, топчут спину ногами, за волосы волокут по земле. Так изгоняют духа зла. И человек погибает.

— Что же, по-твоему, и со мной могут запросто расправиться?

— Вот куда ты клонишь! — вскрикнул незнакомец, и в мгновение ока лук Мунэёри оказался у него в руках. Вернее, лук будто сам прыгнув ему в руки.

— Дело не в том, могут тебя убить или нет. На этой земле не любят убивать.

Эти слова, как крепкое сакэ, вскружили голову Мунэёри.

— Хорошо, я не пойду в вашу деревню. Я устал и хочу передохнуть.

Мужчина протянул Мунэёри его лук.

— Ну, раз отдохнуть — пойдем.

Мужчина пошел впереди. Он был так спокоен, что Мунэёри забыл пустить ему стрелу в спину. В пещере, куда они скоро пришли, была устроена маленькая хижина, в которой мог уместиться только один человек.

— Входи!

Едва Мунэёри вошел в хижину и сел на круглую циновку, как почувствовал смертельную усталость.

— Проголодался я. Поесть бы.

— Найдем что-нибудь.

Незнакомец принес кувшин с неочищенным сакэ. На лучинках приготовил каштановую кашицу. Поджарил горную дичь, накормил и собаку. Насытившись, Мунэёри подобрел.

— Эй, человек! Как тебя зовут?

— Хэйта.

— Хэйта, ты здесь один живешь?

— Да.

— Для чего?

— Есть у меня заветная мечта.

— Какая же?

— Вырезать будду.

— Будду?

— Да, божество, которое охраняло бы покой деревни. И дед мой вырезал. И отец тоже, а теперь мой черёд настал. Если я когда-нибудь обзаведусь семьей, то мой сын продолжит мое дело.

Действительно, в хижине были долото, молоток и множество других инструментов.

— А из чего ты вырезаешь божество? Из дерева? Из камня?

— Прямо на поверхности горы. Вокруг утеса пышно цветут цветы.

— Какие цветы?

— Если смотреть издалека, кажется, что на горе расцвели цветы.

Из пещеры, даже в вечерней тьме, отчетливо виднелось очертание утеса, величаво взметнувшегося к небу. Но вырезанные на этом утесе божества видны не были. На утес, наверно, нужно смотреть снизу, из деревни у подножия горы. Солнце уже зашло, но его отблеск еще лежал на траве. Мунэёри вдруг заметил траву, густо устилавшую все вокруг — от утеса до порога хижины.

— Это что за трава?

— Трава забвения.

— Трава забвения?

— Коли пришел сюда, должен забыть все на свете.

— Что ж, похоже, я забыл сегодняшний день, — сказал Мунэёри, развалясь у огня. С этими словами он закрыл глаза и погрузился в сон.

Спустя некоторое время Хэйта растолкал Мунэёри.

— Когда рассветет, из деревни мне принесут еду. Я не хочу, чтобы видели случайного человека в моей хижине. Вставай. Луна ясная.

— Днем и то дорога еле видна. Как же я спущусь ночью?

— Не беспокойся. Я провожу тебя.

Хэйта поднялся первым. Он шел коротким путем. Они спускались, словно летели. Спуск был вполовину короче подъема, и когда они вышли к подножию горы, до рассвета было еще далеко. В темноте заржал конь. Он перегрыз привязь и подбежал к хозяину.

— Второй раз на гору не приходи, — коротко бросил на ходу Хэйта.

— Нет, я хочу еще раз побывать там. Хотя бы для того, чтобы поклониться божеству. Будешь внизу — заходи во дворец. Доложишь о своем приходе управляющему по имени Фудзиути.

Как только Мунэёри произнес это имя, Хэйта, дрожа, втянул голову в плечи и издал ужасный вопль. Жажда убийства охватила Мунэёри, у него даже колени задрожали. Куромару испуганно залаял.

— У, злобный пес! — Хэйта мигом повернулся и побежал прочь.

Хотя Хэйта, похоже, обругал Куромару, прозвучало это так, словно он бранил и Мунэёри. Эти слова Хэйта бросил Мунэёри в лицо так, что даже брызнул слюной. Мунэёри получил прямое оскорбление в лицо, — нет, это было проклятие. Он был вне себя. Человек с другой кровью! Мунэёри впервые почувствовал в Хэйте врага с другой кровью. Местность у скалистой горы входила в его владения, но, вероятно, людей по эту сторону горы там считали чуть не за собак. Хэйта ясно сказал об этом. Да, Мунэёри услышал слово правды. Здесь, у подножия, тепло огня, согревшего его на вершине, разом остыло. Злобно глядя вслед исчезнувшему врагу, Мунэёри стиснул в руке лук.

— Пусть не забываются — я наместник! Тоже мне, не любят убивать людей. Зато я люблю. И с удовольствием покажу им, как я это делаю. Тот, из деревни, научил меня, как убивать. Когда-нибудь спущу с Хэйты кожу, а божество его обдеру.

Мунэёри вскочил на коня и направился в замок. Когда он добрался до горной реки, небо уже побелело. В придорожной траве мелькнула белая тень. Подъехав ближе, он разглядел человека, кажется, молодую женщину. Куромару вдруг залился лаем. Бросившись вперед, собака накинулась на эту тень. Тень метнулась. Собака за ней. Женщина бежит сломя голову, собачьи клыки уже хватают ее.

— Куромару!

Мунэёри, подъехав, едва сдерживал собаку. Перед ним, дрожа от утреннего холода, стояла прелестная женщина, которой, похоже, не минуло и семнадцати. От удивления Мунэёри широко раскрыл глаза. Разве мог он предполагать, что увидит здесь такую красоту!

— Ты кто?

— Я из деревни у подножия горы, на краю поля.

— Как же ты здесь оказалась?

— Я заблудилась, целый день вчера искала дорогу и теперь совсем не знаю, куда идти. Заблудилась — вот и оказалась здесь.

— А где твоя деревня? Давай я провожу тебя до дому.

— У меня все равно что нет дома.

— А родители?

— Оба умерли. Нет ни одной родной души, ни братьев, ни сестер.

— Как же ты живешь?

— Продавала то, что осталось от родителей, этого едва-едва хватало. А потом меня взял на службу один человек — но вчера отпустил.

Ее манера говорить отличалась благородной простотой. Поразмыслив немного, Мунэёри сказал:

— Я — наместник. Пойдем, проводишь меня до моей усадьбы.

Мунэёри тронул коня, женщина послушно поплелась следом, но, видимо, от усталости ноги не слушались ее, и она быстро отстала.

— Садись сюда!

Мунэёри взял женщину за руки, обнял и посадил в седло.

— Как тебя зовут?

— Тикуса.

Тяжесть ее влажного от росы тела спокойно доверилась рукам Мунэёри.

Вдали из речного тумана показались всадники.

— Господин наместник, наконец-то!

Мунэёри узнал дворцовых слуг, которых отрядили на его поиски.

VI

Тикуса как была в объятиях Мунэёри — так и проследовала в усадьбу, в покои и в тот же вечер — в опочивальню. Следующий день выдался ясный и безветренный, но Мунэёри даже словом не обмолвился об охоте. Он никому не сказал о том, что произошло с ним в тот день и в ту ночь. К счастью, никто и не смел допытываться.

Прошло два дня, наступил третий, а Мунэёри все не выезжал на охоту. Прошло семь дней, минуло десять: казалось, что Мунэёри совсем забыл об охоте. Вопреки былой привычке он с вечера затворялся в опочивальне, вставал поздно и даже днем редко выходил из покоев. Если кто-то самовольно, даже по делам службы, приближался к нему, Мунэёри впадал в ярость и нещадно бранился. Но что удивительно — наместник знал обо всем, что происходило в провинции и в замке. Он знал обо всех тайнах, мошенничествах, промахах, и чиновники частенько попадали впросак и растерянно что-то лепетали. Придирчивый наместник. Неусыпное око. Тикуса жила замкнуто, прячась за спиной наместника, она избегала сторонних взоров и, похоже, старалась не показываться на людях лишний раз. Конечно же, за ней следили, — по крайней мере, во дворце, — однако, несмотря на тайные поиски, никому не удалось дознаться о ее прошлом, просто ухватиться было не за что. Но ее нежный лик, скромное изящество понравились обитателям замка, и все, хоть и с некоторой подозрительностью, смирились с присутствием этой молодой женщины.

За исключением Юмимаро, мнение которого было не в счет, Фудзиути, пожалуй, был единственным, кто не примирился с появлением Тикусы. Не потому ли, что ее прошлое было никому не известно? Фудзиути упорствовал в своих подозрениях, тщетно разнюхивал и в конце концов решил разложить гадательные палочки. Однако палочки будто кто-то перемешал. Густой туман застлал глаза. Фудзиути истолковал это как дурное предзнаменование. Словно одержимый, он еще упорнее выслеживал Тикусу, даже пытался читать по очертаниям полога. Но недоброе таилось скорее в глазах самого Фудзиути.

Во дворце любители охоты сокрушались о том, что благодатные дни осени проходят без толку.

Как-то утром два молодых человека, разговаривая, смотрели в прозрачное высокое небо.

— Неужели в такой прекрасный день птицы и звери так и будут разгуливать на воле?

Похоже, наместнику нет дела до этого.

— Что ж, так и должно быть. Ведь с той ночной охоты наместник вернулся с красивой добычей. Кажется, Она пришлась ему по вкусу.

— А таким, как мы, со своими скучающими стрелами и деться некуда.

— Ты это про какие ж стрелы? Может, они Уцуро-химэ приглянутся? А?

— Нет уж, уволь!

Они в один голос рассмеялись. Эти двое разговаривали в закоулках дворца, и поблизости никого не было, так что никто не должен был слышать их шепот. Тем не менее вскоре обоих позвали к наместнику, и они послушно направились в сад.

К ним вышел Мунэёри с луком в руках.

— Ну, а теперь скажите-ка вслух, о чем вы только что шептались!

Оба побледнели.

— Добыча — это не только дичь. И не обязательно отправляться на охоту, чтобы найти мишень для лука.

Молодые люди, павши ниц, просили наместника о пощаде. Мунэёри хладнокровно вонзил стрелы в распростертые у его ног спины и стал топтать их, потом намотал их волосы на конец лука.

— Запомнили? Никогда не забывайте!

Похоже, он внушал это самому себе.

В это время из галереи раздался голос:

— Ай да молодец!

Там стоял Юмимаро.

— Ну, наконец-то наместник понял предназначение лука и стрел. Лук создан, чтобы убивать живое. И живое — это не только какие-то там птицы и звери, это люди, живущие в этом мире. Коли познал убийство — обязательно должен убивать. Убивать все больше и больше. Твои руки не пресытятся этим делом. Ты не будешь знать усталости. Запомнил?

Юмимаро уже повернулся спиной и, волоча ногу, уходил в глубь галереи, когда Мунэёри, сверкая глазами, злобно вперился ему в спину. Человек, который превосходит его в скорости и дальности стрельбы, уходит без всякого почтения, уходит туда, где стрела его не настигнет. Это была спина дерзкого врага. Именно его надо поразить и взять над ним верх. Мунэёри снова вскинул лук и крикнул:

— Эй, дядя! Я понял твои наставленья!

Лук зазвенел, пустив две стрелы. Слившись воедино, они в мгновение ока должны были пронзить удаляющуюся спину. Но Юмимаро вдруг подскочил на одной ноге и на лету поймал стрелы.

— Дурень!

Придерживаясь за столб, Юмимаро оглянулся, держа в руках стрелы.

— Секрет стрельбы двумя стрелами изобрел я. Поскольку ты подавал кое-какие надежды, я открыл тебе его. Так неужели тебе неведомо, что стрела направляющая и разящая, соединясь воедино, бьют без промаха? Как же ты посмел стрелять в меня способом, которому я тебя обучил. Скверная это забава!

Юмимаро с хрустом переломил стрелы и швырнул их наземь. Спина его скрылась из виду.

Мунэёри закусил губу. У ног его струилась кровь, вытекшая из двух мертвецов. Вдруг он почувствовал, что поблизости стоит кто-то. Он поднял глаза. Пригнувшись, Фудзиути наблюдал за ним из-за деревьев. Когда он сюда прокрался?

— Фудзиути!

— Да, ваша милость!

— Посади здесь, где пролилась кровь, пурпурные астры.

— Вы изволите говорить…

— Пурпурные астры. Это цветы памяти, они не дают ничего забыть.

С этими словами Мунэёри было пошел прочь. Фудзиути нерешительно окликнул его:

— Господин наместник…

Но когда Мунэёри повернулся к нему, тот отвел глаза, словно бы раскаиваясь, и пробормотал что-то невнятное. Затем, наконец, не вытерпев, он решительно сказал:

— В ту ночь господин наместник все же побывал на скалистой горе.

Для такого осторожного человека, как Фудзиути, это прозвучало слишком взволнованно. Мунэёри неотрывно смотрел ему в глаза.

— Ты это понял, подглядев сегодняшнее убийство? Ну и что из того, если я побывал там? Никто тебя за язык не тянул. А вот себя ты этими словами выдал — мне теперь ясно, откуда ты родом. Случается ведь, что человек с другой, нечистой кровью нарушает законы своей земли, ему по душе чужие обычаи и он с чьей-нибудь помощью втирается в доверие.

Фудзиути молчал. В глазах его была ненависть.

— Злобный пес! — вырвалось невольно у Мунэёри. И, более не оглядываясь, он быстрыми шагами вошел в покои. Там, в затененном углу, ждала его Тикуса.

— А ведь раньше вы не изволили так поступать… — проговорила она.

В словах ее был явный упрек, но ее ласковая приветливость таила в себе нечто, толкавшее на еще более страшные преступления. Между тем взгляд Тикусы был по-прежнему ясен и чист, и о чем она думала в это время, Мунэёри не знал.

— Эти двое — пустяки, безделица! А сколько еще будет! Нужно много крови, чтобы утолить жажду моих стрел. Много больше, чем ты думаешь.

Мунэёри поднял Тикусу на руки и усадил к себе на колени.

— Какая же ты умница! В целом свете нет такого всезнающего и проницательного человека. Нет в провинции уголка, который укрылся бы от твоих глаз и ушей. Все равно как нет жертвы, которая избежала бы моей стрелы. Благодаря тебе я, не сходя с места, проникаю в большие и малые тайны. У нас не будет недостатка в добыче. Едва ты скажешь, что есть люди, которых нужно покарать смертью, судьба их предопределена — моя стрела в спину. А если таких не будет — сгодится любой, кто подвернется под руку. Зоркости твоих глаз и чуткости ушей будет равна мощь моих рук. Нет — руки должны простираться даже дальше твоего взора и слуха.

Словно собираясь что-то сказать, Тикуса вдруг задрожала всем телом. Когда Муиэёри попытался успокоить ее, она обвисла у него в руках и подняла побледневшее лицо. Вдалеке послышался лай собак. Он быстро приближался. Муиэёри уже отчетливо слышал его.

— Куромару!

Дни тянулись за днями, а Куромару был по-прежнему лишен радости носиться по горам и равнинам за хозяином. К тому же ему было запрещено подходить к хозяйским покоям. Дело в том, что Тикуса питала необычайное отвращение к собакам. Куромару отдали на попечение слуг, но запреты были бессильны. Его привязывали на веревку, он перегрызал ее. Тогда на железной цепи его упрятали за ограду. Что же стало с цепью, если неистовый лай Куромару раздается совсем рядом?

Мунэёри вышел на галерею. Куромару бушевал в саду, яростно раздирая траву и вздымая фонтанчики земли. Слуги, вооруженные палками, пытались усмирить пса, но тот, отшвыривая палки, не подпускал к себе. Один из слуг, упав перед Мунэёри на колени, сказал:

— Кто-то незаметно снял его с цепи, вот и случилось такое.

— Чьих это рук дело?

— Не знаю.

Мунэёри вспомнилось лицо Фудзиути. Завидев хозяина, собака отчаянно залаяла и стремглав бросилась к нему. В траве метнулась черная тень. В мгновение ока стрела, пущенная наместником, пронзила собачью спину. В тот же миг в глазах Мунэёри ожила картина того дня, когда он у горной реки застрелил лисичку. Видение тут же исчезло. Но Мунэёри, словно бы вдогонку ему, пустил еще одну стрелу. Она вонзилась псу в загривок, и Куромару лег ничком.

VII

Не прошло и пяти дней, как земля в саду, впитавшая обильную кровь, поросла пурпурными астрами. Цветов было по числу сраженных его стрелой людей. Смерть была неизменным наказанием, даже если виновник не заслуживал ее. Гибли не только приближенные и слуги, из разных уголков провинции людей волокли в замок на смерть. А когда жертв слишком много, среди них попадаются и неповинные. Случалось так потому, что Мунэёри, если целился в спину, не разбирался, виновен или невиновен этот человек. То, что стало для него привычным делом, пугало Тикусу. Дело в том, что о различных секретах Мунэёри узнавал от нее, но напраслину Тикуса не возводила. Для тех, о ком она говорила, смерть была уже не страшна. Но Мунэёри убивал без всякой причины и тех, о ком она словом не обмолвилась. Ее зрение и слух были больше не нужны сильным рукам Мунэёри. Охота на живых людей. Новый вид охоты, подобно внезапному урагану, поверг в ужас и замок, и всю провинцию, но именно у Тикусы, казалось бы, единственной, кому не было до этого дела, сердце изнывало от боли за других, словно его пронзали невидимые стрелы.

Однажды ночью, в спальне, Мунэёри, крепко сжимая Тикусу в объятиях, сказал:

— Только повстречав тебя, я впервые почувствовал, сколь прекрасен и неповторим мир, понял радость жизни. Когда я думаю, что эту мудрость открыла мне ты, она еще сильнее захватывает мою душу.

— Хоть вы и говорите так, я не понимаю вашего поведения.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что тебе не нравятся мои поступки? Что за странные речи я слышу?! Стреляя, я думал, что это доставляет тебе удовольствие.

— Вы считаете меня настолько жестокой?

— Нет, именно потому, что в глубине твоего сердца есть жалость, я выпустил кровь даже из своего Куромару.

Мунэёри говорил ласково, но в голосе прозвучала твердость. Чувствуя, что Тикуса собирается возразить, он мягко прервал ее:

— Ну, это дело мое! Не будем говорить о нем на любовном ложе! Не всякие разговоры в спальне становятся любовными. Единственное, самое прекрасное в мире это твое обнаженное тело. Ну, иди ко мне, ближе! Вот оно, бесценное сокровище!

Мунэёри не лгал. С первой же ночи, как он привел Тикусу в свою спальню, то, что когда-то в Уцуро-химэ казалось ему грязным, сразу превратилось в источник радости и наслаждения. Любовь мужчины и женщины. Этот прекрасный путь распахнулся вдруг перед Мунэёри. Нежное тело Тикусы было исполнено самых удивительных тайн. Каждую ночь она с вдохновенным искусством ласкала Мунэёри, но утром в нем с новой силой начинала бурлить жизнь, он снова брался за лук. Единственное, что не нравилось Мунэёри, это строгий запрет на свечи. Он хотел вдоволь налюбоваться обнаженной Тикусой, но она не любила свечей, боялась даже неверного лунного света, проникавшего в спальню.

— Тикуса, мне хочется рассмотреть тебя всю до кончиков пальцев.

— Нет.

— За окном ярко светит луна, почему бы ей не заглянуть к нам? Раз ты говоришь «нет», мне еще сильнее хочется посмотреть.

— Нет.

— Но я хочу.

— Нет.

Слова блуждали в темноте.

Тело Мунэёри пылало от желания. Он крепко обхватил тело Тикусы.

— Смотри-ка! — в самый сладостный миг вскрикнул Мунэёри и, мгновенно схватив изголовье, бросил его в полог. Там в эту ночь он тайком подстроил хитрость. Полог с шуршанием упал. И в тот же миг в спальню из широко раскрытой галереи волнами хлынул лунный свет.

— А-а-а!

Тикуса, горестно вскрикнув, кинулась было прочь, но Мунэёри опрокинул ее и, схватив за волосы, поставил на колени. На сияющей юной свежестью спине жалобно зияла рана, явный след от стрелы.

— Стой, лисья нечисть!

Эти слова, похоже, острее стрелы укололи Тикусу, Она уже не пыталась бежать. В лунном сиянии на некоторое время воцарилась тишина.

Мунэёри поднялся, набросив одежду на Тикусу и, обняв ее, ласково сказал:

— О, Тикуса! Прости! Мне нужно было хоть раз увидеть твое тело. Я огорчил тебя, но я не мог иначе. Повернись ко мне!

Тикуса гордо вскинула голову.

— Вы уже изволили видеть мой подлинный облик! Я едва избежала вашей стрелы тогда у горной реки. Теперь снова на волосок от смерти.

Мунэёри рассмеялся.

— Да как же можно убить такую красавицу! Не найдется у меня такой стрелы. Единственное, чего я хочу, — это всегда быть с тобой.

— Даже после того, как узнали мое истинное обличье?

— Да ты стала мне дороже прежнего, когда я узнал, что ты лиса. Именно сегодня, в лунном сиянии, я полюбил тебя всей душой.

— Это меня то? А ведь я затаила сильную обиду на наместника. Чтобы отплатить врагу, я нарочно обернулась девушкой и познакомилась с ним, чтобы напустить на него порчу.

— Что ж, обида твоя понятна. А что ты называешь порчей? Если ты имеешь в виду то, что ты открыла мне на многое глаза, так это благодеяние.

Тикуса вздохнула.

— Лисьи чары позволяют мне без труда видеть и слышать все, что происходит во дворце и во всей провинции. Я разоблачала тайны, мутила воду и с преданным видом докладывала только о дурном единственно для того, чтобы в конце концов погубить наместника. Если наместник посвящен во все тайны и до его ушей доходит все злословие, это приводит его к неверным шагам. У меня на уме было только одно — влить яд сомнений в душу наместника, толкнуть его на скользкий путь ошибок, жестоких поступков и посеять раздор между наместником и его подданными. Не говоря уж о том, что каждую ночь я соблазняла вас, тянула в пучину разврата, потому что задумала высосать у вас жизненную силу до последней капли. Неужели такое коварство не отвращает вас?

— Ну что ты! Именно поэтому я думаю, что ты самое прекрасное создание в мире.

Тикуса, которую Мунэёри все еще притягивал к себе, задыхаясь, прижалась к его груди.

— Сейчас все мои замыслы представляются мне глупым женским, нет, лисьим, коварством. Соки вытянули из меня, удовольствие даровано опять-таки мне. А у наместника с наступлением дня мужская сила не идет на убыль. Она-то и удерживает меня в мире людей. Это желанное сокровище для меня, неискушенной. Вопреки моему заветному желанию, в провинции нет человека, который бы ненавидел наместника или таил на него злобу. Единственное, что доставляет удовольствие наместнику, — это убийство, а именно убийство не знает слабостей и ошибок. Люди смотрят на это как на божий гнев, трепещут от страха и примиряются с мыслью об ожидающей их смерти. Ловушка, в которую я решила вас заманить — удача в дурных делах. Но колдовству моему далеко до силы рук наместника. Перед наместником преклоняются, как перед духом зла.

Мунэёри, содрогнувшись, кивнул в знак согласия.

— Дух зла, значит. Это ты хорошо сказала. Дух зла. Это, пожалуй, именно то слово, которое я искал. Я должен соответствовать ему своими поступками. В этом мире, стало быть, я единственный человек, ставший духом зла. И ты говоришь, что не любишь меня.

— Вы мне теперь еще дороже. Мне кажется, что в мою душу проникла человеческая жалость. Единственный господин, которому я должна служить, — это наместник.

Луна становилась все ярче, и в лунном сиянии они еще раз дали друг другу клятву в любви, но на этот раз не на словах.

VIII

На следующее утро, едва поднявшись, Мунэёри вышел в сад и позвал слугу.

— Поди к дяде, скажи, что я жду его.

В это время к нему подошел Фудзиути. Силясь угадать настроение наместника, он исподтишка глянул ему в лицо, а потом заговорщически зашептал:

— Господин наместник! Будьте осторожны! Ведь господин Юмимаро посягает на вашу жизнь.

Мунэёри хладнокровно бросил ему в ответ:

— Уж не твои ли гадательные палочки сулят мне смерть?

Тут появился Юмимаро. Завидев его, Мунэёри крикнул:

— A-а, дядюшка! Не сгожусь ли я на мишень для твоего лука? Подставлю-ка я спину твоей стреле!

Юмимаро, не отвечая, схватился за лук со стрелами. И вот стрелы выпущены — две по одной прямой — и летят к спине Мунэёри. Мигом развернувшись, Мунэёри на лету поймал стрелы. Но, оглянувшись, он увидел, что Юмимаро безмолвно уходит прочь.

— Послушай, дядя! Я еще раз попробую сделать то, что сделал тогда. Теперь мой черед стрелять в твою спину, дядюшка!

Юмимаро даже не замедлил шага. Спина его, похоже, издевалась над Мунэёри.

— Думаю, это твой последний смех!

Пущенные Мунэёри две — нет, три стрелы, блеснув на солнце, слились воедино. Юмимаро ухватил две стрелы и, поняв, что есть еще третья, подпрыгнул на одной ноге и молнией метнулся в сторону. Но и стрела, молнией настигая добычу, тоже метнулась за Юмимаро и вонзилась ему в спину.

— Щенок! — простонал Юмимаро, падая наземь.

— Зверь! — крикнул в ответ Мунэёри и, подскочив, пнул ногой его в спину. Он пинал и топтал Юмимаро, пока его седые волосы не почернели от земли.

— Запомнил, Юмимаро? Никому не дозволено превосходить меня. Стрела направляющая и стрела разящая — это коварство зверя. Третья стрела — это мое изобретение. Это стрела злого духа. Знание, убийство и дух зла — эти три стрелы, слившись воедино, изменяют мир по моей воле. Помни это даже в аду!

Позвоночник Юмимаро хрустнул под ногами Мунэёри, кровь, хлынув изо рта Юмимаро, обагрила землю.

— Это место должно порасти пурпурными астрами.

Мунэёри собрался уходить, но почувствовал на себе чей-то взгляд. Оглянувшись, он увидел Фудзиути.

— Фудзиути! Ведь никому не дозволено стоять за моей спиной и подглядывать.

Фудзиути испуганно отступил назад, натолкнувшись на дерево. Мунэёри, указывая на тело Юмимаро, сказал:

— Смотри! Рассмотри как следует спину этой дохлой твари. Раскрой глаза и посмотри, что у него на спине.

Однако глаза Фудзиути не увидели ничего, кроме окровавленной спины. Он не понимал, что хочет сказать ему наместник.

— На твоих гадательных палочках, похоже, не видно.

Фудзиути тайком пытался угадать по палочкам. Но они что-то темнили, да и в глазах у Фудзиути было темно.

— Раз не видишь, Фудзиути, я тебе покажу. Сила, скрывающаяся в этом луке, делает тайное явным. Успокойся, отдышись и всмотрись туда, куда указывает лук.

Мунэёри, повернувшись к мертвому телу, вытянул руку с крепко зажатым в ней луком. Лук отбрасывал зловещую тень, и сердце Фудзиути дрогнуло. Вглядевшись туда, куда указывал лук, он охнул и отпрянул назад. Там, поверх спины Юмимаро, был старый матерый волк, со вздыбленной шерстью волк, который сдох, захлебнувшись черной кровью. В тот же миг тонко зазвенела тетива, и волк мгновенно исчез.

— Ну, видел? Эта тварь незримо овладела спиной Юмимаро. А твоей спиной, Фудзиути, что овладело? Уж коли твои гадательные палочки не видят волка в других, вряд ли твои глаза достанут до твоей спины.

Фудзиути потупился, чтобы не выдать себя, и упорно молчал. Светило солнце, а над ними небо почернело, и полил мелкий осенний дождь.

Мунэёри вернулся в покои. Там все переменилось. Покои были убраны яркой узорчатой парчой, накрыт стол с сакэ и закуской. И сама Тикуса принарядилась.

— Уж не собралась ли ты держать меня здесь взаперти?

— Скорей меня сюда заманивают. После того, как у меня исчез тайный умысел причинять наместнику зло, я стала находить удовольствие в людских обычаях. Я же родилась на воле и на многое способна.

— А я должен поломать обычаи этого мира. Я хочу убежать с тобой в неведомые дали. А перед уходом надо бы оставить по себе память в замке.

— И свидетельством ваших деяний будут заросли пурпурных астр? Каждую осень, зацветая, они будут являться людям и напоминать о вас. Это, пожалуй, надежней любых записей.

Мунэёри поднял чарку. Тикуса, наливая ему сакэ, сказала:

— Коли разговор зашел про замок, похоже, что гадательные палочки этого Фудзиути перемешались под влиянием ваших стрел. Я и раньше пыталась выведать намерения хитреца, но он в гадании нечист на руку, а это препятствует моему колдовству, поэтому мне было трудно разобраться в его замыслах, а сегодня я вывела его на чистую воду. Как вы и предполагали, Фудзиути родился в скалистых горах. Он был злонравен, ему чужды были прозрачные воды его края, и он тянулся к обычаям земли, где извлекают выгоду из людской толкотни и стремятся к богатству и славе. Не стерпев жизни в родной деревне, он преодолел скалистые горы и, утаив свое происхождение, проник во дворец, чтобы при случае выбиться в люди. Обладая сметливостью и разбираясь в гадании на палочках, он даже пробился в управляющие. И, несомненно, метит выше — он хочет подставить князю ловушку и влить ему в спину яд.

— Удача в дурных делах — защита моей спины. Ее не берет ни стрела, ни яд.

— Фудзиути, рассчитывая на раздор между вами и Юмимаро, замыслил поединок, в котором погибли бы оба соперника. Вы уцелели, и его планы расстроились. Но и сейчас он строит козни и не оставит своих намерений.

— Чего же достигнет этот негодяй, погубив меня?

— Фудзиути метит на должность наместника.

— Должность?

— Он замышляет получить это место после вашей смерти.

— Так это звание для меня ничего не значит. Будь у меня желание — все соседние провинции были бы у меня под пятой. Впрочем, меня интересует другое. Но если бы я погиб, этот негодяй Фудзиути не смог бы стать наместником — на эту должность назначают по указу из столицы.

— Так Фудзиути вчера ночью тайно отрядил верного слугу в столицу с секретным поручением. Он должен подать жалобу и оклеветать вас, выставив сумасшедшим. Более того, этот тип намеревается стать мужем Уцуро-химэ, чтобы занять должность наместника.

— Неужто и этот ублюдок снюхался с ней?

— Нет, в замке он единственный, кто не побывал еще в ее опочивальне. Дело в том, что Фудзиути родился обделенным природой. Уд у него до смешного маленький, да еще упрятан под кожицу так, что ему, бедняге, и не подняться. Фудзиути стыдится своего естества и вряд ли осмелится кому-нибудь его показать. И уж тем более Уцуро-химэ, — разве ей угодишь с такой крохотной кисточкой! Да Фудзиути и не из тех, кто в момент, когда будет решаться его судьба, пойдет и силой овладеет беззащитной во сне госпожой.

— Ну, ладно! Разговор ведь не о должности и Уцуро-химэ. Таким ничтожеством, как Фудзиути, я не стану осквернять свою стрелу, но чтобы отрубить ему голову и выставить ее на площади, не надо много времени. Сегодня же вынесем приговор. Я больше не могу проводить здесь время попусту. Есть у меня одно дело…

Мунэёри пил не хмелея и почти не слушал Тикусу. Мыслями он был не с ней. Блестящими от нетерпения глазами вглядывался он в ему одному ведомую даль.

— Как вы себя чувствуете, господин?

Мунэёри, бросив чарку, резко поднялся.

— Вершина скалистой горы зовет меня. И я должен позвать ее. Как окликнуть вершину?

Тикуса, припав к его ногам, сказала:

— Господин! Ведь это безумие. Успокойтесь, прошу вас.

— Молчи! И тело, и душа мои спокойны. Сердце подсказывает мне, что я должен пойти на вершину.

— Зачем?

— Слышала ли ты о человеке по имени Хэйта, который живет там?

— Да, — ответила Тикуса, и по лицу ее пробежала тень.

— Я должен посоветоваться по одному важному делу с Хэйтой.

— Вы, наверно, собираетесь поговорить с ним об исходе поединка с Фудзиути? Я, по правде говоря, затаила обиду на господина Хэйту.

— Что за обида?

— Как-то раз, когда господин Хэйта был в деревне у подножия горы, я решила обмануть его, обернулась изящной столичной дамой и под покровом ночи прокралась в деревню. Но он догадался, повалил меня наземь и больно высек веткой персикового дерева. Натерпелась я стыда. Для лисы — нет, для женщины — нет большей обиды! Так в чем же наместник рассчитывает на господина Хэйту?

— Хэйта — это ведь я.

— Что?

— И я, и не я. Здесь — я. А на вершине скалистой горы — совершенно чужой человек, незнакомец. Так вот он — почти что я, хоть и далеко от меня. И я должен, не медля ни минуты, подняться на вершину. Иначе мне нет житья в этом мире. Мои стрелы уже парят там, вдали. А я теряю здесь время. Ну, пойдем! Пойдем со мной!

Тикуса грустно покачала головой.

— Мне очень хочется сопровождать вас, но это невозможно.

— Почему?

— На той вершине есть фигура будды, ее изваял господин Хэйта. В этом человеке соединены добродетель будды и священный дух скалистой горы. И если на гору пойдет существо, обладающее колдовскими чарами, то не успеет дойти до вершины, как рассыплется в прах.

— Да что ты!

Подумав немного, Тикуса решительно поднялась.

— Я кое-что придумала. Если господин не будет выпускать меня из рук, я, пожалуй, смогу приблизиться к вершине.

— Это как же?

— Я обернусь луком и, прильнув к вам, поднимусь на гору.

— А ты искусно обернешься?

Тикуса мигом исчезла, и на ее месте Мунэёри увидел тугой лук. С первого взгляда было ясно, что он заколдованный. Но когда он взял его в руки, колдовство унялось, и в луке появилась такая мощь, что хоть по луне стреляй.

IX

Взяв лук, Мунэёри оседлал коня и в одиночестве выехал из дворца. Не сказав никому ни слова и никем не замеченный. Когда Мунэёри спешился у подножия горы, солнце уже перевалило за полдень. Горную тропу размыл моросящий дождь, но лук указывал путь, и Мунэёри неожиданно быстро продвигался по крутой дороге. К заходу он добрался до вершины. Деревню затянула дымка вечернего тумана. Но хижину Хэйты он распознал сразу — по слабому свету, сочившемуся из дверной щели.

Подойдя к двери, Мунэёри заглянул в щелку и увидел сидящего у огня Хэйту, который тихо, нараспев, читал свиток, похожий на сутру.

— Кто там? — окликнул он Мунэёри из-за двери.

— Это я, наместник.

Открыв незапертую дверь, Мунэёри было вошел.

— Зачем ты пришел? Я же сказал, чтобы ты здесь больше не появлялся.

— Тогда ночью ты оказал мне теплый прием. И я не успокоюсь, пока не отплачу тебе тем же. Я принес редкую в ваших горах вяленую рыбу и сакэ. Я уйду до рассвета. Только отдохну немного.

Мунэёри решительно вошел в хижину. Хэйте не оставалось ничего другого, как впустить наместника. Оба безмолвно уселись у огня и разлили сакэ.

Хэйта пристально вглядывался в лицо Мунэёри.

— Господин, а ведь тебя околдовал злой дух.

— С чего ты взял?

— У меня в глазах порчи нет. Я же вижу, что ты пришел со злым умыслом.

— Да?

— Это видно даже по тому, как ты говоришь. Если есть, что сказать мне, выкладывай.

— Ладно. Слушай!

Мунэёри устроился поудобнее напротив Хэйты.

— На той скале высечены будды. Их много, — которая из этих фигур сделана твоей рукой? Если ее не видно из хижины, объясни хоть ее расположение. Прошлый раз я слышал, что она на утесе, но, верно, есть какой-нибудь отличительный знак. Объясни.

— И что, если я скажу?

— Выстрелю.

— Как выстрелишь?

— Не увиливай! Молчишь? Тогда стреляю сразу!

Хэйта молчал и не сводил глаз с огня.

— Трусишь? Испугался моего лука?

В ответ раздался пренебрежительный голос.

— Вот еще! Будда прямо над этой деревней. Если упрямец решит стрелять, может пускать стрелу на все четыре стороны — она все равно к нему вернется.

— Да нет! Я не про того будду, который царит всюду. Я — про того, что ты высек своими руками. Тот будда несет на своей спине всю гору, и невозможно стрелять с противоположной стороны горы. Поэтому я и поднялся сюда. Назови примету!

— Неужели рука поднимется?

Печаль в лице Хэйты только распаляла Мунэёри.

— А хочешь, на спор выстрелю? Скажешь тогда?

— Я не ставлю на карту будду, которого высек своими руками.

— Зато я ставлю — лук со стрелами.

Хэйта опять замолк. Мунэёри теснее придвинулся к нему:

— Не скажешь?

— Так ведь погибнешь ты, господин!

— Говори!

И тут глаза у Хэйты загадочно сверкнули. Мунэёри даже вздрогнул, так режуще-остр был их блеск.

— Хорошо. Скажу. Тремя утесами высится скала. Третий, верхний утес увит цветами, у него самые красивые очертания. Сейчас восходит луна шестнадцатой ночи, и там, где небо сливается с ущельем, хорошо виден этот утес. Там и высек я изображение будды. И в него вселился будда, покровитель неба над нашей деревней. Стало быть, господин наместник собирается в него стрелять? Несчастный! Здесь, где буйно растет трава забвения, я один. И никто не увидит, что станет с наместником. Запомни это. А теперь ступай!

Мунэёри в гневе вскочил.

— Ты увидишь!

Голос потонул в лунном сиянье, льющемся в растворенную дверь.

X

Под вечер во дворце, в спальне Уцуро-химэ, слышался торжествующий голос Фудзиути:

— Вот чудеса! Сам удивляюсь! Я думал, что он ни на что не способен, а гляди-ка, на славу послужил. И впрямь пронзил Уцуро-химэ! Теперь судьба у меня в руках. И должность наместника в кармане. Как бы не прозевать своего счастья.

В одной из потаенных комнат дворца мигом собрались преданные Фудзиути люди. Сидя на почетном месте, он грозно сказал:

— Слушайте все внимательно! Я, Фудзиути, и госпожа Уцуро-химэ сегодня вечером дали друг другу супружескую клятву. Вообще-то сама госпожа Уцуро-химэ должна назначать на должность наместника, то есть нужно поставить человека, которого не стыдно было бы взять ей в мужья. Теперешний наместник пренебрег Уцуро-химэ и забавлялся с оборотнем без роду без племени. И, стало быть, уже потерял должность. Не говоря уж о том, что вся провинция ненавидит его за лютость. Отныне я — муж госпожи Уцуро-химэ. Стало быть, я настоящий наместник. Спину мою, как щит, прикрывает могущественный род Уцуро-химэ из столицы. Вскорости из столицы поступит желанный указ. Как я и раньше предупреждал, непутевого наместника сгубило то, что он в открытую нарушил свой долг, разорвав супружеские узы. Сегодня же схватите нечестивца. Этот разбойник, пока светит солнце, носа из спальни не кажет. Из луков не стрелять. Врывайтесь в спальню и хватайте. И Тикусу прихватите. Если охота, можете все позабавиться с ней.

В величественно-властном, знающем себе цену человеке трудно было угадать прежнего Фудзиути. Это превращение было еще удивительнее его неожиданной удачи в спальне Уцуро-химэ.

— Эй, кто-нибудь! Подите и посмотрите, что делает этот негодяй!

Несколько человек вышли и вскоре вернулись, доложив, что Мунэёри с Тикуса, похоже, спокойно спят. Только лук, с которым наместник не расставался, почему-то валяется за пологом.

— Для этого мерзавца забыть лук все равно, что потерять голову. Эй вы, глядите в оба! Ну, смелее!

Сверкая длинными мечами, они толпой ввалились в спальню. Подняв над головой свечи, они увидели только два пустых изголовья — Мунэёри и Тикуса бесследно исчезли. Обшарили все закоулки во дворце: их и след простыл.

— Неужто сбежали? Если и удрали — вряд ли выехали за пределы провинции. Поймать и прикончить их!

Во дворце распределили основные посты меж людьми и начали пировать. В самый разгар веселья на дом обрушился проливной дождь, перешедший в косой ливень. Пьяный Фудзиути на подкашивающихся ногах вышел на галерею. Втянув голову в плечи от брызжущего с крыши дождя, он посмотрел вдаль — в безоблачной выси над горной вершиной ярко сияла луна.

XI

Мунэёри стоял у края скалы, залитой лунным светом. У ног разверзлась бездонная пропасть. Черным заливом легло пред ним ущелье. В море тьмы полуостровом врезалась трехглавая скала, сдерживая натиск бьющейся об ее сверканье тьмы. Венчавший скалу утес горделиво взметнулся ввысь. Здесь, где мрак непроглядно черен, утес ярко-светел, — небо и ущелье оспаривают свои владения, Мунэёри ясно увидел красивый и ночью силуэт верхнего утеса. Луна стояла как раз над ним.

Мунэёри уперся ногами в землю и, сосредоточенно глядя на утес, до отказа натянул тетиву. Три стрелы решительно и беззвучно, как живые, умчались во мрак. Вытянулись во тьме в одну линию, засверкав в лунном свете. Первая и вторая, ударившись об утес, тут же рассыпались, третья стрела в мгновенье ока прошла сквозь вершину, полетела к луне, скрывшись из виду.

— Выстрелил! Я выстрелил! Эй, Хэйта! Запомнил? Тикуса, и ты не забывай!

Едва Мунэёри прокричал это, как край скалы под его ногами, прежде твердокаменный, треснул, и Мунэёри сорвался в черную пропасть, рухнув на дно ущелья. Лук вылетел из его рук, вспыхнуло пламя, лук обернулся сияющим, как лунный свет, лучом, метнулся из ущелья к вершине, поднялся над ней и, кружась в небе, унесся по направлению к дворцу.

Хэйта все еще сидел в хижине у огня со свитком сутры в руках. Когда просвистела третья стрела, свиток выскользнул у него из рук и с шелестом упал на пол. «Я выстрелил!» — донесся до него крик. Эхо подхватило крик, и голос Мунэёри летал над хижиной. Не обращая внимания на упавший свиток, Хэйта, не шелохнувшись, долго сидел на корточках, будто забыв о голосе, пронзившем слух. Огонь затухал, но Хэйта не подбрасывал в него щепок, и прогоревшие ветки начали тлеть. Головешки рассыпались. Вдруг из пепла на пол выскочила горящая ветка, огонь перекинулся на край свитка. Свиток занялся, полыхнуло пламя. В дрожащем пламени показалась очаровательная девичья фигурка в узорчатом платье и тотчас исчезла. Пламя опало, оставив на полу горстку пепла от сгоревшего свитка.

— Неужто и лисица сгорела в пламени людской злобы?

Ворча что-то себе под нос, Хэйта прилег на пол. Со стороны казалось, будто он задремал, пригревшись у неостывшего тепла, но, он был мертв. Несмотря на всклокоченные волосы, его юное лицо было красиво и удивительным образом походило на лицо Мунэёри.

XII

Той ночью в самый разгар пира на дворец нежданно-негаданно упал ярко светящийся луч, и дворец, как был под проливным дождем, заполыхал и в один миг сгорел дотла, а с ним и все живое.

Когда занялся ясный день, на пепелище, где еще вчера был дворец, лишь кое-где чадили тлеющие деревья. И только в одном месте, колыхаясь на ветру, ярко зеленели травы, меж ними — цветущие кусты. Это были пурпурные астры. Сквозь заросли проглядывало что-то обуглившееся, бесформенное. Это была мертвая лисица.

Голо было на пожарище. Там, где прежде стоял дворец, ныне раскинулась равнина, она доходила до горной реки, до гор и долин, где, бывало, охотились, и тянулась к дальним скалам.

Отсюда видны неизменные, что в пасмурный, что в ясный день, очертанья гор, поросших теми же пурпурными астрами.

На вершине одной скалы равнодушные к этим астрам будды, что высечены в камне, изо дня в день взирают на мир милосердными ликами. Каждую зиму умирают пурпурные астры, чтобы возродиться следующей осенью. Будды не умирают. Умирают скалы. Рушится скала, и с ней разрушаются лицо, руки. Рухнет гора — и нет им возрожденья. Только будды верят в вечную жизнь скалы, для них она вечна.

Среди этих не ведающих смерти будд был один, у которого недоставало головы. Верхнюю часть утеса, которая служила будде головой, словно сковырнули, и она скатилась, но не на дно ущелья, а в углубление на соседней скале, да так и осталась там лежать. Голова была необычна для будды: гневно вытаращенные глаза, оскаленные клыки, огнедышащий зев, — не злой ли дух в своем неистовстве. Глядя на нее, люди тряслись, как от мартовской лихорадки. Голову не раз поднимали и ставили на прежнее место, на вершину утеса, и она вроде приставала вплотную. Страшное обличье исчезало, как наваждение, и появлялся многострадальный, исполненный милосердия лик. Но с наступлением ночи, хотя к ней вроде бы никто и не притрагивался, голова падала в углубление под утесом. Ее ставили на прежнее место, но она снова скатывалась. И, наконец, ее уже нельзя было сдвинуть оттуда. На краю утеса меж чинно выстроившихся будд проглядывала голова злого духа, озиравшая окрестности.

Ясными лунными ночами, когда небо полнит сиянье, а ущелье погружается во мрак, на утесе, на границе света и тьмы, слышится голос. Что он говорит, неизвестно. Сначала он едва слышен, потом его подхватывает и разносит эхо. Голос становится все громче, сильнее, он звучит в ущелье и на утесе, звенит на вершине и грохочет в небе. Преодолев горы, он доносится и до дальней деревни. Долетает он и до буйных зарослей пурпурных астр. По ночам, когда над скалами светит луна, здесь шумит непогода. Этот голос рвет ветер и заливает дождь, но голос, ужасающий и в то же время печальный, находит мелодию, рождая стихи. Что воспевают эти стихи — неизвестно, но только ночи напролет не дает он покоя людям. Говорят, это песнь духа зла.

1956

ТАКЭСИ КАЙКО

ГОЛЫЙ КОРОЛЬ

Перевод З. Рахима под редакцией С. Митиной

I

В мою студию будет ходить Таро Ота. Его прислал ко мне Ямагути, преподаватель рисования в начальной школе. Этот Ямагути — художник, пишет абстрактные картины, и когда кружок абстракционистов устраивает выставку, Ямагути, конечно, уже не до школы.

А сейчас как раз близится выставка его собственных работ. Вот он и попросил меня позаниматься с Таро, учеником того класса, где он ведет рисование. Сам он, мол, занят по горло только вечером, после школы, и удается немножко поработать.

— Таро — единственный отпрыск моего патрона, — сообщил он мне. — Сразу же после выставки я его заберу. А пока что позанимайся с ним, будь другом.

И я согласился, — правда, без особой охоты…

О Таро и его родителях Ямагути рассказывал мне и раньше. Отец Таро, господин Ота, — владелец известной фирмы красок; мать Таро, первая жена господина Ота, умерла давно, еще до того, как глава семьи стал преуспевающим коммерсантом. Мальчика воспитывает мачеха — нынешняя госпожа Ота. Своих детей у нее нет.

Фирма господина Ота окрепла и выросла за последние годы. Раньше у него было маленькое дело, — правда, с независимым капиталом. А теперь он прибрал к рукам обширную сеть магазинов и повел наступление на позиции крупных старых фирм. Его товары есть в любом писчебумажном магазине. Для своей студии я тоже покупаю его краски, — кроме гуаши, которую составляю сам.

С госпожой Ота Ямагути познакомился на родительском собрании. Несколько таких встреч — и готово дело: переброшен мостик к самому господину Ота. О, Ямагути сумел понравиться главе фирмы! Теперь тот покупает его картины. Какой бы случай ни подвернулся — выставка ли кружка абстракционистов, выставка ли самого Ямагути, а уж он сумеет всучить господину Ота парочку своих опусов. Что ж, в таких делах он мастак!

Зато когда господин Ота выпускает новые образцы пастели или красок для рисования пальцем, тут Ямагути старается, как может, — надо же отблагодарить патрона! Раз — и новая краска дана на пробу ученикам его класса. Раз — и в учительских журналах появляется сообщение: дети в восторге от новой краски.

Ямагути — авангардист, и всякие новшества — его страсть. У себя в школе он вечно экспериментирует с каким-нибудь мудреным приемом — то это коллаж, то декалькомания, то фроттаж. Вокруг его экспериментов всегда много шуму — бесконечные разговоры, дискуссии в печати. А между тем польза от всех этих новшеств — весьма сомнительная. Они бьют на внешний эффект и мешают ребенку проявить себя, что, впрочем, не уменьшает их популярности — особенно среди молодых учителей рисования. Вот и недавно Ямагути опубликовал очередную новинку под названием «фотокомпозиция». На фотобумагу кладется какой-нибудь предмет, потом она засвечивается. Многие учителя возражали — школьникам это не по карману. И все-таки идея Ямагути была признана новаторской и смелой.

— Воображение ребенка совершенно подавлено еще до школы. Надо его пробудить. А для этого любой способ хорош, — важно твердил Ямагути тем консерваторам, которые осмеливались объяснять ему, что цель и средства — понятия разные. Он упорно стоял на своем, разубедить его не было никакой возможности.

Особой сноровки эти приемы не требуют. При коллаже друг на друга в беспорядке наклеиваются клочки газет, обрывки цветной бумаги и пестрые лоскуты. А вот фроттаж: бумагу плотно прижимают к куску дерева или камня, потом штрихуют цветным карандашом, и рисунок готов — срез дерева, поверхность камня. Декалькоманию придумал Макс Эрнст: на лист бумаги капают краской, потом складывают его вдвое и снова раскрывают — на обеих половинках листа получается по одинаковому асимметричному рисунку. У всех этих приемов — один общий недостаток: они не дают ребенку раскрыть себя. Конечно, в какой-то мере они помогают ему избавиться от шаблонных представлений, поэтому я иной раз и сам ими пользуюсь. Но нельзя же сводить всю детскую живопись к коллажу, фроттажу и декалькомании! А Ямагути… Что ж, его новаторство всегда отдавало карьеризмом. По правде сказать, меня всякий раз настораживает холодная, неживая красота рисунков, которые делают его ученики.

Не знаю почему, но при мне Ямагути всегда говорит о госпоже Ота зло и пренебрежительно, хоть и пользуется покровительством этой семьи:

— Вполне заурядная дамочка. Таких в АРУ[29] полным-полно. Ну, может, немного щедрее других. Да что мне до нее! Лишь бы деньги давала.

Ямагути вообще не прочь позлословить о госпоже Ота: и заботу свою о Таро она выставляет напоказ, — еще бы, ведь он ей неродной! — и на людях слишком любит бывать, не сидится ей дома! Иной раз он позволяет себе даже игривые замечания насчет супружеской жизни господина и госпожи Ота. Быть может, их покровительство ущемляет его самолюбие и, перемывая им кости, он вырастает в собственных глазах. Как бы то ни было, я этих выпадов никогда всерьез не принимаю.

Ямагути — изрядный эгоист: он всегда постарается переложить свои тяготы на другого. Вот и сейчас он насел на меня — ему, видите ли, неудобно бросить ученика, — так, может, я его выручу? А то у него самого положение пиковое — выставка на носу, и он просто зашился, а надо еще натянуть все холсты на рамы…

— Хорошо, я беру Таро, — сказал я. — Только пусть ходит в студию пешком. Имей в виду, если мальчишка хоть раз припожалует на машине все будет кончено. Мои ученики — из бедных семей. Так что собственная машина у ворот студии — неподходящее для них зрелище.

Вот и все, что я сказал Ямагути. Сказал и повесил трубку. В каких словах он передал мое требование госпоже Ота, я не знаю. Как бы то ни было, в назначенный день она вместе с мальчиком пришла ко мне в студию пешком. Но когда, провожая ее, я вышел на крыльцо, то увидел через квартал от моего дома новехонький шевроле. Госпожа Ота, ведя пасынка за руку, подошла к машине, похожей на лакированный домик. Тотчас же выскочил шофер в форменной куртке и фуражке и вытянулся у дверцы. По счастью, ученики мои были заняты делом и ничего не заметили. Но мне стало горько…

Таро оказался запуганным, замкнутым, молчаливым, — словом, был исковеркан гораздо больше, чем я предполагал. Пока я беседовал с госпожой Ота, он сидел очень прямо и неподвижно, словно застыл… Не шелохнется, не поведет бровью. Такой воспитанный, сдержанный, невозмутимый маленький джентльмен. Я принимал их в комнате, служившей мне кабинетом, гостиной и спальней одновременно. Стены ее увешаны детскими рисунками, обычно вызывающими у новых учеников восторг и острое любопытство. В окно лился яркий свет послеполуденного солнца. А Таро сидел, не двигаясь, и с тоскою смотрел на пыль, густым слоем покрывавшую стол. Лишь когда мачеха произносила его имя, мальчик бросал на меня быстрый взгляд. В его смышленых глазах мелькал испуг. Но, убедившись, что я на него не смотрю, он тотчас же успокаивался, и на его бледном, красивом лице появлялось прежнее безразличное выражение. Я поглядывал на него украдкой и всем своим существом чувствовал, как он изранен.

У детей — свой особый запах. Он идет даже от моих рук. Я им так пропитался, что порою мне кажется — у меня детская кожа. Чуть сладковатый резкий запах влажной соломы и высыхающей на солнце травы. Он ручейками стекает с ребячьих рук, ног, шей, и когда дети надвигаются на меня, я чувствую их тепло. А у Таро этого тепловатого сладкого запаха не было. Взгляд мальчика время от времени скользил по детским книжкам, завалившим полки, по детским рисункам на стенах, но лицо его оставалось безразличным. Мою комнату наполняли пойманные и закрепленные на бумаге ребячьи эмоции, рисунки смеялись, визжали, веселились, мечтали. Но все это словно не трогало Таро, не доходило до него. Казалось, он может просидеть вот так вот, не шевелясь, и час, и два, и три. Лишь время от времени он поправлял свой костюмчик, чтоб не измялся. Я посмотрел на его чинно сложенные на коленях руки с вычищенными, аккуратно подстриженными ногтями, и мне почудилось — передо мною сидит ухоженная комнатная собачка.

— Учится он хорошо, не капризничает. Но какой-то он несамостоятельный, беспомощный. Усадишь его рисовать — рисует кукол или тюльпаны, а ведь он мальчик. Правда, муж говорит: ничего, лишь бы по основным предметам успевал, а уметь рисовать вовсе не обязательно. И все-таки…

Хоть госпожа Ота и жаловалась на беспомощность пасынка, чувствовалось, что она гордится его воспитанностью. Если бы я не знал, что и как, то, вероятно, принял бы ее за родную мать Таро. Держалась и разговаривала она скромно, с достоинством. Платье на ней было простой и строгой расцветки. Может, она и навязывается Таро со своей опекой — не знаю. Но уж, во всяком случае, никак не похожа на любительницу развлечений, этакую пустенькую веселую дамочку, какою ее изображал Ямагути.

Она сидела передо мной серьезная, чинная, как и подобает матери такого большого мальчика, второклассника, но не могла притушить блеска своей молодости. Порою в каком-нибудь жесте, в выражении глаз прорывалась неуемная живость. Когда она поднимала руку или поворачивалась, под платьем угадывались изящные линии ее гибкого тела. Гладкий подбородок, упругая шея, нигде лишнего жира.

— Должно быть, вы знаете — муж страшно занят. Совсем не может уделять ему время. Так что я сама купила Таро учебник рисования. Впрочем, я ничего в этом не смыслю. Усадишь его рисовать, но стоит только отвернуться, как он тут же бросает.

Госпожа Ота с горькой усмешкой раскрыла альбом Таро. Она переворачивала страницы, показывала мне каждый рисунок и подробно объясняла, как добилась успеха в том или ином случае. Таро сидел все в той же позе хорошо воспитанного мальчика и внимательно слушал. Я взял у нее альбом и незаметно перевел разговор на другую тему.

Как любая мать, хоть сколько-нибудь разбирающаяся в детских рисунках, она пыталась разгадать душевное состояние мальчика. Но нельзя ж это делать в его присутствии! В таких случаях взрослые, желая ребенку добра, лишь причиняют ему ненужную боль. Ведь рисуя, дети пытаются исправлять действительность на свой лад, а тут кто-то грубо вторгается в их душевный мир, и им от этого больно, словно их режут по живому, да еще посыпают рану солью… Словом, мне вручали комочек скованной ужасом плоти. А безразличие мальчика — просто тонюсенькая защитная пленка. Дети — те же эзоповские лягушки. Мать невзначай обронит резкое слово, и они уже съеживаются. Потом эта скованность начинает их мучить, а откуда она — им не понять.

Я вскипятил на электрической плитке чай, подал чашки и завел разговор на общие темы, пытаясь попутно выяснить, в какой обстановке живет Таро. Госпожа Ота рассказала, что у него есть домашний репетитор и учитель музыки. Очевидно, ей в голову не приходило, что непрерывная муштра убивает в мальчике всякую внутреннюю свободу. Потом я коротко изложил ей свой метод преподавания и обещал, что посоветуюсь относительно Таро с Ямагути. Госпожа Ота вздрогнула. Я удивился — это так не вязалось с ее выдержкой и скромным достоинством.

— Нет, на него нельзя положиться! — произнесла она шепотом — вероятно, чтоб не услышал Таро.

Это было сказано мягко, но очень категорично. И я почувствовал, что ее решительность подавляет меня. Она бросила на меня быстрый взгляд и тут же отвела глаза, но я успел заметить в них озорной огонек.

Мы договорились, что я начну заниматься с Таро со следующего воскресенья. Когда они ушли, я снова перелистал альбом Таро. Так и есть: трамваи, тюльпаны и куклы всех цветов. Обычно в этом возрасте дети уже отказываются от плоскостного, условного изображения предметов и в их рисунках чувствуется известный реализм. Таро же, судя по всему, застрял на более ранней ступени. Рисунки его повторяли друг друга, нисколько не улучшаясь. Он все их бросал, не закончив. На каждом листе оставалось много свободного места. Чувствовалось полнейшее его безразличие к предмету, который он рисует. И нигде ни одного человека. А это значит — у мальчика полностью подавлена фантазия. Я вглядывался в безмолвные белые страницы и все думал, думал о том, как избавить его от мучительного одиночества…

С воскресенья Таро стал ходить ко мне в студию. Я позвонил госпоже Ота и попросил, чтобы мальчика больше не привозили на машине и чтобы его не сопровождала прислуга. И не надо давать ему с собой бумагу и краски, — пусть, как и все остальные мои ученики, пользуется теми, что есть в студии. Я боялся малейшего повода, который мог бы вызвать отчужденность между Таро и другими детьми.

Придя в студию, Таро садился, аккуратно поджав ноги, и не делал ни малейшей попытки устроиться поудобнее, пока я ему не скажу.

Я не обучаю детей техническим приемам. Когда они спрашивают меня, как делать то, как делать другое, я тут же перевожу разговор, чтобы их отвлечь. Ведь чувство формы, пропорции и перспективы у ребенка врожденное. Мне хочется лишь помочь ему уверовать в собственные силы, избавиться от всего наносного. Вместо того чтобы дать ребенку готовый ответ, я беру его с собой в увлекательное путешествие по знакомому ему миру, превращаюсь то в сказочника, то в поэта и лишь изредка намекаю на возможное решение задачи. А открытие пусть сделает сам. Допустим, кто-нибудь из ребят нарисовал пустой трамвай. Я спрашиваю: почему он пустой? И ребенок пускается на хитрость:

— Трамвай доехал до конечной остановки, все уже вышли.

Я беру рисунок, начинаю его рассматривать.

— Вот оно что! До чего здорово! Никогошеньки нет, ни души. Все разошлись.

Торопливо роюсь в памяти, припоминаю: мальчуган этот увлекается бейсболом, он страстный болельщик. Радостно хлопаю себя по коленке:

— Ну, ясно! Теперь понял! Пассажиры помчались смотреть бейсбол. Спешат, а то на трибунах займут все места…

Мальчишке хочется прихвастнуть:

— Ну вот еще, чего спешить! У нас с папкой абонемент, мы всегда у самой сетки сидим!

Он приходит в волнение, спорит, протестует, доказывает. Помогая себе руками и ногами, старается объяснить, до чего ж это здорово — бейсбол! А я, улучив момент, подсовываю ему чистый лист бумаги. И если перед глазами у него вдруг пронесется мяч, замельтешат взволнованные болельщики, он не выдержит, возьмется за карандаш. И вот трамвай, который только что был совсем пуст, уже переполнен людьми, возвращающимися со стадиона.

Разумеется, не всегда один и тот же прием дает одинаковые результаты. Надо тщательно изучать жизнь и характер каждого ребенка. И тогда непременно найдешь ключ к его внутреннему миру. Мне, во всяком случае, хочется в это верить…

Прошло уже немало времени, а Таро еще ни разу и не попытался хоть что-нибудь нарисовать. Другие ребята шумели, смеялись, визжали, а он ни на что не обращая внимания, одиноко сидел на полу и время от времени тоскливо озирался по сторонам. Перед ним лежал чистый, нетронутый лист бумаги, стояли чистые сухие блюдечки для разведения красок и сами краски, но он не прикасался к ним.

Дети любят рыться во влажном песке — приятное ощущение податливого материала расковывает их, подстегивает воображение. Я попробовал дать Таро бутылочку с жидкой краской для рисования пальцем.

— Костюм испачкаю, мама будет сердиться, — сказал он, сдвинув тонкие брови. И макать палец в краску не стал.

Таро приходил всегда точно в назначенное время, сидел целый час, не шелохнувшись, потом уходил. И, глядя на его удалявшуюся прямую фигурку, я невольно восхищался госпожой Ота — вот это вышколила мальчугана, ничего не скажешь!

Мне не раз удавалось избавлять детей от скованности. И я всегда с радостью наблюдал, как ребенок, который прежде ни за что не хотел рисовать, вдруг хватается за карандаш или за кисть.

Однажды мы отправились в парк. Среди детей был один мальчик, который, как и Таро, принадлежал к унылой школе тюльпанистов и в детском саду только раскрашивал готовые рисунки. Он и не подозревал, что может рисовать сам. Я расстелил на земле хлорвиниловую скатерть, приготовил бумагу, карандаши, краски, а потом покачался с ним на качелях. Сперва он весь съежился от страху, но потом ему стало весело, и когда мы взлетели в поднебесье, он вдруг закричал:

— Ух ты, на нас небо валится!

Вот это и послужило толчком; мальчик еще часок поиграл, а потом принялся рисовать. Мертвых, застывших линий как не бывало. Рисунок был полон стремительного движения, — малыш еще весь находился во власти пьянящего полета.

Случалось, хорошие результаты давали борьба, бег, перетягивание каната. Но растормошить ребенка физически — иной раз только полдела. Чего только дети не придумывают, лишь бы не браться за рисунок. Помню девочку, которая взялась за кисточку лишь после того, как и позволил ей покрыть всю стену позорящей ее обидчика надписью: «Тосио дурак!» А один мальчик все рисовал енота и, густо замазав его красной краской, каждый раз облегченно вздыхал. Оказывается, у него был старший брат по кличке Енот, который вечно его изводил.

С Таро мне приходилось трудно еще и потому, что я совершенно не знал, как он живет. Я понятия не имел, как проходят его дни в красивом особняке за ажурной чугунной оградой. Впрочем, кое-что мне было известно, — госпожа Ота с помощью репетитора и учителя музыки усердно муштрует Таро, строго следит за его поведением и манерами. А вот как относится в этому сам Таро, я не знал. У меня пока не было возможности заглянуть ему в душу. Он почти все время молчал, а по лицу его ничего нельзя было прочесть — не то что у других детей. После того как он наотрез отказался обмакнуть палец в краску, я собрал вокруг себя ребятишек, посадил его между ними и стал им рассказывать сказку. Таро слушал внимательно, глаза его светились умом, но сказка моя его не расшевелила. Едва я кончил, дети схватили кисточки, краски, бумагу и разбрелись по всей студии. А Таро так и остался сидеть неподвижно.

Несколько раз я качал его на качелях, но ничего не добился. Когда качели взлетали, он вцеплялся в веревки с такою силой, что белели суставы пальцев, но упорно молчал. Ни разу не вскрикнул, не засмеялся. А когда я спускал этого пай-мальчика на землю, руки у него всякий раз бывали холодные и мокрые, словно брюхо лягушки. И мне становилось стыдно за свою толстокожесть и грубость: ведь он не испытывал ровным счетом ничего — кроме страха. В общем, мне стало ясно одно: под этой холеной чистенькой оболочкой — девственная почва. А как подступиться к мальчику — неизвестно. Придется побродить вокруг да около, пока он каким-нибудь невзначай брошенным словом сам не укажет мне лазейки. Но только он может прошептать это слово так тихо, что, пожалуй, и не расслышишь. Так что надо все время быть начеку.

В моей студии — двадцать учеников. Есть среди них один мальчуган со странной особенностью: что бы он ни рисовал, на бумаге непременно должно появиться ровно столько предметов или людей, сколько он видел в каком-то конкретном случае. Иначе он места себе не находит. Вот, скажем, мальчик помнит: их школа ходила в туристский поход, в нем участвовало пятьдесят три человека. Он специально пересчитывал их по пальцам, а потом втискивал в свой рисунок ровно столько же взбирающихся на гору фигурок. В таких случаях мне приходилось склеивать бумагу и делать для него лист в полтора-два метра длиной.

Как-то раз этот мальчик вместе со старшим братом ловил речных крабов. На следующий день, еще шальной от солнца, песка и воды, он попросил у меня бумагу. В его круглой, как репка, головенке теснились и шевелили клешнями ровно двадцать семь крабов.

— Дядя, мы двадцать семь крабов поймали, целых двадцать семь!

Получив бумагу, он отправился на свое излюбленное место, в самый уголок студии, сел на пол и, шмыгая носом, принялся рисовать. Нарисовав одного краба, он облегченно вздохнул и стал рассказывать сидящим поблизости ребятишкам, как этот краб пытался удрать, когда его вытащили из норы, и чем он отличался от всех остальных.

— А рука у меня вон докуда в нору ушла! — сказал он с азартом и постукал себя по плечу. Потом кончиком карандаша выскреб из-под ногтя засохшую тину и показал всем. Его обступили. Ребята, перебивая друг друга, торопливо выкладывали все, что знали про крабов. В студии стало очень шумно.

Вдруг Таро, одиноко сидевший в другом углу и с тоской теребивший кисточку, тихонько поднялся. Подошел к ребятам, встал на цыпочки и через их головы взглянул на рисунок. Посмотрел-посмотрел и отошел. Должно быть, ему снова стало неинтересно. Он вернулся на свое обычное место. Такой же, как всегда, — застенчивый, безразличный. Но когда он проходил мимо меня, я расслышал едва уловимое бормотанье:

— На сушеного кальмара надо было брать…

Вот оно, наконец-то! Я понял — мне брошен крошечный ключик от потайной двери.

Оставив бутылку с гуашью, я подошел к Таро и сел рядом с ним, скрестив ноги.

— Послушай-ка, разве речной краб ловится на сушеного кальмара?

Вопрос был неожиданный. Таро, застигнутый врасплох, смутился и нахохлился. Я закурил сигарету, затянулся.

— На червяка мне приходилось брать, но на сушеного кальмара — первый раз слышу! — Я удивленно покачал головой.

Мальчик успокоился, опустил плечи. Задумчиво постучал кисточкой по бумаге, потом поднял глаза и уверенно сказал:

— Да, на сушеного кальмара! Правда, на червяка тоже здорово. Но если на кальмара, не надо наживку менять. Лови на одну наживку, сколько хочешь.

— Ну да! На одну наживку?!

— Угу.

— Чудеса. — Я вынул сигарету изо рта. — Сушеный кальмар… Ведь кальмар в море живет. Что ж это получается — речная тварь пожирает морскую?..

Я тут же спохватился — как бы не перегнуть палку. Ведь раковина может захлопнуться. Я хотел было встать и отойти, чтобы потом начать все сначала, но Таро повернулся ко мне всем телом.

— Речной краб, — он спешил и захлебывался, словно боясь, что его перебьют, — речной краб любит запах сушеного кальмара. Честное слово! Я знаю! Я сам ловил! Раньше, в деревне.

В светло-карих глазах Таро вспыхнула откровенная обида — как это я ему не верю? И мне показалось, я слышу скрип поворачиваемого в замке ключа. Значит, ключ подошел!

Ни госпожа Ота, ни Ямагути ни разу не говорили мне, что Таро прежде жил в деревне. Правда, я знал, что госпожа Ота ему не родная мать, но почему-то думал, что вырос он в столице. Стало быть, целину только потом залили асфальтом, и там, в темноте, тихонько шелестят тоненькие зеленые травинки, дремлют прозрачные озера. Надо только впустить туда солнце!

Странно все-таки: почему мне никто не сказал, что мальчик вырос в деревне? Для чего такая таинственность? Предположить, что нынешняя госпожа Ота сама из деревни, было бы просто нелепо. Я уселся поудобней, и мы разговорились. Речь шла только о крабах.

И вот на следующий день, впервые в моей педагогической практике, я ради одного ученика пожертвовал интересами остальных. Был понедельник — у его репетитора и учителя музыки выходной. Я решил пойти с Таро на речку. Сказал ученикам, что у меня дела, и после полудня распустил их. А сам отправился в особняк господина Ота. Накануне мальчик говорил со мной только о крабах, а о матери упомянул вскользь — это она давала ему сушеных кальмаров. Мне показалось, что Таро очень не хочется вспоминать те времена. Поэтому я и не стал ни о чем расспрашивать госпожу Ота. Просто сказал, что собираюсь взять Таро на прогулку — пусть попишет этюды. Она очень обрадовалась:

— Вы знаете, он у нас единственный; должно быть, поэтому такой нелюдим. Нет у него ни одного товарища. Только с соседской девочкой и играет.

Я дожидался Таро в гостиной — он еще не пришел из школы.

Госпожа Ота собрала краски, принесла роскошный этюдник: все продукция фирмы Ота. Сквозь стеклянную стену в гостиную било яркое солнце, на молодой женщине был облегающий шерстяной костюм лимонного цвета, и когда она сновала по комнате, под тонкой тканью непроизвольно возникали и исчезали очертания ее стройного тела.

Наконец Таро вернулся. Увидев меня, он смутился и покраснел. Потом, выслушав мачеху, молча снял ранец и закрепил за спиной этюдник, — видно было, что он подчиняется ей беспрекословно. Госпожа Ота предложила мне взять машину, но я отказался. Уже у дверей я заметил, что Таро — в светлых брюках и новеньких спортивных туфлях.

— Как бы он не испачкался, — сказал я.

Госпожа Ота вежливо улыбнулась:

— Когда он с вами, сэнсэй, это не страшно. Пусть испачкается.

Какое глубокое безразличие было в ее спокойном, учтивом тоне! Холодок его преследовал меня всю дорогу, до самой реки.

…Мы сели в электричку и сошли на следующей станции. Дамба была совсем рядом. Стараясь идти со мной в ногу, Таро почти бежал. Этюдник то и дело стукал его по спине.

Речная долина, полная той особенной тишины, какая бывает только по понедельникам, купалась в лучах послеполуденного солнца. Поблескивала вода. Шелестел камыш. Вокруг — ни души. Лишь вдоль того берега скользила рыбацкая лодчонка, лавируя между вбитыми в дно кольями. Она поднималась вверх по течению, но время от времени останавливалась. Тогда на фоне огромного неба появлялась человеческая фигурка, рыбак выдергивал колья и снова их забивал. Я взял Таро за руку, и мы спустились вниз с поросшей травой дамбы.

— Смотри — рыбу ловит.

В глазах мальчика я прочел удивление.

— Понимаешь, — объяснил я ему, — когда река такая большая, трудно определить, как идет рыба. Вчера вечером он забил колья, у берега образовалась запруда, рыба решила, что там для нее отличное жилье, пошла туда и попалась.

Мы уселись под развалинами моста неподалеку от железобетонных свай. Мост этот разбомбили во время войны и взамен его теперь построили новый, железный, чуть выше по течению. Искореженные сваи торчали из воды, напоминая о страшном взрыве. Воронка от бомбы превратилась в тихий, заросший камышом прудик. Как только мы сели, Таро снял со спины этюдник и собирался было его открыть, но я придержал его руку и подмигнул правым глазом:

— Не надо. Давай-ка лучше поиграем. Крабов, что ли, половим.

— Но мама…

Я рассмеялся и подмигнул левым глазом.

— А ты ей скажи, что этюд я забрал.

— Соврать?

Таро заглянул мне в глаза. Взгляд был не по летам проницательный. Я молча поднялся и пошел в заросли камыша.

При каждом моем шаге камыш словно оживал — десятки, нет, сотни, крабов брызгали в разные стороны. Казалось, это пруд растекается ручейками. Торопясь и толкаясь, мы с Таро ловили крабов, то и дело наступали на них ногами, давили. Сперва Таро старался не запачкаться, но после того, как на туфлях у него появились первые пятна, он отважно полез в топкие заросли. Увлекшись, он по локоть погружал руки в густую липкую грязь, обламывал ногти о корни камыша. Понемногу он отошел от меня и теперь действовал сам. Иногда до меня доносился его негромкий радостный вскрик. Удостоверившись, что поблизости нет предательских бочагов, я вернулся под сваи.

Мне захотелось смастерить камышовую дудку. Я так увлекся работой, что не заметил, как подошел Таро. Он ступал осторожно, лицо его побледнело от волнения. Едва переводя дух, он выдохнул шепотом:

— Сэнсэй, карп…

— Что, что?

— Да, да, карп! Показался и сразу удрал.

Он в нетерпении откинул со лба слипшуюся прядь и повернул к пруду, стараясь идти совершенно бесшумно. Я пошел за ним. Подойдя к воде, Таро вдруг лег на живот, прямо в грязь. Подле моей руки подрагивало худенькое детское плечо. Он горячо зашептал мне в самое ухо:

— Вон, вон, смотрите! Вон туда он удрал.

Там, куда он указывал, густою стеной стояли водоросли. Они поднимались со дна, совершенно прямые, словно тонкие молодые деревца. Их пронизывали лучи солнца, и на светлом песчаном дне колыхались синеватые тени. Казалось, все живое попряталось в этой темной чащобе. Мелкие рыбки, раки и водяные насекомые время от времени появлялись на светлой песчаной опушке, грелись на солнышке и вновь уходили в чащу.

Мы с Таро, затаив дыхание, разглядывали подводный мир. Под толщей воды были пастбища, заповедные леса, причудливые, полные обитателей замки. Вот на поверхности появилась стайка мальков хая. В глубине зарослей серебристыми лезвиями ножей заблестели спины каких-то рыбок. Смешно подпрыгнул похожий на стеклянную игрушку черный рак. На гладком песке клинописью расписался бычок. Солнце начало припекать. Легкий ветерок пробежал по воде и лизнул мне лоб.

И вот, когда жизнь пруда захватила нас целиком, неожиданно раздался громкий всплеск, в воде мелькнула огромная тень и тотчас пропала в чаще водорослей. Стайка хая рассеялась, рак исчез, над светлым песком завихрились мутные столбики. Водоросли долго раскачивались, сгибаясь под грузным телом карпа. Таро поднял мокрое лицо и огорченно сказал:

— Все. Улизнул…

Он глядел на меня растерянно. Его волосы пахли тиной и водорослями. Глаза были полны слез и все же сверкали так горячо, так ярко, что я подумал — никакой он не хилый. Он крепкий, здоровый мальчуган. В воздухе стоял сладковатый запах детского пота.

II

Жила в Нью-Йорке одна девочка, забыл, как ее звали, — ну, скажем, Кэрол. У нее был детский паралич, и с малых лет она лежала в больнице. Ей наскучила белая палата, и вот однажды она попросила, чтобы койку ее переставили к окну. А потом попросила сестру принести ей бумагу и конверты. И стала писать письма, хоть и плохо владела рукой. Опишет подробно свой день, вложит листочек в конверт, заклеит его и бросает прямо на улицу. Напишет письмо и бросит, опять напишет, опять бросит, и так — каждый день. Окно палаты выходило на шумную Пятую авеню. Недели через две на ее письма-дневники начали приходить ответы. На больничной тумбочке росла горка листков — белых, голубых, желтых. Строчки, написанные чернилами разных цветов, простым и чернильным карандашом, кричали ей: «Ты молодец, Кэрол! Держись, Кэрол! Поправляйся, Кэрол!» Со всех концов света — из Манилы, из Лиссабона, из Лондона — приходили подарки. И все это были ответы на письма, адресованные «Кому-нибудь».

Когда к Кэрол пришли из газеты, мать помогла ей дотянуться до окна. Девочка высунулась — отсюда, с пятнадцатого этажа, улица казалась глубокой пропастью. И Кэрол взглянула наверх. Показала на небо. «Я бросала письма оттуда», — сказала она корреспонденту.

Историю эту я вычитал месяца три назад в «Нью-Йорк таймс», причем совершенно случайно: Ямагути завернул в эту газету две книги, которые брал у меня почитать; и вот, сидя в столовой за порцией лапши по-китайски, я от нечего делать просматривал заголовки, пока не наткнулся на заметку о девочке. Вот это да! Совсем по-американски завоевала себе Кэрол право на жизнь. Газету вместе с книгами я принес домой, но потом куда-то засунул и, сколько ни искал ее, так и не смог найти.

Давно уже я мечтаю посмотреть рисунки детей из разных стран. Правда, иной раз газетные тресты или ЮНЕСКО устраивают выставки детского рисунка, но там всегда толпы народа, да и открыты они недолго. А чаще всего мне просто некогда туда сходить — дел у меня невпроворот. Репродукции лучших рисунков печатаются в художественных журналах, но, как и всякие репродукции, они не могут полностью передать цветовую гамму. А черно-белые и вовсе никуда не годятся; самое большее, что можно на них уловить, — это форму и композицию. В общем, такие выставки мне ничего не дают. Ведь мне хочется подержать все картинки в руках, почувствовать детей, которые их рисовали.

Как-то вечером я пошел в привокзальный ларек выпить чашку картофельной водки. Пока жарились потроха, я медленно потягивал водку, глядел на бутыль с соусом и думал, сколько же времени нужно было его выдерживать, чтобы цвет его наводил на мысль о пучине. Даже Эмденская впадина не могла бы тягаться с ним своим глубоким тоном. И вдруг, когда тепло от водки разлилось по всему моему телу, мне пришла мысль написать в Копенгаген. Да, вот это идея! Удивительно, до чего запала мне в душу история с Кэрол. Но что самое поразительное — план действий сложился у меня мгновенно.

В этот вечер я удовольствовался одной чашкой водки. А вернувшись домой, сразу же снял с полки словарь, разложил бумагу и принялся набрасывать черновик своего послания. После долгих блужданий по словарным джунглям я накатал длиннющее письмо, смысл которого сводился примерно к следующему: давайте обменяемся детскими рисунками на тему какой-нибудь из сказок Андерсена. Адрес я написал такой: Дания, Копенгаген, Ассоциация детского рисунка при министерстве просвещения. Достоверным тут было только одно — что Копенгаген столица Дании. А все прочее — плод фантазии, подогретой чашкою водки. Ну, да ладно. Лишь бы хоть кто-нибудь это письмо прочел. Не получу ответа, буду писать еще и еще, решил я. В голове у меня шумело.

На следующий день я пошел в библиотеку и, с разрешения библиотекаря, перепечатал письмо на машинке, чтобы все было как полагается.

В письме я рассказал о себе, о своих взглядах на детский рисунок. И о своей студии тоже: сколько у меня учеников, и сколько им лет, и каких методов обучения я придерживаюсь. Словом, выложил все как есть. И добавил, ссылаясь на опыты специалистов, что рисунки на темы сказок — лучший способ расшевелить фантазию ребенка. Письмо получилось ужасающе длинное. Мне казалось, что я смогу убедить своего безыменного адресата только полнейшей искренностью, безыскусной и немудрящей, как майский жук, и потому писал обстоятельно и нудно. В конце письма я предлагал: пусть дети сделают рисунки на тему сказок Андерсена, а мы потом этими рисунками обменяемся и проведем их сравнительное изучение. Мне казалось, что если дать детям одну и ту же тему, легче будет избежать ошибок в оценке их работ. А иначе такие ошибки неизбежны из-за различия в нравах и обычаях наших стран. И хорошо бы нам сверить свои наблюдения — это поможет понять, что стоит за каждым детским рисунком.

На первое письмо ответа не последовало. На второе тоже. Я послал третье. И вот, когда я уже решил, что больше писать нет смысла и надеяться не на что, вдруг прибыл ответ. На конверте значился адрес отправителя: Дания, Копенгаген, Восточная улица, Общество Андерсена. Письмо было подписано некоей Хельгой Либефрау. Я очень обрадовался — предложение мое было принято с энтузиазмом. Хорошенько поползав по словарю, я опять написал в Копенгаген. Я благодарил миссис Либефрау и предлагал ей обменяться детскими рисунками ровно через три месяца. Очень скоро Либефрау сообщила, что, как только получит от меня бандероль с рисунками, вышлет мне авиапочтой рисунки датских ребят. Письмо было совсем коротенькое, но с постскриптумом:

«Еще подростком я постоянно служила мишенью для всякого рода обидных и мрачных шуток. А теперь, совершенно неожиданно, стала такой же мишенью и для Вас. Всему виной — моя немецкая фамилия, за которую я, разумеется, не могу быть в ответе.

Я хотела бы обратить Ваше внимание на то обстоятельство, что еще не состою в браке. И потому просила бы вас впредь называть меня не „миссис“, а „мисс“. Искренне ваша

Хельга».

И действительно, смутно помня, что «либе фрау» по-немецки «милая жена», я допустил неловкость — в своих письмах называл незамужнюю Хельгу «миссис». И теперь в письме слово «мисс» было напечатано заглавными буквами и дважды жирно подчеркнуто. Я побежал в библиотеку и торопливо настукал на машинке ответ. Таро стал ходить ко мне в студию как раз с того дня, когда я получил от мисс Хельги второе письмо. Мы с нею условились обменяться рисунками через три месяца, так что мне предстояло основательно потрудиться. Голова у меня распухла от множества планов. Я задумал провести со своими учениками дополнительные занятия — пусть порисуют на темы сказок. Страшно хотелось рассказать ребятишкам, что их рисунки поедут в Данию. Но я твердо решил ничего им не говорить. Эта новость их выбьет из колеи, да и родители ради такого случая полезут им помогать. Вообще, это палка о двух концах: правда, ребята все время будут думать о рисунках, но зато потеряют всю свою непосредственность. Мысль о Дании свяжет им руки. Ведь для ребенка рисунок — всего-навсего преодоление какой-то трудности, с которой ему пришлось столкнуться в данный момент. Нарисовал — и тут же забыл об этом. Его уже несет дальше. Самый процесс рисования не так уж его привлекает. А вот родители, узнав, что рисунки пойдут за границу, безусловно, взволнуются. Они не выдержат и начнут помогать ребятам — можно не сомневаться. И непременно станут навязывать им свои вкусы, — это скажется и на форме предметов, и на раскраске. Ведь во взрослых прочно засели те трафаретные представления, которые им так упорно и долго прививали. Такой вот родительский нажим сковывает детское воображение. На первый взгляд это, может, и не заметно, но дело обстоит именно так. Ребенок с сильной индивидуальностью, пожалуй, еще найдет выход: нарисует так, чтобы понравилось и мне, и родителям. А вот слабый будет метаться между двух огней. Поэтому лучше помалкивать до поры до времени — тогда родители не станут лезть к ребятам со своими советами. Ведь большинство из них посылает детей в студию лишь потому, что в среде мелких служащих это модно.

Между тем дело, которое я затеял под впечатлением случая с Кэрол, приняло неожиданный оборот. Примерно через неделю после того, как от мисс Хельги пришло второе письмо, мне вдруг позвонил секретарь господина Ота и передал, что его патрон хочет срочно меня повидать. Вечером того же дня за мной прислали машину. Шофер привез меня в отель и сказал, что господин Ота ждет в ресторане. Администратор тут же ему позвонил, и бой провел меня в отдельный кабинет. Господин Ота сидел один за накрытым столом. Роскошный обед начался с мартини и кончился коньяком.

Казалось, господин Ота излучает тепло и радушие.

— Я слышал, что вы уделяете моему сыну много внимания, и мне захотелось отблагодарить вас, — начал он.

Впрочем, как выяснилось позднее, пригласил он меня совсем не для этого. За обедом мы болтали с ним о знакомых художниках, занимающихся с детьми, о бюджете частных школ рисования, о винах, о разных мелочах жизни. Потом поднялись из-за стола и с коньячными рюмками в руках расположились в глубоких кожаных креслах. Только тут господин Ота перешел к делу. Оказывается, ему стало известно о моей переписке с Копенгагеном. Меня словно громом поразило.

Господин Ота уселся поудобнее и, повернувшись ко мне, с любезной улыбкой сказал:

— Блестящая мысль! Не знаю, как вы до этого додумались, но выражаю вам свое искреннее восхищение! Будь вы служащим моего конкурента, я бы все силы приложил, чтобы переманить вас к себе, и назначил бы вам высокий оклад.

Он извлек из кармана пиджака письмо и протянул его мне. Увидав, что отправитель его — Хельга, я так и подскочил от неожиданности. А когда прочитал письмо, то все понял. Господину Ота пришла в голову точно такая же мысль, как мне, но я опередил его на неделю. Он предложил послать обществу Андерсена детские рисунки, которые будут собраны со всех концов Японии, с тем чтобы в обмен получить рисунки датских ребят. Но Хельга отказалась, объяснив, что уже успела договориться с другим человеком. Общество Андерсена, писала она, весьма признательно обоим господам за интересное предложение, но опасается, что два одинаковых мероприятия только запутают детей, и потому решило принять то предложение, которое поступило первым. Далее была указана моя фамилия и адрес. Я вернул письмо господину Ота. Он усмехнулся.

— Сперва мне стало досадно. Я решил, что дело проиграно. Потом стал собирать о вас сведения. И что же — оказывается, это учитель моего сына! Признаться, я был поражен. Я и понятия не имел, что сын учится рисовать. Право, мне стыдно, но ничего не поделаешь… Так вот, я пригласил вас сюда, чтобы как следует все обсудить.

В этот вечер мы с ним беседовали до девяти часов. Мысль его, коротко говоря, заключалась в том, чтобы устроить конкурс, в котором участвовали бы все школы страны. В принципе я был согласен с ним, что это повсюду вызовет интерес к рисованию. Но вот что меня смущало: ведь если преподаватели станут подхлестывать своих учеников и натаскивать их, чтобы побольше ребят отличилось на конкурсе, тут ничего хорошего не жди. Дети, которые получат премии, загордятся, начнут повторять самих себя, а остальные станут им подражать. И вообще, если господин Ота намерен использовать конкурс как рекламу для своей фирмы, я на это не пойду. А ведь как-никак общество Андерсена договорилось именно со мной. Если же господин Ота готов действовать бескорыстно — что ж, я согласен, чтобы он взял на себя организационную сторону. Он выслушал меня и степенно кивнул:

— Прекрасно вас понимаю. Но, поверьте, конкурс никак не поможет мне увеличить сбыт красок. Ведь по рисунку не угадаешь, чьими красками он сделан — моей фирмы или какой-нибудь другой. Допустим, учитель посоветует детям пользоваться моими красками. Но им же не возбраняется покупать краски и у других. Так что я тут ничего не выигрываю.

На обратном пути, в машине, он предложил мне стать консультантом в его фирме; бывать там нужно лишь изредка, в те дни, когда у меня нет занятий в студии. Решил, видно, откупить мое первенство. Но я отказался; единственное, чего я хочу, объяснил я ему, — это знакомиться с детскими рисунками в подлиннике. И никаких расчетов на этом не строю. Тогда господин Ота переменил тему и стал расспрашивать о моих принципах художественного воспитания. Я вкратце рассказал ему, каких методов обучения придерживаюсь в своей студии. Он внимательно слушал, понимающе кивал, затем проговорил:

— Другими словами, вы добиваетесь того, чтобы, рисуя, ребенок чувствовал себя свободно. Вы хотите привить ему любовь к предмету, избавить от скованности.

— В общем, да.

— Отлично. Мне это на руку.

— ?..

— Красок будут покупать больше…

Господин Ота обронил эту фразу словно бы невзначай, небрежно развалясь на сиденье. Но с меня мигом слетел весь хмель. На душе стало скверно.

Дней через десять мои неприятные предчувствия подтвердились. Господин Ота пригласил меня к себе домой и показал тщательно разработанный и отпечатанный на ротаторе проспект конкурса детского рисунка. Адресован он был директорам всех школ страны. На первой странице красовалось совместное обращение министра просвещения Японии и датского посла — уж не знаю, как господину Ота удалось его раздобыть. Затем шел длинный список членов жюри — художники, обозреватели по вопросам педагогики, разные деятели, представляющие как прогрессивные, так и консервативные направления в искусстве. Дочитав последний абзац, я понял, что от первоначального моего замысла не осталось и следа: школам, которые представят на конкурс наибольшее число отличных рисунков, будет присуждена коллективная премия. В проспекте об этом говорилось лишь вскользь, где-то в нижнем углу страницы — ни жирного шрифта, ни восклицательных знаков. Если не считать кратенького упоминания о том, что фирма «Краски Ота» поддерживает обращение министра и датского посла, ее владелец никак не рекламировал собственной продукции.

— Я попросил бы и вас представить на конкурс самые лучшие рисунки, — проговорил он любезным тоном.

Откинувшись на спинку дивана, заложив ногу за ногу, господин Ота дымил дорогой сигарой. Весь вид его говорил о полнейшем довольстве жизнью. Был он среднего роста, не очень плотный. Однако здоровый цвет лица и живой, острый блеск его глаз свидетельствовали о незаурядной силе, и ему, как видно, очень хотелось, чтобы я ее почувствовал.

— Премию обещаете? — спросил я, давая ему понять, что он нарушил наш уговор.

Не взглянув на меня, он спокойно проговорил:

— A-а, вы об этом… Не знаю, читали ли вы сегодняшние газеты… Опять сокращены бюджетные ассигнования на школы. Мне думается, при таком положении дел коллективная премия — более разумная трата денег, чем индивидуальная.

Я молча уставился на него. Ловкий ход! Посмей после этого упрекнуть его в том, что он подстегивает честолюбие учителей и создает нездоровый ажиотаж среди ребятишек! А до чего же красиво все подано — ведь в проспекте как будто бы и не пахнет рекламой. Я медленно размешал ложечкой кофе, потом сказал:

— Вы обещаете премию, чтобы заинтересовать конкурсом побольше детей. В прошлый раз вы мне сказали, что дети вольны пользоваться красками любой фирмы. Выходит, вы готовы пойти на такие расходы ради того, чтобы все фирмы продавали как можно больше красок?

— Не совсем так.

Он стряхнул сигарный пепел прямо в кофе и улыбнулся.

— Мой рынок — восточная Япония, все районы к востоку от Токио. Тут у меня конкурентов нет. И если дети станут покупать краски, то непременно в моих магазинах. Это и есть моя доля прибыли.

Он помолчал, взглянул мне в лицо и продолжал уже более мягким тоном:

— А в западных районах дело будет обстоять именно так, как вы сказали. Тут уж старайся не старайся, все равно прибыль достанется конкурентам. Так что с чисто коммерческой точки зрения эта операция невыгодна. Будь я помоложе, и браться не стал бы. Кто поверит в благотворительность делового человека? Мои же служащие наговорили мне по этому поводу кучу неприятных вещей.

Его спокойные слова прозвучали веско. И в то же время подчеркнуто скромно. Я почувствовал раздражение и неприязнь. Он сидел, развалясь на диване, такой великодушный, неуязвимый — и непонятный. Я отпил кофе и попробовал возразить:

— Но если будет обещана премия, вряд ли вам удастся получить стоящие рисунки. Дети ведь очень сообразительны, — они сразу поймут, чего хотят от них взрослые. И вы соберете самые заурядные, аккуратненькие, приглаженные картиночки.

— Знаю, — кивнул господин Ота и бросил недокуренную сигару в чашку с кофе. Словно и не почувствовав в моих словах горечи, он деловито сказал: — Я знаю, в этом смысле премия ничего не даст. Но в Японии ни один человек не станет рисовать просто так, если ему ничего не посулить. Ведь как у нас обстоит дело: детский сад готовит в начальную школу, начальная школа — в среднюю, а колледжи и университеты, в свою очередь, готовят молодежь для работы в учреждениях и в фирмах. Конечно, лозунг «Рисование формирует личность ребенка» сам по себе хорош. Но жизнь диктует свои законы. Люди только о том и думают, как бы кончить школу, поступить в университет, потом устроиться на хорошую службу. А на рисование всем наплевать. Вот потому я и думаю — пусть дети рисуют, как хотят, только бы рисовали. По-моему, это самое главное.

Закончив эту тираду, он вздохнул и придвинул поближе бутылку виски и стаканы, стоявшие на столике у дивана. Потом налил нам виски, поднял свой стакан, слегка кивнул мне и сказал:

— Все это, конечно, печально….

Сделав глоток, господин Ота поставил стакан на столик и снова посмотрел на меня. Глаза его излучали отеческую теплоту. Взгляд был безмятежный, он явно наслаждался сознанием собственной добродетели, он неторопливо пережевывал ее, словно корова — жвачку.

Здорово он обвел меня вокруг пальца! Легко, без всяких усилий. Заранее все обдумал и ждал подходящего момента. Сидит теперь, спокойный, самоуверенный, и ничем его не проймешь. До чего гладко все у него получается. Очень похоже на правду — именно потому, что где-то тут кроется ложь. Фразы прилизанные и ровные, как подстриженный газон. Он преисполнен любви к ближнему. И подкупающе откровенен… На такие-то прибыли он рассчитывает, таких-то убытков ждет. Да, он согласен, премии развращают детей — но надо же прививать им любовь к рисованию, оно их избавит от скованности! Критикует систему образования и собирается пожертвовать на нее кругленькую сумму. А в довершение всего с грустной миной дает мне понять, что двадцать миллионов детей страдают от сознания социального неравенства. Где уж мне с ним состязаться! Мне нечем крыть. Ведь я не имею возможности подсчитать, какую именно прибыль он извлечет из собственной добродетели. Ну на что я могу сослаться? Лишь на то, что его благородные доводы припахивают ложью, как и все чересчур совершенное, и что запах этот раздражает мое обоняние? Нет, не могу я бороться такими методами… Я был подавлен весомостью его доводов; к тому же он не давал мне на них возразить. Словом, сопротивление мое было сломлено. На это он, видимо, и рассчитывал.

— Так. Ну что же вы скажете?

Он протянул мне бутылку виски. Я налил себе и залпом выпил.

Как уверенно он наполнял свой стакан! До самого края. И быстро приподнимал бутылку, чтобы не пролилось ни капли. В нем совсем не чувствовалось неотесанности нувориша — разве только, что бросил в чашку с кофе недокуренную сигару. Ничего не скажешь, у него вид истого джентльмена, хотя в трудную послевоенную пору жизнь его, очевидно, проходила в жестоких, кровопролитных схватках.

— Так как же, может, вы все-таки согласитесь с нами сотрудничать?

Господин Ота поставил бутылку на столик и внимательно посмотрел на меня. Я только рукой махнул:

— Да нет, где уж мне!

— Но идея-то ваша.

— Пустяки! Датчане рады будут установить с вами контакт, Ота-сан. А мне только бы получить детские рисунки.

Господин Ота кивнул, словно знал мой ответ заранее, и опять протянул мне бутылку. Но я заткнув ее пробкой и молча вернул ему. Затем, словно между прочим, спросил:

— А вы видели рисунки Таро-куна?

От такого неожиданного поворота он растерялся, часто заморгал. Потом с неловкой усмешкой отвел глаза:

— Нет… Что ж поделаешь, я очень занят.

Странно все-таки: ни при первой нашей встрече, ни сегодня он не поинтересовался успехами сына — тогда, в ресторане, только упомянул о нем, но ничего у меня не спросил. Разговоры наши носили чисто деловой характер. И еще мне показалась странной тишина, царившая во всем доме. Сегодня, как и в прошлый раз, господин Ота принимал меня один. Приглашение мне передал по телефону его секретарь, у входа меня встретила угрюмая пожилая прислуга. Ни госпожа Ота, ни Таро не появились. После того как за мною закрылась тяжелая дверь кабинета, из других комнат за все время не донеслось ни единого звука. Дом казался необитаемым. Лишь один раз бесшумно вошла прислуга, подала кофе. Госпожи Ота могло не быть дома. Но где же Таро? Что он делает? Я взглянул на массивные стены, на тяжелую дверь. Нет, свежим запахам водорослей и влажной земли сюда не проникнуть.

— Я как-то спрашивал Ямагути-куна. Он сказал, что по программе Таро успевает не хуже других.

— Отметки еще ни о чем не говорят. Дело совсем не в этом. Таро-кун не может рисовать. Вернее, у него совершенно нет тем для рисунков.

Заложив ногу за ногу и облокотившись на ручку дивана, господин Ота некоторое время с принужденной улыбкой почесывал голову. Вдруг он хлопнул себя по лбу, словно его осенило.

— В меня пошел! Сказать по правде — тут доля моей вины. Я ведь никогда не умел рисовать, да и не любил. Только и думал, как бы удрать с урока рисования. А теперь у меня фирма красок. Вот ирония судьбы, не правда ли?

Тут он громко, прерывисто рассмеялся, в горле у него забулькало, заклокотало. Вспомнил, должно быть, что-то свое и развеселился. Потом сказал:

— Конечно, мне неудобно говорить вам такие вещи, но ведь в университет можно попасть и не умея рисовать. Верно?

Я слушал его в пол-уха. Меня тоже разбирал смех, и, чтобы не расхохотаться, я потянулся за бутылкой. Ну вот, господин Ота, наконец-то вы имели неосторожность признаться во лжи! В вашем крепостном валу образовалась брешь. Заметив, что я улыбаюсь, он с довольным видом развалился на диване. Достал сигару, с наслаждением понюхал ее, потом закурил. Нет, больше ему не провести меня. Я его раскусил. Передо мной просто-напросто торгаш. Напористый и ловкий. Сумел же он обработать датского посла и министра просвещения! Теперь вот решил использовать в своих целях всех школьников и учителей рисования в стране. А его собственный сын мучается — не в силах сделать самого простенького рисунка. Господин Ота понятия не имеет о физиологии детской живописи. Для него это только вопрос сноровки. Все его нападки на нынешнюю систему образования, не заботящуюся о формировании личности, — пустые слова. Сам-то он озабочен лишь тем, чтобы сын его в положенное время получил университетский диплом. Остальное ему безразлично.

В меня снова вошла мертвящая тишина особняка. До чего этот дом похож на самого Таро! Красивая, аккуратная пустота без пятнышка и пылинки. Пустота разделена на комнаты, и в них, словно в клетках, живут люди. Им нет никакого дела друг до друга. Бури никогда не сотрясают этих стен. Ни вздох, ни живой человеческий голос не нарушают тишины. Даже сам хозяин живет в своих покоях, словно квартирант.

— Разрешите задать вам один вопрос…

Не выпуская изо рта сигары, господин Ота кивнул.

— Ваша супруга, кажется, сама выбирает друзей для Таро-куна?

— Очень может быть. Она воспитательница весьма строгая. — Господин Ота пристально взглянул на меня. — Однако вы хорошо осведомлены…

— Таро-кун рисует только кукол. Потому что играет только с соседской девочкой. Ни на одном из его рисунков нет человека. Он ни разу не нарисовал ни папу, ни маму. По-моему, ему просто не хочется их рисовать.

Господин Ота почуял, что в тоне моем что-то изменилось. Он даже вынул сигару изо рта.

— Интересно знать: почему?

— Не могу вам сказать. Ведь я не слишком близко знаком с вашей семьей. Мне ясно одно — Таро-кун очень одинок. И потому не может рисовать. Дело тут вовсе не в недостатке способностей. Если так будет и дальше, я все равно ничему не смогу его научить, сколько бы ни старался.

Господин Ота молча дымил сигарой. Атмосфера в кабинете сгустилась. Каждой клеточкой тела я ощущал ее давящую тяжесть.

— Впечатление такое, что сами вы не уделяете сыну никакого внимания, а ваша супруга, наоборот, чрезмерно его опекает. Ведь это жестоко — заставлять ребенка заниматься с репетитором, учиться музыке, да еще и рисованию.

Господин Ота приподнялся, протянул было руку к звонку, но, видимо, передумал и только прищелкнул языком. «А, все равно, тут ничего не поделаешь», — как бы говорило его лицо. Мне показалось, что в кабинете стало темнее. Господин Ота ненадолго задумался, потом, словно отгоняя неприятные мысли, энергично тряхнул головой. Глаза его смотрели безмятежно, на лице играла уверенная улыбка богача. И я понял — слова мои нисколько его не ранили.

— Мне хотелось бы что-нибудь преподнести вам в знак благодарности.

Я взглянул на него с удивлением.

— Разумеется, после выставки мы передадим вам рисунки. Это само собой. Но, мне кажется, этого мало. Неудобно все-таки забирать вашу идею даром.

— С меня достаточно красок и рисовальной бумаги.

Резко, едва не опрокинув кресло, я встал — не дождался даже, пока поднимется господин Ота, — и вышел в коридор. Здесь было чисто, светло, бледно-кремовые стены сияли улыбкой, излучали покой, но безмолвие подавляло, — казалось, идешь по больнице или по дну аквариума. Я чувствовал — где-то здесь, за стеной, скорчилось под одеялом хрупкое детское тело.

Я направился к вокзалу, решил — выпью водки в ларьке, а потом уж пойду домой. Наступила ночь. Все привокзальные магазины давно закрылись. В окнах домов не было света. На пустынной площади два молодых железнодорожника играли в мяч. Днем, наверное, некогда — работают. Они вглядывались в темноту, подавали голос и на голос бросали мяч. Мелькая смутной тенью, он неуверенно перелетал от одного к другому.

Я выпил две чашки картофельной водки и снова вышел на площадь. Железнодорожников уже не было. Только что подошла электричка. Шурша шинами, поскрипывая тормозами, на площадь со всех сторон выскакивали такси, — подобрать ночных пассажиров; официантов, девушек из дансингов. Я миновал контроль и сверил часы. Пахло пылью и бензином, но когда я проходил мимо женщины, садившейся в такси, на меня повеяло пряным запахом духов и вина. Она села в машину, прижалась лбом к стеклу и стала смотреть на улицу. Лицо ее было бледно, влажные глаза лихорадочно блестели. Кто ее провожал? Я проследил за ее взглядом. Стояла глубокая ночь. Ни человека, ни тени. Я поспешил к ней, но тут раздался визгливый гудок, и машина с госпожой Ота ринулась в темноту.

III

С того дня, как мы с Таро побывали на речке, между нами пролегла узенькая, едва заметная тропка. Приходя в студию, мальчик сразу садился рядом со мной, прижимался ко мне плечом и внимательно наблюдал за моими руками, растиравшими гуашь. Я беден и не могу покупать ребятам дорогие краски. Убедившись, что гуашь моего собственного производства мало чем отличается от фабричной, я стал приготовлять ее каждый день: смешиваю клей, льняное масло и краски в порошке. А иногда делаю сам даже масляную краску и натягиваю холст на подрамник — на случай, если кто-нибудь из ребят постарше захочет пописать маслом. Обычно я сажусь на пол, рассаживаю детей вокруг и, орудуя шпателем, что-нибудь им рассказываю.

Таро всегда внимательно слушал мои рассказы о животных и чудаках. В самых интересных местах он закидывал голову и тихонько смеялся. Всем своим существом я ощущал его теплое дыхание, вырывавшееся из красиво очерченных ноздрей. Молочно-белые, чуть прозрачные у краев, зубы его влажно поблескивали. Много раз мы с ним вспоминали улизнувшего карпа.

В воде все кажется больше, чем на самом деле. Но этот и вправду был великан. Иначе водоросли не раскачивались бы так сильно. Должно быть, он хозяин пруда.

Когда я умолкал, в ясных глазах Таро появлялось мечтательное выражение. Я знал, — он видит сейчас огромную рыбину, уходящую в чащу водорослей. Я и сам это видел, наблюдая, как меняются глаза Таро во время моего рассказа — то загораются, то мрачнеют. Ведь он дал мне ключ от потайной двери.

В мою студию ходит около двадцати детей. И каждый дарит мне присущие только ему слова и выражения. Дарит образы, порожденные его фантазией. И только расшифровав эту тайнопись самым тщательным образом, можно проникнуть в их внутренний мир. А ведь у каждого ребенка свой шифр. С чужим шифром лучше и не суйся. У мальчика, который управлял королевством игрушек, я иногда спрашивал о соотношении сил в кабинете министров.

— Кто у них теперь главный? Енот?

— Нет, слон.

— А что же енот? Вышел в отставку?

— Да, в последнее время он что-то не очень был в чести. Упал с лестницы, переломал себе кости.

— Жаль, он ведь толковый!..

Во время таких вот разговоров между нами устанавливалось взаимопонимание.

Вскоре после того как Таро дал мне ключик от двери, он начал перебивать меня во время рассказов и просить:

— Сэнсэй, бумагу!

После того как это повторилось несколько раз, я попробовал пошутить:

— Что, опять в уборную?

— Фу, сэнсэй! Рисовать буду.

Так, болтая со мной, он понемногу приучался к бумаге, кисточкам, краскам.

Словом, Таро получил первый заряд энергии, но сам этой энергии пока что не излучал. На то, чтоб он стал излучать ее, потребовалось немало времени. Его внутренний мир был подобен морскому берегу, усеянному обломками многих кораблекрушений. Поди разберись в этом хаосе! Ни мне, ни ему самому это было еще не под силу. Пока он со мной разговаривал, просил у меня бумагу, ему страстно хотелось рисовать. Но стоило ему взяться за кисточку, как им овладевала растерянность: что делать? Просить помощи у мачехи? Срисовывать картинки с учебника? Или снова и снова рисовать надоевших кукол?.. Ничего другого он не умел и теперь мучился над чистым листом, не в силах перенести на бумагу одолевавшие его образы. Иногда Таро приносил мне заляпанную краской бумагу и шептал:

— Сэнсэй, нарисуй! Ну, пожалуйста, того карпа, ну…

Прижимался ко мне ласково и чуть робко. Но за этим чувствовалась избалованность единственного ребенка, — если я молчал, он толкал меня, тыкал пальцем мне в грудь, а не то заходил за спину и щипал. И не просто, а с вывертом, сильно вцепляясь в кожу двумя ноготками. Я вздрагивал от обжигающей боли и чувствовал — мальчика так и трясет. Но мне было радостно — наконец-то с него начинает слезать оболочка. Он наступал на меня, пытаясь избавиться от скованности, терзавшей его, словно опухоль. В таких случаях я отдаю себя на съедение. Не умею увертываться, как Ямагути. Тот, чтобы сберечь свои силы, приучает детей к автоматизму. А я, беспрестанно возясь с ребятишками, упустил какой-то момент и теперь уже не могу писать сам. Живые человечки заменили мне краски и холст.

Ведь тогда я взял Таро ловить крабов, чтоб он полюбил песок, реку и пруд. Чтоб перестал быть таким чистюлей. И он почувствовал, как прекрасна, мягка и тепла земля. На следующий день, едва он пришел в студию, я протянул ему пузырек с красной краской для рисования пальцем. Он уже без всякой брезгливости раскупорил бутылочку, обмакнул палец и стал красить бумагу, пока не закрасил всю сплошь, — обычно так делают малыши из детского сада. Протягивая мне лист, он смущенно сказал:

— Оборотень.

— Гм…

— Оборотень в горах, — и постучал по бумаге пальцем.

Немного спустя, когда я кончил смешивать гуашь и закурил, Таро опять подошел ко мне. Я спросил его — одними глазами, в чем дело. С очень серьезным видом он зашептал:

— Знаешь, куда пошел оборотень?

— В горы, да?

Таро недовольно покачал головой. Словно невзначай я вытащил чистый лист бумаги и сказал:

— У, оборотни — они шустрые. Я знал одного — он как-то напился сакэ и давай бежать со всех ног!

У Таро заблестели глаза.

— Куда?

— В Данию.

— Ну… А мой на улицу!

Он взял у меня бумагу, сунул кисточку в краску и начал рисовать — порывисто, но неуверенно. Потом протянул мне еще не просохший лист, и я увидел нечто бесформенное и непонятное.

— Оборотень стал мальчиком, — объявил он.

— Ишь ты!

— И сел в автобус.

— Вон оно что!

— А потом сдох.

Таро снова обмакнул палец в краску и закрасил часть рисунка.

В этот день Таро сделал два рисунка. Интересно, что оба раза он пользовался только красной краской. Это значило, что в своем эмоциональном развитии он на несколько лет отстает от детей своего возраста. Мне известно по опыту, что красный цвет — это цвет гнева, символ атаки и замешательства. Таро с чем-то боролся. Почему оборотень вдруг превратился в мальчика, сошел с гор и сел в автобус?

У Таро нет друзей. Дети из нашей студии его тяготят. Играть с невоспитанными, грязными ребятишками с улицы мачеха не позволяет, и он всегда одинок. Рисунком Таро мстил за свое одиночество. Вот почему оборотень стал мальчиком, а потом умер. Так что странная выдумка Таро имеет довольно ясную подоплеку. И он по-своему прав.

Но я не мог довольствоваться этим изящным логическим построением, В ярко-красной мазне мне чудилась фигурка Таро. Мальчик рвался из привычной среды, ему хотелось куда-то бежать, но куда же, куда?.. Я смотрел на закрашенную красным бумагу, где никто, кроме меня, ничего бы не смог разобрать, и видел открытую рану. Рану эту необходимо углублять. Вот о чем я раздумывал, сидя в темнеющей студии, пропитанной сладковатым ребячьим запахом.

Вскоре я побывал у госпожи Ота, предварительно созвонившись с нею. Мне хотелось кое о чем ее расспросить. С господином Ота отношения у меня были сложные, не то что у Ямагути. Я не мог откровенно сказать ему, в чем вижу причину изломанности Таро. Господин Ота вышел у меня из доверия. Может, он и способный коммерсант, но отцовских чувств лишен начисто. Так что он может лишь затруднить мою задачу.

Я стоял в холле и с острой тревогой ожидал появления хозяйки дома. Как-то она встретит меня, какими глазами посмотрит? Но вот она появилась, такая же, как всегда, — цветущая, выхоленная, подтянутая, примерная мать и жена. До чего это все не вязалось с ней — картина ночного вокзала, последняя электричка, запах вина. Увидев меня, она низко поклонилась.

— Я вас ждала. Проходите, пожалуйста.

Она провела меня по коридору в гостиную. Я уже был в этой комнате — в тот раз, когда повел Таро на речку. На светлых стенах плясали яркие блики весеннего солнца. Там, где лучи его падали на картины, холст казался прозрачным. Полотна, видимо, принадлежали художникам, которые пользовались покровительством господина Ота, и говорили о довольно капризном вкусе хозяина. Здесь все было вперемежку — натюрморт в стиле Сезанна, а рядом — абстрактное полотно Ямагути под Никольсона. Должно быть, господин Ота приобретал картины заочно, — просто давал секретарю деньги на их покупку. Я закурил, ожидая, пока госпожа Ота сядет.

Началась светская беседа, и вскоре я стал раскаиваться, что пришел. Госпожа Ота уверенно играла роль преданной жены и мудрой матери. И постоянно впадала в штамп. Ей и в голову не приходило, что я видел ее тогда, ночью, на привокзальной площади. Я говорил о характере Таро, о его рисунках, а она усердно кивала, соглашалась со мной во всем. Потом вздохнула.

— Да, наш сын — мальчик со странностями. Может, он не совсем обычный?

Весь ее вид и даже голос выражали искреннюю озабоченность, к которой примешивалась едва уловимая ирония. Я ничего не ответил. Из десяти матерей моих учеников — а это все дети из бедных семей восемь задают тот же самый вопрос. Только вкладывают в него совсем иной смысл — они боятся, что дети у них необычные. Когда же я начинаю их разубеждать, они вдруг скисают. В общем, и так плохо, и этак плохо: говоришь, что ребенок необычный, — пугаются, говоришь, что обычный, — расстраиваются. Причем тек реагируют все, словно сговорились. Возможно, это происходит от неосознанного желания каждой матери считать своего ребенка гениальным.

— В последнее время Таро-кун несколько изменился. Впрочем, скоро вы это сами увидите.

Словом, я увильнул от ответа на вопрос госпожи Ота, потому что не был уверен, что это ее действительно интересует. Просто она в совершенстве владеет искусством светской беседы — знает, когда что спросить, когда что ответить.

Я объяснил ей, как мне удалось выведать у Таро, что он жил в деревне. И вновь восхитился ловкости, с которой она разыгрывала примерную жену и заботливую мать. По правде сказать, я раскрыл ей свои карты с некоторой опаской, но она продолжала сохранять полную безмятежность.

— Наверное, воспоминание о том, как он когда-то ловил крабов, долго будет играть важную роль в душевной жизни Таро, — сказал я. А потом стал, словно невзначай, расспрашивать о его тогдашнем житье-бытье: — Насколько я знаю, они с матерью частенько сиживали на берегу речушки…

— С удочками в руках, — спокойно докончила госпожа Ота мою осторожную фразу. — Мать Таро была прекрасная женщина. Я слышала, что она очень серьезно относилась к его воспитанию… Но ведь вы сами понимаете — провинция, развлечений никаких, разве что бродячая труппа заглянет. Говорят, перед каждым спектаклем она, бывало, всю ночь напролет читает пьесу. И только если удостоверится, что Таро полезно ее посмотреть, берет его с собой в театр. Насколько я могу судить, она была человек очень тонкий.

Госпожа Ота взяла со столика чашку с кофе, сделала маленький глоток и печально добавила:

— Я ведь тоже стараюсь изо всех сил… Но только и слышу, что слишком строга, что слишком усердно прививаю ему хорошие манеры…

Она опустила глаза и беззвучно поставила чашку на блюдце.

Так. Моя карта бита. Я почувствовал раздражение и стал поспешно припоминать все, что мне было известно об этой женщине. Вспомнил, как при первой нашей встрече она двумя словами дала характеристику Ямагути точную и убийственную. Вспомнил, как она собирала Таро на речку и как не вязались ее заботливые слова с безразличным и отчужденным выражением глаз. И вдруг я увидел совсем другие глаза, с загадочной поволокой, затуманенные вином, — мне вспомнилась привокзальная площадь ночью. И все-таки больше всего мне запал в душу один пустячный эпизод. Было это в тот раз, когда мы с Таро собирались на речку. Уже в дверях, взглянув на его новенькие спортивные туфли, я сказал госпоже Ота, что он может испачкаться. Она ответила тогда, что если мальчик со мной — то ничего, пусть испачкается. И все. Но я остро почувствовал холод — он исходил от той части айсберга, которая скрыта под водой… Ее явно раздражало, что первая госпожа Ота считалась образцовой матерью. В этом можно не сомневаться. Уж слишком усердно она заботилась о манерах мальчика и муштровала его. Впрочем, скорее всего, как и говорил Ямагути, она делала это из самых благих побуждений. Конечно, она молода, неопытна, потому и не знает, как надо воспитывать ребенка. Мать это чувствует сердцем, но Таро ей неродной. Беспрерывная муштра опустошает детскую душу. Правда, госпожа Ота призналась, что ее осуждают за излишнюю строгость, но сама она вряд ли понимала, какое зло причиняет мальчику.

Заметив, что я допил кофе, она нажала кнопку звонка. Должно быть, у них тут звонки в каждой комнате. Учтиво осведомившись, не желаю ли я зеленого чаю, она приказала прислуге подать его. Потом вышла из комнаты и через минуту вернулась со спицами и мотком шерсти. Я увидел почти готовый детский свитер. Она развернула его, посмотрела на свет, усмехнулась.

— Уже весна, а я… — и принялась вязать.

И опять потекла непринужденная светская беседа. Когда прислуга принесла чай и печенье, госпожа Ота стала усиленно угощать меня — вообще оказывала мне всяческое внимание. И странно мне было в эту минуту вспомнить ту женщину, которую я увидал ночью на привокзальной площади. Она ни на секунду не выпускала спиц из рук. Пальцы ее порхали, метались вправо и влево, атаковали шерсть, нацеливали спицы на петли — и ни разу не промахнулись. Вот не подумал бы, что она такая… Как знать, может, я в ней и ошибся. После некоторых колебаний я решил повторить ей то, что уже говорил господину Ота.

— В последнее время Таро-кун несколько изменился. Но все же, мне кажется, он очень одинок. Единственный ребенок — потому и развивается не совсем правильно. Вот, к примеру — Таро-кун никогда не рисует детей. Посоветуйте ему чаще играть с ребятами.

Некоторое время она размышляла, продолжая вязать, потом подняла голову.

— Вы совершенно правы. Он такой замкнутый, ничего с ним не поделаешь. Муж говорит, что я без того слишком вмешиваюсь в его жизнь. Но не могу же я предоставить его самому себе. Ведь среди его одноклассников есть и дурные дети. А если я начну ему что-нибудь советовать, он тут же обидится и уйдет в себя…

— Видите ли, у детей свой особый мир.

— Все это верно, но…

— Простите, если это вам покажется грубым, но, по-моему, надо учить Таро не быть таким паинькой. Пусть дерется до крови. Нет, конечно, я это не в буквальном смысле, я вовсе не хочу, чтобы дети устраивали кровопролития. Но пусть хоть иногда поозорничает. Тогда и рисунки у него будут настоящие. А умение рисовать, знание приемов — дело десятое.

— Почему же?

— Да потому, что в первую очередь мне хочется воспитать в детях душевную силу, умение бороться со средой. Пускай рвут штаны, пачкают руки. Только у таких вот ребят и получаются хорошие рисунки — сильные, настоящие. А так… Нет, слишком тоскливо живется Таро-куну…

— Мне кажется, тут вы расходитесь в мнениях с Ямагути-саном.

— Ну, он-то у себя в школе обрабатывает детей, как на конвейере. Знай себе штампует. Станет он возиться с каждым в отдельности… — Я спохватился, что говорю слишком резко, и продолжал уже более спокойным тоном: — После выставки Ямагути, должно быть, тоже откроет детскую студию. Так что, если вам будет угодно, вы сможете отдать Таро-куна ему.

Госпожа Ота прекрасно все поняла, но ничего не ответила и снова взялась за спицы. Глядя на ее быстро мелькавшие пальцы, я вспомнил, как она отзывалась о Ямагути, и решил, что от него-то, по крайней мере, Таро спасен. Некоторое время она молча вязала, потом остановилась, чтоб сосчитать петли, и вдруг тихо проговорила:

— Ну, одинок не только Таро…

Она мельком взглянула в окно, и спицы снова задвигались, будто эти слова и не были произнесены. Казалось, пальцы ее живут самостоятельной жизнью, не подчиняясь чувствам, — они сновали неустанно и равномерно. На мгновенье я вновь ощутил в ней удивительную полноту жизни. Мне захотелось заглянуть ей в глаза. Под опущенными веками, должно быть, пряталось сияние ночи.

Слова рвались наружу, но я проглотил их. Быстрые движения ее пальцев словно отвергали меня. Эти стены и жесткое безмолвие утра стискивали мое тело. Не было сил шевельнуться. Да, это ясно — под тоненькой оболочкой светского безразличия скрывается та же горечь, какую я ощутил в первых рисунках Таро. Мне оставалось только молчать — в этом доме властвовал господин Ота. И спицами своими госпожа Ота не вязала, а убивала…

Вскоре я получил от Ямагути пригласительный билет на его выставку. Он бывал там после занятий в школе, и потому я пришел туда под вечер. Расписался в книге для посетителей, потом стал смотреть его работы. Под лампами дневного света висело десятка два абстрактных картин — всё приятные комнатные мотивчики. Ну что ж, значит, мы с Ямагути окончательно разошлись. Он забыл боль угловатых, изломанных линий и теперь развлекался, экспериментируя с разными материалами и красками. Одним словом, превратился в маленького эпигона никольсоновской школы.

Накануне Ямагути до поздней ночи возился со своими холстами. Волосы у него были всклочены, от рук шел едва уловимый запах масляной краски. Мы с ним немного поболтали в комнатке, примыкавшей к выставочному залу.

— Папаша Ота носится с новой идеей. Конкурс устраивает. Вот предложил мне быть членом жюри, — сказал он небрежно, но по всему было видно — он рад-радешенек, что ему оказали такую честь.

В тот вечер я получил от него массу сведений о семье Ота.

Сразу же после войны господин Ота ушел из фирмы красок, где он в то время служил, и открыл собственное дело. Построил крошечную фабричку и стал выпускать пастельные карандаши. Поначалу на этой, с позволения сказать, фабрике все делалось вручную. А через два года Ота так развернул дело, что захватил половину рынка. Он был человеком неукротимой энергии. Все это время его жена и ребенок находились в деревне, а сам он жил на фабрике, в дежурке. Не знал ни сна, ни отдыха, крутился, как белка в колесе. Он был так поглощен делами, что совершенно не интересовался семьей, даже писем не писал, только раз в месяц посылал деньги на жизнь. Но то, что положено, посылал неизменно, даже когда ему самому приходилось очень туго. Впрочем, если вдуматься, забота его объяснялась скорее привычкой быть аккуратным в делах, нежели привязанностью к домочадцам. Когда умерла жена, он был занят по горло — готовился к решающей атаке на конкурентов — и съездил в деревню лишь на один день, чтобы забрать прах. Для Таро у него времени не было, он отдал его своим родителям и с тех пор уже больше не интересовался жизнью мальчика.

И вот этого заброшенного, не знавшего отцовской ласки ребенка взяла под свое попечение нынешняя госпожа Ота. Она происходила из старинной семьи, связанной родственными отношениями с кем-то из членов правления фирмы Ота. У отца ее была фабрика конторского оборудования, но дела его в ту пору шли плохо. Господин Ота вовремя помог ему капиталом и потом женился по сватовству на его дочери. Злые языки говорили, что он купил ее у папаши вместе с кассовыми аппаратами.

Но и после второй женитьбы господин Ота не стал горячим семьянином. Хоть фирма его упрочилась и процветала, он все равно не знал покоя. У него не было никаких увлечений — он не играл в гольф, не заводил любовниц. Все его силы, все помыслы были направлены на то, чтобы сбывать побольше красок и разрабатывать новые стратегические комбинации. Семьи для него попросту не существовало. Он приобрел особняк какого-то разорившегося аристократа, пил коньяк, курил дорогие сигары, но по-прежнему словно жил в фабричной дежурке.

Очутившись рядом с этим пронырливым бизнесменом, молодая госпожа Ота растерялась. Как женщина умная, она прибегала ко всевозможным уловкам — хоть и бесплодным, — чтобы скрыть от посторонних глаз холодность их супружеских отношений. Но вскоре махнула на мужа рукой и с удвоенным пылом принялась лепить Таро. И вылепила неживую глиняную фигурку, которую потом отдали мне. Как ни старалась мачеха, как ни билась, она не могла проникнуть в душу мальчика. Он быстро смекнул, что ее усиленные заботы о нем — плод одиночества, испугался и поспешил отгородиться крепостным валом из тюльпанов и кукол. Госпожа Ота старалась изо всех сил — она стала членом ассоциации родителей и учителей, вступила в кружок детского воспитания, наняла Таро учителя музыки и репетитора, сама выбирала ему товарищей. Но мальчик во всем этом видел только коварный умысел — поймать его в сети — и еще больше замыкался в себе. Контролируя каждое движение Таро, госпожа Ота не имела никакого контроля над его внутренним миром. Как мать она была слишком неопытна, как жена — отчаянно одинока.

— Если по-настоящему разобраться, — говорил Ямагути, — так она несчастнейший человек. У папаши Ота есть его дело. У Таро появился ты. А мадам некуда себя девать. Тут как-то вечером писал я дома картину, вдруг она заявляется. То да се, поболтали, потом вдруг решили выпить. И не припомню даже, сколько мы кабаков тогда обошли. Я страшно боялся, как бы она не вздумала откровенничать. И ухватился за выпивку, как за спасательный круг. А не выпили бы — глядишь, и вышла б какая-нибудь сентиментальная чепуха…

Он помолчал и устало, без обычной своей циничности добавил:

— Такая уравновешенная, спокойная на вид дама, — а вот ведь, оказывается, тоже может дойти. Нет, разумеется, ни рыданий, ни воплей не было. Но пила она здорово. Я и то под конец спасовал. Да, она говорит, что очень тебе благодарна, а вот выпить с тобой не могла бы.

— Почему?

— Как видно, ревнует.

— ?

— Ревнует к тебе Таро. Говорит — то, над чем она без толку бьется столько лет, ты в два счета сделаешь. Страшно тебя расхваливала. В общем, ты отнял у нее Таро. А я, его школьный преподаватель, обмишурился. Вот теперь окончательно вышел у нее из доверия.

Ямагути шумно глотнул остывший чай, усмехнулся, у глаз его собрались морщинки. На худой, длинной шее медленно поднимался и опускался кадык. Он поставил чашку на стол и задумался. Потом процедил сквозь зубы:

— Значит, со мной она пила, потому что меня презирает.

Он рассеянно схватил чашку, снова поставил ее на место и принялся ломать спички. Впрочем, он довольно быстро взял себя в руки. Торопливо собрал разбросанные по столу пригласительные билеты, сунул их в карман и бросил на меня ледяной взгляд:

— Прости, мне нужно идти к критику. Так что…

На меня снова смотрел хитренький карьерист. Я вышел вслед за ним и стал спускаться по лестнице. Его спина и огромная голова, покачивавшаяся на тонкой шее, выражали нелепую печаль.

Расставшись с Ямагути, я сел в электричку, сошел на своей станции и направился, как обычно, в привокзальный ларек. Пил там картофельную водку из щербатой чашки с темно-синим, весьма экспрессивно исполненным рисунком, изображающим водоворот, закусывал потрохами и думал о глазах госпожи Ота — какими я их увидел в ту ночь. Пожалуй, Ямагути, в основном, правильно понял, как складываются отношения в этой семье. Полный отчаяния взгляд госпожи Ота тогда, в холле, когда мы с Таро уходили на речку, ее странная отчужденность — это ли не расписка в одиночестве? А что побудило ее выскочить из дому? Не знаю. Должно быть, просто не могла больше вынести одиночества. Сидела, наверное, в ярко освещенной гостиной, вязала — и вдруг почувствовала, как умирают ее пальцы. А потом, на ночном вокзале, алкоголь взбодрил ее, и она показалась мне сверкающей и холодной, словно кристалл. Но, окликни я ее тогда, у нее, быть может, вырвались бы слова, полные мучительной горечи, куда более близкой мне, чем ее светский такт и ум. За стеклом машины мерцали влажные глаза — взгляд их прорвал привычную завесу условности. Бледная от волнения, о чем она думала, во что вглядывалась?

IV

Моя переписка с Хельгой прекратилась, но я не отказался от своего замысла — рассказать детям сказки Андерсена. О конкурсе, устроенном господином Ота, писали в газетах и журналах, во все школы были разосланы плакаты, так что дети узнали о премии. Мои ученики приходили ко мне и спрашивали, что и как рисовать. Но мне не хотелось, чтобы они участвовали в конкурсе. По рисункам, которые дети делали теперь в студии, выполняя домашние задания, мне было ясно — они пуще всего боятся сделать что-нибудь не так. А потому старательно перерисовывают картинки из детских журналов и книжек. Но как бы удачно эти рисунки ни получались, они были, по существу, перепевом работ иллюстраторов. Подгоняемые учителями, дети перестали задумываться, выбрали легкий путь подражания. Грустно было мне видеть, как они обмениваются книжками с картинками и без конца рисуют одно и то же — оловянных солдатиков и принцесс. Если б не коллективная премия, перегруженные работой учителя, безусловно, не стали бы так усердствовать. А теперь они заставляли детей рисовать и в школе и дома. Но это вовсе не говорило об их увлеченности своим предметом! Напротив, вся эта история показывала беспомощность нашей школьной системы. А тут еще господин Ота со своими коммерческими комбинациями…

Впрочем, и в том эксперименте, который я затеял у себя в студии, тоже таилось немало опасностей. Я пересказывал детям сказки Андерсена простыми, будничными словами, не впадая в дидактику. Сохранял лишь сюжетную канву, а имена собственные и названия стран и городов изменял на японский лад или попросту опускал их. Ведь если дети почувствуют хоть какой-то намек на экзотику, они тут же кинутся к иллюстрированным книжкам в поисках готовых решений. Я, разумеется, понимал, что дети живут не в вакууме. Как ни старайся, а книжки с картинками сделают свое дело. И потом — вокруг кучами навалены готовые декорации из знакомых пьес и фильмов, стоит только протянуть руку. Попробуй-ка, например, заставь ребятишек выкинуть из головы марионеток, глядящих на них со страниц иллюстрированных журналов, со сцен кукольных театров, с киноэкранов. Надо хотя бы постараться, чтобы они наполнили эти готовые образы каким-то своим содержанием. Пусть сказочные лебеди и оловянные солдатики оживут. Пусть они так же подстегивают ребячью фантазию, как, скажем, качели или карп. А потом вот еще что — Андерсен вовсе не так увлекает детей, как это считают взрослые. Властители джунглей и отважные герои гораздо понятней и ближе детворе, чем утонченные русалочки и лебеди. Надо, чтобы Андерсен вошел в их сознание так же естественно, как крабы, которых они ловят на речке. Чтобы они говорили о нем так же просто, как говорят со своими матерями о загородной экскурсии.

Вот я и рассказал ребятишкам сказки Андерсена примерно так, как если бы говорил с ними об изменениях в правительстве кукольного королевства или о том, куда подевался оборотень. В комнате у меня навалом лежат детские книжки, но я их нарочно не показывал своим ребятам. Я водил их не на фильмы Диснея, а в зоопарк, не в картинные галереи, а на речку. Я собирался послать их рисунки в Данию, но ни словом об этом не обмолвился. Я расхваливал все их рисунки и всем подряд ставил отличные отметки. Поначалу дети никак не могли избавиться от школьных привычек, отметки были им просто необходимы. Но вскоре мое благодушие им надоело, и они перестали гнаться за отметками.

Меня смущало только одно — надолго ли хватит моего влияния? Ко мне в студию они ходят всего раз или два в неделю. А в остальное время мне до них просто не дотянуться. Я делаю все, чтобы дети обрели свое «я», а за неделю они полностью теряют его — в школе и дома их усердно обливают сахарным сиропом, и мне снова и снова приходится разбивать эту сладкую корку. От этого дико устаешь. И все же странствие по внутреннему миру ребенка, даже самому сложному и запутанному, никогда так не выматывает, как мысль о ледяной пустыне, которая окружает его дома. Эта мысль лишает последних сил. Остается только глушить себя водкой.

Сначала я очень уставал от Таро. А когда узнал всю подноготную семьи Ота, мне стало еще тяжелее. Я понял — тут не за что уцепиться. Супруги Ота вот уже несколько лет, по существу, убивают мальчика один своим равнодушием, другая чрезмерной опекой. Многим моим ученикам дома холодно и неуютно. Но все они из небогатых или совсем бедных семей и предоставлены самим себе. У них своя жизнь, свои интересы, у них есть друзья, от них пахнет влажной землей. А вот у Таро нет ничего. Я пытался втолковать это сперва господину Ота, потом его жене, но тщетно. На их помощь рассчитывать нечего. И я решил — буду бороться за Таро в одиночку… Вот он уходит домой, закрасив красным оборотня, который стал мальчиком, а я смотрю ему вслед, мысленно вижу благоустроенную пустыню, которая ждет его дома, и на душе у меня тревожно: что-то будет в следующее воскресенье?

Но постепенно у меня стала зарождаться надежда. Таро явно оттаивал, хоть и медленно. Разговаривая со мной, он привык к нашей студии. Понемножку сближался с другими ребятами — Крабом, Молотком, Скакуном, Пикой, стал играть с ними в парке и на речке. Они его приняли в свои игры, хотя он и слабосильный. Он перетягивал с ними канат, боролся. И больше уже не потел от страха, когда я качался с ним на качелях. Но до чего же туго все это шло! В ребячью среду он входил боязливо, с опаской. Чаще всего держался в сторонке, но веселые голоса товарищей, их неуемная энергия оживляли его. Чем скучнее ему было дома и в школе, тем сильнее тянуло его в студию. Сделав рисунок, Таро думал о нем всю неделю. А придя в студию в следующий раз, рисовал продолжение. Однажды он нарисовал дом, вокруг дома наставил точек и объяснил мне:

— Все играют, а я гляжу из окошка, со второго этажа.

Оказалось, что дом — это школа, а точки — ребята в школьном дворе. Он смотрел на них сверху, потому что в тот день был простужен и ему не позволили играть во дворе. В следующее воскресенье на рисунке уже не было дома. Таро опять наставил много-много точек, а сбоку пририсовал примитивную человеческую фигурку.

— Это я бегу, — объяснил он.

— Значит, простуда прошла.

— Да. Скоро школьные соревнования, и я тренируюсь.

— А ребят-то как много! Словно головастиков в луже.

— Ну да! Ведь наш школьный двор очень тесный.

Я повел его вместе с другими ребятами в парк, там они бегали наперегонки. У Таро хорошее сложение, но спортом он, как видно, занимается мало — бегал он неуклюже, выбрасывая ноги и потешно размахивая руками. Наигравшись вволю, ребята вернулись к скамейке, где была расстелена хлорвиниловая скатерть. Таро тут же нарисовал картинку и показал ее мне.

— Сэнсэй, это я бегу.

Никаких точек не было. Был только один ребенок, написанный сильными мазками. Явная попытка самоутверждения. Мальчик бежал последним, поэтому нарисовал только себя, а остальных ребят словно и не было. Он прижался ко мне плечом, и я ощутил его маленькое тело, разгоряченное от бега.

— Здорово! Совсем, как Затопек. Смотри-ка, всех обогнал, никого не видно.

Таро облегченно вздохнул, глаза его засверкали.

— А на самом деле я еще быстрее бежал!

И, бросив без всякого сожаления только что нарисованную картинку, он помчался к скамейке.

С тех пор Таро перестал рисовать тюльпаны и кукол. Подчиняясь настроению минуты, он теперь рисовал ребят, животных, Ямагути, меня. С точки зрения техники это была беспорядочная мазня. Но в каждом рисунке угадывался символ — то была жалоба или песнь радости, гневный возглас или крик утопающего. О пластичности я беспокоился меньше всего. На рисунках появились люди! Они действовали, жили, и это было главное. Я по-прежнему изо всех сил старался расшевелить его. Связь с внешним миром постепенно налаживалась. Таро стал немножечко разбираться в пропорциях, в законах перспективы. Мне оставалось только поддерживать его совсем незаметно, чтобы не дать ему отклониться от найденного курса. Дело как будто шло на лад. Между прочим, вскоре я убедился, что ему даже в голову не приходит нарисовать отца или мачеху.

Как-то вечером в понедельник я лежал после ужина на кровати и листал альбом репродукций Ганса Эрни. После статьи Клода Руа его стали называть «швейцарским Пикассо». Мне он всегда очень нравился, но в последние годы сделался слишком уж совершенным, что-то я перестал за ним поспевать. Я с восхищением рассматривал одну из деталей его плаката — удачное сочетание реализма с абстракцией, — как вдруг у подъезда, заскрипев тормозами, остановилась машина. В дверь постучали.

Я включил верхний свет, открыл дверь. У порога стояли шофер и Таро с папкой под мышкой. Шоферу было явно неловко, он снял форменную фуражку и, почесывая в затылке, стал объяснять:

— С мальчуганом сладу нет. Пристал ко мне — отвези да отвези. Ни хозяина, ни госпожи нету дома. Вот, верно, и заскучал. Все говорил, картинки хочет вам показать. Уж вы, пожалуйста, не сердитесь, сэнсэй.

— Да ничего. Входи, Таро.

Я впустил мальчика. Шофер облегченно вздохнул и пошел к машине.

— Я потом его сам приведу, так что можете ехать, — сказал я ему вдогонку и запер входную дверь. Мы с Таро вошли в комнату.

Я убрал с кровати старые журналы, галстук, пепельницу. Поставил альбом Эрни на полку. Потом уселся на кровать и посадил Таро рядом. Сев на матрац, мальчик сразу же удивленно взглянул на меня.

— Сэнсэй…

— Ну, что?

— Почему у тебя матрац такой тонкий? Вот тут — посмотри-ка, один чехол.

— Гм… Видишь ли, да потому… Ну, в общем, я лежу аккуратно, всегда на одном и том же месте, и ноги кладу на одно и то же место. Потому набивка и слежалась.

— Я тоже лежу аккуратно, но у меня ямки нет.

— А ты еще маленький и поэтому легкий! Понимаешь?

— Смотри-ка, дырка.

— Ну ясно! Как раз там, где ноги.

Как будто бы я не убедил его. Видимо, он осуждал меня за неряшество. Я торопливо закурил сигарету и взял у него папку.

— Ого, сколько нарисовал!

— Да, я, как пришел из школы, все рисовал, рисовал.

— Устал, наверное.

Я разложил еще не просохшие рисунки на кровати. Взглянул на них и сразу понял, что волновало Таро в этот день, — сказки Андерсена, которые я вчера рассказывал. Шел дождь, и я не мог повести ребят ни в зоопарк, ни на речку. Весь день мы посвятили сказкам. Реакцию Таро я определил по его рисункам. Девочка со спичками и русалочка выглядели довольно неуклюже, да и цвета были подобраны неудачно. Но все-таки чувствовалось, что Таро быстро растет и что на этот раз он потрудился изрядно. Внешне его рисунки не особенно отличались от рисунков других детей, но ведь всего несколько месяцев тому назад мальчик был совершенно беспомощен. Конечно, сейчас в душе у него — полнейший сумбур, но Таро, несомненно, на верном пути. Правда, в изображении девочки и русалки еще виден налет экзотического штампа, но это скорее всего говорит только о том, что у меня не хватает педагогического таланта; да и вообще рисунок на фантастические темы открывает перед ребенком лишь ограниченные возможности. Я еще раз просмотрел все пять рисунков. Четыре я сразу же положил на пол у кровати. А вот пятый!.. Он словно вынырнул из вихря красок. Я был настолько потрясен, что сначала весь как-то обмяк. Потом уселся поудобней и тщательно, не упуская ни одной детали, изучил этот рисунок. Мир на нем был совершенно иной, чем на тех четырех. Вдоль крепостного рва, обсаженного соснами, шел человек в набедренной повязке и с прической «тёнмагэ». За набедренную повязку он заткнул палку и вышагивал, как солдат, размахивая руками. Когда я понял смысл этого рисунка, меня начал сотрясать смех. Он рвался из моего горла, бил фонтаном.

— Ха-ха-ха!

Я был не в силах сдерживаться. Хлопал себя по коленям, хватался за живот, по лицу моему текли слезы. Лицо Таро расплылось у меня в глазах. Сам он был поглощен старенькой зажигалкой, валявшейся на столике у кровати, и никак не мог понять, что случилось. В полной растерянности он смотрел на меня, а я задыхался от смеха. Наконец я вскочил, так что матрац заскрипел пружинами. Хлопнув Таро по плечу, я выкрикнул:

— Ой, спаси, сейчас со смеху помру!

Таро взглянул на рисунок, лицо его сразу поскучнело, и он снова принялся щелкать зажигалкой. Я бросился к столику, порылся в ящике, нашел отвертку и протянул ее Таро.

— А ну-ка разбери.

— А если сломается, ничего?

— Ерунда! Я дарю ее тебе.

Щеки Таро расцвели, как цветок, глаза заискрились. Схватив отвертку, он улегся ничком на истертый матрац и принялся атаковать зажигалку. Все еще сотрясаясь от смеха, я растянулся рядом с ним. Опыт полностью удался. Успех! Нелепый, невероятный — но успех! Только вчера я рассказал ребятам «Новое платье короля». Я заметил, что в этой андерсеновской сказке реалий гораздо меньше, чем в других. И решил — постараюсь вообще обойтись без них.

«В давние времена жил-был один человек, страшный щеголь. Был он очень богатый и важный, все свои деньги тратил на наряды и менял их каждый час. Наденет новый наряд и красуется перед людьми — ну, как, мол, хорош я? Идет мне новое платье? Ох, до чего ж у меня красивый вид!»

Вот так я рассказывал им эту сказку. От Андерсена осталась только самая суть. Такие слова, как «король», «дворец», «придворные», «шлейф», пусть даже и понятные детям, таили в себе опасность — они могли загнать их в дебри иллюстрированных книжек.

Оловянный солдатик или русалочка — очень конкретны, их не изобразишь отвлеченно. В таких случаях дети обычно стараются воспроизвести иноземную одежду, пейзажи, обычаи. Четыре рисунка Таро на темы этих сказок наводили на мысль о книжных иллюстрациях. Это естественно, и тут ничего не поделаешь. В общем, не так уж и страшно, если ребенок кое-что позаимствует из книжки. Лишь бы потребность рисовать была у него органичной. И все же задачу свою я вижу не в том, чтобы заставить детей рисовать принцесс со шлейфами и девочек в платочках. Вот потому-то, рассказывая ребятам «Новое платье короля», я хотел подвести их к основной теме сказки — показать им тщеславие и глупость власть имущих.

Таро представил себе героя сказки как «даймё». Потому и нарисовал крепостной ров и сосны. Я вспомнил рассказы госпожи Ота, — в деревне мальчик бывал с матерью на представлениях бродячих актеров. Сейчас он разъезжает в новеньком шевроле, живет в особняке за чугунной оградой, среди подстриженных газонов и канареек. А на рисунке его появились набедренная повязка и самурайская прическа «тёнмагэ». Все дело в том, что я рассказал детям только самую суть сказки и не навязывал им никаких готовых образов. Тем легче было ему перенести на бумагу воспоминания раннего детства. Этот рисунок был навеян спектаклями бродячих актеров с их старинными костюмами и декорациями. Когда-то давно, в тесном дворике деревенского храма, полном резких запахов пота, ацетилена и подгоревших бобов, давали свои немудреные представления балаганщики, и мальчик смотрел их из полутемной, сооруженной наспех ложи, устланной рогожами… То был мир, где он жил так же полно и интенсивно, как в мире речных крабов и рыб. В этом можно не сомневаться.

С новым чувством смотрел я на Таро, — растянувшись на животе, он упоенно возился со старенькой зажигалкой. Целый день мальчуган рисовал, чтобы хоть как-то спастись от одиночества. А теперь ни разу и не взглянул на свои рисунки. В самом деле, зачем они ему, если можно в свое удовольствие пощелкать зажигалкой! Сила жизни в детях так велика, что это всегда потрясает меня, хоть и и наблюдаю ее постоянно. С какой легкостью переходят дети из одной действительности в другую! Ведь для них все так важно и интересно.

Когда Таро наконец отвинтил крышку зажигалки, я дал ему кусочек проволоки. Он засунул ее в бачок и вытащил оттуда вату.

— У меня есть бензин. Может, попробуем зажечь?

Я достал баночку с бензином, кремень, отдал их Таро и объяснил ему, как заряжать зажигалку. В одну дырочку он старательно затолкал вату, в другую вставил кремень, потом налил на вату бензин и прикрутил винт.

— Подожди, бензин должен смочить всю вату. Погрей-ка рукой, так он скорее поднимется.

Зажав в кулаке зажигалку и закрыв глаза, мальчик начал быстро считать, загибая пальцы другой руки. Потом приоткрыл веки и сказал:

— Когда няня купает меня в ванне, я всегда так делаю.

Он снова зажмурился, сосчитал до двадцати и разжал кулак: От теплой руки зажигалка слегка затуманилась.

— Загорится?

— Должно загореться. А ты попробуй.

Он с силой нажал на колесико, оно щелкнуло, посыпались искры, и показался голубоватый язычок пламени. Таро рассмеялся, глаза у него стали, как щелочки.

— Горит!

— Ты ее зарядил, так что возьми себе. Играй сколько хочешь. Только смотри не подожги ничего, а то будет пожар.

После этого мы с ним целый час возились. Все в комнате перевернули вверх дном. Боролись, играли в японские шашки. Потом я вскипятил чай, разлил по чашкам. Таро я добавил молока, а себе потихоньку плеснул картофельной водки. Мы чокнулись. На прощанье я дал ему книжку Чапека «Большая докторская сказка» в переложении для детей младшего школьного возраста. Мы вышли на улицу. Таро шел рядом со мной. Под мышкой у него была книга, в руке — старая зажигалка. Он все время ею щелкал. У ворот его дома я позвонил. К нам вышла пожилая прислуга и принялась горячо меня благодарить. Где родители Таро и что они делают, она не сказала. Дом был погружен в темноту. Светилось только одно окошко. Вокруг была мертвая тишина. Провожая взглядом удалявшуюся мальчишескую фигурку, я почувствовал, как из самых глубин моего существа поднимается, нарастая, жгучая боль. Легкие шаги Таро поглотила трясина безмолвия. Его веселый голосок, щебетавший что-то о зажигалке, растаял в холодной пустоте.

Вернувшись домой, я снова взял «Голого короля» Таро и долго рассматривал рисунок. Если сравнить его с прежними, где мальчик решительно расправлялся с оборотнем, замазывая его красной краской, или изображал одного себя, пытаясь самоутвердиться, сразу видно было, как быстро он развивается. А ведь когда он впервые у меня появился, это была невозделанная, бесплодная почва — на ней не росло ни травинки. Тогда он сидел на полу совершенно растерянный, не зная, что делать с кисточками и красками. А сейчас он обрел свой собственный мир, он сам сотворил его, сам придал ему очертания и окраску. В том, что он заменил традиционные усы и корону набедренной повязкой и прической «тёнмагэ», в сущности, не было элемента критики. Критика была в андерсеновской сказке. А здесь был мир самого Таро, его — и только его. Он создал этот мир сам, не прибегая ни к чьей помощи. Я ведь только рассказал сказку. Даже не предложил детям сделать рисунок на эту тему — здесь ли, в студии, или дома. Значит, Таро рисовал, подчиняясь только внутренней потребности.

Я сравнил «Голого короля» с другими рисунками — русалочкой и девочкой со спичками. С точки зрения техники все рисунки примерно одинаковы — неуклюжие, неправильные по цвету. Это так, но тема лучше всего освоена в «Голом короле» — ничего лишнего или привнесенного извне. Чувствовалось, что замысел Андерсена дошел до Таро целиком. Должно быть, и этот образ, и этот фон возникли перед ним сразу, еще когда я рассказывал сказку. Он мысленно бросился к обсаженному соснами рву и зашагал вслед за глупым, тщеславным, жестоко обманутым властелином. Таро и дома все время думал об этой сказке. И вот наконец сердце его забилось сильнее, кровь застучала в висках, подчиняясь властному ритму, — до того не терпелось ему взяться за кисть, закрепить на бумаге преследующий его образ. Наверное, никогда еще не был он так свободен от мертвящего гнета особняка, от мачехиной опеки, не был так собран и самостоятелен, как в эту минуту. Пыхтя от нетерпения, мальчик рисовал сосны, крепостной ров и нагого князя. Ему не было дела ни до отца, ни до мачехи. А потом, стоило ему увидеть старую зажигалку, и все муки творчества мгновенно были забыты.

Ну, теперь все в порядке, в полном порядке! Теперь-то он выстоит! Теперь-то он сможет в одиночку сражаться и с мертвым безмолвием особняка, и с отцом, и с мачехой, хоть, может, эта борьба ему дорого обойдется.

Налив себе добрую порцию водки, я отсалютовал человеку в набедренной повязке, одним духом осушил чашку и, повалясь на кровать, снова захохотал во все горло.

Несколько дней спустя мне позвонил секретарь господина Ота: конкурс детского рисунка начался, и меня приглашают на заседание жюри. Завернув рисунок Таро в газету, я отправился в один из выставочных залов, где проводился конкурс. Спросил у входа, куда пройти, и меня провели на второй этаж, в огромный, залитый солнцем зал. Там рядами стояли заваленные рисунками столы, и на каждом висела табличка с названием темы. За столом сидели члены жюри и просматривали рисунки. Те, которые не прошли конкурса, навалом лежали на полу — у стен, у ножек столов. Какой-то человек, по-видимому служащий фирмы Ота, охапками выносил их из зала, а в это же самое время через другую дверь в зал вносили все новые кипы рисунков. Им не было конца. Сверкало солнце, пестрели яркие краски, а воздух был спертый, горячий, словно в теплице, — казалось, над рисунками поднимаются жаркие испарения. О, господин Ота достиг своей цели! Мне так и чудилось — из множества тюбиков, бутылочек, баночек низвергаются водопады красок.

— О-о! Вы пришли! Благодарю за честь!

Из глубины зала ко мне направлялся господин Ота — он заметил меня сразу. Пальцы его были в краске, рукава небрежно засучены, лоб покрыт каплями пота. На меня повеяло тонким ароматом сигары. Я поблагодарил господина Ота за подарок, — выполняя свое обещание, он прислал мне столько красок и рисовальной бумаги, что теперь на полгода хватит, даже если расходовать очень щедро. Что ж, остается получить у него рисунки датских детей, и на этом наши с ним деловые отношения прекратятся.

— Ну, что вы скажете? Знаете, сколько рисунков прислали на конкурс? Шесть грузовиков.

Пригласив меня на эстраду, где были расставлены столики и стулья для отдыха, господин Ота обвел зал широким жестом и радостно сказал:

— Молодцы! Сколько нарисовали! Конечно, преподавателям тоже досталось, но дети-то, дети молодцы! Основательно поработали. Картинок столько, что перед Данией стыдно не будет.

И господин Ота расхохотался. Глаза его алчно блестели. Наконец-то он сбросил личину. Куда подевался тот безупречный джентльмен, который беседовал со мной в ресторане отеля и в кабинете роскошного особняка! Теперь передо мною сидел совсем другой человек — напористый, готовый к борьбе.

— Нет, вы только взгляните! Какие молодцы! Ведь отовсюду прислали, со всех концов страны — от Хоккайдо и до Кюсю, даже из самых глухих углов. Я просто так и вижу перед собой всю эту детвору!

Этот черствый делец, равнодушный к собственному ребенку, радостно похохатывал, и смех его громким эхом отдавался под потолком.

Выпив чашку кофе, я спустился с эстрады и пошел осматривать бесчисленные трофеи господина Ота. Мы с ним ходили от одного стола к другому. За столами сидели члены жюри, — художники, обозреватели по вопросам педагогики, представлявшие самые различные направления и школы. Господин Ота держался с ними запросто, со всеми весело здоровался, смеялся, шутил, упиваясь собственным остроумием. И даже тихонько заходил им за спины, чтобы подобрать упавшие на пол рисунки. Этакий жизнерадостный филантроп, без тени высокомерия и заносчивости. Разумеется, он вертел всеми членами жюри, но не давал им почувствовать этого. Когда кто-то из них протянул ему рисунок и, похвалив малыша за умение пользоваться цветными карандашами, почтительно осведомился о мнении господина Ота, тот усмехнулся и ответил весьма уклончиво:

— Детская рука давит на карандаш с нагрузкой примерно в сто семьдесят граммов. Моя фирма старается действовать в соответствии с установленными стандартами, мы следим за тем, чтобы карандаш шел легко. Ну, а как оно получается на деле — мне пока еще не совсем ясно.

О, господин Ота ни в коей мере не был склонен навязывать жюри свои оценки!

— Покорно вас благодарю! — говорил он членам жюри и учтиво кланялся каждому в отдельности. Он опять уже был застегнут на все пуговицы. А ведь каких-нибудь несколько минут тому назад, на эстраде, он победно оглядывал зал и смеялся, не скрывая своего торжества. Да, не угнаться мне за этим делягой, где уж там!

Я отошел от господина Ота и стал ходить по залу один. На столах аккуратными стопками лежали рисунки, прошедшие конкурс. Я был жестоко разочарован. Какой рисунок ни возьми, он вполне мог бы быть иллюстрацией к детской книжке. Такие все они были чистенькие, прилизанные, приятные, умело сделанные. Безжизненные, надуманные картиночки. Казалось, дети, их рисовавшие, начисто лишены фантазии и непосредственности. Стандартные, застывшие улыбки на публику. Жалкие штампики, повторяющие прекрасные некогда образцы. Мне так и виделись десятки тысяч детских книжек с картинками, переходящих из рук в руки, из дома в дом.

Совершенно подавленный, побрел я на эстраду и там нос к носу столкнулся с Ямагути — он только что вошел в зал. Красный от возбуждения, растрепанный, с закатанными выше локтей рукавами, он был полон самоуверенности и всем своим видом показывал, что дел у него по горло. Присел рядом со мною и сразу же начал жаловаться.

— Папаша Ота мне приказал не затевать драк. Я прямо извелся — с самого утра только о том и думаю, как бы случайно не обидеть того, другого, третьего.

Ямагути торопливо затягивался сигаретой и брюзжал, брюзжал. А физиономия у него так и сияла.

Больше всего Ямагути возмущался пестрым составом жюри:

— Видишь, даже вон того дурака пригласили! Ох, удрать бы отсюда!

В том углу зала, куда он указывал, сидел длинноволосый толстяк и утирал платком взмокшее лицо.

— Кто это?

— Это?.. — Ямагути презрительно сморщился и небрежно бросил, как выплюнул: — Специалист по лаковому рисунку.

Я узнал его. Это был известный художник. В свое время он объявил, что обычная лаковая живопись слишком груба по форме и потому оказывает на детей вредное влияние. И тут же принялся торговать «лаковой живописью высшего класса». Разумеется, все это было чистейшей воды надувательство. Он был противником Ямагути и вступал с ним в схватки на всех дискуссиях по теории детского рисунка.

— Я спрашиваю папашу, для чего такого идиота включили в жюри. А он говорит: не шуми, пожалуйста, в жюри должны быть представлены разные направления. Ну, что тут поделаешь!

— Да не в направлениях суть! — вырвалось у меня.

— А в чем же?

— В красках. Ведь они используются и в лаковой живописи. А папаше Ота надо только одно — продавать побольше красок. Ради этого он с кем хочешь споется. Для того и конкурс затеял. А Андерсен — просто так, ширма.

Ямагути был явно раздосадован моими словами. Вот уж не ожидал от него! Ведь господин Ота не мог нас слышать, и я думал — Ямагути со мной согласится. Ах, вон оно что — он почувствовал себя оскорбленным как член жюри. Издевается над остальными, а сам в совершенном восторге, что ему оказали такую высокую честь. И, может быть, даже отлично ладит с тем человеком, которого только что обозвал дураком. Мне стало тошно, и я заговорил еще резче:

— Как дипломатический ход этот конкурс, может, чего-то и стоит. Но — и только! Выгадает от него один лишь папаша Ота, — уж он хорошенько на нем поживится. А рисунки, которые вы отобрали, все сделаны по подсказке. Ни в одном из них ни на йоту не выражена индивидуальность ребенка.

От удивления Ямагути остолбенел. Некоторое время он безмолвно смотрел на меня. Потом резко поднялся и, не сказав мне ни слова, спустился с эстрады. Я проводил его взглядом. Он подошел к столу с табличкой «Дюймовочка» и начал просматривать рисунки. Отобрал два и вернулся ко мне.

— Так ты говоришь, не выражена индивидуальность ребенка? Вздор! Вот посмотри.

Он положил оба рисунка на стол. На одном Дюймовочку обижала сварливая полевая мышь, на другом Дюймовочка, уже ставшая царицей, утопала в цветах. Ямагути принялся мне объяснять:

— Полевую мышь нарисовал мальчик. А «хэппи энд» — девочка. Пожалуйста, вот тебе детская индивидуальность. Замечательно отражен внутренний мир мальчика — мир борьбы, и лирический мир девочки.

Я ничего не ответил, спустился в зал и подошел к столу с табличкой «Новое платье короля». Стараясь действовать незаметно, я схватил самый верхний из отобранных рисунков, потом присел на корточки, развернул газету, в которую был завернут рисунок Таро, и вернулся к Ямагути. К этому времени члены жюри кончили свою работу и во главе с господином Ота поднялись на эстраду. Он раскланивался направо и налево, всех благодарил за труды, приветливо улыбался. Члены жюри не оставались в долгу и всячески превозносили господина Ота, устроителя этого замечательного конкурса. На эстраде стало тесно. Все стулья были заняты.

Увидев меня, Ямагути показал глазами на остальных, — мол, отложим наш спор до другого раза. Но я сделал вид, что не понял его сигнала, и положил перед ним на стол оба рисунка. На одном из них голый человек в золотой короне и с кайзеровскими усами гордо шествовал на фоне замка с бойницами. На другом — вдоль крепостного рва, обсаженного соснами, шагал нагой князь в набедренной повязке.

Ямагути насупил брови, но я постарался и этого не заметить.

— Вон тот, с короной, — сказал я ему, — прошел конкурс, а этот с набедренной повязкой — провалился. У автора первого рисунка имелся готовый образец, — может быть, карточный король, а может, — картинка из книжки. Чтобы так точно передать иноземный колорит, нужна изрядная подготовка.

Ямагути долго рассматривал оба рисунка, сравнивал их. По лицу его было видно, что он застигнут врасплох. И я его понимал — я ведь и сам не мог представить себе ничего подобного, пока не увидел этой картинки Таро. Ямагути быстро перевернул рисунок — никакой подписи не было. Он недоуменно пробормотал:

— Должно быть, мальчик из деревни или рыбачьего поселка.

Мысленно отдав должное его проницательности, я продолжал:

— Сравним эти рисунки. По одному из них сразу же видно, что он сделан японским ребенком. Который из этих двух детей понял и передал Андерсена по-настоящему? Кто более самобытный и честный? Это же каждому ясно. Но почему-то корона прошла конкурс, а набедренная повязка — нет!

Я невольно повысил голос. Ямагути не знал, куда деваться. Лицо у него было несчастное. А я глядел в эти хитрые, бегающие глазки, и мне хотелось бить его, бить беспощадно.

Теперь я уже нарочно говорил как можно громче, чтобы меня услышали члены жюри, — они сидели за столиками и потягивали кофе, наслаждаясь приятной усталостью.

Только я опустился на стул, как один из них поднялся со своего места и подошел к нам. Вслед за ним потянулись и остальные. Вокруг нас образовалась толпа. Со всех сторон на меня надвигались толстые животы.

Князь в набедренной повязке исчез со стола и поплыл из рук в руки, от очков к очкам, покачиваясь на волнах улыбок и невнятных восклицаний.

— Это еще что такое?

— Кто-то, видно, решил над нами подшутить!

— Даже смотреть не стоит!

— Ерунда какая-то!

Голоса сливались в общий гул. Я не мог разобрать, кто и что говорит. Члены жюри пересмеивались, перемигивались, злословили. Некоторые разглядывали меня с откровенной неприязнью, бросали какую-нибудь резкость по моему адресу и отходили. Кто-то буркнул:

— Он, кажется, не совсем нормален!

Наконец рисунок попал в руки того человека, которого Ямагути обозвал дураком. Он посмотрел его и вернул мне. Потом нервно вытер жирное лицо носовым платком и, всем своим видом выражая сочувствие, заговорил:

— Идея, пожалуй, интересная. Но понято слишком примитивно. Нельзя же такому интернациональному писателю, как Андерсен, давать узколокальное истолкование. И виноват тут не столько ребенок, сколько преподаватель.

Я промолчал — этот хотя бы сказал о рисунке Таро нечто конкретное, и на том спасибо.

— Трудно решить, что более жизненно, корона или набедренная повязка: ведь книжки с картинками играют такую роль в жизни ребенка!

Сквозь толстые стекла очков без оправы на меня глядел не то автор статей по вопросам детского воспитания, не то председатель жюри. Я учел его замечание и потихоньку загнул палец.

Вдруг чей-то голос произнес:

— Я видел этот рисунок.

Это был лысый толстячок с багровыми щеками. Я даже точно запомнил, сколько родинок у него на лице.

Он подтянул пояс, ехидно прищурился и запальчиво объявил:

— Да, я этот рисунок видел и забраковал его. Все высокие слова, которые были здесь сказаны, бьют мимо цели. Просто это нарисовано плохо. Плохо, и все. Вот потому-то рисунок и не прошел конкурса. И говорить больше не о чем.

Вокруг радостно захихикали.

В эту минуту за спинами членов жюри показался господин Ота. Все расступились, давая ему дорогу, и наперебой принялись объяснять, что речь идет о неумелом, безвкусном, неуклюжем рисунке к сказке «Новое платье короля». Зажав между пальцами дорогую сигару и приветливо улыбаясь, господин Ота взглянул на рисунок.

— Ребенок не поскупился на краски. Молодец! Это очень хорошо, — сказал он и тут же отошел.

Что ж, этот, по крайней мере, высказался честно.

Тут вперед выдвинулся Ямагути, до сих пор хранивший молчание. К нему вернулась его обычная самоуверенность. Казалось, он излучает великодушное сочувствие и снисходительность. Всем своим видом он показывал, что готов позабыть мои нападки и протянуть мне руку примирения. Глядя мне прямо в глаза, Ямагути медленно заговорил, тщательно взвешивая каждое слово:

— Ну ладно, ладно! Сдаюсь! Ребенок нарисовал честно. Пусть он беспомощен, неуклюж, но зато верен своей фантазии. Правда, можно поспорить, что правильнее — корона или набедренная повязка. Но, в общем, юный художник верно понял Андерсена.

Он улыбнулся и заговорил громче:

— И все же понять Андерсена помог ему наш конкурс. Не будь конкурса, возможно, ребенок не взялся бы за кисточку, даже если бы он и понял Андерсена. А может, и вовсе не понял бы. Как бы то ни было — рисунок перед нами. А нарисовать — значит осмыслить. Стало быть, уже по одному этому наш конкурс — дело необходимое. Его никак не назовешь бессмысленной затеей.

Ну и ловкач! Повысил голос ровно настолько, чтоб его смог услышать господин Ота. Должно быть, только и ждал подходящего случая. Пока другие распинались, доказывая свою проницательность и компетентность, он как следует подготовился, чтобы в нужный момент выступить в главной роли, и теперь преподнес им свое аккуратненькое, словно карликовый сад, мненьице.

Я украдкой разглядывал столпившихся вокруг нас людей. Этот щенок Ямагути с его менторским тоном был им явно не по душе. И все же они понимали, что связаны с ним одной веревочкой. Преисполненные сознания собственной значительности, они выпятили животы. Какие только чувства не отражались на этих сытых лицах! И любование своей терпимостью, и насмешка, и снисходительная ирония. Наконец они все успокоились, вновь обрели свою надменность и с наслаждением отдались отдыху. Нет, я не мог этого вынести. Подумать только — эти люди, совершенно не понимающие детей, привыкшие в тиши кабинета предаваться возвышенным размышлениям о физиологии духа, теперь несли всякую чушь, чтоб укрепить свой престиж. Разве могло им прийти на ум, что дети их попросту обманули? Ребенок сразу угадывает все слабости преподавателя и, чтобы избавиться от его нажима, делает только такие рисунки, которые могут тому понравиться. Вот и сейчас по всему залу навалены горы шлака, жалкие отходы той интенсивной работы, которая беспрерывно идет во внутреннем мире ребенка. В этот мир нет хода тому, кто не живет с детьми одной жизнью. Где уж им, этим «экспертам», разглядеть за линиями и красками рисунка те тайники сознания, что наполняют живою кровью порожденные детской фантазией образы, дают выход рвущейся на свободу плоти! И теперь эти люди, купленные торгашом, разорили двадцать миллионов золотых жил.

Я свернул «Голого короля» в трубку и самым спокойным тоном сказал:

— Прошу извинить меня за то, что я ввел в заблуждение членов жюри. Этот рисунок не был представлен на конкурс. Его принес я.

Улыбка сползла с лица Ямагути. Он привстал, челюсть у него отвалилась. В глазах заметалась растерянность. Воздух вокруг меня всколыхнулся, все животы разом зашевелились. Ямагути скривил рот в кислой усмешке:

— Рисовал ученик твоей студии?

— Да.

Он помолчал, потом выдохнул сдавленным шепотом:

— Кто?

Я указал глазами на человека средних лет, одиноко дымившего сигарой в глубине эстрады, и отчеканил:

— Таро-кун.

У Ямагути вся краска сбежала с лица. Глаза его стали колючими, засветились злобным светом. Он смотрел на меня, закусив губу. Я вглядывался в окружившие нас лица. Вокруг все волновалось, вздыхало, скрипело, покряхтывало.

— Этот рисунок сделал сын господина Ота. Он учится в той школе, где преподает Ямагути. Но рисованием с ним занимаюсь я.

— О-о-о!

— А-а-а!..

Ненависть горячей волной поднималась во мне, выплескивалась наружу. Не вставая с места, я обводил всех их пристальным взглядом — художника с платком в руке, обозревателя в очках без оправы, толстяка с тремя багровыми родинками на потном лице и всех остальных, не известных мне. Видел холодные глаза, сведенные ненавистью рты, нахмуренные брови. На каждого я смотрел до тех пор, пока он не опускал глаз. И только тогда переводил взгляд на его соседа. Тишина была мертвая — ни звука, ни вздоха. Но я чувствовал — эти тяжелые, жирные тела наливаются злобой. Если бы кто-нибудь из них произнес хоть слово, я бы не выдержал, я бы кинулся в драку, стал бы разоблачать, срывать маски. Никогда еще Таро не был так дорог мне, как в эту минуту.

Но вот члены жюри начали переглядываться, потом, как по команде, уставились на Ямагути. В его глазах уже не было прежнего жесткого выражения, он весь как-то слинял, плечи бессильно опустились. Испуганно озираясь по сторонам, он приглаживал волосы. Куда подевались самоуверенность и резкость, с которыми он только что читал мораль членам жюри! Передо мной был уже не художник и даже не школьный учитель, а просто-напросто жалкий юнец с тонкой шеей и уродливо большой головой. Взглянув на меня страдальческими глазами, он открыл было рот, но так ничего и не сказал.

Напряженный момент прошел. Для членов жюри Ямагути больше не существовал. Они повернулись к нему спиной и по одному, по двое стали спускаться с эстрады. Толстый художник все обтирал платком лоб, обозреватель смотрел перед собой с независимым, гордым видом, а сутулый председатель жюри, привыкший ко всяким неожиданностям, сохранял полное хладнокровие. Все прощались с господином Ота и молча покидали зал. А он, ничего не подозревая, с учтивой улыбкой раскланивался направо и налево.

За окном ярко светило солнце. По полу текли узкие ручейки света. Я вдруг почувствовал — бушующая во мне жгучая ненависть переходит в безудержное веселье. И, схватясь за живот, захохотал как безумный.

1957

КЭНДЗАБУРО ОЭ

СОДЕРЖАНИЕ СКОТИНЫ

Перевод В. Смирнова

Мы с младшим братом ковырялись щепками в рыхлой, пахнущей жиром и пеплом земле на дне лощины. Здесь, на слегка вскопанной площадке, расчищенной от густого кустарника, был устроен временный крематорий. Дно лощины уже застлали вечерние сумерки и холодный туман, словно в лесу вдруг забили ключом подземные воды, тогда как на нашу маленькую деревушку — она располагалась по обе стороны мощеной дороги на круто спускавшемся к лощине склоне горы — еще падал пурпуровый свет. Я разогнулся и устало зевнул во весь рот. Брат тоже распрямился и, едва заметно зевнув, улыбнулся.

Хватит с нас на этот раз, решили мы, забросили щепки в пышно разросшуюся летнюю траву и плечом к плечу начали подниматься по узкой тропинке, ведущей к деревне. Мы приходили на площадку крематория собирать остатки костей — хорошие кости затейливой формы, которые можно носить на груди как украшение, но деревенские ребята уже собрали кости все до одной, и нам ничего не досталось. Наверно, стоит как следует вздуть кого-нибудь из младшеклассников и отнять кости. Мне вспомнилась картина, которую я увидел два дня назад из-за спин взрослых, стоявших на площадке крематория плотной до черноты толпой: сжигали труп женщины из нашей деревни, с печальным лицом она лежала в ярких отблесках пламени. Ее голый вздувшийся живот возвышался маленьким холмом. Мне стало жутко. Крепко схватив брата за руку, я быстро зашагал прочь. Казалось, будто стиснутый нашими огрубелыми пальцами жук-носорог выдавил из себя липкую вонючую жидкость, будто запах трупа неотступно преследует нас.

Жители деревни были вынуждены сжигать трупы под открытым небом из-за весенних дождей, ливших не переставая вплоть до начала лета. Из-за дождей, которые шли долго, упорно и беспрерывно, так что наводнения стали делом обычным. После того как горный обвал разрушил висячий мост, через который проходила кратчайшая дорога из деревни в город, наше отделение начальной школы закрылось, почтальон перестал приносить письма, и люди, если надо было, добирались до города по узкой раскисшей дороге вдоль гребня горы. Возить мертвецов в городской крематорий никому и в голову не приходило.

Однако полная отрезанность от города не особенно тяготила нашу деревню, селение, хотя и старое, но еще не вполне вставшее на ноги. К нам, деревенским, в городе относились, как к грязной скотине, зато в нашем маленьком поселке, скученном на горном склоне и глядевшем в узкую лощину, и без города хватало разнообразных впечатлений повседневной жизни. К тому же мы, дети, радовались, что школу закрыли уже в конце весны.

У входа в деревню, там, где начиналась мощеная дорога, стоял Мицукути с собачонкой на руках. Толкнув брата плечом, я пробежал в густую тень старых абрикосовых деревьев взглянуть на собаку.

— Вот, посмотри, — сказал Мицукути, встряхнув собачонку так, что она взвизгнула.

Он показал мне свои руки: они были сплошь в укусах, покрытых спекшейся кровью и собачьей шерстью. Пятнами укусов была испещрена и его грудь, и толстая короткая шея.

— Вот так-то, — с серьезным видом сказал Мицукути.

— Ты ведь обещал, что мы вместе пойдем охотиться на диких собак, — с удивлением и досадой сказал я. — А сам, значит, пошел один.

— Я заходил за тобой, — поспешно отозвался Мицукути. — Тебя не было.

— Ну и покусали же тебя! — сказал я, легонько погладив кончиками пальцев собаку со свирепыми, как у волка, глазами и раздувающимися ноздрями. — Наверно, забрался в самое логово.

— Чтобы уберечь горло, я обмотал его кожаным поясом, — хвастливо сказал Мицукути.

Я отчетливо представил себе Мицукути во всеоружии, с кожаным поясом вокруг горла, мысленно увидел, как он достает щенка из норы, выстланной ветками кустарника и засохшей травой, а в это время его кусает дикая собака; я представил себе, как Мицукути выходит с добычей на потемневший фиолетовый склон и спускается на дорогу.

— Горло целым-целехонько, — хвастливо сказал Мицукути. — Я ведь дождался, когда в норе осталась одна только эта собачонка.

— Я видел, как эти тварюги бежали по лощине, — возбужденно сказал мой брат. — Пять штук… целая стая. Там, наверно, были и ее родители.

— А! — сказал Мицукути. — Когда?

— Сразу после полудня.

— Вот тогда-то я и отправился.

— Лучше бы этот щенок был белый, — сказал я, подавив в себе отголосок зависти.

— Его предки блудили с волками, — с видом знающего человека сказал Мицукути.

— Вот здорово! — мечтательно произнес мой брат.

— Он уже привык ко мне, — заявил Мицукути, напыжась от гордости. — Он больше не вернется к диким собакам.

Мы с братом промолчали.

— Вот, смотрите. — Мицукути опустил собачонку на мощеную дорогу и разжал руки. — Вот.

Но мы смотрели не на собачонку, а на небо над лощиной. Там со страшной скоростью летел невероятно огромный самолет. Оглушительный рев, всколыхнувший воздух, на какое-то мгновение словно накрыл нас волной. Подобно увязшим в растительном масле насекомым, мы были не в силах пошевелиться.

— Вражеский самолет! — крикнул Мицукути. — Враг прилетел!

— Вражеский самолет!.. — закричали мы хриплыми голосами, глядя на небо.

Но вот в небе снова нет ничего, кроме темно-синих облаков, озаренных закатным солнцем. А собачонка Мицукути, воспользовавшись моментом, подпрыгнула и с лаем припустила по мощеной дороге. Подскакивая, она вбежала прямо в лес и исчезла из виду. Мицукути бросился было вдогонку, да так и застыл на месте, ошарашенно вытаращив глаза. Мы с братом расхохотались, чувствуя, как кровь, словно сакэ, вскипает у нас в жилах. Мицукути, несмотря на всю досаду, тоже не мог удержаться от смеха. Расставшись с ним, мы побежали домой, к складу — в сумерках он походил на огромного зверя, присевшего на задние лапы. Отец в темной кухне с земляным полом готовил нам еду.

— А мы видели самолет! — крикнул брат. — Огромный вражеский самолет…

Отец что-то простонал в ответ, но не обернулся. Я подсел к дощатой стене и взял с подставки тяжелое отцовское охотничье ружье, которое надо было почистить, вскинул его на плечо, и мы с братом, взявшись за руки, пошли по темной лестнице на второй этаж.

— Жалко, что собака убежала, — сказал я.

— И самолет тоже жалко, — отозвался брат.

Мы жили на втором этаже стоявшего посередине деревни общественного склада, в тесной комнате, где раньше разводили шелковичных червей. Отец спал под шерстяным одеялом на циновках, прикрывавших начавшие загнивать толстые доски; мы с братом расстилали постель на дверях, снятых с петель и положенных на деревянные рамы, предназначенные для выкармливания шелкопряда; обои были все в пятнах и издавали острое зловоние, голые балки потолка облеплены сопревшими листьями шелковицы. Комната, прежде кишевшая шелковичными червями, теперь была переполнена людьми.

Обстановки у нас не было никакой. Самой дорогой вещью в нашем бедном жилище было отцовское ружье, тускло поблескивавшее от дула до глянцевито-смолистого приклада, при выстреле, казалось, преображавшееся в металл, сильно, до онемения отшибающий плечо; были здесь и колонковые шкурки, связками свисавшие с голых балок, а также всевозможные ловушки. Отец зарабатывал на жизнь охотой — бил зайцев и птиц, а в снежные зимы — диких кабанов. Кроме того, он сдавал в городское управление шкурки попадавших в ловушки колонков.

Протирая клеенкой ружейный ствол, мы с братом смотрели сквозь щели двери на темное небо, словно надеясь вновь услышать гул самолета. Но самолеты над деревней пролетали крайне редко. Мы приставили ружье к раме у стены, легли в постель и, тесно прижавшись друг к другу, мучимые голодом, стали ждать, когда отец принесет нам котелок с дзосуем.

Мы с братом были как два маленьких семечка, укрытых твердой кожурой и толстой мякотью плода, мы были как два нежных, полных жизни зеленых семечка, которые, попав на солнечный свет, дрожат, будто в ознобе. Вне твердой кожуры, оберегавшей нас от внешнего мира, у моря, которое, если залезть на крышу, виднелось вдали сверкающей узкой полосой, и в большом городе за вздымавшимися, как волны, горами, дышала своим спертым дыханием война, шедшая уже не первый год, грандиозная, как легенда, но утратившая былую поворотливость. Однако для нас война означала просто отсутствие в деревне молодежи и повестки о том, что тот-то и тот-то пал в бою. Война не проникала сквозь твердую кожуру и толстую мякоть. И даже вражеские самолеты, последнее время пролетавшие над деревней, воспринимались нами просто как некие диковинные птицы.

Перед самым рассветом я проснулся от сильного подземного гула и непонятных оглушительных раскатов. Отец сидел на разостланном на полу одеяле, сжавшись в комок и широко раскрыв глаза, алчные, как у затаившегося в лесной чаще зверя, готового броситься на добычу. Но отец ни на кого не бросился, а лег на спину и вроде бы снова заснул.

Я ждал, напрягая слух, но подземный гул не возобновлялся. Я ждал терпеливо, медленно вдыхая сырой воздух, пахнувший плесенью и какими-то мелкими зверюшками, явственно различимыми в слабом лунном свете, словно украдкой вливавшемся в высокое слуховое окно. Вдруг едва слышно заплакал мой брат, который спал, уткнувшись мне в бок взмокшим от пота лицом. Как видно, он тоже ждал, что подземный гул возобновится, и не вынес ожидания. Я подложил ладонь под худую, тонкую, как стебелек, шею брата и стал убаюкивать его; успокоенный мягкими движениями собственной руки, я снова заснул.

Когда я проснулся, сквозь щели стен лился щедрый свет утра, в воздухе уже чувствовалась жара. Отца дома не было. Не было у стены и его ружья. Разбудив брата, я, голый по пояс, вышел на мостовую перед складом. Улицу и каменную лестницу затоплял свет утреннего солнца. Вокруг было полно детей. Одни, ослепленные солнцем, словно в забытьи, стояли на месте, другие, уложив на землю собак, искали у них блох, третьи носились с криком по улице. Взрослых нигде не было видно. Мы с братом заглянули в маленькую деревенскую кузницу, стоявшую в густой тени пышных камфарных деревьев. В темной лачуге сегодня не полыхали над углями яркие языки пламени, не дышали мехи, не было видно и кузнеца, стоящего по пояс в яме, кузнеца с необыкновенно загорелыми, сухими руками, готовыми ловко подхватить раскаленное докрасна железо. Чтобы утром кузница пустовала — это было дело невиданное. Взявшись за руки, мы с братом молча возвратились на мостовую. Все мужчины деревни куда-то ушли, а женщины, очевидно, не хотели выходить на улицу. Одни только дети тонули в разливе солнечного света. Смутное беспокойство стеснило мне грудь.

На каменной лестнице, ведущей к водоему, куда вся деревня ходила за водой, разбросав руки в стороны, лежал Мицукути. Завидев меня с братом, он вскочил и подбежал к нам. Казалось, он, того и гляди, лопнет, такой у него был напыженный и самодовольный вид. В уголках растрескавшихся губ пузырилась слюна.

— Вы знаете? — крикнул он, хлопая меня по плечу. — Вы знаете?..

— Ну… — неопределенно отозвался я.

— Вчерашний самолет свалился ночью на гору. А вражеских летчиков уже разыскивают — все взрослые ушли с ружьями в горы на облаву.

— А в них будут стрелять? В летчиков-то? — с напускной важностью спросил брат.

— Навряд ли, пуль и так не хватает, — снисходительно ответил Мицукути. — Пусть уж лучше их поймают.

— А что с самолетом? — спросил я.

— Упал в пихтовый лес и — вдребезги, — протараторил Мицукути. — Почтальон своими глазами видел. Вы, наверно, знаете это место.

Да, я знал это место. Теперь в том лесу, должно быть, распустились цветки пихты, похожие на метелки травы. Потом, в конце лета, из метелок завяжутся шишки, напоминающие по форме яйца диких птиц, и мы пойдем их собирать — они служили нам снарядами. И в нашем складе тоже, под вечер или на рассвете, может вдруг со страшным шумом посыпаться град этих коричневых пуль…

— Ну? — сказал Мицукути, широко растягивая губы, так что обнажились светло-розовые десны. — Знаете?

— Как не знать, — ответил я. — Сходим?

Собрав вокруг глаз морщинки, хитро усмехаясь, Мицукути молча смотрел на меня. Я разозлился.

— Если пойдем, так я сбегаю за рубашкой, — сказал я, сердито глядя на Мицукути. — А если даже ты уйдешь без меня, я тебя мигом догоню.

Мицукути поморщился и недовольно заметил:

— Ничего не выйдет, детям запретили ходить в горы. Их могут принять за иностранных летчиков и застрелить.

Понурившись, я глядел на свои голые ноги, на короткие сильные пальцы, упиравшиеся в раскаленные утренним солнцем камни мостовой. Разочарование, как сок по дереву, растеклось у меня в груди, жаром сердца только что убитой птицы полыхнуло по коже.

— Интересно, какие они на лицо, эти вражеские летчики? — спросил брат.

Я расстался с Мицукути и, обняв брата за плечи, побрел домой. И вправду, какие они на лицо, эти иностранные летчики, в каком обличье прячутся? Мне чудилось, что поля и леса вокруг нашей деревни наводнены затаившимися иностранными солдатами, и их с трудом сдерживаемое дыхание вот-вот вырвется из груди с оглушительным шумом. А резкий запах их пота неотвратимо, как осень, воцарится во всей лощине.

— Хорошо бы их не убили! — мечтательно сказал брат. — Хорошо бы их поймали и привели!

От сильной жары во рту собиралась липкая слюна, от голода сосало под ложечкой. Отец скорее всего вернется только с наступлением темноты. Нам придется самим готовить себе завтрак. Обогнув склад, мы спустились к колодцу, возле которого валялось дырявое ведро, и напились, упираясь руками в выпуклые, словно брюшки личинок, холодные запотевшие камни. Потом мы зачерпнули котелком воды, развели огонь и набрали картошки из-под слоя рисовой шелухи. Картошка, когда мы ее мыли, казалась твердой, как камень.

Наш завтрак был прост, но обилен. Держа картофелину обеими руками и насыщаясь с аппетитом счастливого зверя, брат задумчиво сказал:

— А что, если летчики залезли на пихты? Я ведь видел на пихте соню.

— На пихтах сейчас расцвели цветы, так что спрятаться легко, — согласился я.

— Вот и соня сразу спряталась, — улыбнулся брат.

Я представил себе иностранного летчика, притаившегося между ветвей пихты, сплошь усыпанных похожими на метелки травы цветами. Сквозь зыбкую завесу мелких зеленых иголок он следит за отцом и другими мужчинами деревни. Цветы пихты, густо облепившие его раздутый летний комбинезон, должны придавать ему сходство с отъевшейся перед зимней спячкой соней.

— Даже если летчик спрятался на дереве, собака все равно его учует и залает, — с уверенностью сказал брат.

Утолив голод, мы оставили в темной кухне котелок, несъеденную картошку, соль и уселись на каменной лестнице, выходившей на улицу. Мы долго сидели там, как в забытьи, а после полудня отправились искупаться к водоему у источника, где вся деревня набирала воду.

На берегу, распластавшись на самом широком и гладком камне, лежал голый Мицукути и позволял девочкам гладить и ласкать себя, как куклу. Раскрасневшийся, издавая похожий на птичий крик смех, он время от времени пошлепывал девочек по голым заднюшкам.

Брат уселся рядом с Мицукути и с интересом наблюдал за его веселым ритуалом. Я тоже искупался у источника, окатил брызгами самозабвенно отдавшихся солнцу и воде заморышей, а потом, не вытираясь, надел рубаху и, оставляя на мостовой мокрые следы, вернулся на каменную лестницу склада и еще долго неподвижно сидел на ней, обняв колени руками. Ожидание сродни безумию, что-то вроде жаркого опьянения бередило мою душу. Мне грезилось, что я сам предаюсь диковинной забаве, которая так увлекала Мицукути. Но вот среди возвращающихся с купанья детей появились девочки, — существа с убогими обнаженными телами проходили мимо меня, покачивая худыми бедрами, и всякий раз, как они обращали ко мне робко улыбавшиеся лица, я отпугивал их, осыпая градом насмешек и мелких камней.

Я по-прежнему ждал, сидя все в той же позе. Небо заполнили порхающие с места на место облака цвета полевого пожара, над лощиной встал горячий багровый закат, а взрослые по-прежнему не возвращались. Мне казалось, я сойду с ума от ожидания.

Закат поблек, из лощины, холодя обожженную солнцем кожу, подул приятный ветерок, пали сумерки. Наконец в притихшую, измаявшуюся беспокойным ожиданием деревню с лаем стали возвращаться собаки. Вслед за ними шли взрослые. Дети, и я в том числе, гурьбой выбежали им навстречу, и в толпе взрослых мы увидели высокого черного человека. Страх толкнулся мне в душу.

Взрослые шагали, окружив свою «добычу», губы их были серьезно сжаты, как во время зимней охоты на кабанов, спины сгорблены почти горестно. На пленнике был не серо-синий шелковый летний комбинезон и черные кожаные сапоги, а темно-зеленый китель и брюки, на ногах — тяжелые, неуклюжие башмаки. Запрокинув большое черное лоснящееся лицо к небу, на котором играли последние отблески дня, черный человек шел, хромая и волоча ноги. На щиколотках у него была цепь от кабаньего капкана, она громко звенела. За взрослыми безмолвно шагали мы, дети. Медленно дойдя до площади перед школой, процессия остановилась. Только я успел протолкаться сквозь толпу детей и выйти вперед, как староста громко закричал, чтобы мы убирались прочь. Мы отступили на плантацию абрикосовых деревьев в угол площади и, упорно удерживая занятую позицию, наблюдали за совещанием взрослых в сгущающейся темноте. В дверях домов, выходящих на площадь, показались женщины. Сложив руки под белыми передниками, они настороженно, с беспокойством прислушивались к тихим голосам мужчин. Мицукути сильно толкнул меня сзади в бок и отвел в сторону.

— Он негр, я с самого начала так думал, — сказал Мицукути дрожащим от волнения голосом. — Настоящий негр!

— Что с ним сделают? Расстреляют на площади?

— Расстреляют? — задыхаясь от изумления, вскрикнул Мицукути. — Расстрелять самого что ни на есть настоящего негра?

— Ну да, ведь он враг, — неуверенно настаивал я.

— Враг? Ты говоришь, враг? — схватив меня за воротник и брызжа мне в лицо слюной, хриплым голосом воскликнул Мицукути. — Ведь он же негр, какой это враг?

— Эй вы, эй вы! — послышался возбужденный голос брата из толпы детей. — Посмотрите-ка на него!

Мы с Мицукути обернулись и увидели, что летчик-негр отошел от растерявшихся взрослых и, расслабив плечи, мочится. Казалось, еще немного, и его фигура, одетая в подобие темно-зеленого рабочего костюма, растворится в сгустившихся сумерках. Опустив голову, негр мочился долго, и когда вздох наблюдавших за ним детей ветерком пронесся за его спиной, лениво встряхнулся.

Но вот взрослые вновь обступили негра, и толпа, медленно развернувшись, двинулась обратно. Выдерживая дистанцию, мы пошли следом. Молчаливая процессия, сопровождавшая пленника, остановилась перед боковой дверью склада. Там, зияя чернотой, словно логово зверя, виднелся проход в подвал, предназначенный для хранения зимою осеннего урожая каштанов, тщательно отобранных и обработанных сероуглеродом, убивающим прячущихся под твердой кожурой личинок. Серьезные, как на торжественной церемонии, взрослые, по-прежнему окружая негра, спустились в подвал, мелькнули белые руки, и толстая крышка люка захлопнулась.

Напрягая слух, мы пристально наблюдали за продолговатым окошком подвала. Через мгновение в нем засветился оранжевый огонек. Заглянуть в окошко у нас не хватило духу. Беспокойное ожидание утомило нас. Однако выстрелов не было слышно. Вместо этого крышка люка приподнялась, и из подвала выглянуло темное лицо старосты. Он закричал на нас, мы отпрянули от окошка и расстались с надеждой хотя бы издали следить за происходящим. Ни звуком не выдавая своего разочарования, дети побежали по мостовой, их грудь распирало от ожидания, сулившего впереди ночь с кошмарными сновидениями. Вслед им, разбуженный громким топотом, летел страх.

Один только Мицукути, спрятавшись на примыкавшей к складу плантации абрикосовых деревьев, решил дальше наблюдать, что будут делать взрослые с пленником. Мы с братом повернули к главному входу в склад и, опираясь на вечно сырые перила, поднялись в свое жилище. Стало быть, теперь мы будем жить в одном доме с пленным. Наверху вряд ли услышишь его крики, но зато, что ни говори, мы теперь будем спать прямо над подвалом, в котором заперли летчика-негра; на наш взгляд, это было просто замечательно, рискованно, прямо-таки невероятно. Я стучал зубами от волнения, от страха и радости, брат, укрывшись с головой одеялом и поджав ноги, весь трясся, словно схватил жестокую простуду. Но потом, в ожидании минуты, когда, превозмогая усталость, с тяжелым ружьем на плече вернется отец, мы заулыбались друг другу, осознав, какая удача нам привалила.

Когда мы принялись доедать остатки холодной, осклизлой, затвердевшей картошки, стремясь не столько утолить голод, сколько унять смятение обуревавших нас чувств, по лестнице, кладя конец томительному ожиданию, поднялся отец. Дрожа всем телом, мы наблюдали, как он приставил ружье к раме у стены и опустился на разостланное на полу одеяло. Не говоря ни слова, он смотрел на котелок, из которого мы ели картошку. Мне показалось, что отец до смерти устал и взволнован.

— Рис кончился? — глядя на меня, недовольным стонущим голосом спросил отец, вздувая бугром заросший грубой щетиной кадык.

— Да, — тихо ответил я.

— Ячмень?

— Тоже весь вышел, — ответил я, начиная сердиться.

— А этот… самолет, что с ним сталось? — робко спросил брат.

— Сгорел. В лесу было начался пожар.

— Весь, целиком? — выдохнул брат.

— Только хвостовое оперение осталось.

— Хвостовое оперение… — как в трансе, повторил брат.

— А другие летчики? — спросил я. — Ведь не один же он прилетел?

— Двух других летчиков убило. Этот выбросился с парашютом.

— С парашютом… — зачарованно протянул брат.

— А с этим что теперь делать? — набравшись духу, спросил я.

— Кормить, пока не придет решение из города.

— Просто кормить? — изумленно переспросил я. — Как скотину?

— Он все равно что зверь, — серьезно сказал отец.

— Вот хорошо бы посмотреть! — сказал брат, выжидающе глядя на отца, но отец лишь раздраженно поджал губы и молча спустился по лестнице.

Мы с братом сели на раму, служившую нам кроватью, и стали ждать: отец, заняв у соседей зелени и риса, должен был вернуться и приготовить обильный горячий дзосуй. Мы до того устали, что даже есть не хотели. Мускулы у нас судорожно подергивались, мы были взбудоражены. Кормить негра!.. Я крепко стиснул руками грудь. Мне хотелось сорвать с себя одежду, кричать.

Кормить негра, как зверя…

Наутро отец молча растолкал меня. Только что рассвело. Сквозь щели в стенах лился яркий свет и мутный пепельно-серый туман. Поспешно глотая холодный завтрак, я мало-помалу окончательно проснулся. Отец с ружьем на плече и с привязанным к поясу свертком, в котором было съестное, помутневшими от бессонницы глазами смотрел на меня, дожидаясь, когда я кончу есть. У его ног лежала связка скатанных трубкой колонковых шкурок, обвернутая драным джутовым мешком. При виде шкурок у меня перехватило дыхание, я понял, что мы идем в город. Должно быть, для того, чтобы сообщить о негре городским властям.

Вопросы так и вертелись у меня на языке, я даже стал медленнее глотать, но заросшая грубой щетиной челюсть отца беспрерывно ходила вверх и вниз, как будто он жевал зерно, и я понял, что бессонная ночь сказалась на его нервах и он раздражен. Расспрашивать о негре было нельзя. Вчера вечером после ужина отец перезарядил ружье и отправился в ночной караул.

Брат, уткнувшись лицом в пахнущее прелой травой одеяло, все еще спал. Покончив с завтраком, я забегал на цыпочках по комнате, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить брата. Я натянул ярко-зеленую рубашку из плотной ткани, надел матерчатые спортивные туфли, которые в обычные дни никогда не носил, вскинул на плечи связку шкурок и бегом спустился по лестнице.

Над влажной мостовой тихо плыл туман, окутанная дымкой деревня спокойно спала. Уже молчали, устав кричать, петухи, не лаяли собаки. Я увидел мужчину с ружьем. Свесив голову, он стоял, прислонившись к абрикосовому дереву у боковой стороны склада. Отец тихо перекинулся с караульным несколькими словами. Я в страхе бросил быстрый взгляд на окошко погреба — оно зияло чернотой, кик рана. Мне казалось, что оттуда тянется рука летчика-негра, готовая схватить меня. Я быстро отвернулся. Когда мы молча зашагали по мостовой, осторожно ставя ноги, чтобы не поскользнуться, солнце пробило толщу густого тумана и обдало нас жарким напористым светом.

Но вот, направляясь к дороге на гребне горы, мы углубились в лес криптомерий и зашагали по тропе, прорубленной в чаще деревьев на рыхлом склоне, где красная глина присасывалась к подошвам, и тут мы снова опустились на темное дно ночи. Туман обрушивался крупными, чуть ли не дождевыми, каплями, оставлявшими во рту металлический привкус, туман стеснял дыхание, увлажнял волосы и блестящим бисером оседал на ворсе рубахи, ворот которой уже скомкался и почернел. Прямо под слоем прелых опавших листьев сочилась ключевая вода, она проникала сквозь матерчатые туфли и леденила ноги, но думать больше приходилось о том, как бы не пораниться о твердые, как железо, стебли кучно разросшихся грубых папоротников и не задеть готовых броситься на тебя щитомордников, притаившихся с широко раскрытыми глазами между вцепившихся в землю корней.

Когда мы вышли на дорогу, пролегавшую вдоль опушки невысокого смешанного леса, где туман расходился и было светло, я стряхнул с рубахи и штанов капли влаги и приставшие семена леспедецы. Небо было ясное и пронзительно-синее. Цепь далеких гор, цветом похожих на куски медной руды, которые мы подбирали в заброшенной шахте на дне лощины, казалась надвигающимся на нас морем, озаренным солнцем. А потом уж выглянула белесоватая полоска настоящего моря.

Повсюду вокруг пели птицы, шумели на ветру верхушки сосен. Из-под листьев, придавленных сапогом отца, пепельно-серыми брызгами разлетались в стороны полевые мыши и, на мгновенье испугав меня, скрывались в густых зарослях кустарников, убранных алой листвой.

— Мы идем в город, чтобы рассказать о негре? — спросил я, глядя в мощную спину отца.

— А? — переспросил отец. — Ну да…

— И потом к нам придет полицейский?

— Не знаю, — стонущим голосом сказал отец. — Пока не сообщат в префектуру — не знаю.

— Нельзя же держать его все время в деревне и кормить, — сказал я. — Он ведь опасный…

Отец промолчал. Я вновь ощутил изумление и испуг, как вчера вечером, когда негра привели в деревню. Интересно, что он теперь делает в подвале? Если он выйдет оттуда, он примется убивать и людей, и охотничьих собак, станет поджигать дома. Мне не хотелось думать об этом и было до того страшно, что я трясся всем телом. Обогнав отца, я, задыхаясь, побежал под гору по длинному спуску.

Затем мы снова выбрались на ровную дорогу, солнце стояло уже высоко. В местах маленьких оползней по обе стороны дороги, словно свежая кровь, рдела на солнце обнажившаяся красная глина. Мы шагали, подставив непокрытые головы палящим солнечным лучам. По щекам струился пот, обильно стекавший из-под коротко остриженных волос.

Когда мы вошли в город, я прижался к отцу и шагал, не обращая внимания на поддразнивание мальчишек. Если б не отец, они, насмехаясь надо мной, наверно, забросали бы меня камнями. Городских детей — худых существ с коварными глазами, переполнявших город в блеске полудня, я не любил и презирал, как некую породу насекомых сродни жукам-скарабеям, с видом которых решительно нельзя свыкнуться. Если бы не взрослые, следившие за нами из глубины темных лавок, я нашел бы в себе решимость отколотить и сбить с ног любого из этих задир.

В городском управлении был перерыв. Накачав воды насосом, стоявшим на площади перед управлением, мы напились и затем долго ждали, сидя на стульях у окон, залитых жарким солнечным светом. Наконец к нам вышел старый чиновник. Отец тихо переговорил с ним, и они ушли в кабинет мэра; а я со связкой колонковых шкурок подошел к окошку, у которого стояли в ряд маленькие весы. Надо было, чтобы шкурки пересчитали и записали в регистрационную книгу на имя отца. Я внимательно следил, как женщина в очках с толстыми стеклами вписывает в книгу число шкурок.

Когда эта процедура закончилась, я решительно не знал, чем мне еще заняться. Отец все не выходил. Я взял туфли в руки и, присасываясь к полу босыми ногами, пошел по коридору отыскивать моего единственного здесь знакомого, который постоянно приносил нам новости из города. У нас в деревне и стар и млад звали этого одноногого мужчину «писарем», потому что во время медицинских осмотров в школе он записывал то, что говорил врач.

— А, лягушонок, пришел? — встав со стула за ширмой, громко сказал писарь, и я почувствовал некоторое раздражение. Подобно тому как мы называли его писарем, он называл всех деревенских ребят лягушатами, и, вероятно, тут ничего нельзя было поделать. Все же я был рад, что мне удалось найти его.

— Говорят, вы поймали негра, лягушонок? — сказал писарь, стуча об пол деревянной ногой.

— Да, — сказал я, оперевшись о его стол, на котором лежал завтрак, завернутый в газетную бумагу сплошь в желтых пятнах.

— Большое дело сделали!

Глядя на бескровные губы писаря, я с достоинством, по-взрослому, кивнул в знак согласия и хотел рассказать о негре, о том, как его, огромного и черного, привели, словно зверя, на закате в деревню, но не мог найти нужных слов.

— Его убьют? — спросил я.

— Не знаю. — Писарь повел подбородком в сторону кабинета мэра. — Надо полагать, сейчас решат.

— А может, его приведут в город? — спросил я.

— Похоже, ты рад, что школа закрылась, — уклоняясь от ответа на вопрос, сказал писарь. — Учительницы у вас лентяйки, только и знают, что жаловаться, а уходить не уходят. Дети в деревне грязные, вонючие, противные.

Мне стало стыдно за мою заросшую грязью шею, и, вызывающе вскинув голову, я натянуто улыбнулся. Из-под стола со стуком высунулась перекошенная неуклюжая деревянная нога писаря. Мне доставляло удовольствие смотреть, как он скачет по горной дороге на здоровой правой ноге, помогая себе костылем и протезом, но, когда он сидел на стуле, в его протезе мне виделось что-то неприятно коварное, как в городских детях.

— Ну да это и хорошо, что школу закрыли, — сказал писарь, смеясь и снова стукая об пол протезом. — Чем сидеть грязными в классе, лучше уж будете играть на воле.

— У нас и учительницы грязные, — сказал я.

Учительницы у нас и правда были уродливые и грязные.

Писарь рассмеялся.

Тут из кабинета мэра вышел отец и тихо позвал меня. Писарь хлопнул меня по плечу, я стряхнул с себя его руку и побежал прочь.

— Не упусти пленного, лягушонок, — крикнул писарь вдогонку.

— Что решили насчет негра? — спросил я у отца, когда мы выходили в город, жарившийся на солнце.

— Спихнули с себя ответственность, и все! — резко, словно давая мне нагоняй, буркнул отец. Обескураженный его тоном, я молча зашагал по улице в тени безобразно кривых городских деревьев.

Когда мы дошли до моста на окраине, отец молча присел на низкие перила, положил на колени сверток с завтраком и развернул его. Подавляя в себе желание расспросить отца подробнее, я протянул к свертку свою не очень чистую руку. По-прежнему молча мы принялись есть колобки из вареного риса.

Мы уже кончали есть, когда на мост вошла девушка с аккуратной, как у птицы, головкой. Я быстро прикинул, как я выгляжу и одет, и решил, что выгодно отличаюсь от любого городского мальчишки. Выставив вперед ноги в матерчатых туфлях, я ждал, когда девушка пройдет мимо. В ушах у меня шумела горячая кровь. Девушка на какое-то мгновение задержала на мне взгляд, затем, нахмурившись, проскочила мимо. У меня разом пропал аппетит. По узкой лестнице у конца моста я спустился к реке напиться. На берегу буйно росла высоченная полынь. Кося и расшвыривая ее ногами направо и налево, я подбежал к кромке воды, но вода была грязная, темно-бурая. Какой я ужасно жалкий и бедный, подумалось мне.

Когда мы, покрытые пылью, коркой слипшейся на потных, сальных лицах, еле передвигая одеревеневшие ноги, сошли с дороги вдоль гребня горы и, пройдя лес криптомерий, спустились к деревне, вечерняя мгла уже полностью застлала лощину, но жар солнца, накопленный за день, еще давал себя знать, и густой туман, подымавшийся с земли, был приятен.

Отец пошел с докладом к старосте, а я поднялся на второй этаж склада. Брат спал, сидя в постели. Я потряс его за плечо, почувствовав при этом, какие у него тонкие кости. От моей горячей ладони по его телу пробежала легкая дрожь. Из мгновенно раскрывшихся глаз хлынула усталость, смешанная со страхом.

— Как негр? — спросил я.

— Спит себе в подвале, и только, — ответил брат.

— Страшно было тебе одному? — ласково спросил я.

Брат с серьезным видом кивнул.

— А Мицукути видел негра?

— Детей ругают, когда они приходят на площадь, — с нескрываемой досадой сказал брат. — За ним придут из города?

— Неизвестно.

В нижний этаж, громко переговариваясь, вошли отец и бакалейщица.

— Мне нельзя носить ему в подвал еду, — упорно твердила бакалейщица. — Я женщина, и мне нельзя, это может сделать ваш сын.

Я разувался, согнувшись, и при этих словах быстро выпрямился. Брат крепко обнял меня своей нежной рукой. Прикусив губу, я ждал, что скажет отец.

— Эй, спустись ко мне! — крикнул отец, и я, бросив туфли на пол, сбежал вниз по лестнице.

Прикладом ружья отец указал на корзину с едой, которую оставила бакалейщица. Я согласно кивнул и поднял корзину. Мы молча вышли из склада в туман. Воздух уже остыл, но камни мостовой под нашими ногами еще хранили тепло дня. Караульного у склада не было. Завидев тусклый свет, сочащийся из подвального окошка, я почувствовал, как по всему моему телу, словно яд, разливается усталость. Но я чуть ли не скрежетал зубами от волнения, представляя себе, как впервые увижу негра вблизи.

Отец снял внушительный, исходящий влагой висячий замок, заглянул в подвал и, держа ружье наготове, спустился вниз. Я присел на корточки и, окутанный туманом, ждал. Ноги у меня дрожали, и мне было стыдно, что это могут увидеть глаза, во множестве наблюдавшие за мной.

— Иди! — долетел до меня приглушенный голос отца.

Я прижал к груди корзину с едой и спустился по короткой лестнице в подвал. Там, в свете слабой электрической лампочки без абажура, обняв руками колени и положив на них голову, сидел на корточках пленный. Мое внимание сразу привлекла толстая цепь с кабаньим капканом, которой негра приковали за ногу к столбу. Не меняя позы, пленный вскинул на меня какие-то липучие, цепкие глаза. Казалось, вся кровь прихлынула к моему лицу, оно вспыхнуло. Я отвел взгляд, прислонился спиной к стене и посмотрел на отца, который стоял, наведя ружье на негра. Отец повел в мою сторону подбородком. Я, почти зажмурившись, шагнул вперед и поставил перед негром корзину с едой. Потом, пятясь, отступил назад. Внезапный страх выворачивал наизнанку мое нутро, меня тошнило. Негр пристально смотрел на корзину. Где-то далеко залаяла собака. За окошком на площади стояла мертвая тишина.

Меня вдруг заинтересовала корзина с едой, на которую не отрываясь глядел негр. Я увидел ее его голодными глазами. Несколько больших колобков из вареного риса, хорошо прожаренная рыба, мясо, тушенное с овощами, козье молоко в широкогорлом граненом кувшине. Негр долго глядел на корзину, оставаясь все в той же позе, в которой я застал его, спустившись в подвал, под конец уже я сам начал испытывать муки голода. Мне подумалось, что негр из презрения к нам и скудости предложенного ему ужина, пожалуй, и в самом деле не притронется к еде. Мною овладело чувство стыда. Если негр не выкажет желания приняться за ужин, это чувство может передаться и отцу. Раздавленный позором, он, чего доброго, начнет буйствовать с отчаяния, и тогда всю деревню захлестнет бесчинство уязвленных взрослых. И кому только пришла в голову эта скверная мысль — давать негру еду?

Однако негр неожиданно вытянул неимоверно длинную руку, взял толстыми волосатыми пальцами кувшин, поднес его к носу и понюхал. Затем кувшин накренился, толстые, будто резиновые губы раскрылись, обнажив ряд крупных белых зубов, пригнанных один к другому ровно и аккуратно, как детали машины, и я увидел, как молоко полилось в широкий ярко-розовый рот. В глотке негра забулькало, как в раковине, когда в нее устремляется вода вперемешку с пузырьками воздуха, затем густое молоко, словно мякоть надрезанного перезрелого плода, потекло из уголков рта по шее на раскрытую грудь, собираясь дрожащими каплями на глянцевито-черной коже. От волнения у меня пересохли губы — я впервые заметил, что козье молоко — очень красивая жидкость.

А негр с резким стуком поставил кувшин обратно в корзину. Теперь в его движениях не было и тени прежней нерешительности. Рисовые колобки, зажатые в огромном кулаке, казались маленькими конфетами, сверкающие зубы с хрустом перемалывали рыбью голову. Прислонившись спиной к стене, я стоял рядом с отцом и с невольным восхищением следил за энергичной работой челюстей негра. Он ел самозабвенно, не обращая на нас никакого внимания, и, хотя меня мутило от голода, мне все же удалось рассмотреть его как следует.

Голова правильной формы была покрыта короткими курчавыми волосами. Маленькими черными вихрами они, словно языки пламени, вздымались над торчащими, как у волка, ушами. Кожа на горле и на груди была как бы налита изнутри темно-фиолетовым светом, и у меня дух захватывало всякий раз, как его лоснящаяся толстая шея поворачивалась, прорезаясь глубокими морщинами.

Влажными и горячими, словно воспаленными, глазами глядел я на хищный разгул аппетита, и простая деревенская еда превращалась в моем воображении в лакомые заморские яства. Я знал, что, если в корзине останется хоть кусочек, выбравшись из подвала, я с тайной радостью возьму его трепетными пальцами и проглочу. Однако негр уписал все подчистую да еще вытер пальцами тарелку из-под мяса с овощами.

Отец толкнул меня в бок, и я, стыдясь и досадуя, как будто меня пробудили от нечистых мечтаний, подошел к негру и взял корзину. Затем, под защитой отцовского ружья, повернулся к пленному спиной и уже хотел было ступить на лестницу, как вдруг услышал тихий тяжелый кашель. Я споткнулся, и страх мурашками пробежал у меня по коже.

Я поднимался по лестнице на второй этаж, и в кривом темном зеркале, качавшемся в выбоине столба, навстречу мне всплывал в тусклом свете жалкий японский мальчишка, побледневший, с плотно сомкнутыми, бескровными губами и судорожно дергающимися щеками. Бессильно свесив руки вдоль тела, испытывая унизительное чувство пришибленности и подавляя желание разрыдаться, я толкнулся в дверь нашей комнаты, которая почему-то оказалась закрытой.

Брат сидел в постели, его глаза жарко блестели, в них стоял страх.

— Это ты закрыл дверь? — спросил я, презрительно скривив рот, чтобы брат не заметил, как дрожат мои губы.

— Да, — ответил брат и, стыдясь собственной трусости, опустил глаза. — Какой он?

— Очень черный, — сказал я, захлестнутый волной усталости.

Я и вправду был вконец замучен. После всех тягот долгого дня — путешествия в город, кормления негра — мое тело отяжелело от усталости, словно губка, впитавшая слишком много воды. Я снял рубашку, облепленную сухими травинками и мохнатыми семенами лесных растений, и нагнулся обтереть ноги тряпкой, всем своим видом показывая, что не желаю отвечать на дальнейшие вопросы. Сложив губы трубочкой и широко раскрыв глаза, брат с беспокойством следил за мной. Я лег рядом с ним и зарылся лицом в пахнущее потом и мышами одеяло. Брат сидел, прижавшись коленями к моему плечу, и молча смотрел на меня, не выказывая намерения продолжать расспросы. Все было в точности так, как в то время, когда я лежал в лихорадке. И в точности так, как тогда, мне хотелось лишь одного — спать.

На следующее утро я проснулся поздно. С площади перед складом доносился какой-то шум. Ни отца, ни брата в комнате не было. С трудом подняв горячие веки и взглянув на стену, я увидел, что отцовского ружья тоже нет. Прислушавшись к шуму с площади и глядя на пустое место у рамы, где обычно стояло ружье, я почувствовал, как мое сердце учащенно забилось. Я вскочил с постели, схватил рубашку и бегом спустился по лестнице.

На площади толпились взрослые и дети, подняв кверху маленькие грязные напряженные лица. Мицукути и мой брат, отделившись от толпы, присели на корточки у окошка подвала. «Подглядывают», — рассерженно подумал я и уже хотел было подбежать к ним, но тут из прохода, ведущего в подвал, легко опираясь на костыль и опустив голову, вышел писарь. Жестокое, темное изнеможение, ливень отчаяния захлестнули мою душу. Однако трупа негра вслед за писарем не вынесли. Из подвала поднялся мой отец, неся на плече прикрытое мешком ружье. За отцом шел староста. Они вполголоса переговаривались между собой. Я тяжело вздохнул, чувствуя, как у меня на боках и бедрах выступил горячий, словно кипяток, пот.

— Посмотри-ка, посмотри! — крикнул мне Мицукути.

Я прополз по горячим камням мостовой и заглянул в подвальное окошко, приходившееся вровень с землей. На дне мрака безжизненным комом, будто сваленное ударом животное, лежал негр.

— Избили? — дрожа от ярости и поднимаясь с земли, спросил я. — Связали и избили?

— Да? — Под напором моего гнева Мицукути принял воинственную позу, лицо его стало жестким, губы вытянулись в нитку. — Избили?

— Избили! — крикнул я.

— Неужели избили?.. — с сожалением сказал Мицукути. — По-моему, они ходили просто поглядеть. Поглядели на него, а он уже и валяется.

Мой гнев остыл. Я неопределенно покачал головой. Брат пристально смотрел на меня.

— Ладно, ничего, — сказал я ему.

Один из мальчишек, обойдя меня, хотел заглянуть в окошко, но Мицукути так пнул его ногой в бок, что он громко вскрикнул. Мицукути уже присвоил себе монопольное право заглядывать в окошко к негру и накручивал хвост каждому, кто посягал на эту привилегию.

Я оставил Мицукути и подошел к писарю, который стоял в окружении взрослых и разговаривал с ними. Он не обратил на меня никакого внимания, словно я был обычным сопливым деревенским мальчишкой, и это задело мое самолюбие, — ведь как-никак мы были с ним приятелями. Но сейчас не время было думать о самолюбии и гордости. Просунув голову между спинами взрослых, я стал слушать, о чем толкуют староста и писарь.

В городском управлении и полицейском участке, говорил писарь, не знают, что делать с пленным негром. О нем доложили в префектуру, и пока не будет получен ответ, его надо содержать, и эта обязанность возлагается на деревню. Староста, возражая писарю, твердил, что у деревни нет возможности содержать пленного негра. К тому же и конвоировать его по дальней горной дороге деревенским будет не под силу. Долгий период дождей и наводнения усложнили путь в город.

Но вот писарь заговорил высокомерным, повелительным тоном, свойственным мелким бюрократам, и взрослые подчинились. Когда стало ясно, что до того, как выйдет решение префектуры, негра будут держать в деревне, я оставил недовольных, растерянных взрослых и побежал к брату и Мицукути, безраздельно завладевшим местом у подвального окошка. Меня переполняло ожидание и передавшееся от взрослых неясное беспокойство.

— Ну что, его не убьют? — торжествующе крикнул Мицукути. — Негр не враг.

— Жалко его, — обрадованно сказал брат.

Сталкиваясь лбами, мы втроем заглянули в окошко и, увидев, что негр по-прежнему лежит в той же позе, но грудь его равномерно поднимается и опускается, удовлетворенно вздохнули. Тем временем к самым нашим ногам подползли другие ребятишки. Они тихо что-то ворчали, выражая недовольство нашим поведением, но Мицукути, проворно вскочив на ноги, так заорал на них, что они с жалобными криками прыснули во все стороны.

Вскоре нам надоело смотреть на неподвижно лежащего негра, но мы не оставили своего привилегированного места. Мицукути, предварительно договариваясь о вознаграждении в виде грудных ягод, абрикосов, инжира, хурмы, и прочего в том же духе, позволял детям заглянуть в окошко. Посмотрев на пленного, они, по самый затылок наливаясь краской волнения и изумления, вставали и отходили от окошка, отирая пыль со щек. Я стоял, прислонившись спиной к стене, и, глядя на подгоняемых Мицукути ребятишек, которые, припав к окошку и выставив на солнце худенькие зады, впервые увлеченно набирались собственного жизненного опыта, испытывал странную удовлетворенность и какой-то радостный подъем. А Мицукути, завалив к себе на колени прибредшую от взрослых охотничью собаку, искал и давил у нее блох, при этом высокомерным голосом командуя детьми. Взрослые, провожая писаря, поднялись к дороге вдоль гребня горы, а мы продолжали нашу необычную игру и время от времени, невзирая на жалобные протесты ребятишек, сами подолгу глядели в окошко. Негр лежал все в той же позе, и не похоже было, что собирается ее изменить. Он лежал так, будто его жестоко избили, испинали ногами, словно его ранили, а видели это только взрослые.

Когда настала ночь, я, держа в руках тяжелый котелок с дзосуем, снова спустился в подвал в сопровождении отца с ружьем. Негр взглянул на нас глазами, в уголках которых собрались сгустки желтого гноя, затем запустил свои поросшие волосами пальцы прямо в горячий котелок и принялся жадно есть. Я мог спокойно разглядеть его. Отец, со скучающим видом опустив ружье, прислонился к стене. Я видел мелкую дрожь, пробегавшую по толстой шее негра, склонявшегося над котелком, внезапное напряжение и расслабление мышц, и он казался мне послушным, кротким, добрым животным. Заметив в окошке Мицукути и брата, которые подглядывали затаив дыхание, я быстро и лукаво улыбнулся их черным, влажно блестящим глазам. Я начал привыкать к негру, и во мне пробивались ростки торжествующей радости. Однако, когда негр, почему-то потеряв равновесие, свалился на бок и закрепленная у него на ноге цепь с кабаньим капканом резко звякнула, прежний страх с новой силой ожил во мне, разлился по жилам и мурашками пробежал по телу.

Начиная со следующего дня, я окончательно присвоил себе право носить негру еду в сопровождении отца, который теперь уже не снимал с плеча ружья, чтобы навести его на негра. Когда рано утром или поздно вечером мы с отцом появлялись у боковой стены склада, дети, с нетерпением поджидавшие нас на площади, разом испускали глубокий вздох, и он, ширясь, словно облако, возносился ввысь. С видом специалиста, совершенно потерявшего интерес к работе, но исполняющего ее со всей тщательностью, я, нахмурив брови, проходил с корзиной по площади, не удостаивая детей ни единым взглядом. Брат и Мицукути довольствовались тем, что, держась вплотную ко мне с двух сторон, сопровождали меня до прохода в подвал. Затем, когда мы с отцом спускались вниз, они немедленно бежали к окошку. И если даже мне вконец надоело бы носить негру еду, я все равно продолжал бы делать это, хотя бы только ради наслаждения шагать по площади, всей спиной чувствуя горячие вздохи доходящей до неприязни зависти ребят, включая Мицукути.

Тем не менее для Мицукути я особо выхлопотал у отца разрешение раз в день приходить в подвал. Я сделал это для того, чтобы возложить на него часть работы, с которой мне было слишком трудно справляться одному. В подвале для негра поставили у столба маленький бочонок. Во второй половине дня мы с Мицукути, взявшись с двух сторон за пропущенную сквозь стенки бочонка веревку, осторожно поднимались с ним по лестнице и шли опорожнять его к навозной куче. Мицукути относился к этом делу с величайшей серьезностью.

Негр всецело завладел вниманием детей деревни и заполнил собой всю нашу жизнь. Интерес к пленному распространился среди детей, как эпидемия. А у взрослых были свои дела. Наша эпидемия их не затронула. Ждать сложа руки указаний от городского управления было негоже. Мой отец, на которого был возложен надзор за негром, начал снова выходить на охоту, и негр безраздельно стал предметом лишь нашего детского любопытства.

Я, брат и Мицукути взяли за обычай в дневное время, когда все взрослые разбредались по горам и лощине, запираться с негром в подвале; на первых порах сердце гулко стучало у нас в груди от сознания, что мы совершаем нечто запретное, но потом это стало для нас обычным делом, и мы были спокойны, словно именно нам вменили в обязанность присматривать за негром. Покинутое Мицукути и братом подвальное окошко всецело стало достоянием других ребят. Проползая по горячей, запорошенной сухой пылью земле, они по очереди с красными от зависти лицами глядели, как мы — я, Мицукути и брат — сидим вокруг негра. Иной раз, потеряв от зависти голову, кто-нибудь из ребят норовил прошмыгнуть вслед за нами в подвал, но Мицукути не зевал, и любопытный за свой бунтарский порыв тотчас повергался наземь с разбитым в кровь носом.

Бочонок мы теперь поднимали по лестнице и оставляли у наружного прохода, а всю остальную работу — тащить его, изнемогая от вони, к навозной куче под палящим солнцем — высокомерно поручали другим ребятам. С сияющими от радости лицами они подхватывали бочонок и уносили его, стараясь не расплескать ни капли мутно-желтой жидкости. Каждое утро все мы, в том числе и Мицукути, смотрели на узкую тропинку, спускающуюся к деревне от дороги вдоль гребня горы, чуть ли не молясь о том, чтобы на ней не показался писарь с каким-нибудь неприятным распоряжением.

Кожа на ноге негра, стянутая цепью с болтающимся капканом, стерлась и воспалилась. Сочившаяся из раны кровь запеклась шероховатой коркой. Это беспокоило нас. Присаживаясь на бочонок, негр, превозмогая боль, как мальчишка, обнажал в улыбке зубы. Мы долго молча переглядывались и наконец, посоветовавшись, решили снять с него цепь. Ведь он, словно бессловесное вялое черное животное, все время сидел на земле, обняв руками колени и поглядывая на нас влажными глазами, — ну что он может нам сделать, когда мы снимем цепь? Он ведь просто негр, только и всего.

Из отцовского ящика для инструментов я достал ключ. Когда Мицукути, крепко зажав ключ в руке, склонился перед негром и, касаясь плечами его коленей, снял цепь, негр вдруг издал протяжный звук, напоминающий стон, и, распрямившись, шумно затопал ногами. Мицукути со слезами страха на глазах отбросил цепь с капканом в сторону и взлетел вверх по лестнице, а мы с братом застыли на месте, не в силах встать на ноги. От страха у нас перехватило дыхание. Однако вместо того, чтобы ястребом налететь на нас, негр опять сел на землю и, обхватив руками колени, уставился сумрачными влажными глазами на валявшуюся у стены цепь. Когда Мицукути, потупясь от стыда, вернулся в подвал, мы с братом встретили его снисходительными улыбками… Поздней ночью пришел отец и, пройдя в подвал, увидел, что ноги негра свободны. У меня захолонуло на сердце, но отец ничего не сказал. Весть о том, что негр кроток, как домашнее животное, немедленно разлетелась по деревне и дошла до всех, и взрослых и детей.

На следующее утро, принеся негру завтрак, мы — я, брат и Мицукути — увидели, что он, положив на колени кабаний капкан, пытается его починить. Когда Мицукути швырнул капкан в стену, он поломался. Негр, точь-в-точь как мастер, приходивший весной в деревню чинить капканы, искусно и уверенно разбирал поврежденные детали. Затем он поднял голову и, пристально глядя на меня, жестами показал, что ему требуется. Переглянувшись с Мицукути, я не мог сдержать радости, мое лицо расплылось в улыбке. Негр заговорил с нами. Это было невероятно, так же невероятно, как если бы с нами заговорило домашнее животное.

Мы побежали к дому старосты и, взяв у него ящик с инструментами, составлявшими общую собственность деревни, возвратились в подвал. Среди инструментов были и такие, которые можно было использовать как оружие, но мы, не колеблясь, вручили их негру. Мы не могли себе представить, что смирный, как ручной зверь, негр был раньше солдатом и воевал, мы просто выбросили из головы эти мысли. Негр посмотрел на ящик с инструментами, посмотрел нам в глаза. С трепетной радостью, от которой жаром пылала грудь, мы наблюдали за ним.

— Он совсем как человек, — тихо сказал мне Мицукути, и на душе у меня стало радостно и весело. Из окошка до нас — словно туманом пахнуло — долетел изумленный вздох ребятишек.

Отнеся корзину наверх и позавтракав, мы вернулись в подвал. Негр к тому времени достал из ящика гаечные ключи и молоток и аккуратно разложил их на разостланном мешке. Мы присели рядом. Негр посмотрел на нас, и когда его теперь уже пожелтевшие крупные зубы обнажились, мы, потрясенные, сообразили, что негр тоже умеет улыбаться. Нам вдруг стало ясно, что между нами и негром существует глубокая, горячая, почти «человеческая» связь.

Под вечер жена кузнеца, ругая Мицукути последними словами, увела его домой, а негр, хотя от долгого сидения на земле у него ломило поясницу, пальцами, измазанными старой, смешанной с пылью смазкой, вновь и вновь проверял защелкивающийся с металлическим звуком капкан, стараясь сделать так, чтобы пружины зацеплялись гладко, без малейшего труда.

Мне не было скучно. Я смотрел, как под нажимом челюсти капкана на розовой ладони негра образуется мягкая вмятина, смотрел, как сплывается в полосы жирная грязь на его потной толстой шее. Это вызывало у меня легкую тошноту, смутное отвращение. А негр, надувая толстые щеки, словно читая стихи, увлеченно занимался своим делом. Брат, опершись о мои колени, блестящими глазами восхищенно следил за движениями его пальцев. Вокруг нас тучами летали мухи, и их жужжание, вплетаясь в жаркий воздух, гулом отдавалось у меня в ушах.

С необычно низким, коротким приглушенным звуком капкан защелкнул в своих челюстях толстый соломенный жгут. Бережно положив его на землю, негр взглянул на нас улыбающимися глазами, в которых, казалось, стояла неподвижная вода. По черным лоснящимся щекам скатывались дрожащие капли пота. Мы с братом улыбнулись в ответ и, не переставая улыбаться, долго смотрели в его послушные глаза, как смотрят в глаза козе или охотничьей собаке. Было жарко. И, словно жара была общей радостью, связывавшей нас с негром, мы, изнемогая от духоты, улыбались друг другу…

Однажды утром в деревню принесли писаря, он был весь в грязи, из щеки текла кровь. Он оступился, упал в лесу с невысокой кручи и не мог двигаться. В таком состоянии его нашли и подобрали шедшие работать в горы мужчины из нашей деревни. Когда его перевязывали в доме старосты, писарь с беспокойством обнаружил, что верхняя часть протеза, сделанная из твердой толстой кожи, забранной в металлический каркас, помялась и не налезает на ногу. Это означало, что он не будет больше приходить в деревню с указаниями от городских властей. Взрослые были взволнованы, а нам, детям, думалось: если писарь пришел за негром, пусть бы он лучше умер голодной смертью, валяясь под обрывом, никем не замеченный. Но, оказывается, писарь явился лишь сообщить, что указаний насчет негра из префектуры еще не поступало. Мы воспрянули духом, и писарь снова стал нам мил и люб. Захватив его протез и ящик с инструментами, мы отправились в подвал.

Негр, лежа на отсыревшем земляном полу, тихим басом пел песню, поразившую нас своей удивительной мелодией. В ней слышались едва сдерживаемые стоны и крики, готовые в любое мгновение обрушиться на слушателя. Мы показали негру поврежденный протез. Он встал, осмотрел его и тут же принялся за работу. В окошко хлынули радостные возгласы ребят; я, брат и Мицукути звонко смеялись вместе с остальными.

К вечеру, когда писарь вошел в подвал, протез был полностью починен. Как только писарь надел его на свое искалеченное бедро и встал, мы радостно загалдели. Писарь вприскочку поднялся по лестнице и вышел на площадь опробовать протез. Подхватив негра под руки, мы заставили его подняться и, нимало не колеблясь, словно таков был давний обычай, вывели его на площадь.

Впервые за все время плена вдохнув полной грудью вольный воздух, свежий, бодрящий воздух летнего вечера, негр с интересом следил за осторожными шагами писаря. Все было в порядке. Писарь вприскочку подбежал к нам и, достав из кармана табак, изготовленный из листьев гречишника, — вернее, грубое подобие табака, дым которого страшно ел глаза и своим запахом наводил на мысль о полевом пожаре, — свернул самокрутку, зажег ее и подал негру. Тот было затянулся, но тут же отчаянно закашлялся и, приложив к горлу руку, согнулся в три погибели. Писарь смешался, на его лице появилась огорченная улыбка, а мы так и покатились со смеху. Негр выпрямился, вытер своей огромной ладонью слезы, потом достал из кармана брюк глянцевито-черную трубку и сунул ее в руки писарю.

Писарь принял подарок, негр удовлетворенно кивнул. Они стояли, залитые светом солнца в надвигавшихся вечерних сумерках. Мы радостно кричали до боли в горле и, смеясь, как сумасшедшие, толкались вокруг них.

С этого дня я стал часто приглашать негра на прогулки по деревне. Взрослые не возражали. Встречая негра в окружении детей, они лишь отворачивались и сторонились, подобно тому как племенной бык, составлявший общую собственность деревни, сторонился встречавшихся на его пути зарослей кустарника.

Случалось, что дети были в разгоне, каждый по своим домашним делам, и не могли навещать негра в его подземном жилище. В такие дни, видя его, дремлющего в тени деревьев на площади или не спеша, ссутулившись, идущего по мостовой, никто уже — ни мы, дети, ни взрослые — не удивлялся. Подобно охотничьим собакам, детям и деревьям, он становился частицей деревенской жизни.

Однажды на рассвете отец принес в грубо сколоченной продолговатой ловушке невероятно длинного, хорошо упитанного бесновавшегося колонка, и нам с братом предстояло помогать снимать с него шкуру. Мы с нетерпением ждали, чтобы негр пришел взглянуть на нашу работу.

Когда он явился, мы с братом, затаив дыхание, стояли на коленях по бокам отца, державшего измазанный кровью нож с засаленной рукояткой, и ожидали полного умерщвления отчаянно сопротивлявшегося колонка, желая, чтобы негр увидел, как умело отец будет свежевать его. Наконец колонка, в последнем предчувствии смерти злонамеренно испустившего страшную вонь, задушили, и отец ножом снял с него слегка потрескивавшую шкурку. От колонка осталась только бесстыдно оголенная, обтянутая глянцевитыми, жемчужно-серого цвета мышцами тушка. Мы с братом понесли ее на свалку, а затем вернулись домой, на ходу вытирая испачканные руки листьями деревьев. К этому времени шкурка была уже вывернута мездрой наружу, и ее оставалось только прибить гвоздями к доске. Издавая округленными губами какие-то птичьи звуки, негр внимательно следил за тем, как толстые пальцы отца выскребают жир из складок мездры, чтобы она скорее просохла. Потом шкурка была распялена для просушки на дощатой стене, она словно вцепилась в стену когтями, и, глядя на потеки крови, разбегавшиеся по доскам, словно железные дороги на карте, негр выразил свое восхищение. И могли ли мы с братом без гордости думать о том, с каким мастерством делает свое дело отец! А он, спрыскивая шкурку водой, благожелательно взглянул на негра. В эту минуту мастерство отца как бы сплотило всех нас — меня, брата, отца и негра — в единую семью.

Мы заглядывали с негром и в кузницу. Там ему тоже понравилось. Окружая его плотным кольцом, мы отправлялись в кузницу чаще всего в те часы, когда Мицукути, сверкая в отблесках пламени полуголым телом, помогал ковать мотыги. Когда кузнец испачканными угольной пылью руками совал в воду раскаленный докрасна кусок железа, негр каждый раз издавал крик восхищения, похожий на горестный стон, и дети вторили ему. А кузнец с торжествующим видом вновь и вновь демонстрировал свою сноровку этим опасным способом.

Женщины также мало-помалу утрачивали страх перед негром. Временами он получал еду прямо из их рук.

Лето было уже в разгаре, а указаний из префектуры все не поступало. Ходили слухи о том, что город, где было префектуральное управление, горел от воздушных налетов, но это никак не сказывалось на нашей деревне. Над деревней весь день стояла жара горячее любого огня, сжигающего какой-то там город. Когда мы сидели вокруг негра в подвале, куда не задувал ни малейший ветерок, до нас начинала доходить все забивающая густая жирная вонь, от которой мутился рассудок, — вонь от гниющего на свалке трупа колонка. Для нас это всегда был лишь повод посмеяться, и мы хохотали до слез.

Однажды в жаркий день Мицукути подал мысль отвести негра к источнику у общественного водоема. Донельзя изумленные тем, как это до сих пор не пришло нам в голову, мы схватили негра за серые от грязи руки и поднялись с ним наверх. Бегавшие по площади ребятишки с громкими криками окружили нас, и мы веселой ватагой побежали по палимой солнцем мостовой.

Раздевшись донага, мы стащили с негра одежду, бросились гурьбой в водоем и со страшным шумом принялись плескать друг на друга водой. Мы были в восторге от нашей новой затеи. Негр был такой высокий, что даже в самом глубоком месте вода едва доходила ему до пояса, но всякий раз, как мы обдавали его брызгами, он издавал крик, как курица, которую душат, и на некоторое время погружался с головой на дно, а затем вставал, выплевывая крик вместе с водой. Его мокрое тело, отражающее яркие лучи солнца и блестящее, как бока вороного коня, было прекрасно и совершенно. Мы подняли такой галдеж, так плескались и кричали, что и девчонки, поначалу стоявшие стайкой в тени зубчатых дубов, окружавших водоем, не теряя ни минуты, бросились в воду во всей своей младенческой наготе. Мицукути, изловив одну из девочек, начал свой бесстыдный ритуал, а я, потащив за собой негра, с самого удобного места показал ему, как Мицукути предается наслаждению. Я весь был полон жаркого солнца. Вода, словно вскипая, пенилась и искрилась. Мицукути, красный как рак, смеялся и кричал, шлепая девочку ладонью по мокрой блестящей попке. Я разразился смехом, девочка заплакала. Мы так хохотали, что в конце концов ноги отказались нам служить. Мы вышли из водоема и в изнеможении повалились на землю. В наши детские души закралась печаль. Негр представлялся нам каким-то редкостным, замечательным домашним животным, от природы одаренным добротой. Как мне передать меру нашей любви к нему, искрящееся на мокрой коже солнце того далекого сверкающего летнего дня, густую тень на камнях мостовой, запах детских тел, охрипшие от радости голоса — все эти переполнявшие меня тогда ощущения?

Это лето, сверкающее наготой мощных мышц, лето, плещущее радостью и, словно внезапно зафонтанировавшая нефтяная скважина, обдающее нас своим черным мазутом, будет длиться для нас всю жизнь и переживаться нами так, будто оно никогда не кончится.

В тот же вечер хлынул проливной дождь и окружил лощину завесами мглы. Дождь не перестал и с наступлением ночи. На следующее утро я, брат и Мицукути, укрываясь от продолжавшего лить дождя, принесли в подвал еду. Поев, негр обхватил руками колени и тихо запел. Ловя протянутыми пальцами залетающие в окошко брызги, мы словно плыли в разливе его голоса, в его торжественной и величественной, как море, песне. Когда он умолк, дождь уже кончился. Таща за руки беспрестанно улыбавшегося негра, мы вышли на площадь. Туман над лощиной быстро расходился, деревья, впитавшие листвой капли дождя, стояли массивные и разбухшие, как распушившиеся птенцы. Под порывами легкого ветерка трепещущие ветви разбрасывали в стороны брызги и мокрые листья, и в возникавшей на мгновение маленькой радуге плясали цикады. Стрекот цикад бурно нарастал, жара возвращалась. Усевшись на каменном пороге у прохода в подвал, мы вдыхали воздух, пахнущий отсыревшей корой деревьев.

Но вот — было уже за полдень — на лесной дороге показался писарь с зонтиком и плащом под мышкой. Он вошел в дом старосты. Мы встали и, прислонившись к старому абрикосовому дереву, ронявшему на нас капли дождя, ждали, когда писарь снова выйдет на площадь, готовые подать ему знак. Но писарь все не появлялся, зато на крыше амбара старосты зазвонил колокол, созывая в деревню взрослых, работавших в лесу и лощине. Из мокрых от дождя домов на мостовую высыпали женщины и дети. Я оглянулся на негра, улыбка сошла с его темного лоснящегося лица, и внезапное беспокойство сдавило мне грудь. Оставив негра, я, Мицукути и брат побежали к дому старосты.

Писарь молча стоял в сенях, староста в задумчивости сидел на дощатом полу, скрестив ноги. Он не обратил на нас никакого внимания. Волнуясь и изо всех сил сдерживая нетерпение, полные неясных предчувствий, мы ждали, пока соберутся взрослые. Один за другим они входили в дом, одетые в рабочую одежду, с недовольными лицами. Пришел и мой отец, К стволу его ружья было привязано несколько небольших птиц.

Когда в самом начале совещания писарь, изъясняясь на местном диалекте, объявил, что негра решено доставить в префектуру, мы, дети, были ошеломлены. Затем писарь сказал, что, хотя за негром должны были явиться солдаты, среди военных сейчас, похоже, такой разброд и сумятица, что деревне велено доставить негра в город своими силами. Взрослым только и хлопот, что довести его до города, а там уж с ним разберутся.

Надо было предупредить пленного. Протолкавшись между взрослыми, я помчался на площадь и, с трудом переводя дыхание, остановился перед негром, по-прежнему сидевшим у входа в подвал. Он медленно поднял на меня свои пасмурные глаза. Я ничего не мог ему объяснить и только смотрел на него с волнением и тоской. А он неподвижно сидел, обхватив руками колени, и всматривался в мои глаза. Я оглянулся: взрослые во главе с писарем вышли из темных сеней дома старосты и двинулись к складу.

Я потряс негра за плечо и что-то закричал на родном диалекте. Казалось, от страха кровь застыла в моих жилах. Что мне было делать? Негр по-прежнему молчал и, сотрясаемый моей рукой, только мотал толстой шеей. Уронив голову на грудь, я отпустил его плечо.

Внезапно вскочив, негр вырос надо мной, словно дерево. Он стиснул мою руку, чуть ли не волоком потащил меня за собой и почти скатился вместе со мной по лестнице в подвал. Там он забегал с такой стремительностью, что я совершенно оторопел и едва успевал следить за ним глазами. Он захлопнул люк и цепью починенного им капкана притянул свисавшее в подвал кольцо — оно было соединено с металлической рамкой наружного засова — к выступавшей из стены опоре. Затем, сцепив руки и понурившись, он медленно спустился с лестницы, и тут, посмотрев в его налитые кровью, словно забитые грязью, безжизненные глаза, я внезапно, совсем как в тот день, когда его поймали и привели в деревню, увидел в нем недоступного пониманию дикого черного зверя, нечто опасное и ядовитое. Я поглядел на него, поглядел на примотанный к крышке люка капкан, поглядел на свои голые ноги. Смятение и страх хлынули мне в душу, затягивая ее в свой водоворот. Я отпрянул от негра, прижался спиной к стене. Он, все так же понурившись, стал посреди подвала. Закусив губы, я силился унять дрожь в ногах.

Подойдя к люку, взрослые сначала легонько, а затем все сильнее, с квохтаньем внезапно потревоженных кур, принялись трясти крышку. Но толстая дубовая крышка, совсем недавно служившая для того, чтобы со спокойным сердцем держать негра в подвале, теперь изолировала его от всего внешнего мира: от взрослых, детей, деревьев, лощины…

Всполошившиеся мужчины заглядывали в окошко, неловко сшибаясь лбами, одно лицо быстро сменяло другое. Вскоре поведение взрослых резко изменилось. Сперва они закричали, потом наступило молчание и в окошко угрожающе просунулось дуло ружья. Негр, как проворный зверь, подскочил ко мне и, крепко прижав меня к себе, заслонился таким образом от ружья. Застонав от боли, я забился в его руках и с жестокой отчетливостью понял все. Я стал пленником, заложником в руках негра. Он обернулся «врагом», а все «наши» остались по ту сторону дубовой крышки. Гнев, унижение, неуемная скорбь от сознания, что тебя предали, огнем обежали и опалили мое тело. А прежде всего был страх, — он, вспухая и завихряясь, забил мне горло и исторг из него рыдание. Пылая яростью в грубых руках негра, я заливался слезами. Негр взял меня в плен…

Дуло ружья опустилось, шум голосов усилился, затем за окошком началось совещание. Негр, по-прежнему до боли стискивая мою затекшую руку, неожиданно потащил меня за собой в недоступный для прицельной стрельбы угол и молча уселся там. Я, как в ту пору, когда мы дружили, стоял перед ним на коленях, вдыхая жаркий запах его тела. Взрослые совещались долго. Время от времени в окошко заглядывал отец, и каждый раз, как он успокаивающе кивал своему ставшему заложником сыну, я заливался слезами. Вечерние сумерки, как морской прилив, заполнили сперва подвал, а потом и всю площадь. С наступлением темноты взрослые, бросая мне ободряющие слова, стали группами расходиться. Я еще долгое время слышал за окошком шаги отца, потом как-то разом все признаки присутствия людей исчезли. Ночь наполнила подвал.

Негр отпустил мою руку и теперь глядел на меня так, словно им снова владело чувство привязанности, переполнявшее нас до сегодняшнего утра. Дрожа от гнева, я отвел взгляд. Негр, повернувшись ко мне спиной, свесил голову между колен, я по-прежнему стоял на коленях, потупившись и упрямо вздернув плечи. Я был одинок, беспомощен и заброшен, как попавший в ловушку колонок. Негр неподвижно сидел во мраке.

Я поднялся, подошел к лестнице, потрогал капкан. Холодный и твердый, он противился моим пальцам и убивал все ростки смутной надежды. Я не знал, что мне делать. Я был как зайчонок, который, не веря, что ему пришел конец, что он попал в капкан, умирает от голода, глядя на свои изувеченные лапы, схваченные железными челюстями. Меня терзала мысль, что глупо было доверять негру, видя в нем друга. Но можно ли было не доверять этому постоянно улыбающемуся черному великану? Мне и теперь трудно было представить себе, что этот время от времени скрежетавший зубами человек и прежний глупый негр — одно и то же лицо.

Я трясся в ознобе и лязгал зубами. У меня вдруг заболел живот. Схватившись руками за низ живота, я скорчился, и мною овладело страшное замешательство. Меня слабило. Сказывалось пережитое мной нервное потрясение. Но опростаться в присутствии негра было немыслимо. Стиснув зубы и чувствуя, как на лбу у меня выступает едкий пот, я вынужден был терпеть. И я, мучаясь, терпел так долго, что усилия подавить естественный позыв полностью вытеснили из моей души страх.

Однако в конце концов я махнул рукой на свою стыдливость, подошел к бочонку, на который негр усаживался под наш бурный смех, и спустил штаны. Мой оголенный зад казался мне необычайно уязвимым и беззащитным, унижение, казалось, прошло у меня по пищеводу в желудок и окрасило все в черный цвет. Встав с бочонка, я вновь забился в угол. Я был раздавлен, усмирен, вконец уничтожен. Я прижался лбом к нагретой земным теплом стенке и долго плакал, тихо шмыгая носом. Ночь тянулась нескончаемо. В лесах лаяли стаи диких собак. В воздухе посвежело. В конце концов усталость сморила меня, и я забылся сном.

Когда я проснулся, моя рука снова была крепко зажата в руке негра и совсем онемела. В подвальное окошко вместе с промозглым туманом лились голоса взрослых. Потом послышался скрип протеза писаря. Вскоре к скрипу добавились удары кувалды по крышке люка. Эти громкие тяжелые звуки отдавались в моем взбудораженном голодом желудке и болью отзывались в груди.

Неожиданно негр с криком схватил меня за плечи, оторвал от земли и, вытащив на середину подвала, поставил так, чтобы меня было видно в окошко. Было совершенно непонятно, зачем он это сделал. Меня, словно зайца, выволокли на всеобщее обозрение, и бесчисленные глаза в окошке глядели на мой позор. Будь среди этих глаз черные глаза моего брата, я бы, наверно, от стыда откусил себе язык. Но в прорезь окна за мной наблюдали только глаза взрослых.

Грохот кувалды усилился. Громко закричав, негр своими огромными ручищами схватил меня сзади за горло. Его ногти больно впились в мою нежную кожу, мне стало нечем дышать. Я судорожно забил руками и ногами, запрокинув голову, захрипел, испытывая величайшее унижение перед заглядывающими в окошко взрослыми. Отчаянно извиваясь, я силился оторваться от слившегося с моей спиной тела негра, колотил пятками по его ногам, но его волосатые толстые руки были тверды и тяжелы. Он громко кричал, перекрывая мой хрип. Лица взрослых в окошке исчезли. Наверно, подумалось мне, они уступили воле негра и побежали остановить человека, разбивавшего крышку люка. Негр умолк и ослабил свою железную хватку. Чувство любви и благодарности к взрослым переполнило мое сердце.

Но вот кувалда заколотила по крышке еще громче. Лица взрослых опять показались в окошке, негр снова закричал и стиснул мне горло. Я откинулся назад и, ловя воздух искривленным раскрытым ртом, не мог выдавить из себя ни звука. Взрослые махнули на меня рукой. Невзирая на то, что негр душит меня, они продолжают долбить крышку люка. Когда люк откроют, я уже буду задушен, как колонок, они найдут только мой окоченелый труп. Полный отчаяния и жгучей ненависти, позорно хрипя, я, в корчах, со слезами на глазах, слушал удары кувалды.

В ушах у меня стоял шум, как от вращения несметного множества колес, он гулом отдавался в голове, из носу текла кровь. В этот миг крышка люка разлетелась, на лестнице замелькали грязные голые ноги, до самых пальцев поросшие грубым волосом, подвал наполнили распаленные безумием отвратительные взрослые. Крепко прижимая меня к себе, негр с громким криком опустился на колени у стены. Приклеенный спиной к его потному липкому телу, я вдруг почувствовал, что в эту минуту нас связал воедино некий жгучий, как ярость, ток. А затем я испытал стыд и враждебность сродни той, что проявляет кошка, застигнутая в момент случки. Это была враждебность к взрослым, которые неподвижной толпой стояли у прохода на лестнице, наблюдая мой позор, враждебность к негру, который сдавил мне горло своими толстыми лапами и окровавил мою нежную кожу, запустив в нее свои ногти, и, наконец, растравленная во мне многосложная враждебность ко всему на свете. Негр выл. Его вой парализовал мои барабанные перепонки. Я готов был впасть в беспамятство, всепоглощающее, как радости, изведанные мною в разгар этого лета. На своем затылке я чувствовал учащенное дыхание негра.

От толпы отделился мой отец с топориком. Его пылающие яростью глаза встретились с такими же горящими, как у собаки, глазами пленного. Ногти негра по-прежнему глубоко впивались мне в шею, я хрипел. Отец подскочил к нам. Увидев занесенный топорик, я закрыл глаза. Схватив меня за левую руку, негр прикрыл ею свою голову. Весь подвал заревел, и я услышал, как хрястнули мое запястье и череп негра. На жирно лоснящуюся черную руку, державшую меня за шею, падали густые капли крови и скатывались вниз. К нам со всех сторон бросились взрослые, я почувствовал, как хватка негра ослабла и по всему моему телу разлилась жгучая боль.

Словно затянутый в какой-то липкий мешок, я чувствовал, как приживлялись заново к моему телу воспаленные веки, саднящее горло и пылающие ладони. Я не мог прорвать эту липучую пелену, выскользнуть из нее. Как недоношенный ягненок, я был завернут в этот мешок, не дававший мне двигать пальцами. Неподвижным оставалось и мое тело. Была ночь, взрослые вокруг меня тихо о чем-то разговаривали. Потом было утро, сквозь закрытые веки я чувствовал свет. Время от времени на мой лоб ложилась тяжелая рука. Я стонал, хотел стряхнуть эту руку, но не в силах был повести головой.

Когда мне наконец удалось открыть глаза, было снова утро. Я лежал дома в своей постели. Брат и Мицукути, стоя у двери, наблюдали за мной. Полностью открыв глаза, я пошевелил губами. Брат и Мицукути с криком бросились вниз по лестнице, и вскоре появились отец и бакалейщица. Меня мутило от голода, но, когда отец поднес к моим губам кувшин с козьим молоком, я содрогнулся от подкатившего приступа тошноты, вскрикнул, сжал губы, и молоко полилось мне на горло и грудь. Все взрослые, включая отца, были мне отвратительны. Оскалившиеся взрослые, бросившиеся ко мне с занесенными топорами, — в этом было что-то недоступное пониманию, чудовищное, тошнотворное. Я продолжал кричать до тех пор, пока отец и бакалейщица не вышли из комнаты.

Немного погодя брат тихо прикоснулся ко мне своей нежной рукой. Лежа с закрытыми глазами, я молча слушал его тихий голос. Он вместе с другими детьми тоже собирал хворост для костра, на котором должны были сжечь труп негра, но писарь пришел с распоряжением приостановить кремацию. Чтобы замедлить разложение, труп положили в заброшенной шахте и огородили ее забором от диких собак.

Он уже думал, что я умер, вновь и вновь благоговейно повторял брат. Думал так потому, что я целых два дня пролежал в беспамятстве и ничего не ел. Чувствуя на своем плече руку брата, я погрузился в глубокий сон, непреодолимо манящий, как смерть.

Проснувшись во второй половине дня, я попытался перевязать размозженное запястье. Я долго лежал неподвижно с открытыми глазами, разглядывая мою покоившуюся на груди руку, до того распухшую, что она казалась мне чужой. В комнате никого не было. Из окна несло отвратительным смрадом. Мне было понятно, что скрывалось за этим зловонием, но я не испытывал ни малейшей печали.

Когда в комнате стемнело и посвежело, я сел в постели, после долгого колебания связал вместе концы повязки, накинул получившуюся лямку на шею и, опершись здоровой рукой о раму открытого окна, обвел взглядом деревню. Дома вдоль мостовой, деревенская площадь и вся лощина тонули в зловонии, бурно извергаемом огромным трупом негра, в беззвучном крике его мертвого тела, словно в кошмарном сне вспухшего до неимоверных размеров и поглотившего все вокруг. Смеркалось. В оранжево-сером небе, низко нависшем над лощиной и давящем на нее со всех сторон, было что-то трогающее до слез.

Время от времени в лощину, выпятив грудь, молча и торопливо спускались взрослые. Чувствуя, что их вид вызывает во мне страх и тошноту, я отстранился от окна. За то время, пока я лежал больной, взрослые превратились для меня в каких-то чудовищ. Я ощущал такую тяжесть и бессилие, будто все мое тело до последней клеточки было набито мокрым песком.

Меня бил озноб. Сжав пересохшие губы, я наблюдал, как камни мостовой, окутавшись разреженной золотистой тенью, сперва как бы слегка разбухают, затем, слившись в одно целое, одеваются в пурпур и, наконец, тают в тусклом фиолетовом мерцании. Едкие соленые слезы время от времени увлажняли и жгли мои потрескавшиеся губы.

Со стороны заднего входа в склад, прорываясь сквозь тяжелый трупный запах, доносились оживленные крики детей. Стараясь твердо ставить дрожащие, как после долгой болезни, ноги, я спустился по темной лестнице и, выйдя на улицу, по безлюдной мостовой пошел на крики детей.

Дети шумели, собравшись на поросшем густой травой крутом берегу речушки, вокруг них с лаем бегали собаки. С покрытого кустарником дна лощины доносились звуки ударов по вбиваемым в землю кольям взрослые продолжали сооружать крепкую изгородь у входа в шахту, где лежал труп негра. Они делали свое дело молча, дети же, как сумасшедшие, с громкими криками носились по косогору.

Прислонившись к старой павлонии, я следил за игрой детей. Используя как салазки хвостовое оперение сбитого самолета, они скатывались вниз по склону. На этих остроугольных, необыкновенно проворных салазках они неслись под горку с визгом звериных детенышей. Если санкам грозило столкновение с торчащими там и сям черными камнями, дети, тормозя ногами, меняли курс. Когда какой-нибудь мальчишка взбирался с санками вверх по косогору, трава, примятая при спуске его доблестного предшественника, медленно распрямлялась, и ранее проложенный след терялся, до того легки были и санки, и ездоки. Чтобы не попасть под санки, дети проявляли необыкновенное проворство и разлетались в стороны, как искры горючего порошка из-под руки заклинателя.

От гурьбы детей отделился Мицукути с зажатой между зубами травинкой и бегом поднялся ко мне. Привалившись к напоминавшему оленью ногу стволу остролистного дуба, он заглянул мне в лицо. Отвернувшись от него, я сделал вид, будто с увлечением слежу за ребятами. Пристально, с живым интересом разглядывая мою висящую на перевязи руку, Мицукути шумно потянул носом воздух.

— Ух, как воняет! — сказал он. — Твоя раздробленная рука страшно воняет!

Я перехватил его полный задиристого блеска взгляд и, несмотря на то, что он тотчас же с воинственным видом широко расставил ноги, готовый кинуться в драку, чуть не вцепился ему в глотку, но почему-то сдержался.

— Это не мой запах, — ответил я бессильным, сиплым голосом. — Это запах негра.

Мицукути недоумевающе уставился на меня. Закусив губу, я опустил глаза и смотрел, как колеблются мелкие травинки вокруг его босых лодыжек. Презрительно пожав плечами, он энергично сплюнул и побежал обратно к ребятам на косогор.

Меня, словно откровение, осенила мысль, что я уже не маленький. Кровавые драки с Мицукути, охота на птиц лунными ночами, катанье на санках, детеныши диких собак — все это было ребячьими забавами. Теперь подобного рода связь с миром для меня полностью оборвалась.

Чувствуя смертельную усталость и дрожа в ознобе, я сел на землю, еще хранившую дневное тепло. Здесь, у самой земли, высоко поднявшаяся летняя трава скрывала от меня молчаливую работу взрослых на дне лощины, зато катавшиеся на санках дети выросли и зачернели густой толпой. Затем на этих юных фавнов, мечущихся, словно их застигло наводнение, постепенно опустилась ночная тьма.

— Ну как, лягушонок, оклемался?

Сзади мне на голову легла сухая горячая ладонь, но я не обернулся, не выказал ни малейшего намерения встать. Продолжая сидеть лицом к играющим на косогоре детям, я лишь краем глаза взглянул на черный протез писаря, твердо упершийся в землю рядом с моей ногой. Даже писарь и тот одним своим приходом вызвал у меня приступ тошноты.

— Что же ты не катаешься на санках, лягушонок? — спросил писарь. — Я-то полагал, это ты придумал.

Я упорно молчал. Писарь, скрипя протезом, уселся, достал подаренную негром трубку и набил ее своим табаком. В нос ударил острый, разжигающий неясное чувство запах — запах опаляющего лес полевого пожара. Легкая голубая дымка окутала нас.

— Война — ужасная вещь. Она калечит даже детей, — сказал писарь.

Глубоко втягивая в легкие воздух, я молчал. Войне, долгой кровопролитной войне суждено было продолжаться. Война — половодье, смывающее в далеких странах стада овец с пастбищ и дерн с подстриженных газонов, — не должна была прийти в нашу деревню. И все же она пришла и размозжила мне руку, отец, взмахнув топориком, обагрился ее кровью. Наше селение внезапно оказалось ввергнутым в войну, и я был затерт в ее толчее.

— Похоже, теперь конец уже близок, — серьезно сказал писарь, как если бы он разговаривал со своим сверстником. — Связь с военными в большом городе хотя и есть, но там сейчас такая неразбериха, что ничего толком не добьешься. Что делать — неизвестно.

Со дна лощины продолжали доноситься удары молотов. Запах мертвого иностранного летчика, казалось, лип к невидимым в темноте, густо переплетающимся ветвям деревьев.

— Никак не уймутся, — сказал писарь, прислушиваясь к ударам молотов. — Это твой отец с людьми. Тоже не знают, что делать, вот и возятся там с кольями.

Мы молча слушали тяжелые удары, прошивавшие паузы в крике и смехе детей. Вскоре писарь привычными движениями начал отстегивать протез. Я наблюдал за ним.

— Эй! — крикнул писарь детям, — подвезите-ка сюда санки!

Дети, шумно переговариваясь, поднялись к нам с санками. Когда писарь, отталкиваясь от земли здоровой ногой, пробился на санках сквозь толпу детей и покатился вниз, я взял его протез и побежал с ним под гору. Протез был необычайно тяжелый, и я с трудом удерживал его в руке.

На густую траву уже начала падать роса, мои босые ноги намокли, от налипавших на них сухих травинок по телу пробегали мурашки, Внизу под косогором я остановился и замер в ожидании. Была уже ночь. Лишь голоса детей наверху косогора сотрясали ее темную, почти непрозрачную пелену.

Крики и смех стали громче, потом раздался странный звук, как будто косой полоснули по траве; мимо меня, рассекая вязкий воздух, должны были пронестись санки, но они не проносились. Мне послышался глухой удар, но я, не меняя положения, продолжал всматриваться в темноту. На мгновение наступила тишина, потом мимо меня, кувыркаясь, пролетели санки — на них никого не было. Отбросив протез, я побежал вверх по косогору.

На торчащем из травы темном и мокром от росы большом камне, бессильно разбросав руки, лежал на спине писарь. Его лицо улыбалось. Я наклонился. Из носа и ушей писаря обильно текла кровь. Гомон приближавшихся из темноты ребят ширился и рос, противясь дувшему из лощины ветру.

Не желая быть среди детей, я оставил мертвого писаря и поднялся по косогору. Подобно жителям города, я скоро привык к внезапным смертям и к виду смерти, то горестной, то улыбающейся. Тело писаря, очевидно, сожгут на костре из хвороста, собранного для сожжения негра. Влажными от слез глазами взглянув на низкое, оцепеневшее в белесоватом мраке небо, я отправился вниз на поиски брата.

1958

САВАКО АРИЁСИ

ВОДА И ДРАГОЦЕННОСТИ

Перевод Е. Маевского

На кровати Дзиро Тооямы теперь спит Ёко. Комната, по японскому счету, около шести дзё, и, кроме кровати, вся мебель в ней встроенная. И гардероб, и книжные полки, и даже стол — все спрятано в стенах за раздвижными дверцами. Когда они закрыты, в комнате остается только односпальная кровать. Обои бледно-голубые, в мелких ярко-зеленых папоротниках; двери благородного ровного синего тона. Занавески на окнах голубовато-зеленые, и когда ранним утром сквозь них пробивается слабый свет, воздух в комнате голубеет, и кажется, будто ты на дне морском.

Ёко безмятежно спала. Ее ночная рубашка горела посреди голубой комнаты ярким красным пятном. Девушка лежала, раскинув смуглые худощавые руки; одна была брошена на простыни, другая закинута за голову и по локоть скрыта распущенными волосами. Невыбритые подмышки (одеваться по-летнему еще не пришла пора) густо чернели, забавно контрастируя с рыжими обесцвеченными волосами.

Да и вся она, спящая, была так забавна. Ёко всегда рассуждала как взрослая, говорила на равных с Масаё, своей теткой, которая старше ее раза в три, но сейчас, во сне, с беспомощно приоткрытым ртом, она выглядела совсем еще девочкой. И груди у нее кажутся зрелыми только в лифчике, а так едва заметны и даже под красной ночной рубашкой не слишком обольстительны.

«Да, совсем еще ребенок», — беззвучно прошептала Масаё и тихонько закрыла дверь. Очутившись в собственной вдвое большей комнате, она расположилась на диване у стены, за которой была комната Ёко. В своем темно-пурпурном халате, который так шел к фиолетовым прядям в ее седых волосах, она была очень хороша. Часы на столике возле дивана показывали, что до прихода горничной оставалось немногим более часа.

Проснувшись и стремительно вскочив с постели, умывшись и причесавшись, словом, покончив с утренним туалетом, Масаё непременно ложилась на диван и проводила на нем этот оставшийся час с небольшим. Отсюда она любовалась расставленными напротив зелеными аквариумами.

В противоположность спальне Ёко, комната Масаё была плотно заставлена всевозможной мебелью и украшениями. Прежде всего здесь бросалась в глаза роскошная двуспальная кровать в стиле тех, что стояли в опочивальнях знатных дам времен Людовиков, с мохнатым лиловым покрывалом, расшитым ослепительными перламутровыми блестками. На темно-фиолетовом диване пестрели разноцветные подушки. Потолок был украшен решетчатой лепкой и расписан цветами, с него свисала люстра, скучновато-белесая при выключенном свете. Прямо под ней лежал круглый бежевый ковер, а возле кухни — еще один, толстый, с персидским орнаментом. В эпоху Мэйдзи так, пожалуй, могло выглядеть гнездышко содержанки иностранца где-нибудь в Иокогаме. Нарочито заморская обстановка создавала какую-то гнетущую атмосферу: казалось, будто это она распоряжается своей хозяйкой, не позволяя ей повышать голос.

Под стать началу лета в этой комнате был только утренний воздух, льющийся с балкона, и аквариумы с тропическими рыбками — предмет созерцания Масаё. Эти стеклянные сосуды с каркасами из нержавеющей стали были изготовлены по ее особому заказу: все шесть были одного и того же размера и стояли в ряд, словно в океанариуме. При них имелись и кислородные баллоны, и термостаты; раз в неделю приходил «наставник», который проверял состояние рыбок. Сама Масаё только кормила их. Но этого было довольно, чтобы прагматичные рыбки привязались к ней. Они подплывали к толстому стеклу и разевали рты, как будто здоровались с хозяйкой.

— Доброе утро, Дзиро-тян, — ответила Масаё одной из рыбок, постучав кончиком указательного пальца по стеклу. Рыбка, вяло прикрывая и снова открывая глаза, присосалась губами к стеклу и не уплывала. Рядом с ней то же самое проделывали еще несколько маленьких рыбок.

— Что случилось, Дзиро-тян? Отчего ты такой невеселый?

У тощеньких гуппи непропорционально большие, вылупленные черные глаза. В точности, как у Дзиро Тооямы. Наверное, в память о нем Масаё и начала разводить тропических рыбок. Новичкам полагается начинать с разведения гуппи, но Масаё быстро освоила это искусство и поспешила завести рыбок более высокого класса, от морских ангелов до неоновой тетры. Гуппи же все это время размножались с чудовищной быстротой. Иногда их получал в подарок «наставник», так что обеспечить некоторый отток удавалось, но еще и теперь десятка два рыбешек сновали в воде туда и сюда. Как и положено при столь миниатюрных размерах, они не знали покоя.

— А ведь и правда — Дзиро-тян! Точнее не скажешь, — как-то раз восхищенно заметила Ёко. Очевидно, ей показалось подходящим само звучание этого имени: ей и в голову не могло прийти, что гуппи получили его в честь Дзиро Тооямы, того молодого человека, который еще год назад жил с ее тетей.

Ластившиеся к пальцу Масаё гуппи вдруг отлипли от стекла и уплыли прочь, мелко подрагивая хвостиками: их распугал самец-петушок. Красновато-коричневый, весь в изумрудных пятнышках, петушок становится еще краснее и красивее, когда его охватывает любовная горячка. Изящный профиль рыбки портили только налитые страстью глаза — совсем как у первого мужа Масаё.

Его звали Тодзо Синоки. Он был владельцем старинной антикварной лавки, но лучше всего разбирался в драгоценностях и бойко ими торговал. Знал он толк и в чайной посуде, располагал тысячелетним танским фарфором, и его не раз приглашали на чайные церемонии к принцам крови и другим титулованным особам, однако, увлекшись новомодными веяниями двадцатых годов, он заставлял свою девочку-жену одеваться по-европейски и охотно знакомил ее с иностранцами. Жили они в доме европейского типа с подчеркнуто иностранной обстановкой. Это было не по душе Масаё, но Тодзо всецело подчинил ее себе, и она не смела противиться.

В один прекрасный день с ним случился удар, и он шесть лет пролежал наполовину парализованным. Все это время Масаё заменяла его в лавке и вела дела. Правда, в антикварной керамике и фарфоре она при всем старании так и не научилась разбираться как следует. Зато оказалась тонким знатоком драгоценностей и, пожалуй, превзошла в этой области своего мужа. С болезнью владельца дело не пошатнулось только потому, что Масаё превратила антикварный магазин в ювелирный. Масаё была хороша собой, и то, что она, такая молодая, с головою ушла в скупку и продажу драгоценностей, только привлекало к ней внимание. На нее смотрели по-разному: одни сочувствовали жене старого, прикованного к постели человека, другие восхищались ее супружеской верностью, были и ловеласы, тайком искавшие ее расположения, — но Масаё жила только делом и ни на что не отвлекалась.

Масаё отнюдь не была образцом добродетели (о чем, правда, никто не догадывался), однако при жизни мужа она ему не изменяла. Но дело было в том, что до женитьбы у Тодзо было много связей с девицами сомнительной репутации, и кое-кому из них он даже сделал ребенка. И вот когда Тодзо слег, к ним внезапно зачастили неизвестные ей родственники. Они явно охотились за наследством Тодзо и неусыпно следили: не оступится ли молодая жена.

До самой смерти Тодзо она ни разу не оступилась — но, вероятно, лишь потому, что жила под этим надзором. Во всяком случае, оставшись вдовой в тридцать лет, Масаё тут же сделала две вещи: перевела магазин на свое имя и пустилась во все тяжкие.

Начало было положено блестящим романом с только что вернувшимся из-за границы элегантным Дансаку Мориситой.

Масаё вспоминала Мориситу, когда, увлекшись рыбками, купила жемчужных гурами. Голубоватые, все в сверкающих белых пятнах, они были украшены черной линией, тянувшейся от губ до хвоста и пересекавшей глазные яблоки. А под жабрами у них были тонкие оранжевые усики. Точь-в-точь как под носом у франта Мориситы. Миниатюрные, изящные, они тем не менее спаривались мощно и с отнюдь не рыбьей чувственностью. Когда самец возбуждался, у него вздымался спинной плавник, грудь окрашивалась в яркий оранжевый цвет, он начинал то и дело всплывать на поверхность, чтобы глотнуть побольше воздуха, и вода покрывалась пеной. Жемчужные гурами относятся к макроподам, и у них есть лабиринт — вспомогательный орган дыхания, поэтому они могут дышать воздухом.

Вчера вечером жемчужных гурами осматривал наставник по рыбкам. Уходя, он сказал:

— Завтра утром будут метать икру.

Собственно, Масаё предвидела это и раньше. С годами она стала мало спать, просыпалась с рассветом и не раз видела, как рыбки спариваются при слабом свете зари. Не раз видела, но не могла насмотреться. Сегодня она долго ждала этого момента с замиранием сердца.

Жемчужных гурами, похожих на Дансаку Мориситу, у нее была только пара. По сравнению с нарядным самцом самка выглядела маленькой и гораздо менее эффектной. Самец, возбудившись, резко изменил окраску и стал еще красивее, самка же оставалась спокойной и цвета не меняла; самец подплыл к ней и призывно растопырил плавники и жаберные крышки, а она лениво увернулась, даже не шевельнув хвостом, и с равнодушным видом спряталась в корнях зеленоватой водоросли. Он снова погнался за ней, она снова убежала. Безразличие самки начинало сердить самца. Рассвирепев, он принялся тыкать самку губами. Самка продолжала убегать и постепенно теряла голову от восторга убегания. Наконец, она, млея от страха, но и от страсти, подплыла к красавцу самцу в ожидании соединения.

Под собравшейся на поверхности пеной две рыбки начали, извиваясь, повествовать друг другу о своей любви. Вскоре самец резким движением сложился пополам, голова к хвосту, и сжал самку в своих объятьях. Чарующе вспыхивали белые пятна на брюшках. В упоении самка чуть приоткрыла рот. И вдруг она и он одновременно начали содрогаться, словно сквозь них пропускали ток. В воду изверглись икра и моло́ка.

Однако рыбки не торопились расставаться. Самец распрямился и выпустил самку, но еще какое-то время оба оставались недвижимы. Они лишь слегка перебирали брюшными плавниками, не шевеля ни спинкой, ни хвостом, почти не работая жаберными крышками. Они отдыхали.

В результате спаривания на свет появилось около двадцати икринок, правда, таких крошечных, что их едва удавалось разглядеть. Только чуткий наблюдатель увидел бы, что здесь происходит священная акция продолжения рода, потому что выглядело это просто инстинктивной любовной игрой. Отдохнув несколько секунд, рыбки вернулись к действительности; они стали собирать ротиками разбросанные в воде икринки и прилеплять их к плавающим на поверхности пузырькам пены. Когда с этим было покончено, нарядный самец и маленькая самка снова сошлись и возобновили блаженное содрогание. В особенно страстные моменты они повторяли это полтора десятка раз подряд и все не могли насытиться. Не зная устали, расходясь и тут же снова возвращаясь в объятия друг друга, они сновали между пышно разросшимися водорослями.

Масаё зачарованно всматривалась в сложные движения жемчужных гурами и до отупления перебирала в памяти подробности своего окруженного светскими сплетнями безумного трехлетнего романа с Мориситой. Но воспоминания не пробуждали в ней прежнего трепета. Ее кровь давно перестала кипеть, она напоминала теперь аквариумную воду, в которой всегда двадцать пять градусов по Цельсию.

— Здравствуйте! — Голос горничной оторвал Масаё от воспоминаний.

— A-а, здравствуй.

Горничная скрылась в кухне, и Масаё поднялась. Она была довольно высока, хотя, по теперешним понятиям, особенно не выделялась, и не страдала излишней полнотой ни в плечах, ни в талии, так что со спины казалась значительно моложе своего возраста. Когда Масаё сказала своей приходящей горничной, что она старше ее на двадцать лет, та приняла это за шутку, рассмеялась, да так и не поверила. Вероятно, этой женщине, несчастливой в браке, обремененной постоянными заботами о вечно больном ребенке и нелегкой работой прислуги, вся роскошная жизнь Масаё представлялась чем-то необъяснимым.

Налюбовавшись спариванием рыбок, Масаё уселась перед трюмо, выбрала из многочисленных баночек с косметикой гормональный крем, намазалась им и начала легонько массировать лицо. В юности у нее была белая, даже слишком белая кожа; когда она стала возлюбленной Дансаку Мориситы, кожа засветилась розовым цветом зрелой женственности, но позже снова побелела, теперь уже строгой фарфоровой белизной, и это было еще красивее. Масаё следила за кожей, и на ней до сих пор не было ни пятнышка. Один из знакомых Масаё сказал ей, что ее гладкая, чуть желтоватая кожа цветом напоминает какой-то редкостный апельсин, растущий в провинции Кии. И она такая же соблазнительная, говорил он, лаская Масаё. Облик этого человека тоже был теперь воспроизведен в одной из рыбок — гвианском морском ангеле, который ждал, пока Масаё покончит с косметикой и собственноручно покормит его.

— Вот, сударыня. — Масаё увидела в зеркале, что горничная держит наготове горячее мокрое полотенце. Оно предназначалось для снятия крема после массажа.

Масаё молча взяла полотенце, развернула его, дала остыть до нужной температуры, осторожно наложила на лицо и почувствовала запах духов: полотенце было надушено. «Герлэн». Вот уже сорок с лишним лет она пользуется только этими духами. Сильный, сладкий запах, ощутимый даже на расстоянии.

Она сняла крем, протерла лицо прохладным лосьоном и очень тонким слоем начала накладывать заграничный грим. Лоб, нос, щеки, подбородок — все нужно красить по-разному. Белые пальцы быстро двигались, как у музыканта, играющего Листа, равномерно распределяя грунт. Особого тщания требовали морщинки у глаз.

Поверх грунта следовало густо положить тон, причем так, чтобы ярче всего он был над глазами и на скулах. В качестве тона Масаё применяла старомодные румяна. Их нужно намазывать, растерев на нескольких каплях оливкового масла. Коричневатые тона для бровей отвергались, брови красились иссиня-черным, а потому и глаза подводились голубым. Закончив всю эту черновую работу, можно было приступать к отделке, то есть к пудре: несколько сортов пудры, подобранных в единой розовой гамме, наносились пуховкой путем легкого прикосновения к коже.

Лицо запылало и расцвело — а каким блеклым и холодным оно было еще несколько минут назад, когда она наблюдала за рыбками… Горячие, черные глаза, в них появились глубина и влажность. Красивой формы нос, вызывающий в памяти изображения старинных красавиц, — кончику не мешало бы быть чуть более вздернутым, но это ничего; полные губы, которым нужна лишь толика помады, чтобы стать орудием могущественных чар женщины. Никто не посмел бы сказать об этом лице: остатки былой красоты. Эта женщина и сейчас красива.

Завершив косметические процедуры, Масаё направилась к умывальнику и вымыла руки с мылом. Смыв с них грим, она вернулась к трюмо, обильно смочила ладони одеколоном и сосредоточенно протерла руки от запястий до плеч. Комнату наполнил все тот же аромат — «Герлэн». Обнаженные руки, высвободившиеся из рукавов темно-пурпурного халата, были белые и пухлые, как у тридцатилетней, и только в сгибе локтей, там, где выступали вены, виднелись синеватые пятнышки. Такие же следы уколов были заметны на запястьях и больших пальцах. Но Масаё вовсе не была наркоманкой. Это были следы гормональных инъекций, которые она постоянно делала уже около десяти лет.

— Можно подавать завтрак?

— Подожди немного. Сначала надо разделить рыбок. Гурами метали икру.

— Да-да, конечно. — В голосе горничной не было ни удивления, ни интереса. Для нее, привыкшей работать ради хлеба насущного, дорогие тропические рыбки были просто-напросто рыбами. Ей хватало человеческих забот. Ну что ж, она права: прежде чем кормить рыб, нужно накормить детей.

Под слоем пены с прилепившимися к ней икринками самец жемчужной гурами, казалось, напряженно озирался по сторонам, готовый дать отпор врагу. Когда к нему подплывала самка, мать будущих рыбок, он сердито прогонял ее, совершенно забыв о столь недавней любви. Жемчужные гурами, как и другие макроподы, славятся полным отсутствием материнских инстинктов у самок. Они пожирают собственную икру и мальков. Поэтому любителям рыбок приходится пересаживать этих опасных матерей в другой аквариум.

Вынимая самку гурами и перенося ее в другой аквариум, Масаё вспоминала о собственных, единственных в ее жизни, родах. Аборты в ту пору строго преследовались, но при положении и деньгах Мориситы закон легко удалось бы обойти. Тем не менее Дансаку Морисита обрадовался беременности Масаё и велел ей рожать. Масаё приняла это за проявление его любви и с восторгом готовилась стать матерью. Дансаку стал появляться все реже, но она не сомневалась в его верности, ведь он хотел ребенка. Из дома Мориситы была прислана служанка, чтобы ухаживать за Масаё, и тогда она уверилась, что в скором времени Дансаку женится на ней. Он и в самом деле как-то раз, лаская ее, обещал жениться, к тому же с законной женой, происходившей из графского рода, он почти не жил. Правда, объяснял он, аристократу не так-то легко развестись, на это потребуется время. Масаё верила.

Родился мальчик. Морисита бурно радовался, служанка то и дело принималась поздравлять роженицу. От законной жены у Мориситы была только дочь. Как Масаё узнала позже, у него был еще и ребенок от какой-то девицы легкого поведения, тоже девочка. Масаё родила ему наследника. Через неделю ребенка забрали в большой особняк семьи Морисита в респектабельном районе Адзабу. Подыскали и кормилицу: все приготовления для воспитания отпрыска знатной фамилии были сделаны заранее. Для семейства Дансаку Мориситы имело значение только одно: продолжение рода. Масаё всего лишь послужила для этого средством. Ради рождения наследника супруга Дансаку великодушно простила ему измену.

Самец гурами остался в аквариуме один, всецело поглощенный родительской любовью. Он неустанно трудился: всплывал на поверхность и разевал рот, глотая воздух и покрывая воду все новыми пузырьками пены, чтобы икринкам было к чему пристать; не давал икринкам падать в воду, ловко подбирал упавшие губами и снова прилеплял их к пузырькам. Через двое суток икринки лопнут, а на пятый все эти хлопоты увенчаются появлением мальков.

Масаё проверила, в порядке ли термостат, и вымыла руки — не столько по необходимости, сколько по привычке. Это послужило сигналом для горничной, которая начала накрывать на стол у дверей балкона. Чашка свежего фруктового сока. Тоненький кусочек поджаренного хлеба с маслом и медом. И три сырых желтка, прижавшиеся друг к другу на дне белой мисочки. Она единым духом выпила сок, тщательно прожевала хлеб и проглотила желтки, ощущая, как скрупулезно отмеренная пища минует глотку, проходит по пищеводу и опускается в желудок. Таков был неизменный завтрак Масаё в течение последних десяти лет.

— Сударыня, барышню будить или нет? — молниеносно убрав со стола, спросила горничная, словно ей не терпелось приняться за новую работу. «Что говорить, и работящая, и чистюля», — сказала себе Масаё, но все ей не сидится, все пристает. И, как обычно, распорядилась:

— Пока не надо.

Балкон выходил на улицу. Сейчас она была полна народу: все спешили на службу. Но многоэтажный дворец из бетона и стекла, в котором жила Масаё, только начинал свое неторопливое утро. Центр не слишком близко, много зелени, чистый воздух. Не удивительно, что в один прекрасный день здесь поднялись жилые дома для весьма состоятельных людей. В округе их втихомолку называли домами содержанок: среди жильцов было много красавиц из ночных заведений где-нибудь на Гиндзе. Роскошная жизнь красавиц, разумеется, была предметом всеобщего любопытства. Сами они, однако, не выказывали никакого любопытства к жизни остальных. Масаё принадлежала к числу старожилов этого дома, — она въехала сюда сразу по окончании строительства, — но за все это время никто ни разу не интересовался ее прошлым.

Правда, Масаё и сама не проявляла ни малейшего интереса к жизни других женщин. После того как в итоге самозабвенного увлечения Дансаку Мориситой она лишилась сразу и любви, и ребенка, она махнула на все рукой и стала жить как придется и с кем придется. Теперь, когда Масаё вспоминала ту пору, у нее не хватало духу осуждать своих красивых соседок, каким бы любовным утехам они ни предавались в этом доме с мужьями, любовниками или случайными знакомцами.

— Сударыня, постирать ничего не нужно? — снова пристала к ней неугомонная горничная. Масаё уютно устроилась на диване с газетой на коленях, хотя читать ей не хотелось. Вопрос горничной вывел ее из задумчивости, она раздраженно нахмурилась.

— Когда что-нибудь понадобится, я скажу. Если тебе нечего делать, посиди просто так. А то скоро состаришься.

Так и не разобравшись, всерьез это сказано или с издевкой, горничная неопределенно улыбнулась и ушла в кухню. Безделье, этот вид роскоши, казалось ей мучительным. Она привыкла все время убирать, стирать, латать, словом, как-то действовать, и сидеть просто так, вероятно, было для нее тяжелой работой.

Однако Масаё, вынуждавшая горничную томиться от скуки, при всей своей склонности к бездействию вовсе не была бездельницей. У нее была своя работа. Она разрабатывала эскизы драгоценностей. В дни, когда она потеряла голову от любви к Дансаку Морисите, ее ювелирный магазин пришел в упадок. Но позже, невзирая на свой беспорядочный образ жизни, она нашла в себе силы начать все сызнова и стала дизайнером ювелирных изделий. Вскоре благодаря отличному знанию драгоценных камней, смелым идеям и дару рисовальщика она сама стала чем-то вроде редкостной драгоценности в глазах прежних собратьев-ювелиров. И вот уже тридцать лет этот талант неизменно поддерживал Масаё во всех житейских треволнениях.

Руки Масаё могли быть ничем не заняты, но в ее воображении сотнями оттенков сверкали сотни драгоценных камней, ожидая прикосновения ее пальцев. В моменты задумчивого бездействия она бессознательно подбирала их один к другому. В ее шкатулках для драгоценностей хранилось множество камней, взятых из собственного магазина. Бриллианты, рубины, изумруды, нефриты, гранаты, опалы, аметисты, бирюза, сапфиры, аквамарины, топазы, жемчуг. Она составляла из них брошки в виде тропических рыбок, которые пользовались большим успехом, — на них непрерывно поступали заказы.

— С добрым утром, тетя. — В дверях показалось заспанное лицо Ёко.

— С добрым утром. Что так рано?

— Тучи ушли за ночь. Солнце. Свет в глаза бьет.

Ёко вышла непричесанной и, кажется, неумытой, разве что почистила зубы: изо рта у нее не пахло. Но от ночной рубашки исходил отнюдь не благоуханный запах пота. Судя по всему, ее ничуть не беспокоил собственный неряшливый вид, а ведь могла бы, живя у тетки, научиться у нее приводить себя в порядок по утрам и не показываться на глаза такой растрепой.

— Маки-сан, подайте-ка завтрак.

— Будете кушать прямо сейчас?

— Ага. Прямо сейчас.

Такой аппетит в столь ранний час свидетельствовал о прекрасном здоровье. Не дожидаясь, пока горничная подаст на стол, она забежала в кухню, выпила молока, ухватила ветчины. Завтраки Ёко представляли полную противоположность тетиным. Тарелка мяса с яичницей. Чашка супа с пряной приправой и отборным рисом. Сладкий паштет из морского мха.

Наблюдая, как племянница наскоро разделывается с третьим, Масаё не выдержала:

— Жуй как следует. И потом, острое вредно для кожи, не увлекайся. А то скоро состаришься.

Племянница весело отпарировала:

— Ну и прекрасно, на что мне слишком долго быть молодой.

— Что ты говоришь, это такое счастье — молодость.

— Это верно. Вы-то, тетя, у нас счастливая.

Опешив, Масаё вскинула было голову, но племянница как ни в чем не бывало потянулась к миске с соленьями. Раздался звучный хруст маринованного огурца.

— Спасибо. Уф! — Не успев перевести дух после сытного завтрака, Ёко уже летела к дверям. Одеться, причесаться, накраситься, обуться, схватить тетрадки и выбежать на улицу — на все хватило мгновения.

Дзиро Тоояма отличался аккуратностью и обставил свою комнату так, чтобы все было спрятано, на виду оставалась одна кровать. Комната идеально подходила для Ёко, но девчонка оставила за собой страшный беспорядок. Дверцы шкафа распахнуты настежь. Платья, костюмы сорваны с вешалок и разбросаны по постели, — очевидно, выбирала, что надеть. Красная ночная рубашка вместе с покрывалом валяется на полу. Выдвижные ящики торчат как попало, словно в доме побывали воры, а если уж задвинуты, то непременно так, что снаружи торчит краешек розового белья.

— Да, ничего не скажешь, — вздохнула Масаё, но тут горничная, наконец-то найдя себе дело и воспрянув духом, энергично раздвинула занавески и ловко принялась за уборку. С тех пор как Ёко поселилась в этой комнате, и одежда, и белье у нее были с иголочки, и, как она их ни швыряла, ничто еще не успело как следует запачкаться. Было межсезонье, одеваться приходилось всякий раз по-разному, смотря по погоде: требовались то вещи на подкладке, то короткие рукава, а иной раз можно было смело выходить совсем по-летнему. Ёко остановила свой выбор на голубой юбке в обтяжку, бумажной блузке и голубовато-зеленом шерстяном джемпере. Самый что ни на есть студенческий вид. Длинные рыжие волосы хорошо смотрелись на фоне белой блузки и создавали ощущение опрятности, не то что эта красная рубашка.

Пока горничная убирала комнату Ёко, Масаё уселась в плетеное кресло на балконе, установила на подлокотниках нечто вроде столика, поставила на него черную шкатулку и откинула крышку. Изнутри шкатулка и крышка были обтянуты прекрасным черным бархатом. Но внимания заслуживало совсем другое: сияние нескольких больших драгоценных камней, засверкавших всеми цветами радуги, как только шкатулка открылась. Среди них выделялись первоклассные изумруд и рубин. Оба около пятнадцати карат, стоят дороже бриллиантов. Рядом с рубином розовый маникюр на ногтях Масаё совершенно поблек. Масаё знала, что цветные камни, в отличие от бриллиантов, не идут женщинам старше сорока, но она любила их и не хотела с ними расставаться. Сейчас она решила снова взглянуть на них потому, что ей не давали покоя только что сказанные без всякого особого значения слова Ёко. «Это верно. Вы-то, тетя, у нас счастливая. Вы молодая. Вы-то, тетя, у нас счастливая. Вы молодая».

Молочно-мутный рубин впитывал солнечные лучи, и на задней, округлой его стороне горела звездочка. Нежный розовый цвет, густой и глубокий, был сама чистота. Оправить этот камень мелкими бриллиантами и приколоть Ёко на грудь — пожалуй, ей пойдет, размышляла Масаё. Все равно он только молодым к лицу. Девчонка надерзила: «На что мне слишком долго быть молодой». Может быть, подарок на нее подействует. Ёко была для нее чем-то вроде приемной дочери. Масаё не пожалела бы для племянницы камня ценой в восемьсот тысяч иен, но мысль о том, что ей самой этот камень уже не пригодится, а Ёко молода и ей он подойдет, была невыносима. И даже не позавидуешь: кто завидует родным?

Когда горничная навела порядок в комнате Ёко и вернулась, Масаё собиралась уходить. Сбросив пурпурный халат, она надела длинное нижнее кимоно из полупрозрачной переливающейся ткани, бледно-желтой с красным отливом, за которым последовало голубовато-серое верхнее кимоно с мелким узором цвета морской волны. Пышная европейская нарядность сразу сменилась изысканной строгостью. Горничная уже не впервые наблюдала, как одевается Масаё, но каждый раз приходила в восхищение.

— Я вернусь только вечером, подай обед для Ёко.

— Слушаюсь. Счастливого пути.

Масаё изящно повязала поверх кимоно широкий пояс оби с красным рисунком на белом фоне и спустилась к выходу на автоматическом лифте. На улице щедро, хотя и нежарко сияло летнее солнце. Выйдя к проезжей части и остановившись в ожидании такси, она достала кружевной платочек и не успела поднести его к лицу, как проходивший мимо мужчина с заинтригованным видом оглянулся, возможно, потому, что кругом разнесся сильный аромат «Герлэна». Масаё подняла руку, остановила такси, а он, не сбавляя шага, все продолжал оборачиваться на нее, пока она не уехала. Вероятно, облик отлично сохранившейся и явно многое повидавшей красивой старухи производил странное впечатление даже на прохожих.

— Куда ехать?

— Нихонбаси. Помедленнее, пожалуйста.

Водитель деловито орудовал баранкой. Он был молод. На нем была опрятная голубая рубашка с открытым воротом, очевидно, форменная. Длинные волосы застилали ему глаза: надо полагать, работа и развлечения не оставляли времени на парикмахерскую. В зеркале заднего вида отражалось его лицо, довольно симпатичное, но чересчур неухоженное, и Масаё, не удержавшись, спросила:

— Молодой человек, вам сколько лет?

— А сколько дадите?

— Ну, двадцать два, двадцать три примерно.

— Ой, что вы!

— Неужели меньше?

— Да нет, двадцать шесть.

— A-а… Извините.

После этого Масаё умолкла и забыла, что собиралась посоветовать ему сходить постричься. В молчании она доехала до Нихонбаси и сошла. С некоторых пор она увлекалась отгадыванием возраста людей, и ей было досадно, что сегодня она так ошиблась, но дело было не только в этом. Двадцать шесть лет было Дзиро Тоояме, когда он ушел.

В подземных этажах универмага Марудзэн есть дорогой ресторан, где и днем кажется, будто сейчас вечер. Масаё взглянула на часы: у нее в запасе оставалось еще много времени. Она зашла туда и заказала свежего фруктового сока.

— Обязательно добавьте лимон.

В ожидании напитка она достала из сумки маленький бумажный сверток. Это был тот самый рубин. Масаё собиралась отнести его к ювелиру вместе с другими заказами и сделать брошь. Подарить его Ёко или нет, она еще не решила. Она развернула белую тисненую бумагу; камень был здесь другого цвета, чем дома, на балконе, он приобрел холодный красно-фиолетовый оттенок. Масаё сразу поняла, что виной тому горящие в ресторане люминесцентные лампы, но в этом все-таки было что-то неприятное. Ей подумалось, что женщинам не следовало бы мириться с таким освещением: оно губит и румяна, и губную помаду. Правда, скажут, что кожа при этом свете выглядит лучше, чем при желтых лампах накаливания, и в конце концов выходит так на так, но Масаё придерживалась старых взглядов и была убеждена, что румяна занимают среди прочей косметики особое место: они оживляют.

Принесли сок, она опустила соломинку в стакан, чуть отпила и тут же ощутила во рту эту вечную приторность. Очень аппетитно, но отнюдь не полезно для внешности. В соке было много сахара и искусственного сиропа. Что за день сегодня, — забыла предупредить официантку, чтобы не клали сахар.

На третьем глотке она поняла, что пить не станет. Заказывать снова не хотелось. Масаё почувствовала, что начинает раздражаться, и, чтобы взять себя в руки, пошла в туалет. Она надеялась, что с помощью воды и одеколона удастся смыть с себя дурное настроение. Масаё была уверена, что, сохраняя спокойствие, человек сохраняет молодость, и следовала этому правилу вот уже два десятка лет. Бессонница и раздражительность — главные враги красоты.

Сделав все, что нужно, она задержалась перед зеркалом и основательно надушилась сквозь прорезь кимоно. Пока она поправляла воротник, все тело начало источать благоухание. Масаё принялась за тщательную доводку косметики. Возиться перед зеркалом с собственным лицом представлялось ей самым приятным занятием. Не то что Ёко, — та убегала, едва успев умыться. Всюду, где было зеркало, Масаё должна была посмотреться в него. А посмотревшись, должна была накраситься.

В туалете она пробыла долго. Надо было спешить. Выйдя из ресторана, Масаё торопливо перешла улицу и через пять минут уже входила в скромную с виду лавку ювелира. За неброским фасадом располагалась старинная фирма, ведущая надежную торговлю. В магазине стояла тишина, покупателей не было видно. В глубине помещения сидел молодой продавец; он заметил Масаё, но не встал, а лишь поклонился. Масаё, в свою очередь воздержавшись от покровительственной улыбки, прошла мимо него во внутренние комнаты. Там, в специальной приемной для крупных заказчиков, ее уже ожидали владелец магазина и мастер.

— Простите, я опоздала. — Поздоровавшись, Масаё тут же извлекла из сумки небольшую шкатулку, щелкнула крышкой и стала развертывать свои чертежи. Оба собеседника, склонившись над ними, выслушали ее объяснения, потом начали уточнять подробности и обмениваться мнениями. Чувствовалось, что и старый мастер, и средних лет владелец магазина понимают и любят камни, и в диалоге слышалась какая-то странная значительность, но в то же время и воодушевление, как будто речь велась о чем-то гораздо более важном, чем технология ювелирного дела.

— Вот только как быть с этим бриллиантом. Хорош, но желтоват.

— Ничего, для рыбьего глаза вполне подойдет.

— Ну как же, это ведь самое важное место, некрасиво будет.

В разговор Масаё с мастером вмешался владелец магазина:

— Давайте сделаем побелее.

— Да, но вдруг сударыня не захочет ставить другой камень?

— Да нет, камень менять не надо, надо этот отбелить.

Старый мастер недвусмысленно нахмурился. Масаё восприняла предложение точно так же.

Бриллианты промывают в спирту. Он хорошо удаляет пыль и придает камням красивый блеск. Если добавить к спирту немного особой краски и промыть этим составом желтоватый камень, тот преобразится в бесцветный бриллиант чистейшей воды. Это явление основано на свойствах флюоресцентных красителей. Торговцы сомнительной репутации часто прибегают к этому способу, чтобы обмануть покупателя и получить незаконную прибыль.

Владелец лавки, конечно, не собирался позорить свое доброе имя: он действовал согласно заказу и поставил бы в точности те самые камни, что выбрал заказчик. Но Масаё и мастер отвергали его вариант не по соображениям престижа, а из любви к бриллиантам. Производство искусственных драгоценных камней процветает, из окрашенных кристаллов научились делать такие изумруды и сапфиры, что с первого взгляда их не отличишь от настоящих. Именно поэтому Масаё не могла позволить подкрашивать подлинный бриллиант, хотя бы и с желтым оттенком. Это означало бы просто осквернить красивую вещь.

— Пожалуй, попробуем все-таки сделать как есть. Ну, а уж если не выйдет, будем отбеливать, — высказался мастер, и было решено оставить бриллиант желтым. На этом работа закончилась.

— Знаете, я просила бы вас сделать еще кое-что. Это уже для меня.

— Слушаю вас.

— Хочу похвалиться.

Масаё действительно хотела похвалиться и, не смущаясь присутствием владельца магазина, потянулась в сумку за рубином.

— Ах…

Масаё побледнела. Все содержимое сумки было поочередно выложено на стол, но бумажного свертка не обнаружилось и в бесчисленных косметических футлярчиках. Его не было. Рубин пропал. Масаё почувствовала, что кровь отхлынула от лица, но предаваться смятению было некогда.

Она ворвалась в ресторан и ринулась к столику, за которым сидела; столик был занят, она извинилась и, не обращая внимания на взгляды посетителей, начала искать.

Однако ни под стульями, ни в туалете не было ничего похожего на рубин. Она спросила официантку, обратилась к администратору, но никто из персонала ничего не видел. Немедленно позвали полицейского; он озабоченно наморщил лоб, узнав, что пропажа стоила восемьсот тысяч иен, но, будучи весьма далек от мира драгоценностей, не осознал как должно масштабы потери.

За несколько десятков лет Macao ни разу не теряла драгоценностей, ни своих, ни чужих, и для нее это был жестокий удар. Состарившись, она так привыкла время от времени доставать свои камешки из шкатулок и любоваться ими, а теперь одного из них не стало. Масаё почему-то вспомнилась безвременная смерть ребенка, которого отобрал у нее Дансаку Морисита. Она рассталась с ребенком, едва отметив седьмой день его жизни, и с тех пор его не видела, ничего о нем не знала, разве только слышала краем уха, что здоров. Она даже старалась забыть о нем, а потом и правда совсем забыла, запутавшись в бесчисленных любовных приключениях, — и вот внезапно этот ребенок умер от пневмонии, и ей сообщили об этом лишь через несколько дней. «И это все мое материнство?» — потрясенно думала она тогда. Обезумев, она побежала в Адзабу, в особняк Мориситы, но столкнулась там лишь с высокомерием знати. Даже после смерти ее ребенок, сын аристократа от безродной наложницы, стоял на социальной лестнице так высоко, что родной матери не позволили проводить его в последний путь.

Когда она кое-как добралась из дома Мориситы к себе домой, ее ждал там человек, предложивший ей стать его женой. Добрый и понимающий, он все-таки не мог утешить ее. Масаё вышла за него замуж и несколько лет жила спокойно, но в конце концов опять предалась разгулу, и он лишь беспомощно взирал на все это, не в силах что-либо изменить. Он не проклинал жену и не жалел ее. Он просто заболел и умер, успев нажить большое состояние игрой на бирже в период японо-китайского «инцидента». Масаё получила огромное наследство.

С тех пор она вела вдовью жизнь, находя отраду в работе над драгоценными украшениями, и даже к концу войны не испытывала недостатка ни в вещах, ни в деньгах. Будучи вдовой с вещами и деньгами, а самое главное — с прошлым, она могла позволить себе все, что угодно, и при этом не притворяться, будто неохотно уступает домогательствам мужчин. Прошлое служило ей своего рода лицензией, и никто не смел ее осуждать. Ее неувядающая красота вызывала всеобщее восхищение: поговаривали даже, что тайна этой красоты как раз и кроется в ее любовных историях. Ну, а после войны настали новые времена, теперь можно было жить свободно, невзирая на любые пересуды. У Масаё сгорел дом, но ей на редкость повезло: она не только спаслась сама, но спасла драгоценности. И вот уже второй десяток лет она живет полной хозяйкой в этой роскошной квартире.

Но к чему ее шестидесятилетнему телу эта затянувшаяся молодость?

Горничная радостно приветствовала рано возвратившуюся хозяйку, но та молча сняла кимоно, переоделась в нарядное домашнее платье с цветочным узором и без сил упала на диван.

— Маки-сан, можешь идти домой. Я уже ложусь.

— Вы плохо себя чувствуете?

— Нет. Просто устала.

— Приготовить ванну?

— Не нужно, я сама.

— А как же Ёко-сан? Она не обедала.

— Успокойся. Я сама ее покормлю.

Горничная славная, заботливая женщина, но быть с ней вдвоем невыносимо. Не потрудившись даже смыть косметику, Масаё легла в постель, но заснуть не могла. Просто отдыхала и не мигая смотрела на расписанный цветами потолок. Пообедать она не успела, но голода не ощущала. Диету Масаё соблюдала только по утрам, за обедом и ужином ела обильно, не хуже Ёко, но сейчас она была не в состоянии думать о еде. Она вообще ни о чем не думала. С утратой камня в ней словно возникла пустота величиной во многие тысячи камней.

Так продолжалось до позднего вечера. Так могло бы продолжаться и до утра, если бы Ёко почему-нибудь не пришла. Без движения, с открытыми глазами, Масаё лежала словно мертвая. С трудом верилось, что она дышит — так было тихо. Тело ее, такое пышное по утрам, когда она вставала и одевалась, сейчас, в постели, казалось крохотным.

Ёко вернулась к полуночи. Тетя давала ей на карманные расходы вполне достаточно, но она все равно подрабатывала по вечерам. Впрочем, нередко это был лишь предлог, чтобы не приходить домой допоздна. Она встречалась с мальчиками, приучилась к виски с содовой. Вот и сегодня пришла раскрасневшаяся, довольная.

— Добрый вечер!

— Наконец-то. Проголодалась?

— Ага. Ничего не ела, только нигири. Ужасно вкусные были. Я две штуки съела, вот таких здоровых. Все прямо рты поразевали.

Даже не заметив, в каком состоянии находится тетя, Ёко прошла в свою комнату. Некоторое время было слышно, как она напевает себе под нос модную песенку и чем-то громыхает, потом все стихло. Ёко всегда легко засыпала, а сейчас она была еще и под хмельком, и ее мгновенно сморило.

Масаё поднялась, пошла на кухню, порыскала в холодильнике и буфете. Аппетита не было, но Ёко сказала что-то про нигири, и это навело ее на мысль перекусить: что-нибудь в этом роде она еще, пожалуй, съела бы. Убедившись, что рис в плошке еще не остыл, она сполоснула руки и посолила его. Острые приправы к рису были ей не по вкусу; отвергнув даже обычный листочек сушеной водоросли нори, она ограничилась тем, что достала приготовленный на завтрак маринованный огурец и положила его на тарелку. Но приготовленные своими руками нигири показались ей невкусными. Масаё без всякого аппетита пережевала зернышки риса, которого не пробовала уже несколько месяцев, почистила зубы, стерла косметику и легла. Когда свет погас, стало видно, как в аквариуме, вспыхивая, плавают неоновые тетры.

Следующие три дня Масаё жила как слабоумная. Она не сознавала, что делает, двигалась машинально. Из нее словно воздух выпустили, и Масаё содрогалась при мысли, что это уже старость.

Ёко, разумеется, тоже заметила, как переменилась тетя, но когда та объяснила ей, что потеряла рубин, она просто-напросто расхохоталась.

— Всего-то? И из-за этого вы так расстроились? На вас не похоже!

— Да ведь я этот камень любила, Ёко-сан, лет двадцать с ним не расставалась. И стоит он дорого, сказать сколько — ты тоже нос повесишь. Восемьсот тысяч иен.

— Ого! Дорогая вещь рубины.

Цифра, однако, не произвела на Ёко особого впечатления. Наверное, она просто не ощущала как следует ее масштаба: всего, что ей на сегодняшний день хотелось иметь, можно было вдоволь накупить и на десятую часть этой суммы. Масаё решила не говорить Ёко, что рубин предназначался ей. Тогда бы она скорее всего действительно расстроилась.

— Тетя, а я вот что хотела спросить: вы знаете такого Тоояма-сана?

— Тоояма? Кто это?

— Имени он не назвал, а фамилию, он сказал, тетя знает. Пучеглазый такой, с виду совсем мальчишка, но он говорит, ему уже двадцать восемь.

— А откуда ты его знаешь?

— Подруга познакомила. Шепнула мне, что он порядочный негодяй. А вы-то откуда знаете?

— Да так просто, а что он тебе говорил?

— Все намекал на что-то.

— На что же именно?

— Ваша тетушка, говорит, красавица, но вы, мол, тоже ничего себе, и так пристально на меня посмотрел. Вы думаете, это все? Он потом вот еще что говорил: я, говорит, люблю, когда женщины не красятся, потому что это опрятно, но все-таки гораздо больше люблю, когда красятся, это так женственно. Ах, думаю, нахал. А он говорит, — вы бутон, а цветком будьте красным. И когда провожал меня, положил мне руку на плечо и говорит: поклонись тетушке, но знаешь, ты расцветешь в чудесный красный цветок. Противный какой-то.

— Нечего тебе с ним встречаться. Впрочем, если еще раз увидишь его, можешь пригласить сюда.

— То есть как? То не встречайся, то пригласи! — рассмеялась Ёко, не подозревая, что творится в душе у тетки. Откуда ей знать, что рыбка гуппи получила прозвище Дзиро-тян в память об этом самом Тоояме.

Когда Масаё услышала от племянницы имя Дзиро Тооямы, она моментально вышла из своего полузабытья и долго не могла найти себе места. На следующий день, побывав в ювелирной лавке и в мастерской, она в одиночестве отправилась бродить по Гиндзе. Утомившись, она зашла в кафе, отдохнула, потом пообедала в ресторане и снова пошла бродить. Когда загорелись огни рекламы, она почувствовала страшную усталость. Собравшись с силами, Масаё зашла в ближайший бар. Не только бары, где она бывала с Дзиро, но и любые заведения вызывали у нее в эти дни какой-то странный трепет предчувствия, и сейчас она страстно хотела, чтобы в этом баре ей случайно встретился Дзиро. Она уселась в углу и заказала бренди.

Официантка и бармен с любопытством поглядывали на пожилую даму, которая не пила, а только тихо смаковала аромат напитка. Масаё с независимым видом, не торопясь, разогрела бокал ладонями и втянула сильный запах бренди сразу через нос и рот. Сегодня это был уже не первый бар, и ей достаточно было запаха, чтобы раскраснеться и опьянеть. Ожидая мужчину, который не придет, она с горьким облегчением убеждалась, что ей больше нечего ждать от жизни.

Когда она вернулась домой, Ёко, видимо, только что пришедшая, принимала ванну. Дверь ванной комнаты была распахнута настежь. Был двенадцатый час, и горничная, конечно, уже ушла.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, тетя. Что это вы так поздно сегодня? — как ни в чем не бывало отозвалась Ёко, ничуть не стесняясь своей наготы. Она была аккуратного сложения, с тоненькой талией. Сквозь мыльную пену проступала загорелая кожа. На животе пена застыла большими хлопьями. Энергично намыливая бедра резиновой губкой, Ёко напевала танцевальную мелодию. Очевидно, она сегодня много танцевала, и возбуждение еще не улеглось.

Масаё и не думала отчитывать племянницу, она лишь молча смотрела на нее. Простодушная молодость. Теряет голову от избытка сил. Подобно тому как опытный гранильщик видит в грязном куске породы будущий блеск драгоценного камня, Масаё угадывала в грубоватом облике Ёко обещание женственности. Через два десятка лет и эта девочка воспоет свое тело. При этой мысли Масаё вдруг почувствовала щемящую нежность.

— Ёко, — позвала она.

— Что такое, тетя?

Ёко растянулась в ванне и смывала с себя пену, но голос тетки заставил ее удивленно привстать: Масаё в первый раз назвала ее просто по имени.

— Нет-нет, ничего. Ты такая веселая, вот и я как-то так…

— Уф. Я что-то пьяная совсем. Бренди пила, в первый раз. До чего крепкое.

Ёко подняла руку, чтобы привести в порядок волосы, и на пальце сверкнуло что-то красное. Девушка с плеском поднялась, потянулась за банным полотенцем, завернулась в него и вылезла.

— Ёко-сан! Что это за кольцо?

— Это мне подарили. Рубин, говорят.

Прозрачный красный камень выглядел карат на семь. Если это настоящий рубин, он стоит не меньше миллиона иен. Пока Ёко снимала кольцо, чтобы показать тете, Масаё успела оценить его. Искусственный камень, к тому же золото от силы четырнадцатой пробы.

— Что, тетя, дорогой, наверно?

Хоть Ёко и жила у тетки-дизайнера, но драгоценностями совершенно не интересовалась. Разве что знала, сколько стоил пропавший рубин.

— К сожалению, имитация.

— A-а, стекляшка.

Ёко ничуть не огорчилась. Даже напротив, отставила руку и стала любовно разглядывать камень на пальце.

— Ёко-сан, кто тебе его подарил?

— Не скажу! — Глаза племянницы лукаво заблестели. Но Масаё уже настаивала, охваченная мучительным подозрением:

— Говори! Это Тоояма-сан, да?

— Тоояма-сан? — удивленно переспросила Ёко. Дзиро Тоояму она с тех пор не видела и даже фамилию эту почти забыла.

Ёко так и не сказала, кто подарил ей кольцо. Она объяснила тете, что это просто один знакомый мальчик и что ничего такого тут нет. И недоуменно спросила, почему тетя вспомнила про Тоояму. Масаё убедилась, что Дзиро Тоояма тут ни при чем, и, устыдившись собственных подозрений, скрылась от любопытства Ёко у себя в комнате.

Один из аквариумов выглядел пустым. Она подошла поближе: в нем плавали мальки жемчужных гурами. Их было штук двадцать. Очень мало для такого количества икры. Тут Масаё вспомнила, что все это время она совсем не смотрела за рыбками. Сегодня полагалось ожидать наставника, но в ее отсутствие он, судя по всему, не приходил. Наверное, если хозяин рыбок перестает о них заботиться, то и наставнику незачем проявлять особое рвение. Рыбки двигались медленно, были какие-то вялые. Вода заметно помутнела: очевидно, в ней расплодился планктон. Разноцветная галька на дне тоже была грязная, вся в экскрементах и остатках корма.

Завтра надо будет наконец почистить аквариумы, а то рыбки без хозяйского глаза совсем истоскуются. Но мысль о завтрашних хлопотах не доставила ей радости. И ведь не пила, только нюхала, а совсем опьянела, и до сих пор рукой не шевельнуть — что же это было за бренди? Сил едва хватило, чтобы снять косметику; даже не приняв ванны, она рухнула на постель.

Когда на следующее утро Масаё, как обычно, проснулась на рассвете, в комнате что-то было не в порядке. Старческий дальнозоркий взгляд ясно видел, что дальняя стена, которой положено быть голубой, сделалась какой-то беловатой. Не в порядке были аквариумы. Она немедленно вскочила и, как была, растрепанная, подбежала к ним. Рыбки уже не просто вяло двигались: они явно были больны. Некоторые вдруг перевертывались вверх брюшком. Часть рыбок окрасилась в белесый цвет. Сомнений не было: рыбки заболели ихтиофтириасом.

Телефона у наставника не было. Старичок разводил своих рыбок на воле, за городом, связаться с ним можно было разве что телеграммой. В качестве первой помощи Масаё сумела придумать только одно: сменить воду в аквариумах и добавить в нее немножко соли. Но по утрам вода сильно пахла хлоркой. Кроме того, быстрое перемещение в холодную воду могло оказаться для рыбок смертельным. Масаё вся в слезах побежала на кухню, зажгла газ и начала кипятить воду.

Между тем ихтиофтириас делал свое дело: рыбки умирали прямо на глазах. Первыми погибли суматранские барбусы. Эти маленькие желтые рыбки с черными полосками, носившиеся по аквариуму, словно регбисты в форме, переставали двигать жабрами и всплывали кверху брюшком. Одна за другой погибли все шесть.

Остальные рыбки уже давно вызывали тревогу, было заметно, что им не по себе; барбусы же погибли мгновенно. Масаё вынимала рыбок сачком, и они окончательно переставали понимать, что происходит.

Она разводила рыбок уже почти три года, но все это время ей помогал наставник; если рыбки заболевали, он обнаруживал это немедленно, и все шло хорошо. Бывало, конечно, что какие-нибудь рыбки заболевали и умирали, но чтобы все аквариумы сразу за одну ночь охватил ихтиофтириас — такого еще не случалось. Впрочем, нет, вовсе не за одну ночь. Если бы она была внимательнее, болезнь можно было бы предотвратить еще три-четыре дня назад.

Все кастрюли и банки были мобилизованы на кипячение воды. Пока вода остывала, Масаё встревожилась за жемчужных гурами: рыбки явно мучились. Потом и ярко разукрашенные в золотую и синюю полоску зебры-данио стали терять чувство равновесия. Петушки, обессиленно выпучив хищные глаза, начали опускаться на дно и цепляться за гальку.

— Доброе утро.

— А, это ты. Налей сюда воды. Скорей. Поставишь на плиту. Потом пойди в аптеку и купи сернокислого хинина.

— Сернокислого чего?

— Хинина. Если нет, можно красной настойки. Быстрей, быстрей.

На охлаждение воды ушел весь лед из холодильника. Масаё решила измерить температуру воды, сунула в нее градусник и загнала ртуть на самый верх. Горничная принесла настойку и тут же была отправлена за термометром.

Тазики, блюда, вазы — все сосуды, какие были в доме, пришлось вытащить из кухни и расставить на полу в комнате Масаё. В них остывал кипяток. В аквариумах в красной от настойки воде беспокойно плавали рыбки.

— Ух ты, что творится! — вырвалось у Ёко, когда она заглянула в комнату. Возглас был не столько испуганный, сколько заинтересованный.

— Барбусы погибли. Ох, и гурами тоже!

— А что случилось, заразились чем-то?

— Да. Видимо, ихтиофтириас.

Ёко, не выказав к болезни рыбок особого интереса, потребовала у горничной завтрак.

— Вчера так напилась, а сегодня хоть бы что. Голодная только очень, наверно, потому что не ужинала. Поскорей, ладно?

— Понимаете, ваш завтрак еще не готов.

— Черт-те что. Рыбки, значит, важнее. Ну ладно. Обойдусь тетиными сухариками. Потерплю.

Горничная была занята: мыла освободившийся аквариум. Ёко, поворчав, сама достала молоко, масло, начала резать хлеб.

Раздался вскрик и звонкий грохот бьющегося стекла. Ёко задела широкую спину горничной, и огромный аквариум полетел на пол.

— Что еще у вас там такое? — взвилась Масаё.

— Простите, сударыня…

— Что «простите»? Что мне проку в твоих извинениях? Аквариум я ими не склею. Неужели не видишь, что я тороплюсь? И ты тоже, Ёко-сан, как можно быть такой невнимательной? Ну, не позавтракала бы разок, от этого не умирают.

Ёко вдруг взорвалась.

— А рыбки вот умерли?

— Да, ты же видела.

— И хорошо, что подохли! Что рыбки, что камни ваши: роскошь жуткая, а толку-то что? Пользы от них никакой. Пускай все подыхают, все равно никому не нужны.

Масаё побелела как полотно, у нее задрожали губы. Ёко пришло в голову, что она еще не видела тетю такой непричесанной и совсем без косметики. Смотреть на останки ее красоты было страшно. Ёко, затаив дыхание, проскользнула мимо тети, влетела к себе в комнату, сбросила ночную рубашку и стала натягивать первый попавшийся на глаза костюм. Сначала ей захотелось тут же навсегда уйти из этого дома, потом подумалось, что было бы жестоко оставлять и без того одинокую тетку; она то дрожала от страха, то снова закипала гневом и никак не могла прийти в себя.

Когда она выглянула в дверь, Масаё сидела на кровати с безучастным видом.

— Тетя, я пошла.

— A-а, счастливо.

Дверь закрылась, шаги пробежали по коридору. Масаё не прислушивалась, но слышала их, и ей вспомнился стеклянный рубин, сверкнувший на пальце Ёко. Поддельный камень, безусловно, шел ей, такой молодой. Он был на своем месте. Ёко не привыкла прощаться, когда уходила, и Масае поняла, что, заглянув к ней, девушка как бы просила прощения за недавнюю резкость, но она расслышала в словах Ёко и кое-что еще: желание поддержать и утешить старую тетку. Она ощутила это желание девушки всем своим телом.

Словно стряхнув с себя все происшедшее, Масаё поднялась. В воде, багровой от красной настойки, большая часть рыбок по-прежнему почти не подавала признаков жизни, и только маленькие гуппи почему-то были полны энергии: такие же смешные, как и всегда, они подрагивали хвостиками и все мельтешили, мельтешили перед глазами.

1959

СЁТАРО ЯСУОКА

ЖЕНА РОСТОВЩИКА

Перевод В. Гривнина

Помню тот день, когда я впервые пошел к ростовщику. Приятель научил меня, как это делается, и однажды вечером я переступил порог лавки, расположенной в глубине квартала. Когда, поднырнув под свисавшую с навеса бамбуковую штору, я отворил решетчатую дверь, меня охватило чувство, будто я совершаю страшный грех — я стану уже не таким чистым и непорочным, каким был до этого. На моем лбу будет выжжено клеймо: пропащий человек.

Сняв с руки часы, я положил их на дубовый прилавок.

Дали пятнадцать иен. Когда я выходил из лавки, приказчик и стоявший за его спиной мальчишка-рассыльный поклонились: «Спасибо», — я удивился.

В тот момент я никак не мог взять в толк, почему меня еще и благодарят, когда сами же дали мне деньги.

Не прошло и полугода, как я уже наловчился вести дела с ростовщиком, и теперь самоуверенно наставлял приятелей, к каким махинациям прибегать, чтобы избежать грабительских процентов, что и когда выгоднее всего закладывать.

Недалеко от нашего дома, возле станции частной железной дороги, находилась лавка ростовщика с бетонным хранилищем.

Но, несмотря на то, что эта лавка была совсем близко от нас, туда я ни разу не заходил. Больше всего я боялся, что если буду туда ходить, то мать, с которой мы жили вдвоем, обо всем узнает.

Мать делала вид, будто ей невдомек, чем я занимался, когда не бывал дома. Я делал вид, будто она не догадывается, что я не хожу в университет, и все дни провожу у приятеля, который снимает комнату, и пишу что-то несусветное; будто не догадывается, что ночую в Ёсивара или Таманои[30], хотя говорю ей, что поехал на экскурсию… И все же время от времени она вытаскивала кое-какие предметы, в беспорядке валявшиеся в ящике моего стола, и с невинным лицом раскладывала их на видном месте. Я, правда, не знал, нарочно она это делала или просто так.

В такие минуты я старался не встречаться глазами с матерью, а в душе возмущался ее поведением. Разумеется, я понимал, что чем больше я буду злиться, тем хуже будет мне самому, и это еще сильнее раздражало меня.

В тот день на радиоприемнике в столовой я обнаружил письмо от F., которому следовало бы лежать в моей комнате. F. — мой приятель, но мать его ненавидела. Я с ним уже давно не поддерживал отношений. Сколько раз говорил об этом матери, — кажется, могла бы уж понять. Но ссориться с ней не хотелось. Когда я высказывал ей свое недовольство, она лишь удивлялась.

— Да, в самом деле? — и все. А если разговор заходил дальше, начинала нудно выговаривать: мол, чем я тебе не угодила с этим F.?

На этот раз я нарочно на глазах у матери положил письмо в карман и поднялся в свою комнату на втором этаже. Внутри у меня все клокотало… Тогда-то у меня и возникла идея взять денег у ростовщика и куда-нибудь сходить. Пусть мать помучится от подозрений, уж это ей точно будет не по душе.

Открыв дверь, я удивился.

За прилавком лицом к двери сидела женщина в кимоно, поверх которого был надет фартук. Только и всего, но мне почему-то стало не по себе, и я растерялся.

— Заходите, пожалуйста.

Женщина неожиданно улыбнулась… Лицо ее, без всякой косметики, просветлело.

— Знаете, я здесь впервые… — сказал я, испытывая какую-то неловкость. Но она в ответ сказала, все еще улыбаясь:

— Вы живете, видимо, поблизости. Нас это весьма устраивает.

Сначала я никак не мог понять, что она имеет в виду. Может быть, считает меня еще ребенком, который никогда не был у ростовщика?

Я подумал так только потому, что сам, несомненно, хотел, чтобы она видела во мне такого ребенка. Но я напрасно беспокоился. Она просто имела в виду, что мы можем обойтись без формальностей, необходимых для тех, кто еще никогда не закладывал вещей.

Спасибо еще, что с первого взгляда поняла, что я не какой-нибудь проходимец.

Я протянул ей толстое зимнее пальто. Я уже говорил, что, выходя из дому, я был так зол, что, не таясь, схватил эту громоздкую вещь. Но, как я сейчас понимаю, мне все-таки было немного стыдно.

— Зимнее, — сказала она.

Потом расстелила пальто на коленях и, поглаживая его, сказала:

— Пальто прекрасное.

— Сколько дадите? — спросил я.

— Даже не знаю… — Женщина снова улыбнулась. — Надо спросить у папаши.

Она поставила меня в глупейшее положение. Если она не оценивает вещей, чего ради я так волновался. Но главное другое — меня покоробило сказанное ею слово «папаша».

Женщина встала, чтобы позвать «папашу». Из-под черного кимоно выглянули белоснежные носки. Не по возрасту скромное кимоно, гораздо скромнее того, что носит моя мать. Значит, «папаша» ей не отец — это ясно. Но в то же время женщина не была похожа и на замужнюю хозяйку лавки.

Вышел «папаша». Это был мужчина могучего телосложения. Маленькая женщина доходила ему лишь до плеча. Когда этот толстяк, шурша своим огромным коричневым кимоно, сел напротив, мне показалось, что передо мной бык или бурый медведь. Ему было под пятьдесят. Между ним и женой разница, наверно, лет двадцать.

— Хорошее пальто, — сказал и он и, покачиваясь, добавил: — Ну что ж, себе в убыток — пятьдесят иен, пойдет?

Я изумился. Он предлагал намного больше, чем я рассчитывал. Время было военное, и цены на старые вещи непрерывно росли, но все равно эти пятьдесят иен показались мне непомерной суммой. Разумеется, я сказал, что сумма меня устраивает. Хозяин расправил пальто на огромных коленях и вдруг сказал, подняв ко мне заплывшее жиром медвежье лицо:

— Ух ты. Я и не заметил. Воротник-то порядком потерт.

«Крышка», — подумал я. Я и сам знал, что воротник пообтрепался.

— Да, здесь уж ничего не поделаешь. Самое большее могу дать половину.

Это тоже было неплохо. Но мне почему-то показалось, что и мое человеческое достоинство срезали наполовину.

Женщина (сейчас, рядом с «папашей», она выглядела настоящей хозяйкой) достала из сейфа деньги и, отсчитывая их, снова взглянула на меня с улыбкой. Чувствуя, что совершаю нечто постыдное, я взял деньги.

На что я употребил эти деньги — не помню. Помню только, что прошло лето, прошла осень, наступила зима, а у меня не возникало желания выкупить пальто.

Я вносил проценты, закладывал вещи, выкупал заложенные в других местах и относил их в эту лавку.

Каждый раз жена ростовщика, улыбаясь украдкой, разговаривала со мной. …В лавке было тихо и уныло, как в храме. В глубине виднелась толстая железная, как у сейфа, дверь, которая вела в хранилище. Оттуда тянуло холодом и затхлостью мертвечины, смешанной с запахом плесени. Но стоило ей улыбнуться, и сразу же все вокруг оживало, точно зажигали светильник, и лавка сразу приобретала жилой вид, становилась уютной.

Я понимал, что мне нужно быть осторожным. «Папаша» почти никогда не показывался, но мне не следовало забывать, что каждый раз, когда я любуюсь ее улыбкой, где-то за ее спиной маячит верзила — то ли чересчур великодушный, то ли чересчур лукавый — не понять.

Может показаться, что я влюбился в жену ростовщика. Нет, ничего подобного не случилось. Правда, если бы меня спросили, что такое любовь, я бы не смог ответить, но, так или иначе, я почему-то теперь неизменно пользовался только этой лавкой. Можно сказать, видимо, так: «Тот, кто занимает деньги, непроизвольно стремится завоевать доверие того, кто их дает, и поэтому всегда снедаем желанием понравиться ему, а это уже движение сердца, близкое любви». …Бывая в лавке, я всегда поражался этому.

Когда кончались летние каникулы и я пришел в лавку, чтобы выкупить свою форму, женщина сидела, за прилавком, подперев щеку рукой. Она была бледна.

— Вы в кого-то влюблены? — спросила она участливо.

— Почему вы так думаете?

— Зачем бы вам столько денег, не будь любимой девушки?

Захваченный врасплох, я не знал, что ответить. Женщина сказала, что, не иначе, я где-то прячу любовницу, если по дороге из родительского дома в университет так часто забегаю к ростовщику. А у меня никакой любовницы не было, и я решительно тут же заявил, что она ошибается.

— Но женщин вы, наверно, уже знали?

— Разумеется.

— Вам не следовало бы доставлять столько беспокойства своим родителям.

Меня прямо передернуло. «Вам-то какое дело», — хотел я ей сказать.

Взглянув на нее, я увидел, что ее бледное лицо покрылось капельками пота. Мне стало не по себе. Наверно, она вся такая потная, до белоснежного воротничка, выглядывающего из-под кимоно. И в ее склоненной фигуре, во всем ее облике я вдруг ощутил Женщину со мной такого прежде никогда не бывало.

Начался новый семестр, но в моей жизни ничего не переменилось. Я по-прежнему и от учебы отлынивал, и беспутничал, но без всякого удовольствия.

Мать все беспокоилась, что у меня такие приятели, как F., но к тому времени все они уже покинули меня. Я не был столь отчаянным, как они, мне не хватало храбрости без оглядки идти «дорогой беспутства». Был у нас один дальний родственник, который никогда в жизни не работал, не женился и в конце концов, растеряв все свое имущество, умер факельщиком на похоронах.

— Ты тоже хочешь стать таким же? — без конца повторяла мать и обращалась со мной так, будто я и в самом деле похож на этого родственника. Она махнула на меня рукой и была бы, наверно, довольна, если бы из меня и в самом деле ничего путного не вышло. В общем, жена ростовщика зря меня упрекала. Во всяком случае, я был не таким уж плохим сыном.

В конце концов я даже перестал ездить на «экскурсии». Мне уже и в голову не приходило тащиться через весь город на окраину, чтобы потом, усталым и измученным, добираться домой. Намного приятнее было сидеть в лавке ростовщика и разговаривать с хозяйкой.

Она, видимо, решила, что на своих «экскурсиях» я заразился дурной болезнью и теперь лечусь. Она спокойно рассуждала об этом и даже сказала, что прекрасно понимает меня — с ней, мол, тоже когда-то случилось такое же.

— Вот почему я не могу иметь детей. Сейчас успокоилась и не так уж хочу ребенка, а прежде…

Мне очень хотелось узнать, чем она занималась раньше, но спросить я не решался.

О ее муже (а может быть, совсем и не муже, а хозяине) мне было известно и того меньше. Видимо, у него было много разных лавок, разбросанных по городу, и он каждый день бывал то в одной, то в другой, но так ли это на самом деле, я точно не знал.

Однажды женщина предложила мне билет в кино:

— Ну что я за недотепа. Вот купила, а пойти не могу.

Я подумал, что она имела в виду не только свое нынешнее положение, но и прошлое тоже, и, чтобы подбодрить ее, сказал:

— Почему не можете? Разве нельзя попросить, чтобы кто-нибудь присмотрел за лавкой?

— Но одной идти… Вы же не составите мне компании?

— Отчего же, я охотно пошел бы.

Но женщина, как и следовало ожидать, улыбаясь, покачала головой. Я не сомневался, что так и будет. Она верна своему мужу, мне это было приятно, но в то же время и обидно, что не смогу пройтись с ней по улице.

В мире становилось все неспокойнее. Однажды в кино я был поражен, услыхав «Песню фашистов», запрещенную правительством Бадольо, а когда вышел на улицу, там продавался экстренный выпуск, в котором сообщалось о капитуляции Италии и новом приходе к власти Муссолини.

Казалось бы, все оборвалось на полпути, а тут снова начинается.

Чтобы с помощью ускоренной подготовки срочно восполнить нехватку младших офицеров армии и флота, началась мобилизация студентов. Как раз в это время в лавке ростовщика мне поручили необычную работу: предложили привести в порядок книги, оставленные в закладе студентом, которого внезапно отправили на фронт.

Сначала я отказался, честно признавшись, что плохо разбираюсь в книгах.

— Но лучше, чем папаша, — сказала женщина, — и в конце концов я решил согласиться.

Так я впервые попал в хранилище. Его каркас был сделан из толстенных бревен, между которыми была натянута металлическая сетка от мышей — как в тюрьме, подумал я.

Книг было всего двести — главным образом переводная художественная литература, но были и японские, всё новые и тщательно подобранные, так что я понял: мне предстоит не особенно обременительная работа — сложить их в ящики. Собрание сочинений Бальзака, Собрание сочинений Жида, Собрание сочинений Достоевского, Собрание сочинений Гёте, Собрание сочинений великих мыслителей — все тома без единого пропуска. Надо же такое — одни собрания сочинений, восхитился я, недоумевая. О чем думал этот призванный в армию студент, заложив все свои книги ростовщику? Может быть, он никогда в жизни так и не узнает, что его библиотеку приводил в порядок такой беспутный человек, как я.

Я вдруг отчетливо представил себе этого студента: как и я, он то и дело появлялся в лавке ростовщика и перетаскал сюда одну за другой все свои книги. Я даже почувствовал вдруг расположение к нему: он не читал и не продавал книг, а закладывал их, чтобы когда-нибудь выкупить, уплатив проценты, на полученные им деньги снова покупал книги, которые опять закладывал. Но в то же время я не мог не ощутить неприятное чувство, будто к телу моему прилип злобный призрак — человека, который механически повторял одно и то же и не собирался делать ничего иного, — мне казалось, что он неотрывно следит за мной в этом хранилище, затянутом металлической сеткой.

— Простите, что помешала.

С этими словами вошла хозяйка. Сквозь решетчатую дверь стоявший внизу закладчик, освещенный со спины, виднелся черным силуэтом. Она приставила к стене лестницу и, поднявшись на несколько ступенек, достала пакет, аккуратно завернутый в бумагу. Движения ее были профессионально ловкими.

— Осторожно! — сказал я, сидя на полу и глядя на женщину, стоявшую на лестнице.

В нос ударил запах нафталина и лежалой материи, в глаза бросилась белизна носков, выглядывавших из-под подола черного кимоно.

— Ничего.

Сказав это голосом беспечной девчонки, женщина, глядя на меня сверху вниз, на мгновение застыла на лестнице. Затем с пакетом в руке она неуверенно спустилась вниз.

— Противный, — коротко бросила она и вышла.

А я заметил, что только сейчас освободился от прилепившегося ко мне призрака, «повторявшего одно и то же».

В тот вечер женщина сказала, чтобы я пришел ужинать. Я отказался. И не потому, что намеренно отвергал ее радушие — мне просто было неприятно, чтобы меня угощали в благодарность за работу.

— Очень жаль, — огорченно сказала она.

— Не беспокойтесь. Это было не так уж трудно…

— Правда, очень жаль.

Она нахмурилась и чуть ли не с мольбой смотрела на меня. А я непроизвольно вспомнил того огромного, точно медведь, верзилу. Сегодня он куда-то ушел. Но я не сомневался, что это он распорядился покормить меня, когда я кончу работу.

Она снова повторила тихонько:

— Очень жаль. Право, очень жаль.

— …

Мне вдруг захотелось прижать к себе эту женщину, стоявшую потупившись передо мной.

«Но если я это сделаю, она, чего доброго, еще рассердится», — подумал я, с трудом сдерживая порыв. Меня неотступно преследовала мысль о ее профессии в прошлом, — женщины, которые занимаются этим, строго блюдут себя, они охраняют свое тело из профессиональных соображений.

Неужели она рассердится? Всерьез рассердится? Чувствуя с раздражением, как все мое тело напряглось, я без конца, точно листая страницы книги, повторял эти слова. А может быть, я не столько опасаюсь, что женщина рассердится, сколько трушу? Я наклонился и неловко положил руку на ее плечо… Плечо у нее оказалось неожиданно мягкое. А тело — как налитое. В следующее мгновение ее лицо прижалось к моей груди. Я окунулся в терпкий запах ее волос, запах ее горячего тела.

…Я вернулся домой, когда уже совсем стемнело. Голова горела, в горле пересохло.

— Где тебя носит, ночь уже, — сказала мать, буравя меня взглядом.

Не все ли ей равно? Мне не хотелось отвечать, и я, пройдя мимо стоявшей у меня на пути матери, прямиком направился в свою комнату.

— Постой… — окликнула она меня. — Посмотри, пришла сегодня вечером.

Она протянула мне призывную повестку. В ней было указано, что двенадцатого декабря мне надлежит явиться в казарму пехотного полка, расквартированного в Такадзаки. Впереди были еще неделя.

Но неделя пролетела, и я ничего не успел сделать. Каждый день, сменяя друг друга, в доме появлялись все новые и новые люди, — откуда у меня взялось столько родственников и знакомых в городе?

За день до явки в казарму у матери совсем опустились руки, и она безучастно наблюдала, как приходят родственники, как они готовят еду и делают еще массу всяких дел. Я мечтал только об одном — поскорее вырваться из этой суеты.

После ужина наступил отлив — в доме воцарилась тишина. Вдруг из прихожей донесся тихий голос. Ничего не подозревая, я вышел туда.

Когда я увидел фигуру, стоявшую в темноте за решетчатой дверью, у меня перехватило дыхание… Это была она. К ее серому пальто был прикреплен значок женского отдела муниципалитета, она выглядела жалкой и растерянной.

— Я подумала, не забыли ли вы…

Мне показалось, что внутри у меня разверзается бездна. Нет, я не забыл. Честно говоря, я о ней совсем не думал.

…Чувство невыразимого стыда смешалось с чем-то близким страху, но это было уже позже.

— Вот, возьмите…

Она с улыбкой протянула пухлый четырехугольный пакет; взяв его в руки, я тут же вспомнил — пальто.

— Чтобы в дороге не простудились… Вы уж простите, пусть это будет моим прощальным подарком.

Приветливо улыбнувшись, она скрылась во тьме. Я ничего не ответил и какое-то время бессмысленно поглаживал потертый воротник пальто.

1960

ТЭЦУО МИУРА

РЕКА ТЕРПЕНИЯ

Перевод Т. Григорьевой

Мы с Сино поехали в Фукагава. Это было вскоре после того, как мы познакомились.

Сино в Фукагава родилась и прожила там первые двенадцать лет своей жизни, а я только прошлой весной перебрался в Токио из самой глуши Тохоку[31], и было странно: мне везти Сино, чтобы показать ей ее родные места, — но дело в том, что к концу войны семья Сино эвакуировалась в Тотиги[32], и она не видела, как дотла выгорел этот район Токио; от прежнего Фукагава не осталось и тени. Я же исходил Фукагава вдоль и поперек и знал его лучше других мест в Токио (не считая, конечно, дороги в университет — изо дня в день утром и вечером), потому что бывал там два или три раза в месяц, а то и каждое воскресенье.

Электричка повернула у канала Судзаки, проехала еще немного и остановилась близ парка Фукагава-тоё. Сино вышла, вытянула шею, словно бы принюхиваясь, и огляделась. Стояла июльская жара. Над рядами низких бараков, раскаленных от солнца, струился горячий воздух, перемешанный с белесой пылью.

— Ничего не помню! Совсем чужой город! Только школу и узнаю, — печально сказала Сино. На той стороне улицы подставляло солнцу обгоревший остов здание трехэтажной школы. Сино проучилась в ней пять лет.

— Не огорчайся! Походим — узнаешь. Твои же места.

Сино улыбнулась.

— Да. Улицы-то, наверно, не изменились… — И, еще раз взглянув на чернеющую школу, добавила: — Мне говорили, что все дотла сгорело, но я не верила, что и школа тоже. Все-таки железобетонное здание! А теперь вижу: один остов остался.

Моргая слегка раскосыми глазами, будто делая открытие, она напряженно вглядывалась в зияющие окна школы, напоминающие соты обгоревшего улья. Наблюдая за ней, я невольно улыбнулся:

— Если ты будешь так внимательно рассматривать каждый дом, мы никуда не успеем.

Сино пожала плечами.

— Ну так пойдемте. Куда же?

— Может быть, в Киба?

— А может, в Судзаки?

Судзаки — на другой стороне канала, и мы решили пойти сначала в Киба. Перейдя через трамвайные пути, над которыми дрожало жаркое марево, мы прошли по узкой длинной полоске тени, падающей от школьного здания на обочину улицы, и направились к водохранилищу Киба.

Сино хотелось побывать там, где я в последний раз видел своего брата, а потом показать мне те места, где она родилась и выросла.

Киба — район лесопилок и каналов, здесь всегда дуют сильные ветры, нагоняя на воду рябь, отчего плоты слегка покачиваются. Ветер пахнет древесиной и сточными канавами. Кроме того, в нем мириады мельчайших, невидимых глазу древесных пылинок, от которых у непривычного человека разъедает глаза, словно от дыма. Если на Киба у вас потекли слезы, значит, вы не здешний.

Когда я в первый раз бродил по Киба с братом, он все время посмеивался надо мной. Это и в самом деле выглядело смешно: мое сердце переполняла радость, оттого что я плечом к плечу шагаю со старшим братом, а из глаз катятся слезы. Три года спустя, прошлой весной, я опять бродил по Киба, но уже без брата. Мое сердце иссушило горе, а глаза опять были полны слез. Такой уж тут ветер. То ли я никак не мог освоиться, то ли мне как-то особенно везло на самый злой ветер, но я потерял всякую надежду привыкнуть к этому району.

Киба встретил нас с Сино неприветливо. Штабеля леса, водохранилище — все было залито слепящим светом. Невыносимо визжала пила на лесопилке. Раньше я любил ходить по Фукагава пешком и потому знал многих в лицо: хозяйку табачной лавки, разносчика соба, сторожей столярных мастерских, водителей грузовиков. Когда брат пропал, я расспрашивал их о нем и все, что ни слышал, записывал в тетрадь. Эти простаки приняли меня сначала за сыщика, а потом сами смеялись. В общем, они оказались хорошими людьми. На этот раз мне почудилось, будто они поглядывают на нас недружелюбно, отворачиваются и громко о чем-то переговариваются. Даже ветер избегал меня, но всяком случае, глаза мои были сухими. В общем, Фукагава не признавал меня теперь, когда на сердце у меня было спокойно.

Мы стояли на краю водохранилища. Солнце подрагивало на поверхности воды. Вдали покачивалось несколько плотов. На противоположном берегу рыжело поле. Оттуда, словно жужжанье слепней, доносился шум каких-то машин.

— Ну вот тебе и Киба! Как видишь, ничего особенного, — сказал я и сплюнул в воду.

— Какой ветер! Теперь чувствую, что я в Фукагава.

В самую жару я таскал Сино по незнакомым мне самому улочкам, а она простодушно подставляла ветру лицо, волосы ее растрепались и прилипли к потному лбу и щекам.

— Давай вернемся? Что здесь смотреть? — предложил я, в глубине души сожалея, что согласился на эту поездку.

Но Сино и слушать не хотела:

— Но ведь мы же специально приехали, чтобы все посмотреть! Побудем еще немного.

Скрестив руки на груди, она присела на корточки и с грустью спросила:

— Это здесь произошло?

Да, это здесь мы с братом виделись в последний раз. Брат окончил техническое училище по факультету прикладной химии. Во время войны работал в лаборатории взрывчатых веществ в Военно-морском министерстве, там делали торпеды. После войны его из-за каких-то интриг перевели в компанию лесоматериалов, которой принадлежит это водохранилище. Получив визитную карточку, он с изумлением обнаружил, что назначен директором компании. В этой должности он проработал пять лет. На четвертый год его службы, закончив школу, я приехал в Токио и стал учиться в университете на его деньги. Я был шестым в семье, и отец не мог мне помогать. Он уже был плох. Для брата же, судя по всему, эта помощь не была обременительной.

Когда я приходил к нему, он с большой простотой давал мне деньги, угощал янагава и всякими вкусными вещами. Как-то ранней весной, — мы долго перед этим не виделись, — я зашел в контору, но не застал его. Сторож, прикорнувший возле хибати, сказал, что директор, должно быть, на водохранилище. Никого не встретив по пути, я подошел к водохранилищу. Наступила весна, но ветер дул по-зимнему холодный, нагоняя на поверхность прозрачной воды глубокие морщины. Брат был один. В руках он держал багор и с его помощью, но непонятно зачем, перепрыгивал с одного плота на другой. Он был без пиджака, от его белоснежной рубашки слепило глаза. Мне стало не по себе. Я громко его окликнул. Вздрогнув от неожиданности, он застыл в неловкой позе и, узнав меня, стал осторожно перебираться на ближайший к берегу плот. Я побежал по забетонированному краю водохранилища ему навстречу. По плот был довольно далеко, и нас разделяла полоса воды метров в десять. С трудом удерживая равновесие, он громко спросил меня: «Что случилось?» Я крикнул, что всего-навсего мне нужны деньги. Брат кивнул и сказал, что чековая книжка и печать в конторе, в ящике стола, и что я могу взять столько, сколько мне нужно, но сегодня он занят и встретимся как-нибудь на днях. Некоторое время мы стояли молча, смотрели друг на друга. Заходящее солнце светило ему в спину, и он казался выше ростом. Глаза ввалились, под ними лежали черные тени, и оттого голова напоминала череп. Когда, уходя, я стал благодарить его, лицо брата ожило, он крикнул: «Береги деньги!» — и в знак прощания высоко поднял багор. Больше мы с ним не виделись.

С тех пор прошло три года, и вот я и Сино стоим у того самого водохранилища, только хозяин его сменился.

— Больше вы его не видели?

— Нет, не видел.

— А что с ним стало потом?

— Умер, — не задумываясь, ответил я.

С детских лет мой язык привык к этому слову. Старшая сестра? Умерла. Старший брат? Умер. Удобное слово — «умер», и ничего не надо объяснять.

— Может быть, пойдем? Здесь нечего смотреть. Обыкновенное водохранилище. Сколько ни смотри, ничего не изменишь.

Но прежде чем уйти, Сино, сидя на корточках, сложила молитвенно руки и поклонилась воде. Из-под крепового воротника блеснула белая шея. Звуки моих шагов, как стук колотушки ночного сторожа, отдавались эхом в воде. Мы направились в Судзаки.

Судзаки, пожалуй, единственное место в Фукагава, где я не бывал. Брат меня не брал туда. Помню, как-то он гостил у президента своей компании, который с семьей временно перебрался в один из классов той самой школы, где училась раньше Сино, и я навестил его. Тогда-то с крыши школы я и увидел Судзаки.

Это было необычное зрелище. Ярко выкрашенные домики, втиснутые в узкие переулки вплотную друг к другу. На крышах и окнах развевались на ветру белые и красные полотнища. Мне, деревенскому парню, все это было в диковину. И я попросил брата сводить меня туда, но он сконфузился и обозвал меня дураком. Судзаки — район публичных домов.

Когда мы вышли к трамвайной линии, на Сино нахлынули воспоминания. Увидев бамбуковую штору знакомого ей с детства сирукоя, она даже вскрикнула:

— О, узнала наконец! — и, захлопав в ладоши, не дожидаясь меня, свернула в переулок.

Дорога шла вверх, обрываясь у массивного каменного моста. По ту сторону канала лежал Судзаки. Перед мостом стоял ларек, в котором чем-то торговали. В тени камышовой ширмы развалилась на кушетке средних лет женщина с нездоровым цветом лица. На ней было платье с глубоким вырезом. Прищуренными глазами она смотрела на проходивших мимо людей.

— Вот он, мост Судзаки! — Сино ласково похлопала по каменным перилам с черными отметинами пожара и, закинув голову, с удивлением посмотрела на возвышающуюся над мостом арку. Она вполголоса прочитала надпись из маленьких неоновых ламп: «Р-ай Су-у-дза-ки».

— Ну зачем же так назвали — «рай!» — сказала она, покраснев, и молча пошла по мосту. Я еле поспевал за нею. Сердце мое невольно заколотилось. Не то чтобы я раньше никогда не заглядывал в квартал публичных домов. Было дело — мы с приятелями под хмельком захаживали сюда и предавались дешевым удовольствиям, но мне и не снилось, что среди бела дня я буду прогуливаться здесь с любимой женщиной, идти с ней под одним зонтиком, как ходят влюбленные.

Пройдя мост, Сино свернула в переулок налево, и мы оказались в «веселом квартале». Дома здесь выцвели и выглядели убого, словно истощенная после болезни женщина. В переулках, где лежал не убранный с вечера мусор, было тихо. Раздавались только звуки наших шагов. В начале одной из улочек Сино вдруг остановилась. Здесь сгрудилось несколько домов. Сино показала на один из них — старое, обшарпанное здание, что стояло на углу, и как ни в чем не бывало сообщила:

— Вот здесь я и родилась! — Если по ее лицу скользнула тень смущения, то голос ее не дрогнул. — Мама держала здесь тир. Так что я — девушка из тира при «веселом квартале».

Сино пристально взглянула мне прямо в глаза и попыталась улыбнуться, что стоило ей немалых усилий. Ее лоб покрылся испариной. В тот же миг мне передалось ее волнение. Как будто от нее отхлынула волна и захватила меня. Каким-то странным высоким голосом (я старался говорить спокойно) я поспешил ее утешить:

— Ну и что?

Пальцы, прижимавшие ручку зонтика к черно-красному поясу, побелели. Зонтик мелко дрожал. Она с укором взглянула на меня и запальчиво сказала:

— Смотрите хорошенько, чтобы не забыть!

И я смотрел. Розовые стены дома облезли. Покрытые кафелем железобетонные подпорки, поддерживавшие нелепый балкон в европейском стиле, потрескались. Над домом, как паутина, переплелись старые неоновые лампы. Я никак не мог себе представить, что в этом странном, притихшем теперь полуразвалившемся «заведении для женщин», где по ночам загораются заманчивые фонари, могла родиться Сино.

По нашему зонтику что-то стукнуло — будто упала капля дождя. Подняв голову, мы увидели в окнах вторых этажей женщин, выставивших напоказ свои плечи и грудь. Все, как одна, подперев подбородок руками, облокотились на футоны, разложенные в окнах для проветривания. Припухшими глазами они глядели на нас. Одна из них метко выплюнула жвачку прямо на зонтик Сино, и они теперь все давились от смеха.

Сино, опустив глаза, молча двинулась дальше, но, пройдя немного, остановилась.

— Вам это странно? Извините! — проговорила она, как будто была виновата, и с грустью добавила: — Я не хочу сказать ничего плохого про этих женщин, но в прежние времена они были другими. Раньше вообще иначе относились к своим обязанностям, а теперь все делают наполовину. Я понимаю, конечно, времена переменились, но все же, когда дзёро так опускаются, это уж никуда не годится. Если бы отец узнал, очень бы огорчился.

— Отец? А чем он занимается?

— Отец? — Она наклонила голову и улыбнулась. — Отец у меня непутевый человек. Теперь он болен. Такой беспомощный, что невозможно на него сердиться. В общем, подробностей я не знаю, знаю только, что он был старшим сыном владельца красильни в Тотиги, но учился кое-как, и родители лишили его наследства. Тогда он совсем опустился, перестал заниматься, стал твердить, что он пропащий, никудышный человек, и в конце концов запил. И все же в праздник Бэнтэн[33] он расхаживал по «веселому кварталу» в своем лучшем шелковом хаори, и все величали его «Господин Меткая Стрела». «Меткой стрелой» назывался мамин тир. Он как мог помогал обнищавшим дзёро, был у них вроде советчика. Одна из дзёро, О-Нака из дома Тонэро, любила и жалела меня. Когда ей стало невмоготу заниматься своим делом, — у нее заболели легкие, а срок найма еще не истек, — она часто стала приходить к отцу за советом. День ото дня ей становилось хуже. В праздник Фудо-мёо[34] она приняла яд, засунув его в желе из агар-агара, и умерла. Эти женщины из Тонэро оказались удивительно бездушными. Ни одна не побеспокоилась об О-Нака, и отец взял на себя все хлопоты. Вечером гроб вынесли с черного хода и положили на тележку. Отец тащил, а я толкала сзади. Помню, когда мы проходили по улице Наканотё, банщики поливали улицу, они черпали воду такими большими ковшами из дождевых бочек. Увидев гроб, они стали по одному присоединяться к нам. Проводили до самых ворот. Вот, пожалуй, и все, что я помню. Я была тогда еще маленькой.

Мы с Сино вышли на ту самую улицу и направились к тем самым воротам. Улица оказалась широкой, с тротуаром, со светлыми ларьками. Переглянувшись, мы ни с того ни с сего рассмеялись.

— Ох, и находились!

— Зато теперь мне легче. Мне очень хотелось, чтобы вы сами все увидели. Теперь у меня легко на душе.

Сино шла впереди, но у моста Судзаки вдруг остановилась и, схватив меня за руку, попросила:

— Поедемте теперь в Асакуса[35].

— В Асакуса? Ты хочешь поехать в Тотиги?

Электричка в Тотиги отправлялась из Асакуса.

— Нет. Мне просто хочется немного развлечься. Я походила по Судзаки, и теперь захотелось в Асакуса. Отец любил туда ездить и часто брал меня с собой. Мы с ним ходили в кино, а потом в парке я каталась на карусели. На обратном пути мы непременно заходили в бар «Камия». Отец заказывал для меня виноградное вино, а для себя — коньяк.

— Да, но у нас не простая поездка. Не лучше ли поехать в Тотиги?

В Тотиги жили отец, младшие сестры и брат Сино.

— Вот потому, что не простая, и хочется, чтобы она не была обычной.

Я подумал о том, как мало видит Сино хорошего и как много грустного пришлось ей пережить сегодня, и, чтобы доставить ей удовольствие, согласился.

— Как я рада! — Сино схватила меня за руку, но, смутившись, тут же отпустила.

— Ты думаешь, тот бар все еще стоит на месте?

— Ну да. Я как-то ездила в Тотиги и мельком видела его. Мы сперва пойдем в кино, а потом в бар. Вы возьмете мне вина, а себе коньяку. Сегодня нельзя не выпить.

— Можно подумать, будто я твой отец, а ты моя дочь.

— Вот глупенький! Ох, извините!

Сино наклонила голову, вскинула зонтик на плечо и мелкими шажками почти побежала по мосту Судзаки.

Я познакомился с Сино весною в ресторане «Синобугава», что рядом со станцией Яманотэ. Учился я в частном университете в северо-западной части Токио, а жил в студенческом общежитии неподалеку от этого ресторана. Как-то мартовским вечером с компанией выпускников я впервые попал в «Синобугава». Сино — женщина из этого ресторана.

«Синобугава» хоть и называется рестораном, но это скорее пригородное кафе. Здесь нет ни внушительных ворот, ни зеленых кустов вокруг, оно выходит фасадом прямо на улицу. На первом этаже торгуют свиными котлетами и другими блюдами. Здесь можно выпить прямо у стойки. В углу — табачный лоток. Ресторан посещают школьные учителя с ближайших станций, служащие компаний и бывшие коммерсанты. Иногда заглядывают к женщинам молодые приказчики из мясных и рыбных лавок в голубых пиджаках. Словом, это скромный ресторанчик. Тем не менее у него, как и в первоклассных ресторанах, своя марка и своя наценка на сакэ. Так что нам он был не по карману.

В общежитии нас, земляков из прибрежных деревень северного Тохоку, человек двадцать. Большей частью сыновья рыбаков. Студенты не дураки выпить. Это здоровые ребята, и привычка пить сакэ чашками у них в крови. По любому поводу — и с горя, и с радости, — они первым делом опрокидывают чашечку сакэ. Пьют прямо в общежитии, а если не хватает, идут в одэнъя, что под мостом, или в кабачок у железной дороги. Сакэ там крепкое. А то, раскошелившись, направляются в сусия, где в придачу к вину подают суси без риса. Это называется угощением. Такие пирушки, в общем, не редкость.

В «Синобугава» мы не ходили. Рестораны нам были не по душе. Мы уверяли друг друга, что там слабое сакэ; на самом же деле — у нас частенько пустовали карманы. И ресторанные женщины нас не жаловали. Рассказывают, что Сиота, сын богатого рыбака, здоровяк, красавец парень, любимец женщин, как-то вечером тайком от всех заглянул в «Синобугава». Но с чем пришел, с тем и ушел. Какая-то двадцатилетняя красотка выставила его, как миленького. С тех пор наши простаки побаивались женщин из «Синобугава».

Но получилось так, что в прощальный вечер мы все же попали туда. Один из выпускников, наш оратор и любитель выпить, произнес проникновенную речь о прожитых в общежитии годах и, между прочим, заметил, что мы обошли все питейные заведения в районе, кроме «Синобугава». Так можем ли мы вернуться домой, не побывав там? Его речь возымела действие, возможно, сказалась затаенная обида, но все горячо его поддержали.

Итак, поздно вечером десять удальцов, выпив для храбрости, с шумом ввалились в вестибюль «Синобугава». Вечер выдался холодный, и на первом этаже у стойки никого не было. К ней мы и направили стопы, на ходу заказывая подогретое сакэ. Не успели расположиться, хмель как рукой сняло. Чувствуя себя не в своей тарелке, мы молча потягивали сакэ. Было поздно, кругом стояла тишина, и только со второго этажа доносились звуки сямисэна.

— О, слышите, сямисэн! — выпалил один из нас с таким неподдельным восторгом, что молодой повар невольно улыбнулся.

Мы вовсе растерялись и поспешили допить сакэ. Выручили нас появившиеся откуда-то три женщины в кимоно. Они подошли к стойке, и нам стало полегче. От подогретого сакэ и от теплого воздуха выпитое прежде вино бросилось в голову. Захмелев, мы начали распевать зычными, грубыми голосами деревенские песенки, чем вконец рассмешили своих дам. Кто-то заговорил с поваром о рыбах. В чем в чем, а в этом наши ребята знают толк. Вскоре почти все подключились к этому разговору.

Я же был порядком пьян. Я, не сын рыбака, не мог тягаться с ними в выпивке и в рыбах плохо разбирался. Облокотившись о стойку, я сидел неподвижно с закрытыми глазами, пока сосед не толкнул меня в бок и не шепнул мне на ухо:

— Смотри-ка! Та самая милашка, что отшила Сиоту!

Мутными глазами я уставился туда, куда он показывал. Со второго этажа медленно спускались по ступенькам белые носки и сверкающий подол ярко-синего кимоно. Наконец, откинув бамбуковую занавеску, появилась изящная невысокая женщина. Волосы у нее были уложены на затылке узлом. Поклонившись, она прошла мимо стойки, держа перед собой поднос с бутылочками сакэ.

Плохо соображая, я крикнул ей:

— Эй! Принеси-ка холодной воды!

— Да-a, сейчас! — улыбнулась она и, низко поклонившись, исчезла в глубине коридора. Это «да-а» еще долго звучало в моих ушах.

— Как?! Это она выставила Сиоту? Что-то не верится. Хотя внешность обманчива, сразу и не поймешь…

Пока, положив отяжелевшую голову на стойку, я разговаривал сам с собой, за спиной раздался женский голосок:

— Простите! Заставила вас ждать!

Обернувшись, я увидел ту самую женщину, которая неизвестно когда и откуда появилась и теперь стояла позади меня со стаканом в руках. Застигнутый врасплох, я залпом выпил воду, но стакан почему-то не захотелось отдавать.

— А вы слышали, что я тут говорил?

Она улыбнулась уголками губ, — нижняя губка у нее была толще верхней, — и простодушно призналась:

— Слышала только, как вы сказали, что внешность обманчива.

— Это я про вас.

Она посмотрела на меня удивленно.

— Ведь это вы прогнали Сиоту!

— Ах, вот вы о чем. Ну да. Очень уж он назойливый!

— А если бы не назойливый, не прогнали бы?

Она лукаво улыбнулась:

— Смотря кого!

— Меня, например.

Не знаю, как сорвалось у меня с языка, но хмель сразу как рукой сняло. Она засмеялась и, слегка наклонив голову, ответила:

— Я ведь вас впервые вижу. Откуда мне знать?

— Тогда я приду завтра.

— Милости прошу. Только позовите, и я спущусь.

— А как позвать?

— Сино.

На следующее утро не успел я проснуться, а перед глазами уже стояло ее лицо. Умываясь холодной водой, я смеялся над своим вчерашним дурачеством. Но вечером, когда зажгли фонари, мне было не до смеха. У меня сильно билось сердце. Я кружил по комнате и сам себя уговаривал: «Раз обещал, зайду на минутку. Только услышу, как она говорит „да-а“, и уйду. Ну что тут такого! А с завтрашнего дня ни шагу».

В конце концов я тихонько проскользнул под занавеску в «Синобугава» и уселся в углу у стойки.

— Сакэ и Сино! — сказал я женщине тихо.

Сино не заставила себя ждать. Я извинился за вчерашнее и, не зная, о чем говорить, опустил глаза, молча потягивая сакэ.

Сино же вела себя просто и непринужденно. Посматривала на меня и улыбалась. Раз или два за ней приходили сверху, но она отвечала, что занята.

Дальше молчать было просто неприлично. Я назвал ее по имени:

— Сино-сан!

— Да-а.

Услышав заветное «да-а», я сбежал. Так продолжалось дней десять. А когда я очнулся, то увидел, что со мной творится что-то неладное. Меня терзали сомнения. Днем я не мог поверить Сино, не мог избавиться от мысли, что ее благосклонность ко мне всего лишь профессиональная привычка. А по ночам не мог не верить ей, не мог не думать, что она привечает меня от чистого сердца. По ночам душа моя успокаивалась, и я засыпал, смеясь над своими дневными сомнениями. А утром просыпался совершенно разбитый и ненавидел себя за свои ночные грезы. Я разрывался между этими двумя чувствами, меня все больше затягивало в трясину любовных мук.

Как-то июньским вечером, разговаривая с Сино, я обмолвился, что в Фукагава навсегда потерял брата. При упоминании о Фукагава у Сино заблестели глаза, и она сказала, что Фукагава — ее родина, она не была там уже восемь лет и очень хотела бы туда съездить. Не долго думая, я предложил ей поехать вместе. Мне самому хотелось хоть раз увидеть Сино днем.

Но у Сино было много постоянных посетителей, и ей никак не удавалось вырваться. Прошел месяц, прежде чем мы выбрались в Фукагава. Тогда я впервые поверил в искренность Сино. Ее отпустили в Дни поминовения умерших.

В тот вечер, когда мы вернулись из Фукагава, я чувствовал себя перед Сино виноватым. Днем она вела себя так же просто и непринужденно, как и вечером, а я по-прежнему был скован и замкнут. В этот вечер я написал Сино первое письмо. Не для того, чтобы извиниться, а для того, чтобы ответить откровенностью на откровенность.

«Из этого письма Вы узнаете, что я утаил от Вас, когда в Фукагава рассказывал Вам о брате. Я шестой в семье, у меня было два брата и три сестры. Но когда мне исполнилось шесть лет, средняя сестра покончила с собой, как раз в день моего рождения. Она любила одного человека, он не отвечал ей взаимностью, и, не выдержав мучений, она утопилась в море, в Цугару. Летом того же года отравилась старшая сестра, решив, что виновата в смерти средней сестры. Она легла головой на кото и приняла яд. А осенью пропал бесследно старший брат. Он был очень впечатлителен и, видимо, не мог пережить гибели двух сестер. Наверное, он умер, потому что следы его до сих пор не обнаружены. Средний брат был сильным, деловым человеком, и мы очень надеялись на него. О нем я и рассказывал вам сегодня. Он жил в Фукагава, и благодаря его помощи я мог учиться в университете. Но три года назад, поздней весной, он заявил нам, что хочет открыть собственное дело — лесопильную контору, а для этого ему нужны деньги. Заручившись нашим согласием, он поехал в деревню, распродал наше скромное имущество, одолжил денег у родных и исчез неизвестно куда. (В Киба я сказал вам неправду, извините меня.)

Вероломство брата чуть не загубило всю семью. У отца сделался инсульт, и он свалился. Все были в отчаянии. Казалось, мы уже не оправимся от этого удара. Но постепенно боль утихла. Теперь я заменил им братьев, и к ним вернулась надежда.

Я никогда не отмечал свой день рождения. Мне казалось, что с ним как-то связана гибель сестер и брата. В прошлом году в этот день у меня было так скверно на душе, что я отправился бродить по Фукагава. У меня появилась привычка — бродить в таких случаях по Фукагава. Во время этих прогулок я как бы избавляюсь от воспоминаний о брате и мне становится легче.

Вот, кажется, и все».

Я попросил продавщицу в табачном лотке, услужливую Токи, передать письмо Сино. На следующий день через нее же получил ответ. В записке была всего одна фраза: «Как бы мне хотелось побывать на Вашем дне рождения в следующем году!»

Я был влюблен в Сино без памяти.

Это произошло в конце июня. Мне сообщили, что у Сино есть жених. Рассказал мне об этом Сиота. Он бросил учебу. Его родители разорились, и он должен был вернуться домой. Перед отъездом Сиота и сказал мне по секрету эту новость.

Я ушам своим не верил. У Сино жених! Мне казалось, что Сиота сводит со мной счеты. Но Сиота заверил меня, что знает об этом точно, и назвал даже имя жениха: Юкифуса Мотомура. Он сам видел их вместе в Асакуса.

Хотя мне все равно не верилось, тревога закралась в сердце и не давала покоя. «А что, если она меня дурачит?» Я не мог оставаться в неведении и, чтобы самому убедиться, бросился в «Синобугава». Полуденное солнце светило в глаза, а мне казалось, что кругом тьма. Я растолкал Токи, дремавшую у лотка. Перепуганная моим видом, она опрометью бросилась за Сино.

Та появилась. В темно-синем легком кимоно, перехваченном узким пояском. Она, наверно, расчесывала волосы, они рассыпались и во всю длину падали на плечи. Сино показалась мне очень красивой. Ее красота удвоила мои подозрения. Как только она приблизилась, меня бросило в дрожь. Сдвинув брови, она удивленно спросила:

— Что случилось?

— Ты знаешь Мотомуру? Юкифусу Мотомуру?

Сино растерялась:

— Кто вам сказал?

— Не все ли равно! Это правда? Этот человек, этот мужчина — твой жених?

Сино взмахнула ресницами и потупилась.

— Это правда? — не унимался я.

— Я все скажу. Все! Но не здесь же! Сегодня в семь часов я буду ждать вас на мосту. Отпрошусь у хозяйки на часик. Непременно. Только успокойтесь.

— В Судзаки ты говорила, что теперь я все про тебя знаю. Значит, лгала?

— Что вы? — Сино с обидой вскинула голову. — Я думала, так лучше — не говорить. Лгала! Сино лгала?! Легче умереть!

Она была до того взволнована, что я замолчал. Мы долго смотрели друг на друга, пока я не почувствовал, что задыхаюсь.

— Приходи раньше — в шесть. Я не могу ждать!

— Хорошо. Буду в шесть.

Я выскочил из «Синобугава», оставив Сино одну. Лицо ее было искажено страданием.

Блуждая по улицам, я перебирал в памяти события последних дней: Сино, я, Мотомура, Судзаки, письмо. Какой я идиот! Почти машинально зашел в попавшуюся на пути баню и несколько раз окатил себя горячей водой. Потом забрался в бассейн. И тут где-то в отдаленном уголке мозга возникла мысль. Мне даже захотелось выкрикнуть ее: «Отнять!» Кровь отхлынула. Как это я раньше не догадался?

Отнять Сино! Если у нее есть жених, то нужно отнять ее у него. Я плавал по бассейну, разбрызгивая воду, и то и дело приговаривал: «Отнять, отнять!..» Я решил отнять Сино, чего бы это ни стоило!

Когда в шесть часов я пришел на мост, Сино уже ждала меня. Мы молча пошли рядом, затем свернули в безлюдный переулок, застроенный особняками, и продолжали идти вдоль каменной ограды.

— Это случилось весной прошлого года, — начала она тихим голосом, глядя перед собой. — К нам зашел директор отдела по сбыту автомобилей и спросил, не выйду ли я замуж за некоего Мотомуру, агента их компании. Служащие этой компании постоянные клиенты этого ресторана. Этот Мотомура увидел меня однажды на новогоднем вечере и воспылал желанием жениться на мне. Вот и прислал посредника. Директор сказал хозяйке, что Мотомура богатый, предприимчивый человек и характер у него покладистый. В общем, лучшего не придумаешь.

Мне было девятнадцать лет. Я служила в ресторане и думать не думала о замужестве. Потому я растерялась, не знала как быть. К тому же я помогала своим и боялась, что в замужестве не смогу этого делать. И я отказала ему. Но хозяйка и директор стали меня уговаривать, прочили счастливый брак. Директор и Мотомура дали обещание позаботиться о родителях, брате и сестрах, которые живут в Тотиги. Тут я совсем потеряла голову и согласилась. Я была глупа. Так у меня объявился жених. И уже как жених он водил меня по выходным дням в кино и на чайную церемонию, но все это было мне не в радость. Я никак не могла привыкнуть к нему, а он до смешного спешил со свадьбой. Только и разговору: где устроим свадьбу, куда поедем в свадебное путешествие, и непременно на самолете. В общем, все это мне так надоело, что я потеряла к замужеству всякий интерес. Чем больше он торопил меня, тем дальше под разными предлогами я отодвигала день свадьбы. Тогда Мотомура…

Сино замолчала.

— Что Мотомура? Что он сделал?

— Стал добиваться своего…

— Ну и что? Добился? — спросил я, теряя самообладание.

— Как бы не так! — Она весело рассмеялась. — Нет, уж очень он занудный. Надоел до ужаса. Я поехала к отцу в Тотиги посоветоваться. Отец ужасно рассердился. Оказывается, он уже ездил к отцу, чтобы переговорить с ним с глазу на глаз, но отец не дал ему согласия, потому что я все время писала, что душа моя не лежит к жениху. Отец прожил жизнь безалаберно, но он человек независимый и гордый, он сказал, что Мотомура негодяй, если домогается меня. Что он, видно, хочет сделать так, чтобы я не смогла выйти за другого и вышла бы за него. А раз так — нечего выходить замуж. Иначе всю жизнь потом каяться. Замуж надо выходить тогда, когда жить не можешь без другого, кого любишь до смерти!

Я остановился. Остановилась и она.

— Откажи ему!

— Да!

— Забудь о нем! Как будто его не было.

— Да!

— Скажи отцу, что выходишь замуж по любви.

Сино смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Жаркое дыхание завихрилось между нашими лицами и соединило нас своим кружением. Сино обхватила себя руками. У меня от волнения пересохло в горле:

— А я не назойлив?

— О нет!

И она тихо улыбнулась.

К концу осени отцу Сино стало совсем плохо. Он смолоду пристрастился к вину, и после переезда в Тотиги у него все время болела печень. После смерти жены ему стало хуже. Денег, которые посылала Сино, и заработка ее брата не хватало на лечение; он совсем отчаялся.

Из писем брата Сино узнала о состоянии отца и с грустью приговаривала: «Что ни делай, ему уже ничем не поможешь. На раскаленных камнях вода не держится».

Однажды утром на ее имя пришла телеграмма: «Отец при смерти». Мне сообщила об этом посыльная. Я сразу же бросился в «Синобугава». Сино была бледна. Она уже собралась и ждала меня.

— Отцу плохо! Я еду, — проговорила она и, не спеша развернув телеграмму, протянула мне.

У меня сжалось сердце.

— Я провожу.

— Спасибо, но…

— Пойдем же!

— Прямо так?

Действительно, я был одет в домашнее кимоно из касури, наспех схваченное поясом, и небрит.

— А тебе стыдно?

— Нет, если вам ничего…

— Тогда пошли. Надо торопиться.

Мы доехали на трамвае до Китасэндзю. Отсюда шла электричка до Тобу. От Тобу до городка, где жил ее больной отец, два часа пути.

Пока мы стояли на платформе в ожидании поезда, Сино говорила с обреченностью в голосе:

— У отца, знаете, какая болезнь: печень все время сжимается, делается все меньше и меньше, потом станет совсем маленькой, как камешек. И ничего не поделаешь.

Мне очень хотелось ее подбодрить, но я не находил нужных слов.

— Зачем отчаиваться. Не падай духом, — твердил я.

В общем, пока я нес всякий вздор, подошла электричка. Сино вынула из-за пояса сложенную в несколько раз записку и сунула мне в руку:

— Когда поезд отойдет, прочитайте, пожалуйста.

— Если буду нужен, дай телеграмму.

— Хорошо.

Она легким движением прикоснулась к моей руке и исчезла в вагоне.

Поезд отошел. Не сходя с места, прямо на платформе, устало опустившись на скамейку, я развернул записку. Записка была написана карандашом, на скорую руку:

«Умоляю Вас хотя бы одним глазком взглянуть на отца. Так будет обидно, если он умрет, не увидев Вас. И тогда уж никто из моих родителей не будет Вас знать. Если он Вас увидит, то умрет спокойно, не волнуясь за свою Сино.

Простите мою навязчивость, но если бы Вы смогли выехать завтра часовым поездом, моя сестренка Тами встретила бы Вас на станции.

Да, я никак не решалась сказать Вам, что мы живем в помещении храма. Дом наш в Фукагава сгорел, и мы остались без крова, а в Тотиги у нас не было жилья, вот нам и позволили поселиться в этом храме, на веранде. Там мы и живем. Вы уж не удивляйтесь.

Умоляю Вас, приезжайте! До завтра! Только бы успели! Если не застанете в живых, посмотрите хотя бы на мертвого.

Сино».

На следующий день я отправился часовым поездом из Асакуса и через три часа прибыл в город М., префектуры Тотиги. Не успел я выйти из вагона, как ко мне подбежала улыбающаяся девчурка с коротко подстриженными волосами. По прямому носу и слегка раскосым глазам я сразу понял, что это сестренка Сино:

— Тами-тян?

Она кивнула и громко, как на уроке, произнесла мое имя.

— Отец жив?

— Врач уже давно сказал, что кончается, а он еще живет.

Девочка говорила на местном диалекте, повышая окончания слов.

— Это хорошо, — сказал я, имея в виду желание Сино.

— Сестра сказала, что отец ни за что не умрет, пока вы не приедете.

Сино, видимо, очень хотелось успокоить родных и самого отца, от которого и врач уже отказался. И все же от одной только мысли, что такой слабый человек, как я, способен хотя бы на несколько часов задержать уход в небытие другого человека, невольно обретаешь силы!

Пройдя немного по узкой тропе вдоль путей, мы свернули в поле. То там, то тут на нем виднелись островки сусуки. В небе, затянутом кучевыми облаками, носились красные стрекозы.

— Мы идем ближней дорогой? — спросил я у спутницы.

— Нет, дальней.

— Почему же дальней?

— Но ведь отец не умрет, пока вы не придете. Вот придете, тогда может и умереть.

Тами сказала это вполне серьезно, и я невольно замедлил шаг, а она бежала вприпрыжку впереди меня.

Вскоре показалась небольшая роща криптомерий, над которой взлетела стая ворон, словно горсть кунжутного семени, брошенная в небо.

— Ну вот, опять прилетели! — сердито прикрикнула на них Тами.

Но, подойдя поближе, я убедился, что это вовсе не роща, а лишь полоска рощи, внутри она была вырублена. Мы прошли через накренившиеся, полусгнившие храмовые ворота. В глубине бывшей рощи, где торчали одни пни, стояло совсем уже ветхое, хотя и довольно большое здание заброшенного храма. За храмом желтело поле.

Тами побежала вперед. Навстречу спешила Сино, она была в темно-синих с редким узором момпэ. Она сразу подошла ко мне.

— Ну вот и я!

— Прошу вас! Мы очень ждали.

Стянув повязку с головы, Сино теребила ее в руках. За одну ночь ее глаза ввалились, губы пересохли и побелели:

— Как хорошо, что вы успели!

— Боялся опоздать.

Я направился к храму. Сино стояла в нерешительности, закусив губу. Храм, видимо, давно перестал быть действующим, и из утвари ничего не осталось. Только у входа висел обрывок выцветшего шнурка от колокольчика. Я хотел было войти под веранду, откуда только что появилась Сино, но она остановила меня:

— Там мастерская брата. Сюда, пожалуйста.

Опустив голову, я поднялся по ступенькам. За дверью в полумраке светила единственная, желтая, как персимон, лампа. Комната делилась на две половины. Во второй — пол был на ступеньку выше, чем в первой. Там валялись в беспорядке деревянные ящики разной величины, в которых хранилась, видимо, храмовая утварь. В первой половине пол был застлан потрепанными татами. Возле старинного черного комода на тонком футоне лежал отец Сино. У изголовья стояли на коленях брат, сестра лет пятнадцати и Тами.

— Отец! Он приехал! Приехал! — тормошила его Сино.

Лицо отца настолько высохло, что стало маленьким, как у мумии. Даже не верилось, что это лицо взрослого человека. Сино теребила его за плечи, и голова с закрытыми глазами беспомощно перекатывалась из стороны в сторону. Сино трясла его изо всех сил, выкрикивая мое имя. Он только стонал. Ни говорить, ни открыть глаза он уже, верно, был не в силах.

— Отец, он же нарочно приехал! Ты не понимаешь? — чуть не плача, повторяла Сино и, как бы ища поддержки, оглядела своих.

И тут Тами, наклонившись к самому уху отца, закричала:

— Жених Сино приехал! Жених Сино!

Не успел затихнуть ее голос, как глаза отца приоткрылись. Улучив момент, Тами закричала еще раз:

— Жених Сино приехал! Мы здесь все около тебя собрались.

Освещенные красноватым светом лампы глаза отца медленно повернулись в мою сторону, как будто высвобождались из глазниц. Опершись руками о пол, я наклонился над ним и тихо произнес:

— Отец!

— А… это вы? А я — отец Сино, — сказал он, еле шевеля губами, но удивительно ясным голосом. Напрягаясь, он хотел приподнять голову, но я остановил его, придержав за сухие, как доски, плечи:

— Что вы! Лежите.

— Я — глупец. Не смог воспитать детей! Прошу вас, позаботьтесь хотя бы о Сино.

Не успел он проговорить, как впал в беспамятство.

— Отец, ты его видел? Видел? — всполошилась Сино. Она не могла смириться с мыслью, что отец умирает, так и не увидев меня, и в каком-то отчаянии тормошила его.

— Видел, — прохрипел он в полузабытьи, совсем уж другим голосом.

Но Сино не унималась:

— Ну как? Как он тебе показался?

— Хороший человек!

Веки отца тяжело сомкнулись. Он продолжал еще шевелить губами, но голоса не было слышно.

— Отец видел вас. Он говорит: «хороший человек».

Сино опустила глаза. На заостренный кадык отца закапали слезы.

Через день его не стало. После смерти в храме поселились другие люди. Все разъехались кто куда. Брат поступил на фабрику по изготовлению щеток. Сестры перебрались к дальним родственникам. А Сино я увозил с собой.

На пятьдесят седьмой день после смерти отца мы последовали его совету — «женились по любви».

В канун Нового года мы с Сино отправились ночным поездом с вокзала Уэно. Когда мы подъехали к станции, шел мелкий снег. Платформа была открытой, снег серебряной пылью ложился на блестящие волосы Сино.

Мать, увидев нас, не могла скрыть радости. Ее морщинистое лицо расплылось в улыбке. Она еще издали протянула к нам руки, словно обнимая нас. Сино, нисколько не смущаясь, подошла к ней и поклонилась. Мать в ответ поклонилась еще ниже и начала нараспев, как принято в наших местах, произносить слова приветствия.

— Вот, радость-то какая! Приехали в такую даль, в наши снежные края.

Приветствуя нас, мать тем временем стряхивала снег с пальто Сино. Та немного смутилась, но не возражала.

— Зря ты в такую погоду пришла встречать! — упрекнул я мать, но она только руками всплеснула:

— Что ты такое говоришь! Сын привез невесту, а я не встречу. Вот! И машину заказала!

Машина с трудом двигалась по заснеженной дороге. Переехав кое-как через промерзшую реку, мы свернули направо и стали подниматься по такой узкой дороге, что встреться нам другая машина, мы бы не разъехались. Шофер даже усомнился:

— В такой снег вряд ли проедем.

Но мать сказала:

— Постарайся. Ведь ты невесту везешь.

— Невесту? Ну тогда другое дело. Если в первый день Нового года везешь невесту, это к счастью. В пути останавливаться нельзя — плохая примета. Надо ехать.

Возле дома, у обочины дороги, под одним зонтиком «Змеиный глаз» стояли рядом отец с сестрой. Шофер, дурачась, загудел им, и отец радостно замахал деревянной лопаткой для расчистки снега.

— Приехали! Наконец-то! — обрадовался старик.

Сестра обняла Сино и, прикрывая зонтом, проводила в дом.

— Со вчерашнего вечера идет снег, и конца не видно. Всю дорогу замело, — пожаловался отец.

— А может быть, к лучшему, — пошутил я.

Я оглядел отца. По сравнению с прошлым годом он заметно сдал и еще больше сгорбился. Увидев мое беспокойство, он засмеялся и стал уверять, что все в порядке.

— Говорю ему: побереги себя, а он не слушает, — пожаловалась мать.

Стемнело рано. Мы впятером уселись в чайной комнате возле жаровни и принялись за печенье. Отец, в который уж раз, просил меня рассказать все по порядку, и его любопытству не было конца. Включили свет.

Мать с сестрой поднялись, чтобы приготовить ужин. Сино встала за ними и вынула из чемодана свой передник. Заметив это, мать переполошилась:

— Что вы, Сино-сан! Вы же невеста! А невесте положено сидеть и ждать.

— Но я только немножко помогу.

— И не думайте. Мы с Коё и сами справимся. А вы отдыхайте.

Наблюдая, как они отнимают друг у друга передник, мы с отцом расхохотались.

— Мама, ну раз Сино хочется помочь, ты уж ей не мешай.

Мать искренне удивилась и обрушилась на меня:

— Что ты такое говоришь! Жених, называется! Невеста не успела приехать, а ее заставляют заниматься кухонными делами! И думать не смей! Увидит кто-нибудь, что скажет?

— А ничего! Она же не такая, как другие невесты. Ей и в голову не придет, что невеста не должна работать. И разве не все равно, что скажут? Вы так натерпелись от всяких толков! Возьмите Сино с собой. Я думаю, вам будет приятно похозяйничать вместе.

— Ну, как хотите!

Мать засмеялась, словно заплакала, и послушно повязала Сино фартук.

Мы отправили Сино спать пораньше, — в поезде она не сомкнула глаз, — а сами собрались в чайной комнате обсудить свадебные дела. Решено было устроить свадьбу завтра вечером в семейном кругу. Родные далеко, а близких друзей в этом городе не было. Да я и не думал о пышной свадьбе. Мне просто хотелось доставить удовольствие старикам, у которых было когда-то шестеро детей, но которые впервые, хотя им уже за шестьдесят, женят сына. И потому решил ни в чем им не перечить и делать все, как они хотят.

Отец и сестра пошли спать, мы с матерью остались в чайной комнате одни. Некоторое время мы сидели молча, слушая, как булькает вода в котелке.

— Ну, сынок, тебя можно поздравить! — нежно сказала мать.

Я не возражал.

— Ты писал кое-что об этом, и я очень беспокоилась. Все-таки женщина из ресторана. Она мне даже снилась. Беспокоилась, пока не увидела. Много пережила, потому и не похожа на других. Ты уж береги ее.

Я кивнул.

— А как Коё-сан? — спросил я у матери.

— Она рада за тебя.

У меня отлегло от сердца.

Одно меня смущало в моей женитьбе — как к этому отнесется сестра. Она была болезненной, у нее было плохо с глазами, и потому она всегда носила синие очки. В этом году ей исполнилось тридцать пять. Она уже не думала о замужестве. Из шестерых нас осталось двое. Кто теперь, кроме меня, защитит ее от горестей жизни? И я не имел права загасить тот маленький огонек, который теплился еще в ее трепетной душе. Моя женитьба могла потрясти Коё. Зная о нашей склонности к одиночеству, я боялся, что сестра еще больше уйдет в себя.

Этой ночью мы с сестрой спали на втором этаже. Мать и Сино расположились на первом. Когда я проходил мимо кухни, мне показалось, что сестра как-то уж очень шумно умывается. Я знал о ее привычке умываться перед сном, но тут мне показалось, что она плакала и пыталась скрыть свои слезы. Сестра настолько чувствительный человек, что она принимала близко к сердцу и радость, и горе. Понравилась ей Сино или нет?

Если бы на моем месте был кто-нибудь из умерших братьев, он бы тихонько поднялся на второй этаж, подумал я, — и, нарочно шумно ступая, подошел к ней сзади и окликнул: «Эй!» Она обернулась, ее мокрое лицо было красным. Словно бы полушутя я спросил у нее:

— Ну, как моя невеста?

Моргая ресницами, на которых повисли капельки воды, сестра улыбнулась:

— По-моему, хорошая.

— Вот у тебя и сестренка. Будь с ней ласкова.

Она ничего не ответила и, засмеявшись, как кошка лапой, похлопала меня по груди. Такое могут позволить себе только близкие люди.

— Ну, спасибо!

Я подумал, что с женитьбой мне повезло.

На следующий день снегопад прекратился. Вечером вышла луна «тринадцатой ночи»[36].

Я надел старинное праздничное платье. Мать и отец были в кимоно с фамильными гербами. Отец лет десять не надевал праздничного платья, поэтому воротник хаори помялся, и он попросил отгладить его. У Сино не было свадебного наряда, и она надела свое единственное выходное кимоно. Сестра повязала его праздничным оби, расшитым по белому золотыми нитками.

Сквозь стеклянную дверь гостиной виднелось заснеженное поле. Мы с Сино сидели в центре, по бокам — отец и мать, рядом с матерью — сестра. На маленьких столиках красовались крупные запеченные окуни. Ни посредников, ни гостей — это была совсем скромная свадьба. Наверное, во всем мире не было более скромной свадьбы, но не было, наверное, и более теплой, более сердечной.

Мы троекратно обменялись чашечками сакэ[37]. В нашем доме водилась красивая посуда — остатки прежних прекрасных времен, предназначенная для гостей, но свадеб в нашем доме не бывало, и поэтому для церемонии троекратного обмена мы воспользовались обыкновенными чашками. Сестра разливала сакэ. Она плохо видела, и, переливая каждый раз через край, она смущенно охала, а мы прыскали со смеху.

Когда кончилась традиционная церемония, отец, раскрасневшись от выпитого сакэ, вдруг, всем на удивление, предложил:

— А не спеть ли нам «Такасаго»?[38]

Мы никогда не слышали, чтобы отец пел, и подумали, что он шутит. Но он не шутил. Приняв торжественную позу, отец громко откашлялся. Его сжатая в кулак правая рука, лежавшая на колене, дрожала так сильно, что край столика вибрировал ей в такт. Это у него началось после одного из приступов: стоит ему понервничать, как пальцы начинают дрожать.

— Таа-каа-саа-гоо, — тряся головой, пел отец. И не то чтобы пел. Язык его заплетался, голос застревал где-то в горле, и лишь свистящее дыхание прорывалось сквозь редкие зубы.

— Отец, отец, довольно, перестань! — умоляла его мать со слезами на глазах.

Но отец не унимался. Сестра попыталась придержать его дрожащую руку, а он все продолжал петь, и край столика сотрясался все больше.

Я молча наблюдал за ними. Отец и мать, которые тихо пережили измену своих детей, — каждый из них по-своему обманул их надежды, — были до смерти рады этой встрече. Все наконец собрались, и по такому радостному случаю. Может быть, впервые они были по-настоящему счастливы. Мне было больно смотреть на них. Сино же, ничего не подозревая, смеялась до слез.

На сей раз второй этаж был отведен для нас с Сино. Я быстро убрал один из футонов, оставил только подушку.

— В нашем снежном краю есть обычай — спать нагишом. Так гораздо теплее, чем в ночном кимоно.

Сбросив кимоно и нижнее белье, я, как есть, быстро забрался под футон.

Сино аккуратно сложила свое кимоно, щелкнула выключателем, присела на корточки возле моей подушки и робко спросила:

— А мне тоже нужно так?

— Конечно! Ведь ты теперь жительница снежной страны.

Сино прошуршала в темноте одеждой:

— Извините!

Что-то светлое прильнуло к моему боку.

Я впервые обнимал Сино. Она была полнее, чем я ожидал. До сих пор я видел ее в кимоно, и она казалась худенькой. Когда я прикоснулся к ее груди, она не уместилась в моей ладони. Тело было упругим, но податливым. Кожа настолько нежная, что, припав к ней, я почувствовал, как течет кровь в ее жилах. Она пылала, и меня заволакивал ее огонь. Вскоре мы оба горели…

Этой ночью Сино была легко управляемой куклой, а я — неопытный кукловод, потеряв голову, наслаждался ею.

Мы лежали, прижавшись друг к другу, и не могли уснуть.

— Ну как, тепло? — спросил я тихо.

— Очень. Давай и в Токио будем так спать, — попросила Сино, не отрываясь от меня.

Мы стали вспоминать сегодняшний день — нашу свадьбу. Ей понравилась моя семья.

— Ты знаешь, мне стыдно признаться, я ничего не умею делать. Но я научусь. Только теперь я поняла, как глупо провела свои двадцать лет. Я никогда не думала о себе. Все думала о других, и когда мне этого хотелось, и когда не хотелось. Все терпела, терпела…

— Сино-сан — с берегов Реки Терпения[39].

— Нет, нет! Забудь об этом. Я теперь не та Сино. Теперь я буду думать только о тебе и о себе. Все будет хорошо.

Когда она замолчала, в снежном краю настала глубокая тишина. Вдруг послышался чистый звон колокольчика. Он медленно приближался.

— Колокольчик? — удивилась Сино.

— Это сани.

— Сани?

— Да, лошадь тянет сани. Какой-нибудь крестьянин возвращается из кабачка.

— Ой, мне хочется посмотреть!

Мы выскочили в коридор, накинув одно кимоно на двоих. Когда я немного раздвинул ставни, холодный, как клинок, свет упал на голое тело Сино. По белой от снега дороге медленно двигалась черная тень. На санях, закутавшись и одеяло, дремал возница. Лошадь, видно, сама везла его домой. В лунном свете сверкали подковы.

Мы смотрели, как завороженные, пока я не почувствовал, что Сино дрожит.

— Пойдем быстрее! Завтра ехать. Поспим хотя бы немного.

— Уснем, пока не смолк колокольчик.

Забравшись под футон, Сино, все еще дрожа, прижалась ко мне, и я чувствовал плечом, что у нее зуб на зуб не попадает.

Колокольчик замер, и лишь в ушах оставался звон.

— Слышишь?

Сино не ответила. Я прикоснулся к ее губам. Она спала.

На следующее утро мы отправились в свадебное путешествие.

У меня не было желания ехать в это путешествие только потому, что так принято, но мать стояла на своем. Она уговорила нас поехать хотя бы на один день. Нужно было кое-что сделать по дому. Поехали мы к горячим источникам К. Это небольшая деревушка в долине, немного севернее наших мест. Там в далекой юности, разочаровавшись во всем и забросив школу, я проболтался без дела целый год. Теперь мне захотелось, чтобы в мутно-белой воде источника, где я когда-то смывал с себя горечь душевных метаний, омылась и она.

Утренний поезд был битком набит торговцами. К счастью, нам удалось сесть друг против друга. Сонными глазами Сино смотрела на утренний пейзаж за окном. Но не успели мы отъехать, как она вдруг встрепенулась и, тряся меня за колени, вскрикнула:

— Смотри! Смотри! Видишь?

За окном, куда я должен был смотреть, пробегали невысокие дома, запорошенные снегом, обледеневшая река, мост, пожарная каланча, храм, за ними — невысокие отроги Китаками.

— Куда смотреть?

— Как — куда? Вон же наш дом!

И в самом деле среди снега, у самого края реки, в лучах утреннего солнца белела стена нашего дома.

— А, вижу.

— Видишь! Это мой дом!

Сино все трясла меня за колени. Мне была понятна ее радость: с тех пор как она родилась, она никогда не жила в настоящем доме, и вот теперь увидела из окна поезда, увозившего ее в свадебное путешествие, «свой дом».

Я вдруг заметил, что по-новогоднему разодетые торговцы, впервые в этом году вывозившие товары, с интересом молча наблюдают за нами. Я закивал Сино и почувствовал, что краснею.

1960

СЭЙ КУБОТА

ДАЛЕКОЕ МОРЕ ЛЕЙТЕ

Перевод В. Логуновой

I

Море покрыто иссиня-черным слоем нефти, где-то в темноте плывет Нацуо и зовет ее, Томэ. Волны ревут и вздымаются, с неба сыплет не то дождь, не то пыль. Нацуо цепляется за какой-то деревянный предмет и кричит ей: «Я сейчас! Подожди меня, подожди!» Томэ хочет броситься навстречу сыну, ее душат рыдания, и она просыпается. Постель сбита, Томэ лежит ничком, уткнувшись в мокрую от слез подушку.

Нацуо, ее младший сын, еще во время войны ушел добровольцем во флот и в октябре 1944 года погиб на море в районе Филиппин. Ему было уже девятнадцать лет, но во сне он являлся матери по-прежнему подростком в кимоно с узкими рукавами из ткани в мелкую крапинку.

Сны о сыне виделись Томэ обычно накануне получения пенсии. А вчера из-за этой пенсии у нее произошла очередная перебранка с соседкой Кити.

Пенсия была назначена Томэ более десяти лет назад, вскоре после корейской войны[40]. Когда ей впервые вручили пенсионное удостоверение с изображением императорского герба, размер пенсии составлял сорок тысяч иен. Однако впоследствии сумма эта понемногу росла, особенно после того, как по радио и в газетах поднималась очередная кампания протеста против атомных испытаний или вьетнамской войны. Ныне Томэ получала несколько более семидесяти тысяч иен, которые ей выдавались равными частями четыре раза в год. Таких пенсионеров в деревне насчитывалось семьдесят человек. В свое время из их деревни в четыреста дворов на войну ушло около ста пятидесяти мужчин, половина из них погибла.

Всякий раз, когда, захватив удостоверение и печатку, Томэ отправлялась на почту за пенсией, к ней выходил сам начальник, он же председатель Комитета содействия семьям погибших, и неизменно произносил одни и те же слова:

— Вот что значит сыновняя почтительность. Умер, но и с того света не забывает послать родителям на расходы.

Нечто подобное Томэ приходилось выслушивать и от старосты деревни, когда она бывала на собраниях Общества помощи престарелым.

Да, пенсия вызвала зависть у многих стариков, а иные, не стесняясь, говорили и такое:

— У меня их полно — сыновей, хоть бы один погиб, так нет же…

Вот и вчера нечто подобное ей высказала соседка Кити, с которой они когда-то вместе учились в школе и которая была всего на год моложе семидесятилетней Томэ.

— И что ты городишь, Киттян! Какая мать может желать смерти собственному ребенку! — только и нашлась ответить в этот момент Томэ, хотя потом еще долго не могла прийти в себя от негодования.

Кити отправляла на войну сразу двоих сыновей, и оба вернулись живыми и невредимыми. Томэ давно знала, что Кити завидует ее пенсии, знала и то, что она прочит в так называемые войска самообороны своего младшего сына, который сейчас работал в химчистке в соседнем городке Торисака. Уж с этим Томэ никак не могла примириться.

В комнате еще царил мрак, Сэйкити, муж, продолжал крепко спать. Приподнявшись с постели, Томэ слегка отодвинула ставень на окне у изголовья и посмотрела на улицу. В небе над горой Онэяма холодно сверкали звезды, рассвет еще не занимался, а во дворе у Кити уже потрескивал огонь и виднелась фигура самой Кити, сидевшей на корточках перед очагом. Стенные часы нехотя пробили четыре удара: время, когда ее соседка обычно бывает на ногах.

Кити объясняла это тем, что ей холодно, у нее коченеют ноги, и она не может дольше спать. Еще бы, ведь она жила одна-одинешенька в большом доме с толстыми, отливающими черным блеском опорными столбами, в котором было два этажа и семь комнат. Как ни бодрилась Кити, возраст брал свое — за последнее время она совсем сгорбилась и с каждым годом, казалось, становилась все меньше и меньше. И все же она продолжала обрабатывать рисовое поле и еще успевала ходить на поденную работу.

Жила Кити до крайности скудно, отказывая себе буквально во всем. Она не пользовалась комнатной жаровней, чтобы не тратиться на уголь, и не решалась купить, несмотря на уговоры Томэ, хотя бы маленькую электрическую грелку.

Во всем доме у нее горела только одна тридцатисвечовая лампочка. У большинства крестьян давно появились телевизоры и стиральные машины, некоторые успели обзавестись холодильниками и стереорадиолами, а Кити даже не включала старенький радиоприемник, опасаясь повышения платы за электричество. Во всем поселке только на ее доме не было антенны. Поужинав в полном одиночестве похлебкой, приготовленной в старом котелке, она тотчас же тушила свою единственную лампочку и укладывалась спать. Такая привычка завелась у нее с прошлого года, после того как в деревне установили счетчики. Не удивительно, что из месяца в месяц у Кити нагорало не больше двух киловатт. Сборщик платы за электричество пытался объяснить ей, что при существующей твердой шкале она и за семнадцать киловатт будет платить те же сто шестьдесят иен. Однако Кити упрямо отказывалась этому верить. Поскольку газет она не покупала, общественным водопроводом не пользовалась, то все ее расходы по дому сводились к ста шестидесяти иенам за электричество.

Кити никогда не покупала древесный уголь, а хворост, за которым она каждый день ходила в лес на гору, она продавала, сама же обходилась заготовленными с осени бобовой стерней и соломой. Боясь, что циновки износятся, она оставила их только в кухне, где спала, остальные свернула и сложила в задней комнате. Из щелей в полу дуло, и от этого в доме было еще холоднее.

II

Томэ и Кити были родом из одной деревни. Окончив начальную, в те годы четырехклассную, школу, они обе отправились работать на шелкопрядильную фабрику в Синано.

В те времена деревня очень бедствовала: кругом горы, наделы маленькие, большинство крестьян были арендаторами. Помимо риса, выращивали зерновые, а в перерывах между полевыми работами занимались разведением шелкопряда, но так и не могли свести концы с концами. Потому-то почти все крестьянские девушки уходили на фабрики. Когда Томэ и Кити исполнилось одной двенадцать, другой одиннадцать лет, очередь дошла и до них. По закону на работу принимали только с четырнадцати лет, и девочкам пришлось солгать, сказав, что им уже четырнадцать. Впрочем, с этим законом никто особенно не считался. Дела процветали, шелк-сырец пользовался большим спросом за границей, фабрики строились одна за другой, и над всей округой высился лес труб.

С наступлением Нового года деревню наводняли вербовщики. От местечка, где жили Томэ и Кити, до фабрики было километров двенадцать. Железная дорога только строилась, по ней впервые пошли товарные поезда, груженные землей. Еще учась в школе, девочки ходили однажды на экскурсию с учителем специально смотреть на настоящий поезд.

Провожать подружек на фабрику взялся отец Томэ. Причесанные по-взрослому — на прямой пробор, как этого требовала мода, принятая тогда среди девушек, — Томэ и Кити были в одинаковых кимоно из домотканой материи в полоску и в одинаковых широких поясах-оби из бордового муслина. В руках они несли красные мешочки со сменой белья. Отец был одет в кимоно из такой же ткани в полоску, подоткнутое кверху, чтобы не мешало при ходьбе, и в узкие белые штаны-момохики. Ноги у него были обуты в соломенные сандалии. Наступила пора цветения, и долина Мисатогахара пестрела всеми красками.

По дороге они присели отдохнуть около огромного камня. Ходила легенда, будто на этом месте был когда-то убит путник Рокубэ.

— Давно это было, — начал свой рассказ отец Томэ. — Однажды у крестьянина из деревни Ханасаки-мура, что неподалеку отсюда, остановился человек по имени Рокубэ. Хозяин приметил, что у незнакомца было много денег. Предупредив, что на следующий день утром он должен отправиться в Нагано, гость попросил разбудить его с первыми петухами. Хозяин же, замыслив недоброе, встал посреди ночи и смочил петуху ноги теплой водой, тот и пропел раньше времени. Разбудив гостя, хозяин сказал, что первый петух уже пропел. Рокубэ отправился в путь, а хозяин — следом за ним по ночной дороге, решив убить его в долине Мисатогахара. Почуяв опасность, Рокубэ спрятался было за этим камнем, но хозяин пошел на хитрость и, сделав вид, что с ним сообщник, крикнул: «Эй, Сукэ́дзо, иди сюда!» Рокубэ решил, где уж ему одному против двоих, — тут ему и пришел конец. С тех пор этот камень называют «Сукэ́-дзо-камень».

Подкрепившись айвой и немного отдохнув, девочки продолжали путь.

Фабрика, на которую подруги устроились, была небольшая, здесь работало человек триста. Вокруг высокая ограда, по верху которой насыпано битое стекло. И сама фабрика, и общежитие всегда держались на запоре, двери открывались только дважды в месяц, когда во дворе сушили постели. Контракт был заключен на пять лет. Первый год, как новенькие, девочки работали бесплатно, на второй год, помимо еды, полагалось десять иен деньгами. Но Томэ и Кити оказались такими работящими, что заработали по двадцать иен. Даже спустя шестьдесят лет обе они живо вспоминали, как хвалили их тогда взрослые работницы:

— Такие маленькие, а смотри ты, по двадцать иен получили. То-то будет радости у отца с матерью.

Так в угоду родителям Томэ четырнадцать лет простояла у котла с кипящей водой, в которой варились коконы шелкопряда. Доработалась до того, что кожа на руках истерлась и стала совсем тонкой.

Года через четыре после поступления на работу подруги уже по-модному укладывали волосы и получали по пятьдесят иен в год. Но не сразу они привыкли к фабричным порядкам. Был даже случай, когда девочки убежали назад, в деревню, воспользовавшись тем, что сушили белье и двери оказались открытыми.

Работа была тяжелая, нитка сучилась строго определенной толщины, в случае нарушения надсмотрщик налагал штраф на виновную, а это означало два-три дня бесплатной работы. К тому же, живя взаперти, словно птички в клетке, девочки скучали по родителям.

Томэ была средней из сестер, две другие тоже работали на этой фабрике, но старшая уже через три года заболела от непосильного труда туберкулезом и умерла. Поэтому право наследования дома перешло после замужества к Томэ.

Муж ее, Сэйкити, родом из одних с ней мест, был вторым сыном в семье мелкого арендатора. Отработав шесть лет учеником в мануфактурной лавке в Кофу, он по исполнении двадцати одного года был произведен в приказчики и в благодарность за это проработал у хозяев еще шесть лет. Когда Сэйкити женился, фирма выделила ему долю, и он открыл в деревне собственную торговлю.

Рядом с покосившимся, крытым соломой домом Томэ появилась маленькая, в два этажа, лавка с побеленными стенами. Наружную раздвижную стену застеклили, над ней красовалась вывеска «Смотрящая на Фудзи. Торговое дело Фудзивара». Фудзивара — фамилия семьи Томэ, «Смотрящая на Фудзи» — название фирмы, где прежде работал Сэйкити. Это название пришлось как нельзя кстати: со двора Томэ действительно виднелась гора Фудзи.

Экономический бум, наступивший вскоре после первой мировой войны, докатился и до их деревни, где дела пошли было на лад. Муж Томэ находился в ту пору в расцвете сил, ему исполнилось двадцать семь лет. Долгие годы проработавшая на фабрике Томэ была несколько вспыльчивой и неуступчивой, зато Сэйкити был само спокойствие, все в деревне считали его человеком серьезным, и он имел довольно солидную клиентуру в округе. Подстриженный по моде, заведенной среди городских приказчиков, в саржевом фартуке, надетом поверх чистенького кимоно, перехваченного шелковым поясом, он выглядел всегда подтянутым и опрятным.

Сэйкити одним из первых в деревне обзавелся велосипедом. Укрепив на багажнике новенького велосипеда пестрые фуросики с товаром, он объезжал своих клиентов, а дома и в магазине хозяйничать оставалась Томэ.

Наружная стена лавки была из разноцветного стекла, как в городских магазинах. Внутри вдоль стен стояли застекленные шкафы с муслином разных цветов и оттенков. В специальных деревянных ящиках лежали стопки свернутых в трубочку отрезов для оби. Да чего здесь только не было: и бархат, и крепдешин, и ткани самой модной выделки и рисунков. Глаз не отведешь! Даже сейчас Томэ иногда вспоминалось, как восседала она когда-то на хозяйском месте посреди всего этого богатства, неторопливо отмеряя муслин для розничной торговли.

Родители ее к тому времени уже умерли, но появилось двое сыновей — старший, Юдзи, и младший, Нацуо. Оба они хорошо учились. Томэ старалась воспитывать их по-городскому, приучала к вежливости. Она никогда не жалела денег на разные пожертвования, и в деревне ее уважительно называли «сестрица-хозяюшка». О, это было незабываемое для нее время!

III

По-иному сложилась судьба ее подруги. Кити была третьей дочерью в семье крестьянина Хацутаро. Отпросившись однажды в отпуск с фабрики на праздник Урабон, она как раз накануне его сошлась с Токудзо — парнем из соседнего поселка. Однако отец наотрез отказал жениху:

— Пока нет жилья, дочь не отдам.

А жене своей приказал:

— Если выйдет за Токудзо, пусть нас и за родителей не считает. Ноги моей не будет у них.

Хацутаро надеялся отдать дочь за винодела из своего поселка, который наследовал отцовский дом. Между тем Токудзо, будучи вторым сыном крестьянина Кускэ, никакими правами наследования не пользовался. Кстати, этот самый Кускэ был братом отца Томэ, поэтому Томэ и Токудзо находились в родственных отношениях.

Вступив в супружескую жизнь вопреки родительской воле, Кити и Токудзо долгое время ютились в помещении местного храма богини Инари[41]. Они числились сторожами, а на самом деле так и жили в храме с условием освобождать его в дни праздников. Помещение сдавал им поселок за две иены в год.

Работали Кити и Токудзо буквально не жалея живота своего. Мы еще им покажем! — словно говорили они, задумав построить дом покраше, чем у самого тестя. Однако заработать в деревне, окруженной со всех сторон горами, было трудно, земли в аренду и то не сыщешь. Супруги нанимались всюду, где могли, на поденную работу, получая за это готовый обед и ужин. В зимние месяцы они работали на строительстве дороги, и Кити не хуже мужчин управлялась с тачкой. Вечером уходили в лес собирать хворост и сухой лист, а вернувшись в храм, плели при свете луны соломенные сандалии. По утрам они обходились похлебкой из соевых бобов, добавляя к ней немного овощей, выращенных на клочке земли около храма. Токудзо не позволил себе купить ни одной пары резиновой обуви и даже зимой ходил в соломенных сандалиях. О сакэ и табаке он просто и думать забыл. Супруги никогда ничего не покупали в городе, пользуясь только мелочной лавкой на краю дороги, в километре от них.

Помимо вина, табака, соли и сои, там торговали дешевыми сластями и разного рода соленьями и копченостями, а когда наступал сезон — иваси, сайрой и всем прочим. Лишь на четвертый год после открытия лавки Кити на удивление всем расщедрилась и купила связку сушеной иваси. Причиной тому была болезнь Токудзо.

И все-таки Кити умудрилась произвести на свет одиннадцать детей.

— Знаешь, Кити, дети — это тот же капитал. Рожай, пока молодая, — любил говорить Токудзо. — Беспокоиться о них нечего, сами прокормятся, не пропадут. А когда вырастут, только успевай в копилку денежки складывать.

Дети обходились одной парой резиновой обуви на двоих, питались чем попало, воруя обычно еду, приносимую прихожанами в дар богам. Однако иным из них не доставалось и этого; из одиннадцати детей Кити похоронила четверых.

Первый ребенок умер на двадцатый день после рождения. Он просто окоченел от холода в храме богини Инари. Ведь Кити уже на следующий день после родов пошла на работу. Несчастье произошло в феврале, как раз накануне праздника Дня империи. Оставленный на соломенном тюфяке даже без обычной грелки, младенец к возвращению матери уже посинел и не подавал никаких признаков жизни.

Раздобыв лошадь, Токудзо привез из соседней деревни доктора, тот велел сделать теплую ванну, но было поздно. Трое других умерли в том же храме от недоедания.

В один прекрасный день супруги купили наконец небольшой участок земли, где и поставили свой теперешний дом. Произошло это в 1931 году, через десять лет после их поселения в храме. Токудзо исполнилось тридцать семь, а Кити тридцать четыре года. Дома в этих местах строили просторные, а Токудзо к тому же не хотел отступаться от задуманного — перещеголять тестя, и если у того было пять комнат, то он построил второй этаж и у него получилось семь. Дом обошелся ему в тысячу рё, не считая строительных работ. Но, тут вдруг Токудзо решил поберечь свое детище, соорудил на задворках хибару, застлал пол циновками и переселился туда всей семьей, заявив, что тут куда лучше, чем в храме.

После постройки дома супруги стали еще скупее: теперь они спали и видели, как бы им скопить три тысячи иен и купить поливной земли, чтобы заделаться наконец настоящими хозяевами землевладельцами.

— Арендатор есть арендатор, хочешь не хочешь, а половину урожая отдай владельцу. Сплошной урон. Да и старик пусть посмотрит, чего мы стоим, — рассуждал Токудзо, собрав домочадцев. Под стариком он разумел, конечно, все того же тестя, которому не мог простить давней обиды.

Теперь в деревне нашлась земля и для Кити с мужем, они взяли в аренду рисовое поле, возложив главную заботу о нем на детей, а сами чаще прежнего уходили на поденщину.

— Сегодня на обед будет бобовый суп. Смотрите хорошо работайте, — наказывал им отец.

Прожорливую детвору кормили чем придется, дополняя скудный рацион бобовой похлебкой. По приказу отца дети толпой высыпали на поле, вооружившись мотыгами и заступами с длинными, больше них самих, черенками.

Но как бы то ни было, все дети учились, девочки окончили шестиклассную начальную школу, а мальчики еще и два класса средней.

Учебники, купленные в свое время старшему сыну, были зачитаны до дыр, — ведь по ним по очереди учились все остальные. Необходимые изменения каждый раз вписывались в учебник от руки. Никаких других книг никогда не покупали.

— Если в учебнике не написано, спросите в школе. На то у вас и учителя, — внушал Токудзо детям. Так они и росли, ни разу не перелистав книжку с картинками или журнал.

В доме дрожали над каждой сэной, да куда там, Токудзо следил за тем, чтобы даром не пропал ни один рин. Так уж у него было заведено. Не признавал он и трат на мебель.

— А к чему она, мебель, когда есть циновки, — заявлял глава семейства. Поэтому в большом семикомнатном доме был один старый посудный шкаф да низенький обеденный столик.

— И лишние кимоно ни к чему, где их хранить, — выговаривал он жене, так и не решившись купить комод. Кити обходилась двумя кимоно — одним для зимы, другим для лета. Впрочем, она постоянно носила рабочую одежду, которая годилась на все времена года. В семье царили спартанские обычаи. Какой бы ни стоял холод, лишней пары нижнего белья все равно никто не надевал. Токудзо не имел привычки носить под кимоно штаны момохики, не носили их и дети. Вечно страдавшие от недоедания, они зябли и ходили с посиневшими лицами. Все это привело к тому, что дети страдали болезнью мочевого пузыря.

Каждый день, вернувшись с работы домой, Токудзо вынимал из кармана заработанную иену и, тщательно разгладив ее утюгом, прятал в кувшин, хранившийся под полом. С детских лет наслышавшись разных историй о банкротствах и вызванных ими скандалах, Токудзо не доверял банкам.

Однажды зимним вечером у соседа Тацукири вспыхнул пожар. Дул сильный ветер, да и сушь была в то время. Соломенная крыша вмиг занялась, все кругом озарилось красным светом, и снопы искр посыпались в разные стороны. Из соседней деревни примчалась пожарная команда, но к этому времени кровля уже рухнула.

Боясь, как бы огонь не переметнулся на его дом, Токудзо, надрывая глотку, отдавал приказания жене и детям вытаскивать постели и все остальное, а сам с заветным кувшином в руках метался около горевшего дома, пока его не окатили водой из шланга. От неожиданности он выронил кувшин; упав на камень, кувшин разбился, и ассигнации полетели в воздух. Обезумев от ужаса, Токудзо бросился собирать их, но, подхваченные ветром, они понеслись прямо и пламя.

По его подсчетам, сгорело около восьмидесяти иен, что означало восемьдесят дней поденной работы, и он подал в суд, требуя, чтобы Тацукири возместил понесенный ущерб. Раз пожар произошел в его доме, значит, он обязан заплатить деньги, считал Токудзо. Но сосед, в свою очередь, утверждал, что пожар возник не по его вине, во всем повинен огонь, пусть с него и спрашивает Токудзо свои деньги, а сам он здесь ни при чем. Тяжба длилась около трех лет, после чего между соседями установилось, как ныне говорится, состояние холодной войны.

Однако годы шли своим чередом, Токудзо стукнуло пятьдесят. Вот тогда и пришла ему идея обзавестись выходным костюмом. Он хотел сделать это тайно, но свидетелем покупки стал посыльный из управы — Кихэй, отправившийся в тот день в город и случайно проходивший мимо комиссионного магазина. Кихэй не замедлил сделать тайное явным и, разнося по домам налоговые квитанции, рассказывал новость.

К сожалению, времена наступали военные, всякие торжественные церемонии быстро отменялись, в городе уже никто не носил парадных костюмов, сменив их на форменную одежду, введенную для гражданского населения. А Токудзо так не терпелось обновить свою пару — черные брюки в узкую полоску и пиджак с округленной сзади полой. В деревне только директор школы да староста, винодельщик Каэмон, имели такие костюмы, и даже члены управы, люди все состоятельные, в торжественных случаях обходились японской одеждой — шароварами хакама и накидкой с гербом.

Случись Токудзо скопить три тысячи иен и войти наконец в разряд землевладельцев, он попытался бы стать депутатом. Мысль эту он вынашивал смолоду, из года в год продолжая гнуть спину на поденщине. Вот поразились бы его тесть и сосед Тацукири, доведись им увидеть, как, закупив бутыль сакэ, Токудзо обходит в своей выходной паре дома односельчан…

Однако Токудзо умер прежде, чем ему удалось обновить выходную пару, бережно хранившуюся в стенном шкафу. Это случилось на двадцатый год их семейной жизни с Кити и на десятый после постройки дома. Прошло целых полвека, за это время Токудзо успел потерять четверых детей, а скопленные им ценой таких лишений и спрятанные под полом три тысячи иен с наступлением инфляции потеряли всякую цену и теперь равнялись месячному заработку молодых парней с химического завода, недавно построенного в их деревне.

Умер Токудзо зимой 1947 года. Непосильный труд давно подтачивал его здоровье, и в последнее время он едва держался на ногах. Не будучи рослым от роду, он и в лучшую пору своей жизни весил около семидесяти килограммов, перед смертью же высох до тридцати. Домашние считали, что он болен сахарной болезнью, и потому почти перестали его кормить рисом, давая взамен горох и овощи. В деревне никто не хотел этому верить. Чего-чего, а излишеств в еде в этом доме никогда не знали, — какая там сахарная болезнь, просто истощение.

За месяц до смерти Токудзо уехал к невестке — на поправку. Он уже год, как лежал дома на попечении Кити, между тем наступали осенние работы, и она решила на время освободиться от забот о муже. Когда повозка с Токудзо покидала деревню, он, заметив в толпе провожающих Томэ, хотел было пошутить:

— Мне ведь всего пятьдесят три. До смерти еще далеко… — Но улыбки не вышло, так изменилось за время болезни его лицо.

Через месяц он снова вернулся на повозке, но уже в гробу. Ухватившись за крышку, Кити, заявила, всхлипывая, что положит вместе с мужем и его выходной костюм.

— Не мели ерунду! — прикрикнул на нее отец, лишь после смерти зятя впервые посетивший их дом. На похоронах в этом костюме щеголял брат Кити.

IV

Процветание мануфактурной лавки «Смотрящая на Фудзи» длилось лет десять, вплоть до середины двадцатых годов. Волна кризиса, последовавшая за бумом, докатилась и до деревни. Цены на шелк упали. Томэ с мужем разорились, задолжав несколько тысяч иен оптовикам из Кофу. Вот тогда и родился у Сэйкити план свернуть хозяйство и податься в Бразилию.

— А знаете ли вы, что это за страна Бразилия? — обращался он к малолетним детям, сидя за закрытыми ставнями и время от времени прикладываясь к чашечке с сакэ, к которому прежде не имел никакого пристрастия. И он принимался рассказывать о Бразилии, где всегда тепло, как весной.

— Там есть японские деревни, в которых живет много японцев. Каждый год туда уезжают тысячи семей. И у нас там будет дом. Что до земли, то только распахивай…

С раскрасневшимся лицом Сэйкити что-то хмыкал себе под нос и все повторял:

— Лучшего места на всем свете не найдешь!

Но прежде чем решение успело окончательно созреть, Сэйкити нашел землю для аренды и, впрягшись вместо коня в повозку, которая в былые времена использовалась для нужд торговли, вышел в поле. Следом за ним шагала Томэ. «Сестрица-хозяюшка», как ее раньше все называли, снова стала женой бедного арендатора.

Когда старшему сыну Юдзи исполнилось пятнадцать лет, он уехал в Токио и зарабатывал там составлением писем и прошений. С тех пор от него не было ни слуху ни духу. Прошло много времени, прежде чем родители получили запечатанную в конверт открытку из тюрьмы в Кобэ, в которой сообщалось, что их сын арестован за связь с рабочим движением. Это известие пришло в 1940 году, за год до начала войны на Тихом океане.

В представлении Томэ и Сэйкити, всю жизнь проживших в деревне и ни разу не выезжавших за пределы своей префектуры, город Кобэ был где-то очень далеко. Раздобыв денег на дорогу, Сэйкити впервые пустился в столь дальнее путешествие. Юдзи, которому едва исполнилось девятнадцать, ожидал его в приемной в красной тюремной одежде, сидя за решеткой рядом с охранявшим его жандармом с саблей на боку. Суд уже состоялся, приговор был вынесен, передачу не разрешили, и Сэйкити, сделав остановку в Исэ и помолившись за сына, так и вернулся назад с узелком, в котором были завернуты яйца и рисовые лепешки.

Вскоре и сама Томэ, прихватив еды на два дня, незаметно покинула деревню. Ей пришлось пройти километров пятнадцать, прежде чем она добралась до храма на вершине горы. Там она совершила ночное омовение и стократный обход, горячо молясь о сыне. Только бы он поскорее вернулся, и пусть тогда сократятся годы ее собственной жизни, такую клятву дала Томэ и, раздобыв амулеты, послала их в тюрьму сыну.

Томэ и Сэйкити решили хранить в тайне, что Юдзи арестован и сидит в тюрьме как «красный».

— Чтобы об этом никому ни слова, — строго предупредил Сэйкити жену.

Но слухи уже ползли по деревне. Их распространял Сандзо из сельской управы, ведавший актами гражданского состояния; не терял времени и посыльный Кихэй по прозвищу «Радиостанция»: обходя дома и угощаясь чаем, он каждому рассказывал новость.

Бывший тогда в добром здравии Токудзо после многих лет воздержания вдруг напился и начал кричать, что это «позор для всей родни».

Томэ до сих пор вспоминала этот случай, недоумевая, почему так раскипятился обычно молчаливый Токудзо, который никогда, казалось, не интересовался ничем, кроме денег. Неужели он и вправду надеялся, что сам, испив до дна всю тяжесть издольщины и поденщины, сумеет вывести в люди свое многочисленное потомство и пристроить на теплые местечки?

Так или иначе, но, придя к Томэ и обдавая ее запахом перегара, Токудзо, не обращая внимания на то, что соседи повыскакивали на улицу и теперь слушали во все уши, что происходило в их доме, продолжал вопить:

— У меня их семеро! Кто их возьмет в учителя или полицейские, если в родне объявился красный?

На беду, мужа в это время не было дома, Томэ оставалась вдвоем с младшим сыном Нацуо. Год назад, окончив начальную школу, он уехал в Токио учиться на плотника, но запросился назад и, вернувшись, стал снова учиться в средней школе. В противоположность старшему, младший не выдался ростом. У Томэ до сих пор хранилась присланная из Токио фотография, на которой Нацуо был снят рядом с двоюродными братьями — с застенчивой улыбкой на лице, в непомерно большой куртке и шапке, которая сваливалась с его головы. Все его дразнили Малышом, да и плотницкая робота пришлась ему не по душе. Характером Нацуо пошел в отца, такой же спокойный. В общем, он был приятный мальчик, с красивыми ровными зубами, которому очень шло кимоно в мелкую крапинку.

— Мама! — срывающимся голосом крикнул Нацуо и юркнул в кухню, Томэ бросилась за ним.

Они стояли, прижавшись друг к другу, в маленьком закутке, отгороженном для ванны, стараясь заглушить душившие их рыдания.

В 1943 году, через два с половиной года после этого случая, Нацуо выразил желание идти добровольцем во флот. Война охватила весь район Южных морей, уже прошли морские сражения под Мидуэем и у Соломоновых островов, японская армия начала отход с Гадарканала. Все больше людей уходило из деревень, — теперь ни с чем не считались, был бы мужчина, а что ростом не вышел, так все равно место в солдатах найдется.

Сдав экзамены в школе, Нацуо уже в мае был в Ёкосука, вступив в морскую пехоту.

Вывесив на доме флаг по случаю ухода сына в армию, Томэ и Сэйкити вместе с односельчанами отправились проводить Нацуо до станции. Перед тем как сесть в вагон, сын обернулся к матери и прошептал:

— Маменька, я во флоте отслужу и за себя, и за брата…

Вскоре пришло письмо, в котором он сообщал, что благополучно добрался до Ёкосука, но что с ним стало дальше, было неизвестно, так как более года он не подавал никаких вестей.

В сентябре 1944 года неожиданно пришло второе письмо. Как раз в это время в Ёкосука находился племянник Томэ — Такао, бывший одноклассник Нацуо, работавший там на военном заводе. В письме Нацуо сообщал, что, получив разрешение сойти на берег, он навестил своего двоюродного брата и они вместе отведали гостинцев, только что присланных Томэ племяннику.

Судя по письму, сын повзрослел; обращаясь к родителям, он называл их не иначе как «почтенные». На этом все кончилось — Нацуо был отправлен на Филиппины, где и погиб.

К этому времени японская армия была наголову разбита на островах Сайпан и Тэниан, воздушные бои уже развернулись над Тайваньским проливом.

Через год после окончания войны Томэ получила урну — пустой белый ящичек, в который была вложена увеличенная фотография сына. Снимок, видимо, был сделан накануне отправки на Филиппины. Нацуо был снят по пояс, в морской форме, явно великоватой для него, и все с той же застенчивой улыбкой на лице.

Последнее письмо сына, написанное карандашом на грубом листке бумаги, Томэ до сих пор хранила в ящике старого зеркала. Она начинала плакать всякий раз, когда брала его в руки. Нацуо писал:

«Сегодня нам дали внеочередную увольнительную на берег, и я решил навестить Такао. Он никак не ожидал меня и очень удивился моему приходу. Да и вы, почтенные маменька и папенька, тоже, наверно, удивитесь, узнав, что как раз накануне Такао получил от вас посылку — рисовые лепешки и сушеную хурму. Сами боги, видно, дали вам знать, что сын ваш зайдет к Такао, и Вы, почтенная маменька, приурочили Ваши гостинцы к моему приходу. Мы с Такао вдоволь наелись. Мои почтенные родители, вам, наверно, и в голову не могло прийти, что мы с Такао вместе угощаемся и беседуем.

У меня сегодня увольнительная до девяти вечера, поэтому мы не спешим и еще собираемся погулять по городу. Такао перешлет вам мою сберегательную книжку и облигацию. Часы и все остальное я отдал ему на хранение. На сберегательной книжке немного не хватает до сорока иен. В деньгах у меня никакой нужды нет, так что вы не беспокойтесь, расходуйте их по своему усмотрению. С облигацией тоже поступайте, как вам вздумается. Она одна. Я купил ее на корабле. Про военные дела писать ничего не буду. Я здоров и уезжаю на фронт.

Письмо, кажется, получилось не очень веселое, но вы не беспокойтесь. Сберегательную книжку мне сам ротный велел вам послать. По службе у меня все в порядке, и я этому рад. А как живется моему уважаемому брату из Кобэ? Возможно, он и правильно поступил. Такое мнение у меня появилось после того, как я в армии много всего пережил. Кто знает, может быть, мы с ним больше и не увидимся? На этом кончаю. Желаю вам доброго здоровья, мои почтенные родители. До свидания».

V

Война кончилась, и в конце 1945 года старший сын, Юдзи, вернулся из тюрьмы. Томэ глазам своим не верила я, проснувшись ночью, тихо пробралась к нему в комнату и пощупала одеяло, дабы убедиться, что это явь, а не сон.

Даже не отдохнув как следует, Юдзи уехал в Токио, заявив, что должен немедленно включиться в работу компартии. С тех пор вот уже двадцать лет престарелые Томэ и Сэйкити живут в своем доме одни. Правда, каждый раз, когда происходят выборы, Юдзи приезжает в Кофу для оказания помощи местным организациям компартии и тогда останавливается у родителей. Это настоящий праздник для Томэ, она с ног сбивается, чтобы повкуснее угостить сына, и, глядя на нее, Сэйкити всегда шутит:

— Да ты у меня совсем молодая…

Томэ не все понимает из того, о чем рассказывает во время коротких посещений сын, но получается вроде бы так, что они хотят построить другой, отличный от нынешнего мир, который не допустит войны, и что таких людей становится все больше.

— Видите ли, мама, мы хотим построить новый мир своими руками. Но нужно, чтобы сами люди хотели этого и объединили свои усилия.

Томэ кивает ему головой, а мысли ее вновь уносятся к покойному Нацуо, потом она вспоминает соседку Кити и все пережитое вместе с ней.

Ведь и Кити тоже несчастная, раздумывает Томэ, лежа в предрассветной мгле рядом с крепко спящим Сэйкити.

В самом деле, жизнь прошла, а они, кроме фабрики да своей деревни, так ничего и не видели, и ей кажется, что на их долю выпали только беды и лишения.

Особенно тяжко пришлось Кити после войны, когда умер Токудзо. Три дочери ее, давно замужние, были люди как люди, а вот с сыновьями не повезло, особенно со старшим, Масахирой, когда-то студентом подготовительного курса, которого после демобилизации из отряда особого назначения словно подменили. Непоседливый, ленивый, он не задерживался ни на одном месте, к тому же взял за привычку сорить деньгами, на уме у него были одни гулянки.

— Слишком строго в детстве его держали, вот и испортили, — говорили деревенские.

— А по-моему, нет. Армия, вот что его испортило, — утверждала Томэ, беседуя с мужем.

Первый раз Масахира отличился вскоре после войны, когда, будучи казначеем, растратил деньги, принадлежащие местной молодежной организации. Отец его тогда был еще жив. Разгневанные парни нагрянули к ним в дом, но Масахира успел спрятаться на втором этаже. Пришлось вмешаться Токудзо, он и прощение просил, и уговаривал, только бы избежать огласки и скандала. Но это было только начало.

Изобретательный и ловкий, Масахира сумел вскоре пристроиться в префектуральную управу, став членом комиссии по контролю над ценами.

В европейском костюме, с портфелем в руках, он важно обходил торговые ряды в соседних городках и поселках, забирая в долг то обувь, то часы, то галстуки. Долги накапливались, и в один прекрасный день хозяева лавок подали на него жалобу. К тому времени Токудзо уже не было в живых, выручать сына пришлось Кити. Бедняжка не раз бегала к начальнику полиции в Торисака, задабривать его.

Дело кончилось тем, что Масахиру из управы уволили, и тогда он решил вместе с женой переселиться в деревню, тем более что после смерти отца дом был переведен на его имя. Невестка, дочь молочника из Кофу, оказалась женщиной своенравной, Кити с ней не поладила и, оставив за собой рисовое поле, отделилась, сняв чуланчик у хозяина мелочной лавки на краю дороги.

Масахира стал было крестьянствовать и заодно вступил в религиозную общину, возглавив местный филиал. Но вскоре это ему прискучило, да и супруге не нравилось жить в деревне. Прежние привычки вновь дали себя знать: не долго думая, Масахира продал взятые напрокат два велосипеда, влез в долги и жил в свое удовольствие.

— Что поделаешь, люблю шикарно пожить, — без зазрения совести хвастался он даже перед Томэ.

В пиджачной паре, с ярким красным кашне вокруг шеи, Масахира нанимал такси и отправлялся на источники в Кофу, где шумно веселился с гейшами и, хотя вином не злоупотреблял, но мог прокутить за вечер по двадцать — тридцать тысяч иен.

В конце концов он лишился трех с лишним танов земли, полученной во время земельной реформы, — правда, два из них ему удалось взять в аренду, но вскоре, бросив все, он сбежал в город. Ни с кем не попрощавшись, Масахира пригнал поздно ночью грузовик, погрузил на него вещи, а сам с женой покатил следом на такси.

— От позора бежит, а все еще важничает, — судачили про него в деревне.

Лишь на следующее утро Кити узнала, что сынок ночью прокатил мимо ее чуланчика. Так Кити снова оказалась в своем пустом доме, теперь уже пустом в полном смысле этого слова, поскольку Масахира увез даже старый буфет и низенький обеденный стол, когда-то купленные еще Токудзо. Но это было далеко не все. Позднее стало известно, что право на аренду рисового поля продано, и не кому иному, как давнишнему недругу покойного Токудзо, соседу Тацукири, а дом заложен за триста тысяч иен ростовщику, который чуть не каждый день докучал Кити, угрожая описать дом, если деньги не будут уплачены.

Сняв со счета в банке собственные сбережения, Кити отправилась на поклон к Тацукири и выкупила право на аренду. Целых три года работала она в поле, чтобы расплатиться с остальным долгом.

Не лучше обстояло дело и со вторым сыном: связался с бандой и был задержан за попытку совершить нападение на человека. Третий сын, шофер в Токио, пьянствовал и дебоширил. Пока лишь самый младший более или менее спокойно работал в своей химчистке.

Между тем Масахира успел заделаться коммивояжером по продаже в рассрочку телевизоров, но он так и не расстался с привычкой присваивать чужие деньги. Недостача росла, и, когда дело дошло до четырехсот тысяч, хозяин подал на него в суд. Из города прибыл судебный исполнитель, дом описали и пустили с молотка. Как это ни прискорбно, но желающие купить его нашлись и среди непосредственных соседей Кити. Страсти во время аукциона до того разгорелись, что люди перестали на себя походить. Потрясенная Кити молча наблюдала за происходящим. Ее двухэтажный дом вместе с небольшим участком земли был продан за триста семьдесят тысяч иен. Владельцем стал все тот же сосед Тацукири.

Будучи погорельцем, он долгое время ютился в кладовой и вел прямо-таки нищенский образ жизни, но после войны разбогател на спекуляциях, отстроил себе новый большой дом и занялся разведением свиней, которых у него теперь было пятьдесят голов. Тацукири намеревался разобрать дом Кити и расширить свинарник.

Ей снова пришлось идти на поклон к соседу и умолять его пощадить хотя бы память покойного Токудзо. С тех пор Кити выплачивает новый долг — триста семьдесят тысяч. Дочери пытались отговорить ее, ведь все равно все пойдет прахом, если Масахира надумает вновь предъявить свои права на наследство. Но Кити их не слушает.

Сняв со своего поля двадцать один мешок рису, она двадцать из них еще в конце прошлого года отнесла соседу. Если считать по шесть тысячи иен за мешок, то она уже погасила сто двадцать тысяч иен. Себе Кити оставляет всего один мешок, — ведь она по-прежнему нанимается на поденную работу в чужие дома, где ее кормят дважды в день.

«Ах, Кити, Кити, никаким бесчестьем мы себя не запятнали. С молодых лет только и знали, что работали не покладая рук, но…» — думает Томэ и незаметно засыпает, чтобы на рассвете снова увидеть сон о Нацуо. Опять перед ней далекое море Лейте, и опять она пытается броситься навстречу сыну и кричит: «Не нужно мне пенсии, верните мне Нацуо, верните сына!»

Томэ, конечно, никогда не видела никакого моря Лейте, да она вообще ни разу в жизни не была на море. Все это фильмы, особенно про войну на Южных морях, которые она старается никогда не пропустить и смотрит затаив дыхание.

Море Лейте представляется ей широким, без конца и без края, и всегда покрытым иссиня-черным слоем нефти, и в небе над ним не светят ни луна, ни звезды. Волны ревут и вздымаются, с неба сыплет не то дождь, не то пыль. Томэ знает, что здесь затонуло много судов, но почему-то людей совсем не видно — и только один ее Нацуо, выбиваясь из последних сил, плывет по этой бескрайней черной шири.

1966

МОРИО КИТА

ГОЛОВАСТИКИ

Перевод В. Гривнина

Это рассказ о времени, предшествовавшем инциденту в Китае[42], когда считалось, что на земле мир.

— Расстояние триста, — сказал ребенок.

— Стреляй! — сказал взрослый.

И оба открыли пальбу. Лежа ничком на тропинке, вившейся по цветущему овощному полю, с длинными бамбуковыми палками в руках, они вели огонь по вражеским войскам, укрывшимся в дубовой роще прямо перед ними.

— Да-ан, да-ан, — закричал мальчик.

— Да-ан, — тихо подал голос мужчина.

Бамбуковая палка, которую сжимал в руках мальчик, и в самом деле казалась ему винтовкой, и он самозабвенно целился, прищурив глаз. Он словно бы слышал свист вражеских снарядов, прорезающих воздух, и грохот мин, взрывающихся вокруг и взметающих комья земли, и каждый раз он низко опускал голову и, убедившись, что чудом остался жив, снова продолжал стрелять, припав к бамбуковой палке. В какое-то мгновение винтовка превратилась в пулемет, и когда из его ствола вырывался огонь, вражеские солдаты в дубовой роще падали как подкошенные.

Мальчик стремительно вскочил, пробежал пять-шесть шагов и в следующую же секунду, скрючившись в три погибели, нажал на гашетку.

— Та, та, та, та-та-та-та… — Пуль сколько угодно — лишь бы язык не устал.

У мужчины, у взрослого, подобной фантазии не могло возникнуть. Да и кровавое поле боя, залитое ярким безмятежным солнечным светом, было для него спокойным овощным полем, над которым не рвутся вражеские снаряды. И все же он пробежал рысцой несколько шагов, держа в руках бамбуковую палку.

— Мина! Ложись! — закричал мальчик.

Мужчина послушно бросился на землю. Он предусмотрительно оделся в старое, и ему не страшно было вываляться в грязи. Но мужчине было уже за тридцать, и он был слишком большим, чтобы вместе с ребенком размахивать бамбуковой палкой. Лицо его, смуглое, изрезанное складками, было увенчано выразительным орлиным носом, но глаза, странно испуганные, казалось, тревожно и вопрошающе смотрели на мальчика.

— Командир, — сказал вдруг мальчик.

Он сказал это с необыкновенно серьезным видом, лежа в лощине за овощным полем.

— Чего? — отозвался мужчина.

— Что это за «чего», — сказал мальчик. — Нельзя говорить «чего». Ведь мы в бою.

— В бою, — вздохнул мужчина, и его мрачное морщинистое лицо пришло в движение.

— Тяжелый! — закричал мальчик и настороженно прислушался. — Точно, это гаубица.

— А может быть, миномет? — задумчиво сказал мужчина.

— Нет, нет, — заспорил мальчик. — Это стодвадцатидюймовая гаубица.

— Ага, возможно, — неуверенно сказал мужчина.

— Командир! — сказал мальчик совсем другим голосом. — Вражеская артиллерия ведет страшный обстрел. Если так будет продолжаться, наши войска ждет полное уничтожение.

— Что, уничтожение? — сказал мужчина.

— Уничтожение, — повторил мальчик. — Командир, немедленно выработайте план боя.

— Итак, — сказал мужчина. — Что же нам предпринять?

— А что, если пойти в обход? — предложил мальчик. — Обойти противника с левого фланга…

— В обход, — вздохнул мужчина и печально окинул взглядом уходящее вдаль овощное поле. У него болели все суставы и от долгого лежания ничком ныли колени: «А если придется еще ползти на животе?!» — Нет, — сказал мужчина с серьезным видом. — Обход не годится.

— Тогда, — сказал мальчик, — пошлем отряд смертников.

— Отряд смертников, — вздохнул мужчина и спросил голосом, в котором явно ощущалось беспокойство: — А как мы его поведем?

— Пойдем прямо в атаку, — сказал мальчик. — С бомбами в руках ворвемся на позиции противника.

— Конечно же, в атаку, — сказал мужчина, словно размышляя вслух. — Но бомб-то у нас, кажется, нет.

Мальчик озабоченно огляделся. К счастью, на глаза ему попался торчавший из земли кусок бревна.

— Вот, — энергично сказал мальчик, — это подойдет. Оно похоже на бомбы, с которыми сражались наши герои. Ну как, командир?

Мужчина, увидев, что деревяшка, которую притащил мальчик, наполовину сгнившая, мокрая и липкая и, если неосторожно взяться за нее, можно поранить руку, поспешно ответил:

— Нет, отряд смертников тоже не годится.

— Почему?

— Потери будут слишком велики.

— Но ведь они с самого начала готовы к смерти.

— Все равно не годится.

— Что ж тогда делать?

Мужчина медленно поднялся, потер поясницу и отряхнул грязь с брюк и рубахи. Потом, чувствуя, что на этом можно бы и закончить игру, погладил рукой лицо и покрутил головой. Всем своим видом он выражал независимость и своеволие взрослого: хватит, мол, этой дурацкой игры, вернусь к своим делам.

Но мальчику это совсем не нравилось.

— У-у-у, — скривил губы ребенок. — Давай еще.

— Нет, я кончил, — строго сказал мужчина. — Не могу же я играть до бесконечности.

— А, головастики, — сказал мальчик. — Кормить их пойдешь?

— Да, — ответил мужчина, — у меня еще много дел.

— А как же та дубовая роща, — сказал мальчик. — Ведь мы договорились, пока не захватим ее…

— Та роща, — ответил мужчина, — это не важно.

— Тогда, — угрожающе сказал мальчик, — в это воскресенье не пойду ловить головастиков.

— Ну что ж, — сказал мужчина. — Не хочешь — не надо.

Но было заметно, что внутри у него что-то дрогнуло. Этого мужчину дома не принимали всерьез. Он был еще холост, да к тому же не пристроился ни к какому делу и жил в семье старшего брата. Даже трое детей брата, хотя им и нравилось с ним играть, относились к нему с некоторым пренебрежением. Между тем он вынашивал честолюбивые замыслы — он хотел поставить на широкую ногу разведение съедобных лягушек. Взрослый мужчина, у которого и карманных-то денег не было, делал такой эксперимент: вместе с детьми брата ловил головастиков, которых полным-полно в болотах префектуры Тиба, запускал их в бочки с водой и наблюдал, как они развиваются. Но это было лишь одно название — «эксперимент», а на самом деле — обыкновенная детская забава. Прежде всего несерьезно было само слово «головастик», и ни мать, ни брат, ни невестка не сочувствовали его занятию. Одно это слово — «головастик», — превратило в их представлении и так-то ни к чему не способного мужчину в законченного чудака.

Ему было очень обидно, что даже дети брата, помогавшие ему в исследованиях, совсем его не слушаются. И дети это сразу же подметили.

— Главное, — сказал мальчик, — если я не пойду, много не поймаешь.

— Ага, — вздохнул мужчина.

— Ведь я ловлю в два раза больше, чем ты, — сказал мальчик.

— Да… — протянул мужчина. — Да, это верно.

— Я люблю тебе помогать, — сказал мальчик. — Если мы захватим ту дубовую рощу, я поймаю тридцать головастиков.

— Ага, — равнодушно кивнул мужчина.

— Я принесу сачок, — продолжал мальчик. — И тогда — пятьдесят головастиков…

— Ну что ж, — поспешно сказал мужчина. — Можно, пожалуй, захватить рощу.

— Да? — обрадовался мальчик.

— Но за это, за это, — ехидно промолвил мужчина, — карасей брать не будем. Будем брать только головастиков.

— Ага, — ответил мальчик.

— И понесешь их осторожно, чтобы они не погибли, — подчеркнул мужчина. — Не так, как в прошлый раз…

— Понял, дядя, — сразу же, но теперь совсем другим тоном — не приставай, мол, — сказал мальчик. — Командир, пошлем отряд смертников?

— Ладно, — обреченно сказал мужчина. — Отряд смертников — другого выхода нет.

— Кто их поведет? — четко спросил мальчик.

— Младший лейтенант Кодзима! — резко произнес мужчина.

— Слушаюсь!

— Отправимся вместе.

— Слушаюсь!

Мальчик ловко, точно кошка, вскочил на ноги, схватил полусгнившую деревяшку и приготовился бежать. Мужчина нехотя ухватился за другой конец «бомбы». Руки его ощутили мокрое, гнилое дерево, облепленное сырой землей.

Мальчик двинулся вперед. Он шел упругим шагом, быстро, все быстрее и, наконец, топча цветущие овощи, ринулся на штурм. Мужчина, неуклюже выбрасывая длинные ноги, нагнув голову, точно это была не игра, а настоящий бой, бежал по полю, увязая в рыхлой земле.

Немного спустя две фигуры — маленькая и большая — с гнилым обрубком в руках, издавая воинственные крики, ворвались в дубовую рощу. Маленький — издавая мужественный боевой клич, большой — стон, нет, скорее вопль…

А немного спустя началась настоящая война. Она расширялась беспрерывно, до абсурда — от малой войны к войне большой.

Мужчина и мальчик попали на войну в таком порядке: сначала мальчик, потом мужчина. Мальчик пошел вместе с первыми школьниками, отправленными на фронт, и храбро погиб на юге. Мужчина был мобилизован в самом конце войны. Его долго перебрасывали с места на место в глубинных районах Китая, пока он не нашел наконец свою смерть.

Все это было так похоже на их старые войны.

1968

КАДЗУО ОЙКАВА

ПРАЗДНИЧНЫЕ КУКЛЫ

Перевод А. Рябкина

Когда поздним холодным вечером я возвратился домой с проводов делегации движения за мир, уезжавшей на митинг, посвященный «Дню Бикини» (и назначенный на первое марта), жена, слегка взволнованная, сообщила мне, что уже расставила праздничные куклы для нашей дочери, ученицы второго класса начальной школы.

Значит, наступил праздник девочек, наступил март! Просто не верилось. Мною овладело светлое чувство. Весь месяц я занимался сбором средств, организационными вопросами в профсоюзах и прочими делами такого же рода. И все же мне было стыдно. Стыдно за то, что я забыл о приближении марта, хотя первого марта отмечали «День Бикини», и я принимал в его подготовке самое деятельное участие.

Праздничные куклы купила моя теща, когда дочери минуло три года, они стоили довольно дорого. Расставленные на специальной ступенчатой подставке, покрытой алой тканью, куклы были прелестны, особенно нравились мне пять придворных музыкантов. В то же время алый цвет ткани невольно ассоциировался с другим алым цветом, о котором я вот уже сколько лет никогда не забывал.

— Твои куклы я положила в токонома на втором этаже. Осталось лишь вынуть их из коробки.

— Угу.

«Неужели март?» — теперь уже с болью думаю я. В марте у меня всегда тяжело на душе. И если представить себе память чем-то вроде спирали, то у ее основания я неизменно вижу Время, своеобразный противовес моей жизни, моему существованию. Оно — как груз в неваляшке, который не дает ей упасть.

Ушедший в далекое прошлое март 1945 года… Он снова и снова всплывает в моей памяти. И как свидетельство того времени я бережно храню старые праздничные куклы — императора и императрицу в старинных парадных одеяниях. «Твоя фамильная драгоценность», — часто говорит жена. Она не подтрунивает надо мной, нет, но говорит это с такой легкостью, будто не знает, что я тогда пережил, и это коробит меня.

Я снимаю пальто, поднимаюсь на второй этаж, достаю из старого, потемневшего от времени ящичка праздничные куклы и ставлю их в токонома холодной комнаты. Двадцать пять лет живут они без хозяйки, и за это время состарились. Золотые узоры на их парадных одеяниях поблекли, алый шелк выцвел. Потускнели лица, некогда будто живые. Только руки не утратили своей белизны и очень напоминают руки матери, когда она в последний раз расставляла эти куклы. Холод пробирал до мозга костей, и вдруг из глубин памяти на меня повеяло другим холодом, холодом тех далеких времен.

Да, в тот день было холодно. И не только в тот день. Зима 1945 года была в Токио очень суровой, в полном смысле этого слова военной зимой. Налеты американской авиации становились все ожесточеннее, внушая людям мысль о близкой смерти. В конце февраля выпало столько снега, сколько не выпадало со времен Мэйдзи. Я учился тогда в пятом классе народной школы и все происходящее переживал впервые: и необычный холод в начале года, и низко нависшее свинцовое небо, и снегопад. Быть может, потому все это и запечатлелось в памяти.

Мы жили в переулке вблизи храма Китидзёдзи, в районе Комагомэ. Неподалеку был еще целый лабиринт переулков и улочек и множество небольших храмов. Идешь, идешь — и вдруг перед тобой высокая ограда или ворота, а за ними — белые стены храма. Из-за ограды свешиваются густые ветви вечнозеленых деревьев, поэтому вечерами и в ненастные дни переулок погружается в зловещую темноту. И этот сумеречный переулок, и пасмурное зимнее небо вспоминаются теперь как воплощение того гнетущего, страшного времени.

В те времена на мне лежала обязанность каждое утро разбивать корку льда, которым покрывалась вода в противопожарной бочке, стоявшей у входа в дом. И часто корка оказывалась настолько толстой, что разбить ее было не под силу детским рукам. Не помогал даже кипяток.

В то памятное утро вода в бочке тоже была плотно затянута льдом. На крышах еще лежал снег, выпавший несколько дней назад. Я взял тяжелые клещи и принялся колотить по льду. Осколки разлетались в разные стороны. Рука онемела от усталости, я задыхался, но продолжал долбить полупрозрачную поверхность.

— Дай-ка мне! — послышался голос. Я вздрогнул от неожиданности, хотя знал, что это опять «он», высокий мужчина в черном пальто. Усмехаясь, он сверлил меня взглядом.

— Не надо, — отвернувшись от него, зло ответил я и снова стал смотреть на сверкающие осколки льда.

— Отец дома? — Голос черного пальто всегда казался мне зловещим и глухим. — А вчера вечером он дежурил в университете, верно?

«Как ужасно, — подумал я, — что за нами постоянно следят». Агенты тайной политической полиции появлялись внезапно и так же внезапно исчезали, держа нас в постоянном страхе.

— Третьего дня к вам приходили гости?

— Не приходили! — ответил я дерзко, сам того не желая, и с силой обрушил на лед железные клещи. Во все стороны полетели мелкие осколки льда, некоторые из них, блестя, прилипли к черному пальто. Слегка шевельнулась рука в кожаной перчатке, черное пальто хихикнуло и, широко шагая, стало удаляться.

«Тип» шел по переулку вдоль длинной каменной ограды храма Китидзёдзи в направлении трамвайной линии. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за ветвями дерева гингко, свисавшими из-за каменной ограды.

Я взглянул на прозрачное утреннее небо и вдруг ощутил озноб, словно от дурного предчувствия.

Когда с матерью и сестрой мы сели за стол, я сказал:

— Опять приходил тот тип!

— Да что ты? Когда?

— Только что, я как раз лед колол.

— Я боюсь, мама. — Бледное лицо Ёко, старшей сестры, застыло от напряжения.

— Не надо бояться, — нарочито медленно произнесла мать. — Ничего плохого отец не делает. А интересуются им потому, что в учебном отделе он ведает иностранными студентами. Вы же знаете.

— Но в прошлый раз его так избили в полиции, что все лицо распухло. Так жалко папу. — Глаза Ёко наполнились слезами.

— Ну, будет, ешьте!

Мать пододвинула мне чашку с рисовой кашицей.

— Ой, рис! — тихонько воскликнул я, потому что ели мы в то время обычно картошку, бобы или гаолян.

— Ешьте как следует, только и можно поесть, что за завтраком, а то по вечерам бомбежка.

Сестра тонкими пальцами взяла чашку. На столе еще стоял суп из соевого творога и соленые бобы.

— Вот соль… Кстати, рис привез позапозавчера в подарок Аоки из Табата.

— Позапозавчера? — с тревогой переспросил я, вспомнив «типа».

— Да, я попросила его зайти, хотела посоветоваться насчет упаковки вещей на случай эвакуации.

Аоки, дальний родственник матери, служил в Табата садовником.

Больше мы за завтраком не сказали ни слова…

— Кадзуо-тян, включи радио! — донесся из кухни голос матери. Я пошел в дальнюю комнату, включил приемник, стоявший рядом с домашним алтарем, и растянулся на татами, сунув ноги под одеяло над котацу. Так я лежал, рассеянно глядя на дворик через оклеенные крест-накрест плотной бумагой стекла раздвижных дверей.

В тот день занятий в школе не было. С конца января участились бомбежки, в Токио дня не проходило без воздушной тревоги, все больше и больше расплывались бурые пятна пепелищ. Налеты совершали крупные американские бомбардировщики «Б-29», базировавшиеся на острове Сайпан. Школу в районе Хонго, где я учился, в конце прошлой осени почти всю эвакуировали, и на каждый год обучения осталось всего по одному классу. После очередного налета пустели парта за партой. Немало в те дни погибло моих однокашников. Уцелели главным образом те, кому было куда уехать, — например, к родственникам. В школе не стало слышно ребячьего гомона, ничто не нарушало мертвой тишины, будто в развалинах. Посещали мы школу раз в два-три дня, но уроков не было, просто мы приходили за куском хлеба, школьным пайком, и часа через два возвращались домой.

Даже в детских душах поселился теперь страх смерти или пожара. В школу, казалось, мы приходили лишь затем, чтобы увидеть, кто еще жив… И хотя наш старик-директор твердил без конца, что в сложившейся обстановке вся стомиллионная нация должна быть готова пожертвовать жизнью, уныние не покидало нас. Поскольку занятий в школе не было, ребята слонялись без дела, как неприкаянные.

Реальное ощущение жизни появлялось у меня лишь во время воздушных тревог и пожаров от зажигательных бомб, когда все небо окрашивалось кроваво-красным заревом.

— У тебя, я вижу, нет сегодня занятий? — Ко мне подошла сестра. Она сунула руки под одеяло, лежавшее на котацу, и прижалась к нему лицом.

— А ты тоже свободна?

Ёко училась в третьем классе женской гимназии, но сейчас была мобилизована в женский рабочий отряд.

— Сегодня свободна. Завод наш недавно сгорел. Вот пойду послезавтра в гимназию, узнаю, куда теперь пошлют, — устало проговорила Ёко.

— Хорошо бы, послали в деревню. — Я уткнулся подбородком в одеяло, почти касаясь лица сестры.

Ёко подняла покрасневшие веки и тут же их опустила.

— Нет, лучше в Токио. Жаль оставлять папу.

Я понял, что сестра имеет в виду. Еще немного, и семья наша разлетится по свету. Мы с матерью уедем в Иватэ, на родину отца. Старший брат — в летном училище в Кумамото. Сестру отправят неизвестно куда. И отец один останется в Токио.

— Я так люблю наш дом, мне не хочется уезжать…

Мы умолкли. Нам постоянно внушали, что надо все стойко переносить, тогда победа в войне обеспечена. Что нельзя бояться смерти. И я вдруг ощутил, насколько зыбко наше существование, — ведь неизвестно, что будет дальше, даже завтра, что, вероятно, близок конец.

— Пойди сюда, Ёко. И ты, Кадзуо-тян! — услыхали мы. Мы вздрогнули и подняли голову. Это звала нас со второго этажа мать. В голосе ее я уловил волнение. Ёко встала и пошла наверх. Бросилась к матери, схватила ее за плечи.

— Ох, мамочка!

— Осторожнее, Ёко.

Алела ткань на ступенчатой подставке для кукол. Сестра и мать смотрели на них с радостным оживлением, будто перед ними в утратившем краски мире вдруг расцвели яркие цветы.

— В любой момент они могут превратиться в пепел. Вот и захотелось все устроить по-праздничному, хотя нет ни белого сладкого сакэ, ни хисимоти.

Говоря это, мать поставила куклу-императора на верхнюю ступеньку, предварительно сняв с нее мягкую бумажную обертку. А когда сестра установила золотые створчатые ширмочки, мать торопливо поместила на подобающее место и куклу-императрицу. Чувствуя себя обиженным, что про меня забыли, я в то же время любовался тем, как мать с сестрой изящно расставляют куклы.

— Спасибо, мама.

Глаза сестры наполнились слезами радости. Она вообще часто плакала, но сейчас я вполне разделял ее чувства. И правда, если бы не мать, ни я, ни сестра сейчас даже не вспомнили бы о куклах. А ведь на пороге был март.

— Эти куклы — императора с императрицей отец купил на радостях, когда родилась Ёко. Я говорила ему, что Ёко еще ничего не понимает, но отец и слушать не стал.

Мать не раз рассказывала об этом, но сейчас в голову мне пришли какие-то неясные мысли о смысле и цене жизни. Помолчав, мать сказала:

— Если выйдешь замуж, возьми их с собой.

Сестра чинно сидела в глубокой задумчивости, глядя куда-то в пространство.

Вокруг было необычно тихо. Рассеянно глядя на куклы, я думал о том, что скоро и они, и наш дом сгорят дотла. Это еще не изведанное мною чувство было вызвано пепелищами, которых с каждым днем становилось все больше, оно походило на чувство ожидания.

Погода и та была необычной. Весь следующий день валил снег. Но после обеда меня вдруг потянуло на улицу. Надев противовоздушный капюшон и форменную шинель с блестящими пуговицами, я отправился к храму Китидзёдзи.

Прямо от ворот до внутреннего двора тянулась аллея гингко. Покрытая плотным слоем снега и подернутая дымкой, она напоминала рисунок тушью. Крыша главного храма и колокольня тоже были покрыты снегом. Во дворе было безлюдно, лишь изредка тишину нарушал звон трамвая, проходившего по главной улице. В этот день обильный снег выпадал дважды, ничего подобного я никогда не видел и потому считал это еще более необычным, чем ежедневные налеты, которые вызывали в моей детской душе, жаждавшей приключений, сильное возбуждение. Итак, не в силах побороть в себе волнение, бродил я по заснеженному двору храма.

Дорожки между могильными плитами так переплелись, что образовали своего рода лабиринт. А снег все валил и валил, укутывая ветви и стволы деревьев. Когда я возвращался обратно, следов моих на аллее почти не было видно. И мне страстно хотелось, чтобы снег этот никогда не прекращался, чтобы под его глубоким покровом исчезли и пепелища, и грязные улицы. Волнение мое все росло и росло. Я вспомнил О-Сити Яоя, — мать как-то рассказывала о ней сестре. Девушка укрылась от пожара в Китидзёдзи и полюбила мальчика-прислужника из храма. А когда возвратилась в новый дом, то подожгла его, чтобы снова укрыться в Китидзёдзи и увидеться с любимым. О-Сити приговорили к сожжению на костре, а перед казнью провели с позором по всему Эдо. Ей было шестнадцать лет. Помню, как сестра слушала затаив дыхание рассказ матери, каким бледным было у нее лицо. Я же старался тогда представить себе пламя пожара. Сейчас весь Токио объят пожарами. Поглощенный своими мыслями, я шел и шел по колено в снегу.

Домой я вернулся только под вечер, совершенно выбившись из сил. Сапоги промокли насквозь, и, сняв их, я почувствовал, как замерзли ноги.

— Что случилось? Почему ты весь мокрый? — строго спросила мать. И в самом деле, снег налип даже на края рукавов и капюшона. — Говорят, трамваи не ходят. Ёко с трудом добралась домой.

— Как же папа доберется? — спросил я, сбрасывая в прихожей пальто.

— Отец сегодня ночует в университете. Ешьте побыстрее и ложитесь спать. А то опять начнется тревога.

Мать вытирала полотенцем мое пальто. Рядом лежало пальто сестры.

В дальней комнате под лампой, обернутой черной тряпкой, была постлана постель. Сестра, сидя у котацу, читала.

— Какой сильный снег, а? — Услышав мой голос, сестра положила книгу рядом с собой, словно пряча ее от меня.

— Что ты читаешь?

— Да так. Взяла у отца в кабинете. Если узнает, рассердится.

Я никогда не брал книг у отца. Однажды в наш дом ворвались «типы». Они перерыли все книжные полки и увезли отца в полицию. Вернулся он на следующий день с распухшим лицом. Помню, придя из школы, я увидел в прихожей его черные ботинки и успокоился. Но в следующий момент почувствовал, как поднимается во мне негодование против отца. Не снимая ранца, я вбежал в кабинет. Отец улыбнулся мне, и я сразу заметил, как сильно распухло у него лицо.

— Как же это? — только и мог сказать я, к горлу подступил комок, и я лишь смотрел в глаза отцу.

Через несколько дней за ужином, после чашечки сакэ, отец рассказал о случившемся. Оказывается, арестовали корейца — студента университета, где служил отец, обвинив его в том, что на трудовой повинности он вел себя «пассивно». Одно время этот студент снимал у нас угол. Тогда я понял, за что избили отца в полиции.

До сих пор помню, как однажды отец в разговоре с матерью сказал:

— В последнее время участились так называемые экономические преступления.

Помню, как брат, тогда еще живший дома, резко спорил с отцом.

После налета полицейских отцовский кабинет привели в порядок, но я избегал заходить туда. Я знал, что и о случае с полицией, и о «типе», следившем за нами, надо молчать. Я не сердился больше на отца. Во-первых, потому, что помнил, каким добрым был студент-кореец, во-вторых, потому, что поверил отцу, а главным образом потому, что ненавидел и боялся «типов», избивших отца.

— Пойду положу на место, — сказала, вставая, сестра и добавила: — Смотри никому не говори!

Когда она вышла из комнаты, я положил ноги на деревянный навес над котацу, укутался одеялом и вдруг почувствовал во всем теле необычайную усталость. Я стал припоминать, как звали студента-корейца, и вспомнил: его звали Лю Мёнчже.

Наступил март. Но было еще холодно.

Сестра получила мобилизационное предписание явиться в пошивочные мастерские в Хондзё и очень обрадовалась, что останется в Токио. Правда, ездить в Хондзё было опасно из-за воздушных налетов.

— Придется тебе пожить у дяди в Сиракава, — сказал как-то отец за завтраком.

— Нет, не хочу, — возразила сестра, прежде никогда не перечившая отцу.

— Напрасно, — сказала мать, — ты там никого не стеснишь. Да и нам спокойнее.

Дядя, живший в Сиракава, старший брат матери, служил в управлении столичного водопровода. У него была дочь Аяко, годом младше меня.

Мы как раз закончили завтрак, когда зажужжал зуммер радио.

— Сообщение Восточного военного округа! Сообщение Восточного военного округа! Вражеские самолеты приближаются с юга в направлении полуострова Идзу.

— Что-то рано сегодня, — произнес отец.

В тот же момент противно завыли сирены, и снова прерывисто зажужжал зуммер радио.

— В районе Канто воздушная тревога. В районе Канто воздушная тревога. Говорит штаб военно-морского округа Ёкосука…

Мы затаили дыхание. Сейчас опять заревет сирена, потом с грохотом начнут рваться снаряды зенитной артиллерии, позиции которой находились в Касуга.

Отец поднялся, раздвинул сёдзи, распахнул дверь на веранду. Потом спустился во двор и открыл вход в убежище. Холодный утренний воздух ворвался в комнату. Мать тоже вышла во двор и положила мокрый соломенный мат на противопожарную бочку.

— Ну-ка, дети, идите.

Мы с сестрой, надев капюшоны и прихватив одеяла и матрацы, спустились в убежище. Мать пошла вслед за нами. Никто не произнес ни слова. Тишину нарушали лишь прерывистые звуки сирены, которая то умолкала внезапно, то снова начинала зловеще выть, держа нас в напряжении. В зимнем небе с грохотом рвались снаряды зенитной артиллерии. Последним в убежище спустился отец. Он закрыл вход толстой, обитой жестью крышкой и в темноте, пахнувшей плесенью, зажег свечу, после чего уселся, скрестив ноги.

— Беда! Еще немного, и на месте Токио останется один пепел, — отрывисто сказал отец, — все сгорим.

Мы с сестрой завернулись в одно одеяло. Дрожа, она обняла меня, и ее дрожь передалась мне.

— Ужас, что творится, — дрогнувшим голосом произнесла мать.

— Говорят, противник высадился на острове Иогасима. И если падет Окинава, бои начнутся уже в самой Японии, — сказал отец, и обратился к сестре: — Ёко!

Сестра молча посмотрела на него.

— Завтра же поезжай к дяде в Сиракава. Я сегодня позвоню ему на работу. Там все же безопаснее. Сейчас главное — выжить. Теперь осталось уже недолго.

— Хорошо, отец, — ответила сестра, судорожно стиснув мое плечо.

— Мама с Кадзуо в конце месяца уедут в Иватэ. Надо как-то пережить это трудное время. А потом снова будем все вместе. Я же пока поживу в университете.

— Да, как-то надо продержаться, — тихонько всхлипнув, сказала мать.

— Не надо, мама! — воскликнула сестра.

Мать вздохнула и перестала плакать.

— Посмотрю, что там делается. — Отец открыл крышку. — Все тихо!

На следующий день, когда я собрался в школу, мать сказала:

— Я съезжу к дяде в Сиракава. Мы ведь уезжаем, надо попрощаться. У него и заночую, а утром вернусь. Отец сегодня дома, так что, надеюсь, все будет в порядке.

— Ладно. Передай привет Аяко.

Мать ласково улыбнулась и кивнула. «Какая мама красивая», — вдруг подумал я.

Я шел вдоль ограды Китидзёдзи, стараясь ступать по снегу, — там, где падала тень от ограды, снег еще не растаял. Возле служебного входа в храм, рядом с огромным деревом гингко, я остановился. Выложенная камнем дорожка, которая вела во двор храма, была очищена от снега, но по обеим сторонам ее, словно неодолимое препятствие, лежали сугробы. Деревья рядом со звонницей в лучах утреннего солнца казались белыми, будто покрытыми снегом.

— Кадзуо-тя-ян! — донесся до меня голос сестры. Я оглянулся. Стоя у дома, сестра махала мне рукой. Видимо, прощалась со мной, поскольку на какое-то время мы должны были расстаться. Издали сестра казалась совсем маленькой, а рука ее тонкой и очень длинной. Свет бил мне в глаза, и я не мог разглядеть выражение ее лица. Я тоже махнул ей рукой несколько раз и побежал, все время оглядываясь.

Я уже был у трамвайной линии, когда меня словно пронзило предчувствие, что, быть может, мы больше никогда не увидимся с Ёко. Я остановился, чтобы еще раз посмотреть на сестру, но ее уже не было у дома, и мною овладела печаль, какой я еще никогда не испытывал. Предстоящая разлука показалась мне самой смертью.

Я не стал садиться в трамвай. Пройти мне надо было всего две остановки. И пока шел, ощущал пустоту в сердце.

До народной школы Комамото, где я учился, от трамвайной остановки надо было идти вдоль кирпичной ограды по дороге, покрытой клинкером. Там все сплошь было застроено, так что самого здания школы и не разглядишь. Говорили, что школа эта была построена в период расцвета после реформы Мэйдзи[43]. Я любил и эту кирпичную ограду, и эту покрытую клинкером дорогу, куда не проникало солнце.

Я вошел в школьный вестибюль, тихий и темный, поднялся на второй этаж. В коридоре у окна стояли две девочки и о чем-то разговаривали. В классе не было ни души. Я походил там немного, потом сел за парту своего друга Одзаки, погибшего во время недавнего воздушного налета. Вспомнил его лицо, тонкие белые руки. Из-за болезни сердца он не эвакуировался. Трудно было представить себе, что его нет в живых. Но в живых его не было. Смерть теперь подстерегала каждого. Однако ощущение ее неизбежности не вызывало страха. Я снова осмотрел класс, невольно останавливая взгляд на партах тех, кто погиб.

В класс вошли девочки, беседовавшие в коридоре. Они рассказали, что нашу учительницу Фукацу, тяжело раненную накануне во время воздушного налета, отвезли в больницу.

— В какую?

— Кажется, в Комагомэ.

— Говорят, весь район, от Дангодзака и дальше разбомбили фугасками.

Услышав это, я почувствовал, как напряглись нервы. Зажигательные бомбы сбрасывали обычно ночью, и когда они летели вниз, возникало мистическое чувство, будто кто-то аккуратно разбрасывает вокруг искорки. Тем нелепее казалось то, что черные железные глыбы зверски разрывали все в клочья, это вызывало ярость и отвращение.

— Фугасками!..

Я вдруг почувствовал, что конец совсем близок.

Девочки на следующий день уезжали к родным. Я оставил их и вышел из школы. Я словно окаменел. По дороге домой я зашел в больницу Комагомэ.

Учительница Фукацу умерла. Как живая, стояла она у меня перед глазами — толстушка в очках без оправы. Она была одинокой.

Выйдя из больницы, я огляделся. Везде видны были следы недавних разрушений. Зияли огромные воронки с вывороченной черной свежей землей. Во все стороны расходились от холма пожарища. Лишь кое-где уцелели трубы, что придавало этой печальной картине вид еще более унылый. Откуда-то просачивался запах газа. Я вдыхал его, разглядывая развалины, и вдруг заметил на противоположном холме Уэно пятиярусную пагоду. Ее свежесть и красота поразили меня. До сих пор она была скрыта от взоров, но после уничтожения целых кварталов стала видна. Я стоял не шелохнувшись, с трудом подавляя в себе желание немедленно отправиться к этой пагоде.

Сильно уставший, я добрел наконец домой, как раз когда отец куда-то собрался уходить.

— Схожу по делу, — бросил он.

— В университет?

Отец помолчал, взглянул на часы.

— Нет, тут в одно место неподалеку. К вечеру, пожалуй, вернусь.

Тон отца почему-то вызвал у меня беспокойство.

— Если задержусь, поешь без меня, не жди. Впрочем, нет, к ужину непременно вернусь.

Я стоял, не в силах пошевелиться.

Уже надевая в прихожей ботинки, отец обернулся ко мне:

— Смотри будь осторожен со светом и хибати. В случае налета беги в храм, там безопаснее, чем в убежище.

— Ага, — только и мог сказать я, — ком застрял в горле. Отец был чем-то взволнован, и его волнение передалось мне.

После ухода отца в доме как будто стало еще темнее и холоднее. Я все сильнее и сильнее тревожился, чувствуя себя как узник в одиночной камере.

Я улегся рядом с хибати, на котором кипел чайник, с силой выбрасывая пар. Наблюдая за тем, как пар поднимается вверх, я терялся в догадках, куда пошел отец. Уж не в полицию ли? Эта мысль целиком завладела мною и очень быстро переросла во все усиливающуюся тревогу. Я не был очень близок с отцом, но мне всегда казалось, что он не такой, как все взрослые, которых я знал, что он будто из другого мира. Быть может, это чувство рождала постоянная слежка полиции за нашей семьей? Налеты американской авиации все учащались, становились все ожесточеннее, военная обстановка складывалась неблагоприятно для Японии, но говорить об этом было строго-настрого запрещено. Отец же твердил, что надо потерпеть еще немного. Но ради чего терпеть? Меня не покидало мучительное чувство, что над нашей семьей сгущаются тучи, и причиной тому был «тип». Неужели отец снова вернется с распухшим лицом? Меня захлестнул гнев. Против отца? Против «типа»? Этого я сам не знал. Вдруг я подумал о матери. Подумал с нежностью.

Отец вернулся поздно и не один, а со студентом-корейцем, который прежде жил у нас. Я уже спал, не раздеваясь, завернувшись в одеяло, утомленный потоком сумбурных, самых невероятных мыслей. Я услышал голоса, но никак не мог окончательно проснуться. А отец со студентом, видимо, пришли давно и уже успели поесть. На столе стояла посуда. Отец разливал чай, заваренный из морской капусты. Лю Мёнчже был высокого роста. Он сидел у хибати, скрестив руки. Волосы его были теперь коротко острижены. Лицо осунулось.

— Жаль, что вопрос с квартирой у тебя так и не решился. Но ты можешь пожить здесь. В следующем месяце я останусь в доме один.

Лю Мёнчже ничего не ответил, потом спросил:

— Учитель… Зачем всех заставили произнести эту клятву?

Отец молча пил чай.

— «Мы — верноподданные империи, будем преданно служить государю и стране», — тихо и совершенно бесстрастно начал Лю Мёнчже. — «Мы, верноподданные империи, будем крепить сплоченность, веря друг другу и объединяя усилия… Мы, верноподданные империи, будем воспитывать в себе стойкость и выносливость и тем самым восславим путь императора…»

Лю Мёнчже взял щипцы, поворошил в хибати золу.

— Тысячу раз заставили повторить эти слова…

Снова наступило молчание. Лю Мёнчже потянулся к чашке и вдруг застонал.

— Больно?

— Да нет, не очень.

— Лю-кун! — Некоторое время отец сидел задумавшись, потом сказал: — Теперь уже недолго. Мне один человек говорил, еще немного терпения. Главное — сберечь здоровье. Во что бы то ни стало выжить. Понял?

— …

— А клятва… тверди ее хоть десять тысяч раз, все равно останешься корейцем. Тебе надо как можно скорее вернуться домой.

Тут я понял, что значит «еще немного терпения». Эти слова отца походили на страшное пророчество и в то же время оставляли луч надежды на выход из зыбкого нынешнего существования, которое становилось все более невыносимым из-за голода и воздушных налетов. «Какое счастье, что отец жив и здоров», — с радостью подумал я и встал.

— Проснулся? А я, видишь, привел Лю-куна.

Отец пристально посмотрел мне в глаза.

— О, как вырос, Кадзуо-сан.

— Лю-ю-сан!

Произнося это имя, я всегда тянул «ю».

— Вот опять причиняю вам хлопоты. — Лю Мёнчже широко улыбнулся. Я заметил, что лицо у него распухло, все понял, и сердце у меня сжалось. Но выглядел Лю Мёнчже не очень удрученным, и это немного меня успокоило. Успокаивало и то, что отец вернулся домой, — значит, все обошлось. Правда, я подумал, что «тип» теперь наверняка зачастит к нам.

В это время в тишину ворвались воющие звуки сирены. Отец включил радио, сказал:

— Опять начинается…

Один за другим рвались зенитные снаряды, глухо, без отзвука, снова завыла сирена. По переулку пробежал кто-то с криком:

— Воздушный налет! Воздушный налет!

Отец погасил свет.

Так начался беспрецедентный массированный налет на Токио в ночь с девятого на десятое марта. Свыше трехсот бомбардировщиков «В-29» бомбили город до самого рассвета.

С веранды второго этажа было видно, как за чернотой крыш полыхает огнем небо. Казалось, весь Токио объят пламенем. Лишь в тех местах, где властвовал ночной мрак, небо, смыкаясь с ним, было темно-лиловым. Напрасно запускали ввысь трассирующие пули, вокруг и так было светло от зарева пожаров. Сверкали серебряные, отливающие синевой, корпуса «Б-29». Некоторые из них летели на бреющем полете. Это было впервые и производило жуткое впечатление. Рев моторов заглушал грохот рвущихся снарядов.

Эшелон за эшелоном самолеты снижались над бушующим пламенем, делали разворот и направлялись к полуострову Босо.

— Похоже, район Кото сильно пострадал.

Голос у отца сильно дрожал, может быть, от холода. Я с головой закутался в одеяло.

— Как там мама и Ёко?

Отец не ответил. «Только бы остались в живых, только бы не погибли», — повторял я, тяжело вздыхая.

Вдруг что-то засвистело резко и пронзительно, и в воздухе рассыпались оранжевые огоньки, разбрасывая вокруг искры. Это были зажигательные бомбы. Они падали на землю через равные промежутки времени, с удивительной точностью. Над главной улицей за храмом взвились вверх языки пламени.

— Здесь становится опасно!

Мы быстро приготовились к тому, чтобы в любой момент покинуть дом.

— Если бомба упадет поблизости, накрывайте голову одеялом и бегите в храм!

Совсем рядом начался пожар, мы даже слышали шипение и треск огня. А тут еще поднялся сильный ветер.

Вот и конец, последние минуты. Крыша главного здания храма Китидзёдзи блестела словно вымытая, в ней отражались то синева неба, то зарево пожара. Самолеты медленно снижались, совершали вираж и улетали. Затаив дыхание, я смотрел на разворачивающуюся передо мной картину, трагическую и в то же время прекрасную, — по крайней мере, так я ее воспринимал.

Крохотная часть улицы, где мы жили, в том числе и наш дом, чудом уцелели. На следующий день я, отец и Лю Мёнчже, совершенно измученные, спали до обеда. С улицы проникали какие-то странные запахи. Не было ни электричества, ни газа, не работал водопровод.

Проснулись мы трое почти одновременно, но почти все время молчали. Лю Мёнчже, волоча правую ногу, собрал в переносную печку остатки углей из хибати, вынес ее во двор, развел огонь, вскипятил воду и предложил отцу умыться. Потом с унылым видом стал поджаривать соевые бобы, медленно помешивая их. Я наблюдал за ним с веранды, и печаль его передалась мне. И снова мною овладела тревога за мать и сестру, граничащая со страхом.

После обеда отец отправился узнать, что с ними, и мне ничего не оставалось, как терпеливо ждать его возвращения. Но когда он придет? Я буквально не находил себе места. Скорее всего ничего хорошего ждать не приходится. Воображение рисовало мне трупы, которые я видел не раз, и я тотчас же представлял себе мать и сестру убитыми. Это было как дьявольское наваждение. Я не ждал больше другой, какой-то лучшей жизни.

Я поднялся на второй этаж. В заваленной вещами комнате по-прежнему стояли праздничные куклы, которые в тот день расставила мать. Алая ткань покрылась толстым слоем пыли, принесенной вчерашним ветром. Будто кто-то неведомый грубо ворвался в нежный, прекрасный мир, наследил и ушел.

Я сел, прислонившись к стене, прямо перед куклами, и сразу почувствовал, как спине стало холодно. Но я не уходил, я смотрел на куклы, на белые руки трех придворных фрейлин, на их крохотные, изящно изогнутые пальчики, которые, казалось, вот-вот шевельнутся, и они живо напомнили мне руки матери и сестры.

Скрипнула лестница, и на пороге появился Лю Мёнчже.

— Не замерз? — спросил он, медленно прошел на веранду и сел там на плетеный стул.

— Эти куклы расставила Ёко-сан?

— Нет, мать, — ответил я. — Впрочем, они вместе их расставляли.

Мне стало невыразимо грустно. Только бы не погибли! Только бы вернулись! Комок подступил к горлу. Я едва сдерживал рыдания.

— На родине у меня остались мать и замужняя старшая сестра, — тихо произнес Лю Мёнчже. — Так хочется поскорее их повидать.

Я быстро вытер слезы, взглянул на Лю Мёнчже. Губы его были сурово сжаты.

Отец вернулся лишь на следующий день, под вечер, изнуренный, осунувшийся, в испачканной чем-то белым одежде. Казалось, он даже стал меньше ростом. Мы с Лю Мёнчже встретили его мрачным молчанием.

— Так и не нашел… — хрипло произнес он, снял ботинки, пошатываясь, прошел на кухню, резким движением зачерпнул воды из кадушки и стал жадно пить. Такая резкость была несвойственна отцу.

Я сразу понял, что случилось непоправимое, и почувствовал, как во мне волной поднимается гнев.

— Не могли они погибнуть! Куда-нибудь убежали! Спрятались!

Отец, стоявший ко мне спиной, вдруг ухватился обеими руками за раковину, выплюнул воду и прерывисто задышал.

— Прилягте, учитель, вам надо отдохнуть, — сказал Лю Мёнчже.

— Да, да.

Он взглянул на нас красными, воспаленными глазами, пошел в комнату и лег.

— Как это случилось, отец? Дядю с семьей тоже не удалось найти? — Я спросил так, будто укорял отца.

— Я искал, искал, все обошел, но тщетно.

Говорил отец с трудом. Видимо, не только глаза, но и горло его было изъедено дымом.

— Кадзуо! — Отец немного приподнялся, закрыл глаза. — Дай, пожалуйста, чаю.

На лице его было страдание, он держался за живот. Я взял чашку матери, налил чаю из морской капусты, который отец так любил, и подал ему. Отец отпил глоток, с благоговением держа чашку в руках. Я молча ждал, когда отец заговорит.

— Все сгорело. Укрыться было негде. Столько народу погибло. Канал в окрестностях прямо завален трупами. Даже не разберешь, где мужчины, где женщины. Кошмар какой-то!

Отец говорил, стараясь подавить в себе волнение, тяжело вздыхая.

— Нельзя было их отпускать, — голос его дрогнул от слез.

Я не в силах был слово вымолвить. Они погибли! Погибли! Нет! Они живы! Спаслись! Эти мысли, словно обгоняя друг друга, терзали мне душу.

— Пусть война, самая жестокая, на ведь нельзя допустить, чтобы люди вот так погибали. Нельзя, нельзя! — горестно воскликнул отец и в изнеможении лег.

Я не плакал. Мне почему-то даже не было грустно. Я вышел из дому и долго смотрел в окутавшую переулок непроглядную тьму.

На следующее утро отец написал объявление с просьбой сообщить, если кто-нибудь знает о судьбе семьи дяди из Сиракана, а также матери и сестры, и ушел. Вернулся он под вечер, совершенно измученный.

Тянулись длинной чередой дни, пустые, тоскливые. И вот однажды глубокой ночью сгорел и наш дом. В него попало несколько зажигательных бомб. Мы едва спаслись. О том, чтобы взять какие-то вещи, не могло быть и речи. Лю Мёнчже почему-то замешкался, — он спал на втором этаже, лестница уже полыхала, и ему пришлось прыгать с крыши на каменную ограду и уже с ограды спуститься на землю. Все трое мы побежали в храм Китидзёдзи. Я смотрел, как пожирает пламя наш дом, в котором прожил всю жизнь. Вмиг от него ничего не осталось, одни столбы.

Настало утро, холодное утро. Спасшиеся в храме люди стали постепенно возвращаться к своим пепелищам, чтобы хоть немного согреться.

— Ну-ну, вот и очистились!

— Все сгорело! Дотла!

Вместо приветствия все обменивались этими полными отчаяния словами.

— Учитель, что вы намерены теперь делать? — спросил Лю Мёнчже, с трудом волоча больную ногу. Он, видно, ушиб ее, когда прыгал с ограды. Отец лишь хмыкнул в ответ, глядя куда-то в пространство.

— Кадзуо-сан, вот возьми! — Лю Мёнчже протянул мне что-то, завернутое в пестрый платок. Этот платок я сразу узнал. Сверток оказался легким. В нем был деревянный ящичек с праздничными куклами. Теперь я понял, почему Лю Мёнчже замешкался, когда начался пожар. Я опустился на колени, с бьющимся сердцем развернул платок, раскрыл ящичек и увидел кукол — императора с императрицей в парадных одеждах, сверкавших в лучах утреннего солнца…

Шел мелкий снег, с шорохом ложился на крышу, и этот шорох легким отзвуком отдавался в моей обретшей покой душе. Как-то сейчас живет Лю Мёнчже, думал я. Вернулся ли он в Корею? Если вернулся, то куда — на север или на юг? Сражался ли во время корейской войны? Да и, наконец, жив ли он? Мысли о нем не покидали меня.

Жена принесла мне чай, сказала:

— Смотри, простудишься! — Она закрыла распахнутые настежь двери на веранду, села рядом. — Попей чайку.

Исполненный чувства благодарности, я принялся медленно, с наслаждением пить чай, грея о чашку руки.

— Ты всегда так аппетитно пьешь чай. Правда, — сказала жена. Потом заглянула мне в глаза и, немного помолчав, тихо спросила: — Твоей сестре было бы сейчас сорок, да?

— …

Сорок! Матери в то время было меньше. Сердце сжалось от боли. Я живо вспомнил сестру такой, какой видел ее в последний раз, когда она махала мне рукой, тоненькой и длинной. Вспомнил, как, прощаясь с матерью, смотрел на ее нежное белое лицо и думал: «Какая она красивая».

За четверть века куклы утратили былой блеск, но смотрели на меня своим неподвижным взглядом, напоминая о тех, кто погиб в ту мрачную зиму.

Нет уже и отца, который без волнения не мог смотреть на старые куклы.

1971

ХИРОСИ САКАГАМИ

СТО ДНЕЙ ПОСЛЕ ПОХОРОН

Перевод В. Скальника

Как-то, — это было в начале июля, а дожди все шли и шли и никак не кончались, — я получил в подарок судака. Со мной тогда происходило что-то странное, Я и сам до конца не понимал, что, но судак этот был и не к месту, и не ко времени.

Судака мне подарил один молодой человек из приморского городка N. Звали его Аки. Он был наполовину рыбак, наполовину рабочий. То есть я хочу сказать, что он, как и все его толковые сверстники в тех местах, начав работать на строившемся там небольшом, но весьма приличном заводике, не оставил и рыболовства.

Судак был очень хорош. Белая, хищного вида, рыбина сантиметров на семьдесят. Когда я привез его домой, жена даже удивилась: «Ну и великан!» — и побежала в рыбную лавку, чтобы его успели разделать до закрытия. Увы, тонкие сырые ломтики свежайшей рыбы припахивали нефтью. Не думаю, впрочем, что этот запах был связан с судоходством в Токийском заливе, потому что городок N. находился довольно далеко от залива. Мне было обидно за Аки: старался, ловил, и на тебе… С другой стороны, мы давно уже не ели судака и были рады полакомиться.

Но вот запаха нефти я с тех пор забыть не могу. Возможно, оттого, что он вызывает у меня ассоциации с чем-то другим, тоже имеющим дурной привкус. Так мне сейчас кажется.

В этом приморском городке у моего друга М. был дом. Семья его обосновалась в N. еще во время эвакуации. Я несколько раз ездил к ним летом на море.

N. тихий городок. Вырос он постепенно из поселка в дни войны. Помню, как в первый приезд меня удивила привокзальная площадь. Стоят в ряд лавчонки с наструганным льдом[44] (его еще продавали тогда), с дешевыми сластями под пыльными стеклами — точь-в-точь как в деревне. Все вокруг настолько маленькое, тесное, что подъезжающие автобусы возвышаются над домами, а когда они разворачиваются, то пешеходы не знают, куда деваться.

М. был старше меня на шесть лет. И не было для меня, тогдашнего студента, ничего приятнее, чем наши совместные наезды в N., в его родное «беззаботное гнездо».

Но обычно я приезжал туда со своими друзьями и М. прихватывал с собой кого-нибудь — сестер, друзей. Один я никогда не ездил, не хотел, чтобы семья М. хлопотала из-за одного меня. Я, кроме того, недурной пловец. А худенький М. едва ли плавал так хорошо, как сам о себе говорил…

Короче говоря, я всячески старался быть ему ненавязчивым и надежным другом.

…С вокзала к шоссе я прохожу мимо длинной бамбуковой изгороди, какой обычно окружают усадьбы. По другую сторону дороги — рыбацкий поселок. Плоские жестяные крыши освещены фонарями, похожими на белые круглые шары, облепленные мошкарой. Все слышнее море. В обувь то и дело набирается песок.

Дом М. стоит на самом берегу: словно бы не надо уходить со двора — вот уже и пляж! Помню, как перед калиткой я остановился на миг и глубоко вздохнул, хотелось вобрать в себя всю свежесть моря и плеск волн.

Славные вечера проводили мы в доме М., веселились, как на пикнике.

Пятна света с веранды ложатся на кусты хаги, а может быть, это прибрежный бамбук.

На ночь закрывают ставни. Шум прибоя слишком сильно отдается о стены дома. Мы перебираемся на второй этаж в комнату М., именуемую кабинетом. Здесь мы усаживаемся перед огромным книжным шкафом, и начинаются разговоры. Скромный наш жизненный опыт не дает пищи для сколько-нибудь необычных бесед. Но сумерки в кабинете сгущаются, и темнота, насыщенная личностью нашего хозяина, обволакивает нас…

Я помню, что М. говорил обо мне, о моих успехах, просчетах, как он успевал помочь мне, когда я спотыкался. Теперь-то мне кажется, что студенческие мои годы были самыми беззаботными.

В то время я как раз начал жить вместе со своей будущей женой. Чтобы поддержать нас, М. предложил мне работу в журнале, который он выпускал с друзьями.

Многое я вспоминаю, думая об М.

Вспоминаю день, когда я после шестилетней (вместо четырех лет) учебы в университете нашел работу и М. подарил мне пиджак. Вспоминаю Новый год, когда он принес нам все, что нужно для скияки и мы вместе обедали. Была у него такая черточка в характере: к своим бедам он относился вполне легкомысленно, зато чужие трудности принимал близко к сердцу.

Когда мы собирались у М., там непременно появлялся Аки-тян — помочь по хозяйству, а заодно повеселиться с нами. Аки-тян был рослый, крепко сбитый юноша, Выглядел он намного старше и меня, и хрупкого, похожего на подростка М. Тот часто подшучивал над Аки, из чего я сделал вывод, что они с ним ровесники.

Несмотря на мощное телосложение, храбростью этот Аки не отличался, что нередко было предметом шуток М. Вот М. рассказывает о плавании в открытом море, о пучинах — морских кладбищах: забросишь туда сети, а назад не вытащишь, кто-то их держит мертвой хваткой; даже рассказы о «морских девах» — детские сказки, собственно, — пугали Аки. Он слушает М., широко раскрыв рот, так что видны десны, и приговаривает: «Вот жуть-то!»

Наверно, так у них было заведено еще с детства: один пугался, второй нарочно пугал. Аки был немного робок с М., а М. относился к нему с уважительным дружелюбием. Я знал, что М. таков со всеми; он всегда старался быть полезным другим, избегая при этом назойливости.

Как-то Аки принес свежую рыбу. М. чуть шутливо и одновременно несколько покровительственно сказал, указывая на меня:

— Этот мужичок — молодо-зелено, а в рыбе толк знает.

Я от этих слов, признаться, даже заважничал. Аки-тян же проникся ко мне почтением, и с тех пор, уезжая из N., я частенько увозил с собой сушеную рыбу.

С Аки и его семьей я потом еще не раз встречался.

Прошло восемь лет. В автомобильной катастрофе недалеко от станции N. погиб М. Вся семья Аки помогала готовить похороны. Я, правда, не знал, кто — кто, и даже не был уверен, все ли они действительно его родственники. (М. мне рассказывал когда-то, что его семья еще с военной поры помогала родным Аки.) Что до меня, то никто не сделал для меня столько, сколько М. Поэтому буквально на следующий день я примчался в N. и снял номер в ближайшей гостинице.

Я беспокоился, смогу ли оказаться полезным семье друга, но еще более угнетала меня горечь утраты. У меня были плохие предчувствия, — какие, я не мог пока осознать, и от этого тревога моя все росла. Время от времени мне начинало казаться, что это какое-то представление и что его разыгрывают специально для меня, — может быть, потому, что из всех собравшихся здесь я, кроме, пожалуй, детишек, привязанных к спинам родителей, был самым молодым. Хотя сам я не считал себя таким уж юным. Дело, наверное, в том, что мне до сих пор не приходилось сталкиваться со смертью родных, и сейчас, когда она впервые была рядом, я не смог взять себя в руки.

Во время заупокойного бдения — я присутствовал на нем до поздней ночи — от меня не было никакой пользы. Нервы не выдерживали, когда я видел гроб с телом покойного в той самой комнате, где мы прежде так веселились.

Рано утром пришли выразить соболезнование двое — глава фирмы, которой принадлежит сбившая М. машина, и с ним еще какой-то человек. Естественно, поднялся шум, кто-то приступил было к ним с кулаками. Я слышал, с какой твердостью успокоила всех мать М.:

— Теперь уж ничем горю не поможешь. Будьте только внимательнее впредь.

Тот, кто пришел с главой фирмы, — и был шофер злополучной машины. Бросилась в глаза его огромная сутулая спина.

На следующий день родственники Аки были заняты на кухне. Я время от времени заходил к ним туда. Мы быстро подружились. (Должен сказать, что в представлении Аки я был по-прежнему тем самым неудачливым студентом, обожавшим М.) Я сразу почувствовал, какие это милые люди. Всё они делали быстро и ладно, от этого вокруг них возникала атмосфера доброты и сердечности. Аки, его братья, пожилая загорелая женщина, вероятно, их мать, — все они улыбались мне, и взгляды их словно говорили: «Ужас, сколько работы!» Другие сидели себе по комнатам и молча переживали несчастье, а семейство Аки действовало на меня ободряюще. И говорили они как-то непринужденно, искренне. «Угораздило его попасть под машину! Я бы обязательно увернулся». Это сказал младший брат Аки, и сказанное не звучало в его устах кощунством. И в самом деле: смерть произошла с такой обыденной внезапностью, что трудно было сразу в нее поверить. А если бы на месте М. действительно оказался кто-нибудь другой? Да нет! Машина ведь была доверху нагружена металлическими конструкциями, тормоза были неисправны, к тому же она шла с огромной скоростью…

М. очень любил автомобили, хотя сам и не водил. Я пытался поставить себя на его место: наверняка ему и в голову не могло прийти, что какая-то машина способна загрести его под свои колеса. Сначала чувствовал я, как во мне вскипает злость, потом она сменилась страшной усталостью, а за ней пришла и вовсе нелепая мысль: М. только скрылся из виду. Ведь бывает же, что смерть человека воспринимается просто как его дальнейшее неприсутствие.

Ночью, во время заупокойной, я, по просьбе его матери, пошел в таксопарк, чтобы найти водителя, который отвозил в больницу умирающего М., и поблагодарить его. Там мне сказали, что М. увезли в больницу сразу же. Это немного утешило ее:

— Хорошо. А то ему было бы очень неприятно, если бы он чувствовал, что лежит израненный на виду у всех.

Когда я зашел на кухню, Аки сказал мне:

— М. похож на Лунную Маску[45].

Со вчерашнего вечера я не раз слышал это сравнение. У М. была сильно повреждена голова, в больнице ее забинтовали, да так и не сняли бинты после смерти. Все лицо было забинтовано, только для глаз и носа оставались прорези. Это было очень страшно. Не удивительно, что Аки и все другие возвращались с похорон с красными от слез глазами.

Чтобы написать объявление о панихиде, понадобились бумага, кисть и тушь. Я надел гэта (так было удобнее ходить по песку) и пошел в гостиницу.

Хозяин гостиницы не спеша растер тушь. Видя, как привычно он это делает, я попросил его написать объявление.

— Вы, наверное, в курсе дела? — спросил я.

— Да, слышал.

— Панихида завтра.

— Я не пойду. У меня самого сын недавно погиб под колесами. По нашему шоссе стало опасно ходить.

На обратном пути я вспомнил свои прогулки с М. И мне вдруг показалось: он знает, что я здесь, и смотрит на меня. Я остановился, стал с ним говорить. Шум прибоя усиливал это ощущение. «Пока тебя не было, столько всего произошло! Вчера вечером, например, заявился шофер и…»

Дома я встретил Аки и хотел ему рассказать, что сейчас разговаривал с М., но ничего не сказал, потому что боязливый Аки мог воспринять это как глупую шутку.

Судака я получил в подарок, когда в очередной раз приехал в N., это было уже после поминальной службы сотого дня. Лил дождь, и ему не видно было конца…

Родные и знакомые М. собрались, чтобы решить все вопросы, связанные с компенсацией. Достаточно практичных и к тому же не слишком занятых людей среди нас было немного, поэтому позвали и меня, но, думаю, так, на всякий случай. Правда, М. однажды полушутя заметил, что я, как служащий фирмы, пользуюсь особенным доверием семьи. Но я понятия не имел, какой от меня прок в данном случае.

Семья решила нанять толкового надежного адвоката. Друзья М. такого нашли. Казалось, он-то все и распутает, но… Мне, обыкновенному служащему, приходилось заниматься обыкновенными делами, а тут я понимал только, что дело будет долгое и семье М. придется запастись терпением. Я слушал все эти разговоры и чувствовал себя совершенным тупицей. Мало того, я заметил, что мысли мои совершают какой-то неожиданный и дурацкий поворот.

Если в двух словах, то из объяснений адвоката я уловил следующее. С самой компанией все ясно, так как обстоятельства сложились явно не в пользу ответчика, но поскольку размер компенсации должен быть по закону значительным, то дело сейчас идет о том, какую приемлемую для обеих сторон сумму следует определить, исходя из возможностей фирмы.

Тут и была загвоздка, ибо никто в точности этих возможностей не знал. Допустим, фирма (а она, вероятно, небольшая) обяжется выплатить компенсацию в течение нескольких десятков лет. Нетрудно себе представить, во что это практически может вылиться. Ведь у любой фирмы забота одна: избежать проторей. А если фирма обанкротится — какой с нее тогда спрос? Ну, а если, и того хуже, она возьмет и смошенничает, — дескать, мы обанкротились, а сама продолжит свои дела, только под другим названием?

Ответчика представлял некто Морита. Чем дальше, тем чаще к нему обращались, словно он проходимец или преступник: не «Морита-сан», а просто «Морита».

К моему удивлению, оказалось, что настроен я совсем не так, как надлежало бы в подобных обстоятельствах. Ведь я не только должен был требовать у ответчика выплаты компенсации, но и вообще ненавидеть его, не так ли?

Однако, — да не прозвучит это несколько выспренне, — все дело было в моральных основаниях, коими я руководствовался в своих отношениях с обществом. Они заметно расшатались. Я бы и хотел укрепить их, но… Не расшаталось ли мое внутреннее «я»? Кажется, порядком расшаталось. Я с пристрастием допрашивал сам себя. И не мог принять ни ту, ни другую сторону, и это меня мучило. Я ставил себя на место жертвы, на место преступника — тщетно! Я ведь был уже не тот молоденький студент. М. полагал, что, определившись на службу, я сделаюсь прагматиком. Но ведь он не мог знать меня теперешнего, не мог предвидеть, какие пять лет после окончания университета я проживу.

Нередко я задумывался: получится ли из меня практический человек? Но что такое практическое дело? Нечто вроде покоробившейся старой проволоки, путающейся в живой траве. Я, как служащий фирмы, принадлежу к некоей системе. Это я знаю. Как знаю и то, что, хотя служба в фирме вовсе не делает меня богаче, я неотъемлемая принадлежность этой некоей системы. Но вот у меня появляется противник (противная сторона, ответчик и т. д.), и я тут же начинаю представлять себе, каков он, и в конце концов не могу уже отделить себя от него. Это никуда не годится. Противник — это противник. Трус вроде меня только и может полагать, предполагать, а практических шагов не делает.

Мне было поручено одним из первых встретиться с ответчиком. Вот как во мне ошибались!

Стараясь говорить веско, адвокат сказал родственнику М., человеку очень спокойному:

— Итак, господин Ёсида, вам предстоит сделать первый шаг, встретиться с ответчиками и прозондировать почву.

На что Ёсида ответил:

— Мне бы хотелось, чтобы ко мне присоединился господин Ямадзаки.

Я от неожиданности согласно кивнул головой и про себя отметил: а ведь никто не хочет еще раз встречаться с этим шофером.

Да, действительно, спина шофера меня с самого начала поразила, даже испугала. Но почему? Я сам себя боюсь — пугливого, нерешительного… Однажды, — это было после смерти М., — в хороший, ясный день я вышел из офиса прогуляться по Гиндзе. И тут понял, что меня пугает: эта самая спина не позволяет мне встать на сторону справедливости.

В день похорон у ворот дома М. остановились двое — Морита и шофер. В руках у них были деньги — традиционное приношение семье покойного. Их приход ошеломил всех. Накануне я встречался с ними и знал их в лицо, поэтому вышел к воротам. Надо было заставить шофера уйти. Я подошел к нему, я ободряюще взял его за локоть и внушительно сказал: «Уходите. Вам не надо быть здесь. Пожалуйста, уходите». С застывшими лицами, не говоря ни слова, оба ушли. Гости, подходившие к дому, с недоумением оборачивались им вслед. Не помню, как долго я смотрел на удаляющиеся фигуры. Не думаю, что очень долго. Был миг, когда они как будто хотели вернуться, но в этот момент как-то столкнулись друг с другом, потом обреченно пошли дальше. Эта сцена прокручивалась в моей памяти, как кадры замедленной съемки. Мне стало неприятно, как будто я сделал что-то нехорошее.

В первую неделю после смерти М. дорожное происшествие было предметом оживленных разговоров. Кто бы что ни говорил об этом, казался мне неправым. И это, и прежде всего то, что в день похорон я проводил шофера как друга, заставляло меня стыдиться самого себя.

Ну, ничего не поделаешь. Каждый, бывает, оступается. Такова жизнь. Мне показалось, что это сказал кто-то из толпы на Гиндзе.

В начале июля как-то утром, когда я торопился на работу, позвонил Ёсида. Он сообщил мне, что на наше письмо пришел ответ, в котором сообщается, что представители фирмы завтра к трем часам приедут в N. Место встречи — дом М. Ёсида назначил сам, это как раз где-то посредине между двумя сторонами.

— В их ответе, — сказал Ёсида, — есть одна интересная фраза: «Шофер Сакияма на встрече присутствовать не будет в связи с его трагической смертью».

— Не пугайте меня.

— Я не шучу.

— Больше ничего не написано?

— Больше ничего.

— Они прислали письмо или открытку?

— Открытку. Авторучкой мелким почерком написана. Отправитель — Синноскэ Морита. Печати фирмы нет. Черт знает что!

Ёсида был служащим банка и хотел сказать, что ответ написан с недопустимой небрежностью. В голосе его явно звучало недовольство: «Да чего от них ожидать? Какая-то мелкая провинциальная контора».

Новость, которую сообщил Ёсида, была настолько ошеломляющей, что я лишился дара речи. Из горла вырвался не то хрип, не то стон. Я положил трубку и стал думать. Как же так? Мы как раз собирались с этим шофером встретиться. Трудно даже представить себе, что он трагически погиб. Я физически ощутил, как лихорадочно заработала голова, пытаясь привести мысли в порядок. Не мог думать только об одном: как отнесутся к этой новой смерти остальные — адвокат, знакомые, мать М.? Мысли окончательно смешались. Ёсида произнес четко: «трагическая смерть». Что кроется за этими словами? Возможных вариантов так много, что трудно остановиться на каком-нибудь одном. Я могу поверить в карму: шофер, задавивший человека, сам сбит машиной. Но поделиться этим предположением с Ёсидой, родственником М., я не мог, не настолько близки мы были. А может быть, за словами «трагическая смерть» подразумевается самое настоящее самоубийство? Эта мысль пришла в голову не случайно: у меня перед глазами постоянно была спина шофера, какой я ее увидел в день похорон М. Что-то непреодолимое заставило шофера Сакияму прийти туда. Я думаю, это естественно. Да, он должен был быть готов к тому, что его вышвырнут вон. Легко можно представить себе, какой ужас им овладел в тот момент. Любой на его месте испытал бы то же самое. Но ведь он должен был быть взят под стражу. Как все-таки он смог прийти? Неужто полиция города отпустила его из сочувствия?

Еще долго после похорон угрызения совести не давали мне покоя. На душе было скверно. Я шептал сам себе: а ведь, кажется, живу я, спрятавшись от взоров людей, украдкой, живу исключительно по своим собственным правилам. Я тайно сочувствую человеку, которого общество признало преступником, живу в обществе как трус, — это все наверняка навлечет на меня хулу, подобную той, которая однажды обрушилась на шофера.

Задумавшись об этом, я уже не мог подавить в себе такие мысли. Стыд обжигал меня все сильнее. Я живу в обществе с отлаженной шкалой ценностей добра и зла, но воспользоваться ею для логического оправдания своего поведения не могу. Внутри у меня пустота. Что-то во мне сломалось.

Странно: пока я еду на работу в электричке, в голове, как на черном экране, мелькают самые разные картины, под стать моему душевному состоянию. Вот я, пытаясь докопаться до причины гибели Сакиямы, еду в его фирму. Я могу это сделать: по работе мне уже приходилось бывать в этом городке с сорокатысячным населением, ехать туда поездом всего два часа. Прежде всего захожу в редакцию местной газеты, затем в контору фирмы, а потом в полицейский участок. Но до этого хорошо было бы встретиться с главой фирмы.

А что, если в моих действиях усмотрят какой-то особый смысл. Пожалуй, лучше появиться там в качестве уполномоченного семьи М. Разве не могу я, представляя потерпевших, навестить семью обвиняемого, тем более что она тоже стала потерпевшей, разве не могу я посочувствовать им?

И потому, что во всем этом было что-то абсурдное, налет театральности, я не только не прогонял эти мысли, а наоборот, еще больше подхлестывал их.

Я понимал, что мои поступки выглядят по-деревенски, что ли, (потому что это свойство — лететь на огонь, как бабочка, — характерно для жителей деревни), но другого способа выразить сочувствие семье погибшего я не знал. Прийти с соболезнованием в семью обвиняемого — значит вместе сопереживать, а на это посмотрят косо. А если народ там буйный, то еще и поколотят.

Ну что ж. Я охотно приму наказание, пусть и самое тяжелое. Вот такие жестокие — другого слова не найдешь — мысли буквально преследовали меня.

Утром я позвонил в рекламное агентство и попросил найти местную газету за двадцать седьмое июня. Через пятнадцать минут мне позвонили и сообщили, что газету нашли. По моей просьбе отыскали заметку о трагическом происшествии.

— Большая заметка, — сказал мне мужской голос.

И я подумал: а когда погиб М. — о нем тоже много печатали? В доме М. в этот день газету, кажется, убрали куда-то… Я попросил прочитать мне заметку по телефону. В ней, в частности, было сказано, что током был убит находившийся на металлической башне человек по имени Сакияма.

— Это ваш знакомый? — деловито поинтересовались по телефону. В голосе мужчины звучала еще и шутливая интонация. — Тут уж постарались, расписали, аж на целых три столбца.

— Почему? Может быть, потому, что фирма крупная?

— Нет, не в том дело. На эту стальную башню прикрепляли зеленый флаг с белым крестом — готовились к неделе безопасности; да вот обернулось как раз наоборот.

Мышка укусила кошку… «Что-то здесь не то», — подумал я и, подчеркивая каждое слово, сказал:

— Все произошло наверняка из-за небрежности.

— Да, конечно, он был слишком неосторожен…

Днем я пошел за газетой в агентство, еще раз внимательно прочитал заметку. По совершенно случайному стечению обстоятельств шофер Сакияма, виновный в гибели М., трагически погиб. Когда Сакияма поднялся на башню, чтобы прикрепить к ней флаг с символом безопасности, башня накренилась и задела висевшие совсем рядом провода высоковольтной линии.

С утра я был так возбужден, что покрылся испариной, теперь она прошла, и мне стало зябко. За окном агентства сверкала умытая дождем улица. Собственная нервозность злила меня. А когда я подумал, что это смерть М. сделала меня таким раздражительным, я совсем вышел из себя.

Когда после похорон я вернулся в Токио, где жил вместе с братом, учеником средней школы, я побил его, собственно, из-за пустяка. Брат был близорук, а носить очки отказывался. «Без очков ты попадешь под машину!» — рассердился я и, не желая того, поднял на него руку. «Надень сейчас же!» Как мне показалось, мой приказ на брата (он на десять лет моложе) не подействовал, я ударил его.

Но что было истинной причиной? Отчего я сорвался? Не оттого ли, что у меня перед глазами постоянно была вызывающая жалость спина шофера Сакиямы и она меня мучила более, чем смерть М.?

Я поехал в N. дневным поездом. В вагоне было душно. Пассажиры сидели, изнуренные жарой.

У выхода я столкнулся с Ёсидой, который ехал в другом вагоне. В последнее время не раз я приезжал в дом М., но в обеденный час — впервые.

Пришли в дом М., сели передохнуть. Дом опустел, его собирались отремонтировать и сдать в аренду либо продать. Родные М. хотят, видимо, избавиться от него еще и потому, что слишком много неприятного с ним связано.

Мы вышли на веранду, и я стал есть купленные в Йокогаме сюмай[46]. Ёсида к ним почти не притронулся.

Из дворика, где разросся бамбук, доносился шум веток и дождя.

— Ну, как будем вести разговор дальше?

— У Мориты есть земельные участки; банки, с которыми он имеет дела, — мы это проверили, — солидные. Начнем драться.

— Да, главное — начало.

Ровно в три, как и было условлено, пришли Морита из фирмы «Морита сэйсакудзё» и с ним еще один мужчина, которого Морита представил как своего зятя. Оба оказались несговорчивыми.

Как и в день похорон, Морита был в коричневой рубашке и обычных брюках, — создавалось впечатление, что это его повседневная рабочая одежда. Во время службы у гроба покойного именно она вызвала всеобщее возмущение. Когда его назвали убийцей и сказали, что на нем одежда, которая еще пахнет кровью, Морита сначала опешил, а потом пришел в ярость. Чистая, без единой морщинки, одежда, пустой карман на груди свидетельствовали о том, что у него это была выходная одежда.

В газетах писали, что Морите шестьдесят два года, но выглядел он старше. Заговорив об обстоятельствах гибели Сакиямы, он совершенно запутался и сам признался в этом.

— Сакияма готов был всю жизнь работать и платить семье пострадавшего. И потом, на могилу ходил… Нашел ее и тайком приходил. Так ведь умер уже он… Жена осталась, дети… Я был у них сватом. Такие вот дела…

От матери М. я тоже слышал, что шофер бывал в храме, где захоронен М.

Я слушал этот поток слов, и во мне вскипало раздражение. Мне показалось, что Морита уводит разговор в сторону.

Ёсида заговорил о старой матери М., просил подумать об остальных членах семьи.

Зять Мориты, производивший впечатление человека мягкого, приветливого, но упорного, сказал:

— Мы хотели сначала выслушать ваше мнение, а потом обсудить вопрос в фирме. Затем и пришли сюда.

На этом беседа закончилась.

Мы вели дело с помощью адвоката, и они, видимо, тоже наняли своего. Так что, собственно, эта встреча была ни к чему. Что бы мы ни пытались обсудить — каждый раз между нами возникала новая стена. Разговор шел туго, как мы и предполагали.

Мне лично нечего было сказать. Но уверенное спокойствие одного из противников заставило меня подумать о том, что, раз уж дело начато, надо его скорее завершить.

По небу быстро плывут тучи. Льет дождь. Все окутано дымкой. В это время дня шума волн не слышно.

Гости попрощались и ушли.

Я надеваю гэта и выхожу на улицу. Надо подумать немного, и хочется просто прогуляться.

За домом М. смотреть некому, он почти весь заколочен. Только Аки иногда приходит сюда.

Я опять думаю о Сакияме. Если бы он был жив и нас увидели вместе — чем бы это, интересно, кончилось? С новой силой вспыхнула ярость: почему Сакияма не остался жить? И почему, почему я так сильно сочувствую человеку, который, словно камень, отшвырнул своей машиной себе подобного?

В воротах появился Аки; он ходил домой за судаком и исааки, которого поймал позавчера, выпотрошил и разрезал на куски.

— Какая вам больше нравится? — спросил он меня и Ёсиду. Зная, что я люблю рыбу, Аки хотел сделать мне подарок. Ёсида тоже любил рыбу; когда мы, бывало, обедали вместе, он много рассказывал о ней. Я предложил Ёсиде выбрать первому.

— Большая рыбина. — Он приподнял исааки, как бы взвешивая его.

— Да и судак хорош, — похвалил я другую рыбу.

— Ну что, судака возьмешь? — спросил меня Аки.

— Давай.

Тут и Ёсида сказал:

— Бери судака, сейчас для него самое время.

Мне было приятно услышать это от Ёсиды. Да и Аки как будто с самого начала собирался подарить мне судака.

Я пошел к увязшим в песке воротам, и тут в голове мелькнуло: а вдруг Морита увидит меня сейчас с судаком под мышкой? И опять перед глазами, как живой, появился шофер. Вот тогда я впервые подумал, что никудышный я человек. Почему я не мог отказаться от подарка? Я пришел к выводу, что, хочу — не хочу, а должен принять сторону М. Хотя я живу в мире, где в любой момент все может повернуться на сто восемьдесят градусов…

Руки как будто налились свинцом. «Как тяжело», — пробормотал я и разжал пальцы, которыми держал судака.

В этом году, а точнее, примерно за неделю до смерти М., мне исполнилось тридцать лет. Прошло почти полгода.

1972

ХИДЭТАКА ТЭДЗУКА

САД С ОПАВШЕЙ ЛИСТВОЙ

Перевод И. Львовой

I

Сюхэю Хираки шестьдесят девять лет. Жена его умерла три года назад, сын и невестка в позапрошлом году уехали к месту новой службы в район Тохоку, и теперь Сюхэй живет один. С молодых лет он приобщился к литературному движению, стал, можно сказать, профессиональным писателем, но в последнее время почти не пишет; он служит — редактирует, правит верстку, изредка публикует небольшие заметки и председательствует в районном Обществе охраны здоровья и быта…

Сюхэй издавна питал слабость к животным, подбирал и кормил бродячих собак и кошек, но эти собаки и кошки тоже мало-помалу все перемёрли, и сейчас у него осталась только одна птичка, ручной самец рисовки. Она попала к нему случайно — птицу подарила соседка, приятельница покойной жены, когда летом прошлого года переезжала в новый жилой массив. В придачу она дала Сюхэю маленький стульчик: будет вам подставка для клетки… Сюхэй поставил клетку возле стенного шкафа в столовой и старательно заботился о пичужке; задавал корм, менял воду, устроил миниатюрную ванночку для купания. Вот только покупать для рисовки зелень было довольно хлопотно, и вместо зелени он поил ее молоком.

Так они и жили; постепенно птица совсем привыкла к Сюхэю. Когда по утрам он открывал раздвижные ставни в столовой или вечерами возвращался домой, она громко чирикала, перепрыгивая с жердочки на жердочку. Молоко он обычно давал ей после ужина, на большом, врезанном в пол котацу, заменявшем Сюхэю обеденный стол: открывал дверцу, звал: «Ну-ка, пожалуйте сюда!» — и рисовка, помедлив секунду-другую, как бы проверяя, что творится снаружи, тотчас же с легким шорохом крыльев вылетала из клетки и обязательно садилась Сюхэю на плечо, а то и прямо к нему на лысину, на макушку.

…Стоял март. Уже отцветала сакура, но холод еще держался, дни тянулись пасмурные, с мелким моросящим дождем.

Покончив с несложным ужином собственного изготовления и облачившись сразу в два стареньких вязаных жакета, Сюхэй, греясь у котацу, рассеянно смотрел телевизор. Передавали программу «Песни и пляски родного края». Эту программу он считал более или менее занимательной. Правда, физиономия у ведущего была довольно-таки противная, какая-то похотливая, зато приятно было глядеть на оживленные лица зрителей, да и деревенские песни и пляски иной раз попадались прелюбопытные.

Но сегодня вечером Сюхэй чувствовал, что устал. Четыре дня он, не разгибаясь, работал над срочной рукописью. Стоило ему чуть-чуть переутомиться, как это сразу же сказывалось на самочувствии, — наверное, давали себя знать годы… Он даже поленился выпустить рисовку, которая давно уже щебетала и суетилась в своей клетке, сидел, курил, думал: «Выпить, что ли, рюмочку виски, да и лечь спать пораньше!..» — как вдруг раздался телефонный звонок.

Сюхэй медленно встал, сунул окурок в чашку, выключил телевизор, — передача совсем перестала его занимать, — и подошел к телефону, стоявшему рядом с телевизором на маленьком шкафчике с чайной посудой.

— Сюхэй-сан, вы?.. Это я, Хацу. Я звоню из Хикари… — четко, несмотря на дальнее расстояние, послышался моложавый, с характерным акцентом голос его невестки, жены покойного брата, по-прежнему жившей на родине. Сюхэй удивился.

— Да, это я… — Неожиданный междугородный звонок заставил его невольно насторожиться.

— Здравствуйте, Сюхэй-сан! Понимаете, это вышло так неожиданно… В будущем месяце я приеду в Токио… Шестого числа…

— А что случилось? Почему вдруг?.. — спросил Сюхэй, все еще удивляясь этому внезапному звонку.

Невестка О-Хацу была четырьмя годами младше Сюхэя, в этом году ей исполнилось шестьдесят пять. Его старший брат, служивший в городском муниципалитете, скончался пятнадцать лет назад, а она по-прежнему жила на родине, в родном доме, в семье приемного сына Сигэру, работавшего на предприятиях компании Кудамацу. Трудолюбивая, работящая, она до сих пор выращивала овощи на довольно обширном участке, ступенчатыми террасами поднимавшемся за домом, и очень любила раз в год отправиться куда-нибудь путешествовать.

— На этот раз я приеду с отрядом УИД…

— Как, как?.. — не понял Сюхэй.

— Отряд по уборке императорского дворца…

— Ах, вот что! — наконец-то уразумев, о чем идет речь, сказал Сюхэй невольно более резким тоном.

— Сигэру говорит — вы будете недовольны, когда узнаете, но ведь приехать в Токио и не сказать вам тоже как-то нехорошо… — немного понизив голос и словно бы извиняясь, сказала невестка.

В конце концов выяснилось, что она приедет в Токио шестого числа, экспрессом «Сакура», прибывающим в одиннадцать тридцать, в составе Отряда по уборке императорского дворца. В Отряде около пятидесяти человек прямо с вокзала их на автобусе отвезут в гостиницу «Кудан-Кайкан», там они проживут всю неделю поэтому на сей раз ей, возможно, не удастся у него побывать, а ей хочется передать ему кое-какой гостинец… Не может ли он встретить ее на Токийском вокзале?

Все это было так неожиданно, что Сюхэй на какое-то время почти опешил. Повесив трубку, он в растерянности несколько минут стоял неподвижно, потом снова присел к столу. Из груди невольно вырвался вздох.

Вскоре, несколько успокоившись, Сюхэй достал из шкафчика квадратную бутылочку, налил виски в чашку, разбавил водой и стал отпивать маленькими глотками.

«Отряд по уборке императорского дворца»… Эти слова напомнили ему одну встречу двадцатилетней давности.

Это случилось всего через два-три года после окончания войны, в самый разгар инфляции. На станции электрички Синдзюку часами стояли длинные очереди людей, дожидавшихся, когда наконец подойдет поезд — немногие уцелевшие, полуразрушенные вагоны. В этой толпе Сюхэй совершенно случайно столкнулся с Отрядом по уборке дворца, — в те годы его называли Отрядом служения родине… Группа состояла из одних женщин, по виду — крестьянок, лет тридцати пяти — сорока, мелькнули и молодые, девичьи лица. Женщин было десятка два, все из префектуры Тояма, все в рабочих куртках, в шароварах, с большими тяжелыми узлами за спиной.

Да, он точно помнит, они сказали, что приехали по указанию Женского общества. Билеты, питание — за все пришлось платить им самим. Разгневанный Сюхэй набросился на молодого мужчину с белой повязкой на рукаве, очевидно, распорядителя, встречавшего эту группу. «Опять вы взялись за старое?!» — в сердцах кричал ему Сюхэй…

Сюхэй вспоминал эту встречу, поразившую его двадцать с лишним лет тому назад, а перед его мысленным взором вставало скуластое, несколько упрямое, но добродушное, честное лицо невестки О-Хацу.

II

Нужно было ходить на работу, заседать на собраниях, а кроме того — покупать продукты, ежедневно готовить себе еду, иногда заниматься уборкой, стиркой. Незаметно летели дни.

Утро шестого числа, во вторник, выдалось туманное, насквозь пропахшее смогом, но вскоре робко проглянуло солнце. Погода стояла довольно теплая.

Справившись с железнодорожным расписанием, Сюхэй узнал, что экспресс «Сакура» прибывает в одиннадцать тридцать на девятый путь. Настроение у него было почему-то подавленное. Однако не пойти он не мог. Сидя за большим столом в рабочей комнате, он непрерывно курил сигарету за сигаретой и по мере того, как шло время, странным образом нервничал, не в силах обрести хладнокровие.

Было уже без десяти десять, До Токийского вокзала можно спокойно добраться за час, если ехать электричкой линии Одакю до станции Синдзюку, а там пересесть на скоростной поезд, идущий без остановок… Выходить было рановато, но Сюхэй решил, что ему лучше, пожалуй, побыть на воздухе, и начал собираться. Он долго разыскивал свой берет, который вечно где-нибудь забывал, пока наконец не вспомнил, что засунул берет в карман плаща.

Заперев входную дверь, Сюхэй неожиданно для самого себя зашагал в направлении, прямо противоположном станции электрички. В этом пригородном районе появилось много новых жилых домов, по узкой дороге непрерывно неслись машины. Сюхэй свернул во двор храма, прошел тихой сосновой аллеей, миновал несколько доцветающих деревьев сакуры и снова очутился на суматошном шоссе, где непрерывно грохотали автомобили.

Подождав несколько минут на остановке у почты, Сюхэй сел в автобус, идущий к Южному входу Токийского вокзала.

Автобус был наполовину пуст, маршрут еще только начинался. Опустив плату в ящичек, висевший рядом с водителем, Сюхэй уселся на одиночном переднем сиденье, сразу у входной двери. Уже больше двух лет не случалось ему ездить этим автобусом — Сюхэй вообще не любил шумных улиц и сам не мог бы сказать, почему сейчас решил ехать автобусом. Он взглянул на ручные часы — было уже почти десять минут одиннадцатого.

Вскоре, миновав шлагбаум железнодорожной линии Тамагава, автобус выехал на проспект Сэтагая и очутился в потоке машин. То замедляя, то убыстряя ход вместе с этим потоком, он подъезжал к остановкам у тротуара, потом снова медленно полз вперед. Теперь в автобусе было уже полно пассажиров.

Через стекло водителя перед Сюхэем открывалась широкая панорама улицы. Появилось много новых пешеходных мостиков-переходов, высились многоэтажные жилые дома, — он давно не бывал здесь и теперь замечал, как сильно все изменилось. Особенно бросалось в глаза, как много стало машин, бегущих по мостовой, ширина которой осталась прежней.

У перекрестка Сангэндзяя образовалась настоящая пробка. Бесчисленные грузовые и легковые автомобили впритык один к другому выстроились двумя рядами на оживленной торговой улице и никак не могли сдвинуться с места. Видно было, как вдали, у перекрестка, над которым повис пешеходный мост, сплошным бурлящим потоком несутся крыши автомашин, мчащихся по проспекту Тамагава.

Не раз зажигался и снова гас зеленый глаз светофора, прежде чем автобус выехал наконец на проспект Тамагава. Трамвай здесь сняли, его сменило метро, проезжая часть улицы значительно расширилась. Вскоре посреди дороги замелькали опорные столбы скоростной надземной дороги.

Надземная дорога в этих местах была новостью для Сюхэя, он удивленно озирался по сторонам. Сперва двойным рядом тянулись могучие бетонные столбы, но по мере приближения к району Сибуя появились мощные железобетонные балки, словно нависавшие над узкой, запруженной машинами мостовой. По обеим сторонам проспекта тянулись высокие деловые здания и магазины, для пешеходов, среди которых попадались и дети, были устроены тротуары, и все же Сюхэю невольно думалось, что эти улицы приспособлены только для движения автомашин, а людям здесь места нет…

Чтобы добраться до перекрестка Догэндзака в районе Сибуя, понадобилось сорок минут. «Если и дальше так пойдет дело, как бы не опоздать…» — забеспокоился Сюхэй, но при виде давки и толчеи на площади перед станцией электрички не решился выйти и остался сидеть на месте.

Теперь автобус ехал по проспекту Аояма. Сюхэй засунул руки в карманы плаща, закрыл глаза и, откинувшись на спинку сиденья, погрузился в смутные размышления. Ему вспомнилась газетная статья, прочитанная несколько дней назад. Токио — самый загрязненный город в мире, писала газета, два миллиона автомобилей ежегодно выбрасывают здесь в воздух семьсот тысяч тонн углекислоты, а заводы отравляют атмосферу, вырабатывая семьсот пятьдесят тысяч тонн ядовитых газов… Когда Сюхэй открыл глаза, ему показалось, что он воочию видит эту картину.

Он почему-то устал и незаметно для себя задремал. Внезапно опомнившись, он увидел, что автобус застрял у перекрестка Хибия, в самой середине бесконечной вереницы машин. До прихода поезда осталось всего восемь минут.

Вскоре автобус одолел перекресток и снова покатился вперед, но Сюхэй нервничал. То и дело поглядывая на ручные часы, он сердился на себя за то, что сел в этот автобус, ползущий, как черепаха. В квартале Юракутё автобус, теперь уже наполовину пустой, круто свернул под путепроводом влево и бежал теперь, очевидно, в районе Маруноути, потому что кругом тянулись новые высокие ультрасовременные здания. Сюхэю вдруг показалось, что он едет куда-то в неправильном направлении…

— Скажите, ведь мы подъедем к Южному входу, да? — приподнявшись, громко, взволнованно спросил охваченный тревогой Сюхэй у сидевшего наискосок от него шофера, как бы требуя подтверждения.

Усатый толстый шофер молча кивнул.

Наконец автобус прибыл к конечному пункту у здания Марубиру и подрулил к веренице других машин. По другую сторону площади виднелось старинное красное кирпичное здание Токийского вокзала. Сюхэй растерялся. Оказалось, что он ошибся — он был уверен, что Южный вход находится с другой стороны вокзала, в новом здании, выходящем на площадь Яэсугути. Часы показывали ровно одиннадцать тридцать.

Он прибежал на девятый путь, но опоздал. Поспешно вернувшись назад, спросил у шофера, как пройти ко входу Яэсугути, выскочил из автобуса и вместе с толпой пешеходов, расталкивая их на ходу, заторопился перейти широкую улицу, благо загорелся зеленый свет. Вчера он позвонил на вокзал в справочное бюро и на всякий случай удостоверился, что стоянка автобусов для пассажиров, прибывающих коллективно, находится на углу улицы Гофукубаси.

От Северного до Южного входа вдоль фасада вокзала расстояние было изрядное. Когда Сюхэй добрался до тоннеля, ведущего на площадь Яэсугути, он уже задыхался. Во рту пересохло, грудь так сдавило, что стало больно дышать. Он остановился, тяжело переводя дыхание, но стоять без движения тоже было немыслимо, и он снова медленно поплелся вперед.

Идущие сзади обгоняли его, спешившие навстречу — толкали. Миновав тускло освещенный тоннель с низким, нависающим над головой потолком, он очутился наконец в светлом, огромном вестибюле Токийского вокзала, выходящем на площадь Яэсугути. После прибытия поезда прошло уже семь минут…

Это было необычное помещение, с откровенно обнаженными опорными столбами, подпиравшими верхние этажи, где расположился вокзальный универмаг. Огромное светло-бежевые четырехгранные колонны, за которыми виднелся проход к перронам, тянулись двумя рядами с интервалом в пять метров. Сюхэй осмотрел все вокруг, потом, волоча ноги, дошел до Центрального входа, но группы, похожей на Отряд по уборке императорского дворца, нигде обнаружить не удалось. Делать нечего, — он снова вернулся ко входу Яэсугути и, избегая толпы в проходах, остановился возле одной из колонн, поближе к выходу на стоянку Гофукубаси. Отсюда хорошо просматривались толпы людей, спешивших с поезда и на поезд со стороны Яэсугути, а вдали, за вереницей колонн, виднелись казавшиеся совсем крохотными фигурки людей, входивших через Центральный вход. Большие электрические часы на другом конце вестибюля показывали одиннадцать часов сорок одну минуту…

Прошло уже одиннадцать минут после прихода поезда, было от чего нервничать, но Сюхэй решил все-таки подождать здесь еще немного. Спина ныла, во рту пересохло. И сам он, с этой своей тревогой и беготней, вдруг показался себе каким-то жалким.

Вдруг он заметил группу людей, приближавшихся со стороны Центрального входа. Сперва дальнозоркий Сюхэй не разглядел хорошенько, куда именно идут эти люди, но, присмотревшись получше, увидел, что они и в самом деле направлялись сюда. Группа была довольно многочисленная. «Уж не они ли?» — подумал Сюхэй и двинулся навстречу. Чем ближе он подходил, тем отчетливее видел идущих впереди двоих мужчин с лиловыми флажками в руках. Все еще сомневаясь, Сюхэй остановился в ожидании у одной из колонн.

Группа неторопливо приближалась, все несли громоздкие чемоданы.

Впереди, перекинув через плечо лиловый флажок на коротеньком древке, шел низкорослый, скуластый мужчина лет пятидесяти в черном пыльнике и фетровой шляпе. В левой руке он нес большой черный чемодан, на рукаве виднелась лиловая повязка. Такая же повязка была и у второго мужчины, шедшего рядом. Этот был крепкого сложения, лет сорока пяти, по виду — служащий. У него не было чемодана, в руке он держал флажок, выставляя его вперед. На лиловом полотнище выделялись две строчки иероглифов, написанных белой краской: «Отряд по уборке императорского дворца» и — маленькими иероглифами — «Префектура Ямагути».

Следом за возглавлявшими колонну мужчинами мимо Сюхэя неторопливой походкой один за другим стали проходить люди, специально приехавшие в Токио, чтобы навести чистоту во дворце императора. У Сюхэя вспотела шея, язык, казалось, присох к гортани. Он пришел сюда, чтобы встретить свою невестку, но невольно пристально вглядывался в каждого из проходивших мимо людей.

У всех без исключения на груди был приколот значок — большой лиловый искусственный цветок глицинии, все без исключения несли объемистую поклажу. Все пожилые, под шестьдесят. Женщин вроде бы большинство. Мужчины одеты по-европейски, женщины в праздничных кимоно.

Бесстрастные, морщинистые, загорелые лица, причудливо контрастируя со скромными выходными кимоно, безошибочно выдавали в них крестьянок. Попадались мужчины в кепках, в старомодных коротких пальто, некоторые в обеих руках несли узлы, завернутые в фуросики. Почти у всех были большие виниловые чемоданы и узелки. Сюхэй, ожидавший встретить группу, состоящую только из женщин, с удивлением увидел, что почти половину отряда составляли мужчины.

— Сюхэй-сан! — неожиданно послышалось рядом. Сюхэй опомнился. Перед ним, сощурив глаза в улыбке, низкорослая, в светлом кимоно, со значком на груди, стояла невестка О-Хацу с чемоданом в руках.

В последний раз он видел ее три года назад на похоронах жены.

Сюхэй почти силой вырвал у нее чемодан и зашагал рядом в конце колонны, извиняясь за опоздание и объясняя, что решил подождать ее здесь, по пути на автобус.

— А я уже беспокоилась, думала — не придете… Ведь я привезла вам моти… — Узелок с моти любезно согласился поднести один мужчина из их отряда. — Поскорее разберите их и сразу же положите в воду, ведь погода на дворе теплая… — говорила невестка.

Сюхэй с состраданием глядел на невестку, тащившуюся в самом конце колонны, и ему чудилось, словно на него веет ароматом родной земли.

Отряд по уборке императорского дворца под водительством шагавшего впереди человека с флажком вышел к стоянке автобусов для групповых экскурсантов — унылое пространство, со всех сторон зажатое высокими зданиями, похожее на ущелье среди бетонных громад. У широкого тротуара ожидали три автобуса. Улица Гофукубаси, видневшаяся в конце ущелья, отчетливо отделяясь, казалась светлой, как будто смотришь на нее из тоннеля.

Отряд все в том же порядке остановился у первого автобуса. Люди входили по одному через переднюю дверь, рядом с шофером. Мужчина с повязкой на рукаве стоял у двери, как бы проверяя входивших.

В это время, пробравшись между автобусом и шеренгой людей, к Сюхэю и его спутнице подошел загорелый, бородатый коренастый мужчина лет пятидесяти пяти и опустил на тротуар узел в цветастом фуросики, нести который ему, как видно, не составляло труда.

— Ах, спасибо, спасибо, вы меня очень выручили! — поблагодарила невестка и представила мужчину Сюхэю: — Это тот самый человек, который помог мне нести моти…

Мужчина смущенно заулыбался, отчего в уголках век побежали морщинки, поклонился и снова занял свое место в колонне.

Почти все уже уселись в автобус. Подошла очередь садиться невестке.

— Если сможете, позвоните. Я за вами приеду! — подавая чемодан, сказал ей на ухо Сюхэй.

В кои-то веки она приехала в Токио, обидно, если не удастся даже толком поговорить… Сюхэю хотелось расспросить невестку о родных местах, но его интересовал также и этот Отряд по уборке императорского дворца. Последним, слегка поклонившись Сюхэю, вошел низкорослый, скуластый человек с повязкой на рукаве, очевидно, распорядитель, и автобус тронулся. Вскоре, оставляя позади струйку выхлопных газов, он свернул на улицу Гофукубаси.

Стоянка с двумя пустыми автобусами, в которых не было ни души, казалась совсем безлюдной. Сюхэй подошел к одиноко торчавшему у стены узлу с моти и приподнял его. Рука сразу же ощутила изрядную тяжесть. Он снова опустил узел на землю и остановился в нерешительности. На душе почему-то стало тоскливо.

III

Прошло несколько дней, но образы людей из Отряда по уборке императорского дворца, приехавших из далекой провинции, неотступно преследовали Сюхэя.

Все они, кроме невестки, были ему совсем незнакомы, но их молчаливые, напряженные, старческие загорелые лица то и дело всплывали в памяти. Все это были лица людей, состарившихся в бедности и в труде. В сознании Сюхэя они невольно ассоциировались с какой-то толпой рабов, насильно согнанных вместе.

Вот уже несколько лет, как после «поправок» к Договору о безопасности и в особенности с началом американской войны во Вьетнаме все больше усиливалась армия — теперь она именовалась «силами самообороны»; в самых различных сферах жизни все явственнее давали себя знать признаки возрождения милитаризма. Фигура императора, в первые послевоенные годы отступившая было куда-то в тень, словно подхваченная этой волной, постепенно стала снова то и дело маячить на первом плане.

Годы учебы Сюхэя прошли в довоенное время, в условиях культа милитаризма и императора. Испытал он и солдатскую службу, подвергался постоянным гонениям на основании «Закона о сохранении спокойствия»; в довершение всех горестей, в самом конце войны потерял старшего сына Сэйити, мобилизованного на трудфронт, и теперь, когда взгляд его случайно падал на портрет императора, этого усатого человека с вечно отсутствующим выражением лица, Сюхэю почему-то всегда чудилась зловещая тень войны…

Нынешний Отряд по уборке дворца выглядел совсем иначе, чем двадцать лет назад. Молодежи не было вовсе, зато мужчин стало больше — почти половина всего состава. Численно отряд тоже вырос, порядок был четкий, организованный. Чувствовалось, что за этим мероприятием стоит достаточно мощная организация, мобилизующая людей.

Через четыре дня, в субботу вечером, неожиданно позвонила невестка.

…Завтра воскресенье, выходной день, на работу идти не надо, все поедут на экскурсию в Никко, но она уже была там три года назад вместе с Сюхэем, поэтому в воскресенье хотела бы навестить его дома… Сюхэй ответил, что ему это как раз очень удобно, утром он приедет за ней в гостиницу, но привычная к разъездам невестка сказала, что доберется сама. В конце концов договорились, что она позвонит ему со станции электрички Одакю.

Воскресенье выдалось теплое, погода была отличная. Как всегда по воскресеньям, на шоссе позади дома машин было гораздо меньше; было относительно тихо.

С утра пораньше Сюхэй навел порядок в столовой и в кухне, — там давно уже требовалась уборка, — потом, надев спортивную обувь, отправился на торговую улицу купить фрукты и сладости. Около одиннадцати зазвонил телефон. Встретив невестку на станции, Сюхэй вместе с ней вернулся домой.

— Э, да у вас все блестит! — усевшись в столовой возле большого котацу, сказала невестка, оглядев комнату. Сюхэй, криво усмехнувшись, пояснил, что занимался уборкой перед самым ее приходом, в первый раз за неделю. Ему не терпелось разузнать все подробности об Отряде.

На обед были суси. Сюхэй расспрашивал невестку о ее житье-бытье, хвалил ее подарок — вкусные моти — рисовые колобки. Половину колобков он роздал своим товарищам из Общества по охране здоровья и быта, жившим поблизости, так что он мог добраться до них пешком, остальные положил в большой горшок и каждое утро менял воду. Колобки, приготовленные дома, на родине, имели все тот же с детства знакомый вкус, будивший сотни дорогих сердцу воспоминаний.

Покончив с едой и приступив к неторопливому чаепитию, Сюхэй завел разговор об Отряде. Он начал с вопроса о том мужчине, который помогал невестке нести узелок с моти, потом спросил, что они делали после того, как он расстался с ней на вокзале, и, вопрос за вопросом, по порядку расспросил обо всем.

Как он и думал, почти все участники отряда были крестьяне. Человек, помогавший невестке с вещами, — репатриант, после войны вернулся на родину из Кореи, теперь живет в доме, принадлежащем городскому муниципалитету, работает в профсоюзе рыбной промышленности… Из живущих в этих коммунальных домах в Отряде будет, пожалуй, человек шесть, почти все — репатрианты из Кореи или Маньчжурии. Невестка с ними мало знакома, но, кажется, один из них плотник, шестидесятилетний старик…

С вокзала автобус отвез их в гостиницу «Кудан-Кайкан», там всех разделили на звенья и прежде всего повели отдохнуть на третий этаж, в комнату, убранную по-японски, с циновками на полу. Звенья составлялись человек по семь-восемь, из мужчин и женщин отдельно. После обеда все снова сели в автобус и поехали на экскурсию в Асакуса. Работать предстояло с завтрашнего утра.

В половине восьмого — подъем. Все поспешно собрались, мужчины надели спецовки, женщины — шаровары, белый передник. Отправление в восемь… Покончив с завтраком, выстроились по звеньям перед начальником, уже ожидавшим у автобуса с флажком в руке и тоже в полной рабочей экипировке. Сразу началась перекличка. У всех — и у женщин, и у мужчин — на ногах резиновая рабочая обувь, все заранее запаслись белыми рукавицами и белыми головными повязками-полотенцами.

— А спецовки и обувь эта — их выдали вам в гостинице? — невольно вырвалось у Сюхэя.

— Нет, что вы, все сами обзавелись, заранее… И фартуки тоже — предупредили, чтоб обязательно были белые. Все привезли по три штуки, ведь белое быстро пачкается…

На территорию императорского дворца въехали через Ворота Цветущих Колокольчиков, автобус подвез их до самого места, к конторе, где принимают отряды приехавших работать. В просторном помещении уже ждало несколько служащих Министерства двора из отдела, ведающего уборкой. Все построились, опять была перекличка; потом староста доложил о количестве прибывших. После этого один из служащих, очевидно, начальник, похвалил их за усердие, за то, что, невзирая на дальний путь, они приехали, чтобы убрать дворец, объяснил, из чего будет состоять работа, и сделал ряд наставлений.

Работу всем дали разную, в зависимости от пола и возраста. Мужчины распиливали старые деревья, очищали от веток, а ветки аккуратно связывали, некоторым досталась более тяжелая работа — нужно было разобрать бетонную стену, а женщин, почти всех, послали убирать сад. Были сделаны специальные указания — громко не разговаривать, поодиночке не ходить, не мочиться где попало и т. п.

Несколько женщин послали на огород, остальным, в том числе и невестке, выдали большие плетеные корзины, метлы, грабли, серпы, и один из служащих отвел их в огромный, просторный сад.

Под большими деревьями без конца, без края расстилался зеленый дерн. Кругом стояла глубокая тишина. Иногда по верхушкам деревьев порхали большие птицы — вроде бы голуби…

Работа женщин состояла в том, чтобы привести в порядок дерн на этом участке. Они собирали в кучу опавшие листья и складывали в корзинки, выбирали из дерна маленькие камешки, кончиком серпа аккуратно срезали каждую сорную травинку, осторожно обходя при этом растения, возле которых на маленьких бамбуковых колышках имелись надписи. У невестки сразу же разболталась рукоятка серпа, чуть-чуть не отвалилась, так что пользоваться серпом она не могла. Пришлось выдергивать сорняки руками. Сухую листву, камешки, сорняки нужно было складывать по отдельным корзинкам.

В полдень в конторе раздали коробочки с едой. Обеденный перерыв продолжался примерно час.

Затем опять пошли на работу. Это только говорится: «один участок», вроде бы и не много, но этот участок оказался таким обширным, что всем хватило работы, а ведь их было больше двадцати человек, да и то ушла уйма времени… Только к трем часам они наконец-то убрали все дочиста. И тут им велели отобрать из палой листвы самые красочные, красивые листья, переложить их в отдельную корзинку и снова разбрасывать понемножку, но не сплошь, а с маленькими промежутками…

— А это еще зачем? — ошеломленно спросил Сюхэй.

— Понимаете… — начала невестка, но вдруг, как будто чего-то застыдившись, понизила голос. — Говорят, его величество император не любит, если сад убран чересчур чисто… Ну, вот и разбрасывают поэтому палую листву… Наверное, так считается более элегантно…

…Работали до половины пятого. В контору вернулись с тяжелыми, полными корзинами, выбросили содержимое в специальный контейнер для мусора, потом вымыли руки, ноги, в пять часов снова была общая перекличка, и после этого на автобусе вернулись в гостиницу. Там выкупались, поужинали. После ужина — свободное время. В половине десятого опять перекличка по звеньям, и в десять часов — в постель.

Так повторялось изо дня в день.

— Всю жизнь мечтала хоть разок поглядеть бы, пока жива… Да, ничего не скажешь, дивное место! — прихлебывая чай, говорила невестка, в восторге оттого, что счастливый случай неожиданно помог осуществлению ее мечты.

Сюхэй отчасти понимал, откуда у невестки такие мысли.

Оба они, и он, и невестка, начиная с семилетнего возраста, когда они впервые пошли в начальную школу, каждое утро стояли по стойке «смирно», повернувшись лицом к востоку, на торжественной церемонии на школьном дворе, а если шел дождь, то в классе. Директор школы командовал: «Низкий поклон дворцу, где пребывает его величество император!» — и они должны были кланяться чуть ли не до земли. И так — каждое утро, в течение шести лет… Но и это еще не все: в пятом, в шестом классе он должен был, как молитву, затвердить наизусть имена всех императоров, начиная с Дзимму.

— Ну, а самого императора-то удалось повидать? — спросил Сюхэй. Кто-то говорил ему, будто император выходит приветствовать приезжающих для уборки.

…Вчера утром руководитель предупредил их, что император, возможно, соизволит пройти по дорожке меньше чем в ста метрах от того места, где работала невестка с другими женщинами. Они сняли повязки с головы, все время ждали, что с минуты на минуту его увидят, но император так и не появился…

— Да, а еще я видела место, где была когда-то Сосновая галерея… — немного помолчав, вдруг вспомнила невестка.

— Сосновая галерея?.. — Сюхэй не сразу сообразил, о чем идет речь.

— Это там, где князь Асано ранил мечом Кира, правителя земли Кодзукэ… Помните пьесу «Сокровищница вассальной верности»? Там есть об этом… — пояснила невестка.

— Это рассказал вам руководитель? — кисло усмехнувшись, спросил Сюхэй. В душе против воли накипали горечь и гнев.

Когда шестого числа невестка и ее спутники разместились в гостинице «Кудан-Кайкан», там еще находился такой же Отряд, прибывший из префектуры Ниигата.

Эти люди уже отработали положенную неделю, сфотографировались на память во дворце и назавтра должны были уезжать домой с вокзала Уэно. Вечером в гостинице для них были устроены проводы.

— Говорят, вечер был замечательный! Приехал представитель не то от премьер-министра, не то от министра двора и депутат от их префектуры… И всем, всем вручали подарки… — с растроганным видом говорила невестка, как будто сама удостоилась столь любезного обхождения. Она рассказала также, что завтра должен прибыть отряд из префектуры Фукусима.

Судя по всему, эти мероприятия проводились теперь куда в большем масштабе, чем двадцать лет назад…

— Ну, а как обстоит дело с деньгами, — с платой за гостиницу, за билеты?.. — заваривая свежий чай, спросил Сюхэй, чтобы вернуть беседу в интересовавшее его русло.

— Все полностью за свой счет… Каждый месяц понемногу откладывали. Говорят, на это ушло три года!

— А как же вы? Вы-то как же устроились?

— В отряде один человек выбыл, вот мне и говорят — уж ты непременно поезжай! Ну, я и внесла все деньги сразу.

— Сколько же вы внесли?

— Тридцать три тысячи иен.

— Тридцать три тысячи?! — переспросил Сюхэй, пораженный.

За одну неделю жизни в Токио, даже с учетом однодневной поездки в Никко, — это было вовсе не дешево… Столько же заплатил бы любой турист! Вот она, устрашающая сущность современной Японии, где за фасадом громогласно провозглашаемой «политики стремительного экономического роста» открыто практикуется такая первобытная, рабская система труда! — подумал Сюхэй.

— А что за народ, в основном, в вашем отряде?

— Да ведь я попала случайно, просто потому, что кто-то выбыл… — несколько растерянно отвечала невестка.

— Но кто же организовал всю эту поездку? Женское общество или, может быть, какая-нибудь другая организация, не слыхали?

Невестка молчала.

— Кому же вы внесли деньги? — добивался Сюхэй.

— Господину Канэко. Он и старостой нашим был, и очень хорошо обо всех заботился.

— Это тот, с повязкой на рукаве, с флажком? Впрочем, их было двое…

— Который постарше… А молодой — тот встречал нас от Министерства двора.

— Чем же занимается этот Канэко? — Сюхэй вспомнил низкорослого, с крупными чертами лица мужчину, который шел впереди отряда, а потом у входа в автобус проверял всех садившихся.

— Он помощник начальника на станции Нитта.

Сюхэй знал эту маленькую станцию, вторую от городка Хикари на линии Санъёдо. Железнодорожник?.. Этого он не ожидал. Впрочем, сам по себе этот факт еще ни о чем не говорил…

Если бы удалось выяснить происхождение и вообще всю подноготную этого помощника начальника станции, выяснилась бы и стоявшая за ним организация… — подумал Сюхэй, но невестка не знала ничего, кроме того, что этот Канэко — родом из Хикари и всегда работал на железной дороге.

К тому же ей, как видно, уже надоело отвечать на его вопросы, и она заметно поскучнела.

Сообразив, что вот уже битый час он пристает с расспросами к женщине, которая, в кои-то веки приехав в Токио, впервые за три года пришла к нему в гости, Сюхэй невольно почувствовал жалость к своей невестке. Но при всем желании сделать для нее что-нибудь приятное, у него не было ничего, чем бы можно было ее развлечь.

Вдруг, словно вспомнив, Сюхэй встал, открыл дверцу клетки и снова опустился на свое место, сказав: «Смотрите!»

Несколько секунд рисовка как бы проверяла, что творится снаружи, но затем вспорхнула и, может быть, испугавшись сидевшей у стола незнакомой женщины, с легким шорохом крыльев уселась прямо на лысую макушку Сюхэя.

— Каково? Гляди-ка, даже не поскользнется! — с грустной улыбкой пошутил Сюхэй.

Удивленно сощурившись, невестка глядела на птицу и вдруг совсем по-детски, во все горло расхохоталась, широко открыв рот, полный вставных зубов.

IV

В конце августа Сюхэю неожиданно представилась возможность съездить по делу в родной городок Хикари.

Еще в позапрошлом году возник проект воздвигнуть в Хикари, на родине Сэйити Ёсикавы, памятный обелиск в его честь. Сайити Ёсикава — несгибаемый революционер, один из основателей коммунистической партии — был арестован во время массовых репрессий шестнадцатого апреля 1928 года и приговорен к пожизненной каторге. Он провел в тюрьме семнадцать лет, героически сопротивляясь насилию, и умер, не дожив пяти месяцев до окончания войны.

Сюхэй свято хранил память об этом человеке. Прошло уже пятьдесят лет с того дня, когда, впервые приехав в Токио, Сюхэй пришел к своему земляку Сэйити Ёсикаве и с тех пор каждую неделю бывал у него на занятиях политкружка, собиравшегося в доме у Ёсикавы субботними вечерами. На втором этаже снимали раздвижные перегородки, разделявшие две небольшие комнаты; приходило человек десять, в том числе несколько немолодых уже женщин, похожих на домашних хозяек. Сюхэй всегда садился позади всех, у стенки. Он учился в институте, подрабатывал на жизнь непривычной работой на мимеографе, очень уставал и нередко начинал клевать носом посреди лекции, которую читал им хозяин дома.

Сэйити Ёсикава был лет на десять старше Сюхэя. Это был статный, высокий человек, — кимоно хорошо шло к его стройной фигуре, — несколько молчаливый, но искренний, добродушный, и в то же время твердый, решительный. Для Сюхэя он стал учителем жизни, с ним были связаны бесчисленные воспоминания…

В этом году, весной, вопрос о памятном обелиске начал принимать конкретные очертания. Усилиями земляков уже подобрали подходящее место, и подготовительный комитет попросил Сюхэя для проверки побывать там, — ведь он родом из тех же мест и к тому же был близким другом покойного Ёсикавы.

Сюхэй уже несколько раз разговаривал по телефону с Исодзаки, депутатом-коммунистом городского муниципалитета Хикари, и примерно представлял себе намеченный для обелиска участок — он находился в двадцати минутах ходьбы от родного дома Сюхэя. Вот и представился удобный случай выяснить наконец вопрос об этом Отряде по уборке императорского дворца, с самой весны на дававший ему покоя!

Он давно уже, целых пять лет не был на родине, но решил пробыть там дней пять, не больше — свой дом в Токио тоже нельзя было надолго оставить. Летний сезон уже миновал, но прошла целая неделя, прежде чем он достал наконец билеты в оба конца в спальном вагоне второго класса. Поручив клетку с рисовкой соседской девочке, Сюхэй снабдил свою птичку полной баночкой корма и двадцать восьмого вечером сел в поезд на Токийском вокзале.

На следующий день ранним утром Сюхэй пересел на станции Ивакуни, где размещалась теперь американская военная база, на местный поезд, делавший остановки на каждой станции, и, впервые за долгое время наглядевшись на тихое Внутреннее море и разбросанные по нему островки, еще до полудня прибыл в дом невестки в Хикари.

— Ах, ах, добро пожаловать! Устали, верно, с дороги!.. — говорила невестка, наливая чай и сердечно ухаживая за гостем.

На ней было простое темное платье; скуластое лицо и крепкие руки загорели от работы на огороде. Ее приемный сын Сигэру служил в компании Ситамацу, его жена — в городском муниципалитете, присмотр за двумя внуками-школьниками входил в обязанности невестки.

Дом, в котором родился и до восемнадцати лет прожил Сюхэй, был теперь перестроен совсем по-новому, и вся эта местность — когда-то просто несколько домиков, рассыпанных вдоль невысоких гор, с полями-террасами по склонам — превратилась теперь в жилой городской район. Улицы и новые здания загородили сосновую рощу на берегу, раньше хорошо видную из дома.

Но приехавший из Токио Сюхэй наслаждался свежим морским воздухом и тишиной; казалось, он попал в совсем другой мир. Немногие еще оставшиеся за домом поля-террасы ласкали глаз, густая зелень деревьев, озаренных лучами солнца, казалась ослепительно яркой.

Он не так уж плохо выспался в спальном вагоне. Переговорив по телефону с Исодзаки, предупрежденным о его приезде, Сюхэй позвонил затем двоюродному брату в соседний поселок Муродзуми, и брат радушно предложил ему остановиться у него в доме. Когда Сюхэй бывал на родине, он жил то у невестки, то у двоюродного брата-врача, практиковавшего в маленьком рыбачьем поселке, примыкавшем к южной оконечности Хикари. Они с детства были дружны, и Сюхэй чувствовал себя у брата как дома. У невестки на руках были школьники-внуки, и Сюхэй решил, что на этот раз надо избавить ее от лишних хлопот.

Кроме того, еще раз уточнив у невестки фамилию и имя и отыскав номер телефона в тоненькой телефонной книге, Сюхэй позвонил домой помощнику начальника станции, господину Канэко. Он пришел к выводу, что разузнать об Отряде по уборке дворца лучше всего непосредственно у самого Канэко. Немолодой женский голос, — очевидно, говорила жена, — ответил, что муж будет дома часам к восьми.

Немного отдохнув с дороги, Сюхэй попросил у невестки соломенную шляпу Сигэру, обулся в гэта и, выйдя на солнцепек, беспечно зашагал к морю. Перейдя широкое шоссе с четырехрядным движением, он прошел мимо домов, возле которых там и сям еще виднелись небольшие поля, и очутился на песчаном берегу, в сосновой роще. За рощей широко раскинулось Внутреннее Японское море, обрамленное песчаными берегами. Придерживая шляпу, которую норовил сдуть с головы пахнущий солью ветер, Сюхэй присел на пробивавшуюся сквозь песок траву.

Когда-то, до войны, здесь далеко простирался поросший соснами белоснежный песчаный пляж, кругом были деревни, поля и маленькие болотца. Вдоль проселочной дороги, тянувшейся по опушке сосновой рощи, кое-где еще сохранялись маленькие поселки — следы старинных почтовых станций. Во время войны из чисто военных соображений проложили шоссе и построили военный завод, занимавший весь обширный район у побережья. Здесь была база «живых торпед».

После войны на месте завода, полностью разрушенного бомбежкой, возникли фармацевтические и другие предприятия. Военная дорога превратилась в магистральное шоссе с четырехрядным движением, связывающее весь промышленный прибрежный район, начинавшийся от городов Кудамацу и Токуяма. Вдоль прямой, ровной, как стол, дороги без всякого плана выросли поселки городского типа, по шоссе непрерывно катили грузовики и автобусы.

Вдали, направо от того места, где сидел Сюхэй, виднелись огромные заводские корпуса, словно вклинившиеся далеко в море. Раньше здесь была маленькая рыбачья деревушка, теперь появились отели, закусочные, в сосновой роще веселилась приехавшая на отдых молодежь. Все неузнаваемо изменилось, прежними остались лишь бескрайнее, огромное море, одинокий маленький островок в морской дали да по левую сторону — линия полуострова, тонущего в туманной дымке. Это был облик родины, по-прежнему неизменный…

За вечерним столом конца не было разговорам с Сигэру, с его женой, с невесткой. Засиделись и после ужина. Мальчики выросли; загоревшие на морском ветру, они выглядели здоровыми. Часов около девяти Сюхэй еще раз позвонил Канэко. К телефону подошел сам Канэко. По-видимому, он помнил Сюхэя, встречавшего невестку на Токийском вокзале. Когда Сюхэй сказал, что хотел бы поговорить с ним, он любезно, с готовностью согласился: второго числа он будет свободен от дежурства, приезжайте часам к восьми… Говорил он спокойно, вежливо. У Сюхэя обратный билет был взят на третье число. «Хорошо, что не уезжаю днем раньше, а то ничего бы не вышло…» — с облегчением подумал Сюхэй.

На следующий день, часов около десяти утра, Исодзаки, как было условлено, заехал за ним в своей машине. Сюхэй взял с собой чемодан. — он уже предупредил невестку, что до отъезда поживет у двоюродного брата.

Свернув с магистрального шоссе, они проехали километр с небольшим по значительно более узкой асфальтированной дороге. Здесь, в лощинке между поросшими сосной низкими холмами, находилось место, выбранное для установки обелиска. Следом за Исодзаки Сюхэй поднялся по узенькой, заросшей травой тропинке, бежавшей среди деревьев вдоль маленького горного ручейка, и вышел на верх холма. На возвышенности, прилепившейся у подножья невысокой горы, метрах в пяти от дороги, как видно, когда-то стоял жилой дом и образовалась небольшая площадка. Слышно было, как непрерывно звенят цикады.

Напротив, у озаренного солнцем подножья гор, виднелись разбросанные среди полей домики, за ними ступеньками поднимались поля-террасы. Совсем близко отсюда, почти у самой дороги, стоял родной дом Сэйити Ёсикавы, теперь перешедший в чужие руки.

— Отличное место! — взволнованно сказал Сюхэй, оглядываясь на стоявшего рядом Исодзаки.

С каждой новой встречей Сюхэй проникался все большей симпатией к Исодзаки. Загорелый, с крупными чертами лица, на котором выделялись густые брови, прямой и честный, Исодзаки, казалось, органически связан с окрестными крестьянскими домиками. Двадцать шесть лет миновало с тех пор, как скончался Сэйити Ёсикава, похудавший в тюрьме до того, что весил всего тридцать семь килограммов… Теперь сорок пять тысяч жителей этого городка вместе с населением окрестных деревень послали в парламент страны двух депутатов-коммунистов, а в июне на выборах мэра в городе Хираки из восемнадцати тысяч бюллетеней больше пяти тысяч было подано за кандидата от коммунистической партии…

Исодзаки подбросил Сюхэя на своей машине к дому двоюродного брата в Муродзуми, крохотный портовый и рыбачий поселок. Узенькие улицы были уже покрыты асфальтом, но ряды старинных, крытых черепицей домов, непричастных к окружающим переменам, выглядели почти так же, как встарь.

Двоюродный брат Сюхэя, годом старше него, в прошлом году овдовел и жил вдвоем с младшей сестрой, тоже вдовой. Сюхэй с малолетства дружил с обоими. Всякий раз, приезжая в дом брата, он чувствовал, что и впрямь вернулся на родину.

Из окон второго этажа виднелась тихая гавань, ее огибал длинный мыс Слоновый Хобот, который и в самом деле очертаниями напоминал хобот слона. Внизу, под самыми окнами, тянулась каменная стенка, укреплявшая берег. По вечерам и на рассвете здесь сновали рыбачьи суденышки, тарахтели моторы, и каждый раз при этом раздавался громкий плеск волн, ударявших в каменную ограду.

Сюхэя как будто разом одолела усталость, накопившаяся за годы одинокой жизни в Токио. Даже не поговорив толком с братом, он целыми днями отсыпался в комнате на втором этаже.

— Можно подумать, что ты приехал специально, чтобы все время спать! — с улыбкой говорил брат, рослый, высокий и, несмотря на свои семьдесят лет, без единой сединки в волосах.

…Из-за загрязнения Внутреннего Японского моря этот приморский поселок тоже год от года хирел. Морской окунь почти исчез, улов сократился наполовину. Из ста пятидесяти рыбацких семей осталось не больше трети.

Второго сентября день был пасмурный, душный. По радио сообщили, что к острову Кюсю приближается, поднимаясь на север, довольно сильный тайфун.

Дом помощника начальника станции находился километрах в шести от Муродзуми, в жилом массиве, растянувшемся вдоль побережья бухты. Сюхэй рассказал двоюродному брату о плане сооружения обелиска, однако невестке и ее семье сообщил только, что приехал по просьбе друзей посмотреть участок земли, которую они собирались приобрести. Об истинном же своем намерении посетить помощника начальника станции он не говорил никому.

Сойдя с автобуса, Сюхэй зашагал по темноватой, усыпанной гравием улице по направлению к морю. В тусклом свете, еще лившемся с неба, видно было, как грозно клубятся тяжелые облака. Пройдя минут пять по неровной, с выбоинами дороге, он увидел по левой стороне двухэтажные стандартные домики, очевидно, принадлежавшие муниципалитету, и очутился на широкой песчаной дороге, идущей вдоль сосновой рощи. Невестка говорила, что пятый дом справа — это и будет дом Канэко.

Сюхэй вошел в калитку, обозначенную низенькими бетонными столбиками, возле которых был устроен гараж, и, стараясь унять волнение, нажал кнопку звонка у входа, освещенного голубоватым светом фонаря.

Вышедший навстречу хозяин, одетый в простое темное кимоно, и в самом деле оказался тем самым низкорослым мужчиной, который стоял у входа в автобус на стоянке в Токио.

— Добро пожаловать! А я уже поджидал вас! — улыбаясь, ответил он на приветствие Сюхэя, включил свет в соседней гостиной и пригласил войти. Комната была обставлена по-европейски — гостиный гарнитур, в углу — пианино; на окнах — сетки, защищавшие от москитов.

— По вечерам, знаете ли, налетают крылатые муравьи… — усаживаясь напротив Сюхэя у низенького столика, сказал хозяин, включив и должным образом отрегулировав небольшой вентилятор.

Это был человек лет пятидесяти, производивший впечатление честного работяги, добросовестным трудом выбившегося из низов. На востроносом, загорелом лице светлой полоской выделялся незагоревший лоб. Начинающие редеть волосы были аккуратно причесаны.

Вошла жена, узкоглазая, худощавая, в скромненьком кимоно. Она принесла чай и, поздоровавшись, осведомилась, сможет ли Сюхэй хоть на сей раз подольше, без спешки, погостить у родных?

— Какое там «без спешки»!.. Завтра уезжаю, — ответил Сюхэй. — Прямо как будто тайфун меня гонит… — засмеявшись, добавил он. Сказал он также, что приехал посмотреть землю, которую собираются покупать его друзья, и что на сей раз остановился не у невестки, а у двоюродного брата в Муродзуми.

— Ах, вот как, у сэнеэя Ёсими? — с улыбкой отозвалась хозяйка. И муж, и жена хорошо знали доктора Ёсими, уже сорок лет практиковавшего в здешних местах и завоевавшего доверие пациентов.

Разговор, в котором хозяйка тоже принимала участие, коснулся тайфуна. В сосновой роще много старых деревьев, глубина рощи небольшая, меньше ста метров… От их дома до кромки воды так близко, что в сильный тайфун, когда на море волнение, вода заливает берег чуть ли не до их дома…

— Право, такая жуть! Море так ревет, прямо сердце замирает от страха… — испуганно говорила хозяйка.

Вскоре они остались вдвоем с хозяином.

— Вам, наверное, доставляют уйму хлопот обязанности старосты Отряда по уборке дворца? — закуривая сигарету, спросил Сюхэй.

— Да, уж это, доложу вам, работа! Расстояния здесь дальние, чтобы подготовить один Отряд, понадобилось полнехоньких три с половиной года… — улыбнулся помощник начальника станции. — Сперва начинаем копить деньги, откладываем по тысяче иен в месяц, — рассказывал он спокойным, неторопливым тоном. — Когда наконец этот вопрос более или менее утрясется, нужно за шесть месяцев послать заявление в управление делами Министерства двора и приложить поименный список, только тогда наметят программу и определят дату. В случае если после этого в составе отряда произойдут изменения, нужно известить об этом не позже чем за неделю…

— Вы говорите — Отряд… Сколько же человек должно быть в Отряде?

— От сорока до пятидесяти… Таков в основном порядок.

— Невестка говорила, что занималась главным образом прополкой дерна. А вообще-то, какая же там работа? — поинтересовался Сюхэй.

— Бывает сравнительно легкая работа, такая, как эта прополка дерна, но бывает и другая — от разборки бетонных стен, заготовки дров для костра, рубки и распиловки старых стволов вплоть до ремонта карет для свиты, а то и починки мотыг и серпов, заточки пил. Министерство двора в первую очередь требует, чтобы в Отряде все были вполне здоровы, в особенности же просит присылать плотников, штукатуров, кузнецов, одним словом, квалифицированных людей… Но только выполнить это требование очень и очень трудно, в реальной жизни не так-то просто их подобрать… — улыбнулся хозяин, отчего в уголках его загорелых век обозначилась сеть морщинок.

— Да, конечно… — усердно поддакнул Сюхэй, жадно вслушиваясь в слова хозяина. Потом он спросил, сколько отрядов приезжает в Токио в месяц?

— Приезжают посменно, иногда график нарушается, но каждый день работают в среднем четыре отряда.

— Но тогда получается, что ежедневно занято около двухсот человек? — невольно удивившись в душе, переспросил Сюхэй.

— Да, в среднем будет, пожалуй, человек сто семьдесят, сто восемьдесят.

— Неужели там так много работы?

— Так ведь есть же еще дворец наследника… Что поделаешь, до войны дворец обслуживали две тысячи постоянных рабочих, — сказал хозяин.

— Вы простите, что я так расспрашиваю… — отхлебнув чай, сказал Сюхэй и с невинным видом продолжал: — Кто же стоит в центре движения этих отрядов? Раньше, я слыхал, это было, кажется, Женское общество…

В ответ на вопрос Сюхэя хозяин пустился в объяснения.

— До войны уборкой императорского дворца и дворца наследника занимались две тысячи постоянных работников, но после войны бюджет императорской семьи ограничили, теперь уже невозможно, как прежде, держать постоянных рабочих. Вот Женское общество острова Хоккайдо и проявило инициативу… Были созданы добровольные Отряды по уборке дворца. Но тогда все это происходило в малом масштабе, хотя действительно одно время в центре движения стояло Женское общество… но дело не клеилось, и теперь подключился профсоюз железнодорожников.

— Железнодорожников?! — Это было так неожиданно, что Сюхэй едва не ахнул. — В таком случае вам тоже, господин помощник, наверное, достается… — Сюхэй старался не выдать волнения, но голос звучал все-таки чуточку хрипловато.

— Да… Но что же делать, это тоже своего рода служба… — Хозяин, совсем превратно истолковав горячую заинтересованность Сюхэя, казалось, даже проникся к нему симпатией.

…Он руководит отрядом один раз в четыре года, в этом году ездил в Токио в третий раз. К счастью, до сих пор все шло гладко, без каких-либо происшествий, он благополучно выполнил долг… — говорил он.

— И вы уже начали подготовку следующего отряда? — с улыбкой спросил Сюхэй.

— Да, в данный момент начинаю понемножку… — улыбнулся в ответ хозяин.

Сюхэй взглянул на часы — было уже без десяти десять, он и не заметил, как прошло время. Извинившись, что, увлекшись беседой, засиделся чересчур долго, Сюхэй распрощался. Хозяин, тоже поднявшись, сказал, что Сюхэй уже опоздал на последний автобус, и потому он доставит его домой в своей машине. Отсутствие автобуса было, конечно, совсем некстати, но Сюхэй все же вежливо отказался, сказав, что, несмотря на поздний час, должен зайти еще кое-куда.

Сюхэю не хотелось пользоваться любезностью помощника начальника станции. Этот Канэко был ему неприятен. Но главное — тяготило ощущение, что он обманул человека. Конечно, он сделал это ради того, чтобы выяснить, кто стоит за спиной этих отрядов, и все же Сюхэю было как-то не по себе. Из глубины дома появилась хозяйка и тоже посоветовала поехать с мужем на их машине, но Сюхэй вежливо поблагодарил и вышел на улицу.

Стало прохладнее. Пахнущий солью ветер с моря, пролетая сквозь мрачно черневшую сосновую рощу, забирался под легкую рубашку с открытым воротом и короткими рукавами.

Сюхэй опять прошел по темной дороге, вышел на шоссе и двинулся пешком до ближайшей станции, примерно в километре пути. Там он, наверное, найдет такси или, может быть, позвонит брату по телефону… Когда он уходил, брат сказал, что, если Сюхэй задержится, он встретит его на машине.

Время от времени по пустынному шоссе мимо него на большой скорости проносились грузовые и легковые автомобили. Сюхэй торопливо шагал по плохо освещенной пешеходной тропинке. Он был взволнован. «Об этом визите нужно рассказать Исодзаки», — думал он.

На следующий день вечером в городе Токуяма Сюхэй сел в экспресс «Утренний ветерок», отправлявшийся в семь часов пятьдесят минут.

Да, тайфун и в самом деле как будто гнал его назад, в Токио. Уже с полудня подул теплый ветер, то и дело принимался лить дождь.

С помощью кондуктора отыскав свое место на средней полке спального вагона второго класса, Сюхэй разделся и лег. Постель была удобная, но всякий раз, как он ехал этим поездом, где койки были в три яруса, он никак не мог уснуть из-за тесноты, тряски и грохота колес.

Накрывшись до половины маленьким, тоненьким одеяльцем в жестком от крахмала пододеяльнике, Сюхэй перебирал в памяти события этих нескольких дней, и перед его мысленным взором невольно вставало востроносое, загорелое — только лоб отделялся светлой полоской — лицо помощника начальника станции.

…Министерство двора и, что особенно отвратительно, — руководство профсоюза железнодорожников, пользуясь отсталостью определенных слоев населения, все в больших масштабах навязывают эту рабскую систему труда… Чем больше думал Сюхэй, тем серьезнее казался ему этот вопрос.

Руководство профсоюза железнодорожников совершенно открыто провозглашает лозунги, сущность которых сводится к еще большей интенсификации труда в сочетании с «исправлением» идеологии, откровенно ведет дело к расколу между работниками железных дорог. Во всех этих тенденциях Сюхэй явственно различал направляющую руку властей, стремящихся к возрождению милитаризма…

Незаметно он задремал, а когда внезапно открыл глаза, сквозь щель в толстых, шершавых занавесках, закрывавших его спальное место, уже пробивался свет. Чувствовалось, что в вагоне уже не спят. Сюхэй приподнялся и, потирая заспанное лицо, чуть раздвинул занавеску. Прямо перед собой он увидел круглое, улыбающееся девичье личико.

— Доброе утро!

— Да, да, конечно… — Сюхэй торопливо задернул занавеску.

Он поднес ручные часы к лучику света, пробивавшемуся сквозь щелку. Половина восьмого… Сюхэй поспешно оделся, спустился с койки и пошел умываться. В соседних купе проводники уже убирали постели.

«Утренний ветерок» приближался к городу Нумадзу. Сюда тайфун не добрался, небо было лишь слегка подернуто тонкими облаками. Проглядывало солнце, озаряя окрестные холмы. Сюхэй сел у прохода и закурил сигарету. Спутницами по купе оказались молодые девушки, ездившие куда-то на экскурсию: все с рюкзаками, в разноцветных спортивных рубашках, в брюках.

Вдруг он заметил, что у сидевшей наискосок девушки, той самой, которая только что с ним здоровалась, на ее желтой с короткими рукавами рубашке, на груди, что-то написано довольно крупными латинскими буквами: «I love you, love me!» — прочел Сюхэй.

Ошеломленный, Сюхэй усиленно морщил брови, но в конце концов, не выдержав, засмеялся:

— Это еще что за заклятье?!

Девушки дружно рассмеялись.

Все они служили в одном из банков в районе Маруноути и, молодые, жизнерадостные, возвращались теперь домой после недельного отпуска, который провели у вулкана Асо.

После двухминутной остановки в Атами по вагону прошел продавец газет. Сюхэй купил «Асахи», но он не выспался, читать не хотелось. Так и не развернув газету, он сунул ее в наружный кармашек своего чемодана и опять закурил.

По мере приближения к Токио перспектива одинокой трудовой жизни на старости лет, казалось, снова гнетущей тяжестью наваливается на плечи. С тех пор как Сюхэй близко соприкоснулся с деятельностью Общества по охране здоровья и быта, он особенно остро ощущал всю убогость системы социального обеспечения в Японии. Единственной реальностью были головокружительно растущие цены: никто, в том числе и сам Сюхэй, не мог быть спокоен за завтрашний день… Сюхэй никогда не мог позабыть своего старшего сына Сэйити, шестнадцатилетнего школьника, посланного работать на авиационный завод Митака. Там он и погиб под бомбежкой в один из жарких летних дней, перед самым окончанием войны. Ему раздробило правую ногу.

…Но вскоре Сюхэй достал из кармана очки и, словно для того, чтобы отогнать образ сына, вытащил из чемодана газету. Вверху, на второй полосе, была напечатана статья о намеченной на октябрь поездке императорской четы за границу. Вчера парламент утвердил смету связанных с поездкой расходов. Газета помещала фотографии министра двора, министра иностранных дел и других самых важных персон из свиты.

Сопровождать императорскую чету будут тридцать четыре человека, от министров до парикмахера.

Фрахт специального самолета — шестьдесят два миллиона иен.

Расходы по пребыванию за границей императорской четы и свиты — сто пятнадцать миллионов иен.

Подарки руководителям иностранных государств и даже обслуге в отелях — тридцать четыре миллиона иен.

Ответные банкеты — пятьдесят восемь миллионов иен…

Если добавить к этому стоимость ремонта посольств в тех странах, которые посетит императорская чета, и устройство «Выставки японского искусства из императорской сокровищницы», общая сумма превышала три миллиарда иен…

Сложные чувства клубились в душе Сюхэя. Он снял очки и, опустив газету на колени, устремил холодный, рассеянный взгляд в окно. Экспресс «Утренний ветерок», чуть сбавив скорость, проезжал станцию Одавара.

1972

ЦУНЭКО НАКАДЗАТО

НАЧАЛО ПЕСНИ

Перевод А. Рябкина

Вечером заморосил дождь, застучал каплями по сломанной водосточной трубе, потом поднялся ветер и полил ливень, что редко бывает весной.

Ясу обмотала голову полотенцем, накрылась старым дождевиком и вышла во двор. Крыша в собачьей конуре прохудилась, и собаки жались в углу.

— Идите в дом.

Собаки, дрожа, вошли на галерею, где для них была постлана циновка.

Открыв створку дверей, Ясу поднялась на второй этаж.

Пять дней назад Тобу хватил удар.

Когда Ясу сказали, что состояние у него тяжелое, она решила, что близок конец. И все же надежда не покидала ее. А вдруг Тоба сейчас войдет, скажет: «Нельзя оставлять дверь открытой» — утихомирит собак, поднявших на галерее возню, и стремительно взбежит на второй этаж. Ведь может же такое случиться…

Ясу легла спать, не гася лампы, и представила себе мрачный полумрак больницы. Возможно, Тоба, блуждающий на грани света и тьмы, вернется, привлеченный ярким огнем?

К рассвету дождь прекратился. Глядя на небо в слабых лучах солнца, Ясу решила сходить в больницу, а потом к Сога-сану. От этой мысли на душе у нее стало светлее.

Какие взять цветы? Если пионы, то трех вполне достаточно. Можно еще и лилии…

Ясу знала, что Тоба любит чайную церемонию и аранжировку цветов. А есть ли там ваза, подумала Ясу. Конечно же, есть. Его родственники наверняка принесли. Она наденет кимоно из темно-синей чесучи с рисунком и сложенный вдвое неброский оби из тяжелого атласа. Но не будет ли ее старить этот наряд?

Ясу почему-то это заботило, хотя она собиралась навестить умирающего.

Покончив с туалетом, Ясу с волнением взглянула на часы: не слишком ли рано звонить в фирму к Сога-сану, и как раз в этот момент зазвонил телефон.

Ясу вздрогнула.

— Алло. Я звоню вам по поручению Соги.

— Да, Тоба слушает…

— Вчера в полночь Тоба-сан скончался. Я звоню по поручению Соги, он сейчас на заседании…

— Благодарю, вы очень любезны…

Теперь уже не нужны ни пионы, ни лилии.

Ясу неподвижно сидела, сердце сжималось от боли, будто его пронзили иглой. Что делать? Убитая горем, она медленно поднялась наверх и упала ничком перед ширмой, с которой было связано столько воспоминаний.

«Как же так? Неужели он не хотел умереть здесь? Неужели я чужая ему? Неужели не могу открыто прийти к нему, уже мертвому? Значит, глупо было забыть о себе ради него, ради того, чтобы ему было хорошо?.. Умер… Теперь придется жить с мыслью: „Увы, все кончено“». Лежа ничком, Ясу переживала разом нахлынувшие воспоминания.

Никто ее к этому не вынуждал. Семь лет назад она сошлась с Тобой по велению сердца, не задумываясь о будущем. В то время у них, пожалуй, были отношения хозяина и служанки. Вначале она испытывала чувство, близкое к гневу, что вообще не было свойственно ей. Разве справедливо был Тоба изгнан из дома и всеми покинут?

Но не одно это сблизило ее с Тобой. Ей нравились его пылкость и доброта, его искренность — качества, по мнению Ясу, определяющие мужчину. Ей хотелось помочь Тобе еще и потому, что он ей симпатизировал, она это знала.

У Тобы была слабость, которую он не скрывал. Он искал в других то, чего не было в нем самом, чем приводил Ясу в замешательство.

— Мне порой страшно, — говорила Ясу. — Разве можно так поступать?

— Отчего же нельзя? Не будь тебя рядом, я не обрел бы покоя. Мне повезло. На закате жизни…

— На закате? Твои слова напоминают о смерти. Не хочется слушать.

— Тебе сколько лет, Ясу?

Не отвечая, она протянула ему руки.

— Ты намного моложе меня. Даже завидно.

Тоба взял руку Ясу, стал сжимать один за другим ее пухлые пальцы. Ясу же старалась не смотреть на старческие, покрытые пятнами, но еще сильные руки Тоба.

И вот сейчас они отчетливо всплыли в ее памяти. Эти семь лет он провел в бедности, презираемый родственниками и обществом, так неужели эти годы были самыми счастливыми в его жизни, прежде исполненной блеска и роскоши?

Никогда больше не вернется Тоба сюда. Ясу не вынесет этого. Может быть, он не умер, она просто ослышалась? Может быть, он придет, неуклюже ступая, в своих старых парусиновых туфлях и белом потрепанном кимоно? Это чувство ее не покидало.

Ясу спустилась вниз, умылась, попудрилась. Она непременно купит пионы, которые хотела отнести Тобе, и поставит их в этой комнате, в память о нем.

Ясу выскользнула через черный ход. Звякнул дверной колокольчик. Неверной походкой она подошла к автобусу и поехала в цветочный магазин на соседней улице. Тоба иногда приносил из этого магазина нарциссы, хризантемы, ветки с молодыми листочками.

Раза два Ясу ездила туда с ним…

Ясу кладет цветы на промасленную бумагу, ставит вазу в тазик с водой. Тоба, радостный, возбужденный, подбирает цветы и ставит их в вазу.

— Ну, как? Хорошо?

— Грешно вот так обрезать цветы…

— Слишком много… Эти листики тоже не нужны…

Тоба с веселым видом расставляет цветы и без всякого сожаления выбрасывает лишние ветки.

— Это стиль какой школы?

— О, этот стиль мне передал ее основатель. — Тоба смеется. Он имеет в виду себя самого.

Ясу вспоминает смеющееся лицо Тобы, как давно минувшие, ушедшие в прошлое дни…

В цветочном магазине был пышно представлен весенний сезон, ясный и светлый. Ясу молча разглядывала цветы.

— Дайте вот эти пионы.

— Слушаюсь. Сколько?

— Два, больше не надо. Впрочем, три, один возьму нераспустившийся.

— Может, еще что-нибудь?

Ясу покачала головой. На обратном пути она увидела из автобуса вывеску ресторанчика, где подают жареного угря, вспомнила, что не обедала, а сейчас уже близился вечер.

Как долго находилась она в состоянии растерянности и оцепенения!

Она поставила пионы в вазу в комнате Тобы и молитвенно сложила над ними руки. Что еще ей оставалось?

Как головную боль, Ясу чувствовала, что ей не к кому взывать о помощи. Ее охватила апатия, и она долго сидела перед пионами в полутемной комнате…

Как-то раз Тоба сказал:

— Поедем куда-нибудь?

— Не знаю…

— Не хочется? Или собак жалко оставить?

— И это тоже, но…

— Что еще? Боишься, что не так на тебя посмотрят? Пустяки все это.

— Пожалуй, но как выглядит это со стороны?

— А нас примут за хозяина и служанку, — беспечно ответил Тоба. — Разные ведь бывают служанки.

— Нет, так я не хочу.

— Или же примут тебя за вторую жену, а меня за страстного мужчину, взявшего с собой любимую вторую жену. Все равно. Я человек честный и не назову черное белым.

Ясу промолчала. Да, конечно, он прав.

— О собаках не беспокойся. Их покормит жена садовника. Я хорошо заплачу ей.

— А разве можно так сразу купить железнодорожный билет?

— Не знаю. Ведь если даже решить за неделю вперед, все равно неизвестно, как получится… Потому-то я и хочу осуществить свое желание сразу…

— Совершенно верно. Решать все заранее чересчур хлопотно.

— Давай поедем на машине. Я думаю, что ее можно взять хоть сегодня, а завтра поехать. Закажи на два дня комфортабельную машину.

— Если на машине, то можно вернуться в тот же день.

— Утомительно… Впрочем, иногда хочется позволить себе и такое… Ведь я ни разу не сводил тебя в театр. Ты никогда меня ни о чем не просила. Даже неинтересно как-то.

Ясу вспомнила, в какой роскоши жила его прежняя жена, ее хозяйка, и с какой готовностью Тоба выполнял любое ее желание. Это было для него удовольствием. Когда же это перестало быть удовольствием, исчезло и то, что их сближало.

С того времени и начались отношения Тобы и Ясу. И все же у Тобы нет-нет да и появляется желание немного рассеяться.

— Хорошо, я договорюсь с таксистом. Куда поедем?

— Куда угодно. Хочется в поле, ну хотя бы пособирать астрагал.

— Астрагал растет возле дачи у реки…

— До чего прямодушна. А ведь уже не ребенок… Может, лучше отправиться в Асакуса, в храм Каннонсама? Сколько лет я там не был.

— В самом деле. Я тоже в детстве…

— Хорошо, хорошо. Значит, решено. И все же закажи машину, так будет проще… Выходит, в общем, что нам некуда ехать, — с грустью сказал Тоба.

Весь следующий день они кружили по городу, делали покупки, посмотрели Асакуса и вернулись домой поздно вечером. На обратном пути Тоба сладко спал. Ясу казалось, что день тянется чересчур долго, освещенные улицы города для нее все равно, что чужая страна.

— Ну, как, интересно тебе было? — вдруг спросил Тоба.

— Очень.

— Вот и хорошо.

Тоба опять заснул. Ясу вспомнился давний летний вечер, когда отец возил ее в Йоцуя на храмовой праздник. Тоба стал для нее как бы вторым отцом, и в этом Ясу черпала уверенность и спокойствие.

Вернувшись домой, Тоба оживился и сам стал распаковывать свертки.

— Хорошо, что купили два зонтика. Терпеть не могу, когда один и тот же зонтик служит и от солнца, и от дождя. Да еще этот безвкусный рисунок. Завтра же выбрось старый зонтик и пользуйся этим. В последнее время зонтики стоят недорого, а выглядят не хуже шелковых… И это кимоно прямо сейчас надень. Теперь у тебя три кимоно, и ты всегда можешь выглядеть свежо и опрятно.

Ясу отметила про себя, что все это Тоба покупал быстрее, чем покупают редьку или баклажаны.

— Все эти вещи — мелочь, пустяк. И одной тарелки не стоят. Испачкаются, — новые купим. Я с причудами и нарочно ношу всякое старье, а тебе надо ходить в новом, красивом…

— Правда? У меня еще никогда не было сразу трех кимоно.

Полными слез глазами Тоба взглянул на улыбающуюся Ясу. Все его прошлое — тщетные хлопоты и душевная пустота. Впервые в жизни женщина по-настоящему оценила его заботы и внимание.

— Хочу, чтобы все-все было в моем вкусе, как говорится, от макушки до пят.

— Ну, ну… Плохая привычка все делать по-своему…

— Знаю, кончится тем, что я опротивею и от меня сбегут.

— Вы правы. Не всегда у человека получается так, как он хочет. Смиритесь с этим, и вам будет легче.

— Не все то радостно, что легко.

Они пили чай, сиди перед свертками, и каждый чувствовал, что гнетет сейчас душу другого.

— Не надо тревожиться о завтрашнем дне…

— Подумать только, какая ты смелая…

— А что толку грустить…

Ясу и в самом деле никогда не грустила, не волновалась.

Тоба и Ясу свел случай, и вся их жизнь была ненадежной, как блуждающий огонек, но это им не внушало тревоги, напротив, такая неопределенность таила в себе безграничные возможности.

Но Тобы не стало, и их поездка всего десять дней назад казалась теперь Ясу маревом в весеннем поле…

Ясу взяла хлеб, положила в тостер.

Зазвонил телефон. Ясу сбежала вниз.

— Это Сога. Вам уже сказали?

— Нет.

— Вот как? Я слышал, что сегодня будет ночное бдение у гроба покойного, а завтра похороны в храме Бодайдзи. Говорят, будут лишь самые близкие родственники. Вам, вероятно, тоже хотелось бы там присутствовать, но…

— Нет, я совершу заупокойную молитву дома.

— Пожалуй, вы правы, бывают разные обстоятельства. Говорят, официальная панихида будет после похорон…

— Я ничего не знаю, поступлю так, как вы скажете.

— Нет, нет, я тоже не в курсе их семейных дел. И если они обратятся ко мне за советом, смогу быть вам полезен.

— Теперь уже ничего не сделаешь.

Ясу говорила с трудом — кружилась голова.

Кому там в доме прощаться с Тобой? В доме, куда он наверняка никогда не вернулся бы? И вот те, кому он живой давно был чужд и душой, и телом, имеют право приблизиться к нему мертвому лишь потому, что они родственники. И Ясу тут совершенно бессильна.

Да, ничего не поделаешь.

Все, что осталось у Ясу, это воспоминания о коротких счастливых днях, неожиданно начавшихся и так же неожиданно закончившихся. Но об этом никто не знает. Разве что их собаки. С болью и страхом думала Ясу о том, что ей нельзя больше жить в доме Тобы.

Куда ей идти? Как-то Тоба сказал невзначай, что им некуда ехать, и теперь эти его слова вдруг обрели зловещий смысл.

Прошла неделя.

Дул сильный ветер, дождем осыпались сосновые иглы, когда однажды днем к ней пришла уже немолодая худощавая женщина.

— Ох, какая ужасная погода, — сказала она, бесцеремонно остановившись возле галереи. Ясу как раз приводила в порядок одежду. Она оставила свое занятие и вышла к гостье.

— Прошу прощения, что пришла, не предупредив вас. Я младшая сестра Тобы, — непринужденно сказала женщина. Видимо, она привыкла держаться подобным образом, уверенно, с холодным спокойствием.

— Прошу вас наверх.

С плохо скрываемым смятением, словно она ждала, что к ней придут, Ясу первая стала подниматься по лестнице, ощущая на себе взгляд идущей вслед за нею гостьи и мучаясь мыслью о том, не грязные ли у нее ноги, на которых не было даже таби.

— Какой прекрасный вид. Совсем как в то далекое время… больше двадцати лет я не была в этом доме.

Ясу не знала, что ответить. Пожалуй, раз это сестра Тобы, следовало бы выразить соболезнование, впрочем, нет, это она, Ясу, должна услышать слова соболезнования.

— Меня зовут Ясу… У вас, вероятно, сейчас много хлопот…

— Брат вам очень обязан… Вы давно здесь поселились?

— Лет семь назад.

— Вот как? Брат ни о чем подробно не рассказывал…

Ясу кивнула. Все верно. Их отношения были тайной, так что вполне естественно, что гостья, по ее словам, ничего не знала.

— Собственно говоря, я пришла познакомиться с вами.

Ясу и на это ничего не ответила, лишь кивнула. Познакомиться, казалось ей, тоже вполне естественно.

— Не оставил ли он какого-нибудь письма, завещания?

— Да нет, что, собственно, оставлять? Мы ни о чем с ним не договаривались, жили сегодняшним днем; о том, что будет, не думали.

— Да, брат всегда был таким, о других не заботился. Но сейчас надо как-то уладить вопрос с продажей этого дома.

Ясу подняла голову, посмотрела на гостью.

— Поскольку это касается также и вас, на меня возложили неприятную обязанность просить у вас согласия.

— Я согласна.

Глаза Ясу наполнились слезами. Она быстро встала, взяла чайные принадлежности, спустилась вниз. Там достала из шкафа и надела таби.

Элегантно одетая, уверенная в себе гостья застала Ясу в растрепанных чувствах, с босыми ногами. И теперь Ясу решила надеть хотя бы таби.

Гостья тоже спустилась вниз и развернула сверток, который принесла с собой.

— Не знаю, понравится ли вам, но, может быть, пригодится… Я и возраста вашего не знала, поэтому посоветовалась с Сога-саном. Кстати, скажите, Сога-сан бывал здесь?

— Бывал.

Ясу молча смотрела на положенный перед нею сверток.

— Да, возьмите еще это печенье и возложите его, пожалуйста, на домашний алтарь.

Возложить на алтарь, — очевидно, речь идет о памяти покойного. Значит, они все же признают, что покойный фактически жил в этом доме?

Ясу продолжала молчать.

— Потом мне хотелось бы от себя… Слово «благодарность» тут, пожалуй, неуместно… просто так, чисто символически, за доставленные вам хлопоты.

Она положила перед Ясу небольшой сверток в шелковом платке с таким видом, что между Ясу и Тобой никогда ничего серьезного не было.

Ясу побледнела как смерть, опустила голову. Она была почти уверена, что в свертке, предложенном ей театральным жестом, лежат деньги.

— Что это? Позвольте, я посмотрю.

Она развернула платок, раскрыла бумажный пакет. Так и есть — деньги.

Ясу завернула все, как было, и возвратила гостье.

— Мне не за что брать у вас деньги. Вы говорите о хлопотах, но хлопоты мы в равной мере доставляли друг другу.

— Ну, что тут особенного?

— Деньги — это не то, что я могла бы принять с радостью.

— Но в таких случаях принято благодарить как следует. Одних лишь слов тут недостаточно.

— Вполне достаточно, — ответила Ясу. Как может она так прямо все говорить? Что, интересно, она задумала? Сердце сжималось при мысли, что за нее все так быстро решили. Они думают, все можно уладить деньгами, будто речь идет о простой купле-продаже. Как они заблуждаются!

Ведь все не так, совсем не так.

Но какими же словами объяснить этой женщине, как и что было на самом деле, чтобы ее правильно поняли?

Ясу вдруг стало смешно, что она так всерьез воспринимает эту комедию.

— Если вы когда-нибудь захотите купить меня целиком, я, быть может, и заинтересуюсь вашими предложениями, а сейчас…

— О! Так вот оно что…

— Я жила здесь не ради этого, — нервно перебила ее Ясу. — Хотела здесь жить, — и жила, вот и все. И ничего не надо для меня делать… У Тобы я, пожалуй, взяла бы. Но у него не было денег. Вы знали об этом? Я только брала на питание и никогда ничего не просила. Вот от него такой сверток в шелковом платке я с радостью приняла бы… Но его нет в живых, и ничего мне не нужно. — Все это Ясу выпалила одним духом.

В ее дрожащем голосе появились нотки гнева, и он зазвучал увереннее.

Гостья пристально на нее смотрела.

— Ну что ж, в таком случае мне больше нечего вам сказать… У вас есть его фотография?

— Нет.

— Да, вот еще что. Табличку с посмертным именем на алтарь я не принесла, не хотела вам навязывать… У вас ведь еще вся жизнь впереди.

Ясу не произнесла больше ни слова. Гостья бросила взгляд на утварь, сложенную на галерее, и ушла.

Проводив ее, Ясу заметила под чайным подносом бумажный пакетик и долго смотрела на белую обертку.

Неужели то, что было, хотят заменить вот таким пакетиком? Семь лет — совсем немного, да и было ли это «любовью»? Случайно встретились — какое-то время прожили вместе. Судьба, вот и все.

Ясу закрыла лицо руками, зарыдала.

Залаяли собаки.

Собаки живы. Собаки смотрят…

Ясу вытерла слезы и пошла в ванную за ведерком, из которого кормила собак.

На бамбуковом шесте в просторной комнате с дощатым полом, освещенной заходящим солнцем, висело желтое полотенце, которым пользовался Тоба.

Ночью прошел дождь, а к утру на безоблачном небе засияло солнце, и в воздухе стояла дымка. Стеклянная дверь запотела.

Так часто бывает в приморских городах в жаркие, душные дни, когда налетит южный ветер.

Почти до обеда Ясу не в силах была ни о чем думать, не знала, как справиться с гнетущим чувством, которое со вчерашнего дня ни на минуту ее не покидало. Кроме Сога-сана ей некому было рассказать о том, как тяжело у нее на душе. Наконец она решилась, позвонила в фирму и попросила разрешения посетить Согу в удобное для него время.

— Подождите немного, пожалуйста.

Ясу была уверена, что Сога примет ее не раньше, чем через неделю, а то и дней через десять, и рассеянно разглядывала задний дворик, поросший травой. Со дня смерти Тобы двор ни разу не убирался.

— Простите, заставил вас ждать, — вдруг зазвучал в телефонной трубке голос Соги. — Приходите хоть сейчас. Я как раз свободен. Хорошо?

У Ясу голова пошла кругом. Идти прямо сейчас — ужасно, но идти надо, и она с трудом произнесла «хорошо», не зная, что еще сказать.

— Вам удобно около трех часов?

Ясу причесалась, торопливо переоделась, положила в сумочку бумажный пакет с деньгами. Налила свежей воды в корыто во дворе, разломила на куски черствый хлеб и бросила собакам. И хотя отправлялась она отнюдь не по приятному делу, настроение у нее было приподнятое.

Не успела Ясу рот раскрыть, как Сога-сан сказал:

— Я уже слышал от них о разговоре с вами, так что…

— Да, вот это оставили у меня, когда уходили. Я хотела просить вас вернуть это им.

Сога-сан как ни в чем не бывало взял протянутый Ясу пакет, вынул деньги, пересчитал. Затем положил их на стол.

— Ну, это мелочь, можно и взять. Не принимайте близко к сердцу. Пусть будет на корм собакам. Так не обидно?

Эти слова сразу успокоили Ясу. Деньги приняла не она, а собаки.

— Теперь, — с улыбкой произнес Сога-сан, — как вы посмотрите на то, чтобы пока, ну хотя бы на лето, сдать дом фирме, а вы поможете по хозяйству. Справитесь, если дадим вам в помощь еще повариху? И заняться будет чем, и веселее станет.

— Хорошо.

— Я сейчас же дам указание помощнику, так что можете на меня положиться. Может быть, домом будет пользоваться не сама фирма, но, во всяком случае, те, кто с нами связан… Каковы размеры комнат?

— Внизу две комнаты по двенадцать метров, пол покрыт татами, и еще девятиметровая комната с дощатым полом. Наверху — одна двенадцать, другая девять метров. Просторная ванная. Когда-то это был летний дом.

— Прекрасно. О деталях я сам позабочусь… Да, для них это было полной неожиданностью, — оказывается, он ничего не говорил о вас… Оставь он завещание, что-то можно было бы предпринять, но…

— Нет, нет, совершенно искренне… Все кончилось для меня в тот день… И ничего больше быть не может…

Сога-сан быстро и энергично решил дело. Возможно, он задумал это давно и теперь наметил весь дальнейший ход жизни Ясу. Затем велел служащему принести какой-то сверток.

— Может быть, вам что-нибудь нужно, скажите.

— Вы и так много для меня сделали, спасибо. Это все ради Тобы.

— Да, хороший он был человек…

— Мне очень больно, что не с кем о нем поговорить.

Сога-сан молча допил чай, вынул из ящика большой шелковый платок и завернул в него коробку со сластями.

— Тобу я знаю лучше, чем вы. Так что приходите когда угодно, если захотите поговорить о нем.

Ясу приятно было это слышать, и она молча поклонилась. Разговаривать с Сога-саном на равных о Тобе — такое ей и в голову не могло прийти. Она встала.

— Вернетесь домой, отведайте этих сластей. Тоба их очень любил. Он и сакэ любил и сладкое. Мне присланы эти сласти в подарок, а теперь я хочу подарить их вам. Примите, пожалуйста. И платок оставьте себе.

Впервые после смерти Тобы у Ясу стало тепло на душе, и, не в силах продолжать разговор от нахлынувших на нее чувств, она поспешила уйти.

С этого дня к Ясу вернулась жизненная энергия.

Открыв настежь все двери, Ясу приводила в порядок дом, комнату за комнатой.

Аккуратно завернула в бумагу и в большие платки ветхие шерстяные одеяла, мягкие, как пух, старую одежду, пришедшие в негодность вещи, в том числе банные полотенца, которыми давно не пользовались. Цветочные вазы, чашки и разную мелочь сложила в картонный ящик. Все, что напоминало о Тобе, Ясу собрала в одно место, размышляя о том, что вот так сразу можно убрать все вещи, принадлежавшие человеку на закате его долгой жизни.

При мысли об этом Ясу охватывал ужас, а на душе становилось пусто. До вчерашнего дня все, начиная от чайной чашки и кончая очками, которые так и остались лежать, еще было нужно, а сегодня убрано за ненадобностью.

Со смутным чувством стыда и в то же время с жестокостью шаг за шагом предается забвению умерший.

За скорбь почему-то принимают стремление как можно скорее преодолеть душевную боль.

Убрав все без исключения вещи Тобы, Ясу пустыми глазами разглядывала следы собачьих лап в коридоре и пространство, в котором носились пушинки, оставшиеся после уборки вещей.

И на другой день, и на третий продолжалась уборка, с единственной целью: убрать все, что напоминало о Тобе. Ясу познакомили с арендатором, и она подписала контракт, подробно оговорив все условия. Положение Ясу было четко определено, как и ее место в покрытом татами углу комнаты рядом с кладовой, заставленном трюмо, платяным шкафом, узлом со спальными принадлежностями, углу, в котором едва можно было повернуться.

Еще не кончился дождливый сезон, а в конце недели уже стали приезжать целыми семьями и группами молодые служащие фирмы. Поварихой оказалась местная пожилая женщина, уже много лет выполнявшая сезонную работу и привыкшая к ней. Она не только убирала, делала покупки и варила рис, но еще и готовила разные сезонные овощные блюда. Она была приходящей, но часто засиживалась допоздна, ведя нескончаемые разговоры.

— Госпожа, значит, покинет этот дом? Такая жизнь ей не по душе?

Ясу с улыбкой принимала любопытство поварихи в отношении ее судьбы. Она как-то пришла к мысли, что единственный чудодейственный способ погасить чье-нибудь любопытство — это отвечать на вопросы так, как есть, ничего не скрывая.

Время, обманчивое, словно блуждающие огоньки, когда она старалась скрасить последние дни Тобы, мимолетное призрачное видение, символ молитвы, обращенной к богам или Будде, — этого не поймут те, кто не видел… Нет, не так. Повторяй им хоть тысячу раз «не так», бесполезно, раз им такое видение не являлось.

«Нет, не так» — без конца повторяла Ясу.

— Море я люблю больше, чем горы. В горах тоскливо, там нет воды… — Знакомая Ясу, служащая фирмы, сошла вниз и уселась перед Ясу. Днем, занимаясь в гостиной шитьем заказанного ей купального халата, Ясу беседовала с теми, кто сюда заходил.

— Вы сказали, чтобы на ужин приготовили рыбные блюда? Они здесь пользуются успехом.

— Все будет в порядке. Вы где живете?

— В Синкава. Неподалеку от Эйтайбаси.

Наливая чай, Ясу слушала, как рассказывает женщина о переменах в Токио за последнее время.

— Родные все поселились у реки. В Накадзу живет старшая сестра матери, в Цукуда — вторая тетка. Она хоть и видит море постоянно, а отдыхать хочет тоже у моря. Даже остров Цукуда сейчас соединился с Цукидзи.

— Вот как?

Ясу принялась подшивать подол халата. Оказывается, Цукуда перестал быть островом. В ее памяти почему-то сохранился снимок тамошней переправы. Где она станет жить, когда кончится сезон и дом этот уже не будет нужен? Не поселиться ли ей в нижней части города, где-нибудь в глубине переулка, в маленьком домике, где можно заняться шитьем? Ясу хотелось научиться шить таби и хаори, Тоба не раз ей об этом говорил. Вот и сохранится ниточка, связывающая ее с Тобой.

— А где примерно находится квартал Сага? — вдруг спросила Ясу.

— Опять же поблизости от Эйтайбаси. Прежде там было много оптовых торговцев.

Тоба как-то рассказывал ей об этих местах.

— Там жил дедушка. Ему было под семьдесят, а от дел он ушел еще до шестидесяти и жил там с красивой женщиной. Время от времени надо было доставлять в Сага коробки с едой, и по поручению матери я по субботам ходил туда вместе с человеком из магазина. Этот человек убирал садик и двор, был на посылках у деда. Я с удовольствием выходил в сад и заглядывал в дупло старого дерева гингко, украшенного симэ. Дупло было такое большое, что в него мог забраться ребенок, и пахло сыростью. Оно, видимо, шло до самых корней, где земля была бугристой.

«Там живет барсук. Положи туда что-нибудь съестное — и увидишь, что через некоторое время оно исчезнет», — говаривал дедушка, и я верил. Поэтому каждый раз, бывая у него, непременно заглядывал в дупло.

Дедушка и красивая женщина сидели в гостиной и либо лущили конские бобы, либо осколком стекла скоблили сушеного тунца. Или же пересаживали хризантемы в горшки, выстроившиеся в ряд, сушили на циновках гречишную шелуху, меняя набивку подушек. Жизнь здесь представлялась мне совершенно иным, полным удовольствия, миром. Были у дедушки, конечно, и другие дела. Хоть он и ушел на покой, но время от времени появлялся на людях и то брал на себя сбор пожертвований на храмовой праздник, то отправлялся в банк, то относил рис попавшему в трудное положение школьному другу, то ходил любоваться цветами в Хорикири или же встречался с любителями театра, в общем, каждый день что-нибудь у него было, но ради меня он всегда оставался дома. В тот день, однако, дедушки дома не оказалось, мне сказали, что он отправился куда-то неподалеку. Женщина, которую звали Тами, очистила для меня персик, я стал его торопливо есть и выронил. Персик скатился с галереи в сад. «Сейчас другой принесу». — «Если оставить персик в саду, придет барсук и съест». — «А ты веришь, что здесь есть барсук?» — «Ага». — «Я ни разу его не видела. Это что-то из дедушкиного детства». — «Тогда барсук этот очень старый». — «Как сказать… Может, его вообще нет?» Красивая женщина говорила чуть-чуть насмешливо, и мне стало жаль дедушку. У нее с дедушкой не такие отношения, как у меня, а какие-то другие, особые. Во мне шевельнулась ревность. Теперь, когда я достиг возраста дедушки, я понял, что он относился к той женщине по-отечески нежно, с участием, и что их отношения были выше обычных отношений мужчины и женщины.

Так рассказывал Тоба.

— Ну и что, появился барсук? — спросила Ясу.

— Нет. Я ни разу его не видел. Я забросил в дупло бенгальские огни, и дедушка отругал за это меня. «Конечно же, барсук там живет. Дупло тянется до самого моря. Не тревожь барсука».

Ясу любила эти рассказы Тобы. Иногда она сама заводила разговор о дедушке, и Тоба, глотая слюнки, говорил: «Скобленный осколком стекла сушеный тунец покрывал сплошь икру сельди тонкими прозрачными лепестками».

Дождь не прекращался, как это бывает в конце лета.

Ясу попросила повариху побыть дома, а сама вышла на улицу и прямо из Охаси направилась в Цукуда, как ей объяснила служащая фирмы.

Вдоль кривых узких улочек стояли в ряд домики, едва не касаясь друг друга крышами. Все они были двухэтажные, одинаковой величины, с одинаковыми фасадами.

Ясу дошла до конца переулка, боясь нарушить стуком шагов царящий вокруг покой, до того тихо было в домах. Она не заметила, чтобы где-нибудь бегал ребенок, что так обычно для повседневной житейской суеты. Перед входом в дома стояли два-три горшка с красной геранью и родеей.

Пахло кисло-сладким соевым соусом, в котором варились моллюски и мелкие морские рыбки. На улице не было ни души. Ясу вспомнила улочки Киото. Где-нибудь в глубине тихого переулка видишь, как выходит на улицу женщина, живущая напротив. Видишь даже ее прическу, узоры на кимоно. Видишь, кто в каком часу возвращается домой, в котором часу кто-то пришел к соседям. Видишь, но так просто, без дела, не заговоришь. Здесь чувствовалось еще большее безразличие ко всему окружающему. Никто даже не смотрел на Ясу, тихо идущую по улочке.

А она все шла и шла. Перешла мост Аиоибаси, зашла в маленькую закусочную. Села за столик, спросила о квартале Сага.

— А какая часть его вам нужна?

Торопливо вытирая руки горячей салфеткой, Ясу ответила:

— Я и сама точно не знаю, но слышала, что прежде там было много оптовых торговцев.

— Сейчас тоже. Когда-то этот квартал славился красивыми домами…

Ясу неторопливо пошла дальше. Вышла на берег реки, где стояли заброшенные склады, и вдруг подумала о том, что именно в таком месте люди, дошедшие до крайней нищеты, должны были с горя топиться. Ей вдруг ясно представился барсук в дупле, тянущемся до самого моря. В тени старых деревьев, там, где кончаются склады, такая тишина, что барсук и сейчас вполне может там жить.

Ясу шла под прозрачным моросящим дождем и думала, что Тоба был прав, веря всю жизнь в прелесть сушеного тунца, наскобленного осколком стекла в доме дедушки.

За мостом Эйтайбаси на улицах была страшная толчея. До Токийского вокзала Ясу доехала на метро. Она шла как во сне, с души словно камень свалился, — будто весь день она служила заупокойную молитву по Тобе. Вдруг прямо перед Ясу из-под мокрых веток ивы вспорхнула ласточка.

Покрытый песком двор сплошь порос вьюнком. Густо, почти загораживая черный ход в дом, разросся приморский горох. Лопались черные семена.

Одну из собак покусали собаки на улице, вокруг раны началась мокнущая экзема, заразилась другая собака. Ясу поместила больных собак подальше от посторонних глаз, у черного хода. В свободные минуты она смазывала больные места лекарством. Собаки корчились, вырывались из рук.

— Ничего не получится, госпожа. У меня времени нет, да и смотреть тяжело… что, если их в больницу отправить?

Ясу покачала головой.

— Но ведь я здесь последний месяц. Что вы будете делать потом?

— Право не знаю…

— Сейчас, когда неизвестно, как все у вас сложится, они просто обуза. Нет уж, с собаками вам придется расстаться.

— Пожалуй, что так. Одну возьмут в рыбную лавку, другую отдам мальчику с лодочной станции. Они как будто согласились… Но прежде всего собак надо вылечить. А не выздоровеют, пусть здесь умирают.

Повариха ничего не ответила.

— Как теперь рано садится солнце. Недавно в это время было еще совсем светло.

Даже шторы на окнах колышутся не так, как при летнем ветре. Служащая фирмы, женщина с добрым полным лицом, была этим летом последней гостьей в доме. В конце недели, когда появились признаки надвигающегося тайфуна и на улицу мало кто выходил, она пришла с какой-то женщиной.

— В такие дни мы свободны, так что взяла с собой тетушку… — первой заговорила служащая фирмы. — Морем пахнет. И двор песчаный…

Ясу, словно только и ждала этих слов, невольно спросила:

— Вы, кажется, живете в Цукуда?

— Да, давно уже… Одно время там все пришло в такое запустение, что даже дома продавать стали…

— Я на днях туда ездила. Тихое, приятное местечко.

— Да, там все знают друг друга, по-доброму друг к другу относятся…

— Хочу снять там жилье… Не знаете, сдаст кто-нибудь?

— Вы?.. — удивилась служащая фирмы.

— Здесь трудно найти подходящую работу. Да и вообще Токио удобнее… К тому же кто знает, что будет осенью с этим домом.

— Я живу с сыном и дочерью. Дочь скоро замуж выходит, так что, как ни говори, скучно мне будет.

— Может быть, вы сдадите… — Ясу отчаянно цеплялась за эту возможность. Если ей суждено, то именно сейчас…

— Хорошо, только мне надо еще посоветоваться… Вначале я вам сдам маленькую комнату. А когда дочь переедет, займете девятиметровую.

— Пожалуйста, возьмите меня к себе, очень прошу вас… В чужом месте я буду чувствовать себя совершенно беспомощной…

— Разве не судьба, что мы встретились и заговорили об этом?

Ясу подробно рассказала о себе. Она умеет шить обычные вещи. Может наняться и на поденную работу. А вообще ей хотелось бы выучиться какому-нибудь рукоделию. И самое подходящее место для этого Цукудадзима. Она непременно обратится с просьбой в магазины на Нихонбаси, о которых рассказывал Тоба. Пути назад у Ясу нет. Она должна во что бы то ни стало идти вперед, иначе попадет в тупик. Ей не на кого надеяться, кроме самой себя. И путеводной нитью ей послужат добрые советы Тобы. Ясу ощущала необычайный прилив сил.

После ухода женщин Ясу вышла в душный сад. Там ковыляла больная собака. Может быть, она скоро умрет и не придется никому ее отдавать? Даже не взглянув на Ясу, собака скрылась в темноте.

Что теперь осталось у Ясу? То, о чем она до сих пор пеклась, постепенно разваливается. И одно не нужно, и другое ни к чему. Ясу отчетливо видела, как безвозвратно уходит в прошлое ее прежняя жизнь.

Крупными каплями стал накрапывать дождь.

1973

КЁКО ХАЯСИ

ДВА НАДГРОБИЯ

Перевод Е. Рединой

Нежно-желтые гроздья акации покачиваются на летнем ветерке. Они густые, словно гроздья глициний, и легкие, как бабочки. Под деревом сидит Вакако. Волосы у нее распущены. Рядом маленькая девочка. В розовом платье. Ручки раскинуты, девочка мертва.

— Ну прямо куколка! Такая миленькая!

Вокруг рта роятся муравьи, в глазах копошатся черви. Щеки у малышки еще розовые, она улыбается, словно ее щекочут. Кожа шелушится, если потрогать ее пальцем.

Там, куда просачивается жир из разлагающегося тельца, земля чернеет и отдает блеском. Вдыхая испарения младенца, пышут прелестью гроздья акации. Дует ветерок. Шевелит тонкие волосы младенца. День ото дня тает младенец, источая аромат, уходит в землю, вливая силу в тяжелые гроздья белой акации.

Часто видит Цунэ этот сон. Ей нравится пухленькая Вакако. Нравится личико мертвого ребенка — точная копия Вакако.

На окраине города есть небольшая гора. Северный склон горы срезала взрывная волна, образовалась впадина. Южный склон, обращенный к месту взрыва, в неровных темных полосах. Так он обуглился в тот день под вспышками радиоактивных лучей.

Солнце обходит гору, и во впадине сгущается тень, и впадина тихо стонет на ветру. В августе, когда сбросили атомную бомбу, на северном склоне погибли десятки школьниц.

От них остались только кости, рассыпчатые, как сахарная вата. Поднявшийся в тот день ветер подхватил кости, и они с сухим шелестом соскользнули со склона. Легли во впадине маленькой горкой.

Месяц спустя там поставили надгробие из некрашеного дерева. Оно предназначалось Ёко, умершей в четырнадцать лет. Потом его окружило множество других. Это были памятники школьницам, которые, по слухам, находились на горе во время взрыва. Десятки надгробий теснились в маленькой впадине. И каждое, кренясь на сильном ветру, стонало на свой лад.

Среди них было и надгробие Вакако.

Вакако вернулась в родную деревню утром, через четыре дня после того, как на город N. сбросили атомную бомбу.

— Ва-ка-ко, ты? — по слогам произнесла мать, не выпуская из рук мандариновую ветвь. Пошатываясь, с бесстрастным лицом, Вакако появилась среди сверкающей зелени мандариновых деревьев, которыми была сплошь усажена гора, поднимавшаяся прямо от бухты. Из мандариновых зарослей выглянуло несколько лиц. Жители деревни. Равнодушно скользнув взглядом по загорелым скуластым лицам мужчин, Вакако отыскала глазами мать в ближайших зарослях, откуда раздался ее голос.

— О-Цунэ-сан, да скорее же, скорее! Это и впрямь Вака-сан, — подталкивала в спину Цунэ самая глубокая в деревне старушка.

Деревня, где жила Вакако, была в пяти ри от города N. Маленькая деревня за высокими горами, у небольшой бухты залива О.

Было в ней около семидесяти дворов и четыреста пятьдесят жителей, ни клочка ровной земли и горы, сплошь поросшие мандариновыми деревьями. Отец Вакако был старостой в этой деревне. Слухи о том, что город N. разрушен, жители погибли, и уцелел лишь котенок, донеслись сюда вечером того дня, когда сбросили атомную бомбу.

В тот вечер Цунэ сказала мужу, который, туго закрутив черные гетры, собрался в город на поиски Вакако:

— Хоть кости собери. Худенькой она была, как увидишь тонкие косточки, значит, ее.

Она протянула мужу фиолетовый шелкового крепа платок. Вести приходили только неутешительные: людный город N., в котором справляли один из самых больших в Японии храмовых праздников, невиданной доселе бомбой превращен в мертвый город.

Никто и не ожидал, что Вакако уцелеет. В тот день Цунэ была в саду — давала мужчинам наставления, как ухаживать за мандаринами, и она своими глазами видела гигантский огненный столп, напоминавший смерч. В пламени этого столпа, взметнувшегося высоко в небо, такая тоненькая, как Вакако, девочка, наверно, сгорела быстрее мотылька.

Цунэ свыклась с мыслью, что дочери уже нет в живых.

И вот Вакако без единой царапины стоит перед ней. Цунэ, глядя на девочку, все еще не могла поверить, что перед ней и впрямь Вакако.

По мандариновым садам разносится весть о благополучном возвращении Вакако.

— Неужели Вака-сан вернулась? — кричат мужчины.

— Ну да! — отвечает Цунэ, расплываясь в улыбке.

— Ранена? А Ёттян с ней?

— Нет, не ранена. Ёттян… с ней нет, — под стать мужчинам громко и радостно говорит Цунэ, поглядывая на Вакако.

Вакако устала. Ей в тягость и этот разноголосый шум, и прозрачно-восковое сияние солнечных лучей, и молодая крепкая плоть мандариновых плодов, и вообще все деревенское — пышущее здоровьем бытие.

— Давай быстро приготовим угощение и пригласим всех в гости.

Цунэ сжимает руку Вакако пальцами, красными от раздавленных гусениц, которые пожирают листья деревьев. Рука у Вакако холодная.

Цунэ, как она это всегда делала, когда Вакако была совсем маленькая, касается губами лба девочки. Лоб так и пылает.

— Ну как ты? Ты не ранена? — Цунэ, нахмурившись, ощупывает Вакако.

— О-Цунэ-сан, — тихо окликает ее старушка. — Эта бомба такая — от нее все умирают без единой ранки. Пока не поздно, покажи дочку врачу.

— Да, пожалуй. Вакако, давай сходим к старому доктору Танаке. Он ведь любые хвори вылечивает.

— Нет-нет. — Вакако, как маленькая, качает головой. Скорее в родной дом, под тяжелую соломенную крышу. В дом, который так приятно овевает свежий морской ветер. После трех дней и трех ночей, проведенных на горячей, выжженной равнине, Вакако отчаянно стремится в прохладу толстых деревянных стен дома.

Вакако двинулась вниз по тропинке, в другую сторону от больницы.

— Хочешь поскорее домой? Тогда давай сразу домой, Вакако. Придем, обмоем тебя с головы до ног водой из садового колодца. Чистая вода из-под земли смоет отраву ужасной бомбы. Когда ты, Вакако, появилась на свет, тебя обмывали из этого колодца.

Вакако родилась ранним августовским утром, и когда на веранде ее впервые облили водой, она от изумления крепко зажмурилась и разразилась громким здоровым криком.

Цунэ шла за Вакако и вспоминала об этом. «Ни за что не дам ей умереть!» Вслед за ними весело и шумно шагали бросившие работу крестьяне. Впереди шла старушка Сигэ, ее внук, путаясь в большом рабочем фартуке, пристает к Вакако.

— Вака-тян, ты тоже там была? Страшно было? — спрашивает он, глазенки его так и сверкают.

Она едва заметно качает головой. Сигэ неумолим, он переспрашивает, ему непонятно, что случилось с Вакако. Девочка от усталости отвечает невпопад. Сигэ, наверно, думает, что ей было так же страшно, как бывает в грозу, когда грохочет гром. На самом деле все было невыразимо ужаснее.

— Вака-тян счастливица! Цела и невредима! Боги спасли Вака-сан!

Жители деревни, предвкушая угощение, торопятся к дому Вакако, расположенному на холме. Между горами, засаженными мандариновыми рощами, лепится крошечное рисовое поле. Крестьяне, оживленно переговариваясь, тянутся цепочкой по узенькой тропке, проложенной в меже.

Летняя трава вдоль тропы дышит влажным запахом прели. Запах густеет, ширится, напоминая тот неведомый доселе запах от заживо сгоревших людей, что разносится ветром по выжженной равнине.

— Мамочка, пахнет той бомбой. — Вакако зажимает нос.

Старушка, незаметно оказавшаяся рядом с Вакако, смеется беззубым ртом.

— Что ты! Это ведь запах полыни! Не повредилась ли ты умом, милая, ха-ха!

— Коли смерть не взяла Вака-сан, значит, долго жить будет, — громко говорит Цунэ мужчина, ведущий за руку Сигэ.

— Вашими молитвами. Проживет столько, сколько бабуля, — говорит Цунэ. Она с тревогой всматривается в лицо Вакако — в нем ни кровинки.

С трудом добравшись до дома, Вакако в изнеможении ложится на деревянный пол в передней. Натертый рисовыми отрубями пол холодит пылающее тело. На теле ни царапины, но нет мочи шевельнуть рукой или ногой — словно они приросли к полу. А голова такая тяжеленная, что Вакако не в силах совладать с ней. Опустив голову на пол, Вакако приоткрывает рот. Напряженные мускулы лица ослабевают, ей немного легче.

Старушка, заглядевшись на Вакако, приговаривает:

— Красотка, Вака-сан, писаная красотка. Словно бы кукла восковая.

Цунэ, хоть это и ее собственное дитя, не может налюбоваться бледным, прозрачным личиком дочери. А ведь Вакако не была так красива четыре дня назад, когда, попрощавшись со всеми, в полном здравии отправилась с Ёко в город. Если эта красота родилась в N., то вряд ли она означает смерть, как кругом толкуют.

— Вакако, тебе нездоровится? Извинись перед гостями и иди немного поспи, — говорит Цунэ.

— И то верно! Тем временем, может, и Ёко вернется. Она ведь тоже уцелела, а, Вака-сан? — Старушка смотрит на Вакако слезящимися глазами.

Рот Вакако скривился, она перевела глаза на Цунэ.

— Ну что, что случилось? — молит Цунэ, глядя на остановившиеся глаза Вакако, но девочка молча прячет лицо. Толпа, собравшаяся в доме, вопросительно глядит на нее.

— Дайте ей немного отдохнуть, дочка очень устала, — говорит Цунэ.

Обняв Вакако за плечи, она поднимает ее. По выражению лица дочери Цунэ догадывается, что в городе между ней и Ёко что-то произошло.

— Может, скажешь что-нибудь бабушке, — роняет она, развешивая москитную сетку в комнате, из которой видно море.

Да, если бы она сказала, хоть что-нибудь, хоть несколько слов! Ёко и Вакако были мобилизованы из школы на один завод. Не может быть, что она ничего не знает. Страх перед неведомой бомбой закрался и в души деревенских жителей. Они так напуганы, что Вакако достаточно сказать «не знаю», чтобы успокоить и старушку, и всех остальных.

— Ёттян… уж не умерла ли?

Вакако молчит, закрыв лицо рукавом кимоно. Ей нечего сказать матери, нечего сказать этой старушке и всем другим. Четыре дня, проведенные Вакако в городе, отгородили ее от людей, которые не сомневаются в том, что полынь на тропинке пахнет полынью, и с легкой душой задают свои вопросы.

— Поспи немного, — говорит Цунэ, поглаживая дочь по голове, и Вакако плотно закрывает глаза.

Сразу же вспоминается все, что было в городе, откуда она вернулась лишь несколько часов назад. Ей кажется, что она была права, оставив Ёко на горе. Но если сказать им все, как было, деревенские жители наверняка обвинят ее в жестокости. Понять ее могут лишь те, кто тоже был «там». Пройдет время, исчезнет из памяти тот диковинный огненный шар, и будет помнится лишь добро и зло содеянного. Как же будет жить Вакако, когда исчезнут все обстоятельства и останутся только дела?

Недавно у подножия мандариновой горы Вакако видела Ёсими, мать Ёко, в темной рабочей одежде. Она направлялась на поиски дочери. Вакако сказала Ёсими, что Ёттян спряталась на горе. Это-то Вакако знала совершенно точно.

— Она что, одна там? Она жива, как ты думаешь?

И Вакако, глядя в полные слез глаза Ёсими, утвердительно кивнула. Слезы, которые она видела в глазах людей на горящей равнине, были тягуче-липкие, как у морской черепахи. А слезы Ёсими ослепительно сверкали, они прожигали Вакако насквозь. И все же Вакако солгала ей. Да, вдвоем с раненой Ёко она убежала на гору, на этой горе Ёко и умерла.

— Если даже сильно обгорела, все равно бы пришла. Многие, наверное, получили ожоги… — стояла на своем Ёсими.

— Не знаю, — сказала Вакако, опуская голову и стараясь не глядеть на Ёсими.

Когда сбросили атомную бомбу, был ясный день. Ясный и теплый. Завод, на окраине города, на который мобилизовали Вакако и Ёко, был крупным военным предприятием. По слухам, там изготовлялись торпеды. Но никто ни разу настоящей торпеды не видел. Рабочие поговаривали, что ресурсы у Японии на исходе и может статься, что она проиграет войну. Вакако и другие школьницы как-то болтали в углу заводского двора. Дотошные рабочие насплетничали директору, что школьницы околачиваются без дела. Тут же прибежал директор, гордившийся тем, что потерял руку на фронте в Китае, и приказал мыть окна. Работа мобилизованных состояла из ежедневного мытья окон. Каждое стеклышко в немногих уцелевших окнах завода ослепительно блестело.

В тот день директор, ко всеобщему удивлению, не явился на завод. Вакако и Ёко разговаривали, стоя спиной к большому, вымытому до блеска окну. На Ёко были шаровары в горошек. И в этих шароварах она стояла у самого большого на заводе окна. Директор очень любил это окно — в нем было стекло толщиной миллиметра в три.

Летнее солнце жгло щеки Вакако. Она притомилась. Она спряталась от солнца в тень бетонного столба сбоку от окна, и тут в углу окна проплыло что-то пушисто-белое.

— Облако? — спросила Вакако.

— Похоже на парашют, — ответил молодой рабочий, проходивший мимо с банкой смазки, тяжело стуча деревянными гэта.

Заводские часы, отстававшие ровно на минуту в час, пробили одиннадцать. Однорукий директор, человек аккуратный, приходя на работу, сразу же подводил часы. В тот день они отставали.

— Обед уже скоро. У меня жареная яичная лапша.

Ёко любила сладкую лапшу из рисовых отрубей. Не дожидаясь обеда, она взяла со стола коробку с едой и, понюхав ее, радостно улыбнулась.

Белое облако за окном сильно колыхалось на солнце, оно было ослепительно-белым, как зубы Ёко.

На миг окно затянуло фиолетовое сияние. Вакако подумала, что оно исчезнет, сверкнув, как клинок. Лет пяти от роду Вакако видела молнию над мандариновой рощей. Описав огненную дугу, молния ринулась в море. И там вспыхнула и погасла. Но фиолетовое сияние ширилось, медленно, но неудержимо распространяясь в воздухе. В нем ощущалась огромная мощь, оно совсем не походило на то бесплотное нечто, которое Вакако подразумевала под «сияньем».

Потом оно вдруг рассыпалось мелкими осколками. Ёко закрыла лицо руками. Град осколков ударил ей в спину, волной взметнулась с пола металлическая стружка. По столбу от потолка пробежала черная трещина, он рухнул.

Так Вакако запомнила эти мгновения. Она словно глядела в огромный калейдоскоп: голова страшно кружилась.

Было ли это на самом деле, или ей все привиделось? Так и не понимая, что происходит, услышала она, как с легким шумом вонзаются осколки в спину Ёко, вспарывая кожу. Так же сухо шуршат на осеннем солнце гирлянды бумажных цветов, которые вывешивают на время спортивных соревнований.

«Опять последней приплелась. Никудышная ты, Вакако!» — пришли ей на память слова Ёко. Та всегда получала красную ленту победительницы в беге и бранила медлительную Вакако, обзывая ее никудышной.

Теперь это горделивое лицо всплывает в осколочном дожде и, странно исказившись, кричит: «Помогите!»

Уставившись в темный, как пещера, рот Ёко, Вакако тоже кричит.

Вакако оказалась под развалинами завода. Наверно, вспыхнул пожар, из-под ног вырывалось пламя.

— Помогите! Спасите кто-нибудь!

На ощупь, хватаясь за обломки бетона, вылезает из развалин мужчина. Через его растопыренные пальцы ползет дым — недвижимый воздух колышется. Единственная надежда на спасение. Вцепившись в ногу мужчины, Вакако умоляет:

— Дяденька, помогите!

Волосатая нога мужчины, обутая в гэта, пинает Вакако в плечо. Вакако все равно не выпускает ее. Мужчина, сняв крепкие, ручной работы гэта, бьет подметкой по худенькому плечику Вакако.

Жалобным стоном отзываются кости.

Волосатые ноги с проворством белки исчезают из виду. Поняв, что помощи ждать нечего, Вакако, по примеру мужчины, начинает на ощупь разгребать обломки. Опомнилась она, когда уже стояла на улице.

Вокруг бушевало море огня. Горячий ветер опалял волосы. На гудящем ветру, в дыму и пламени метались человеческие тени.

Впереди бежала длинноволосая девочка — похоже, школьница. Вакако кинулась следом за ней.

Она не помнила, как выбралась из-под развалин. Когда она лезла наружу, кто-то схватил ее за лодыжку: пять пальцев судорожно вцепились ей в ногу. По примеру того мужчины, она отпихнула всю эту пятерню ударом каблука. Длинные липкие пальцы один за другим отклеились от ее лодыжки и исчезли в огне.

Как они были похожи на пальцы Ёко… В знак примирения после ссоры Вакако часто сцеплялась мизинцами с нею.

— Одна школьница увидела монахиню в горящем храме, побежала — хотела ей помочь. «Не подходи! Беги, пока не поздно!» — закричала монахиня. И тут пламя охватило ее одежду. Девочка заплакала и убежала. Совсем маленькая девочка, а человека в беде бросить не хотела. Вот ведь как бывает, — рассказывает в соседней комнате старушка.

— Да, монахини удивительные люди, — шмыгает носом Цунэ. На бледных губах Вакако появляется усмешка.

— Вранье все это, — бормочет она себе под нос.

Рассказы старушки — трогательные выдумки, в которых нет ни слова правды. Город N., как в сказке об Урасиме Таро[47], превратился в белый дым. Мгновенная вспышка — и он стал городом мертвых. И если чудом спасся, разве побежишь назад, чтобы помочь другому? Да каждый думал только о себе. Спасшейся школьнице та, мертвая теперь, монахиня, видно, не дает покоя, вот она и придумала сказочку и рассказывает ее родителям. Да девочке просто хочется верить, что она добрая. Выдумка растрогает старушку, заставит прослезиться Цунэ и многих добрых людей. Проходят дни, девочка свыкается с ложью и сама уже верит в нее. Только так она сможет освободиться от монахини. Вакако, бессознательно солгавшая Ёсими, может быть, тоже когда-нибудь расскажет такую же сказочку о Ёко старушке и Цунэ. Но ей хочется навсегда забыть Ёко.

Скорее бы!

Считая рассказы старушки ложью, Вакако все же допускала, что это могло быть и правдой.

Вспомнив страдальчески искаженное лицо Ёко под градом осколков, Вакако на мгновение осознает собственное малодушие. Она перестает понимать себя. Верно, таится в человеке что-то неподвластное его душе.

— Бабушка беспокоится, выжила ли Ёко, — тихо говорит Цунэ, раздвигая фусума.

— Раз она так волнуется, пусть пойдет да поищет. Думаешь, пойдет? Как же! Помолчала бы лучше!

«Окажись там старушка, — думала Вакако, — наверно, попивала бы себе чай да глазела на страшный огненный шар, — мол, что это такое?!»

— Никто тебя ни в чем не упрекает. Ну что ты злишься?

Цунэ не понимает, почему дочь стала вдруг такой язвительной.

* * *

Вакако бежала из последних сил, чтобы не потерять из виду длинноволосую школьницу. А та то и дело попадала в полосу огня, и ее качало из стороны в сторону. И всякий раз спина ее меняла цвет — ну прямо как хамелеон. Краснела, когда пламя было красным, синела холодным блеском, когда пламя было лиловым, сжигающим лошадей и людей.

Вакако бежала и думала, отчего сверкают человеческие спины. Она спотыкалась о трупы, падала на них. Не успевшие окостенеть мертвецы пружинили под ногами. Сначала она боялась мертвецов. Ее мутило. Наконец, она плашмя свалилась на чье-то мягкое тело с тошнотворным запахом, и приступ рвоты вывернул ее наизнанку…

Но кругом было столько смерти, что страх прошел. Привыкла она и к мягкому человеческому мясу. Даже научилась определять пальцами ног: мужчина или женщина, молодой или старый.

Плоть мягкая, кожа нежная. Женщина. Молодая. Шестнадцатая.

Мужчина. Пожилой. Кости твердые, мясо жесткое. Девятый.

Вакако бежала и бессознательно считала трупы, загибая пальцы. Сострадания она не испытывала. И все же, когда она споткнулась о труп, а он, приоткрыв глаза, сказал: «Лекарство!» — обреченный на смерть, уже и не человек почти, он цеплялся за жизнь и просил помощи! — это так потрясло ее, что на миг она перестала дышать. Но она оставила его и пошла дальше.

На спину девочки-хамелеона упали солнечные лучи, спина задымилась.

Вакако стояла у подножия горы, которая была назначена местом сбора в случае опасности.

— В случае опасности всем собраться на горе, — по обыкновению строго, сказал учитель Вакако и ее одноклассницам в то августовское утро, когда была сброшена атомная бомба.

Значит, учителя и подруг можно найти только на горе. С этой мыслью Вакако изо всех сил бежала сквозь огонь.

Тихая, заросшая зелеными криптомериями гора была объята пламенем и дымом. Здесь должны быть одноклассницы, которые работали на горе.

Убежище их класса находилось в обыкновенной пещере, с потолка стекала вода. Воды обычно набиралось по колено, и школьницы вычерпывали ее ведрами. Должно быть, в пещере спрятались ученики других школ, мобилизованные на покос травы. Если уцелел хоть один человек, он наверняка окликнет ее.

Вакако пошла вокруг горы. Наполовину обойдя ее, она наткнулась на маленькую речку шириной метра в два. В этом чаду повеяло вдруг необыкновенной свежестью. Вакако захотелось пить.

Голые окровавленные люди жадно припали к воде. Лежа на животе и широко раскинув ноги, они пили воду.

Люди и река слились в гигантскую многоножку с туловищем-водой.

Горло пересохло. Отыскав свободное местечко, Вакако тоже легла на живот и стала пить.

Вода была тепловатой, с сильным запахом мха. Она наполняла пустой желудок. Вдруг по щеке Вакако скользнули пальцы мужчины, лежавшего рядом. Вакако хотела было смахнуть их, но бритоголовый мужчина уже колодой падал в реку, словно О-Ивасама.

Глаза открыты, но он мертв. Вода подергивается мелкой рябью над его зрачками и бежит дальше. Мужчине лет тридцать, у него, наверно, жена, дети. А теперь он ничто даже для мелкой речушки.

Вакако глядит на реку. Как и утром, неторопливо бегут ее воды по равнине, опаленной атомным взрывом.

Когда бомба разорвалась, вода в реке взбурлила, как кипяток, взметнувшись чуть ли не на треть метра, и тут же стихла.

Вакако вспоминает.

Это было, когда она училась в начальной школе. Тогда они почти год прожили на континенте в китайском городе.

Город выстроен на английский манер из красного кирпича. Вода желтого цвета едва не выплескивается из берегов реки, полноводной, глубокой реки.

Вакако очень любит эту желтую реку, и няня часто водит ее туда гулять.

Летним утром на реке сонно покачиваются сампаны — лодочки, корма у которых топорщится заячьими ушами. По реке разносится посапывание парохода. Это инспекторское судно речной полиции. Оно каждое утро курсирует по реке.

— Один, два, три, — считает Вакако. Она пересчитывает тела утопленников, которые тянутся за кормой.

Связанные цепочкой утопленники бесстрашно режут волны. У каждого своя поза — один воздел руки к небу, взывая о помощи, другой в агонии отчаянно лягнул ногой, и та торчит поверх воды. Волны расходятся от голов утопленников, от вздувшихся животов.

— Няня, тебе какой человек больше всего нравится? — спрашивает Вакако.

— Деточка, это не люди. Они умерли и стали грузом, вот их и везут, — спокойно отвечает няня.

Утопленники, которым желтая вода придавала обычный телесный цвет, естественно вписывались в будничный пейзаж. До конца боровшиеся за жизнь, они даже придавали желтой реке какой-то особый смысл. Они не нарушали общего равновесия. Это была естественная картина возвращения к земле, к природе.

Сегодня на этой выжженной равнине все было иначе.

— Вакако, ты? — подала голос девочка. — Это я, Ёко.

Заплетающийся голос надвигается сзади.

Ниже колен, где шаровары порваны, мясо выхвачено клоками, словно его выковыривали ложкой. Израненные ноги заплетаются, девочка падает ничком. Спина поблескивает. Блузка сгорела. В спине торчат осколки, вокруг них мозаика металлической стружки. Вздох — и спиральки подрагивают. От боли девочка напрягается всем телом и сдерживает дыхание.

Неужели это та самая Ёко? Ёко, которая радостно поднимает коробку с едой и горделиво говорит, что у нее рис с яичницей. Неуязвимая Ёко.

— Это надо же, как меня… — говорит вдруг Ёко на местном диалекте, запрещенном в школе, и показывает на свои раны. — Вакако, а ты ведь не ранена? — Она медленно поднимается.

— Да вроде бы, — неопределенно бормочет Вакако.

— Могу поделиться, — говорит Ёко, сумев повернуть к Вакако одну лишь голову.

Они были рядом: но Ёко вся в ранах, а на Вакако ни царапинки. Вакако повезло, она за секунду до взрыва спряталась от солнца в тени толстого столба. Ёко, похоже, недовольна, что Вакако случайно уцелела.

Ёко милее лицом, чем Вакако, да и умнее. Правда, Вакако знатнее, она из семьи деревенского старосты, зато семья Ёко богаче. И солнце на мандариновой горе светит дольше над участком Ёко. И мандарины сверкают ярче в доме Ёко. И слаще они в несколько раз!

Во многом Ёко превосходит подругу. Однако смерть лучше отнеслась к Вакако. Так в деревенских пересудах всегда перевешивает родословная. Вот почему Вакако повезло.

Молча, обняв колени, сидят они на берегу реки. После взрыва прошло часов пять. Через час солнце уйдет за гору, и настанет первая после атомной бомбардировки ночь.

Тьма уже стелется по земле, соединяя трупы в бесконечную цепь. Тьма воскрешает в душе Вакако мертвецов, о которых она спотыкалась днем, пересчитывая их на пальцах. Тьма страшит ее, она снова боится трупов со вздувшейся от ожогов кожей.

— Бежим куда-нибудь, где есть люди. — Вакако поднимается.

— Уходишь? Устала я очень. Прямо сейчас? Ну иди одна тогда… — тихо говорит Ёко, поглядывая на Вакако.

— Бежим вместе, — сдавленным голосом говорит Вакако.

Неужели то были белые пальцы Ёко? Как безжалостно она тогда ударила по ним… Но Ёко про это ни слова — лишь уговаривает Вакако спасаться самой. Это ее манера — все делать с подвохом, злорадно. Но сейчас Вакако все равно. Ёко никого бы спасать не стала. Убежать, что ли? Ёко ведь убежала от нее. Несомненно, та девочка-хамелеон была Ёко. Значит, она раньше выбралась из рухнувшего здания.

Вакако посчастливилось, ее не ранило во время взрыва, только завалило обломками. Ёко была вся в ожогах, но из здания она выбралась наверняка без труда.

Нет, не ее это были пальцы! Вакако ударила кого-то другого. И все же там, в огне, она бросила человека.

Словно камень лег на душу.

— Спасаться — так вдвоем, — говорит Вакако, поглаживая Ёко по окровавленным волосам. Обессилев от боли, та словно бы дремлет.

— Пойдем на огонь. — Вакако подает ей руку. Ёко доверчиво берется за нее.

— Холодно… — Ёко дрожит, по-детски крепко цепляясь за руку Вакако.

Небо, море, горная тропа пылают вечерней зарей.

— Ой, сколько зорька красных стрекоз принесла! — раздается на тропинке голос Сигэ.

— А может, это звездочки? — говорит мужской голос.

Сигэ согласно кивает головой.

Прошло два дня с тех пор, как Вакако вернулась домой.

Вакако смотрит на тучи красных стрекоз. Трепеща серебряными, как серебряная облатка, крылышками, стрекозы надвигаются на сад.

Мужчины в одних подштанниках, головы завязаны влажными полотенцами, как после бани. «Б-29» не долетают до мандариновой деревни, запрятавшейся в горах.

Забыв про войну, крестьяне любуются закатом, обагрившим море, и делятся слухами об ужасах в городе.

Сигэ тоже в одних трусах.

— Слышь, Сигэ, принеси-ка сеть.

— А зачем?

Сигэ, которому едва исполнилось четыре года, виляя попкой, скачет с горы и возвращается, волоча за собой сеть. Сигэ — крепкий малыш, он всегда носится в одних трусах по речке, по тропинке в рисовом поле.

— Фу-у, — говорит он, передавая мужчине сеть. — Ну, давай стрекоз ловить. — Выпятив живот, Сигэ хлопает ладошками.

— Опять ты голышом. Гляди, ведь девочки в одежде, — говорит мужчина, беря сеть у мальчика. Он шлепает Сигэ по животу.

Сигэ смеется, сверкая белыми зубами.

— Сетью рыбу ловят. Правда? — спрашивает он.

— И рыб, и стрекоз.

Выставив правую ногу вперед, мужчина берется за сеть.

— Дяденька, и сетью как ловить?

— А ты гляди! Ну-ка, взяли!

Тонкая сеть веером раскинулась в воздухе. Взлетев навстречу пылающему закату, она плавно раскрывается и опускается, колыхаясь вместе со стрекозами. Серебряные крылышки бьются о сеть, как маленькие рыбки.

— Дяденька, стрекозам больно будет — они же разобьются о свинцовые грузила, — беспокоится Сигэ.

— Им и в сети больно. Ну, бери скорее.

Сигэ, как кузнечик, кидается к сети. Судорожно подрагивают упругие, как струны пианино, тельца. Смотреть на умирающих стрекоз неприятно. Вакако закрывает глаза.

— Ёко умерла. — К неумолкающему голоску Сигэ присоединяется голос Ёсими.

Вакако, кажется, поспала минут пять. В комнате и в саду сумерки, пылающая заря блекнет. Сигэ все еще выбирает из сети красных стрекоз. Почти все ослабели: взлетев, не могут удержаться и падают наземь.

— Упокой, господи, ее душу…

Старушка, похоже, еще в соседней комнате. Слышно, как она шаркает по циновкам.

— Упокой душу? — Вакако привстала.

Неужели тело Ёко здесь, в доме? Затаив дыхание, Вакако заглядывает в соседнюю комнату. Но почему Ёко принесли на вершину холма, в дом Вакако? Дом Ёко внизу, у подножия. Что это Ёсими задумала? Верно, прослышала в городе что-нибудь о Вакако и Ёко.

— Да нет, бабуля, я специально принесла Ёко сюда, ведь Вака-тян тревожится о ней. И Ёко прежде всего захотела бы повидаться с Вака-тян. И не изменилась она ничуть. Какой была, бабуля, такой и осталась.

— Да, видно, судьба ее такая. Умрет хорошенькая девочка, так она и мертвая красивая. Ёсими-сан, дай хоть глазком взглянуть на Ёко.

— Нет. Девочку черви заели. Я завернула ее в белое полотно и принесла сюда на руках. Показывать не буду, — решительно отказывается Ёсими.

— Бедная ты, бедная! Твою Ёттян черви съели. Но не горюй, не ее же одну, — поди, там все мертвецы такие.

— Притомились вы, Ёсими-сан. Сейчас я разбужу Вакако, — говорит Цунэ в укор старухиному беззастенчивому равнодушию. Она тихо раздвигает фусума.

В узком пучке света лампы под маскировочным колпаком — бледное лицо Ёсими со стянутыми к затылку волосами. Лицо, пронзительное, как клинок, в жестком белом вороте черной одежды.

Целый день Ёсими бродила по выжженной равнине, искала Ёко, а ворот бел и режет глаза Вакако.

В стороне от лампы на створке ставен лежит под белым полотном Ёко.

Вакако упала лицом в постель.

— Ёсими-сан, дозволь взглянуть на покойницу. Сделай это ради старого человека. Жестоко обошлась судьба с Ёттян. Одна Вакако спаслась. Вот бы обе уцелели! Поменяться бы мне с Ёко. Я свое отжила.

Старуха двинулась к створке, на которой лежала Ёко, и увидела под москитной сеткой Вакако.

Смерть Ёко проняла старушку до слез. В деревне умирали примерно раз в десять лет. Либо от несчастного случая, либо от старости. Старухины друзья один за другим вымерли, и она осталась одна. Неумолимо надвигался и ее черед. Она боялась смерти. И вот ее, ожидавшую смерть со дня на день, опередила Ёко, которой всего только четырнадцать лет.

Старухе было жалко Ёко, но неожиданная смерть девочки принесла ей облегчение, — может, она отсрочит ее собственную.

И слезы ее, и скорбь были притворными. Так думала Вакако.

После возвращения Вакако старушка зачастила в их дом. Она расспрашивала о здоровье Вака-тян и, разглядывая неестественно бледную кожу девочки, гадала, когда та умрет. Смерть Вакако была уже близка. Деревня, радовавшаяся возвращению Вакако, готова была теперь проводить ее всем миром.

— Как Вака-тян и сказала, Ёко была в яме на горе. Умерла совсем одна, склонив голову на колени.

Тело Ёко окостенело. Под белым полотном будто винный бочонок.

— Значит, Вака-сан говорила это? Ну да, Вака-сан должна была знать, как она умерла. Женщина одна, говорят, видела, как девочки вместе бежали к горе, — сказала старушка, заглядывая к Вакако.

— И кто же это говорит? — строго спросила Цунэ.

— Да говорили — не то вчера, не то сегодня утром. Что-то запамятовала. — Старушка увильнула от ответа.

— Ёсими-сан, вы тоже это слышали? — спросила Цунэ, но Ёсими промолчала.

— Подняла я Ёко, а у нее со спины черви посыпались — прямо мне на колени и поползли вверх, как по Ёко. — Ёсими провела рукой по окостеневшей девочке, покрытой белым полотном.

— На то они и черви, Ёсими-сан. Понятие надо иметь. Война-то, наверно, надолго, — сказала старушка.

Вакако перебирала в памяти события того дня. Кто же их видел? По пути ей попался только один живой человек — мужчина, о которого она споткнулась. Да и он был почти мертв. Он еще попросил лекарство и тут же закрыл глаза. Будь он даже из их деревни, все равно он не дотянул до вечера. И она тогда была еще одна, без Ёко.

Остается сама Ёко. Так она умерла. Что она могла сказать Ёсими? Нет, никто ничего не знает.

Вакако угасала. День ото дня кожа становилась все прозрачнее, все явственнее проглядывали под глазами фиолетовые ниточки сосудов. Когда к ней обращались, она молча поворачивала голову. Заходил старый доктор Танака и все советовал есть свежие фрукты.

Вытянув иссохшие руки поверх летнего одеяла, Вакако лежала и смотрела в потолок.

— Ну что ты там видишь? — спросила Цунэ у Вакако, уставившейся в одну точку.

— Разводы на потолке напоминают лицо Ёко.

Через полмесяца на руке у Вакако появились красные пятнышки. Точки, похожие на укусы москитов или блох. Цунэ, не придавая этому особого значения, поскребла одно пятнышко ногтем. Оно лопнуло, вылез пушок в капельках гноя. Внимательно осмотрев девочку, Цунэ разглядела красные точки на обеих руках. Незаметно для Вакако она соскребла еще одно пятнышко. Под ним в гноящихся капельках жира был тонкий пушок, похожий на прелую траву.

У тех, кто уцелел во время взрыва в городе и вернулся домой, раны и поры кожи загнивали. Это означало верную смерть.

Лечить было нечем, старый доктор Танака потерял всякую надежду на выздоровление Вакако. Цунэ оставалось только наблюдать, как она угасает. На запах гноя слетались рои мух. Она разгоняла их, не отходя ни на шаг от дочери.

Цунэ приходила в отчаяние от собственного бессилия.

На следующее утро девочки, как обещали учителю, поднялись на гору. Пламя утихло, обгоревшие дочерна деревья еще курились фиолетовым дымом. Над горой стояло жаркое марево. От боли в израненной спине Ёко то и дело останавливалась и жалобно повторяла:

— Как больно!

На склоне, еще до вчерашнего дня ровном, Вакако увидела впадину, зиявшую свежей землей. Впадина образовалась на северном склоне горы, который не был обращен к взрыву. Земля в ней была влажной. Вакако, обняв колени, села вплотную к свежему срезу. Он холодил кожу.

Ёко присела рядом. Не касаясь земли, она подставила спину прохладе. Так пытались они с вечера избавиться от усталости: садились, обхватив колени руками. Беспомощная поза — та самая, в какой ребенок покоится в утробе матери.

На горе тихо. Во впадине гуляет ветер. По склону что-то движется. Слышен тихий, сухой шорох… Плод, что ли, упал с дерева? А может, там учитель или одноклассницы. Раненые? Вакако прислушалась. Звук шел сверху, ударялся о землю, и гора снова погружалась в тишину.

— В спину будто иглы всаживают, — жалобно сказала Ёко.

Искаженное болью лицо ее стало землистым.

Осколки все глубже уходят в спину Ёко, а ведь даже обычная заноза причиняет боль. Может, будет легче, если вытащить хотя бы один осколок?

Меж лопаток торчат осколки в четыре-пять сантиметров. Вакако, стараясь не задеть других осколков, проворно вытянула один. Ёко отчаянно закричала и оттолкнула Вакако. И та, не удержавшись, попала рукой по ее спине. И тут со спины Ёко что-то свалилось.

Белый червь. Насосавшись крови в ране, черви, извиваясь кольцами, вползали на осколки стекла, будто на стеклянные горки, падали с них, ненасытно впивались в соседние раны и начинали хлюпать кровью, — Ёко пожирали черви, которых можно было бы раздавить одним пальцем.

Белые черви заводятся только на отбросах и нечистотах. Червями кишат бочки с навозом на меже в рисовом поле, рыбьи кости на помойке, раскисшие кошачьи трупы в лужах, змеиные внутренности, выброшенные летом на дорогу. Червями кишит только падаль.

— Белые черви, — Вакако показала пальцем на спину Ёко.

— Черви? Почему это на мне черви? — укоризненно сказала она.

— Ёко, они живые, шевелятся, — сказала Вакако, и ей стало дурно от ужаса сказанных слов.

Нашлись мухи, которые, как Вакако, чудом спаслись в самом центре взрыва, не повредив даже прозрачных, как тончайшая бумага, крылышек. Мухи сразу учуяли, что в бесконечной веренице смертей самая близкая ожидает Ёко. Удивительные мухи! Еще на не остывших руинах они дали жизнь личинкам. Сменив мушиные рои, за продолжение жизни боролись черви. Им не терпится произвести новое поколение, они жадно пожирают плоть Ёко. Потом из личинок вылупятся мухи и нападут на Вакако. Продолжение рода не терпит промедления. Они сожрут Ёко, доберутся до ее червоточины — высокомерия — и накинутся на Вакако.

Может, Ёко переродится в червя, который, подобно утопленнику из желтой реки, возвратится в землю? А червь с глазами и бровями Ёко начнет поедать Вакако, чтобы и она стала червем. Но раз они дружили, Вакако может не церемониться и попросту передавить этих червей — всех до последнего, не поддаться Ёко.

Однако даже если Ёко уйдет из этого мира, Вакако не избавится от нее. Стараясь, чтобы Ёко не заметила, Вакако приподымается на руках и отодвигается подальше от нее. Почувствовав это, Ёко поворачивает лежащее на коленях лицо и глядит на Вакако. Сытые черви падают со спины Ёко. Оказавшись на шершавой земле, они, сокращаясь раздутым брюхом, надвигаются на Вакако. Не вставая, Вакако пяткой давит ползущих по сырой земле червей. Ёко смотрит, не говоря ни слова.

Блестящие, красивые глаза Ёко, которым всегда завидовала Вакако, уже начали тускнеть.

— Черви ведь очень быстро откладывают личинки. Я выкармливаю червей, и они превращаются в меня, — горько усмехается Ёко.

Ее атрофированные нервы, похоже, уже не реагируют на копошащихся червей.

— Не смей убивать их! Это ведь я! — неожиданно говорит она, и глаза ее вспыхивают.

Вакако без оглядки мчится с горы.

— Не бросай меня! — кричит Ёко.

Зажав уши руками, Вакако опрометью несется по склону. Она сбавляет ход, только ступив на ровную землю.

Речка бежит, играя бликами и отражая облака. У чистой журчащей воды Вакако бросается наземь. Она смотрит в небо. Небо голубое, на нем белое солнце. А вчера она видела здесь багровое солнце, оно слегка колыхалось и было похоже на гниющий помидор с набрякшей мякотью. Полуденное солнце, которое в разгар лета должно стоять прямо над головой, вчера откатилось к горизонту. А сегодня солнце сияет ровно… В углу бескрайнего неба появляется блестящая, как игла на шелке, полоска. Слышится рокот. Металлическое урчанье «Б-29». Но никто и не думает бежать. И люди, разыскивающие среди трупов живых или мертвых родных, и раненые, прикрытые для видимости лохмотьями, лишь вяло поглядывают на небо. Слушая рокот медленно приближающегося самолета, Вакако закрывает глаза.

— Если опять в небе появится то сияние, с места не сдвинусь. Мочи нет, — мелькает в голове у Вакако.

Тень низко летящего самолета скользнула по ней и передвинулась дальше.

Выжженная равнина немного ожила. Узнав о трагедии в городе, из разных районов съехались на третий день после бомбардировки люди — искать своих родных. С фляжками и узелками бродят они по равнине, обмотав рот и нос полотенцами. На пепелище стоит по-своему тихое утро. Льющейся из прорванных водопроводных труб водой люди отмывают окровавленные лица, полощут горло. Вакако тоже немного пришла в себя.

По реке на гору поднимается множество людей. Вакако, у которой во рту не было ничего, кроме воды, пошатываясь, встает и пристраивается к веренице, тянущейся в гору. Ее мучает мысль о том, что произошло с Ёко.

— Откуда эта школьница? Бедняжка! — шепотом говорят женщины, заглядывая в яму, у которой стоит Вакако.

Убедившись, что это не их дочь, матери облегченно вздыхают и молитвенно складывают руки.

Ёко была мертва. Она так и сидела, обхватив ноги руками, только чуть дальше от стены, чем вчера. В яме стояло тошнотворное зловоние.

— Страх какой! Так и облепили, — говорит одна из женщин, смахивая рой мух со щеки Ёко.

Мухи с жутким жужжаньем поднимаются.

«Умерла», — думает Вакако, провожая взглядом летящих на солнце мух. — «Но я-то тут при чем», — бормочет она себе под нос и спускается с горы.

Вакако умерла.

Утром, пережив Ёко на сорок девять дней. Дня за три до смерти температура подскочила до сорока.

Вакако сонно открывала глаза — разводы на потолке издевательски смеялись над ней. Она крепко сжимала веки — и тогда перед ней обязательно появлялась Ёко. И не одна, несколько маленьких Ёко — меньше фаланги пальца — окружают постель Вакако. Все как в тот день — длинные волосы, шаровары в горошек.

Маленькие Ёко все ходят и ходят вокруг постели.

Вакако окликает их, но Ёко не отзываются. Несколько Ёко ходят спиной к Вакако. Откуда ни подходят — лиц не видать.

Ёко обижены.

— Что поделаешь! У меня тогда другого выбора не было, понимаете? — говорит Вакако.

Ёко все равно не оборачиваются. Ходят кругами и не оборачиваются.

— Мама! — кричит Вакако.

— Я здесь. — Цунэ сжимает в теплых ладонях руки Вакако. — Что ты? — ласково смотрит она на дочь.

Вакако, чуть приоткрыв глаза, говорит:

— Здесь черви.

— Где? — Цунэ обводит взглядом комнату, и Вакако пальцем показывает на свою голову.

— У тебя в голове?

Цунэ крепко стискивает руки Вакако. Она знает, что Вакако умрет. С того дня, когда обнаружила на руках Вакако красные пятнышки, она смирилась с этой мыслью. Цунэ слышала, что пострадавшие от взрыва всегда умирают в состоянии умопомешательства — виной тому сильный жар, а может, то сияние. Говорят, они умирают в страшном бреду. И руки их гноятся и гниют так, что места живого не остается. Гниение охватывает и ноги. Простыни, всякий день менявшиеся, быстро пропитываются кровью и желтым гноем.

— Никаких червей нет, — говорит Цунэ на ухо Вакако.

Вакако хихикает, как от щекотки, и втягивает голову в плечи.

— Не видишь разве? Их много-много в моей голове. Не спасла я ее — вот и нет мне покоя, — по секрету, как в детстве, говорит Вакако.

— Кого не спасла?

Цунэ хотелось узнать, что произошло между девочками на горе. Хотелось утешить и облегчить душу Вакако, если она и бросила Ёко, раненную, одну, как утверждает молва. Может быть, думая только о собственном спасении, она оставила Ёко и из последних сил добралась до мандариновой деревни.

Кто знает, может, именно тогда, после бомбардировки, Вакако и полюбила впервые жизнь и по-настоящему ощутила ее… Безжалостно теперь, когда ей осталось так мало жить, обвинять Вакако в том, что она не спасла Ёко.

Цунэ пошла к Ёсими домой. Ёсими стояла перед новой поминальной табличкой, сложив руки в молитве.

— Правда ли то, что говорят про наших детей? Скажите, если знаете.

— Правда ли? Это, верно, одна Вака-тян знает. Мне бы самой хотелось услышать от нее правду. Я знаю только одно — Ёко умерла на горе совсем одна. И больше ничего.

Ёсими смотрит на Цунэ, не выпуская из рук четок.

— В тот день вы принесли Ёко в наш дом специально, чтобы показать Вакако. Вы принесли ее, потому что думаете, что Вакако сбежала, бросив Ёттян в одиночестве.

Цунэ влажными, блестящими глазами смотрит в лицо Ёсими, так похожее на лицо Ёко.

— Это жестоко. Вакако, наверно, от кого-нибудь услышала о Ёко. Слухи эти — ложь. Вакако бежала одна, слышите, одна. Будь с ней Ёттян, она бы ни за что ее не бросила. Ничего другого не было.

— Ну что же, значит, так оно и было. Ёко мертва. Спросить не у кого.

— Все сочувствуют Ёттян, потому что Вакако уцелела. Ёко умерла, но при чем же тут Вакако, а, Ёсими-сан?

Ёсими повернулась спиной к Цунэ. Молится перед поминальной табличкой.

— Объясните это, пожалуйста, всем, и старушке тоже, — продолжает Цунэ. — Разве Вакако не стоит сочувствия? Надо же ее оправдать…

Цунэ торопливо идет по дороге. Встречая ее, все спрашивают про Вака-тян. Цунэ спокойно отвечает, что дочка пока жива.

Цунэ знает, какая Вакако добрая. Да хоть и верны эти слухи, кому они нужны? Ёсими, потерявшей Ёко? Напрасно она ненавидит Вакако. Ненавидеть надо тот дьявольский огненный шар. Или горькую судьбу, лишившую жизни ее дитя.

— Сколько этих Ёко. — В жарком бреду Вакако отбивается от кого-то руками.

— Не бойся, здесь мама, а больше никого нет.

Голос Цунэ не доходит до слуха Вакако. Кружащие в голове мухи заглушают своим жужжаньем слова Цунэ. Это мухи из ямы на горе.

«Как они надоели! Когда же тихо будет», — думает Вакако.

— Ну, убей же мух! — говорит она.

— Хорошо, хорошо, мама убьет всех, кто мучает Вакако.

Впалые щеки Вакако, словно искусно вылепленные из воска, озаряет слабая улыбка.

Вакако широко раскрывает рот, чтобы глотнуть воздух, и умирает.

Цунэ долго смотрит на остановившуюся улыбку Вакако.

Комнату заливает утреннее осеннее солнце. Бледные щеки проваливаются, и легкая улыбка оборачивается сумрачной тенью, так не подходящей девочке, которая прожила на свете только четырнадцать лет и один месяц.

Цунэ, не отрываясь, глядит на холодеющее тело Вакако. Она никак не может понять, почему Вакако так боялась мух. Может, она просто бредила, когда говорила: «Мама, у мух тоже есть зубы, вот они и кусаются». Не зная, что кроется за этими словами, Цунэ чувствовала: Вакако боится чьих-то обвинений. Что это связано с Ёко, думать не хотелось.

Мигом объявилась старушка.

— Какое же строгое лицо у Вака-сан… Да, всему, видно, приходит конец…

Потом пришла Ёсими.

— Ёсими-сан, простила бы ты Вака-сан, — говорит старушка.

— Вакако не за что прощать, — резко одергивает ее Цунэ. — Я похороню ее рядом с Ёттян в той яме. Они ведь дружили.

— Ёко не упокоилась с миром, — говорит Ёсими.

— Хватит слухов, Ёсими-сан. Из-за них и душе Вакако тоже нет покоя. Дети ни в чем не повинны, поймите вы это, — твердит Цунэ.

На горе, во впадине, рядом с могилой Ёко появилось новое деревянное надгробие Вакако.

Муж был против — в деревне покоилось не одно поколение их предков, но Цунэ не послушала его, сказав, что так лучше для Вакако.

В яме на горном склоне, по другую сторону от выжженной равнины города, жмутся друг к другу могилы. Над ними гуляет осенний ветер.

Горными тропами добралась сюда Цунэ.

Она кладет на могилу Вакако веточку с твердыми зелеными мандаринами. И на могилу Ёко ложится мандариновая веточка.

Ей кажется, будто надгробия тихо перешептываются на ветру.

— Интересное что-то? Рассказали бы маме…

Цунэ слышится смех Вакако и Ёко.

1975

ДЗЮНДЗО СЁНО

НА КРЫШЕ

Перевод Е. Дьяконовой

Светился красный огонек, лифта не было. Что бы это могло значить? Посторонние, кажется, лифтом не пользуются. На дверях табличка: «Только для пациентов».

Еще когда врач порекомендовал ей принимать на крыше солнечные ванны, она спросила: «А лестница там есть?» Хотела спросить, как попасть на крышу, а задала этот нелепый вопрос.

Больница, конечно, маленькая, но в четырехэтажном здании лестница все-таки должна быть, Просто она спросила, не подумав, и от этого смутилась.

В глубине коридора — комната дежурных. За полуприкрытой дверью весело болтают какая-то женщина в белом халате и санитарка.

— Простите, пожалуйста, что-то лифта давно нет, — спросила она.

Женщина в белом халате, — кажется, она работает в аптечном киоске, — вышла к ней.

— Мне нужно на крышу, врач назначил солнечные ванны принимать…

— Так ведь занято!

Женщина в белом халате встала рядом и смотрит на красный огонек. Вскоре где-то внизу кабина трогается.

— Ну вот и идет.

— Простите, что побеспокоила.

Женщина в белом халате вернулась в дежурную.

Можно было, конечно, еще немного подождать, но ведь она здесь впервые и еще не освоилась. Молоденькая санитарка из хирургического отделения только довела ее до лифта, взглянула на красный огонек и сказала: «A-а, занято… — Потом небрежно добавила: — Скоро освободится», — и ушла.

Пока лифта не было, она чувствовала себя совсем беспомощной, — ведь красный огонек не гас бесконечно долго. Она нервничала и потому, что врач велел быстро подняться на крышу и быть на солнце не более пяти минут.

Двери лифта раскрылись, из кабины вывезли старика.

— Могу я воспользоваться лифтом? — обратилась она к санитарке, сопровождавшей старика, — мне на крышу.

— Кнопка «К».

Пропустив их, она вошла в кабину. Лифт был необычный — узкий и длинный. Одной в таком лифте как-то не по себе.

Она нажала кнопку «К». Лифт поднялся, двери раскрылись. Тесно, полутемно, как в чулане. Пожалуй, это еще не крыша.

Напротив, на стеклянных дверях, табличка: «Главврач:». Рядом что-то вроде кладовки.

Вдоль противоположной стены выстроились шесть шкафчиков, на каждом — фамилия врача. Значит, врачи поднимаются сюда на лифте и переодеваются у этих шкафчиков.

Дальше, в конце прохода, железная дверь — запасной выход. Других дверей не видно. Она попробовала открыть железную дверцу. Вот и крыша.

Яркое солнце, ветерок. Да, это, несомненно, то, о чем говорил врач. Рамы для сушки белья. Водонапорный бак. Распределительный щит. По всей крыше ряды низких бетонных столбиков. Зачем они здесь?

Крыша довольно узкая, да еще весь угол занимает надстройка, через нее-то она и вышла сюда. Куча разного хлама, отчего крыша кажется еще более тесной.

Не снимая пальто, она присела на один из бетонных столбиков.

На рамах сушатся простыни, белье, носки, поношенная мужская пижама в цветочек.

Внизу, за станцией, на холме, виднеется бамбуковая роща. Дальше — новое невысокое здание школы.

Со стороны железной лестницы возле распределительного щита послышались шаги — кто-то поднимался на крышу.

Она размотала бинты на руке, вытянула ноги. Хорошо, что она одна на крыше, посторонние смущали бы ее.

Показалась старушка с тонким одеялом в руках. Высокая, в вязаной кофте и брюках. Старушка подошла к свободной раме и повесила одеяло.

— А с вами что случилось?

— Ошпарилась. Кипятком из чайника.

Ей хочется поджать ноги, но неудобно, и она продолжает сидеть, не меняя позы.

— Ох, беда какая! И сколько вы уже здесь?

В голосе старушки сочувствие.

— Девятый день. Врач велел солнечные ванны принимать. Сегодня в первый раз.

— Ах, вот оно что! Солнечные ванны — это хорошо. Обычно больные снимают здесь гипс и греются на солнце…

«Неужели бывает гипс, который можно вот так запросто снять?» — подумала она.

— Солнышко хорошо лечит. С каждым днем все легче будет.

— А вы, наверное, за кем-нибудь ухаживаете?

— За своим стариком, с ним случился удар, до сих пор без сознания. — Высокая старуха стояла чуть сбоку от нее. — Его уже не поднять. Видно, конец скоро.

— Совсем не приходит в себя?

— Меня иногда как будто узнает.

— Как же его кормят?

— Жидкой пищей, через трубку. Только на здешних сестер надежда плохая: не понимают без меня, когда дедушка есть просит. Дети и невестка приходили — тоже мало толку.

— Ужасно!

Говоря это, она подумала не о дежурстве у постели больного, не об уходе за ним, а о расходах — вот, что ужасно. Как бы в ответ на ее мысли старушка сказала:

— Спасибо, пенсию получаю, на лечение хватает, у детей не просим. Так и живем.

— Сколько же лет ему?

— Шестьдесят восемь. Нет, нет, что это я, ему же недавно шестьдесят девять исполнилось.

На глаза старушки навернулись слезы.

— И давно он здесь?

— Два месяца с половиной.

— Вот как…

— Это еще ничего. С ним в палате один уже пять месяцев лежит. И таких много.

— А прежде он на давление не жаловался?

— Да не измерял он его и по врачам никогда не ходил.

— Здоровый, значит, был.

Старушка закивала:

— Здоровый, здоровый, кажется, и не болел вовсе. А как работу оставил, каждый день у приятелей пропадал. Я, говорил, теперь счастлив. Раньше вот и жалованье получал, да времени ни на что не хватало, а теперь жалованья нет, зато могу о других заботиться. Он и вправду был счастлив. Я говорю, было бы хорошо, если бы денег было хоть немного побольше, а дедушка: мне ничего не надо, у меня всего довольно!

Дверь запасного входа распахнулась, и на крыше появился студент в черном свитере с высоким воротником; запястье у него было перебинтовано. Пройдя мимо них, он уселся на самый дальний столбик к ним спиной, — еще одни больном пришел принимать ванны.

— Ничего у него не болело, и всё друзей своих навещал. У него старинные друзья. То у одного, то у другого что-нибудь. Годы все-таки. Жалел он их, вот и ходил.

— Да-да, конечно.

— А ведь у тех, кто не пьет, горести всякие вот здесь, — и она прижала ладонь к груди, — скапливаются. И вот сегодня вроде бы и здоров, а утром-то и умер!

— А ваш муж пил?

— Нет, он не пил. Брат его — вот тот любил выпить. Все, бывало, родителей своих благодарил, что родили его таким пьяницей. Пью, говорил, с самого утра, потому всегда здоров и бодр. И моего уговаривал пить.

— Но тот, наверное, и в рот не брал?

— Да. Удивительно, родные братья, а как непохожи. Вот первый брат это очень любил…

Значит, речь идет о старшем сыне в семье, раз она его называет первым братом…

— Что ни день, то пьян. Пьет и из чашечки проливает. Расплескает, хочет вытереть, а не может… Трет кое-как.

И старушка показала, медленно водя рукой.

— Потом, когда кто-нибудь за ним вытрет, он радостно засмеется, повалится на бок и лежит. Счастливый был человек…

Пять минут, назначенные врачом, давно кончились. Пора идти.

— До сих пор удивительно, как вспомню. Утром как-то, только он хотел выпить, а внук ему: «Дедушка, вредно ведь!» А дед: «Все, с завтрашнего дня не пью!» Домашние слушали и смеялись. А он слово-то сдержал: больше уж ему со следующего дня пить и не пришлось…

Она забинтовала руку и встала.

— Хорошо бы, дедушка ваш еще пожил, — сказала она и представила себе больного старика, который лежит без памяти в этой маленькой больничке под присмотром старухи.

Старушка благодарно улыбнулась.

— Спасибо вам.

— Ну что вы!

Старушка двинулась к железной лестнице. Открывая дверь запасного входа, она оглянулась: студент, ссутулившись, сидел на бетонном столбике, подставив руку солнцу, и читал библиотечную книгу.

1975

ЁСИНОРИ ЯГИ

ПРАЗДНИК ВЕТРА

Перевод А. Долина

Исаку вышел из машины перед воротами Итинэн-дзи.

Храм было трудно узнать. Старую глинобитную ограду снесли до основания, и храм почти весь, словно его раздели, оказался на виду среди узких улочек селенья. Ворота, колокольня, главное здание — все выглядело как прежде, только черепица перестилалась, должно быть, совсем недавно.

Ему бросился в глаза резкий диссонанс между благородным цветом потемневших от времени строений и неожиданно ярким оттенком свежего черепичного покрытия.

Окрестности храма были тоже не те, что раньше. Пшеничные поля, тутовые плантации, фруктовые сады и вкрапленные между ними соломенные кровли крестьянских домишек — этот классический деревенский ландшафт исчез, его поглотили тесные ряды панельных домов самой разнообразной аляповатой окраски; невесть куда подевалась роща сосен и криптомерий, чьи ветви в былые времена отбрасывали густую тень на храмовый двор за главным зданием.

Итинэн-дзи, обыкновенный маленький сельский храм, некогда выглядел тихой, укромной обителью в провинциальном вкусе. Теперь же, утратив старую побеленную глинобитную ограду и высокие деревья хвойной рощи, обрамлявшие дворик сзади, храм, казалось, маячил в ничем не стесненном пространстве, словно картина, которую вынули из рамы.

Однако справа от дорожки из белых камней, ведущей к главному зданию, виднелось более десятка персиковых деревьев. Они были в самом цвету. Исаку шел, не сводя глаз с этого великолепия. Подойдя к главному зданию храма, он молитвенно сложил ладони; затем, нажав расположенную тут же, с правой стороны, кнопку, позвонил в жилье священника.

— Это Симура из Токио. Я вчера разговаривал с вами по телефону…

Исаку вручил свою визитную карточку женщине, появившейся по звонку в прихожей, с виду жене настоятеля.

— Ах да! Добро пожаловать, проходите.

Приветливо поздоровавшись, она провела Исаку в комнату. Настоятель, худой, тщедушный человечек лет сорока с небольшим, в рубашке с длинными рукавами и отложным воротником, в черных брюках, чинно сидел, поджав колени, перед низеньким столиком. После обмена приветствиями настоятель сказал:

— Вы проделали долгий путь, и вот застаете здесь меня, с таким лицом, с затрудненной речью… — И он легонько хлопнул себя по правой щеке, дабы показать, что имеется в виду. Нижняя часть его правой щеки была жестоко изуродована огромной впадиной. Из-под нижней челюсти до самого затылка тянулась вздувшаяся рубцевидная полоса, на губах также был заметен большой шрам.

— Нет-нет, я прекрасно понимаю все, что вы говорите, — ответил Исаку. В самом деле, произношению настоятеля, — может быть, оттого, что он не мог как следует согласовать действия языка, губ и челюстей, — сильно недоставало отчетливости, однако не настолько, чтобы совсем нельзя было разобрать смысла слов.

— Простите, а чем вы были больны? — осведомился Исаку, как бы продолжая обмен малозначащими фразами при первом знакомстве.

— Это рак, — с готовностью ответил настоятель. — Хронический остеомиэлит перешел в рак, кость стала гнить, и мне удалили правую часть нижней челюсти в клинике при Токийском научно-исследовательском институте рака.

Пояснение прозвучало чересчур буднично.

— Операция была, наверное, очень тяжелая? — снова спросил Исаку, вглядываясь в спокойное лицо настоятеля. Рак был для него болезнью, которую невозможно попросту обойти молчанием. Только за последние два месяца он унес троих его старых друзей. Все это были люди, зарабатывавшие на жизнь, подобно Исаку, литературным трудом.

— Да, пришлось мне нелегко! Первая операция длилась семь часов. Затем на протяжении примерно двух лет мне сделали еще ни много ни мало шесть добавочных операций. Вот, взгляните.

Он расстегнул пуговицы рубашки с отложным воротником и резко сдвинул вниз один рукав, обнажив тело. Взору Исаку предстало отталкивающее зрелище: от правого плеча и предплечья по всей верхней правой части груди расползался глянцевый кожный покров странного бурого цвета. Под кожей видны были выпуклые жгуты набухших вен, извивающихся, словно дождевые черви.

— Когда мне удаляли кость нижней челюсти, заодно вырезали часть мышцы правой щеки. С внутренней стороны в щеку вогнали с десяток игл, толстых, как зубочистки, — облучали кобальтом. Так как лечение продолжалось целых два года, в конце концов образовались ожоги. На место изъятой мышцы кожи пересадили мышечные ткани с плеча и руки. Но тут вроде бы что-то у них не получилось, и в последний раз тогда взяли с груди. А уж потом взяли для пересадки мышечную ткань с левого бедра. Э, да ежели все так пересказывать, я получаюсь латаный-перелатаный, словно старый халат, а в общем-то ведь все довольно просто…

— Ох, да что ж это ты при госте разделся догола! — попрекнула настоятеля жена, вынося из соседней комнаты поднос с чаем и сластями.

— Да, конечно, извините…

Он торопливо натянул рукав и покорно опустил голову.

— Однако ж вид у вас, господин настоятель, вполне бодрый. Вы совсем не похожи на человека, которому пришлось перенести такое ужасное заболевание.

Слова Исаку не были вынужденным комплиментом.

— Вашими молитвами…

На лице настоятеля мелькнула улыбка.

— Да, вот человеку поставили диагноз «рак», а он уже пять лет живет себе помаленьку, никак не хочет помирать. Остается только благодарить Будду за его милосердие.

В соседней комнате зазвонил телефон. Жена настоятеля поднялась и вышла в соседнюю комнату. Вскоре оттуда раздался ее голос:

— Это Китахара-сан. Он говорит, что минут через тридцать пришлет сюда машину за гостем.

— Передай, что мы ждем! — крикнул в ответ настоятель. — Простите, я несколько забылся, только о себе и рассказываю…

Еще раз извинившись, он перешел наконец к основному вопросу. Но на сей раз Исаку не суждено было добраться до самого главного, ради чего он, собственно, и приехал сюда. Где-то в начале двадцатых годов от пожара крестьянского дома, что примыкал к задворкам Итинэн-дзи, занялось храмовое хранилище. По словам настоятеля, все старые регистры и древние книги погибли в огне. (Кстати, считается, что Итинэн-дзи был основан примерно шестьсот шестьдесят лет назад. Наверняка за столь долгий срок храм не однажды страдал от пожаров.) К тому же выяснилось, что предшественник настоятеля, родившийся и выросший в здешних местах, отлично знавший историю деревни с незапамятных времен и жизнь прихожан во многих поколениях, скончался в прошлом году, а сменивший его настоятель прибыл сюда из одного дальнего городка.

— Так что ничем не могу вам помочь… Между прочим, я слышал от жены, что вы наводите справки о неком Ёсиюки Такаминэ, родом из этой деревни, — он что, родственник вам? — задал вопрос настоятель.

— Да, у нас с Ёсиюки Такаминэ несколько необычные родственные отношения, — уклончиво ответил Исаку. Упомянув о «необычных родственных отношениях», он не добавил больше никаких подробностей.

— Кстати, тот человек, что сейчас пришлет за вами машину, Тэйдзи Китахара, — продолжал настоятель, — живет в соседнем городе. Важная персона — что-то вроде президента одной компании, связанной с энергетикой. Так вот, моя жена случайно узнала от одного из прихожан, что Китахара будто бы приходится родственником этому Такаминэ. Только вчера ей сказали…

Последние слова настоятеля долетели до слуха его жены.

— После того как вы предупредили, что завтра приедете из Токио, — сказала она, — я вчера вечером попыталась связаться с Китахара-саном по телефону. Ну, он говорит, — да, мол, действительно, я родственник Ёсиюки Такаминэ, а кто такой Симура, я ведь и сама хорошенько не знаю, так что сказала только — кажется, какой-то господин из тех, что пишут для газет и журналов. А он мне и говорит: дескать, завтра у меня такой день, что можно немного отдохнуть от работы, и я его, вас то есть, буду ожидать у себя дома. Правда, слушала я, наверное, невнимательно — так и не поняла толком, кому этот Китахара-сан с какого боку родня…

— Ничего-ничего, если он родственник Такаминэ, пусть даже дальний, я из беседы с ним, наверное, получу немало интересных сведений. Извините, что причинил вам столько хлопот…

Поблагодарив за любезность настоятеля и его супругу, Исаку прихватил бадейку с водой, черпак и направился на кладбище, расположенное позади главного здания. Кладбище тоже сильно переменилось. Некогда все здесь было овеяно подобающей старому деревенскому храму строгой печалью. Дорожки кладбища, источавшие запах влажной земли, были обрамлены сочной и густой луговой травой, пестревшей полевыми цветами. Теперь же тропки превратились в сухие пыльные асфальтовые дорожки.

Сосны и криптомерии, что отбрасывали некогда густую тень на всю не слишком обширную территорию кладбища, были аккуратно вырублены, и на их месте непонятной прогалиной зиял образовавшийся пустырь. На новом кладбище, служившем продолжением старого, правильными рядами, словно солдаты в строю, подравнялись почти одинаковые, стандартные, недавно появившиеся памятники. Однако в углу, к счастью, уцелело еще могучее дерево дзельквы. Широко раскинувшиеся упругие ветви зеленели молодой листвой. Сразу же за исполинской дзельквой открывалось взору притулившееся на маленьком пятачке земли сиротливое, словно раздетое догола, надгробие рода Такаминэ. Лишь пара старинных каменных светильников да еще каменное изваяние Будды на одной из соседних могил создавали слабое подобие ограды. Поверхность сильно выветрившегося памятника была сплошь бурого, ржавого цвета, а письмена на надгробной плите невозможно было разобрать, но тем не менее на ней должны были читаться высеченные под гербом с изображением цветка померанца слова: «Могилы поколений предков». Герб с цветком померанца был семейным гербом Такаминэ, являясь предметом гордости всех членов рода с тех пор, как одному из предков Ёсиюки, окружному старосте, было разрешено иметь собственную фамилию и носить меч за поясом.

Остановившись перед заброшенной, обветшавшей могилой, Исаку тихо произнес:

— Отец, вот я и снова пришел к тебе. Через двадцать два года…

Зачерпывая ковшом воду из бадейки, он полил могильный холм, поставил несколько курительных ароматических палочек и, возложив к памятнику цветы, молитвенно сложил руки.

Отец Исаку, Ёсиюки Такаминэ, покоился в этой могиле, давно уже превратившись в горсть истлевших костей.

— Прежде всего хочу попросить у тебя прощения. Я ведь и на этот раз явился сюда не по собственной воле. Как и в прошлый мой приезд, я только исполняю поручение матушки. Ей уже исполнилось восемьдесят пять лет. Чувствует она себя, можно сказать, неплохо. Правда, в последнее время из-за гипертонии у нее бывают приступы головокружения, и тогда, случается, она падает. Большую часть дня матушка обычно проводит в постели. Говорит, лучше бы свидание с неизбежным состоялось во время сна, — я и сам ей того желаю. Отец, ты скончался, когда тебе было всего пятьдесят шесть лет, выходит, я на целых восемь лет старше тебя. Что получается? Даже смешно как-то, а?.. — почти неслышно шептал Исаку. Потом ему вспомнился день, когда он впервые посетил эту могилу.

Однажды утром, в июне, двадцать два года тому назад Исаку, спавший у себя в кабинете на втором этаже, был внезапно разбужен голосом, доносившимся снизу. Кто-то в столь неурочное время читал нараспев молитвы. Исаку проработал ночь напролет, с самого вечера, и только под утро наконец улегся в постель. С недовольным лицом, как был, в пижаме, он спустился вниз. Там в гостиной перед маленьким алтарем Будды мать в торжественном наряде и жена в обычном домашнем платье, почтительно склонив головы, внимали словам священника, твердившего по книге молитву.

— Сегодня семнадцатая годовщина смерти отца, так что поскорее приводи себя в порядок! — напомнила Исаку его жена Сэцуко, заглянув на кухню, когда он умывался. Насколько он мог припомнить, то был первый случай, когда мать специально пригласила в дом священника, чтобы почтить память отца. Покончив с утренним туалетом, Исаку прошел в комнату и, не скрывая кислого выражения лица, уселся позади матери.

На небольшом, скромном алтаре стояло четыре поминальных таблички. Старший брат Исаку, на год старше его, младший брат, на два года моложе, погибшие во время войны первая жена и сын Исаку (имена матери и ребенка, вместе принявших смерть, мирно соседствовали на одной табличке) — все четыре покойных члена семьи были похоронены в фамильной могиле рода Симура на кладбище при старом дзэнском храме в Токио в районе Накано. Лишь один человек с помпезным посмертным именем «Благочестивый мирянин, восхвалявший милосердие пречистой обители, возлюбивший добро и следующий путем умиротворения» был похоронен отдельно, на другом кладбище. В той же могиле рядом с ним вечным сном спала его жена.

Таэ Симура, мать Исаку и двух его братьев, была «незаконной сожительницей» Ёсиюки Такаминэ. Хотя Ёсиюки и признал сыновей своими внебрачными детьми, все они в семейном регистре были записаны как приемыши из других семей, а настоящая их мать, Таэ Симура, значилась в том же документе как «кормилица и воспитательница». Это, без сомнения, была вынужденная уловка с целью замаскировать сомнительные обстоятельства появления детей на свет. Тем не менее все, конечно, хорошо понимали смысл подобной лжи, наивной, как погремушка. И более того, злополучный обман привел к тому, что несчастные дети скорее стали объектом ненависти, постоянной враждебности, унижений и презрительной жалости для своих впечатлительных сверстников в переходном возрасте, на пороге юности.

Однако пора бурь давно ушла в прошлое. Сейчас Исаку, зрелый мужчина, которому перевалило уже за сорок, воспринимал свое рождение просто как незначительный исторический факт (он сознательно отрицал вызвавшее скорбный вздох слово «фатальный»).

После того как священник, окончив чтение молитвы, удалился, мать сказала Исаку:

— В последнее время я постоянно вижу отца во сне. Так меня растревожили эти сны, что решила пригласить священника. Правду сказать, это все оттого, что очень мне хочется навестить могилу отца на кладбище в Тама, а поехать туда я не могу.

Почему, сын не спрашивал. Было совершенно естественно, что «незаконная сожительница» не могла посещать могилу, где покоился его отец рядом с законной супругой.

— Но дело не в нервах, — сказала мать, легонько поглаживая колено, — думается, все равно я хотела бы хоть раз побывать на том деревенском кладбище, где погребен прах отца.

— А где оно, это кладбище?

— Да вот ведь… Раньше-то я точно знала… Помню только, в какой-то деревне неподалеку от Кофу.

— Ну, раз и название деревни неизвестно, как ее найдешь! Если только расспросить этого Харухико… Он-то наверняка знает.

Мать была, как никогда, настойчива. Что касается «этого Харухико», о котором она упомянула, то так звучало имя единственного сына и наследника семейства Такаминэ, приходившегося Исаку сводным братом. Харухико был на пять лет старше. Но Исаку не имел ни малейшего представления о том, где может обитать в Токио его сводный братец, ибо уже само существование подобного родственника вызывало у него чувство, весьма отличное от восторга. Только чтобы успокоить мать, он пообещал:

— Хорошо, постараюсь выяснить, где служит Харухико, и попытаюсь у него узнать, где находится это деревенское кладбище.

— Правда? Ты все узнаешь?

Лицо шестидесятитрехлетней матери в обрамлении красиво уложенных седых волос осветилось мгновенной радостью.

На следующий день Исаку отправился из Йокогамы, где они жили, в Токио и там зашел к М., работавшему в справочном отделе одной крупной газеты в районе Юракутё.

М. когда-то учился в той же провинциальной школе, что и Харухико Такаминэ, хотя был немного старше, а кончали школу они, вероятно, вместе. В те годы, когда М. еще сам был журналистом и ведал в газете отделом литературы и искусства, Исаку не раз случалось давать ему кое-какие материалы для публикации и вести с ним дружеские беседы. Разумеется, М. было все известно об отношениях между Исаку и Харухико.

— Да что ты говоришь? Неужели вы так ни разу до сих пор и не встречались? Ведь вы оба в таких летах… Что уж тут упрямиться!..

— Да я особенно и не упрямлюсь. Просто до сегодняшнего дня не было никакой необходимости нам встречаться, — ответил Исаку.

Тем не менее М. был очень любезен: вынув из ящика стола целых три коробки, набитых старыми визитными карточками, он принялся тщательно просматривать одну за другой. Нужная карточка нашлась неожиданно легко. Из нее явствовало, что Харухико служит в некоей машиностроительной фирме «S-когё», входящей в систему новообразовавшихся монополистических концернов, и место службы его помещается на четвертом этаже многоэтажного здания N. в квартале Тамура-тё, в районе Симбаси.

Поблагодарив М., Исаку покинул штаб-квартиру газетной корпорации. Затем он направился в ближайшее кафе и, спросив разрешения, стал набирать номер «S-когё». Раз за разом поворачивая диск, он вдруг задержал палец.

«Напрасно стараетесь. Вам вовсе ни к чему навещать могилу отца», — представил он себе голос в телефонной трубке. Кровь бросилась в лицо Исаку. «Здорово, же я покраснел», — подумал он. Слова «законный сын» и «незаконнорожденный» нестерпимо блестящими литерами врезались в его сознание. Он оторвал палец от телефонного диска. Что же делать? Его ответ М.: «Я особенно и не упрямлюсь», — все-таки был неправдой.

В тот день за ужином Исаку сказал матери: «Так и не удалось мне узнать, где служит Харухико». Мать не пыталась скрыть огорчения.

И все же в конце концов через несколько дней Исаку нанес визит Харухико, посетив здание N. в Симбаси. Нужно было считаться с матерью, которая, как видно, хотела во что бы то ни стало почтить могилу отца. На сей раз Исаку не стал звонить Харухико по телефону, чтобы получить разрешение на личную встречу, из опасения предоставить тому простейшую возможность для отказа.

Роскошная комната, куда провели Исаку, судя по всему, служила приемной дирекции «S-когё».

— Давненько не виделись.

— Давненько.

То был первый в сознательной жизни сводных братьев обмен приветствиями.

— Иногда я встречаю ваше имя в газетах, которые вас расхваливают.

— Ну что вы!

Отвечая Харухико, Исаку подумал, что с тех пор, как он последний раз видел своего сводного брата, прошло уже несколько десятков лет. Было это в дни далекого детства, так что невозможно даже точно подсчитать, сколько минуло лет. Однако тот образ сводного брата, что долгие годы стоял перед глазами Исаку, неузнаваемо изменился: лицо отекло, налилось кровью и побагровело, живот и бедра сплошь заплыли жиром, весь облик Харухико воплощал некое тяжеловесное достоинство и самодовольство. В глазках же, притаившихся под очками в черепаховой оправе, читалась плохо скрытая настороженность по поводу неожиданного визита сводного брата.

Исаку без обиняков изложил суть дела.

— Ах вот вы зачем пожаловали, — удивленно промолвил Харухико. — Этот сельский храм называется Итинэн-дзи. Надо сойти на маленькой станции К., недоезжая две или три остановки до Кофу, а оттуда ехать на машине… Хм, сколько же там ехать-то?.. Я ведь тоже только однажды там и был, когда хоронили прах отца, а с тех пор ни разу могилы не навещал…

— Что ж, спасибо. Этих сведений уже достаточно, — поблагодарил Исаку и поднялся, собираясь откланяться.

Во встрече сводных братьев, не видевшихся несколько десятилетий, явственно прослеживалась привычка к деловым переговорам. Для обоих мужчин, уже перешагнувших середину жизни, умение скрывать свои чувства давно превратилось в органическое свойство натуры.

Прошло немного дней, и Исаку уже стоял перед могилой в храме Итинэн-дзи, выполняя волю измученной нервным расстройством матери.

— В самом деле, смешно… — беззвучно продолжал он шептать, застыв перед могилой отца. — Я, твой сын, превратился в старика, я старше тебя на восемь лет, но, по-моему, еще забавнее то, что мать, бывшая некогда твоей «сожительницей», стала древней старухой старше тебя на целых тридцать лет. Мало того, эта восьмидесятипятилетняя старуха уверяет, что сейчас снова постоянно видит тебя во сне. И будто бы во сне ты всегда показываешься только со спины. Иногда она видит, как ты, опираясь на трость, одинокий и печальный, бредешь по безлюдной улице в городе М. на Хоккайдо; иногда, задумавшись, стоишь на краю обрыва и любуешься морем; иногда, тяжко стеная, борешься с жестоким недугом в Институте рака Оцука… И во всех снах на правой руке у тебя будто бы всегда надета белая перчатка.

Заведующий больницей в районном центре, ты почти тридцать лет сам делал просвечивание пациентам, и от постоянного облучения рентгеном на пальцах правой руки у тебя образовалась раковая опухоль, так что два пальца пришлось отнять. Натянутая на руку перчатка должна была скрывать это увечье от глаз больных. Рак распространился с пальцев на кисть и запястье, с запястья на предплечье, оттуда на плечо, а затем на правую подмышку, и ты вынужден был, уже в который раз доверив заведование больницей своему заместителю, отправиться в Токио, чтобы снова лечь там в клинику Оцука. И вот настало время, когда вернуться оттуда живым тебе уже было не дано…

Но вернемся к снам матери. По ее словам, во сне ты казался таким одиноким, что ей невольно хотелось тебя окликнуть, но в этот миг она всегда просыпалась. Рассказав мне о своих снах, она все твердила: «Бедный отец, бедный отец!»

В тот момент она напоминала мать, горюющую над мертвым ребенком. Конечно, мать она только нам, своим детям, но если учесть срок жизни на земле, то она уже как бы и тебе стала матерью.

Та, что была «тайной сожительницей» некоего мужчины и не решалась показаться при свете дня, теперь, по прошествии многих лет, словно превратилась в мать, открыто оплакивающую этого мужчину. Право же, какая ирония судьбы! Вместе с тем становится понятен весь ужас женской доли. И еще, вероятно, приходит в голову мысль о преображающей силе времени…

— Наму Амида-буцу, наму Амида-буцу…

Незаметно подошедший настоятель, который уже успел переодеться в рясу, остановившись позади Исаку, бормотал слова призыва к Будде.

Монолог Исаку, обращенный к отцу, прервался.

— За вами пришла машина, — сказал настоятель.

* * *

Дом Тэйдзи Китахары находился в десяти минутах езды от храма Итинэн-дзи по дороге Аоумэ-мати, ведущей на запад. Сразу же за воротами, за стеной из черных железных листов, был разбит великолепный сад с искусственными горками, цветущими деревьями, прудом, где виднелись разбросанные там и сям валуны. Человек в элегантном кимоно, что, стоя у кромки пруда, задавал корм карпам, и был Китахара-сан собственной персоной.

Правая половина виллы, достойная эпитета «роскошная», представляла собой недавно отстроенное жилое помещение в современном стиле, а в левой половине располагались оставшиеся без изменения старые хозяйственные постройки с белеными стенами и крытые черепицей.

— Как видите, дом совсем обветшал, и вот мы его сейчас перестраиваем — сначала одну половину, потом другую, — пояснил Китахара, когда они оказались у двери в прихожую. Затем он провел Исаку в новую гостиную.

— Простите за столь неожиданное посещение, — извинился Исаку, когда они обменивались визитными карточками. На карточке Исаку не было указано ни должности, ни рода занятий, а у Китахары значилось: «Синва, акционерное общество по строительству электрифицированных линий связи в ведении Японской телеграфно-телефонной корпорации. Директор-распорядитель». Сколько же ему могло быть лет? Редеющие серебристые волосы Китахары были аккуратно расчесаны на пробор, лицо смуглое. Массивные плечи и грудь придавали его грузной фигуре внушительность.

— Я решился приехать, узнав у настоятеля храма Итинэн-дзи, что вы доводитесь родственником Ёсиюки Такаминэ, — начал разговор Исаку.

— Да, я его племянник. Точнее, моя мать была второй, младшей, сестрой дядюшки Ёсиюки.

— Ах, вот оно что!.. — Голос Исаку прозвучал громче, чем обычно. Встретиться с человеком, который состоял с Ёсиюки в таком близком родстве, был его племянником, — какая неожиданная удача!

— Здорова ли ваша матушка?

— Она скончалась уже лет десять тому назад. Ну, а вы, я слыхал, приехали сюда, чтобы навести справки о дядюшке Ёсиюки. Для дела?..

— Прошу прощенья, что не сказал об этом раньше. Видите ли, я, собственно, сын Ёсиюки. Моя мать когда-то пользовалась его вниманием…

— Вот как?..

На сей раз настал черед Китахары удивленно возвысить голос. Исаку продолжал.

— Я делаю такое неожиданное заявление, что вы, возможно, не поверите мне на слово, поэтому извольте взглянуть сюда…

Исаку вытащил из сумки, которую принес с собой, книгу и, открыв на странице, заложенной закладкой, передал Китахаре. Это была объемистая книга страниц в пятьсот, озаглавленная «История медицинского общества города М.» и снабженная прямо-таки великолепными иллюстрациями.

— В начале главы под названием «Расцвет муниципальной больницы М.» имеется краткая биография и послужной список Ёсиюки Такаминэ; в самом конце есть фраза, касающаяся отношений между Ёсиюки и мною.

Китахара бегло просмотрел главу, состоявшую из четырех страниц, и несколько более внимательно вчитался в указанную Исаку «самую последнюю фразу». Там стояли рядом имена Ёсиюки Такаминэ и Исаку Симуры с соответствующей, должно быть, пометкой, что они приходятся друг другу отцом и сыном.

— Да, я видел, все правильно, — с какой-то патетической интонацией сказал Китахара, неторопливо передавая книгу Исаку. — И все же какое странное родство!..

Слова «странное родство» в устах Китахары прозвучали с неподдельным чувством — без того саркастического оттенка, с каким их обычно употребляют в обществе.

— Что же получается, Симура-сан? Раз мы с вами дети родных брата и сестры, то, стало быть, доводимся друг другу двоюродными братьями!..

— Выходит, так, — в некотором замешательстве ответил Исаку.

Хотя перед тем он узнал, что Китахара является племянником его отца, Ёсиюки, ему по рассеянности и в голову не пришло, что таким образом он сам тоже состоит в определенном родстве с этим человеком. Тут Китахара, который был, видимо, на несколько лет младше Исаку, оказался, можно сказать, намного сообразительней.

— Между прочим, — как ни в чем не бывало продолжал Китахара, обращаясь к смущенному Исаку, — хотя то, что я сейчас скажу, похоже на запоздалое представление акций к погашению, но когда вы только входили в ворота и я впервые увидел ваше лицо, мне показалось, что идет покойный мой старший брат. Я был потрясен до глубины души. Лицом вы очень схожи с моим братом.

— Да, но, право же…

— Все-таки кровь свое берет. Страшное дело кровь!

В тоне Китахары снова появились патетические нотки.

— Верно, страшное дело — кровь, — согласился Исаку.

«Но то страшное свойство крови, о котором говорите вы, и то страшное свойство крови, о котором говорю я, наполнены принципиально различным смыслом, — подумал он. — Страшное свойство крови, которое имеете в виду вы, заключается, вероятно, лишь в том, что у двоюродных братьев, почти никогда не сталкивавшихся в жизни, так похожи лица; то же страшное свойство крови, о котором говорю я, подразумевает узы между незаконнорожденным ребенком и его отцом. Когда-то, в силу кровной связи, приходилось всячески отрицать существование таких уз, а сейчас, в силу той же самой кровной связи, я пытаюсь сердцем принять и полюбить человека, „являющегося моим отцом“. Все это творит кровь. Кровь диктует людям законы, и она же управляет судьбой индивидуума. Вот что подразумеваю я под „страшными узами крови“».

Однако вслух Исаку сказал другое.

— В книге, которую я вам только что показал, о родине Ёсиюки написано лишь одно — «префектура Яманаси». Окончив медицинский факультет Токийского университета, он стал заведовать муниципальной больницей в городке М. на Хоккайдо, а дальнейшая судьба отца известна мне понаслышке, от матери, которая редко рассказывала об этом. Мне бы хотелось узнать все, что можно: в какой семье и в какой среде воспитывался Ёсиюки, какой характер был у него в детстве, какие любопытные случаи происходили с ним в средней и повышенной школе, — словом, я хочу составить более подробное представление о Ёсиюки Такаминэ, каким он был в жизни и каким запомнился знавшим его людям. Интересуюсь я, должно быть, потому, что в последнее время, — наверное, тут сказывается возраст, — меня стал особенно занимать вопрос о том, как человек проходит свой жизненный путь.

— Я прекрасно вас понимаю…

Китахара энергично кивнул головой.

Однако он располагал лишь очень незначительными сведениями из тех, что представляли интерес для Исаку, и это было вполне естественно. Как явствовало из его рассказа, оба младших брата Ёсиюки умерли в раннем возрасте, на третьем десятке; четверо его младших сестер переехали в семьи мужей, и сейчас их уже не было на свете. Если бы Ёсиюки, родившийся в 1881 году, был сейчас жив, ему бы в нынешнем году исполнилось девяносто четыре года. Принимая по внимание такие даты, смерть его младших сестер представлялась вполне закономерной. К тому же, если верить книге, такой уж Ёсиюки был человек, что, уехав двадцати семи лет на Хоккайдо, он ни разу с тех пор не навестил родные края. Ведь в начале века на Хоккайдо, превратившемся в развивающийся район, было слишком мало врачей; к тому же Ёсиюки таким молодым, всего двадцати семи лет, занял пост заведующего городской больницей — наверняка он был преисполнен честолюбивыми стремлениями и сознанием важности порученной ему миссии. Вполне возможно и то, что ему не нравились обремененные старинными традициями, обычаями и условностями сложные отношения между людьми в провинциальных семьях. Может быть, дело было еще и в том, что зажиточный род Ёсиюки, которому принадлежала большая винокурня и глава которого исстари являлся старостой трех окрестных деревень, ко времени, когда юноша собрался уезжать на Хоккайдо, оказался на грани разорения. Фактически тогда уже и в помине не было ни земель, ни усадьбы, которые давно перешли в другие руки. Значит, правильнее было бы сказать, что не Ёсиюки покинул свою родину, а наоборот, сам он оказался всеми покинут. Исаку вспомнился жалкий вид заброшенной, обветшалой могилы рода Такаминэ при храме Итинэн-дзи.

— Если бы мать была жива, она, конечно, могла бы быть вам полезна, но увы! — заметил Китахара. И тут, внезапно спохватившись, он воскликнул: — Да, а ведь у дядюшки Ёсиюки должен быть сын по имени Харухико, не так ли? Простите, вы с ним знакомы?

— Мы встречались однажды, двадцать два года тому назад. Я сказал ему тогда, что по поручению матери собираюсь посетить могилу отца в деревне, и попросил сообщить название храма — он был страшно удивлен. С горькой улыбкой он признался, что для него все, связанное с делами божественными, слишком сложно. Поэтому, приехав хоронить прах отца, он сразу оплатил уход за могилой на вечные времена и с тех пор ни разу не навещал кладбища…

— Странный человек этот Харухико. Вот, к примеру, хотя дело-то уже давнее, помню такой случай. Когда женился мой старший сын, мы волей-неволей должны были пригласить Харухико на свадьбу, и он приехал. В день свадьбы попросили мы его сказать тост от имени родственников, а он, представьте, наотрез отказался — не могу, мол, и все! Ничего не поделаешь, пришлось попросить другого. Вот какая история.

— Наверное, все потому, что он рос единственным ребенком в семье.

— В общем, он тоже здесь совсем не показывается. Совсем, похоже, решил порвать с нами родственные связи.

— Да, но ведь и я, при том, что я все же ощущаю себя сыном Ёсиюки, — тоже всего второй раз собрался посетить могилу отца…

— Мне кажется, сейчас слово «родина» и все, что с ним связано, окончательно утратило прежний смысл.

Беседа прервалась, воцарилось молчание. Китахара бросил беглый взгляд на наручные часы. «Пора и честь знать», — подумал Исаку.

Исаку собирался отправиться в Токио с ближайшей железнодорожной станции, и Китахара снова предложил воспользоваться его машиной.

На прощанье Китахара сказал:

— У младшей дочери сегодня день рождения, и жена, к сожалению, уехала в Токио, так что я даже не могу принять вас как подобает. Если вам случится побывать в Кофу, обязательно загляните в мою фирму. Знаете, в Кофу тоже найдется местечко, где вкусно кормят.

— Большое спасибо, — поблагодарил Исаку и впервые за весь день без задней мысли вежливо поклонился своему радушному кузену.

Машина тронулась. Исаку попросил шофера отвезти его не на вокзал, а к муниципалитету городка К. Муниципалитет помещался в элегантном новом двухэтажном здании. Здесь Исаку отпустил машину. Однако, вопреки его ожиданиям, краеведческой истории городка не оказалось ни в муниципалитете, ни в кабинете краеведения соседнего Дома собраний. Он выяснил, что такого рода история сейчас готовится к изданию, но для завершения ее потребуется еще по меньшей мере четыре года. Прихватив лишь несколько туристических проспектов, Исаку покинул муниципалитет.

Он медленно направился пешком к вокзалу. Затем, свернув за угол по узкой улочке, вышел к берегу Фуэфукигава.

В этом месте река образовывала отмель, и воды было немного, но вид с глинистого берега открывался великолепный. Вдоль берегов повсюду тянулись плантации персиковых деревьев. Была пора цветенья, и мириады красочных соцветий расстилались вдали, словно пышная гряда облаков.

Исаку присел на берегу и закурил.

Двадцать два года тому назад, когда он впервые посетил это селенье, в здешних местах можно было увидеть только небольшие крестьянские хозяйства, с полосками ячменя, рощицами тутовника и маленькими фруктовыми садами. Даже лица людей на улочках поселка были какие-то невеселые. А сейчас поселок превратился в процветающий туристический городок, с персиками, виноградом и бурлящими лечебными источниками. А какие жизнерадостные лица у молодых парней, что гоняют по улицам на своих автомобилях!..

Исаку вдруг вспомнились слова одного человека: «Ешьте тофу, жаренное в масле, и морскую капусту! Ешьте тофу, жаренное в масле, и морскую капусту — станете здоровыми и сильными!» Человек имел обыкновение повторять эти слова, придя в их дом и за ужином обозревая стол, вокруг которого шумно рассаживались трое сыновей и дочь. А сидевшая рядом бабушка говорила в ответ неправду: «Тофу, жаренным в масле, и морской капустой я их вчера кормила». И тогда человек, удовлетворенно хмыкнув и кивнув, поднимался на второй этаж.

Но однажды, когда с его уст, как всегда, слетела знакомая фраза, ребята дружно рассмеялись. После этого он изменил свой призыв: «Ешьте тэмпура, ешьте тэмпура и тертую редьку не забывайте!»

Вероятно, в детстве он был совсем слабеньким и отец или мать постоянно донимали его теми же словами, насильно заставляя есть жаренное в масле тофу и морскую капусту. Да и вообще в бедном крестьянском доме, где бережливость была основой основ, жаренное в масле тофу и морская капуста, наверное, считались редкостными яствами.

«Подальше от лица, подальше от лица! Близорукими станете!» — говаривал еще этот человек, когда четверо ребятишек, собравшись в гостиной, читали журналы и книжки с картинками.

У этого человека была привычка дважды повторять одно и то же. Должно быть, в привычку перешла профессиональная манера речи, которая появилась у него за годы работы в качестве городского врача, вынужденного увещевать и взывать ко вниманию несознательных пациентов.

Исаку обратился к этому человеку, которого сейчас уже не было в живых.

— Вот ты лежишь, заброшенный, всеми забытый, в земле родного селенья. Надеюсь, хоть эти чудесные персиковые сады утешают тебя… Знаешь, когда придет день смерти матери, я привезу сюда ее прах и еще раз навещу твою могилу. Урну с ее прахом я похороню неподалеку от тебя, — ты ведь позволишь, правда?

Поднялся ветер. С ближайшей персиковой плантации донесся щекочущий ноздри, сладкий, с чуть горьковатым привкусом, аромат. Исаку встал с земли и медленно побрел прочь от берега.

* * *

Прошло еще недели две, прежде чем Исаку решил, что ему следует снова наведаться к сводному брату, Харухико. И снова он шел на это свидание не по собственному желанию, а лишь во исполнение воли матеря.

Был поздний вечер. Исаку, только что вернувшийся из путешествия на Хоккайдо, сидя в гостиной за бокалом виски с содовой, рассказывал жене, Сэцуко, о поездке. Мать уже спала в соседней комнате. Воспользовавшись случаем, Исаку на Хоккайдо навестил родной городок М., где не был уже несколько лет. Когда-то, лет десять тому назад, Сэцуко тоже съездила туда вместе с ним. Порт М., который в прошлый их приезд был весь забит судами, теперь опустел, — должно быть, сказывалась экономическая депрессия. Внезапно, прервав на полуслове его повествование, Сэцуко воскликнула:

— Ах, как же, как же! Вспомнила! В тот вечер, когда ты уехал на Хоккайдо, мы с матушкой долго беседовали, она все вспоминала М. … Разговор шел о Цугару, о тех местах, откуда она родом. Матушка вся прямо светилась улыбкой, а как заговорили о Хоккайдо — тут, значит, стала она рассказывать только про еду. Ну, о мороженой соленой селедке во льду, о том, как готовить суси с кетой, о том, что ведро с уловом свежей каракатицы, только что из воды, стоило всего десять сэнов, и все такое прочее.

— Наверное, потому, что у матери не осталось больше никаких приятных воспоминаний о тех местах.

— Однако же в тот вечер она еще много мне порассказала. И об отце твоем… Долго рассказывала, а потом, когда уж закончила, говорит: «Я вон до каких лет дожила, всегда старалась людям зла не делать. Только перед женой его, — говорит, — я грешна…»

— Что?!

— «Только перед женой его, — говорит, — виновата я».

— Вот глупости! — воскликнул Исаку, чуть повысив голос. — Виновата вовсе не мать. Это перед ней все виноваты.

— Вот и я ей в ответ: вы-то, матушка, ничего плохого не сделали. Ежели кто скверно поступал, так это отец…

— А она что?

— Ничего не ответила, только голову опустила. А потом опять будто бы про себя говорит: скоро, дескать, доведется нам встретиться. Только, боюсь, мол, за тот грех не попасть мне в рай.

— Какая чепуха! — снова громко воскликнул Исаку. По мере того как начинал сказываться алкоголь, он обычно говорил все громче и громче. — Неужели мать задумывается о таких вещах? О грехах, о рае?..

От матери, какой ее знал Исаку, этого трудно было ожидать. Мать была не слишком набожна. За то время, что семья их жила в Йокогаме, мать самое большее раз или два в месяц ездила поклониться святыне в Кавасаки. И никогда за свою долгую жизнь она даже не пыталась, например, войти в компанию с другими старушками, чтобы совместно предпринять паломничество по знаменитым храмам страны.

А с тех пор как несколько лет назад они переехали в многоэтажный кооперативный дом в юго-западном предместье Токио, у матери стало плохо с ногами. К тому же в переполненном транспорте ее сразу же начинало мутить, так что сейчас уже не могло быть и речи о посещении каких-то святынь. Для матери в ее нынешнем состоянии все счеты с божественным ограничивались тем, что каждое утро она ставила ароматические палочки да меняла воду на маленьком алтаре Будды, украшавшем комод в ее комнате. Но дважды повторенное признание матери, которое Исаку услышал в тот вечер из уст жены, глубоко запало ему в душу.

В особенности неожиданными были слова: «Только перед его женой я грешна». Тем больше был произведенный ими эффект.

Как бы то ни было, ему хотелось выяснить, с каких пор мать стала считать себя виноватой. В каком смысле истолковывала она такое сложное понятие, как «грех»? Скорее всего под словом «грех» мать подразумевала то, что она увела мужчину из семьи, от законной жены и детей. Но, в сущности, применимо ли здесь слово «увела»? Молоденькая девятнадцатилетняя певичка несколько раз на вечеринках попалась на глаза мужчине, потом ее имя появилось в храмовом регистре, она обзавелась домом — только и всего. Однако это вовсе не означало, что мужчина из-за нее разрушил свою семью. Жена его по-прежнему оставалась женой заведующего районной, поселковой, а потом и городской больницей. Единственный его законный сын наверняка в глазах окружающих оставался сынком городской знаменитости. Между тем соперница принуждена была все время оставаться в тени, скрываться от людей, — разве не лишилась она на всю жизнь свободы и света? А ее дети — разве не остались в их душах неизгладимые следы от ран, нанесенных враждебностью, оскорблениями и унижениями со стороны сверстников? Так кто же был виновным и кто — потерпевшим?

— Да, но… — Исаку попытался взглянуть на вещи с другой точки зрения.

Если мать и употребила слово «грех» в том смысле, что она обездолила другую женщину, не означает ли это, что где-то в глубинах ее подсознания зародилось ощущение греховности потайной мысли: в «любовном споре», в соперничестве между двумя женщинами, оспаривавшими права на мужчину, она вышли победительницей?!

— Ну и ну!

Под наплывом столь странных и произвольных домыслов губы Исаку невольно скривились в улыбку. Выходит, мать, эта восьмидесятипятилетняя старуха, на самом закате дней своих чувствует ответственность за то, что одержала победу над соперницей, и более того — стыдится втайне своего «греха», опасаясь возмездия. Да, смех сквозь слезы. Вот уж, право, комедия.

Но к каким бы умозаключениям ни приходил Исаку, непреложным фактом оставались лишь слова самой матери: «Грешна я только перед его женой». К тому же на пороге смерти мысль об этом «грехе» преследовала мать как воспоминание о самом тяжком проступке на всем ее жизненном пути. Сколько ни убеждал он мать, изображая полнейшую уверенность, что того света в действительности не существует, и значит, нет ни ада, ни рая, — как видно, все было напрасно. Мать потеряла двоих детей, умерших совсем молодыми (один из них в двухлетнем возрасте был взят приемышем в другую семью). И надо же было случиться, чтобы перед смертью каждого мать совершенно ясно увидела обоих во сне, так что с тех пор она твердо уверовала в существование души. Для нее загробный мир был реальностью, а стало быть, реальностью были также и рай, и ад.

Да ведь и ему, Исаку, тоже уже за шестьдесят, и смерть для него, конечно, стала уже понятием не столь отвлеченным. В самом деле, за последнее время он потерял одного за другим троих друзей студенческих лет. Всякий раз, когда в крематории ему приходилось наблюдать, как из печи запросто вынимают на раскаленной железной плите гротескную кучку костей и пепла, он старался внушить себе, что это и есть смерть, но проходило несколько дней, и друзья вставали перед его мысленным взором такими, какими были при жизни. С недавних пор его бессознательно влекла идея смерти как некоего «перерождения», а не исчезновения в вечном мраке. Так что разница между матерью, упорно верившей в существование того света, и самим Исаку, пожалуй, была не столь велика.

Тем не менее сейчас проблема была именно в матери. Если в пораженный старческим маразмом мозг матери, которая большую часть дня проводила в постели, въелась, словно плотно приставшая копоть, мысль о «грехе» перед другой женщиной, — то разве не обязан сын этот грех замолить?

«Но способен ли я вообще замолить его? — усомнился Исаку. До сих пор „Преступление и наказание“ было для него не более, чем названием зарубежного романа. При чтении книги он отбрасывал труднодоступную основную проблему, преисполнившись сочувствия к главной героине, несчастной святой проститутке. Но та же несчастная святая проститутка говорила, обращаясь к нищему студенту-убийце: „Поди сейчас, сию же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем вслух: „Я убил!““»[48]

Такой был прекрасный эпизод в «Преступлении и наказании». Поистине, захватывающая и трогательная сцена. Исаку, в ту пору юный студент, проливал над нею слезы. Но все же то была повесть из жизни далекой России.

А каково будет, если он, теперешний Исаку, скажет матери: «Матушка, поезжай на кладбище Тама, стань перед могилой его жены, сложи руки для молитвы и покайся в совершенном тобою грехе. Тогда, матушка, ты наверняка попадешь в рай».

Исаку невольно рассмеялся. Больше ничего и не оставалось делать — только смеяться. Он решил не тревожить мать.

Однажды мать снова упала. У нее закружилась голова в тот момент, когда она выходила из ванной. Никаких наружных повреждений, к счастью, не было видно, но, должно быть, она при падении вывихнула бедро, так что слегла в постель и не могла передвигаться. У нее стал быстро убывать аппетит.

— Сегодня, когда я обтирала матушку теплой водой, приподняла ее и просто диву далась, до чего же тельце у нее легонькое, как у младенца! — сказала Исаку жена в тот день, когда он возвратился из поездки. — До того, бедняжка, исхудала, что весит сейчас не больше десяти кан.

— Как думаешь, выдержит она?

— Что?

— Да вот это все…

— Ничего, обойдется. Вообще-то здоровье у нее крепкое.

В тот вечер Исаку неожиданно пришло в голову: а не навестить ли Харухико?

* * *

Дом, в котором обитали Харухико с женой, находился в районе Дэнъэн-тёфу. Тэйдзи Китахара, с которым Исаку встретился при посещении храма Итинэн-дзи, объяснил ему, как найти дом Харухико.

— Место службы Харухико здесь тоже указано, но он в таких летах, что сейчас скорее всего уже ушел со службы, — заметил Китахара, перелистывая потрепанную, замусоленную адресную книжку.

— Да, он ведь кик раз на пять лет старше меня — значит, ему сейчас должно быть шестьдесят девять, — подтвердил Исаку.

— А, ну, тогда он точно уже не служит, — усмехнулся Китахара. — Завидую!

Исаку хотелось бы, подгадав время, когда Харухико выходит из своей конторы, встретиться с ним и посидеть в каком-нибудь заведении, где можно выпить сакэ. Но, как сказал Китахара, человек в шестьдесят девять лег скорее всего уже не работает. Делать было нечего, и он решился позвонить Харухико домой, в Дэнъэн-тёфу.

— О, Исаку-сан? Вот неожиданность! — прозвучал в трубке голос Кэйко, жены Харухико. О том, что ее зовут именно Кэйко, сообщила Исаку мать. Голос в трубке звучал удивленно, но настороженности в нем не чувствовалось. На слова Исаку, что-де он хотел бы как-нибудь в ближайшее время к ним зайти, Кэйко ответила, что муж все еще служит в фирме и потому лучше всего назначить визит на воскресенье, на вторую половину дня.

В условленный день Исаку вышел из дому, наказав жене не говорить матери, что он отправился к Харухико.

Дом Харухико располагался в тихом квартале особняков, изобилующем высокими заборами и раскидистыми деревьями. Это было одноэтажное здание европейского типа, очень небольшое и слегка обветшалое, похожее на жилище какого-нибудь престарелого пастора. У входной двери вился плющ, живая изгородь пестрела разноцветными розами.

— Давненько не виделись.

— Давненько.

Они приветствовали друг друга точно так же, как и двадцать два года тому назад.

— Мы ведь с вами встречаемся второй раз, Исаку-сан, — начала разговор Кэйко.

— А мне казалось, что я впервые…

— Нет-нет, мы с вами уже однажды виделись. Помните, когда ваш батюшка лежал в больнице при Институте рака в Отару, вы приходили как-то его навестить?

— Да, единственный раз…

— Тогда вы и могли видеть нас с мамой в палате. Но вы ни на меня, ни на кого вообще внимания не обратили и сразу же бросились к кабинету, где вашему батюшке делали облучение кобальтом.

Благодаря присущей Кэйко манере разговора, сдобренной юмором, напряженная атмосфера в комнате разрядилась. Все трое непринужденно расселись по креслам. Харухико сильно сдал. Его шевелюра, когда-то густая, сейчас поредела, спереди надо лбом образовалась большая залысина, да и цвет волос заметно поблек. Черты налитого кровью лица и внушительные жировые отложения на животе и бедрах были прежними, но во всем его теле уже не чувствовалось былой жизненной силы и энергии. Конечно, постарел не только Харухико. И у самого Исаку голова была уже пепельного цвета, как размытая тушь старинной каллиграфической надписи. Лицо похудело, осунулось, да и весь он как-то высох. Только непокорно вздернутые густые, пышные брови роднили сводных братьев. Это были брови их отца.

— Как ваши глаза? — прежде всего осведомился Исаку. Из телефонного разговора с Кэйко он узнал, что у Харухико плохо с глазами.

— А, да, спасибо… У меня ведь старческая катаракта, так что остается только смириться со своей участью. Сейчас, например, пока еще светло, я особых затруднений не ощущаю, но когда наступает вечер — тут уж спотыкаюсь на каждом шагу. Особенно часто мне не везет, когда приходится подниматься или спускаться по вокзальной лестнице.

— А где вы работаете?

— Один крупный банк в ознаменование своего восьмидесятилетнего юбилея построил в районе Тама весьма изрядного масштаба химико-технологический научно-исследовательский институт. Я просто контролирую работу молодых ученых института. Ну, а вы, все пишете?

— Да, в общем, тем и живу.

— Мы-то с женой в литературе оба ничего не смыслим…

— Тем лучше для меня! — рассмеялся Исаку.

— Знаете, — продолжал он, — на днях я ездил в провинцию, в Яманаси, навещал могилу отца…

— Вот как? Мне, право…

— Могила там, должно быть, в ужасном состоянии, — вставила Кэйко.

В своем ответе Исаку несколько исказил действительность:

— Вовсе нет, настоятель храма Итинэн-дзи как будто бы усердный служитель божий. Его стараниями кладбище сейчас выглядит очень красиво. По рекомендации настоятеля я познакомился с господином Тэйдзи Китахарой из соседнего поселка.

— Ага, ну, тогда вы от него наверняка выслушали немало гадостей по нашему адресу, — снова подала голос Кэйко. Судя по всему, она была не в меру словоохотлива. — У нас ведь в провинции репутация скверная. Ни муж, ни его покойный отец не взяли себе невест из деревни — оба, и отец, и сын, то есть главы семейства в двух поколениях, женились на девушках из Токио, а в провинции совсем и не показывались. Вот у вашего покойного отца, между прочим, когда он учился в университете, была официально с ним помолвленная невеста, дочка одного богача из родни. В деревне ведь часто устраивают браки между кровными родственниками, чтобы не отдавать семейное имущество в руки посторонних. Особенно в Косю — там все такие скряги! — бесцеремонно выложила Кэйко.

Все сведения об этой даме, которыми располагал Исаку, были почерпнуты целиком и полностью из рассказов матери, а та, в свою очередь, вероятно, позаимствовала их у отца. Согласно упомянутым сведениям, Кэйко была того же года рождения, что и Харухико, хотя с виду она отнюдь не походила на шестидесятидевятилетнюю старуху. Правда, бросалась в глаза пышная белизна ее прически, но сами волосы были еще густые и к тому же уложены с большим вкусом. Комплекции она была миниатюрной, а гладкая, блестящая кожа свидетельствовала о прекрасном обмене веществ. Голос тоже звучал молодо, слова она выговаривала отчетливо и, главное, за словом в карман не лезла. Исаку ожидал встретить женщину, производящую отталкивающее впечатление своей заносчивостью, но теперь, воочию увидев Кэйко, он как будто бы мог спокойно вести беседу с Харухико.

— Я посетил вас сегодня в связи с тем, что мне удалось раздобыть вот это…

Исаку достал из портфеля слегка потрепанную старую книгу. Страницы в конце книги с оторванным переплетом были подклеены виниловой пленкой. Цвета обложки и самих страниц с текстом сильно поблекли, а шнурки переплета заметно провисли. Книга, объемом в триста двадцать страниц, формата девятнадцать на тринадцать сантиметров, была выпущена в августе 1928 года.

— Это книга Сёдзабуро Исидзавы «Специалисты-медики», мемуары за двадцать лет медицинской практики. Кстати, вы не припоминаете такого имени, Сёдзабуро Исидзава?

— Хм… — Посидев некоторое время с закрытыми глазами, Харухико отрицательно покачал головой. — Не припомню.

— Он был заместителем отца, когда тот заведовал городской больницей в М. Тут, в книге, подробно рассказано об отце в период его заведования городской больницей, — правда, в большей части записей центральной фигурой повествования является все же сам автор. Это, впрочем, совершенно естественно. Я вот думаю, если бы отец оставил подобные мемуары… Мне кажется, у отца должно было быть множество дневников.

— Ну да, правильно! — снова вмешалась в разговор Кэйко. — Знаете, когда ваш батюшка скончался и заведование больницей перешло к господину Симамото, мы живо распорядились всей отцовской библиотекой, кроме разве что медицинских книг и журналов. Конечно, сначала с матушкой посоветовались… Но что касается дневников, тут вопрос особый. Дело в том, что один врач из Хакодатэ, с которым отец был в близких отношениях, прислал нам письмо, и в письме том было сказано: «В будущем я собираюсь писать биографию Ёсиюки Такаминэ, так что сохраните, пожалуйста, дневники». Потому мы только дневники и сберегли, собрали их все и отослали сюда, и Дэнъэн-тёфу. Уложили их тогда в четыре большущих коробки из-под чая… Но в конце концов во время войны пришлось нам все отцовские дневники сжечь здесь, в саду.

Дело было в последнюю декаду мая 1945 года, когда война уже близилась к концу. Тогда даже на этот тихий район особняков упало несколько десятков неприятельских зажигательных бомб, и большой участок неподалеку выгорел дотла. Только обрывки бумаги еще долго продолжали тлеть и по ночам, бывало, вдруг вспыхивали ярким пламенем. Поскольку считалось, что огонь может навести на цель вражеские самолеты, староста пятидворки издал строгое постановление: «Просьба добровольно сжечь без остатка все имеющиеся в домах бумаги». Ну вот они, по дурацкой своей добросовестности, вынесли в сад бумаги, в том числе и дневники отца, которые так бережно хранили, и все сожгли.

— Как подумаю теперь, так понимаю, что воистину глупость мы сотворили, — продолжала Кэйко. — Но все-таки, когда мы эти дневники несли сжигать, я одним глазком в них заглянула. Только в то место, где речь шла о дне нашей свадьбы. Там было написано вот что: «Сегодня Харухико и Кэйко сыграли свадьбу. Слезы счастья подступают к горлу». Я так обрадовалась! Потом еще немножко полистала. Там были куски текста, написанные по-немецки. Надеюсь, не ругательства в мой адрес! Но мы с матушкой весь этот дневник сожгли, а что до мужа, то он и не прикасался. Ведь так? — обратилась Кэйко к мужу.

— Э-э, знаете ли, меня чужие дневники и все такое в этом роде совершенно не интересует, — ответил Харухико, повернувшись к Исаку. — Я ведь, в отличие от вас, отношусь к категории людей, которых абсолютно не занимает проблема тайников человеческой души. Голова у меня работает совсем не в том направлении. И в силу такого своего скверного устройства я иногда задумываюсь о странных вещах. Вот, например, недавно я был в Америке. Останавливался там в нью-йоркском отеле «Уолдорф-Астория». Вы, может быть, знаете тот район — это, можно сказать, самый центр Нью-Йорка. Вплотную друг к другу стоят небоскребы — подлинное воплощение блеска и роскоши современной цивилизации. Однако, если поглядеть на молодежь, которая разгуливает по улицам этого квартала, все они напоминали мне нищих. Потягивают колу из бутылок, жуют гамбургеры, сбиваются в кучи и шляются компаниями по тротуарам. Когда вглядишься в лица, просто дрожь пробирает — до того у них бесцветные, пустые глаза. Бутылки из-под колы и бумажные пакеты от гамбургеров бросают прямо под ноги, так что улицы ужасно грязные, можно сказать, завалены мусором. Стоит подуть ветерку, как весь бумажный сор и клочья рванья взлетают в воздух, кружатся и норовят прилипнуть к лицу. Так вот, возникает вопрос, что же такое в целом «цивилизация»? Почему в городе, сконцентрировавшем весь блеск современной цивилизации, молодежь ходит с такими опустошенными лицами? Человечество, обреченное на смерть, гонится за «цивилизацией», и это наводит меня на мысль: «Чем же все кончится?» Я ведь говорил, если помните, что работаю в Химико-технологическом научно-исследовательском институте — приходится поневоле все больше задумываться о подобных вещах. Впрочем, я-то задумываюсь только слегка, а на то, чтобы поглубже во всем разобраться, способностей моих не хватает. И все же, вероятно, есть какое-то забавное противоречие в том, что я, несмотря на свою привычку не интересоваться духовным миром человека, проявляю заинтересованность, пусть и поверхностную, в том, куда ведет цивилизация, и что будет с человечеством.

— Не вижу никакого противоречия. Пользуясь вашей лексикой, разница здесь только в объекте рассмотрения. Вот вы только что сказали, что совершенно не интересуетесь духовным миром человека, — продолжил свою мысль Исаку, — но это не помешало вам после смерти отца опубликовать в газете некролог, поистине замечательный некролог, в который вложен не только интеллект, но и подлинное чувство.

— Ах, вот вы о чем!.. — поразился Харухико.

— Дело в том, что эту заметку, которую мне удалось прочесть, мать вырезала из городской газеты в М. и спрятала под фотографией отца. Вчера жена хотела протереть стекло в рамке, где хранилась фотография, — тут неожиданно и выпала вырезка. Отец скончался десятого июня 1937 года, так что я, выходит, впервые читал некролог тридцать восемь лет назад. В газете после «шапки» в четыре строки шрифтом раза в два помельче была набрана следующая статья. Вот она:

«По характеру работы ему приходилось часто иметь дело с рентгеновскими лучами, что в результате многолетнего будирования привело к возникновению раковой опухоли на правой кисти. Затем, распространяясь по лимфатическим железам, опухоль поразила всю правую руку вплоть до подмышки, и в конце концов наступил летальный исход.

Покойный окончил медицинский факультет Токийского университета в 1905 г. и, пройдя ассистентскую практику, в 1908 г. переехал в городок М. на Хоккайдо, где занял пост заведующего городской (в то время еще поселковой) больницей. Оставив эту должность в 1923 г., он в том же городке вплоть до сегодняшнего дня содержал частную клинику. С начала и до конца своей практики, на протяжении тридцати лет, он оставался верным служителем врачебного искусства. С течением лет, по мере того, как в нем возрастало сознание своего гражданского долга, и благодаря тому, что сознание долга переросло в глубокую убежденность, он твердо уверовал, что именно в этом заложен смысл его существования. Он отказался от соблазна заняться научной работой, временами, должно быть, встававшего перед ним, от стремления к большим городам, где можно было бы найти достойное применение своим способностям. Не добивался он и ученой степени, придя к убеждению, что нужен людям здесь, на своем месте.

Хотя даже постороннему ясно, что собственноручно обследовать чуть ли не по двести пациентов в день — тяжкий труд, тем не менее вечерами, которые, казалось бы, следовало оставить для отдыха, он просиживал до глубокой ночи в своем кабинете, не расставаясь с книгами и усердно продолжая занятия. Он, можно сказать, взял мерилом суровую, взыскательную добродетель и с болезненной щепетильностью не позволял себе ни минуты праздности и лени, что в глазах семьи было, пожалуй, даже огорчительным фактом.

Мы, члены его семьи, всей душой уповаем, что неустанное стремление покойного к духовному совершенствованию, не покидавшее его до смертного часа, принесло определенные плоды в соответствии с его планами и замыслами и что жизнь его тем самым оказалась исполненной высшего смысла.

До конца дней своих он дружен был с книгами, и его интересы охватывали самые разнообразные отрасли — от естествознания до общественных наук и литературы. Юношеская свежесть мышления и страстное стремление к поиску истины он сохранил до преклонных лет, но эта сторона его жизни была известна только ближайшему его окружению. В последние годы жизни на его рабочем столе скопилось особенно много книг по проблемам электроники, это свидетельствует о том, что где-то в глубинах подсознания он искал религиозного решения проблемы бытия. Однако у меня создалось впечатление, что здесь все же отразились причуды возраста.

О себе покойный рассказывал чрезвычайно мало; к тому же, будучи с самого начала студенческой жизни оторван от отцовского крова, я почти ничего не знаю о его дружеских связях. Понимая, что есть, вероятно, немало людей, мне неведомых, но разделявших с покойным житейские радости и печали в дни его юности, — людей, которым, наверное, есть, что вспомнить о безвременно ушедшем, — я все же осмеливаюсь в такой скромной форме опубликовать этот некролог.

Согласно воле покойного, мы не устраиваем официальной панихиды. Я убежден, что покойный, который был человеком в высшей степени скромным, куда больше, нежели воскуриванию благовоний на панихиде, радовался бы тому, что в его доме сохранили нетленными воспоминания о его душе.

Сознавая свою вину в том, что поступаем наперекор вашему искреннему желанию, мы просим тем не менее воздержаться от разного рода пожертвований и приношения цветов».

— Вот как, значит, ваша матушка хранила этот некролог? — удивилась Кэйко.

Когда Ёсиюки Такаминэ скончался, на похороны проходившие только в присутствии членов семьи и нескольких представителей персонала больницы, его тайной сожительнице, матери Исаку, доступ был, конечно, закрыт. Дети же в день похорон все были в Токио.

— Знаете, — заметила Кэйко, — я вам могу кое-что порассказать. Ведь о вашем семействе я много наслышана от покойного вашего батюшки. Отец-то всех вас, видно, очень любил…

Благодаря своей изумительной памяти Кэйко без труда один за другим приводила «случаи из жизни». Она искусно воспроизводила тончайшие оттенки словоупотребления, малейшие жесты, к которым прибегал отец в то или иное время. Казалось, память этой женщины острее всего запечатлевала именно такие мелкие детали. Наконец молча слушавший ее повествование Харухико впервые, и с большой натугой, вставил реплику. Вообще Харухико, судя по всему, был из породы молчальников. За все время рассказа Кэйко он не проронил ни единого слова и сидел не шевелясь, сосредоточенно устремив взор в одну точку на газоне в саду.

— Эге, — сказал он, — а ведь я все эти истории первый раз слышу.

— Еще бы! Само собой разумеется! Да разве ж могли отец или я говорить с тобой об их семействе?! — шумно отчитала Кэйко мужа.

Харухико, не выказав никаких эмоций, снова отвернулся к газону в саду. Кэйко продолжала, обратившись к Исаку:

— Конечно, очень бестактно с моей стороны задавать такой вопрос, но что вы, Исаку-сан, думаете о покойном отце?

Что ни говори, но, как признала сама Кэйко, вопрос ее и впрямь был «бестактностью» по отношению к Исаку. Тем не менее ему легко было дать ответ этой общительной моложавой старушке. Он не стал отвечать на вопрос прямо, заговорив вначале о другом.

— Речь пойдет о том времени, когда мы были детьми. Когда отец навещал нас, по всему дому распространялся резкий запах креозола. Мы называли это «больничным запахом»… Как только он появлялся, мать брала кипу старых газет, которые она специально сохраняла, и поднималась с ними на второй этаж. Часа через два, когда отец уходил, мать, все с той же кипой в руках, спускалась вниз, и все газеты были сплошь покрыты рукописными иероглифами — следами каллиграфических упражнений отца. Мы испытывали какое-то странное чувство… Отец был человеком непьющим, а мать — женщиной, не способной на сложную, содержательную беседу, и вот отцу, хотя он с таким трудом вырывался к нам, в конечном счете оставалось только упражняться в каллиграфии. И все же, если вспоминать отношения между родителями, ярче всего врезался мне в память образ матери, которая после ухода отца спускается со второго этажа с кипой старых газет, испещренных черными мазками туши.

— Да, любопытно… — неожиданно изрек Харухико. — Для отца те часы, когда он мог отправиться к вам и, получив от вашей матушки тушь, поупражняться в каллиграфии, были, должно быть, истинным временем отдохновения. Моя мать, я полагаю, была такой женщиной, которая не давала отцу времени расслабиться. Насколько я могу судить как сын, она была женщиной с самой заурядной натурой и, как всякая заурядная женщина, наверняка ревновала мужа. Ну, а что касается меня, то я ведь был единственным ее ребенком и потому, само собой, всегда принимал сторону матери.

— Я думаю, это естественно. По правде говоря, я тоже всегда был на стороне своей матери…

— Такая, видно, у вас судьба, — вдруг громко сказала Кэйко. — Кому что на роду написано. То, что так сложились дела в обеих семьях, Такаминэ и Симура, — это все судьба!

— Пожалуй, слово «судьба» здесь подходит… — тихо проговорил Харухико. — Вот ведь, как подумаешь, что судьба, — и сердце успокоится. И в Священном писании, и в буддийских сутрах, везде ведь написано об одном — как успокоить, умиротворить человеческую душу, верно?..

— Мне тоже вообще не слишком нравится слово «судьба», но когда употребляешь его, и впрямь действует почему-то успокоительно.

— Вот-вот! — вставила Кэйко. — Уж каких только неприятностей с нами не приключалось, — а как подумаю, что на роду было мне написано стать его женой, так сразу, бывало, и успокоюсь.

«Что-то чересчур она успокоилась», — подумал Исаку.

— Исаку-сан, а вы любите музыку? — снова неожиданно спросила Кэйко.

На это Исаку успел обратить внимание, еще когда его только провели в гостиную: битком набитые деревянные полки, тянувшиеся в три ряда вдоль стен просторной, с высоким потолком комнаты, представляли собой огромную дискотеку. Кроме того, в двух углах комнаты были установлены стереофонические динамики.

— Знаете, муж других развлечений не признает. У него в жизни одна радость — слушать музыку. Ну, а я, когда он включает свою музыку, поскорее убегаю вон туда. — Кэйко показала пальцем в дальний конец сада. Там помещался маленький чайный павильон в виде бамбуковой хижины с боковыми навесами. — Ему музыка, а мне чай, вот и ладно, так? Детей у нас нет, но мы особенно не горюем. А у вас дети есть?

— У меня тоже нет.

— Вот как? Значит, оба рода, и Такаминэ, и Симура, на вас двоих и пресекутся… Хотя, может быть, это не так уж важно.

— Если вы любите музыку, не хотите ли что-нибудь послушать со мной за компанию? — предложил Харухико.

— Большое спасибо, но я и так отнял у вас слишком много времени. Извините, мне пора. — Исаку поднялся.

Когда они с Харухико стояли в прихожей, Кэйко тоже вышла его проводить.

Исаку перед этим выпил чая и кофе, съел пирожное, клубники, а потом ему поднесли еще чашку чая.

— Нет, не беспокойтесь, — ответил он.

— Исаку-сан! — Харухико впервые назвал Исаку по имени. — Когда вернетесь домой, передайте привет вашей супруге.

Исаку даже вздрогнул. Таких слов от Харухико он никак не мог ожидать. Лицо Харухико осветилось улыбкой.

— Спасибо. Обязательно передам.

Распрощавшись, он покинул дом Такаминэ и неторопливо зашагал вниз по склону холма среди замерших в безмолвии роскошных особняков. То тут, то там, словно сговорившись, показывались из ворот почтенные мужи с дорогими собаками. Пытаясь от них избавиться, Исаку свернул в проулок и оказался на высоком обрыве, где росло несколько деревьев…

Внизу, под обрывом, зеленые вагоны электрички Токио — Йокогама, растянувшись в длинную вереницу, медленно уползали прочь. В окнах виднелись приплюснутые к стеклу лица людей.

1975

КАДЗУО ОКАМАЦУ

ОГОНЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ

Перевод Г. Ронской

Война окончилась месяца через два после того, как их дом сгорел во время страшного налета «Б-29» и они переехали в район, уцелевший от пожара.

Американцы вошли в Хаката только к концу сентября, но слухи о них поползли задолго до этого, и мать, по совету бабушки, уехала на время в деревню к родственникам.

В октябре бабушка сказала Сиро:

— Поезжай к матери, скажи: бояться, мол, больше нечего, можно возвращаться.

В выходной день Сиро отправился на электричке в Вадзиро. По шоссе мчались американские «джипы» и большие грузовики. Аэродром «Соколиное гнездо», лежавший на полпути от Вадзиро к острову Сигадзима, был занят американцами.

Сиро не виделся с матерью десять дней. Когда он добрался до деревни, оказалось, что она вместе с его тетушкой работает в поле. Старуха, судя по всему, мать тетушки, проводила его.

Шла уборка батата. Мать была в момпэ, какие надевают крестьянки для работы в поле. Она бросала бататы в велосипедный прицеп. Солнце палило, и голова ее была низко повязана белым полотенцем. Такой он мать еще никогда не видел.

— Бабушка велела передать, что бояться нечего, можно возвращаться.

Подошла тетушка. Сиро поклонился.

— Нечего бояться, не так ли? — сказала она и лукаво усмехнулась.

Тетушка сильно загорела. Живая, веселая, улыбчивая, тетушка была единственной наследницей своего отца, поэтому когда она вышла замуж, то муж поселился в ее доме. В армию он был призван военным врачом, но уже вернулся и открыл практику.

Она, бывало, нередко наведывалась в Хаката на представления труппы Кабуки или послушать концерт. Недостатка в средствах она не знала и обычно выманивала мать из дома, приговаривая: «О деньгах не беспокойся, не беспокойся ты о деньгах».

Конечно, последние два-три года, когда война особенно ожесточилась, о развлечениях не могло быть и речи. Но она и тогда навещала мать и, словно юная девушка, жаловалась ей, что скучает.

Теперь тетушка сажала батат. «Все из-за войны», — подумал Сиро. Вот и война позади, а трудностям не было видно конца. Для их семьи, по крайней мере. Сколько еще лет пройдет, пока они встанут на ноги?!

— До чего ж хорош батат уродился! — сказала старуха.

— А я удобряла как следует, — сказала, улыбаясь, тетушка, — оттого и уродился.

Она по-прежнему была весела и беззаботна. Это Сиро нравилось.

— Помоги нам немного, сынок, — сказала мать.

Сиро проработал с ними около часа.

Домой возвращались втроем.

— Хотела красный батат посадить, он и на вкус лучше — да семян не достала. Посадила «Окинаву-сто».

— Красный батат! Не слишком ли роскошно!

— Да что ты! Я вовсе не помышляю о роскоши. Какая уж тут роскошь в наше время!

Тетушка охотно болтала, как и прежде, в их студенческие времена.

Покойный отец ее был врачом, и посватался к ней выпускник медицинского факультета университета Кюсю. Если бы не ее живая прелесть, она едва ли бы вышла замуж, ведь Вадзиро — захолустье, хоть и пригород Хаката. Муж унаследовал больницу тестя. Тот было уже примирился с тем, что у него не будет преемника, но тетушкино обаяние сделало свое дело. Детей у них не было, и тетушка была в доме и женой и дочкой. Муж, видимо, любил ее.

Велосипедный прицеп поставили во дворе. Передохнув немного, тетушка сказала:

— Взгляни-ка на маму, Сиро. Ничего не замечаешь?

Мать засмеялась.

— Вот снимет полотенце с головы, сразу поймешь в чем дело.

И тетушка велела матери снять полотенце.

Мать сняла. Виски у нее были седыми, а из-под седины проглядывали черные волосы.

— Понял? — Тетушка тоже развязала полотенце и приблизилась к Сиро.

— Покрасили чем-то?

— Ну да! Развели глину в воде и намазались. Американцы, говорят, не разбирают возраст японских женщин. Покрасишь вот так — и все в порядке. Я вычитала этот способ в одном французском романе.

Тетушка накачала воды из колодца и предложила матери умыться:

— Возьми мыло, сразу смоется.

Мыло было белоснежным, высшей марки. В доме у Сиро такого мыла не водилось. Стирали и умывались мягким низкосортным мылом, купленным на черном рынке.

— Душистое какое, — заметила мать.

— Да у них все лучше, что ни возьми, — победители.

Мать вытерлась полотенцем и стала вновь такой, какой привык ее видеть Сиро. Белое, круглое лицо, глаза немного грустные.

Теперь она стала качать воду из колодца. Тетушка несколько раз сменила воду в тазу. Наконец из-под полотенца на Сиро взглянули прежние тетушкины глаза.

— Скорее намажемся кремом, а то кожа загрубеет! — Она схватила мать за руку и повлекла в дом. — Ты тоже руки вымой, — крикнула на ходу мать.

Они с тетушкой работали в перчатках, а Сиро дергал батат голыми руками, и руки у него почернели от ботвы. Сиро намылился американским мылом. Пахло оно и вправду чудесно.

Едва люди пришли в себя и сообразили наконец, что это такое — оккупационный корпус, а уж тетушка успела обзавестись американским мылом. Пустила, верно, в ход свой английский, не иначе. Тетушка училась английскому языку в Женском институте в Токио, так что особую робость перед американцами она вряд ли испытывала. Ну, а кроме того, в свои четырнадцать лет Сиро уже прекрасно чувствовал то обаяние женственности, которым так и веяло от тетушки и о котором он в общении с матерью понятия не имел. Оно сквозило не только в живой игре тетушкиного лица, не только в непринужденности манер, но и в смелых ее речах. Еще шла война, а тетушка в разговоре с матерью однажды сказала: «Как это американцы спят на кроватях, в толк не возьму!» Мать, очевидно, думала, что Сиро не понимает тетушкиных слов, однако по растерянному выражению материнского лица он чутко уловил их тайный смысл. И сегодня, когда на бататовом поле тетушка сказала: «Нечего бояться, не так ли», — он расслышал другой, особый смысл в словах, которые в устах бабушки прозвучали для него обычно. Тетушка подтрунивала над ним. Сиро это понимал, но делал вид, что не понимает.

Перед отъездом они отобедали у тетушки. За стол село семь человек: в доме жили две медсестры. Дядя сидел рядом с тетушкой. Он очень плохо выглядел, сильно исхудал. До армии он казался вполне здоровым. «Наверное, досталось ему там», — подумал Сиро. На обед подали вареную камбалу, пойманную утром. Рыбы в этом сезоне было много, и рыбаки доставляли ее дяде, когда он просил.

* * *

Получив в подарок немного батата, Сиро с матерью сели в электричку. Мать была в тетушкином свитере и юбке и выглядела совсем молодой. Любуясь осенними красками залива Хаката, Сиро размышлял о дядиных словах, сказанных за обедом.

— Кэйко-сан! — сказал дядя. — У Сиро есть бабушка, так что тебе не мешало бы подумать о замужестве. Во время войны погибло много мужчин, но и женщины умирали. Будет хорошее предложение, не отказывайся.

— Правильно, правильно! — подхватила тетушка. — Ты еще молодо выглядишь. Супруг мой давно твердит: «Какая Кэйко красавица! Какая красавица!» Мне впору ревновать! А последнее время, когда хочет угодить мне, говорит: «До чего ты похожа на Кэйко, ах, до чего похожа на свою двоюродную сестру!»

Мать смеялась. Интересно, о чем она думала? Ведь она дважды была замужем и оба раза неудачно.

Сиро плохо помнил отца. Он был из семьи мелкого землевладельца из уезда Савара. Там в саду протекал ручей, они запрудили его и разводили карпов. Отец жил в дальней комнате, куда вел дощатый мостик. Сиро было запрещено ходить по этому мостику. В свое время отец ушел из дома и стал жить с матерью отдельно, но вскоре заболел туберкулезом и вернулся домой. Матери с Сиро отвели темноватую комнату с маленьким окном — словно служанке. По мостику ходила только мать, которая носила отцу еду, врач и священник. Дед и бабка ни разу не улыбнулись внуку. Жалел Сиро только брат отца, Хиросэ Кодзиро, носивший тогда студенческую фуражку. Отец так и умер в дальней комнате. Немного спустя мать и Сиро уехали к бабушке в Хаката. В деревне мать и отца презрительно называли «сожителями», потому что они поженились, не устраивая официальной свадьбы. Когда мать сказала о своем желании вернуться в родительский дом, старики ее не удерживали. Поэтому Сиро мало что помнил из своей жизни в Савара. В тот день, когда они с матерью вернулись в дом ее родителей, мать плакала, склонившись перед дедушкой, который был тогда еще жив. Когда умер отец, то, по деревенскому обычаю, его поместили в сидячий гроб и похоронили на кладбище на окраине деревни. А когда год спустя умер дедушка, к дому подъехал катафалк. «В Хаката по-городскому хоронят», — подумал Сиро и не стал противиться, когда его посадили на катафалк, где стояла урна с прахом дедушки.

Отец по окончании университета служил в одной из фирм в Хаката. Там он, наверно, познакомился с матерью, когда она училась в префектуральной женской школе. Мать была единственной дочерью в семье, а отец — старшим сыном. Поэтому обе семьи были против их брака. Мать, увлекавшаяся женщинами типа Хирацуки Райтё[49], убежала из дому к отцу, и они стали «сожителями»…

— Как же теперь жить? — прошептала мать, глядя на быстро меняющийся пейзаж за окном вагона.

— А что, если с дядей Хиросэ посоветоваться? — сказал Сиро.

У Сиро сохранилась добрая память о дяде, потому что дядя любил его. Но они не встречались с тех пор, как кончилась война. Бабушка, которая была предубеждена против мужчин, крутившихся вокруг матери, к дяде относилась с симпатией.

— Может, еще не демобилизовался, — сказала мать. Она, видимо, тоже надеялась на дядю Хиросэ.

— А разве он не во внутренних войсках служил?

За несколько дней до капитуляции Хиросэ Кодзиро заходил к ним в офицерской форме, сказал, что приехал в штаб Западной армии для связи. Если его потом послали за пределы страны, то вряд ли он вернулся, потому что транспорты, вероятно, уже не ходили. Американская армия, высадившаяся два месяца назад в Японии, установила полный контроль над Окинавой. Но дядя служил, кажется, в особой части, предназначавшейся для боев на территории самой Японии…

— А что, если съездить к нему в Савара?

— Нет уж! — решительно отрезала мать.

В Савара должны были находиться жена и дети дяди Хиросэ, двоюродные братья Сиро. Мать и Сиро были с ними не знакомы. Когда мать второй раз вышла замуж, ее с сыном вычеркнули из семейного списка дома Хиросэ.

А обстоятельства сложились так, что мать вышла замуж второй раз. После смерти дедушки дела их сильно пошатнулись. Им уже не хватало платы за аренду от тех домов, что они сдавали, и бабушка пустила несколько семей в свой двухэтажный дом, в ту его часть, которая смотрела окнами на улицу, а они втроем переселились во флигель. Темный коридор с земляным полом на первом этаже дома вел в маленький внутренний дворик, там в глубине стоял флигель. В Хаката много таких домов.

По этому коридору проходили люди, предлагавшие матери выйти замуж. Сиро всякий раз отправляли наверх, однако, стоя на лестнице, он слышал, о чем говорилось внизу. Переговоры обычно вела бабушка.

Сиро учился тогда в начальной школе[50] и уже кое-что понимал.

— Не хотелось бы, чтобы она брала с собой ребенка, — услышал он однажды. — У господина своих детей трое. Деньги на содержание ребенка он будет давать, а воспитывает его пусть бабушка. Господин хотел бы, чтобы она пришла в дом одна.

Когда гость ушел, бабушка с матерью стали обсуждать предложение.

— Ну как? — спросила бабушка.

— Поздно мне замуж, — как обычно, отказалась мать.

— Ну что ты говоришь! — возмутилась бабушка. — Давай лучше подумаем, для чего ты ему нужна. У него ведь кондитерская, а когда за прилавком красивая жена, дохода больше. Но ты должна будешь вставать рано и готовить еду работникам. Не справишься ты со всем этим. Вот и выходит, что ему надо отказать. Но зачем отказывать всем подряд? Когда тридцатилетняя женщина живет одна, начинаются всякие толки. И жить трудно. Пока я с вами, еще куда ни шло, а потом как?

— Я пойду работать, если вы приглядите за Сиро. Я могу поступить в экономки.

— Молода ты для экономки. Да и что скажут люди?

Маленький Сиро понимал, что имела в виду бабушка. Он все время думал, как было бы хорошо, если бы мать вышла замуж за дядю Хиросэ. Однажды они с матерью были в зоопарке и случайно повстречали дядю. Тогда мать еще получала деньги на воспитание Сиро из дома Хиросэ. Обычно их присылали по почте, но иногда дядя приносил деньги сам. Бабушка всякий раз долго благодарила дядю.

Он к тому времени уже служил в какой-то фирме. Если рядом не было Сиро, он заговаривал с матерью, но мать только качала головой, и Сиро нарочно подходил к ним.

Мать снова вышла замуж, когда Сиро учился во втором классе начальной школы. Сиро она оставила у бабушки. Ее новый муж служил в городском управлении. Женился он первым браком. По-видимому, ему нравилось, что мать такая красивая. На свадьбе Сиро не был. Но он знал, что мать живет в Нисинии, и в выходные дни тайком от бабушки ездил к ней на электричке. Часто он приезжал раньше полудня, и дом был заперт. Сиро бесцеремонно стучал в стеклянную дверь. В щель выглядывала мать в хаори, наброшенном на ночное кимоно. «Это ты, Сиро?» — спрашивала она и открывала дверь.

Муж матери обычно еще спал. Однажды Сиро увидел в дальней комнате футон и две подушки рядом. С тех пор он перестал навещать мать.

Но год спустя мать сама вернулась к бабушке и Сиро. Так закончилось ее второе замужество. Она стала служить в Кавабата, в магазине, принадлежащем их дальним родственникам. Она всерьез подумывала о том, чтобы устроиться экономкой. Но бабушка продолжала противиться.

— Лучше быть служащей, хоть и заработок невелик, — говорила она. — Молода ты еще для экономки!

Они вышли из электрички и направились пешком к дому бабушки. Им подарили не только батат, но и немного рису. Бабушка, наверно, обрадуется. Кроме двоюродной сестры у матери не было близких. У бабушки же числилось несколько надежных родственников. И дом, где они теперь жили, принадлежал тоже кому-то из них. Однако мать, дважды неудачно выходившая замуж, не пользовалась расположением бабушкиной родни. Как была, считали они, так и осталась своенравной балованной дочкой. А может быть, дело было еще и в том, что мать была не родной дочерью бабушки. Родная ее мать умерла вскоре после родов, а бабушка была второй женой покойного дедушки.

* * *

В конце года внезапно скончался муж тетушки. В армии он пристрастился к морфию, но тетушка не заметила этого. Дядя сильно ослаб. Однажды он принял, видно, слишком большую дозу и отравился.

— Митико-сан не пролила и слезинки, — рассказывала мать, вернувшись с похорон.

— Как же она теперь жить будет? — прошептала бабушка. — Правда, у нее есть имущество, так что не пропадет, наверно.

— Может, работать пойдет. Она знает английский язык. Сейчас, говорят, много разной работы для знающих английский.

— Может, и так, — кивнула бабушка.

Разговаривая, она не переставала крутить сигареты — это была ее надомная работа. А мать в последнее время служила в лавке, что держал на черном рынке на улице Тэндзин хозяин магазина из Кавабата, где она работала перед окончанием войны. Он приходился им дальним родственником. Брался он за любое дело, лишь бы давало доход. Одним из таких дел было изготовление сигарет. В углу комнаты лежал табак, выпотрошенный из окурков, и папиросная бумага со следами губной помады.

Раз в неделю этот лавочник привозил мешок окурков. Днем он приходил трезвый, а по вечерам обычно бывал пьян.

Тогда бабушка подавала быстрый знак матери, и та отправлялась по черной лестнице на второй этаж, а бабушка принимала хозяина лавки сама.

— А! Кусама Китиноскэ-сама! Извините, что вам приходится приходить к нам в такие холода.

Пьяный лавочник пропускал приветствие мимо ушей и спрашивал:

— А где Кэйко?

— Родственники просили зайти. Вот и ушла. Сегодня уж не вернется.

По лицу лавочника было видно, что он бабушке не верит.

Прежде она куда как решительно выпроводила бы лавочника, но теперь, когда они так обеднели, бабушка сдерживалась. И Сиро понимал бабушку.

— Так, так… Когда Кэйко приходила просить работу, я ее пожалел. Тогда она такой гордой не была.

— Спасибо за заботу, — вежливо говорила бабушка, а брови ее дергались. Она терпела.

— А Кэйко все такая же милашка. Не был бы женат, взял бы ее себе в жены.

— Да разве можно? А что скажет Кимико?!

— А почему бы и нет?! Молодая женщина хоть кого с ума сведет.

— Но Кэйко уже не молода. Вон какой у нее сын, — сказала бабушка, показывая на Сиро.

— Нет, молодая, — твердил гость.

Сиро не мог понять, кем приходится им этот пятидесятилетний лавочник.

До того как сгорел их дом, лавочник, приходя, садился на краешек веранды. И ни разу не позволил себе прийти пьяным. А теперь бабушка предложила ему подушку, и он восседает, будто у себя дома.

Когда лавочник уходил, мать спускалась к ним. Бледная от холода и усталости, она молча протягивала руки к хибати с углем.

Лавочник приходил вечером раза три или четыре. Потом он почему-то перестал являться к ним по вечерам, и если уж приходил, то днем, и Сиро больше его не видел.

Весной следующего года их навестил дядя Хиросэ. Сиро был рад ему, но больше всех радовалась мать.

Оказывается, конец войны застал дядю Хиросэ в Кагосима, так что с демобилизацией затруднений, видимо, не было, но тогда же он попал в госпиталь. У него нашли плеврит. Вернувшись домой, он заболел, как и отец, туберкулезом, но болезнь протекала легко, с апреля он уже смог работать, и, кажется, его собирались взять на работу в прежнюю фирму.

Фирма находилась на улице Тэндзин. Дядя приехал после долгого отсутствия в Хаката и у родственников бабушки узнал, где живут Кэйко и Сиро.

На дяде был прекрасный пиджак. Им, привыкшим к военной форме и спецовкам военного времени, он показался просто великолепным.

— Брат подарил на прощание. Ношу, не жалея, в любую погоду.

— То-то мне показалось, что я его где-то видела, — сказала мать.

— Ведь ваша фирма совсем рядом. Заходите к нам иногда, может, что посоветуете, — сказала бабушка.

Дядя очень удивился, когда узнал, что мать работает в лавке на черном рынке.

— Да, это не для вас, — сказал он с сочувствием.

— Ничего не поделаешь, — сказала мать.

В июле дядя Хиросэ нашел матери другую работу. Она стала служить в канцелярии маленькой фирмы. Заработок был меньше, чем в лавке на черном рынке, но дядя обещал оплачивать разницу.

— Как быть? — спросила мать за ужином, и Сиро по бабушкиным глазам сразу понял, что та согласна.

— Соглашайся, — сказала бабушка. — Нужно кончать с такой жизнью.

Мать кивнула. Она почему-то разволновалась от бабушкиных слов и вся дрожала.

Пьяный лавочник пришел к ним, когда кончился сезон дождей. Они держали стеклянную дверь открытой и жгли ароматные свечи от москитов. Летом было жить куда легче, чем зимой. От зимних холодов души у людей цепенеют и застывают, но вот и эта зима прошла, и мать повеселела.

Когда пришел лавочник, она еще не вернулась со службы.

Сиро листал большой иероглифический словарь. Дядя Хиросэ принес его вместе с другими пещами отца, оставшимися после смерти. У Сиро был еще «Oxford English Dictionary», который был пока ему не под силу. Он держал оба словаря в маленькой нише и радовался, глядя на них.

Сиро поднял голову от тетради, куда выписывал слова, и увидел, что на пороге комнаты стоит лавочник, — он прошел через прихожую и темный коридор.

— Кэйко-сан дома? — спросил лавочник. Глаза его липко блестели.

— Сиро! Ступай наверх, — раздался бабушкин голос.

Сиро обернулся. Бабушка строго глядела на него. Он поднялся по черной лестнице, как было велено, но, пробежав через комнаты, где родственники держали свои вещи, сел на верхней ступеньке лестницы с другой стороны. Он приготовился быстро сбежать вниз, если понадобится.

— Теперь я знаю, почему Кэйко-сан не стала у меня работать, — сказал лавочник.

Бабушка, видимо, что-то ответила, но Сиро не расслышал, — она старалась говорить тихо.

— Как это вы можете говорить, что она вам не в тягость, — продолжал лавочник. — Впрочем, понимаю! Другой такой услужливой не найдешь. Все кланяется.

Сиро спустился на две ступеньки ниже.

— А разве прежде ей лучше было? — спросила бабушка.

— А, значит, она вам все рассказала. Ну да, от вас-то теперь проку нет, вы и гроша не заработаете. Теперь решили ее подороже продать.

— Ничего я не знаю, но когда живешь вместе, поневоле начинаешь понимать…

Сиро почувствовал вдруг, как кровь прилила к лицу. Выставить бы этого лавочника за дверь! В прихожей послышались шаги и голос матери. Она была не одна. Он узнал тетушкин голос.

В коридоре сделалось тихо, потом лавочник глумливо обронил:

— Ага! Кэйко-сан сегодня одна, без любезного?

— Уходите-ка вы отсюда, — сказала бабушка.

— Ловкая вы, однако, дамочка, Кэйко-сан! Сразу видно — Женский институт кончила.

Лавочник ушел.

Сиро неподвижно сидел на лестнице. Он вспомнил две подушки в доме второго мужа матери в Нисинии, и его охватила такая же грусть, как тогда. Теперь он был вдвое старше и уже ощущал свой пол. Когда он молча сбрасывал свое грязное белье и застенчиво совал его в общую кучу, бабушка и мать замечали это, но не задавали никаких вопросов. Наверно, ему тоже не следует вмешиваться в дела матери. Приняв такое решение, он спустился с лестницы.

— Добрый вечер! — сказал он тетушке и почувствовал, что улыбается как ни в чем не бывало. Это было приятно и матери.

— Тетушка принесла мясо. И сахар есть. Так что сегодня сделаем скияки, — сказала бабушка.

Бабушка вела себя так, будто лавочник к ним и не приходил. Сиро тоже сделал вид, что ничего не случилось. Мать печально молчала.

— Сиро! — воскликнула тетушка. — Я слыхала, ты хорошо учишься? Будешь стараться, определим тебя в колледж. Учись!

Сиро кивнул. Тетушка подарила ему как-то несколько книг. Там были книги западных писателей, а также сборник Хирацуки Райтё, которой так увлекалась мать.

Губы тетушки были сильно накрашены красной помадой. Наверно, американская. Не похоже было, что полгода назад у нее умер муж.

— Тебе повезло, мать не отдавала тебя работать. Воспитывала, как принцессу, — сказала бабушка.

— Да нет, я вовсе не была принцессой. Просто взяла и уехала в Токио учиться. Мне очень хотелось, вот и уехала.

Тетушка стала весело рассказывать о своей службе. Когда она написала в анкете, что ей тридцать пять лет, американский офицер ей не поверил.

— И сколько же он тебе дал?

— Лет двадцать. Я надела самое дорогое платье, чтобы получше выглядеть. Сшила его перед замужеством. Я в нем такая молодая.

Мать рассмеялась. В этот вечер у них было весело, — тетушка всех рассмешила.

* * *

Тетушка осталась ночевать. Похоже было, что она нарочно рассказала Сиро о своей молодости и о молодости его матери.

— Твоей матери нравились горячие люди, вроде Хирацуки Райтё. Ну а я обожала таких, как Янагивара Бякурэн[51]. Хирацука Райтё собиралась даже покончить с собой вместе с Моритой Сохэем в Сиобара. Бякурэн по сравнению с ней мудрая женщина. Бросила опостылевшего мужа и сбежала с молодым мужчиной. Я люблю ее танка. Ты знаешь ее танка?

Сиро покачал головой. Тетушка взяла у него карандаш и написала:

Как в день испытания[52]

Пред ликом святым,

Стою пред огнем,

Прижимая к груди

Ненужные песни.

Тетушкины иероглифы текли плавно и казались Сиро нарядными. Неужели душа его матери похожа на эти стихи?

— Мама, ты когда поступила в институт? — спросил он.

— В конце двадцатых годов, — сказала мать.

— Дедушка был против. Мне пришлось заступаться за нее. Женский институт тогда только что открылся в Фукуока, — сказала бабушка.

— Я тоже поехала учиться в Токио, чтобы не отстать от твоей мамы, — сказала тетушка. — Мне повезло: я учила там английский язык. Вот он и пригодился.

Тетушка снова всех насмешила.

С дядей Хиросэ, который иногда навещал их, Сиро не мог теперь чувствовать себя по-прежнему просто. Дядя всегда что-нибудь приносил, и бабушка просила его не спешить, но он уходил рано. Мать не радовалась его приходу так же горячо, как первое время, когда он появился у них после войны, однако Сиро догадывался, что она где-то встречается с дядей. Она всегда провожала дядю. И иногда долго не возвращалась. Тогда бабушка сидела, задумавшись.

Однажды в разгар лета Сиро читал книгу, лежа на татами в одних трусах. Мать была на службе. Бабушка куда-то отлучилась.

У входа послышался незнакомый голос. Сиро поспешно натянул рубашку и брюки. На пороге стояла молодая женщина в платье. Она держала за руку мальчика лет пяти. Она, наверно, долго несла его на руках, потому что была вся в поту. Платье на груди прилипло к телу, отчетливо вырисовывались соски молодых грудей.

— Вы Охара Сиро-сан? — спросила женщина.

Сиро кивнул.

— Есть кто-нибудь дома?

Сиро покачал головой. Женщина заглянула в комнату.

— А мать где?

— На работе.

— Скажи мне адрес и название фирмы.

Сиро медлил. Он не знал, как ему поступить. Но женщина не спускала с него глаз. Сиро взглянул на туго обтянутые платьем груди женщины и тут же отвел глаза. Ей было, видимо, все равно, в каком она виде.

Ребенок заплакал. Мать сильно шлепнула его ладонью по голове.

— Перестань!

— Хочу пить! — хныкал он.

Она достала флягу из свисавшей с плеча сумки.

— Пить хочу!

— Выйдем на улицу, дам, — сказала она и снова обратилась к Сиро. — Так ты скажешь адрес? — Она уставилась на Сиро. — Твоя мать хочет отнять у меня мужа. Мне надо с ней поговорить.

Женщина раздраженно переступала с ноги на ногу. Сиро молча написал название фирмы и адрес. И подумал: «Хоть бы они провалились, эти взрослые, с их делами!»

Когда женщина ушла, Сиро уже не мог больше читать. Она была моложе матери, но на сколько — Сиро не понял. Подумал только, что у нее очень смуглое лицо и что она, верно, выросла в деревне.

Немного погодя Сиро уже раскаивался: зря он назвал адрес. Не потому, что ему было жаль матери, а потому, что тем самым он невольно втягивался в жизнь взрослых.

Он надел брюки, которые скинул было из-за жары. К матери он ехать не собирался, однако решил, что дядя обо всем знать, пожалуй, должен.

Напротив их дома раскинулся большой городской парк, там теперь была площадка для игры в гольф и дугообразные казармы американской армии, но вдоль дома и дальше росли низкие сосны и лежал песок, в котором тонули гэта. Сиро пошел наискось по песку.

Он вспомнил, как в детстве мылся в ванне вместе с матерью. После ее второго замужества такого не случалось, значит, это было, пожалуй, в то время, когда он учился в первом классе начальной школы или раньше. Тогда на груди матери он заметил смуглое родимое пятно, которое расширялось книзу, словно гора Фудзи. Оно не казалось неприятным, наоборот, напоминало маленькую гравюру. Сиро коснулся пальцем родимого пятна, но мать сказала: «Перестань! Щекотно!» Тогда ему стало еще интересней, и он не убрал руки. Вдруг мать обняла его, и лицо его оказалось зажатым между ее грудей. Мать крепко прижимала его к себе. Он задохнулся и стал вырываться, когда вырвался, увидел, что мать глядит на него как ни в чем не бывало. А он вместе с болью в кончике носа почувствовал где-то в глубине тела приятное ощущение.

Перед глазами встали груди молодой дядиной жены. Воспоминания сплелись, и это не было ему противно, но и не радовало его. Потом он вспомнил стихотворение, которое написала ему тетушка, и подумал, как прекрасны должны быть чувства, сжигающие душу подобно огню.

Стою пред огнем,

Прижимая к груди

Ненужные песни.

Слово «огонь» врезалось в память. Летом огонь ни к чему, а зимой от него тепло. Огонь быстро исчезает, оставляя лишь сизый пепел. И трава, и деревья — все сгорает. И песни тоже. Но человеческий огонь повергал его в смятение, как женские груди.

Он надеялся застать жену дяди на остановке трамвая, но ее там не оказалось. Трамвай ехал по пепелищу пустым.

Сиро вышел на улицу Тэндзин и вошел в одно из обгоревших зданий. Внутри здания все сгорело, но стены и пол уцелели, и там располагалась фирма. Доски, которыми забили зимою окна на улицу, были оторваны, иначе там трудно было бы работать в летнюю жару. Сиро поднялся по темной лестнице, где висела лампочка без плафона.

Дядя сразу вышел к нему. Длинные рукава его спортивной рубашки были засучены. Он выглядел более утомленным, чем прежде. Сиро было непонятно, от работы ли это или еще от чего-нибудь. Сообщение Сиро оказалось для дяди неожиданным.

— Сиро! Пойди к матери и скажи, чтобы она ни в коем случае не выходила к жене. Я приду следом.

— Не хочу, — сказал Сиро.

— Прошу тебя, Сиро. Ах да! Я же могу позвонить по телефону.

И дядя быстро ушел в комнату.

Сиро стал спускаться с лестницы. «Что же скажет ей дядя при всех?!» — подумал он, но решил тут же, что с него довольно.

* * *

Сиро ничего не сказал бабушке. Мать, придя со службы, тоже промолчала. Она, конечно, знала, что Сиро ходил к дяде, но была более молчалива и мрачнее, чем всегда. Сиро чувствовал, что мать не уступила молодой жене дяди, но не знал, в чем.

Вскоре от дедушки Хиросэ пришло два письма. Одно на имя бабушки, другое — на имя матери. Сиро, получая почту, сначала не понял, что Хиросэ Коитиро — имя дедушки.

Бабушка прочитала свое письмо сразу, — она была дома. Письмо матери она убрала. В тот вечер заснувший было Сиро пробудился от тихого разговора бабушки и матери.

— В эту субботу к нам придет Кодзиро-сан. Я поступлю так, как он хочет.

— Значит, будете жить вместе?

Мать, видимо, кивнула, потому что голоса не было слышно.

— И ты твердо решилась? Я была рада, когда ты выбралась из той лавчонки, освободилась от Кусамы Китиноскэ. Думала, Кодзиро-сан будет тебе опорой. А дело вон как обернулось! Ты хочешь разбить его семью. Старики будут очень недовольны.

— Ничего не поделаешь, — ответила мать холодно.

Сиро смутно припомнил лицо дедушки Хиросэ, который так ни разу и не заговорил с ним. Он теперь вряд ли узнал бы его, если бы и встретил. Отчетливо помнились большие карпы в пруду, дядя Хиросэ, студент в ту пору, и полутемная комната, где они с матерью жили.

— Ты бы посоветовалась с кем-нибудь.

— Я говорила с Митико.

— Что же она, одобряет?

— Да.

— Не понимаю, как ты можешь! Нет ничего страшнее, чем принести горе другому. Я бы как-нибудь перетерпела.

— Вероятно, вы правы. Но и я тоже несчастлива, хотя была дважды замужем. Думаю, не повезет ли теперь.

— Что ж! Ведь тебе только тридцать пять лет.

В субботу дядя не пришел. Мать вернулась со службы одна. Она сразу как-то осунулась. Видно было, что она с трудом дошла до дому.

Бабушка по знакомству купила на рыбном базаре омара, — она хотела приготовить ужин дяде Хиросэ. Омара еще не перенесли на кухню, и он ворочался в кастрюле в углу. Бабушка сняла легкое платье, в котором обычно ходила летом, и немного приоделась. Сиро понял, что в доме готовилось что-то чрезвычайное.

— А Кодзиро-сан? — спросила бабушка у матери, которая, стоя к ним спиной, переодевалась в другой комнате.

— Кажется, снова плеврит начался. Сегодня на работе не был, — сказала мать и села в одной комбинации по-прежнему спиной к ним.

Сиро показалось, что мать плачет. Он знал уже, что плевритом в их доме называли туберкулез. Дядя заболел той же болезнью, от которой умер отец.

С того дня мать перестала улыбаться. Словно в ней что-то оборвалось. Прежде она никогда не ссорилась с бабушкой, а тут стала изводить ее упреками. Даже Сиро невольно хмурился.

— Вы не хотели, чтобы я привела в дом Сэйитиро, хотя и комната для него была. Я просила вас, а вы не согласились.

— Да, если дедушка был против! Все же мы заботились о вас. Когда родился Сиро, дедушка отпраздновал его рождение, не то что дедушка Хиросэ. Он признал тогда вашу женитьбу и принял Сэйитиро. А когда Сэйитиро заболел туберкулезом, дедушка собирался взять на воспитание Сиро. Он ведь говорил тебе об этом, не так ли?

— А о нас вы подумали? Где бы мы стали жить, больной Сэйитиро и я?

— Но мы не могли взять к себе Сэйитиро, он же старший сын в семье Хиросэ.

Мать вспомнила событии десятилетней давности и не желала слушать оправданий бабушки. Глаза ее мрачно темнели.

— Только Кодзиро всегда был добр ко мне, — сказала она.

Бабушка промолчала.

— Он давно уже предлагал мне выйти за него.

Сиро вспомнил встречу в зоопарке. Мать покачала тогда головой. Дядя любил ее и хотел ей помочь. А теперь что? Он холодно посмотрел на мать.

Кончились каникулы, начались занятия в школе. Однажды мать не пришла домой ночевать. На другой день бабушка велела Сиро сходить на службу матери. Он пошел, пропустив уроки. Оказалось, мать подала накануне заявление об уходе и не вышла на работу.

— Что стряслось? Это на нее не похоже, — прошептала бабушка. — Если мама вернется, ничего не говори ей. — И она после полудня куда-то ушла.

Сиро положил перед собой расписание уроков и стал заниматься. Это было легче, чем думать о матери.

Открылась дверь прихожей. Он подумал, что вернулась мать, однако мужской голос спросил:

— Есть кто-нибудь из семьи Охара-сан?

В прихожей стоял полицейский в форме и еще какой-то человек.

— Охара Кэйко здесь проживает? — спросил человек в штатском и показал ее сезонный билет. — На дверной табличке указано: «Охара Сиро». Кто это?

— Это я.

Бабушка из осторожности написала на дверной табличке мужское имя.

— Кэйко — моя мать. Отца нет.

— Тебе сколько лет?

— Пятнадцать.

— Учащийся, значит?

Сиро кивнул.

— Есть еще кто-нибудь?

Сиро покачал головой.

— Тогда придется тебе пойти с нами. Дело в том, что женщина, похожая на твою мать, найдена мертвой вдвоем с мужчиной. Тут, неподалеку. В гостинице перед Медицинским факультетом.

Перед Медицинским факультетом университета Кюсю стояло несколько гостиниц. Они открылись здесь для больных, приезжавших в университетскую клинику из провинции. Сиро вспомнил окна и прихожие гостиниц, обращенные к улице.

Он оделся и вышел из дома. Наверно, полицейский просто провожал следователя к их дому, потому что по дороге он оставил их.

Сиро шел рядом со следователем, стараясь не отставать. Они пересекли парк.

— Я сегодня не ходил в школу, — сказал Сиро и объяснил следователю, почему он оказался дома.

— Видимо, это твоя мать. Тебе не знакомо имя Осима Сабуро?

— Нет.

— В книге постояльцев мужчина записался как Осима Сабуро с супругой Кэйко. — Следователь пытался развлечь Сиро разговором. — У мужчины был только кошелек. Вчера днем попросил номер, отдал хозяину гостиницы пять го рису и сказал, что жена вскоре приедет.

В прихожей гостиницы никого не было. Ничто не напоминало о происшествии, только на втором этаже в конце коридора стоял полицейский.

Следователь открыл дверь комнаты. Обнаженные мужчина и женщина лежали рядом на постели.

— Ну что это! Хотя бы одеялом прикрыли, — недовольно сказал он.

— Горничная взяла одеяло проветрить.

Следователь снял мужской пиджак, висевший на стене, и прикрыл им бедра трупов. Это был пиджак отца, в котором дядя приезжал к ним после войны. Брюки следователь накинул на грудь матери.

Наверно, приняли яд. Подробности узнаем потом, — сказал следователь и, повернувшись наконец к Сиро, спросил: — Это твоя мать?

Голова матери покоилась на маленькой подушке, волосы аккуратно причесаны, не спутались, как бывает во сне. Словно она только что прилегла и вот-вот заснет. Сиро впервые видел мать голой в постели. Глаза ее были закрыты, и было трудно уловить выражение лица. Решившись, Сиро поднял брюки, — между грудями виднелось смуглое родимое пятно, похожее на гору Фудзи.

Сиро кивнул следователю.

— В шкафу платье и вещи. Посмотри: они принадлежат твоей матери? — Следователь показал в угол комнаты.

Сиро оглянулся. Дверцы шкафа были открыты, там лежали юбка и блузка, которые вчера были на матери, и ее сумка. Наверно, в сумке и был тот сезонный билет, который показал ему следователь. Комбинация матери почему-то висела на плечиках.

— А мужчину ты знаешь? — спросил следователь.

Сиро покачал головой.

— На подкладке пиджака написана фамилия Хиросэ.

Сиро снова покачал головой. Не то чтобы он ненавидел дядю, однако ему не хотелось произносить его имя. Ему даже хотелось бы сказать о матери, что она неизвестна ему.

— Спасибо. Сегодня вечером или завтра придется забрать тело. Вам сообщат из отделения. Обязательно забрать, слышишь?

Следователь назвал адрес отделения.

Сиро кивнул. Потом взглянул еще раз на трупы. Они лежали не вплотную друг к другу. Левая рука дяди покоилась под головой матери, правой он зажимал свой рот, — видно, сильно мучился. Закрытые глаза глубоко запали, и он выглядел значительно старше своих лет. Голова матери была немного откинута назад. Только ноги их переплелись.

— Красиво умерли. Наверно, по согласию, — сказал следователь.

Сиро не смог даже кивнуть ему в ответ.

Он вышел из гостиницы и поплелся, шатаясь, как пьяный. Он старался как можно тверже ступать по земле, но земля и все вокруг качалось перед глазами. Он кое-как добрался до дома, и его вырвало на кухне. Потом он прилег в передней комнате.

С нетерпением ожидал он возвращения бабушки. Следователь сказал, что они красиво умерли, но он не мог с ним согласиться. Из-под пиджака, который следователь набросил на трупы, виднелся материн зад. Он не знал по сих пор, что у нее такой большой зад. Его мутило.

* * *

В тот вечер бабушка допоздна ждала сообщения из полицейского участка. Сиро несколько раз засыпал и просыпался.

Утром, когда Сиро встал, бабушка уже готовила завтрак. Сиро спустился в кухню, чтобы умыться, и бабушка тут же сказала:

— Сиро, все же надо сообщить в Савара о смерти дяди. Иначе его похоронят в безымянной могиле. Может такое быть. Дядя жалел тебя и маму любил. Много хорошего сделал для нас.

Бабушка помолчала и продолжала:

— Если ты не хочешь к ним ехать, поди скажи о дяде в участок. Но лучше бы ты съездил. Может, они поймут тогда, как страдала мама. К тебе там вражды нет. Кто кого у кого отнял — тебе что за дело.

Сиро не совсем понял бабушку, но ее решительный вид подействовал на него.

В тот день он после долгого перерыва поехал на трамвае в Нисинии. Трамвай медленно двигался от восточной части города к западной. Город выгорел лишь в центре. Нисинии осталась как была. Может, сохранился и дом, где жила мать со вторым своим мужем? Наверно, она зря вышла второй раз замуж. Дядя женился на другой год после ее замужества, а весной того же года мать ушла от мужа. Неужели женатые спят до полудня? И Сиро снова вспомнил две подушки рядом, которые увидел, когда приезжал навестить мать. Тогда мать была внимательна к его чувствам. Ему показалось даже, что она прибрала тогда кое-что, прежде чем впустить его в дом. Наверно, там было такое, чего ему не следовало видеть.

Однако она, по-видимому, совсем не думала о Сиро, когда стала близка с дядей. Она всякий раз провожала его, когда он уходил от них, и спокойно шла рядом по улице на глазах у всех. Она, конечно же, откликалась на любую просьбу дяди. И дядя, несомненно, все делал так, как она хотела. «Красиво умерли, наверно, по согласию», — вспомнил Сиро слова следователя. «Им было не стыдно умереть голыми», — подумал Сиро. Он хорошо запомнил их тела на постели.

Сиро пошел по дороге, ведущей от Нисинии к Савара. Это была широкая дорога, по ней ходили автобусы, но Сиро не знал их расписания. Десять лет назад они с матерью возвращались этой дорогой в Хакате, и вот теперь он снова по ней шел. Сиро начисто забыл, как идти к дому Хиросэ. В руке у него была бумага с адресом и названием автобусной остановки. Вокруг автобусной остановки толпились дома, между ними лежали рисовые поля, с которых должны были вот-вот убрать урожай. Миновав несколько домов, Сиро добрался наконец до остановки автобуса. В доме у остановки он спросил, как найти Хиросэ.

Он вошел в незнакомый переулок, ему не верилось, что в конце его находится дом Хиросэ, — переулок не сохранился в его памяти.

— Сразу увидишь: у них вместо забора невысокая такая каменная стена, а над ней дикая азалия, — объяснил ему хозяин дома. Перед школой, где учился Сиро, тоже росла дикая азалия, так что он подумал, что быстро отыщет дом. Однако чуть было не прошел мимо, — азалия у дома Хиросэ сильно разрослась, ее много лет не подстригали. Он остановился у потемневшей таблички на воротах и с трудом разобрал фамилию Хиросэ.

Стеклянная дверь прихожей была совсем рядом. Он вспомнил, что дом казался ему в детстве очень большим. Теперь угол стены над дверью обвалился и чернела земля. И дом Хиросэ выглядел не таким богатым, каким представлялся ему в детском воображении. Возможно, потому что дедушка, который раньше состоял в правлении фирмы, потерял свое место и все еще был не у дел.

Дверь прихожей была заперта. Сиро громко попросил разрешения войти. Откуда-то сбоку вышел старик. С противоположной стороны показалась молодая женщина, повязанная полотенцем. Старика Сиро не помнил, но подумал, что это, наверно, дедушка Хиросэ. Молодая женщина остановилась, — наверно, старик запретил ей подходить к двери. Она была в момпэ, но Сиро тут же узнал ее: это была жена дяди.

— Сиро из дома Охара, — назвал себя Сиро старику. — Приехал к вам по просьбе бабушки.

Старик кивнул и сказал:

— Сейчас открою! Харуко-сан, приготовь чай.

Молодая женщина ушла на заднюю половину дома.

Комната, куда провели Сиро, была, видимо, гостиной. Когда они проходили по коридору, Сиро увидел внутренний двор. Его пересекал ручей. За ним была комната. К ней можно было пройти по мостику. Под этим мостиком, которого он не помнил, вода текла во внутренний дворик. Сиро удивился непрочности своей памяти. Ручей был шириной в один его шаг. В углу двора он превращался в пруд и вытекал наружу. Дальняя комната, которая казалась ему в детстве такой далекой, теперь была прямо перед глазами.

Старуха придвинула ему дзабутон. Наверно, это была его бабушка. Сиро не ощутил никаких чувств к этой сгорбленной, худощавой старухе, он только подумал, что видит ее впервые. Старуха поглядела на него и удалилась.

Дед сидел перед токонома. Он ждал.

— Я хотел бы, чтобы пришла жена дяди, — сказал Сиро.

Дед удивленно взглянул на него.

— Сейчас она принесет чай.

Сиро стал ждать. Он и дед сидели друг напротив друга и молчали.

Пришла жена дяди.

Поставив чай, она хотела уйти.

— С тобой тоже хотят поговорить, — сказал ей дед.

Она села у входа и взглянула на Сиро.

Сиро стал рассказывать. Не дослушав его, она встала и вышла, зажимая рот рукой.

Дед сидел неподвижно. Когда Сиро кончил рассказывать, он прошептал:

— Вот ведь как! А он сказал, что поедет на обследование…

Тут из дальней комнаты донесся нечеловеческий вой. Этот прерывистый звериный вой издавала, наверно, жена дяди.

— Где это старуха запропастилась? — прошептал дед, поднимаясь.

И на глазах Сиро он стал валиться с дзабутона, руки его бессильно уперлись в пол. Сиро поднялся было, чтобы помочь ему, но старик махнул рукой, отстраняя его. Этот жест скорее отвергал помощь Сиро, чем означал, что с ним все в порядке.

Сиро не одобрял свою мать. Не чувствовал он и ненависти к деду за то, что тот плохо относился к нему. Он стал наконец понимать, что в этом мире есть человеческий огонь, который пылает, несмотря на добро и зло, красоту и безобразие.

1976

КЭЙДЗО ХИНО

ВОЗДУШНЫЙ САД

Перевод Т. Редько-Добровольской

В том году снег снова выпал уже в конце зимы, когда у душистой дафны на веранде появились почки.

Снег проникал на веранду сквозь решетчатую ограду. На полу вдоль ограды стояли горшки с разными растениями, которые Горо привез сюда со своей родины, из Хиросимы, выкопав их в саду возле старого дома. На листьях одного из этих растений — вечнозеленого кустарника — отпечатался контур ограды. Все растение было припорошено белыми хлопьями, но в тех местах, где железные прутья преграждали путь снегу, параллельными линиями тянулись узкие зеленые полосы.

За исключением дафны, жасмина и тернстремии, Горо не знал ни одного растения. Он только привез их, а все остальное — покупку горшков и земли, а также уход за ними — взяла на себя жена.

Как ни удивительно, Кёко со всем пылом ухаживала за этими неприхотливыми кустами, хотя в силу своего характера любила броские, яркие цветы. Некоторые растения, не цветущие, она купила сама. «Цветы быстро осыпаются, а этим кустикам ничего не делается», — как-то сказала Кёко, чем озадачила Горо. Уже десять лет женат он на этой женщине, родившейся в другой стране, но до сих пор не может ее понять.

Веранда у них такая же, как и в других многоэтажных домах неподалеку от центра: полтора метра в ширину и четыре в длину; постепенно все пространство оказалось почти полностью занятым горшками с растениями — большими и малыми, и хотя среди них не было ни одного высотой более метра, впечатление создавалось такое, будто на веранде вырос маленький лес.

Он отлично дополняет вид, открывающийся с седьмого этажа дома, где они живут, расположенного на краю Мэдзиро. Прямо под окнами проходит недавно построенная государственная скоростная дорога, которую принято называть «Дзюсанкэн доро». Чуть дальше, за принадлежащей компании «Сэйбу» железнодорожной линией, по которой следуют поезда в Синдзюку, находится довольно большой участок с подземными очистительными сооружениями для сточной воды. С противоположной стороны выстроились многоэтажные серые здания, тянущиеся от Синдзюку до Тояма. И наконец — небо. По существу, небо составляет большую половину открывающегося из их окон вида, и веранда кажется плывущим в воздухе зеленым островком.

Конечно, в эту пору даже на вечнозеленых кустарниках листья темнеют и приобретают коричневатый оттенок, но на фоне белого неба, в тех местах, где балюстрада преграждает путь снегу, они выглядят даже свежее, чем летом.

Снег, начавший падать около полудня, все усиливался и к вечеру повалил тяжелыми крупными хлопьями. Все звуки, кроме лязга цепей, надетых на шины автомобилей, который время от времени доносился с шоссе, тонули в толще выпавшего снега, растворялись в каком-то величественном беззвучии.

Горо стоял у окна и, словно завороженный, смотрел, как выхваченные из темноты электрическим светом снежинки, похожие на подпрыгивающих крохотных человечков в белых одеждах, возникали из вечернего сумрака и одна за другой опускались в лес на веранде.

— Давайте впустим белок! — вдруг спохватился Рюта, их единственный сын, которого недавно отдали в детский сад. — А то ведь замерзнут.

Голос сына вывел Горо из забытья. Веранда выходила на южную сторону, и всю первую половину дня ее заливало солнце, — даже среди зимы они выставляли туда клетку с белками. Сегодня с утра тоже светило солнце, хоть и неярко, и Горо, как обычно, выставил клетку на веранду рядом с лесом растений, а потом забыл о ней. С плохо скрываемой тревогой он ответил сыну:

— Наши полосатые белки родились на Хоккайдо и не боятся холода, — поспешно открыл стеклянную дверь и вышел на веранду. В лицо, обжигая холодом, полетел снег.

Снег немилосердно хлестал по проволочной клетке. Он проникал даже в пластмассовые посудины для воды и корма. Бедные зверьки! Они, наверное, забились в ящик, выстланный мелкими клочками газетной бумаги, и дрожат от холода.

Как только Горо взялся за ручку и приподнял клетку, дверца, в которую сверху просовывают корм, неожиданно хлопнула. Дверца эта запиралась при помощи небольшой проволочки, изогнутой в форме буквы S, и когда белки, подойдя к кормушке, вдруг резко поднимали головы или делали еще какое-нибудь порывистое движение, этот запор иногда сдвигался, и клетка оказывалась открытой изнутри. Горо почувствовал неладное.

Поставив клетку на место, он поспешно ее осмотрел. Запор был отодвинут, и Горо просунул руку в отверстие ящика, где обычно сидели зверьки. Клочки бумаги успели остыть.

— Белки убежали! — невольно закричал Горо, заглядывая в комнату. От его руки, лежавшей на дверце клетки, исходил резкий запах белок.

Снег шел не переставая весь вечер.

— Куда они убежали? — без конца спрашивал Рюта.

— Они рады, что очутились на воле, и бегают себе по снегу. — Кёко, казалось, была не особенно огорчена случившимся.

Этих белок они купили прошлой весной в универмаге, в секции домашних животных. У них тогда едва успела отрасти шерстка. Раздвинув им задние лапки, продавец внимательно осмотрел зверьков.

Вернувшись домой, они принялись сравнивать зверьков; зверьки ничем не отличались друг от друга: и шерсть, и мордочки были совершение одинаковыми. Даже двигались они и ели одинаково.

Но стоило их выпустить из клетки, чтобы они побегали по комнате, как разница между ними становилась очевидной. Один зверек чувствовал себя вполне свободно и то и дело прыгал из-под стола на диван, другой же норовил забиться куда-нибудь в угол этажерки с книгами или в буфет. Тот, что свободно бегал по комнате, сразу же подлетал к орехам, которые высыпали на пол, и его можно было с легкостью поймать сачком Рюты, другой же ни за что не хотел вылезать из своего укрытия.

А когда осенью один из зверьков стал взбираться на спину другому, все прояснилось само собой: белка, которая пряталась, была самкой.

Если ее, затаившуюся в каком-нибудь укромном месте, оставляли без внимания, она через некоторое время осторожно выходила из своего укрытия и, забравшись в стоявший в углу комнаты горшок с каучуковым деревом, принималась перекапывать в нем землю и, вырыв крохотными лапками небольшое углубление, утыкалась в него мордочкой. Проделывала она все это серьезно, почти исступленно, в такие минуты она не обращалась в бегство, если кто-то приближался. Но стоило протянуть к ней руки, как она поворачивала к подошедшему свой испачканный в земле нос, скалила зубы, а в глазах у нее появлялся странный блеск.

В подобных случаях Кёко сердилась на белку за то, что та пачкает ковер. Горо же воочию убеждался в том, насколько был прав продавец, когда говорил им: «Эти белки пойманы в горах Хоккайдо, у них иные повадки, чем у тех, что родились в клетке». И еще он вспомнил, как десять лет назад, впервые приехав в Токио из Сеула и очутившись в арендованной им комнате на втором этаже частного дома, Кёко совершенно серьезно воскликнула: «Значит, я должна жить в этой клетке?!»

В течение двух лет, пока супруги жили в этом доме, выходящем на частную железнодорожную линию и расположенном неподалеку от реки Тамагава, они сменили три квартиры. Сначала из квартиры с комнатами площадью в четыре с половиной дзё и три дзё переехали в квартиру с комнатами площадью в шесть дзё и три дзё и, наконец, в квартиру с комнатами в шесть дзё и четыре с половиной дзё. Затем они переселились в Накано, где арендовали двухкомнатную квартиру площадью в десять дзё и три дзё. Еще через некоторое время они купили трехкомнатную квартиру с отдельной кухней в кооперативном доме, построенном на противоположном берегу Тамагавы. И вот теперь, наконец, перебрались в многоэтажный дом, в еще большую трехкомнатную квартиру с кухней. Инициатором всех этих переселений с целью расширить жилплощадь всегда выступала Кёко. Горо время от времени принимался ворчать на жену: «Ведь мы едва успели обжиться здесь!» — или: «Где я возьму деньги для задатка?» — и все же каждый раз подчинялся воле Кёко. А когда Горо пришлось взять в банке ссуду в целых семь миллионов иен, чтобы въехать в квартиру, где они теперь живут, у него попросту затряслись коленки.

«Наверняка, — подумал про себя Горо, — сначала из клетки вырвалась самка, а уже потом самец».

На следующий день снегопад прекратился, но с веранды было видно, что крыши соседних домов и дворы покрыты слоем снега толщиной в десять, а то и больше сантиметров. Под деревьями же и заборами намело целые сугробы высотой около метра.

— Где сегодня спали наши белочки? — спросил Рюта, глядя вниз с веранды.

— Наверное, укрылись под каким-нибудь голым кустом. Меня беспокоит другое — чем они будут кормиться?

Горо, обычно умилявшийся при виде белки, которая исступленно тыкалась мордочкой в горшок с землей, теперь ощущал беспокойство, оттого что белки убежали на заснеженную землю. Он не просто досадовал на глупых зверьков — их безрассудная смелость вызывала в нем непонятную зависть…

— Там, внизу, живут кошки. Надо поскорее найти наших белок, а то кошки их загрызут.

— По такому снегу их не разыщешь! — Горо поймал себя на том, что ответил сыну с досадой.

И все же он расчистил снег на веранде, поставил клетку на прежнее место, а чтобы дверца оставалась открытой, подпер ее палочками для еды. Затем он очистил орехи и бросил их в клетку.

— Только вряд ли они вернутся, — сказал Горо, глянув вниз, на цементную стену.

Поверхность стены выглядела шершавой, как будто на нее был налеплен песок, так что белкам с их маленькими лапками было за что зацепиться. Но если им и удалось спуститься с седьмого этажа, это совсем не означало, что они могли взобраться обратно.

— И все-таки они вернутся, вот увидите, — сказала Кёко, не то уверенно, не то безразлично.

В тот вечер у Горо вышла размолвка с женой. Поводом к ней послужил сущий пустяк. Кёко вновь выразила неудовольствие от того, что ее мужа, сотрудника международного отдела газеты, до сих пор ни разу не направили специальным корреспондентом в длительную командировку за рубеж.

— Что тебя так тянет за границу? Чем тебе здесь плохо?

В душе Горо понимал недовольство жены, но стоило ей выразить его вслух, как он чувствовал угрызения совести и от этого становился упрямым. Сейчас, отвечая жене, Горо и не пытался скрыть раздражения, но от этого на сердце у него стало еще тяжелее.

В этот вечер они не проронили больше ни слова и легли в постель, отвернувшись друг от друга.

Подходил к концу третий день после побега белок. Едва Горо пришел вечером домой, с веранды, где Кёко снимала высохшее белье, вдруг послышался ее возглас:

— Вернулась! Глядите, одна белка вернулась!

Горо и Рюта бросились к стеклянной двери. И правда, одна из белок, не то самец, не то самка, с огромными глазами, сильно отощавшая, пошатываясь, ходила вокруг клетки.

Горо потихоньку отворил стеклянную дверь и вышел на веранду.

— Не пугай ее, а то опять убежит, — произнес Рюта, учащенно дыша.

— Ну вот, видите, случилось, как я и предсказывала. У меня было такое предчувствие, — сказала Кёко, стоя в углу веранды с бельем в руках.

Увидев приближающегося к ней Горо, белка поспешно спряталась среди горшков с растениями, но как только он остановился, снова подошла к клетке. Вид у белки был поистине жалкий — грязная, с потускневшей, вырванной в нескольких местах шерсткой. Быть может, на нее и в самом деле напала кошка, как опасался Рюта.

Когда белка наконец просунула голову в открытую дворцу клетки, Горо легонько подтолкнул ее сзади. Белка не оказала никакого сопротивления. Очутившись в клетке, она тотчас же схватила орех. Но разжевать его не смогла, до того ослабела. Белка опустилась на корточки и замерла. Только живот у нее вздымался при каждом вздохе.

— Нужно бы внести клетку в дом, чтобы белка согрелась, — шепнул Горо жене. — Ну, а если вернется другая?

— Я прослежу за этим, а ты постарайся ее обогреть.

Горо внес клетку в комнату и поставил ее рядом с газовой печкой.

Все трое возбужденно забегали по квартире. Кёко вытащила из шкафа старую пеленку Рюты, разрезала ее на мелкие лоскуты и выложила ими ящик, где сидела белка, Рюта сменил воду в клетке, а Горо отшелушил орехи и очистил семечки подсолнуха.

— Умница ты моя! И как тебе только удалось вскарабкаться по этой стене? — Горо никак не мог поверить в чудо.

— Что же она все это время ела? — тихо, как говорят у постели больного, спросил Рюта.

— Интересно, самец это или самка?

— Теперь не поймешь, настолько она отощала.

— По-моему, самец. Вспомните, он даже в комнате карабкался на стену.

— Ну, и что? Самки, когда это необходимо, становятся очень сильными.

— Не забывай поглядывать на веранду. Может быть, и вторая белка появится.

Уложив Рюту в постель, они поочередно подходили к стеклянной двери, а Горо даже несколько раз выходил на веранду, но вторая белка не возвращалась.

Первая же все время сидела, не притрагиваясь к еде. Лишь около полуночи она подошла к кормушке и принялась потихоньку грызть семечки.

— Наконец-то! — с горячностью воскликнула Кёко, которая говорила обычно ворчливым тоном. Ее голос пробудил в теле Горо сладостную боль. Он порывисто обнял жену и повалил ее на ковер.

— Перестань. Здесь не надо. Видишь, как испуганно смотрит белка на нас, — произнесла Кёко тихонько.

Белка и в самом деле смотрела на них как зачарованная, не торопясь проглотить зажатое в крохотных лапках семечко. Ее черные, подернувшиеся влагой глаза блестели. Их взгляд был спокойным и умиротворенным, и невозможно было представить себе, что совсем недавно белка проделала такой длинный и такой трудный путь.

Весь следующий день белка пролежала на своей подстилке.

Стоило заглянуть в клетку, и вы встречали ее ясный взгляд.

— Подумать только, все веранды одинаковы, а она все же узнала нашу. — Это обстоятельство вызвало в Горо не столько восхищение, сколько смутное предчувствие беды.

Снег на солнце начал подтаивать, но на обращенных к северу участках крыш и в тени под заборами все еще лежал толстым слоем. Стоял необычный для Токио холод, от которого пощипывало лицо.

Когда на следующий день Горо вернулся вечером из редакции, Кёко ему сказала:

— Знаешь, Рю-тян говорит какие-то странные вещи. Будто из ящика, где сидит белка, доносятся какие-то звуки. Сама я, правда, не слышала…

— Да, там кто-то пищит «ми-и, ми-и», — твердил свое Рюта.

— Что же это такое?

— Что это такое?.. Наверно, у белки родился бельчонок, — подумав, ответил мальчик. Выражение его лица было на редкость серьезным.

— Не может быть! — в один голос воскликнули Горо и Кёко. — Мыслимое ли дело, чтобы белка, находясь на волосок от смерти, родила детеныша? К тому же у нее совсем не было заметно живота.

— Но я слышал… — повторил Рюта.

Горо, в свою очередь, наклонился над клеткой и некоторое время внимательно прислушивался, — никаких звуков. От Кёко он узнал, что сегодня белка дважды, а то и трижды выходила из своего ящика и принималась за корм.

Прошло три дня. Горо отсыпался после ночного дежурства, когда в спальню вбежала Кёко и принялась его тормошить.

— Послушай, похоже, что белка и в самом деле родила. Я только что слышала писк. Рю-тян был прав.

Горо, вскочил с постели и бросился в гостиную. Белка стояла перед кормушкой и грызла орехи. Шерстка ее начала обретать свой обычный блеск. Поднося ко рту зажатый в лапках орех, она взглянула на Горо и Кёко, словно спрашивая: «Что случилось?»

— Ты родила детеныша, правда? Затем и вернулась сюда, чтобы родить, да? — несколько раз повторила Кёко, но белка продолжала смотреть на нее с непонимающим видом.

Теперь и Горо отчетливо расслышал писк малыша-бельчонка: «ми-и, ми-и».

— Значит, это правда? — заговорил Горо. — Ты отчаянно карабкалась вверх по стене, чтобы произвести на свет своего детеныша, да?

Белка-мать принялась с хрустом разгрызать орех.

Стоя на коленях перед клеткой, они не сводили с нее глаз и молчали. Так молчаливо распахиваются ворота души.

— А ведь ты тоже рожала Рюту в полном одиночестве, — произнес наконец Горо, не поднимая головы.

— Да, ты был на ночном дежурстве, все мои близкие далеко, а твои родственники в то время даже смотреть в мою сторону не хотели. — Женщина произнесла это без всякого упрека.

Медсестра из клиники позвонила ему в самую горячую пору ночного дежурства, как раз перед тем, как сдавался в набор утренний выпуск газеты. Не прекращавшийся ни на минуту стук телетайпов заглушал голос в трубке.

— Как самочувствие матери и ребенка? Все ли у ребенка в норме? — Кажется, после этих выпаленных одним духом вопросов он еще спросил, кто родился: мальчик или девочка.

То был самый напряженный период вьетнамской войны. В сводках американцев то и дело мелькал глагол «kill», в сообщениях вьетнамцев ему соответствовало слово «уничтожены». Эти два слова, выражавшие суть войны, как она есть, без каких-либо нюансов, оттенков, домыслов и прикрас, на протяжении многих дней и ночей исступленно отстукивал ключ телетайпа, сообщая о гибели десятков и сотен людей. Среди этого стука до слуха Горо едва-едва добралось известие о рождении новой жизни.

Утром он сел в такси и прямо из редакции помчался в клинику. Медсестра подвела его к отгороженному большим толстым стеклом помещению и указала на младенца с густыми черными волосами. Горо слышал, что новорожденные похожи на обезьянок, но у этого ребенка были на редкость правильные черты лица. Глядя на него, Горо вновь отчетливо услышал переставший было преследовать его грохот снарядов над Сайгоном. «Выживем. Во что бы то ни стало выживем», — несколько раз повторил он про себя.

Кёко спала на своей кровати в самом углу палаты, за занавеской. Когда Горо усаживался на стул рядом, она неожиданно открыла глаза. Что они сказали друг другу, Горо уже не помнит. Помнит только искренний, безмятежный взгляд Кёко, когда она так спокойно открыла глаза, будто еще во сне знала, что он садится возле нее. После всех мук, которые она вынесла в одиночестве и которых мужчина не может даже представить себе, во взгляде ее не было ни торжества, ни даже усталости.

— Вообще говоря, и у тебя ведь живот был не особенно заметен.

— И все же доктор пророчил мне двойню. А ты хотел девочку.

— Разве?

— Конечно. Ты просто забыл. Сколько раз я слышала от тебя, что ты сына не хочешь, что мальчики все непослушные, что ты сам был таким.

Склонившись над клеткой, они вспоминали о том, что уже мало-помалу стало забываться.

Белка-мать, время от времени бросая недоуменный взгляд на окружавших ее людей, с усердием лущила орешки, выплевывая кожуру и складывая за щеку очищенные зернышки, как это она делала обычно, поглощая лакомства. Хотя белка все еще оставалась тощей, шерстка у нее распрямилась, и когда она сидела вот так, зажав в лапках орешек, чувствовалось, что к ней вернулась прежняя жизненная сила.

— Почему же все-таки перед тем, как произвести на свет детеныша, белка ни с того ни с сего убежала из дома? — спросил Горо, сверху заглядывая в клетку. — Да еще в такой снегопад! Ведь она чуть не погибла вместе с детенышем.

— Как тебе это объяснить? Наверное, снег напомнил ей о родине. Говорят, на Хоккайдо широкие просторы.

При этих ненароком сказанных словах в глазах Кёко появился какой-то таинственный блеск. Горо подумал, что так же блестели глаза у белки, когда она рыла землю под каучуковым деревом.

Веранду заливали лучи солнца, которое впервые со дня того снегопада сияло на совершенно безоблачном небе. Под его лучами промытые снегом листья сверкали, словно изумрудные. В просветах между тоненькими ветками растений были видны уходящие вдаль серебристые высотные дома Синдзюку. Почему-то казалось, что токийская телебашня стоит совсем близко.

От высоты у Горо закружилась голова, вспомнился много раз виденный сон, будто он карабкается вверх по отвесной круче обрыва. Он уже выбился из сил, но пути назад нет — слишком высоко он забрался. И вот один за другим разжимаются пальцы, которыми он судорожно цепляется за уступ в скале — Горо просыпается от собственного крика. Вот какой это был сон.

1976

МАСУДЗИ ИБУСЭ

«БОЕВОЙ ДРУГ» — СОЛДАТСКАЯ ПЕСНЯ

Перевод Б. Раскина

Тем, кто по мобилизации уходил на фронт со студенческой скамьи и остался в живых, сейчас уже под шестьдесят. Они еще вполне работоспособны, но начиная с прошлого года один за другим стали уходить в отставку по возрасту. Правда, кое-кому предлагали перейти из крупных компаний в дочерние фирмы. Вот и нашего друга Окуяму, который все время служил на флоте, с марта нынешнего года перевели из основной компании в дочернюю.

В начале прошлого месяца компания устроила однодневный пикник, и все служащие, от президента до рассыльных, отправились в Атами, в принадлежавший компании пансионат. Поехал в Атами и Окуяма.

В каждой комнате разместилось по четыре-пять человек. Женщин поселили в другом здании.

Когда все приняли ванну, переоделись в легкие кимоно и собрались в большом зале, президент обратился к присутствующим с короткой речью. Затем началась церемония представления вновь принятых на работу служащих.

— Уважаемые дамы и господа, — сказал распорядитель. — Позвольте теперь приступить к знакомству с новыми служащими. Первым попрошу рассказать о себе господина Окуяму. Вообще-то господин Окуяма — ветеран нашей основной компании, недавно он был переведен в дочернюю фирму. Насколько нам известно, господин Окуяма во время войны на Тихом океане был направлен на остров Иводзима, где служил под началом командира танковой части полковника Ниси. Полковник Ниси — наш национальный герой. В свое время, будучи еще лейтенантом, он завоевал первое место в скачках с препятствиями на Всемирной олимпиаде в Лос-Анджелесе. Давайте попросим господина Окуяму рассказать о том, что он испытал на Иводзиме во время войны.

Распорядитель ошибался: Окуяма не был ни в отряде морской пехоты, ни в сухопутных частях, погибших славной смертью, защищая остров Иводзима. Он получил звание лейтенанта флота и ходил на военном транспорте, который доставлял провиант и снаряжение из Ёкосуки на Иводзиму.

Во время войны между армией и флотом сложились не особенно хорошие отношения, и Окуяма, увлекшись, с полчаса, если не больше, доказывал собравшимся, что он лично служил на флоте. Результат многословия Окуямы был печальный: пока все в большом зале слушали его увлекательный рассказ, в комнату, где остановился Окуяма, и в соседнюю комнату пробрались воры и очистили бумажники служащих компании. Окуяме не следовало с таким жаром объяснять слушателям разницу между армией и флотом. Здесь был не отель, а пансионат, территория пансионата не слишком хорошо охранялась…

Корабль, на котором служил Окуяма, был транспортным судном первого класса водоизмещением в тысячу пятьсот тонн. У него не было собственного названия, и он числился под номером шестнадцать. Транспорт имел на борту стодвадцатисемимиллиметровое зенитное орудие и развивал скорость в четырнадцать — пятнадцать узлов. За один рейс он перевозил двести шестьдесят тонн грузов.

В то время близ Токийского залива курсировали американские подводные лодки. Их высылали в поддержку бомбардировщикам «Б-29», прилетавшим бомбить Японию. Стоило такой подводной лодке обнаружить японское судно, как она сразу же выпускала по нему торпеду. Перед отплытием из Ёкосуки Окуяма и остальная команда обедали, а когда выходили на траверз Татэямы — отправлялись на ужин. С наступлением темноты транспорт докидал Токийский залив и, обойдя с востока остров Осима, к вечеру следующего дня бросал якорь в гавани Футами на острове Титидзима. Отсюда под покровом ночи транспорт брал курс прямо на Иводзиму. До войны на Иводзиме добывали серу и выращивали сахарный тростник, его использовали также как стоянку для рыболовных судов.

К тому времени гарнизон Сайпана уже сдался, и американцы превратили остров в свою базу. В обширном районе, простиравшемся к югу от Токийского залива, Япония потеряла господство на море и в воздухе. Ушли в прошлое времена, когда здесь спокойно плыли караваны японских судов, эскортируемые эсминцами. Господства на море Япония лишилась уже в сорок втором году, а с сорок третьего года редко случалось, чтобы хотя бы одному из каждых трех судов, которые следовали на Филиппины или в Малайю, удавалось достичь места назначения. В последующие два года ситуация еще более осложнилась, и лишь чудом можно объяснить, что транспорт номер шестнадцать не был потоплен.

Первый рейс на Иводзиму Окуяма совершил двадцать седьмого января тысяча девятьсот сорок пятого года. На буро-коричневой, казавшейся выжженной дотла земле не было видно ни единого строения. Сиротливо стоял лишь полуразвалившийся сарай, в котором, видимо, в прежние времена жили рабочие, добывавшие там серу. Гарнизон острова зарылся в землю — в блиндажи и пещеры. В гарнизоне насчитывалось пятнадцать тысяч солдат и несколько тысяч морских пехотинцев. Командовал войсками генерал-лейтенант Курибаяси.

На остров доставляли продовольствие, медикаменты и боеприпасы. Их перевозили в герметически запаянных железных бочках. Когда транспорт подходил к острову, команда сбрасывала бочки в море. Потом солдаты доставали их из воды и переправляли на остров в небольших металлических ботах, которые назывались «дайхацу».

(Весь остров провонял серой, и когда оттуда дул ветер, он доносил ее запах на транспорт.)

Между командой транспорта и солдатами гарнизона никаких особых трений не возникало. Лишь одним была недовольна команда: когда под покровом ночи транспорт приближался к Иводзиме, там включали мощные прожекторы, стараясь сориентировать судно. Капитан уведомил гарнизонное начальство, что транспорт снабжен радарной установкой, позволяющей точно находить объект в темноте в радиусе трех миль, а прожекторы лишь раскрывают противнику местонахождение судна.

Тем не менее в следующий приход транспорта на острове опять включили прожекторы: видимо, солдаты на берегу, заждавшись продовольствия и боеприпасов, опасались, что судно, не обнаружив в ночной тьме острова, повернет обратно. Это злило матросов и раздражало капитана. Он даже засомневался: подчиняются ли вообще солдаты на острове приказам начальства?

В третий и последний раз транспорт, на котором плавал Окуяма, доставил на Иводзиму двести шестьдесят тонн грузов. Если пересчитать на однотонные грузовики, для доставки этого потребовалось бы двести шестьдесят автомашин. (Уже потом невольно приходила в голову мысль, что постоянное снабжение острова продовольствием и боеприпасами лишь продлевало адские мучения солдат гарнизона.) В тот раз, завершив выгрузку, Окуяма решил скоротать время до наступления ночи и отправился в офицерскую каюту послушать музыку. Когда он поставил на портативный проигрыватель пластинку «Токийские мотивы», дверь отворилась, и в каюту вошел армейский офицер с берега. Он пронзительным взглядом оглядел Окуяму и сказал:

— Слушаете пластинку? Хорошее дело…

Он подошел поближе, и Окуяма сразу ощутил исходивший от него запах серы.

Офицер был высокого роста, с резкими чертами лица. На нем была легкая тропическая куртка с нацепленными на нее полковничьими погонами, на ногах — сапоги со шпорами, какие в довоенное время носили старшие офицеры. Серебристые шпоры соответствовали его званию: шпоры золотого цвета разрешалось иметь только генералам. И все же начищенные до зеркального блеска черные сапоги со шпорами как-то не вязались с полуофициальной тропической курткой. Ведь генералы и офицеры уже давно не ездили на лошадях, да и вообще кавалерия как род войск перестала существовать вскоре после начала войны.

(Значительно позже Окуяма узнал, что перед ним был тот самый бывший лейтенант Ниси, который одержал победу на скачках с препятствиями во время Олимпийских игр в Лос-Анджелесе.)

Полковник присел на стул и стал слушать пластинку. Когда кончились «Токийские мотивы», он приветливо улыбнулся Окуяме и спросил:

— Нельзя ли поставить что-нибудь еще? Может, у вас есть «Сангайбуси». Солдаты из полка Сибата не помнят себя от радости, когда слушают эту песню.

— К сожалению, этой пластинки у меня нет. Могу поставить «Кисобуси», — ответил Окуяма.

— Давайте, только погромче.

Окуяма сменил пластинку и немного прибавил звук. «Наверно, на Иводзиме пластинки от частого употребления совершенно истерлись, и, чтобы разобрать слова, они привыкли ставить проигрыватель на максимальную громкость», — подумал он. Полковник откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки и, закрыв глаза, слушал песню. На его исхудалом, не лишенном суровой красоты, опаленном южным солнцем лице с маленькими усиками и до синевы выбритым подбородком блуждала улыбка.

Когда пластинка кончилась, полковник сказал:

— Большое вам спасибо. Хорошо бы дать ее послушать солдатам. Этот наканори-сан, о котором поется в песне, должно быть, владелец плотов. Представляю, как плоты длинной вереницей плывут по реке, а в самой середине сидит наканори — хозяин.

— Да, я видел такое на старинных картинах. Там изображен мужчина на плоту, с трубкой в зубах, — подтвердил Окуяма.

— Как я понимаю, в «Кисобуси» речь идет о хозяине плотов, о котором грустит девушка, — задумчиво произнес полковник.

«Выходит, „Кисобуси“ хотя и трудовая песня, а поется в ней про хозяина. А в солдатских песнях настоящее чувство сохранилось теперь в словах, а музыка не годится. Она стала какой-то упадочнической, да и ритм неподходящий». Так подумал про себя Окуяма, но вместо этого сказал:

— Говорят, в армии теперь запретили солдатскую песню «Боевой друг»? Знаете: «Здесь, в сотнях ри от родной стороны…» Жаль — все ее очень любили…

Полковник промолчал, потом, указывая пальцем на аквариум с золотыми рыбками, сказал:

— Послушай, друг, отдай это мне. Его превосходительство наш командующий скучает. Здесь, на острове, — лишь бурые скалы, да синее море, да серная вонь. Я хотел бы подарить ему этих золотых рыбок. Отдай их мне вместе с аквариумом.

В аквариуме плавало десятка полтора маленьких золотых рыбок «фунао». Должно быть, кто-то из прежних жильцов офицерской каюты оставил их здесь вместе с кактусом, колодой засаленных карт и фигурками для сёги.

— Берите, они ничьи.

— Благодарю. — Полковник осторожно приподнял аквариум и прижал к груди. — Вы кончали военно-морское училище?

— Нет, я был студентом-резервистом.

— Вам что-нибудь известно об Олимпийских играх в Лос-Анджелесе? О Десятой олимпиаде, которая проводилась в тридцать втором году?

В ту пору Окуяма еще ходил в деревенскую начальную школу и не интересовался событиями, которые волновали читавших газеты взрослых.

— К сожалению, ничего не помню, — ответил Окуяма.

— Ну конечно же! Я забыл про ваш возраст. Но должен вам сказать: тогдашнюю победу Японии ни в коем случае нельзя считать неким чудом…

Вслед за полковником Окуяма вышел на палубу. К транспорту был пришвартован металлический бот «дайхацу», в котором сидели двое солдат, дожидавшихся полковника.

(«Нельзя считать чудом…» Окуяма тогда не понял смысла этих слов, сказанных полковником. Лишь много позже ему пришла в голову мысль: наверно, полковник хотел сказать, что многочисленные победы, одержанные японскими спортсменами на Олимпиаде в Лос-Анджелесе, когда то и дело на флагштоке взвивался японский флаг, не следовало считать чудом. А в нынешней войне чуда может и не произойти. Наверно, на это намекал полковник.)

Уже когда окончилась война и Окуяма поступил на службу в компанию, один из сослуживцев рассказал ему о гибели гарнизона, защищавшего Иводзиму. Американской армии давно было известно, что среди японских солдат и офицеров, окопавшихся на острове, находился командир танкового полка полковник Ниси. Говорят, у них имелись сведения и о том, что командовал японскими войсками на Иводзиме генерал-лейтенант Курибаяси, что там находятся опытные, бывалые солдаты полка Сибата. Они знали даже, что многие из этих солдат любят песню «Сангайбуси».

Остров окружили двести пятьдесят тысяч американских солдат. Девятнадцатого февраля шестьдесят тысяч американцев высадились на Иводзиму. День за днем продолжалась ожесточенная схватка. Временами ружейно-пулеметная перестрелка стихала, и тогда американский солдат кричал в мегафон на ломаном японском языке:

— Герой Олимпиады! Барон Ниси! Мы обращаемся к вам! Вы полностью выполнили свой долг солдата. И мы, американцы, считаем недопустимым, если вы теперь здесь погибнете. Барон Ниси, выходите! Мы не хотим вас убивать.

Но полковник Ниси не вышел, не сдался в плен. Ожесточенные бои продолжались, из-за трупного смрада, перемешивавшегося с запахом серы, нечем было дышать. Стояла сушь без единой капли дождя. Запасы пресной воды кончились, некоторые солдаты сходили с ума и пили собственную мочу. Двадцать второго марта полковник Ниси погиб в бою. В битве за Иводзиму японская армия потеряла двадцать две тысячи человек убитыми.

На Иводзиме, в отличие от острова Сайпан, не было ни женщин, ни иных развлечений для солдат. На Сайпане во время налетов японцы открывали огонь по вражеским самолетам. Благодаря этому противник узнавал расположение японской армии, оборонявшей остров. На Иводзиме же, когда прилетали вражеские бомбардировщики, солдаты прятались в пещеры и подземные блиндажи, не раскрывая своих оборонительных линий. Они избрали тактику скрытной войны. Может, поэтому американская армия понесла на Иводзиме тяжелые потери…

Недавно Окуяма узнал, что барон Ниси очень любил сапоги со шпорами. Даже после того, как его перевели из кавалерии в танковые войска, он продолжал носить кавалерийские сапоги. Наверно, он не мог с ними расстаться, потому что не забывал о том дне, когда на Олимпиаде в Лос-Анджелесе мчался, слившись в одно целое со своим скакуном, навстречу победе. Скакуна звали Уранус, он купил его на собственные деньги, за шесть тысяч иен, специально поехав ради этого в Европу. Вернувшись в Японию, Ниси в течение трех лет делил с Уранусом кров и пищу, шлифуя технику верховой езды. Скачки с препятствиями считались на Олимпийских играх в Лос-Анджелесе гвоздем программы. Они проводились в последний день Олимпиады, непосредственно перед церемонией закрытия, когда возбуждение участников и зрителей достигло своего апогея.

— Можете представить, сколь велики были волнения господина Ниси и восторг наших соотечественников в Америке, — сказал Окуяма.

В «Большой энциклопедии», выпущенной после войны, о полковнике Ниси не написано ни строчки. А в «Полном биографическом справочнике» о нем сказано следующее:

«Ниси Такэити (1902–1945)… Барон. Курсант военного училища тридцать шестого выпуска. В 1932 году в звании лейтенанта кавалерии принимал участие в X Олимпийских играх (Лос-Анджелес) и одержал победу на Уранусе в скачках с препятствиями. В 1945 году во время войны на Тихом океане был направлен на остров Иводзима в качестве командира танковой части. Погиб в бою двадцать второго марта. Его любимый скакун Уранус, который был передан военно-ветеринарному училищу в Токио, испустил дух через семь дней после смерти Ниси. См.: Фурухаси Кайдзо. Ниси и Уранус, 1969».

Окуяма подарил полковнику Ниси аквариум с золотыми рыбками в полдень тринадцатого февраля 1945 года (так отмечено в записной книжке Окуямы). Это произошло ровно за шесть дней до того, как части американской морской пехоты начали штурм Иводзимы, и за тридцать семь дней до смерти полковника Ниси. Японские солдаты, оборонявшие остров, в течение месяца вели неравный бой с противником. Командующий Курибаяси и полковник Ниси главным образом, должно быть, находились в блиндаже, а аквариум с золотыми рыбками, наверное, стоял на командном пункте на столе или рядом с постелью командующего. Не исключено, что командующий поил водой из аквариума своего изнемогавшего от жажды ординарца.

— Неужели? Водой из аквариума поили солдат? — спросил кто-то Окуяму.

— Кто знает? Может, и поили, — ответил Окуяма. — Ведь есть же в солдатской песне «Боевой друг» слова: «…и табак делили пополам».

Окуяма настолько увлекся воспоминаниями, что рассказал даже об аквариуме с золотыми рыбками. Не мудрено, что он проговорил более получаса. Теперь принято при представлении вновь поступивших служащих рассказывать о себе коротко. Следующий за Окуямой новичок сообщил лишь свое имя, дату и место рождения и какую окончил школу. А другой молодой человек вообще отбарабанил наизусть текст автобиографии, которую он представил при поступлении на службу.

Когда закончилась церемония представления, в зал внесли пиво, сакэ, закуски и, кроме того, каждому в подарок — аккуратный сверток с вяленой морской живностью, которой славится Атами. Тут пошло веселье, и даже пожилые служащие оживились. Захмелев, все начали напевать знакомые мелодии, потом хором спели несколько песен военных лет. Окуяма напился до беспамятства.

На следующее утро те, кто поселился вместе с Окуямой, и жильцы соседней комнаты обнаружили, что кто-то опустошил их кошельки: у каждого исчезли все наличные деньги — от тридцати до пятидесяти тысяч иен. За два дня до выезда на пикник президент компании приказал, чтобы никто не брал с собой больше пятидесяти тысяч. Тем самым он хотел помешать проявлению некоторых безнравственных привычек, которые в последнее время распространились при коллективных поездках за город. Президент предупредил, что все расходы компания берет на себя. Этим он рассчитывал укрепить среди служащих традиционный дух преданности своей компании.

Управляющий пансионатом позвонил в полицейский участок Атами. Вскоре к пансионату подъехала патрульная машина, в которой сидели трое полицейских. Все снова собрались в зале. Разговор с полицейскими было поручено вести заместителю начальника канцелярии Хонго, который накануне исполнял роль распорядителя.

У одного из полицейских было на петлицах две звездочки, у остальных — по одной.

— Сегодня это уже третий случай ограбления. Как правило, в патрульной машине на место преступления приезжают пять полицейских, но в воскресный день всегда много работы, и мы вынуждены были приехать только втроем, — сказал тот, у которого было две звездочки.

Остальные двое полицейских вытащили портативное устройство и стали брать отпечатки пальцев у всех служащих компании. Начинали они с мизинца левой руки к большому пальцу, затем переходили на правую руку — от большого пальца к мизинцу.

— Итак, все отправились в зал, не проверив, заперты ли входные двери, — выслушав объяснения Хонго, констатировал полицейский с двумя звездочками.

Судя по всему, у полицейских не возникло подозрений относительно тех, у кого бумажники остались целы. Это очень приободрило Окуяму: ему было бы вдвойне совестно, если бы подозрение пало на кого-либо из сослуживцев. Он чувствовал за собой вину, считая, что воры совершили кражу именно во время его чересчур затянувшегося рассказа.

— Не пели ли вы военных песен во время банкета? — спросил у Хонго полицейский с двумя звездочками.

— Пели — и не одну, — ответил Хонго.

— А «Здесь, в сотнях ри от родной стороны…» исполняли?

— Исполняли, — ответил Хонго.

— Именно тогда вас и обчистили воры.

Говорят, что воры, специализировавшиеся на ограблении пансионатов, дожидаются, когда во время общего застолья начинают петь военные песни, и, никем не замеченные, проникают в комнаты гостей. Чаще всего это происходит, когда поют песню «Боевой друг», которая начинается словами: «Здесь, в сотнях ри от родной стороны». В ней четырнадцать куплетов. Чтобы спеть ее до конца, требуется минут тридцать, и пока ее исполняют, ни один человек не решится встать и уйти к себе.

— И в отелях тоже воры грабят гостей большей частью в тот самый момент, когда они хором исполняют песню «Боевой друг». Ведь для того, чтобы по-настоящему прочувствовать эту солдатскую песню, ее надо петь медленно, не спеша. Какая ирония, не правда ли? — вздохнул полицейский с двумя звездочками.

Полицейские приступили к обследованию комнат, где было совершено ограбление. Один из них заметил в углу клочок бумаги и поднял его. Окуяма протянул было к нему руку, но полицейский сказал «нельзя» и завернул его в носовой платок. Это был невыигравший билет тотализатора на третьих велосипедных гонках в Ито.

Прошло более двадцати дней, но никаких известий о поимке воров так и не поступило. Слова солдатской песни «Боевой друг» принадлежат, кажется, Масита Хисэну, а музыку на них написал Миёси Ваки.

1975

ЁСИО МОРИ

ЧЕРЕЗ ПУСТЫРЬ

Перевод Е. Маевского и А. Рябкина

I

— Что это с тобой происходит в последнее время?

Заведующий складом Камидзаки пожевал сигарету, зажатую в уголке тонких губ, и взглянул на Микио Тэрасиму.

— Имей в виду, это тебе так не сойдет. Ты что, сам не понимаешь, что ли: если мы начнем поставлять субподрядной фирме не те заготовки, у них там работа станет.

Микио Тэрасима молчал и смотрел на мыски своих ботинок. Пусть тогда нанимают еще людей. Пятерым с таким огромным складом не управиться, это с самого начала было ясно. Раньше бы он все это и выложил, а теперь сил нет доказывать. Говори не говори, все равно толку не будет. Камидзаки ведь что надо: найти на кого свалить вину. Все равно на кого. Лишь бы нашлось кому записать это в служебную карточку.

— А если б это был внешний заказ? Это же удар по репутации фирмы!

Между тем Камидзаки сегодня и не собирался его отпускать.

— Ну как? Будешь ты работать? У фирмы, знаешь ли, нет лишних денег, чтобы платить тем, кто не собирается работать.

«Видимо, ему начальство что-то такое сказало, — подумал Микио Тэрасима, бросив быстрый взгляд на смуглое, скуластое лицо Камидзаки. — Какая у него глубокая складка между бровями».

— Ну, смотри. Все молчишь. Небось так и думаешь отмолчаться. Ты знай, я тебе этого так не оставлю, на всю жизнь запомнишь. — Камидзаки смял сигарету и выпятил подбородок. Это означало: убирайся. Микио Тэрасима вышел из конторы.

В раздевалке он снял белую спецовку и закинул в шкафчик такую же белую кепку. В этой фирме все, кроме администрации, ходили в белом. Раз в неделю президент фирмы выстраивал служащих и произносил назидательную речь. Поговаривали, что больше всего ему нравится именно этот сплошной белый цвет. И если у тебя хоть пятнышко на кепке, тут же переведут в ученики или еще куда. «Люби семью, люби фирму, люби страну», — такие наставления развешаны везде, куда ни ступи.

Засунув руки в карманы и нарочно сгорбившись, Микио Тэрасима прошел мимо охранника через главные ворота и поплелся к остановке автобуса. Уже опустились сумерки. Множество машин затопило шоссе, отравляя воздух вонючими газами. Он поднялся на переходной мост. Отсюда поток машин выглядел бесконечной светящейся полосой. Автобусы еле-еле ползли, зажатые между машинами. Ждать не было смысла, и он двинулся на станцию железной дороги.

Он пропустил две электрички. Сидел на деревянной скамейке, дымил сигаретой и думал, куда бы теперь податься. Так ничего и не придумав, он достал десятииеновую монету, пристроил ее на указательном пальце и подбросил щелчком большого пальца. Монетка превратилась в темно-желтый шарик, взлетела в воздух, потом упала на его широкую ладонь. Он зажал кулак и загадал: если орел — то в школу, если решка… Выпал орел. Он поднялся, но вместо того, чтобы ехать в школу, сел на электричку в противоположную сторону. На душе по-прежнему было скверно.

«Что с тобой происходит в последнее время?» — сказал Камидзаки. «В самом деле, что со мной творится?» — подумал он, глядя на свое отражение в вагонном окне. Длинные пряди волос свисают на уши, щеки обросли щетиной. Похудел вроде, глаза жутко ввалились и как-то странно блестели. Он почувствовал себя ужасно старым.

Рядом с ним, обняв за плечи девушку, стоял парень в накинутом на плечи бежевом пальто. Красуясь пижонским широким галстуком, он усердно чавкал жевательной резинкой. Девушка в красном пальто, прижавшись к его груди, тоже жевала и время от времени терлась об него щекой, будто ластящаяся кошка. В чавканье этой пары было что-то гадкое. Ему сделалось совсем худо.

От конечной станции О. до его дома надо пройти назад вдоль железной дороги. Минут пятнадцать ходу. Это оживленная торговая улица. По обеим сторонам мостовой ряды кабаре, ресторанчиков, баров, зазывалы так и вьются вокруг стоящих прохожих. На Микио Тэрасиму они не посмотрят, он для них пустое место. Впереди, он заметил, все та же пара из электрички.

Девушка обхватила парня за талию, повисла на нем. Она постепенно оттирала худого, немощного на вид спутника к самой мостовой, тогда он напирал, и они шли некоторое время посередине тротуара. Так повторялось много раз. Вдруг они остановились. Перед ними был вход в подземный квартал закусочных и ресторанов. Постояли, постояли, потом нырнули под арку, украшенную разноцветными лампочками, и стали спускаться по лестнице.

Микио шел за ними, как привязанный. Домой ему не хотелось, а больше деваться было некуда. Когда он бесцельно слонялся по улицам, изнывая от скуки, то постепенно становился противен сам себе и в конце концов шел домой. Но в его семиметровой комнатенке было еще тоскливей. Привалившись к стене, он выкуривал сигарету за сигаретой, потом не выдерживал и снова шел на улицу. На улице, конечно, повторялось то же самое, он возвращался к себе, и здесь ему становилось совсем паршиво.

В подземном квартале оказалось еще веселее, чем наверху. Всякие-разные магазинчики, кафе, забегаловки и — невесть сколько снующего люда. Те двое, верно, растворились, пропали в толчее. Он торопливо продирался сквозь толпу с озабоченным видом человека, который потерял что-то страшно важное. Если он не найдет тех двоих, придется опять бесцельно шататься по улицам. Его охватил азарт, он пошел еще быстрее, почти побежал.

Возле большого кактуса стоит мужчина в мексиканской шляпе и пончо. Подняв большой палец и подмигивая прохожим, он возглашает:

— Сеньорита, сеньор, пожалуйте в Мексику — рай европейских вин!

Но вот рядом с ним мелькнуло красное пальто, и Микио Тэрасима остановился. Та самая девушка! Она смеется и разглядывает зазывалу. К ней подходит ее парень, и мексиканская шляпа заводит их в ресторанчик.

Микио пощупал снаружи внутренний карман куртки. Там только что полученное жалованье. Он прошел было мимо мексиканской шляпы, затем с равнодушным видом вернулся и быстро скользнул в дверь.

В ресторанчике было три круглых стойки человек на двадцать. За каждой стойкой четыре, а то и пять барменов в белых рубашках и черных жилетах. Дешевые люстры с массой свисающих стекляшек, зеркала на всех стенах, огромные фотографии голых женщин. Таких заведений полно — европейская кухня, вина и все прочее; правда, в одном углу устроено что-то вроде эстрады, и четверо музыкантов наигрывали там латиноамериканские мелодии. На эстраде стоял микрофон. Значит, скоро появится певец.

Еще двое сидели у стойки в глубине зала.

— Вы один? Сюда, пожалуйста.

Бармен усадил Микио рядом с эстрадой. Видимо, каждая стойка перехватывает друг у друга посетителей. Ну совсем как в фирме. Ему вдруг стало смешно. До того как его перевели на склад, он работал на производстве фотоаппаратов. Там устроили движение за ликвидацию дефектов и контроль над качеством, и между бригадами шла отчаянная конкуренция. Впрочем, с тех пор как он поступил в среднюю школу, ему постоянно, не так, так этак, приходилось с кем-нибудь конкурировать. И, кажется, он всегда проигрывал.

Перед ним поставили целую гору льда. Гораздо больше, чем нужно для виски, столько виски ему просто не выпить, но это тоже входит в счет. Он начал пить и потерял к тем двоим всякий интерес. Да что ему до них в конце концов. Они как та монетка: помогли ему решить, куда пойти.

Заиграл оркестр, появились несколько танцующих пар. В зале принялись отбивать такт ладонями, и танцующие стали входить в раж: высоко поднимали руки, притоптывали, кружились на месте. Те двое тоже танцевали. Но Микио на них не смотрел, а смотрел он на девушку с длинными волосами, в тесном белом свитере и расклешенных джинсах. Она танцевала с курчавым парнем в кожаной куртке и белом кашне. Парень двигался красиво, с гибкостью профессионального танцора.

Девушка увидела, что он за ней наблюдает. Она слегка вскинула руку, а затем быстрой танцующей походкой, покачиваясь в такт музыке, подошла к нему.

— Что-то давно тебя не было видно, — сказала она, учащенно дыша. Густо подведенные веки, подрисованные брови, крашеные рыжие волосы — вначале он даже не узнал ее.

— Как там Кэндзи?

— Да вроде ничего.

— Вечно ты вроде да вроде, — засмеялась она. — Что, не узнал меня?

— Да нет, узнал. Ты Тамиэ, — сказал Микио, стараясь не глядеть на большие белые округлости, колыхавшиеся перед глазами. В это время кончилась музыка.

— Сэмми, дай-ка мне рюмочку, — бросила Тамиэ бармену, усевшись рядом с Микио и все еще часто дыша.

— О’кей… — Бармен, которого назвали Сэмми, усмехнулся и выразительно взглянул на него, словно говоря: «Не подкачай».

— За встречу однокашников! — Тамиэ подняла рюмку. Снова заиграла музыка, какой-то пьяный средних лет втиснулся в круг молодежи и начал кривляться, будто изображал старинную гротескную пляску, «аваодори».

— Ничего, что ты его бросила одного? — Он показал подбородком на прежнего партнера Тамиэ.

Тот танцевал один, время от времени бросая в их сторону уничтожающие взгляды.

— Ничего, обойдется. Найдет с кем потанцевать. Лучше скажи, ты что тут делаешь? Школу бросил?

— И не думал. — Он выпил до дна рюмку виски.

— Что, скучно, что ли?

— Да нет, нисколько.

— Да я вижу. У тебя на лице написано.

— Ну а ты-то как? Ты же в школу совсем не ходишь.

— А я бросила. Закурить есть?

— На.

Микио дал ей прикурить, и она глубоко затянулась.

— А ты зря не ходишь в школу. Ты подумай, тебе уж сколько, двадцать три? Ты вроде был на два года старше Кэндзи.

— При чем тут возраст. Что это ты вдруг так заговорила? Как там у тебя с больницей-то? Ушла?

— Давным-давно. Медсестра одна меня загоняла, прямо истеричка какая-то. Ну, я и не выдержала. Ты скажи, как Кэндзи, в порядке?

— Да ничего, что ему сделается.

— Да, он мальчик что надо. Нравился он мне, да я ему не понравилась. Давай еще по одной.

— За что?

— Я так обрадовалась, когда тебя увидела. Не знаю, наверно, просто приятно вспомнить прошлое. Хотя и грустновато. Побудь сегодня со мной, а?

— Вместо Кэндзи?

— Может быть… Впрочем, нет. Старший брат тоже ничего, знаешь? Немножко скучный, правда… — Тамиэ прижалась щекой к его плечу.

Микио рассеянно подумал о своем младшем брате Кэндзи. Сейчас он небось на занятиях в школе. А может быть, сидит в ученическом совете в своей кожаной куртке и сапогах до колен и работает на мимеографе. Он служит в фирме, развозящей рукописи и фотоснимки по редакциям газет и журналов, целый день гоняет на мотоцикле. И в той же одежде идет в школу. А после школы моет посуду в китайском ночном ресторанчике. Он все смеется, — там, дескать, поесть можно досыта, — а на самом деле откладывает деньги, чтобы посылать матери и чтобы поступить в университет. Он во что-то верит. Думает, что во что-то можно верить. Он просто жизни не знает. А жизнь штука злая, она только того и ждет, как бы тебе подножку подставить. Впрочем, кто его знает, может, Кэндзи ее и одолеет, эту самую жизнь.

— Ты что загрустил?

— Я не загрустил.

— Я-то вижу. Давай потанцуем. Веселей будет.

— Не буду. Не танцуется мне.

— Да-а, танцевать не в твоем характере.

— Не гожусь я для этого.

— Ничего подобного.

Курчавый парень подошел к ним и схватил Тамиэ за руку.

— Пойди-ка сюда.

— Ну что такое? Больно же.

— Все ждут.

Несколько мужчин за соседней стойкой уставились на них.

— Не пойду. Я вот с ним буду пить.

— Тут меня другие зовут, между прочим.

— И ступай к ним!

— Ну, уж нет! — Курчавый попытался силой вытащить Тамиэ из-за стола.

— Говорят тебе, не пойду.

Микио схватил его за руку своей мощной пятерней. Курчавый попытался выскользнуть, но не смог.

— Ты чего, чего лезешь?

— Я не лезу. Просто Тамиэ сказала, что не пойдет.

— Какая она тебе Тамиэ! Это моя девчонка, будь с ней повежливей.

— Я вовсе не твоя девчонка, это тебе надо быть повежливей.

— Что-о? — Парень свободной рукой залепил Тамиэ пощечину. Со звоном упала на пол рюмка, все обернулись в их сторону.

Подошел бармен, которого Тамиэ назвала Сэмми, и грозно уставился на курчавого.

— Эй ты, кончай. Оставь-ка ее в покое.

И, словно в словах бармена заключалась какая-то внушительная сила, курчавый отошел от Тамиэ. Он вернулся к своей стойке и вместе с приятелями недобро посматривал оттуда на Микио.

— Я пойду к ним. А то тебе достанется.

— Достанется — это ерунда, но, в общем, так будет лучше.

— Только я хочу опять с тобой увидеться.

— Правда?

— Давай завтра? Пойдем куда-нибудь.

— Завтра?

Он хотел было сказать, что завтра он на работе и ничего не выйдет, но вовремя удержался. На работе? Ему вдруг вспомнилась физиономия Камидзаки.

— Давай поедем куда-нибудь подальше. Совсем одни. Хорошо бы на море. Хочется взглянуть на море. Посмотреть, как солнце в море садится. У тебя есть машина, а?

— Нет, но можно взять напрокат.

— Вот и хорошо. Так и сделаем, ладно? Я буду ждать, слышишь?

Тамиэ придвинулась совсем близко и шепотом сказала ему, куда прийти. Мочку уха обдало горячим дыханием. И Микио вздрогнул, как от удара током.

— Так смотри, приходи обязательно. Я жду.

Тамиэ соскочила с сиденья на пол и, пританцовывая, направилась к стойке напротив. Время от времени она оглядывалась, многозначительно смотрела на него и улыбалась.

II

Снизу небо кажется вырезанным четырехугольником. В самом центре города выкопан глубокий котлован, и на дне его копошатся с лопатами люди в защитных касках. Из почвы без конца сочится коричневая влага. Она похожа на кровь, идущую из раны. Или на слезы от боли, когда в землю врезаются острые когти бульдозера или огромные железобетонные сваи. В яме зябко, хочется есть, он не выдерживает, вылезает на поверхность, и его сразу окружает шумный город. Толпами идут нарядно одетые мужчины и женщины, мостовые забиты машинами. Стащив с себя заляпанные грязью ботинки на шнурках, он входит в столовую. Официант откровенно морщится. «Ну, в чем дело? Я же не даром буду есть!» — хочется крикнуть ему, но ничего подобного он, конечно, не крикнет. Он только переглядывается с пожилым рабочим, приехавшим на заработки с севера, из Тохоку. «Ты молодой, бросил бы ты эту работу, устроился бы на приличную службу. Точно тебе говорю. Подумаешь, деньги, деньги-то ерундовые, не дело это для парня в твои годы». — «Да нет, как же. У меня на родине мать и сестренка, да теперь еще мать нездорова, не может работать…» — «Тогда тем более. Это работа опасная. Ты, может, слышал, тут недавно вот такой здоровый мужик в бетон попал. Засосало его, и уж никак нельзя было вытащить. Земляк мой. Так и застыл в бетоне-то. То и дело кто-нибудь попадает. Лучше бы тебе бросить эту работу, ей-богу». — «Да я знаю. Мой отец тоже под цементом погиб. Там, правда, по-другому было, тот цемент только-только добыли из горы. Вы, наверно, знаете такое место — Титибу. Мы родом оттуда. Так вот, там была гора, похожая на бога, она уже на две трети растаскана. Бывало, взрыв загремит, и будто кожа с горы сходит, а внутри тело — известняк белеет. Отца и задавило при таком взрыве под обломками скалы. Да все равно, что толку сейчас об этом говорить. Ох, до чего же мне хочется им всем показать. Что-нибудь такое устроить. Вот возьму сейчас и пройдусь прямо так, в заляпанной робе, посреди всей этой шикарной публики…»

Впереди бескрайняя тьма. Потом вдалеке мелькает свет, вот он все ярче, все ближе, на миг ослепляет и тут же гаснет во мраке позади. На спидометре, должно быть, больше ста километров, но скорость совсем не ощущается. Чувствуется только, как дрожит машина. «Эй, не спи. Нельзя спать». — «Ладно». — «Что ладно? Сам не замечаешь, как носом клюешь. Вот сигарета, закури. Вот чокнутый, ты что, обжечься хочешь? Спалишь себе брови, сразу милашка прогонит. И как это меня угораздило поехать с таким мальцом. Я что, я работы не боюсь, я машины перегонять привычный. Вот приведу машину, там уж пускай сами вкалывают. Больно? Где больно? Опять ты уснул. Я всю ночь напролет за баранкой, а тут рядом, понимаешь, этак сладко посапывают. И так руки ломит, а еще и спать не моги. Землекопом, значит, работал? Ну, это еще не самая тяжелая работа, я тебе скажу. Так вот всю ночь мчишься, прибудешь к утру, разгрузился, снова там берешь груз и опять мчишься. Вздремнуть ни минутки нет свободной. Вот как денежки-то достаются. Что? Нечего тебе сказать?»

Ему показалось, что все вокруг охвачено ярко-красным огнем, и он заметался, пытаясь выбраться из этого огня. Голова раскалывалась, в горле пересохло. Он с трудом открыл глаза. Из окна прямо ему в лицо било солнце. Заслоняясь от него рукой, он встал. Похоже, что он в чем был свалился на кровать. Он не помнил, как добрался вчера до дому. Во рту стоял отвратительный вкус, в голове стук какой-то и нестерпимая боль. Он посмотрел на часы. Был десятый час. На работу уже не поспеть. А, все равно, решил он, но все же подумал, что надо позвонить, предупредить, а то получится прогул. Но сначала нужно промочить горло. Он направился на коммунальную кухню. Там тетушка Куно из соседней комнаты в резиновых перчатках стирала шерстяные вещи.

— Наконец-то проснулся. Вчера уж больно хорош был!

— Что, сильно шумел?

— Еще бы. Песни распевал. Правда, все больше веселые. Что-нибудь хорошее случилось? Небось того — сговорился с какой-нибудь? — И она засмеялась.

— Да нет, что вы.

— Ну-ну, ладно. А ты знаешь… — Куно подошла к нему поближе и сказала, понизив голос: — У Тасиро-сан из третьего номера-то ужас что было. Приехала супружница ее мужика, такого шуму наделала. Бабы тоже все-таки страшный народ, как разойдутся. Сцепилась с Тасиро-сан.

Его соседка Тасиро-сан была тихая, скромная женщина лет тридцати. Иногда она заходила к нему поболтать, и это, в числе прочего, не нравилось Куно-сан.

— А я ничего и не знал.

— Да уж конечно. Пошумел-пошумел и на боковую… Не женщине бы это говорить, но бабы — страшный народ. Ты вот только начинаешь жить, будь начеку. Такие вот тихони самые опасные и есть.

Куно-сан была явно не прочь оставить стирку и завести долгий разговор, но он, улучив момент, ретировался в комнату. «Бабы?» — почему-то сказал он сам себе. И вдруг вспомнил, что условился с Тамиэ. «Хорошо бы на море. Хочется взглянуть на море. Посмотреть, как солнце в море садится», — сказала она. Как она это сказала! Он достал из шкафа красную спортивную куртку, надел ее. Немного помялась, но ничего. Накинув поверх куртки пальто, он вышел из дому. Ему не часто приходилось бывать на улице в это время, и все кругом казалось чуточку странным.

Некоторое время он шел по улице вдоль железной дороги, потом, не доходя до подземного квартала, куда спускался вчера, повернул и пошел в противоположную сторону. Миновал кинотеатр, сплошь обклеенный фотографиями голых женщин, кабаре, смахивающее на замок из европейских сказок, и очутился в трущобе. Между высокими зданиями теснились, словно их занесло сюда ветром, низенькие, наспех сколоченные домишки. Многие уже почти развалились, многие укреплены криво прибитыми досками. Но возле тех и других сушилось белье: значит, тут жили. Каждый раз, проходя эти места, он вспоминал дом для рабочих в деревне Окуно, в котором он жил в детстве. Известняк из тамошней горы был уже выбран, и гора стояла жалко оголенная. Половину пропитанных многолетней известковой пылью домов снесли, и его семье пришлось почти год жить среди развалин, пока не началась разработка другой горы.

По рассказам тетушки Куно, в свое время квартирки в этих бараках пользовались большим спросом. А теперь им остается только с беспокойством ждать, пока земельная компания распорядится освободить и снести их. Он не любит ходить здесь, но это ближайший путь к станции О.

Контора проката была в десяти минутах ходьбы от станции Усуда, через две остановки от О. Он выбрал там светло-голубой «сивик» и поехал к закусочной, где они условились встретиться с Тамиэ. Руль все время тянуло вправо, но мотор работал ничего, да за такие деньги и нельзя было требовать большего.

По пути он нашел телефон-автомат, позвонил в фирму и сказал, что не выйдет на работу. Он всячески обдумывал, что сказать, если трубку возьмет Камидзаки, но ответила девушка из конторы. Очевидно, было еще рано, и Камидзаки был на складе.

— У меня плохо с матерью, надо ехать домой, — соврал он.

— Что вы говорите, — посочувствовала девушка.

Ему стало немного стыдно, но, когда он положил трубку, его охватило ощущение свободы: наконец-то вырвался! И он снова помчался вперед.

Тамиэ застала его в закусочной за кофе с поджаренным хлебцем. Она пришла даже раньше времени.

— А ты молодец, не забыл.

Тамиэ заказала себе только кофе. Она закинула ноги в ботинках одна на другую и закурила «Севен старз».

— А как же. Договорились ведь.

— А я думала, не придешь!

— Почему?

— Ну как почему, у тебя же работа.

— Подумаешь, работа… Я не пошел.

— Да ну? Как здорово. Взял и не пошел?

— Сказал, что мать больна…

Тамиэ замолчала и пристально посмотрела на него. Во взгляде ее мелькнула тень неодобрения — он только не разобрался почему.

— Что ты так смотришь? О чем ты подумала?

— Мне не нравится, что ты так сказал.

— Что не нравится, что я мать приплел?

— Ну, не то чтоб уж врать нельзя было. Но все-таки неужели нельзя прямо сказать: не пойду на работу, не хочу, и все. Хочу поехать отдохнуть…

— Так ведь тогда знаешь что будет!

— Знаю. Сама служила. Но так мне не нравится. Не нравится, и все.

— …

— Если бы ты даже не пришел сегодня, я бы не рассердилась. Ничуть. Не захотел, скажем, прийти и не пришел, ну и ладно. И наоборот, если бы я не пришла, тебе не надо обижаться. Кто-то из нас подождал бы, не дождался и ушел, и ничего страшного.

— Но я же пришел.

— Я и говорю, что рада. Я тоже примчалась.

Обоим вдруг стало смешно, и они рассмеялись.

— Ты куда хотела поехать на море? — спросил Микио, когда они сели в машину.

— Да просто поедем туда, где видно море, и будем ехать и ехать, пока не надоест.

— Тогда давай поедем по побережью в сторону Идзу?

— Давай! Там такое чистое море. Я как-то ездила на Кудзюкури, но был шторм, на берегу пусто-пусто, такая тоска меня взяла.

«С кем ездила?» — чуть было не спросил он, но промолчал.

С кольцевой дороги они свернули на столичную автостраду и некоторое время ехали по городским кварталам. Движение в эту сторону было сейчас небольшое, и стрелка спидометра не опускалась ниже ста. Воздух был прозрачен, как обычно в начале зимы, и за глыбой горы Тандзака отчетливо виднелась Фудзи. Когда они свернули на шоссе, бегущее вдоль моря, машин стало еще меньше. За густо растущими низкорослыми соснами расстилалось бледное спокойное море, кое-где на нем покачивались стаи птиц. Только у самого берега бурлил прибой, белопенные гребни с шумом разбивались о плотный песок. Время от времени попадались рыболовы, они бежали вслед за уходящей волной, стараясь подальше забросить свои грузила. Тамиэ молча смотрела в окошко машины.

— Может, остановимся где-нибудь?

— Давай.

— Ты не проголодалась?

— А ты?

— Да нет вроде.

— А я взяла с собой завтрак.

— Завтрак?

— Ага. Встала утром пораньше и приготовила.

— Чудная ты, Тамиэ.

— Почему?

— Вспомни, что ты говорила в кафе. Не вяжется одно с другим.

— Мне просто хотелось посмотреть, как у меня получится. И когда получилось, я так обрадовалась.

— Тогда, может, спустимся к берегу и поедим?

— Не стоит. Поедем дальше. У меня маленькие бутерброды, я буду класть их тебе в рот.

Вскоре дорога свернула в сторону моря. Миновав станцию Манадзуру, они снова выехали на прибрежное шоссе. Песчаное побережье кончилось, потянулся берег покрытый крупной галькой. Они увидели первый остров. Вдруг Микио невольно сбавил скорость. Впереди стояла небольшая машина, врезавшаяся в заградительный барьер. Передней своей половиной она лежала прямо на гальке, омываемой волнами.

— Тяжелая авария. Еще бы немножко, и все.

— А может, она потонула и ее оттащили?

— Может быть.

— Интересно, что с теми, кто в ней ехал?

— Если они в море угодили, то все, пожалуй.

— Может, и нам попробовать?

— Что-о?

Он невольно повернулся к Тамиэ. Она сидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку сиденья. Ветер из приоткрытого окна машины играл ее волосами. Он почувствовал, что надолго запомнит ее профиль среди этой морской синевы. Что когда-нибудь он будет вспоминать это странно усталое, совсем взрослое ее лицо.

Желание Тамиэ посмотреть на море во время заката сбылось на краю длинного мыса, обрывавшегося круто к воде. Море было спокойно, за кораблями тянулся долгий след. Закат, окрасивший море и небо, потускнел, вода сделалась темно-синей, потом стала быстро чернеть. Все ярче становился свет бакенов, море постепенно сливалось с темнеющим небом.

— Ты не озябла?

Тамиэ не ответила и заговорила о другом.

— Мой папка прежде был рыбаком. Знаешь такое местечко Ураясу?

— Ага.

— Когда я была маленькая, там еще можно было ловить рыбу.

— Поэтому ты и любишь море?

— Рыбалкой уж давно прокормиться нельзя стало, а папка все держал лодку. Усадит в нее гостей, отвезет их в море и смотрит, как все удят. Что наловится, жарил, к сакэ подавал на закуску. А потом и этого ничего не стало, тогда он пошел работать на фабрику.

— Он и сейчас на фабрике?

— Ты, может, знаешь, где Нисикигаура?

— Это отсюда немного назад надо вернуться, да?

— Ну да. Так вот, там есть такой отель А.

— Отель А.?

— Славное местечко. Поехали туда, а?

— Но послушай…

Тамиэ вдруг расхохоталась.

— Ты что-то не то вообразил. Вот смех-то, — не унималась она.

Микио сердито завел мотор и резко повернул обратно.

Слева нависал высокий обрыв, и дорога была совершенно темной. Огни встречных машин кололи глаза. Крепко закусив губы, он на полной скорости гнал машину по извилистой дороге. Шины отчаянно скрипели.

— Рассердился? — Тамиэ придвинулась к нему и прислонилась щекой к его плечу.

— И не думал.

— Тогда почему молчишь? Из-за того, что я смеялась?

— Я такой смешной, да?

— Да нет. Только ты не привык иметь дело с девчонками.

— Ничего подобного.

Машина вошла в туннель. Навстречу сплошной цепочкой бежали розовые огни. Микио вдыхал запах волос Тамиэ, они касались его щеки. У той женщины, с которой он имел дело, волосы совсем не пахли. Это была женщина в турецкой бане, куда его повели товарищи после новогоднего вечера в фирме. Намыливая его, женщина сказала: «Чего это ты, хоть бы дотронулся», — взяла его руку и прижала к своей груди. Грудь была дряблая, только соски большие, ничего интересного. Он робко скользнул рукой вниз, она напомнила ему, что за это полагается особая плата, и он испуганно отдернул руку. Больше он ни разу к женщинам не прикасался. В ушах стояли слова «особая плата», еще раз идти в такое заведение не хотелось, а обычные женщины на него и не глядели. Разве что Тасиро-сан, соседка. Но она говорила с ним только о своем «мужике» и совсем не относилась к нему как к мужчине.

Туннель кончился, среди гор замелькало ночное Атами — большой курорт. Огни охватывали побережье сплошным золотистым поясом и, постепенно редея, врассыпную взбегали в гору.

— Я всегда думаю, вот было бы здорово, если бы эти огни скатились в море.

— Зачем?

— Понимаешь, эта глубь такая черная, а так бы в ней стало светло. Все бы засверкало. Красиво, правда?

— Мне нравится, как ты думаешь.

— Погоди-ка. Нам нужно на эту дорогу. Видишь, написано «Отель А.».

Микио крутанул руль вправо и свернул на боковую дорогу. Извиваясь, дорога шла в гору, вскоре показалось большое двухэтажное строение.

— Въезд вон там. Давай к вестибюлю, а там свернешь вправо.

Следуя указаниям Тамиэ, он повернул вправо, въехал на стоянку автомашин и отпустил тормоз. Им обоим показалось, что они на высоком скалистом обрыве. Впереди было темное море.

— Посмотри-ка отсюда вниз, — со смехом сказала Тамиэ, остановившись у бетонной ограды. Он посмотрел, и у него захватило дух. Под ногами разверзлась пропасть. Но образована она была стенами зданий с бесчисленными окнами, а на дне был сад с газоном и субтропическими растениями. На самом деле это был никакой не обрыв. Просто отель построили вдоль склона горы, а двухэтажное строение, к которому они подъехали, было как бы двумя верхними этажами высокого дома.

— Да, шикарный отель, прямо скажем. Ты здесь бывала?

— Где уж мне, — засмеялась Тамиэ. — Что, пойдем?

И она стремительно вошла первой. Возле конторки администратора стоял служащий в черном костюме. Он вежливо поклонился. Тамиэ как ни в чем не бывало проследовала мимо него в просторный вестибюль, устланный толстым ковром, поглубже уселась в кресло и закурила. Микио беспокойно разглядывал беленый потолок со сверкающими люстрами, окна с роскошными шторами.

— Проголодался?

— Есть немного.

— Тогда, может, пойдем вниз, выпьем кофе. У меня еще остались бутерброды.

— А это можно?

Он опасался, что к ним вот-вот подойдет бой, и с тревогой поглядывал в сторону конторки.

— Что с тобой? Да ты оробел совсем.

Смеясь, она взяла его за руку и потащила к лифту. На лифте здесь надо было ехать не вверх, а вниз. Было как-то странно, словно бы нижние и верхние этажи поменялись местами. Они спустились на самый нижний этаж, там оказался зал для игр, где развлекались мужчины и женщины в гостиничных кимоно. Средних лет мужчины с киями в руках сражались у бильярда. На зеленом столе весело стукались друг о друга белые и красные шары. Рядом несколько человек сидело за маджонгом. Они не спеша обошли зал. Высокий, лет тридцати с небольшим мужчина с силой бил деревянным молотком по голове крота, которая высовывалась из отверстия в стене. Отверстий было много, и откуда высунется крот, было неизвестно. На табличке было написано: «Испытайте ваши двигательные нервы!» Мужчине, кажется, везло. Он удовлетворенно щелкнул пальцами и вернулся к бильярду.

В зале был ларек, где продавали соки и кофе. Здесь они покончили с бутербродами.

— Слушай, хорошо бы выкупаться, а?

— Выкупаться?

— Тут над нами большая ванная, а внизу — бассейн с теплой водой. Можно и туда, и туда, только вот нет купальника.

— Так ведь…

— Полотенце можно купить в ларьке, а все остальное там есть.

Тамиэ соскочила с круглого табурета перед стойкой, пошла в ларек и купила полотенца. Они поднялись по лестнице, покрытой красным ковром, и направились в ванную. Тамиэ была права: там оказались и бритва, и фен, и жидкость для волос. Служителей не было видно, можно было совершенно свободно входить и выходить. Ванна оказалась просторной настолько, что взрослый мог в ней поплавать. С круглого возвышения в центре, на котором красовалась каменная статуя нагой женщины, щедро лилась теплая вода. Из ванной открывался вид на море: нежась в воде, можно было видеть огни Атами.

«Странная эта Тамиэ», — подумал он. Вообще-то она на год старше его, в школе она была вице-председателем ученического совета. Ему запомнилось, как на разных спортивных соревнованиях Тамиэ с лентой распорядителя через плечо объявляла очередной выход. Он предполагал, что она перешла в эту вечернюю школу из какой-нибудь дневной. Потом она вдруг исчезла, а на следующий год оказалась в его классе. Иногда она сидела рядом с ним, и от нее всегда пахло лекарствами. Училась она хорошо, на экзаменах, бывало, украдкой показывала ему ответ. Потом она опять перестала появляться в школе. Правда, и он ходил туда не каждый день, но как-то раз классный руководитель пригрозил, что не зачтет ему прохождение программы, и он стал посещать занятия аккуратно. Но Тамиэ так и не появлялась. На следующий год она оказалась в классе, где учился его младший брат Кэндзи, и один семестр ходила в школу. Теперь и своей манерой держаться, и внешним видом она совсем не походила на ту ученицу, которую он видел на соревнованиях: она расхаживала в коротких брюках в обтяжку, с тесемками на голых ногах, в бежевой безрукавке, с сумкой на плече, вихляла бедрами. Прислонившись к бетонной школьной ограде, она пересмеивалась с компанией юнцов на мотороллерах, собиравшихся здесь по вечерам. «Ну, дает», — думал он, глядя на нее. Да и Тамиэ не желала его узнавать. Такие превращения уже не раз случались с девушками у него на глазах и давно перестали его удивлять.

Но сегодня с утра Тамиэ снова была другой. Какой — он вряд ли сумел бы объяснить. Он только чувствовал, что какая-то сила, сидящая в Тамиэ, захватила и его. А теперь еще выяснилось, что она запросто заходит в такие шикарные отели. Микио ощущал себя совершенным ребенком, которым Тамиэ, намного старше его, вертит как хочет.

После ванны он расположился в баре и спросил пива. Подошла Тамиэ. В первую минуту он даже не узнал ее: она стерла косметику. Теперь она снова была совсем девчонкой, веселой и понятной.

— Как-то неохота уходить отсюда, — сказала Тамиэ чуть хрипловатым голосом. Голос не вязался с ее обликом, словно тут был некий фокус, вроде чревовещания. Тамиэ было две. Когда он слышал голос, это была прежняя Тамиэ, а когда смотрел на ее лицо, перед ним словно сидел совсем другой человек. Основательно сбитый с толку, он отхлебнул пива.

— Не хочешь поиграть в ту игру?

— Какую игру?

— Ну, крота по голове бить.

— Ах, в эту…

— Давай немножко выпьем, а потом попробуем.

— У меня, наверно, ничего не получится.

— Получится обязательно.

Тамиэ молча глядела на него. Ее полные красные губы были влажными. Глаза ее блестели как-то по-другому, не так, как до сих пор, он почувствовал, что она взволнована.

— Слушай, давай заключим пари.

— Пари?

— Да, если ты выиграешь, мы останемся в этом отеле, а если проиграешь, сразу уедем. Ну как?

— Останемся? А как же…

— Ничего, не беспокойся. Я узнала: если номер не с видом на море, то не очень дорого.

Микио поднес стакан ко рту. В общем-то, с того момента, как он взял машину, он все время так или иначе думал об этом, но когда Тамиэ предложила это сама, у него вдруг перехватило дыхание.

— Ты не хочешь?

— Нет, что ты.

— Ну и хорошо. К тому же вовсе не обязательно ты выиграешь. У меня это здорово получается.

Микио вспомнил стройные быстрые ноги Тамиэ, бегущей по спортплощадке.

— Ладно. Попробуем.

— Только вот что, — очень серьезно сказала Тамиэ, — в любом случае, когда мы отсюда уедем, я с тобой больше встречаться не буду.

— Это почему же?

— Не знаю. Просто, по-моему, так будет лучше. Тебе надо в школу ходить.

Он впервые посмотрел Тамиэ прямо в глаза. И разозлился. Как будто кто-то незваный вошел и погасил засветившийся было перед ним лучик надежды.

— Хватит морочить мне голову.

Он вскочил, схватил Тамиэ за руку и вытащил ее из бара. Дойдя до лифта, он грубо втолкнул ее в кабину.

— Что с тобой? Что ты злишься?

— Поехали обратно.

— Обратно? Тебя что, разозлило, что я сказала — не буду с тобой встречаться?

— Не в этом дело.

— Тогда в чем же?

Микио и сам не понимал, почему он так завелся. Но ему было очень скверно. Это было знакомое ощущение презрения к самому себе, он его всегда в себе чувствовал на работе, в разных местах, где бы он ни служил. При чем тут Тамиэ, он сказать не мог. Интерьер вестибюля, удивление служащих — всего этого он даже не заметил. Он выволок Тамиэ наружу и, не слушая ее, отпер машину.

— Я не хочу. Переночую здесь, потом поеду.

— Хватит, садись.

— Поезжай один, а?

— Заткнись.

Тамиэ отчаянно сопротивлялась, но он силой втолкнул ее в машину и нажал на газ. Как только они тронулись с места, Тамиэ притихла. Они миновали освещенные улицы Атами и поехали назад по той же прибрежной дороге, которой приехали сюда. Луна стояла довольно высоко, освещая волны прибоя, но дальше от берега море густо темнело. Разбитой машины, которую они видели утром, не было, должно быть, ее убрали.

— Я понимаю, из-за чего ты рассердился, — сказала Тамиэ некоторое время спустя.

— Да?

— По-моему, понимаю. Впрочем, на самом деле, может быть, и не понимаю.

— Может, хватит?

— Все еще сердишься?

— А, брось.

Тамиэ придвинулась к нему, коснулась губами его щеки.

— Я поеду к тебе, ладно?

— Поехали. Куплю сакэ, выпьем.

— Давай. А я что-нибудь приготовлю.

На Микио низошло удивительное спокойствие. Словно это не он, Микио, еще совсем недавно был так раздражен. И злился он не на нее, размышлял он. «Я на себя злился, за то, какой я жалкий». При этой мысли он внезапно почувствовал нежность к Тамиэ.

— Может, тебе поспать немного? — сказал он.

— Хорошо.

Тамиэ послушно к нему прижалась. Его обволокло запахом ее тела, и ее тепло стало исподволь отогревать его. Он прибавил скорость.

III

Поскольку большая часть цехов была переведена на завод в Ацуги, склад всего лишь принимал на временное хранение продукцию, поступающую от субподрядной компании, которая находилась в городе. Однако в городе еще оставались цехи по сборке точных приборов, а кроме того, значительная часть заготовок для субподрядных компаний тоже проходила через склад, поэтому движение продукции и заготовок на складе было весьма интенсивным. Фирма планировала через два года перевести в Ацуги все производство, за исключением исследовательских отделов, и этот процесс уже начался. Вот почему работы становилось все больше, а работников не хватало, и приходилось тяжко.

Микио должен был сличать накладные на поступающие на склад детали и заготовки с главной книгой заказов и сортировать их по категориям. Иногда ему самому приходилось перетаскивать их на тележке поближе к тому месту, откуда их было удобнее вывозить со склада.

В четвертом часу наступал небольшой перерыв. После пятнадцатиминутного отдыха нужно было привести в порядок накладные, еще раз проверить поступившую продукцию и доложить начальнику. На это уходило все время до конца рабочего дня — до пяти часов. Поэтому многие считали, что было бы лучше работать вовсе без перерыва, чтобы хоть немного раньше уходить домой.

Но Микио, усевшись на ящик с грузом, медленно дымил сигаретой. На взгляд всяких там Камидзаки это была, конечно, дерзость, но ему было наплевать. А к тому же Камидзаки сейчас на совещании. Раза три в год представители цехов обсуждали с руководством фирмы вопросы зарплаты и условий труда. Это было чем-то вроде компенсации за то, что фирма запретила создание профсоюза, поэтому никто на них особых надежд не возлагал. Правда, пока эти совещания учредили, было много бурных событий. Одно время усилилось недовольство фирмой, и началось тайное движение за создание профсоюза. Фирма проведала об этом и разгромила движение: кое-кого из зачинщиков перевели в субподрядные фирмы, других уволили. А для того, чтобы эти гонения не вызвали отпора, и учредили совещания.

Микио поступил сюда на работу позже и знал обо всем только понаслышке. До этого он нанимался то в артель сезонных строительных рабочих, то в маленькую транспортную компанию, то работал в китайском ресторанчике, то в закусочной — словом, переходил с места на место и, что такое профсоюз, понятия не имел, да и не хотелось ему заниматься разным шушуканьем.

Но с одним из совещаний вроде того, на котором сейчас присутствовал Камидзаки, у него было связано неприятное воспоминание. Когда он работал в цеху, группа «контроля над качеством», к которой он принадлежал, добилась хороших результатов, и было решено направить от них представителя. Он был самым старшим, все насели на него, пришлось идти. Там сидели в ряд начальники отделов и цехов. Они были невиданно улыбчивы и убеждали его говорить все, что он захочет. Принесли чай, печенье, это ему очень польстило. Выступавших почти не было, а кто поднимался, говорил в основном о том, каким образом его группа подняла эффективность производства. Его непосредственный начальник все время сигналил ему глазами, проводивший совещание начальник отдела с доброжелательным видом приказал говорить все, что думаешь, и Микио встал.

В его группе было много молодых ребят, только что из школы, и они поговаривали, что надо бы построить для них волейбольные и баскетбольные площадки. В фирме, правда, был спортклуб, но там постоянно занималась особая команда спортсменов, которых в цехах и не видели. Может, это прозвучит как агитация, сказал он, но нельзя ли получить разрешение пользоваться клубом на равных правах? И сразу же все переменились к нему. Его непосредственный начальник сердито на него уставился. Начальники отделов и цехов зашептались. Обескураженный, он прервал свою речь на полуслове и плюхнулся на место. «Это чрезвычайно серьезное дело. Надо хорошенько подумать», — ответил начальник отдела. Но когда он вернулся в цех, его на все корки отругали начальник цеха и его непосредственный начальник. Более того, его заставили назвать имена всех товарищей, с которыми он общался. Не прошло и полугода, как его перевели на этот склад, а несколько ребят, высказывавшихся насчет спортплощадок, оказались на заводе в Ацуги.

Прищурившись, он смотрел прямо перед собой. По ту сторону площади высилась укрепленная бетоном скала. По верху ее шли железные перила, за ними гуляла молодая женщина с собакой. Собака путалась у нее под ногами, и женщина то и дело останавливалась и бранила ее. Это был тихий жилой район. Во дворе росли деревья: хурма, на которой еще сохранились красные плоды, дзельква с облетевшими листьями.

Интересно, что сейчас делает Тамиэ. Вернулась к себе? В тот вечер они накупили целую сумку еды и виски. Поджарили на его единственной сковородке мясо и овощи. Когда выяснилось, что у него нет соевого соуса, Тамиэ постучалась в соседнюю дверь и не только разжилась соусом, но и привела с собой Тасиро-сан. Тасиро-сан, немного выпив, сходила к себе, принесла сыру, вяленой рыбы и заявила: «Давайте пить всю ночь». Тамиэ и Тасиро-сан быстро нашли общий язык, с воодушевлением выпили, но вскоре Тасиро-сан расплакалась. Дело было в ее разбитой любви.

— Ну скажите, почему нельзя любить женатого человека? Если полюбить всерьез, по-настоящему, разве это плохо?

— Верно-верно, — воскликнула Тамиэ, — брак — это грязная штука. Долгосрочная проституция.

И тут Тасиро-сан запела: «Где обещанья, там расставанья, там пустые ожиданья, слезы по ночам. Счастье обманет, сердце устанет, сердце верить перестанет ласковым речам». Тасиро-сан пела с чувством, хрипловатым голосом, в чем-то она и впрямь была похожа на известную исполнительницу этой песни. Но Тамиэ вдруг разозлилась:

— Вот потому тебя и бросили. Речи, встречи, любовь — это все вздор. Вот захотелось тебе, скажем, сыру — ешь его. Надоело — выбрасывай. То же самое и мужики.

— Это не по мне, — закрутила головой Тасиро-сан, — я старомодная.

— При чем тут новомодная, старомодная, — возмутилась Тамиэ, — нечего к ним липнуть. Тут надо так: захотела — и съела! — И с этими словами она внезапно прыгнула на него. Он опрокинулся и забарахтался под ее полной грудью.

— Ну ладно, тогда я тоже поем! — закричала Тасиро-сан и навалилась на них сверху.

В комнату влетела тетушка Куно.

— Вы что это творите? Совсем с ума съехали! — пронзительно завизжала она. Потом вошел дядюшка, служащий мэрии, и тоже стал орать на них. Но Микио взвился и тоже в ответ заорал. Тогда дядюшка вдруг заморгал глазами и удалился.

— Вот сумасшедшие. Прямо помешанные, — бросила на прощанье тетушка Куно и громко хлопнула дверью.

— Что ты там мелешь, долгосрочная проститутка! — Тамиэ запустила в нее мандарином. Но тут все трое окончательно выбились из сил и провалились в сон.

Проснулся он рано. Тошнило, голова раскалывалась. И Тамиэ, и он были укрыты одеялом. Наверное, Тасиро-сан о них позаботилась. Он потормошил Тамиэ, но она крепко спала и, как видно, не собиралась вставать. Он оставил записку, что ушел на работу, и вышел на улицу. Он думал, что больше не увидит Тамиэ, но когда он вернулся домой, она что-то делала на общей кухне и, улыбаясь, разговаривала с Тасиро-сан.

— Привет, муженек!

Не зная, что ответить, он стоял молча, растерянный. Тогда Тасиро-сан сказала:

— Тамиэ-тян хорошая девочка.

Войдя в комнату, он увидел заботливо приготовленный обед. Были куплены новые чашки и палочки для еды, сковорода дымилась, только что снятая с огня. Словно муж и жена, они уселись друг против друга и принялись за еду.

— Как-то чудно.

— Что чудно?

— Ну то есть как что… У меня такое первый раз.

— Ну ладно тебе. Мне нравится готовить. Девочки любят играть в домашнее хозяйство.

— Играть в домашнее хозяйство?

Покончив с едой, он закурил. Тамиэ, придя с кухни, стала собираться уходить.

— Ты куда идешь?

— Дурачок. У меня ведь тоже работа.

— Какая работа?

— Это тебя не касается.

Приведя в порядок лицо, она надела пальто и помахала рукой в знак прощанья.

— Ну, пока.

— Ты еще придешь?

— Не знаю.

— Приходи, слышишь!

Тамиэ сморщила нос и засмеялась.

После ее ухода комната сразу показалась ему какой-то серой. Он прилег, попытался читать, но не мог думать ни о чем, кроме нее. Не выдержав, он выскочил из дому и направился в сторону ярко освещенной улицы. Ему не давала покоя мысль, что Тамиэ может быть где-нибудь здесь. Он заглянул в бар, но там ее не оказалось. Тот самый бармен помнил его, он подошел и спросил, не знает ли он, где может быть Тамиэ. Микио ответил, что сам ее ищет, тогда бармен со странным смешком заметил:

— Да, она такая.

Микио изрядно выпил, потом пошел домой и завалился спать. Среди ночи кто-то залез к нему под одеяло. Удивленный, он хотел подняться, но его удержала чья-то рука.

— Это я. Ужасно замерзла.

На самом деле Тамиэ пылала. Она расстегнула ему рубашку, прижалась обнаженной грудью.

— Обними меня покрепче.

Он обвил рукой ее гибкую спину. Тамиэ прижалась к нему, губы их слились.

Дзельква на скале распростерла свои черные ветви в красноватом воздухе. Микио припоминал, как он впервые встретил Тамиэ: тогда он словно был окутан какой-то красноватой мглой. Но вот у них началась совсем другая, совместная жизнь, и в это он никак не мог поверить. Когда Тамиэ была рядом, она влекла его к себе своей несомненной ощутимостью, но стоило ей уйти, и она растворялась где-то во мраке, становилась недосягаемой. У него ныло сердце. Он так и видел день, когда Тамиэ бросит его.

— Тэрасима! — услышал он и обернулся на голос. Перед ним стоял Камидзаки. Незаметно подкрался. Было в нем что-то кошачье. — Тебя вызывает начальник отдела.

— Начальник отдела?

— Да, начальник отдела кадров Намики-сан.

— Зачем бы это?

Микио встревоженно поглядел на Камидзаки.

— Он сказал мне об этом после совещания. Причем смотрел неприветливо. Мне тоже велено прийти вместе с тобой.

Отдел кадров помещался в другом здании, через дорогу. Там по коридорам расхаживали служащие, дипломированная элита из производственного и кладового отделов — все в костюмах. В своей белой спецовке он был чужим между ними. В вестибюле какой-то сотрудник знакомил с фирмой группу экскурсантов, среди которых было несколько иностранцев. Он объяснял им, что в настоящее время фирма R. осуществляет техническое сотрудничество с передовой американской фирмой I. S. и прилагает все усилия к тому, чтобы занять ведущее положение в конкуренции с аналогичными предприятиями в Японии.

Когда они вошли в отдел кадров, Намики-сан жестом подозвал их к столу.

— Тэрасима-кун, если не ошибаюсь? — желтыми неподвижными глазами посмотрел он на Микио. — Ты, я слыхал, решительно отказываешься перейти на завод в Ацуги. Хотелось бы узнать о причинах.

Его спрашивали об этом уже много раз. Недоумевая, зачем начальнику отдела кадров понадобилось специально вызывать и снова спрашивать его, он молчал. Камидзаки чего-нибудь наговорил?

— Что-то в последнее время ты часто прогуливаешь, а? — С сигаретой в толстых синеватых губах Намики откинулся на спинку стула.

— Я не прогуливаю, я ездил домой в связи с ухудшением здоровья матери. Я в свое время докладывал об этом Камидзаки-сану.

— Вот как? — По губам Намики скользнула слабая усмешка. — У тебя есть младший брат, верно? Слушатель средней школы второй ступени М., так?

У Микио похолодели щеки.

— Бесчувственный человек твой брат. Ты помчался к матери, а он спокойно сидит на занятиях. Как ты это объяснишь?

— А что, собственно… — начал было Микио и только тут сообразил: дал маху. У них в школе многие занимались в вечерней школе М. И стоило у кого-нибудь спросить о его младшем брате, чтобы обман раскрылся. Ах, растяпа, скажись он больным сам, тогда бы пришлось нести справку от врача. Вот и выдумал болезнь матери. Но и здесь тоже хороши, знай копаются в чужих делах! Скажешь, не приду на работу, начинаются расспросы: по какой причине. Приходится врать. Имеет же он в конце концов десятидневный оплаченный отпуск. Наверно, и правда лучше было так и сказать: еду, мол, отдохнуть. Тамиэ была права. При этой мысли его охватила злость, и он угрюмо замолчал.

— Ну ладно, хватит об этом. Но еще раз спрашиваю, в чем причина, что ты не хочешь на завод в Ацуги?

— В том же, что и у других. Надо еще закончить школу.

— Да. Но ведь ты совсем не ходишь в школу.

— Неправда, хожу.

— Брось разыгрывать невинность. Из школы был запрос по телефону. Причем сказали, что ты к тому же не сообщил там свой точный адрес.

— Да у меня старый адрес. Просто забыл оформить как полагается.

— Канцелярия школы не знает, что с тобой и делать. Ты же задолжал за обучение за восемь месяцев. По правилам через три месяца за это автоматически исключают, а с тобой еще возятся, разыскивают.

— …

— Классный руководитель тоже говорит, что при таком твоем отношении школы тебе не кончить. Что думаешь делать?

— Сегодня же пойду в школу…

— Да? И только-то? — Намики вдруг сердито выпучил глаза. — Довольно ребячиться. Тебе, собственно, сколько лет? Подумай-ка хорошенько, ты ведь не мальчик.

Намики угрожающе наклонился вперед, казалось, он вот-вот стукнет кулаком по столу. Уголком глаза Микио заметил, как служащий с документами в руках, испуганный, застыл на пороге. Намики некоторое время со злостью смотрел на Микио, потом принял прежнюю позу.

— Значит, ты просишь оставить тебя здесь, потому что хочешь посещать школу. На заводе в Ацуги не хватает людей. Если мы все-таки наберем людей там, на месте, что получится? Здешних рабочих придется увольнять. Поэтому фирма терпеливо ждет. А ты между тем хочешь остаться здесь под предлогом учебы в школе, которую на самом деле не посещаешь. Мы не можем допускать такое баловство. Понял?

Микио почему-то кивнул головой. Не то чтобы он согласился со словами Намики, просто он понял, что тот хотел сказать.

— Будешь ты ходить в школу или нет, это нас не касается. Это твое личное дело. Но коль скоро это ставит под угрозу курс фирмы, тут уж мы не можем пройти мимо. Тут уж извини. И вот тебе наше решение. Или будешь учиться, или немедленно отправишься в Ацуги.

— Но как же это…

— Это тебя удивляет? Мы идем тебе навстречу только потому, что ты уже в четвертом классе, остался всего год. Если не хочешь учиться, значит, с тобой будет так же, как с теми, кто закончил три класса и меньше.

В фирме R. немало рабочих посещало четыре местных средних школы второй ступени. В объявлениях о приеме на работу черным по белому сказано: желающим закончить вторую ступень гарантируется право посещения школы. В период нехватки рабочей силы это действовало безотказно. Местные школьники приходили после первой ступени чуть ли не целыми классами. В школе М., к примеру, одно время шестьдесят процентов учащихся составляли работники фирмы R. Когда же в последние несколько лет заводы стали перемещаться, тогда все те, кто проучился три года и меньше, перебрались в Ацуги и стали учиться в тамошней средней школе второй ступени. Не уезжать, и то с превеликим скрипом, разрешалось тем, кому до окончания оставался год. Недовольным предлагалось покинуть фирму. Многие так и уволились: кто вернулся в родные места, кто перешел на другую работу. Что же до тех, кто переехал в Ацуги, то многим пришлось бросить учение: слишком далеко была школа. Микио не нравилась такая политика фирмы. Когда повышенный спрос на рабочую силу миновал и выпускники второй ступени начали охотно поступать на работу здесь же, на месте, фирма стала отдавать им предпочтение. Желающих уйти фирма явно не собиралась удерживать. Но ведь у него со школой все еще может обойтись, почему же с ним разговаривают так категорически? Микио стоял хмурый, нахохлившийся. В голосе Намики появился металл:

— Что, тебя это не устраивает?

— Я ничего не могу сказать, пока не поговорю с учителем.

— Как знаешь. Но не забывай, что твой переезд в Ацуги — это еще одолжение с нашей стороны.

— То есть как?

— Экий бестолковый. Имей в виду, в Ацуги прекрасно обойдутся без тебя.

Микио закусил губу. «Кому охота работать в такой фирме!» — чуть было не выпалил он. Как он хотел сейчас высказать им все, что он о них думает; и об этом начальнике, — сам-то он хорошо устроился, вон какой довольный, — и об этих служащих, — ишь как пыжатся! Но все-таки сумел взять себя в руки. Что он может один против них?!

— Ступай, учись. Мы здесь тоже, конечно, проверим.

Намики смял сигарету, встал и, словно забыв о его существовании, пошел к другому столу.

— Пошли! — Камидзаки взял его за руку. Он выдернул руку и вышел из отдела кадров. Он шел по натертому до блеска коридору, натыкаясь на встречных. «Пропади все пропадом», — в отчаянии думал он.

IV

В центре преподавательской стояла газовая печка, вокруг нее, весело разговаривая, сидели учителя. Когда вошел Микио, его встретили возгласами:

— Давно тебя не было видно, что с тобой случилось?

Кто-то даже заявил:

— А я уж думал, ты бросил школу.

— А Курахаси-сэнсэй пришел? — назвал он имя классного руководителя.

— Он там.

«Там» означало комнатку, отделенную от преподавательской книжными стеллажами, в ней проводили небольшие совещания и беседовали с учениками. Микио заглянул туда. Курахаси, разложив по всему столу фотоснимки, наклеивал их на веленевую бумагу.

— А, здравствуй! Кэндзи передал тебе? — спросил Курахаси, подняв голову с проседью.

— Нет, узнал в фирме.

— В фирме?

— Вы ведь звонили в фирму?

— А, да-да, по поводу платы за обучение. Я подумал, так легче будет тебя найти. Это хорошо, что ты пришел. Из канцелярии нажимают, надо уплатить побыстрее, а то исключат.

Микио посмотрел в открытое лицо Курахаси. Он говорил искренне. Ничего-то эти учителя про нас не знают! Он думает, достаточно меня найти. А чем это для меня обернется в фирме, ему и в голову не пришло. Но, видя, как обрадован Курахаси, он смолчал.

— Плату я внесу сегодня же, но как будет с моим местом? В фирме сказали, что я скорей всего не смогу окончить школу.

— В том-то и дело. Начальник отдела кадров тоже очень беспокоился, расспрашивал, но я пока ничего не мог ему сказать. По некоторым предметам ты пропустил на несколько уроков больше допустимого.

— Вот оно что.

Он безнадежно уставился в стол. На столе лежали фотографии — судя по всему, снимки осеннего праздника культуры. На них в разных видах были запечатлены ученики. Одни стояли группами, другие что-то ели, держа в руках бумажные тарелочки. Выступление оркестра, баскетбольный матч. Почти всех он знал, но сейчас они казались страшно далекими. На одной карточке был Кэндзи. Он стоял на сцене с микрофоном и что-то говорил. Микио взял карточку и стал ее рассматривать.

— Кэндзи хорошо поработал как председатель комиссии по проведению праздника культуры. Всех втянул в это дело и подготовил такой праздник, какого не бывало еще ни разу.

Микио бросил фотографию брата на стол. Курахаси испытующе посмотрел на него. У учителей всегда такой взгляд. Словно хотят убедиться, дошли ли их слова до собеседника. Неприятное ощущение.

— Значит, окончить школу не удастся? — спросил он нарочито небрежно.

— Нет, я этого не говорю. Ходи на занятия ежедневно, без пропусков, тогда, думаю, что-нибудь и получится. Пропущенные часы можно восполнить — попросить учителей позаниматься с тобой дополнительно.

— Вот вы говорите — ежедневно… Ума не приложу, как это сделать.

— Все будет от тебя зависеть. Посмотри на эти снимки. Все пришли, а мало ли у кого какие обстоятельства. Мне в фирме сказали, что там у тебя работы не так уж много, и отпускают с работы так, чтобы успевал на занятия. А ты пропускаешь! Мешает что-нибудь?

— Ноги как-то сюда не идут.

— Это никуда не годится. Возьми пример хотя бы с Кэндзи. Он на работе занят гораздо больше тебя и вечерами, я слышал, еще подрабатывает. Все дело в воле.

«Вот именно — в воле. Правильно. Только весь вопрос в том, чего человек хочет. Этого Курахаси, пожалуй, не поймет. Мы с Кэндзи братья, но мы совершенно разные. И характеры разные, и интересы. Учитель сводит все к прилежанию. Но откуда берется это прилежание, об этом учитель ни слова». Он, Микио, отнюдь не считает себя безвольным в сравнении с Кэндзи. Только вся эта жизнь, все эти метания с работы на работу словно засыпали его какой-то тяжелой пылью и не дают пошевелиться. «С Кэндзи, пожалуй, происходит то же самое, но он стремится стряхнуть с себя эту пыль и выбраться на поверхность. А вот у меня нет такой устремленности, жизненной силы, что ли».

— Кэндзи тоже о тебе беспокоится. Он, кажется, несколько раз ходил к тебе домой, но ни разу тебя не застал. Что за жизнь ты ведешь?

— Ничего особенного, самую обычную жизнь, — сказал он и вдруг вспомнил о Тамиэ. Ждет ли она его опять, приготовила ли ужин? Ему представилось, как Тамиэ стоит на кухне и не очень умело, но самозабвенно готовит. Он чувствовал, что на этой полутемной общей кухне Тамиэ отдыхает душой. И он спохватился:

— Ну что ж, я постараюсь по возможности посещать занятия.

— По возможности — это не годится.

— Пока мне больше нечего сказать. Если уж не выйдет, значит, не выйдет.

Он встал. Курахаси вздохнул. Видно, махнул на него рукой.

— Во всяком случае, не пропускай занятий. Тогда как-нибудь утрясется. Слышишь?

Он был уже у дверей, когда Курахаси остановил его:

— Ты сказал, что сегодня внесешь плату за обучение. Я сейчас позвоню в канцелярию, так что ты иди прямо туда. Хорошо?

— Все будет в порядке. Я не убегу.

— Я не это имел в виду, — слегка покраснев, сказал Курахаси и задержал руку на диске телефона.

— Вы, наверно, деньги имели в виду? — пробурчал Микио про себя и вышел в коридор.

Пока он стоял у окошка канцелярии, прозвенел звонок с урока. Ученики мгновенно слетелись к буфетной. Было приятно смотреть, как они возвращаются в класс со своими мисками и чашками. Курахаси сказал, что нельзя пропускать ни одного дня. А что ж! Ничего невозможного в этом нет, осталось-то всего несколько месяцев. Он воодушевился. Неплохо было бы сейчас повидаться с братом. Вслед за всеми он поднялся по лестнице. Ученики собрались возле печки в конце класса и закусывали. На кипятильнике подогревались треугольные пакеты с молоком. Многие сегодня отсутствовали, хлеба было вдоволь, и ребята выгрызали мякоть, а корочку выбрасывали в мусорную корзину. В его классе тоже делали так. Сам он никогда не позволял себе такого, может быть, потому, что был старше других, и одноклассники косились на него. Однако сейчас это его ничуть не беспокоило. Брата не было видно. Он спросил о Кэндзи, ему сказали, что он еще не пришел.

— Поесть-то Кэндзи всегда приходит вовремя. Интересно, что с ним такое, — сказала одна ученица.

— Может, он в ученическом совете?

Он заглянул туда. Несколько учеников курили там, они испуганно спрятали сигареты за спину.

— Кэндзи говорил, что сегодня, может быть, не придет.

— Да, он частенько пропускает.

— После праздника культуры он редко появляется. Кажется, он говорил — чувствует себя плохо.

— Переработал, — заметил другой.

Пришлось пойти домой. Ему вдруг стало тревожно за Кэндзи. Казалось бы, что тут такого: иногда пропускает. Сам-то он вообще не ходит. Но он встревожился оттого, что знал характер брата. Он хотел было зайти к нему домой, но раздумал: тот сейчас вряд ли дома, скорее всего по горло занят на приработках. Неважно себя чувствует? Тут не только в приработках дело. Компания, в которой работает Кэндзи, занимается перевозкой рукописей и пленок по контрактам с газетами, журналами, киностудиями. Надо не просто ходить на службу, а еще и мотаться по разным местам, каждый раз по новым. Жмут из него все соки. Ездит он на мотоцикле с флажком газеты, но этот флажок — ерунда. В случае аварии у него нет никаких гарантий. Компания просто нанимает молодых парней, ссужает им мотоциклы и распределяет людей по разным фирмам, но сама ни за что не отвечает. Завлекают их там всякими красивыми словами: вам, мол, предстоит работать на переднем крае журналистики, а на самом деле поденные рабочие, и все тут. Ведь как считается: нанимают вас поденно, значит, выкладывайтесь на полную катушку, никакой пощады. Вот и лавирует он на своем мотоцикле между машин. Растрясет себе потроха, скоро есть не сможет. Нервы истрепал. Попадет, чего доброго, в аварию. Микио сам когда-то занимался подобной работой, знал, что это такое. А Кэндзи к тому же подрабатывает до поздней ночи. Он понимал, как хочется брату побольше заработать, но боялся за него и не одобрял всего этого.

Когда Микио пришел домой, Тамиэ сидела и пила виски. На котацу стоял его ужин, но он был отодвинут на самый край.

— Ты что, сегодня вечером не работаешь?

— Почему же, работаю.

— Так что ж ты тогда напиваешься?

— А у меня на работе никто не интересуется, выпила я или нет.

Она работала в баре на третьей отсюда станции электрички. Кроме хозяйки и еще одной женщины средних лет, там работали три молодых девушки, которые приходили в бар в разное время и разные дни. В позднюю смену можно было приходить часов в девять.

— В баре заставят пить, так что сейчас, наверно, не стоит.

— Меня никто не заставляет пить, я пью, когда сама хочу.

Тамиэ встряхнула стакан, звякнули кусочки льда. Она взяла бутылку и горделиво долила стакан.

— Правда, не стоит. Ты ведь уже порядочно выпила.

— Отстань. Я сейчас домой пойду.

— Что это вдруг? Я тебе надоел, да?

— Может, и надоел. Особенно когда пристаешь, как сейчас. Что хочу, то и делаю, и ты тоже что хочешь, то и делай.

— Так-то так, только я беспокоюсь.

— Вот я и говорю, пристаешь.

Он взял стакан и налил себе виски. Он не совсем понимал, чего хочет Тамиэ. Ужин-то вот он, перед ним, это она его приготовила. Вареная скумбрия, отварной шпинат, горячая свинина с морковкой… Тамиэ часто подавала на стол рыбу: это и понятно, ведь она родилась в семье рыбака, но как тщательно все приготовлено и какую заботу он чувствовал в этом, а ему так надоело питаться на стороне. Он слыхал, что женщина средних лет из бара, где служила Тамиэ, держит что-то вроде домашней столовой в расчете на клиентов-холостяков, но ему не хотелось думать, что Тамиэ действует из тех же побуждений. Вдруг он вспомнил курчавого парня, с которым столкнулся тогда в подземном ресторанчике. Тамиэ говорит, что пойдет к себе домой, но на самом деле не к тому ли парню она собирается? Он пригубил горькое виски. Может, ему она тоже готовит ужин?

— Сегодня был в школе, — сказал он, беря палочками кусок рыбы. — Боюсь, не удастся окончить.

— Почему?

— Слишком много прогулял.

— Совсем никакой надежды?

— Да нет. Курахаси сказал, что, если теперь я не пропущу ни разу, он как-нибудь все уладит. Но, я думаю, он просто утешает.

— Ну, это ты зря. Ты все-таки ходи в школу.

Он взглянул на Тамиэ. Она уже не злилась. «Если будешь жить со мной, я любой ценой кончу школу. И в Ацуги не придется ехать. А школу кончу — можно и работу поменять». Но у него не хватило духу сказать это вслух. Он не знал, что Тамиэ ответит.

— В фирме говорят, что, если со школой ничего не получится, придется ехать в Ацуги.

— Тем более надо учиться дальше. Разве нет?

— Угу… — Он разглядывал стакан, который держал в руке.

— Все у тебя как-то нелепо выходит. Посмотрел бы на Кэндзи.

— Кэндзи…

— Да, Кэндзи. Ведь ты старший брат, а такой недотепа.

— Он — это он, а я — это я.

— Что значит «я — это я». Будто у тебя есть свое «я».

— Это как понимать?

— Рассердился. Но это же факт. Ты тряпка. Только и делаешь, что брюзжишь.

Его бросило в жар. Еще немного, и он запустил бы в нее стаканом. Слышать такое от Тамиэ было нестерпимо.

— Ты вот мне это говоришь, а сама? Кто из нас брюзжит? — закричал он вне себя. — В общем, видно, я тебе надоел. Тогда прямо так и скажи. Нечего было заводить разговор о Кэндзи или еще там о чем. Раз не нужен я тебе, так и говори — не нужен, и все.

— Какой ты сделался противный.

Он дрожал так сильно, что стакан в его руке стучал по столу. Тамиэ холодно посмотрела на него.

— Ты что-то там говоришь обо мне, но я знаю, что делаю. Что бы я ни делала, я делаю это потому, что хочу, и что бы из этого ни вышло, никого в этом не виню. А ты? Ты все время надеешься на других! И виноваты у тебя всегда другие. А ведь что так вышло со школой, в этом ты сам виноват. Ведь это ты прогуливал.

Вдруг он заметил, что Тамиэ чуть не плачет. Его как будто ударили. Он ясно понял, что сейчас чувствует Тамиэ. Дело было не в словах, которые она говорила. Его словно опалил горевший в ней огонь.

Теперь он казался себе отвратительным, подлым человеком. Ему вспомнилась давняя-давняя история. Случилось это вскоре после того, как их семья переселилась из рабочего барака в деревне Окуно в городок Титибу. По дороге из школы на пустыре его подстерегли одноклассники. Это было своего рода крещение новичка. Они окружили его, сорвали с него шапку и стали по очереди бить.

— Ну что ж ты, нападай! Эх ты, трусишка. Что, не можешь? Тогда становись на четвереньки, будешь собакой.

Он не мог сделать ни того, ни другого, и его продолжали бить. В этот момент на них налетел Кэндзи. Он набросился на самого большого мальчишку и стал кусать куда попало. Остальные начали оттаскивать и колотить его, но Кэндзи словно прилип к своему противнику. Большой мальчишка взвыл от боли и разревелся. Но зубы Кэндзи все глубже впивались в его тело. Жалобные вопли главаря сменились ужасом, паника передалась всем остальным, и они убежали. А он все это время стоял в стороне и только смотрел. Брата били, а он не мог шевельнуться и стоял как столб.

Вечером пришел отец того большого мальчика, стал ругаться: в нескольких местах здоровенные укусы, это что ж такое? Он был из той же фирмы. Их отец был здесь новым человеком и не смел перечить, он только пристыженно извинялся. Когда тот ушел, отец усадил мальчиков перед собой и расспросил, как было дело. Микио рассказал, как гнусно с ним поступили мальчишки и как ему плохо пришлось. Отец молча слушал, потом поглядел на него и сказал:

— И не стыдно тебе, а? Младший брат за тебя дерется, а ты, значит, стоишь и смотришь.

Отец никогда не повышал голоса. Однако слова отца больно задели его. До сих пор ему тягостно было вспоминать печальный взгляд отца.

А теперь на него глядела Тамиэ, и он снова почувствовал себя таким же жалким, как тогда, в детстве. Она глядела на него, и всевозможные житейские мелочи, бессознательно отложившиеся в памяти, начали выстраиваться перед ним в холодном беспощадном свете, обретая связь и смысл.

— У тебя нет своей воли. Ты боишься решать сам. Помнишь нашу с тобой поездку? Ты тогда очень хотел меня поцеловать. Я же видела. Потому и предложила пари. Я думала, тогда ты на что-нибудь решишься. А ты не смог. Теперь я сюда хожу, пью виски, вроде мы живем с тобой, вроде и нет. Отчего б тебе не сказать: переезжай ко мне? Если я решу переехать, ты согласишься, но сам ведь не скажешь. В тебе все время сидит какой-то другой человек, и ты ничего не можешь сделать, пока он не согласится. Есть в тебе это. Хочется тебе, а не можешь, пока кто-нибудь все не устроит, а ты тогда скажешь: так уж вышло. Вот ты какой.

Не зная, что отвечать, он машинально ковырял палочками рыбу. Она давно утратила всякую форму и превратилась в белое крошево. Он ворошил концами палочек собственную душу. Тамиэ замолчала. Он ощущал на себе ее пылающий взгляд.

— Я тебе столько всего наговорила, а ты даже ответить не можешь как следует.

— Что ж отвечать, ты все правильно сказала, — подавленно отозвался он.

— Да неправильно! Неправильно! — горько воскликнула Тамиэ. — Почему ты не сердишься? Я хочу, чтобы ты рассердился на меня. Ну рассердись же!

Он посмотрел на Тамиэ. Она отвернулась и встала.

— Пьяная я совсем. Задаваться начала. Пойду на работу. А то еще что-нибудь наговорю.

— Наговори. Ты все правильно говоришь.

Она молча надела пальто. «Наверно, больше не придет», — подумал он. Они жили вместе так мало, но так хорошо. Неужели он ее теряет?

— Когда ты придешь?

— Не знаю.

— Я буду ждать.

Подойдя к двери, она взглянула на него.

— Сегодня приходил Кэндзи. Незадолго до того, как ты вернулся.

— Кэндзи?

— Увидел меня и страшно удивился. Спросил, что я здесь делаю. Я сказала, что живу с тобой.

— Тогда он оглядел всю комнату, мрачно так, и тут же ушел. Хлопнул дверью.

Так вот что произошло. Вот почему Тамиэ так рано принялась за виски. Ему нетрудно было представить себе, как изумился брат, когда обнаружил здесь Тамиэ. Он просто видел, какое у него было выражение лица, когда он с ней столкнулся.

— Сказал он что-нибудь?

— Ничего. Но я сразу поняла, что он думает.

— Ладно, бог с ним. Не касается его, что у нас с тобой.

Тамиэ насмешливо улыбнулась:

— Это верно. Не касается.

Она повернулась и вышла из комнаты. Ее слова еще долго звучали в углах комнаты насмешливым эхом.

V

В этот вечер Тамиэ не вернулась. На следующий день, едва закончив работу, он поспешил домой, но в комнате все было так же, как утром. Он рухнул на стул и опустил голову. Уже стемнело, а он все сидел в той же позе.

— Родился, родился! — раздался возглас за окном. Голос принадлежал пожилой женщине.

— Правда? — откликнулся молодой мужской голос. Послышались тяжелые нетвердые шаги, удалявшиеся в глубину переулка. Там был родильный дом. Похоже, что родился человек. Но до чего же равнодушный голос у этого парня. В нем не было не только радости, но и вообще никаких эмоций. Мысли Микио были полностью заняты пропавшей Тамиэ, но от короткого разговора за окном он вздрогнул. В глазах замельтешили сыплющиеся с неба белые пылинки. Они вздымались ветром с гор и непрерывно падали вниз, покрывая все вокруг. И крыши домов, и деревья, и молодые всходы на полях — все было одето этой белой пылью. В его давних воспоминаниях эта пыль была везде. Откопанный труп человека тоже был весь в такой пыли. «Она и сейчас падает на меня, — подумал он. — Я пытался уйти от нее, но она падает у меня внутри. Она падает между мной и Тамиэ, отдаляя нас друг от друга. Что же все-таки это за пыль?»

В дверь постучали. Он вскочил. Это, конечно, она.

— Что это ты сидишь в потемках?

Он рывком открыл дверь, в полутемном коридоре чернела фигура высокого человека.

— Как, это ты?

Он зажег свет. Кэндзи, словно ослепленный, сдвинул густые брови.

— Может, присядешь? Что стоишь?

— Ага. — Кэндзи бросил на котацу кожаные перчатки и тяжело уселся.

— Что это ты в такое время?

— Хочу с тобой кое о чем поговорить. Вернее, хочу спросить, что у тебя на уме.

— У меня на уме? — Он машинально нашарил сигареты и закурил.

Кэндзи, плотно сжав губы, не мигая глядел на него. Взгляд у него был точно такой же, как у покойного отца.

— Выпьешь? — Он потянулся за виски.

— Что думаешь делать со школой? — не ответив на его вопрос, спросил Кэндзи.

— Со школой? Думаю бросить. Я не собираюсь, как ты, в университет, на что мне аттестат.

— Не пойму я тебя. Почему ты так решил? Ты же сам требовал, чтобы я шел в школу.

— Ты — одно дело, я — другое. Ты в мои дела не лезь. Захочу — опять буду ходить.

— Я считаю, тебе нужно учиться дальше. Но если не будешь, ладно, обойдемся и без этого. Я хочу спросить, что у тебя на уме? Почему ты так одичал?

— Одичал?

— Ну, плюешь на все на свете. Разве нет? Матери денег не посылаешь. Если бы не мог, тогда ладно. Но ведь можешь. Просто не хочешь больше.

— Мать же работает. Живут они вдвоем с Нобу, так что должно хватать.

— Ничего подобного. Мы обещали посылать деньги. Нобу нужно учиться в дневной школе. Для того и обещали.

— Когда придет для этого время, тогда и стану посылать, не волнуйся.

— Брат, что с тобой случилось? Что за вздор ты несешь?

— Кэндзи, я больше не хочу убивать себя ради других. Я хочу жить сам по себе.

— Для других? Так Нобу ж тебе сестра. — Загорелое лицо Кэндзи раскраснелось. — Ты ведь сам говорил: во что бы то ни стало отправим Нобу в дневную школу.

Микио почувствовал, что внутри у него снова откуда-то сыплется белая пыль. И сыплется очень сильно.

— Если Нобу захочет учиться в школе второй ступени, то, по-моему, пусть ходит в вечернюю. Как мы с тобой. Она же не пойдет в дневную, даже если мы ее пошлем. Она такая.

— Вот здорово. Это уже просто подлость.

— Послушай-ка. Если бы мать узнала, как ты сейчас живешь, что бы она подумала? Работаешь до полуночи, копишь деньги по крохам. Она наверняка сказала бы, что не нужны ей деньги такой ценой. Да и Нобу тоже.

Кэндзи глубоко закусил нижнюю губу.

— Это подлость, то, что ты говоришь. Мы же условились: дать Нобу окончить дневную школу и устроить ее на приличную службу. Ты говоришь, в вечернюю. Это значит поставить ее в такое же положение, в каком сейчас мы с тобой, так?

— Вечерняя школа тоже школа, — ответил он, чувствуя себя негодяем.

— Чепуха! Ты прекрасно знаешь, что вечернюю школу никто за школу не считает. Там до выпуска доходит меньше трети. И ты хочешь, чтобы сестра училась в такой школе?

— А сам-то ты зачем в вечернюю ходишь? Да еще подвизаешься в ученическом совете.

Кэндзи опустил глаза. Лицо его мучительно скривилось.

— Ты пишешь в школьной газете, что вечерняя школа замечательная вещь. И ты же говоришь, что не хочешь отправлять свою сестру в вечернюю школу. Собственная сестра, значит, другое дело?

— Это подло. Ты не имеешь права так говорить.

От этих слов его горькое оцепенение из-за Тамиэ вдруг перешло в злость. Поднялось неистовое желание разом сдуть все, что осело и скопилось у него внутри. Он с ненавистью посмотрел на брата. Это из-за Кэндзи у них с Тамиэ все сорвалось.

— Я, значит, подлый, а ты какой? Ты же весь изолгался! — выпалил Микио, ощущая, как холодок ползет по спине. — Читал я эту твою газетную заметку. Что ты там говорил?

Как-то одна газета занялась проблемой сокращения числа учащихся в вечерних средних школах второй ступени и решила опубликовать серию материалов о ребятах, которые там учатся. Выбор пал на Кэндзи, о нем написали. Заметка была выдержана в доброжелательном духе, Кэндзи изобразили серьезным юношей, который не боится труда. Были названы и школа, и имя Кэндзи. Кто-то сказал ему о заметке, и он прочел ее.

— Говорил, что хочешь стать учителем. Хочешь стать учителем вечерней школы и попробовать серьезно учить таких же, как ты, учеников.

— Верно. Я правда этого хочу.

— А я говорю, врешь.

— Откуда тебе знать, что я думаю?

— Да ты просто хочешь выбраться из нынешнего своего положения. Кончишь университет, станешь учителем — какая разница, вечерняя школа будет или дневная. Уже будешь человеком другого мира, чем вечерники. Что толку, что ты с ними будешь в одних стенах, разница-то огромная. Ты посмотри хотя бы на наших учителей.

— Да неправда это!

— Точно тебе говорю. Да ладно, я не против. Скорее даже хочу этого. Потому что у тебя есть силы карабкаться вверх. Но мне противно, что ты все ищешь этому всякие обоснования. Я, мол, теперь знаю, какая замечательная штука вечернее отделение в этой школе. И хочу стать учителем вечернего отделения, чтобы продолжить дело. А я тебе говорю, все это вранье. Ты просто становишься в позу, больше ничего.

— Вот, значит, как ты обо мне думаешь?

Микио сделалось невыразимо скверно. Он уже сам не понимал как следует, что говорит.

— Может быть, сейчас ты действительно веришь в это. Так ведь выгодней. Нужно же какое-то знамя справедливости для собственного воодушевления. Но со стороны все это выглядит ужасно противно. Хочешь карабкаться вверх, карабкайся что есть сил. И уж не беспокойся тогда, как на это посмотрят!

Кэндзи смотрел на брата с удивлением и гневом, но вдруг усмехнулся.

— Красиво говоришь. Ну что ж, если ты так считаешь, пусть будет так. В общем, ты не желаешь посылать сестре деньги на учебу. В этом, видно, все дело. Но только если кто становится в позу, так это ты. Ну, да ладно. О Нобу я позабочусь.

Микио плеснул себе виски в стакан и залпом выпил. В янтарной жидкости тоже осела белая пыль. Ему почудилась комната в деревянном доме и фигура матери, склонившейся над горой надомной работы на столе.

— А знаешь, может, ты и прав. Но насчет Нобу я не могу иначе. Это же свои, родные! А тебе, я смотрю, давно уже невдомек, что такое родные. И мать тоже нельзя до бесконечности заставлять жить в этом городишке. Надо скорее перетащить ее сюда. Это хоть ты понимаешь?

— Понимаю.

— Не жалеешь ты ни мать, ни сестру. Себя и то не жалеешь, ничего тебе не хочется. Иначе разве стал бы ты жить с такой девкой?

Микио поднял голову.

— Ты о Тамиэ?

— Скажи, зачем ты с ней связался? Конечно, это, наверно, развлечение, но…

— Я смотрю на это серьезно.

— Ты знаешь, что она за девка?

— Это не имеет никакого значения.

— Имеет. В том, что ты несешь такую бессовестную чушь, она тоже виновата.

— Неправда это!

— Ты просто ничего не знаешь.

Кэндзи сжал кулаки и пристально посмотрел на брата.

— Она же спит с кем угодно. Она за кем хочешь побежит, если настроение будет. Это бы еще полбеды. Как ты полагаешь, на какие деньги она живет?

— Я знаю, на какие!

Он сказал, что Тамиэ работает в баре. Кэндзи покачал головой.

— Только для вида. Она там залучает мужиков побогаче и продается им. Ты что, слепой, что ли?! И все потому, что ей хочется погулять, а не на что.

— Это ты ничего не знаешь про Тамиэ. Она совсем не такая.

Но тут же ему вспомнился курчавый парень.

— Я бы молчал, если бы она любила тебя и вы жили бы вместе. Но у нее все навыворот! Сейчас она с тобой, а завтра уйдет еще к кому-нибудь. Если ты с ней не развяжешься, то станешь когда-нибудь таким же, как она, — пустым, безразличным, жестоким.

— Тамиэ не такая, — повторил Микио с дрожью в голосе.

— Она губит всех, кто с ней водится. Заражает наплевательским отношением ко всему на свете. У нас в классе кое-кто из-за нее уже бросил школу. Она нарочно это делает. Кто посерьезнее — прилипает к тому и губит. Так что когда она ушла из школы, я вздохнул спокойно.

Ему вспомнилось, что сказала Тамиэ: «Кэндзи-то мне нравился, да я ему не понравилась».

— Но ты же работал с ней в ученическом совете. Говорил, что она здорово работает. Может быть, она действительно любит погулять, но на самом деле она хороший человек.

— Дрянь она, — сухо возразил Кэндзи.

— Какое у тебя право судить других? Сам-то ты разве лучше?

— Нет, не лучше! Но про эту девку говорю тебе: она дрянь. Если будешь иметь с ней дело, сам станешь дрянью. Вот ты уже из школы хочешь уйти, про мать и сестру забыл.

— Тамиэ здесь ни при чем. Это мое дело.

— Неправда.

Он со злобой посмотрел на брата. Кэндзи ответил ему таким же враждебным взглядом. За спиной у Кэндзи висела густая пыльная мгла.

Он искал слова. Такие слова, которые помогли бы ему разбить Кэндзи и прогнать мглу.

— Я понял, чего ты боишься. Если я стану жить с Тамиэ, тебе одному придется заботиться о матери и Нобу. Может, и в университет не сможешь поступить. Вот о чем ты думаешь.

— Да ты что? Что ты говоришь! — Кэндзи переменился в лице.

— Именно так. Ты такой. Для тебя собственное благополучие важнее всего. Говоришь красивые слова, а суть-то именно в этом.

Кэндзи сжал кулаки от обиды.

— Значит, не веришь, что я о тебе беспокоюсь?

— Болван! За кого ты меня принимаешь! — И вне себя он запустил в Кэндзи стаканом. Стакан попал Кэндзи в бровь и со звоном откатился к двери. Оба одновременно вскочили и стали по обеим сторонам котацу, с ненавистью глядя друг на друга.

Скверно, что он сказал то, чего не думал. Но все-таки сказал, а раз сказал, следовательно, думал, хотя бы в глубине души. И это было совсем уж скверно. Кэндзи не отрываясь смотрел на него налитыми кровью глазами. Закушенные губы дрожали от сдерживаемого крика. Микио почувствовал, что приперт к стене, и от этого он перестал понимать самого себя. Его приперли к стене и Тамиэ, и младший брат. Он попытался вывернуться, и тогда-то окончательно обнаружилось, насколько он жалок.

Он стоял напротив Кэндзи натянутый, как струна. Но внезапно в нем что-то надломилось. Он застонал. Фигура брата расплылась у него перед глазами.

— Я хочу, чтобы ты понял. На самом деле Тамиэ не такая. По крайней мере, для меня она не такая. Хуже всего то, что я никак не пойму, что происходит со мной. Что-то такое, что было во мне первое время, когда мы только приехали в этот город, — что-то такое исчезло. Вот я, вот мир. Я и мир существуем раздельно, но в какой-то момент эта ясность пропала. Я и мир вдруг перемешались, и то и другое стало непонятным, а потом я, кажется, утратил ко всему интерес. Но когда я вижусь с Тамиэ, я вижу в ней себя. Сквозь нее неясно просвечивает мое собственное «я». Вот в чем дело. А может быть, и у Тамиэ тоже так. Были моменты, когда я точно чувствовал это.

Микио без сил опустился на сиденье. И только повторял, проводя по лицу руками: «Тамиэ не такая». Кэндзи продолжал стоять и растерянно смотрел на него.

— Впрочем, — немного спустя Микио поднял голову, — тебе нечего беспокоиться по поводу Тамиэ. Она больше не придет сюда.

— …

— Ты вчера был здесь, верно? Тамиэ мне сказала. Ей этого хватило.

— Но я ничего такого не говорил, — встревоженно ответил Кэндзи. Похоже было, что он несколько смущен состоянием брата.

— Ты-то ничего не говорил, но Тамиэ сразу все поняла. Она чуткая.

Он знал, почему она чуткая. Это была чуткость не однажды раненной души.

— Ну, хватит. Кончено. Но я хочу, чтобы ты знал: Тамиэ совсем не такая, как ты считаешь.

Некоторое время оба были погружены в свои мысли. В дверь постучали. Кэндзи ответил, и в комнату заглянула Тасиро-сан.

— Что-нибудь случилось?

Микио отвернулся. Он не хотел, чтобы кто-нибудь видел его лицо.

— Да нет, ничего, — хмуро ответил Кэндзи.

— Ну тогда хорошо. А то я что-то забеспокоилась.

— Правда, ничего.

— Ясно. А вы, мальчики, знаете, что приходила Тамиэ-сан?

Микио поднял голову. Тасиро-сан была явно встревожена.

— Я собралась кое-что купить, выхожу, а она стоит у этой двери. «Что такое, ключ не открывает?» — спросила я ее, а она в ответ покачала головой. Я ушла, а когда вернулась, вижу, Тамиэ-тян бежит по коридору. Я окликнула ее, но она меня не заметила и выскочила на улицу. Лицо у нее какое-то странное было.

Братья переглянулись. Неужели она слышала их разговор? Микио охватило недоброе предчувствие. Тасиро-сан еще не успела поставить сумку с покупками. Выходит, Тамиэ стояла там только что. Микио выбежал в коридор. Кэндзи что-то крикнул, но он не слышал.

VI

Целых три дня он не ходил на работу. Теперь он уже не мог сослаться на болезнь матери, пришлось позвонить и сказать, что ему самому нездоровится. К телефону подошел Камидзаки, но, как ни странно, равнодушно сказал: «Ну что ж». Кто его знает, что он при этом подумал. На него уже махнули рукой: мол, делай что хочешь. И на второй день он просто прогулял, никому ничего не сообщив.

Он не ходил на работу, потому что искал Тамиэ. Но Тамиэ всегда сама приходила к нему, и искать ее было негде. Оставалось только сидеть дома и ждать. Несколько раз он выходил поесть, но с полпути возвращался обратно: а вдруг она придет именно сейчас? Запершись в комнате, он прислушивался к каждому звуку. Он сам не отдавал себе отчета, почему с ним такое творится. Может быть, Кэндзи прав, и Тамиэ действительно всего лишь никчемная девка, может быть, он просто придумал ее такую, какая ему нужна. Но как бы то ни было, сейчас он не мог потерять Тамиэ: это означало бы потерять все, что у него было.

Время от времени к нему заглядывала Тасиро-сан. Она работала и появлялась только вечером. Увидев, что он сидит в темной комнате, она встревоженно заговаривала с ним о каких-нибудь пустяках. Света он не зажигал: боялся, что если Тамиэ придет и поймет, что он дома, то сразу же уйдет, не заглянув в комнату. У него оставались кое-какие ее вещи, и он был уверен, что она придет за ними. Он не знал, что ей скажет, но возлагал на это мгновение все свои надежды.

— А ты не пробовал сходить в бар, где Тамиэ-тян работает? — спросила Тасиро-сан.

У него в голове словно повернули выключатель. Почему же он до сих пор не додумался до этого? Он выругал себя за бестолковость.

— Сходи сегодня же. Наверняка застанешь ее там. А если даже и не застанешь, что-нибудь да узнаешь. А если она придет, пока тебя не будет, я ее задержу.

Он не спрашивал названия бара, но знал, что он находится прямо перед станцией электрички, так что найти его будет легко. Тамиэ приходила в бар после восьми, можно было приехать чуть пораньше и подождать на станции. Выход там только один. Приехав туда, он спрятался за массивный бетонный столб. По надземной эстакаде к платформе подходили электрички, и по бетонной лестнице поспешно спускались ехавшие с работы пассажиры; они тут же исчезали — кто в ближайшем метро, кто на торговой улице через дорогу. И каждый раз он высовывался из-за столба и следил за выходящими со станции. Холодный ветер раздувал рукава его пальто, ворошил волосы. Засунув руки в карманы, он ежился и притоптывал. Так прошло около двух часов, но Тамиэ не появилась.

Оттуда, где он стоял, бар тоже был виден. Он находился в самом начале улочки, на ней теснились разные кафе и закусочные. На всякий случай Микио прошелся по улочке, но, судя по вывескам, там были только мелкие забегаловки, баров больше не было. Значит, Тамиэ могла работать только там. Однако в баре ему не хотелось с ней встречаться. Там наверняка есть посетители, серьезного разговора не получится. Самое лучшее было бы поймать ее здесь и повести куда-нибудь, где можно было бы поговорить с глазу на глаз. Он подождал еще полчаса. Пассажиров стало меньше, станционные контролеры закрыли половину контрольных пунктов и ушли в дежурку. Продавец жареных осьминогов увез свой ларек с красной занавеской. Одна за другой начали свертывать торговлю и фруктовые лавочки перед баром.

Наконец он отказался от мысли дождаться ее здесь и вошел в бар.

— Добро пожаловать, — встретила его невысокая женщина, молодая с виду, хотя ей под сорок. Он заказал виски с содовой и сунул в рот сигарету. Большеглазая девушка с тонким лицом тут же поднесла ему зажженную спичку. Это наверняка Миттян. А та первая женщина, вероятно, хозяйка. Ну, а полная женщина лет за сорок, что-то жарящая на газовой плитке, это Макисан, догадался Микио, припомнив, что ему рассказывала Тамиэ. Кажется, Маки-сан в дневное время работает медсестрой, а Миттян служит в какой-то фирме, здесь они подрабатывают по вечерам. У хозяйки есть родители и еще какой-то родственник, который не может работать, и она содержит их на доходы от этого бара. Она умеет угодить посетителям, и дела ее идут хорошо. Все это понемногу сообщила ему Тамиэ. Кэндзи говорил, что она тут ловит мужчин: судя по бару — непохоже. Это была окраина, тут все по-простому. Его немного успокоило, что Тамиэ работает в таком месте. У стойки сидело несколько человек. Их обслуживала хозяйка. Шел какой-то обычный разговор. Он выпил еще один стакан. Ему хотелось поскорее захмелеть. Может, тогда у него достанет храбрости спросить про Тамиэ.

— Тебя зовут Миттян, верно? — положив руки на стойку, спросил он у большеглазой девушки.

— Верно.

— А вон там Маки-сан, правильно? Я хоть и первый раз в этом баре, а знаю.

— Ой, откуда же?

Миттян, кажется, заинтересовалась; приоткрыв рот, она смотрела на Микио словно подернутыми влагой глазами.

— Слышал от Тамиэ.

— От Тамиэ-тян? Вы знаете Тамиэ-тян?

— Да, мы вместе учились.

Тут подошла хозяйка.

— Вы знакомый Тамиэ-тян?

— Ага.

— Виделись с ней в последнее время?

— Виделся несколько дней назад, кажется, это было десятого числа. Она тогда сказала, что пойдет сюда…

— Десятого? Маки-сан, не помнишь, когда Тамиэ-тян была здесь в последний раз? Десятого ее, кажется, не было.

— Да… десятого вроде не было.

— Значит, она давно не приходила?

— Очень. И никаких от нее вестей. Я уж немного беспокоюсь.

— Видите ли, у меня к Тамиэ дело. Может быть, вы мне скажете, где она живет?

Хозяйка взглянула на Микио.

— Понимаете, у меня ее вещи, хочу передать.

— А как вас зовут?

— Тэрасима. Микио Тэрасима. — Он пальцем написал иероглифы своего имени на стойке.

— Так это вы Тэрасима-кун!

Тамиэ рассказывала о нем, но он не знал, как подробно.

— Маки-сан, ты не помнишь, где Тамиэ живет? В районе Ота, по-моему.

— Фукутомисо называется. Вилла Фукутоми. Только это было довольно давно. Еще когда она работала в больнице, — сказала Маки-сан, упираясь толстыми руками в бока. — Она ведь несколько раз меняла адрес, так что не знаю. Но она сюда обязательно придет. Так уж бывало.

— Она давно здесь работает?

— Года два. Дольше, чем все остальные. Только Маки-сан дольше работает. Правда, бывает, что Тамиэ по полгода не появляется. У нее сейчас, кажется, неприятности. А у вас с Тамиэ что? Любовь, конечно?

Микио молчал. Отрицать не имело особого смысла: женщине такого возраста не стоит труда догадаться об отношениях молодого парня и девушки.

— Что случилось? — тихо спросила хозяйка. — Вы разошлись?

Микио покачал головой. У хозяйки были большие глаза. Они ласково светились, как у маленького зверька. Толстощекая Маки-сан весело улыбалась гостю. Он не пробыл в баре и часа, а казалось, что здесь ему все давно знакомо и близко. Тамиэ, несомненно, привязана к этому месту. Он отчетливо это понял.

— Как вы назвали ее дом?

— Фукутомисо.

— Это где же?

— Кажется, она говорила, что где-то возле станции Кодзия. Да, точно. Тамиэ-тян как-то раз прислала мне открытку, и там был адрес.

— А она у вас не сохранилась?

— Нет, куда-то задевалась.

Он попросил счет.

— Если увидитесь с Тамиэ-тян, передайте, чтобы она позвонила. Скажите ей, хозяйка говорит, чтоб она приходила. Непременно, прошу вас, — сказала хозяйка.

Он кивнул.

— Можно попросить ваши фирменные спички? В любом случае я вам позвоню.

Чтобы найти дом под названием Фукутомисо, он решил заглянуть в телефонную книгу. Он знал, что это район Ота, и если этих Фукутомисо окажется несколько, нужный дом нетрудно будет отыскать. Он вошел в телефонную будку и разыскал в книге Фукутомисо. В городе оказалось три дома с таким названием, но ни один не был в Ота. Значит, либо иначе пишется[53], либо там нет телефона. Нет, Фукутоми по-другому не написать, да и может ли быть сейчас многоквартирный жилой дом без телефона? Впрочем, в доме, где живет он, общего телефона нет, хотя в комнатах есть. Это часто бывает, когда владелец или управляющий живут в другом месте. Значит, ничего другого не остается, как пройтись по окрестностям станции Кодзия.

На следующий день Микио пошел на работу. Поскольку он прогулял целых три дня, рассчитывать на приветливость Камидзаки не приходилось, могли вызвать и к начальнику отдела. Но ему уже не очень хотелось оставаться в этой фирме. К счастью, он догадался сказать Камидзаки:

— Похоже, что со школой ничего не получится, так что я готов поехать в Ацуги.

Кажется, после этих слов Камидзаки немного подобрел. Может быть, потому ему и дали благополучно доработать до конца дня и к начальнику отдела не вызывали. Ему стало казаться, что он делает глупость. Интересно, какой у них будет вид, если после получки он подаст заявление об уходе? Он посмотрел на Камидзаки, но тот не обращал на него никакого внимания. Может, и фирма так же смотрит на это? Впрочем, ему было все равно. Он думал о том, как найти дом под названием Фукутомисо.

После работы Микио поспешно переоделся и вышел за ворота. Его окликнула девушка из канцелярии. Это была та самая девушка, с которой он говорил по телефону, когда собирался в поездку с Тамиэ.

— Пойдемте вместе, а? — предложила она.

Ему показалось, что она хочет ему что-то сказать, но он спешил и отказался. Торопливо шагая, он размышлял: что же она хотела ему сказать?

Микио вышел на станции пересадки, сел на электричку и доехал до станции Кэйхин-Усуда. Там он сел на маленькую электричку старого типа. Это была ветка до аэропорта Ханэда. Он впервые ехал по этой линии. Держась за висячие ремни, он разглядывал неухоженные улицы, вдоль которых теснились заводы и склады. Начинало темнеть, небо было мрачное…

Станцию окружали торговые улицы, по которым суматошно сновали вечерние покупатели, торопясь сделать покупки к ужину. Он остановился посреди этой сутолоки и задумался, куда идти. Одна прямая улица вела к берегу моря. Он побрел по ней и вскоре оказался у лавки, торгующей рисом. Перед торговым автоматом молодой парень грузил виниловые мешки с рисом на тележку. Он спросил у парня насчет Фукутомисо. Тот задумался:

— Что-то не слыхал. Многоквартирные дома есть вон там, за углом, несколько штук. А какой номер?

Он сказал, что не знает, и парень озадаченно умолк. Микио пошел по улочке, которую ему указали, разглядывая каждый многоквартирный дом, но они были построены совсем недавно. Оставалось разве что обойти все подходящие дома в районе станции. Он бродил так почти час. Вскоре стало совсем темно, и разбирать названия домов на табличках уже не удавалось. Кружа по улочкам, он потерял дорогу к станции. Ориентируясь на далекий шум прибывающих и отходящих электричек, Микио попытался выйти к станции, но в конце концов оказался еще дальше от нее. Он растерянно остановился и вдруг заметил девочку лет десяти, прислонившуюся к телеграфному столбу. Несмотря на холод, на ней была короткая юбочка и гольфы. Он подошел поближе, она взглянула на него. У нес были большие глаза. Незаметно было, чтобы она испугалась, но от холода она вся дрожала мелкой дрожью.

— Что ты здесь делаешь в такой холод?

— Жду маму, — глядя ему в лицо, ответила девочка.

— Надо бы дома ждать.

— А я поссорилась со старшим братом.

— Ах, вот оно что.

Он почувствовал, что не может просто так уйти. Вспомнилась собственная сестренка.

— А я, понимаешь, заблудился. Не скажешь, как добраться до станции?

— Станции? Знаю. Давайте, я вас доведу.

— Да? Ну спасибо, ты уж извини меня.

Девочка сразу же двинулась в путь. Он пошел рядом, и тут ему пришло в голову спросить:

— Ты не знаешь, тут поблизости есть такой дом — Фукутомисо?

Девочка остановилась.

— Знаю. Это мой дом.

— Твой дом? — Он изумленно посмотрел на нее.

— А вы, дядя, кто?

— Дядя? Меня зовут Тэрасима. А в этом доме не живет такая девушка — Тамиэ? Тамиэ Ёсимура.

— Дядя, вы друг моей старшей сестры? — Она подняла на него свои большие глаза. Этого он не ожидал. Кроме отца, Тамиэ ни о ком из своей семьи не рассказывала.

— А что, твоя сестра сейчас дома?

— Нет. Иногда, правда, приходит.

— A-а. Она где-нибудь в другом месте живет?

— Это я не знаю.

— Тогда, может, ты проводишь меня к себе домой?

— Хорошо.

Девочка без всякой опаски повернула обратно. Он сильно заволновался. До сих пор Тамиэ всегда приходила к нему сама, он никогда не искал ее. Не знал, где искать. Она вольно странствовала, ничто не связывало ее прочно с остальным миром. Только что она была у него, и вот уже исчезает вдали, словно постепенно тускнеющий образ. Теперь ему показалось, что он наконец-то дотронулся до настоящей Тамиэ.

На улочке было темно. Фонари слабо светились, и это только усугубляло темноту. Внезапно он заметил, что девочки нет рядом. Ее белые гольфы только что мелькали чуть впереди и вдруг исчезли, как будто их и не было. Он остановился и огляделся вокруг.

— Ты где? — неуверенно позвал он.

— Здесь! — Из темноты высунулось белое личико девочки. Он не заметил, как оказался перед старым деревянным домом. Вход его был разинут широкой пастью, прямо на улицу. Слева была застекленная дверь, но ее крест-накрест заколотили досками, стекла местами были разбиты. Вслед за девочкой он вошел в дом. С двух сторон довольно широкого коридора смотрели друг на друга темные комнаты. Падавшая откуда-то слабая полоска света освещала разбросанные пустые коробки, поломанную мебель, газеты и журналы, пустые бутылки и прочий хлам. Девочка быстро прошла коридор и поднялась по лестнице справа. Примерно на середине лестницы была площадка, над которой висела голая лампочка. Здесь тоже было полно хлама.

— Вот это и есть мой дом, — сказала девочка. Она открыла единственную дверь, из которой сочился свет. Они оказались в маленькой, метров семи, комнате. Мальчик школьного возраста смотрел телевизор. Он оглянулся, но тут же опять повернулся к экрану.

— Добрый вечер, — сказал Микио, но ответа не последовало. Засунув руки в карманы, он остался стоять у входа. Буфет, гардероб. И тут же, на виду, все, что положено в них держать. Из стенного шкафа торчали постельные принадлежности, висячие полки были заставлены так, что прогибались. Отовсюду свисала одежда и разные тряпки. Но удивительная вещь: посреди этой комнаты, заваленной барахлом так, что некуда было ступить, красовался совершенно неуместный здесь аквариум. В нем плавало десятка полтора рыбок разной величины.

— Здорово! Это ты наловил? — обратился он к мальчику.

Тот пристально посмотрел на него и кивнул головой.

— Это все морские рыбы. Где же это ты наловил их?

— В Токийском заливе, — ответил мальчик, продолжая смотреть телевизор. У него было смуглое лицо и резко очерченный подбородок. Вот оно что. Отец этого мальчика был рыбак. Возможно, для мальчика этот аквариум — как бы образ отца.

— А с кем ты ходишь на рыбалку?

— Один хожу.

— С товарищами не ходишь?

— Не хожу. Один хожу.

— Неправда. Разве со старшей сестрицей не ходишь? — вмешалась девочка. — С сестрицей-то?

— Заткнись ты, — сердито посмотрел на нее мальчик. Схватив первое, что попалось под руку, он замахнулся на нее.

Девочка быстро спряталась за спину гостя.

— А вы кто такой? — послышался в это время женский голос. В коридоре стояла женщина средних лет с большим мешком в руках.

— Он сказал, что он друг старшей сестры, — сказала девочка.

Женщина, волоча мешок, вошла в комнату.

— Тамиэ нет.

Он сказал, что очень хотел бы видеть Тамиэ. Женщина с глубокими морщинами на бледном лице недобрым взглядом смотрела на него.

— А мне какое дело. Я сама хотела бы ее видеть. Только и знает, что гулять, совсем не хочет зарабатывать.

— Она давно не приходила?

— Давно. Послушайте, а вы-то кто? Приходите в чужой дом… Что вам от Тамиэ нужно? Если она вам должна, так ошиблись дверью. Сами видите… как мы живем.

— Да дело не в этом.

— А в чем же?

— …

Видя, что он не знает, как ответить, мать Тамиэ вдруг расхохоталась. Смех был мрачный, истерический.

— Тут уже и раньше приходили вроде вас. Вы тоже, видно, такой же непутевый. А ну уходите, — она угрожающе повысила голос, — убирайтесь вон!

Его вытолкнули в коридор.

— …понимаешь, привела его, — услышал он голос мальчика.

— Дура! — крикнула мать, затем послышался плач девочки.

Не в силах больше оставаться здесь, он стал спускаться по лестнице. Что-то выскочило у него из-под ног. Приглядевшись, он увидел большого серого кролика.

VII

Прошло уже десять дней, как Тамиэ исчезла. Микио жил прежней жизнью — работа и дом. Он уже не так стремился разыскать Тамиэ. Но не потому, что она была ему ненужна. После того как он побывал в том полуразрушенном доме и увидел ее семью, он почувствовал к Тамиэ еще большую привязанность. Почему, он и сам не понимал. С виду он жил спокойно, но в душе царила страшная пустота. Все было ему безразлично. Вернувшись с работы, он наскоро ел, потом слушал радио либо валялся просто так.

Но однажды вечером, когда он пришел с работы, стиравшая в ванной Тасиро-сан схватила его за руку. Она придвинулась к нему вплотную и тихо сказала:

— Тамиэ-тян пришла!

Вначале он не поверил.

— Только выглядит она как-то странно, ты с ней поосторожней.

Он неслышно открыл дверь и увидел ее. Она сидела спиной к нему, уронив голову на котацу, длинные волосы разметались по красному узорчатому покрывалу. Он сел напротив и стал смотреть на ее бледное лицо с закрытыми глазами.

Немного спустя она подняла голову. Лицо было отекшее, помятое. Ему показалось, что перед ним белый прямоугольник окна, в котором ничего не видно. Глаза Тамиэ утратили блеск и смотрели невидящим взглядом.

— Что с тобой? Ты, по-моему, очень устала.

— Да, устала, — хрипло ответила Тамиэ.

— Хочешь кофе? Или лучше виски?

— Не надо. Дай воды.

Она жадно выпила и попросила еще. Когда он протянул ей стакан, она развернула на коленях маленький бумажный пакетик, положила в рот несколько белых шариков и запила водой.

— Где ты была? Я искал тебя.

— Путешествовала.

— Куда? Опять захотелось увидеть море?

В нем все горело, но он старался говорить шутливым тоном.

— В разные места. С разными людьми.

Он замолчал. Все оборвалось внутри, словно он получил удар ниже пояса. За спиной Тамиэ поднялись черные тени мужчин.

— Ты, говорят, был у меня дома?

— Да, искал тебя. И в бар тоже ходил.

— Зачем тебе понадобилось ходить ко мне домой?

Тамиэ сделала еще один глоток. На него вдруг напала болтливость. Тусклые глаза Тамиэ постепенно раскрылись, словно готовые поглотить его.

— Ты, значит, водила младшего брата ловить рыбу. Рыбки, которые в аквариуме, они ведь все морские. Их надо червем кормить, они прожорливые. И еще я кролика видел. Серый, большой. Это тоже ваш?

— Ты с мамой моей виделся, я слышала.

— А, да, я без спросу заявился, и она меня здорово обругала.

— Зачем ты ко мне домой ходил? — повысила голос Тамиэ.

— …

— Впрочем, ладно. Что уж теперь, в самом деле.

Тамиэ один за другим глотала шарики из бумажного пакетика и запивала их водой.

— Маме я отдала все деньги. Румико — книги, Хитоси — спортивные ботинки. Кстати, как у тебя дела. В школу ходишь?

— Бросил.

— А ведь Кэндзи тебе говорил. Дурак ты.

— Кэндзи ничего не понимает.

Ему вспомнился тот вечер.

— Это ты ничего не понимаешь. Впрочем, дело твое.

— Вот и я говорю. Хочу уйти на другую работу. Мне уже там невтерпеж, там просто задыхаешься. Буду опять водить грузовик. На нем заработаешь больше.

Локоть Тамиэ соскользнул со стола, и она медленно упала на стол вниз лицом.

— Что с тобой?

Он потряс ее за плечи. Тамиэ подняла голову и взглянула на него. Глаза ее блуждали.

— У тебя что-нибудь болит?

— Ничего не болит. Устала.

— Хочешь, поспи немного.

Тамиэ слабо усмехнулась.

— Опять Кэндзи скажет, что я порчу тех, кто имеет со мной дело.

— Не обращай внимания, мало ли что он говорит.

Тамиэ оперлась руками о стол и поднялась.

— Я ухожу.

— Куда ты?

— Все равно куда. Сюда уж больше не приду.

Она нетвердой походкой направилась к двери. Сначала он решил, что она пьяна. Но тут ему бросилась в глаза маленькая плоская коробочка, валявшаяся там, где сидела Тамиэ. Он поднял ее. Это была упаковка от болеутоляющего лекарства. Он пригляделся: коробочка была не одна. Тамиэ высыпала их содержимое в бумагу и понемножку глотала. Он в испуге побежал вслед за ней. Она брела по коридору, качаясь из стороны в сторону.

— Что случилось? — Возле ванной стояла с ведром в руке Тасиро-сан. Тамиэ начала наклоняться вперед и навалилась на нее. Обе упали. Он подбежал и поднял Тамиэ. Голова была вся мокрая, на нее пролилась вода из ведра.

— Она выпила лекарство, — сказал он.

Тасиро-сан похлопала Тамиэ ладонью по щекам. Она чуть приоткрыла глаза, но тут же голова ее свесилась.

— Я отнесу ее в больницу.

С помощью Тасиро-сан он взвалил совершенно обессилевшую Тамиэ на спину и понес в больницу, что была в конце улочки. Тасиро-сан позвонила, выглянул мужчина средних лет, врач.

— Мы ничем не поможем. Вы же видите, у нас родильный дом.

— Но вы же можете оказать первую помощь.

— Лучше наберите сто девятнадцать. Тут «скорая» нужна.

— Ну хоть что-нибудь сделайте!

— Что значит «что-нибудь»? У нас нет такого оборудования.

Микио держал на спине тяжелое тело Тамиэ и с возмущением слушал, как длится этот диалог. А в это время по телу Тамиэ расползается белый яд.

— Тогда разрешите от вас позвонить. — Тасиро-сан решительно отворила едва приоткрытую дверь и вошла. Вскоре она выглянула и сказала: — Неси на главную улицу. Сюда машина не проедет.

Он пошире расставил ноги, поднял Тамиэ повыше и рысцой побежал по улочке. Тамиэ была довольно тяжелой, и быстро бежать он не мог. На главной улице было многолюдно: уже спускались сумерки. Все опасливо обходили человека с безжизненной женщиной на спине.

— Эй, вот сандалии, — догнала его Тасиро-сан. Только тут он заметил, что не обулся.

Вскоре перед ними остановилась машина «скорой помощи». Из нее высыпали люди в белом и быстро развернули носилки.

— Вся мокрая, — сказал один из них, когда Тамиэ сняли с его спины и уложили на носилки. Тасиро-сан спросила у мужчины в форме санитара, который слез с водительского места, где находится больница. Микио словно оцепенел.

— Можете с ней поехать, — сказал ему санитар. Тамиэ была уже в машине.

— Я потом приеду, привезу во что ей переодеться, — крикнула Тасиро-сан ему вслед.

«Скорая» помчалась по оживленной мостовой, завывая сиреной. Ярко освещенная торговая улица была полна людей. Они на мгновение переводили взгляд на машину и тут же возвращались к своим делам. Эта улица, которую он видел каждый день, сейчас казалась ему чем-то страшно далеким, как неведомый заграничный город на экране телевизора.

— Так вы говорите, она выпила лекарство? — обратился к нему мужчина в белом. — Болеутоляющее, да? Не знаете, сколько примерно выпила?

Он немного подумал, потом ответил, что точно не знает, но коробочек было как будто три.

— Три коробочки, говорите…

— Может быть, и немного больше. На моих глазах она примерно столько выпила.

— Да, нехорошо…

Мужчина наклонился над Тамиэ и маленьким карманным фонариком осветил ее зрачки. Некоторое время машина мчалась по темной улице. Это была дорога поверх бывшей реки, ныне заключенной в трубу.

— Она вам кто?

Он немного подумал, потом ответил, что они живут вместе.

— Совсем молодая. С родителями связаться можете?

— Да, я был у них дома, но точно адреса не помню.

— Плохо. Всякое может быть.

— Я обязательно им сообщу. Эта женщина, что была с нами, ее зовут Тасиро-сан, она должна потом подойти. Тогда я пойду, сообщу.

— Хорошо. Только, конечно, после того, как ее осмотрят в больнице.

Машина пересекла шоссе, снова очутилась на оживленной торговой улице и вскоре остановилась перед больницей. Это была небольшая четырехэтажная больница с вывеской «Хирургия» и фамилией владельца на неоновой вывеске. Видимо, сюда уже сообщили: у дверей ждали медсестра и врач.

— Везет тебе. Редко бывает, чтобы все шло так гладко, — сказал ему мужчина в белом.

Носилки с Тамиэ сразу же отнесли в операционную. Из-за спины санитаров Микио видел, как ее уложили на операционный стол, покрытый зеленой клеенкой. Тут его стал расспрашивать врач. Вопросы были почти те же, что и в машине.

— Надо было взять с собой пустые коробочки, — заметил врач.

Аппарат для промывания был готов. Тамиэ вставили в рот резиновую трубку, и вода полилась. Тамиэ мучительно корчилась. Медсестры удерживали ее на боку. У нее вырвался стон, похожий на крик больной птицы. Наконец врач сказал:

— Так, хорошо, пусть вырвет.

Изо рта у Тамиэ хлынула желтая пена. Потом ей снова ввели резиновую трубку, по которой в желудок пошла вода. Так повторялось много раз.

— Ну, больше уж такой глупости не сделает, — сказал санитар. — Она как будто без сознания, а то ведь это тяжелая операция.

Он вдруг вспомнил рассказы о пытках водой. Палач вливает в человека огромное количество воды, потом переворачивает и топчет сапогом его живот. Тогда изо рта фонтаном вырывается вода. То, что сейчас делают с Тамиэ, — это и есть такая пытка, подумал он, покрываясь потом.

— Пожалуй, достаточно, — сказал врач.

Врач помоложе занялся исследованием того, чем вырвало Тамиэ. В этот момент сестра стала снимать с нее одежду. Она разом стянула брюки и трусики, и нижняя половина тела Тамиэ осветилась ярким светом операционной. От обнаженного тела распространился запах. Точными движениями сестра продолжала раздевать девушку. Он смотрел на нагую Тамиэ, не отводя глаз. Его глаза — все равно что глаза врачей, но ему хотелось избавить Тамиэ от оскорбительного взгляда санитаров.

— Палата на втором этаже, отнесите туда, — сказала сестра, кончив обтирать тело. Тамиэ завернули в простыню, и санитары понесли ее на второй этаж.

— Ну, я думаю, оснований для беспокойства нет, но болеутоляющее в таком количестве может повредить печени. Так что несколько дней ей надо побыть в больнице, — сказал врач. Микио пригласили в канцелярию и дали заполнить необходимые документы.

— По правде говоря, следовало бы и в полицию сообщить, но доктор говорит, вроде бы ничего, так что пусть останется между нами, — с мягкой улыбкой произнес санитар.

— Спасибо.

— Только смотрите за ней хорошенько. Не знаю уж, в чем там у вас было дело, но здесь рана глубже. — И мужчина показал себе на грудь.

Тамиэ в этот вечер не просыпалась. Даже когда пришла Тасиро-сан и надевала на нее халат, она была как неодушевленная кукла. Только время от времени она начинала говорить во сне, и долго говорила, без остановки. Разобрать было почти невозможно, но казалось, что Тамиэ чего-то ужасно боится.

— Бедняжка! — Тасиро-сан погладила Тамиэ по голове. Перед глазами Микио встала комната в развалившемся доме. И тут же вспомнилось, как они жили в Титибу после смерти отца.

— Тамиэ-тян тебя любит. Потому и вернулась, — говорила Тасиро-сан. — С виду у нее характер сильный, а на самом деле она просто застенчивая девочка. Правда ведь?

Он кивнул головой. «И я тоже такой, — подумал он. — Даже не то, что застенчивый, а просто не умею разобраться в самом себе. Начинает вдруг казаться, что мир прекрасно обойдется без тебя, что ты ничтожная тварь, копошащаяся в уголочке мира. Вобьешь себе в голову, что тебя считают чем-то вроде насекомого, захочется что-нибудь выкинуть. А другие все такие же никчемные». В такие моменты он дичал и бросался на людей. Но скоро это тоже надоедало. И оставалось только бросаться на самого себя. Вот и Тамиэ такая же, он уверен. Тасиро-сан посидела недолго, потом ушла. Уходя, она сказала:

— Страховка в таких случаях не действует. Целых три дня в больнице — это недешево обойдется. У меня есть кое-какие сбережения, так что если что, скажешь.

Он плохо представлял себе, как жила Тасиро-сан. Но догадывался, что и ей бывало несладко. Приходивший к ней мужчина уже давно не появлялся. Интересно, она все еще грустит о нем? Наверняка грустит.

На следующий день Тасиро-сан принесла все, что нужно было на первое время. Тамиэ пришла в сознание, но почти все время спала. Она была еще не в состоянии понять, что с ней произошло. И все же при виде Тасиро-сан она слабо улыбнулась. Без косметики Тамиэ выглядела на несколько лет моложе.

— Ты красивая, — сказала Тасиро-сан, вытирая Тамиэ лицо. Вошла медсестра. Молодая, густо накрашенная, она не обратила никакого внимания на приветствие Тасиро-сан и стала менять бутылку в капельнице. Потом резким движением заменила введенную в руку иглу.

— Это что же? — сказала Тасиро-сан.

Вчера вечером раза два приходили другие сестры, но они тоже, не говоря ни слова, меняли лекарство, мерили температуру и уходили. «Что, медсестры все такие? — подумал он. — Наверно, не все, если верить Тасиро-сан».

— Эти больницы «Скорой помощи» становятся все хуже и хуже, — удрученно заявила она.

Но не только сестры удивили его. Делать осмотр приходил молодой врач, которого он видел в операционной. При утреннем свете было видно, что на нем грязный халат, неухоженные волосы топорщились. Микио и сам не слишком-то хорошо выглядел, но лицо врача, бледное, отекшее, казалось неживым, только в сосредоточенных глазах ощущалась сила. Врач ласково спросил Тамиэ, как она себя чувствует, но в каждом его слове было что-то неприятно липкое. На время осмотра Микио вышел в коридор, но продолжался осмотр мучительно долго. Он поделился своими впечатлениями с Тасиро-сан, и та ответила:

— Правда, какой-то он противный.

Тамиэ поправлялась быстро, ужин съела без остатка. Правда, она никак не могла преодолеть усталость и даже во время разговора с Микио часто засыпала.

— У меня уже все в порядке, иди домой, отдохни, — говорила она ему.

— Ты за меня не беспокойся. Я сплю вдоволь.

— Но у тебя же работа.

— Так я думаю уйти с работы. Завтра собираюсь все оформить.

Он твердо решил уйти. Будет небольшое выходное пособие, кроме того, ему должны вернуть резервные отчисления от зарплаты. Он, конечно, получит их не сразу, но под них можно занять деньги и оплатить пребывание Тамиэ в больнице.

— Уйдешь — что будешь делать?

— Поищу работу в какой-нибудь транспортной компании. Я ведь раньше работал на грузовике.

— Это здорово.

— Здорово, — улыбнулся он.

У нее навернулись слезы на глаза.

— Ты прости меня. Я действительно плохая, Кэндзи прав.

— Ничего подобного.

Тамиэ протянула свободную руку и прикоснулась к его щеке. Он взял ее руку, пожал ее, и Тамиэ ответила ему пожатием.

— Что сказать твоей матери?

Тамиэ замотала головой.

— Ничего не говори, слышишь.

— Раз не надо, значит, не скажу. И потом, тебе уж скоро выписываться.

— Как ты думаешь, где я была?

— Так путешествовала же.

— Это неправда. Я была в Токио. И…

Микио наклонился к ней и поцеловал ее в губы. Поцелуй их был долгим. И пока он длился, в душе его постепенно исчезала муть и становилось прозрачно-прозрачно. Желание в нем молчало. Но от этого делалось только еще светлее.

Это ощущение так и осталось в нем, в самой его глубине. И когда он шел из больницы на работу, его поддерживала какая-то сила, лучившаяся изнутри. Он был все время возбужден. Но это возбуждение было приятным. Может быть, ему почудилось, но Камидзаки, здороваясь с ним, казался каким-то смущенным. Как будто не мог выдержать его взгляда. Зато товарищи по работе смотрели еще дружелюбней, чем обычно. Впрочем, наверняка все это ему только чудилось, но прежде такого с ним не бывало.

Он подал заявление об уходе. Начальник отдела кадров тоже не сказал ему ни слова. В бухгалтерии, куда он пошел за расчетом и выходным пособием, все сделали очень быстро. Когда он вышел за ворота фирмы, он как бы заново оглядел ее. Обыкновенный угрюмый дом с неряшливо болтающимся флагом на крыше, призванным символизировать фирму и ее лозунг о трех любовях[54].

Он купил для Тамиэ что повкусней и вернулся в больницу уже после обеда. Посетителям полагалось приходить на свидания утром, и сейчас в приемной были только больные, перелистывавшие старые журналы. Он снял ботинки, надел шлепанцы и пошел по лестнице на второй этаж. Ему хотелось поскорее сообщить Тамиэ, что он ушел с работы. Правда, он уже говорил ей об этом, и вообще ничего интересного в этом не было, но почему-то ему хотелось это сделать. А может быть, хотелось сказать что-то другое.

Дверь в палату Тамиэ была приоткрыта. В этот небольшой просвет виднелась спина врача. Обход? Но время неподходящее. К тому же в позе врача, словно нависавшего над койкой, было что-то неестественное. Он в растерянности постоял у двери. Из палаты доносился негромкий голос. Тон был умоляющий. Время от времени Тамиэ коротко отвечала. Он встревожился и заглянул в палату. Врач был, конечно же, тот самый молодой человек. Тамиэ не было видно из-за его широкой спины. Беспокойство Микио усилилось. Сколько он ни ждал, разговор все не прекращался. Тон врача постепенно становился все более горячим, и в нем появились даже угрожающие нотки. Микио решительно постучал в дверь.

— Вот и я! — Как ни в чем не бывало, вошел он в палату.

Врач поднялся и взглянул на него. Лицо его, обычно землистое, теперь порозовело, в нем появилась даже известная живость. Но когда врач узнал Микио, выражение озабоченности снова вернулось к нему, и лицо стало бледным как обычно.

— Завтра можно выписываться. Анализ крови показал, что функциональных нарушений в печени нет, — скороговоркой пробормотал врач и, проскользнув мимо него, вышел из палаты.

— Обход был?

— Нет, не обход. Ты вовремя пришел, выручил меня.

— Что такое?

— Странные вещи говорит. Господь бог, мол, то-то и то, целых полчаса говорил.

Микио предполагал совсем другое и не сразу понял, о чем говорит Тамиэ. Видимо, врач вошел в палату, когда она дремала. Она почувствовала, что возле нее кто-то есть, открыла глаза и увидела лицо врача совсем рядом. Она чуть не закричала.

Врач сказал ей то же самое, что и при нем, — завтра, мол, можно выписываться, а потом добавил, что хочет немного поговорить с ней, и уселся. Он настойчиво расспрашивал Тамиэ о ее жизни. Особенно его интересовало, почему она выпила лекарство.

— Разве это можно объяснить? Тут ведь не одна какая-то причина. Просто вдруг чувствуешь: все, нет больше сил, а тут что-нибудь случится, подтолкнет тебя, и решаешься. Да я и не то чтобы смерти хотела, просто мне было все равно, жить или умереть.

— Так чего же он, собственно, хотел?

— Да не знаю. Сказал только, что я очень грешный человек. Это-то конечно. Но он говорит, люди все грешны, все плохие. Этот мир полон такими плохими людьми. В особенности коммунисты — самые плохие из всех, самые гнусные дьяволы, им ничего не стоит убить человека. Обнаружат несчастного человека — и давай соблазнять его разными сладкими словами и превращают в орудие дьявола. И если я не хочу, чтобы со мной это случилось, то я должна верить в этого его бога. Люди по своей природе злы и легко становятся добычей дьявола, поэтому, он говорит, непременно нужен бог.

— Что еще за бог?

— Да какое это все имеет значение?

Тамиэ приподнялась на койке. Тут он впервые заметил, что капельницу убрали.

— Совсем недавно сестра унесла.

Тамиэ смело развела руками в стороны. Халат распахнулся, обнажилась грудь. Он смущенно отвел глаза, и Тамиэ поспешно запахнула халат.

— Купил тут разное. Тебе, наверно, уже можно поесть.

Тамиэ заглянула в бумажный мешок.

— Все очень вкусно. Только мне пока не хочется.

— Тогда потом. Тасиро-сан придет, тогда.

— Ладно. А можно я немного дам сестре? В больнице, знаешь, когда выписываешься, принято благодарить сестер.

— Можно еще купить.

— И так сойдет. Деньги ведь нужны.

Он вспомнил, что Тамиэ работала в больнице.

— Слушай, сестры тут какие-то странные. Ни слова не говорят и вообще ужасно грубые.

— Так они почему ни слова не говорят, — со смехом сказала Тамиэ, — они еще не умеют как следует говорить по-японски.

— Не умеют говорить по-японски?

— Ну да, они ведь из Южной Кореи. Я сразу поняла. В той больнице, где я раньше работала, они тоже были.

— Так ведь и в Южной Корее есть какие-нибудь больницы.

— А их покупают. И они работают здесь за гораздо меньшую плату, чем японские сестры.

— Покупают? Да как же это…

— А вот так. Не хватает рабочих рук, работа тяжелая… А они обходятся дешевле, чем японские сестры, да и не жалуются.

Микио рассеянно посмотрел в окно. Отсюда был виден супермаркет на углу. Под гирляндами разноцветных флажков, украшавшими вход, сновали женщины с бумажными сумками. От них так и веяло спокойствием обыденной жизни. Как не вязалось с этим то, что сказала Тамиэ.

— Только это ненадолго; говорить они научатся, а работу тяжелую бросят. Кое-кто уезжает обратно в Южную Корею, а в основном они все идут в бары, кабаре. Я ведь тоже так сделала.

— Ну, ладно. Я, пожалуй, пойду. Купить тебе пирожное?

Тамиэ не ответила. Он обернулся. Она звала его взглядом. Он подошел к ней, и она обеими руками обхватила его за шею. Он так и остался стоять в неудобно-склоненной позе, обнимая ее.

— Я думаю, может, мне опять пойти работать в больницу, — тихо сказала она ему на ухо. — Я боялась, я больше не смогу, а полежала здесь и поняла, что, кажется, смогу.

— Может, не стоит?

— Не говори ничего, обними меня покрепче, — жарко прошептала она. — Знаешь, я в больнице убила человека.

Он сделал движение, но руки Тамиэ с силой остановили его.

— Женщину, лет сорока. В таком возрасте первый раз рожала. Роды прошли нормально. И плацента тоже вышла спокойно. После родов я должна была за ней ухаживать. Регулярно ставить градусник — нет ли осложнений. Кровотечение тоже было в норме, я не беспокоилась. А однажды было сразу несколько родов, работы масса. Мне уже за другими велели смотреть, но я и к той ходила. И вот я вижу, что у нее кровотечение никак не прекращается. Я как-то не придала этому значения. Подумала: может, сообщить, — а потом забегалась, занялась другими делами. Прихожу к ней, а у нее кровотечение страшное. Я испугалась, побежала за доктором, а уже было поздно. Она умерла от потери крови. Мужа потом врачи успокоили, объяснили все как-то, но все равно же, она из-за меня умерла, я недосмотрела.

На своих щеках, прижатых к ее лицу, он почувствовал горячую влагу. Он крепко обнял Тамиэ.

— Я тихонько пришла к ней на панихиду. Доктор мне строго-настрого велел никому ничего не говорить, но я не могла усидеть. А как собрались выносить гроб, муж стал с нею прощаться. Начал говорить, а потом вдруг замолчал и голову опустил. И не поднимает. И плечи дрожат. Я не выдержала и убежала. Бегом. Так и бежала всю дорогу.

Горячая грудь прижавшейся к нему Тамиэ затряслась. Он инстинктивно начал гладить ее по спине. Но ей не становилось легче.

Раздался стук, и дверь отворилась. Они не успели отпрянуть друг от друга. Это пришла густо накрашенная медсестра. Она видела, как они обнимались. Но стояла с непроницаемым видом. Он отошел к окну. Сестра протянула Тамиэ градусник. Тамиэ вставила его под мышку и легла. В палате был тяжелый, спертый воздух. Через некоторое время сестра протянула руку, Тамиэ отдала ей градусник. Сестра поглядела на него, сдвинув брови, небрежно сунула его в карман халата и стала записывать данные в карточку. В этот момент Тамиэ что-то сказала на незнакомом ему языке. Сестра удивленно взглянула на нее. Черты лица смягчились. Тамиэ поочередно указала на себя и на него и снова сказала что-то непонятное. Тогда сестра едва заметно улыбнулась и произнесла благозвучную короткую фразу. Тамиэ ответила ей, сестра бросила быстрый взгляд в его сторону и вышла из палаты. Взгляд был мягкий и приветливый.

— Что ты ей сказала?

— Спасибо. По-корейски.

— А еще?

— Больше ничего, — залившись румянцем, ответила Тамиэ.

— А она что ответила?

Тамиэ взглянула на него.

— Ответила, желаю счастья.

Он повернулся к окну. Небо на западе уже желтело. Зацепившийся за провода обрывок бумажного змея бился на ветру. Внизу продолжалась все та же суета. Вдруг в толпе он заметил Тасиро-сан. Он всмотрелся: в нескольких шагах за ней шел Кэндзи. Засунув руки в карманы кожаной куртки, он шагал, покачивая плечами. Знакомая походка Кэндзи. Тасиро-сан остановилась. Она посмотрела на Кэндзи и что-то сказала ему. Потом они пошли дальше и скрылись в дверях супермаркета.

— Что ты там увидел? — спросила Тамиэ. Он обернулся к ней.

— Так, ничего, — сказал он и улыбнулся.

1977

ДЗЮНКО ИНАДЗАВА

ОБРУЧАЛЬНОЕ КОЛЬЦО

Перевод Г. Ронской

Нарико вышла из метро и минут десять шла вдоль сточной канавы, мимо заводских корпусов. Потом она свернула на большой отлогий холм, к школе К. Ветер дул прямо в лицо, и всякий раз, как ледяной порыв ветра пополам с пылью налетал на нее, она испытывала невольное раздражение.

Но раздражал ее не только промозглый туманный день и холодный ветер. Все началось с того, что вчера позвонила преподавательница школы К. Акияма и попросила занести в обеденный перерыв гранки, а когда Нарико вернулась домой, ее ждало там письмо от Рёдзи, ее мужа. Увидев письмо, Нарико уже не смогла сдержать раздражения, и так оно и не унимается со вчерашнего дня. А может, она почувствовала его значительно раньше? Попадись ей теперь кто-нибудь на дороге, ух как бы мрачно она посмотрела на этого случайного прохожего…

Нарико резко взмахнула сумкой и еще сильнее нахмурилась.

«Это же надо вовсе не иметь сердца, чтобы заставлять человека тащить гранки в обеденный перерыв! Ей там в школе, видно, не понять, как дорог для служащей издательства краткий час обеденного перерыва».

Нарико работала в издательстве, которое выпускало школьные учебники, а издательство заказало Акияме, преподававшей в школе К. домоводство, рукопись. Пришли гранки, и Нарико попросила ее держать авторскую корректуру.

— Знаете, а ведь я понятия не имею, как это делается. Не могли бы вы прийти ко мне и все объяснить? — весело сказала Акияма, когда Нарико ей позвонила. И она попросила принести гранки в половине первого. «Вот досада!» — подумала тогда Нарико.

От издательства до школы полтора часа езды. Чтобы добраться туда к половине первого, надо выйти в одиннадцать… Часа два с половиной понадобится, чтобы растолковать все Акияме и вернуться на работу. Приветливая, жизнерадостная Акияма непременно задаст ей кучу ненужных вопросов и задержит ее.

Нарико не любила выходить из издательства по делам в обеденный перерыв. Но сказать, что она не может прийти, потому что у нее обеденный перерыв, она никогда не решалась. Ей казалось, что она поступит неправильно и что ею будут недовольны.

Поэтому она старалась назначать деловые встречи на более позднее время. Так она собиралась поступить и на этот раз.

Однако за столом перед нею сидел начальник отдела, и в комнате, как на беду, было тихо. Слышалось только, как скользит по гранкам красный карандаш да как шелестят страницы.

И Нарико не сказала Акияме, что прийти не сможет. Она лишь заметила уклончиво, что ей не совсем удобно в половине первого.

Голос у Акиямы сразу стал серьезным, она, по-видимому, заглянула в расписание занятий и наконец сказала:

— А в остальные часы у меня занятия. Как же быть?

— Я передам гранки секретарю школы и подробно напишу вам, как держать корректуру. Вы смогли бы сделать все к началу будущей недели?

Нарико не хотелось тратить время на уточнение часа встречи. Разговор шел в присутствии начальника отдела, и она стала собирать со стола все, что необходимо для чтения корректуры, но Акияма сказала:

— Знаете ли, это моя первая книга. Я никогда прежде не видела гранок. Не могли бы вы все же встретиться со мной?

Тон был мягкий, просительный. Акияма словно бы искала поддержки у Нарико, а меж тем в голосе ее чувствовалась настойчивость. Нарико опасалась, что начальник наконец прислушается к их беседе.

Акияма с этой ее доверительной, совершенно неделовой манерой разговора показалась Нарико назойливой. А она предпочитает деловые, ясные отношения. Издание учебников именно таких отношений и требует. Ясность спокойная, бесстрастная — вот что нужно! Иначе сверхурочной работы не миновать. В издательстве Нарико занималась только корректурой и связанными с ней делами.

Выходит, ее робкое замечание о том, что ей не совсем удобно назначенное время, не вызвало у Акиямы сочувствия. За этой барственной непринужденностью чувствовались добродетель и достаток. И Нарико с горькой улыбкой согласилась приехать в свой обеденный перерыв.

Поднявшись по широкой дороге на холм, Нарико увидела ворота школы. В окошечке канцелярии она спросила, как пройти в лабораторию Акиямы. Молодая секретарша тотчас встала и проводила ее до места.

Они прошли по переходу, насквозь продуваемому ветром, и оказались в лаборатории. Их сразу же окутал теплый воздух.

Всю комнату занимала большая газовая плита. Пыхтел железный чайник. Акиямы в комнате не было.

— А где же госпожа Акияма?

— Подождите немного, — извинилась секретарша. Госпожа Акияма будет минут через десять, не позже.

Нарико это не понравилось. Она пришла точно к назначенному часу.

Секретарша предложила Нарико стул у плиты и вышла.

Нарико села и стала разглядывать комнату.

В комнате не было ничего от унылой и холодной школьной лаборатории. И не только потому, что в ней пылала уютным жаром плита.

Нарико с сомнением оглядела комнату. Неужели это и есть лаборатория Акиямы? Посредине на большом старом деревянном столе — ваза с красными гвоздиками. За ней поблескивает прозрачным зеленым стеклом бонбоньерка. Позади нее чайный и кофейный сервизы.

Нарико почудилось даже, что из-за них вот-вот выглянет приветливое, улыбающееся лицо хозяйки. И, как ни странно, ей это не было неприятно. Особенным душевным покоем повеяло на нее здесь.

«До чего же у меня уныло по сравнению с этой комнатой!» — и вдруг осознала, что ей, пожалуй, и негде было бы поставить красные гвоздики.

Два года назад Нарико вышла замуж за своего школьного товарища Рёдзи. Он был старше ее двумя годами. Служил Рёдзи коммивояжером в оптовой фирме по продаже галстуков. Недели две в месяц проводил в поездках по провинциальным магазинам европейского платья.

Фирма держалась на грани банкротства, и хозяин, кажется, не прочь был передать ее Рёдзи. Тот принялся вдруг усердно работать. Между прочим, он имел привычку опаздывать на работу и сидеть потом допоздна. Когда Рёдзи опаздывал, управляющая звонила на работу Нарико и выговаривала ей:

— Вашего мужа все еще нет. Сегодня ему нужно ехать в …, а он все еще не явился. Когда муж опаздывает на службу, виновата жена.

Опаздывал Рёдзи частенько, и всякий раз управляющая звонила Нарико. Это раздражало, хотелось бросить трубку.

— Зачем вы мне говорите все это? Скажите ему, — сердито отвечала Нарико.

Но Рёдзи управляющая никогда не упрекала. То ли оттого, что ей нравилось его улыбающееся лицо, когда он появлялся наконец в конторе, то ли оттого, что работал с охотой… словом, они отлично ладили.

Когда перестали платить жалованье, Рёдзи стал еще усерднее. Задерживался в командировках, не жалея ног обходил магазины по нескольку раз. Говорил, что ему жаль начальника отдела и надо же как-то помочь ему.

Рёдзи бодро разъезжал по делам, но домой возвращался бледный и усталый. Ворчал, что работа опостылела, что все на свете бесчувственные и холодные эгоисты. Однако службы не бросал и продолжал как ни в чем не бывало опаздывать.

Нарико это все надоело. Ей представлялось, что он не так уж искренен в своем желании помочь возрождению фирмы.

Он стал просить у нее денег на мелкие расходы и, что еще хуже, потихоньку таскать мелочь из ее кошелька.

Сначала Нарико не замечала этого, но однажды, придя на службу, обнаружила, что кошелек ее пуст.

— Ты могла бы попросить на работе аванс, — сказал он как-то. — Мне не дадут, у нас задержка зарплаты.

— Не дают, — ответила Нарико.

Однажды Рёдзи заявил, что хочет написать роман. Он просто создан для того, чтобы писать романы, так он сказал. И еще сказал, что у него уже есть несколько сюжетов. Однако Нарико думала, что вся эта затея с романом так же тщетна, как и оптовая торговля галстуками.

Она не верила в Рёдзи. Одно только казалось ей правдоподобным — жалость Рёдзи к начальнику отдела. И то лишь тогда, когда у нее было хорошее настроение и работа спорилась.

В ожидании Акиямы Нарико достала из сумки письмо от Рёдзи и еще раз пробежала его глазами.

Письмо было длинным, на шести страницах. Она еще раз медленно прочитала его. Ничего нового. Нарико с досадой бросила письмо на стол, но, опомнившись, сунула обратно в сумку. И вчера она вот так же швырнула письмо на стол. Правда, теперь она не схватила письмо со стола и не бросила его в потолок, как вчера.

В письме Рёдзи она не нашла ни строчки о том, что она хотела бы узнать. Она просила совета, но Рёдзи не ответил. На шести страницах он описывал какой-то незнакомый ей пейзаж. Слог превосходный! Нарико была потрясена. Но все это не имело никакого отношения к ней. На последней странице Рёдзи излагал сюжет нового романа.

Нарико знала, что он не напишет ни строчки. Всякий раз дело заканчивалось лишь сюжетом.

В предыдущем сюжете фигурировал муж, похожий на Рёдзи, и жена, напоминавшая Нарико. Жене, как и Нарико, было двадцать четыре года. Муж, похожий на Рёдзи, служит коммивояжером в одной из фирм, которая, разумеется, оказывается на грани банкротства. Сослуживица мужа часто упрекает его за несообразительность и за небрежность в работе. Мужчина, похожий на Рёдзи, не любит эту женщину, которая не знает ничего, кроме своих бухгалтерских книг, и придирается к нему по мелочам. Но вскоре он сдается, потому что чувствует свою вину. Он теряет желание работать и решает уйти из фирмы. Тут «Нарико» говорит ему, что он, конечно, волен поступать, как ему вздумается, но, по ее мнению, он должен остаться на службе. И «Рёдзи» возрождается духом.

Выслушав сюжет романа, Нарико обиделась.

— Неужто я такая добродетельная?

— Как ты не понимаешь? Это же роман! Вымысел!

— Все равно. Мне не нравится такая праведная и смиренная жена. Словно в телевизионной семейной драме.

— Разумеется, я кое-что выдумал, — смущенно проговорил Рёдзи. — И ты действительно не такая смиренная жена. И добродетельной тебя не назовешь. Но мне хотелось бы, чтобы это было так.

— Ну это уж слишком! В твоих сюжетах я сентиментальна и добропорядочна. На этот раз я выгляжу еще слащавей! Отчего бы это? Может, ты хочешь сказать, что ты не такой, как остальные мужчины? И не настолько плох, чтобы писать романы? Вот ты и сочиняешь одни сюжеты, да к тому же изображаешь меня все более праведной. Как видно, тебе так спокойнее жить.

— Ну что ты!.. — слабо возразил Рёдзи. Он хотел умерить атакующий пыл Нарико.

— Но тогда почему же?!

Нарико заметила, что за два года семейной жизни ее добрые чувства к мужу улетучились, как дым. Поэтому она не слишком размышляла о том, в каком настроении Рёдзи писал ей это нелепое письмо.

Правда, когда Рёдзи возвращался из поездки, она старалась поскорее разделаться с работой, спешила домой, чтобы приготовить ужин, стряпала самые любимые его кушанья. Когда ж она видела перед собой усталого, измученного поездкой Рёдзи, у нее от жалости начинало щемить сердце.

Но проходило несколько дней, и Рёдзи снова уезжал, а у нее оставалось лишь невеселое чувство усталости. И так продолжалось до его нового возвращения.

Запотевшая стеклянная дверь лаборатории тихо отворилась.

— Извините, я заставила вас ждать.

В дверях стояла полная женщина лет сорока с лишним. Это была Акияма. Голос у нее был приветливый и ясный. Она с улыбкой глядела на Нарико. В ответ Нарико сухо улыбнулась и почувствовала, что улыбка вышла натянутой.

В руке у Акиямы был небольшой бумажный сверток. Она сразу же положила его на маленький столик. И тут Нарико заметила на безымянном пальце ее левой руки большое кольцо. Массивный камень зеленого цвета безмятежно покоился на ее пальце.

«Да эта женщина к тому же еще и хозяйка обеспеченной счастливой семьи!» — подумала Нарико.

Она достала из конверта гранки и стала объяснять Акияме, как их править.

— Значит, это и есть гранки! — искренне удивилась Акияма, по-детски широко распахнув глаза.

«Видно, воспитывалась в тихой, спокойной семье и теперь живет тихо и спокойно с мужем и детьми, — подумала Нарико. — Потому и лицо такое доброе, не глядит на меня, как ментор, свысока, ведет себя непринужденно, совсем по-детски».

Нарико быстро и толково все рассказала Акияме, и, вопреки ее опасениям, та не задала ей ни одного нелепого вопроса.

— Оказывается, все очень просто, а я-то думала, это гораздо труднее, — сказала она.

Нарико сложила гранки и рукопись в конверт и протянула Акияме.

— На будущей неделе приду за гранками. — Нарико встала.

— Извините, что вам пришлось принести их в обеденный перерыв, — сказала Акияма. — Ведь сейчас обеденный перерыв, не так ли? Отдохните немного.

Она достала чашки и сняла кипящий чайник с плиты.

— Я подумала, что вы еще не обедали. Вот и купила тут кое-что на двоих. Давайте вместе поедим. Мне одной скучно.

В свертке оказались бутерброды с сыром и молоко. Значит, после занятий она выходила за покупками. Потому и задержалась.

Акияма принесла кастрюльку с ручкой, вскипятила молоко и быстро приготовила чай с молоком.

Тогда Нарико, уже не стесняясь, вынула из бумаги бутерброды и положила их на плиту. Они попили чаю. Акияма не извинялась за скромный обед. Вкусно пахло поджаренным хлебом, сыр хорошо расплавился.

— Вам сколько лет? — спросила Акияма, отправляя в рот кусочек хлеба.

— Двадцать четыре, — поспешно проглотив сыр, ответила Нарико.

— Мне тоже было двадцать четыре, когда я лишилась мужа. Он погиб.

— Вот как! Ваш муж погиб? Значит, вы одна живете?

— Нет, у меня есть сын, который никогда не видел отца. Он скоро женится.

Нарико растерялась — так неожиданно было все это. Она взглянула на кольцо на руке Акиямы. Даже если бы этого кольца не было, по поведению и манере говорить никогда нельзя было бы предположить, что Акияма одинока. Она казалась счастливой хозяйкой дома.

— Я такая толстуха. Вот все и думают, что замужем. Но это не так. Мы живем вдвоем с сыном. Мужа забрали в армию на третий месяц после свадьбы. Вскоре он погиб. Очень добрый был человек. — Лицо Акиямы просветлело, она тихо улыбнулась. — Извините за нескромность.

— Видно, вы сильно его любили, что не вышли снова замуж.

— До окончания колледжа я и в глаза мужчину не видала. Как посватался за меня мой муж, так сразу же и влюбилась. Подумала: вот они, оказывается, какие мужчины — сильные и мужественные. И, нисколько не колеблясь, сразу же и вышла замуж. Нынешние молодые люди сказали бы, что я поступила безрассудно. Но я была счастлива. Мой муж был очень хороший человек.

Акияма говорила так, словно все это случилось только вчера, а не давным-давно. Нарико подумала о Рёдзи.

— А учительствовать я стала уже после смерти мужа. Мне надоели бесконечные советы выйти замуж, вот я и решила заняться преподаванием. Думала: займусь делом, люди и отстанут. Диплома у меня не было, пошла учиться и стала учительницей. Да и надо было как-то жить до возвращения мужа. Я ведь не верила, что он погиб, да и сейчас не верю. Мне все кажется, он глядит откуда-то на взрослого сына.

Нарико кивнула. Ей было так понятно то, что хотела сказать Акияма.

Ни тени горечи, хотя она и прожила все эти долгие годы одиноко. Лицо ее выражало лишь любовь к погибшему мужу.

— Я понимаю. Вы не можете думать о муже как о погибшем, — сказала Нарико.

Смерть на фронте — ни праха, ничего на память, ни одной вещички, а если бы они и были, разве могли они убедить ее, что муж мертв. Убедить способна была лишь сама жизнь без любимого человека. Но и этого довода Акияма не признала.

— Мне временами кажется, что муж уехал в долгую командировку и вот-вот вернется. «Возьмет и нагрянет без всякого предупреждения», — говорю я иногда своим друзьям. Они удивляются: «Ты и вправду так думаешь?» Я действительно так думаю. И говорю друзьям, не могу удержать в себе. И потом, когда совсем состарюсь, тоже буду думать так! — Акияма улыбнулась и тихо добавила: — Потому я и ненавижу войну. Сколько женщин осталось одинокими во Вьетнаме, как и я.

Простившись с Акиямой, Нарико медленно спускалась с холма. Она представила себе мужа Акиямы, как он стоит перед воротами дома. Он являлся ей то в одном облике, то в другом, но, появившись, тут же и пропадал, исчезал в высоком небе. Акияма запомнила мужа таким, каким видела в последнее мгновение, и таким затаила в сердце. И мгновение это навечно запечатлелось в памяти. Память питает ее сердце, заполняет его.

Меж тем облик Рёдзи, стоявшего у дверей их квартиры, начал неприметно блекнуть и терять знакомые очертания. Какой-то неведомый гость стоял теперь перед ней.

«Я не верю Рёдзи. Мне негде поставить бонбоньерку и гвоздики. Как же сиротливо душе моей! Если даже умершего можно представить себе на мгновение, то живого-то я должна была бы видеть явственно. Я должна была бы во всем на него положиться!»

В глазах Нарико мерцало и расплывалось зеленое обручальное кольцо.

1978

ТЭЦУЮКИ ОКУМУРА

ПАВШИЕ ВЗЫВАЮТ…

Перевод А. Рябкина

I

Жара стоит нестерпимая. Такой жары не было ни разу за все тридцать с лишним послевоенных лет. Асфальт плавится под раскаленными лучами солнца, и дорога к озеру походит на блестящую ленту ртути.

Даже Синдзи Оцуки, особенно энергичный и бодрый именно летом, жалуется на плохое самочувствие.

— Возраст сказывается, Оцуки-кун, возраст, — говорит со смехом адвокат Янагида, сослуживец Синдзи.

— Тридцать лет возраст немалый, — поддакивает Мацусита, нынешней весной поступивший в эту юридическую контору. — Вон и животик уже появился.

— Будто ты намного моложе меня, — косится на него Оцуки.

— Мне всего двадцать три, — ухмыляется Мацусита. — В самом, как говорится, расцвете. Жениться еще не успел.

Оцуки насмешливо замечает, что без женщины какая молодость. Тогда Мацусита выпаливает:

— А у меня любовница есть!

При этом он так надувает губы и таращит глаза, что женщины-служащие прыскают со смеху.

Оцуки садится печатать исковое заявление. Иск возбудил рабочий, пострадавший от облучения восемь лет назад, когда он работал на атомной электростанции в соседней префектуре, в городке на берегу Японского моря.

Ему было за сорок. Добрые, смеющиеся глаза, глубокие, не по возрасту, морщины. Год назад он пришел в контору и рассказал Оцуки и его коллеге Камии, что у него выпадают волосы, разрушаются зубы, что у его старшей дочери появились признаки белокровия, часто бывают кровотечения. Она родилась уже после того, как отец стал работать у атомного реактора. Он нанялся на электростанцию на два месяца, получая вдвое больше, чем платят на земляных работах. Хозяева фирмы, взявшей подряд на уборку, заставляли его бывать и на тех участках, где висела табличка: «Вход воспрещен». Он должен был влажной тряпкой стирать капли воды с охладителя. И вот однажды он вдруг заметил, что нить дозиметра, сделанного в форме авторучки и прикрепленного к нагрудному карману, перешла за пределы допустимого.

— Я думал, дозиметр испортился, — говорил глухим голосом рабочий, — и бросился в контору. А там все забегали, где работал? — кричат. Взяли радиометр, пошли проверять. А стрелка радиометра на край шкалы скакнула. Я и опомниться не успел, впихнули меня в машину, повезли в больницу. Там кровь у меня на анализ взяли, мочу в бумажном стаканчике, веки вывернули, раздеться догола велели, потом отпустили домой. Всю ночь я не спал, разные мысли в голову лезли. А когда на другой день пошел узнавать, сказали, что все в порядке. Но работать там я больше не стал, вот…

Оцуки и Камия обменялись многозначительными взглядами. И тотчас же отправились в электрокомпанию и фирму по уборке. Ответственный служащий компании холодно заявил, что доза облучения была ниже допустимой и потому не опасной для жизни, тем более что с тех пор прошло уже столько лет. Как можно устанавливать норму на то, что причиняет вред человеку, спросил Оцуки, на что служащий электрокомпании возразил, что в Америке негры работают почти голые и ничего с ними не случается. Видимо, он хотел сказать, что японцы слишком уж чувствительны к облучению. Служащие фирмы по уборке вообще уклонились от разговора, пояснив, что выполняют лишь указания электрокомпании.

«Из-за радиоактивного облучения, — пишет Оцуки, — в зависимости от его дозы в организме происходят необратимые изменения, обнаруживаются разного рода болезненные явления. Это называется лучевой болезнью. Ее симптомы: усталость, вялость, головные боли, головокружение, тошнота, рвоты, плохой аппетит, расстройство желудка. У истца по данному делу также…»

Стук машинки действует на нервы. Кончики пальцев, нажимающих ключ наборного механизма пишущей машинки, болят, будто их колют иглой. «А у меня откуда вялость и усталость?» — размышляет Оцуки.

«Радиоактивное облучение порождает патологию в хромосомах, а гены, существующие в хромосомах…»

Оцуки вдруг вспоминает о том, что отец его умер в тридцать пять, а ему, Оцуки, уже тридцать. Слово «гены» режет глаза. Так вот причина его нынешнего состояния: фатальное предчувствие скорой смерти. Оцуки холодеет от ужаса.

II

Отец Оцуки умер в госпитале для жертв атомной бомбы. Оцуки находился при нем до последней минуты, но помнит лишь то, что мог воспринять тогда, в свои семь лет.

Палата. В палате много взрослых в белых халатах. Мужчины и женщины. У изголовья кувшин с розовыми космеями. Яркий электрический свет и глубокий мрак за окном — вот все, что запечатлелось в памяти, и как ни старался он связать обрывки воспоминаний в единую картину, мир без звуков стирает ее контуры, мешает размышлять о прошлом.

Оцуки плохо понимал, что такое смерть, и очень удивился, когда какой-то высокий мужчина, шмыгая носом, обнял его и сказал: «Не плачь, Синдзи», — хотя Синдзи и не собирался плакать. Синдзи с нетерпением ждал мать. Она куда-то исчезла сразу же после того, как отца положили в госпиталь, но отец все время твердил: «Мамочка вернется, как только уладит свои дела».

Однако мать не возвращалась, и Оцуки взял к себе дядя. Дядя жил в рыбацкой деревушке на берегу того самого Внутреннего моря, где стояла Хиросима, только ближе к Окаяме. Мать приехала за ним лишь спустя три года. Приехала с новым мужем. Только рыбная ловля скрашивала горькое существование Оцуки в чужой семье, где было еще трое ребятишек. Жена дяди не скрывала своего неприязненного отношения к племяннику, и мальчик стал замкнутым. Тетка же часто твердила: «Какая мать, такой и сын». Тогда дядя, который, сам не сознавая, тоже относился к Оцуки как к чужому, хлопал мальчика по плечу: «Не обижайся, ладно?» В эти минуты он казался Оцуки самым родным человеком на свете. До сих пор Оцуки помнит, как во время летних каникул после окончания второго класса начальной школы он ночью ушел из дому. Его сразу поймали, и он шел убитый, потерянный. Ведь ему некуда было деться.

Почему мать не пришла, когда умирал отец? Почему бросила на произвол судьбы сына? Оцуки так никогда и не спросил ее об этом. Пришлось жить с отчимом, и прошлое лучше было забыть. Особенно тяжело было мальчику называть отчима папой. Мать была для него теперь не матерью, а женой отчима…

Когда Оцуки кончал среднюю школу второй ступени, мать положили в больницу с опухолью в желудке. Опасение, что это результат взрыва атомной бомбы, оказалось напрасным, и операция прошла благополучно. Пока матери не было дома, Оцуки стал наводить порядок в шкафу и нашел там старую приходо-расходную тетрадь в синей обложке, с пожелтевшими листками. Десять иен, двадцать иен — мелкие цифры, написанные характерным почерком матери, с наклоном вправо. Синдзи продолжал бездумно листать тетрадь, и вдруг в глаза ему бросилась запись на полях: «Сегодня играла с ребенком мамы. Он ровесник Синдзи. Играла и плакала». Сердце Оцуки сильно забилось, он перевертывал страницу за страницей, но ничего больше не нашел.

Кто это — «мама»? Охваченный подозрениями, Оцуки перевернул весь шкаф, просмотрел старые журналы, — все напрасно. Он снова взялся за тетрадь с таким ощущением, будто проглядел в ней что-то, и действительно обнаружил на оборотной стороне обложки едва различимую карандашную запись.

«Забеременела. Он любит детей… после свадьбы можно будет и Синдзи…»

Дальше разобрать было невозможно. Оцуки не хотел верить, что иероглифы расплылись от слез матери.

III

Сильный удар по лицу заставил Оцуки открыть глаза. Его шлепнул голым бедром двухлетний сынишка, пробегавший мимо постели. Это еще что за новости — бить отца по лицу? Испытывая скорее удовольствие, чем неудовольствие, Оцуки снова погружается в дрему, как поплавок в воду при клеве рыбы… И вдруг снова удар, на сей раз по голове. Перед ним игрушки — чудовища из пластмассы, но довольно увесистые, разных размеров. Это дети швыряют их, целясь в голову, и Синдзи ныряет под одеяло…

— Ну-ка, живее. Скоро восемь… Кэн-тян, Маса-кун, одевайтесь же!

Голос у жены, Кэйко, недовольный, и Оцуки понимает, что снова задремал.

— Так хочется спать, — говорит он Кэйко. — Сплю, сплю, а никак не высплюсь.

— Поспать ты всегда любил, — отвечает Кэйко.

Через два месяца, она должна рожать, и ей сейчас не до мужа.

— Газеты, газеты!

Приносить утренние газеты — обязанность старшего сына. Оцуки смотрит на него и думает: «Глаза большие, как у меня».

Оцуки хорошо помнит ту ночь, когда родился старший сынишка. Особенно запомнился ему длинный коридор родильного дома. Бесконечно долго тянулось время. Он прилег на диван в коридоре, и тут услышал крики жены: начались схватки. Синдзи хотел войти, но мать Кэйко не пустила его… Крики жены терзали душу. «Умирает!» — мелькнуло в голове. Потом Оцуки услышал плач ребенка и успокоился, как если бы вынырнул наконец из глубины на поверхность, глаза защипало. Его уже больше не волновало, здоровый ли родился ребенок, нормальный ли. Сейчас все представлялось ему в радужных тонах. На свет появился представитель третьего поколения, третьего поколения тех, кто пострадал от атомной бомбы.

Оцуки берет газету. Бросается в глаза напечатанный жирным шрифтом заголовок: «Тридцать второе лето». Он быстро вскакивает и бежит умываться. Кэйко как ни в чем не бывало пробует на вкус суп из мисо.

— Совсем забыл. Сегодня утром в Народном доме открывается выставка фотодокументов, посвященная войне… Эй, Кэн-тян, Маса-кун, поторапливайтесь. Папа очень спешит, — кричит Оцуки ребятишкам, которые все еще бегают голышом, и садится за стол.

— Они что, всегда голые?

— Ничего не поделаешь. Это они от тебя унаследовали…

Жена готовит бэнто.

Они едут в малолитражке по узкой дороге, стиснутой по обеим сторонам оградой, сложенной из камней.

Над ними, сверкая листвой, склоняются деревья. Вслед за оградой начинаются ряды старых домов, потом появляется ослепительная гладь озера с тростниковыми зарослями на берегу.

— Отличная сегодня погода, правда?

— Днем опять будет жарко.

Ребятишки возятся на заднем сиденье, устроив из него трамплин.

Приехав на окраину, где прежде был лес, а теперь располагается новый жилой район, Оцуки останавливает машину у детского сада. Кэйко отводит младшего в группу «головастиков», старшего Оцуки отводит в группу «лягушат».

— В последнее время Кэн-тян часто шалит, — как бы невзначай замечает воспитательница. Оцуки бросает в жар, и он стоит, ожидая, что еще она скажет. Но воспитательница ничего не говорит, лишь смеется тихонько: — Счастливого пути. Будьте осторожны.

Старший сын очень слабенький, и Оцуки постоянно о нем тревожится. Вот и сейчас он, расстроенный, вернулся к машине. Он вдруг вспомнил о двоюродной сестре, умершей пятнадцать лет назад.

Юриэ — так звали сестру — была моложе Оцуки на три года. Светлокожая, с пухлыми щечками. Оцуки не сообщили, что она лежит в госпитале, том же, где умер его отец, и ее смерть явилась для него тяжелым ударом. Он поехал на похороны в Хиросиму. Юриэ лежала в гробу в школьной форме. Ярко блестели бумажные журавлики, и от этого еще больнее было смотреть на ее бледное, с прозрачной кожей, отекшее лицо со следами носового кровотечения. Стояли, потупившись, школьницы в матросках. С фотографии, перевязанной черной лентой, им застенчиво улыбалась Юриэ с ямочками на щеках. После похорон отец Юриэ выразил от имени семьи благодарность всем, кто пришел попрощаться с Юриэ, и тихо сказал:

— Живя в нынешней Хиросиме, трудно себе представить, сколько погибло людей в той Хиросиме, стертой с лица земли. Смерть дочери послана мне в наказанье за то, что я старался об этом не думать, забыть. Говорят, что детям непростительно умирать раньше родителей, но мы оба, и я, и жена, виноваты перед нашей девочкой…

— О чем ты думаешь? — спрашивает Кэйко.

— Да так, ни о чем. Кстати, в саду не жалуются на здоровье наших мальчишек…

Мысль о Юриэ не дает Оцуки покоя. Почему ее отец сказал, что они с женой виноваты в смерти дочери? Может быть, они больны лучевой болезнью и Юриэ из-за них умерла?

— Наш Кэн-тян каким был слабеньким, бледным, а теперь воспитательница говорит, что его не узнать: веселый, живой…

Юриэ тоже была живой и веселой.

— Мальчик, видно, что-то преодолел.

У Народного дома Оцуки выходит из машины, а Кэйко садится за руль. Отсюда до юридической конторы меньше десяти минут ходу. Проектное бюро, в котором служит Кэйко, чуть подальше. Кэйко подтягивает вперед сиденье, надевает солнечные очки и говорит:

— Пока.

— Веди осторожно, а то попадешь в аварию.

— А ты иди быстрее, а то опоздаешь.

Кэйко смеется, совсем как ребенок, и озорно машет рукой. Машина срывается с места, проскакивает на зеленый свет, сворачивает влево и исчезает.

Еще до женитьбы Оцуки сказал Кэйко:

— Отец и мать были в Хиросиме во время бомбежки. Отец умер, еще когда я учился в первом классе начальной школы. Так что я из второго поколения пострадавших от атомной бомбы. Не раскаешься ли ты, выйдя за меня замуж? Ведь и на наших детях это может сказаться. Они будут третьим поколением.

Кэйко удивленно на него посмотрела:

— Ты думаешь, будет лучше, если ты женишься на девушке, чьи родители попали под атомную бомбежку, как твои? Нет, Синдзи, я непременно выйду за тебя замуж. И наши дети вырастут достойными людьми, к какому бы поколению они ни принадлежали. Ведь радовались же твои родители, когда ты родился, потому что верили, что ты вырастешь настоящим человеком. Само появление на свет человека — великое событие. Не важно, что в ком заложено от рождения. Главное, чтобы он потом нашел в себе силы это преодолеть.

Слушая Кэйко, Оцуки чувствовал, как из глубин его существа волной поднимается радость. Это была радость жизни. Охваченный еще неведомым ему волнением, Оцуки не сводил глаз с Кэйко, а она, робея, сказала:

— Я люблю тебя, Синдзи. А любить для меня значит вместе пройти по жизни. Да, только так, — добавила она, тряхнув головой.

Трепещут на ветру листья деревьев. Оцуки идет и думает о смерти Юриэ. Нет, ни в чем не виноваты перед нею отец с матерью. Ведь Юриэ боролась со смертью. Разве эта борьба не была исполнена глубокого смысла?

IV

Оцуки торопливо взбегает по лестнице и входит в вестибюль Народного дома. Китагава в спортивной рубашке с длинными рукавами указывает стоящему на стремянке человеку, где разместить щиты с фотоснимками. Китагава потерял на острове Лусон левую руку, и пустой рукав у него засунут за пояс. «Ага, почти все готово», — думает Оцуки. Экспозиция состоит из фотографий, привезенных Китагавой с Лусона. На них запечатлено, как специальный отряд собирает останки японских солдат.

— Спасибо, что пришел! — раздается голос за спиной у Оцуки. Он оборачивается и встречается взглядом с Савамурой, председателем Общества по сбору и публикации воспоминаний военных лет.

— Страшно смотреть!

Приглаживая пальцами жесткие седые волосы, Савамура поднимает глаза на один из щитов фотоэкспозиции, тот самый, на который смотрит сейчас Оцуки.

На снимке слева стоит вполоборота, так, чтобы не было видно, что у него нет руки, Китагава с подобием улыбки на лице. На морском берегу, на белом песке, почти в рост человека сложены штабеля бревен. На бревнах — прижатые друг к другу черепа с пустыми глазницами. Их медленно лижет кремационное пламя. И все это на фоне ясного безоблачного неба и деревьев, освещенных ярким солнцем южного острова.

— Нет слов! — хрипло произносит Савамура.

Оцуки смотрит на фотографии: «Вот он, мир без единого звука, мир безмолвия». Вспоминается картина смерти отца, которую Оцуки никак не может восстановить в памяти.

— Не кажется ли тебе, Оцуки-кун, — говорит Савамура, не отрывая глаз от фотографии, — что эти мертвые хотят нам что-то сказать?

Большие гладкие черепа с провалившимися носами, белеющими зубами, выдающейся вперед челюстью, пустыми глазницами. Глазницы сохранили форму глаз, и, может быть, поэтому и кажется, что в их бездонной глубине таится какое-то желание? У каждого черепа — свое.

— Все хотели вернуться живыми. — Взгляд у Савамуры смягчается.

«Что же скажут нам черепа?» — думает Оцуки.

— Останки валяются везде. Да, просто удивительно. — К ним подходит Китагава. Он делает паузу и повторяет: — Везде валяются. Просто удивительно. Разроешь окоп, и слышишь, как стучат кости. Что ни говори, а там погибло свыше сорока тысяч. Но одно дело кости рук и ног, а другое — череп. За черепом будто видишь самого человека.

Китагава начинает рассказывать, с какой тщательностью производилось откапывание черепов, обвитых корнями деревьев, и тут, уже не в первый раз, замечает, что не уцелел бы, если бы не потерял руку и не покинул передовую. А раз уж ему посчастливилось выжить, то его святая обязанность сделать все, чтобы вернуть на родину останки боевых друзей.

— В Министерстве народного здравоохранения заявили, что в этом году последний раз проводится захоронение останков, — говорит Китагава, обхватив правой рукой левое плечо. — Но нельзя считать войну оконченной, пока на островах Южных морей будут валяться кости погибших. Я, пока жив, буду каждый год туда ездить. За свой счет. — Китагава переводит взгляд с Савамуры на Оцуки. — Вы знаете базу Кларк, крупнейшую базу снабжения и пополнения во вьетнамской войне? Так вот до сих пор американские военные самолеты взлетают с этой базы и проводят учения, сбрасывая бомбы на эти острова. На останки японских солдат.

Глубокие складки пролегли на лбу Китагавы. Оцуки не знает, что сказать.

— Хорошо бы иметь деньги, — говорит, помолчав, Китагава.

Савамура торопит Оцуки, и Оцуки начинает приводить в порядок экспонаты на застекленном стенде. Выцветшие «красные бумажки» — повестки о призыве, приказ о внеочередном призыве резервистов, армейские удостоверения личности, письма с фронта с вычеркнутыми цензурой строками, легкая на вид стальная каска, пояс-амулет от пуль, потертый противовоздушный капюшон, журнал приема эвакуированных детей, всевозможные фотографии — все это Оцуки видит впервые. За каждой из этих вещей стоит чья-нибудь жизнь.

Среди экспонатов находился и осколок артиллерийского снаряда с мизинец величиной, извлеченный из колена одного человека спустя тридцать лет. Об этом случае Оцуки узнал из газетного сообщения. Человек этот, как оказалось, жил совсем близко от Оцуки, на соседней улице. Оцуки пошел к нему вместе с Савамурой, чтобы попросить осколок для выставки, посвященной годовщине окончания войны. Пощипывая короткие, с проседью, волосы, человек, смеясь, рассказал, что его мучили ревматические боли, и когда сделали рентгеноскопию, то как раз и обнаружили осколок.

— Это моя драгоценность, так что, пожалуйста, не потеряйте, — предупредил он и охотно отдал свое сокровище на выставку. — А колено все равно болит, еще больше. Совсем не могу работать, — он снова рассмеялся, — хоть и удалили осколок.

«Интересно, чем он пожертвовал ради этой драгоценности?» — думал Оцуки, видя, как беззаботно смеется этот человек…

Оцуки смотрит на часы и отходит от стенда, обещая Савамуре вернуться.

V

Юридическая контора помещается в трехэтажном доме в переулке за зданием суда.

Оцуки опоздал и, примчавшись, сразу же сел за машинку, чтобы допечатать исковую жалобу в суд. Но в этот момент вошел Камия и сказал:

— Звонил наш клиент. Просит повременить с обращением в суд. Электрокомпания предложила ему уладить дело частным порядком. Но разве деньги решают эту проблему?

Камия выпустил струю дыма и сказал, что сейчас же отправляется к клиенту.

Камия, оставляя исковую жалобу, переворошил кучу всякого материала и пришел к выводу, что данный иск раскрывает теневые стороны жизни процветающей Японии.

— Говорят, что будущее — за атомной энергией, широко рекламируют ее надежность и безопасность, называя ее «чистой энергией», но все это ложь. Какое может быть у нее будущее при полной зависимости от техники и сырья других стран? Какое может быть будущее у энергии, которая губит людей, систематически их облучая? Нет никакой разницы между исследованием и производством атомной энергии — и то, и другое неизбежно ведет к гибели всего живого. Если мы выиграем это дело, — говорит Камия, — не исключено, что атомная электростанция остановится, — Камия вызывающе смеется. — Там дня не проходит без мелкой или крупной аварии. А во время ремонта как раз и происходит радиоактивное загрязнение. Чтобы его ликвидировать, нанимают рабочих-уборщиков, и они облучаются. Нанимают их на короткий срок, опасаясь, как бы это явление не переросло в социальную проблему, а потом за ненадобностью увольняют и нанимают других. Если бы нам удалось доказать, что необходимо запретить такую уборку, пока не будут созданы надежные средства защиты, хотя бы специальная одежда, электростанции пришлось бы прекратить свою работу. Образно выражаясь, — заключает Камия, — оборотная сторона атомной энергии, рядящейся в роскошные одежды, это люди, вынужденные в силу нищеты или дискриминации заниматься уборкой на самых опасных участках.

После ухода Камии Оцуки некоторое время неподвижно сидит за машинкой, потом вспоминает о клиенте с ясными добрыми глазами и снова принимается печатать.

Из будильника с музыкальным устройством появляется игрушечный солдатик, звучит нехитрая мелодия — сигнал к обеду. Эта мелодия так не вяжется с вечной суматохой в конторе, что вызывает веселый смех.

— Я пошел в Народный дом, — говорит Оцуки, взмахивая коробкой с завтраком.

— А хаси вы взяли? — с видом старшей сестры спрашивает одна из служащих, на целых пять лет моложе Оцуки. — Так я и знала, что не взяли.

Она протягивает ему палочки для еды.

— Какая же вы добрая! — громко говорит Оцуки.

— Это не ко всем! — с притворной обидой замечает Мацусита.

— Вот уж ничего подобного.

Начинается дружеская пикировка.

В вестибюле Народного дома тишина. Савамура, склонившись над длинным столом, что-то записывает, кажется, в книгу отзывов.

— Ну, что там пишут посетители?

Савамура поднимает голову, снимает очки.

— Хорошо бы привлечь к выставке побольше людей. Особенно тех, кто не пережил войны.

Оцуки садится рядом с Савамурой. Оказывается, у Савамуры не книга отзывов, а книга предварительной подписки на первый номер «Сборника воспоминаний военных лет». Савамура как-то говорил, что по всей стране развертывается движение за создание военной хроники, причем в центре описания событий — последствия воздушной бомбежки.

Савамура уже поел, и Оцуки, извинившись, принимается завтракать. Вдруг в глаза ему ударяет красный свет. Он поднимает голову: женщина в ярко-красном платье ведет за собой мальчика лет пяти. Белые, обнаженные до плеч, руки. Она, видимо, решила укрыться здесь от послеполуденного зноя. Женщина старается идти в ногу с сыном, подстраивается под его сбивчивые шаги. Платье ее колышется, и от этого кажется, будто колышется красный свет. На малыше рубашка с короткими рукавами. На ней нарисованы целующиеся мальчик и девочка. «Это что? Что?» — мальчик испуганно дергает мать за подол, указывая пальцем на фотоснимки. Оцуки следит за ним взглядом.

Южный остров. Яркое солнце. Деревья. Высокая трава. И два черепа на земле, а рядом смешанные с землей кости. Останки японских солдат, погибших свыше тридцати лет назад.

— Это, понимаешь… Окаменелость…

Женщина медленно идет дальше. Мальчик, открыв рот, смотрит на фотографии.

Она, кажется, сказала, «окаменелость». Да, совершенно точно, «окаменелость».

Мальчик вприпрыжку догоняет мать. Потом оглядывается на фотоэкспозицию и кивает головой, будто все понимает. Они выходят в вестибюль и скрываются из виду. Оцуки смотрит на то место, где они только что были, и ему кажется, что там все еще плывет красный свет…

— Они не хотели умирать… — Савамура, задумавшись, смотрит в ту сторону, куда скрылись мать с сыном. — Пусть все узнают — никто не хотел умирать. Они не хотели идти на войну, ни те, кто воевал, ни те, кто боролся против войны.

Оцуки пристально смотрит на Савамуру. Тот стоит, прикрыв глаза.

— Среди тех, кто вместе со мной проводил антивоенную работу, был некто К. … Нас вместе арестовали и без конца допрашивали. Однажды мы оказались рядом в уборной. К. сказал: «Тебе надо поскорей выходить на свободу. С твоим здоровьем ты долго не выдержишь…» Полицейский торопил нас, а я думал, хоть бы подольше не возвращаться в камеру. К., так беспокоившийся о моем здоровье, умер в тюрьме, и я до сих пор помню его проникающий в самую душу голос и снежную метель за окном…

Савамура открывает глаза, они у него такие добрые сейчас, и смотрит на Оцуки.

— Да, нынешние молодые люди непременно должны знать, как страшна смерть и как прекрасна жизнь, должны дорожить ею.

«Это Савамуру так опечалило слово „окаменелость“, произнесенное той женщиной», — думает Оцуки.

Пора возвращаться на работу. Оцуки покидает Народный дом и выходит на улицу. Он шагает под выстроившимися в ряд деревьями, слушает пенье цикад, и ему вдруг приходит в голову мысль, что прожил он на свете совсем немного, а годы давят непосильной тяжестью. В памяти с особой отчетливостью всплывают слова Савамуры.

«Ложно ли предчувствие скорой смерти?» — думает Оцуки. Слово «окаменелость» становится вдруг весомым.

VI

Чтобы внести последние исправления в «Сборник воспоминаний военных лет», члены редколлегии собрались у Савамуры, жившего на четвертом этаже многоэтажного дома. Погода стояла безветренная, было душно.

Хотя о выпуске «Сборника» было объявлено в «Городских ведомостях» и по местному вещанию, никто не ожидал, что в последний день приема рукописей их поступит примерно с полсотни. Семь заметок прислали испытавшие атомную бомбежку, точнее, прислано было лишь две, а пять написал Оцуки со слов очевидцев, которых он посетил по поручению организаций, проводящих сбор подписей за запрещение атомной и водородной бомб. То, что Оцуки услышал, было поистине ужасно. Он даже внутренне сжался. У некоторых до сих пор выходили из тела осколки стекла. Лишь чувство долга заставило его приняться за литературную обработку записанных им воспоминаний. В них говорилось о том, что его мать знала по собственному опыту и о чем никогда никому не рассказывала.

В городе хозяин рыбной лавки рассказывал:

— Сколько людей умерло! Я видел, как они погибали, как мучились, но всем ведь не поможешь. Да… Потом я побежал через мост, там была женщина с ребенком на руках. Глаза у нее вылезли из орбит. Она уже не дышала. А ребенок был жив, громко плакал. Я с трудом оторвал его от матери, чуть пальцы ей не сломал, так крепко она его к себе прижимала, отнес малыша на пункт «Скорой помощи». Хорошо бы узнать сейчас, что он жив. Он вам, пожалуй, ровесник. — Хозяин лавки посмотрел на Оцуки и невесело улыбнулся: — Хоть бы глянуть разок на него, мы-то не можем иметь детей…

Оказалось, что пострадавшие от атомной бомбежки разбросаны по всей стране. Около трехсот человек живут в этой префектуре, всем им выданы специальные книжки. Что же до матери Оцуки, то она нигде не значится как пострадавшая, хотя часто посещала больницу, и книжки не взяла, несмотря на уговоры ее младшего брата. Почему — не сказала. Не захотела, и все. Когда же стали выяснять причину, глаза ее странно заблестели и она заявила, что не пострадала от атомной бомбы. На этом разговор прекратился. С тех пор мать перестала ходить в больницу. Раз денег на лечение не дают, какой смысл брать книжку? А может быть, думает Оцуки, мать отказалась взять книжку, заботясь о его женитьбе? Как-то после его свадьбы она словно невзначай сказала, что теперь ей и умереть можно.

— О, уже одиннадцатый час, — говорит Савамура, снимая с головы повязку, которая придерживает падающие на лоб волосы. — Вот и покончили с корректурой.

Входит жена Савамуры со смоченными горячей водой салфетками для обтирания лица и рук и ячменным чаем, и говорит:

— Вы хорошо потрудились!

— Двести шестьдесят страниц, солидный получился сборник!

Все шестеро, собравшихся у Савамуры, закончив работу, устроились поудобнее на своих сиденьях и стали обтирать лицо. Вечер был душный.

— Книга будет стоить не меньше тысячи иен.

У Оцуки не идет из головы слово «окаменелость». Оцуки за тридцать, ровно столько, сколько прошло после войны. Если останки японских солдат на южных островах — окаменелость, то и останки погибших в Хиросиме, и безвременно умерший отец — тоже окаменелость. Все тридцать послевоенных лет погибшие покоятся там, где их застигла смерть, превращаются в окаменелость, и в конце концов их развеет ветром.

— Тут пришло письмо. — Савамура вынимает из папки конверт. — Сообщают, что скончалась госпожа Хироко Ито, та самая, которая написала в наш сборник о смерти мужа и старшего сына. Она все не отмечала тридцать третью годовщину со дня их гибели, хотела приурочить поминки к выходу нашего «Сборника». И вот сама… Печально.

— Вряд ли она дожила бы до следующей годовщины, потому и хотела во время заупокойной службы возложить на алтарь «Сборник воспоминаний», — тихим голосом произносит один из присутствующих.

— Пережившие войну мрут один за другим.

«Умрет мать, — думает Оцуки, — умрут все пострадавшие от атомной бомбы, первое поколение. Останусь я, мои дети, мои внуки. Сколько же еще поколений японцев будут нести на себе следы атомной бомбежки?» Что должен делать он, Оцуки? Ведь с развитием атомной энергии появляется все больше и больше пострадавших от облучения. Как их искать?

— О госпоже Хироко Ито напишем в послесловии, — говорит один из членов редколлегии.

Сборник решили издать в трех тысячах экземпляров, в префектуре же и городе организовать кабинеты с материалами о войне.

Оцуки держит в руках «Сборник воспоминаний», и ему кажется, будто за каждым словом звучит призыв вернуть к жизни тех, кого уже нет. Не просить прощения у Юриэ надо было ее отцу, а кричать: «Верните мне дочь!» Так думает Оцуки, пристально глядя на сборник.

VII

— Жена на последнем месяце, а ты так поздно приходишь, — сердито говорит мать, когда Оцуки, бросив: «А, ты уже пришла», — начинает развязывать галстук. — Кэй-тян трудно одной управляться с хозяйством.

— Примешь ванну или сначала поешь? — спрашивает Кэйко, которая хлопочет на кухне.

— Обойдусь без ванны, — отвечает Оцуки.

— Что за грязнуля этот мой сын, — замечает мать.

Кстати, как-то она сказала, что никто еще не умер от того, что не принял ванны. Но, возможно, это было в то время, когда ей просто не на что было часто ходить в баню. Доходы отчима, торговавшего вразнос мануфактурой, были невелики и непостоянны. Мать наверняка с ним познакомилась во время одной из его торговых поездок. А почему, интересно, она написала в той тетради, что забеременела? Ведь никакого ребенка не было.

— Как ты похож на отца, — ласково говорит мать, глядя на сидящего за столом в гостиной Оцуки. Это она сказала впервые, и Оцуки весь напрягся.

— О-Кэй! — кричит Оцуки. — Пиво остудилось?

Оцуки закуривает. Дым от сигареты уносит в сторону вентилятором. Под столом плавает дымок ароматных палочек от москитов. Кэйко приносит запотевшую бутылку пива и посыпанные солью соевые бобы.

— Я ни на день не забывала отца, — говорит мать. — Жила так, что лучше бы от бомбы погибнуть. Но отца не забывала.

Оцуки залпом выпивает стакан пива и быстро спрашивает:

— Отчего же не пришла, когда он умирал? — И ему сразу становится легче.

Мать подливает Оцуки пива. Кэйко со смущенным видом накрывает на стол. Помолчав, мать говорит:

— Не знаю, помнишь ли ты то время, когда я открыла маленькую закусочную?

Отец тогда заболел, и ему пришлось бросить службу. А старший брат матери, поручившийся по чужим долговым обязательствам, ночью сбежал. Мать ушла из дому, сняла себе комнату и открыла закусочную. Это было примерно за полгода до того, как отца положили в госпиталь…

Мать усаживается поудобнее на подушке для сидения.

— Да, хорошее было время.

Что это? Она хочет уйти от разговора? Ведь матери жилось тогда очень тяжело. Закусочная прогорела, накопились долги, и матери тайком от Оцуки пришлось скрыться. А вскоре отец лег в госпиталь, Оцуки там был вместе с ним и прямо из госпиталя ходил в школу.

— На том и кончилась наша совместная жизнь. — Мать опускает глаза. — Брат уговорил меня заложить дом. С отцом я не посоветовалась, — и так без конца ему докучала, — и воспользовалась его личной печатью. Пожалела я брата, после бомбежки у него никого не осталось, не могла ему отказать… Отец же, когда узнал, рассердился. Оно и не удивительно. Легко разве дом построить?

Мать тянется за стаканом.

— Может, и мне выпить пива?

— Пожалуйста, мама. — Кэйко наливает ей пива. Вид у Кэйко такой, будто она вот-вот заплачет.

— Я возненавидела брата, но кончил он, бедняга, печально: выпил крысиного яду и умер в мучениях. А на бирже, я думаю, он стал играть потому, что не мог расстаться со своей давнишней мечтой.

— Но почему все же ты не пришла, когда отец умирал? При чем тут долги?

Оцуки смотрит на совершенно седую голову матери и дымит сигаретой.

— Отец делал все, чтобы помешать продаже дома, а его родственники, знавшие истинное положение вещей, обвиняли меня во всех смертных грехах, даже в болезни отца. Я думала, не переживу этого… А что виновата — знаю.

И тут Оцуки вдруг вспомнил, как однажды вечером мать плакала навзрыд, отец же не то бил ее по лицу, не то гладил. Вид у него был грустный. Упрекал он тогда мать или утешал ее, все время говорившую о смерти?

— Когда мне прислали из госпиталя телеграмму, что отец при смерти, я так растерялась, что перестала соображать.

Мать рассказывала, что в то время служила в гостинице и там же жила, постепенно выплачивая долги, и еще как-то ухищрялась посылать деньги отцу.

— Когда я представила себе, что возле отца соберутся все его родичи, мне стало страшно. Ведь они готовы растерзать меня, считая, что это я его убила. К тому же я не знала, на что буду существовать с сыном. Лишь сознание, что он есть, давало мне силы жить…

«И все же, — думает Оцуки, — мать должна была прийти».

— Я и не надеялась увидеть внука, — говорит мать уже совсем другим тоном. — А каким крепышом стал Кэн-тян, каким живым мальчиком… Теперь мне только жить да жить…

Мать отпивает глоток пива и начинает с увлечением рассказывать Кэйко о своем паломничестве по тридцати трем храмам богини Каннон. И хотя говорит, что путешествовать — это одно удовольствие, Оцуки понимает, что дело не в удовольствии, а в стремлении искупить вину.

Как-то летом, когда Оцуки перешел в старший класс начальной школы, мать взяла его с собой в Хиросиму на праздник поминовения усопших. В Парке мира, куда они ходили вечером, мать купила несколько бумажных фонариков и деревянных лодочек, в каждом фонарике зажгла по свече и пустила их плыть по реке, а сама вся как-то сжалась и молитвенно сложила руки. Другие люди делали то же самое, и вся река была в призрачном свете плывущих по ней фонариков. О чем же молилась тогда мать?

В это время послышался плач, и Кэйко побежала к детям.

— Поставь хороший памятник отцу, — вдруг задумчиво сказала мать. — Мне-то все равно, будет ли у меня на могиле памятник. А отцу поставь — это твой сыновний долг.

Оцуки считает, что памятник — это совсем не обязательно. Чем-то большим должен он отплатить отцу и многим другим людям, благодаря которым он дожил до своих тридцати лет. Но Оцуки, поскольку он сейчас в добром расположении духа, говорит:

— Разумеется, сделаю все, что в моих силах.

— Тяжело тебе, наверно, жилось у дяди? Ведь целых три года. Сердишься на меня?

— Нет, нисколько.

Теперь Оцуки хорошо знает, что трудно относиться к чужому ребенку, как к своему. Да и дяде с семьей нелегко приходилось.

Оцуки смотрит на мать и думает, что к старости люди становятся чересчур сентиментальными. Ему исполнилось тридцать. Значит, мать на тридцать лет стала старше. Пусть живет долго-долго!

VIII

Работы на службе прибавилось. В результате депрессии фирмы одна за другой терпят банкротство. Поэтому надо принимать срочные меры по обеспечению выдачи зарплаты и выходного пособия, наложению ареста на имущество фирмы, продаже имущества владельца фирмы.

— Если и дальше будет столько работы, — говорит Мацусита, — я попаду в сумасшедший дом.

— Я раньше вас туда попаду, — замечает одна из женщин.

Оцуки продолжает молча писать на машинке исковое заявление в суд.

— Послушайте-ка, Оцуки-сан, — обращается к нему Мацусита, — кажется, жара на вас сегодня не действует.

Оцуки пропускает его слова мимо ушей и говорит:

— Тряпки, которыми вытирают на атомной электростанции загрязненные радиоактивными веществами места, некуда девать, поэтому ими набивают железные бочки, а бочки хранят на складе.

— Нудный народ эти старики, — произносит Мацусита, усаживаясь за соседнюю пишущую машинку.

Они бы и человека, пострадавшего от облучения, засунули в железную бочку, если бы это было возможно. Но разве не были Хиросима и Нагасаки такими же железными бочками, в которых очутились сотни тысяч людей? Огромными железными бочками? И разве не распространяют те из людей, кто чудом уцелел, радиоактивное загрязнение способом, именуемым наследственностью?

Оцуки с силой нажимает на ключ пишущей машинки. Ему совсем немного остается допечатать. Звучит мелодия, призывающая служащих к обеду. Вдруг входит с мрачным видом Камия.

— Дело дрянь, — говорит он. — Они сошлись на пяти миллионах иен.

Какие ласковые у этого человека глаза, вспоминает Оцуки. Случилось то, чего он больше всего боялся. Неожиданно в голову приходит нелепая мысль: это из-за того, что он не успел допечатать иск.

— Электрокомпания готова на любые расходы, только бы прекратить дело. Ей это выгодно. А жаль. Ведь этот человек не единственный. Таких много… Для меня как юриста это настоящий удар.

Камия швыряет на стол портфель и садится. С задумчивым видом закуривает.

Оцуки смотрит на уже отпечатанное исковое заявление. Теперь оно никому не нужно. Иллюзия! Оказывается, за пять миллионов можно продать здоровье свое и дочери?! Продать жизнь?!

— Нужда делает человека слабым. — Камия говорит это уже более спокойным тоном. — Особенно, когда он один. Поэтому и необходимо движение в защиту таких вот слабых. Ведь поначалу этот рабочий очень серьезно подошел к делу… Так за него обидно! Да, беднякам не выбраться из нужды.

Оцуки считал себя опытным адвокатом и был уверен, что способен определить, польстится ли тот или иной клиент на деньги. Профессиональное чутье подсказывало Оцуки, что этот рабочий не польстится. Почему же он…

— Надо же человеку на что-то жить, — как бы размышляя вслух, говорит Камия. — Жить каждый день. Допустим, в будущем он получил бы денежную компенсацию, а пока… Вероятно, ему отказали в пособии по нетрудоспособности, сочли симулянтом.

«Камия прав. Этот человек не мог поступить иначе. И прежде чем согласиться на это, наверняка мучился, особенно из-за дочери, ради нее-то он и хотел подавать в суд. Но он ни в ком не нашел поддержки. Быть может, и мать заслуживает прощения за то, что не пришла к умирающему отцу», — думает Оцуки, наливая себе чай.

— Оцуки-сан, вас к телефону.

Оцуки берет трубку. Звонят из типографии. К вечеру «Сборник воспоминаний» будет готов, спрашивают, куда его доставить. Оцуки просит привезти сборник в юридическую контору. Хочется поскорее взять его в руки.

Там можно прочесть о различных случаях смерти, и, как сказал Савамура, узнать цену жизни. Быть может, прочтя этот сборник, люди начнут помогать друг другу, будут бороться со всем, что давит на человека. Оцуки вдруг со всей остротой ощутил, как важно дорожить самыми незначительными на первый взгляд вещами. Быть может, в «Сборнике» есть те самые слова, которые смерть помешала произнести его отцу и всем тем, чьи останки находятся на южных островах, тем, кто умер навязанной им смертью? Пусть же они возродятся и скажут свое слово, пусть все узнают, как они погибали.

Бывает, что преждевременная смерть наступает от болезни, появившейся в результате атомной бомбежки, и тут ничем не поможешь. Но разве не боролась Юриэ до последней минуты за жизнь? Думать о смерти — значило бы лишить всякого смысла смерть отца и смерть японских солдат, павших на южных островах. Жизнь имеет предел, но жить надо так, будто жизнь беспредельна, никогда не теряя ни бодрости, ни оптимизма. К этому призывает из мира безмолвия отец, павшие на южных островах солдаты, другие, подобные им…

Усталости как не бывало, Оцуки ощущает прилив бодрости, садится за машинку и заканчивает писать исковое заявление в суд.

1978

Объяснение японских слов

«Белый хаги» — колобок из варенного на пару риса, покрытый сладкой бобовой пастой. Снежно-белые колобки напоминали лепестки цветущего растения хаги (леспедецы двуцветной), которое осенью покрывается пунцовыми или белыми цветами.

Бон — дни поминовения усопших; отмечаются в середине июля.

Бон-одори — пляски в честь дней Бон.

Гэта — самый распространенный тип национальной обуви, имеет вид деревянной подошвы с двумя поперечными подставками высоты 4–5 см, держится на двух ремешках, в один из которых продевается большой палец.

Даймё — японский феодал.

Дзабутон — подушка для сидения.

Дзё — мера площади, 3,03 кв м.

Дзосуй — вареный рис с овощами.

Ёсэнабэ — тушеное рагу из птичьего мяса, рыбы, моллюсков и овощей.

Кагура — храмовые представления в средневековой Японии.

Котацу — комнатная жаровня, вделанная в пол.

Кото — старинный тринадцатиструнный музыкальный инструмент.

Кун — суффикс обращения старшего к младшему, начальника к подчиненному.

Кэяки — дзельква пильчатая. Древесина ее отличается большой прочностью, горит долго.

Момпэ — женские рабочие шаровары.

Нагаута — «длинная песня», жанр старинной японской поэзии.

Нагая — одноэтажный многоквартирный дом.

Нигири (сокр. «нигиридзуси») — см. суси.

Оби — пояс для кимоно.

Одэн — смесь из вареных конняку (паста или желе из морских водорослей), соевого творога и бататов.

Одэнъя — харчевня, где продают одэн.

Ри — мера длины, 3,927 м.

Сама — суффикс, выражающий почтительность.

Сан — нейтрально-вежливый суффикс обращения.

Сё — мера веса, 1,804 л.

Сёги — японские шахматы.

Симэ — соломенная веревка с вплетенными в нее полосками бумаги — ритуальное украшение.

Сирукоя — харчевня, где торгуют сируко — сладким супом из красной фасоли с рисовыми клецками.

Скияки — мясо, жаренное в сое, с сахаром и приправами.

Суси — рисовые колобки, покрытые кусочками рыбы, яйцом, овощами и приправленные уксусом и сахаром.

Сусуки — китайский мискант, осенью на его ветках появляются пушистые колоски, напоминающие метелочки.

Сэнсэй — почтительное обращение к учителю.

Сюмай (кит. шаомай) — китайские пирожки, изготовленные на пару.

Сямисэн — старинный трехструнный музыкальный инструмент.

Татами — очень плотные, толщиной 6–8 см, циновки стандартного формата (около 1,8 кв м), которыми настилается пол в японском доме.

Тёнмагэ — старинная японская мужская прическа.

Токонома — ниша в стене, иногда с одной-двумя полочками, где висит картина-какэмоно, стоит ваза с цветами и т. п.

Тян — уменьшительно-ласкательный суффикс к именам детей, кличкам животных.

Урабон — см. Бон.

Фусума — внутренние раздвижные перегородки в японском доме.

Футон — матрац или подстилка. Используется в качестве постели.

Хаори — тип длинного жакета японского покроя, принадлежность нарядного или выходного костюма.

Хибати — переносная жаровня.

Хиираги — османтус, вечнозеленое растение с душистыми цветами.

Хиропон — возбуждающее тоническое средство. Тайная торговля хиропоном сильно распространилась в Японии в период американской оккупации после окончания второй мировой войны.

Хисимоти — разноцветные рисовые колобки в форме ромба — аксессуар праздника девочек 3 марта.

Янагава — голец, запеченный в сое с зеленью и яйцами.

Коротко об авторах

Дадзай Осаму (наст. имя — Цусима Сюдзи; 1909–1948). — Родился в аристократической семье. В 1930 г. поступил на отделение французской литературы Токийского университета. Печатается с 1930 года (рассказ «Координаты»). В повести «Расставание» (1945) отразил жизнь и идейные искания Лу Синя в Японии. Для большинства произведений Осаму Дадзая характерно изображение внутренних переживаний интеллигентов, разочарованных жизнью. Наиболее известны его повести «Солнце на закате» (1947) и «Утрата человека» (1948). В состоянии глубокой депрессии покончил с собой.

Рассказ «Жена Вийона» опубликован в журнале «Синтё», 1947, № 3; русский перевод — в сб.: «Японская новелла», М., 1961.

На русский язык переведены рассказы «Вишни» (сб. «Красная лягушка», М., 1973), «Дас Гемайнэ», «Припадаю к вашим стопам», «Одежда из рыбьей чешуи», «Обезьяний остров», «Листья Вишни и Флейта» (сб. «И была любовь, и была ненависть». М., 1975).

Хаяси Фумико (1903–1951). — Прошла тяжелую жизненную школу, скиталась по стране в поисках своего места в жизни. Литературная известность пришла к ней с выходом романа «Скитание» — автобиографического произведения в форме дневника. После 1945 года в творчестве Фумико Хаяси преобладают антивоенные мотивы («Вьюга», 1946; «Прекрасный позвоночник», 1947; «Кость», 1949). В 1948 году за рассказ «Поздняя хризантема» получила премию, присуждаемую лучшим писательницам Японии. Самое значительное произведение Хаяси Фумико — роман «Плывущее облако», повествующий о скитаниях женщины, которая не находит жизненной опоры в условиях послевоенной Японии.

Рассказ «Поздние хризантемы» опубликован в журнале «Бунгэй сюндзю», 1948, № 11; русский перевод — в сб. «Восточный альманах», № 2, М., 1960.

Иноуэ Ясуси (род. в 1907 г.). — Член японской Академии художеств. Учился на философском факультете Киотоского университета. Печатается с 1936 года. За исторический роман «Скитание» (1936) получил премию имени Тибы Камео, присуждаемую лучшим произведениям «массовой литературы». Повесть «Бой быков» (1949), удостоенная одной из высших литературных премий Японии — имени Акутагавы, принесла автору литературную известность. Произведения Иноуэ, обращенные к массовой аудитории, отличаются занимательностью сюжета и лиризмом: роман «Ледяная стена», 1957; повесть «Ветер и волны», 1963.

Рассказ «Охотничье ружье» опубликован в журнале «Бунгаккай», 1949, № 10.

На русском языке издан роман «Сны о России» (М., 1977).

Миура Сюмон (род. в 1926 г.). — Учился на филологическом факультете Токийского университета (1945–1948). В 1952 году за рассказ «Топор и конюх» получил премию имени Акутагавы. Миура принадлежит к группе писателей так называемых «Третьих новых», пришедших в литературу в начале 50-х годов и тяготеющих к изображению человека в обыденной, житейской обстановке. Повесть «Сад в ящике» (1967) — о распаде традиционного японского дома — удостоена премии журнала «Синтё». Повесть «Башня из целлулоида» (1959) — сатирическое изображение японских ученых-интеллектуалов.

Рассказ «Горный пейзаж» опубликован в журнале «Тэмбо», 1951, № 9.

На русский язык произведения Сюмона Миуры не переводились.

Нагаи Тацуо (род. в 1904 г.). — Член Академии художеств. Печатается с 1920 года («Рассказ печатника»). Повесть «Утренняя мгла» (1949), удостоенная премии имени Ёкомицу Риити, принесла писателю литературную известность. После войны написал несколько романов, в том числе «Снова дует ветер» (1951), «Четырехугольное яйцо» (1954), но истинный талант Нагаи проявился в жанре новеллы. С доброй, а порой горькой улыбкой изображает писатель различные стороны жизни горожан. Новеллы Нагаи нередко сравниваются с традиционной формой национальной поэзии хокку за их лаконизм и лиризм. В 1965 году за сборник рассказов «Одна штука» и другие — удостоен премии Академии художеств.

Рассказ «Белый шпиц» опубликован в журнале «Бунгэй сюндзю», 1951, № 1.

На русском языке издана новелла «За пеленой дождя» (сб. «Японская новелла. 1960–1970», М., 1972).

Соно Аяко (наст. имя — Миура Тидзуко; род. в 1931 г.). — Окончила отделение английской литературы женского университета Сэйсин. Печатается с 1951 года (рассказ «Подножие горы»). Для творчества Аяко Соно характерны обращение к острой социальной и антивоенной тематике (романы «Рассвет», 1956; «Море мертвецов», 1958; «Безымянный надгробный камень», 1969), а также лирическое повествование о печалях человеческой жизни (повесть «Израненный тростник», 1970). Эссе «Для кого любить?» (1970) вышло тиражом более миллиона экземпляров.

Рассказ «Заморские гости» опубликован в журнале «Мита бунгаку», 1954, № 4.

На русский язык произведения Аяко Соно не переводились.

Умэдзаки Харуо (1915–1965). — Окончил отделение японской литературы Токийского университета в 1940 году. Начал печататься в 1930 году (рассказ «Пир на ветру»). В 1944–1945 годах служил в военно-морском флоте. Рассказ «Остров Сакурадзима» (1946), созданный на основе личного опыта военных лет, принес писателю широкую известность. Умэдзаки — один из видных представителей так называемой «послевоенной группы». В 1955 году за повесть «Песчаные часы» удостоен премии журнала «Синтё».

Рассказ «Про очки» опубликован в журнале «Бунгэй сюндзю», 1955, № 12; русский перевод — в сб. «№ 36», М., 1968.

На русском языке издан рассказ «Дым» (сб. «Японская новелла», М., 1961).

Фукадзава Ситиро (род. в 1914 г.). — Печатается с середины 50-х годов. «Сказ о горе Нараяма» (1956), удостоенный премии журнала «Тюо корон», принес автору литературную известность. В 1960 году вышла нашумевшая новелла «Необыкновенный сон» — аллегорический рассказ о казни японского императора восставшим народом в Токио. Ультраправые угрожали писателю смертью, и он вынужден был скрываться. Для творчества Фукадзавы характерен интерес к фольклору, к изображению жизни простых людей — крестьян и горожан, их дум и чаяний (роман «Река Фуэфукигава», 1958; «Токийские принцы», 1959).

«Сказ о горе Нараяма» опубликован в журнале «Тюо корон», 1956, № 11.

На русском языке издан рассказ «Восьмицветные облака» (сб. «Японская новелла. 1960–1970», М., 1972).

Исикава Дзюн (род. в 1899 г.). — Член японской Академии художеств. Окончил отделение французского языка Токийского института иностранных языков в 1920 году. Печатается с 1935 года (рассказ «Красавица»). В 1936 году за повесть «Божество Фугэн» — о духовном кризисе японской интеллигенции в условиях реакции 30-х годов — удостоен премии имени Акутагавы. В биографическом романе «Ватанабэ Кадзан» (1941) — о японском художнике XIX века, покончившем с собой из-за преследования властей, автор отразил свое антимилитаристское настроение. Глубокий интерес писателя к японской классике наложил отпечаток на его послевоенное творчество. Старинные предания и события из национальной истории все чаще становятся в центре его произведений. В 1956 году за «Повесть о пурпурных астрах» получил литературную премию Министерства просвещения. В романе «Тысяча лет счастья» (1965) писатель обращается к истории христианства в Японии. В 1961 году за заслуги в области литературы Дзюн Исикава удостоен премии японской Академии художеств.

«Повесть о пурпурных астрах» опубликована в журнале «Тюо корон», 1956, № 7.

На русский язык произведения Дзюна Исикавы не переводились.

Кайко Такэси (род. в 1930 г.). — Родился в семье служащего. Окончил юридический факультет Осакского университета в 1953 году. Известность приобрел его рассказ «Голый король», удостоенный премии имени Акутагавы в 1957 году. Теме отчуждения современного человека посвящена повесть «Гиганты и игрушки» (1957). В романе «Японская трехгрошовая опера» (1959), написанном под влиянием Б. Брехта, Такэси Кайко сатирически изображает послевоенную Японию с ее экономическим чудом и показывает жертвы буржуазного общества. Во время войны во Вьетнаме принимал участие в антивоенном движении, побывал в Южном Вьетнаме; опубликовал репортаж «Записки о Вьетнаме» (1965) и роман «Вспышки во тьме» (1968). Такэси Кайко — член Японской ассоциации по связям с писателями Азии и Африки.

«Голый король» опубликован в журнале «Бунгаккай», 1957, № 12.

На русском языке изданы сборник повестей «Голый король», М., 1966; «Японская трехгрошовая опера», М., 1971.

Оэ Кэндзабуро (род. в 1935 г.). — Окончил отделение французской литературы Токийского университета в 1959 году. Вступил в литературу в 50-е годы. Известность писателю принес рассказ «Содержание скотины» (1958), удостоенный премии имени Акутагавы. В центре многих романов Кэндзабуро Оэ — судьба молодого поколения, драма утраченных иллюзий верноподданного юноши, опоздавшего на войну и терпящего моральное крушение в послевоенной Японии («Опоздавшая молодежь», 1962 и др.). В романах «Крик» (1963), «Сексуальный человек» (1963) изображается человек, не скованный никакими моральными обязательствами. В романе «Личный опыт» (1964) — проблема долга современной молодежи перед обществом, ее нравственные искания. Трагедия Хиросимы, тревога за судьбы человечества запечатлены в «Хиросимских записках» (1966), в романах «Футбол 1860» (1967), «Объяли меня воды до души моей» (1973), «Записки пинчраннера» (1976).

Рассказ «Содержание скотины» опубликован в журнале «Бунгаккай», 1958, № 1.

На русском языке изданы «Опоздавшая молодежь», М., 1973; «Объяли меня воды до души моей». Роман. Рассказы. М., 1978.

Ариёси Савако (род. в 1931 г.). — Окончила отделение английской литературы Токийского женского университета в 1952 году. В 1956 году за рассказ «Песня земли» получила литературную премию журнала «Бунгаккай». Внимание Савако Ариёси привлекает мир японского классического искусства, глубина его лиризма (повесть «Белоснежный веер», 1957; пьеса «Кукольный театр Дзёрури», 1958; рассказ «Тушь», 1961), судьба женщины в феодальной Японии (исторические романы «Река Киногава», 1959; «Жена Ханаока Сэйсю», 1967), а также жизнь обездоленных в собственническом мире (роман «Очаровательный человек», 1972). Член руководства японской Ассоциации писателей.

Рассказ «Вода и драгоценности» опубликован в журнале «Синтё», 1959, № 8.

На русском языке произведения Савако Ариёси не издавались.

Ясуока Сётаро (род. в 1920 г.). — Родился в семье военного врача. Учился на литературном факультете университета Кэйо. В 1953 году за рассказы «Невеселые развлечения» и «Плохие компаньоны» получил премию имени Акутагавы. Сётаро Ясуока — один из видных представителей так называемых «Новых третьих», в центре его произведений — обыденная повседневная жизнь простых людей. Повесть «Пейзаж морского берега» (1960), удостоенная премии имени Номы, упрочила место Сётаро Ясуока в современной японской литературе. Автор антивоенной повести «Дезертирство» (1956) и бытового романа «После занавеса» (1967). Член жюри по присуждению литературной премии имени Акутагавы.

Рассказ «Жена ростовщика» опубликован в журнале «Бунгэй сюндзю», 1960, № 5.

На русский язык произведения Сётаро Ясуока не переводились.

Миура Тэцуо (род. в 1931 г.). — Окончил отделение французской литературы университета Васэда в 1957 году. Начал печататься в 1955 году. Рассказ «Река Терпения», удостоенный премии имени Акутагавы в 1960 году, принес писателю литературную известность. Автор ряда сборников новелл, в том числе «Домашний очаг» (1964), «Свадьба» (1967).

Рассказ «Река Терпения» опубликован в журнале «Синтё», 1960, № 10, русский перевод — в сборнике «И была любовь, и была ненависть», М., 1975.

Кубота Сэй (род. в 1921 г.). — Родился в бедной крестьянской семье. Был рабочим типографии, матросом, артистом театра Кабуки. В 1940 году сблизился с рабочим движением, был арестован и отправлен на фронт. В 1946 году вступил в компартию Японии. Печатается с 1952 года. В романе «Море и подъемный кран» (1961) Сэй Кубота обратился к теме рабочего класса. События военных лет легли в основу антимилитаристского романа «Остров Весна» (1967). Повесть «Дуновение перед рассветом» (1970) — сатира на японских «ультралевых». В 1978 году за роман «Пустырь окутан туманом» — о борьбе японских крестьян за свои права против произвола военных властей — удостоен премии имени Такидзи Кобаяси и Юрико Миямото. Сэй Кубота — вице-председатель Союза демократической литературы Японии, созданного в 1965 году.

Рассказ «Далекое море Лейте» опубликован в журнале «Минсю бунгаку», 1966, № 4. Русский перевод — в кн.: «Японская новелла. 1960–1970», М., 1972.

Кита Морио (наст. имя Сокити Сайто; род. в 1927 г.). — Вырос в семье известного писателя Мокити Сайто. Получил высшее медицинское образование. Выступил как поэт в 1949 году. В 1960 году напечатал антивоенную повесть «В ночной мгле», действие которой развивается в одной из психиатрических больниц Германии во время второй мировой войны. Повесть удостоена премии имени Акутагавы. Известен как автор эпического романа «Семья Нирэ» (1964) — многотомной семейной хроники развертывающейся на фоне богатой историческими событиями действительности Японии со времен незавершенной буржуазной революции Мэйдзи (1868 г.) до краха японского милитаризма во второй мировой войне. Член руководства японской Ассоциации писателей.

Рассказ «Головастики» опубликован в сборнике рассказов «Желтый корабль», Токио, Синтёся, 1968; русский перевод — в журнале «Иностранная литература», 1969, № 2.

Ойкава Кадзуо (род. в 1933 г.) — Прошел тяжелую жизненную школу, был рабочим, служил в банке, участвовал в забастовках. Печатается с 1955 года (рассказ «Бурный поток»). Роман «Глубоководное течение» (1974), повествующий о пробуждении классового самосознания рабочих-железнодорожников, удостоен премии имени Такидзи Кобаяси и Юрико Миямото, присуждаемой лучшим произведениям демократический литературы Японии. В центре большинства произведений Ойкавы Кадзуо — борьба японских трудящихся против капитала и эксплуатации. Роман «Когда шагает лес» (1977) написан на основе личного опыта писателя — участника забастовки банковских служащих за свои человеческие права. Член руководства Союза демократической литературы Японии.

Рассказ «Праздничные куклы» опубликован в журнале «Минсю бунгаку», 1971, № 5.

На русском языке произведения Кадзуо Ойкавы не издавались.

Сакагами Хироси (род. в 1936 г.). — Учился в университете Кэйо на отделении философии. Печатается с 1955 года (рассказ «Сын и его любимая»). В 1959 году за рассказ «Однажды осенью» удостоен премии журнала «Тюо корон», присуждаемой новым литературным именам. Автор нескольких сборников рассказов и повестей («Разносчик овощей», 1969, «Утро деревни», 1971), Сакагами принадлежит к группе писателей, обратившихся к внутренней жизни человека («Найко сэдай»). В отличие от многих писателей этой группы, занимающихся почти протокольным описанием внутренних переживаний автономной личности, Сакагами тяготеет к изображению реальных человеческих взаимоотношений (повесть «Добрые люди», 1975).

Рассказ «Сто дней после похорон» опубликован в журнале «Синтё», 1972, № 1.

На русский язык произведения Хироси Сакагами не переводились.

Тэдзука Хидэтака (род. в 1906 г.). — Один из старейших пролетарских писателей. Учился в университете Кэйо. Печатается с 1931 года (рассказ «Вошь»). Жизнь и революционная борьба японских трудящихся — главная тема писателя (рассказ «Поездка отца в столицу», 1947; повесть «Подпольная типография „Акахата“», 1967). В 1973 году за сборник рассказов «Сад с опавшей листвой» удостоен премии имени Такидзи Кобаяси и Юрико Миямото. Член Союза демократической литературы Японии.

Рассказ «Сад с опавшей листвой» опубликован в журнале «Бунка хёрон», 1972, № 4.

На русский язык произведения Тэдзуки Хидэтаки не переводились.

Накадзато Цунэко (род. в 1909 г.). — Печатается с 1928 года (рассказ «Башня на песке»). В 1938 году впервые среди женщин удостоена премии имени Акутагавы за рассказ «Дилижанс» — тонкое психологическое повествование о супружеской жизни японца, женившегося на англичанке. Эта тема нашла отражение и в «Повести о Марианне» (1946), получившей высокую оценку у Ясунари Кавабаты. Для творчества Цунэко Накадзато характерны классическая утонченность стиля и лиризм. За сборник рассказов «Моя хижина» удостоена премии японской Академии художеств. Член Пен-клуба.

Рассказ «Начало песни» опубликован в журнале «Синтё», 1973, № 8.

На русский язык произведения Цунэко Накадзато не переводились.

Хаяси Кёко (род. в 1930 г.). — Родилась в г. Нагасаки, еще школьницей испытала ужас атомной бомбардировки в августе 1945 года. Тема трагедии Хиросимы и Нагасаки находится в центре ее творчества («Праздничная площадь»). В 1975 году за рассказ «Два надгробия» удостоена премии журнала «Бундзо», присуждаемой не известным ранее писателям.

Рассказ «Два надгробия» опубликован в журнале «Гундзо», 1975, № 8.

На русский язык произведения Кёко Хаяси не переводились.

Сёно Дзюндзо (род. в 1921 г.). Родился в семье известного педагога. В 1944 году окончил отделение истории Азии университета Кюсю. Печатается с 1944 года (рассказ «Снег и светлячок»). В 1955 году удостоен премии имени Акутагавы за повесть «Пейзаж у бассейна» — о служащем фирмы, уволенном с работы, о тревогах его семьи, оказавшейся без средств существования. Дзюндзо Сёно принадлежит к группе «Новых третьих», для его творчества характерны обращение к обыденной повседневной жизни, лаконизм стиля: повесть «Тишина» (1960); роман «Облако на закате» (1965) — премия газеты «Ёмиури».

Рассказ «На крыше» опубликован в журнале «Гундзо», 1975, № 4.

На русский язык произведения Дзюндзо Сёно не переводились.

Яги Ёсинори (род. в 1911 г.). — Окончил отделение французской литературы университета Васэда в 1938 году. Был служащим на японских предприятиях военной промышленности в Китае. Жизненный опыт и наблюдения этих лет легли в основу повести «Кули Лю», удостоенной премии имени Акутагавы в 1944 году. В повести «Упокоение души» (1946) писатель рассказал о личной трагедии — гибели жены и детей во время войны. Яги продолжает традиции японской эго-беллетристики («ватакуси сёсэцу»), изображающей преимущественно жизнь и переживания самого автора («Женщины», 1956; «Птицы», 1962).

Рассказ «Праздник ветра» опубликован в журнале «Бунгэй», 1975, № 7.

На русский язык произведения Ёсинори Яги не переводились.

Окамацу Кадзуо (род. в 1931 г.). — Учился на отделении японской литературы Токийского университета. В 1976 году за рассказ «Огонь человеческий» Окамацу удостоен премии имени Акутагавы. Выпустил сборник повестей и рассказов «Остров Сигадзима» (1976). В центре творчества — тема войны в восприятии простого японца.

Рассказ «Огонь человеческий» опубликован в журнале «Бунгаккай», 1976, № 3.

На русский язык произведения Кадзуо Окамацу не переводились.

Хино Кэйдзо (род. в 1929 г.). — Учился на литературном факультете Токийского университета. Начал творческую деятельность как литературный критик. В качестве корреспондента газеты «Ёмиури» работал в Сеуле и Сайгоне. Автор книги «Вьетнамские репортажи — свидетельство спецкорра» (1966). К прозе обратился в конце 60-х годов (повесть «Невозвращенное лето»; 1970). В 1974 году за сборник новелл «Дом на том берегу» удостоен премии имени Хиробаяси Тайко.

Рассказ «Воздушный сад» опубликован в журнале «Уми», 1976, № 1.

На русский язык произведения Кэйдзо Хино не переводились.

Ибусэ Масудзи (род. в 1898 г.). — Член японской Академии художеств. Учился на отделении французской литературы университета Васэда и одновременно в художественном училище в Токио. В юности мечтал стать художником. Печатается с 1923 года (рассказ «Гигантская саламандра»). Литературную известность принес писателю роман «Скитание Джона Мандзиро по морям» (1937), удостоенный премии имени Наоки. В 1941 году призван в армию. Опыт военных лет наложил глубокий отпечаток на его творчество (антивоенная сатира «Верноподданный солдат», 1950), «Черный дождь» (1965) — роман о трагедии Хиросимы, удостоен премии имени Номы. В 1966 году награжден орденом Культуры.

Рассказ «„Боевой друг“ — солдатская песня» опубликован в журнале «Синтё», 1976, № 7.

На русском языке изданы рассказы «Номер винтовки» (сб. «Рассказы писателей Востока», Л., 1958), «Верноподданный командир» (сб. «Японская новелла», М., 1961), роман «Черный дождь», М., 1978.

Мори Ёсио (род. в 1930 г.). — Окончил отделение английской литературы университета Васэда в 1955 году. Начал творческую деятельность как писатель, продолжающий традиции японской пролетарской литературы 20–30-х годов. В своем творчестве Мори поднимает важную проблему влияния сверхиндустриального общества на молодежь, на ее моральный облик, показывает нравственный кризис молодого поколения современной Японии (рассказ «Ранняя весна», 1976; повесть «Солнечное затмение», 1977). Член руководства Союза демократической литературы Японии.

Рассказ «Через пустырь» опубликован в журнале «Минсю бунгаку», 1977, № 4.

На русский язык произведения Ёсио Мори не переводились.

Инадзава Дзюнко (род. в 1940 г.). — Окончила отделение философии университета Нагоя. Печатается с 1973 года (повесть «С точки зрения Норико»). Для творчества Инадзава характерна гуманистическая защита обездоленных, их демократических прав («Путешествие к звездам», 1973; «Поле, пахнущее ветром», 1976). Роман «Всходы зимних трав» (1977) — о становлении личности молодой японки, борющейся против милитаризации страны. Дзюнко Инадзава — член Союза демократической литературы Японии.

Рассказ «Обручальное кольцо» опубликован в журнале «Минсю бунгаку», 1978, № 5.

На русский язык произведения Дзюнко Инадзава не переводились.

Окумура Тэцуюки (род. в 1947 г.). — Окончил экономический факультет университета в Сига. Литературная деятельность началась с публикации рассказа «Натянутая нить» (1972) — о борьбе японской интеллигенции против дискриминационных мер, которые применялись монополиями в отношении прогрессивно настроенных служащих. Рассказ отмечен премией на литературном конкурсе, проведенном по случаю пятидесятилетия КПЯ. Тэцуюки Окумура — член литературной группы «Атомная бомба и литература». Трагедия Хиросимы и Нагасаки, ответственность людей за будущее — основная тема его творчества («Подсолнух», 1975). Тэцуюки Окумура — член Союза демократической литературы Японии.

Рассказ «Павшие взывают» (в оригинале — «Окаменение») опубликован в журнале «Бунка хёрон», 1978, № 8.

На русский язык произведения Тэцуюки Окумуры не переводились.

Примечания

1

Исикава Такубоку (1885–1912) — выдающийся японский поэт.

2

Арсэн Люпэн — герой детективных романов французского писателя Мориса Леблана.

3

Ихара Сайкаку (1642–1693) — великий японский писатель. В его многочисленных повестях и новеллах отражены быт и нравы японского средневекового города. Храмы Исэ расположены на юго-западе о. Хонсю, главная святыня синтоизма. Упомянутый рассказ входит в книгу «Последняя ткань Сайкаку», изданную посмертно в 1694 г.

4

«Исэ моногатари» (нач. X в.) — классическое произведение японской литературы, состоящее из ста двадцати пяти небольших новелл, объединенных несколькими общими героями. Один из центральных эпизодов книги связан с храмами Исэ. Каждая новелла начинается словами: «Давным-давно один кавалер…»

5

Комати (IX в.) — знаменитая поэтесса, славилась красотой.

6

Тайшань — гора в Китае, одна из пяти священных гор.

7

Маджонг — китайская настольная игра.

8

Нинсэй — выдающийся гончар XVII в.

9

Ми Фэй (1051–1107) — прославленный китайский пейзажист, каллиграф, теоретик искусства.

10

Цзиньши — высшая ученая степень. В старом Китае существовала система экзаменов на чин, только сдав их, можно было попасть на государственную службу. Экзамены были разного уровня, в зависимости от высоты чина, на который претендовал экзаменующийся.

11

Династия Цин — правила в Китае с 1644 по 1911 г.

12

Ци Бай-ши (1861–1957) — выдающийся китайский художник.

13

Ма Юань (конец XII — начала XIII в.), Лю Сун-нянь (XII в.) — крупнейшие китайские художники, мастера пейзажа.

14

Согласно легенде, великий китайский поэт Ли Бо (701–762) утонул в прославленном красотой озере Сиху, когда, хмельной, он пытался поймать луну, отражавшуюся в воде.

15

Тодзио Хидэки (1884–1948) — один из главных военных преступников, генерал. Был премьер-министром с октября по июль 1944 г. Казнен по приговору Международного военного трибунала для Дальнего Востока.

16

Доброе утро, капитан! (англ.).

17

Бюро информации. У телефона Хамая (англ.).

18

Подростки (англ.).

19

Эллен Келлер (1880–1955) — американская писательница и общественный деятель. В возрасте двух лет ослепла и оглохла. В дальнейшем научилась говорить, читать и стала образованной женщиной.

20

Спасибо, сэр (англ.).

21

До свиданья, до скорой встречи.

22

Очень, очень красиво! (англ.).

23

Высокогорные цветы растут у подножья озера (яп.).

24

Тин — местоимение первого лица в императорских манифестах и тому подобных официальных документах, говорится только от лица императора.

25

Сунада Сигэмаса — в 1955 г. начальник Управления обороны Японии.

26

Глаз тайфуна — пространство в центре тайфуна, характеризующееся штилем и ясным небом.

27

В Японии при входе в дом снимают обувь.

28

Обитель поэтов — название нескольких знатных домов столичной (в г. Киото) аристократии, из которых на протяжении столетий выходили знаменитые поэты, мастера танка (японского стихотворения в тридцать один слог), теоретики поэзии, составители антологий стихов, создававшихся по указу императора.

29

АРУ — Ассоциация родителей и учителей.

30

Ёсивара и Таманои — в то время кварталы публичных домов в Токио.

31

Тохоку — северо-восточная часть острова Хонсю.

32

Тотиги — город к северу от Токио.

33

Бэнтэн (Бэнсайтэн) — одно из семи божеств счастья в японской национальной религии. Покровительница музыки, людей искусства, красноречия, женской красоты.

34

Фудо-мёо — в японских народных верованиях защитник от стихийных бедствий.

35

Асакуса — район Токио.

36

«Тринадцатая ночь» — ночь на четырнадцатое число девятого месяца по лунному календарю, славится красивым полнолунием.

37

Троекратный обмен чашечками сакэ — ритуал, принятый во время японских брачных церемоний.

38

«Такасаго» — песня из одноименной пьесы театра Но, которую принято исполнять во время свадьбы. Она начинается словами: «На четырех морях тишина…» Такасаго — название местности на острове Хонсю (префектура Хёго) на побережье Внутреннего моря; там росла сосна, которая, согласно древней легенде, составляла супружескую пару с сосной, росшей в местности Сумиёси, возле Осакского залива, на берегу Тихого океана. Эти сосны — символ супружеской любви.

39

Игра слов. Сино работала в ресторане «Синобугава», что означает в переводе «Река Терпения».

40

Корейская война — война 1950–1953 гг., которую вели против КНДР Южная Корея и США.

41

Инари — богиня плодородия.

42

Так в Японии официально именовалась развязанная ею война против Китая в 1937 г.

43

Реформа Мэйдзи. — Мэйдзи — букв.: «просвещенное правление». Здесь имеется в виду незавершенная буржуазная революция в Японии в 1867–1868 гг.

44

Наструганный лед продавался летом. Его поливали сиропом, вареньем или перекладывали ломтиками фруктов.

45

Лунная Маска — герой телесериала, этакий супермен, выходящий победителем из всех тяжелых схваток. Часто по ходу сюжета бывал тяжело ранен и появлялся на экране с забинтованной головой.

46

Сюмай (кит. шаомай) — китайские пирожки, изготовленные на пару.

47

Имеется в виду один из популярнейших сказочных сюжетов, уходящий в глубокую старину. Рыбак Урасима встречается с дочерью морского божества, она увлекает его в подводное царство, и они живут там в полном согласии. Но Урасима начинает скучать по своему селенью и покидает морскую деву. На прощание она дарит ему волшебный ларец и просит его не заглядывать в него. Возвратившись на землю, он не находит ни селенья, ни дома, потому что прошло очень много лет. Он открывает ларец, вылетает белое облачко, а он вмиг стареет и умирает.

48

Цитата в японском тексте приводится с искажениями.

49

Хирацука Райтё (Акико) — писательница. Возглавляла группу «Сэйтоха» («Синий чулок»), образовавшуюся в 1911 г. Группа издавала журнал «Сэйтоха», боролась за женскую эмансипацию, за завоевание женщинами равноправия как в политической, так и в социальной области. Писатель Морита Сохэй описал свою любовь к Хирацуке Райтё в повести «Зола и дым» (1909).

50

В Японии шесть лет учатся в начальной школе, три года — в средней и три года — в повышенной общеобразовательной школе (до вуза).

51

Янагивара Бякурэн — японская поэтесса первых десятилетий нашего века.

52

Как в день испытания… — Имеются в виду пытки, которым подвергали христиан в Японии в позднее средневековье. Их заставляли, например, топтать икону с изображением божьей матери. Если христианин отказывался, его сжигали на костре.

53

Имеются в виду иероглифы, у которых разные значения, но одинаковое звучание.

54

Имеются в виду любовь к семье, к фирме, к родине.

Content

Михаил Демченко. К читателям

ОСАМУ ДАДЗАЙ

ЖЕНА ВИЙОНА Перевод Кима Минэ

ФУМИКО ХАЯСИ

ПОЗДНИЕ ХРИЗАНТЕМЫ Перевод И. Львовой

ЯСУСИ ИНОУЭ

ОХОТНИЧЬЕ РУЖЬЕ Перевод Б. Раскина

СЮМОН МИУРА

ГОРНЫЙ ПЕЙЗАЖ Перевод Г. Ронской

НАГАИ ТАЦУО

БЕЛЫЙ ШПИЦ Перевод Г. Ронской

АЯКО СОНО

ЗАМОРСКИЕ ГОСТИ Перевод И. Львовой

ХАРУО УМЭДЗАКИ

ПРО ОЧКИ Перевод А. Бабинцева

СИТИРО ФУКАДЗАВА

СКАЗ О ГОРЕ НАРАЯМА Перевод Г. Ронской

ДЗЮН ИСИКАВА

ПОВЕСТЬ О ПУРПУРНЫХ АСТРАХ Перевод Е. Рединой

ТАКЭСИ КАЙКО

ГОЛЫЙ КОРОЛЬ Перевод З. Рахима под редакцией С. Митиной

КЭНДЗАБУРО ОЭ

СОДЕРЖАНИЕ СКОТИНЫ Перевод В. Смирнова

САВАКО АРИЁСИ

ВОДА И ДРАГОЦЕННОСТИ Перевод Е. Маевского

СЁТАРО ЯСУОКА

ЖЕНА РОСТОВЩИКА Перевод В. Гривнина

ТЭЦУО МИУРА

РЕКА ТЕРПЕНИЯ Перевод Т. Григорьевой

СЭЙ КУБОТА

ДАЛЕКОЕ МОРЕ ЛЕЙТЕ Перевод В. Логуновой

МОРИО КИТА

ГОЛОВАСТИКИ Перевод В. Гривнина

КАДЗУО ОЙКАВА

ПРАЗДНИЧНЫЕ КУКЛЫ Перевод А. Рябкина

ХИРОСИ САКАГАМИ

СТО ДНЕЙ ПОСЛЕ ПОХОРОН Перевод В. Скальника

ХИДЭТАКА ТЭДЗУКА

САД С ОПАВШЕЙ ЛИСТВОЙ Перевод И. Львовой

ЦУНЭКО НАКАДЗАТО

НАЧАЛО ПЕСНИ Перевод А. Рябкина

КЁКО ХАЯСИ

ДВА НАДГРОБИЯ Перевод Е. Рединой

ДЗЮНДЗО СЁНО

НА КРЫШЕ Перевод Е. Дьяконовой

ЁСИНОРИ ЯГИ

ПРАЗДНИК ВЕТРА Перевод А. Долина

КАДЗУО ОКАМАЦУ

ОГОНЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ Перевод Г. Ронской

КЭЙДЗО ХИНО

ВОЗДУШНЫЙ САД Перевод Т. Редько-Добровольской

МАСУДЗИ ИБУСЭ

«БОЕВОЙ ДРУГ» — СОЛДАТСКАЯ ПЕСНЯ Перевод Б. Раскина

ЁСИО МОРИ

ЧЕРЕЗ ПУСТЫРЬ Перевод Е. Маевского и А. Рябкина

ДЗЮНКО ИНАДЗАВА

ОБРУЧАЛЬНОЕ КОЛЬЦО Перевод Г. Ронской

ТЭЦУЮКИ ОКУМУРА

ПАВШИЕ ВЗЫВАЮТ… Перевод А. Рябкина

Объяснение японских слов

Коротко об авторах

Примечания