Светлов Владимир Григорьевич

Коровин Владимир Николаевич

Афанасьев Павел Павлович

Петр Грушин

Владимир Григорьевич Светлов, Владимир Николаевич Коровин, Павел Павлович Афанасьев

Петр Грушин

Знаменитые конструкторы России. XX век

«Петр Грушин / В. Н. Коровин, П. П. Афанасьев, В. Г. Светлов»: Политехника; Санкт‑Петербург; 2011

ISBN 978‑5‑7325‑0975‑5

Петр Дмитриевич Грушин

К читателю

15 января 2011 года Петру Дмитриевичу Грушину выдающемуся ученому конструктору ракетной техники, исполнилось бы 105 лет.

К этой дате подготовлено второе издание книги «Петр Грушин».

Когда в конце 1953 года П. Д. Грушин, будучи уже известным авиационным специалистом, получил свое новое назначение, то, конечно, не предполагал, что оно окажется последним в его жизни. Тогда к своим неполным 48 годам Грушин успел поработать на многих местах – был слесарем, механиком, студентом, инженером, главным конструктором, деканом МАИ… Главным конструктором он был назначен и на этот раз. Но оказалась у этого назначения и оборотная сторона – с этого момента и почти на сорок лет Грушин практически исчез из поля зрения авиационных специалистов и знатоков авиации. Даже имя его стало отныне одним из самых больших секретов страны и более никак не связывалось с успехами ее науки и техники. Дело, порученное Грушину, потребовало принятия именно таких мер секретности. Теперь ему предстояло заниматься не самолетами, а делом совершенно противоположным: созданием новейших средств, предназначенных для их уничтожения, – зенитных ракет.

Новое КБ Грушина, получившее обозначение ОКБ‑2 (которое со временем было изменено на МКБ «Факел»), разместилось в подмосковных Химках. Именно отсюда пошли в войска свыше двух десятков типов зенитных ракет, каждая из которых становилась этапной в развитии этого вида оружия. Достаточно упомянуть ракеты для широко известных зенитных ракетных систем С‑75, С‑125, С‑200, С‑300, «Оса», «Тор», «Клинок», М‑1, М‑2, М‑11, «Риф», систем противоракетной обороны «А», А‑35, А‑135, чтобы оценить реализованные в них новаторские конструкторские решения, благодаря которым авторство легко узнаваемо и навсегда останется в истории.

Не менее важным результатом работы Грушина стало создание им и его соратниками отечественной школы зенитного ракетостроения. Наиболее яркими чертами этой самобытной школы стали: стремление к высокой эффективности создаваемых ракет, оригинальность используемых технических решений, реализация стройной системы проведения наземной отработки и летных испытаний ракет, работа в тесном контакте с ведущими научными организациями страны.

Безусловно, заслуги Грушина перед своей страной исключительны. Сегодня без его ракет просто немыслимы Войска ПВО страны, ПВО сухопутных войск и Военно‑морского флота. И этот труд был по достоинству оценен – Грушин был дважды удостоен звания Героя Социалистического Труда, семь раз награжден высшим орденом страны, избран действительным членом Академии наук, стал лауреатом Ленинской премии. И все эти награды и звания – это вехи его долгой жизни, символ огромного труда и мужества ученого, конструктора, гражданина.

Глава 1. Начало пути

Петр Дмитриевич Грушин родился 15 января 1906 года в городе Вольске Саратовской области. Вольск был одним из тех небольших нижневолжских городков, которые возникли в конце восемнадцатого века среди редких в тех краях поселений и хуторов. До ближайшего от Вольска крупного российского города Саратова, который в те годы считался такой же глушью, ехать требовалось около ста верст.

Первая известность к тем местам пришла от гремевшего на всю Нижнюю Волгу кабака с весьма характерным для тех времен названием «Разувай», располагавшегося рядом со слободой Малыковкой. В 1699 году Петр I своим указом передал Малыковку во владение московскому Новоспасскому монастырю. А спустя 11 лет царь подарил слободу своему любимцу Александру Даниловичу Меншикову Еще через несколько лет, после того как царский фаворит оказался в опале, Малыковка отошла прежним владельцам и стала именоваться «дворцовой рыбной слободой».

Спустя еще полвека вольная слобода, насчитывавшая около пяти тысяч жителей и помнившая еще поход Степана Разина, оказала горячий прием Емельяну Пугачеву. Не менее горячим оказался и царский ответ. В 1780 году Екатерина II, стремясь навсегда пресечь поволжскую вольницу, посадила в слободу «начальство какое построже» и преобразовала ее в город Волгск, утвердила его герб и знамя. Официально Волгск получил статус города 6 января 1781 года. Однако неблагозвучное название не прижилось, и в считаные годы оно само собой преобразилось в Вольск.

Тогда же на другом берегу Волги, в десятке километров от Вольска, стали обустраиваться многочисленные поселения немецких крестьян и ремесленников. Екатерина пригласила их из Германии, «дабы змеиное гнездо сие в узде держать». В немцах она видела силу, способную успокоить в случае чего новую «вольницу» и навечно закрепить за Россией пустовавшие до того времени земли Поволжья. И как видно, не прогадала императрица – трудолюбивые и дисциплинированные немцы за столетие превратили безлюдный край в цветущие сады, пашни. После Октябрьской революции жизнь немецких колонистов осталась без изменений. У них появился даже новый статус – с октября 1918 года их поселения и городки стали называться Автономной республикой немцев Поволжья.

Первую всероссийскую известность принес Вольску «епифановский пожар», случившийся там в 1792 году. Саратовский краевед М. М. Владимиров спустя сто лет так написал о нем: «Есть предание, что у городского головы Василия Епифанова под крышей дома водилось много голубей. Несколько человек недовольных наловили тех голубей, привязали к лапкам по пучку осмоленной пакли и подожгли. Городничий Попов узнал о пожаре, но, будучи не в ладах с Епифановым, не подал ему своевременную помощь».

Выгоревший едва ли не дотла Вольск через несколько лет начал оживать. В те годы на строительных подрядах, как на дрожжах, разбогатели десятки Вольских купцов. Всеми правдами и неправдами продвигал строительство ставший градоправителем купец Василий Злобин. Почти семьдесят добротных каменных домов, по проектам лучших архитекторов, по петербургским образцам в считаные десятилетия преобразили этот небольшой город. Такими архитектурными изысками не могли в те годы похвастаться даже губернские Саратов и Царицын. По Волге пошла гулять присказка: «Вольск городок – Петербурга уголок».

К концу девятнадцатого века Вольск стал наряду с Саратовом, Царицыном и Астраханью торгово‑промышленным центром Нижнего Поволжья. Город с населением в 27 тысяч человек стал центром скупки и перепродажи хлеба. Развивалась и промышленность. В городе появились маслобойные и пивоваренные заводы, судостроительный завод Гильдебрандта и принесшие Вольску новую славу цементные заводы. Далеко опережал Вольск своих уездных соседей и по числу учебных заведений.

* * *

Тем, кому сегодня впервые доводится побывать в Вольске, прежде всего бросается в глаза величественная красивость волжских мест. Их красота особая, созданная великой рекой, ее многокилометровой протяженностью. Дорога к Вольску с севера вьется по правому берегу реки, почти повторяя все ее повороты. Перед самым городом она круто спускается вниз, к подножью холмов, которые отделяют его от Волги. Да и с других сторон он также окружен холмами, но не такими высокими.

На левом берегу, почти напротив Вольска, в голубой дымке скрывается впадающая в Волгу река – Большой Иргиз. Их широкие водные потоки сталкиваются и еще долго вниз по течению разделяются между собой водоворотами.

Веками весенний паводок заливал весь этот многокилометровый простор, и до лета большая вода несла с собой все, что оказывалось на ее пути. Потом вода спадала, вновь открывая заливные луга, оставляя за собой небольшие ручьи и озерца, в которых оказывалось немало самой разнообразной рыбы. Летнее солнце выгоняло из земли невероятно густые травы, которые тут же заселялись всевозможной живностью. И непрекращающийся звон от миллионов крыльев стоял над всей этой землей, шелестела трава, и, конечно, все это не могло не волновать оказавшегося в этих местах человека.

Здесь и родился Петр Грушин. Родители его не выделялись среди жителей этого небольшого городка. Отец – Грушин Дмитрий Карпович, родившийся в 1870 году в селе Ермоловка Вольского уезда, – был потомственным плотником, причем плотником деревенским, а значит, способным при необходимости и полы настелить, и дверь починить. В те годы в Вольске, как и по всей Руси, деревянных домов было в избытке и работа для плотников находилась всегда. Правда, платили немного – жили в городе в основном люди небогатые, а местным богачам Плигиным, Меркульевым и Зейфертам, имевшим каменные дома, плотники требовались редко. Так что трудности с деньгами в семье Грушиных были почти постоянными. Дмитрий Карпович был глубоко верующим человеком, редкие часы отдыха он отдавал чтению Евангелия. Естественно, что все церковные посты в семье соблюдались очень строго.

Мать – Судакова Домна Кондратьевна – родилась в 1875 году в Вольске и была воплощением лучших качеств русской женщины – кроткая, добрая, ласковая. Как и большинство женщин того времени, она была неграмотной и очень богомольной.

Первое время своего дома у молодой семьи не было – снимали комнату, а потом, когда у них зимой 1900 года родилась первая дочь Евгения, переехали в дом одного из своих родственников. Места и здесь было немного. Спать зачастую приходилось на полу, а матрас заменял простой мешок, набитый соломой.

Вторая дочь – Клавдия – родилась в 1904 году, уже в новом доме, который удалось к тому времени сработать Дмитрию Карповичу с такими же, как и он, плотниками. Этот дом и сегодня стоит в Вольске, на улице 1‑го Мая. В начале века это была окраина города.

Петр стал третьим ребенком в семье, и первыми картинами детства для него оказались небольшой бревенчатый дом, огородик возле него да постоянно хлопочущая мать. Конечно, в те годы очень нелегко приходилось взрослым, но уж совсем тяжело было детям, взрослевшим с той стремительностью, которая сегодня может показаться нам непонятной и удивительной.

После Петра родились еще две сестры – Ксения и Антонина. Все в семье Грушиных пошло в соответствии с извечной русской присказкой «семеро по лавкам»… Мать без устали шила и перешивала детскую одежду – но со временем и только что сшитой из заботливо сохраненных кусков ткани обновки хватало ненадолго. Время не щадило этот нелегкий труд. С обувью оказалось еще труднее – большую часть времени детворе приходилось ходить босиком. Те же чиненые‑перечиненые ботинки, которые назывались в доме обувью, надевались только в холод. И какого‑либо просвета в этой жизни не виделось. Скудные и крайне нерегулярные заработки отца позволяли семье лишь поддерживать полуголодную жизнь.

Для того чтобы выжить в холодную и снежную зиму, Грушины по осени покупали на базаре воз тыквы, воз картошки, мешок муки… Тем и жили до весны. А летом выручала, конечно же, рыбалка. В те месяцы она становилась главным занятием всех местных мальчишек. И как только не изощрялись маленькие рыболовы в этом деле: ловили с упавших в воду деревьев, с плотов, с берега, на червя, на живца. Снасть, разумеется, у них была самая примитивная, но ловилось тогда неплохо. Каким‑никаким, а подспорьем становилось это занятие для многих семей.

Конечно, кроме рыбалки у Петра было много и других дел по дому – дрова, огород. Он мало чем отличался от своих ровесников – рыбачил с ними, бегал наперегонки с холмов, окружающих Вольск, играл во все обычные ребячьи игры. Но очень скоро для Петра такое «безоблачное» детство закончилось. Однажды отец взял его с собой на очередную стройку: где гвоздь подать, где стружки убрать. Так и началась его настоящая, трудовая жизнь, ежедневно приносившая новые впечатления…

* * *

В восемь лет Петр пошел в школу. Была она недалеко от дома – бегом так и вовсе несколько минут. А в зимнее время иначе и не получалось – хоть и одевали его мать с отцом как могли, да только тепло эта одежда хранила лишь несколько первых шагов от дома. Морозы же бывали и сильными. Какими? Да кто ж их знает – на весь Вольск едва ли был десяток термометров, да и то у самых богатых. Простые жители города о них и понятия не имели. Так что и в тридцатиградусный мороз в школу тоже надо было бежать. И бегал Петя туда, так что только пятки сверкали, успевая по дороге два‑три раза оттереть начинавшие замерзать нос и щеки. И только еще желаннее и интереснее становилась от этого учеба. Правда, отмороженное в одной из таких пробежек ухо давало знать о себе потом всю жизнь.

Да и в школе не было зачастую ни света, ни дров, ни бумаги. На уроках приходилось сидеть в пальто, и, как только они кончались, все мысли были только об одном: побыстрее домой из холодных классов.

В 1917 году после окончания трехклассной церковно‑приходской школы Петр поступил в семилетку, но учеба там ему не понравилась. К тому же после семилетки на работу устроиться тогда было практически невозможно. Раздумья оказались недолгими, и, не проучившись и месяца, Петр из семилетки перешел в Вольское городское техническое училище, готовившее слесарей и токарей, а затем перешел в профтехшколу имени Ильича.

Профтехшколы того времени представляли собой очень своеобразные учебные заведения – нечто среднее между профтехучилищами и техникумами. Здесь учащиеся довольно глубоко по тем временам знакомились с математикой, основами самых инженерных наук – сопротивлением материалов и материаловедением. Одновременно с этим учащиеся обучались профессии слесаря, работе на различных станках. Здесь Петру Грушину удалось получить и навыки вождения трактора, изучить устройство его двигателя. Как он впоследствии вспоминал:

«Преподавали в профтехшколе не обремененные премудростями педагогики люди, может, именно поэтому та непростая наука столь естественно нами постигалась. Ведь результатом каждого дня занятий была жажда самостоятельной работы. Рассказывает, например, преподаватель об обычном токарном станке, но как рассказывает!.. Самое заветное желание после этого рассказа – немедленно бежать в мастерскую и лично увидеть, во всем убедиться. Во мне на всю жизнь осталось то чувство восторга перед работающей машиной, целесообразностью ее конструкции».

Во всем Петр старался быть на высоте – и в учебе, и в работе. Конечно, определиться со своим будущим он еще не мог, но ясным для него было одно – он хотел заниматься познанием нового, находить ответы на самые неожиданные и каверзные вопросы, которые задавала ему техника. Это не требовало от него какого‑либо напряжения, преодоления внутреннего сопротивления, несмотря ни на какие трудности в жизни… А уж их‑то на его долю выпадало немало.

* * *

Жизнь в Вольске в послереволюционные годы менялась быстро. Но далеко не сразу решались извечные проблемы этих мест. В то время в Поволжье из‑за неурожаев каждый третий год выдавался голодным, но тот, глубоко врезавшийся в память 1921‑й год оказался на редкость особенным. В том году и к Петру Грушину с полным правом можно было отнести ставшую в дальнейшем расхожей фразу – «голодающий Поволжья»…

«Пережить тот голодный год было непросто, – вспоминал Грушин, – в ту зиму мы, учащиеся профтехшколы, с нетерпением ждали каждого нашего дежурства по кухне. Только в эти, становившиеся для нас невероятно счастливыми дни нам удавалось вдоволь наесться очисток от картошки и хлебных крошек. И, конечно, самым главным результатом того года были не оценки или полученные знания, а то, что нам просто удалось выжить».

Следующий год для тех мест выдался более урожайным, да и начинавшая оживать после нескольких лет гражданской войны и разрухи страна могла теперь по‑настоящему помочь своим жителям. Да и не только хлебом насущным начинала она жить.

«Даешь крылья!» – этот незатейливый лозунг стал самым популярным в Советской России в 1923 году. Страна начинала покрываться сетью аэродромов, газеты пестрели объявлениями об открытии аэрокурсов, аэрокружков, о проведении аэровыставок, появлении аэроуголков. Не было, наверное, тогда в стране города, в котором бы не собирались средства на постройку новых самолетов и планеров. Казалось, само время открывало молодой стране двери в небо…

Авиация притягивала молодежь, и в нее шли и добивались успеха наиболее увлеченные, наиболее способные и, что не менее важно, глубоко преданные своему выбору молодые люди.

Именно в те дни авиация стала страстью Петра Грушина. Началось все с того, что однажды ему в руки попал журнал «Самолет». В том далеком 1923 году этот журнал вновь начал выпускаться после долгого перерыва, вызванного гражданской войной. На одной из его страниц Петр и увидел впервые рисунок простейшей авиамодели, а также краткое руководство по ее изготовлению. Отныне он лишился покоя.

Не теряя времени, Петр тут же принялся за изготовление понравившейся конструкции. Позабыл о еде, о сне… В те летние дни домашние старались не отвлекать Петра от неожиданно нахлынувшего увлечения. Отец, молчаливо поглядывавший на получающееся сооружение, в глубине души был даже рад тому, что весьма кстати пришлись его прежние плотницкие советы.

Небольшой сарай около дома стал для Петра авиамодельной мастерской – отныне там надолго поселился запах столярного клея, пол усеяли мелкая стружка и обрезки бумаги. За несколько недель из сосновых планок, тонкой бумаги и клея получилось нечто очень ажурное, очень похожее на картинку в том журнале. Заминка вышла лишь с материалом для обтяжки крыльев – в наставлении из журнала говорилось о том, что лучше всего подойдет папиросная бумага или кусок шелка. Недолгие поиски привели Петра к шелковому бабушкину платку, который как семейную реликвию хранила мать. Но и она не устояла, видя, какую «летучую» судьбу уготовил ему сын.

Когда модель наконец была закончена, за окном уже царила глубокая ночь. Ждать до утра у Петра сил просто не было – на цыпочках, чтобы не разбудить домашних, он выбрался на улицу, закрутил резиновый шнур и, с затрещавшим в ночной тишине пропеллером, запустил модель в небо. Вот только полет ее оказался очень недолгим – хрупкое творение, поднявшись над своим создателем, тут же устремилось вниз и, ударившись о ворота, сломалось…

Но вскоре вслед за первой была готова следующая модель, а за ней еще и еще. На каждой из моделей Грушин старался попробовать что‑то новое – воздушный винт с укороченными лопастями, но с измененным профилем, а то и крылья непривычной формы. Все дальше летали его модели, и все более устойчивым был их полет. Петр начал с жадностью читать все, что мог раздобыть об авиации, – и фантастику, и учебники. Конечно, далеко не все он мог понять в приводившихся там формулах и графиках, но тем сильнее становилось его уважение к этой непростой науке.

Он не держал ни от кого в секрете свою привязанность к самолетам, наоборот, всеми способами старался вовлечь в это дело как можно больше друзей. Возле Грушина, ставшего признанным авторитетом в вопросах авиации и авиамоделизма – и не только в Вольске, но и в соседних городках Марксштадте и Энгельсе, начали собираться единомышленники.

Руководство училища, в котором учился Грушин, с пониманием отнеслось к увлеченной молодежи, помогло организовать авиамодельный кружок. Его руководителем стал, конечно же, Грушин.

Многочисленные модели каждое воскресенье взмывали в небо с берега Волги. Какие‑то из них летали хорошо, другие сразу же падали вниз и ломались. Но энтузиазм у их создателей не ослабевал.

Посмотреть на красивейшее представление парящих над берегом Волги авиамоделей приходило немало зрителей, и такие воскресенья для авиамоделистов Вольска становились настоящими праздниками. Каждая модель еще при изготовлении получала свое название, и после запуска ее творцы долго бежали вслед за своим «Коньком‑Горбунком» или «Жар‑птицей», чтобы точно зафиксировать место ее приземления. Тот, чья модель пролетала дальше других, становился героем дня.

Не приходится сомневаться, что все кружковцы в своих мечтах надеялись связать свою дальнейшую жизнь с авиацией. Правда, добиться этого в середине двадцатых годов было крайне непросто. Лишь спустя десять лет появилось в Вольске авиационное училище, и самолеты стали постоянными жителями неба над городом. А до этого времени каждый крылатый аппарат считался чудом.

Первый из них появился в Вольске летом 1911 года, когда российские города объезжал со своим аэропланом победитель перелета Петербург – Москва Александр Васильев. В тот день похожий на стрекозу аппарат несколько минут покружился над городской окраиной, после чего был перевезен на пристань и погружен на пароход. Этот «гастрольный» полет не оставил в памяти пятилетнего Петра никаких воспоминаний в отличие от случая, свидетелем которого он стал в начале 1920‑х годов.

«Однажды возвращаюсь с занятий вечером, солнце еще не скрылось, – вспоминал Грушин. – И вдруг… гремит что‑то в воздухе. Низко, над самыми крышами домов, пролетели три самолета и сели за городом. Не я один, все юное население города напрямик через заборы и огороды рванулись к месту посадки. Прибежали, подошли к машинам, никто не ругает. Летчикам было забавно видеть наше волнение, разрешили, что называется, потрогать».

Можно только представить себе, как Грушин, ставший свидетелем подобного чуда, бросился к снижавшимся самолетам, как миновал оказавшиеся на этот раз бесконечно длинными улицы, сады, огороды и увидел их – таких близких, так пьяняще пахнущих небом… Как рядом с самолетами о чем‑то громко разговаривали летчики, которые в своих кожаных куртках, шлемах и очках казались пришельцами из какого‑то другого мира, попавшими оттуда в тихий провинциальный Вольск, где и автомобили‑то еще совсем недавно были в диковину… Как, переведя дыхание, Петр медленно подошел к ближайшему самолету и, еще не веря в реальность всего происходящего, прикоснулся к нему…

Летавший в те годы над совсем другими уголками Земли и неоднократно становившийся свидетелем подобных сцен Антуан де Сент‑Экзюпери однажды написал: «Самолет – орудие, которое приобщает человека к вечным вопросам». С этим трудно не согласиться, равно как и с тем, что в каждом самолете хранится особый заряд – заряд любви к небу, к авиации. И тому, кто в детстве либо в юности прикоснется к его крылу или мотору, он передается в считаные мгновения, заставляя на долгие годы вперед забыть обо всем, кроме одного – властно зовущего к себе неба. Без сомнения, в момент первой встречи Грушина с большой авиацией подобный заряд был передан ему сполна.

* * *

Профтехшколу Петр должен был окончить весной 1925 года. Но тут, как он вспоминал, вмешались непредвиденные обстоятельства:

«Наш выпуск был задержан на два месяца. Полям нужны были пахари, и за эти месяцы нас научили работать на только что прибывших в Вольск „Фордзонах“. Когда сошел снег и подсохла грязь, нас – несколько десятков выпускников – отправили на тракторах на поля, разбросанные на десятки километров друг от друга. Там я и остался еще на два месяца, пока не закончилась пахота. Жить в те дни приходилось когда в сараях, а когда и просто в шалашах из соломы, которые могли укрыть только от ветра и дождя. Вставали мы рано, быстро съедали полагавшийся нам кусок черного хлеба, запивая его „чаем“, приготовленным из обжаренных на костре и растертых в ладонях пшеничных зерен. А потом за работу до самого вечера – только труд мог спасти нас от очередной голодной зимы».

Осенью Петр Грушин впервые устроился на работу на цементный завод «Большевик», находившийся неподалеку от Вольска и как раз в те месяцы готовившийся к пуску. Конечно, рабочая жизнь девятнадцатилетнего паренька начиналась нелегко, да и заработки оставляли желать лучшего.

«Вставал я тогда, – вспоминал Грушин, – часов в пять‑шесть. Спали мы, братья‑сестры, на полу. Негде было больше. Себе я на пол стелил войлочную подстилку, клал подушку, под подушку пальто, в котором ходил… На всю жизнь врезалось в память, как в пять утра подходила ко мне мать и, чуть коснувшись, тихо говорила: „Петя, пора…“ И вот я каждый день слышал ее мягкий тихий голос. Ей было очень жалко будить меня. А я спал так, как будто бы только лег… Вставал, если оставалось первое, то тарелку первого съедал, потом чай. А потом брал сумочку и семь километров пер пешком до своего верстака. Случалась по дороге и вьюга, и дождь, и ветер. Но не роптал я, ни на кого не ворчал. Работал, каждый день работал».

Чтобы снять комнату и жить рядом с заводом, да при этом хоть как‑то сносно питаться, Петру нужны были деньги куда большие, чем та зарплата, которую он получал на «Большевике». Именно поэтому тот семикилометровый путь ему пришлось ежедневно отмерять почти полгода.

Следующей весной неподалеку от Вольска, в городе Марксштадте, вошел в строй завод «Возрождение», где стали производить двухтактные дизели для тракторов и небольших речных кораблей. Получив известие об этом, Грушин быстро собрался в дорогу и несколько месяцев проработал там на сборке двигателей для тракторов. Доводилось ему вспомнить в Марксштадте и другие навыки, полученные в профтехшколе, когда по весне для местных полей требовались пахари.

Знания и опыт, которые он приобрел в те трудовые годы, не пропали бесследно. Они помогали Грушину уверенно разбираться в возникавших производственных затруднениях, что иной раз поражало и заводских рабочих, и немногочисленных инженеров.

Постепенно его жизнь в Марксштадте стала налаживаться.

«5 те годы, – вспоминал Грушин, – я начал зарабатывать громадные деньги – до 100 рублей в месяц. А что такое 100 рублей? Лучший костюм стоил сорок рублей, лучшие ботинки – двенадцать. Так что деньги в карманах у меня водились. Естественно, сразу же начал помогать родителям. Семью тогда создавать не стал, хотя девчата атаковали меня активно. Днем слесарил, а вечерами по‑прежнему строил модели…

В Марксштадте я тогда снимал комнату в большой избе. Чтобы попасть из нее на улицу, надо было пройти через две горницы и сени. И вот как‑то однажды – глубокая ночь, вставать еще рано, а сон никак не идет. Да и не дает покоя новая модель, которую я который день не доделаю. Поднимаюсь, зажигаю лампу и за работу… Час, другой, третий – все модель наконец готова. Так, кажется, и рвется в воздух, поблескивая в свете керосиновой лампы своими крыльями. Ну как ее оставить до утра? Потихоньку на ощупь пробираюсь с ней в кромешной тьме – все в избе спали. И тут, уже перед дверью на улицу, я случайно за что‑то задел, опрокинул пустое ведро. Грохот поднялся… Пришлось успокоить разбуженных хозяев, что никакие здесь не воры. Вышел с моделью на улицу. Привычными движениями закрутил резину и пустил свой аэроплан в ночное небо. Красотища – луна на крыльях блеснула, винт стрекочет… Ну вот, думаю, еще одна удалась. Остававшиеся до подъема два часа я спал как убитый».

* * *

В 1926 году Грушин, не потерявший еще надежды на исполнение своей заветной мечты стать летчиком, сделал первую и, как оказалось, последнюю попытку поступить в летную школу. Направил документы в Самарское училище военных летчиков, и через некоторое время его вызвали на медицинскую комиссию. Об этом стало известно на заводе, и с самыми добрыми пожеланиями Петра проводили в путь. Никто не мог тогда и предположить, что медицинская комиссия станет для Петра Грушина непреодолимой преградой на пути к небу, к профессии летчика. Причиной этого оказался ослабленный слух из‑за отмороженного еще в детстве уха. Примириться с этим приговором Петр не смог – в Москву на имя наркома К. Е. Ворошилова от Грушина полетело письмо. Но кто и чем мог ему помочь?.. Медицинская комиссия – это тот судья, для которого не существует иных приговоров, кроме «годен» или «не годен», и это не зависит от того, заступится кто‑нибудь за тебя или нет…

Обида за подобную развязку не позволила Грушину вернуться назад в гостеприимный Марксштадт, на «Возрождение», к друзьям, которые уже считали его летчиком. И если уж и ждали его обратно, то только прилетевшим на серебристой птице и в летной кожаной куртке.

Пришлось Петру возвращаться в Вольск. Там он сразу же устроился на работу по ремонту барж, а потом перешел на Государственный кожевенный завод, работать на дизеле. Его умение разбираться в технике и здесь быстро нашло себе применение. К тому же, как оказалось, Грушин за прошедшие годы великолепно овладел и организаторским искусством. Он на удивление легко и быстро, почти играючи, мог увлечь молодежь (и не только молодежь) на субботник, на выполнение какой‑либо срочной работы, доходчиво объяснить – что и почему. Да и вообще, натура Грушина просто не позволяла ему спокойно наблюдать, когда он видел, как что‑то можно было сделать и лучше, и разумнее.

Эти качества Петра очень скоро были оценены, и ему предложили подумать о вступлении в партию. Спустя несколько месяцев после прихода на кожевенный завод Грушин был принят кандидатом в члены ВКП(б). В те годы подобное признание означало очень много для двадцатидвухлетнего рабочего.

И, казалось бы, его дальнейшая жизнь должна была войти в хорошо накатанную колею – назначение на руководящую должность на заводе, а там и дальше и выше… Сколько биографий состоялось на этом пути, и каких биографий! Вот только отступиться от своей заветной цели Грушин уже не мог и вновь нашел в себе силы, чтобы любым способом, но стать ближе к небу, получить авиационное образование, заняться созданием самолетов. Только теперь его путь лежал не в летную школу, а в авиационный институт.

* * *

Еще в 1925‑м году при механическом факультете МВТУ (одном из центральных высших учебных заведений страны) было организовано аэромеханическое отделение, которое с 1 сентября 1929 года преобразовалось в самостоятельный аэромеханический факультет. Тогда же началась подготовка авиационных специалистов и в других местах – в Ленинградском институте инженеров путей сообщения, московском ломоносовском университете, Томском технологическом, Новочеркасском и Ленинградском политехнических институтах.

Последний был открыт задолго до революции и имел широкую и добрую известность в стране и за ее пределами. Находился он на краю города, по соседству с сосновым бором, а потому улица, на которой он располагался, называлась «Дорога в Сосновку». Именно в этот институт, где в те годы готовились специалисты для гидроавиации, летом 1928‑го и поехал Грушин.

«Райком комсомола, – вспоминал Грушин, – послал меня тогда на курсы подготовки в институт. У меня ведь за плечами была только семилетка. Пришлось всерьез попотеть с наукой. Прихожу я, бывало, на занятия, а там задачки на синусы‑косинусы, а я про них до той поры и не слыхивал. На слух записать не могу, все срисовываю с доски».

В те годы конкурсы в любые технические вузы доходили до десяти человек на место. Но барьером для будущих студентов были не только вступительные экзамены. Кроме приемной комиссии в институте работали и «общественные комиссии», занимавшиеся изучением социального происхождения будущих студентов. В соответствии с ее рекомендациями подавляющее большинство принятых должны были являться рабочими, членами профсоюза, детьми рабочих и крестьян. Последними в списке на прием становились служащие и их дети.

Вступительные экзамены для Петра оказались нелегкими. Первым из них был экзамен по политэкономии и обществоведению. Здесь на заданную в экзаменационном билете тему требовалось написать в течение нескольких часов развернутый ответ, а на следующий день еще и побеседовать на эту же тему с экзаменатором. Другой письменный экзамен Грушину пришлось сдавать по физике – решать задачи по механике, электричеству. Непросто, ох непросто было пройти через эти задачи простому рабочему парню, хотя и имевшему к тому времени несколько лет трудового стажа (что значительно повышало шансы при приеме в институт), но, увы, не имевшего законченного десятилетнего образования. А завершались приемные экзамены математикой…

Можно представить себе радость Петра Грушина, когда через несколько дней после последнего экзамена он увидел на стене у приемной комиссии против своей фамилии – «принят». Ура! Еще немного, и он начнет создавать свои самолеты!..

Конечно, после этого Петру захотелось немедленно поехать домой, повидаться с родными, поделиться с ними и с друзьями своей радостью. Но куда поедешь, когда в кармане остались последние копейки, а до первой тридцатирублевой стипендии ждать еще почти месяц?..

Студенческая жизнь для Грушина началась с институтского общежития – большой комнаты, где обитало еще десять таких же молодых и трудолюбивых студентов. В такой обстановке крайне сложно было заниматься, а выучить предстояло немало, наверстывая незаконченную десятилетку и изучая при этом все новые и новые науки, в которых должен был разбираться будущий авиаспециалист.

На первых занятиях, когда наконец‑то все собрались вместе, Грушин увидел, что он, в общем‑то, ничем не выделяется из этого пестрого общества.

В том 1928 году в технические вузы пришли первые наборы «парттысячников» и «профтысячников» – молодой стране во всевозрастающих количествах требовались «свои» инженеры. Такие же, как и Петр, они сидели в аудиториях на занятиях, выделяясь своими выцветшими гимнастерками, рубашками, потертыми пиджаками, солдатскими сапогами и ботинками и, естественно, своими рабочими руками. И большинство из них, также как и Грушин, были увлечены авиацией, а кое‑кто уже имел в этом деле и свой первый опыт.

Жизнь в Ленинграде была тогда совсем непростой. На счету оказывался каждый рубль, и постоянно приходилось решать – что купить, а о чем даже и не мечтать, как пережить в этом северном городе холодную и ветреную зиму, так непохожую на Вольскую. Уезжая на учебу из Вольска, Грушин, конечно же, не мог рассчитывать на помощь и поддержку семьи, родственников. Надежда была только на себя, на свои силы… А потому его студенческие будни начинались с раннего утра, когда, одевшись на ощупь и засунув в рот кусок хлеба, он выбегал в утренний туман, туда, где ждала работа – когда заполненные мешками вагоны, а когда и баржа с грузом…

Несколько раз в Ленинграде Петра навещала его сестра Клавдия, вышедшая замуж за Федора Анисимовича Барутто. Новый родственник Петра работал тогда в одной из самых серьезных государственных организаций – ОГПУ. Во многом благодаря получаемым от них помощи и поддержке Петру и удалось преодолеть самые трудные месяцы своего студенчества. Федор Анисимович помог найти Петру более‑менее стабильный заработок, ведь безработица в «колыбели революции» в те годы была жесткой реальностью.

Теперь каждый вечер Грушин шел работать на дизель, но всякую свободную минуту он по‑прежнему отдавал своим учебникам. А после первой сессии у него стало понемногу появляться время и для отдыха, интересных поездок. Вспоминая о том времени спустя десятилетия, Грушин говорил:

«Я просто счастлив, что мои первые студенческие годы прошли в Ленинграде. Я, когда выдавалось время, без устали бродил по улицам города, площадям, набережным, Летнему саду. А красота белых ночей просто восхищала. Очень нравился мне Эрмитаж – здесь я впервые познакомился с настоящей живописью. После многих часов, проведенных в залах Эрмитажа, я уже запросто мог водить своих друзей как экскурсовод. Часто ездил за город посмотреть на пригородные дворцы, на их удивительное сочетание с природой тех мест. Все это запомнилось на всю жизнь, и спустя десятилетия я с большой охотой вновь и вновь возвращался в эти места».

Параллельно с учебными занятиями Грушин посещал организованный при институте Университет культуры, где высококвалифицированные специалисты читали лекции по искусству и истории. Эти занятия значительно поднимали интерес к посещению музеев и выставок, и Грушин стремился максимально использовать представлявшиеся ему возможности.

Свои ленинградские годы Грушин всегда вспоминал с благодарностью. Они не уводили его от реальности, помогали вырабатывать характер, учили рациональности в использовании своих возможностей и времени. Каждый день, проведенный здесь, приносил новые впечатления и знания, которым непременно должно было найтись место в казавшейся бесконечной жизни.

* * *

В Ленинграде Грушин проучился год, другой… Здесь его застало известие о том, что 20 марта 1930 года постановлением Всесоюзного авиационного объединения ВСНХ на базе аэромеханического факультета МВТУ создано Высшее аэромеханическое училище, вскоре переименованное в Московский авиационный институт. К 1 сентября 1930 года в него влились студенты, учившиеся на авиационных специальностях в других городах.

Еще в начале лета 1930 года Грушин переехал в Москву. Здесь он сразу же оказался в гуще прежде почти незнакомой ему авиационной жизни – не учебной, а той, которая была связана с созданием самых настоящих планеров, самолетов, с их испытаниями и с поездками в Мекку тогдашней авиационной молодежи – в крымский Коктебель.

В то первое московское лето его самым близким другом стал Ефим Кияев – будущий студент‑отличник, в дальнейшем один из наиболее инициативных работников конструкторского бюро Н. Н. Поликарпова, а с лета 1938 года начальник 1‑го отдела ЦАГИ (до этого называвшегося Экспериментальным аэродинамическим отделом).

Приказ о создании МАИ

До начала занятий оставалось больше двух месяцев, и друзья, в компании таких же новоиспеченных маевцев, рванули в Крым, в Алушту. Туда, где в те месяцы еще только начинал создаваться в дальнейшем знаменитый маевский лагерь.

Впервые за свои двадцать пять лет жизни Грушин оказался у моря, да и отдыхать по‑настоящему ему также довелось впервые. Теплое море, солнце, изобилие фруктов, множество новых знакомых. Среди них двадцатилетняя Роза Бень, сохранившая воспоминания о знакомстве с Грушиным на многие десятилетия:

«Мы познакомились с Петром Грушиным летом 1930 года. Тогда он с Ефимом Кияевым и еще несколькими московскими студентами отдыхали в Алуште. Там они подружились с моей сестрой, которая отдыхала без меня – я в то время приболела и оказалась в больнице, в Джанкое. После того как сестра рассказала новым друзьям обо мне, все тут же захотели со мной познакомиться, заехав на обратном пути в Джанкой. Правда, тогда из этой затеи у них ничего не получилось. Но когда из Крыма я должна была вернуться в свой родной Киев, где я тогда училась в политехническом институте, мне пришлось ехать через Москву. Моя сестра быстро сориентировалась и попросила своих новых московских друзей встретить меня. И действительно, на перроне Курского вокзала меня встретили Петр Грушин и Ефим Кияев. К тому времени они уже освоились с московской жизнью, и с их помощью я уверенно добралась до общежития, в котором жила моя сестра. Запомнился чинный московский порядок, старательно вымытые витрины магазинов, звон трамваев, красно‑желтые автобусы и цоканье лошадиных копыт – взад и вперед мчались извозчики. Мои спутники наперебой рассказывали мне о московских новостях, о марках проезжавших мимо автомашин. Так, в этой прогулке по Москве я и познакомилась с Петром Грушиным. В последующие дни мы встречались с ним еще несколько раз, ходили в кино, в музеи. А перед моим отъездом в Киев договорились писать друг другу. И по – настоящему мы подружились уже во время нашего „почтового романа“ – я писала ему письма из Киева в Москву, он мне из Москвы в Киев. Поздравляли друг друга с праздниками, делились впечатлениями о новых фильмах, играли в популярные тогда „шахматы по переписке“».

Начавшийся в сентябре 1930 года новый учебный год маевцы встретили в здании, располагавшемся на 5‑й Тверской‑Ямской улице. Но учеба длилась там недолго. Вскоре началось интенсивное строительство первых корпусов института на территории, находившейся на развилке Ленинградского и Волоколамского шоссе, в районе бывшего села Всехсвятское, и уже к 1932‑33 годам там появились первые здания. В них разместились лекционные аудитории и лаборатории нового института. А совсем рядом с институтом появились первые корпуса общежитий, в одном из которых и поселились Петр Грушин и закончившая к тому времени институт и перебравшаяся в Москву на работу в МАИ Роза Бень:

«Еще летом 1931 года Петр приехал ко мне в Киев, познакомился с моими родителями. Ив Москву мы поехали вместе. Там я устроилась работать в МАИ, на рабфак. Тогда, в тридцатые годы, идеи регистрации брака имели крайне небольшое число сторонников. Не только в силу сложившейся, своего рода революционной традиции, ной в силу соображений более практического свойства. Это, прежде всего, позволяло обезопасить своих близких и родных от возможных проблем того времени. Поэтому мы просто жили вместе. Однако по‑настоящему наши отношения так и не сложились. А за моей работой и учебой Петра время летело незаметно, практически не заставляя наши, оказавшиеся несхожими, характеры бороться между собой. Просто мы были молодыми и счастливыми, особенно когда удавалось достать билеты и побывать на кинопремьере в „Арбате“ или в „Ударнике“. Не забывали мы и картинные галереи. А иногда к Петру приезжали его старшие сестры, и тогда в нашей комнате мы устраивали настоящие праздники, читали стихи и пели песни. Особенной популярностью во время этих вечеров пользовалось то, как Петр декламировал нам стихотворение про умирающего лебедя. Обычно молчаливый, он, войдя в роль, буквально преображался в эти минуты. Также полностью Петр, поглощенный авиацией, раскрывался только в кругу своих друзей, столь же одержимых этим делом, как и он сам, – Ефима Кияева, Дмитрия Бабада и Афанасия Мараказова. С ними рядом он становился жизнерадостным, веселым, остроумным и даже обаятельным».

А еще в зимние вечера они иной раз успевали попасть на каток. Среди тех, что пользовались тогда у них популярностью, были «Патриаршие пруды», «Искра» на Красной Пресне и «Стадион юных пионеров», рядом с будущей станцией метро «Аэропорт». Те места в довоенной Москве были не только местом катания молодежи, но и излюбленным местом для свиданий и объяснений. Не будем забывать, что в те строгие пуританские времена абсолютно недопустимыми считались любые вольности. А к ним относилась даже ходьба под руку. На катке же можно было, не боясь чьего‑либо осуждения или насмешливого улюлюканья, обхватить девушку за талию и кружиться с ней под музыку по льду. После катка вполне приличным считалось проводить ее домой.

И все же отношения, начинавшиеся столь романтично, вскоре прервались…

* * *

Годы учебы в МАИ оказались для Петра Грушина гораздо более интересными, чем в Ленинграде. Перевод в Москву как раз совпал для него с завершением изучения высшей математики, физики, механики – тех предметов, которыми до отказа было заполнено все его ленинградское время. В Москве для Петра началось все самое интересное – аэродинамика, строительная механика, двигательные установки, материаловедение – все то, что отныне с полным основанием позволяло ему заняться проектированием самолетов. И этот момент приближался для Грушина с непостижимой быстротой…

Типичной в первые годы существования МАИ была органичная слаженность нового коллектива, своего рода техническое братство. В считаные месяцы институт стал для всех – и профессоров, и преподавателей, и студентов – буквально родным домом. Многие тогдашние студенты, как и Грушин, обладали немалым жизненным опытом, но не имели достаточной подготовки. И этот опыт особенно ярко проявлялся в их исключительной тяге к знаниям, в глубоком уважении к своим профессорам, преподавателям. Со своей стороны и профессора смотрели на студентов как на своих младших товарищей, для которых они были обязаны не просто читать положенные лекции, вести семинары, но и быть подлинными пропагандистами своих знаний в области авиационной науки и техники, прокладывать своим подопечным дорогу в небо. Среди ведущих преподавателей института того периода были крупнейшие авиационные ученые и специалисты, светила в своих областях: А. В. Квасников, Г. Н. Свешников, Е. Б. Лунц, Е. Н. Тихомиров, Г. Г. Баранов, Н. В. Гевелинг, В. А. Кривоухов, С. И. Зонштайн и другие.

Практически с первого дня существования МАИ в его стенах начало действовать Авиационное научно‑техническое общество (АНТО), организационно входившее в состав Всесоюзного авиационного общества. Среди множества работ, связанных с пропагандой авиации, организацией исследований, в нем велась и конструкторская работа. В самолетной, планерной, глиссерной и моторной секциях студенты рассчитывали, проектировали и испытывали различные конструкции. Активную помощь в этом им оказывали преподаватели‑профессора С. И. Зонштайн, Г. С. Скубачевский, А. В. Квасников, И. Ф. Чехонин. В этом бурлящем идеями и энтузиазмом потоке находился и Грушин, сочетавший свою учебу в институте с активной работой в этом обществе, занимаясь здесь разработкой своих первых самолетов. С того времени он старался находиться в курсе всех событий, происходивших в авиации, постоянно просматривая свежие номера авиационных журналов, которые поступали в библиотеку института.

Но учеба была для него на первом месте. Грушин принимал участие во всех соревнованиях по учебе, которые в те годы регулярно проводились в институте. В маевской многотиражке «Пропеллер» в те годы фамилия студента‑отличника Грушина из группы 182 встречалась в этой связи очень часто.

* * *

Начало тридцатых годов. Авиация, ставшая к тому времени любимым детищем страны, набирала силу и все увереннее заявляла о своих успехах. Повсюду можно было встретить красочные плакаты с огромными заголовками: «Пролетарий, на самолет!», «Крепите Красный Воздушный Флот – труда и мира стальной оплот!», «Что ты сделал для Воздушного Флота?». Каждый летящий в небе самолет встречался с восторгом. И следили за ним подолгу, не отрываясь, с восхищением.

Сказать, что авиацию в те годы любили, наверное, будет недостаточно. Перед ней преклонялись. Особенным это преклонение стало после челюскинской эпопеи. Тогда весной 1934 года из ледового плена Чукотского моря было вывезено самолетами на Большую землю более ста человек из экипажа затонувшего за Полярным кругом парохода «Челюскин». Летчики, осуществившие эту беспрецедентную по мировым масштабам операцию, стали первыми Героями Советского Союза. И с каким же неподдельным восторгом встречала их в июне 1934 года Москва!

Подобная атмосфера всеобщего энтузиазма поражала многих. Так, английская «Тайме» в те годы отмечала:

«В Советской России происходит нечто совершенно невероятное – страна покрывается плотной сетью аэроклубов, планерных станций. В Москве над парками культуры и отдыха поднимаются парашютные вышки – можно подумать, что все жители страны решили перебраться с земли на небо».

Поражал не только сам энтузиазм, но и его масштабы. Так, еще в 1932 году во всей стране насчитывалось всего два действующих аэроклуба, а уже через два года их число достигло 115. Новые самолеты, новые аэроклубы, путь в которые был открыт самым широким массам, – все это вызывало желание учиться летать, и это желание максимально поддерживалось руководством страны.

В подобной обстановке восторженности Грушин, как и все студенты‑маевцы, ходил на демонстрации, держа в руках авиационные лозунги, регулярно отдавая часть своей стипендии на постройку очередного агитсамолета. К моменту же окончания института Грушин смог проявить себя и как конструктор, причем тогда он одновременно участвовал в разработке двух самолетов. Об одном из них – «Сталь‑МАИ» – разговор впереди, а проект второго разрабатывался им для участия в одном из первых общесоюзных конкурсов.

Конкурсные разработки тогда были чрезвычайно популярны, они позволяли проявить свои способности десяткам, а иногда и сотням инженеров и конструкторов. Одним из наиболее известных конструкторских состязаний тех лет стал международный конкурс имени Гуггенхейма на «безопасный самолет», начатый 20 апреля 1927 года и закончившийся в январе 1930‑го. По свидетельству авиа‑инженеров того времени, это соревнование внесло значительный вклад в понимание ими важности хорошей маневренности, управляемости и устойчивости для самолетов всех типов. Основной же целью конкурса являлась разработка самолета, способного летать с минимальной скоростью полета 56 км/ч, взлетать с дорожек длиной 91 м и обладающего отличной управляемостью и маневренностью.

Победителем этого соревнования стал самолет «Тинейджер» американской фирмы «Кертис», вторым оказался английский «Гэгнэнк» компании «Хендли Пейдж». Основными особенностями самолетов‑победителей были убирающиеся предкрылки, наличие закрылков и колесных тормозов. И хотя самолеты – участники этого конкурса – так и не пошли в серию, основные их особенности вскоре стали неотъемлемыми элементами большинства самолетов.

Практически те же самые цели преследовало и соревнование, условиями которого, объявленными в ноябре 1931 года научно‑исследовательским сектором центрального совета Осоавиахима, предусматривалась разработка легкомоторного самолета. Первая премия этого конкурса, составлявшая 25 тысяч рублей, предназначалась автору лучшего проекта стандартного легкомоторного самолета, изготавливаемого из «электрона». Так назывался новейший по тем временам, исключительно легкий сплав на основе магния, который одновременно отличался чрезвычайными трудностями в обработке. За лучший конкурсный проект легкомоторного самолета из стали полагалась премия 20 тысяч рублей. Предусматривались, кроме того, и премии за частичное выполнение требований конкурса – в виде проекта в чертежах или в натуре, за проекты отдельных узлов самолета, глубокую проработку его компоновочной схемы. Условиями конкурса предусматривалось также изготовление макетов спроектированных самолетов.

Чтобы стать участником этого конкурса, необходимо было поторопиться – времени для подготовки проекта после опубликования его условий оставалось совсем немного, чуть больше трех месяцев. Последним днем приема материалов на конкурс было объявлено 31 января 1932 года. Правда, в дальнейшем этот крайне жесткий срок был продлен до июня 1932 года. И трое друзей: Петр Грушин, Дмитрий Бабад и Афанасий Мараказов – решили принять участие в конкурсе. Этот конкурс стал не просто первым реальным приложением знаний, полученных ими в институте, но и первым опытом в рациональной организации дела.

Учеба еще продолжалась, не за горами была работа над дипломным проектом, и еще добавилось большое и интересное дело, требовавшее немалых затрат сил и времени. Риск потерпеть неудачу не только в конкурсе, но и с дипломом, конечно, был. Но ведь и выигрыш мог оказаться немалым – руководитель кафедры Д. П. Григорович, с которым решил посоветоваться Грушин, прямо сказал ему: «Будет стоящий проект – зачтем всем вам его как дипломный».

Проект легкомоторного самолета, который зимой 1932 года студенты сдали в оргкомитет конкурса, назвали «Бригадный». Но рассмотрение материалов, поступивших в оргкомитет, затянулось до середины июня, а результаты были опубликованы в газете «Известия» 13 октября 1932 года.

Увы, ни один из представленных на конкурс проектов самолетов не отвечал в полном объеме предъявленным техническим требованиям. Однако жюри конкурса все‑таки решило премировать ряд наиболее интересных работ. Первую премию в размере 15 тысяч рублей получили разработчики проекта самолета «Бригадный», вторую премию получил инженер С. П. Королев за проект самолета из сплава «электрон», представленный на конкурс под девизом «Высокий путь».

Чуть раньше, 3 октября, об успехе «Бригадного» написала маевская многотиражка «Пропеллер», подробно рассказав о самолете трех друзей на «Технической странице». Ниже приведен полный текст статьи.

«„Бригадный“ – наш успех

Жюри всесоюзного конкурса Осоавиахима на стандартные легкомоторные самолеты вынесло решение, имеющее большое значение для АНТО МАИ.

Проект, представленный АНТО на конкурс под девизом „Бригадный“, признан наиболее полным и продуманным.

Авторами‑конструкторами проекта является бригада выпускников‑самолетчиков: Бабид (именно так и в этой, и практически во всех последующих публикациях стала упоминаться фамилия Дмитрия Бабада. – Прим. авт.), Грушин, Мароказов (еще одна опечатка в той давней статье. – Прим. авт.), для которых конкурсный проект служил одновременно дипломной работой.

В результате интенсивной работы в течение 3‑х месяцев бригадой был дан проект, признанный квалификационной комиссией института вполне удовлетворительным.

По техническим условиям конкурса в проекте нужно было предусмотреть основное назначение самолета: самолет для спорта и туризма, вспомогательное использование самолета для связи, разведок и учебных целей. Поэтому от самолета требовались высокие взлетно‑посадочные качества (пос. ск. 50 км/час), производство фигур высшего пилотажа и хорошие полетные данные.

Сама конструкция самолета должна была отвечать принципам стандартизации: легкое и дешевое производство, простота эксплоатации (орфография тех лет. – Прим. авт.) и транспортировки. Труднейшее из всех требований, поставленных конкурсом,  – низкая посадочная скорость при большой полезной нагрузке – было с успехом достигнуто применением разрезного крыла и максимальным облегчением конструкции.

Самолет „Бригадный“ представляет свободнонесущий моноплан с низкорасположенным крылом. Он имеет закрытую двухместную кабину со съемным застекленным покрытием. Шасси – безосное с широким ходом и пластинчатой амортизацией. Мотор М‑11 100 сил. Продувки модели в аэродинамической лаборатории МАИ показали высокий коэффициент подъемной силы с обеспечением расчетной посадочной скорости.

Вопросы устойчивости в связи с применением разрезного крыла были удачно разрешены выбором рациональных размеров самолета, площадей оперения и переменного в полете угла установки стабилизатора, в диапазоне значительно большем, чем у нормальных машин.

Максимальное облегчение веса конструкции было достигнуто в результате применения однолонжеронного крыла, тщательной проработки и облегчения всех элементов конструкции.

Конструкция дает возможность легко складывать крылья и оперение без последующей регулировки управления, что удовлетворяет требования компактности и транспортировки.

Фюзеляж ферменный, сварной из стальных труб, в него вварен центроплан. Для обтяжки плоскостей и фюзеляжа применено полотно.

Трубы, болты и материалы – стандартные, все профиля – нормальные.

Необходимо подчеркнуть, что вызвавший особые затруднения расчет однолонжеронного крыла был произведен при помощи своеобразной методики расчета, разработанной авторами проекта.

Имеющаяся продувочная камера самолета не вызывает сомнений в аэродинамическом расчете.

Основные данные самолета „Бригадный“:

Размах – 14 мт.,

длина – 7.25 мт.,

высота – 2.54 мт.,

площадь крыльев – 24 мт.,

наибольшая скорость 180 клм. в час,

крейсерская – 150 клм. в час,

посадочная 50 клм. в час,

радиус действия – 500 клм,

потолок 4000 мт.

Товарищами Бабад, Трушиным и Мараказовым была проделана большая работа. АНТО всемерно обеспечило нормальные условия работы бригады. По решению конкурсной комиссии АНТО награждается значком активиста Осоавиахима, а авторы проекта – денежной премией в размере 15 000р. Одновременно принято решение, обязывающее моек, совет Осоавиахима построить самолет „Бригадный“ в 1933 году».

Это решение, однако, так и осталось нереализованным. К моменту объявления результатов конкурса жизнь разбросала друзей‑самолетчиков по разным местам. Их новая встреча спустя полгода после сдачи в оргкомитет конкурса материалов по «Бригадному» была связана лишь с приятным моментом получения премии. Эту весьма немалую по тем временам сумму (целых 15 тысяч рублей!), для переноски которой потребовалось сразу три портфеля, молодым конструкторам не так‑то просто оказалось истратить. Не будем забывать, что в те годы практически все было по талонам и карточкам – от основных продуктов питания до одежды. Грушин впоследствии очень любил рассказывать, как он, Бабад и Мараказов после получения этой премии накупили по совершенно немыслимым для них прежде ценам конфет, различных сладостей и в институтском общежитии отпраздновали это событие вместе со своими друзьями.

Да, институтские годы отныне становились воспоминанием, и в столь непринужденной студенческой обстановке со многими из своих маевских друзей Грушину встретиться больше уже не довелось. На память же о тех нескольких неделях «шикарной» жизни у Грушина остался купленный по случаю фотоаппарат, которым будет зафиксировано немало ярких событий из его жизни.

* * *

4 мая 1932 года начальник МАИ Вольский подписал приказ о досрочном выпуске Грушина, Бабада и Мараказова из института и присвоении им звания инженеров‑механиков по конструкции самолетов. Впрочем, для Грушина на этом учеба не закончилась – уже через несколько месяцев он стал аспирантом МАИ. Одновременно с этим он устроился на работу в небольшое конструкторское бюро – БНК, входившее в состав Всесоюзного авиационного объединения.

БНК (Бюро новых конструкций) располагалось на территории бывшего авиационного завода Моска в Москве. По сегодняшним меркам размеры этого предприятия были более чем скромными. Но история завода насчитывала к тому времени уже почти два десятилетия. На нем, основанном в 1914 году итальянским инженером и авиаконструктором Франческо Моска, все эти годы выпускались учебные самолеты различных типов. А с лета 1930 года завод стал базой для БНК.

Возглавил эту организацию французский конструктор Андрэ Лявиль, приехавший в конце 1920‑х годов в нашу страну вместе с известным авиаконструктором Ришаром. Французы приехали в Россию по контракту, для разработки новых самолетов. Правда, результаты этих работ и у Ришара, и у Лявиля оказались более чем скромными, однако работа с ними для советских авиаспециалистов оказалась очень полезной.

Лявиль, ставший первым руководителем Грушина, был человеком весьма разносторонним и талантливым. Он быстро и довольно неплохо освоил русский язык, только с ударениями у него получалось не всегда. Но именно этот «франко‑русский» шарм и вызывал дополнительные симпатии у работавших под его началом специалистов.

Коллектив БНК, куда летом 1932 года пришел на работу Грушин, был небольшим, но довольно дружным. Здесь работало всего полтора десятка инженеров, причем все они были примерно такого же возраста, как и Грушин, или ненамного старше его. Впрочем, в конце 20‑х – начале 30‑х годов в стране на авиазаводах и в конструкторских бюро счет на опытных инженеров и техников с авиационным образованием шел буквально на единицы. И БНК в этой связи выделялось лишь тем, что здесь работали получившие в дальнейшем широкую известность авиаконструкторы и авиаспециалисты, такие как Лавочкин, Фельснер, Каменномостский, Люшин… Из этой команды молодых и энергичных специалистов Грушин практически ничем не выделялся. К тому же начавшаяся учеба в аспирантуре вновь потребовала от него максимального напряжения сил и самоотдачи. Но как бы то ни было, все поручавшиеся ему в БНК работы Грушин выполнял с присущей ему добросовестностью и аккуратностью.

Для всех специалистов, которые работали в БНК, эта организация стала хорошей школой, и не только потому, что их работой руководил иностранный конструктор, обладавший высоким уровнем подготовки. Их основными учителями были условия и обстановка того времени, когда каждый авиаспециалист мог одновременно заниматься десятком самых разнообразных дел, связанных с расчетами, выпуском чертежей, рабочей документации.

Главной задачей, стоявшей перед БНК, было создание нового двухместного истребителя ДИ‑4. В те годы идея подобного самолета, который должен был иметь хорошее вооружение спереди и хорошую защиту сзади, была весьма популярна. Работа над ним в БНК велась, конечно, в весьма далеких от комфорта условиях, в небольших комнатках и цехах. Работников и в КБ, и на производстве не хватало, и никого не удивляло, если вечерами конструкторы вставали к станкам, помогая рабочим в изготовлении только что ими же вычерченных деталей. Весь этот энтузиазм был направлен на одно – как можно быстрее поднять в воздух новый самолет.

Именно в таких условиях и начал свой путь в авиационной промышленности Грушин, работая вместе со всеми над расчетами, чертежами, на производстве, естественно, не забывая при этом об учебе. Отсюда, наверное, и взяло начало то, что в дальнейшем обрело достаточно четкие контуры одного из его будущих творений – «школы Грушина», которая не признавала одностороннего развития специалистов.

Летные испытания опытного экземпляра ДИ‑4 начались в январе 1933 года. Он представлял собой однодвигательный подкосный высокоплан с крылом типа «чайка» и разнесенным вертикальным оперением. Такая схема оперения была специально выбрана в целях предоставления воздушному стрелку, располагавшемуся позади летчика, возможности вести эффективный огонь назад. Основным материалом конструкции самолета был дюралюминий, что и позволило получить весьма небольшую для двухместного истребителя взлетную массу – менее 2 т.

Тем не менее, несмотря на все старания работников БНК, летные качества их истребителя оказались заметно ниже, чем ожидалось. Так, максимальная скорость ДИ‑4 у земли составляла 266 км/ч (вместо заявленных трехсот). К тому же и лицензия на производство в Советском Союзе двигателя «Кертис‑Конкверор» мощностью 600 л. с, на который ориентировались разработчики нового истребителя, так и не была закуплена. В результате, после прохождения ДИ‑4 всех полагавшихся испытаний, летом 1933 года работы над ним прекратили.

Это стало одной из причин того, что БНК закрыли, а его работников (в число которых входил и Грушин) приказом начальника ВВС РККА П. И. Баранова перевели на московский завод № 39, в Центральное конструкторское бюро (ЦКБ), которое возглавлял Сергей Владимирович Ильюшин.

ЦКБ являлось в то время самой крупной конструкторской организацией страны, где занимались разработкой самолетов практически всех типов – от разведчиков до тяжелых бомбардировщиков. Здесь Грушин проработал недолго – буквально несколько недель. Однако за это непродолжительное время ему удалось значительно пополнить свои знания, познакомиться с новыми людьми. Именно здесь Грушин впервые встретился с Михаилом Леонтьевичем Милем, будущим знаменитым конструктором вертолетов, дружбу с которым он поддерживал многие десятилетия.

Однако работа, которой Грушину довелось заниматься в ЦКБ, так же как и ранее в БИК, далеко не во всем его удовлетворяла. Как человека, уже испытавшего в деле свои возможности и знания, его тянуло к конструкторской работе самого широкого диапазона – к проектированию самолетов. В то же время в ЦКБ и БНК Грушину приходилось довольствоваться лишь второстепенными функциями – разработкой отдельных элементов конструкции самолетов, их крыльев, шасси… И неудивительно, что Грушин при первой же возможности заняться самостоятельным делом покинул ЦКБ.

Произошло это в июле 1933 года, когда Грушин перешел на работу в МАИ, в то самое конструкторское бюро, где совсем недавно он делал свои первые шаги в авиации, к Дмитрию Павловичу Григоровичу.

Выписка из приказа о принятии П. Д. Грушина на работу в МАИ

Тем не менее те полтора года, которые Грушин проработал в БНК и ЦКБ, оказались для него весьма плодотворными. Это трудное, беспокойное и напряженное время не прошло для него бесследно. Значительно пополнился багаж его теоретических знаний, он досконально изучил конструктивные особенности множества самолетов различных типов – как советских, так и зарубежных. И не только конструкторские науки постигал он в этот период.

Занимаясь конструированием, решением производственных вопросов, он познал то самое главное, что впоследствии весьма пригодилось для всей его будущей работы, – место и роль руководителя, начальника – как организатора дела и ответственного за его успех или неудачу; понял, как много зависит лично от него. Ведь если руководитель не сумеет сплотить свой коллектив, организовать его работу, то работающие с ним специалисты очень скоро замкнутся в кругу только своих дел, превратившись в ремесленников, которые совершенно не учитывают ни общих планов, ни интересов. В подобной ситуации, даже работая рядом друг с другом, специалисты так и не станут единым коллективом. Но если руководителю удастся объединить людей, зажечь их общей целью, то результатом этого будет настоящий коллектив, способный быстро и успешно решать самые трудные задачи.

На всю дальнейшую жизнь запомнились Грушину слова, услышанные им от Ильюшина, о том, что создать коллектив единомышленников и энтузиастов – задача значительно более сложная, чем разработка хорошего проекта самолета.

* * *

Переход на работу в МАИ практически совпал и с началом больших перемен в его личной жизни. Зинаида Захаровна Жевагина была родом из города Новочеркасска, что под Ростовом, и моложе Петра на три года. Семья ее родителей была такой же многодетной, как и у Грушина, – у Зинаиды было еще две сестры и два брата.

Как и Петра, в институт ее привело увлечение авиацией. Начав учебу в политехническом институте в Новочеркасске, она завершила образование в МАИ, а затем пришла на работу к Ильюшину. Она была наделена не только техническими и математическими способностями, но и вполне определенными художественными задатками – увлекалась театром, концертами, литературой и была вполне гармоничным человеком.

Они познакомились летом 1933 года, когда Грушина перевели в ЦКБ, а она работала там в бригаде, руководимой Ильюшиным, выполняя прочностные расчеты.

Их свадьба была скромной. Далеко не все можно было купить, вряд ли на столе было шампанское. Но с избытком на всех хватило радости, счастья и настоящего домашнего уюта. И это счастье длилось для них почти полвека.

Влияние, которое Зинаида смогла оказать на Грушина, было весьма необходимым и значительным. Конечно, она понимала, что, став человеком семейным, Грушин принял на себя обязательства, которые он не мог в полной мере выполнять, особенно учитывая специфику его работы и его непростой характер.

В феврале 1935 года в семье Грушиных родился сын Александр. Петр Дмитриевич был безмерно счастлив. Сын – продолжатель рода, а может быть, и пути отца.

В те месяцы Зинаида Захаровна сильно волновалась, не будет ли Саша мешать спать своим криком и без того переутомленному отцу. Но все эти проблемы, казалось, никак не отразились на нем. По утрам, как всегда гладко выбритый и с бьющей через край энергией, Грушин входил в проходную института. А у подраставшего Александра не было более желанных игрушек, чем летавшие по комнате бумажные самолетики:

«Адрес нашей комнаты в предвоенные годы был простой – студенческий городок МАИ, корпус 3, квартира 18, два звонка, – вспоминал Александр Петрович Грушин. – Один звонок предназначался нашему соседу Лысякову, который, насколько я помню, нечасто появлялся дома, работая в институте. Отца я также практически дома не видел – он в нем только мелькал. И, тем не менее, его присутствие в доме постоянно ощущалось. Он был в нем главным. Все, что мне с детства было о нем известно, это то, что он был занят крайне серьезным и важным делом – самолетами, и я не должен был ему мешать, отвлекать его. И такая обстановка как‑то само собой воспитывала, создавала особый настрой и безмерное уважение к нему и его труду. И благодаря этому я с детства был погружен в эту непростую, наполненную авиацией, атмосферу».

После окончания школы ни о каком другом институте, кроме МАИ, для Александра не было и речи, хотя его с детских лет манила профессия летчика. В дальнейшем, после окончания института, Александр по распределению отработал два года в конструкторском бюро П. О. Сухого, а в июне 1960 года пришел работать на московский филиал ОКБ‑2. С октября 1961 года по январь 1966 года он работал в Химках, на предприятии отца, в испытательном отделе.

И все‑таки желание летать постепенно взяло верх, и дальнейший путь привел его в школу летчиков‑испытателей вертолетов, а затем в КБ Михаила Миля, где он испытывал создаваемые там вертолеты.

* * *

Семейные дела практически не мешали конструкторской деятельности Грушина. Вернувшись в МАИ, Грушин начал работать заместителем у Д. П. Григоровича, который, как человек незаурядного таланта и возможностей, возглавлял кроме своего «официального» КБ еще и «студенческую» конструкторскую группу в МАИ.

Одновременно Грушин занимался в МАИ и преподавательской деятельностью, которой ему было положено заниматься как аспиранту, руководил выполнением студентами‑самолетчиками дипломных проектов. Среди тех, кто выполнял в те годы под его руководством дипломные проекты, следует выделить студентку самолетостроительного факультета Марину Барцеву – известную рекордсменку‑парашютистку одну из участниц рекордного группового затяжного прыжка с высоты более 7000 м. Свой диплом она делала в конструкторском бюро П. И. Гроховского, славившегося оригинальными разработками.

Удалось Грушину осуществить в то время и свою заветную мечту – научиться летать. Помог ему в этом аэроклуб МАИ. Эта организация тогда была предметом законной гордости и студентов, и всех работников института. Уровень подготовки, которую давал маевский аэроклуб, был весьма высок и во многом соответствовал тогдашнему курсу летной подготовки школ ВВС. Сотни студентов, аспирантов и преподавателей МАИ здесь с увлечением занимались прыжками с парашютом, учились летать. В их число попал и Грушин. Он по нескольку раз в неделю ходил на теоретические занятия, изучал моторы, конструкции самолетов, на которых ему предстояло летать…

«Мне было очень по душе в те годы, что страна буквально жила нашими достижениями в небе, – вспоминал Грушин. – Разворачиваешь газету и видишь – вот еще один мировой рекорд дальности, высоты или продолжительности полета. Это у летчиков или планеристов. От них не отставали и парашютисты. Затяжные, групповые, высотные рекордные прыжки. А потом с неба посыпались девушки, совершавшие групповые прыжки с высоты порядка семь тысяч метров. Причем прыгали они без кислородных приборов. У меня это как‑то не укладывалось в сознании. Когда я сам совершил свой первый самостоятельный полет, казалось, вся душа пела, что‑то типа „Из‑за острова на стрежень…“. Конечно, за спиной и на груди у меня висели парашюты, но от заманчивого предложения совершить свой первый прыжок я упорно отказывался.

– А зачем мне это нужно? – спрашивал я своего очень активного инструктора.

– Ну а если потребуется прыгать? Надо же знать, как это делать, – пытался он меня убедить.

– Вот когда потребуется, тогда и узнаю… – отнекивался я.

К счастью, судьба была милостива ко мне – прыгать за все время моей летной практики не пришлось».

К моменту окончания аэроклуба общий налет Грушина на учебных самолетах различных типов составлял уже 150 часов.

А тем временем к лету 1934 года под его руководством была закончена постройка и началась подготовка к проведению летных испытаний цельнометаллического самолета «Сталь‑МАИ имени Якова Алксниса».

* * *

Идея создания самолета «Сталь‑МАИ» зародилась еще в конце 1931 года. Первые успехи молодой советской авиапромышленности создали условия для построения самолета с рекордной дальностью беспосадочного полета. В те годы авиационная статистика беспристрастно регистрировала один за другим выдающиеся достижения по дальности беспосадочных полетов.

В 1925 году французские летчики Лиметр и Аррошар пролетели 3166 км за 25 часов. В 1927 году на весь мир прогремело имя Чарлза Линдберга, перелетевшего Атлантический океан на одноместном самолете. В июле 1931 года выдающийся результат был показан американцами Бордманом и Поллардом, пролетевшими 8065 км от Нью‑Йорка до Стамбула.

Инициатива разработки советского сверхдальнего самолета родилась в ЦАГИ, а в августе 1931 года при Реввоенсовете была создана специальная комиссия под председательством К. Е. Ворошилова по организации и содействию в постройке такого самолета. В эту комиссию также вошли нарком тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе, начальник Главкоавиа наркомата М. А. Рухимович, академик О. Ю. Шмидт, командующий ВВС Я. И. Алкснис и А. Н. Туполев.

Результатом их работы стало правительственное решение от 7 декабря 1931 года о строительстве самолета РД, способного выполнить беспосадочный полет на дальность до 13 000 км. Одновременно началось рассмотрение и возможных трасс для будущих сверхдальних перелетов, поскольку для получения рекордного результата не хватало даже огромных размеров СССР. Не хватало и опыта организации и проведения столь дальних перелетов, в связи с чем этой комиссией был поставлен вопрос о необходимости создания меньшего по размерам самолета с дальностью беспосадочного полета до 5000 км. За такой «промежуточный» самолет и взялся известный авиаконструктор Дмитрий Павлович Григорович, возглавлявший тогда кафедру конструкции и проектирования самолетов МАИ.

Среди студентов Григорович был в те годы личностью легендарной, и не только потому, что благодаря его самолетам еще до начала Первой мировой войны русское морское авиастроение оказалось на передовых позициях. Летающие лодки Григоровича М‑5 и М‑9 считались тогда лучшими в мире. Объективным признанием этого факта стало то, что союзники России – Англия и Франция – обратились к ней в 1916 году с просьбой о передаче им чертежей самолета М‑9 в целях его постройки на своих заводах. Однако жизнь этого выдающегося конструктора далеко не всегда была гладкой. В сентябре 1928 года Григорович был отстранен от работы, а затем арестован и осужден – из технических неудач, которые стали преследовать разрабатываемые им самолеты, были сделаны соответствующие политические выводы. Выйти на свободу Григорович смог только в 1931 году, разработав в созданном на 39‑м авиазаводе «специальном» конструкторском бюро, вместе с оказавшимся в аналогичном положении Н. Н. Поликарповым, несколько новых самолетов.

После освобождения Григорович пришел на работу в МАИ, где сразу же приобрел огромную популярность среди студентов. Человек он был действительно колоритный, вызывавший самое глубокое уважение своими атлетическими способностями. Для него, например, не составляло особого труда перекреститься двухпудовой гирей. К тому же Григорович обладал удивительной эрудицией, редким инженерным чутьем, был прекрасно осведомлен о состоянии дел в мировом самолетостроении.

Из уст в уста среди студентов передавалась молва о его исключительной требовательности, беспощадности даже к самому себе и, естественно, к своим сотрудникам. Действительно, перед работой и, как показало самое ближайшее будущее, перед экзаменом Григорович выслушивал любого, старался чем‑либо помочь, что‑либо объяснить, но с началом работы он преображался… А его вошедший в легенды красный карандаш и вовсе не ведал пощады при проверке чертежей. Не ведал пощады и металл, который имел неосторожность воплотиться в «неправильную», по мнению Григоровича, конструкцию, – Дмитрий Павлович всегда был готов сломать ее первым попавшимся под руку тяжелым предметом.

Григорович оказался в числе тех преподавателей МАИ, которые смело внедряли новые прогрессивные методы в учебный процесс, стремясь объединить теоретическую подготовку студентов с конструкторской практикой. Кроме того, подобным образом Григорович пытался найти будущих работников для своего конструкторского бюро. И вот на одной из лекций Григоровича в декабре 1931 года студенты услышали от него не совсем обычный вопрос:

– Кто из присутствующих здесь студентов хочет принять участие в постройке рекордного самолета?

Желающих оказалось немало. В их числе был и Грушин.

Начиная эту работу со студентами, Григорович сразу же сказал им, что новый самолет потребует использования в своей конструкции самых прогрессивных решений из числа тех, что уже были известны в практике авиастроения, а потому им всем необходимо максимально ускорить пополнение своих знаний.

После проведения всестороннего анализа требований к новому самолету, способов их удовлетворения и, конечно, консультаций с лучшими преподавателями МАИ студенты вместе со своим руководителем пришли к выводу, что делать подобный самолет необходимо не из дорогостоящего дюралюминия и не из уступающего свои позиции дерева, а из нержавеющей стали. Выпуск сталей, которые могли использоваться для постройки самолетов, тогда только налаживался, и в стране уже имелся некоторый опыт в этом деле.

Цельностальная конструкция самолета с полотняной обшивкой рулей и элеронов сулила значительные выгоды при его эксплуатации. Она также должна была заметно снизить и стоимость его изготовления. Во многом выбор подобного материала для самолета был предопределен и тем, что одновременно с рекордным самолетом под руководством Григоровича в его «основном» КБ разрабатывался и пушечный истребитель И‑Z, крыло которого также изготавливалось из нержавеющей стали «Энерж‑6». Использование уже отработанных и проверенных на И‑Z решений позволило заметно снизить затраты времени на разработку студентами многих узлов самолета.

В состав первой группы студентов‑разработчиков самолета, получившего почти сразу же название «Сталь‑МАИ», вошли П. Д. Грушин, М. М. Пашинин, Л. П. Курбала, В. А. Федулов, А. П. Щекин и другие. Основные расчеты самолета на прочность выполнил В. Д. Яровицкий. Производственными делами в процессе изготовления этого сложного по конструкции самолета занимались заместитель директора учебно‑производственных мастерских МАИ С. М. Беляйкин, начальник самолетного цеха УПМ МАИ А. С. Орлов, инженер‑технолог по сварке Л. Пасечник. В последующем строительстве самолета также принимали участие А. Бахарев, В. Новиков, А. Иванов и другие студенты и сотрудники института.

Грушин быстро оценил, как ему повезло в те последние месяцы учебы в институте – почти каждодневное общение с Григоровичем, работа с ним над конструкцией самолета, постоянное внимание к его делам. Все это непрерывно обогащало его знаниями и опытом. Да и сам Григорович довольно скоро убедился в незаурядных качествах своего подопечного, и вполне понятно, что совсем не случайно этот способный студент стал со временем его первым помощником.

Тем временем ввиду естественной сменяемости студенческого коллектива конструкторов (из‑за окончания ими института и ухода работать в другие организации) работы по «Сталь‑МАИ» продвигались медленно. К тому же Григорович, загруженный весьма важной и срочной конструкторской работой, связанной с государственными испытаниями и серийным выпуском пушечного истребителя И‑Z (оснащенного двумя мощными 76‑миллиметровыми динамореактивными пушками АПК‑4 конструкции Л. В. Курчевского), не мог уделять достаточно времени и полноценно заниматься проектно‑конструкторской работой еще и по этому оригинальному самолету, где требовалось непрерывное участие в решении ежедневно возникавших вопросов. Правда, тут следует сказать, что ни при каких обстоятельствах своей связи с группой молодых маевских конструкторов Григорович не прерывал и в дальнейшем неоднократно помогал им своими советами, обеспечивал необходимую поддержку у руководства института и в наркомате.

К началу 1934 года техническое руководство разработкой «Сталь‑МАИ» от Григоровича полностью перешло к Грушину Тогда же конструкторское бюро при самолетостроительном факультете получило свое официальное наименование ОКБ‑1 МАИ.

Выписка из Приказа по Московскому авиационному институту № 128 от 27 апреля 1934 года по отделу лабораторий: «Назначаю:

Инженера‑аспиранта т. Трушина П. Д. начальником конструкторского бюро по опытному самолетостроению…»

По своей компоновочной схеме самолет «Сталь‑МАИ» оказался близок к туполевскому РД (АНТ‑25) – одномоторный низкоплан с трапециевидным крылом с размахом 18 м, коротким фюзеляжем длиной 11,3 м и подкосным хвостовым оперением. Одинаковыми были у них и двигатели – М‑34Д водяного охлаждения мощностью 830 л. с. Причем в МАИ мотор для установки на самолет попал сразу же после показа на одной из выставок, а потому выделялся особой тщательностью отделки – местами отполированный, ярко окрашенный, с хромированными гайками и головками винтов. Этот мотор имел редуктор и металлический воздушный винт изменяемого шага, что в те годы встречалось далеко не на каждом самолете.

Шасси «Сталь‑МАИ» состояло из двух стоек с пневматической амортизацией, убираемых с помощью ручного привода в крыло (также редкость в те годы), и небольшого хвостового колеса.

Технические же характеристики «Сталь‑МАИ» вполне соответствовали задачам, для решения которых он и создавался.

Однако основной изюминкой «Сталь‑МАИ» стало, конечно, то, что он оказался одним из первых в мире самолетов, построенных полностью из стали (в основном нержавеющей «Энерж‑6»). Его успешной постройке в МАИ способствовало прежде всего то, что при институте были организованы учебно‑производственные мастерские, оснащенные на уровне небольшого авиационного завода. Работали там специалисты всех рангов, самой высокой квалификации. Но особую роль играли студенты, выполнявшие на этой производственной базе свои курсовые и дипломные проекты. Конечно, для студентов подобные работы становились намного труднее и ответственнее, ведь элементарные пробелы в их знаниях, ошибки и заблуждения немедленно становились достоянием целого коллектива. Но ведь и результат получался намного более впечатляющим, чем при выполнении обычных, предназначенных для архивных полок, работ.

Разрабатывая стальной самолет, студенты выполнили множество специальных исследований, связанных с изысканием рациональных форм конструкции элементов, узлов и агрегатов. А на базе еще только вступавших в строй лабораторий МАИ было проведено около пятисот испытаний элементов конструкции самолета.

В окончательном варианте, выпущенном на летные испытания, фюзеляж самолета представлял собой сварной полумонокок с тонкой листовой обшивкой. Крыло имело два лонжерона. Передний был расположен в зоне максимальной толщины профиля (28 % хорды крыла) и был выполнен из листовых гнутых профилей. Задний лонжерон был сварен из стальных труб. Вся конструкция фюзеляжа, крыла и оперения была выполнена из катаных листовых профилей с помощью точечной и роликовой электросварки. Обшивка крыла и фюзеляжа выполнялась из очень тонкого листа (0,3–0,5 мм) с частыми рифтами (шаг 80 мм). В наиболее нагруженных местах обшивка дополнительно усиливалась гофром трапециевидного сечения из листов толщиной 0,1–0,2 мм. Нервюры крыла были выполнены сварными, из замкнутых гнутых профилей.

Выписка из приказа по МАИ об окончании постройки самолета «Сталь‑МАИ»

19 сентября 1934 года летчик‑испытатель Ю. И. Пионтковский совершил на «Сталь‑МАИ» первый полет с аэродрома на Ходынке. Об этом событии маевская многотиражная газета «Пропеллер» 27 сентября 1934 года писала:

«Летчик‑краснознаменец Пионтковский уверенно дал газ. Поблескивая нержавеющей сталью, машина пошла на взлет с очень хорошей скоростью. Первый полет продолжался около получаса на высоте 500–600 метров и прошел вполне благополучно. После посадки Пионтковский сказал, что машина очень устойчива, с приятным управлением».

На той же странице газеты была помещена фотография стоящих рядом с новым самолетом Пионтковского, Грушина и других участников этого события – Коробова, Воробьева, Волкова.

Более сухо и в то же время с пафосом первый полет был описан в приказе заместителя директора института С. Беляйкина.

Следующие три полета, которые осуществлял летчик И. Ф. Козлов, показали, что самолет летал в целом неплохо и практически подтвердил заложенные в него при проектировании характеристики. Но все надежды создателей

Приказ по МАИ по строительству опытного самолета «Сталь‑МАИ»

«Сталь‑МАИ» были перечеркнуты, когда в начале пятого полета произошла авария.

В тот день (4 октября) на самолете должны были лететь двое – Пионтковский и Грушин. Перед взлетом Пионтковский по случайности не переключил питание двигателя с небольшого топливного бака, используемого при прогреве двигателя перед взлетом, на основной. Самолет начал разбег и к тому моменту, когда бензин в этом бачке кончился и мотор, естественно, остановился, уже набрал достаточную для отрыва от земли скорость. В этой ситуации летчик, не имея возможности резко затормозить, выбрал наименьшее из зол – направил самолет к куче песка, находившейся на границе аэродрома. Пионтковский и Грушин при этом не пострадали. Однако у самолета были деформированы воздушный винт, подмоторная рама, узлы стыковки крыла и шасси.

Затем последовали оргвыводы. Уже на следующий день после аварии был выпущен приказ по институту, в соответствии с которым начальником КБ и главным конструктором самолета был вновь назначен Григорович, а «тов. Трушина полагать с сего числа заместителем начальника конструкторского бюро». Затем последовал и грозный приказ по Главному управлению авиапромышленности.

Приказ по Главному управлению авиационной промышленности от 26 октября 1934 года

Покалеченный самолет перевезли для ремонта в МАИ, но там ввиду весьма ограниченных возможностей производственной базы привести его в летное состояние так и не удалось.

28 января 1935 года газета «Пропеллер» в подборке «На ремонте „Сталь‑МАИ“» писала:

«Срок окончания ремонта самолета „Сталь‑МАИ“ подходит к концу. Однако имеющиеся недостатки по самолетному отделу не дают надежды на своевременный выход машины из ремонта.

Со стороны административно‑технического персонала чувствуется боязнь за ответственность по ремонту самолета, желание перевалить руководство ремонтом на кого угодно, только не на себя.

Нач. цеха Бабичев больше отсиживается в кабинете и очень мало вникает в непосредственный ремонт самолета, хотя до аварии т. Бабичев был очень активен и внимателен к строительству „Сталь‑МАИ“.

Сейчас в результате недопустимо плохого руководства инженерно‑технических работников (Журавлев, Бабичев) отдельные узлы самолета переделываются по 3–4 раза.

Отдел снабжения по‑старому не дает нужных материалов. Не лучше обстоит дело и с финансированием».

Первоначальный интерес к «промежуточному» рекордному самолету был утрачен и в Главном управлении авиационной промышленности, где ведущую роль играл А. Н. Туполев, находившийся не в самых лучших отношениях с Григоровичем.

Свою роль в судьбе «Сталь‑МАИ» сыграло и то обстоятельство, что осенью 1934 года начались сверхдальние полеты туполевского РД (АНТ‑25). На всю страну прогремели имена летчиков М. М. Громова, А. И. Филина и И. Т. Спирина, которые на этом самолете в сентябре 1934 года установили мировой рекорд дальности беспосадочного полета, пролетев за 75 часов и 2 минуты 12 411 км. Вслед за этим рекордом началась подготовка к проведению на РД легендарных беспосадочных перелетов через Северный полюс в Америку.

Маевским конструкторам об этих достижениях отныне доводилось узнавать только из газет…

Глава 2. «Октябренок»

Сотни аэроклубов, которые появились в Советском Союзе к середине 1930‑х годов, требовали для своей работы значительного количества учебных самолетов. Безусловно, выдающийся поликарповский У‑2, ставший в те годы основным учебным самолетом страны, был весьма подходящим для использования в этих целях. Однако для полноценной летной подготовки были необходимы и другие самолеты, особенно одноместные, оснащенные менее мощными моторами. Особые перспективы виделись тогда для самолетов с моторами мощностью от 40 до 80 л. с. По сравнению со стосильным М‑11 на У‑2 они потребляли в полете вдвое‑втрое меньше горючего. Результатом использования легкомоторных самолетов могло стать заметное сокращение затрат на эксплуатацию учебного авиационного парка, на постройку для него аэродромных сооружений. Однако, забегая вперед, можно сказать, что трудности с подобными двигателями (проще говоря, с их полным отсутствием в стране) так и не были преодолены ни в 1930‑е годы, ни значительно позже…

Тем не менее легкомоторные самолеты создавались. К середине 1930‑х годов в стране действовало около двухсот самолетных конструкторских бюро. Большинство из них работало на общественных началах, но каждое из них могло разработать и построить самолет. А многие были способны и всеми правдами‑неправдами достать для него необходимый двигатель.

Именно в этот момент и докатилась до Советского Союза волна «блохомании». Да, как ни странно это звучит, были в истории авиации и свои «мании». История одной из них была такова.

В 1929 году французский конструктор Анри Минье создал легкомоторный самолет «Небесная блоха» с мотором в 30 л. с. Красиво окрашенный, ладно скроенный самолетик очень симпатично смотрелся в полете: небольшой биплан‑тандем с передним верхним и задним нижним крыльями. Причем снизу крылья казались почти неразрывными. Для многих не связанных с авиацией людей «блоха» казалась откровением, пределом конструкторской фантазии и совершенства. Специалисты же ничего особенного в «блохе» не видели, поскольку еще в 1920‑е годы подобные «авиетки» (так называли тогда легкомоторные самолеты) появлялись регулярно.

Тем не менее интерес к «блохе» со стороны энтузиастов‑любителей легкомоторной авиации оказался весьма высоким. Новоявленному авиационному пророку Минье, который оказался к тому же талантливым коммерсантом, удалось преподнести массовой публике свой самолетик как абсолютно безопасный и простой в управлении, а значит, и годный для всех – и новичков, и опытных пилотов. По его словам, с появлением «блохи» сбылась наконец вековая мечта человека – летать на сделанных своими руками крыльях.

Благодаря умелой и доходчивой рекламе – а один из ее постулатов гласил, что «сделать „блоху“ под силу каждому, кто способен сколотить ящик для посылки», – у Минье оказалось немало последователей. Вскоре появились среди них и энтузиасты, установившие на «блоху» более мощный двигатель для увеличения скорости ее полета. И вот тут‑то все и встало на свои места. В считаные месяцы в Европе с «блохами» произошло несколько очень похожих друг на друга катастроф. Их причину удалось установить довольно быстро. На эту тему в Европе был даже написан ряд специальных статей. Погибших энтузиастов вернуть было уже невозможно, но многие горячие головы в Европе и Америке это остудило.

* * *

В СССР обстановка для «блохомании» оказалась еще более благоприятной, чем на Западе. Одним из первых сигналов к ее началу стала статья в «Известиях» именитого популяризатора авиации и воздухоплавания Б. И. Воробьева, в которой он призывал строить в массовом количестве подобные самолеты. Легкость в их постройке, первые обнадеживающие результаты – все это, да еще напечатанное в центральной газете страны, выглядело неотразимо. И началось…

Волна «блохомании» пришла в Советский Союз как раз к тому времени, когда авиаэнтузиазм масс подходил к своей вершине. Естественно, что от руководства авиаспортивных организаций сразу же потребовалось принятие каких‑либо мер. Начавшие строиться десятками «блохи», причем зачастую на базе, весьма далекой от каких‑либо требований авиапроизводства, – вплоть до красных уголков домоуправлений, ничего хорошего своим создателям не сулили. Чтобы дать возможность всем желающим – и конструкторским организациям, и просто группам энтузиастов‑авиастроителей – продемонстрировать свои возможности в создании «блох» и при этом как‑то удержать их от сползания к кустарщине, Осоавиахим и Авиавнито организовали специальный конкурс проектов легкомоторных самолетов. Условия его были опубликованы в третьем номере журнала «Самолет» за 1936 год.

Основным требованием этого конкурса было создание самолета, который бы отличали максимальная безопасность полета, широкая доступность – возможность его пилотирования лицами, имеющими лишь начальный уровень летной подготовки, и в то же время для тренировочных полетов летчиков, которые имеют достаточную летную практику. При этом самолет должен был обладать минимальной стоимостью в производстве и эксплуатации.

Проекты и готовые самолеты не заставили себя ждать. Уже к осени 1936 года в оргкомитет конкурса поступили 35 проектов и материалы об испытаниях нескольких уже построенных «блох». В газетах и журналах появился целый ряд статей о них. Одну из этих статей о разработке самолета‑«блохи», подготовленную руководителем КБ МАИ Петром Грушиным, опубликовал в четвертом номере за 1936 год журнал «Самолет». Для сообщений о подобных самолетах там была даже открыта специальная рубрика – «Москитные самолеты». Правда, в отличие от многих других авторов Грушин, находившийся в курсе всех проблем с «блохой», взялся на практике доказать, как можно из нее сделать самолет, удовлетворяющий наиболее жестким требованиям безопасности полета. Именно так и появился его «Октябренок».

* * *

В ОКБ‑1 МАИ под руководством Грушина к этой работе приступили задолго до официального опубликования условий конкурса, в конце 1935 года. Работа маевцев над самолетом велась в соответствии со всеми требованиями авиационной науки и была далека от любительства. Она включала в себя не только расчеты, но и постройку продувочной модели, проработку различных компоновочных схем. В этой работе принимали самое активное участие как штатные работники маевского КБ, так и студенты института – П. И. Бландов (будущий декан самолетостроительного факультета), А. А. Лебединский, А. И. Гринчик (впоследствии известный летчик‑испытатель), братья Семеновы, Обухов, Гончаров и другие.

Таким образом, в работе над «Октябренком» полностью повторился принцип работы, использованный еще при создании «Сталь‑МАИ».

Результатом такого относительно свободного творческого поиска стал проект самолета нетрадиционной аэродинамической схемы – моноплан‑тандем, т. е. самолет с двумя соизмеримыми по площади крыльями, расположенными одно за другим. Длина самолета немного превышала 4 м, размах переднего крыла составлял 6 м, а масса пустого самолета – 120 кг.

К подобному замыслу Грушина и его соратников многие из авиаспециалистов отнеслись с недоверием. В том же МАИ вокруг выдвинутых Грушиным теоретических положений сразу же разгорелись жаркие споры, дискуссии. В числе противников использования подобной схемы для самолета оказались даже некоторые весьма маститые ученые‑аэродинамики. Но тем не менее Грушин сохранял уверенность в своей правоте. Эта уверенность базировалась прежде всего на том, что для «Октябренка» была принята принципиально новая система управления полетом.

В отличие от «Небесной блохи» Минье, которая управлялась с помощью подвижного переднего крыла, прикрепленного к фюзеляжу через горизонтальный шарнир и напрямую связанного с ручкой управления, на грушинском самолете переднее и заднее крылья были установлены неподвижно. Однако на переднем крыле «Октябренка» по всему размаху располагались небольшие щелевые элероны‑закрылки, с помощью которых и производилось управление его полетом. Заднее же крыло жестко крепилось к фюзеляжу и не имело никаких органов управления.

Благодаря подобным нововведениям «Октябренок» был лишен основного недостатка французской «блохи», заключавшегося в потере продольной устойчивости и последующем затягивании ее в отвесное пикирование. Из этого положения «блоха» уже не выходила. Собственно, подобный недостаток и послужил причиной упоминавшихся катастроф.

В отличие от французской «блохи» органы управления «Октябренка» должны были сохранять свою эффективность на всех режимах полета и, что было особенно ценным, позволяли получить высокий коэффициент подъемной силы при посадке. Подобные свойства самолета были выявлены еще в процессе проведения продувок его модели в аэродинамической трубе и в дальнейшем подтвердились в летных испытаниях. Спустя почти сорок лет аналогичная схема управления самолетом была принята для одного из своих самолетов известным американским авиаконструктором Бертом Рутаном – создателем «Вояджера», самолета, совершившего первый в мире беспосадочный перелет вокруг земного шара.

Интересной у «Октябренка» была не только сама схема, но и ряд элементов его конструкции. Так, установка рулей высоты на переднем крыле позволила резко уменьшить его тенденцию к авторотации (самовращению), которая была свойственна исходной «блохе». Изменение центровки самолета от 40 до 60 % САХ не влияло на его продольную устойчивость. Например, при центровках от 40 до 50 % САХ самолет сохранял устойчивость, имел нормальный диапазон балансировочных углов, а на больших углах атаки устойчиво парашютировал и не срывался в штопор. Подобные качества самолета позволили бы летать на нем пилотам с минимальной летной подготовкой – при этом управление ими самолетом по курсу, крену и тангажу должно было осуществляться только посредством ручки управления.

При центровках от 50 до 60 % САХ устойчивость самолета несколько снижалась, но оставалась вполне достаточной для полета на нем пилотов, прошедших курс первоначального летного обучения на самолете У‑2. В этом случае к педалям подключался руль поворота. В первом же варианте центровок педали служили только для управления хвостовым колесом при движении самолета по земле.

Поначалу для удобства хранения «Октябренка» в любом пригодном месте (например, в гараже) его крылья были выполнены складывающимися – передние складывались вверх, задние укладывались назад вдоль фюзеляжа. Однако в процессе дальнейших доработок от складных крыльев отказались. А доработки эти заключались в следующем: были усилены киль и лонжероны крыльев, сделан новый руль поворота большей площади, изменены амортизаторы шасси.

Первоначально на «Октябренок» планировалась установка маломощного двигателя, который на конкурсных началах разрабатывался в КБ двигателестроительного факультета МАИ. Для этого передняя часть самолета – моторама, капот и даже винт – были выполнены под ожидаемый двигатель. Однако маевские двигателисты никак не успевали к намеченным по условиям конкурса срокам, и в этой ситуации волей‑неволей пришлось использовать импортные моторы. Первым из них был получен 27‑сильный «Обье‑Дюнн», установка которого потребовала значительной переделки передней части самолета. Потом на «Октябренок» установили «Бристоль‑Черуб» мощностью 30 л. с. А в окончательном варианте был выбран 45‑сильный «Сальмсон». Увеличить мощность мотора почти в два раза пришлось из‑за того, что при изготовлении в мастерских МАИ «Октябренок» получился значительно перетяжеленным – его полетная масса достигла 400 кг вместо первоначально планировавшихся 230 кг.

* * *

К весне 1936 года постройка «Октябренка» завершилась. У Грушина и его соратников теперь появился материальный аргумент, который можно было предъявлять своим оппонентам. Сразу же после окончания постройки «Октябренок» был показан на первомайской демонстрации – его провезли по Красной площади на автомобиле во главе колонны студентов и работников МАИ.

Совершить первый полет на «Октябренке» его создатели уговорили известного летчика‑испытателя Ю. И. Пионтковского, который первым поднял в воздух «Сталь‑МАИ». Однако все лето и начало осени 1936 года «Октябренок» простоял без дела – Пионтковский был до предела загружен испытаниями других самолетов и никак не мог выбрать время для в общем‑то невзрачной «блохи‑тандема». Из‑за этого работники маевского КБ сильно переживали и волновались.

«И здесь, – вспоминал Грушин, – кто‑то из сочувствовавших нам опытных товарищей посоветовал обратиться за помощью к очень известному в то время летчику‑испытателю, шеф‑пилоту завода им. Авиахима Александру Ивановичу Жукову. Он был для нас фигурой почти легендарной. Наверное, не так много было самолетов в стране, на которых бы он не успел полетать. Ему мы и решили доверить свой самолет.

Жуков в то время жил в большом рубленом доме напротив Центрального аэродрома, в районе нынешней станции метро „Аэропорт“. Тогда это была дач ноя зона Москвы. И вот мы с товарищами зашли к нему, представились, рассказали о нашей машине и затруднениях с ее испытаниями, в общем‑то, не ожидая положительного исхода разговора. Но тут, вопреки нашим ожиданиям, Александр Иванович сразу же согласился на участие в испытательном полете, сказав: „Буду завтра на аэродроме в пять утра“.

Всю ночь в Химках мы готовили машину, к утру выкатили ее из ангара. Было пасмурно, шел мелкий дождь. Начали ждать. Вдруг видим, разбрызгивая грязь, по аэродрому едет автомобиль М‑1 Жукова, как мы знали, подаренный ему лично Г. К. Орджоникидзе. Подрулив к нам, Жуков вышел из машины, поздоровался и сказал: „Так вот она какая, новая «блоха». Что ж, давайте попробуем…“

Мы завели мотор, Александр Иванович сел в кабину и, как‑то боком развернувшись, сразу взлетел. У кого что было в руках, конечно, тут же полетело вверх, восторг наш был неописуем. Жуков сделал два круга над аэродромом и приземлился недалеко от нас. Мы бросились к машине, и самой большой наградой для нас оказались первые слова Жукова: „Будет летать «блоха», еще как будет!“»

Этот первый полет состоялся 23 октября 1936 года. Через неделю Жуков, который вновь поднялся в воздух на «Октябренке», сразу же направился в сторону МАИ, пролетел над ним и далее проделал ряд фигур над тушинским аэродромом. Авторитет Жукова, конечно, сыграл немалую роль в судьбе «Октябренка».

Этот самолет оказался весьма удачным. Все его полеты проходили успешно. Правда, как и ожидалось, принятая для него «тандемная» схема не обеспечивала высоких аэродинамических качеств, которые можно было бы получить, используя схему классического моноплана с крылом большого размаха при той же площади. Но подобный недостаток, конечно же, не являлся препятствием для многочисленных успешных полетов «Октябренка», когда на нем смогли побывать в воздухе все те, кто так или иначе был связан с его созданием. «Октябренок» показывал вполне удовлетворительные характеристики. Максимальная скорость полета составляла 115 км/ч, посадочная – 55 км/ч. Полной заправки горючим самолету хватало для того, чтобы пролететь 340 км.

«В полетах самолет позволял переходить на закритические углы атаки крыла, – отмечал Аркадий Александрович Лебединский, один из тех, кому довелось полетать на «Октябренке», – не теряя подъемной силы и сохраняя устойчивость и управляемость. Но в поперечном управлении самолет был несколько строг, поскольку щелевые элевоны, выполнявшие роль элеронов, были расположены по всему размаху крыла. Но это можно легко устранить, разрезав элевоны по размаху и используя их концевые части в качестве зависающих элеронов. Имелась у „Октябренка“ еще одна характерная особенность поведения, относившаяся к его взлету и посадке. При коротком разбеге, вследствие отклонения элевонов вниз, самолет как бы „вспухал“, совершая набор высоты по очень крутой траектории. А при заходе на посадку с убранным газом глиссада планирования была очень крутой, а процесс посадки напоминал приземление вороны. Такая крутая траектория взлета‑посадки позволяла сократить размеры взлетно‑посадочной полосы и, что также очень важно, – приблизить к ее границе зоны безопасности – деревья или другие препятствия».

По отзыву известного летчика‑испытателя Петра Михайловича Стефановского, выполнившего на «Октябренке» один из полетов, летные качества маевской «блохи» были «просто фантастическими». Можно только представить себе, с какой тревогой смотрели маевцы на недюжинных размеров Стефановского, который осторожно разместился в небольшой кабине «Октябренка» и взлетел, да не просто взлетел, а еще и всласть покувыркался на нем в воздухе…

В 1938 году «Октябренок» в числе других самых современных самолетов был показан на авиационном параде в Тушино, и его показательный полет на параде был снят на кинопленку и даже попал в один из киножурналов тех лет.

По воспоминаниям Грушина, вскоре после тушинского парада в институт пришло письмо от разработчика «Небесной блохи» Минье, который предложил рассмотреть вопрос о производстве «Октябренка» во Франции. Однако в условиях предвоенного времени ответа на это предложение не последовало.

Тем временем, после завершения интенсивных полетов, «Октябренок» был перевезен в МАИ и поставлен в коридоре одного из учебных корпусов. Там он и простоял несколько месяцев, пока в его судьбу не вмешался случай. Весной 1939‑го один из студентов, заинтересовавшись конструкцией самолета, случайно крутанул пропеллер. Как нарочно, по недосмотру, в баке «Октябренка» оставалось какое‑то количество бензина, и мотор, только и ждавший столь «удобного» случая, запустился, и рванувший с места самолет ударился о стену. Во избежание повторения подобного основательно поврежденный самолет выкатили из корпуса и сожгли…

* * *

Рассчитав, спроектировав и построив первые самолеты, конструкторский коллектив КБ МАИ по‑настоящему поверил в свои силы. Действительно, они полностью отработали приемы конструирования и технологию постройки самолетов, как из металла, так и из дерева. Теперь они были уже не просто группой бывших студентов и аспирантов.

«С постройкой „Сталь‑МАИ“ и „Октябренка“ кончилась наша юность как специалистов, – вспоминал о том времени Грушин, – теперь мы были готовы приступить к решению более ответственных и сложных задач».

Работая над «Октябренком», Грушин впервые почувствовал себя в роли главного конструктора, несущего ответственность за все. А значит, уже без скидок на молодость он должен был тщательно и грамотно разбираться во всех вопросах создания новых летающих машин. Теперь только от него стало зависеть принятие окончательных решений о компоновке самолета, его центровке, о рациональном размещении всех его механизмов и систем. И, наконец, он отвечал за удобство работы в полете летчика – чтобы все, что тому предстояло в кабине передвигать, включать и осматривать, было размещено максимально разумно.

Но, конечно, не только «Октябренком» был занят в эти годы Грушин. Были у него и другие работы. Так, еще до «Октябренка» в 1935 году под его руководством в ОКБ МАИ была выполнена небольшая, но очень интересная работа, связанная с усовершенствованием самого известного учебного самолета того времени – У‑2. Основной целью этой работы было максимально возможное улучшение его аэродинамических характеристик, увеличение дальности полета, причем без какого‑либо снижения эксплуатационных качеств.

Для этого в МАИ привезли из аэроклуба списанный, уже налетавший положенное количество часов У‑2. В институте после тщательной проверки состояния его конструкции с крыльев и фюзеляжа полностью сняли обшивку и заменили новой. На тот же двигатель М‑11 установили легко открывающийся кольцевой капот NACA, после чего самолет приобрел весьма привлекательный вид. Кабины пилотов закрыли обтекаемым фонарем. На стойках шасси и на колесах поставили обтекатели. Руль поворота также был переделан, его очертания стали более строгими и еще больше изменили привычный вид У‑2. В задней кабине по бокам сиденья установили два бензобака общим объемом 55 л, что никак не отразилось на центровке самолета. С особой тщательностью в учебно‑производственных мастерских произвели его отделку, окраску и лакировку.

В результате масса пустого самолета выросла всего лишь на 27 кг. Испытания У‑2, которые вновь проводились на базе институтского аэроклуба в Химках, показали, что максимальная скорость его полета увеличилась до 165 170 км/ч (вместо 150 у исходного У‑2), при этом управляемость не изменилась. Дальность полета достигла 875 км при продолжительности полета до 7 часов.

Таким образом, модификация У‑2, выполненная под руководством Трушина, наглядно показала возможность улучшения характеристик этого самолета за счет радикального улучшения аэродинамики. Но какого‑либо продолжения эта работа не имела.

С самолетом У‑2 у Грушина связана и еще одна исследовательская работа в МАИ. На сей раз его конструкторской группой была предпринята попытка установить на этот самолет малогабаритную паровую турбину с прямоточным котлом. Подобные двигательные установки в то время привлекали внимание многих авиаконструкторов.

Как‑то Андрей Николаевич Туполев рассказал одному из конструкторов‑двигателистов о том, с каким интересом в те годы отнесся Серго Орджоникидзе к идее создания паросиловой установки для авиации.

«Насколько реален этот проект?» – спросил он однажды у Туполева.

«Сказать определенно трудно, – ответил тот, – но заниматься им стоит: если не прямо, то косвенно, польза от такой работы все равно будет».

Привлекательность паровых турбин заключалась прежде всего в том, что их мощность не зависела от высоты полета самолета. Среди их положительных качеств была и способность увеличивать свою номинальную мощность в полтора, а кратковременно и в два раза при взлете или в других ситуациях. Еще одним плюсом было то, что в качестве топлива для подобных двигателей можно было использовать мазут и нефть, что кроме чисто экономических преимуществ обеспечивало и высокую пожаробезопасность.

Однако при разработке первых же авиационных паровых турбин конструкторы встретились с непреодолимым препятствием – размеры конденсатора, необходимого для охлаждения отработанного в турбине пара, оказывались настолько большими, что его масса и аэродинамическое сопротивление полностью «съедало» все намечавшиеся преимущества.

Разрабатываемая в МАИ, совместно конструкторами‑самолетчиками (руководимыми Грушиным) и двигателистами, паротурбинная силовая установка для У‑2 представляла собой исследовательский стенд, и до летных испытаний дело не дошло.

Еще одной работой Грушина в МАИ стало создание в 1936 году специальной кабины‑тренажера с тремя степенями свободы. Такую кабину заказали для себя ВВС на основе американского образца в целях отработки летчиками навыков слепого полета. Это был один из первых отечественных образцов, предназначавшихся для частей и школ ВВС Красной армии. Спроектированная и построенная в МАИ кабина успешно прошла государственные испытания и производилась малой серией в учебно‑производственных мастерских института.

Глава 3. Первые боевые

Приближение военной грозы в середине тридцатых годов проявлялось не только в заголовках газетных передовиц. Отражалось оно и в настрое советских людей на всемерную необходимость повышения оборонной мощи страны. Естественно, что в этих условиях перед авиационными конструкторскими бюро руководством страны с особой остротой ставились вопросы о создании еще более совершенных боевых самолетов, способных достигать высоких скоростей полета, нести мощное вооружение и бомбовый груз.

Думал о подобных разработках и Грушин. В его конструкторском бюро (хотя даже и для тех лет это сказано слишком громко), точнее в руководимой им в МАИ группе конструкторов, мысли о создании боевого самолета появились еще во время работы над «Сталь‑МАИ». С одной стороны, это было в духе времени, а с другой – было попыткой конструкторского коллектива веско заявить о себе, о своих возможностях. Ведь не только в те годы, но и даже спустя десятилетия ни одно авиационное конструкторское бюро в стране не могло рассчитывать на какое‑либо серьезное отношение к себе, если оно не занималось разработкой образцов боевой авиационной техники. А потому пределом мечтаний для любого, подобного грушинскому, конструкторского коллектива было получение задания на разработку боевого самолета‑истребителя, разведчика или бомбардировщика.

Разработать и построить подобный самолет в инициативном порядке было практически невозможно. Отсутствовали необходимые мощные моторы, современное приборное оборудование, конструкционные материалы – все это находилось в распоряжении только небольшого числа конструкторских коллективов. Для новичков подобное положение дел становилось непреодолимой преградой. Войти в авиаконструкторскую элиту страны им можно было лишь двумя путями: предложив военному и авиационному руководству страны нечто совершенно незаурядное и сверхперспективное или же выиграть конкурс на разработку какого‑либо нового боевого самолета. Правда, подобные конкурсы в стране были делом крайне редким и далеко не все могли принимать в них участие. Да и не все добивались успеха.

Одним из немногих исключений из этого правила в истории предвоенной советской авиации оказалось становление в начале тридцатых годов конструкторского бюро при Харьковском авиационном институте, которое возглавил молодой талантливый конструктор Иосиф Неман. Во многом эта организация – и по составу работников, и по принципам работы – была аналогичной маевскому КБ. Как и в МАИ первыми работниками харьковского КБ стали преподаватели и студенты института. Но заметный успех пришел к харьковчанам уже после их первых разработок. Так, их ХАИ‑1, созданный в 1932 году, стал первым в Европе самолетом с убирающимся шасси. Успешные полеты этого пассажирского самолета привлекли самое пристальное внимание к молодому коллективу военного руководства.

Вскоре харьковчане получили ряд заказов на новые разработки, позволившие им к середине тридцатых годов занять заметное место в стране. Об их работе регулярно писали в центральных газетах и журналах, специализированных изданиях. В частности, журнал «Самолет» в сентябре 1934 года дал следующую оценку их деятельности: «По размаху авиационной мысли, смелости в решении поставленных проблем, по культуре качества строящихся самолетов конструкторы ХАИ вправе претендовать на первое место в Советском Союзе».

Создание столь же мощного конструкторского коллектива при МАИ было задачей гораздо более сложной. Хотя бы по той простой причине, что все наиболее перспективные и талантливые молодые инженеры‑авиастроители могли работать в подобной «студенческой» организации максимум год‑полтора, причем совмещая при этом интенсивную работу с не менее интенсивной учебой. Затем, по окончании института, молодых специалистов, набравшихся опыта живой конструкторской работы, с удовольствием принимали к себе на работу маститые авиационные КБ, которых в Москве было значительно больше, чем в любом другом городе страны.

Тем не менее с самых первых лет работы поднять статус своей организации и вплотную заняться разработкой боевых самолетов конструкторы МАИ пытались неоднократно. Первая из них была предпринята Грушиным и его коллегами в 1935 году, когда они разработали проект истребителя с динамо‑реактивной пушкой Л. В. Курчевского.

Почему именно за такую машину взялся Грушин? Ответ, по‑видимому, заключается в том, что именно такими самолетами занимался в те годы наставник конструкторского коллектива МАИ Д. П. Григорович. Достаточно вспомнить разработанные под его руководством пушечные истребители И‑Z и ИП‑1. Поэтому спроектировать пушечный истребитель маевцам удалось достаточно быстро. Как и повелось изначально в КБ МАИ, проект немедленно стал основой для выполнения множества курсовых и дипломных работ. Вот только дальнейшего развития эта работа не получила – авиационные динамореактивные (или по современной терминологии – безоткатные) пушки в середине тридцатых, не успев принять участие в реальных боях, быстро потеряли свою привлекательность.

А со следующим боевым самолетом, разработанным в КБ МАИ, – штурмовиком‑тандемом – дело зашло гораздо дальше, вплоть до попадания информации о нем во все престижные авиационные энциклопедии и справочники.

История создания этого самолета, равно как и полноправное вхождение Грушина в число конструкторов‑разработчиков боевых самолетов, весьма показательна.

* * *

Регулярными попытками создать в нашей стране полноценный самолет‑штурмовик были отмечены практически все тридцатые годы. Наверное, ни один другой тип самолета не претерпел тогда столь значительных концептуальных изменений. Смысл этой борьбы станет вполне понятным, если принять во внимание ту промежуточность положения, ту «экологическую нишу», которая принадлежала самолетам‑штурмовикам. Однозначного и четкого представления о том, какими возможностями должен был обладать этот класс самолетов, не было в те годы ни у военных, ни у гражданских специалистов.

С одной стороны, не подлежало сомнению, что этим самолетам предстояло атаковать как наступающего, так и обороняющегося противника, а значит, они должны были «до зубов» вооружиться бомбами, пушками, пулеметами.

С другой стороны, при ожидаемом плотном «контакте» с противником и его средствами противовоздушной обороны штурмовики требовали максимальной защищенности своих наиболее важных элементов – мотора, устройств управления, не говоря уже об экипаже. В маневренной, насыщенной моторами войне, к которой предстояло готовиться, штурмовик должен был обладать и соответствующими скоростными качествами. Единственное, пожалуй, чего от него не требовалось, так это полетов в популярную тогда стратосферу.

В результате получилось изобилие разных по виду и замыслу конструкций создававшихся в 1930‑х штурмовиков: многомоторные (для увеличения надежности работы двигательной установки под интенсивным обстрелом), тяжелые бронированные (у которых мотор и экипаж защищали броневые листы), легкие (защищавшиеся от огня с земли и от атак истребителей благодаря своим скоростным качествам). Примирить большинство из взаимоисключающих особенностей самолета‑штурмовика удалось только в конце тридцатых годов Сергею Владимировичу Ильюшину при создании ставшего в дальнейшем легендарным Ил‑2. В середине же тридцатых годов «борьба концепций» была еще в самом разгаре, и на одном из ее этапов в ней принял участие штурмовик Грушина.

Представление о проблеме, за решение которой он взялся, у Грушина сложилось еще при проектировании своего первого истребителя. Тогда Грушин был всецело поглощен идеей атак на нем не только самолетов, но и наземных укреплений, мостов. Встречаясь с Григоровичем, он особенно внимательно слушал его рассказы о «совершенно секретных» пушках Курчевского, о том, как снаряды, выпущенные из них, разносили в щепки установленные на земле деревянные щиты. Грушин был в восторге от огневой мощи, которой обладали самолеты его учителя. Однако теперь, когда настал черед проектирования штурмовика, на возможном использовании этих пушек уже был поставлен жирный крест…

Выписка из докладной записки руководства Главного военно‑морского управления РККА:

«Председателю СТО В. М. Молотову.

… Происходящие на протяжении нескольких лет попытки Народного комиссариата обороны найти способ применения пушки АПК‑4 приводят к выводу, что она для вооружения самолетов совершенно непригодна. Благодаря малой начальной скорости снарядов пушек АПК‑4 их меткость ничтожна…»

В результате в середине тридцатых годов говорить об использовании мощного артиллерийского вооружения на штурмовиках не приходилось. Бомбы и скорострельные пулеметы ШКАС калибра 7,62 мм – вот и весь арсенал, на который мог рассчитывать такой самолет.

* * *

Замысел штурмовика, предложенного Грушиным, не отличался оригинальностью – достаточно скоростной, но относительно слабо вооруженный и небронированный. Этот самолет полностью вписывался в существовавшую тогда в мире концепцию скоростного штурмовика. Именно в те годы среди военных специалистов получила широкое распространение теория о безопасности атаки наземных целей на большой скорости, с малой высоты, с пикирования… Этой «безопасности» также должно было способствовать использование на штурмовиках двигателей воздушного охлаждения, конструкция которых представляла собой, по‑существу идеальный стальной щит, надежно защищавший летчика от интенсивного обстрела с земли во время атаки. Да и надежность работы самого двигателя оценивалась весьма высоко – он мог работать даже при повреждении нескольких цилиндров.

Изюминкой грушинского штурмовика явилась аэродинамическая схема «тандем».

Основными недостатками всех разработанных до того времени штурмовиков обычной (нормальной) схемы были чрезмерно задняя центровка и, как следствие этого, недостаточная продольная устойчивость и сложность в пилотировании. Напротив, самолет схемы «тандем» мог устойчиво летать при самых различных центровках, а значит, и при загрузке бомбами различного калибра.

Удачные первые полеты «Октябренка», которые совпали с началом проектирования штурмовика, дали Грушину веские основания использовать для этого, значительно большего по размерам, самолета аналогичную аэродинамическую схему. Повезло новому самолету Грушина и на название. В авиационной практике тех лет нередкими были случаи, когда самолеты совсем не имели названия – этот же имел их сразу несколько – «Ш‑тандем», «Тандем‑МАИ», «Ш‑МАИ» и МАИ‑3 (цифра 3 обозначает порядковый номер отдела в институте, который и являлся конструкторским бюро Грушина).

Итак, этот двухместный штурмовик был «тандемом». Площадь его переднего крыла составляла чуть больше половины (55 %) от общей площади крыльев. На заднем крыле установили разнесенные кили‑шайбы с рулями поворота. Элевоны служили одновременно элеронами, которых не было на переднем крыле, и рулями высоты.

Первоначально самолет планировалось оснастить мотором воздушного охлаждения М‑88, но, поскольку к началу постройки самолета он не был готов, на «Ш‑тандеме» был установлен мотор М‑87 (взлетной мощностью 930 л. с), а в дальнейшем и М‑87А. «Идеально» защищая летчика при штурмовых атаках, мотор воздушного охлаждения обладал в то же время большим «лбом», портившим обтекаемые аэродинамические формы самолета. Для того чтобы хотя бы частично компенсировать это, требовалось «вылизывать» все остальные выступающие части самолета – делать хорошо обтекаемый фонарь кабины, полностью убирать основные стойки шасси.

Вооружение самолета состояло из пяти пулеметов ШКАС и двухсот килограммов бомб. Допустимость использования на самолете‑тандеме более задних центровок позволила Грушину оригинально решить проблему защиты штурмовика от атак истребителей – для этого в хвостовой части самолета предусмотрели установку круглого фонаря‑башни, в которой во время полета должен был размещаться стрелок. Подобное размещение стрелка давало идеальную возможность для эффективной обороны задней полусферы самолета. Этому ничего не мешало: ни хвостовое оперение, ни стабилизатор.

Особенностью грушинского штурмовика‑тандема стало полное отсутствие в его конструкции металлических элементов. Относительно небольшие размеры самолета, малый размах крыльев позволили применить в качестве основного конструкционного материала дерево и бакелизированную фанеру, которая в те годы наравне с дюралюминием также считалась стратегическим сырьем. Крылья самолета были выполнены двухлонжеронными, образованными из отформованных из бакелитовой фанеры открытых С‑образных профилей. Они вставлялись друг в друга, как обоймы, и, таким образом, полки лонжеронов полностью отсутствовали – их заменяла толстая фанерная обшивка.

Постройка самолета велась в учебно‑производственных мастерских МАИ. Ведущим инженером по его строительству был Аркадий Александрович Лебединский, незадолго до этого выполнивший под руководством Грушина дипломный проект. Следует отметить весьма высокую технологичность грушинского штурмовика – фюзеляж, центроплан и основное крыло его первого образца изготовили в УПК МАИ бригадой из 18 человек всего за 45 дней.

Первый полет «Ш‑тандема» (в одноместном варианте и без хвостовой башни) состоялся 5 декабря 1937 году на Центральном аэродроме. Этот день был весьма знаменательным для страны – принималась Конституция. Подобное совпадение очень хорошо могло быть воспринято руководством при чтении рапорта об успешном первом полете боевого самолета и, возможно, при принятии решения о его судьбе. Однако, как показали дальнейшие события, какой‑либо роли этой дате сыграть не удалось.

Через несколько дней, 16 декабря 1937 года, состоялось совещание у начальника вооружения и материально‑технического снабжения ВВС РККА. Основываясь на отрицательном опыте использования в Испании в качестве штурмовиков дополнительно вооруженных бомбами и пулеметами небронированных разведчиков и истребителей, представители НИИ ВВС поставили вопрос о незамедлительном включении в план опытного самолетостроения на 1938 год постройку специального самолета‑штурмовика, способного действовать на малой высоте и имеющего мощное наступательное и оборонительное вооружение. Именно эта инициатива военных инженеров послужила толчком к созданию в СССР целого ряда бронированных самолетов поля боя.

* * *

Предварительные испытания «Ш‑тандема» продолжались до января 1939 года. Достигнутые на самолете характеристики оценивались как весьма неплохие и в целом соответствовали предъявлявшимся тактико‑техническим требованиям. Так, скорость «тандема» у земли составляла 406 км/ч, на высоте 4250 м – 488 км/ч.

Дальнейшее продолжение работ по «Ш‑тандему» включало в себя испытания двухместного варианта самолета с оборудованным на нем фонарем‑башней. И к осени 1939 года «Ш‑тандем» в двухместном варианте с установленной в хвостовой части экранированной турелью МВ‑3, с мотором М‑87А (мощностью 950 л. с. на высоте 4700 м) и трехлопастным винтом изменяемого шага ВИШ‑3 был готов к проведению совместных (заводских и государственных) испытаний. Эти испытания проходили в сентябре – октябре 1939 года, и отчет по ним был утвержден 10 октября. Всего за время этих испытаний выполнили 51 полет «Ш‑тандема» общей продолжительностью 18 часов 38 минут.

Испытания самолета проводили несколько летчиков, в числе которых был и П. М. Стефановский, участвовавший в испытаниях «Октябренка». Спустя 30 лет Петр Михайлович рассказал о полетах на «Ш‑тандеме» в своей книге «Триста неизвестных»:

«На первом вылете присутствовал комбриг Александр Иванович Филин, начальник НИИ ВВС. Когда я, возвратившись из полета, зарулил самолет на стоянку и вылез из кабины, он крикнул окружавшим его авиаторам:

– Качать его!

Десятки рук подхватили меня и стали подбрасывать вверх. „Не удержат, черти! – подумал я. – Как‑никак во мне сто килограммов. Вдруг брякнусь о землю на глазах у начальства?“.

– Помилуйте! – кричу ребятам. – Не привык без парашюта летать!

Пока не натешились, вернее, пока не устали, не отвязались. Александр Иванович похвалил меня за быстрое освоение „трудновообразимого летательного аппарата тяжелее воздуха“, подробно расспросил о его поведении в полете.

– В основном все хорошо, – доложил я, – но путевая устойчивость недостаточная. Надо увеличить площадь килей».

Этот недостаток в дальнейшем отмечался и другими летчиками. В результате в отчете по испытаниям было записано, что «при увеличении скорости самолет рыскает». Безусловно, подобный недостаток для самолета, основной задачей которого было ведение на большой скорости полета прицельного огня по наземным целям, значительно снижал его возможную боевую эффективность.

Также в отчете испытателями были отмечены недостаточные запасы продольной устойчивости, замедленная реакция самолета на рули направления, тесная кабина штурмана‑стрелка, неудачная конструкция шасси, затрудненный взлет. Неудачным было признано и превышение заднего крыла над передним – это приводило к его затенению во время взлета и посадки.

Летные данные двухместного «тандема» также заметно снизились и уже не соответствовали предъявлявшимся к нему требованиям – скорость у земли составила 361 км/ч, а на высоте 5600 м – 444 км/ч.

Однако, несмотря на ряд этих, огорчительных для маевских конструкторов моментов, в отчете были отмечены очень интересная схема самолета и простота его эксплуатации. «Ш‑тандем» рекомендовали передать в ЦАГИ для устранения отмеченных недостатков, после чего повторно предъявить на испытания.

«„Ш‑тандем“ с увеличенной площадью килей прошел всю положенную ему программу испытаний, – отмечал в своей книге П. М. Стефановский. – Продольная устойчивость, несмотря на крайнюю заднюю центровку, была хорошей. Путевую же устойчивость на этом экземпляре нам так и не удалось довести до требуемой нормы. Имелись у него и другие дефекты. Например, вертикальное оперение, расположенное по бокам фюзеляжа, не обдувалось струей от воздушного винта. Поэтому в начале разбега рули были малоэффективными. Мощный же мотор при большом диаметре винта создавал очень сильный гироскопический момент в начале разбега, разворачивал самолет вправо. Приходилось придерживать левым тормозом. Одним словом, самолет не представлял собой, да и не мог представлять, совершенно безгрешного ангела».

В конце осени 1939 года в МАИ началась постройка дублера «Ш‑тандема», на котором заднее крыло опустили вниз, увеличили шайбы‑рули. В качестве силовой установки на нем предполагалось использовать мотор воздушного охлаждения М‑63 (номинальной мощностью 800 л. с. на высоте 4500 м). Главной же особенностью дублера должно было стать трехколесное убирающееся шасси с передней стойкой. Однако при степени готовности дублера на 65–70 % в соответствии с решением НКАП работы по «Ш‑тандему» были прекращены.

Основной причиной этого решения стал проанализированный к тому времени опыт войны в Испании, во время которой была продемонстрирована ошибочность концепции скоростного небронированного штурмовика. Этот же опыт боев показал, что наилучшими кандидатами на роль скоростных небронированных штурмовиков могли бы стать самолеты‑истребители, но их эффективное использование над полем боя в условиях сильной ПВО являлось более чем проблематичным.

Подводя же итог работам Грушина по самолетам‑тандемам, можно сказать, что в целом, несмотря на неплохие результаты, они только подтвердили выводы, сделанные еще в начале XX века французом А. Эйфелем, о том, что применение схемы «тандем» вызывает уменьшение аэродинамического качества крыльев самолета. Причиной этого являлось то, что торможение и возмущение воздушного потока за передним крылом отрицательно влияли на несущие свойства заднего крыла, что приводило к ухудшению летных свойств самолетов данной схемы по сравнению с классической схемой. Более сложным по сравнению с обычными самолетами оказалось и достижение «тандемами» хорошей путевой устойчивости в связи с дестабилизирующим эффектом переднего крыла, расположенного впереди центра масс. Из‑за этой особенности «тандемов» для управления ими в полете требовалось приложение заметно больших управляющих сил.

Во многом поэтому самолеты‑тандемы к концу 1930‑х годов полностью утратили свою привлекательность для конструкторов. К тому времени на различных стадиях разработки и изготовления находилось лишь несколько «тандемов» – двухместный истребитель француза Мориса Делание, легкий истребитель Пайена и учебный самолет для тренировок стрелков хвостовых пушечных установок, разработанный английской фирмой «Уэстленд».

* * *

В предвоенной истории советской авиации был самолет с абсолютно «невоенным» обозначением – «Иванов». Однако это скромное название скрывало, по сути дела, целую концепцию многоцелевого боевого самолета, призванного соединить в одном лице ближний бомбардировщик, штурмовик, разведчик и истребитель сопровождения. «Иванов», вероятно, один из тех немногих советских самолетов, идея создания которого исходила лично от Сталина. Во всяком случае, по одной из версий, для «Иванова» все началось 2 мая 1935 года.

На следующий день после первомайского парада на Красной площади, после того как над ней пролетело несколько сотен самолетов, Сталин вместе с Ворошиловым и Орджоникидзе приехал на Центральный аэродром познакомиться с новыми самолетами поближе. В этот день с вождем встретились самые известные создатели советских боевых самолетов – А. Н. Туполев, Н. Н. Поликарпов, Д. П. Григорович… В рассуждениях о дальнейших путях развития советской авиации Сталин предложил подумать о создании для замены устаревавших легких бомбардировщиков и разведчиков Р‑5 и P‑Z нового многоцелевого боевого самолета. В ходе разговора Сталин якобы дал и название будущему самолету – «Иванов». Мотивировал такой выбор названия Сталин тем, что новый самолет должен был выделяться не только своими высокими боевыми характеристиками, но и массовостью, простотой конструкции и неприхотливостью в эксплуатации:

– Чтобы этих самолетов можно было построить столько, сколько у нас в стране людей с фамилией Иванов.

Естественно, что на прямое указание руководителя страны мог быть только один ответ – новый самолет. Его разработка началась не только под обозначением «Иванов», но и под обозначением СЗ – «Сталинское задание».

По другой, выглядящей значительно более правдоподобной, версии программа самолета «Иванов» (это название у него появилось лишь летом 1937 года) стала результатом реализации идеи «войскового» самолета, который бы мог обеспечивать решение основных боевых задач глубокой наступательной операции. Предполагалось, что на основе такого самолета будут созданы боевые машины, способные решать задачи дальнего разведчика, корректировщика артиллерийского огня, легкого бомбардировщика и дальнего штурмовика.

Тактико‑технические требования к самолету начальник УВВС РККА Я. И. Алкснис утвердил 28 июня 1935 года, и после их длительного согласования с руководством авиапромышленности, в начале 1936‑го, задание на проектирование самолета выдали конструкторским коллективам С. А. Кочеригина, И. Г. Немана, Н. Н. Поликарпова, Д. П. Григоровича, А. Н. Туполева и П. О. Сухого.

В результате в марте 1939 года было принято решение о запуске в серию под обозначением ББ‑1 самолета, созданного коллективом П. О. Сухого.

Однако постоянный рост характеристик боевой авиации в предвоенные годы приводил к быстрому моральному старению даже тех самолетов, выпуск которых едва начинал налаживаться. В полной мере это можно отнести и к ББ‑1. Уже к началу 1940‑х годов его характеристики не обеспечивали эффективное выполнение широкого круга возлагавшихся на него боевых задач. К тому же во время боевых действий в Европе и на Дальнем Востоке, в соответствии с результатами которых постоянно вносились коррективы в планы использования авиации и, следовательно, в объем заказов на выпуск самолетов, многоцелевые самолеты не всегда выделялись высокой боевой эффективностью, скорее наоборот. Это вело к закономерному снижению интереса военных специалистов к многоцелевым «рабочим лошадкам» в пользу создания специализированных самолетов – разведчиков, пикирующих бомбардировщиков, бронированных штурмовиков, истребителей сопровождения. Но, как известно, концепции в один день не отмирают. И какому‑то из самолетов всегда приходится стать последним в целой шеренге созданных до него крылатых братьев, вобрав в себя от них все самое ценное и передовое.

Именно такая доля выпала самолету Грушина ББ‑МАИ, который создавался для будущей замены ББ‑1 и работа над которым началась в соответствии с Постановлением Комитета обороны при СНК СССР № 260 от 29 июля 1939 года.

В основу новой разработки был положен опыт, приобретенный конструкторами МАИ при создании «Ш‑тандема». Однако предложенный ими в августе 1939 года эскизный проект с очередным «тандемом» НИИ ВВС не поддержал. К этому времени были получены первые результаты испытаний двухместного варианта «Ш‑тандема» и сделаны соответствующие выводы.

В МАИ в срочном порядке подготовили эскизный проект другого варианта самолета нормальной аэродинамической схемы и с трехколесным шасси с носовой стойкой. Этот вариант был одобрен и 11 октября 1939 года утвержден НИИ ВВС. Спустя неделю подготовили проект Постановления Комитета обороны о постройке в МАИ нового самолета. Однако подписали его лишь спустя полгода – 5 июня 1940 года. Но эти полгода вместили в себя чрезвычайно много событий, имевших для Грушина первостепенное значение.

* * *

Одним из результатов первых успешных испытательных полетов боевого «тандема» Грушина стало то, что о нем и о его коллективе заговорили, причем не только в коридорах и кабинетах МАИ, но и в гораздо более серьезных местах. Уже летом 1938‑го Грушин стал членом научно‑технического совета ЦАГИ, созданного 20 июня того же года в целях обсуждения основных технических вопросов деятельности института. В состав совета входили С. А. Чаплыгин, В. П. Ветчинкин, М. В. Келдыш, М. Р. Бисноват, С. В. Ильюшин, Н. Н. Поликарпов, П. О. Сухой и другие.

Стал Грушин и постоянным участником всевозможных заседаний, совещаний, где рассматривались различные вопросы развития отечественного самолетостроения, состояния авиации в других странах. Одно из таких заседаний, состоявшееся 21 июня 1939 года, запомнилось Грушину на всю жизнь.

В этот день Грушина впервые вызвали в Кремль, на совещание к руководству страны. В те годы вызовы главных конструкторов самолетов к Сталину не являлись чем‑то из ряда вон выходящим: для краткого доклада о своей работе, да и просто для непосредственного знакомства. Первый вызов Грушина в Кремль был связан с рассмотрением вопроса о создании в стране нового поколения боевых самолетов. Только что закончившаяся война в Испании принесла немало разочарований руководству страны, в том числе из‑за неудач, связанных с использованием советских самолетов. К тому же неудачи, которые стали преследовать самолеты Поликарпова, отстранение от активной работы ряда известных конструкторов – Туполева, Мясищева, Петлякова и ряда других – требовали срочного привлечения к созданию боевых машин свежих сил.

О своем первом вызове в Кремль Грушин вспоминал:

«При входе в Кремль у меня очень внимательно проверили удостоверение. Кто‑то из охраны объяснил, куда мне надо идти. Войдя в подъезд указанного мне дома и поднявшись на лифте, я оказался в небольшом вестибюле. Стоявший там часовой указал мне на одну из дверей, открыв которую, я очутился в довольно длинном коридоре, покрытом на всю длину золотисто‑бордовой ковровой дорожкой. Пока я шел по коридору, меня поражала какая‑то неестествен ноя, практически абсолютная тишина. Не слышно было даже звука своих шагов. Поражало и отсутствие табличек на многочисленных дверях, на которых, казалось бы, должно быть указано, кто из руководителей страны работает в том или ином кабинете. В комнате, в которую я вошел почти наугад, меня встретили нарком обороны Климент Ефремович Ворошилов и помощник Сталина Поскребышев. Помощник предложил мне присесть, а сам вышел в соседнюю комнату, на несколько минут. Помню, Ворошилов несколько раз повторил мне, чтобы я не волновался и докладывал у Сталина все четко и по существу. Вернувшись, Поскребышев проводил меня в соседнюю комнату и, указав на огромную дверь с тамбуром, с некоторой торжественностью в голосе произнес: „Идите. Вас ждут“.

Я открыл дверь и оказался в большом ярко освещенном кабинете Сталина. Окна кабинета были наглухо занавешены шторами темно‑коричневого цвета. Сам Сталин сидел в правом дальнем углу за письменным столом. Слева от входа, вдоль стены с деревянной панелью, стоял ничем не покрытый длинный стол. За ним сидели члены правительства, руководители наркоматов, военные. Мне указали на небольшую кафедру, за которой я должен был докладывать, и, как только я там расположился, мне дали слово. Я уложился примерно минут в десять‑двенадцать, рассказав присутствующим о ходе работ в МАИ над штурмовиком‑тандемом, замыслах его дальнейшего совершенствования. Меня не перебивали и, как я понял, слушали с интересом. Особенно всем понравилась, это я понял по одобрительным кивкам присутствовавших, идея установки сферической башни для защиты штурмовика от истребителей. Был одобрен и сделанный нами выбор мотора для штурмовика. Но после доклада руководитель авиапромышленности Михаил Каганович спросил меня, насколько вырастут характеристики штурмовика, если для него использовать новый мотор Климова М‑105. Я высказался в том духе, что если ориентироваться на этот мотор, то самолет получится гораздо мощнее.

– Вот и попробуйте, свяжитесь с Климовым. Его „105‑й“ мотор мы вскоре будем запускать в большую серию, – продолжал Каганович. – Как что‑нибудь начнет получаться, выходите с предложениями. Такой самолет нам сейчас очень нужен.

Во время этого разговора Сталин как‑то очень естественно встал из‑за своего стола, подошел ко мне поближе и, внимательно посмотрев мне в глаза, тихо произнес со своим заметным акцентом: „Товарищ Гриюшин“. Никаких вопросов он мне не задал, каких‑либо новых задач не поставил. По‑видимому, мой доклад и ответы на вопросы его удовлетворили. Ну а потом был обратный путь из Кремля. Он, понятно, занял времени намного меньше…»

Конечно, этот вызов до глубокой ночи обсуждался в кругу близких и друзей Грушина. С тех пор в Кремле Грушину доводилось бывать десятки раз и иногда по делам значительно более важным, но тот первый вызов по степени воздействия, конечно, не шел с ними ни в какое сравнение.

Спустя полгода, 20 декабря 1939 года, Грушина пригласили на расширенное заседание коллегии Наркомата авиационной промышленности. Председательствовал на нем М. М. Каганович. Речь на том заседании шла о результатах поездки в Германию группы советских авиаспециалистов, знакомившихся с новейшими немецкими самолетами.

Разговор в Наркомате получился весьма обстоятельным. Немцы, вовсю готовившиеся к новым войнам, вопреки самым скромным ожиданиям советских специалистов показали и предложили приобрести все свои авиационные новинки. Причем, как отмечали все участники поездки, беседы с немецкими специалистами относительно их самолетов были зачастую столь откровенны, что у некоторых членов делегации даже возникали сомнения – не дезинформация ли все это. Забегая вперед, можно сказать, что немцы действительно не врали. Для французских делегаций, например, они устраивали «показательные авиационные спектакли» с ежеминутным вывозом из сборочных цехов новых самолетов, но вот для русских никакой показухи не было. К подобной откровенности в те дни еще надо было привыкнуть.

Особый интерес у Грушина вызвало сообщение, сделанное о поездке в Германию Н. Н. Поликарповым. В составе той делегации он был одним из немногих авиаконструкторов, а потому и знакомился с немецкой техникой по‑особому Наиболее подробным оказался его рассказ о лучшем немецком истребителе Ме‑109, самолете, выполненном на самом высоком уровне и по конструкции, и по технологии. С «мессером» нашим летчикам довелось встретиться еще в небе Испании, и, как показали эти встречи, одержать победу над ним было весьма непросто.

Однако выводы, сделанные на этом заседании, были в целом ободряющими: наши самолеты, особенно те, которые готовились к выходу на испытания, были ничуть не хуже немецких и, значит, в случае необходимости смогут дать им достойный отпор.

Как же во все это хотелось верить тогда! А впереди было лишь полтора мирных года…

* * *

Едва ли не самыми большими увлечениями Грушина были охота и рыбалка. Один из его ближайших помощников по работе в КБ МАИ Аркадий Александрович Лебединский вспоминал:

«Вся деятельность Грушина в свободное от работы время была связана с охотой и рыбалкой в тесной компании таких же любителей: Обухова, Харпаева, Величкина. Начиная с четверга они приступали к планированию очередной поездки. Проходили бурные дебаты: куда ехать? Обсуждались места по советам рабочих, связанных с областью. Как и у всякого охотника и рыболова, в этих местах была самая лучшая охота. Обсуждение продолжалось по карте. Самые „дикие“ варианты принадлежали, как правило, Трушину. Компания ездила на озеро в Переславль‑Залесский, на Белую речку под Рязанью.

Один из выездов состоялся вечером. Планировалось прибыть на место назначения загодя, завести бредень, наловить рыбы, сварить уху. Затем поставить сети на ночь, а утром – опять уха. Для этого закупался черный хлеб, запасались солью, лавровым листом и т. д. Бывало, что заведенный на незнакомом месте бредень цеплялся за корягу, и много времени тратилось на его освобождение, в результате чего улов равнялся нулю. В таком случае вся компания располагалась возле костра и пила чай с черным хлебом. Яне был в восторге от этой затеи и в какой‑то мере относился к ней безразлично. Поскольку у меня была машина М‑1, то мои функции в этих поездках ограничивались извозом и вспомогательной ролью. Предвидя итог поездки, я заблаговременно перед отъездом закупал в магазине сардельки, консервы и прятал все это в машине. И когда они после водных процедур сидели голодными у костра, я, соблюдая выдержку, доставал одну сардельку, нанизывал ее на палочку и, обжарив на костре, начинал невозмутимо закусывать. После этого следовал взрыв голосов, и вся компания бросалась с повальным обыском в машину. Конечно, находили в достаточном количестве припасы и на этом успокаивались.

Однажды по „генеральному плану“ Петра Дмитриевича по прибытии нареку Белую, слывшую несметным количеством рыбы, нам предстояло установить сеть поперек реки в узком месте и затем, зайдя вверх по течению, гнать в нее рыбу. Но так как мы выехали вечером, то все в машине спали, а я сидел за рулем. И вот во время рыбалки мне было поручено сторожить сети. А так как я всю ночь не спал, то на заре меня клонило ко сну и я засыпал на своем посту. В результате сеть унесло течением в сторону и вся компания, выйдя из‑за поворота реки, обнаружила, что рыба ушла. Они были готовы меня растерзать, но я выдвинул ультиматум: „Сейчас сяду в машину и уеду! А вы оставайтесь со своими снастями“. В конце концов все улаживалось, и за день в разных местах набирали достаточный улов.

В разных вариациях это повторялось почти каждую неделю, и главной движущей силой всех этих мероприятий всегда был Петр Дмитриевич».

* * *

Начало 1940 года принесло множество новых перестановок в руководстве авиационной промышленности. В январе вместо «несправившегося» М. М. Кагановича наркомом назначили А. И. Шахурина – тридцатипятилетнего секретаря Горьковского обкома партии, весьма незаурядного и талантливого руководителя. Именно ему довелось вынести на своих плечах руководство авиационной промышленностью в самое сложное для нее предвоенное и военное время.

Почти полностью обновилась и команда заместителей наркома – Павел Андреевич Воронин, Александр Иванович Кузнецов, Александр Сергеевич Яковлев, Василий Петрович Кузнецов. Еще через несколько месяцев первым заместителем Шахурина был назначен Петр Васильевич Дементьев, работавший до этого директором одного из московских авиационных заводов.

В наркомате Дементьев стал отвечать за серийный выпуск всех типов самолетов в стране. А спустя несколько лет после войны Петр Васильевич возглавил советскую авиапромышленность и почти четверть века ею руководил. Именно с ним и пришлось непосредственно работать Грушину в годы войны, занимаясь организацией серийного выпуска самолетов. Эта совместная работа очень быстро переросла в самую искреннюю дружбу, неоднократно проверенную в дальнейшем и словами, и делами.

Появился при «перетрясенном» наркомате и целый ряд новых образований: комитетов, комиссий, советов. Членом одной из таких комиссий, возглавлявшейся профессором МАИ Борисом Николаевичем Юрьевым, 7 марта 1940 года назначили и Грушина. Основной задачей этой комиссии было выяснение целесообразности постройки самолетов и моторов по проектам, представлявшимся в инициативном порядке и, естественно, не успевавшим войти в план наркомата по проведению опытных работ. Вместе с Грушиным в состав этой комиссии вошли профессор Военно‑воздушной академии им. Жуковского В. С. Пышнов, ведущие работники авиапромышленности И. В. Петров, В. И. Поликовский и другие.

Но это была, так сказать, административная сторона деятельности Грушина. Конечно, она занимала немалое место и время в его тогдашней жизни, но все же она лишь в какой‑то степени дополняла его конструкторскую работу, которая по‑прежнему привлекала его значительно больше.

* * *

5 марта 1940 года приказом по наркомату Грушина назначили главным конструктором КБ МАИ. К этому времени здесь уже подходил к завершению выпуск рабочей документации на ближний бомбардировщик ББ‑МАИ (позднее он получил обозначение ББ‑4). Был изготовлен и со второго предъявления утвержден макет этого самолета. Как уже говорилось, в соответствии с имевшимися планами ББ‑МАИ предназначался для замены строившегося в серии ближнего бомбардировщика ББ‑1. Маевский самолет должен был превосходить его по всем боевым характеристикам – скорости, вооружению, а также по стоимости и технологичности изготовления.

Несмотря на то что при проектировании ББ‑МАИ максимально использовался опыт «Ш‑тандема» (иначе и быть не могло при работе столь небольшого коллектива над сложным по конструкции самолетом), новый самолет получился совершенно непохожим на своего предшественника. Прежде всего, он был выполнен по нормальной схеме и был оснащен одним двигателем жидкостного охлаждения М‑105 мощностью 1050 л. с. Для повышения высотности самолета на двигателе установили нагнетатель ЦИAM, работавший от выхлопных газов.

Почему же в этом случае конструкторы МАИ отошли от использования «лобастого» двигателя воздушного охлаждения? Вероятно, не только пожелание наркома, высказанное им в Кремле, в присутствии Сталина, стало основой для выбора? Безусловно, выбор «105‑го» мотора определился прежде всего тем, что получить требуемую для самолета скорость полета более 500 км/ч, используя имевшиеся тогда в стране двигатели воздушного охлаждения, не удавалось даже по расчетам.

Этот цельнодеревянный самолет длиной 10 м проектировался с использованием в конструкции его фюзеляжа и крыльев минимального количества внутренних элементов жесткости. Единственными металлическими частями ББ‑МАИ должны были стать капот двигателя, его станина, собранная из трубок, и узлы подвески радиаторов системы охлаждения. Фюзеляж ББ‑МАИ типа монокок состоял из двух половин, изготавливаемых отдельно из бакелитовой фанеры с использованием клея В И AM Б‑3. Двухлонжеронное крыло состояло из трех С‑образных секций, отформованных в пресс‑формах из березовой фанеры. Секции и крыло также собирались на клею, и таким образом из них получался своего рода монолитный кессон. Толщина обшивки на носке крыла – 5 мм, в хвостовой части она уменьшалась до 3 мм. Полки лонжеронов отсутствовали – их заменяла толстая, до 25 мм, фанерная обшивка крыла между фанерными стенками лонжеронов. Крыло самолета, выбранное из соображений получения высокой максимальной скорости полета, было относительно небольшим, с размахом 9,6 м. Это привело к высоким удельным нагрузкам на него – при взлетной массе самолета около 3,5 т они превышали 200 кг/кв. м – почти вдвое больше, чем у самолетов аналогичного назначения.

Отступив при проектировании ББ‑МАИ от схемы «тандем», Грушин ввел в его конструкцию другую новинку, которую так и не удалось опробовать в полной мере на дублере «Ш‑тандема», – трехстоечное шасси с носовым колесом. Чем это было вызвано?

Статистика авиационных происшествий тех лет беспристрастно свидетельствовала: почти три четверти аварий самолетов случались при взлете и посадке. В большинстве из этих случаев происходило так называемое капотирование – опрокидывание самолета через носовую часть, этакий полукувырок вперед. Самолет при этом обычно сильно деформировался, а летчик либо погибал, либо получал ранения. И частота подобных случаев была напрямую связана с качеством взлетных полос и рулежных дорожек аэродромов. Условия надвигавшейся войны именно такими и представлялись Грушину – полевые аэродромы со всевозможными неровностями, раскисший от дождей грунт взлетных полос.

Установка на самолете носовой стойки шасси должна была позволить летчикам, многие из которых в военное время могли оказаться совершенно неподготовленными для взлетов и посадок в условиях полевых аэродромов, избежать подобных проблем. Позволяла носовая стойка и значительно увеличить маневренность самолета на земле, места для его разворота требовалось значительно меньше.

Подобная схема шасси в те годы в нашей стране, да и не только у нас, еще не получила общего признания. Связано это было в основном с трудностями в компоновке, в поиске места, чтобы расположить рядом с мотором и другими агрегатами самолета убираемую носовую стойку шасси. В этом смысле маленькое хвостовое колесо, для которого места почти не требовалось, да и весило оно значительно меньше, выглядело гораздо более привлекательным. Именно поэтому носовой стойке удалось войти в авиацию только с наступлением эры реактивных двигателей.

В правоте принятого перед войной своего решения Грушин убедился несколько лет спустя, встретившись на одном из фронтовых аэродромов с американским истребителем «Аэрокобра». Этот самолет, имевший такую же схему шасси, был даже внешне похож на ББ‑МАИ. Правда, первый полет «Аэрокобры» состоялся на полтора года раньше ББ‑МАИ – в апреле 1939 года. Но в Советском Союзе первым поднявшимся в воздух боевым самолетом с убирающейся носовой стойкой шасси был именно ББ‑МАИ Грушина. Причем, надо отдать Грушину должное как конструктору, этот сложный узел был создан и реализован им в условиях небольшого КБ и экспериментального завода МАИ на весьма высоком уровне, со всеми необходимыми расчетами, вплоть до рассмотрения колебаний стойки в различных направлениях. Так что «шимми» (автоколебаний носового колеса), названных так по названию модного в сороковые годы танца и сильно досаждавших создателям первых реактивных самолетов, у ББ‑МАИ не отмечалось.

Кабина летчика по своим очертаниям повторяла кабину «Ш‑тандема», но была заметно смещена вперед. Рабочее место штурмана‑стрелка располагалось за задним обрезом крыла. Обе кабины были закрыты длинным прозрачным фонарем.

В состав вооружения ББ‑МАИ входили два синхронных пулемета ШКАС. Еще один такой же пулемет находился в задней части кабины, на турели МВ‑3. Для того чтобы в полете турель не создавала дополнительного сопротивления, она была выполнена подъемной – для отражения атак турель поднималась на 400 мм, при этом одновременно опускалась задняя часть фонаря.

Ведущим инженером по строительству ББ‑МАИ, как и по «Ш‑тандему», стал А. А. Лебединский, а ведущим инженером по испытаниям – А. А. Манучаров, будущий руководитель ЛИИ.

Технологию производства конструкции самолета из бакелитовой фанеры работникам экспериментального завода МАИ помогали осваивать специалисты ВИАМ. Причем найденные при их совместной работе приемы изготовления различных элементов конструкции сулили при последующем серийном производстве самолета значительное снижение их трудоемкости и повышение качества. Вся наружная поверхность самолета после окончания постройки была отполирована до блеска, что должно было повысить его аэродинамические качества.

Еще 17 июня 1940 года Приказом И КАП на этап заводских испытаний летчиком‑испытателем ББ‑МАИ назначили В. К. Коккинаки. И в случае успеха испытаний планировалось начать подготовку к серийному производству нового бомбардировщика на Саратовском авиационном заводе № 292 «Саркомбайн». Однако из‑за сложностей с изготовлением самолета в МАИ подготовка ББ‑МАИ к испытаниям затянулась, и первые пробежки и подлеты самолета начались в ЛИИ только осенью 1940 года, когда КБ‑1 МАИ уже прекратило свое существование.

* * *

Вывезенный осенью 1940 года в Раменское очередной самолет Грушина был с интересом принят местными специалистами. Еще до первого полета ББ‑МАИ в числе других новейших самолетов стал демонстрироваться перед регулярно посещавшими аэродром специалистами различных авиационных КБ и заводов. Однажды на аэродром привезли и Туполева, находившегося тогда в заключении и работавшего в тюремном ЦКБ‑29 НКВД. Одним из свидетелей этого приезда стал работавший тогда в ОКБ‑301 Семен Михайлович Алексеев, участвовавший в испытаниях истребителя ЛаГГ‑1.

«Андрей Николаевич знакомился с авиационными новинками не торопясь, – вспоминал Семен Михайлович. – Придирчиво оглядывал каждый из стоявших на аэродроме самолетов и тут же, в меру своих возможностей, высказывал их разработчикам свои суждения. Не секрет, что в своих, иногда очень обидных для создателей самолетов, высказываниях Туполев себя никогда не ограничивал. Грушина в тот день не было, и оценку Туполевым ББ‑МАИ довелось выслушать одному из его помощников. Но вопреки ожиданиям, а перед этим Туполев буквально уничтожил своей репликой один из выставленных самолетов‑истребителей, замечание патриарха коснулось только неудачной установки на самолете маслорадиатора. „Передай своему начальнику, что радиатор стоит неправильно“. И действительно, Туполев оказался прав. Во время первых пробежек ББ‑МАИ по аэродрому разбрызгивавшиеся носовым колесом вода и грязь попадали на маслорадиатор, и уже в Раменском самолет пришлось немного „доводить“».

Первый полет ББ‑МАИ состоялся в декабре 1940 года. Пилотировал самолет бывший маевец Алексей Гринчик, один из непосредственных участников работы в МАИ над «Октябренком» и ставший к концу 1940 года признанным авторитетом в среде летчиков‑испытателей.

Уже в первом полете проявился основной недостаток ББ‑МАИ – его удивительная нелетучесть. О том полете впервые рассказал в своей книге «Лечу за мечтой» известный летчик‑испытатель Игорь Шелест:

«Гринчик, пойдя на взлет, пробежал на колесах всю огромную взлетную полосу и, оторвавшись так, будто магнит тянул его к земле, еле перетянул забор, но тут же был вынужден снизиться в пойму реки, где и скрылся из глаз не поднимаясь выше…

Переживания тех, кто всматривался вдаль и больше ничего не видел, может представить себе всякий, у кого доброе сердце. Многие, по правде говоря, уже не сомневались, что Гринчик „припечатался на брюхо“ где‑нибудь в лугах, и успокаивали этим друг друга, а напряжение тревоги повисло над летным полем, как туман.

Сколько прошло минут – пять или пятнадцать – теперь трудно сказать: время тянулось медленно. И тут откуда не возьмись к противоположной стороне бетонной полосы низко подкрался какой‑то самолет. Пока он не коснулся бетонки и не побежал на трех колесах с приподнятым хвостом, все еще боялись ошибиться. Но нет! Это действительно был Гринчик!..»

Больше в Раменском летать ББ‑МАИ не довелось. В отчете о том первом полете был сделан ряд предположений о причинах столь нелетучего поведения самолета: использование недостаточно кондиционного мотора (серийный выпуск «105‑х» только разворачивался и далеко не все экземпляры развивали заявленную мощность), применение «истребительного» воздушного винта относительно небольшого диаметра (3,0 м вместо 3,25‑3,5 м, используемых на самолете ББ‑1), плохо отработанные вопросы аэродинамики воздухозаборника и тоннелей радиаторов. О еще одной причине неудачного первого полета ББ‑МАИ рассказал в своих воспоминаниях Владимир Маркович Лиходей, работавший под руководством Грушина в Харькове:

«После того как самолет перевезли в Харьков, Грушин организовал обмеры несущей части крыла и оказалось, что, когда выводилась плавность перехода от выступающих щитков шасси в их убранном положении к стыку крыла с фюзеляжем, был искажен профиль крыла и эта часть давала отрицательную подъемную силу».

В результате при относительно небольшой несущей поверхности крыла это привело к значительному снижению подъемной силы. После устранения обнаруженного недостатка самолет в мае 1941 года на аэродроме в Харькове совершил свой единственный полноценный полет под управлением заводского летчика‑испытателя Александра Деева. Сам полет оказался успешным, но посадка…

На глазах у Грушина самолет подошел к взлетно‑посадочной полосе аэродрома с задранным носом и, произведя резкое выравнивание, приземлился сразу на три точки. В результате носовая стойка шасси коснулась земли раньше, чем ей следовало, на значительно большей скорости и сильно деформировалась. Сам самолет, хотя и не получил значительных видимых повреждений, для продолжения полетов мог быть готов не скоро.

Причина же такой посадки оказалась банально проста – Деев не имел опыта приземлений на самолете с новой схемой шасси. Собственно, опытом подобных приземлений не обладал в те годы ни один летчик в стране.

Тем не менее для ББ‑МАИ случившаяся поломка уже не имела решающего значения – в апреле 1941 года все работы по нему были прекращены в соответствии с приказом НКАП № 386. В этот же приказ попало еще несколько самолетов, работу над которыми требовалось прекратить, дабы не распылять силы и время перед надвигавшейся войной.

Поврежденный ББ‑МАИ закатили в дальний угол заводского ангара, который располагался на аэродроме. Здесь проводились работы по устранению дефектов, выявленных при сдаче Харьковским авиазаводом серийных бомбардировщиков ББ‑1. И уже после начала войны с невезучим ББ‑МАИ произошел еще один случай.

«В тот день со стороны Харькова, или как мы часто говорили „со стороны бегов“,  – вспоминал В. М. Лиходей, – взлетала эскадрилья ББ‑1. Один из летчиков по неизвестной причине прекратил взлет, его самолет почему‑то развернуло влево, и он въехал через открытую дверь в ангар, где столкнулся с самолетами ББ‑1, затем пробил тыльную сторону ангара. Летчик при этом погиб, а летнаб как ни в чем не бывало вылез из самолета и совершенно обалдевший, с парашютом в руке побрел из ангара. Этот случай оказался роковым и для ББ‑МАИ, который получил очередные повреждения от удара одного из самолетов, стоявших в ангаре».

Окончательно следы ББ‑МАИ теряются в сентябре 1941 года, когда при эвакуации Харьковского авиазавода он среди прочих самолетов был отправлен из Харькова в Пермь, но туда так и не прибыл. Наиболее вероятно, что он был уничтожен в пути во время бомбежки…

Возвращаясь же в 1940‑й, следует сказать и о том, что летом этого года в жизни Грушина произошло еще одно событие. В соответствии с Постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 11 июля 1940 года всем главным авиаконструкторам страны были присвоены конструкторские степени, которые в определенной мере характеризовали уровень их работы и вклад, внесенный в развитие советской авиации. В развитие этого Постановления был выпущен Приказ наркомата № 220 от 31 июля 1940 года. В нем, в частности, первая степень была присвоена Н. Н. Поликарпову, а Грушину – третья степень. Подобная расстановка авиаконструкторов по рангам во многом предопределяла характер их будущей деятельности.

Спустя несколько дней после этого события Грушин получил новое назначение: 8 августа он стал главным конструктором КБ Харьковского авиационного завода № 135. Руководимое им конструкторское бюро МАИ в связи с этим прекратило свое существование. Соответствующий приказ НКАП № 607 был подписан 1 ноября 1940 года.

* * *

135‑й авиазавод, куда предстояло отправиться Грушину был создан в Харькове в 1926 году на базе ремонтных мастерских. В мае 1927‑го здесь начался выпуск как пассажирских, так и военных самолетов. С первых же дней работы завода при нем организовали конструкторское бюро, которое в разные годы возглавляли такие известные конструкторы, как К. А. Калинин, А. А. Дубровин, И. Г. Неман (тот самый, под руководством которого разрабатывались самолеты ХАИ). На счету этого конструкторского коллектива было немало удачных разработок боевых и пассажирских самолетов, два из которых выпускались серийно.

Однако после целого ряда далеко не всегда оправданных перестановок в руководстве КБ в 1939 году в Харьков из Москвы перевели конструкторское бюро П. О. Сухого для организации выпуска на 135‑м заводе разработанных этим КБ самолетов ББ‑1, получивших в конце 1940 года обозначение Су‑2.

Подобный перевод организации‑разработчика на серийный завод был тогда одной из наиболее популярных мер руководства авиапромышленности. По замыслу это должно было способствовать более эффективной технической помощи заводам в ускорении серийного выпуска самолетов, освоения их в войсках. С другой стороны, конструкторские бюро должны были ускорить работу по созданию новых самолетов, получив поддержку мощной производственной базы. На практике же все получалось не совсем так, как того хотелось инициаторам почина.

Больше года работники КБ Сухого (в основном москвичи) находились в Харькове на положении командированных, жили в гостиницах, на частных квартирах и работали вместе с харьковскими конструкторами, которые остались здесь после многочисленных смен руководства.

Подобной ситуацией были недовольны обе стороны. Москвичи всеми силами старались побыстрее вернуться в Москву. Причиной недовольства местных специалистов было то, что они оказались в КБ Сухого на вторых ролях – заместителями начальников бригад, групп. Эта обстановка, конечно, не способствовала ускорению работ над новыми самолетами. Харьков к тому же был значительно удален от центральных московских научных центров – ЦАГИ, ЦИАМ, ВИАМ и других НИИ, помощь которых в деле создания новых самолетов требовалась ежедневно.

Наконец летом 1940 года, после смены руководства в наркомате авиапромышленности и многочисленных обращений Сухого к новому руководству, его КБ из Харькова перевели в подмосковные Подлипки. Оставшийся же харьковский коллектив КБ возглавил Грушин.

Почему именно он? Как уже говорилось, основной задачей харьковского КБ в тот момент было оказание помощи авиазаводам (не только 135‑му но и еще двум другим) в подготовке и начале серийного выпуска ББ‑1. И, естественно, руководить этой организацией должен был кто‑то из числа тех, кто полностью владел всей информацией, связанной с этим самолетом, – от принципов его боевого применения до технологических нюансов конструкции. Лучшей кандидатуры, чем руководитель разработки самолета, которому предстояло прийти на смену ББ‑1, и придумать было нельзя.

Грушина вызвали в наркомат и проинформировали о том, что принято решение о его новом назначении. После этого он встретился в Москве с Сухим, который рассказал Грушину о том, что за коллектив остался в Харькове, оформил многочисленные бумаги и попрощался с друзьями‑маевцами.

В новом, незнакомом для него коллективе Грушин появился в начале сентября 1940 года. Он не стал брать с собой в Харьков работников КБ МАИ. Далеко не все из них хотели отправляться в столь длительную «командировку». Практически у каждого имелись веские причины, чтобы остаться в Москве. К тому же повторять ошибки предыдущего «десанта» из Москвы в Харьков было просто неразумно. И после встречи с Сухим Грушин только укрепился во мнении, что очередной «десант» в Харьков должен быть минимальным по численности или состоять из него одного.

Предстояло только набраться смелости и прыгнуть в эту еще неведомую жизнь, в которой так далеко должны были оказаться те, кто еще сегодня работал над созданием его самолетов, те, к чьим знаниям и способностям он привык. А ведь за спиной у Грушина было всего тридцать четыре года, и посоветоваться попросту не с кем.

Но как показало дальнейшее развитие событий, расчет Грушина оказался верным. По достоинству оценив проявленное к себе доверие, харьковчане смогли продемонстрировать под руководством Грушина свои лучшие профессиональные и человеческие качества.

* * *

Владимиру Марковичу Лиходею довелось почти два года проработать в харьковском КБ под руководством Грушина. Спустя почти пятьдесят лет после тех событий он написал воспоминания об этом периоде своей работы. Во многом воспоминания дополнили ту картину событий, которую можно составить, работая с архивными документами и техническими отчетами. Итак, слово В. М. Лиходею:

«Приезд Трушина на завод задержался до середины сентября. В один из дней исполнявший обязанности начальника ОКБ С. И. Кузьмин вызвал к себе начальников групп и сообщил, что к нам едут директор завода и новый главный конструктор. Вскоре мы встретились с Трушиным. Он был выше среднего роста, был строен, сухощав, с большой шевелюрой зачесанных на затылок светлых волос; на нем был, как тогда было принято, костюм военного образца песочно‑сиреневого тона, гимнастерка под ремень, синие бриджи и хромовые сапоги.

Трушин сразу же заявил, что никого с собой не привез, потому что считает такую практику порочной, ибо нельзя игнорировать то обстоятельство, что у сформировавшегося коллектива руководители подразделений выдвигались в процессе самой работы.

На состоявшемся через два дня партийном собрании Трушин подробно рассказал о себе и о тех задачах, которые теперь предстоит решать конструкторскому бюро. Основной задачей должно было стать проектирование двухмоторного одноместного истребителя дальнего сопровождения, типа немецкого „Мессершмитта‑110“. Трушин прочел нам целую лекцию о необходимости такого самолета для наших ВВС. Он обратил наше внимание на то, что еще нет приказа и тактика – технических требований на него, но тем не менее многое можно предвидеть и, не ожидая директивных документов, необходимо приступить к этой работе.

Основная сложность этого задания, продолжал Трушин, будет заключаться в том, что двухмоторный самолет должен иметь сравнительно небольшие габариты, следовательно, большую удельную нагрузку на крыло и энерговооруженность, соответствующую современному истребителю. Это потребует выдерживать всеми конструкторскими группами при проектировании жесткие требования, которые будут им выданы по весовым лимитам. С самого начала проектирования межагрегатная увязка и внутриагрегатная компоновка должны базироваться на плазово‑шаблонном методе. Технологичность конструкции должна быть такой, чтобы при изготовлении не требовалось специального оборудования и обеспечивалась высокая производительность. Нам предстоит выполнить огромный объем работ, выпустить чертежи на макет самолета и изготовить его, изготовить планер самолета для статических испытаний и, конечно же, опытный летный образец самолета, и все это необходимо сделать в довольно жесткие сроки. По тем же требованиям будут проектировать самолеты еще два КБ. Первое под руководством известного авиаконструктора Н. Н. Поликарпова и другое КБ, возглавляемое А. И. Микояном. Таким образом, нам предстоит соревнование с самыми опытными конструкторами страны, создавшими для наших ВВС целое семейство истребителей. Завершая свое выступление, Трушин сказал, что он считает, что без сдельной оплаты труда конструкторов с этой задачей справиться не удастся, а поэтому он завтра же подпишет приказ о введении в КБ сдельной оплаты труда.

С того собрания люди уходили в приподнятом настроении. Первыми к новой работе приступили в группе общих видов. Петр Дмитриевич все свое время проводил в этой группе, которой руководил А. Г. Рябоконь. Вход в нее, кроме работающих, был разрешен только начальникам групп. Через некоторое время по чертежам этой группы приступили к изготовлению модели самолета для ЦАГИ. После утверждения компоновки самолета группой общих видов были выданы конструкторским группам весовые лимиты, и началась работа по выпуску чертежей…

Работали ежедневно до одиннадцати вечера, причем начальникам групп не требовалось кого‑то заставлять – они просто сами так работали, не считаясь со временем».

Прервем ненадолго воспоминания Владимира Марковича, для того чтобы дать дополнительную «информацию к размышлению».

Итак, в качестве основной работы для харьковчан Грушин привез из Москвы задание на разработку дальнего истребителя сопровождения. У этого самолета со временем появилось несколько названий – Гр‑1, ДИС‑135, ИС 2М‑37. Разработка подобного истребителя была ответом на успешное использование немцами в боевых действиях против европейских стран двухмоторного истребителя Ме‑110. В этих войнах он выполнял самые разные задачи – от сопровождения бомбардировщиков до штурмовых атак отступающих войск противника и мирного населения. Да и рекламировали немцы подвиги этого самолета с большим энтузиазмом, несмотря на его далеко не самые выдающиеся боевые качества. Уже после начала войны с Советским Союзом стало ясно, что двухмоторный «мессершмитт» силен только в условиях полного господства в воздухе, при отсутствии должного сопротивления. Однако «черных» дел ему удалось натворить на нашей земле немало.

Но в предвоенные годы оставлять без внимания какие‑либо направления в разработке новых боевых самолетов, тем более когда самолеты подобного назначения находились на вооружении у противника, было крайне неразумно. Ведь любая война, а именно к ней шло дело, по природе своей всеядна, и предусмотреть, какой из видов оружия проявит в ней себя наилучшим образом, окажется самым необходимым, заранее просто невозможно. Та страшная война, едва начавшись, разрушила немало имевшихся в Советском Союзе в предвоенные годы концепций, для реализации которых создавались разнообразные виды оружия. В их числе оказался и дальний истребитель сопровождения. Однако, создавая эти самолеты, конструкторы, конечно, не могли предполагать их дальнейшую судьбу. Им было дано задание, выставлены соответствующие требования, а дальше они должны были работать не жалея сил.

В связи с тем что тактико‑технические требования на дальний истребитель в сентябре 1940 года еще не были сформированы, для того чтобы вывести эту работу из разряда «инициативных», 7 октября 1940 года Грушин представил подготовленный харьковчанами проект самолета ДИС‑135 на рассмотрение комиссии, возглавляемой Б. И. Юрьевым, а одним из членов комиссии, как уже говорилось, являлся Грушин. Комиссия представленный эскизный проект самолета одобрила, и спустя три дня протокол ее заседания был утвержден заместителем наркома А. С. Яковлевым с резолюцией: «Включить задание Грушину на ДИС‑135 в план 1941 года».

В ноябре 1940 года Грушин представил эскизный проект своего истребителя в НИИ ВВС, но там к нему отнеслись без энтузиазма. В заключении, которое дали военные специалисты, была отмечена реальность представленного проекта и большинства из заявленных характеристик, однако их основной вывод гласил: «Учитывая, что Грушин работает над одномоторным бомбардировщиком и то, что такой самолет будет заказан только одному конструктору Грушину, создание ИС 2М‑37 ему не поручать».

Столь категоричное заключение военных Грушина совершенно не смутило – работы в Харькове продолжались в прежнем темпе. К декабрю подготовили макет самолета и для его приемки вызвали из Москвы макетную комиссию. Как раз в те дни состоялся и первый полет в Раменском ББ‑МАИ.

Вполне закономерный вопрос – почему харьковчане не принимают участия в работах по ББ‑МАИ? Ведь если в то время речь о ББ‑МАИ шла как об основном задании Грушина, то почему этот самолет лишь эпизодически возникает в воспоминаниях харьковчан?

Ответы на эти вопросы, вероятно, также находятся не в отчетах и рапортах, а в самой логике событий, происходивших в советской авиации в последний предвоенный год.

Процесс получения задания (а значит, и финансирование работы, выделение соответствующих ресурсов и материалов) на ББ‑МАИ, который затянулся почти на полгода, вряд ли можно объяснить только «перетряской» наркомата и сменой его руководства. «Незнаменитая» финская война, закончившаяся весной 1940 года, также внесла свою лепту в оценку боевых возможностей многоцелевых одномоторных самолетов. Участвовавшие в той войне многоцелевые самолеты Р‑10 (ХАИ‑5) не снискали себе военной славы, как правило, находясь на вторых ролях и выполняя второстепенные задания. И это был лишь один из примеров того, что эра одномоторных многоцелевых самолетов подходит к своему закату. Тем не менее стараниями Грушина в июне 1940 года заказ на постройку ББ‑МАИ был все‑таки получен, тем более что этот самолет должен был обладать действительно незаурядными характеристиками.

Для конструкторского бюро и экспериментального завода МАИ такая работа была вполне по силам, как показала практика работы над «Ш‑тандемом». Однако спустя всего лишь два месяца после «легализации» этой работы Грушина направляют в Харьков. И здесь перед ним встал непростой вопрос – с чем ехать к новому коллективу? С самолетом, которому грозит участь остаться очередным опытным образцом, тем более что в Саратове на 292‑м авиазаводе уже полным ходом развернулась подготовка к началу серийного производства истребителя Як‑1? Или же ехать в Харьков с работой, которая имеет хоть какие‑то, но перспективы? В конце последнего предвоенного года таких работ было немного – конкурс одномоторных истребителей подошел к концу, и уже разворачивалось серийное производство его «лауреатов» – Як‑1 (И‑26), МиГ‑3 (И‑200) и ЛаГГ‑3 (И‑301). Штурмовик БШ‑2 (Ил‑2) и пикирующий бомбардировщик ПБ‑100 (Пе‑2) также находились на пути к серии. Среди немногочисленных направлений, которые в те месяцы еще не были представлены не только серийными, но и даже опытными образцами, наиболее заметный интерес вызывали у военных дальние истребители сопровождения. Правда, задача их создания не входила в число главных, но очередной конкурс по ее решению все же получился.

* * *

Конструкция разработанного харьковчанами под руководством Грушина дальнего истребителя сопровождения была металлической. Лонжероны его крыла были коробчатого сечения с двумя стенками, с полками из стальных угольников и толстых листов переменной толщины. Знакомившиеся с проектом особенно выделяли оригинальные узлы разъема лонжеронов, предложенных Грушиным. Их оригинальность заключалась в том, что узел (ушковый или вильчатый) крепился к полке сквозными болтами, но при этом в плоскости стыка вводились поперечные шпонки или прутки. Это позволяло разгрузить болты узла крепления от работы на срез и смятие, благодаря чему они имели в несколько раз меньшее сечение и соответственно массу.

При использовании двигателей АМ‑37, имевших мощность до 1400 л. с, самолет мог развивать максимальную скорость 645 км/ч на высоте 5 км. При этом его размеры были сравнительно невелики: длина 11,8 м, размах крыльев 16,8 м, а взлетная масса около 7700 кг. В то же время вооружение самолета было весьма внушительным и состояло из четырех крупнокалиберных пулеметов УБС, двух ШКАС и восьми реактивных снарядов РС‑82. Планировалась и подвеска на самолете до 500 кг бомбовой нагрузки, а также установка 37‑миллиметровой пушки. Кабина самолета имела бронирование.

Разработка нового самолета с самого начала велась очень быстро. Темп этой работе задавал сам Грушин, который великолепно ориентировался во всех вопросах, связанных с проектированием и конструированием нового самолета. Подчиненным Грушина быстро пришлись по душе его беззаветная преданность делу, эрудированность в авиационных вопросах, смелость в принятии решений и талант как педагога и воспитателя коллектива.

Вернемся к воспоминаниям В. М. Лиходея:

«Как‑то начальник группы крыла Александр Филиппович Белостоцкий принес Трушину на подпись чертежи кронштейнов элеронов крыла. Петр Дмитриевич обратил его внимание, что кронштейн очень мощный, и спросил: „Кто произвел прикидочный расчет на прочность и кто проверил?“ Белостоцкий ответил: „Считал конструктор, – назвал его фамилию, – а проверила Алпатова из группы прочности“. Грушин усомнился и приказал принести ему расчет на прочность, в котором он сразу же обнаружил, что шарнирный момент задан неправильно, завышен на порядок. Естественно, возник вопрос, почему взят такой величины шарнирный момент. Белостоцкий заявил, что величину шарнирного момента выдала группа общих видов. Видимо, желая из педагогических соображений использовать этот случай и преподнести предметный урок для всех свидетелей этого разговора, Трушин предложил пойти в комнату общих видов и там закончить все разбором.

Толя Рябоконь, по натуре жизнерадостный и бойкий парень, начал докладывать, что все правильно, величина шарнирного момента взята из отчета ЦАГИ по продувке модели, и в подтверждение своих слов показал кем‑то принесенный отчет ЦАГИ.

Тогда Петр Дмитриевич учинил Рябоконю целый экзамен, в процессе которого Толя схватился за голову, воскликнул: „Да, конечно же, здесь ошибка, машинистка не там поставила запятую, в результате чего значение шарнирного момента оказалось на порядок больше действительного“.

Мы уже заметили одну из особенностей Трушина, он часто очень удачно и к месту применяет сравнения или афоризмы. Вот и в этот раз, обращаясь к работникам группы общих видов, он сказал: „Вы как утята, которые, что ни бросают, все глотают“.

Затем, обращаясь ко всем, Трушин обратил внимание на то, как такая допущенная невнимательность может повредить делу.

– Я думаю, что всем причастным понятно, что перевыпуск чертежей не должен сорвать наш график работ, – заключил он.

В этот же день был исправлен расчет на прочность, и все, кто заходил поздно вечером в группу крыла, видел, как работники группы общих видов во главе с Рябоконем по своей инициативе помогали конструкторам выпускать новые чертежи. Утром следующего дня главным конструктором эти чертежи были подписаны.

Происшедшее в тот же день стало известно всем работникам КБ, и по этому поводу долго еще подшучивали над Рябоконем. Вот так реагировать и таким способом разрешать подобные ситуации – было в стиле работы Трушина, и от этого не было вреда делу, но он выигрывал как руководитель».

Макетная комиссия для Гр‑1 прибыла в Харьков во главе с начальником НИИ ВВС А. И. Филиным, от которого харьковские конструкторы узнали, что у Поликарпова макет самолета уже был принят. С небольшими переделками был принят и макет Гр‑1.

Вскоре, для того чтобы работа по истребителю пошла еще быстрее, Грушин решил пойти уже не на конструкторский, а организационно‑экономический эксперимент. Однажды Лиходея, который, занимаясь вооружением самолета, также был и секретарем партийной организации КБ, Грушин ранним утром пригласил в свой кабинет.

«„Я вот все думаю, – сказал Петр Дмитриевич, – что бы такое предпринять, чтобы ускорить выпуск чертежей и как‑то заинтересовать технологов завода, чтобы они приезжали на просмотр чертежей по первому звонку. Вот Белостоцкий сегодня третий день ждет технологов для просмотра чертежей лонжеронов крыла. Я вынужден был вчера вечером звонить директору завода, но нельзя же так каждый раз. Слушай, что если я предложу тебе, а затем и другим начальникам групп продолжить работу на таких условиях. Исходя из установленной трудоемкости и сроков на выпуск всех чертежей я выделю на твою группу определенную сумму денег. Меня не будет интересовать, каким количеством конструкторов ты будешь выполнять эту работу. Из этой суммы ты ежемесячно выплачиваешь оклады участникам работ и доплаты за сверхсрочные работы. После этого у тебя останутся сэкономленные деньги. Десять процентов из них я забираю себе для погашения расходов на возможный брак в производстве по вине чертежей. Половину оставшейся суммы я разрешу выплатить тебе, а вторую половину ты распределишь между участниками с учетом сложности выполненной ими работы. При этом каждому из вас никаких ограничений в выплате даже нескольких окладов не будет“.

Затем Трушин пригласил начальника планового отдела и главного бухгалтера и повторил им изложенные мне условия работы. Как и следовало ожидать, главный бухгалтер попросил Трушина все это оформить распоряжением по КБ. Был решен и ряд других организационных вопросов, и через два‑три дня работа в КБ закипела с еще большей интенсивностью. Никому отныне не надо было звонить, подгонять, уговаривать что‑то сделать – все сами приходили, звонили, интересовались наличием работы».

Так в харьковском КБ был введен совершенно новый для того времени принцип хозрасчета. Правда, спустя два года подобные новации чуть было не обернулись Грушину боком, но в те месяцы подобный подход к делу заметно сократил затраты времени на проектирование и изготовление самолета.

* * *

Однако новому самолету все‑таки была уготована нелегкая и, что самое обидное, нелетучая судьба, и об этом продолжение рассказа В. М. Лиходея:

«Смелое решение Трушина о внедрении в КБ новой системы материального поощрения за ударное выполнение работы, правда, без ведома и разрешения 6‑го Главного управления Наркомата, совершило чудо. Работы пошли с заметным опережением графика, заканчивалось изготовление агрегатов планера для статических испытаний. В первом квартале 1941 года мы приступили к стыковочным работам агрегатов планера и сборке самолета. К 1 мая было намечено закончить монтаж винтомоторной группы, который мы вели с макетными моторами АМ‑37, и поставить самолет на шасси.

Мы с нетерпением ждали с 24‑го завода боевых моторов АМ‑37. Наконец, где‑то в начале апреля, прибыл первый мотор. Буквально за двое суток под руководством начальника винтомоторной группы Александра Юрьевича Вателя был снят правый макетный мотор и поставлен боевой. Прошла неделя ожидания, но второго мотора нет, и телефонные звонки на моторный завод остаются без результатов. Тогда Трушин принимает решение – командировать на моторный завод своего заместителя по снабжению Капустянского. Прибыв через день из Москвы, тот доложил Трушину, что предназначавшийся для нашего самолета мотор отправлен в КБ А. С. Яковлева.

Случилось так, что я присутствовал, когда Петру Дмитриевичу об этом докладывали, и видел, как угнетающе это на него подействовало, и он растерянно смотрел то на меня, то на Капустянского. Будучи по натуре кристально честным и порядочным во взаимоотношениях, он совершенно не мог понять, как могла совершиться такая несправедливость. Я посоветовал ему поехать к Яковлеву, который был тогда заместителем наркома, убеждая, что, возможно, все это произошло без его ведома. Но Трушин только махнул рукой, давая понять, что с Яковлевым не договориться. Мой совет позвонить начальнику главка Шишкину также был им отвергнут.

Как и всякая неприятная новость, эта с быстротой молнии разнеслась по КБ, и в коллективе возникли нездоровые, упаднические настроения. Коллективу КБ однажды уже довелось пережить нечто подобное, когда так же неожиданно для всех был освобожден от должности главного конструктора Неман. Но тогда мы были беспомощны что‑либо предпринять. Уж очень много мы вложили труда, можно сказать, часть жизни в эту работу, чтобы смириться с тем, что все это так просто должно было погибнуть.

И в конце дня, когда Трушин уехал к директору завода, я решил поехать в харьковский горком партии, к заведующему промышленно‑транспортным отделом. Он выслушал от меня всю эту историю и тут же вышел из своего кабинета. Отсутствовал он минут тридцать‑сорок и, возвратившись, спросил:

– Где сейчас Трушин? – и, услышав от меня, что тот должен быть у директора завода, заключил: – Сейчас его вызовет первый секретарь обкома Епишев, думаю, что все будет в порядке.

Встретившийся мне на следующий день утром у проходной Трушин с приподнятым настроением сказал:

– Ты знаешь, в какую неловкую ситуацию я попал вчера?

Я, конечно, промолчал, что я к ней был причастен. И Трушин рассказал, как вечером был вызван в обком, а там началось с того, что Епишев попросил его рассказать, как идут дела с выполнением правительственного задания по постройке опытного самолета Тр‑1. Петр Дмитриевич все подробно изложил, в том числе и то, что на самолете левый мотор пока еще макетный.

– И вы не знаете, когда у вас будет летный мотор, товарищ Трушин? – перебил его Епишев. – Не стесняйтесь, говорите, ведь у вас летный мотор отобрали?

– Да, почему‑то он попал к Яковлеву. Выяснением этого вопроса я сейчас занимаюсь, – ответил Трушин.

– Вам должно быть известно, что обком партии обязан контролировать и отвечает перед ЦК за выполнение в срок этой работы, поэтому мы сейчас об этом доложим в ЦК.

Епишев тут же связался с Г. М. Маленковым, курировавшим от ЦК авиацию, и все ему изложил, после чего он, по просьбе Маленкова, передал трубку Трушину. Ему пришлось все повторить сначала, отвечая на наводящие вопросы, а в конце разговора Маленков обязал Трушина завтра в 16.00 быть у него.

– Вот сейчас оформлю командировочное удостоверение, возьму деньги и хочу успеть на десятичасовой самолет, – завершил свой рассказ Трушин.

И уже вечером он позвонил из Москвы и приказал снабженцам выехать за мотором. Ночью грузовик выехал в Москву и вскоре вернулся с долгожданным мотором. Однако осмотревшие его харьковчане обнаружили, что мотор был расконсервирован, имелись и признаки проводившегося монтажа. И все равно его получению были очень рады. Все воспрянули духом, и работа на сборке самолета закипела в прежнем темпе.

Прилетев же из Москвы, Петр Дмитриевич рассказывал о своих впечатлениях, о встречах с Яковлевым и Маленковым:

– Только я вошел в кабинет Яковлева, как он сорвался с кресла и на середине кабинета, пожимая мне руку, лепетал, что де он ничего не знал, все было сделано за его спиной, без его ведома. Я только молча кивал головой, не веря ни одному его слову. Не мог же я ему сказать, что он лжет. У Маленкова разговора о моторе уже не было. Говорили о работе, о перспективах и в заключение Маленков сказал: „При возникающих трудностях обращайтесь ко мне лично“».

* * *

В окончательном виде Гр‑1 подготовили к первым полетам в начале июня 1941 года. На первые пробежки и подлеты, которые состоялись в середине июня, приехали первый секретарь обкома Епишев, группа работников обкома и горкома партии, директор завода и, конечно же, все ведущие работники КБ. И здесь произошел, как вспоминал В. М. Лиходей, «генеральский эффект»:

«Самолет, вздымая вихри пыли, выруливает на старт. Вот тормоза отпущены, и самолет, легко набирая скорость, ринулся на взлет, но по достижении им взлетной скорости летчик убирает газ, и тормоза гасят скорость. Согласно программе так будет повторено еще два раза. Вот разбежки закончены, самолет снова выруливает на старт, и к нему побежал ведущий конструктор самолета В. Ф. Решетько, чтобы узнать у нашего летчика‑испытателя Деева, все ли в порядке после пробежек. Если все в порядке, он разрешит первый подлет. Вот снова полный газ, и впечатление такое, что самолет пошел на взлет, и даже хочется, чтобы он взлетел, но нельзя – все должно происходить согласно программе, он должен первый раз оторваться от земли только на метр‑полтора. Вот наш Гр‑1 снова на старте, второй подлет он совершит уже на большую высоту, следовательно, он будет в воздухе дольше и остановится еще дальше, чем в первый раз. На этот раз при приземлении почему‑то поднялся большой столб пыли. Кто на машине, кто бегом, мы устремились к самолету. Когда мы добежали до него, то увидели, что его хвостовая часть не так высоко поднята над землей, нет хвостового колеса, и он прямо фюзеляжем стоит на грунте. Оказывается, узлы крепления амортизационной стойки костыльного колеса вырваны из шпангоута хвостовой части фюзеляжа и сам шпангоут деформирован. Деев пытается что‑то объяснить Трушину, но тот его перебивает словами:

– Все ясно, судя по следу на штоке ход был очень малым, следовательно, давление в цилиндре больше, чем следует. Явный просмотр, чей? Будем разбираться.

Лотом, обращаясь к начальникам групп, приказал всем сейчас же прибыть в КБ. Досталось всем, кому положено. В том числе и тем, кто за несколько дней до этого проводил статические испытания крыла – оказалось, что при первом же нагружении у них сломалась рычажная система. Самое неприятное было в том, что мы теряли на этом наш высокий темп. Ведь по существовавшему тогда положению разрешение на первый вылет опытного самолета нарком давал только после того, как будут представлены все необходимые отчеты в ЦАГИ и летную службу НКАП. Теперь же срок первого вылета отодвигался еще дней на восемь‑десять».

Но этих дней самолету отпущено не было – началась война…

Глава 4. Годы великой войны

Огненной кистью отчеркнул для всей страны мирное время от военного день 22 июня 1941 года. Правда, мирными последние предвоенные годы могут показаться только сейчас, спустя много десятилетий. Для тех же, кто жил тогда, вся вторая половина тридцатых и начало сороковых годов были заполнены тревожным ожиданием надвигавшейся военной грозы. Вот только неожиданность, с которой она разразилась, оказалась сродни неожиданности первого удара молнии из нависшей над головой черной тучи.

Людям, руководившим в те годы страной, можно многое поставить в вину: и голод, и репрессии, но только не их бездеятельность перед лицом надвигавшейся войны. Численность армии постоянно росла, совершенствовалось и ее вооружение. Вся оборонная промышленность в предвоенные годы работала по жесткому военному распорядку, подготавливая все необходимое для грядущих сражений. Вот только успеть полностью оснастить армию новейшим оружием не удалось – слишком неравными оказались возможности противников перед той большой войной. Развивавшейся, хотя и невероятно быстрыми темпами, советской промышленности довелось вступить в смертельную схватку с промышленностью всей Европы, покоренной германским фашизмом.

Уже первые дни войны оказались совсем не такими, как их показывали в предвоенных фильмах, расписывали в книгах. 23 июня наши войска оставили Гродно, 26‑го – Даугавпилс, 28‑го – Минск, 30‑го – Львов. Черед Харькова, в котором в начале войны находился Грушин, в этом списке настал 25 октября. Но первые бомбардировки этого красивого города начались уже в начале июля.

Война сразу же предъявила к грушинскому истребителю свои суровые требования. Даже получив наконец разрешение на первый вылет, Гр‑1 оставался на земле. Проводить его полеты в Харькове оказалось невозможным – самолет в полете не отличался от немецкого двухмоторного «Мессершмитта‑110». Местные службы ПВО в подобной ситуации просто не могли гарантировать безопасность его испытательных полетов, поскольку Гр‑1 мог быть в любой момент обстрелян своими же зенитчиками. А потому готовый к полетам истребитель больше месяца простоял в аэродромном ангаре, ожидая решения своей судьбы. В конце августа, в соответствии с приказом наркомата, Гр‑1 был отправлен по железной дороге в Москву, в ЛИИ, для продолжения испытаний.

В те дни по железной дороге тянулись тысячи железнодорожных эшелонов, вывозящих станки, оборудование заводов, их работников на Урал, в Сибирь, Среднюю Азию. Непростым был для них этот, казалось бы, спасительный путь – нередко поезда становились мишенями для немецких самолетов, которые не упускали случая для очередной тренировки в стрельбе и бомбометании.

В конце августа началась эвакуация и Харьковского авиазавода. Местом его нового расположения стала Пермь (или Молотов – так назывался тогда этот город). До последнего момента завод выдавал боевую продукцию – Су‑2. Каждый станок снимали со своего места и загружали в вагон или на платформу только после того, как на нем было изготовлено необходимое количество деталей для задела выпуска самолетов на новом месте. Сборочные цеха также до последнего момента выпускали самолеты, которые сдавались на заводском аэродроме прибывавшим туда фронтовым летчикам. Темп выпуска Су‑2 в те дни достигал шести самолетов в сутки.

На подмосковный аэродром Гр‑1 доставили в начале сентября и сразу же силами приехавших в ЛИИ работников харьковского КБ начали готовить к полетам. К этому же времени на аэродром ЛИИ был доставлен и его только что построенный соперник – дальний истребитель А. Поликарпова.

Но в отличие от него летать грушинскому истребителю больше не довелось. Здесь на аэродроме ЛИИ Гр‑1 поджидала очередная неприятность – 8 октября при запуске двигательной установки самолета на земле в левом моторе начался пожар. Конечно, он был немедленно потушен, но самолет получил повреждения. Как потом выяснилось, возгорание произошло из‑за ослабленного крепления карбюратора, из‑под фланца которого подтекал бензин. Самолету вновь потребовался ремонт, замена мотора. А немцы были уже почти у Москвы…

«Сразу же после пожара Трушин переговорил по телефону с главком, и к вечеру наряд на получение нового АМ‑37 у нас уже был, – вспоминал В. М. Лиходей. – Но на следующий день мы узнали, что 24‑й моторный завод был уже „на колесах“, а его готовая продукция, которая была отгружена в первых эшелонах, была уже на подходе к Куйбышеву, куда эвакуировался завод. За мотором, следовательно, надо было ехать в Куйбышев. Сказав нам, чтобы мы никуда не отлучались, Трушин пошел к заместителю начальника ЛИИ Чесалову, откуда он всегда звонил в наркомат. Примерно через час он вернулся и сказал, что разговаривал с начальником главка Шишкиным, но телефонный разговор никакой ясности не внес и ему завтра утром необходимо быть у начальника главка.

Утром мы как всегда были в ЛИИ. Через некоторое время появился Трушин. Он уже побывал у Чесалова, был хмур и озабочен. Поздоровавшись, он приказал пригласить мотористов и рабочих ЛИИ, работавших на нашем самолете. Когда все собрались, Петр Дмитриевич сказал, что дня через два‑три нам будет выделена железнодорожная платформа, на которой Гр‑1 необходимо вывезти в Пермь. Поэтому Решетько как ведущий конструктор должен срочно составить техническую документацию на проведение работ по разборке планера самолета, его консервации, демонтажу оборудования и раскреплению его на платформе. Работу надо закончить к вечеру 12 октября. Я и Решетько, – добавил Трушин, – остаемся до погрузки самолета на платформу, остальные могут вылететь 13 октября в Пермь с директором завода…

Прощаясь днем 12 октября с Трушиным и Решетько, каждый из нас думал, что же ждет нас впереди, как у каждого из нас сложится дорога к месту назначения. Как потом оказалось, у Васи Решетько эта дорога была последней в его жизни. Он вылетел из ЛИИ на немецком самолете К)‑52, купленном у немцев перед войной. Подлетая к Казани, Ю‑52 в тумане зацепился за дерево, разбился, и все летевшие в нем погибли…»

* * *

В первые дни октября Грушин отправил жену с сыном к своей сестре в Котлас, где жена должна была оставить сына и уехать в Куйбышев. Там в те дни начинало работу в эвакуации конструкторское бюро Ильюшина. Теперь, после того как Гр‑1 отправили в Пермь, Грушин мог подумать и о себе. В тот последний вечер в Москве ему долго пришлось идти пешком на институтскую квартиру по улицам – метро работало лишь до восьми часов, после чего оно вновь через час открывалось, чтобы начать свою вторую жизнь, жизнь главного бомбоубежища столицы.

Больше часа хрустели под его ногами осколки от разорвавшихся зенитных снарядов, которыми были усеяны московские улицы, привлекая внимание к Грушину многочисленных патрулей, без конца интересовавшихся его документами. В тот вечер Грушин встретился совсем с другой Москвой, совсем непохожей на ту предвоенную, где он жил и разрабатывал свои первые самолеты.

Москва, ставшая осенью 1941 года прифронтовым городом, стояла суровая и грозная, затемненная и тихая. Первым делом бросались в глаза окна домов, оклеенные бумажными крестами, которые при бомбежках позволяли обезопасить людей от стеклянных осколков. Неотъемлемой частью Москвы стали и многочисленные баррикады из мешков с песком на окраинах, пулеметные амбразуры в стенах домов, металлические надолбы и «ежи». Все это готовилось вступить в тяжелый бой с врагом. Вечерами город погружался в полный мрак, и с каждым часом он все более пустел – москвичи уходили, уезжали, улетали на восток…

С каждым днем это становилось все труднее – немцы все ближе подходили к Москве и далекие взрывы артиллерийских снарядов на линии фронта доносились все отчетливей. 15 октября наркомат приказал безоговорочно покинуть Москву всем главным авиаконструкторам – слишком велика была угроза прорыва в город немецких войск.

В то самое тяжелое для обороны столицы время Грушин получил категорический приказ покинуть Москву. Однако вместе с работниками одного из авиационных КБ он смог добраться на самолете только до Казани, а потом… Ничего попутного из Казани в Пермь – ни поезда, ни самолета – в ближайшие дни не предвиделось.

Единственной надеждой в тот момент оказался небольшой пароход, на котором и пришлось Грушину продолжить свое путешествие. Медленно, зачастую в сплошном осеннем тумане, но все‑таки к Перми продвигалось это невзрачное судно, сначала по родной для Грушина Волге, а затем по Каме. На пароходе Грушин повстречался с одним из «своих» харьковчан – Белостоцким. Тот, как оказалось, отстал от поезда и так же, как и Грушин, решил воспользоваться пароходом. Поначалу у них, как и у других пассажиров, оказавшихся в таком же положении, еще была какая‑то еда, были чай и кипяток в буфете, было и что выменять на еду на пристанях во время частых остановок парохода. Но со временем это становилось все труднее, закончились и продукты в буфете. Тем временем навигация подошла к концу – в начале ноября на Каме стал появляться первый лед, становившийся с каждым днем все более прочным. До Перми дойти пароходу так и не удалось…

В нескольких десятках километров от цели пароход остановился и теперь уже до весны – дальше для него пути не было, река покрылась сплошным льдом. Отсюда добираться до Перми предстояло на местных поездах или же на случайных попутных машинах.

…Когда Грушин и Белостоцкий, заметно похудевшие и небритые, появились в один из ноябрьских вечеров в Перми, в квартире уже устроившегося со своей семьей В. М. Лиходея, узнать их можно было только по голосам. Но на следующий день Грушин включился в активную работу.

* * *

Сборочный цех эвакуированного Харьковского авиазавода разместили в Перми в небольшом, едва приспособленном под производственное помещение, ангаре моторостроительного завода № 19. Для производства самолетов была приспособлена и значительная часть вспомогательных производств этого предприятия, складские помещения. Прибывшие из Харькова работники разместились в наскоро построенных возле завода бараках и в ближайших деревнях.

Вместе с харьковчанами на одной территории разместили и долгопрудненский завод № 207, на котором перед войной также наладили выпуск Су‑2. Этот завод был эвакуирован в Пермь вместе с КБ, которое возглавлял С. А. Кочеригин. Эвакуировали в Пермь еще ряд предприятий авиапромышленности, включая опытный завод и конструкторское бюро П. О. Сухого, которое вновь оказалось рядом с производством своего детища – Су‑2.

К тому моменту, когда Грушин добрался до Перми, выпуск Су‑2 уже начался – были использованы вывезенные из Харькова и Долгопрудного заделы. Благодаря тому что 19‑й завод, выпускавший моторы М‑82, был буквально под боком, Су‑2 оснащали этими, значительно более мощными моторами воздушного охлаждения. В результате летные данные Су‑2 заметно возросли. Более мощным стало и вооружение: на самолетах устанавливали по десять пусковых установок реактивных снарядов. Ближний бомбардировщик явился своего рода небесной «катюшей». Однако производство Су‑2 продолжалось недолго.

Сложившаяся к ноябрю 1941 года тяжелейшая обстановка на фронтах привела к необходимости максимально возможного сокращения как типов самолетов, находившихся в производстве, так и требуемого для них оборудования. 19 ноября ГКО было принято постановление о прекращении в Перми производства Су‑2 и начале подготовки к серийному производству двухместного штурмовика Ил‑2 с мотором М‑82. В отличие от уже изготавливаемого серийно Ил‑2 с мотором АМ‑38 новый штурмовик еще только проходил испытания.

В течение нескольких дней дирекцией 135‑го завода была скомплектована группа из конструкторов и технологов, которые под руководством Грушина должны были вылететь в Куйбышев на завод № 18, где изготавливались Ил‑2, для ознакомления с производством и получения необходимой технической документации на новый вариант самолета. Но из‑за непогоды делегация смогла вылететь из Перми только 2 декабря.

«Когда на куйбышевском заводе все задействованные службы начали готовить техническую документацию, – вспоминал В. М. Лиходей, – мы в общих чертах ознакомились с конструктивными особенностями самолета Ил‑2. Через несколько дней мы поехали в КБ Ильюшина, которое было размещено в городе. Здесь каждый познакомился с руководством соответствующих конструкторских групп, с которыми в дальнейшей нашей работе нам предстояло иметь контакты. Петр Дмитриевич получил от Ильюшина доверенность на решение технических вопросов при производстве самолетов Ил‑2. Успешно выполнив свою миссию, мы 25 декабря загрузили Ли‑2 технической документацией, которая нам нужна была в первую очередь, и были готовы улетать в Пермь. Но, как назло, в тот день разразилась пурга, и вылет не состоялся…»

В своих воспоминаниях В. М. Лиходей не рассказал о поистине драматических событиях, которыми были наполнены те декабрьские дни работы Куйбышевского авиазавода. В этих событиях харьковчанам не довелось сыграть какой‑либо роли, но будет неправильным не дать здесь место воспоминаниям другого очевидца работы завода № 18 в те дни – работника этого завода, инженера П. Козлова:

«Декабрь 1941‑го. В еще не достроенных цехах авиазавода идет установка оборудования. Неожиданно над головой раздался рев мотора. Люди кинулись к окнам, дверям – все хотели сами видеть чудо: первый Ил‑2, собранный после эвакуации завода на новую площадку, летел над холодными цехами. Этим полетом 10 декабря 1941 г. летчик‑испытатель Евгений Ломакин провозгласил возобновление работы для фронта.

Сборщиков самолетов не зря тогда называли героями тыла. Они из агрегатов и узлов, взятых с собой при эвакуации, сумели до начала работы заготовительных цехов собрать и сдать первый штурмовик, подготовить к сдаче еще несколько боевых машин. Работали в исключительно трудных условиях. Цех не отапливался, крыша еще закрыта не полностью, а морозы порой достигали 30 и больше градусов. За металл голой рукой не берись – „прилипнет“. В рукавицах же сборщику многое делать просто невозможно.

Выручали печки из железных бочек. Нагреет сборщик гаечные ключи и другие инструменты, нахватает тепла под одежду и – к самолету. Работает до тех пор, пока станет невмоготу.

Постепенно вступали в строй заготовительные цеха. Ширился ручеек частей, узлов, агрегатов, поступающих в главный сборочный цех… Никто не скрывал радости. Мы искренне считали, что можем гордиться сделанным. Ведь „илы“ с маркой завода № 18 не поднимались в воздух из‑за эвакуации всего 35 дней. У некоторых руководителей и рабочих появилось даже удовлетворение сделанным в столь короткое время.

И вдруг, ночью 23 декабря 1941 г., на завод пришла правительственная телеграмма, подписанная Сталиным. В ней были суровые слова. „Вы подвели нашу страну и нашу Красную Армию… Самолеты Ил‑2 нужны нашей Красной Армии теперь как воздух, как хлеб… Если 18 завод думает отбрехнуться от страны, давая по одному Ил‑2 в день, то жестоко ошибается и понесет за это кару… Требую, чтобы выпускали побольше Илов“.

Директор завода М. Б. Шенкман, главный инженер Н. Д. Вострое, начальник производства А. А. Белянский и парторг ЦК П. М. Федоренко той же ночью созвали начальников цехов и отделов, секретарей цеховых парторганизаций. Прочли телеграмму. Контраст между бытовавшим в коллективе восприятием заводских дел и оценкой их от имени правительства И. В. Сталиным был разительным.

Затянувшуюся паузу, как помню, прервал Белянский.

– Да, товарищи, наш коллектив проделал очень большую и трудную работу. По меркам мирного времени мы совершили чуть ли не подвиг. Но сейчас, когда идет жесточайшая война, от нас требуется значительно больше. Именно поэтому так резок тон телеграммы».

Для улетевших 27 декабря в Пермь харьковчан известие об оценке работы 18‑го завода Сталиным также произвело впечатление разорвавшейся бомбы и немало способствовало самому серьезному отношению к полученному ими заданию – началу работ по подготовке к выпуску Ил‑2.

«Весь следующий день после прилета из Куйбышева конструкторы разбирали привезенные нами два комплекта чертежей самолета Ил‑2 и оснастки, – вспоминал В. М. Лиходей. – Служба завода, подчиненная единому плану работ по подготовке производства, заработала с большим напряжением. Раньше 22–23 часов мы домой не уходили. В начале января к Петру Дмитриевичу приехала его семья. Его жена Зинаида Захаровна сталаработать в группе прочности ОКБ завода, которая была переключена на работу по самолету Ил‑2».

* * *

Отправленный в октябре из ЛИИ Гр‑1 прибыл в Пермь только в конце года. Очень долгим и непростым оказался тот земной путь для грушинского истребителя – побывал он и в Архангельске, и в Вологде. За это время, в результате неоднократных «набегов», самолет был основательно поврежден – исчезли остекление кабины (прекрасный материал для изготовления рукояток ножей), резина с колес шасси (и ей в военное время находилось немало применений), некоторые приборы из кабины… После такой дороги необходимо было самолет дефектовать и вновь проводить сборочные работы, но времени для этого уже не оставалось…

Да, в иной, более спокойной, обстановке истребитель Гр‑1 имел бы определенные шансы пойти в серию, в войска. Эту же участь разделили и испытывавшиеся в годы войны, но также не дошедшие до фронта поликарповский А и микояновский ДИС. Выбирать в той войне, с ее непростой арифметикой, не приходилось – в первую очередь выпускались самолеты, без которых фронт был не в состоянии обойтись, самолеты, которые ему были необходимы «как воздух, как хлеб».

А тем временем в стране продолжалась реорганизация военной промышленности, уменьшалось количество конструкторских коллективов. В их число одним из первых попало эвакуированное в Пермь КБ С. А. Кочеригина, ликвидированное в ноябре 1941 года. Большинство конструкторов из этой организации перешли к Грушину Но и грушинскому КБ работать оставалось недолго. Сразу после Нового года стало ясно, что для производства в Перми Ил‑2 мощностей эвакуированных туда авиационных заводов и КБ совершенно недостаточно. Заканчивался и задел деталей для Су‑2.

24 января 1942 года было подписано Постановление Государственного комитета обороны (высшего на тот момент органа власти в стране) о закрытии Харьковского авиационного завода.

На следующий день руководящий состав 135‑го завода был собран в дирекции, где и объявили о расформировании завода и откомандировании его сотрудников в Москву для работы на вновь организованных 23‑м и 30‑м заводах.

Конечно, Грушин встретил это решение без энтузиазма. Понять можно было все – война, необходима концентрация усилий всей страны. Но как смириться с тем, что, достигнув в своем деле заметных успехов, вдруг получаешь от судьбы подобный удар. И как важно в этот момент для него было не упасть духом, не опустить руки, видя, как его единомышленники, соратники, – те, кто еще вчера были готовы выполнить любое поручение, проработать любую самую свежую идею, переходят на другие заводы, в другие КБ.

Конечно, Грушин понимал, что его труд не пропадет напрасно – он принесет пользу другим КБ и другим заводам. А ведь за десять дней до этого Постановления ему исполнилось только тридцать шесть лет.

Безусловно, среди качеств, столь необходимых для создателя, творца новой техники, мужество должно стоять на одном из первых мест. Мужество отстаивать избранный путь, мужество противостоять неудачам.

* * *

Решение организационных вопросов, связанных с ликвидацией завода и конструкторского бюро, затянулось почти на полгода. Только в июне 1942 года Грушин вернулся в Москву для отчета и сдачи дел. Вместе с собой он взял в Москву четверых «харьковчан», на чью помощь и поддержку он рассчитывал: руководителя группы вооружения Владимира Лиходея, проектировщика Анатолия Рябоконя, инженера группы общих видов Мартынова и бухгалтера КБ Самойленко.

По прибытии в Москву Грушину предстояло отчитаться в наркомате о работе своего КБ, и здесь совершенно неожиданный поворот принял его харьковский эксперимент с хозрасчетом. Этот эксперимент, как оказалось, совершенно не вписывался в строгие бухгалтерские рамки деятельности среднестатистического КБ. По мнению главного бухгалтера наркомата, подобный хозрасчет имел полное право на судебные последствия.

– В связи с чем у работников вашего конструкторского бюро оказались сверхвысокие зарплаты и премии? – таким был его вопрос.

Все доводы харьковчан, что именно такая система оплаты и позволила почти вдвое ускорить работы над новым самолетом, не принимались. Но уже назревавшая эпопея с бухгалтерской отчетностью харьковского КБ внезапно прервалась.

В начале июля Грушин был вызван на прием к Г. М. Маленкову, который совершенно неожиданно предложил ему работать в аппарате ЦК партии заведующим авиационным отделом.

Этот отдел только еще начинал создаваться, что, как показали последующие события, явилось чрезвычайно важной и своевременной мерой. Маленков обрисовал перед Грушиным основные направления его будущей деятельности в этой должности. Предполагалось, что она будет в основном связана с оказанием помощи в массовом выпуске авиационными заводами их продукции, в преодолении «узких» мест, которые не могут быть осилены самими работниками авиапромышленности. Предполагалось, что полномочия работников этого отдела ЦК будут такими, что они смогут обратиться к кому угодно, минуя наркомов, непосредственно в парторганизации, напрямую к тому или иному коммунисту, в том числе и к Сталину.

Грушин попытался убедить Маленкова в том, что он не имеет необходимых наклонностей к подобной, в общем‑то аппаратной, работе, говорил о своем желании заняться конструкторской деятельностью. Однако с его возражениями Маленков не согласился и предложил Грушину заполнить все необходимые для работы в ЦК анкеты. Как человек, прекрасно понимавший, что такое партийная дисциплина, Грушин, взяв чистые бланки анкет, отправился заполнять их к себе домой.

Однако придя на следующий день в приемную Маленкова с заполненными анкетами, Грушин узнал о том, что ситуация для него резко изменилась и предстоит ему вовсе не аппаратная работа, а нечто совсем другое. В тот день, 15 июля 1942 года, Грушин был назначен заместителем Семена Алексеевича Лавочкина, главного конструктора горьковского авиационного завода № 21.

Поворот был действительно неожиданным. Ведь в то время подобные карьерные броски уже в предложенных назначениях были крайне редкими и обычно оказывались связанными с событиями весьма неординарными.

О том, что такое событие все же имело место, однажды рассказал В. М. Лиходей:

«Работавший заместителем наркома авиационной промышленности и пользовавшийся к тому же особым расположением Сталина, А. С. Яковлев, узнав о предполагающемся назначении Трушина в аппарат ЦК, не теряя времени, пошел к Маленкову и сумел его убедить отказаться от уже практически принятого решения. Свое предложение Яковлев мотивировал тем, что конструктору Лавочкину, новый истребитель которого (ЛаГГ‑5) только что был испытан и должен был запускаться в серию, требовался опытный и энергичный заместитель по серии с целью максимального ускорения выпуска этого крайне необходимого для фронта самолета. И именно такой человек как Грушин, как никто другой, подходит для этой работы, и поэтому его нельзя забирать в аппарат ЦК».

Наверное, не только это являлось истинной причиной подобного и в общем‑то незаурядного по тем временам поступка Яковлева. Ведь с деловой хваткой Грушина, способного отстаивать интересы дела и доходить до самого высокого руководства в непростых ситуациях, он столкнулся еще перед войной, в случае с мотором для его истребителя. Так или иначе, Яковлев, находившийся в курсе всех проблем авиапромышленности, добился своего, а что за этим стояло или могло стоять – теперь ответа на этот вопрос уже не будет. Во всяком случае, непосредственные участники тех событий его уже не дадут…

Итак, при назначении Грушина в Горький ему была поставлена совершенно конкретная задача – в кратчайший срок, используя все имеющиеся возможности, максимально ускорить запуск в серийное производство нового истребителя Лавочкина с двигателем воздушного охлаждения М‑82. С этим двигателем Грушин познакомился еще во время серийного выпуска Су‑2 в Перми. И это, по‑видимому, также могло быть одним из доводов Яковлева в разговоре с Маленковым.

Для того чтобы стала более ясной обстановка, в которой предстояло работать Грушину, следует немного рассказать о той ситуации, в которой оказались КБ С. А. Лавочкина и завод № 21 к лету 1942 года.

* * *

В 1940 году 21‑й завод стал головным по выпуску самолетов‑истребителей ЛаГГ‑3. Однако к началу 1942 года и КБ, и завод оказались в весьма трудном положении. Серийные ЛаГГи заметно уступали немецким «мессершмиттам», с которыми, как правило, и приходилось сражаться нашим летчикам. Основное недовольство летчиков вызывало отставание ЛаГГов от «мессершмиттов» в скорости, а также сложность в их пилотировании. Конечно, подобные оценки можно было оспаривать, тем более что в руках опытных летчиков ЛаГГ‑3 показывал себя весьма грозным оружием. Многих привлекала и его живучесть. Бывало, что самолет возвращался на аэродром с десятками пробоин. Но опытных и хорошо подготовленных летчиков было, конечно, не так много – их потери в первые месяцы войны были столь велики, что в бой приходилось выпускать даже тех, у кого не только опыт, но и летная подготовка были совершенно недостаточными для борьбы с врагом на равных. Молодых пилотов (17–18 лет!) готовили по ускоренной программе. В этих условиях все надежды летчиков были обращены на то, чтобы получить самолеты, которые превосходили бы по всем статьям немецкие.

Попытки, которые предпринимались в КБ Лавочкина в целях радикального усовершенствования ЛаГГ‑3, видимого успеха не приносили. А письма с фронта о «сложном в пилотировании» самолете, которые направлялись в соответствующие инстанции, требовали принятия неотложных мер. В этой ситуации в декабре 1941 года появилось Постановление ГКО, в соответствии с которым серийное производство ЛаГГ‑3 прекращалось на новосибирском заводе № 153, а взамен должен был начаться выпуск истребителей Як‑7. Одновременно производство ЛаГГ‑3 должно было прекратиться и на 21‑м заводе. Однако нарком авиапромышленности Шахурин добился отсрочки в реализации этого решения на несколько месяцев. Речь, безусловно, не шла о том, что Лавочкина в наркомате поддерживали более, чем того требовала сложившаяся ситуация. Но после прекращения в конце 1941 года выпуска МиГов и значительного снижения производства ЛаГГов (в случае передачи 21‑го завода для производства Як‑7 ЛаГГи выпускались бы только на авиазаводе в Тбилиси) монопольное положение в советской истребительной авиации заняли бы различные типы «Яков». Для условий военного времени подобная монополизация могла обернуться массой непредсказуемых последствий. Хотя бы по той причине, что «Яки», несмотря на то что это были отличные боевые самолеты, в то же время, как и любой образец боевой техники, были далеко не идеальными машинами и также имели массу проблем и недостатков. Именно это прекрасно понимали в наркомате, отстаивая работу Лавочкина по совершенствованию ЛаГГов.

Впоследствии нарком авиапромышленности А. И. Шахурин вспоминал о Лавочкине:

«Лавочкин был очень скромным человеком. Даже о делах, о которых надо было кричать, он говорил всегда очень ровным тихим голосом. Очень культурный, очень воспитанный человек, всем своим видом заставлявший уважать себя…»

Но в ситуации, которая сложилась для него зимой 1942 года, требовалось нечто совершенно иное…

Работы по радикальной модернизации ЛаГГ‑3 были начаты под руководством Лавочкина еще в конце 1941 года, когда стала ясна бесперспективность продолжения незначительных улучшений этого самолета. Ситуация с ЛаГГом могла кардинально измениться лишь с установкой на нем нового, более мощного мотора. Однако единственным мотором, на который тогда могли ориентироваться самолетчики, был М‑82 конструкции А. Д. Швецова (в 1944 году он получит обозначение АШ‑82) – звездообразный, двухрядный, воздушного охлаждения. Но замена относительно «тонкого» мотора М‑105 (стоявшего на ЛаГГ‑3) плохо вписывающимся в самолет‑истребитель из‑за своего круглого «лба» М‑82 оказалась трудной задачей.

Решение ее появилось зимой 1942 года, когда один из заместителей Лавочкина – Семен Михайлович Алексеев – нашел простой и эффективный способ компенсировать появление на самолете «большого лба» – с боков фюзеляжа ЛаГГа требовалось установить «ложные борта». Благодаря этому значительно повысилось аэродинамическое качество самолета, а переделки требовались минимальные. Такой самолет мог встать на конвейер при сохранении большинства технологических процессов изготовления ЛаГГ‑3.

Получившийся таким способом самолет ЛаГГ‑3 М‑82 (ЛаГГ‑5) в конце марта 1942 года был вывезен на аэродром, и заводской летчик Григорий Мищенко совершил на нем первый полет. Новый самолет принес и новые проблемы, поскольку летал ЛаГГ‑5 поначалу плохо. Не славился высокой надежностью и М‑82. Работа с этим двигателем первое время была сложной, а иногда и просто опасной. В те дни казалось, что все было против разработчиков нового самолета – и его недоведенность, и конструкторские ошибки, и технологические дефекты.

Наиболее сложной проблемой для самолетчиков стал быстрый перегрев двигателя – почти в полтора раза более мощного, чем М‑105. Но с решением этой проблемы они сражались уже не в одиночку. На помощь лавочкинцам из Перми срочно приехала группа специалистов моторного КБ А. Д. Швецова под руководством Анатолия Ивановича Валединского. В те напряженные дни они оказали неоценимую помощь в избавлении нового самолета от недостатков, связанных с мотором. Ведь, кроме всего прочего, с появлением этого самолета и запуском его в серию могла бы быть снята и проблема использования швецовских двигателей. Эти моторы, выпускавшиеся 19‑м заводом в значительных количествах, после завершения выпуска Су‑2 в советской авиации не использовались. Для военных лет подобное положение дел было недопустимым расточительством, а перепрофилировать 19‑й завод на производство двигателей других типов в военное время было невозможно. Так и шли в самые тяжелые военные месяцы сотни новых моторов на склад… На этот «непорядок» постоянно обращал внимание Сталин, требуя от авиационного наркомата принятия соответствующих мер.

Тем временем шаг за шагом ЛаГГ‑5 начал избавляться от своих детских болезней, приводя в восторг как своих создателей, так и случайных свидетелей его полетов, хотя времени на «обычную» доводку самолета уже не оставалось. 8 апреля в наркомате был подписан приказ о переводе 21‑го завода на выпуск Як‑7, и в Горьком начали разворачивать работу представители яковлевской фирмы. В свою очередь, работникам КБ Лавочкина предстояло заняться решением проблем, связанных с переездом на новое место работы, в Тбилиси.

Информация о впечатляющих результатах, достигнутых Лавочкиным, попала в наркомат одновременно с выпуском приказа о переводе его КБ в Тбилиси. И буквально вдогонку первому приказу подготовили второй – о проведении совместных государственных испытаний нового самолета. На испытания отводилось 5 дней. И хотя времени на испытания из‑за устранения ряда недостатков потребовалось в несколько раз больше, их результат удовлетворил всех. Немедленно после окончания государственных испытаний Лавочкина с отчетом вызвали в Москву, где 19 мая он был принят Сталиным. В его кабинете и состоялось принятие решения о немедленном запуске ЛаГГ‑5 в серию на 21‑м заводе. А вскоре при поддержке Шахурина было принято решение и о возвращении из Тбилиси в Горький конструкторского коллектива Лавочкина.

* * *

Именно в эти дни и получил свое назначение Грушин. Напутствуя его на работу в Горький, к Лавочкину, в наркомате сказали:

«Одной из особенностей вашей работы будет то, что главный конструктор и некоторые его замы беспартийные. Правда, беспартийность эта не является следствием каких‑либо убеждений, скорее это связано с недоработками их партийной организации. Но люди там, безусловно, одаренные, увлеченные своим делом».

Прибыв в Горький, Грушин первым делом встретился с Лавочкиным и достаточно подробно рассказал ему о тех целях и задачах, которые поставили перед ним. Нельзя сказать, что Лавочкин был очень обрадован назначению Грушина – были у него и свои кандидатуры для подобной работы. От работников харьковского КБ, часть из которых перешла после его ликвидации на работу на 21‑й завод, Лавочкин знал о стремлении Грушина к непосредственному участию в конструкторских проработках, в поисках наиболее рациональных решений. К тому же руководство работой специалиста, равного ему самому как по уровню знаний и опыта, так и по мастерству организатора, могло очень скоро обернуться для Лавочкина весьма серьезными последствиями. Ведь ни для кого не было секретом, что роль, которую отвели Грушину в Москве, в чем‑то сродни роли комиссара на фронте. Но уже после первой встречи Лавочкин понял, что в Москве все‑таки не ошиблись и именно такой человек, как Грушин, с его организаторской хваткой, умением улаживать самые непростые дела на любых уровнях и сможет помочь выйти на широкую дорогу его новому самолету.

Да и Грушин прекрасно понимал всю щекотливость своего положения. Да, он горел желанием во что бы то ни стало выполнить полученное задание. Но знал он и о том немалом количестве недостатков нового самолета, с которыми ему теперь предстояло каждодневно сталкиваться. На устранение их в обычных условиях потребовались бы еще многие месяцы работы. Их же ни у кого не было. Надеяться на чудо, что они не проявятся в боях, не приходилось, и надо было готовиться к рекламациям от военных, письмам с фронта, звонкам из наркомата, из Кремля.

В другое время над всем этим Грушину довелось бы немало поразмышлять, продумать до мелочей свое поведение в подобной ситуации. Но шла война, для которой все эти размышления ничего не значили – она просто требовала для себя в большом количестве самые лучшие самолеты.

Обстановка, с которой довелось столкнуться на горьковском заводе Грушину, была исключительно сложной – повторное развертывание на заводе серийного выпуска истребителей Лавочкина, отсутствие многих основных специалистов, работавших здесь ранее (часть из них не возвратилась из уже обжитого и далекого от фронта Тбилиси). Не стоит забывать и о том, что квалифицированные рабочие здесь, как и на любом другом военном заводе в годы войны, составляли в лучшем случае одну треть. Вторая треть обычно состояла из наскоро обученных членов семей эвакуированных с занятых немцами территорий, главным образом женщин, остальные же были 14‑17‑летними подростками‑«фабзайчатами», окончившими в первые военные месяцы фабрично‑заводские училища. Конечно, эти мальчишки и девчонки днем работали, стараясь избежать в своей работе брака. В ночную же смену им приходилось совсем туго. Стоя на деревянных ящиках, без которых до станка им было не дотянуться, и покачиваясь от дремоты, они порой не выдерживали и засыпали, склонив голову на станок. И все это было необходимо учитывать, предпринимая меры по развертыванию серийного производства нового самолета.

Из своего харьковского опыта Грушин прекрасно знал, что такое крупносерийное производство самолетов. Прежде всего, серийный авиационный завод должен быть единым организмом, в котором все составные части связаны между собой непрерывным и строго регламентированным технологическим процессом. Начало этого производственного потока в заготовительных цехах, там, где создаются детали для будущего самолета. В свою очередь, каждой детали присущи свой ручеек и свой маршрут. И такой ручеек вьется от одного станка к другому, от одной операции к другой, пока заготовка не получит право называться деталью. В этом потоке ручейки сливаются в ручьи и реки, детали превращаются в узлы и агрегаты, в элементы конструкции самолета. Самый главный поток – сборка, но и здесь он еще не заканчивается. Последний рубеж для самолета на заводе – заводской аэродром, откуда он уходит в жизнь.

Создать и наладить подобный поток чрезвычайно трудно. В то же время очень легко его нарушить, сбить с ритма. Брак при изготовлении всего лишь одной из тысяч деталей или задержка в поставке с другого завода одного из готовых агрегатов, одного из видов требуемых материалов, внедрение в производство какого‑либо изменения конструкции или технологии – все это способно остановить поток производства. Вслед за этим образуется затор от стекающихся на сборку деталей и узлов. Работы на сборке, конечно, не прекращаются, но ведутся уже с отступлением от установленной технологии, с учетом того, что среди тысяч деталей на самолете будет стоять одна бракованная, которую потом необходимо заменить нормальной.

Полностью избежать подобных сбоев в ходе войны, как, впрочем, и в мирное время, не удавалось ни одному заводу. Объявлялся аврал, и к месту «прорыва» немедленно стягивались лучшие силы, самые светлые умы из КБ и производства. И никто из привлекавшихся к этим работам специалистов до тех пор не покидал завод, пока не удавалось вскрыть причину возникших проблем, внедрить в производство новые, более эффективные приемы и способы изготовления.

В ходе войны нередко организацию подобных авральных работ на авиазаводах брал в свои руки заместитель наркома Петр Васильевич Дементьев. В те дни, когда он приезжал на сбившийся с ритма серийный завод, его можно было видеть в любое время суток в цехах, на тех участках, где шел брак и где требовалась срочная помощь со стороны наркомата. Его блестящие организаторские способности, богатейший опыт в налаживании сложнейших производственных процессов великолепно сочетались с кипучей энергией и удивительной работоспособностью, позволяли быстро находить в сложном заводском механизме отстающее звено и выводить завод из прорыва.

Собственно, именно таким, перманентно авральным процессом являлся весь процесс внедрения любого нового самолета в серийное производство. Ведь новый тип самолета, даже сохраняющий в себе массу преемственных черт от предыдущей модели, это не только новая конструкция, новое оборудование и вооружение. Это и новая технология производства, более высокие требования к качеству изготовляемой продукции. В процессе перехода серийного завода на новый тип самолета требуется перестройка всех цехов и служб предприятия, во многом заново создается система кооперации со смежниками.

Неимоверные трудности переживает в это время и КБ‑разработчик нового самолета. В исключительно жесткие сроки готовятся тысячи рабочих чертежей, с учетом всех дополнений и изменений, которые вносились в конструкцию опытного образца. Ведь многие изменения в процессе испытаний нередко делаются в спешке, по эскизам или даже без них, «по месту», по устным указаниям конструкторов, в надежде на то, что их в дальнейшем удастся как следует оформить.

На следующий день после своего приезда на 21‑й завод Грушин прошел по его цехам, которым после всех происшедших здесь перемен предстояло в течение считанных недель стать четко действующим производственным организмом. А к вечеру на специально проведенном собрании партийного актива завода он сообщил о поставленных задачах, о том значении, которое придается новому самолету руководством страны.

То, каким образом летом 1942 года удалось наладить серийный выпуск новых истребителей, стало одной из ярчайших страниц войны.

* * *

Первые десять новых ЛаГГов были изготовлены из незаконченных ЛаГГ‑3, и уже в августе 1942 года их передали для проведения войсковых испытаний. Проблем у Ла‑5 (а именно так стал называться новый самолет с сентября 1942 года) военные летчики насчитали немало. Недостатки нового самолета уже с первых дней проявили себя в боевых условиях.

Так, в акте по результатам войсковых испытаний самолета, а они продолжались с 20 августа по 13 сентября 1942 года, было указано на то, что Ла‑5, несмотря на все принятые меры, значительно уступает по своей скорости последним модификациям немецких истребителей. А это позволяло вести на нем только оборонительный воздушный бой – то есть, не атаковать врага, его бомбардировщики, а только отбиваться от прикрывавших эти бомбовозы истребителей. Отмечалось военными летчиками и то, что управление самолетом крайне затруднено для летчиков невысокой квалификации. Снижали боевые возможности Ла‑5 и недоведенность его винтомоторной установки, крайне высокая температура в кабине летчика.

Выявленные дефекты требовалось срочно устранить. И, конечно, в этих условиях весьма пригодились опыт и способности Грушина, который на протяжении почти десяти лет решал вопросы разработки и изготовления самолетов в самых различных условиях – от весьма далекой от совершенства производственной базы МАИ до соответствовавшего всем требованиям того времени завода в Харькове.

Уже в ноябре 1942 года был сформирован первый полк, вооруженный Ла‑5, который вылетел к Сталинграду и принял участие в воздушных боях над Волгой в самый критический момент той великой битвы. Этим самолетам довелось немало потрудиться, обеспечивая прикрытие с воздуха невиданной доселе военной операции по окружению немецких войск и, в конечном счете, способствуя успеху Красной армии в Сталинградской битве. За 18 дней боев в небе над Волгой первые Ла‑5 сбили 20 и повредили 10 немецких самолетов.

А 5 декабря, в очередную годовщину принятия Конституции, 21‑й завод отрапортовал о начале поточного производства Ла‑5.

«Принципиален и въедлив, обязателен и точен… Не терпит приблизительных решений, прирожденный расчетчик. В этого человека я верю. Он видит и чувствует машину не по отдельным узлам, а в комплексе», – такую характеристику дал в то время Грушину Лавочкин.

Работа Грушина в те военные месяцы была высоко оценена. В июне 1943 года за успешное выполнение поставленной перед ним задачи по организации выпуска Ла‑5 он был награжден орденом Ленина. Правда, эту награду он получал уже в Москве, поскольку с 18 мая 1943 года работал главным инженером авиационного завода № 381.

В то время, помимо дел чисто производственных и инженерных, Грушину приходилось часто выезжать на фронт. Там ему довелось принимать участие в формировании первых подразделений «свободных охотников». Подобная форма ведения боевых действий в воздухе, заключавшаяся в активном поиске воздушных и наземных целей за линией фронта, тогда – в начале 1943 года – еще только начинала доказывать свою жизнеспособность после появления на фронте достаточного количества истребителей и летчиков, способных на равных соперничать в небе с врагом.

И не было для Грушина в те дни черты, разделяющей заводские цеха и прифронтовые аэродромы. Грушин был частым гостем в строевых частях – организовывал работу заводских ремонтных бригад. Их задача заключалась в максимально быстром устранении заводских неполадок, проведении конструктивных доработок. Обычно на это требовались месяцы. Теперь же, в случае появления с какого‑либо участка фронта сообщений о проблемах с Ла‑5, туда немедленно выезжала заводская бригада, оснащенная всем необходимым, и кочевала от аэродрома к аэродрому, устраняя дефекты, с которыми не могли справиться в частях самостоятельно. Участие в этом деле постоянно убеждало Грушина в том, что удобство или неудобство техники в эксплуатации – не простые слова, а чьи‑то отмороженные руки и изрезанные в кровь пальцы…

В те месяцы Грушину часто доводилось работать буквально рука об руку, с П. В. Дементьевым. И каждая встреча с этим человеком делала Грушина все более опытным руководителем, получавшим тяжелые, но необходимые уроки организаторского мастерства. Благодарность за эти уроки Грушин сохранил к Дементьеву на всю свою долгую жизнь и не раз в дальнейшем вспоминал добрым словом своего наставника и учителя по военным годам. Однажды, находясь уже на склоне лет, Грушин рассказал своим подчиненным об одном из наиболее суровых уроков, который был преподан им обоим:

«Дементьев был не только выдающимся руководителем и яркой самобытной личностью, но и просто умным человеком. Мне таких доводилось встречать нечасто. Он не обладал каким‑то сверхъестественным авиационным образованием, но сумел быстро накопить необходимые знания и опыт. В результате он свободно ориентировался в сложнейших вопросах авиационной науки и техники. И решения, которые он порой принимал, удивляли не только меня, но и многих других своей глубиной и продуманностью. На всю жизнь мне врезались в память события мая‑июня 1943 года. Я тогда уже вернулся в Москву из Горького налаживать выпуск Ла‑5 на 381‑м заводе. Именно в те дни с фронта пришли тревожные вести о проблемах, возникавших с отслоением краски на „Яковлевых“ и „Лавочкиных“. А им в скором времени предстояло вступить в бой с немецкими самолетами на Курской дуге. Помнится, только в одной из воздушных армий по причине производственного брака тогда вышли из строя 11 Ла‑5. Созданная по горячим следам комиссия выяснила, что причиной некачественного изготовления истребителей стала высокая шероховатость поверхности самолетов. А это, в свою очередь, было вызвано нарушениями в технологии изготовления и некачественной покраской. В общем‑то, это были издержки военного времени. В результате краска на самолетах вздувалась и отслаивалась. Виновные, конечно, были найдены, и меры к ним были приняты самые крутые, вплоть до расстрела тех, кто оказался „крайним“ в этой истории. Дементьева вызвали „на ковер“ к Сталину. Петр Васильевич прекрасно знал, что и ему также светила перспектива оказаться в числе „крайних“. Но он нашел очень удачный выход из этой ситуации. У Сталина, когда тучи уже начали сгущаться над его головой, он, к удивлению многих находившихся в кабинете, спросил:

– Сколько времени у нас есть, чтобы привести в порядок самолеты на фронmax?

– Две недели! – внимательно посмотрев в глаза Дементьеву, ответил Сталин.

В тот же день Дементьев собрал всех находившихся в Москве руководителей предприятий, выпускавших истребители, на совещание и обязал нас сформировать для работы на фронтовых аэродромах бригады маляров из женщин. Мы даже не сразу поняли, что скрывалось за этой неожиданной инициативой, и ему пришлось разъяснять свою мысль.

– Как вы не понимаете! Это же фронт, десятки здоровых мужиков дом аэродроме месяцами не видели женщин. Да они за одни „красивые глаза“ создадут вашим работницам все необходимые условия да еще помогут всем, чем нужно. И вашим женщинам придется только их инструктировать, объяснять, что и как исправлять.

Расчет Дементьева оказался верен и подтвердился в считаные дни. На всех аэродромах, куда были направлены заводские маляры, и летчики, и все наземные службы не только помогали, но и сами взялись за исправление заводских дефектов. Боеспособность истребителей была восстановлена».

* * *

До середины 1943 года 381‑й завод ничем выдающимся себя проявить не успел. Биография этого предприятия началась летом 1940 года, когда в пригороде Ленинграда развернулось строительство большого авиационного комплекса и началась организация двух авиационных заводов – № 380 и № 381. Головным был определен завод № 381, и на нем предполагалось освоить выпуск самолетов‑штурмовиков Ил‑2. Директором завода был назначен Т. X. Филимончук, главным конструктором – В. Н. Бугайский. Изготовление бронекорпусов для штурмовиков планировалось наладить на Кировском и Ижорском заводах. Дело продвигалось быстро – уже весной 1941 года первый собранный в Ленинграде Ил‑2 поднялся в воздух. К началу войны число выпущенных здесь штурмовиков составило несколько десятков.

Сразу после начала войны оба новых завода получили приказ об эвакуации – на Урал, в Нижний Тагил, на территорию Уралвагонзавода. Здесь заводы были объединены в один – 381‑й, оборудование которого разместили в цехах, где изготавливались танки. Лишь цех для сборки самолетов был в срочном порядке построен заново. Директором нового завода назначили В. И. Журавлева. Однако значительных успехов в выпуске штурмовиков эвакуированному заводу достичь не удалось – на фоне десятков тысяч штурмовиков, выпускавшихся другими заводами, количество изготовленных в Нижнем Тагиле Ил‑2 было крайне невелико.

7 октября 1942 года заводу была поставлена задача подготовить выпуск истребителей Ла‑5. А весной 1943 года завод перевели из Нижнего Тагила в Москву, объединив с заводом № 81. Здесь же в августе 1943 года был организован филиал ОКБ‑21 под руководством С. М. Алексеева.

Работа на 381‑м заводе во многом повторяла ту, которой Грушину приходилось заниматься в Горьком. Серийный выпуск самолетов не был местом для серьезных конструкторских работ и исследований. Однако задачи, требовавшие для своего решения его конструкторского таланта, для Грушина находились всегда.

Одной из них стала доводка фонаря кабины для обеспечения его аварийного сбрасывания.

У фонарей первых серий Ла‑5 был один, но весьма существенный недостаток – их сдвижная часть часто заклинивала и не позволяла летчику при необходимости покинуть подбитый самолет. Естественно, что летчики, вскоре встретившиеся с подобным недостатком, во избежание критической ситуации старались фонарь кабины не закрывать. А это на десяток‑другой километров снижало скорость полета. И вот под руководством Грушина на 381‑м заводе этот узел доработали, и в дальнейшем с фонарем Ла‑5 подобных проблем не возникало.

Занимался Грушин и вопросами улучшения герметизации кабины самолета, в частности от попадавшего в нее горячего воздуха от двигателя. На первых сериях Ла‑5 температура в кабине летчика при полете на максимальной скорости была буквально африканской – достигала 60 градусов. В таком «микроклимате» даже подошвы кирзовых сапог спекались и трескались после десятка полетов. Естественно, что воевать в таких условиях непросто. Меры, которые были предприняты по герметизации кабины, позволили несколько снизить эту величину, сделать ее более приемлемой для летчиков.

Весной 1944 года в серию, в том числе и на заводе № 381, пошел новый истребитель Лавочкина – Ла‑7, ставший одним из лучших самолетов советской авиации в годы войны. Для этого самолета на 381‑м заводе был также выполнен ряд работ по улучшению его конструкции. Так, Ла‑7 завода № 381 первыми были оснащены тремя пушками Б‑20 и мягкими топливными баками. Среди других мероприятий, проведенных на 381‑м заводе под руководством Грушина, также следует выделить установку на самолете всасывающих пылезащитных фильтров, увеличивавших срок службы мотора, а также установку некоторых элементов для автоматического управления режимом его работы.

А. А. Лебединский вспоминал:

«Кроме серийного выпуска Ла‑5 и Ла‑7 на 381 – м заводе выполнялись работы по оснащению транспортных самолетов Ли‑2 бомбодержателями. Как правило, к вечеру прилетало 5–7 самолетов, которые маскировались среди деревьев на противоположной стороне аэродрома. В течение суток их дооборудовали и отправляли на фронт. Бывало иной раз, что самолеты задерживались с вылетом из‑за того, что не было необходимых деталей. А в это время садилась очередная партия Ли‑2. И это обрушивалось на завод, и в первую очередь, на голову Петра Дмитриевича».

За образцовое выполнение работ по выпуску в годы войны боевой авиационной техники П. Д. Грушин в июле 1945 года был награжден вторым орденом Ленина.

Работа главным инженером серийного завода дала Грушину многое. Не случайно, став в дальнейшем генеральным конструктором ОКБ‑2 и МКБ «Факел», он будет в обязательном порядке направлять каждого молодого специалиста, пришедшего в его КБ, поработать в течение некоторого времени на производстве.

«Инженер никогда не станет полноценным конструктором, если он не представляет себе, как, в каких условиях его чертеж будет становиться металлом; он поймет это, только поработав на производстве», – таким с того времени стало его кредо. При всех плюсах и минусах подобной практики она во многом позволяла сформировать техническое мировоззрение молодого инженера, быстро включить его в сложный и многоплановый процесс создания новой техники.

Глава 5. «Мирное» время

О первых послевоенных годах Грушина лучше всего говорят записи в его трудовой книжке. Несмотря на их краткость за ними можно увидеть многое…

Первая сделанная в ней послевоенная запись гласит, что ее владелец с 3 июня по 4 октября 1946 года временно исполнял обязанности директора завода № 381.

Еще в конце 1944 года из Горького в Москву переехала основная часть КБ С. А. Лавочкина. Соединившись с работавшим здесь филиалом, конструкторское бюро получило новое задание, связанное с разработкой реактивной техники. Исследования в этой области Лавочкин начал с установки на его истребители реактивных ускорителей различных типов – ракетных, пульсирующих, прямоточных. А вскоре в его КБ начались работы и над первым самолетом с турбореактивным двигателем, получившим обозначение Ла‑150. К концу лета 1945 года в КБ были подготовлены все необходимые чертежи, и на 381‑м заводе началась его постройка.

К тому времени производство Ла‑7 на заводе значительно сократилось, и по планам руководства авиапромышленности 381‑й завод предстояло переориентировать на выпуск реактивной техники. Летом 1945 года сюда передали заказ на изготовление малой серии (из десяти самолетов) созданного в КБ А. И. Микояна истребителя И‑250 с комбинированной двигательной установкой. Здесь же должно было начаться изготовление опытных образцов Ла‑150, выпустить первый из которых намечалось на 1 ноября 1945 года. Дальнейшими планами на заводе предусматривалось начать с июня 1946 года серийный выпуск немецкого реактивного истребителя «Мессершмитт‑262».

Однако все сроки по выпуску здесь реактивных самолетов оказались сорванными, а планы нереализованными. 381‑й завод, создававшийся в годы войны как предприятие, технологически настроенное на выпуск деревянных самолетов (каковыми собственно и являлись Ла‑5 и Ла‑7), в 1945 году не имел никакого оборудования для производства реактивных цельнометаллических самолетов. Надежды руководства авиапромышленности в основном были связаны с прибытием на 381‑й завод металлообрабатывающего оборудования и станков из Германии. С этой целью демонтировалось и отправлялось в Москву оборудование авиазаводов Хейнкеля, находившихся в Ростоке. Но дело продвигалось медленно.

26 ноября 1945 года руководители завода Журавлев и Грушин были вызваны в наркомат на совещание с участием заместителей наркома Дементьева, Воронина и Яковлева, главных конструкторов Лавочкина и Микояна, на котором рассмотрели положение дел с выпуском новых самолетов на 381‑м заводе. Для всех была очевидна нереальность поставленных сроков. Но «наверху» требовали мобилизовать все силы для решения стоящих проблем, и в изданном через два дня приказе П. В. Дементьев за срыв «важнейшего задания наркома поставил на вид» директору завода, главному инженеру и начальнику производства.

Однако «накачки» помогали мало, и первый Ла‑150 для статических испытаний завод смог выпустить лишь весной 1946 года, а серию из восьми И‑250 закончили к октябрю 1946 года. Но уже к весне 1946 года отношение к реактивной технике у руководства страны значительно изменилось. В марте – апреле 1946 года за невнимание к ней сняли с должностей и репрессировали целую группу руководителей авиапромышленности и ВВС во главе с наркомом А. И. Шахуриным и главкомом А. А. Новиковым. В апреле на 381‑м заводе побывали представители Госконтроля, а в мае начала работать комиссия под руководством начальника Главной инспекции по качеству В. К. Коккинаки, которая должна была расследовать причины срыва задания по выпуску опытной серии самолетов И‑250. В итоге от занимаемых должностей отстранили директора завода и начальника ОТК, а получивший строгий выговор Грушин был назначен временно исполняющим обязанности директора завода.

* * *

18 августа 1946 года жителям Москвы, проживавшим вдоль Волоколамского шоссе, казалось, что все московские трамваи пошли по одному 21‑му маршруту – к деревне Щукино. Там из набитых битком вагонов буквально вываливались пассажиры и, не мешкая, по асфальтированной улице направлялись вниз, к наведенной через канал Москва – Волга понтонной переправе. Дальше путь людской реки лежал на летное поле Тушинского аэродрома, смотреть на воздушный парад.

Грушин с женой и сыном добрались от своей квартиры на «Аэропорте» до канала на личном транспорте – небольшом артиллерийском тягаче «Бантаме». Эту машину, попавшую в страну из Америки по ленд‑лизу, Грушин приобрел сразу же после войны. Но подъехать на ней к аэродрому не удалось. Вся Москва, казалось, собралась в тот день на воздушный праздник. На крышах окружавших летное поле деревенских изб и дачных домиков сидели тысячи мальчишек, жадно наблюдавших за проносящимися над летным полем волнами самолетов.

В воздухе разворачивались самые настоящие воздушные бои, с дымом и шумом выстрелов. Свое искусство показывали мастера воздушного пилотажа, парашютисты, планеристы. Но изюминкой подобных парадов всегда был показ новейшей авиационной техники.

Грушин знал, что сегодня руководству страны впервые покажут в полете реактивные самолеты. И действительно, ближе к концу парада над летным полем низко пронеслись истребители МиГ‑9 и Як‑15, самолеты невиданной прежде формы, полет которых сопровождался резким свистящим звуком.

Лавочкин в соревновании создателей реактивных истребителей отставал, но было что показать и ему. И вот наполненный страстью голос диктора, перекрывший гремящий из репродукторов авиационный марш «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», объявил: «К аэродрому приближается новый экспериментальный самолет конструкции Семена Алексеевича Лавочкина!»

Действительно, со стороны Красногорска почти беззвучно появился самолет, летевший на небольшой высоте. Внешне он ничем не отличался от привычных поршневых истребителей. Но над центром летного поля из его хвоста вырвался грохочущий огненный факел, скорость самолета стала стремительно нарастать, и он, оглушая окрестности, свечой взмыл вверх и исчез из поля зрения…

Однако столь эффектно показанный на параде самолет Лавочкина 120Р для широкого использования не подходил. Установленный на нем жидкостный ракетный двигатель лишь на несколько минут мог сделать самолет «реактивным». Все остальное время полета ракетный двигатель представлял собой лишь мертвый груз.

Ла‑150 к показу в Тушино опоздал, хотя еще 1 августа министерство дало разрешение на его первый полет. Подготовка самолета на аэродроме затянулась, и лишь 11 сентября «150‑й» впервые поднялся в воздух. Но уже на следующий день постановлением правительства было предписано к параду 7 ноября построить, а ВВС принять, облетать и продемонстрировать в небе над Красной площадью малые серии первых реактивных самолетов.

Для коллективов Микояна и Яковлева задача была вполне понятной, несмотря на всю ее сложность. Во всяком случае, созданные ими МиГ‑9 и Як‑15 уже совершили десятки полетов. В биографии Ла‑150 был лишь один полет. Тем не менее все три типа самолетов были признаны годными для подготовки к параду. А сроки, отпущенные для этой работы, даже по военным меркам были сжаты в десятки раз. На долю 381‑го завода в этой гонке выпала лишь передача в Химки, на 301‑й завод, куда переехало КБ Лавочкина, изготовленных в течение года трех самолетов и деталей для сборки еще двух Ла‑150…

* * *

Осенью 1946 года в судьбе Грушина произошел крутой поворот с обозначенного, казалось бы, в предвоенные и военные годы магистрального пути. Как это произошло? Люди, особенно такого масштаба, как Грушин, мало принадлежали себе, своим желаниям. Их судьба, а значит и место работы, во многом определялось множеством самых разнородных факторов, причем далеко не всегда объективных…

Конечно, опыт, приобретенный Грушиным за предшествовавшие годы в работе главным конструктором, руководителем производства, был бесценным, но тем не менее с октября 1946 года для него наступил период ожидания новой работы. А пока в его трудовую книжку каллиграфическим почерком вносились все новые и новые записи:

– с 5 октября 1946 года по 1 февраля 1947 года находился в распоряжении министра авиационной промышленности СССР;

– с 1 февраля 1947 года принят на должность ведущего инженера в Бюро новой техники (БНТ) Министерства авиационной промышленности СССР.

За первой из записей скрывалось то, что Грушин занимался подготовкой к организации опытно‑конструкторского бюро на Харьковском авиационном заводе. Этот завод был возрожден после войны на основе вывезенного из Германии оборудования, и на нем постепенно налаживался выпуск самолетов. Рассматривался вопрос и о возрождении в Харькове конструкторского бюро. Для формирования портфеля заказов будущей организации Грушин самостоятельно подготовил предложения по ряду перспективных работ, среди которых было и предложение по разработке легкого вертолета. Однако возрождение харьковского КБ не состоялось. Когда это стало окончательно ясно, Грушин перешел на работу в «бюро непризнанных талантов» – так для многих из тех, кто здесь работал, расшифровывалась аббревиатура БНТ. В этой организации, подчинявшейся непосредственно Министерству авиационной промышленности, занимались изучением конструкций зарубежных самолетов, составлением их технических описаний и сравнением с отечественными самолетами. Работы выполнялись в значительной степени на основе трофейных немецких материалов, которые в БНТ переводились и анализировались.

Безусловно, для такой работы требовались люди, хорошо знавшие отечественную и иностранную авиационную технику, поэтому штат БНТ постоянно пополнялся главными конструкторами и организаторами производства самолетов. Здесь в разное время работали Н. И. Камов, С. А. Кочеригин, М. М. Пашинин, В. Б. Шавров, Б. И. Черановский. Несколько месяцев проработал здесь и Грушин, после чего в его трудовой книжке была сделана следующая запись:

– 23 мая 1947 года зачислен в аппарат Комитета № 2 при Совете Министров СССР на должность начальника сектора.

В то время страна начинала все более интенсивно наверстывать упущенное в годы войны в развитии реактивной и ракетной техники. Центром этой работы тогда стал возглавляемый Г. М. Маленковым комитет № 2 при Совете Министров, называвшийся также Специальным комитетом по реактивной технике, на который были возложены функции по организации тотального обследования оккупированных зон Германии. На выполнение этой задачи было направлено около двух тысяч специалистов разного уровня, полностью переориентировали все разведывательные органы армии. В подчинение Спецкомитету были переданы особые следственные бригады НКВД и большое количество специализированных разведгрупп. Представители Спецкомитета забирали в Германии все – каждый лист технической документации, инструкции и наставления, испытательные стенды и специализированные станки, контрольное и измерительное оборудование, готовые образцы, заготовки, сырье и даже тару, если она содержала какую‑либо маркировку или надписи. Вывозились в страну и черновики, и даже использованные листы копирки. Только представители Минавиапрома собрали тогда в Германии около четырех тысяч научных трудов и более ста тысяч чертежей по самолетам и авиадвигателям.

Полученные в первые послевоенные годы результаты потрясли даже видавших всякое в годы войны «железных» наркомов: Германия менее чем за десять лет сумела создать отдельную отрасль промышленности. В нее входили научные институты и исследовательские центры, химические заводы, полигоны и опытные стенды, конструкторские бюро и промышленные предприятия – все это было нацелено на работы по созданию реактивной и ракетной техники. В этих работах принимали участие десятки тысяч специалистов самого различного профиля и уровня. Параллельно с получением результатов ими был накоплен огромный багаж теоретических и практических знаний и навыков, найдены решения огромного количества вопросов в технологии и организации производства. Именно немецкие ученые и конструкторы на этой базе создали первые реально «летающие» баллистические ракеты и самолеты‑снаряды, успели довести до летных испытаний первые в мире противосамолетные управляемые ракеты (зенитные и авиационные), первые противотанковые ракеты и управляемые бомбы. Но воспользоваться плодами своего подавляющего превосходства в этих направлениях Германии не удалось. Страна проиграла войну, и все ее заслуги стали трофеями для победителей.

Наверное, лишь тогда, когда жизнь человека подходит к концу, он может сказать: какие годы были для него самыми непростыми, самыми сложными. Однако теперь, когда Грушина уже нет рядом с нами, мы почти уверены, что те два послевоенных года были для него именно такими.

Да, не раз Грушина вызывали в ЦК партии, в министерство, подолгу доверительно беседовали, просили подумать о некоторых интересных предложениях, касающихся нового места работы для него. Однако серьезного назначения Грушин после таких разговоров не получал, продолжая заниматься вопросами организации разработки новой техники. Частые, но кратковременные поездки из Москвы в командировки, рабочие встречи со специалистами, текучка… Грушин не любил впоследствии вспоминать те годы.

– Пришлось поработать чиновником… – так он характеризовал свою деятельность в то время.

Грушин – чиновник? Невероятно странное сочетание. Впрочем, не стоит спешить со скоропалительными выводами. Умный и грамотный чиновник, занимаясь самым рутинным делом, получает возможность неограниченно расширять свой кругозор, конечно же, если в нем бьется творческая жилка.

В те годы в подобное положение попал не только Грушин – десятки талантливых и энергичных конструкторов, организаторов производства, закаленных войной, после нее оказались не у дел. Они, конечно, занимали определенные, зачастую высокие посты, однако той работы, которая требовала бы от них максимальной отдачи, позволяла реализовать свои возможности, им не поручалось.

Работа в Спецкомитете для Грушина, несмотря ни на что, имела и свои положительные стороны. Он стал значительно лучше представлять себе эту «кухню», лучше узнал и то, как составить нужную бумагу, с кем и как ее быстрее согласовывать, на кого выйти… Лучше он узнал и законы той аппаратной жизни, в которой нельзя было «высовываться» или лезть напролом.

* * *

Желание вернуться в авиацию, заняться разработкой самолетов не оставляло Грушина. Однако ситуация в стране этому не благоприятствовала. Наоборот, закрывались даже известные авиационные КБ – В. М. Мясищева, П. О. Сухого… В этой обстановке Грушин решил вернуться в МАИ.

10 сентября 1948 года по направлению районного комитета партии Ленинградского района Москвы Грушина перевели в МАИ, где он первоначально был назначен на должность старшего преподавателя. Но уже через месяц, 7 октября, Грушин был назначен исполняющим обязанности декана самолетостроительного факультета.

До Грушина деканом самолетостроительного факультета работал известный авиаконструктор В. М. Мясищев, оказавшийся в схожей с ним ситуации после закрытия в феврале 1946 года его КБ. В сентябре 1948 года Мясищева освободили от должности декана МАИ. Об этом эпизоде в жизни Мясищева в книге Давида Гая «Небесное притяжение» написано так:

«Формальным поводом для этого послужило нарушение штатного расписания – преподавателей на факультете много, а нагрузка небольшая. Истинная же причина коренилась в ином. В спорах с профессорами Мясищев твердо следовал своей линии, что и как преподносить студентам. Споры не только не родили истину, но и повлекли за собой конфликт».

В дальнейшем ветераны факультета вспоминали, что причина конфликта заключалась в излишней категоричности Мясищева, неприятии чужого мнения, попытках разрешать возникавшие разногласия «командными» методами, что, как правило, не принимается общественностью вузов.

Письмо о направлении П. Д. Грушина на работу в МАИ

Выписка из приказа о назначении П. Д. Грушина исполняющим обязанности декана факультета № 1 МАИ

Таким образом, обстановка на факультете, которая осталась после Мясищева, была непростой, и здесь как нельзя кстати оказались все деловые и человеческие качества Грушина. Свой твердый и решительный характер новый декан проявил уже при первом выступлении перед студентами‑самолетчиками. Привыкшие к весьма спокойному и интеллигентному Мясищеву многие с весьма неприятным холодком восприняли недвусмысленные предупреждения Грушина:

– Факультет не должен иметь отстающих. Необходимо в самые сжатые сроки ликвидировать задолженности за предыдущую сессию…

С самых первых дней на посту декана Грушин показал, что его слова не расходятся с делами: он нашел время повстречаться в своем кабинете с каждым из «должников». Выяснив, что и почему, он либо давал время на исправление, либо в институте становилось одним студентом меньше. Подобный подход многими студентами был, конечно, воспринят с неодобрением. Однако постепенно дела на факультете с успеваемостью налаживались. Значительно уменьшилось количество жалоб преподавателей на студентов, да и хороших оценок у тех стало больше.

Вернувшись к преподавательской работе, Грушин читал лекции нечасто, в основном для студентов‑двигателистов, которым также были необходимы знания о конструкции самолетов. Максимум времени у него отнимали дела, весьма далекие от педагогики, – развитие и совершенствование учебной базы факультета, его лабораторий, кафедр, поиск и выбивание для них средств. Доводилось Грушину заниматься и делами студенческого научного общества и даже делами факультетского ансамбля песни и пляски, созданного в те годы для участия в студенческих фестивалях в пику легендарному «Телевизору» маевцев‑радиотехников. А свои отпуска он по‑прежнему посвящал самым заветным увлечениям.

«В 1950 году настала пора нашего очередного летнего отпуска, – вспоминал А. А. Лебединский. – После настойчивой агитации Петром Дмитриевичем мы согласились провести отпуск „вдали от шума городского“. Наша компания укомплектовалась из трех семей: Петр Дмитриевич с Зинаидой Захаровной и сыном Александром, главный механик завода Извеков с женой и сыном и я с сыном. Опять по „генеральному плану“ Петра Дмитриевича мы организовали сбор информации и выехали за Рязань, нареку, находившуюся вдали от населенных пунктов. Остановились, разбив лагерь под стогом сена, почти на границе Мещеры.

Жили мы как отшельники, сталкиваясь со всеми положенными в подобных ситуациях трудностями. Но дичь в этих краях была непуганой, а река была рядом. Каждое утро охотники уходили на промысел, а мы готовили на костре завтрак из пойманной накануне рыбы. Иногда мы с Зинаидой Захаровной отвозили муку в ближайшую деревню, находившуюся в 6 километрах за рекой, и привозили обратно хлеб и другие продукты. К нам наведывались пастухи, приносили мед и молоко. Под конец отпуска Зинаиде Захаровне начинали надоедать хозяйственные заботы, но Петр Дмитриевич был в восторге от подобного образа жизни и был готов прожить так еще месяц. Так или иначе мы вернулись домой посвежевшими и с удовольствием вкусили комфорт городской жизни.

На следующий год поездка была повторена с учетом опыта и неудач первой. Все опять началось с „генерального плана“ задолго до начала отпуска. В доме не было другой темы, кроме как о предстоящей поездке. Петр Дмитриевич так расписывал нашу предстоящую жизнь, что даже уговорил Зинаиду Захаровну повторить подобный отпуск. С мая месяца мы начали подготовку, приобрели три палатки, примусы и керогаз, чтобы не заниматься приготовлением пищи на костре. Обзавелись достаточным количеством кухонного инвентаря под руководством окончательно „сдавшейся“ Зинаиды Захаровны. По проекту Петра Дмитриевича была построена складная лодка, которую можно было перевозить в багажнике. Опять были сети и бредни. Но самое главное началось накануне отпуска: куда ехать? Старое место большинством потенциальных „дикарей“ было отвергнуто, хотя там и была превосходная охота. Петр Дмитриевич был вынужден согласиться, и началась „баталия“ с привлечением всех подмосковных авторитетов, каждый из которых предлагал неописуемо превосходное место.

В конце концов сошлись на варианте поездки за станцию Сасово, у небольшой реки на заливных лугах, вдали от цивилизации. Разбили лагерь на излучине реки, и все пошло по заведенному плану. Вечером ставили сети поперек реки. Утром охотники уходили на охоту, а мы из сетей доставали улов на завтрак. Днем женщины обрабатывали дичь, а мы занимались рыбной ловлей. На этих заливных лугах при спаде весенней воды образовывались во впадинах маленькие озерца, в которых оставалась рыба. Со временем вода высыхала, и рыба к концу лета погибала. Так что можно было без зазрения совести ловить рыбу своеобразным способом: на краю озерца вбивали кол и закрепляли конец бредня, а второй цепляли к машине и объезжая озерцо буквально „вычерпывали“ его. Так как озерца были мелкие, то улов обычно составлял одно‑полтора ведра, который всей компанией обрабатывали в течение оставшегося дня.

Впечатления от этого отпуска остались самые радужные, и появилось много желающих составить нам компанию в следующий сезон».

* * *

Движется время, а с ним появляются и новые приказы по институту и новые записи в уже знакомой нам трудовой книжке Грушина:

– утвержден в должности и. о. профессора по кафедре конструкции и проектирования самолетов (приказ по МАИ от 01.12.1948 г. № 1374/уч);

– присвоено звание профессора (аттестат МПР № 10610 от 19.05.1949 г.);

– зачислен на должность профессора по кафедре конструкции и проектирования самолетов (приказ по МАИ от 13.05.1949 г.);

– утвержден деканом самолетостроительного факультета (приказ по Министерству высшего образования СССР от 15.07.1949 г. № 432/к и приказ по МАИ от 26.07.1949 г. № 758/уч);

– возложены обязанности ВРИО заместителя директора МАИ по научной работе (приказ по Минвузу СССР от 15.07.1949 г. № 1/к и приказ по МАИ от 04.01.1950 г. № 16/уч), освобожден приказом по МАИ от 24.08.1950 г. № 716/уч.

Выписка из приказа о занесении П. Д. Грушина на Доску почета МАИ

Приказ о возложении на П. Д. Грушина временного исполнения обязанностей заместителя директора по научной работе МАИ

Недолго проработал П. Д. Грушин в МАИ, но свой заметный след в истории института он оставил. За эти годы ему семь раз объявлялась благодарность в приказах по институту и трижды его отмечали на Доске Почета МАИ.

Несомненно, что профессор Грушин достиг бы в МАИ значительно большего. Но жизнь вновь вывела его на магистральную дорогу конструктора и руководителя, создателя новейшей техники…

Глава 6. Предыстория

Летом 1934 года, когда «Сталь‑МАИ» еще только готовился к переезду на Ходынку, Грушину попался на глаза июльский номер журнала «Социалистическая реконструкция и наука». Здесь его внимание привлекла небольшая заметка о планах создания новой системы противовоздушной обороны для французской столицы.

«Во Франции рассматривается проект постройки в Париже башни высотой в 2000 м, предназначенной для противовоздушной обороны столицы. Проект разработан крупным специалистом по железобетону инженером Досье совместно с известным архитектором Фор‑Дюжари. Авторы исходили из того, что действие зенитной артиллерии против высоко‑летящих бомбардировщиков незначительно, а истребители находятся в невыгодном положении, так как до встречи с противником должны набрать высоту. Было бы чрезвычайно важно поставить артиллерию и средства наблюдения в более выгодные условия и иметь возможность выпускать в воздух большое количество истребителей сразу же на той примерно высоте, на какой подойдут к городу эскадрильи противника. Башня Досье удовлетворяет всем этим требованиям и, кроме того, делает артиллерию и авиацию обороны почти неуязвимыми для газовых атак противника.

Башня представляет собой железобетонный усеченный конус высотой в 2000 м, диаметром основания 210 ми верхним диаметром 40 м. На высоте 600,1300 и 1800 м вокруг башни идут три горизонтальные кольцевидные платформы шириной по 150 м каждая. С этих платформ в любой момент и в любом направлении могут вылететь стоящие на них самолеты. Платформы прикрыты конусообразными железобетонными крышами вышиной в 200 и 300 метров, защищающими их от бомб.

Пространство под крышами, над главными платформами разделено на этажи, где расположены орудия, служба наблюдения, прожекторы, казармы, склады, лазареты, метеорологические станции, ремонтные мастерские и т. п. В основании башни находится электростанция, обслуживающая все механизированные установки башни. Внутри башни устроены лифты для людей, самолетов, орудий и прочего и на крайний случай спиральный спуск. Расчеты показывают, что башня с успехом сможет противостоять давлению ветра, отдаче орудий и действию одностороннего освещения солнцем».

Эта заметка и сегодня кочует по журнальным разделам, повествуя о технических курьезах прошлого, и, как и десятилетия назад, буквально дух захватывает от описания подобной «вавилонской башни». Через двадцать лет Грушин вспомнит об этих строчках, когда его жизнь сделает крутой зигзаг, переведя его – конструктора‑самолетчика – в число создателей фантастических по своим замыслам средств борьбы с самолетами, средств, которые, как и все на этом свете, имели свою историю.

* * *

В начале осени 1918 года неподалеку от французской столицы, там, где Сена делает изгиб, напоминающий тот, что находится в центре Парижа, началось грандиозное и в то же время непонятное строительство. Привлеченные сюда тысячи рабочих и солдат, а также жители окрестных городков и селений занялись возведением деревянных построек, прокладкой никуда не ведущих железнодорожных путей, монтажом недолговечных каркасов, которые обтягивались раскрашенными тканями. Инженеры и рабочие устанавливали какие‑то искрящие механизмы, электрические лампы, которые давали при работе тусклый мерцающий свет…

К ноябрю все было уже готово – рядом с замаскированным настоящим Парижем вырос ложный. В ночное время он как бы специально выдавал себя притемненными огнями заводов и вокзалов, искрами паровозных труб и трамваев.

Какая же сила заставила французов перед самым концом Первой мировой войны заняться подобной мистификацией? Оказалось, что их вынудили к этому систематические налеты на Париж немецких самолетов‑бомбардировщиков и дирижаблей. Если днем их атаки успешно отражали французские летчики на своих истребителях, то ночью положение кардинально изменялось. Париж, несмотря на все старания его затемнить и замаскировать, оказывался беззащитным перед немецкими бомбами. Оттого и торопились французы с этим строительством. Проверить же, насколько уменьшилось количество упавших на Париж бомб с появлением его ложного собрата, французам не удалось – срок его готовности совпал с окончанием войны.

Да, с появлением боевых самолетов многое потеряло свою неуязвимость – отныне для воюющих государств появилась еще одна проблема – как обезопасить свои войска, города, заводы, население от ударов с воздуха.

Первые средства для отражения воздушных налетов ненамного отстали от самолетов. Центральное место среди них заняли специальные артиллерийские орудия, получившие название зенитных, пулеметные установки. В борьбу с первыми бомбовозами вступили и самолеты‑истребители. Военные специалисты пытались приспособить для этого и другие средства.

Так, еще перед Первой мировой войной в России были предприняты попытки использовать для борьбы с воздушным противником неуправляемые ракеты. Первые стрельбы ими по летательным аппаратам (в их роли выступили воздушные шары) были предприняты в 1909 году около города Сестрорецка. Правда, результаты оказались весьма разочаровывающими. Как было отмечено в соответствующих отчетах: «от продолжения обстреливания воздушных шаров ракетами пришлось отказаться совсем, ввиду выяснившейся во время пусков почти заведомой бесцельности такого обстреливания – поскольку при медленном полете ракет и малой меткости их бросания нельзя рассчитывать хотя бы приблизительно бросить ракеты вблизи шаров при их движении». Нечто подобное пытались проделывать во время Первой мировой войны и французы, обстреливая ракетами немецкие дирижабли. Но результативность этих попыток также оказалась невысокой.

Спустя два десятилетия быстрый прогресс авиации привел к появлению в наиболее развитых странах нового поколения боевых самолетов – бомбардировщиков, истребителей, разведчиков. Они качественно превосходили по своим возможностям все, что до того времени знала мировая авиация. Новые самолеты могли совершать длительные полеты в любую погоду, в любое время суток. Появились и соответствующие военные теории, которые гласили, что успех грядущих войн будет решать только авиация и, в первую очередь, бомбардировочная. Их авторы – американец Митчел, итальянец Дуэ и англичанин Фаулер – не скупились на дифирамбы авиации. Ведь противопоставить что‑либо одновременным налетам сотен бомбардировщиков в те годы не могла ни одна страна. А проектов и прожектов для организации подобного отпора было немало. Как та же самая «вавилонская башня» в Париже. Но многие специалисты подходили к этой проблеме с куда большей серьезностью, прекрасно понимая, что наравне с совершенствованием уже опробованных необходимо создание принципиально новых технических средств для борьбы с самолетами, включая системы их обнаружения, определения точных координат. И, конечно, эта задача требовала создания более эффективных средств поражения самолетов, не зависящих от погоды и времени суток. В этой ситуации внимание разработчиков зенитного оружия вновь привлекли ракеты.

В 1920‑е годы появился целый ряд проектов зенитных средств, использовавших ракеты в качестве средства поражения самолетов. Большинство из этих проектов отличало то, что применяемые ракеты должны были управляться в полете и каким‑либо образом наводиться на летящий самолет противника, например с помощью луча прожектора.

Так, в одном из первых проектов, предложенном русским инженером А. Г. Овиженем, предусматривалось освещение цели прожектором, имеющим кольцевой луч. Запускаемая по самолету ракета должна была удерживаться внутри неосвещенной части получающегося светового кольца. Для этого она снабжалась фотоэлементами, которые реагировали на попадавший на них свет. Соответственно при выходе ракеты из светового кольца ее аппаратурой должен был вырабатываться специальный сигнал, приводивший в движение механизмы, которые, управляя рулями ракеты, возвращали бы ее внутрь кольца. Если при этом луч прожектора постоянно направлялся на цель («сопровождал» цель), то такая ракета должна была ее поразить. Похожий проект появился в 1925 году и в Европе. В нем предусматривалось, что ракета должна была двигаться в сплошном луче прожектора, направленном на цель.

Использование в качестве средства для управления полетом ракеты луча прожектора, конечно же, значительно ограничивало возможности подобной системы, позволяя ей действовать только в ночное время и в хорошую погоду. Но в двадцатые годы иных технических средств наведения просто не было, а имевшиеся ракеты, оснащенные пороховыми двигателями, для использования в подобных целях совершенно не годились. Первые ракеты, которые обладали необходимыми характеристиками и могли бы использоваться в качестве средства борьбы с самолетами, появились лишь спустя десять – пятнадцать лет. В двадцатые же годы общий уровень развития ракетной техники еще только начинал подниматься благодаря работам ее энтузиастов, а в некоторых странах и государственных организаций. Одновременно разрабатывались первые и пока еще примитивные устройства для автоматического управления полетом ракет.

Первыми в этом деле оказались австрийские специалисты, которые еще в 1928 году провели эксперименты с управляемыми по радио почтовыми ракетами, предназначенными для быстрой доставки писем в горные районы.

Определенный прогресс был достигнут и в совершенствовании самих ракет. Для их двигателей использовали более эффективное жидкое топливо. Пионером его практического применения стал американский ученый Роберт Годдард. Опираясь на проведенные им научные эксперименты, 16 марта 1926 года он осуществил первый запуск ракеты, работавшей на жидком топливе. В этом полете ракета достигла высоты 55 м и скорости 27 м/с. Несколько позже Годдард запустил ракету, превысившую в полете скорость звука, разработал гироскопические приборы управления полетом, применил газовые рули для стабилизации ракеты на начальном участке ее полета.

В Европе первый пуск ракеты, использующей жидкое топливо, состоялся в Германии 14 марта 1931 года. Этой работой руководил немецкий ученый Винклер.

Но наибольшего размаха работы по созданию ракетной техники в те годы достигли в СССР, где в ряде государственных организаций (прежде всего в московской ГИРД и ленинградской ГДЛ) начались исследовательские и экспериментальные работы, велось непосредственное конструирование ракет и решались многочисленные вопросы по поиску и обоснованию их наиболее рациональных схем, выбору основных характеристик, исследованию различных видов топлива.

Пуск первой советской ракеты ГИРД‑9, во многом аналогичной по конструкции и по характеристикам первым ракетам Годдарда и Винклера, состоялся 17 августа 1933 года. В последующие годы в СССР создали целое семейство ракет, которые обладали хорошими для того времени характеристиками. Успехи, достигнутые советскими инженерами‑ракетчиками к середине 1930‑х годов, в значительной степени способствовали привлечению внимания к ним со стороны военного руководства и соответственно ускорению работ по созданию новых, еще более совершенных образцов ракетной техники. В их числе были и первые управляемые ракеты, специально предназначенные для борьбы с самолетами, за разработку которых взялись в московском РНИИ, созданном после слияния ГДЛ и ГИРД.

Начало этих работ оказалось в какой‑то степени случайным. В то время параллельно с работами в РНИИ над крылатыми ракетами и двигательными установками на подмосковном полигоне в Софрино проводились испытания одного из вариантов небольшой неуправляемой крылатой ракеты с твердотопливным двигателем, имевшей обозначение «объект 48». Пуски этих ракет были частью исследований, проводившихся в целях выбора оптимальной аэродинамической компоновки подобных ракетных аппаратов, которая обеспечивала бы их необходимую устойчивость и управляемость полета. Однако, прежде чем удалось заставить эти ракеты летать по требуемым траекториям, «сорок восьмые» самостоятельно совершали в полете самые разнообразные, а зачастую и самые непредсказуемые маневры, приводя в ужас работников полигона.

Для ракетчиков подобные кульбиты в воздухе также не предвещали ничего хорошего, скорее наоборот. Но приехавший однажды на эти испытания один из руководителей РНИИ С. П. Королев увидел в подобных беспорядочных маневрах возможность создания для целей противовоздушной обороны «воздушной торпеды» с ракетным двигателем. Эта торпеда легко могла бы догнать и поразить любой из существовавших тогда самолетов, какими бы маневрами он от нее не уходил. Подобная разработка, по замыслу Королева, заодно помогла бы и расширить тематику института, найти новых заказчиков ракет.

При этом Королев учел и то обстоятельство, что в середине тридцатых годов в СССР уже началась активная разработка средств радиоуправления и самонаведения, которые по своим параметрам вполне подходили для ракет. За получением заказа на эту работу дело не встало, и разработка управляемой твердотопливной ракеты, предназначавшейся для использования в качестве средства поражения воздушных целей, началась. Самое активное участие в ней принимали инженеры Е. С. Щетинков, Б. В. Раушенбах, М. П. Дрязгов, С. А. Пивоваров и другие.

Задание на подобную разработку было выдано Центральной лаборатории проводной связи по согласованию с руководством ВВС и Управления связи РККА. В основу системы были положены идеи предыдущего десятилетия – на ракету планировалось установить датчики, воспринимающие отраженный от цели луч прожектора. В институте телемеханики начали разработку соответствующей системы управления полетом ракеты по этому лучу. Таким образом, в результате этих работ должен был получиться своего рода прообраз зенитного ракетного комплекса с полуактивной системой наведения. Главным недостатком, который был изначально заложен в этом проекте, было то, что данная система оружия могла действовать только в ночное время. А с учетом недостаточной чувствительности аппаратуры того периода и зависимости ее характеристик от погодных условий задача, поставленная перед разработчиками, была и вовсе не простой.

Первый вариант «воздушной торпеды», получивший обозначение «217/1», представлял собой небольшой самолет с прямым низкорасположенным крылом. Хвостовое оперение «217/1» состояло из стабилизатора, рулей высоты, киля и руля направления, а в ее цилиндрическом корпусе находился твердотопливный ракетный двигатель, работавший 3–4 с. Предполагалось, что при стартовой массе около 120 кг подобная ракета сможет достигать трехкилометровой высоты. Носовой отсек предназначался для размещения телемеханических приборов и боевой части. Запуск ракеты предусматривался со специального пускового станка, позволяющего выполнять грубое наведение на цель.

Однако первые же пуски «217/1» выявили определенные недостатки в выборе ее аэродинамической схемы. Избыточное аэродинамическое качество (маленький, а все же самолет!) и недостаточная поперечная устойчивость в полете привели к тому, что ракеты во время пусков значительно уходили в сторону от задаваемого стартовой балкой направления – до ста метров на каждый километр полета. В отчете об этих работах отмечалось: «Ввиду специфических условий и особенностей, заключающихся в том, что, преследуя подвижную цель, ракета должна быть весьма маневренной и быстро отклоняться от траектории установившегося движения в любую сторону, возникла мысль о схеме ракеты, симметричной в аэродинамическом отношении относительно продольной оси».

И на втором варианте «217/2» были установлены уже четыре крестообразно расположенных крыла малого удлинения с большой хордой (по существу это была реализация аэродинамической схемы «бесхвостка»). В результате этих переделок значительно улучшились маневренные свойства и устойчивость ракеты, что и подтвердили проведенные пуски.

В конце 1936 года первые результаты по пускам «217‑й» и испытаний ее моделей передали заказчикам, а дальше в действие вступило то, что принято называть нетехническими причинами…

Конечно, работы по «217‑м» ракетам носили ярко выраженный экспериментальный характер. Да и какой еще характер мог быть у этих работ? До какого‑либо значимого результата довели только разработку ракеты. В сложных условиях предвоенного времени все мероприятия, требовавшие значительных затрат и привлечения огромного количества специалистов, приостановили.

Да, именно такими были первые шаги в этой принципиально новой области техники. Будущие главные конструкторы ракет и руководители конструкторских коллективов еще работали простыми инженерами и механиками, испытателями и чертежниками. Многое делали своими руками, без помощи авторитетов сами искали ответы на возникавшие вопросы. И не их вина, что достигнутый к тому времени уровень развития техники еще не позволял создавать управляемые ракеты, сделать их эффективным оружием.

Но следующий шаг в разработке зенитных ракет не заставил себя ждать и был сделан уже через несколько лет в Германии.

* * *

Начало широкомасштабных налетов американских и английских бомбардировщиков на немецкие города заставили руководство Германии ускоренными темпами разрабатывать программу совершенствования средств противовоздушной обороны. Ее утвердили 1 сентября 1942 года, и в ней впервые нашло отражение то положение, что одним из важнейших средств ПВО должны были стать зенитные ракеты.

«Можно сразу вырваться вперед, если будут применяться дальние управляемые снаряды ПВО или ракеты ПВО», – такие слова были записаны в этом документе. Но грезившее другим «чудо‑оружием» руководство Германии не включило эти работы в разряд приоритетных, полагаясь на зенитные пушки и самолеты‑истребители. Однако шанс новому оружию дали. В конце 1942 года Армейский исследовательский центр Пенемюнде, где разрабатывалось немецкое ракетное оружие, в том числе и баллистическая ракета дальнего действия А‑4 («Фау‑2»), получил задание начать разработку зенитного ракетного оружия. С этой целью создали специальную группу ПВО «Норд», подчинявшуюся в техническом отношении директору исследовательского центра Вернеру фон Брауну.

Разработка нового вида оружия в Германии развернулась в двух направлениях. Первое из них – создание неуправляемых зенитных ракетных снарядов для залповой стрельбы по группам тяжелых бомбардировщиков, летящих на высоте 10–12 км. Второе – создание управляемых ракет для стрельбы по летящим на таких же высотах одиночным самолетам.

Первая из разработанных в те годы немецких ракет, представляла собой неуправляемую ракету калибром 76,2 мм с боевым зарядом в виде специальной мины. Схема ее действия выглядела очень просто. В верхней точке траектории полета открывался размещенный в ракете парашют, который извлекал мину и медленно опускал ее на тросе. При соприкосновении с тросом пролетавший самолет должен был поражаться подрывавшейся миной.

Однако каких‑либо значимых результатов от этой ракеты‑мины добиться не удалось.

Тем временем к 20 апреля 1943 года, к очередному дню рождения Гитлера, немецкими специалистами был подготовлен четырехтомный эскизный проект дальней ракеты ПВО «Вассерфаль» («Водопад»).

«Вассерфаль» представляла собой несколько уменьшенную копию баллистической «Фау‑2» – одноступенчатую, вертикально стартующую, управляемую по радио ракету. Она была оснащена жидкостным ракетным двигателем, развивавшим тягу около 8 тс при удельном импульсе около 190 с. При этом, в отличие от «Фау‑2» с ее жидким кислородом и спиртом, на ракете «Вассерфаль» в качестве компонентов топлива использовались азотная кислота и специально созданное немецкими химиками горючее «тонка». Основным достоинством этих крайне неприятных в обращении жидкостей была возможность храниться в баках ракеты в течение длительного времени, не накладывая каких‑либо ограничений на момент старта ракеты.

Характеристики «Вассерфаля» выглядели для того времени просто фантастическими: максимальная высота ее боевого применения должна была составлять 18 км (а в соответствии с расчетами в самом ближайшем будущем она могла быть доведена до 24 км). До таких высот авиация смогла добраться только через десять лет. Под стать максимальной высоте была и дальность ее действия – до 26 км (а в соответствии с теми же расчетами могла со временем достичь 50 км). Поражение настигнутой «Вассерфалем» цели должно было осуществляться с помощью боевой части, подрываемой по радиокоманде с земли.

Со временем разработчики ракеты планировали создать для нее неконтактный инфракрасный взрыватель и аппаратуру самонаведения, предназначавшуюся как для управления движением ракеты на конечном участке полета, так и для подачи команды на подрыв ее боевой части в наиболее выгодной точке траектории.

В процессе отработки «Вассерфаля» немецкими специалистами был широко использован опыт работ с «Фау‑2», а в марте 1944 года специально произвели вертикальный пуск «Фау‑2», оснащенной системой радиоуправления, предназначенной для ракеты «Вассерфаль».

Сразу же после окончания войны изучением «Вассерфаля» занялась группа советских инженеров. Был среди них и Виктор Васильевич Казанский, в дальнейшем один из ведущих работников НИИ‑88:

«„Вассерфаль“ была самой крупной из немецких зенитных ракет – примерно вдвое меньшей А‑4 и выгодно от нее отличавшейся рядом конструктивных решений, – вспоминал В. В. Казанский. – Правда, и разрабатывалась она существенно позже, да и боевое применение налагало на ее схему и конструкцию ряд совершенно новых требований, например постоянная „нулевая“ готовность к пуску, а следовательно, необходимость хранения ее на боевой позиции в полностью снаряженном состоянии. Поэтому впервые были применены высококипящие компоненты топлива. Топливо подавалось в камеру сгорания двигателя не турбонасосным агрегатом, а с помощью воздушного аккумулятора давления (ВАДа); чтобы иметь на борту ракеты воздух давлением 350 атмосфер, немцы изготовили путем штамповки и сварки из двух половин стальной шар диаметром около 800 миллиметров, прочность которого значительно повысили навивкой на него стальной проволоки в несколько слоев в горячем состоянии (подобно клубку ниток). Таким образом, предполагалось, что полностью заправленные компонентами ракеты с накачанными до 350 атмосфер ВАДами смогут находиться на пусковых столах в постоянной боевой готовности в течение длительного времени.

От ВАДа после понижающего редуктора воздушный трубопровод раздваивался и шел к бакам горючего и окислителя, входные и выходные фланцы которых были заглушены алюминиевыми мембранами со звездообразной комбинированной насечкой, что позволяло им разрываться одновременно и однообразно. Так как (в отличие от Фау‑2) „Вассерфаль“ должна была маневрировать в полете, то заборное устройство в топливных баках было выполнено свободно (как маятник) качающихся труб, укрепленных на гибких сильфонах. По выходе из баков топливо поступало в главный блок управляемых дроссельных клапанов, в задачу которого входило обеспечение безударного выхода двигателя на режим.

На боковой поверхности ракеты (примерно в центре тяжести) находились четыре небольших крестообразных трапециевидных крыла и мощные сбалансированные аэродинамические рули. Имелись и газовые графитовые рули, которые отстреливались пироболтами при достижении ракетой достаточной скорости.

В качестве боевой траектории была принята так называемая „собачья кривая“, при которой ракета должна была удерживаться оператором на прямой – оптический визир – ракета – самолет противника. Система управления была достаточно сложной, учитывая необходимость удержания ракеты на этой кривой и возможные маневры цели».

Как впоследствии стало очевидным, принятый закон наведения приводил к чрезмерно высоким перегрузкам при приближении к цели и не обеспечивал, даже теоретически, прямого попадания.

Одновременно с ракетой «Вассерфаль» проектировалось еще несколько зенитных управляемых ракет: HS‑117 «Шметтерлинк» («Бабочка») завода «Хеншель», «Рейнтохтер» («Дочь Рейна») фирмы «Рейнметалл‑Борзиг», «Энциан» («Горечавка») Обербауэрнского испытательного учреждения в Обераммергау, а также небольшая неуправляемая зенитная ракета «Тайфун».

Ракета «Тайфун», разработанная в 1944 году, предназначалась для борьбы с американскими «летающими крепостями». Существовало несколько вариантов этой ракеты, различавшихся тягой маршевого двигателя и временем его работы. Переданный в серийное производство в начале 1945 года вариант «Тайфуна» был оснащен жидкостным ракетным двигателем, работавшим на азотной кислоте и смеси бутилового эфира с анилином.

Пусковая установка для «Тайфунов», состоявшая из 60 стволов, обеспечивала запуск ракет с различным темпом. При необходимости все 60 ракет можно было запустить всего за полторы секунды. Благодаря достижению стабильной и устойчивой работы двигателя, а также эффективной стабилизации ракеты с помощью вращения в процессе испытаний в окружность диаметром 250 м на десятикилометровой высоте попадали все 60 ракет.

Другая немецкая зенитная управляемая ракета – «Шметтерлинк» – была разработана в 1944 году специалистами фирмы «Хеншель». Ее двигательная установка состояла из маршевого ЖРД и двух стартовых твердотопливных ускорителей. Запуск этой ракеты осуществлялся уже не вертикально со стартового стола (как у ракеты «Вассерфаль»), а со специальной поворотной пусковой платформы с регулируемым углом возвышения. Эффективная дальность действия ракеты «Шметтерлинк» должна была составлять 16 км, а высота – до 9 км. Боевая часть ракеты подрывалась при подлете к цели по команде неконтактного взрывателя.

Как вспоминал В. В. Казанский, интересной особенностью ракеты «Шметтерлинк» была ее система управления:

«Управлялась „Шметтерлинк“ не с помощью воздушных рулей и элеронов, а небольшими пластинками (интерцепторами), которые находились в колебательном движении. При отсутствии маневра эти колебания совершались относительно некоторой средней линии и не выходили за профиль крыльев или стабилизаторов. При необходимости совершения ракетой маневра эти колебания смещались в ту или иную сторону и создаваемое сопротивление разворачивало ракету в требуемом направлении».

В 1944 году спроектировали и управляемую по радио зенитную ракету «Энциан», предназначенную для отражения налетов групп тяжелых бомбардировщиков. Для этого на ракете установили очень мощную по тем временам боевую часть массой почти полтонны. В состав двигательной установки ракеты входили маршевый ЖРД и четыре твердотопливных ускорителя. Запуск «Энциана» предполагался с наклонной пусковой установки. Дальность полета этой ракеты, по оценкам немецких специалистов, должна была составлять 26 км, а высота полета – 14,5 км.

Ракета «Рейнтохтер» отличалась от других зенитных ракет тем, что в ее составе использовались только твердотопливные ракетные двигатели – как стартовые, так и маршевые. Это был один из козырей специалистов ее фирмы‑разработчика «Рейнметалл‑Борзиг», которые решили таким образом уйти от многочисленных трудностей, связанных с эксплуатацией в войсках жидкостных ракет.

Первоначально, в 1944 году, проходил отработку вариант ракеты R‑1, дальность полета которого достигала 16 км при максимальной высоте полета поражаемой цели до 8 км. В ходе испытаний R‑1 выявилась потребность в создании варианта ракеты с высотой стрельбы не менее 12 км, способной составить конкуренцию «Вассерфаль» и «Шметтерлинк» не только по удобству в эксплуатации, но и по основным характеристикам. В связи с этим в конце 1944 года началась разработка ракеты «Рейнтохтер» R‑3, которая имела уменьшенные массу и длину. В результате дальность полета ракеты должна была составить 18, а высота – превысить 14 км.

К концу войны темпы работ, связанных с созданием зенитных ракет, значительно возросли, но, несмотря на все старания разработчиков, времени для полноценной отработки и ввода в строй нового оружия не хватило.

Для того чтобы максимально приблизить момент ввода в строй первых зенитных ракет и ввиду все более ухудшавшейся для Германии обстановки, в декабре 1944 года разработка зенитных ракет ПВО, рассредоточенная ранее среди целого ряда фирм, была централизована в одном месте – так называемом «рабочем штабе Дорнбергера» в Пенемюнде. Но возможностей для эффективной работы ракетчиков с каждым днем становилось все меньше…

Не удалось довести немецким специалистам до реального воплощения и системы наведения своих ракет, разрабатывавшиеся с начала 1944 года под руководством фирмы «Телефункен» в рамках единой программы «Рейнланд». Первоначально полагалось, что наиболее простым и быстрым в реализации будет командное наведение ракеты по радиолучу. Этот способ не требовал определения координат летящей ракеты, и для его реализации достаточно было иметь одну радиолокационную станцию, которая «подсвечивала» бы цель своим лучом, почти как прожектором. Однако техника того времени не позволила создать радиолокатор с остронаправленным лучом, по крайней мере таким же, как у прожектора. Не удалось немцам разработать и бортовой приемник, способный определять координаты отклонения ракеты от этого луча. Поэтому в программе «Рейнланд» предусмотрели раздельное определение местоположения цели и ракеты, которое обеспечивало бы реализацию наведения по методу «накрытия цели».

Средства наведения в соответствии с этой программой включали в себя определитель местоположения цели, определитель местоположения ракеты, радиоизмерительный визир для фиксации отклонения ракеты от требуемой траектории, датчик для выработки, передатчик соответствующих команд наведения ракеты и приемник этих команд.

Для определения местоположения цели и ракеты в обоих определителях использовались радиолокаторы. В наземное оборудование зенитной ракетной системы также входил счетно‑решающий прибор, предназначавшийся для расчета упрежденной точки встречи ракеты с целью, а также выработки команд наведения. А на ракете размещались радиопередатчик (ответчик), облегчавший работу определителя положения ракеты, и приемник радиокоманд.

Положение летящей ракеты относительно расчетной траектории фиксировалось на телевизионном экране в виде отклонения светового пятна от перекрестия радиоизмерительного визира. В задачу оператора системы наведения входило только совмещение и удержание светового пятна на перекрестии, что достигалось простым перемещением рукоятки (так называемого «кнюппеля») на пульте управления.

С антенной РЛС определителя местоположения цели также предусматривалась связь оптического устройства, которое позволяло наводить ракету визуально, путем совмещения с перкрестием видимого в оптический визир трассера ракеты. Визир в этом случае перемещался синхронно с антенной. Подобным способом создатели «Рейнланда» предполагали преодолеть разнообразные помехи в работе радиолокаторов системы, которые активно применяли американские бомбардировщики.

Первоначальными планами немецкого командования предусматривалось размещение около 200 батарей ракет «Вассерфаль» для защиты городов с населением свыше 100 тысяч человек. Затем число батарей планировалось увеличить до 300, что позволило бы защитить всю территорию Германии. Для реализации этих планов ежемесячно требовалось около 5000 ракет. Первые ракетные батареи предполагалось ввести в строй к ноябрю 1945 года, а к марту 1946 года ежемесячное производство ракет «Вассерфаль» планировалось довести до 900 штук. Но планы остались нереализованными – в январе 1945 года отчет о состоянии программы «Вассерфаль» был представлен руководству Германии, а спустя месяц работы по ней прекратили.

Первой же немецкой зенитной ракетой, достигшей боевой готовности, стала «Шметтерлинк». Установка первой опытной батареи этих ракет с системой наведения «Рейнланд» была запланирована на март – апрель 1945 года в окрестностях немецкого города Гарц, где изготавливались «Фау‑2». Сюда же в начале 1945 года эвакуировали персонал и основное оборудование центра Пенемюнде. Однако и этим планам не было суждено сбыться.

В спешке последних месяцев тотальной войны немцы занялись и созданием пилотируемых зенитных ракетных средств. Ожидалось, что этим гибридам самолета и ракеты не требовалось ни сложных радиотехнических устройств, ни длительной отработки. Как и во многих других образцах немецкого оружия тотальной войны, в них заложили идею достижения максимальной эффективности и простоты.

С этой целью немецкой фирмой «Бахем» был создан и доведен до этапа летных испытаний пилотируемый самолет‑ракета «Наттер». Этот аппарат после вертикального, автоматически управляемого старта, осуществляемого с помощью четырех твердотопливных ускорителей и маршевого ЖРД, примерно за минуту мог достигать высоты полета тяжелых бомбардировщиков. Далее пилот «Наттера» должен был самостоятельно навести свой аппарат на цель и произвести пуск по ней неуправляемых ракет или же таранить ее.

К концу зимы 1945 года построили несколько десятков подобных аппаратов, однако принять участия в боевых действиях «Наттеры» не смогли. Ряд неудач при испытаниях подорвал к ним доверие даже у готовых на все фанатиков.

Несмотря на незавершенность работ, связанных с созданием зенитных ракет, полученные немцами результаты уже в первые послевоенные месяцы привлекли к себе самое пристальное внимание победителей.

* * *

Первый холодок в отношениях между победителями Германии и ставшими, казалось, навечно союзниками пробежал уже к конце 1945 года. В те дни на весь мир недвусмысленно прозвучали слова американского президента Трумэна: «То, что мы причинили Японии, в настоящее время даже с новыми атомными бомбами только небольшая часть того, что произошло бы с миром в третьей мировой войне». С кем тогда готовилась воевать Америка – сомнений не вызывало…

«Всемогущий Бог в его бесконечной мудрости подбросил в наш карман атомную бомбу. Теперь впервые Соединенные Штаты могут с проницательностью и мужеством заставить человечество пойти по пути вечного мира… или же обгореть до костей», – такими словами закончил в ноябре 1945 года свое выступление перед американскими законодателями сенатор от штата Колорадо Э. Джонсон.

Противник США на пути достижения подобного «вечного мира» был хорошо известен, и война с ним уже не воспринималась как нечто фантастическое, тем более когда в руках была «ядерная дубина».

«Будущая война с Советской Россией настолько определенна, насколько вообще что‑либо определенно в этом мире», – констатировал в том же 1945 году в своем меморандуме заместитель государственного секретаря США.

Размышления дипломатов развивались в документах значительно более откровенных. Так, 3 ноября 1945 года в США появился документ JIC‑329, называвшийся «Стратегическая уязвимость СССР к ограниченному воздушному удару» (JIC – объединенный комитет разведки, изучавший возможности конкретного осуществления стратегических планов). Авторы этого документа не забыли снабдить его подробными картами и статистическими данными о населении и промышленности основных городов СССР. По их мнению, в случае начала войны ядерным колпаком надлежало накрыть: Москву (4 млн жителей), Ленинград (1 млн 250 тыс.), Ташкент (850 тыс.), Баку (809 тыс.), Горький (644 тыс.), Тбилиси (519 тыс.), Ярославль (298 тыс.), Иркутск (243 тыс.) и другие города. Всего в том списке было перечислено 20 городов, в которых проживало почти 13 млн человек. Оставалось только заготовить необходимое количество бомб и средства их доставки до территории СССР.

14 декабря 1945 года Объединенный комитет военного планирования США издал директиву № 432‑Д. В ней, в частности, говорилось: «Единственным оружием, которое США может эффективно применить для решающего удара по основным центрам СССР, являются атомные бомбы, доставляемые самолетами дальнего действия».

В сентябре 1946 года на рассмотрении руководства США появился еще один документ «Американская политика в отношении Советского Союза». Принципы, из которых в самом ближайшем будущем намеревалась исходить Америка, в нем также излагались доходчивым языком. «Надо указать Советскому правительству, что мы располагаем достаточной мощью не только для отражения нападения, но и для быстрого сокрушения СССР в войне».

К тому времени американцами уже была завершена разработка первого плана войны с СССР, получившего название «Пинчер», составной частью которого была ядерная бомбардировка 20 крупнейших советских городов. В августе 1947 года появился следующий план – «Бройлер», предусматривавший нанесение 34 ядерных ударов по 24 городам. В дальнейшем подобные планы появлялись через каждые полгода – «Граббер», «Хамфун», «Флитвуд»… В соответствии с последним предусматривалось уничтожение ядерными бомбами уже 70 советских городов в течение месяца.

Шок от известия об испытании в 1949 году советской атомной бомбы ненадолго отрезвил сторонников атомных расчетов. К концу 1949 года в США был готов новый план – «Дропшот». В соответствии с ним упор делался на физическое уничтожение населения Советского Союза и на последующее установление на его территории оккупационного режима. Для реализации этого плана требовалось не только большое количество атомных бомб и бомбардировщиков. Отныне вся эта мощь должна была выдвинуться на передовые рубежи, чтобы, по плану «Дропшот», советская территория оказалась в кольце американских военных баз.

Разрешение британского правительства на размещение первых 60 американских бомбардировщиков на территории Англии, данное летом 1948 года, положило начало созданию многочисленных подобных объектов в Гренландии, Исландии, Марокко, Испании, Италии, Греции, Турции, Японии. По выражению американского писателя Р. Тагуэлла, политика и стратегия США того периода «преследовали цель зажать коммунистический мир в крокодиловой пасти разветвленной цепи баз с межконтинентальными бомбардировщиками, а позднее и ракетами».

Для подготовки подобного удара в невиданных доселе для мирного времени масштабах и невиданными темпами было развернуто строительство новых бомбардировщиков. И это несмотря на то, что в конце 1949 года США уже имели в строю 840 стратегических бомбардировщиков и еще 1350 находились в резерве.

Ориентировочный срок начала сокрушающего удара по Советскому Союзу был назначен на 1 января 1957 года. С этого дня, как выразился тогдашний командующий американскими ВВС в Европе Кертис ЛиМэй, «оставалось только приступить к очистке от населения громадных просторов территории России».

А пока шли тренировки…

Из оперативной информации:

«26 декабря 1950 года на Дальнем Востоке парой МиГ‑15 сбит самолет Б‑29».

«18 ноября 1952 года над нейтральными водами вступили в бой четыре МиГ‑15 и четыре палубных истребителя ВМС США F‑84. До берега дотянул лишь один МиГ‑15. Американцы потерь не имели».

«29 июля 1953 года в районе Камчатки сбит RB‑50».

«7 ноября 1954 года неподалеку от острова Хоккайдо истребителями‑перехватчиками был уничтожен RB‑29».

«18 апреля 1955 года в районе Командорских островов сбит RB‑47».

Конечно, это далеко не полный перечень подобных случаев. Но фон, на котором происходило развитие в послевоенные годы противовоздушной обороны Советского Союза, он показывает достаточно наглядно.

* * *

Практическая разработка и подготовка к применению в военных целях ракетной техники самого различного назначения началась в СССР уже в первые послевоенные годы. 13 мая 1946 года руководство страны приняло основополагающее Постановление № 1017‑419, которое положило начало формированию отдельной отрасли оборонной промышленности – ракетостроению. Ранее, в 1944 году, было принято постановление о мерах по созданию реактивной техники и подготовке в вузах необходимых для этой цели специалистов. Во исполнение этого постановления уже в 1945–1946 годах началась подготовка специалистов в области реактивной техники в МВТУ и МАИ, а уже в 1946 году состоялся их первый выпуск.

В 1944‑45 годах в Германию для ознакомления на месте с реальным положением дел с немецкой ракетной техникой были направлены десятки советских специалистов, среди которых известные в последующем имена в области ракетной техники: С. П. Королев, В. П. Мишин, Ю. А. Победоносцев, В. П. Бармин, А. Я. Березняк и другие. Несколько ранее была создана комиссия специалистов под руководством В. Ф. Болховитинова, получившая из Англии для изучения остатки ракет и документацию. В Германии совместно с немецкими ракетчиками, которых удалось найти и привлечь к работе, организовали ряд специализированных предприятий, предназначенных для изучения найденных образцов ракет и двигателей, их восстановления и подготовки к запускам. В дальнейшем большинство из этих предприятий, занимавшихся баллистическими ракетами, объединили в институт «Нордхаузен», во главе с генерал‑майором Л. М. Гайдуковым. Главным инженером «Нордхаузена» был назначен С. П. Королев.

Еще одну группу советских и немецких специалистов преобразовали в институт «Берлин», главным инженером которого стал В. П. Бармин, будущий Генеральный конструктор наземных пусковых комплексов.

Под руководством Бармина велись работы, связанные с восстановлением технической документации на зенитные ракеты, поскольку в этом случае количество «железных» трофеев оказалось значительно более скудным, чем у «баллистиков». Так, в конце 1946 года в докладной записке на имя Сталина отмечалось, что в Германии с участием немецких специалистов были собраны из части деталей и узлов две ракеты «Вассерфаль», одна ракета «Рейнтохтер», пять ракет «Тайфун».

В докладной записке особо подчеркивалось, что образцы ракет были собраны без приборов управления, которых на занятой советскими войсками территории Германии не обнаружили. Еще одной ценной находкой, связанной с ракетой «Вассерфаль», стала платформа, предназначенная для транспортировки заправленной ракеты за автомобилем. Смонтированная на хитроумном шасси с торсионной регулируемой подвеской, она позволяла свести к минимуму перегрузки, действующие на ракету при ее перевозках.

В результате количество проблем в работе по зенитным ракетам превысило все возможные ожидания. Сказывалось и полное отсутствие соответствующих знаний у привлеченных к этой работе советских специалистов. Да и немецкие специалисты, которых удалось найти, обычно не отличались широтой познаний в этом деле. Каждый из них в лучшем случае знал только назначение и конструкцию агрегата, над которым он когда‑то работал, – результат секретности, к коей немцы относились с должным почтением. Рассчитывать приходилось только на инженерную смекалку и случайные находки. Тем не менее к концу 1946 года основные задачи, поставленные перед советскими специалистами, были выполнены и они возвратились в СССР. Там уже полным ходом разворачивались работы по созданию и испытанию первых образцов ракетной техники.

Как уже говорилось, поворотным пунктом в этих работах стало Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР, определившее их основные направления. Этим же Постановлением было санкционировано создание Спецкомитета № 2, определены головные министерства, предусмотрено создание специализированных НИИ и КБ. Головным в разработке и производстве образцов ракетной техники стало Министерство вооружения, возглавляемое Дмитрием Федоровичем Устиновым.

Постепенно к этому делу были подключены и конструкторские бюро, занимавшиеся ранее разработкой боевых самолетов, артиллерийских орудий, других видов боевой техники. К 1950 году было скорее исключением, чем правилом, если какому‑либо из подобных КБ не выдали задание на разработку хотя бы одной ракеты.

Особое место в разработке первых образцов ракетной техники, в том числе и зенитных ракет, занял расположившийся в подмосковных Подлипках НИИ‑88 Министерства вооружения. Его первым руководителем был Л. Р. Гонор, а руководителем образованного при НИИ конструкторского бюро – К. И. Тритко. Организационно это КБ состояло из нескольких конструкторских отделов, занимавшихся разработкой ракет различного назначения. Наибольшую известность среди них в дальнейшем получил отдел № 3, возглавляемый С. П. Королевым. Этот отдел впоследствии развился в ОКБ‑1 – создателя первых межконтинентальных и космических ракет. В нем велась разработка первых советских баллистических ракет на базе немецкой «Фау‑2».

Ряд отделов КБ занимался разработкой зенитных ракет. Туда с первых же дней их существования из Германии направлялись вся найденная и восстановленная техническая документация, фрагменты конструкций, наибольшее количество которых было связано с ракетами «Вассерфаль», «Шметтерлинк» и «Тайфун». Здесь все поступавшие документы немедленно переводились и анализировались, агрегаты и блоки вычерчивались и изготавливались. Путь создания зенитных ракет в НИИ‑88 оказался аналогичным пути создания баллистических ракет. Использованная для этого методология предусматривала только один способ быстрого получения результатов – воссоздание и испытание.

Ракетой «Вассерфаль», которой было присвоено советское обозначение Р‑101, занялись в отделе Евгения Васильевича Синильщикова. Это был один из известнейших в стране специалистов в области создания корабельной артиллерии и танковых пушек. Теперь настал его черед заняться ракетами. Был момент, когда еще до назначения Королева Синильщиков рассматривался в качестве кандидата на место руководителя отдела № 3. Но в конце концов ему поручили «Вассерфаль».

Вместе с Синильщиковым разработкой отдельных систем Р‑101 в разное время занимались А. П. Елисеев, И. Н. Садовский, В. А. Говядинов, Н. Н. Шереметьевский (будущий академик АН СССР), Г. Н. Бабакин (будущий член‑корреспондент АН СССР), М. С. Аралов. Ракетный двигатель для Р‑101 также создавался в НИИ‑88, в отделе Н. Л. Уманского.

Отделу, который возглавлял Семен Ювелиевич Рашков, было поручено воссоздание ракеты Р‑102 («Шметтерлинк»), а отделу Павла Ивановича Костина – Р‑110 («Тайфун»).

Вместе с советскими специалистами над воссозданием зенитных ракет работали и немецкие специалисты – ракетчики Эмиль Мендель, Эрих Зейферт, Вальтер Квессель и двигателисты Герман Цумпе, Иозеф Пойтнер, Рихард Фигер и Карл Умпфенбах.

В соответствии с планами первые образцы отечественных зенитных управляемых ракет должны были появиться к лету 1948 года. На полигоне они появились, правда, на год позже…

Летом 1949 года на Государственном центральном полигоне в Капустином Яре, уже ставшем к тому времени «колыбелью баллистиков», сформировали опытный испытательный зенитный дивизион, который возглавил майор В. И. Чепа. Осенью начались испытания опытных зенитных ракет Р‑101. Председателем Государственной комиссии по летным испытаниям Р‑101 был назначен Павел Владимирович Цыбин – известный конструктор авиационной техники.

До зимы провели ряд пусков, одновременно испытали и средства наведения ракеты. Процесс наведения Р‑101 со стороны выглядел относительно просто и состоял в том, что ракета в полете должна была удерживаться оператором, наблюдавшим за ней в оптический визир, на прямой «визир – ракета‑цель». Для удобства наблюдения за стартом и участком разгона Р‑101 оснастили мощными трассерами и покрасили в крупную черно‑белую клетку.

Наиболее ответственные испытания Р‑101 пришлись на начало января 1950 года, когда в течение нескольких дней в Капустином Яре свирепствовал снежный буран при морозе до 30 градусов и скорости ветра более 25 м/с. Однажды в течение трех дней стартовый комплекс был полностью отрезан от жилого городка.

Но не только погода тормозила испытания. Сами ракеты были еще весьма «сырыми», требовали длительной доводки, а потому регулярно преподносили испытателям «маленькие ракетные неожиданности». В. В. Казанский, ставший к тому времени одним из руководителей испытаний зенитных ракет от НИИ‑88, так вспоминал о проходивших в Капяре пусках «101‑й»:

«Первые пуски, как это часто бывает, прошли успешно. Система подачи топлива и двигатель ракеты хорошо запускались, двигатель отрабатывал полный импульс, работала система стабилизации (сначала на газовых рулях, а после их сброса – на аэродинамических). Однако система управления имела определенные недостатки, и нам не удалось добиться полностью адекватной реакции ракеты на положение ручки „кнюппеля“, хотя на первых порах было много оптимистов, особенно из числа „управленцев“, которые убеждали нас в „разумном“ поведении ракеты.

А однажды, при очередном запуске ракеты, сильный порыв ветра сразу же завалил ракету с пускового стола, к счастью, в сторону голой степи. Как освобожденная птица, ракета понеслась на „брюхе“ к далекому горизонту с ревущим двигателем, оставляя за собой в глубоком снегу санные следы. Мы нашли ее в шести километрах от старта, ударившуюся о заснеженный бугор. Удар привел к поломке трубопроводов. Вся окрестность дымилась парами азотной кислоты, и солдаты, оцепив район аварии вешками, долгое время дежурили там…

В другой раз, из‑за отказа в системе управления, ракета после старта ушла вертикально в зенит и, спустя несколько минут, упала в десятке метров от бункера управления, оставив после себя колодец глубиной около двадцати метров…»

Разобравшись с изначальным вариантом ракеты «Вассерфаль», в НИИ‑88 подготовили и передали на испытания его усовершенствованный вариант. Он отличался использованием в системе наддува баков порохового аккумулятора давления, разработанного под руководством И. Н. Садовского. Это существенно упростило и обезопасило эксплуатацию ракеты. Одновременно с этим в коллективе А. М. Исаева тягу двигателя ракеты довели до девяти тонн, удалось поднять и его экономичность. Тем самым была заметно снижена масса ракеты, повышена ее тяговооруженность. Однако полученный выигрыш вскоре свели на нет за счет прибавки в массе, набранной ракетой благодаря «успехам» разработчиков бортовой аппаратуры и боевой части. В результате Р‑101, которой довелось взлететь последней, еле‑еле оторвалась от стартового стола, затем ее снесло в сторону, и она упала в 300 м от старта, так и не поднявшись на необходимую высоту…

Со сдвигом в несколько месяцев испытывалась в Капустином Яре и «Бабочка» – «Шметтерлинк». Пуски этой ракеты также не обходились без приключений. Вновь обратимся к воспоминаниям В. В. Казанского:

«Пуски „Шметтерлинк“ проводились в районе стартовой площадки „Вассерфаль“ в перерывах между ее пусками. При первых же пусках все были поражены ее действительно порхающим, как у бабочки, полетом, крутыми виражами на высоте 300–350 метров. И поначалу относили это за счет действия системы управления и искусства оператора. И даже военные специалисты поддавались этому чувству. Летала она долго – минуты три‑четыре, уходила в сторону, затем возвращалась, делала несколько восьмерок, причем все это сопровождалось ревом ее ракетного двигателя, потом снова уходила в степь, пока не кончался запас топлива. Однако вскоре наблюдавшие специалисты стали отмечать некоторые расхождения между движениями ручки управления у оператора и маневрами ракеты, а когда на четвертом или пятом пуске она заложила совершенно фантастическую петлю и умчалась в сторону технической позиции, испытания решили прервать впредь до особых распоряжений…»

В целом работы по воссозданию немецких зенитных ракет, продолжавшиеся пять и более лет (например, комплекс, в который входил «Тайфун», напоминавший своей формой и размерами реактивный снаряд от «Катюши», испытывался под обозначением «Чирок» до 1953 года), не дали каких‑либо значимых результатов. Характеристики воссозданных в НИИ‑88 ракет «Вассерфаль» и «Шметтерлинк» во многом уступали даже своим немецким аналогам. Причины этого были на поверхности – здесь и отсутствие опыта в подобных разработках, и ограниченное число занимавшихся этим делом специалистов‑ракетчиков, да и тот больший приоритет, которым пользовались в НИИ‑88 баллистические ракеты…

Конечно, какой‑либо серьезной конкуренции зенитной артиллерии подобные ракеты составить не могли, и об использовании их в качестве боевого оружия не могло быть и речи. К тому же еще только разворачивались проектные работы по одному из основных элементов будущих зенитных ракетных комплексов – радиолокационной станции наведения ракет на цель. Как уже говорилось, управление полетом запускавшихся в Капустином Яре зенитных ракет заключалось в передаче на них радиосигналов с наземного пункта и наблюдении за их исполнением ракетами.

Таким образом, в работе конструкторских коллективов НИИ‑88 во многом повторялась история предвоенной разработки в РНИИ зенитной ракеты «217» со всевозможными оргвыводами.

Из решения начальника 7‑го Главного управления Министерства вооружения от 24 марта 1951 года по итогам выполнения плана НИИ‑88 за 1950 год:

«…ОКРы по зенитным изделиям развернуты совершенно недостаточно и их состояние не обеспечивает выполнения задач, поставленных перед институтом в этой области. Планы‑графики разработок изд. Р‑101 и Р‑110, утвержденные MB, были сорваны. Комплексный технический проект Р‑101, разрабатывавшийся в 1950 году, был выполнен некачественно, не на должном техническом уровне и недостаточно подтвержден летно‑экспериментальными испытаниями, в результате чего этот проект был забракован.

Разработка ДУ (гл. конструктор Исаев) проводилась неудовлетворительно. Принятый к рабочему проектированию вариант подачи топлива с помощью ЖАД оказался неудовлетворительным.

Исходные данные на систему управления выдавались недостаточно обоснованными. Окончательно исходные данные выданы НИИ‑885 МИСС только в декабре 1950 года.

Разработка изд. Р‑110 (т. Костин) ведется не на должном техническом уровне, без привлечения научных отделов института. Экспериментальная стендовая отработка ведется без необходимого обоснования экспериментов с большими затратами матчасти. Огневой стенд для Р‑110 оборудован неудовлетворительно и не укомплектован необходимой измерительной аппаратурой».

Но срок для завершения работ по созданию действующей зенитной ракетной системы, установленный самим Сталиным (а это был 1953 год), никто корректировать не собирался. В соответствии со сроком принимались постановления, разрабатывались планы, давались задания КБ, НИИ и заводам.

Однако и этот срок уже летом 1950 года был скорректирован.

* * *

Зенитные ракеты, созданные в Германии, стали исходными точками отсчета для недавних союзников по войне с ней. Несмотря на то что эти ракеты не успели принять участие в боевых действиях, их перспективность как вида оружия не подлежала сомнению. Тем более что после тщательного изучения захваченных у немцев документации и «железа» ссылаться на отсутствие технических возможностей для создания подобного оружия стало невозможно. А цели для этих ракет становились все более серьезными – в начинавшейся «холодной войне» зенитным ракетам предстояло стать непреодолимой преградой на пути бомбардировщиков с ядерными бомбами.

Конечно, подходы к разработке первых, по‑настоящему боевых зенитных управляемых ракет в разных странах оказались различными. Зависели они от множества факторов, таких как географическое положение, размеры территории, характер обороняемых объектов или районов. Немаловажное значение в послевоенной действительности имело также экономическое положение страны.

Из‑за естественной удаленности территории США от любого противника достойное внимание американцев к проблемам ПВО было привлечено только в конце 1940‑х годов, хотя их первые опыты с зенитными ракетами начались еще в годы войны. Так, ракету, названную «Литтл Джо», разработали для отражения атак на американские корабли японских «камикадзе» и, по ряду свидетельств, даже успели применить в боевых действиях. Однако характеристики этой ракеты были более чем скромными – скорость полета не превышала 180 м/с, а досягаемость по высоте – 3 км. Ее наведение на цели производилось по радиокомандам, а в качестве боевой части на «Литтл Джо» установили небольшую авиационную бомбу, подрывавшуюся у цели с помощью радиовзрывателя.

Не отставали от американцев и союзники. В 1947 году испытания своей ракеты «Студж» начали англичане. Эта ракета была выполнена по самолетной схеме и внешне очень напоминала довоенную советскую «217/1». «Студж» оснащалась четырьмя отделяющимися стартовыми ускорителями и маршевым твердотопливным двигателем. Запуск маршевого двигателя производился по радиокоманде с земли, что позволяло в какой‑то мере изменять время и дальность полета ракеты. Скорость полета «Студж» не превышала 150 м/с.

Таким образом, характеристики первых американских и английских зенитных ракет оказались существенно хуже немецких и были близки к характеристикам «217‑й» из московского РНИИ.

Вызвавшее шок среди американских военных и технических специалистов испытание первой советской атомной бомбы заставило значительно повысить статус работ по совершенствованию систем ПВО, которые причислили к перечню решающих средств в войне и факторов сдерживания ядерного нападения. А один из выводов, сделанных в те годы известным американским стратегом А. Северским, гласил: «Исход войны между двумя потенциальными противниками, имеющими равную возможность уничтожить друг друга, может решить состояние их ПВО, которая должна быть необходимой составной частью военной мощи государства».

Столь радикальное изменение подхода к ПВО немедленно сказалось и на достижении соответствующих результатов. И если первые послевоенные годы были связаны с реализацией опыта и наработок немецких специалистов по зенитным ракетам, то уже к концу 1940‑х приоритеты изменились. Бесспорным лидером в этих работах стала система «Найк», история создания которой началась еще 8 февраля 1945 года. В тот день артиллерийское управление армии США в соответствии с контрактом W30‑069‑OPD3182 поручило компании «Уэстерн Электрик» проведение исследований, научных экспериментов и технической разработки ракеты, предназначенной для использования в качестве атакующего средства противовоздушной обороны основных городов США.

С позиций первых послевоенных лет подобный контракт в Америке никем не рассматривался ни как срочный, ни как хотя бы внеочередной. Монопольное владение ядерным оружием позволяло американцам не особенно задумываться об эффективной обороне. Однако по мере того, как у американцев исчезала уверенность в незыблемости подобной ситуации, отношение к этому проекту начало претерпевать радикальные изменения. Новая система вооружения, получившая обозначение «Найк‑Аякс», с каждым месяцем приобретала все больший приоритет, и постоянно нарастающие темпы ее реализации свидетельствовали о желании американского руководства как можно скорее защитить от воздушных ударов крупнейшие политические, административные и промышленные центры США, базы ВМС, аэродромы и другие военные объекты. В результате контракт на изготовление первой серии из ста ракет «Найк‑Аякс» Минобороны США подписало уже в январе 1951 года, не дожидаясь получения первых результатов по перехвату воздушных мишеней.

Лишь в октябре 1951 года первые ракеты «Найк‑Аякс», основные работы по созданию которой выполнила известная самолетостроительная фирма «Дуглас», подготовили к запуску с полным комплектом аппаратуры управления. 27 ноября 1951 года состоялась первая попытка перехвата воздушной мишени. Она оказалась успешной – ракетой поразили самолет‑мишень QB‑17 – радиоуправляемый вариант «летающей крепости» В‑17. Последовавшие в дальнейшем еще 22 пуска, три из которых выполнили по наземным целям, а остальные – по воздушным мишеням, позволили начать подготовку к боевому развертыванию системы вокруг основных американских городов. В июле 1952 года на предприятиях фирмы «Дуглас» заработала линия по выпуску ракет, а к середине 1950‑х годов их выпуск приобрел невиданные для США масштабы.

30 мая 1954 года первая батарея «Найк‑Аякс» с ракетами, получившими обозначение MIM‑3, заступила на круглосуточное боевое дежурство в Форт‑Мейде. А к началу 1955 года средства системы разместили вокруг наиболее крупных городов США. Всего было изготовлено 350 комплексов, а количество выпущенных ракет составило 13 714.

Однако изготовленным в столь огромных количествах ракетам так и не пришлось вступить в борьбу с противником, вторгшимся в воздушное пространство Америки, а единственным известным фактом их боевого применения стали боевые действия в начале 1960‑х годов в небе над Тайванем, во время которых «Найкам» удалось сбить несколько китайских самолетов‑разведчиков.

Не укрепило репутацию ракет «Найк‑Аякс» и то, что, несмотря на все заявления представителей фирм‑разработчиков, их эффективность оказалась значительно ниже ожидавшейся, даже при стрельбах на полигоне. Особую известность получили неудачные стрельбы по самолетам‑снарядам «Матадор», проведенные в октябре 1955 года на полигоне Уайт‑Сэндс. Во время первой серии пусков по мишени, летевшей на высоте 10 600 м со скоростью 960 км/ч, выпустили четыре ракеты, и ни одна из них не попала в цель. Столь же безуспешной оказалась атака второго «Матадора». Лишь с третьей попытки мишень была наконец сбита двумя ракетами.

Столь обескураживающий результат значительно изменил отношение к первой американской ракетной системе ПВО. Не смогли улучшить ее репутацию и успешные стрельбы, которые провели в мае 1956 года в присутствии специально приглашенных журналистов. На этот раз успешными оказались семь пусков из восьми.

Впрочем, еще в марте 1952 года анализ, выполненный специалистами Министерства обороны США, показал достаточно ограниченные возможности действия «Найков» против плотных групп бомбардировщиков. В результате 16 июля 1953 года было принято решение о начале разработки новой ракеты, получившей в дальнейшем обозначение «Найк‑Геркулес», оснащенной значительно более мощной боевой частью и способной перехватывать воздушные цели, летящие со скоростями около 2000 км/ч, на дальностях более 50 км и высотах более 20 км.

По первоначальным планам ракета «Найк‑Геркулес» должна была прийти на смену «Аяксу» в начале 1960‑х годов, однако неудачная карьера ракет «Найк‑Аякс» заставила ускорить создание новой ракеты, и уже осенью 1955 года начались ее летные испытания. В процессе испытаний, которые продолжались до октября 1959 года, было запущено около 300 ракет. Но еще до их окончания, в июле 1958 года, первые «Геркулесы» поступили на вооружение.

Однако эффективность действия ракет «Найк‑Геркулес» вскоре также стала предметом широкого обсуждения в США, особенно после проведения в 1959 году математического моделирования отражения воздушного налета на Чикаго. Проведенные тогда расчеты показали, что, несмотря на предпринятые усилия, эффективность новой системы ПВО составляет всего 8 процентов. Вслед за этим в Комитете Сената по вооружению созданные системы обороны городов США с помощью «Аяксов» и «Геркулесов» подвергли резкой критике. В результате было отменено решение о создании 50 ракетных баз ПВО и соответственно уменьшены ассигнования на производство ракет. Одновременно форсировали работы по доводке и модернизации системы «Найк‑Геркулес». В итоге усовершенствованная ракета приобрела способность поражать не только самолеты, но и тактические баллистические ракеты. Так, при испытаниях, состоявшихся в конце 1959 года на полигоне Уайт‑Сэндс, «Найк‑Геркулес» перехватила сверхзвуковую мишень на высоте 45,7 км, а в 1960‑м – несколько баллистических ракет малой дальности.

Подобным образом развивались в США и другие программы создания ракетных средств ПВО. Еще в 1945 году одновременно с фирмой «Уэстерн Электрик» к выполнению программы экспериментальных работ по созданию зенитного управляемого ракетного оружия приступила фирма «Боинг». Ее специалисты вместе с сотрудниками Мичиганского университета провели исследования, показавшие, что зенитное ракетное оружие, обладающее дальностью действия 300–400 км (а не 50‑150, как у семейства «Найков»), могло бы обеспечить оборону отдельных районов страны при наличии небольшого количества батарей, связанных с надежной системой раннего обнаружения и управления. Поскольку к тому времени такая система под обозначением «Сейндж» уже разрабатывалась, оставалось создать только ракету, обладавшую подобной дальностью. Программа ее создания получила название «GAPA» и в ходе ее реализации изготовили и испытали 112 экспериментальных ракет, оснащенных различными двигателями. Результаты, полученные в процессе этих испытаний, позволили выработать в 1950 году основные требования к новому проекту. Для его реализации в январе 1951 года фирма «Боинг» заключила контракт на разработку зенитной ракеты дальнего действия, оснащенной маршевым прямоточным воздушно‑реактивным двигателем, и в конце 1957 года эта ракета под обозначением «Бомарк» была принята на вооружение армии США.

В военно‑морском флоте США задача защиты от воздушного нападения уже в первые послевоенные годы встретила самую серьезную поддержку, поскольку тысячекилометровые океанские расстояния не могли обезопасить корабли от самолетов противника. Поэтому первая зенитная ракета «Ларк», созданная для флота фирмой «Фейрчайлд», оказалась на вооружении на несколько лет раньше ракеты «Найк‑Аякс», и именно ей довелось стать первой в мире зенитной ракетой, поразившей воздушную цель. Это произошло в процессе испытаний, проводившихся в 1950 году. Правда, оснащенный жидкостным ракетным двигателем, работавшим на анилине и азотной кислоте, «Ларк» недолго продержался на кораблях. Нареканий на подобную «неморскую» ракету, с обслуживанием которой в корабельных условиях возникало множество хлопот, было более чем достаточно. С тех пор на американском флоте зенитные ракеты, использовавшие жидкие компоненты топлива, больше не применялись.

Среди зенитных управляемых ракет, созданных в первые послевоенные годы, можно выделить и английскую ракету «Лоп‑Гэп», которую продемонстрировали на одной из первых послевоенных выставок в 1948 году. Эта ракета имела целых семь (!) отделяющихся боковых твердотопливных стартовых ускорителей, а ее маршевый ЖРД работал на метиловом спирте и жидком кислороде. Из‑за него «Лоп‑Гэп», конечно, не мог использоваться в качестве такого специфического оружия, как зенитная ракета, а потому использовался английскими специалистами только для экспериментальной отработки различных элементов аппаратуры. С этой целью ракету снабдили телеметрическим оборудованием, которое передавало на землю данные, полученные в ходе перехватов воздушных целей.

Летные испытания первой французской зенитной ракеты «Матра» проводились уже в начале 1950‑х годов. Как и у «Лоп‑Гэп», на ее борту была установлена записывающая аппаратура, опускавшаяся вместе с ракетой на парашюте после завершения программы полета.

Еще одну зенитную ракету в первые послевоенные годы разработали в Швейцарии в фирме «Эрликон». Информация об этом впервые появилась в 1951 году. Конечно, для маленькой Швейцарии такая ракета имела больше политическое, чем военное значение, но тем не менее ее характеристики вполне соответствовали своему времени, а в чем‑то даже его опережали.

Безусловно, информация о ходе работ на Западе по созданию зенитного ракетного оружия не оставалась без внимания у советского руководства…

Глава 7. Вновь с Лавочкиным

Сделанные в СССР в 1940‑е годы важнейшие открытия и изобретения в области радиолокации и телемеханики позволили вплотную приблизиться к созданию управляемого ракетного оружия. Именно под идею создания такого оружия в условиях глубочайшей секретности и было создано в Москве Специальное бюро № 1, которое в дальнейшем переросло в крупную интегрированную структуру, лидера отечественной оборонной промышленности НПО «Алмаз» имени академика А. А. Расплетина. Официальной датой создания С Б № 1 стало 8 сентября 1947 года, когда вышло Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 3140–1028. Этим документом определялось, что СБ‑1 создается на базе НИИ‑20 и завода № 465, расположенных на развилке Ленинградского и Волоколамского шоссе.

Новую организацию возглавили директор Павел Николаевич Куксенко, один из ведущих в стране радиоспециалистов, и главный инженер Сергей Лаврентьевич Берия. Заместителем директора стал полковник Министерства государственной безопасности (МГБ) Григорий Яковлевич Кутепов, незадолго до этого руководивший одной из наиболее известных в стране «шарашек» – КБ‑29. В ней в предвоенные и военные годы довелось поработать многим известным авиаконструкторам – А. Н. Туполеву, В. М. Мясищеву В. М. Петлякову, Д. Л. Томашевичу…

Офицеры МГБ возглавили и большинство отделов СБ‑1. Это было вполне закономерным, поскольку заметное количество среди работников составляли «репрессированные» и «реабилитированные» советские специалисты (так, здесь оказались Д. Л. Томашевич, А. И. Путилов, К. Сциллард и другие).

Трудились в СБ‑1 и немецкие инженеры, попавшие сюда после войны из Германии. Находились они здесь не в роли пленных, а как специалисты, работавшие по соответствующему контракту. Немцы занимались в КБ в основном разработкой различных устройств ракет, элементов их радиооборудования – автопилотов, рулевых приводов, датчиков и пр. К решению общесистемных вопросов они, естественно, не допускались.

Следует отметить, что роль «спецконтингента» на начальном этапе работ, в конце сороковых – начале пятидесятых годов, была весьма заметной, что в результате ускорило выполнение целого ряда научно‑технических разработок.

Патронат над новой организацией осуществлял всесильный Лаврентий Павлович Берия, что позволило СБ‑1 быстро решать многочисленные организационные вопросы. В то время под аналогичным патронатом находились многие грандиозные проекты: создание атомной бомбы, строительство электростанций, заводов… В руках Берия была сосредоточена огромная власть, мощный аппарат и немереная рабочая сила из числа заключенных. В этих условиях шутить по поводу сокращенного названия организации – «СБ‑1 = Сергей Берия» вовсе никому не хотелось. Одно упоминание этой фамилии приводило в трепет всех смежников.

Сын Лаврентия Берия – Сергей – окончил Ленинградскую академию связи, куда он поступил в конце войны. Несомненно, фамилия Берия однозначно определяла отношение к ее владельцу и со стороны преподавателей, и со стороны курсантов. Но все, кто был более или менее с ним знаком, отмечали, что Сергей Берия, будучи человеком воспитанным и тактичным, старался не пользоваться своим исключительным положением.

В то же время после окончания академии двадцатидвухлетнему Берия нашли место для реализации в «железе» темы, положенной в основу его дипломного проекта, – авиационной противокорабельной ракетной системы.

Эта система получила название «Комета». Создавая ее, в СБ‑1 занимались общесистемными вопросами, а саму ракету, которая должна была запускаться с самолетов, разрабатывали в ОКБ‑155, которое возглавлял А. И. Микоян – брат еще одного известного руководителя страны. Но следует признать, что успех в разработке «Кометы» был достигнут во многом благодаря высокой квалификации привлеченных специалистов и той жесткой организующей роли, которую вносило в эту работу МГБ. Несколько десятков работников министерства непосредственно участвовали в деятельности СБ‑1, поддерживая единоначалие и не позволяя «разбегаться мыслям» разработчиков.

* * *

25 июня 1950 года началась война в Корее. Спустя две недели американцы заявили о предстоящей высадке своих войск на Корейском полуострове. При этом ими не особенно скрывалась директива, выпущенная Советом национальной безопасности США всего лишь за несколько месяцев до этих событий. В документе раскрывался план предстоящего перевода экономики США на военные рельсы под предлогом начала «тотальной войны с коммунизмом».

Дальнейшее развитие событий грозило обернуться очень большой войной, в которой могли непосредственно столкнуться СССР и США. И здесь уже мог реализоваться один из многочисленных американских планов ядерной войны, что означало вступление в действие сотен бомбардировщиков, от которых в СССР не существовало эффективной защиты. Это нашло подтверждение очень скоро, во время войны на Корейском полуострове. Средства ПВО северокорейской столицы Пхеньян, максимально оснащенные и зенитными пушками, и самолетами‑истребителями, не смогли предотвратить разрушение этого города, что после окончания войны было зафиксировано специальной комиссией. А потому возможность повторения Москвой такой участи к какому‑либо оптимизму не располагала.

Уже в начале августа на одном из заседаний советского руководства вопрос создания в стране новых систем ПВО стал центральным. Однако ничего радикального в самые ближайшие месяцы ракетчики из созданного весной 1950 года в НИИ‑88 ОКБ‑2 (где были продолжены работы по развитию немецких разработок зенитных ракет) предложить не могли, в лучшем случае обещали уложиться в ранее заданные сроки. Кабинет Сталина, в котором проходило это заседание, видел немало подобных сцен, случавшихся при принятии решения о создании атомной бомбы, дальнего бомбардировщика, первых баллистических ракет. Присутствовавшие на совещании, конечно, не знали о том, что Сталин предварительно несколько раз встретился с одним из наиболее опытных разработчиков ракетных систем в стране П. Н. Куксенко, который возглавлял СБ‑1 и поэтому прекрасно представлял себе намечавшийся объем работ.

«Мы должны получить ракету для ПВО в течение года». По воспоминаниям очевидцев, именно эту фразу произнес своим негромким голосом Сталин, после того как выслушал специалистов. В том, что слова, произнесенные этим голосом, приобретают гигантскую силу, создатели ракет убедились уже через несколько дней, когда все начало развиваться по уже накатанной атомной эпопеей колее.

Для скорейшего создания вокруг Москвы зенитной ракетной системы «Беркут», которая по уровню сложности и затрат ничуть не уступала атомной бомбе, 3 февраля 1951 года организовали 3‑е Главное управление при Совете Министров СССР (ТГУ), по аналогии с 1‑м Главным управлением (ПГУ), призванное заниматься созданием атомной бомбы. Первые же несколько месяцев координация работ на новом направлении осуществлялась аппаратом Берия и начальником ПГУ Б. Л. Ваниковым.

Руководителем 3‑го Главного управления был назначен Василий Михайлович Рябиков, работавший до этого первым заместителем Д. Ф. Устинова. Заместителем Рябикова стал Валерий Дмитриевич Калмыков, ранее возглавлявший НИ И‑10, где разрабатывались всевозможные корабельные системы управления. В 3‑е Главное управление перешел и Павел Владимирович Цыбин, бывший Председатель Государственной комиссии по летным испытаниям Р‑101.

С первых дней существования ТГУ при нем началось создание необходимых для работы структур – своей приемки, своего зенитно‑ракетного полигона в районе Капустина Яра, а по мере создания и введения в строй объектов «Беркута» началось и создание специальных войсковых формирований, предназначенных для их эксплуатации. По первоначальным планам систему «Беркут» предполагалось передать в военное министерство полностью готовой к боевому дежурству, с техникой, обученными кадрами и даже с жилыми городками.

Таким образом, создание зенитной ракетной системы для обороны Москвы приобрело статус национальной программы со всеми вытекающими из этого последствиями. На «объекты» было брошено все, что требовалось, все, что нужно, все, что можно… А что нельзя – бралось из мобилизационных ресурсов страны. Работы разрешалось проводить без утвержденных проектов и смет, оплату труда – по фактическим затратам, финансирование Госбанком – по фактической стоимости, отменялись лимиты на расходование горючего…

* * *

Все работы по созданию «Беркута» велись в строжайшем секрете, держались в тайне даже от военного руководства страны и находились под полным контролем МГБ. Центром всей разработки стало КБ‑1, преобразованное в августе 1950 года из СБ‑1.

В КБ‑1 в считаные недели лета – осени 1950 года число работников возросло в несколько раз. Начальник КБ‑1, а им первые месяцы был заместитель министра вооружения Константин Михайлович Герасимов (освобожденный для этой цели от всех других работ в министерстве), имел возможность, не спрашивая ничьего согласия, переводить к себе на работу кого угодно и откуда угодно. Как это происходило? Рассказы тех, кто попал в те месяцы на работу в КБ‑1, на редкость похожи. Вот свидетельство будущего работника ОКБ‑2 (МКБ «Факел») Вилена Петровича Исаева:

«Ближе к вечеру в один из дней августа 1950 года к нам, нескольким молодым инженерам, работавшим в одном из конструкторских бюро НИИ‑88, подошла секретарь и сказала: „Завтра к девяти утра вам следует быть по такому‑то адресу“. На наши „зачем, почему“ она даже не пыталась ответить – сама не знала. Остаток вечера у каждого из нас прошел в догадках. Но назавтра в том же составе мы собрались возле одного из очень солидно выглядевших зданий в самом центре Москвы. Раньше мы и подходить‑то к таким не решались. А теперь без каких‑либо проблем нас пропустили вовнутрь. Поднялись мы наверх с сопровождавшим нашу группу неразговорчивым человеком и разместились в приемной. Вскоре нас позвали в кабинет какого‑то большого начальника и загадки продолжились. „Вы переводитесь на новое место работы“, – только это услышали мы от него. В надежде, что хоть от него мы получим какую‑либо информацию о нашем будущем, мы тут же обратились к нему с мучившим нас вопросом: „Куда, в какой город?“. Но он, сохраняя на своем лице глубокую таинственность, только снисходительно бросил: „Там рядом есть метро“. У нас сразу отлегло от сердца – мы знали, что метро было тогда только в Москве, а значит, никакой дальней поездки не предвидится. Ну, а на следующий день мы уже направились по указанному нам адресу – в КБ‑1, располагавшееся рядом со станцией метро „Сокол“. Там с каждым из нас отдельно поговорил Павел Николаевич Куксенко, разузнал, чем мы занимались, чем хотели бы заниматься, и направил нас в соответствующий отдел, где разрабатывались ракеты. Так что вся эта процедура перехода на новую работу заняла у нас меньше трех дней».

Спустя несколько месяцев после создания эту организацию, получившуюся весьма солидной – и по количеству работников, и по количеству зданий, в которых разместились конструкторские и производственные подразделения, возглавил «железный» сталинский директор Амос Сергеевич Елян. До этого назначения он руководил крупным заводом в Горьком и прославился в годы войны своими успехами в выпуске вооружения.

* * *

Вскоре после начала работ над «Беркутом» вокруг Москвы развернулось строительство двух бетонных кольцевых автодорог общей протяженностью около 2000 км (в простонародье до сих пор их так и называют «бетонками», хотя они уже давно заасфальтированы). Вдоль них и предстояло теперь разместиться ракетам, радиолокаторам и десяткам военных городков.

При выборе основных параметров «Беркута» его заказчики и разработчики исходили из необходимости уничтожения бомбардировщиков, способных летать с высокими дозвуковыми скоростями на высотах 10–12 км, бомбардировщиков, как уже находившихся на вооружении, так и тех, которые могли появиться в самом ближайшем будущем. В соответствии с требованиями, предъявленными к «Беркуту», вокруг Москвы было необходимо создать сеть стационарных зенитных ракетных комплексов, каждый из которых мог одновременно обстреливать до 20 воздушных целей, находящихся на дальностях до 35 км и на высотах от 3 до 25 км, в угловом секторе 50–60°.

Здесь уже говорилось о той завесе секретности, которая окружала работу и ответственных за нее людей. Большинство из принятых в этом направлении шагов были аналогичны засекречиванию работ по атомному проекту. Некоторым из специалистов пришлось даже работать под другими фамилиями.

Для того чтобы в этих сверхсекретных условиях участник разработок мог легко ориентироваться в назначении любого из компонентов создаваемой системы, каждый структурный элемент «Беркута» получил условное обозначение. Так и появились А‑100, Б‑200, В‑300.

Поставив жесткий срок для создания «Беркута», Сталин всемерно торопил Берия, который в свою очередь с предельной жесткостью подгонял разработчиков, требовал от них получения скорейших результатов. За десятилетний срок руководства самыми сложными военно‑техническими программами Берия прекрасно знал и о требовательности вождя, и о его отличной памяти. Поэтому, каждый раз докладывая Сталину о ходе работ, Берия имел в запасе хотя бы один маленький козырь, о котором он мог сообщить без тени бахвальства в рабочем порядке.

Регулярно собирая у себя в кабинете разработчиков «Беркута», Берия не уставал им повторять: «Я не техник, мне знать о ваших технических проблемах не надо. Скажите, сколько времени необходимо для изготовления вашего локатора (автопилота, двигателя…) и что для этого необходимо сделать. Если есть препятствия – давайте предложения, мы эти препятствия устраним!»

И средств для ускорения работ у него было немало – от материального поощрения до самого сильного давления. Да и те, кто работали в КБ‑1, других КБ и НИИ в порядке отбытия срока своего заключения, постоянно находились перед глазами у остальных инженеров и руководителей. Их пример немало способствовал поддержанию в этих организациях самой серьезной рабочей обстановки. Но даже в таких условиях от момента принятия решения в августе 1950 года до полного введения «Беркута» в строй прошло почти пять лет. К этому времени вокруг Москвы были построены:

• два кольца радиолокационного обнаружения, расположенные в 25–30 и 250–300 км от Москвы, созданные на базе радиолокационных станций дециметрового диапазона А‑100, разработанных под руководством Л. В. Леонова;

• два кольца, вдоль которых было размещено 56 (34 на внешнем и 22 на внутреннем кольце) зенитных ракетных полков с радиолокационными станциями Б‑200 наведения ракет на цель, разработанными под руководством П. Н. Куксенко и С. Л. Берия, расположенными рядом с ними пусковыми установками для зенитных управляемых ракет В‑300, разработанных в О КБ‑301 С. А. Лавочкина.

Да, именно в ОКБ‑301 под руководством С. А. Лавочкина, создававшем прежде только самолеты‑истребители, появилась первая советская зенитная управляемая ракета, которая стала действующим оружием. Почему именно ОКБ‑301 было подключено к этой работе? Способствовали этому многие факторы. Прежде всего, авторитет его руководителя, наличие сильного и опытного коллектива, уже обладавшего опытом создания скоростных реактивных самолетов, великолепная для того времени научно‑экспериментальная база, налаженные годами совместной работы связи с крупнейшими научными центрами страны – ЦАГИ, ЦИАМ, ВИАМ и другими. Немаловажным был и тот факт, что необходимая для создававшегося комплекса ракета была очень похожа на сверхзвуковой самолет – тот же вытянутый корпус, небольшие крылья и рули, а то, что не было на ней пилота, – так это только облегчало решение всех остальных проблем. А проблем хватало на каждом шагу…

Как говорил впоследствии об этой работе сам Лавочкин:

«Мы считали, что очень хорошо знаем законы аэродинамики, но стоило нам приблизиться к скорости звука, как оказалось, что законы аэродинамики стали с ног на голову. Воздух начал скручивать металл, где он раньше его обтекал. Он сгущался до плотности водяной струи там, где прежде не оказывал сопротивления. Нам нужно было открыть и расшифровать эти новые законы».

Вместе с КБ Лавочкина в кооперацию по созданию зенитных ракет вошли НИИ и КБ, возглавляемые А. М. Исаевым (маршевый двигатель), В. А. Сухих (боевая часть Е‑600), Н. С. Лидоренко (бортовые источники питания), В. П. Барминым (транспортно‑пусковое оборудование) и другими.

Работы по всем этим направлениям развернулись с сентября 1950 года с невиданными даже для недавней войны темпами. Уже 1 марта 1951 года эскизные проекты всех компонентов зенитной ракетной системы «Беркут» были представлены руководству страны. Летом того же года начались первые испытания зенитных ракет на полигоне.

* * *

В ОКБ‑301 Грушина направили в соответствии с приказом министра авиационной промышленности от 7 июля 1951 года. Грушину который работал вместе с коллективом Лавочкина в самые тяжелые военные годы и высоко себя зарекомендовал, поручили новую ответственную работу. Теперь она была связана с ракетами.

Оказавшись в КБ Лавочкина в качестве первого заместителя, Грушин не мог не отметить, что как руководитель Лавочкин значительно прибавил за прошедшие годы. Существенно видоизменилось и его предприятие. К лету 1951 года здесь появился целый ряд специализированных отделов, лабораторий, которые помогли совершенно по‑новому организовать проектно‑конструкторские работы, связанные с созданием как авиационной, так и ракетной техники. Проведенная реорганизация предприятия позволила осуществлять разработку не просто конструкций ракет и самолетов, но и целых комплексов, систем вооружения. При таком совершенно непривычном для того времени подходе можно было браться за задачи, решением которых обычно занимались в многочисленных научно‑исследовательских институтах.

Исследованиями зенитных ракет стали заниматься и в столь мощном научном институте, как ЦАГИ. В 1950‑е годы в нем ускоренно развивалась и совершенствовалась экспериментальная база, увеличивалось количество сотрудников. Правда, этому предшествовал ряд драматических моментов, связанных со сложными отношениями между начальником ЦАГИ С. И. Шишкиным и его заместителем С. А. Христиановичем. В результате в конце лета 1950 года начальником ЦАГИ назначили Александра Ивановича Макаревского, а Христианович стал его заместителем. А осенью 1950 года в ЦАГИ был организован мощный, состоящий из трех отделов, сектор по решению задач аэродинамики беспилотных летательных аппаратов, который возглавил А. А. Дородницын. Аэродинамика зенитных управляемых ракет стала основной задачей отдела, руководителем которого был В. М. Шурыгин.

* * *

В начале 1950‑х годов дорога для создателей ракет не напоминала зеленую улицу и большое количество гражданских и военных специалистов относились к этому оружию весьма скептически. Правда, уже спустя несколько лет скептицизм многих из них сменился на не менее опасную тенденцию – ракетной технике стали приписывать универсальные свойства, позволяющие решать все мыслимые и немыслимые задачи военного, да и не только военного, плана.

И хотя Грушин не относился к числу отъявленных скептиков, но самолеты ему нравились гораздо больше. Тем более что первые ракеты, с которыми ему довелось познакомиться еще в 1947 году во время работы в Спецкомитете, вовсе не казались ему вершиной инженерного искусства. Не была инженерной вершиной и первая зенитная ракета, которую он лицезрел за несколько дней до первого выезда на полигон.

В сборочном цехе, куда Петра Грушина привел Лавочкин, лежал обычный остро заточенный «карандаш» – только гигантских размеров. Единственным элементом, который позволял считать его летающим объектом, были небольшие треугольные крылья, торчавшие из него во все четыре стороны.

«Как такая полетит?» – непроизвольно вырвалось у Грушина. Он подошел поближе к хвостовой части, там, где в ракету была вставлена солидных размеров воронка, гордо именовавшаяся на языке ракетчиков соплом, и хотел уже было потрогать ее рукой, как в его памяти со всей отчетливостью предстала картина – та самая, у самолетов, приземлившихся за три десятка лет до этого в Вольске…

Как много с тех пор изменилось! Авиация штурмует скорость звука, с легкостью поднимает в небо атомные бомбы и, пожалуй, ведать не ведает об этом крылатом сгустке бессонных ночей, идей и металла, о том, что очень скоро им предстоит встретиться в воздухе, чтобы раз и навсегда стать непримиримыми соперниками.

* * *

Для испытаний зенитного ракетного оружия в степях Нижней Волги был создан специальный испытательный полигон. Капустин Яр – под таким названием попал этот полигон в историю. В доракетную эпоху это название принадлежало большому селу, расположенному в 90 км к югу от Волгограда в пойме Волги. Местные легенды гласили, что когда‑то в этих местах скрывался знаменитый разбойник Капустин.

Собственно, то был уже не первый полигон в этих краях. Уже четыре года там запускались первые советские баллистические ракеты. Место же, выделенное новому полигону, находилось примерно в 20 км от «того» Капустина Яра. Однако никакой связи между ними не было – курировавший работу зенитчиков Берия не разрешал посещать «новый» Капустин Яр даже министрам…

Решение о создании зенитно‑ракетного полигона в Капустином Яре приняли 6 июня 1951 года, и уже через несколько недель степные просторы встретили первые эшелоны с материалами и техникой. С первых же дней в Капустин Яр направлялись и специалисты. Одним предстояло строить дороги, жилые дома, технические позиции и объекты самого различного назначения, другим – подготавливать и проводить испытания ракет. Руководство работой нового полигона поручили Сергею Федоровичу Ниловскому.

Родившийся в Рязанской области С. Ф. Ниловский стал военным еще в 1922 году, когда 16‑летним подростком записался в Красную армию. В советско‑финляндскую войну он уже командовал артиллерийским полком и был удостоен звания Героя Советского Союза за обеспечение прорыва одного из участков «линии Маннергейма». Великую Отечественную войну С. Ф. Ниловский окончил заместителем командующего артиллерией фронта по гвардейским минометным частям в звании генерал‑лейтенанта артиллерии, а спустя три года с отличием окончил академию Генерального штаба.

Первые постройки Капустина Яра предназначались исключительно для ракет – стартовые площадки, технические позиции, бараки для измерительной аппаратуры. Для наезжавших из Москвы руководителей и специалистов, полигонного руководства построили несколько «финских» щитовых домиков. По современным понятиям выглядели эти жилища довольно убого, но тогда и они для многих были пределом мечтаний. Строителям, да и большинству работников полигона первые недели и месяцы, до тех пор, пока не возвели казармы и общежития, довелось пожить no‑военному в землянках.

В те месяцы Капустин Яр стал местом, где самым жестким испытаниям подвергались не только ракеты, но и люди. Солончаковые степи, пыльные бури, нехватка воды, изнуряющая летняя жара, которая временами доходила до пятидесяти градусов в тени и ночью не опускалась ниже тридцати, – и это было далеко не все из того, что можно было отнести к местным достопримечательностям. В те летние месяцы спасали лишь регулярные вечерние купания в Ахтубе и ее протоках. Грузовую машину для этого мероприятия руководство полигона выделяло всегда.

Положение с едой также было непростым – мяса (в виде консервов), крупы и хлеба обычно бывало в достатке, но молочных продуктов и овощей было крайне мало. Картофель и тот, как правило, был сушеный. Иной раз бывало, что именно продовольствие становилось центральной темой для телефонных разговоров руководства полигона с Москвой. И приземлявшийся вскоре на полигонный аэродром Ли‑2, нагруженный ящиками с консервами и мешками с крупой, как нельзя лучше показывал работникам полигона, что в их работе действительно заинтересованы…

Трудности, возникавшие при работе в подобных условиях, одновременно и сплачивали людей, которые при всех различиях в званиях и положениях чувствовали себя единым коллективом, делающим нужное и весьма ответственное дело.

* * *

«Самолет приземлился на ровном пустынном поле. Я и мои спутники переглянулись – ни кустика, ни деревца вокруг. Высокое белое солнце и нестерпимый зной. От него не спасал ни легкий ветерок, гнавший по полю клубы пыли, ни тень, отбрасываемая приземистыми зданиями, куда нас привезли на автомашине», – такой запомнилась первая встреча с Капустиным Яром военному инженеру‑испытателю В. Отрощенко, попавшему туда в те же месяцы, что и Грушин.

Как показало время, зимы в Капустином Яре также выдавались нелегкими. Бывало, что бураны заносили оборудование и технику так, что отыскать их не удавалось по нескольку недель. Да и сами многометровые снежные заносы порой не могли одолеть ни танки, ни тягачи. А за зимами следовали весенние разливы, когда вся ровная поверхность степи, насколько хватало глаз, покрывалась полуметровым слоем талой воды. Грушину, который в детстве, юности и в военные годы немало жил в подобных условиях, эти проблемы не были в диковину.

Особенным комфортом в жизни он не был избалован. Наверное, это и помогло ему выдержать те многомесячные командировки в Капустин Яр – крыша над головой, какая‑никакая, но постель, чайник с кипятком… А когда из‑за очередного бурана или ливней появлялся перерыв в работе, именно чайник и помогал скоротать томительные часы.

Грушину в те дни доводилось работать ничуть не меньше, чем в военное время. Непросто было адаптироваться в этой весьма специфической и замкнутой системе ему, еще недавно экзаменовавшему студентов в маевских аудиториях. Испытываемая на полигоне ракета экзаменовала уже его самого, и ее оценка во многом зависела от того, насколько сложатся отношения руководителя и коллектива, от их взаимопонимания и слаженной работы. И, безусловно, принципы институтских аудиторий и кабинетов эта ракета совершенно не желала признавать, равно как и работники полигона – как военные, так и гражданские. Нередкими были случаи, когда «яйца начинали учить кур» ракетным наукам. Назидания же или поучения в этой обстановке совершенно не срабатывали или же давали совсем противоположные ожидаемым результаты. В этом смысле те месяцы, которые провел Грушин в Капустином Яре, оказались для него очередной и крайне важной жизненной школой.

А какие интересные люди повстречались Грушину там – Александр Андреевич Расплетин, Павел Николаевич Кулешов, Валерий Дмитриевич Калмыков… В те месяцы именно этой командой и решались на полигоне самые сложные вопросы испытаний и отработки нового ракетного оружия. Да и отдыхать эта «четверка» также любила вместе.

Одним из любимых занятий в свободное время для многих специалистов была рыбалка. Первой же весной, после спада большой воды, заполненные огромным количеством рыбы протоки и озера («ставки») между Волгой и Ахтубой заставили учащенно биться сердца всех полигонных любителей‑рыболовов.

И результат вылазок на рыбалку немедленно оказывался на обеденных столах. Об этом заботились полигонные повара, среди которых также было немало мастеров своего дела. Интересно, что некоторые из поваров до попадания в «секретные» места работали в самых известных московских ресторанах – Берия решал вопросы подобного «перевода» буквально в один момент…

Когда же на полигоне выдавался свободный день, «четверка» выезжала на заранее облюбованное место, на какое‑нибудь озерцо около Ахтубы. Рыбу ловили тут же на месте, непрерывно отмахиваясь от атак лютых волжских комаров и мошки, а потом час‑другой колдовали над костром.

Естественно, что получавшуюся невероятно вкусной царскую уху запивали самыми традиционными для Капустина Яра напитками. Наиболее распространенным из них был «спирт ректификат высшей очистки». Только такой спирт применялся в те годы в технологии сборки и отработки ракетной техники.

Много лет спустя, когда Грушин уже был в зените своей славы, один из его ретивых замов предложил, ради экономии (по рекомендации ВИАМ), заменить ректификат на гидролизный спирт. Передававшееся вслед за этим из уст в уста предание гласит, что Петр Дмитриевич, редко допускавший грубость, в этом случае отреагировал крайне резко, дополнив не совсем печатное выражение словами: «Ты что, отравить мне людей хочешь?» На этом предложение отпало само по себе.

Иной раз, когда позволяла работа и погода, к рыбалке добавлялась охота. Разнообразной непуганой дичи в тех краях водилось великое множество. И часы, проведенные за этим занятием, заряжавшим энергией, столь необходимой для новых трудовых будней, проходили необычайно быстро, регулярно пополняя копилки воспоминаний о случаях на охоте…

* * *

В тот день Грушину пришлось догонять уехавших раньше него Кулешова и Расплетина. В десятке километров от полигона, когда машина объезжала одно из озер, шофер заметил у берега десяток спокойно плавающих уток. Видя такую удачу, Грушин немедленно выхватил ружье и выстрелил. Выстрел оказался точным – одна из уток закрутилась на воде и затихла. Но, как ни странно, этот выстрел не произвел никакого впечатления на оставшихся уток. Никаких тревожных криков, хлопанья крыльев улетающей стаи – прибившись к берегу, они по‑прежнему занимались своими утиными делами. Вытащив свою пернатую добычу из воды, Грушин недоуменно рассмотрел ее как следует – обычная домашняя утка. Вот только как она сюда попала? Ведь до ближайшего жилья не один километр…

Когда настало время разобраться с добычей, Грушин вытащил свою «беспризорницу» на обозрение Кулешова и Расплетина. «Вот какой мне крохаль попался» – так по дороге решил назвать свою добычу Грушин. Приняв по «пять капель» за крохаля, охотники решили рассмотреть его повнимательней – тут‑то и открылась грушинская хитрость. Ни клювом, ни крыльями на крохаля добыча никак не походила – обычная домашняя утка. Да и шоферы Кулешова и Расплетина, уже узнавшие от своего коллеги о столь удивительной добыче, заразительно засмеялись.

«Ну что ж, если на крохаля не похожа, пусть будет домашней. Вот только ума не приложу, как эти утки в то озеро попали?» – развел руками Грушин, после того как смех прекратился. «Да и расплатиться надо с ее хозяевами», – как‑то сразу посерьезнев, решил загладить свою оплошность Грушин.

На обратном пути охотники заехали в ближайшее от того озерца селение с твердым намерением найти хозяев уток и расплатиться с ними за свою добычу. Однако встреченные ими жители, которым Грушин все подробно рассказал, наотрез отказались от предложенных денег: «Раз наши утки сами нашли своих охотников, значит, такая у них судьба. А на вас мы не в обиде».

* * *

Поскольку новый полигон для испытаний зенитных ракет к тому времени еще только начинал строиться, первые пуски проводились с пятой площадки полигона «баллистиков». Первый пуск ракеты В‑300 был произведен утром 25 июля 1951 года. Информацию о нем немедленно передали в Москву, и уже вечером беспрерывно подгонявший ракетчиков Берия доложил Сталину, что ракета для ПВО создана.

Об этих первых пусках рассказ одного из их участников, ветерана войск ПВО, Геннадия Сергеевича Легасова:

«В зенитную ракетную технику я, как и многие мои будущие коллеги, попал, в общем‑то, случайно. Весной 1951 года я заканчивал Академию им. Дзержинского и, как человек военный, готовился к решению своей судьбы – куда пошлют. Я оказался в числе тех, кому ждать решения этого вопроса пришлось дольше других. Со мной несколько раз беседовали неизвестные ранее лица, интересовались моими познаниями в ракетной технике, радиоаппаратуре. Я заполнял анкеты, которые были непривычны по своей полноте даже для военного человека. А в июне мне наконец‑то выдали предписание, в котором от руки были вписаны совершенно ничего не говорящие цифры и буквы…

Полет в неизвестность на видавшем виды Ли‑2 занял несколько часов и закончился на степном аэродроме, неподалеку от Волги. Затем еще несколько километров на „газике“, и моим глазам предстало место будущей работы и жизни – огороженный колючей проволокой поселок из четырех финских домиков, столовая, общежитие, теодолитные пункты… Здесь уже находились и бывший начальник 6‑го факультета, Дзержинки“ С. Ф. Ниловский, мои однокурсники, с которыми, как оказалось, также велись соответствующие беседы в Москве. Уже утром следующего дня мне дали первое задание – изучить все имевшиеся на полигоне документы по зенитной ракете В‑300. С этим делом, благодаря знаниям, полученным в Академии, я справился быстро и уже через неделю был готов сдавать любые зачеты находившимся на полигоне специалистам из КБ Лавочкина. Вот только на вопрос – для чего нужна была эта ракета, я ответить не мог, становились немногословными при этом и «лавочкинцы», и все остальные работники полигона. О начатом строительстве вокруг Москвы противовоздушных колец мы, работавшие на полигоне, узнавали разве что по слухам. Однако столь серьезные меры секретности нас нисколько не удручали, скорее наоборот. Серьезность выпавшей работы только добавляла нам энтузиазма.

В конце июля подошло время первого пуска В‑300. Ведущим инженером по пуску был назначен „лавочкинец“ Ромуальд Анатольевич Арефьев. Всю последнюю неделю перед пуском мы, все находившиеся на полигоне, изрядно волновались. Несколько дней проверяли прибывшую из Химок ракету, хотя ей предстояло выполнить достаточно примитивный полет, заключавшийся в вертикальном подъеме на максимальную высоту без какого‑либо управления.

Утром 25 июля всех работников полигона, не занятых на пуске, вывезли на машинах в степь, поскольку неуправляемая ракета при падении на землю могла запросто свалиться на наш городок. В начале девятого, находясь в нескольких километрах от позиции, мы увидели, что ракета оторвалась от стола и ушла в зенит. День был безоблачным, и мы своими теодолитами смогли отследить весь ее полет – достигнутая В‑300 высота составила почти 65 километров. Через несколько минутракета вертикально вошла в землю в 3–4 километрах от точки пуска, причем ближе к находившимся в степи специалистам, чем к городку. В образовавшейся после падения воронке единственной деталью, напоминавшей о недавнем ракетном происхождении „изделия“, оказался сплющенный двигатель, окруженный множеством дюралевых осколков.

Через несколько дней пуск в зенит был повторен – всех не занятых в этой работе вновь вывезли в степь, причем в другом направлении. Но ракету перехитрить не удалось – как и в первый раз, она упала ближе в их сторону, чем туда, где ожидалось. Больше никого в день пуска не увозили, тем более что начались полеты ракеты с автопилотом.

Для описания поведения ракеты во время первых пусков с автопилотом лучше всего подойдет выражение „абсолютная дикость“. Не вписываясь ни в какие законы аэродинамики, ракета совершала во время этих полетов такие эволюции, что, казалось, укротить ее не сможет никакая сила. Наблюдавший за одним из таких „диких“ пусков Лавочкин подобным положением дел был весьма озадачен. В отличие от самолетов, которые еще можно было надеяться „поисследовать“ на земле после приземления, ракета оставляла слишком мало шансов на свое дальнейшее изучение. Телеметрические записи и элементы конструкции, зачастую обгоревшей или искореженной до неузнаваемости, – вот и весь набор, с которым приходилось работать, проверяя те или иные догадки и предположения. Творческого начала в этих поисках было хоть отбавляй!»

Со стороны военных пусками руководили начальник строившегося полигона С. Ф. Ниловский и главный инженер полигона Я. И. Трегуб. В первых пусках отрабатывался старт ракеты, проверялась стабилизация ее полета автопилотом, исследовались летные характеристики. Одновременно проверялась работа приемоответчика и аппаратуры приема от центрального радиолокатора наведения команд управления.

Как вспоминал в своей книге «Ракеты вокруг Москвы» участник тех давних событий, работник КБ‑1 Карл Самуилович Альперович:

«Летным испытаниям ракеты предшествовал большой объем специальных наземных. В Загорске, на огневом стенде, было отработано функционирование двигателя в составе ракеты, проверено действие радиолиний „земля – борт“ и „борт – земля“ при работающем двигателе. В Жуковском с использованием самолета, оборудованного штатной ракетной аппаратурой, летом‑осенью 1951 года были проверены устойчивость приема бортовой аппаратурой управляющих команд и запроса ответчика во всей рабочей зоне центрального радиолокатора наведения».

Невероятно быстрыми темпами продвигались и другие работы, связанные с «Беркутом», – в октябре 1951 года в подмосковном Жуковском начались испытания опытного образца радиолокационной станции наведения ракет – Б‑200. Ее возможности позволяли обеспечивать стрельбу ракетами одновременно по двадцати самолетам, как и предусматривалось заданием.

Для ускорения введения «Беркута» в строй, еще до начала ее полномасштабных испытаний, руководство страны приняло решение о начале серийного производства компонентов этой системы. Так повторялась история предвоенных лет, когда еще не прошедшие полный объем испытаний самолеты принимались на вооружение и запускались в серийное производство. Но если Яки, ЛаГГи и МиГи в какой‑то степени дублировали друг друга, то у «Беркута» дублера не было.

Конечно, это только добавляло проблем его разработчикам. Так, им уже нельзя было рассчитывать на поэтапное устранение выявляемых в процессе испытаний недостатков, что являлось и является общепринятой процедурой при создании сложной техники. Все конструкторские недоработки, еще не обнаруженные на полигонах, тиражировались сотнями экземпляров, и заниматься их исправлением оказывалось совсем непросто. К тому же проявление каждой подобной недоработки моментально становилось причиной для длительных объяснений со «специалистами» в погонах МГБ, а иной раз и с самим Берия.

Как вспоминал о роли Берия и работников госбезопасности в создании «Беркута» ветеран КБ‑1 Евгений Иванович Никифоров:

«Роль МГБ в создании отечественного зенитного ракетного оружия была весьма своеобразна. Сейчас модно стало писать, что все успехи в создании военной техники достигнуты вопреки усилиям этого ведомства. Думается, это не так. Организация работы не без участия МГБ была самой высокой. Правда, эта организация выматывала людей, за всем этим были пот и кровь сотен тысяч. Помню, как в октябре 1952 года мы ехали из подмосковного Кратова на полигон – шел эшелон с техникой и несколько вагонов с разработчиками. Следовал без помех, на всех разъездах и станциях нам давали „зеленую улицу“. Секретность обеспечивалась строжайшая. На станциях не видели ни одного постороннего человека, кроме сотрудников МГБ и железнодорожной милиции, казалось, все вокруг вымирало. На одной станции эшелон остановился, нам предложили пообедать. Заходим в ресторан – столы накрыты и ни одного человека, выходим – опять вокруг никого. Колеса поезда простукивались. В Москву, как в известном фильме, шли депеши – такую‑то станцию эшелон номер такой‑то проследовал…»

В результате опытный образец Б‑200 после испытаний в Кратово всего за пятнадцать дней был не только доставлен в Капустин Яр, но и смонтирован и опробован…

* * *

В условиях чрезвычайно сжатых сроков и самого серьезного контроля разработчики старались максимально использовать решения и конструкции, при реализации которых могли бы быть сведены к минимуму возможный риск и проблемы. Пусть это иногда и вело к занижению характеристик какого‑либо агрегата. А эксперименты и «прожекты» откладывались на потом.

Хорошо иллюстрирует именно такой подход к делу разработка маршевого жидкостного ракетного двигателя для В‑300 в КБ Алексея Михайловича Исаева. Приступив к работе осенью 1950 года и имея задание на создание двигателя с тягой 8 т, исаевцы могли пойти двумя путями – разработать многокамерный двигатель или однокамерный. Аналогичные поиски им уже приходилось вести, занимаясь двигателем для ЗУР Р‑101. Конечно, использование однокамерного «восьмитонника» сулило заметное снижение массы и рост энергетики. Однако во время испытаний на стенде этот вариант двигателя начал взрываться при самых неожиданных обстоятельствах. И конца таким взрывам не виделось. Причину неудач несколько месяцев не могли выяснить, рассмотрев, казалось бы, все возможные варианты. А сроки поджимали… В результате Исаеву пришлось принять четырехкамерный вариант двигательной установки – с большей массой и худшей энергетикой, но не грозивший подобными неприятностями в отработке, а потому в сложившихся условиях единственно возможный. Так и оказался на В‑300 четырехкамерный ЖРД.

А однокамерный «восьмитонник» в КБ Исаева также со временем был доведен. Причина его взрывов, до которой докопались разработчики, стала классической для будущих инженеров‑двигателистов. В камере двигателя при его работе создавались условия для детонации горючей смеси. Чтобы избежать этого, конструкция камеры была существенно переработана. Созданный подобным образом однокамерный двигатель на ракету Лавочкина установили уже при ее последующей модернизации.

Тем временем вышедшая на испытания ракета В‑300, как и положено столь сложным творениям рук человеческих, продолжала задавать загадки своим создателям.

Как вспоминал В. Отрощенко:

«В те первые месяцы мы уже могли судить: вопросы, связанные со стартом ракет, отработаны основательно, что же касается управления их полетом, то тут еще немало сложного и нерешенного. И главным образом – с функционированием автопилота. О том, что автопилот ненадежен и нуждается в совершенствовании, говорили телеметристы, стартовики, да и сами конструкторы. Однажды, при очередном запуске, ракета вышла из‑под управления и, сделав разворот, упала невдалеке от стартовой площадки. Как потом было установлено, на ракете произошло заклинивание газовых рулей. Прибыл Главный конструктор ракеты. Начались поиски новых решений. Все, кто был связан с испытаниями, понимали: чтобы выяснить закономерности в работе автопилота и внести коррективы в его устройство, требуется множество статистических данных о „поведении“ ракеты в полете. И мы старались обеспечить максимум пусков.

Подготовить ракету к испытательному старту было делом хлопотным и нелегким. Устанавливались десятки датчиков, производились объемные циклы проверок, и каждый параметр нужно было выставить с минимальными допусками. Нередко к пуску готовились одновременно несколько ракет. На все это требовалось много часов работы, часы складывались в сутки, недели…»

* * *

Среди верениц дат, связанных с созданием в нашей стране зенитного ракетного оружия, особое место занимает 2 ноября 1952 года. Почему? Как уже говорилось, первые зенитные управляемые ракеты, воссозданием которых на основе немецких аналогов занимались в НИИ‑88, не были управляемыми в полном смысле этого слова. Зачастую управляемые по радио Р‑101 или Р‑102 закладывали в полете такие виражи и петли, что от испытателей требовалось проявить немало технической смекалки для объяснения причин столь «разумного» поведения ракет. Во многом аналогичным образом происходили испытания ракет «Вассерфаль» и «Шметтерлинк» и у немцев.

И вот в тот ноябрьский вечер на глазах у своих создателей, испытателей и руководства полигона В‑300 безупречно выполнила все команды операторов. Обратимся к очевидцу тех событий К. С. Альперовичу:

«К ноябрю 1952 года зенитный ракетный комплекс – опытный образец центрального радиолокатора управления и стартовая позиция – был готов к проведению пусков ракет в замкнутом контуре управления. Первый такой пуск был выполнен вечером 2 ноября 1952 года. Стрельба проходила по „кресту“ – имитируемой неподвижной „цели“, координаты которой задавались соответствующей выставкой систем сопровождения цели по угловым координатам и дальности. Для упрощения задачи первого пуска наведение ракеты по штатному закону проводилось только в вертикальной плоскости. В наклонной плоскости управление проводилось по „трехточке“.

Длившийся около минуты полет ракеты показался занявшим всего несколько мгновений.

После пуска Лавочкин, наблюдавший за ракетой в темном небе полигона по факелу двигателя, работающего на всем пути ее полета к „цели“, уже в здании ЦРН, идя навстречу Расплетину с вытянутой вперед рукой, возбужденно повторял: „Александр Андреевич! Как ее взяло, как повело на траекторию и по ней!“

Под впечатлением первого и сразу успешного полета ракеты в замкнутом контуре управления Лавочкин тут же высказал, по‑видимому, давно вынашивавшуюся им идею: „Александр Андреевич! Зачем иметь такое количество радиолокаторов и стартовых позиций с огромным количеством ракет? Сделайте локатор, работающий вкруговую, а я сделаю ракету, которая сможет летать в любую сторону с одной стартовой позиции“.

У Расплетина это предложение энтузиазма не вызвало».

Конечно, для С. А. Лавочкина, который присутствовал на многих пусках В‑300 и всякого насмотрелся на испытаниях, переход его ракеты в новое, управляемое качество был, что называется, «в жилу». Ракета беспрекословно повиновалась командам с земли. Она наконец становилась полноправной частью огромной ракетной системы, хотя и далеко не центральной. Почти такой же, как пуля, до поры до времени лежащая в стволе автомата, который, в свою очередь, находится в руках солдата…

Тот ноябрьский день многое изменил во взглядах Лавочкина на управляемые ракеты. Так об этой перемене вспоминал один из ведущих создателей «Беркута» Григорий Васильевич Кисунько:

«Как авиаконструктор, Лавочкин в свое время привык командовать радистами: выдавал им техническое задание, назначал вес радиоаппаратуры, выделял отсек для ее размещения и место на щитке управления, а все остальное, как говорится, „не ваше дело“. Теперь же при разработке ракеты, в его дела все плотнее стали влезать радисты, „управленцы“. Задают материал обшивки и даже силовых узлов ракеты в местах установки бортовых антенн. Случалось и так, что ракета, как бревно, не слушалась радиокоманд: рули отклоняются, а она почти не меняет своего курса или тангажа и даже поворачивает не в ту сторону. Приходилось делать продувки моделей, экспериментировать, выбирать местоположение рулей – вроде бы обычное дело, но все это под недреманным оком КБ‑1».

На полигоне это «око» от КБ‑1 представлял один из крупнейших авиационных специалистов того времени Дмитрий Людвигович Томашевич. Он руководил группой сотрудников КБ‑1, которые занимались анализом результатов, полученных в процессе летных испытаний зенитных ракет, параллельно с работниками КБ Лавочкина. Тогда подобный параллелизм объяснялся, прежде всего, необходимостью решения в КБ‑1 проблем, связанных с бортовой аппаратурой управления полетом ракеты, создания математических описаний процессов ее полета. Но полученные при этом анализе результаты довольно часто различались в зависимости от того, кто их получал.

Лавочкин сумел сориентироваться в этой работе, найти в своих ракетах (в отличие от многих других авиаконструкторов, привлекавшихся в те годы к созданию ракет) оптимальное сочетание их качеств как «летательного аппарата», так и специальной «начинки». И подобный поворот в авиаконструкторской судьбе Лавочкина был вовсе не уступкой «радистам» и «управленцам», он был скорее выражением масштабности и многогранности его таланта.

Однако заниматься этой работой в роли смежника КБ‑1 Лавочкину было крайне нелегко. Кто как не он помнил защиту эскизного проекта В‑300, которая состоялась в КБ‑1 в марте 1951 года. Тогда уверенные в своей правоте «радисты» с мелом у доски на языке дифференциальных уравнений стали доказывать ему, «самолетчику», что аэродинамическая схема для его ракеты выбрана неправильно. Все попытки Лавочкина отстоять выбор, сделанный на основе расчетов и продувок в ЦАГИ, завершились лишь тем, что его больное сердце в очередной раз напомнило о себе…

Со своей стороны, руководители КБ‑1 также прекрасно отдавали себе отчет в том, что конструктор такого масштаба, как Лавочкин, не сможет долго находиться в предложенной ему роли разработчика ракет по заданиям КБ‑1. К тому же Лавочкин продолжал заниматься и авиационными разработками. Сама логика развития ракетной техники в стране подсказывала руководству КБ‑1, что для разработки ракет подобного типа «ракетчики» нужны свои…

И уже с конца 1951 года все больший вес в КБ‑1 стало набирать конструкторское подразделение – отдел 32, ведущая роль в котором принадлежала Д. Л. Томашевичу

* * *

Весной 1953 года система «Беркут» и ракета В‑300 взяли очередной рубеж – первый перехват воздушной мишени. Произошло это ясным безоблачным днем, какие часто выдаются весной в тех местах. С аэродрома, находившегося неподалеку от полигона, взлетел бомбардировщик Ту‑4, предназначенный для использования в качестве мишени, и взял курс в направлении готового к стрельбе зенитно‑ракетного комплекса. Вскоре экипаж Ту‑4 покинул самолет на парашютах, и теперь все управление его полетом осуществлялось по командам, поступавшим с земли. Однако этот полет продолжался недолго – около 8 часов утра ракета стартовала и, оставляя за собой белый извилистый хвост, быстро превратилась в светящуюся точку, стремительно приближаясь к своей цели. И спустя несколько десятков секунд белое облачко, возникшее после подрыва боевой части, показало, что полет ракеты закончен, а ее цель поражена. Запущенные вслед за этим еще две ракеты окончательно добили мишень.

Всех очевидцев этого события – создателей локаторов, ракеты, испытателей, военных – охватила ни с чем не сравнимая радость достигнутой нелегкой победы.

Именно в тот день, 26 апреля 1953 года, на 10‑километровой высоте зенитной ракетой В‑300 над заволжской степью был впервые сбит бомбардировщик‑мишень Ту‑4. Если не упоминать об эмоциональных сторонах этого события, то стандартным языком докладов и рапортов можно написать, что этим пуском было продемонстрировано появление в нашей стране нового эффективного средства борьбы с воздушным противником, способного отразить нападение с воздуха в любых погодных условиях, в дневное и ночное время.

К середине мая количество уничтоженных «Беркутом» Ту‑4 достигло пяти. Высокая точность наведения и мощная боевая часть ракеты делали свое дело – земли обычно достигали лишь фрагменты того, что в небе чувствовало себя «летающей крепостью». Но случались и курьезы. Об одном из них рассказал Грушин:

«В тот раз к упавшему совсем рядом по полигонным меркам, всего в нескольких километрах от стартовой площадки ракет, Ту‑4 устремились все, кто только находился рядом. Действительно, зрелище сраженной зенитной ракетой „летающей крепости“ производило неизгладимое впечатление. Самые отчаянные из испытателей и военных подобрались к догорающей мишени совсем близко, взявшись было за подсчет пробоин, сделанных в самолете осколками боевой части ракеты. И тут эту груду металлолома неожиданно подбросило – как будто кто‑то неведомый, обладающий гигантской силой, дал ей пинка. Все находившиеся рядом – кто бегом, а кто и ползком по‑пластунски поспешили удалиться от некстати ожившего чудища. Больше к нему, во всяком случае, до тех пор пока оно окончательно не „затихло“, охотников подойти не было… Причина же его прыжка оказалась весьма прозаической – от перегрева высвободились амортизаторы шасси и совершили положенную пружинам механическую работу…»

Воспоминаниями о другом, уже более трагическом случае, связанном с испытаниями «Беркута», однажды поделился П. Н. Кулешов, возглавивший полигон в 1952 году:

«При очередном пуске по самолету‑мишени взрыв боевой части ракеты не причинил Ту‑4 существенного вреда. Несмотря на то что он был изрешечен осколками и у него был отбит фрагмент крыла, падать, как это бывало в подобных случаях, он не стал. Медленно снижаясь, самолет стал летать по кругу, постепенно удаляясь от полигона в сторону Волгограда. Все попытки летчиков самолетов сопровождения добить мишень из пушек ни к чему не привели. Так четырехмоторный гигант и опустился за территорией полигона, на поле, в сотне‑другой метров от проселочной дороги. На нашу беду в это время по ней ехали на телеге местные жители – муж с женой. Увидев упавший самолет, они побежали к нему, надеясь хоть чем‑то помочь попавшим в беду летчикам. Однако остававшееся в баках самолета горючее взорвалось почти сразу же после того, как они добежали…»

* * *

Использование Ту‑4 в качестве самолета‑мишени для испытаний зенитной ракетной системы было обусловлено, прежде всего, тем, что для уничтожения самолетов именно такого типа – «летающих крепостей» (аналогом которых являлся Ту‑4) – и предназначался «Беркут». В задании, утвержденном руководством страны, так и было записано: «поражение целей типа тяжелого бомбардировщика Ту‑4». Однако Ту‑4, при всех своих достоинствах, был самолетом совсем другой, еще доракетной эпохи. Создаваемой же зенитной ракетной системе рассчитывать на встречу с его аналогами в настоящих боевых условиях уже не приходилось. В начале 1950‑х годов небо вовсю бороздили реактивные бомбардировщики, превосходившие своих поршневых предшественников по всем параметрам. Начинала создаваться в США и «стратосферная крепость» Б‑52.

В этой ситуации руководство полигона, после проведения первых успешных перехватов Ту‑4, вышло к руководству КБ‑1 с предложением использовать в качестве мишени более современный бомбардировщик – реактивный Ил‑28, близкий по размерам и возможностям к новейшим зарубежным аналогам.

Вопреки ожиданиям подобное предложение натолкнулось на самое серьезное противодействие КБ‑1, прежде всего находившегося на полигоне Сергея Берия, однозначно заявившего: «Раз записано Ту‑4, значит, ничего другого не использовать!»

Понять его логику было несложно: за три года работ все, кто занимался «Беркутом», неоднократно сталкивались с примерами того, чем может обернуться даже самое незначительное отступление от утвержденного руководством страны документа.

Но Кулешов, которого поддержал ряд военных, продолжал настаивать на своем, предъявив сомневающимся нечто вроде ультиматума: «Не хотите участвовать в подобных испытаниях – мы их проведем своими силами».

В Москву немедленно полетели жалобы. Узнав о возникшей на полигоне проблеме, Берия‑отец решил не накалять страстей. Наоборот, чтобы разрядить обстановку, он направил в Капустин Яр Бориса Львовича Ванникова.

Имя этого великолепного организатора и весьма искушенного в подобных делах политика нечасто встречается в числе активных участников создания советской ракетной промышленности. Борис Львович никогда не был на первых ролях в этой работе. Дел, которые ему поручались и им выполнялись, с лихвой хватило бы не на один десяток энергичных и талантливых организаторов. Нарком вооружения, нарком боеприпасов в те годы, когда от их бесперебойного производства зависела в буквальном смысле слова судьба страны; начальник 1‑го Главного управления при Совете Министров СССР, что в послевоенные годы означало руководство всеми атомными делами – на всех этих «судьбоносных» местах Ванников работал не щадя себя. Ракетными же делами Ванникову доводилось заниматься «факультативно», когда курировавший и атомщиков, и зенитчиков Берия просил его заглянуть в «хозяйство Рябикова» и выяснить, все ли идет там как надо, не морочат ли ему голову своими заумными делами радисты и ракетчики, отодвигая все дальше срок ввода «Беркута» в строй. И как справедливо отмечал Г. В. Кисунько, «эти подключения Ванников всегда осуществлял ненавязчиво и с большим тактом. Он был человеком большого ума, большого опыта, динамичным и внешне, и внутренне, остроумным, вносившим непередаваемую неугомонность и живость во всякое дело». Можно лишь добавить, что немало светлых голов было сохранено для страны благодаря таким его качествам. И в этот раз Берия направил Ванникова в Капустин Яр с уже привычным поручением: «Разобраться и доложить!»

Приехав на полигон поздним вечером, Ванников первым делом встретился с заварившим всю эту кашу Кулешовым, и в считаные минуты ему стало ясно, в чем тут дело. Вопрос – что делать дальше? – перед Ванниковым уже не стоял. Попросив Кулешова утром собрать всех заинтересованных лиц на совещание и сразу же после окончания разговора обеспечить его отъезд обратно в Москву, Ванников отправился спать.

Утром Ванников самым внимательным и заинтересованным образом выслушал на совещании и сторонников, и противников ракетных перехватов Ил‑28. Причем ни словом, ни жестом он не показал своего предпочтения той или иной точке зрения. С тем же спокойным видом Ванников после обеда уехал в Москву, оставив полигонных спорщиков в недоумении. Как и о чем он говорил в Москве с Лаврентием Павловичем, можно лишь догадываться, но пришедшая на полигон через день шифровка очень четко и лаконично расставила все по свои местам: «Указание проверить систему по самолету Ил‑28».

О результатах проведенных стрельб по реактивному бомбардировщику Сергей Берия узнал нескоро. Спустя несколько дней после этой полигонной истории он был арестован, так же как и его отец. А пуски ракет по Ил‑28 удалось провести только в начале осени. При этом оказалось, что перехват Ил‑28 зенитной ракетой происходил даже несколько проще, чем Ту‑4, – от него на радиолокационную станцию не попадало помех, связанных с отражением радиолуча от вращающихся винтов.

Но появились с новой мишенью и проблемы иного рода. Так о них вспоминал П. Н. Кулешов:

«Команда „на взлет“ самолету‑мишени давалась сразу же после того, как ракетчики докладывали о своей готовности. Они же задавали экипажу мишени необходимую высоту и скорость полета. Летчики, после того как самолет вставал на „боевой“ курс, покидали самолет. Тут надо сказать, что у летчиков такая работа особого восторга не вызывала. Покинуть аварийный самолет в том случае, когда других способов уже не оставалось, в обычной испытательской работе это означало спасти себе жизнь. Здесь же надо бросить полностью исправную машину, четко реагирующую на команды, – это противоречило всей привычной логике летчика. Да и само покидание летящего с максимальной скоростью Ил‑28 и приземление на бескрайних просторах полигонной степи также энтузиазма не добавляло. И после всей этой нервной и физической встряски им еще предстояло ждать несколько часов, до тех пор пока за ними не приезжали ракетчики. К чести работников полигона летчиков они отыскивали достаточно быстро и отвозили к себе, в Капустин Яр. Здесь же с ними и расплачивались. К слову сказать, за эту работу летчикам платили солидно – три тысячи рублей за полет на Ту‑4 и пять тысяч за полет на Ил‑28. Подобная разница обосновывалась, прежде всего, теми физическими нагрузками, с которыми летчики сталкивались при покидании значительно более скоростного реактивного Ил‑28. Хотя и эта разница в деньгах летчикам энтузиазма не прибавляла – кто после пяти, а кто и после семи полетов „в один конец“ под любым предлогом старались перейти на более привычную испытательскую работу. Именно поэтому авиаспециалисты стремились решить задачу оснащения мишеней блоками радиоуправления, позволявшими самолетам взлетать и двигаться по маршруту без участия летчиков…».

Несладко приходилось порой и летчикам самолетов сопровождения, задачей которых было не допустить выхода мишени за границы полигона. Бывали случаи, что для этого приходилось устраивать целый воздушный бой: иной раз мишень, пораженная ракетой, совершенно не хотела падать, а выписывала такие фигуры высшего пилотажа, что ни в каком реальном бою и не снилось…

Однажды, осенью 1953 года, зенитная ракета, предназначенная для мишени, полетела в сторону одного из ее «попутчиков». Того спасла только невероятная реакция, когда он инстинктивно совершил первый в мире противоракетный маневр, да отсутствие на ракете боевой части – она была оснащена телеметрической аппаратурой. После этого случая к подготовке перехватов стали подходить еще тщательнее.

Более радикальным способом решения проблемы летающих мишеней стало создание специальных радиоуправляемых аппаратов. Ведь ко всему прочему «узаконенный» в задании Ту‑4 был самолетом весьма дорогостоящим, да и обслуживания требовал соответствующего. Поэтому в КБ Лавочкина занялись созданием специального беспилотного аппарата‑мишени – дешевого, способного использоваться многократно и требующего минимального обслуживания. В последующем серийном производстве этот аппарат получил обозначение Ла‑17. Оснащался он одним прямоточным воздушно‑реактивным двигателем и двумя стартовыми ускорителями, которые позволяли ему стартовать с любой площадки, не требуя аэродромов.

По иронии судьбы и сама ракета В‑300 уже к концу 1950‑х годов стала мишенью для отработки боевого применения зенитных ракет последующих поколений.

* * *

О чем думал в те дни, глядя на результаты и своего труда, Грушин? О ставшей подвластной инженерам сложнейшей ракетной технике, о техническом чуде, которое стало возможным благодаря самоотверженной работе десятков тысяч специалистов и рабочих?.. В те дни он – человек, мечтавший с детства создавать самолеты, – вряд ли мог предполагать, что всю оставшуюся жизнь будет заниматься делом, совершенно противоположным – созданием средств их уничтожения…

На полигоне Грушина ждали испытания новых, более совершенных ракет Лавочкина. Впрочем, сведений о его конкретном участии в этих событиях не сохранилось. Но о том, что это участие было значительным, говорит тот факт, что за выполнение работ по испытаниям ракетной техники, созданной в конструкторском бюро С. А. Лавочкина, Грушин в третий раз был награжден орденом Ленина.

События, которые навсегда разлучили Грушина с КБ Лавочкина, развивались очень быстро. Еще в марте 1953 года страна перенесла огромное потрясение, связанное со смертью И. В. Сталина. Как свою личную утрату восприняли это известие и в Капустином Яре, но оно никак не отразилось на темпах проводившихся там работ.

Лето 1953 года принесло новость иного рода – в Москве был арестован «агент империалистических разведок» Л. П. Берия. Здесь уже неоднократно говорилось о той роли, которую он играл в создании первой зенитной ракетной системы. В полном соответствии со своими деловыми принципами и стилем работы он никого из руководства страны (кроме, разумеется, Сталина) и близко не подпускал к информации о ходе работ по «Беркуту». С аналогичными мерами предосторожности он возглавлял и работы по созданию в СССР водородной бомбы. И вот теперь, в конце июня 1953 года, создатели этих военно‑технических чудес света в буквальном смысле осиротели.

Из‑за этого первое испытание водородной бомбы было задержано на несколько недель – никто из московского руководства даже не знал, о чем идет речь, когда «физики» стали спрашивать разрешения на проведение «явления».

«Беркут» же, сбивший на полигоне свои первые бомбардировщики, наоборот, оказался в центре внимания многих. И если успешный взрыв водородной бомбы, осуществленный 12 августа 1953 года, сам по себе явился свидетельством очередного успеха советских ученых, конструкторов и, безусловно, результативности управления этими работами, которое осуществлял Берия, то «Беркут» оказался значительно более уязвимой мишенью для «критиков». Желающих потренироваться в бдительности и разоблачениях в этом случае объявилось немало. «Беркуту» тут же был навешен ярлык «вредительского проекта», сын Берия арестован, а с другим главным конструктором КБ‑1 – Куксенко – так поговорили «компетентные лица», что он, выйдя после этого разговора на улицу, пошел домой пешком, забыв о поджидавшем его служебном автомобиле.

Отныне «Беркуту» предстояла нелегкая борьба за существование. К концу лета 1953 года уже не было ни 1‑го, ни 3‑го Главного управления при Совете Министров, которые ранее подчинялись непосредственно Берия. Из них образовали Министерство среднего машиностроения во главе с Вячеславом Александровичем Малышевым. Его первым заместителем стал Борис Львович Ванников. Бывшее 3‑е Главное управление получило наименование Главспецмаш.

Сменилось и руководство КБ‑1 – убрали Еляна, вместо двух главных конструкторов руководителем предприятия стал главный инженер Сергей Михайлович Владимирский, работавший до этого одним из помощников Берия. По каждой из разработок назначили главных конструкторов. Так, главным конструктором С‑25 (а именно так назывался «Беркут» после ареста Берия) назначили А. А. Расплетина.

Однако, несмотря на всевозможные нападки, на полигоне продолжались интенсивные стрельбы ракетами по Ту‑4 и Ил‑28 в целях определения эффективности действия всех средств комплекса, зон его поражения. Ценность каждого удачного пуска значительно возрастала, поскольку любая ошибка или техническая проблема отныне немедленно трактовались не в пользу разработчиков. В таких условиях с 25 июня 1954 года начались государственные испытания С‑25.

По требованию Госкомиссии, которую возглавил маршал артиллерии Н. Д. Яковлев, и в соответствии с принятым в январе 1954 года решением правительства в Капустином Яре был введен в строй многоканальный стрельбовый комплекс, прообраз одного из тех 56, которые должны были окружить Москву. Его испытания продемонстрировали возможность отражения массированного, «таранного» налета с одновременным поражением 20 мишеней, были проведены и сравнительные испытания С‑25 и группировки зенитно‑артиллерийских установок. Закончились эти испытания «с пристрастием» лишь к весне 1955 года. Всего за время государственных испытаний провели 69 пусков, подавляющее большинство из которых оказались успешными. В мае 1955 года систему наконец приняли на вооружение войск ПВО страны и ввиду ее уникальной технической сложности поставили на опытное дежурство. Для ее эксплуатации была создана отдельная зенитная ракетная армия особого назначения под командованием Константина Петровича Казакова.

Каждому подразделению этой армии отвели свой сектор ответственности, в пределах которого осуществлялась оборона Москвы. Полностью развернутыми к середине 1950‑х годов средствами С‑25 можно было отразить одновременный налет на Москву с разных сторон более тысячи бомбардировщиков. Это втрое превосходило количество англо‑американских бомбардировщиков, бомбивших Дрезден в конце Второй мировой войны. При этом против каждого самолета могло быть выпущено до трех ракет.

В апреле 1956 года разработчики С‑25 получили заслуженные государственные награды. Главные конструкторы А. А. Расплетин и С. А. Лавочкин были удостоены званий Героев Социалистического Труда, и им персонально было подарено по автомобилю ЗИМ. Золотые звезды героев также получили С. И. Ветошкин, А. М. Исаев, Г. В. Кисунько, А. Л. Минц и А. Л. Щукин. КБ‑1 было награждено орденом Ленина, ОКБ‑301 – орденом Трудового Красного Знамени.

В дальнейшем, в системе С‑25 использовались и более совершенные ракеты, также разрабатывавшиеся в КБ С. А. Лавочкина, модернизация которых продолжалась до начала 1980‑х годов.

* * *

10 декабря 1953 года в трудовой книжке Грушина появилась очередная запись:

«Главный конструктор Особого конструкторского бюро № 2».

Незадолго до этого, в ноябре 1953 года, Грушин был вызван в Министерство среднего машиностроения к В. А. Малышеву. Причиной вызова оказалось новое назначение. В кабинете вместе с Малышевым находился и его заместитель Ванников. Малышев не стал тратить время на вступление: «Петр Дмитриевич, вас рекомендовали как единственно возможного кандидата, способного возглавить создаваемое конструкторское бюро. Задачей его будет разработка зенитных управляемых ракет. Если вы согласны, то приказ о вашем назначении я сейчас подпишу».

Грушин оказался не готов к столь резкому повороту событий и смог ответить лишь то, что он, как первый заместитель Лавочкина, должен, прежде всего, поговорить с ним. Однако в ответ он услышал: «С Лавочкиным мы договоримся, а потом, какие разговоры, какие раздумья. Государство ставит перед нами новую, ответственную задачу. Работа предстоит грандиозная. Так что приказ на столе – либо я его подписываю, либо нет».

Малышев был человеком быстрым в делах и решениях и того же требовал от окружающих. «Ну, раз так, надо соглашаться», – по‑волжски окая, ответил Грушин. Так с ним уже было перед войной – вызов в наркомат, краткий разговор и приказ о назначении в Харьков. Тогда его руководство конструкторским бюро продлилось полтора года. Что‑то будет теперь…

Малышев неторопливо поставил подпись на приказе и в течение получаса рассказал Грушину о том, какой видится ему новая организация, где планируется ее разместить, откуда будут взяты ее работники, и, конечно, о том, какая работа станет для этого предприятия основной.

«Петр Дмитриевич, мы на вас очень надеемся, это дело требует именно такого человека, как вы», – эта последняя фраза Малышева долго еще не выходила у Грушина из головы. И когда он вышел из многоэтажного здания министерства, и когда он доехал до дома и сообщил жене о своем новом назначении, и когда спустя четыре года, в феврале 1957‑го, провожал в последний путь Малышева, прожившего на свете всего 55 лет.

Жизнь самого Грушина, в ее самом высоком измерении, как оказалось, с этих слов только началась.

* * *

Второй раз в жизни Грушин стал главным конструктором. Это звание впервые появилось еще в тридцатые годы. Именно как главные конструкторы всем в стране стали известны Туполев, Ильюшин, Поликарпов. Каждый из них возглавлял конструкторское бюро, в основной состав которого входили конструкторы в самом прямом смысле этого слова. Они чертили за кульманами, считали на логарифмических линейках и арифмометрах, размышляли о наилучшем варианте выполнения конструкции того или иного узла. Находившиеся в составе КБ различные группы или бригады расчетчиков‑прочнистов, аэродинамиков, специалистов в области бортового оборудования, технологов, испытателей были обычно невелики. Какой‑либо поисковой, научно‑исследовательской работы в конструкторских бюро в 1930‑40‑е годы, как правило, не велось. Основу процесса разработки новых самолетов определяли именно чертежно‑конструкторские работы.

Для успешного проведения опытно‑конструкторских разработок в области ракетной техники требовалась уже несколько иная, более соответствующая этому процессу организация труда. Технически, психологически, морально, по всем этим качествам Грушин был готов к тому, чтобы возглавить работы столь большой государственной важности. Причем он, конечно, ясно осознавал, что в этой работе ему будут нужны не просто сотрудники, дисциплинированно отрабатывающие в КБ положенное время и выполняющие порученные им задания, а единомышленники, соратники, энтузиасты, которые смогли бы оказаться на высоте в своей творческой деятельности.

Да, Грушину не были чужды такие черты характера, как властолюбие и честолюбие. Но природный ум, здравый смысл, особое масштабное мышление, безусловно, преобладали. Он прекрасно понимал, что выполнение поставленной перед ним задачи потребует предельной самоотдачи сотен людей в его КБ и тысяч людей в КБ‑смежниках. Ракета, создание которой он должен был возглавить, уже сама по себе являлась системой, требовавшей объединения труда ученых, инженеров и рабочих. Новая должность дала ему права на обладание большой властью, которая позволяла определять тематику множества специализированных КБ и исследовательских институтов, разрабатывающих двигатели, системы управления, наземное оборудование, специальные материалы. В те дни, когда Грушин получил назначение, ставшее в его жизни последним, ему не было и сорока восьми лет. Более половины из этого срока он уже посвятил разработке, изготовлению и испытаниям авиационной техники. В новом конструкторском бюро рядом с ним оказались и маститые конструкторы, которые не один десяток лет проработали в авиации, и еще только начинавшие свой путь молодые специалисты, выпускники институтов. Всех их Грушину предстояло объединить, включить в работу над новыми «изделиями».

Глава 8. Начало славных дел

Место, выделенное для новой организации Грушина на окраине подмосковных Химок, к тому времени уже не один десяток лет было связано с авиационной и ракетной техникой. Здесь в начале 1930‑х годов находился аэродром аэроклуба МАИ, а также организация, называвшаяся вполне в духе того времени – «Фотолет» – и занимавшаяся аэрофотосъемкой.

В конце 1939 года эта территория стала базой для опытного авиационного завода № 293 и конструкторского бюро, которое возглавлял Виктор Федорович Болховитинов. Здесь в последние предвоенные месяцы велась разработка ряда новых перспективных боевых самолетов, особую известность среди которых приобрел первый советский ракетный истребитель‑перехватчик БИ‑1. В годы войны КБ и завод № 293 эвакуировали на Урал, а аэродром стал одной из баз московской ПВО.

В конце войны и в первые послевоенные годы на этой территории работали конструкторские коллективы Алексея Михайловича Исаева и Матуса Рувимовича Бисновата. Коллектив Исаева занимался разработкой ракетных двигателей для самолетов и ракет, а ОКБ Бисновата – как самолетов, так и ракет.

Являясь одним из первых выпускников МАИ, Бисноват в начале 1930‑х годов прошел незаурядную школу инженерного мастерства в конструкторском бюро «короля истребителей» И. И. Поликарпова. В 1938 году он перешел на самостоятельную работу, возглавив существовавшее в ЦАГИ конструкторское бюро. Здесь под руководством Бисновата в предвоенные годы создали несколько экспериментальных скоростных самолетов. В годы войны Бисноват занимался обеспечением серийного выпуска ЛаГГов, работал над созданием ракетного самолета А. Г. Костикова. Весной 1948 года ОКБ Бисновата поручили выполнение работ по созданию берегового противокорабельного ракетного комплекса «Шторм» и управляемой ракеты класса «воздух – воздух» СНАРС‑250, предназначенной для вооружения боевых самолетов. В те же годы в этом ОКБ в целях проведения исследований в области высоких скоростей полета разработали экспериментальный беспилотный сверхзвуковой самолет‑лабораторию с ЖРД и пилотируемый ракетный самолет «5». На «пятерке» в конце 1940‑х годов летчики‑испытатели Г. М. Шиянов и А. К. Пахомов совершили несколько испытательных полетов.

В процессе работ над «Штормом» в ОКБ Бисновата создали целый ряд летающих моделей, внешне похожих на будущую ракету. Для проверки создаваемой для нее аппаратуры изготовили два пилотируемых образца «Шторма». В 1950 году их испытывали летчики‑испытатели Г. М. Шиянов и Ф. И. Бурцев. На необходимую для выполнения успешного полета двухкилометровую высоту эти пилотируемые ракеты поднимал бомбардировщик Пе‑8.

Первые пуски с наземной катапульты беспилотного «Шторма», проведенные в 1952 году, оказались неудачными. Аппаратура не выдерживала стартовых перегрузок, и ракета падала, пролетев лишь часть пути. Для устранения обнаруженных недостатков испытания прекратили, но в апреле 1953 года их планировалось возобновить.

Работы по СНАРС‑250 также шли с максимальной интенсивностью. Летом 1952 года начались испытания сразу двух вариантов этой ракеты – с тепловой и радиолокационной головками самонаведения. Поначалу для первого варианта СНАРСа в качестве мишени служила Луна, а затем – специальный аэростат с трассером. Испытания обоих вариантов СНАРСа также проходили с переменным успехом, но позволяли надеяться на положительный результат.

Однако судьба сыграла с Матусом Рувимовичем и его коллегами злую шутку, хотя в начале 1950‑х годов успешный ход работ над новым ракетным оружием (с учетом того, что создавали его впервые) ни у кого не вызывал сомнений – ни в министерстве, ни у заказчиков. Сомнения появились в другом месте…

Начав работы по созданию «Шторма» одновременно с «Кометой», о которой уже говорилось выше, химчане были почти на год впереди своих серьезных конкурентов. И это при всем различии в весовых категориях, которое существовало между двумя организациями. Различий было немало – и в количестве работников, и в получаемой ими зарплате, но главное в том пароле – «Берия», которым химчане воспользоваться не могли ни в общении со смежниками, ни козырнуть где‑нибудь при случае. А имевшийся тогда узкий круг смежников‑разработчиков аппаратуры управления и агрегатов ракет должен был работать параллельно на обе организации.

Сегодня, спустя многие десятилетия, можно перечислить немало технических различий между «Штормом» и «Кометой», можно привести и немалое количество допущенных при разработке «Шторма» ошибок и просчетов – а какому КБ удавалось их избежать? Но тогда до выяснения вопроса – чья разработка лучше? – дело так и не дошло. Причины этого, как говорится в подобных случаях, носили нетехнический характер.

* * *

Пришедшие летом 1951 года первые успехи КБ‑1 и его смежников в деле создания «Беркута» дали основания не только для перехода к началу серийного производства и полномасштабного развертывания еще толком не «обстрелянной» системы, но и для того, чтобы приступить к решению вопросов о ее дальнейшей модернизации. И в этой ситуации для ученых и инженеров из КБ‑1 созданная в ОКБ‑301 Лавочкина одноступенчатая ракета В‑300 была, что называется, «бельмом на глазу». Многими из них эта ракета едва ли не с самого начала работ не воспринималась как последнее слово техники.

Действительно, проработки, которые были сделаны в первые месяцы работ по «Беркуту» и на которые было сориентировано руководство ТГУ, уже в следующем году могли с полным основанием считаться устаревшими. Со всей отчетливостью это проявилось, когда выяснилось, что ракета у Лавочкина получается почти в три раза тяжелее, чем у американского аналога – зенитной ракеты для комплекса «Найк», сообщения о пусках которой стали все чаще появляться с осени 1951 года.

Меры для исправления этого недостатка в ОКБ‑301, конечно, предпринимались, но далеко не самые радикальные. Для радикальных мер, сопряженных со значительным техническим риском, прежде всего следовало отказаться от формулы Сталина «создать ракету для ПВО в течение года» и заменить год на два, а то и на три… Хотя работы по такой «трехлетней» схеме у Лавочкина для «Беркута» велись. Эти двухступенчатые ракеты с твердотопливным ускорителем и маршевой ступенью с ЖРД получили обозначения В‑500 и В‑600. Стартовая масса первой составляла 1300 кг, второй – 1600 кг. Однако работы по ним не отличались такой же интенсивностью, как по В‑300 и воспринимались руководством авиапромышленности и ТГУ как перспективные.

Для реализации аналогичных перспектив еще до первого пуска В‑300 в КБ‑1 создали специальный конструкторский отдел № 32. Ведущую роль в новом отделе отвели бывшим работникам КБ Н. Н. Поликарпова – Д. Л. Томашевичу и Н. Г. Зырину Начав с конструкторской проработки силовых элементов антенн для «Беркута», спустя считаные месяцы конструкторы 32‑го отдела взялись за проектирование ракет, которые в самое ближайшее время могли бы стать конкурентами изделиям Лавочкина. Руководство КБ‑1 оказало значительную поддержку новому отделу – из ряда организаций им передали техническую документацию, образцы уже изготовленных ракет, работники отдела постоянно присутствовали на испытаниях В‑300 в Капустином Яре. Проведя детальный анализ исходных данных по В‑300, а также результатов ее первых испытаний и дополнив их полученной к тому времени «специнформацией» о «Найке», в КБ‑1 сделали целый ряд соответствующих выводов. Они касались, прежде всего, схемы построения ракеты, ее конструкции, вида старта, принципов выполнения аппаратуры и боевой части. Но центральным в этих выводах было, конечно, то, что сделать ракету с требуемыми характеристиками можно, и первые результаты на этом пути в КБ‑1 были получены уже к началу 1952 года.

Ракета, разработка которой началась в КБ‑1, получила обозначение 32Б (ШБ). Официально она не заявлялась как конкурент В‑300 в системе «Беркут», хотя ее расчетная дальность действия 30–32 км и максимальная высота полета 20–21 км полностью вписывались в требования к этой системе. И в ТГУ, и в министерствах первое время о ней говорилось только как о ракете будущего, поскольку никто не сомневался, что зенитных ракет потребуется еще немало. Поэтому специалисты КБ‑1 не были, как создатели В‑300, связаны по рукам и ногам «почасовыми» графиками разработки, испытаний и развертывания серийного производства ракеты. И все же темп при создании ШБ был взят максимальный.

Изначально ШБ проектировалась как двухступенчатая ракета – ускоритель и маршевая ступень. Использование подобной схемы позволяло ракете стартовать с наклонной направляющей пусковой установки и значительно сократить потери энергии на стартовом разгоне и развороте в сторону цели. Для реализации такого старта спроектировали специальную поворотную пусковую установку 140Е с изменяемым углом подъема направляющей.

Ускоритель ШБ представлял собой твердотопливный двигатель ПРД‑10, который должен был разгонять ракету до сверхзвуковой скорости и после завершения работы отделяться. Ускоритель тягой около 20 т создавался под руководством Ивана Ивановича Картукова в КБ‑2 завода № 81. Полет ракеты после отделения ускорителя должен был происходить с маршевым ЖРД С2.168Б, разгонявшим ее до 800 м/с. Разработку этого двигателя осуществляли под руководством А. М. Исаева в ОКБ‑2 НИИ‑88. Введение двух ступеней позволило значительно снизить требования к маршевому двигателю, поскольку от него не требовалось отрывать ракету от земли, а значит, не требовалось иметь столь большую тягу – хватало 1300 кгс вместо 9000 кгс для В‑300. Соответственно снижалась и его масса, почти на порядок уменьшались запасы компонентов топлива, в качестве которых использовались «тонка» и азотная кислота.

Снижению массы ракеты способствовало и выполнение аппаратуры управления, автопилота и радиоаппаратуры в одном отсеке. Еще одним новшеством стало использование на ШБ мультикумулятивной боевой части, состоявшей из 108 кумулятивных зарядов.

В то же время ШБ имела ряд общих черт с В‑300. Так, обе ракеты использовали аэродинамическую схему «утка», а для подачи компонентов топлива в двигатель использовалась вытеснительная система подачи. Хотя следует отметить, что на первых этапах проектирования ШБ в ОКБ‑2 НИИ‑88 для нее рассматривалась и более перспективная турбонасосная система подачи.

В совокупности принятые решения позволили обеспечить для ШБ стартовую массу 1354 кг, равную массе американской «Найк‑Аякс».

* * *

Весной 1952 года статус работ по ШБ был значительно повышен благодаря активному влиянию на этот процесс Л. П. Берия. По его указанию изготовление первых ракет ШБ для испытаний в Капустином Яре было поручено одному из лучших на тот момент в стране ракетных заводов – Опытному заводу № 88 в Подлипках. Причем приоритетность этой работы для завода была поставлена на столь высокий уровень, что это сказалось на темпах работ по изготовлению здесь баллистических ракет. Подобное ускорение позволило уже летом 1952 года начать стендовые испытания твердотопливного двигателя, а в конце 1952 года – летные испытания ракеты. Именно с этого момента у В‑300 появился серьезный конкурент.

Для первых пусков готовились два варианта ШБ, обозначенных Б‑44 и Б‑45. Первый из вариантов ракеты был оснащен автопилотом, самописцами и предназначался для изучения поведения ракеты во время старта и в автономном полете. На Б‑44 планировалось исследовать и работу ускорителя, и процесс его отделения от маршевой ступени. Вариант Б‑45 предназначался для изучения поведения ракеты в управляемом полете и имел на борту радиоаппаратуру, телеметрическое оборудование и программный механизм для выдачи в полете команд управления.

Пуски первых вариантов ШБ состоялись в конце 1952 года, и в их процессе был задействован центральный радиолокатор «Беркута», захватывавший и сопровождавший ракеты по отраженному от их корпуса сигналу. Однако к этому времени уже приняли решение о начале серийного производства В‑300 сразу на нескольких заводах. И здесь создатели ШБ предприняли еще один рывок в своей работе, чтобы одновременно с В‑300 выйти на этап перехвата средствами «Беркута» воздушных целей.

Конечно, Лавочкин находился в курсе затеянного соревнования, но, связанный по рукам и ногам «почасовым» графиком, предпринять что‑либо для ускорения работ по своим «легким», наклонно стартующим зенитным ракетам В‑500 и В‑600 не мог.

Непростая ситуация складывалась и в КБ‑1. Для интенсификации работ по ШБ количество имевшихся в КБ‑1 конструкторов‑ракетчиков было совершенно недостаточно. Не могли помочь и поддерживаемая на самом высоком уровне дисциплина, и жесткий контроль за получаемыми результатами. Тем не менее все подразделения КБ‑1, разрабатывавшие бортовое оборудование ракеты и систему ее наведения на цель, были объединены. Однако на этом возможности КБ‑1 по дальнейшему увеличению темпа работ подошли к своему пределу – фирме требовались новые кадровые и производственные «инъекции». Предпринятые в те дни поиски «дополнительных» мощностей обратили взгляды руководства КБ‑1 на ОКБ М. Р. Бисновата. С этого момента часы организации были сочтены.

19 февраля 1953 года Сталин подписал Постановление Правительства № 533–271, в соответствии с которым Министерству авиационной промышленности предписывалось передать ОКБ Бисновата и его опытный завод в КБ‑1 «для усиления работ по заказам 3‑го Главного управления при СМ СССР».

Слухи о том, что с их организацией собираются покончить, поползли среди работников КБ Бисновата еще за несколько дней до выхода постановления. О том, что оно действительно появилось, Бисноват и его сотрудники узнали 23 февраля. В тот день в Химки приехал руководитель кадровой службы КБ‑1 и, собрав всех работников уже несуществующей организации, с абсолютно невозмутимым видом раздал им для заполнения анкеты о приеме на новую работу в «серьезную организацию».

Такой поворот событий для людей, не сомневавшихся в успешной работе своего КБ, оказался более чем неожиданным.

«Где же мы теперь будем работать?» – на этот вопрос ответа не последовало. Без ответа остался и «наводящий» вопрос насчет того, за какое спортобщество теперь будут выступать работники КБ. Как известно, в те годы за каждым спортивным обществом стояли вполне конкретные организации и люди.

Бисноват от заполнения предложенной ему анкеты отказался (впрочем, его и не особенно уговаривали), и на ближайшие два года местом работы для него стал один из подмосковных заводов. Отказались поначалу в КБ‑1 и еще от двух десятков «бисноватовцев» по причине «космополитических» проблем, принявших в стране нешуточный размах. Правда, через несколько недель после смерти Сталина и закрытия «пятой графы» в анкетах этот вопрос быстро уладили и всех перевели на работу в КБ‑1.

Однако перевод работников ОКБ‑293, концентрация сил в КБ‑1 так и не смогли повлиять на темпы работ по ШБ. Поставленную в феврале 1953 года задачу обеспечить в кратчайшие сроки испытания в составе первого опытного образца «Беркута» решить так и не удалось. Ракета КБ‑1 не успела ни к стрельбам по уголковым отражателям, ни к стрельбам по самолетам‑мишеням…

История же столь драматичного ракетного состязания закончилась буквально через несколько недель. Арест Берия‑отца, а следом и Берия‑сына моментально уравняли в весовых категориях КБ‑1 с КБ‑«донорами». Само КБ‑1 на несколько месяцев стало популярным адресом для выражения негодования по поводу «вредительской деятельности» работавших там «бериевских» ставленников. Тем не менее к лету 1953 года ОКБ Бисновата расформировали, а опытный завод получил статус филиала КБ‑1. Сотрудников бывшего ОКБ Бисновата стали возить на работу в Москву, где большинство из них трудилось в 32‑м отделе. Специалистов, которые остались работать на химкинской территории, загрузили второстепенными заданиями – ремонтом аппаратуры, проверкой приборов.

Официально руководство отделом № 32 КБ‑1 осуществлял Минулла Садриевич Ямалутдинов. Фамилия этого человека в те годы пользовалась большой известностью в определенных, конечно, местах. Еще до войны он был заместителем Г. Я. Кутепова в КБ‑29 НКВД и «руководил» работой конструкторского коллектива В. М. Петлякова, создававшего знаменитый впоследствии фронтовой бомбардировщик Пе‑2. С аналогичным заданием Ямалутдинов оказался и в КБ‑1, «возглавив» работу 32‑го отдела, в котором вместе с уже ставшим немногочисленным «спецконтингентом» работали и реабилитированные специалисты, и те, кого эта участь, к счастью, миновала.

Несмотря на столь драматическое развитие событий, работы по ракетам в КБ‑1 продолжались. После ряда перестановок в руководстве КБ‑1 в сентябре 1953 года была сформирована новая структура предприятия, в которой вновь выделили участников работ по ШБ. Одновременно главным конструктором ракеты назначили Д. Л. Томашевича. К концу года для ШБ наконец изготовили всю необходимую аппаратуру, и можно было переходить к испытаниям ракеты в «замкнутом контуре».

* * *

Реорганизации, которые в течение лета – осени 1953 года держали в напряжении все КБ‑1, не затронули новый химкинский филиал. Тем не менее судьба его территории, цехов и построек была уже предрешена. В одном из «ходивших» летом 1953 года по кабинетам Совета Министров проектов постановлений Министерству среднего машиностроения предписывалось бывший завод № 293 «в двухнедельный срок возвратить в МАП», а далее «в месячный срок перевести опытно‑конструкторское бюро № 1 главного конструктора т. Сухого с завода № 51 на завод № 293».

Однако очередная ракетно‑авиационная рокировка в судьбе химкинского завода не состоялась. К осени 1953 года страсти вокруг организации бериевских ставленников понемногу улеглись и уникальному по своему научно‑техническому потенциалу коллективу КБ‑1 была поставлена новая задача – создание передвижного зенитного ракетного комплекса. Разработку ракеты для него поручили новой организации – Особому конструкторскому бюро № 2 Министерства среднего машиностроения во главе с Петром Дмитриевичем Грушиным. Местом для работы новой организации и стал опытный завод № 293, а его первыми сотрудниками стали работники отдела № 32 КБ‑1. Основу специалистов‑производственников нового КБ составили работники бывшего опытного завода № 293.

В соответствии с первым приказом, подписанным Грушиным в понедельник, 4 января 1954 года, на основе отдела 32 создали конструкторский, расчетно‑теоретический и испытательный отделы. Их руководителями назначили соответственно Н. Г. Зырина, Е. И. Кринецкого и В. Н. Елагина.

Николай Григорьевич Зырин еще в 1936 году после окончания МАИ оказался в КБ Н. Н. Поликарпова. В 1938 году по рекомендации Поликарпова Зырин, в числе других перспективных молодых авиационных специалистов (в эту группу входил, например, будущий генеральный конструктор ракет Михаил Кузьмич Янгель), был направлен на многомесячную стажировку в США. Там Зырин познакомился с множеством передовых авиационных технологий, с работой ряда авиационных заводов, в том числе предприятия Северского. Приобретенные во время этой командировки знания немало способствовали его успешной работе в военные и послевоенные годы – на заводе

№ 22 в Казани, в конструкторских бюро В. М. Мясищева, В. Н. Челомея, П. О. Сухого, А. Н. Туполева. В октябре 1950 года «по направлению ЦК КПСС» Николай Григорьевич был направлен на работу в КБ‑1 и до января 1954 года работал заместителем технического руководителя отдела № 32. В ОКБ‑2 у Грушина Зырин проработал до мая 1956 года, после чего он вернулся в ОКБ‑1 П. О. Сухого, став одним из его заместителей. За создание там новой авиационной техники Н. Г. Зырину присвоили звание Героя Социалистического Труда. А в ОКБ‑2 после ухода Зырина несколько лет отделом конструкторских разработок руководил Григорий Андреевич Станевский. Он также обладал немалым опытом работ в авиационной и ракетной технике, приобретенным во время учебы в МАИ и работы в маевском КБ Грушина, а также в послевоенные годы на авиазаводе в Харькове и в ОКБ Бисновата. Затем этот отдел долгое время и с успехом возглавлял Арсений Васильевич Караулов.

Возглавивший проектный отдел Евгений Иванович Кринецкий также был очень грамотным и опытным специалистом, ранее он занимался проектированием ракет в НИИ‑88 и в КБ‑1. В те годы он был, вероятно, одним из наиболее компетентных в стране проектировщиков зенитной ракетной техники. Однако проработал Евгений Иванович в ОКБ‑2 недолго – в конце 1950‑х годов он перешел на преподавательскую работу в МАИ, где в 1960‑70‑е годы написал несколько книг и учебников, посвященных вопросам проектирования ракет различного назначения.

Заместителем Кринецкого, а в дальнейшем и начальником проектного отдела стал Георгий Евгеньевич Болотов. К 1953 году он также обладал немалым опытом работы, полученным в конструкторских бюро А. И. Туполева, А. А. Архангельского, В. Ф. Болховитинова и М. Р. Бисновата. Довелось Болотову внести свой вклад и в разработку легендарных самолетов – скоростного бомбардировщика СБ и ракетного перехватчика БИ‑1. А весной 1946 года в качестве представителя Министерства авиационной промышленности Георгий Евгеньевич был командирован в Австрию. Целью поездки было выяснение возможности создания там авиационного конструкторского бюро по типу тех, которые работали в Германии над воссозданием оставшегося там после войны ракетного задела. В последние месяцы войны в одном из гротов неподалеку от Вены немецкие специалисты начали подготовку к серийному производству «народного» реактивного истребителя «Хейнкель‑162». «Народным» он именовался потому, что, представляя собой один из образцов, созданных для «тотальной» войны, «Хейнкель‑162» по планам немцев должен был выпускаться с темпом до 5000 самолетов в месяц. Но, как и во многих аналогичных случаях, реализация столь радикальных программ не удалась. Не удалось получить и какого‑либо значимого практического результата от взаимодействия с немецкими авиаконструкторами, оказавшимися после войны в Австрии.

Владимир Николаевич Елагин работал в Химках с конца 1940‑х годов заместителем Бисновата. В ОКБ‑2 он занялся не только подготовкой и проведением испытаний первых ракет, созданных в конструкторском бюро, ему довелось сыграть немалую роль и в появлении в новом КБ первых электронных вычислительных средств. В 1954 году после возвращения Бисновата к конструкторской работе Елагин перешел на работу в ОКБ‑4.

В ОКБ‑2 начали работать и десятки весьма грамотных и подготовленных специалистов‑ракетчиков. Большинство из них обладало немалым опытом практической работы по созданию первых образцов ракетного оружия в нашей стране, полученным в ОКБ‑293, НИИ‑88, КБ‑1. И, конечно, особая роль в начальный период работы новой организации выпала «королям», как называли тогда высококвалифицированных рабочих, которые прошли еще довоенную выучку и военную закалку на производстве и были способны воплощать в металл любые, самые невероятные идеи и конструкции. Работа, да и просто общение с ними, приносили огромную пользу молодым и не только молодым специалистам, которые в большом количестве стали приходить в ОКБ‑2. Именно этому человеческому сплаву и довелось встать у истоков создания традиций и школы нового конструкторского бюро.

* * *

Первые годы подбором специалистов для ОКБ‑2 занимался опытнейший кадровик Иван Кириллович Михайлюк, пришедший сюда из КБ‑1. Конечно, полностью укомплектовать новое конструкторское бюро опытными работниками было невозможно – для этого потребовалось бы буквально «разорить» другие предприятия, разрабатывавшие ракеты. Выход из этой ситуации Трушину виделся в одном – в активном привлечении к новому делу молодежи. А потому, вероятно, не было в те годы в технических вузах Москвы и Подмосковья ни одного студента, с которым бы не пообщался Иван Кириллович. В результате уже к третьему курсу отобранные Михайлюком студенты знали, что им после института предстоит работать в весьма серьезном и неплохо оплачиваемом месте. Причем и это следует отметить особо – в первые годы работы ОКБ‑2 сюда попадали, как правило, лишь те молодые специалисты, кто заканчивали свои институты с отличием. Да и в последующие годы в предприятие Грушина привлекались только хорошо подготовленные молодые инженерные кадры. Это стало одной из весомых составляющих эффективной работы организации.

Один из тех, кто пришел в ОКБ‑2 в этот период из МАИ, получив полностью «ракетную» специальность, так вспоминал об этой процедуре:

«Распределение на ракетные „фирмы“ (так тогда в студенческой среде именовались различного рода КБ и НИИ) происходило уже на третьем курсе. Происходило оно очень своеобразно. В помещение, где сидела комиссия по распределению, поодиночке приглашались студенты, которые ни сном ни духом не знали заранее, о чем пойдет речь. В составе комиссии среди известных им людей (декан факультета, его заместитель, ведущий этот курс, кое‑кто из преподавателей спецдисциплин) сидели и несколько лиц совершенно незнакомых. Как потом выяснялось, это были представители тех самых „фирм“ и среди них Иван Кириллович Михайлюк. Председатель комиссии (декан), обращаясь к очередному приглашенному студенту, сообщал: „Вам предлагается работать после окончания института на предприятии п/я 24. Согласны?“ На недоуменный вопрос, а что это такое и где „оно“ расположено, следовал ответ: „В свое время узнаете“. Полностью растерянному студенту ничего не оставалось сделать, как подписать согласие. И только на последнем курсе обучения, попав на эту „фирму“ на преддипломную практику, а затем и на дипломную работу, он узнавал, что „это“ такое.

На время прохождения практики и выполнения дипломной работы все распределенные оформлялись на работу в качестве техников. Предварительно приходилось заполнять множество анкет и документов, после чего следовал довольно длительный период неизвестности, в течение которого они проходили соответствующую проверку. И только после этого будущие работники предприятия приглашались на беседу к И. К. Михайлюку или Л. Е. Перевалу, в процессе которой студенты подробно инструктировались о том, что они могут и, самое главное, чего не могут делать с этой минуты. А не могли они многого. Нельзя было никому, даже жене, рассказывать о том, где ты работаешь и чем занимаешься. Категорически запрещалось без разрешения организации выезжать за границу и общаться с иностранцами, посещать ряд ресторанов и других увеселительных заведений (перечислялись конкретно), лечиться надлежало только в медсанчасти № 10, детей (если таковые имелись) определять только в ясли и детсады предприятия, отдыхать в санаториях и домах отдыха ведомственной подчиненности.

Дипломный проект делался на предприятии и по его тематике, руководителями дипломной работы назначались специалисты предприятия, защита диплома происходила там же, председателем Государственной экзаменационной комиссии в те годы неизменно был П. Д. Трушин.

После защиты диплома Трушин собирал молодых инженеров у себя в кабинете для беседы. Проходила она, как правило, в очень доброжелательной обстановке. Петр Дмитриевич достаточно подробно рассказывал, чем занимается КБ, о его структуре и основных направлениях деятельности отдельных подразделений. Тепло напутствовал, призывал к напряженной и очень ответственной работе, от итогов которой зависела обороноспособность страны. В заключение он, ссылаясь на традицию „фирмы“, предлагал всем молодым инженерам набраться необходимого практического опыта сначала в цехах опытного производства. И этой традиции он на протяжении многих лет следовал неукоснительно. „Наберетесь практического опыта – милости прошу в КБ“, – заканчивал он беседу. Не всем это нравилось, но делать нечего – другого пути не предлагалось. По прошествии нескольких лет работы все молодые специалисты убеждались в полной целесообразности процедуры. Полученный на производстве опыт позволял совсем по‑другому, более ответственно относиться к конструкторскому труду, понимая, какими материальными и временными затратами оборачиваются на производстве конструкторские „ляпы“.Да и понимание производственных проблем, а таких было немало при создании новейшей техники, становилось совсем иным».

* * *

К началу 1950‑х годов подмосковные Химки стали второй родиной для многих тысяч людей. Этому способствовали и окончание войны, и то, что здесь стал складываться один из крупнейших ракетных центров страны, в котором находились конструкторское бюро С. А. Лавочкина, двигателестроительное конструкторское бюро В. П. Глушко и «замкнувшее» ракетный треугольник конструкторское бюро П. Д. Грушина.

В то время сюда из Москвы можно было попасть по железной дороге на электричке или же на 32‑м автобусе, ходившем от станции метро «Сокол» до железнодорожной станции Химки, славившейся в те годы своими летними ресторанами. От «Сокола» ходил и 21‑й автобус, сложный маршрут которого пролегал через Грабаровский поселок до Лобаново, где собственно и располагалось ОКБ‑2. Дорога была долгой, поскольку моста через Октябрьскую железную дорогу тогда еще не было, а переезд около станции из‑за интенсивного движения поездов был постоянно перегружен.

Для большинства химчан, работавших в ОКБ‑2, обычный путь на работу пролегал по дороге, проходившей мимо деревянных домиков с садами и огородами. Мало кому тогда могло прийти в голову, что всего через несколько лет все это будет застроено жилыми домами, а вдоль них проложат асфальтированные дороги.

Но жизнь подтвердила эти, казалось бы, самые фантастические для послевоенных лет замыслы. В те годы люди жили не только ожиданиями будущей светлой жизни, как никогда они тянулись к общению, улыбкам, доброте. После работы или в обеденный перерыв молодежь, которая тогда составляла подавляющее большинство среди работников химкинских конструкторских бюро, бескомпромиссно сражалась на волейбольных и городошных площадках, на футбольных полях. Но, конечно, особой популярностью пользовались шахматы. Редко когда шахматисты, склонившиеся над доской, не были окружены многочисленными болельщиками, которые, комментируя действия соперников, создавали атмосферу коллективной игры.

* * *

Деление на проектантов и конструкторов в ОКБ‑2 сложилось практически сразу. Задачей проектантов являлось создание ракеты в целом. Они формулировали (вместе с заказчиками) тактико‑техническое задание (ТТЗ), уточняли накладываемые ограничения по массе, габаритным размерам, времени работы и всему остальному, искали принципиальные решения наиболее сложных частных задач, прорабатывали различные варианты компоновочных схем новых ракет и выбирали из них наиболее оптимальный. Далее они намечали состав оборудования, формировали требования к нему для заказа в других конструкторских бюро или организациях. За проектировщиками сохранялась и разработка программ и логики функционирования как всей ракеты, так и ее основных систем. В итоге всех этих работ проект создаваемой ракеты начинал «завязываться», постепенно вырисовываться в логично выстроенную систему. Затем готовили исходные данные для последующих работ в других отделах конструкторского бюро и опытного производства.

Дальнейшая работа проектантов состояла в постоянном контроле за ходом проектирования и конструирования ракеты. Разработчикам предстояло непрерывно следить за тем, чтобы в любом случае сохранялись и ни в коем случае не ухудшались основные характеристики ракеты, не нарушались ее габаритные размеры и балансы по массе, моментам инерции, энергопотреблению, расходу топлива и временным графикам бортовых операций. И, конечно же, по ходу работ приходилось вносить изменения в детали первоначального замысла.

Работа конструкторов в соответствии с требованиями, сформулированными проектантами, заключалась в разработке конструкции ракеты: корпуса, крыльев (если таковые имелись), рулей, двигательных установок, агрегатов и механизмов. Им же требовалось разрабатывать чертежную и текстовую документацию, по которой в опытном производстве шло изготовление и сборка ракеты. Для этой работы требовались лидеры конструкторских разработок, способные ежедневно и ежечасно предлагать или принимать предложенные другими решения по конкретным узлам, деталям, механизмам. И все это находилось под повседневным контролем главного конструктора (его на «фирме» называли «ПД»). Ни одно серьезное изменение по вновь создаваемой ракете не имело права пройти мимо него. И в этом таился глубокий смысл. Допустить вольность в проведении различных изменений в конструкции ракеты значило в конечном счете получить не то, что было задумано и заложено на начальном этапе. Только жесткий контроль со стороны «главного» позволял сохранить общую идею, обеспечить безусловное выполнение ТТЗ, основного «закона» для коллектива.

Одновременно к созданию ракеты приступали и другие группы специалистов – проектировщики и конструкторы системы управления, бортового оборудования, технологи, производственники и испытатели. По заведенному Трушиным с первых же дней порядку работники опытного производства приступали к работе над ракетой еще на стадии разработки ее проекта – знакомились с конструкторской документацией, с которой им предстояло работать. Технологи подписывали конструкторскую документацию, приступали к разработке чертежей на технологическую оснастку, необходимую для изготовления и сборки элементов ракеты, создавали технологические процессы и паспорта, содержащие полную последовательность изготовления как отдельных отсеков и агрегатов, так и сборки ракеты в целом, наземной проверки и упаковки для отправки на полигон.

Одновременно велся поиск предприятий‑смежников, готовых взяться за тот или иной элемент, при изготовлении которого намечались наибольшие трудности. Со временем у «фирмы» Грушина, и в этом большая его заслуга, был создан круг смежников, надежных партнеров по созданию новых образцов ракет. Большую роль в этом сыграли личные контакты Грушина с руководителями таких организаций.

* * *

Бригада проектов с первых же дней существования ОКБ‑2 стала одним из центральных подразделений предприятия. Организационно она не входила в состав какого‑либо отдела, а ее начальником стал Д. Л. Томашевич.

Несомненно, Дмитрий Людвигович Томашевич был одной из колоритнейших личностей в новой организации. Его путь в авиационной технике к тому времени составлял уже более четверти века. Начав еще в 1920‑е годы с ремонта самолетов, он в 1931 году пришел в КБ Н. Н. Поликарпова, где принял самое активное участие в создании знаменитых самолетов‑истребителей И‑15 и И‑16. Будучи уже в ранге ведущего конструктора, Томашевич занимался разработкой истребителя И‑180. В декабре 1938 года, после гибели на этом многообещающем самолете легендарного Валерия Чкалова, Томашевич в числе других авиаспециалистов оказался в заключении. Но и здесь, через некоторое время, ему удалось вернуться к разработке новых самолетов, возглавив один из конструкторских коллективов КБ‑29, созданного в НКВД. Известность в те годы получили два самолета, разработанные под руководством Томашевича, – истребитель «110» (названный так по номеру конструкторского подразделения Томашевича) и легкий штурмовик «Пегас». Оба самолета отличались, прежде всего, невероятно высокими технологическими качествами, позволявшими обеспечивать их выпуск в больших количествах, даже в условиях военного времени. Однако до серийного производства эти самолеты не дошли – причин для этого в годы войны оказалось более чем достаточно. В конце войны коллектив Томашевича был объединен с КБ В. М. Мясищева, у которого Томашевич стал одним из заместителей. В феврале 1946 года, после закрытия КБ Мясищева, Томашевич перешел на работу в конструкторское бюро В. Н. Челомея, основу которого в те годы составляли бывшие работники КБ Н. Н. Поликарпова. С этого времени Томашевичу пришлось заняться делами, далекими от авиации. Перед приходом в ОКБ‑2 Томашевич в течение нескольких лет занимался разработкой ракет в КБ‑1.

С первых шагов при проектировании ракет в ОКБ‑2 в эту работу были заложены принципы, совсем не похожие на те, которыми руководствовались создатели ракет в КБ Лавочкина, Бисновата и других. И самым горячим сторонником использования новых принципов стал Томашевич, заявивший своим коллегам:

«Ракеты – это не самолеты, и поэтому они требуют при своем создании принципиально иных подходов. Зенитная ракета нужна только для одного полета, но полета такого, который необходим для успешного поражения ею воздушной цели. Самолеты – перехватчики, летающие на сверхзвуковых скоростях, должны иметь совершенные аэродинамические формы, все их выступающие наружу элементы должны быть максимально облагорожены, зализаны. Зенитная ракета же, летающая на еще больших скоростях, должна изготавливаться в количествах, в десятки раз превышающих количество самых массовых истребителей‑перехватчиков, а потому и требования к ней соответствующие. Они должны предъявляться не только разработчиками ракетного комплекса, баллистиками и аэродинамиками, но и серийным производством и условиями последующей эксплуатации ракет – от заполярной тундры до среднеазиатской пустыни…»

Обстановка, сложившаяся в то время в КБ, не позволяла кому бы то ни было просто отбывать рабочее время, не позволяла становиться хорошим, но ремесленником, побуждала становиться творческим, ищущим специалистом.

Как вспоминал пришедший в те годы на предприятие после окончания института проектировщик Юрий Гаврилович Калошин:

«От одного сознания причастности к работе по созданию крайне необходимого стране новейшего оружия у нас молодых, неопытных, еще не знавших всех своих возможностей инженеров буквально захватывало дух. Мы были очень горды сознанием этого. В то же время, может быть впервые в жизни, многим из нас довелось ощутить чувство ответственности за порученное дело. А работали мы тогда по 10–12 часов ежедневно. Редко вспоминали о выходных и праздниках – но все это не воспринималось нами как принуждение. Работать было захватывающе интересно. Следует сказать и о том благожелательном и вдумчивом отношении к нам наших учителей. Нас не просто „натаскивали“ на выполнение стандартных конструкторских операций, а терпеливо учили сознательному, творческому отношению к конструкторской работе. Все это было одним из проявлений школы Трушина, его линии на сочетание нашего обучения с выполнением плановых работ в самые сжатые сроки».

Постепенно новое КБ становилось коллективом единомышленников, способным работать с самой высокой отдачей. И, конечно, создание подобного коллектива было одним из приоритетных направлений деятельности Грушина. Он старался не жалеть для этого ни времени, ни сил. Именно поэтому с самого начала работы в ОКБ‑2 Грушин с особой ответственностью подошел к рациональной расстановке оказавшихся под его руководством людей, к созданию работоспособного сплава из их энергии, знаний и опыта. Все это позволило новому коллективу за короткий срок набрать силу и начать движение вперед.

* * *

Первой работой, связанной с зенитными управляемыми ракетами в ОКБ‑2, стало участие в 1954–1955 годах в доработках, изготовлении и испытаниях ракеты ШБ. Было очевидно, что заложенные в нее перспективные идеи требовали соответствующей оценки. Грушин, работавший до конца 1953 года заместителем у Лавочкина, «конкурента» этой разработки, став главным конструктором и получив в наследство от КБ‑1 ШБ, которая к тому времени прошла значительный объем летных испытаний (35 пусков), решил распорядиться этим наследством по‑хозяйски. По иному Грушин и не мыслил – ведь на разных стадиях производства на заводе в Подлипках находилось почти пятьдесят этих ракет.

Уже в первые недели работы ОКБ‑2 Грушин досконально изучил все возможные варианты ее использования. Немалых трудов ему стоило навести порядок во взаимоотношениях со своей «внутренней и внешней оппозицией», которая убеждала его принять ШБ в качестве уже готового варианта ракеты для передвижной зенитной ракетной системы. Именно в этих дискуссиях (а иногда и в самых настоящих «боях») многим впервые довелось испытать на себе, каков он, новый главный…

Окончательное же решение Грушина гласило: задел из нескольких десятков ШБ будет использован в качестве «летающей лаборатории». В результате работы, проведенные с ШБ, принесли в ОКБ‑2 массу информации, благодаря которой удалось избежать многих, свойственных молодым организациям, ошибок.

Так, в составе ШБ был впервые опробован в полете механизм изменения передаточных чисел (МИПЧ), который согласовывал отклонения ее рулей со скоростным напором в полете на различных скоростях и высотах. Этот сложный механизм начал свою жизнь на ракетах ОКБ‑2 именно в составе ШБ.

Для экспериментального выяснения достоинств и недостатков нормальной аэродинамической схемы на одном из вариантов ШБ в дополнение к крыльям установили как передние, так и задние рулевые поверхности. Получилась своего рода «ракета‑триплан». В этом случае управление ракетой при работе ускорителя осуществлялось передними рулями, а после его сброса – задними. В проведенных пусках проверялись устойчивость и управляемость ракеты, определялось воздействие на ее полет возмущающих моментов из‑за «косой обдувки» крыльев за счет скоса потока за расположенными впереди рулями.

В ряде пусков на ШБ устанавливались специальные датчики, предназначенные для измерений температуры ее корпуса в процессе сверхзвукового полета.

Проводились испытания ШБ и с измененной конструкцией ее стартового ускорителя, в сопле которого устанавливалось специальное устройство – «груша». Подобное устройство давало возможность до запуска регулировать размеры критического сечения сопла, а это в свою очередь позволяло добиваться большей стабильности работы ускорителя при различных условиях окружающей среды. Впервые «грушу» испытали в полете 5 апреля 1955 года, во время 71‑го пуска ШБ. После проведения еще двух успешных подобных пусков дорога «грушам» на последующих ракетах Грушина была открыта.

Испытания ШБ включали в себя не только автономные пуски, но и пуски в замкнутом контуре управления. В этом случае ракета двигалась в соответствии с командами полигонного образца станции наведения Б‑200. В начале 1955 года был также проведен ряд пусков ШБ по «условным» целям, «летевшим» с высокими дозвуковым скоростями в диапазоне дальностей от 15 до 25 км и на высотах от 5 до 24 км.

Последний, 74‑й по счету, пуск ШБ был произведен 16 апреля 1955 года. Дальше работать с этой ракетой смысла не было – в Капустином Яре уже готовили к пуску В‑750 – первую ракету, созданную в ОКБ‑2 под руководством П. Д. Грушина.

Глава 9. Авиационные управляемые

Основным вооружением советских истребителей‑перехватчиков в конце 1940‑х годов являлись авиационные пушки. С их помощью можно было эффективно поражать самолеты на дистанциях, не превосходящих нескольких сотен метров. В то же время быстрое совершенствование боевых самолетов, появление ядерного оружия потребовали от истребителей качественно новых возможностей. В годы Второй мировой войны для отражения налета бомбардировщиков считалось достаточным вывести из строя 5‑10 процентов самолетов из участвующих в налете, что значительно снижало эффективность бомбардировок.

Теперь же в новых условиях, когда каждый атакующий самолет мог иметь на борту атомную бомбу, перед противовоздушной обороной встала гораздо более серьезная задача – довести количество уничтоженных на подлете к цели бомбардировщиков до максимально возможного и совершенно неприемлемого для противника количества.

Борьба с имевшимися тогда бомбардировщиками значительно осложнялась их большими размерами, наличием на борту мощного оборонительного вооружения, высокой живучестью, которая обеспечивалась дублированием основных систем. В то же время разработка новых приемов воздушного боя, дальнейшее совершенствование пушечного вооружения истребителей и другие подобные меры кардинально изменить эту ситуацию не могли.

Специалисты, занимавшиеся в те годы вопросами вооружения самолетов, могли предложить только один выход из создавшегося положения – использование управляемых ракет, запускаемых с самолетов‑перехватчиков. Собственно, к такому же выводу пришли еще во время Второй мировой войны и немецкие специалисты. В конце войны перед ними поставили аналогичную задачу – найти способы повышения эффективности атак реактивных «мессершмиттов» против плотных, состоявших из сотен самолетов, групп американских и английских бомбардировщиков. Немцы даже успели создать первые образцы подобного оружия. Эти управляемые ракеты были ими в конце войны неоднократно использованы при отражении налетов. Одна из таких ракет – «Руршталь‑4» (Х‑4), массовое производство которой началось в 1945 году, – управлялась по проводам и имела дальность действия до 6 км.

Создание такого оружия, и не просто оружия, а, как сразу же стало ясно, целой системы авиационного вооружения, потребовало решения массы новых и сложных научно‑технических проблем. Ракета при подобном подходе становилась всего лишь исполнительным средством, своего рода управляемым снарядом. Однако количества проблем, связанных с ее созданием, это не уменьшало. Так, для надежного поражения скоростных самолетов и обеспечения необходимых дальностей пуска ракету требовалось оснастить мощным и компактным двигателем. Этот двигатель должен был разгонять ракету до высокой сверхзвуковой скорости, значительно превосходящей скорость самолета‑носителя. Аэродинамическая схема ракеты должна была обеспечивать ее оптимальные характеристики по управляемости во всем диапазоне скоростей и высот полета. Боевая часть ракеты и система ее подрыва должны были обеспечивать высокую эффективность поражения цели. И, наконец, для разрабатываемой ракеты была необходима система управления, обеспечивающая выполнение ракетой требуемых маневров, высокую точность наведения и попадания в цель и при всем этом занимающая на ракете минимум места и обладающая минимальной массой.

* * *

Одним из первых к работам по созданию управляемых авиационных ракет подключилось ОКБ‑293 М. Р. Бисновата. Разработанная там авиационная ракета СНАРС‑250 («самонаводящийся авиационный реактивный снаряд») совершила в 1952 году первые пуски. Но после закрытия ОКБ Бисновата эта, безусловно, многообещающая работа была прекращена.

Осенью 1950 года к разработке авиационных ракет было привлечено и ОКБ‑301 С. А. Лавочкина, которому было поручено совместно с КБ‑1 (в качестве головного разработчика «Беркута») разработать ракету Г‑300 («210»). По первоначальному замыслу, носителем четырех подобных ракет, а также комплекса радиолокационной аппаратуры Д‑500, предназначавшейся для обнаружения целей и наведения на них ракет, призван был стать тяжелый четырехмоторный бомбардировщик Ту‑4. Этот комплекс должен был обеспечивать поражение ракетами атакующих бомбардировщиков на дальностях до 15 км и высотах до 20 км. Но, как показали уже первые проработки, для подобных характеристик время еще не пришло. Стартовая масса ракеты, первые автономные пуски которой провели в конце 1951 года, превышала тонну. Это существенно ограничивало возможную область ее применения.

Спустя год в КБ С. А. Лавочкина разработали и испытали усовершенствованную ракету Г‑300 («211»), размеры и массу которой удалось несколько уменьшить. Ее запуски производились с самолета‑носителя Ту‑4. Однако от проведения дальнейших работ в этом направлении все же отказались, поскольку для всех – и разработчиков и заказчиков – стала очевидной их бесперспективность из‑за использования в качестве носителя многотонной системы оружия малоскоростного и неманевренного Ту‑4. Для самолетов же других типов система оказалась просто неподъемной.

В дальнейшем в КБ С. А. Лавочкина проводились и другие работы по созданию принципиально новых авиационных ракетных систем. Да, именно систем, а не только ракет. Одна из них разрабатывалась для лавочкинского сверхзвукового истребителя‑перехватчика Ла‑250 и более совершенных ракет.

В начале 1950‑х годов в число организаций‑разработчиков ракет класса «воздух – воздух» вошло и КБ‑1. Первой из начатых здесь разработок стала система авиационного вооружения К‑5 (создававшаяся под руководством К. Н. Патрухина) с управляемой ракетой ШМ.

* * *

Ракета ШМ, которую с весны 1952 года разрабатывали в отделе № 32 КБ‑1, должна была иметь значительно меньшие размеры и массу, чем Г‑300. Соответственно и предназначалась она для вооружения относительно небольших по размерам реактивных истребителей‑перехватчиков МиГ‑17 и Як‑25. Все основное бортовое оборудование ракеты создавалось силами КБ‑1. Одновременно к работам по ШМ был привлечен и ряд ведущих научно‑исследовательских и конструкторских организаций страны, которые занимались проектированием боевой части ракеты, ее радиовзрывателя, источников электропитания, порохового заряда для двигателя.

Особую роль в работе над новой системой вооружения сыграл коллектив НИИ‑17, возглавляемый Виктором Васильевичем Тихомировым. В 1952 году на вооружение истребителей МиГ‑15 и МиГ‑17 был принят разработанный в НИИ‑17 на конкурсной основе бортовой радиолокационный прицел «Изумруд». Технический задел, который был создан во время этой работы, позволил в считанные месяцы после решения ряда принципиальных вопросов перейти к испытаниям на МиГ‑17 опытных образцов РЛС «Изумруд‑2», ставших частью системы К‑5. Однако к осени 1954 года стало очевидно, что перегруженный работами НИИ‑17 требуется разгрузить, и в результате в подмосковном Жуковском создали филиал НИИ, получивший в дальнейшем обозначение ОКБ‑15.

ШМ проектировалась как ракета схемы «утка» – с Х‑ообразно расположенными крыльями и рулями. Особую роль в подобном выборе сыграло то, что при относительно небольших размерах рулей обеспечивались требуемая маневренность ракеты, ее аэродинамическая устойчивость при различных режимах полета. Для стабилизации ракеты по крену после ее схода с направляющей балки самолета и до начала радиоуправления на ее крыльях установили элероны.

Интересной особенностью ШМ стали ее рулевые машинки, связанные с рулями и элеронами подвижным корпусом, а их штоки были зафиксированы на корпусе ракеты.

В основу построения системы управления полетом ШМ был положен принцип наведения ракеты на цель по лучу самолетной РЛС наведения, который состоял в следующем. Станция наведения «Изумруд‑2» в процессе работы создавала с помощью кодированных импульсов систему координат управления ракетой. Аппаратура радиоуправления ракетой представляла собой два идентичных независимых канала, которые обеспечивали выработку необходимых сигналов управления движением ракеты в двух взаимно перпендикулярных плоскостях. В состав бортовой аппаратуры ракеты входил трехканальный автопилот, обеспечивавший ее управление и стабилизацию в плоскостях управления, а также стабилизацию относительно продольной оси.

Особого внимания от разработчиков потребовал двигатель. Конечно, он был твердотопливным (или пороховым – так назывались тогда подобные двигатели) – другие для этой цели просто не подходили. Однако место для двигателя на ракете пришлось поискать. На всех ракетах того времени двигатель устанавливался в хвостовой части. Это выглядело наиболее логичным – ничего не мешало газовой струе и в то же время сама струя раскаленных газов не касалась элементов ракеты, что не требовало принятия каких‑либо специальных мер для их защиты. Однако на ШМ это правило пришлось нарушить сразу по двум причинам. Первая из них: в хвостовой части ракеты должна была разместиться антенна приемника команд от станции наведения, а вторая – положение центра масс ракеты не должно было значительно изменяться в процессе выгорания топлива, чтобы обеспечить заданный диапазон статической устойчивости и одновременно управляемости ракеты. Примирить эти противоречия удалось за счет установки двигателя в средней части ракеты. Тяга в этом случае создавалась двумя небольшими соплами, располагавшимися на боковой поверхности ракеты. Создание тяги с помощью таких сопел позволило решить и еще одну проблему – беспрепятственное прохождение командного радиолуча через шлейф раскаленных газов к антенне ракеты.

Оригинальностью отличался и другой элемент ШМ – радиовзрыватель, предназначенный для подачи сигнала на подрыв боевой части ракеты при ее пролете вблизи от цели. Если же ракета пролетала мимо цели на большем расстоянии, через определенное время должна была происходить ее самоликвидация. Для обеспечения работы радиовзрывателя в носовой части ШМ был установлен специальный турбогенератор, работавший за счет набегающего потока воздуха. Запуск турбогенератора происходил в момент схода ракеты с направляющей, когда срывалось защитное устройство и открывались вход и выход для воздушного потока. Постоянство оборотов турбогенератора (и соответственно напряжения в цепи питания радиовзрывателя) поддерживалось с помощью специального регулятора расхода воздуха.

В окончательном варианте ШМ имела длину 2,35 м, диаметр 200 мм, массу около 74 кг и состояла из пяти отсеков, соединявшихся между собой с помощью резьбовых соединений, шпилек и винтов. Основными материалами ее конструкции были широко применявшиеся в промышленности алюминиевые и магниевые сплавы. Лишь двигатель ШМ изготавливался из стали.

Первые образцы ШМ, предназначенные для бросковых испытаний (они назывались Б‑89), изготавливались опытным производством КБ‑1 и на опытном заводе № 88 в Подлипках.

* * *

Высокие темпы, с которыми велась разработка авиационного ракетного оружия, иногда приводили к неожиданным результатам. Так, 18 июля 1952 года приказом МАП был утвержден план работ, в соответствии с которым горьковскому филиалу ОКБ‑155 А. И. Микояна поручалось уже к концу лета переоборудовать три истребителя‑перехватчика МиГ‑17 в ракетоносцы СП‑6. Этот крайне напряженный срок самолетчики выдержали – истребители были готовы к проведению испытаний ракет, однако ракет для них не было еще целый год… Только в начале лета 1953 года провели первые пуски. К этому времени завершились и статические испытания ШМ.

Однако здесь в работу над ракетным оружием властно вмешались политические события в стране. Аресты Берия‑отца и Берия‑сына значительно изменили существовавший в этом деле расклад сил. Все, кто занимался этой работой, моментально почувствовали снижение напряженности в своих ракетных буднях. Впрочем, ракеты по‑прежнему продолжали готовить к летным испытаниям, готовились к ним и самолеты‑истребители МиГ‑17, которым наконец‑то предстояло стать носителями нового оружия. Для съемок процессов испытаний была сформирована специальная группа самолетов‑фотографов Ил‑28 – имевшиеся тогда наземные средства для этой цели не годились.

Первый автономный пуск ШМ (этот вариант назывался Б‑140) с МиГ‑17 (СП‑6) состоялся 8 октября 1953 года. Ракета, сойдя с направляющей, совершила относительно прямолинейный полет. Вскоре с интервалами в три‑четыре дня были проведены еще четыре пуска. Эти пуски с МиГ‑17 осуществляли летчики‑испытатели Константин Коккинаки и Виктор Завадский.

С «активом» в пять автономных пусков работа по ШМ перешла из КБ‑1 в ведение ОКБ‑2. Весь 1954 год продолжались ее испытания, сопровождавшиеся доработками аппаратуры и двигательной установки. Успехи специалистов‑«пороховиков» в совершенствовании состава топлива позволили к осени 1954 года расширить температурный диапазон работы двигателя (имеется в виду температура окружающей среды, от которой существенным образом зависит скорость горения твердого топлива). Теперь ракета могла использоваться при сорокоградусных, а в дальнейшем и при пятидесятиградусных жаре и морозе. Это позволило избежать введения для ракеты целого ряда ограничений.

Тем временем к концу 1954 года количество выполненных ШМ пусков достигло тридцати.

* * *

Став новым «хозяином» ШМ, Грушин весьма критически отнесся к уже достигнутым результатам. Одно дело – наблюдать за этой ракетой со стороны и совсем другое – отвечать за все уже сделанное и двигать производство вперед. К самой ракете, поскольку она была уже спроектирована и изготовлена, можно было относиться по‑разному. Конечно, это был первый опыт полномасштабной разработки комплекса авиационного вооружения в нашей стране. Заложенная в него идея управления ракетой по радиолучу была обкатана в КБ‑1 еще на «Комете», и потому «чудес» при переходе к пускам в замкнутом контуре управления не предвиделось. Но вот характеристики…

Дальность действия ШМ должна была составлять по расчетам всего 2–3 км, высота поражения – от 5 до 10 км. С такими данными говорить об эффективном отражении налетов «летающих крепостей» не приходилось.

Для того чтобы понять действительное положение дел в конструкторском бюро, Грушин дал задание Томашевичу рассмотреть возможные пути дальнейшего развития и совершенствования ракет подобного назначения. И Дмитрий Людвигович принялся за работу. Будучи человеком весьма обстоятельным и пунктуальным, он каждое задание, выдаваемое своим сотрудникам, аккуратно заносил в особую тетрадь и всегда отмечал, когда и с каким результатом оно было выполнено. Через три месяца на стол Грушину лег отчет «Оптимальные характеристики снарядов класса „воздух – воздух“».

Эта работа изобиловала массой новых характеристик и параметров, многочисленными формулами, диаграммами и кривыми, которые иллюстрировали, что выбор параметров ШМ полностью вписывался в достигнутый в те годы уровень развития ракетной и авиационной техники.

Но для зимы 1954 года оценки достигнутого требовались иные. Авиация уверенно перешагивала через звуковой барьер. Начались полеты сверхзвукового МиГ‑19, а только что возглавивший новое самолетное КБ П. О. Сухой заявил, что через год‑два в его конструкторском бюро будет создан истребитель‑перехватчик, обладающий скоростью полета вдвое выше звуковой. Для ШМ с максимальной скоростью полета, составлявшей в лучшем случае два с половиной Маха, эти самолеты в качестве носителей уже не годились. Для ракеты требовался новый шаг вперед – по скорости, по высотам применения, по маневренности.

Обсуждение результатов отчета Томашевича прошло бурно и растянулось на несколько часов. Подводя итог, Грушин, впервые столкнувшийся со столь различными точками зрения своих подчиненных, принял компромиссное решение: проведение испытаний и доводку ШМ осуществлять в том виде, в котором ракета попала в его КБ, но на ее основе следует начать разработку новой ракеты с улучшенными характеристиками, которые смогут обеспечить ее полноценное использование на самолетах‑перехватчиках Сухого. Последний вывод того вечернего обсуждения гласил – бригаде проектов начать проработку новой ракеты для перспективных истребителей‑перехватчиков.

* * *

У всякого вида оружия есть свой день рождения. День спуска на воду, день первого полета, день выхода из цеха, день первого пуска. Для ракеты, задачей которой является поражение самолета или же другой ракеты, день рождения наступает в тот момент, когда она, четко выполнив все команды системы наведения, в первый раз поразит цель.

Для ШМ этот день наступил 8 марта 1955 года. Роль самолета‑мишени досталась Ту‑4. По уже наработанной при испытаниях «Беркута» технологии летчики подняли самолет, вывели его на боевой курс и покинули свою четырехмоторную громадину на парашютах. Как и при испытаниях «Беркута» требовалось сначала провести боевую «тарировку» системы. Но если первая, запускавшаяся по боевой программе, зенитная ракета наводилась на сброшенный с самолета‑мишени на парашюте «крест»‑имитатор, то при испытаниях ШМ технология была несколько иной. На МиГ‑17 подвешивались две ракеты, которые внешне ничем друг от друга не отличались. Ракета, которая должна была запускаться по самолету‑мишени первой, не несла боевой части и называлась телеметрической. Боевую часть в ней заменял магниевый порошок, который поджигался по команде радиовзрывателя при пролете ракеты рядом с мишенью. Летевший параллельно с мишенью самолет‑фотограф фиксировал эту вспышку, и с него же давалась команда на пуск второй, теперь уже «боевой» ракеты.

Когда все положенные операции были выполнены, отработала свою программу телеметрическая ракета, «земля» дала разрешение на «боевой» пуск. Сам перехват проходил неподалеку от аэродрома, и потому всем более или менее свободным работникам испытательного аэродрома довелось стать свидетелями удивительного зрелища первого ракетного перехвата. Как на параде прошли в строю мишень Ту‑4 и фотограф Ил‑28, а позади, в двух километрах, – МиГ‑17 с ракетами и еще немного дальше два МиГ‑15, которым предстояло добить мишень из пушек в случае неудачной ракетной атаки. Но ШМ не промахнулась – с самолета‑фотографа было зафиксировано почти прямое попадание. Ракета взорвалась под одним из двигателей Ту‑4. Огромный самолет накренился и, оставляя за собой дымный след, пошел к земле…

Вечером у летчиков‑испытателей, работников аэродрома и, естественно, у инженеров‑испытателей ОКБ‑2 появился великолепный повод для празднования не только Международного женского дня… К тому же каждый пуск ракеты с истребителя, а несмотря ни на что дело это было рискованное, неплохо оплачивался. Так, за каждый произведенный пуск ракеты летчик получал две с половиной тысячи рублей, а если в одном полете запускались сразу четыре ракеты, то цифра соответственно умножалась. Свою долю от этой арифметики получали и техники, и инженеры‑испытатели…

* * *

Тем временем за первым успехом последовали обычные ракетные будни. Отчеты, доработки, очередные испытания. После каждого испытания требовалось обработать десятки метров кинопленки, осциллограмм, сотни фотографий, выполнить множество расчетов по анализу испытания. Электронно‑вычислительных машин тогда еще не было и в помине, и большинство расчетов делалось методом численного интегрирования на клавишных машинках. Эта весьма скрупулезная работа требовала великого терпения, аккуратности и точности, а выполняли ее инженеры‑испытатели, большинство которых составляли молодые женщины.

Работы по доводке ракеты, ее аппаратуры продвигались быстро. Уже осенью 1955 года состоялась серия пусков ШМ по Ил‑28, продемонстрировавших, что этой ракете по силам справиться и с такой мишенью.

К моменту завершения государственных испытаний, к началу 1956 года, количество пусков ШМ превысило семьдесят. Результаты, полученные в летных испытаниях, в полном объеме соответствовали предъявленным требованиям, они же, в свою очередь, соответствовали уровню развития бомбардировочной авиации четырех‑пятилетней давности.

Так, при пусках с МиГ‑17 в хвост атакуемой мишени диапазон дальности стрельбы ШМ составлял от 2 до 3 км, при дальности устойчивого автосопровождения цели радиостанцией перехватчика РП‑1‑У до 3,5–4 км. Рассчитывать на успех при реальном перехвате отстреливающихся и маневрирующих бомбардировщиков было крайне сложно. Однако руководство ПВО подошло к этой работе весьма прагматично – как к первому более‑менее удачному шагу в деле создания ракет для истребителей‑перехватчиков. К тому же затянувшийся процесс вооружения ракетами истребителей‑перехватчиков (вспомним СНАРС‑250 КБ М. Р. Бисновата, задание на разработку которого было выдано еще в 1948 году) грозил продлиться еще несколько лет в случае отказа от К‑5. А время как всегда поджимало…

25 апреля 1955 года вышел приказ Министерства авиационной промышленности, в соответствии с которым освоение серийного производства РС‑1‑У поручалось заводу № 455, находившемуся неподалеку от Москвы, в районе Подлипок. Этот завод ранее специализировался на изготовлении пушечных турелей для бомбардировщиков. Для помощи в освоении выпуска новой продукции на основе уже имевшегося конструкторского отдела было сформировано небольшое конструкторское бюро. Со временем это КБ выросло в солидную ракетную организацию – ОКБ «Звезда», где К‑5 была взята за основу при создании ракеты Р‑55 с тепловой ГСН, а ее аэродинамическая компоновка – для ракет класса «воздух – поверхность» Х‑66, Х‑23 и Х‑25.

18 мая 1956 года ШМ была принята на вооружение истребителей‑перехватчиков ПВО МиГ‑17ПФУ и Як‑25К под обозначением РС‑1‑У (сама система вооружения получила в войсках обозначение С‑1‑У).

Общее количество изготовленных РС‑1‑У было относительно небольшим. Недолго находилась первая авиационная ракета и на вооружении. Основной причиной были, конечно же, ее невысокие характеристики, а также весьма непродолжительное пребывание на вооружении авиации ПВО ее «носителей» – истребителей МиГ‑17ПФУ и Як‑25К.

* * *

Работы по модернизации ШМ начались еще до момента совершения ею первых перехватов воздушных мишеней. В течение 1954 года в ОКБ‑2 рассмотрели все возможные варианты выполнения этой работы и наметили пути их реализации. По существовавшему тогда положению для официального начала крупномасштабных работ по созданию либо модернизации ракетной техники требовалось постановление правительства. С этой целью в течение нескольких месяцев по инстанциям «ходили» соответствующие документы, постепенно «обраставшие» визами и подписями, в руководство отправлялись сводки, планы и графики выполнения будущей работы. Без преувеличения можно сказать, что эти документы являлись стержнем разветвленной системы, обеспечивавшей в дальнейшем бесперебойную и взаимоувязанную работу. В этих документах отражались не только этапы и сроки разработки ракеты, но и поставка ее агрегатов, комплектующих элементов, материалов…

Первые варианты подобных графиков составлялись в конструкторских бюро. Затем – на уровне главков министерств они согласовывались по каждой позиции со своими соисполнителями из других ведомств. После этого документы поступали в Совет Министров. Там обычно происходил поиск компромиссов или «дожимались» те, кто был не согласен с предлагаемыми сроками либо объемами работ. При необходимости уровень общения с «несогласными» поднимался до заместителя Председателя Совмина. Лишь после того, как позиции были согласованы или «дожаты», документы направлялись в оборонный отдел ЦК партии, где и принималось окончательное решение о судьбе перспективной разработки. Подобное прохождение начальных этапов работы тем не менее вовсе не рассматривалось как проявление бюрократической волокиты. При существовавшем способе управления это было, по‑видимому, единственно правильным подходом, позволявшим обеспечить координацию и полноценное финансирование работы.

Ведь только начало выделения средств означало то, что соответствующие НИИ, КБ и заводы обязаны выполнять работы по техническим заданиям ведущей организации и включать эти работы в свои планы. В ином случае для этого не хватало и власти министра, и для привлечения необходимых предприятий приходилось организовывать решения Совета Министров или Военно‑промышленной комиссии. Правда, в то время единой ВПК еще не существовало, и генеральным разработчикам приходилось быть и стратегами, и тактиками, и политиками, чтобы найти смежников, уговорить их сотрудничать, добиться необходимых характеристик их блоков и уложиться в небывало короткие сроки.

Авторам же одобренного в оборонном отделе ЦК проекта предлагалось составить проект Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР, документа гораздо более весомого, чем государственный план. Но технические нюансы ракеты в этом документе были далеко не главными. Главным были приложения, в которых задавался общий объем выделяемых средств, определялись генеральный исполнитель и соисполнители будущей разработки с подробной детализацией и указаниями, кто за что несет ответственность, когда и что делает, кому и в каком порядке сдает. Подготовка и выпуск таких постановлений стала со временем профессией целого отряда работников, беспрерывно овладевавших правилами и секретами чиновничьего искусства. Один из таких «чернорабочих» однажды поделился своими воспоминаниями о том, как «двигалось» постановление по созданию одной из грушинских ракет:

«Первое порученное мне постановление я готовил с величайшей аккуратностью и рвением. Ведь связать одним документом работу сотен предприятий, так чтобы не оказалось, что пора делать крышу, а фундамент еще не вырыт, было до крайности сложно. А если что‑то в подготовленной мною бумаге будет упущено, то и делать этого никто не будет и неизвестно, кого потребуется привлечь к этому по ходу разработки. По существовавшему тогда порядку проект постановления следовало согласовать со всеми исполнителями – только таким способом можно было удостовериться, что проект может быть осуществлен и никто не будет в дальнейшем досаждать руководству просьбами и жалобами.

Зная обо всем этом, на свое первое согласование на один из подмосковных заводов я ехал с тяжелым сердцем. Честно говоря, даже не надеялся, что мне это согласуют по – доброму, без звонков и возгласов. Но, вопреки всем моим ожиданиям, директор завода даже не стал вчитываться в привезенный мной проект, а неторопливо перелистав его, совершенно спокойно произнес:

– Надо вписать сюда 50 тысяч квадратных метров жилья, многопрофильную больницу на 300 коек, реконструкцию заводского стадиона, пятьдесят молодых специалистов, автобусный маршрут до завода и… Да, и еще, чуть не забыл, одну докторскую и пять кандидатских без защиты.

Его „деловые“ предложения повергли меня в панику. Это же все не планировалось, да и какое я имею право вписывать это в государственного значения документ, который, к тому же, уже был завизирован моими непосредственными начальниками! Немного придя в себя, я попросил директора разрешить мне позвонить по ВЧ своему начальнику и прямо из его кабинета изложил ему все эти пожелания. К моему удивлению, начальник возмутился в мой адрес: „Вам что, жалко для людей сделать хорошее дело?!Вписывайте все немедленно и не торгуйтесь. Все, что они только попросят! Пусть им отказывают в Кремле, на Старой площади или в Охотном ряду, но только не мы. Ведь директор не для себя просит, а для народа!“

После этой накачки я стал вписывать в свою бумагу все, что попросят, и подписи пошли одна за другой.

В следующий раз мне пришлось удивляться через несколько месяцев, когда я привез директору уже утвержденное постановление. Он, как и в прошлый раз, не стал его смотреть, а просто наложил резолюцию для своего планового отдела и положил на край стола. Я, по своей неопытности, опять не сдержался: „Как, но ведь вы даже не знаете, что за бомбу я вам привез!“

Но мудрому директору, вероятно, уже понравилось делиться со мной умом‑разумом: „Друг мой, таких бомб в моем столе уже не то 20, не то 25, просто не помню сколько. Выполнить в полном объеме, да и то с переносом сроков, смогу лишь одну‑две. И, как говорит в этом случае наш министр Дементьев – «Вы, что не знаете, какое постановление нужно выполнять, а какие могут подождать?» А кто меня спросит за все остальные? Да никто, может, и не вспомнит, а скорее всего сроки перенесут где‑то наверху, проблем же хватает не только у нас“.

– А если все‑таки вспомнят? – я никак не мог успокоиться.

– Тогда кто‑нибудь, может быть, даже и ты, приедет ко мне с проектом нового постановления, в развитие этого, с новыми сроками и новыми пряниками.

– А все‑таки, какое постановление вы будете выполнять?

– А то, за которое больше платят. Переводите свои платежи в срок, буду делать вашу ракету. Пропустите хоть один – займусь чем‑нибудь другим. Будут строить больницу – весь завод займется вашим заказом, днем и ночью будем работать. Замрет стройка, не взыщите».

* * *

Как и в любом направлении техники, создание и изготовление новых ракет потребовало обеспечения слаженной, совместной работы многих (по крайней мере – нескольких сотен) организаций и ведомств, привлечения большого количества специалистов из самых различных областей знаний к решению научно‑технических и производственных проблем. Следствием этого стала необходимость четкой организации и координации всей деятельности, что, в свою очередь, привело к возникновению нового типа руководителей подобными процессами, талантливо сочетавших в себе качества профессионалов и умелых администраторов. Именно к таким руководителям с полным правом относился П. Д. Грушин.

В считанные годы Грушин стал признанным знатоком в прохождении многочисленных зигзагов и виражей на путях, открывавших дорогу новым работам. Полностью востребованным оказался в этом деле и весь его предшествующий опыт. Но иногда случались и неожиданности, когда помощь в ускорении движения бумаг приходила совершенно с неожиданной стороны. Так, подмога в ускорении бюрократических процессов в случае с авиационными ракетами Грушина К‑5М и К‑6 пришла… с Запада. Неожиданным, но крайне необходимым катализатором расширения и интенсификации работ по этим ракетам, стала появившаяся в конце 1954 года информация о поступлении на вооружение американских истребителей управляемых ракет AIM‑4 «Фалкон» и начале широкомасштабных работ в США по авиационным ракетам других типов.

В результате уже 30 декабря 1954 года соответствующее Постановление ЦК КПСС и Совета Министров было подписано. Этим постановлением предусматривалось создание в стране сразу нескольких типов авиационных ракет – К‑5М, К‑6, К‑7, К‑8 и К‑9. Разработку первых двух ракет поручили ОКБ‑2 П. Д. Грушина. Ракету К‑7 должно было разработать ОКБ‑134, возглавлявшееся И. И. Тороповым. Задание на К‑8 получило возрождавшееся под обозначением ОКБ‑4 конструкторское бюро М. Р. Бисновата. Разработку К‑9 поручили ОКБ‑155 А. И. Микояна и КБ‑1.

Вскоре после принятия этого постановления грушинское КБ покинул руководивший испытательным отделом Владимир Николаевич Елагин – его пригласил стать своим заместителем Бисноват. Ушел и Д. Л. Томашевич – он вернулся в КБ‑1.

* * *

Основными носителями для К‑5М должны были стать первые сверхзвуковые самолеты КБ А. И. Микояна и П. О. Сухого. Их скорость на 200–300 м/с превосходила скорость полета самолетов, для которых создавалась ШМ. Для того чтобы новая ракета могла стать достойным оружием для этих истребителей, требовалось повысить высоту ее применения до 15 км и дальность стрельбы до 4–5 км. Причем сделать это следовало, не внося существенных изменений в ее аппаратуру, сохранив основные конструкционные элементы. А резервов у ШМ было не так много.

Принятый для ШМ способ наведения на цель нес с собой целый ряд принципиальных ограничений – были крайне узки зоны возможных атак самолетов из задней полусферы, дальность перехвата не могла превышать несколько километров. В случае же совершения целью какого‑либо маневра эффективность ракеты и вовсе стремительно падала. Но если ШМ еще могла рассматриваться как первый опыт введения управляемых ракет в состав вооружения истребителей‑перехватчиков, то ее модификация должна была стать уже по‑настоящему эффективным оружием.

К осени 1954 года были сформулированы основные предпосылки повышения характеристик ШМ. Они включали в себя: повышение маневренных свойств, улучшение характеристик устойчивости ракеты, увеличение количества топлива, объемов бортового энергопитания и массы боевой части. Именно эти изменения и были отражены в эскизном проекте на ракету К‑5М, выпущенном в марте 1955 года.

Внешне новая ракета отличалась от своей предшественницы лишь увеличенными размерами крыльев и видом носовой части, где устанавливался радиовзрыватель. Ее основные габаритные и массовые характеристики остались неизменными: длина ракеты составила 2,45 м, а масса – 82 кг. Но при этом ракета стала обладать гораздо более высокими характеристиками. Так, радиус действия ее боевой части, обладавшей направленным осколочно‑фугасным действием, возрос в полтора раза за счет доведения ее массы до 13 кг и уменьшения угла разлета осколков. Сама ракета получила возможность совершения маневров с вдвое большими перегрузками, чем ШМ, – до 18 единиц.

Новая ракета, так же как и ее предшественница, состояла из пяти отсеков – боевой части с радиолокационным взрывателем, отсека с рулями и рулевыми машинками, твердотопливного двигателя с двумя боковыми соплами, отсека с воздушным аккумулятором давления и частью аппаратуры и отсека с блоком радиоуправления. Для улучшения технологии производства и условий эксплуатации в конструкцию новой ракеты был внесен ряд незначительных изменений.

* * *

К‑5М была выпущена на испытания весьма оперативно. Весной 1956 года состоялись ее первые пуски с истребителя МиГ‑19. Набравшиеся опыта в работе с ШМ, испытатели ОКБ‑2 стали чувствовать себя во время испытаний гораздо увереннее. Никого уже не приходилось убеждать в том, что лучшее время для запусков ракет – раннее утро, поскольку солнце не мешает работе фотоаппаратуры. В результате из расшифрованных пленок удавалось добывать максимум информации о полете ракеты.

Начинавший свой путь в ракетной технике, еще работая со СНАРСом у Бисновата, инженер Фрунзе Оганесович Согомонян к середине 1950‑х годов стал признанным корифеем среди испытательской молодежи ОКБ‑2, пришедшей на полигоны в большинстве своем сразу же после студенческой скамьи. Незаурядность Фрунзе Оганесовича находила самые удивительные проявления – в поведении, в общении с начальством, в работе. Ему многое удавалось на полигоне, что делало его постоянным участником многочисленных событий и поисков ответов на самые заковыристые вопросы, подбрасываемые ракетами. К тому же он был великолепным рассказчиком, щедро делившимся своим испытательским опытом… Занимался Согомонян и К‑5М, об испытаниях которой он вспоминал с большим уважением:

«При первом же автономном пуске К‑5М ракета начала творить чудеса – через считанные секунды полета она потеряла управление и, сделав несколько виражей, ушла к земле. Мы самым тщательным образом осмотрели ее остатки, но ничего существенного с нашей, „ракетной“, точки зрения не обнаружили. Не было ни явных разрушений ракеты в полете, ни следов прогара двигателя – всего того, на что раньше можно было „списать“ в отчете подобные фокусы. Естественно, что наши взоры устремились на автопилотчиков КБ‑1 – невысокая надежность устройств управления ракетой секретом ни для кого не являлась. Доложили на „фирму“, Трушину. Петр Дмитриевич выслушал по телефону наши догадки и согласился с тем, что дело, по‑видимому, в аппаратуре. Однако руководитель автопилотчиков А. И. Савин (в дальнейшем академик, генеральный конструктор ЦНИИ «Комета». – Прим. авт.) правдоподобной версии случившегося также не смог предложить. Но, чтобы дело сдвинулось с места, объявил конкурс – тому, кто найдет причину отказа ракеты, будет немедленно выдана бутылка коньяка из его личных запасов. Энтузиазма в поиске отгадки у всех нас заметно прибавилось, и уже через несколько дней драгоценный в условиях полигона приз нашел своих обладателей, которые, как оказалось, докопались до одного из просчетов разработчиков аппаратуры. Причиной отказа ракеты стал… воздух, стравливавшийся из рулевых машинок в отсек с аппаратурой. В результате происходил наддув отсека, начинали „дышать“ платы с деталями аппаратуры и, в конце концов, одна из плат касалась корпуса ракеты, следовало короткое замыкание и… Лечение обнаруженной проблемы было простым и эффективным – подозрительная плата была развернута и больше в контакт с корпусом не вступала».

Одной из проблем с К‑5М стала и проявившаяся во время ее испытаний ненадежная работа автопилота. Несмотря на проведенные после первых пусков доработки, ракета зачастую теряла управление, появлялось неуправляемое вращение по крену. Понять что‑либо, исследуя упавшие на землю остатки ракеты, долго не удавалось. Как и обычно в подобных случаях, в ход были пущены самые разнообразные версии, которые либо тут же проверялись «не отходя от полигона», либо заносились в копилку для будущих технических заделов… В конце концов поиски привели к двигателю, вернее к влиянию возникавших при его работе акустических колебаний на работу гироскопического блока. После очередного сеанса «лечения» ракеты испытательные пуски возобновились. Как оказалось, до следующей неожиданной остановки.

Участник испытаний К‑5М, инженер‑испытатель ОКБ‑2 Леонид Евгеньевич Спасский, рассказывал:

«Планомерные пуски К‑5М с МиГ‑19 проводились первое время на высотах около пяти километров, и каких‑либо проблем самолету они не приносили. Пришло время для первого пуска К‑5М на высоте более десяти километров. Летчик докладывает по радио: „Произвожу пуск!“ – и все сразу же смолкает – самолет пропадает с экрана локатора, связи нет… Мы стоим на КПи слушаем, как руководитель полетов безуспешно вызывает на связь наш „борт пятьсот сорок шестой“. Мысли в голове и догадки, конечно, не самые радужные… Но спустя несколько минут летчик, наконец откликается, и совсем скоро совершенно неповрежденный МиГ садится на аэродром. Оказалось, что сразу же после пуска ракеты остановились оба двигателя, и летчику пришлось заняться их аварийным запуском. Естественно, что в этой ситуации из падающего самолета с „землей“ не поговоришь».

Столкновение с этим явлением, конечно, не стало для Грушина ни новостью, ни неожиданностью. Первопричиной его было попадание пороховых газов от ракеты в двигатель самолета. В результате искажалось установившееся течение воздуха и изменялся состав горючей смеси в камере сгорания. Но сложность этого явления заключалась, прежде всего, в том, что оно заметно проявлялось лишь при взаимодействии целого комплекса причин и предсказанию в те годы не поддавалось.

Наиболее интенсивные работы в направлении исследования этой проблемы велись в НИИ‑2 (будущем ГосНИИАС) и ЦИАМ. Для устранения многоплановых причин, приводящих к неприятных последствиям, в 1953 году была сформирована специальная координационная комиссия. Интересно, что во время запусков ШМ с МиГ‑17 двигательная установка с центробежным компрессором этого дозвукового истребителя оказалась менее чувствительной к попаданию газов от ракетного двигателя, равно как и к стрельбе из авиационных пушек.

Сверхзвуковой МиГ‑19 с его принципиально другим ТРД этой «добродетелью» не отличался. Имея значительно меньшие запасы газодинамической устойчивости, двигательная установка МиГ‑19 преподнесла множество неприятных «сюрпризов», для борьбы с которыми пришлось применять самые неординарные меры. Так, с остановкой двигателей МиГ‑19 при пусках К‑5М удалось справиться только благодаря установке на истребителе разработанной в НИИ‑2 и ЦИАМ системы КС – системы синхронизированного со стрельбой уменьшения подачи топлива в двигатель.

* * *

Испытания К‑5М постепенно приближались к своему логическому завершению – стрельбам по самолетам‑мишеням. Об этом продолжение рассказа Л. Е. Спасского:

«Для регистрации параметров движения ракеты во время завершающих этапов испытаний на ее крыльях устанавливалось два трассера. Интересно, что на выпускавшейся в дальнейшем серийно ракете вместо них пришлось установить два макета. Оказалось, что их отсутствие на ракете стало приводить в полете к нерасчетному развороту по крену. Можно было решить эту проблему доработкой автопилота, но Петр Дмитриевич нашел, как мне кажется, более остроумный и, что не менее важно, более надежный и дешевый вариант – установка фальштрассеров.

В качестве мишеней для отработки К‑5М мы использовали уже отслужившие свой срок бомбардировщики Ил‑28, на которых была установлена соответствующая аппаратура управления. Летчикам уже не было необходимости покидать самолет‑мишень (как это было за несколько лет до этого) на максимальной скорости – с момента взлета самолет полностью находился под контролем с земли. Чтобы свести к минимуму количество мишеней, ведь кроме всего прочего стоимость получавшихся подобным образом „изделий“ была весьма высокой, на большинство К‑5М устанавливались инертные боевые части, основу которых составлял магниевый порошок. При пролете такой ракеты в зоне поражения мишени и после срабатывания радиовзрывателя происходила яркая вспышка, и летевший рядом самолет с фотоаппаратами и другой регистрирующей аппаратурой фиксировал полученный результат. Подобным образом удавалось в течение дня выпустить по одной мишени до 12 ракет. Последние две ракеты из этой серии снаряжались уже штатными боевыми частями и сбивали уже почти израсходовавшую свое горючее мишень. Однако бывали случаи и прямого попадания инертной ракеты в мишень, после чего приходилось ждать, когда будет подготовлена и поднимется в воздух следующая…»

Основную часть государственных испытаний ракетного перехватчика МиГ‑19 провел летчик‑испытатель С. А. Микоян. Испытательные полеты самолета с ракетами К‑5М начались 14 октября 1957 года и продолжались десять дней. В результате была получена положительная оценка новой системы вооружения, и 28 ноября 1957 года было принято решение о ее принятии на вооружение и запуске в серийное производство. Новая система получила обозначение С‑2‑У, а ракета – РС‑2‑У. В общей сложности было выпущено около 250 истребителей‑перехватчиков под обозначением МиГ‑19ПМ, оснащенных этой системой.

К сожалению, надежность радиоэлектронного оборудования МиГ‑19ПМ оказалась еще ниже, чем у его предшественника, вооруженного пушками МиГ‑19П, значительно ухудшились и летные характеристики истребителя. Его максимальная скорость едва превышала скорость звука. В сочетании же с частыми отказами системы управления (и, прежде всего, радиолокатора «Изумруд‑2М») и отсутствием артиллерийского вооружения это еще больше испортило репутацию самолета. Лишь к концу эксплуатации МиГ‑19ПМ удалось добиться приемлемой надежности аппаратуры, а в начале 1960‑х годов эти перехватчики получили более совершенную станцию наведения «Лазурь».

Несмотря на ограниченные возможности, для середины 1950‑х годов ракета РС‑2‑У обладала достаточно высокими характеристиками. Так, при перехвате летящего со скоростью до 900 км/ч реактивного бомбардировщика истребителем МиГ‑19ПМ дистанция пуска ракеты составляла от 1,5 до 4,5 км (минимальное ограничение было связано с безопасностью выхода истребителя из атаки, максимальное – с возможностью автоматического сопровождения цели радиолокатором, а также с запасом топлива и сжатого воздуха на ракете).

С выпуском К‑5М работы по дальнейшей модернизации ШМ не закончились. В марте 1956 года был выпущен эскизный проект еще по одному ее варианту – К‑5С. На этом варианте предлагалось радикально решить проблему относительно невысокой эффективности РС‑1‑У и РС‑2‑У. Ведь, как отмечал в своих воспоминаниях генерал‑полковник Ю. В. Вотинцев, «эффективность поражения целей ракетами РС‑2‑У составляла всего лишь 0,6–0,7».

Действительно, несмотря на то что при испытаниях на земле осколки их боевых частей с пятиметрового расстояния пробивали броневой лист толщиной 10–12 мм, это было лишь констатацией возможностей боевых частей ракет. Как неоднократно показали испытательные пуски и пуски в строевых частях, для целей, представлявших собой многотонные и многометровые объекты, далеко не каждое попадание было смертельным.

Решение, предложенное в начале 1956 года в КБ Грушина, выглядело действительно радикальным: на К‑5С значительно увеличили массу боевой части при соответствующей доработке двигателя. По всем расчетам выходило, что эффективность такой «подросшей в размерах» ракеты значительно повысится даже при сохранении неизменной величины промаха. Более мощная боевая часть позволяла уменьшить влияние ошибок наведения.

На К‑5С планировалось установить и более совершенный радиовзрыватель, аналогичный разрабатываемому в то время для ракеты К‑6. Для поражения тяжелого самолета‑бомбардировщика, по расчетам, требовалось уже две ракеты, а не четыре, как это требовалось при использовании РС‑2‑У. А поскольку К‑5С была ненамного дороже, чем РС‑2‑У, стоимость решения боевой задачи получалась вдвое меньше. Веское подкрепление этой математике получили в августе 1956 года во время испытаний боевой части К‑5С – радиус поражения целей ее осколками заметно вырос.

Но К‑5С не состоялась. Сначала не хватило возможностей истребителей‑перехватчиков – вдвое более тяжелые ракеты потребовали и усиления узлов подвески на крыльях, а по мере приближения испытаний К‑6 первоначальный интерес к К‑5С и вовсе угас.

Дальнейшие работы по модернизации РС‑2‑У проводили уже не в ОКБ‑2. Для истребителей‑перехватчиков, летавших со скоростями, вдвое превышавшими звуковую, потребовались очередная доработка РС‑2‑У и, прежде всего, усиление корпуса, узлов подвески к носителю. Применительно к более тяжелым условиям эксплуатации ракеты – высоким сверхзвуковым скоростям полета и действующим перегрузкам – была усовершенствована и ее аппаратурная часть.

Эту работу выполнило конструкторское бюро серийного завода‑изготовителя РС‑2‑У совместно с КБ‑1 под руководством Д. Л. Томашевича. Новый вариант получил обозначение РС‑2‑УС. Среди прочего ракета отличалась наличием переключателя коэффициента усиления радиоаппаратуры. Это обеспечивало совместную работу ракеты как со станцией ЦД‑ЗОТ (самолета Су‑9), так и с РП‑2‑У (самолета МиГ‑19ПМУ).

Испытания этого весьма оперативно подготовленного варианта ракеты проводились в 1958 году. В дальнейшем на его основе был создан авиационный комплекс перехвата воздушных целей Су‑9‑51 с РЛС ЦД‑ЗОТ, рассчитанный на применение ракет РС‑2‑УС. К весне 1959 года первые самолеты, оснащенные этими ракетами, были поставлены на боевое дежурство. А со временем ракетами РС‑2‑УС вооружили и некоторое количество истребителей‑перехватчиков МиГ‑21Ф.

В начале 1960‑х годов РС‑2‑УС оказалась участницей первых в нашей стране экспериментов по использованию авиационного управляемого ракетного оружия в качестве средства поражения наземных целей. Еще в ходе ее испытаний в НИИ ВВС военными было предложено провести несколько пусков ракеты по оценке возможности стрельбы ею по наземным целям с наведением бортовой РЛС самолета‑носителя. Эта работа была проведена специалистами НИИ ВВС совместно с представителями КБ серийного завода‑изготовителя.

В целом результаты произведенных пусков с истребителя МиГ‑19ПМ по различным наземным и надводным целям показали принципиальную возможность подобного вида боевого использования РС‑2‑УС. В то же время, как отмечалось в отчете по этим пускам, для получения высокой эффективности стрельбы требовалось значительно увеличить массу боевой части ракеты.

Однако эта работа своего продолжения не нашла – увеличение боевой части требовало значительной переделки всей ракеты, а к тому времени работы по данной тематике в ОКБ‑2 были уже прекращены.

* * *

Последней из разработанных в ОКБ‑2 ракет класса «воздух – воздух» стала К‑6. Работы по ней начались в соответствии с Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 30 декабря 1954 года. Первоначально К‑6 предназначалась для установки на разрабатывавшийся в ОКБ‑155 А. И. Микояна истребитель‑перехватчик И‑3 с РЛС «Алмаз‑3». В постановлении были указаны основные характеристики, которым должна была удовлетворять новая ракета: дальность перехвата целей до 6 км, высота перехвата до 16 км, стартовая масса до 150 кг, масса боевой части 20–25 кг.

Эскизный проект К‑6 был выпущен в июне 1955 года. Он продемонстрировал быстрый прогресс проектировщиков и конструкторов ОКБ‑2, которые уверенно принимали новые решения, смело нарушали сложившиеся каноны и стереотипы.

Первым из «нестандартных» решений, которое было принято разработчиками К‑6, стал отказ от аэродинамической схемы «утка» (как у ее предшественниц) и использование для новой ракеты «нормальной» схемы. Подобным образом удалось уйти от досаждавшей аэродинамикам и управленцам «косой обдувки», которая возникала при маневрировании ракеты. Это также позволило использовать рули ракеты в качестве элеронов, что существенно упростило систему ее управления. Ожидалось в результате и заметное упрощение ее производства и эксплуатации, поскольку сокращалось количество движущихся элементов и их соединений. Но, как и бывает в технике, вместе с достоинствами пришли и недостатки – аэродинамические рули ракеты оказывались в потоке горячих газов, а следовательно, их эффективность должна была значительно изменяться после прекращения работы двигателя. Для компенсации этого недостатка требовалась установка между рулями и рулевыми машинками упругих элементов. Пришлось установить на ракету и дополнительную теплозащиту, повысить требования к аппаратуре. Но все же преимуществ у принятой схемы оказалось больше.

Немало внимания проектировщики уделили и двигателю. Как и у ШМ, и К‑5М, он был твердотопливным и располагался в средней части ракеты. Для уменьшения размеров ракеты и эксцентриситета тяги двигатель оснастили двадцатью двумя небольшими соплами, расположенными под углом к продольной оси ракеты. Они равномерно располагались в корпусе ракеты и не выходили на ее поверхность. Два сопла из этого «венца» предполагалось сделать сменными – для «настройки» двигателя на соответствующий температурный диапазон.

Однако проверенная «на огне» подобная новация принесла только разочарования. Как оказалось, использование такой «экономичной» компоновки сопел привело к полному экранированию потоком горячих газов радиолуча, по которому на ракету передавались команды управления. Подобный эффект был впервые получен во время стендовых испытаний осенью 1955 года. Струи газов, выходящих из двух десятков сопел, сливались в один огненный шлейф, который оплавлял и корпус ракеты с аппаратурой, и антенну. Не удалось достичь на «венце» и требуемой энергетики. В результате к февралю 1956 года проект ракеты переработали – проектировщики вернулись к уже опробованной на ШМ двухсопловой схеме двигателя, была изменена и конструкция ряда элементов ракеты.

Заметный шаг вперед при проектировании К‑6 сделали и в области технологии. При изготовлении ракеты полностью отказались от клепки, а большинство ее элементов изготавливались с помощью самых высокопроизводительных процессов: штамповки и сварки. Предусматривала конструкция новой ракеты и ее поотсечную сборку, позволявшую стыковать отсеки даже в полевых условиях, на аэродроме.

* * *

Изготовленная к лету 1956 года в опытном производстве ОКБ‑2 партия ракет К‑6 была доставлена на полигон, где начались их летные испытания. Особых проблем с новыми ракетами не ожидалось – ни с их конструкцией, ни с их системой управления. Тем не менее копилку опыта для конструкторов и испытателей ОКБ‑2 ракета К‑6 пополнила.

Для инженера‑испытателя ОКБ‑2 Юрия Владимировича Ермакова участие в испытаниях К‑6 стало своего рода дебютом после окончания института:

«Для нас, молодых инженеров, пришедших в середине пятидесятых годов на работу в испытательную службу ОКБ‑2, поездки на полигоны были обычной работой. Причем эти поездки обычно были долгими – когда по месяцу, а когда и по два. Но работать было потрясающе интересно, к тому же в столь новой по тем временам ракетной области. А увидеть пуск ракеты, да еще той, которую мы своими руками подготовили и установили на самолет, – было просто верхом счастья. После этого можно было неделями заниматься изучением ее остатков, упавших на землю, рисовать многочисленные диаграммы и графики. Вся эта рутина искупалась мгновениями огненного полета ракеты в небе над полигоном…

А полеты иногда бывали и с „юмором“. Так, однажды, практически сразу после пуска К‑6, ее носитель МиГ‑19 устремился вертикально к земле. Мы, все кто находился на аэродроме, замерли в ужасе. Пилотировал самолет наш всеобщий любимец Константин Коккинаки, и тут такое дело – труба, прямо сказать! Но самолет постепенно выровнялся и немедленно пошел на посадку. А успокоившийся после посадки Коккинаки рассказал нам: „Все было как обычно, кнопку «пуск», ракета пошла вперед, но тут же развернулась и полетела в сторону самолета. Естественно, я тут же рванул вниз“.

Таких чудес с ракетами нам встречать еще не доводилось, и потому мы с особым нетерпением ждали проявления кинопленки, которую бережно извлекли из находившейся в кабине истребителя кинокамеры. А к вечеру и нам довелось пережить „эффект самонаведения“. Оказалось, что через несколько секунд после схода с направляющей от ракеты оторвался один из трассеров и стал приближаться к самолету. Конечно же, за те доли секунды, которые занял этот процесс, определить, что приближается к самолету – ракета или же относительно безобидный, но ярко светящийся трассер, не смог бы никто… Нам оставалось только позавидовать выдержке и реакции наших летчиков‑испытателей, которые в каждом полете могли натолкнуться и не на такое…»

Но каких‑либо из ряда вон выходящих происшествий с К‑6 не происходило. При пусках с самолета до высоты 10–12 км ее конструкция была вполне работоспособной и не требовала значительных доработок. Проблемы обозначились лишь после первого пуска, осуществленного на высоте более 12 км.

Как вспоминал Ф. О. Согомонян:

«Упавшая после этого пуска на землю К‑6 привлекла наше внимание, прежде всего, своими обгоревшими рулями. Газовая струя из сопел двигателя поработала над ними весьма основательно. Сомнений не было – конструкцию рулей требовалось основательно доработать. Но как? Снятые с ракеты обгоревшие рули было приказано срочно отправить в Москву. Естественно, что рули, как „секретные“ изделия, требовалось соответствующим образом упаковать и оформить для транспортировки. Но у нас для того, чтобы действовать „как положено“, времени не было. Дело происходило в пятницу, до отлета в Москву полигонного Ли‑2 оставалось всего несколько часов. И я решил действовать „неформально“, на свой страх и риск. Вскоре обгоревшие рули преодолели проходную аэродрома в кузове одной из военных машин. Ее, к счастью, проверяли в тот день без излишнего рвения. В общем, к отлету Ли‑2 я с этими рулями успел, успел и позвонить на предприятие, чтобы встретили „изделия“ на Чкаловской как положено». Обычно для выполнения работ в кратчайшие сроки, особенно когда речь шла об устранении допущенных на фирме просчетов, Грушин применял старый как мир прием – назначал заведомо невыполнимые сроки для своих подчиненных. В результате уже при получении задания специалист оказывался в положении виноватого. И конечно, невыполнимые сроки впоследствии срывались, корректировались, но это давало возможность создать атмосферу напряжения в работе, давившую на всех без исключения. Подобным образом Грушин поступил и на этот раз.

На следующий день, в субботу, все четыре руля К‑6 уже были в кабинете Грушина, который рассмотрел их самым придирчивым образом. Вызванные первыми «на ковер» начальники двигательного и конструкторского отделов В. И. Бухарин и А. В. Караулов оказались в нелегком положении – подобное явление ранее не отмечалось и от проектировщиков никаких указаний на сей счет не давалось. Вскоре круг совещавшихся был значительно расширен – в кабинет Грушина по одному были вызваны представители от компоновщиков, аэродинамиков, руководитель проектного отдела Е. И. Кринецкий, заместитель Грушина Г. Я. Кутепов. Обсуждение, проведенное в излюбленном стиле Грушина и сочетавшее в себе и «мозговой штурм», и руководящие и поучающие наставления, длилось несколько часов, и ответ на задачку, предложенную новой ракетой, в конце концов нашли.

Причиной оказалось то, что струи раскаленных газов из двигателя расширялись после выхода из сопел по‑разному – у земли и на большой высоте. Недоучет этого фактора и сыграл свою роль. При пусках на большой высоте струя расширялась гораздо сильнее и касалась рулей, защита которых от подобного воздействия оказалась совершенно недостаточной. Проведенные вскоре расчеты показали, что никаким способом поворотные части рулей защитить от газовой струи, не меняя их размеров, не удастся. Теплозащитных материалов с требуемыми свойствами в те годы просто не существовало. А изменение размеров рулей влекло за собой целый шлейф проблем, включая увеличение мощности рулевых машинок, их размеров, запасов сжатого газа для их работы, что моментально «рассыпало» едва начавшую летать ракету. Выход из создавшегося положения был найден в другом. Рули установили на увеличенных пилонах, с теплозащитой которых справиться оказалось гораздо легче, и газовые струи двигателей на любой высоте уже не касались рулей.

* * *

Решение проблемы работы К‑6 на большой высоте оказалось как нельзя кстати. Летом 1956 года ракета К‑6 вновь попала в поле зрения руководства страны. В те дни над страной впервые появился новый воздушный враг – сверхвысотный, недосягаемый для существовавших тогда зенитных средств. После первого же его появления над страной Никита Сергеевич Хрущев вызвал к себе на совещание несколько главных конструкторов авиационной и ракетной техники, в том числе и Грушина. Известив конструкторов о новом неуязвимом нарушителе воздушной границы страны, Хрущев поставил перед ними задачу – увеличить досягаемость по высоте как существующих, так и разрабатываемых для противовоздушной обороны самолетов и ракет.

После этой встречи появился и целый ряд постановлений руководства страны. В соответствии с одним из них, от 23 августа 1956 года, ОКБ‑2 было предписано разработать на основе К‑6 ее высотную модификацию К‑6В для использования на самолете П. О. Сухого Су‑9. Планировалось, что высота поражения новой ракетой воздушных целей должна достигать 22–25 км.

Эскизный проект по К‑6В выпустили в апреле 1957 года. А за месяц до этого, 7 марта, появилось еще одно постановление, в соответствии с которым К‑6 В планировалось использовать в качестве составной части системы вооружения нового перехватчика А. И. Микояна Е‑150 с РЛС «Ураган‑5».

Однако ни на вооружении Е‑150, ни на вооружении какого‑либо другого самолета К‑6В так и не появилась. В апреле 1958 года на полигон прибыла первая партия ракет К‑6В для проведения автономных пусков, но, едва успев их разгрузить, работники испытательной службы ОКБ‑2 получили с фирмы указание – отправить ракеты обратно. На этом работы в ОКБ‑2 по тематике «воздух – воздух» и прекратились.

Основной причиной столь резкого прекращения работ стала значительная загрузка ОКБ‑2 задачами, связанными с созданием зенитных управляемых ракет. Дальнейшее же продолжение работ по авиационным ракетам требовало основательной перестройки самого КБ. Разработчики самолетов требовали от Грушина взять под свой контроль разработку самолетной аппаратуры, предназначенной для управления полетом ракет, а это, в свою очередь, требовало формирования на предприятии ряда специализированных подразделений. Позволить себе такое расточительство сил и ресурсов в самый критический момент работы над ракетой «семьдесят пятой» системы Грушин, конечно, не мог…

Хотя решить вопрос о закрытии авиационного направления в ОКБ‑2 Трушину удалось не сразу. «Помог» решить эту проблему М. Р. Бисноват, вернувшийся к активной конструкторской работе. К началу 1958 года в его ОКБ‑4 был сделан целый ряд успешных шагов в направлении создания ракет подобного назначения.

Подводя итог работам КБ Грушина по ракетам класса «воздух – воздух», можно сказать, что они внесли весомый вклад в повышение боевых возможностей советских истребителей‑перехватчиков. Ракету РС‑2У в начале 1960‑х годов приняли на вооружение истребительной авиации ряда стран Варшавского договора, Египта, ее изготавливали по лицензии в Китае. В некоторых из этих стран ракета ОКБ‑2 находилась на вооружении тридцать и более лет. Не оставили ее без внимания и военные специалисты НАТО, дав ей свое обозначение – АА‑1 «Alkali» («Щелочь»), по‑видимому, подразумевая под этим названием крайне неприятный характер личных встреч с подобным соединением. А цифра «1» в данном обозначении лишь подчеркивает первенство этой ракеты в советских военно‑воздушных силах.

Глава 10. Первая ступень

С высоты сегодняшнего дня – эпохи автоматизированных систем противовоздушной обороны, скоростных и мощных ракет – легко измерять пройденное в процессе их создания расстояние годами, числом пусков, количеством созданных ракет и комплексов. Занимаясь подобной статистикой, можно с легкостью раздавать оценки сделанному, осуждать разработчиков за неправильный выбор или же упущенные возможности. Однако не стоит забывать, что у любого вида техники, тем более такого сложного, как ракетная, существует еще одно – человеческое – измерение. И выражается оно в совершенно нематематических и нефизических единицах: в творческих озарениях, в гармоничности очертаний линий на чертежах, в бессонных ночах и удивительных мгновениях полного единения с собственными творениями, когда чувство сопричастности сплачивает десятки и сотни людей.

Возглавив ОКБ‑2, Грушин быстро вошел в водоворот событий, которыми во многом были предопределены роль и место ракетной техники в числе приоритетных задач, поставленных руководством страны. И порученная ему работа уже в самые ближайшие годы подняла самого Грушина на одну из вершин советской ракетной иерархии.

Грушин, возглавивший новый коллектив, имел за своими плечами богатый опыт работы в авиационной промышленности, он великолепно разбирался в тонкостях расчетов, конструкторских и производственных делах. И вскоре для большинства из своих новых подчиненных Грушин стал непререкаемым лидером. Одновременно и сам он прилагал значительные усилия по укреплению своего авторитета и единоначалия. С первых месяцев работы Грушин буквально растворился в новом деле.

Всеми, кто работал в те годы рядом с Грушиным, отмечались его целеустремленность, необыкновенная работоспособность, талант организатора. Его отличала буквально неистощимая энергия. Для работы, которую предстояло выполнить новому коллективу, эти качества были едва ли не главным условием достижения успеха.

Конечно, ОКБ‑2 было поначалу не самой яркой и выдающейся из числа ракетных организаций, которых к началу 1954 года в стране было уже немало. И если чем‑то новое КБ и выделялось среди других, так это, прежде всего, жестким режимом работы, перенесенным сюда из Минсредмаша. Дисциплина действительно была железная – на предприятии велся строжайший учет рабочего времени, и, например, выйти в рабочее время за проходную можно было лишь по специальному письменному разрешению.

Подобный жесткий режим работы во многом устраивал Грушина. Будучи человеком решительным, с властным характером, он не относился к числу тех людей, которые могли всем нравиться сразу же и бесповоротно. Но, приходя на работу ранним утром и уходя поздним вечером, Грушин жил делом своего КБ, своей первой зенитной ракетой, которая получила название В‑750.

Да, он не считал своей ракетой ШБ, не считал своим даже семейство авиационных К‑5. В полном смысле «своей» для Грушина являлась только В‑750 – первая собственная разработка ОКБ‑2.

* * *

Точкой отсчета для начала работ над В‑750 стало Постановление Совета Министров СССР, подписанное 20 ноября 1953 года. В тот день было положено начало созданию мобильной (в отличие от С‑25) зенитной ракетной системы – «системы 75». Все элементы системы: радиолокаторы, кабины управления, ракеты, пусковые установки, транспортно‑заряжающие машины и прочее оборудование – должны были располагаться на подвижных устройствах и обладать способностью разворачиваться с марша и приводиться в боевую готовность в самый короткий срок. В соответствии с этим постановлением эскизное проектирование основных средств системы и проведение предварительных исследовательских работ поручили КБ‑1. Главным конструктором С‑75 назначили Александра Андреевича Расплетина.

Для большинства своих сотрудников Расплетин всегда был «дядей Саней». Талантливый организатор, инженер и учитель, способности и интересы которого, казалось, никогда не знали границ. В нем все видели безупречно работающий могучий ум, честный и самокритичный. Одним из ценнейших качеств Расплетина было то, что он умел учиться, глубоко проникать в суть проблемы.

Как и Грушин, Расплетин был волжанином. Родился в городе Рыбинске 25 августа 1908 года. Его отец погиб в революционном водовороте 1918 года, и едва вышедшему из детского возраста Александру пришлось столкнуться с массой недетских проблем. Но именно тогда он увлекся радиотехникой, начал заниматься в радиокружке, где ему удалось собрать свой первый коротковолновый радиоприемник.

После окончания школы Расплетину пришлось стать кочегаром на электростанции. Другой работы в Рыбинске просто не было. Однако при первой же возможности Расплетин устроился радиомехаником.

Окончательно поверив в свое призвание, в 1930 году он переехал в Ленинград, где устроился радиомехаником на радиозавод, а затем поступил на вечернее отделение электромеханического института. В 1932 году Расплетин перешел в группу, занимавшуюся разработкой первых телевизоров, и после окончания института возглавил ее. Успех к Расплетину пришел еще перед войной, когда под его руководством был выполнен ряд работ, связанных с применением телевидения в различных образцах вооружений, в военном деле. В эти годы он стал одним из создателей основ телевидения. В первые месяцы войны, находясь в Ленинграде, Расплетин разработал войсковую радиостанцию. Но в это же время ему пришлось перенести и первые утраты: в блокаду умерли его мать и жена, а сам он был эвакуирован в Красноярск.

В 1943 году Расплетина в числе лучших радиоспециалистов страны пригласили в создававшийся тогда центральный НИИ по радиолокации. Коллектив лаборатории, которую он возглавил, в сжатые сроки создал ряд радиолокационных систем для авиации, в том числе и радиолокатор предупреждения экипажа самолета об атаке с задней полусферы. А за создание радиолокационной станции с секторным обзором поля боя, вырабатывающей координаты для наведения артиллерии по наземным целям, Расплетина удостоили Сталинской премии. Однако главным делом его жизни с лета 1950 года, после перевода в КБ‑1, стала разработка радиотехнических систем управления.

К лету 1953 года Расплетин, уже ставший к тому времени руководителем работ по созданию «Беркута», предпринял вместе с А. М. Щукиным первые шаги по развертыванию работ над новой зенитно‑ракетной системой, в дальнейшем получившей обозначение С‑75. Для работ над ней в КБ‑1 была организована тематическая лаборатория, которую возглавил 31‑летний ученый Борис Васильевич Бункин.

К концу 1953 года Расплетину удалось полностью сформировать кооперацию ее будущих разработчиков и изготовителей, хотя в те месяцы это было крайне сложной задачей, в условиях непрерывно меняющегося в КБ‑1 руководства и реорганизации управленческих структур. В течение лета – осени 1953 года на КБ‑1 неоднократно накатывались разоблачительные волны и вопрос о руководящей роли в дальнейших работах по созданию новейших систем вооружения организации «бериевских» ставленников поднимался неоднократно. Но выбора как такового не было. Только КБ‑1 тогда имело хоть какие‑то успехи в создании зенитных ракетных средств. И эта работа продолжалась там даже в те «смутные» дни. Например, в августе 1953 года в Жуковском был впервые поставлен эксперимент, в ходе которого радиолокатор смог обнаружить самолет, летящий в облаке помех (станиолевых лент). А эта проблема в те годы относилась к числу наиболее сложных.

Первый опыт постановки помех подобного рода появился еще в годы войны с Германией. Тогда для борьбы с немецкими радиолокаторами американские и английские летчики начали применять дипольные элементы. Они получили у американцев прозвище «Чефф» и представляли собой узкие полоски алюминиевой фольги определенной длины, способные вызвать резонанс радиолокатора на его рабочей частоте. Впервые они были применены в ночь с 24 на 25 июля 1943 года, когда во время налета на Гамбург было сброшено более 90 миллионов таких элементов (около 40 тонн), что обезопасило от обнаружения немецкими РЛС и от атак истребителей‑перехватчиков 790 бомбардировщиков.

Всего же за годы войны на немецкую территорию с американских и английских бомбардировщиков было сброшено около 20 тысяч тонн фольги. Многие из советских военных, участвовавших во взятии Берлина, вспоминали, что весной 1945 года город был буквально усыпан этой фольгой. В свою очередь, применение в подобных количествах средств противодействия привело к тому, что к концу 1944 года немецкое руководство переориентировало до 90 процентов своих радиоинженеров на создание аппаратуры защиты от помех.

В сентябре 1953 года, спустя месяц после проведения успешного эксперимента по борьбе с помехами, в КБ‑1 были назначены три главных конструктора, а начальниками вновь созданных отделов впервые стали технические специалисты, а не офицеры МГБ. В начале ноября 1953 года главным инженером КБ‑1 стал Ф. В. Лукин, тогда же на предприятии ввели и военную приемку. В дальнейшем, при приеме на вооружение С‑25, весной 1955 года, в Минобороны было создано Главное управление, первым начальником которого стал П. Н. Кулешов. Тогда же начальником головного НИИ Войск ПВО назначили С. Ф. Ниловского, а его заместителем по научно‑исследовательской работе стал бывший главный инженер полигона Я. И. Трегуб.

Первая серия реорганизаций подошла к концу лишь в марте 1954 года, когда проработавший меньше года Главспецмаш был разделен на два главка – Главспецмонтаж, отвечавший за ввод в строй объектов системы С‑25 (его возглавил В. М. Рябиков), и Главспецмаш, курировавший работу организаций‑разработчиков (его возглавил С. М. Владимирский).

В дальнейшем, с приемом С‑25 на вооружение, эти главки прекратили свое существование, а КБ‑1 перевели в Миноборонпром. Начальником КБ‑1 был назначен В. П. Чижов, до этого работавший директором одного из ленинградских заводов.

Кроме С‑25 в сферу деятельности новых структур попала и разработка системы С‑75. С выполнением этой работы, как и несколькими годами ранее с С‑25, также предстояло спешить – отставание советских средств ПВО от возможностей авиации по‑прежнему не только не уменьшалось, а скорее наоборот. И подобное положение дел в те месяцы и годы демонстрировалось самыми различными способами.

* * *

В течение первой половины 1950‑х годов чужие самолеты регулярно пересекали границы СССР, забираясь на сотни и даже тысячи километров в глубь территории страны. Причем происходили эти «перелеты» не только в Заполярье или в Сибири, но и в самых что ни на есть центральных районах. Особенно в этом деле преуспевали американцы, самолеты которых регулярно навещали СССР. Только в 1952 году воздушные границы СССР нарушались безо всякого намека на случайность 34 раза, а поднимавшимися на перехват советскими истребителями были сбиты три самолета‑нарушителя. В том же году советские средства ПВО впервые столкнулись с попытками глубоких проникновений самолетов‑разведчиков в целях осуществления стратегической разведки.

В ночь с 17 на 18 апреля 1952 года сразу три иностранных самолета вошли в воздушное пространство СССР с запада и совершили продолжительные полеты над Прибалтикой, Белоруссией, Украиной и центральными районами страны. Для перехвата каждого из этих нарушителей подняли истребители‑перехватчики. Однако все оказалось безрезультатно: они не смогли их «достать», высота полета самолетов‑нарушителей оказалась недоступной. Спустя несколько часов все самолеты‑нарушители вышли из советского воздушного пространства. Официальной оценки со стороны СССР эти полеты не получили. В советском руководстве справедливо решили, что любые дипломатические ноты и протесты будут трактоваться за рубежом лишь как информация о бессилии советских средств ПВО. В то же время разведывательные источники постоянно информировали о том, что американцы проявляли крайнюю озабоченность в отношении развития советских средств ПВО.

Американцам тогда стало известно, что в СССР ведутся активные работы по созданию радиолокационных средств, часть из которых попросту копировалась или же создавалась на основе РЛС, полученных в годы войны из США и Англии. Например, первую советскую РЛС сантиметрового диапазона П‑20 с дальностью обнаружения целей до 270 км создали на основе американской AN/CPS‑6. Знали в США и об опытах, проводившихся в СССР с немецкими ракетами. Это, кстати, приводило к интересным результатам во время корейской войны, когда экипажи американских бомбардировщиков неоднократно докладывали об использовании против них зенитных ракет.

Так, ночью 24 февраля 1952 года один из американских бомбардировщиков Б‑29 получил повреждение, находясь на высоте 6700 м, а находившийся на этом самолете оператор радиоэлектронного оборудования успел зафиксировать сигналы, которые впоследствии идентифицировали как работу системы наведения ракеты. Спустя месяц, ночью 30 марта, экипаж бомбардировщика Б‑50, летевшего на высоте 6000 м, увидел приближавшиеся к их самолету огни четырех ракет, траектория полета которых явно свидетельствовала о том, что они управлялись. Однако на высоте 4500 м огни ракет внезапно исчезли. И хотя истинными причинами этих событий были вовсе не ракеты, американцы так и не нашли тогда иных объяснений. Лишь удачный полет трех самолетов‑разведчиков над европейской частью СССР их немного успокоил – об использовании против их самолетов ракет летчики не докладывали.

Вслед за удачным воздушным рейдом последовал двухлетний перерыв, связанный, прежде всего, с переменами, происходившими в советском и американском руководствах. Новая серия дальних разведывательных рейдов началась зимой 1954 года с полетов в районе Каспийского моря. А в ночь с 28 на 29 апреля 1954 года был полностью повторен сценарий, реализованный за два года до этого. В эту ночь со стороны Балтийского моря в воздушное пространство СССР почти одновременно вошли три самолета‑разведчика и направились по трем различным маршрутам – к Ленинграду, Москве и Киеву. Количество поднятых в ту ночь на их перехват истребителей составило 92, а мощные 100‑миллиметровые зенитные пушки выпустили около 100 снарядов. Однако, как и за два года до этого, через несколько часов полета все самолеты‑разведчики беспрепятственно вышли из советского воздушного пространства.

Безнаказанность, с которой были осуществлены первые ночные рейды над европейской частью СССР, значительно ускорила принятие американцами решения о начале подобных полетов в дневное время в целях фотографирования наиболее «интересных» районов и объектов.

Уже 9 мая 1954 года два американских самолета‑разведчика РБ‑47Е из состава 91‑го стратегического разведывательного крыла взлетели с английской авиабазы Фейрфорд и взяли курс на Мурманск. Один из них долетел до района Кандалакши, второй – до района Печенги. Как вспоминал впоследствии пилот первого самолета Хэл Остин:

«Вскоре после пересечения самолетом береговой черты мы заметили три советских истребителя. Они отстали, но через час полета появились уже шесть, чуть позже еще шесть. Последняя группа истребителей имела явное намерение нас сбить, и они атаковали нас по очереди. Однако лишь третий или четвертый по счету истребитель сумел всадить в наше левое крыло несколько снарядов».

В тот день американский пилот, занимаясь подсчетом советских истребителей, явно перестарался – из 13 поднятых на его перехват самолетов выйти на него в атаку смогли лишь два МиГ‑17ПФ. Летчик одного из них, капитан Михаил Китайчик, считался лучшим снайпером ВВС Северного флота и поэтому «сесть на хвост» огромному самолету‑разведчику ему не составило труда. Поняв, что дело принимает скверный оборот, Хэл Остин заложил крутой вираж и устремился к финской границе, энергично маневрируя и отстреливаясь от наседавшего перехватчика. Тем временем израсходовавший в атаке свой боезапас Китайчик запросил «землю» о разрешении пойти на таран. Однако на командном пункте этот вариант отвергли – после тарана самолеты упали бы на территорию Финляндии. Вслед за этим МиГ получил приказ возвращаться для «разбора полетов», а РБ‑47Е, которому Китайчик все‑таки прострелил топливный бак, с трудом дотянул до своей базы.

Инициатор этого полета – командующий стратегического авиационного командования США Кэртис Лемэй – счел доложенные летчиками результаты весьма убедительными. Для дальнейшего развития успеха, по его мнению, требовалось более тщательно подходить к планированию подобных полетов и сместить их приоритеты с фотографирования на радиоразведку и выяснение принципов работы советской системы ПВО.

Начало подобным полетам было положено в 1956 году, когда одновременно девять фоторазведчиков РБ‑47Е пересекли границу СССР, направившись к «своим» объектам, а четыре барражировавших над нейтральными водами самолета радиотехнической разведки изучали и записывали реакцию на их полет радиолокаторов советской ПВО. Реакция оказалась соответствующей – разведчикам, во избежание потерь от вышедших к ним на перехват истребителей, пришлось срочно ретироваться, не доходя до мест съемок, а радиоразведчики вернулись с ценнейшими материалами.

К концу 1950‑х годов радиоразведчики перешли к еще более изощренной тактике. Для того чтобы «завести» советскую ПВО, которая стала гораздо более тщательно подходить к включениям своих радиолокаторов, самолеты США, находясь над Баренцевым морем, просто брали курс в глубь территории СССР. Затем, зафиксировав параметры включавшихся для наблюдения за ними радиолокаторов и систем связи, они разворачивались и улетали обратно, не нарушая границу. Привыкшие вскоре и к таким хитростям, операторы советских РЛС перестали демонстрировать «цепную реакцию» своих радаров, облучавших направляющиеся в их сторону самолеты. Это немедленно сказалось на снижении результативности полетов самолетов‑разведчиков, и, для того чтобы все‑таки заставить радиолокаторы включиться, самолеты стали сбрасывать на подходе к советской границе пачки дипольных отражателей. В результате создавалось впечатление, что к границе приближается большая группа самолетов, и радиолокаторам ПВО приходилось вступать в работу. Однако после обработки результатов нескольких удачных полетов американское командование решило прекратить подобную практику – неровен час, что по такому постановщику помех могли и открыть огонь… Хотя некоторых американских энтузиастов от радиоразведки не остановило и это – вместо диполей они несколько раз, по своей инициативе, использовали пустые пивные жестянки. Ими пилоты самолетов до отказа набивали переднюю нишу шасси и в нужный момент просто открывали створки…

«Атмосферная игра» на нервах велась не только с помощью самолетов. С 1954 года воздушные границы СССР стали нарушаться сотнями внешне безобидных воздушных шаров. Впрочем, были они далеко не безобидными – под большинством из наполненных гелием оболочек размещались контейнеры с набором разнообразной разведывательной аппаратуры. Запускались шары с военных баз в Германии, Норвегии, Италии, Турции и, пользуясь господствующими в стратосфере ветрами, проплывали над территорией СССР с запада на восток. Конечно, от этих игрушек для ветра ждать особо ценных сведений не приходилось, да и не все из них долетали по назначению. Но их неуязвимость также бросала вызов всем имевшимся в стране средствам противовоздушной обороны. К тому же недостаточные возможности ПВО усугублялись и проблемами в организации их использования.

* * *

Для реорганизации системы ПВО потребовалось не только привлечь опыт недавней войны, но и оценить ближайшие перспективы борьбы с воздушным противником. С этой целью еще в 1947 году под руководством заместителя министра Вооруженных сил Л. А. Говорова была создана комиссия, которой поручили подготовить предложения о путях дальнейшего развития противовоздушной обороны.

Будущий первый главком ПВО страны Леонид Александрович Говоров родился 22 февраля 1897 года. В семье кроме него было еще три брата, среди которых он был старшим. После окончания сельской школы он поступил в реальное училище в Елабуге, а затем на кораблестроительный факультет Петроградского политехнического института. Военная карьера Леонида Говорова началась в декабре 1916 года, когда он стал юнкером Константиновского артиллерийского училища. Пройдя испытания Гражданской войны, все этапы преобразования Красной армии, Говоров в 1936 году поступил в Военную академию Генерального штаба. После ее окончания он был направлен преподавателем в Артиллерийскую академию имени Ф. Э. Дзержинского, а в годы войны руководил действиями войск на ряде ответственных участков. После окончания войны Л. А. Говоров стал главным инспектором‑заместителем министра Вооруженных сил.

Возглавляемая Говоровым комиссия в 1947 году поработала основательно – свои предложения по совершенствованию ПВО дали все бывшие командующие фронтами, многие маршалы и генералы. Однако результаты анализа этих предложений, которые говорили о необходимости разделить средства ПВО между родами войск и округами, оказались противоречивыми и во многом не соответствовали опыту использования ПВО в завершившейся войне. И поэтому Сталин, которому были представлены предложения комиссии, принял компромиссное решение. В соответствии с ним существовавшие округа, армии и корпуса ПВО надлежало расформировать и вместо них создать районы ПВО. Руководство реорганизацией было поручено Л. А. Говорову, назначенному тогда же на пост командующего Войсками ПВО страны, которые при реорганизации были выведены из подчинения командующего артиллерией Вооруженных сил.

Особое внимание нового командующего было привлечено к процессу перевооружения войск на новую технику и подготовке кадров для ее использования. Этого требовало появление первого поколения реактивных истребителей‑перехватчиков, новых 37‑, 57‑, 100– и 130‑миллиметровых зенитных артиллерийских комплексов, новых РЛС. Однако отставание их возможностей от авиации по‑прежнему было очевидным.

После разведывательных полетов над страной, состоявшихся 29 апреля и 8 мая 1954 года, для инспекции Войск ПВО страны создали специальную комиссию. Изучив полученные данные, комиссия пришла к выводу, что «имеющиеся на вооружении советской ПВО средства не обеспечивают надежного и эффективного уничтожения самолетов противника, особенно тех, которые способны летать на больших высотах». И, следовательно, даже наказывать за подобные чрезвычайные происшествия никого нельзя.

В результате работы комиссии были осуществлены новые крупные преобразования в Войсках ПВО. Впервые в их истории учредили должность главнокомандующего Войсками ПВО страны – заместителя министра обороны, на которую назначили Маршала Советского Союза Л. А. Говорова. На его долю выпало руководство этой реогранизацией Войск ПВО. В ходе ее на смену ранее созданным районам противовоздушной обороны вновь начали создаваться округа, армии, корпуса и дивизии ПВО. Однако результата этой реорганизации первый главком ПВО уже не увидел – 19 марта 1955 года он скончался.

К тому времени успешные испытания С‑25 уже давали надежду на то, что вскоре вокруг Москвы появятся непреодолимые для вражеских самолетов ракетные кольца. Можно было строить и дальнейшие планы на создание аналогичных зон ПВО для защиты неба Ленинграда, Баку, Свердловска…

* * *

Зимой 1955 года грушинское ОКБ‑2 перешло в ведение Министерства оборонной промышленности, возглавляемого Дмитрием Федоровичем Устиновым.

Устинов родился 30 октября 1908 года в Самаре, в почти такой же, как и у Грушина, многодетной семье. Жила семья бедно – на счету была буквально каждая копейка, и уже в неполные 11 лет Дмитрий пошел работать курьером. Голод, пронесшийся над Поволжьем в 1921 году, заставил семью уехать в Самарканд, где в Красной армии служил один из братьев Дмитрия. Там 14‑летним подростком Дмитрий пошел служить добровольцем в отряд ЧОН. Но вскоре проявившаяся еще в детстве тяга к технике, к знаниям привела его в профтехшколу, окончив которую он поступил в Ленинградский военно‑механический институт. Окончив Военмех, Устинов поступил на работу на завод «Большевик», изготавливавший артиллерийские орудия для кораблей. И здесь, меньше чем за год, он прошел путь от инженера‑конструктора до директора завода. Однако самый большой рывок в жизни Устинова состоялся в начале июня 1941 года. Тогда его вызвал в Москву Г. М. Маленков и предложил подумать о назначении его наркомом вооружений. На размышления Григорий Максимилианович отвел Устинову сутки, однако уже следующим утром Устинов узнал о состоявшемся назначении из газет…

Со временем Устинов стал одним из наиболее типичных советских руководителей высшего звена. Он не уклонялся от ответственности и порой брал на себя то, что ему никто и не поручал. Так, во многом по его личной инициативе, весной 1946 года в его руках оказалась вся ответственность за создание в нашей стране ракетной промышленности. И успеха в этом деле Устинов добился, не только используя власть, указания или постановления. Методом проб и ошибок он кропотливо подбирал себе союзников и соратников, делая их руководителями предприятий промышленности и конструкторских бюро. В дальнейшем, добившись максимальных начальственных высот, став секретарем ЦК партии, Устинов и из своего кабинета на Старой площади продолжал руководить военной промышленностью, по праву ощущая себя ее хозяином. При этом он любил регулярно объезжать свои «владения», радовался успехам как старых знакомых, так и новых организаций, создававшихся в интересах выполнения важных и ответственных дел.

В 1955 году Грушину довольно часто приходилось докладывать Устинову о ходе работ над «750‑й» ракетой. Дмитрий Федорович дотошно вникал во все детали этих докладов, и следует отметить, что он уже при первой встрече с Грушиным проникся к нему нескрываемой симпатией. Конечно, сыграло свою роль то, что они оба были волжанами, но в гораздо большей степени то, что Грушин был совершенно непохож на разработчиков зенитных ракет из НИИ‑88, с которыми Устинову раньше доводилось иметь дело. Завоеванные Грушиным симпатии Устинова дорогого стоили. Не менее просто, чем их завоевать, было их сохранить. И Грушину удавалось это делать до последних дней их совместной работы.

К каждому из выходов «наверх» Грушин относился предельно тщательно, часами готовился к докладам. Готовилось и предприятие. Изготавливались модели ракет и пусковых установок, на листах ватмана рисовались красивые плакаты. Обычно на таких плакатах отсутствовали какие‑либо чертежи, в которых в процессе совещаний требовалось бы долго и тщательно разбираться, – только простейшие рисунки, графики и основные цифры. И, как показывала практика, в наибольшей степени успех доклада или отстаивания своей позиции на совещании определялся не только убедительностью и глубокой аргументированностью доклада, которыми всегда отличались сообщения Грушина, но и красотой и изяществом выполнения плакатов, четкостью и конкретностью представленной на них информации. И созданный на предприятии «набор для доклада» Грушин всегда держал в полной боевой готовности. Ведь выстроенный по часам график жизни Устинова не щадил никого…

* * *

В мае 1954 года в КБ‑1 был выпущен технический проект по основным средствам С‑75, в который были включены материалы о предлагаемых для использования в ее составе станции наведения ракет, двухступенчатых ракетах и наводимых пусковых установках с наклонным стартом. Однако уже через несколько месяцев у разработчиков С‑75 возникли вполне обоснованные сомнения в возможности своевременной реализации даже ряда уже заявленных для системы технических решений. Это было связано с тем, что радиоэлектронная промышленность еще только приступила к разработке и освоению производства электровакуумных приборов, позволяющих реализовать заложенный в радиолокационную станцию наведения 6‑сантиметровый диапазон, необходимый для сохранения требуемой точности определения координат цели и ракеты при уменьшенных размерах антенн. Обозначились и задержки в создании других элементов аппаратуры. Единственным выходом из этой ситуации, способным обеспечить своевременные создание и наладку первых образцов станции наведения ракет, мог стать переход на уже освоенный 10‑сантиметровый диапазон, и вскоре соответствующее предложение было должным образом подготовлено.

Ознакомившись с ходом работ по С‑75, заместитель Председателя Совета Министров СССР В. А. Малышев пообещал договориться с министром обороны и ускорить принятие необходимых решений о дальнейших работах. На организованное Малышевым совещание прибыли министр обороны маршал Г. К. Жуков и все его заместители, несколько гражданских министров… Общий доклад по системе и по ее радиотехническим средствам сделал Г. В. Кисунько, а затем с докладом о ракете выступил П. Д. Грушин. По их докладам было много вопросов и высказываний. Но, к удивлению разработчиков, самым непримиримым противником С‑75 оказался В. Д. Калмыков, недавно назначенный министром радиопромышленности. Его пикировка с Кисунько приобрела наиболее острые черты после одного из ответов по радиолокационной станции наведения.

– Но это та же Б‑200, только в автомобиле, и вместо многоканальной одноканальная, – подытожил Калмыков.

– Потому и одноканальная, что в автомобиле. За мобильность приходится платить многоканальностью.

– А почему в ракете нет головки самонаведения?

– Техникой самонаведения мы еще не владеем. Вам это хорошо известно. После С‑75, вероятно, будет создан и дальнобойный комплекс с головкой самонаведения. Но это будет не скоро.

– А вот генеральный конструктор Лавочкин и наши радиоспециалисты считают, что следующую за С‑25 систему обязательно надо делать с головками самонаведения. И ее мы сделаем раньше вашей С‑75.

– Ракета для С‑75 уже скоро начнет летать на полигоне. Готовятся и радиокабины для экспериментального образца комплекса, и вскоре они будут отправлены на полигон.

На этом пикировка закончилась, но произнесенные Калмыковым волшебные слова о головке самонаведения возымели действие. Все выступавшие вслед за разработчиками С‑75 маршалы как один высказывались за то, чтобы в этой системе использовалась головка самонаведения. И напрасно Кисунько с Грушиным пытались объяснить, что для этого пришлось бы разрабатывать совсем другой проект. Никто из выступавших не имел представления о головках самонаведения, кто‑то даже поратовал за их «навинчивание» в дальнейшем и на артиллерийские снаряды. Черту под горячим спором подвел Жуков.

– Эта система нам нужна! – при этом он указал рукой на ковер, где были расставлены заготовленные Грушиным игрушечного вида макеты. – Конечно, хорошо бы иметь в ней и головку самонаведения, но мы должны считаться с тем, что у наших конструкторов эта проблема еще не решена. Кстати, должен разочаровать товарищей, что, даже когда такие головки появятся, их не удастся навинчивать на артиллерийские снаряды.

В результате 1 октября 1954 года было принято Постановление Совета Министров СССР, которым было санкционировано создание опытного образца С‑75 с использованием 10‑сантиметрового диапазона.

В таких условиях продвигались работы по ракете, когда уверенность в грядущем успехе была свойственна далеко не всем. Ведь помимо множества научно‑технических проблем производство новой ракеты несло с собой немало проблем и другого плана, большей частью психологического, во многом определявшихся словами «создается впервые». И дело было не только в чертежах и «железе» – при разработке ракеты требовалось сформировать новые, «системные» взаимоотношения между разработчиками ее различных элементов. Да и сама ракета являлась лишь одним из основных компонентов создаваемой системы. Вместе с ракетой в состав системы входило множество самых разнородных элементов: стартовое оборудование, наземные станции наведения, радиолокационная сеть обнаружения, радиосеть оповещения, снаряжательные и технологические машины, склады хранения и многое другое. И все же без успешного строительства эффективной и надежной ракеты не могло быть и речи о создании работоспособной и эффективной системы оружия.

Разработка В‑750 шла одновременно с процессом становления нового КБ в обстановке, которая ненамного отличалась от военной. Проектировщики и конструкторы ОКБ‑2 работали с утра до вечера и сверхурочно, часто без выходных. Ведь сроки были жестче некуда – весной 1955 года ракета должна была полететь. И, конечно, был велик соблазн взять за основу уже сделанное ранее – ШБ или же ракету Лавочкина.

Практически каждый вечер Грушин задерживался в КБ допоздна. День, уходивший на множество организационных вопросов и телефонных звонков, не позволял сосредоточиться на главном – ракете, его ракете. Множество людей занималось ею, выдумывали, чертили, рассчитывали – но только ему принадлежало право сказать «моя ракета».

Работая с Лавочкиным над «Беркутом», Грушин находился «на дистанции» от вопросов реальной проектной и конструкторской жизни, его полномочия были четко очерчены Лавочкиным, и любые, даже самые ценные, его советы и предложения воспринимались как советы «постороннего». Грушин не был в числе лидеров в той работе – у Лавочкина имелся свой круг единомышленников.

К ракетам, созданным в то время в ОКБ‑301, Грушин относился без лишней сентиментальности – чересчур тяжелые, громоздкие и по конструкции, и по исполнению, сделанные «по‑самолетному». Опыт Грушина и как ученого, и как конструктора доказывал – любую техническую задачу можно решать по‑разному и считать, что у Лавочкина во всем был найден наиболее правильный ответ, не было никаких оснований. К тому же, как известно, лавочкинцам приходилось создавать свои первые зенитные ракеты в большой спешке.

Созданная в КБ‑1 ШБ также во многом не устраивала Грушина. При всех своих достоинствах эта ракета несла на себе печать гонки – быстрее на полигон, быстрее на пуски… А результат – только полшага вперед.

«750‑я» должна была избавиться от бросающихся в глаза недостатков ракет Лавочкина, стать изящной, тонкой, но в то же время маневренной и скоростной, способной летать на границе устойчивости и прочности, быть технологичной и относительно недорогой.

Желание Грушина действовать без излишней оглядки на авторитет создателей уже летающих образцов зенитных ракет являлось отражением внутренней убежденности в том, что его конструкторское бюро должно было искать и находить собственные решения и собственные пути.

– Раз государство нас создало, тратит на нас средства, значит, мы должны работать, придумывать, творить. Все, что мы делаем, должно быть лучше, чем сделано до нас. Зачем мы будем нужны, если ничего своего не внесем в это дело?

Подобный взгляд на необходимость поиска собственных решений проблем, возникавших при создании ракет, Грушин излагал на совещании своего «штаба» регулярно. И эта философия была предельно четкой и доходчивой:

– В ближайшие годы нам предстоит ни больше ни меньше как выработать собственную концепцию использования зенитных ракет, основанную на реальных проектах и конструкциях. И создавать эти ракеты мы должны на базе уже освоенных в промышленности технологий и существующих производственных возможностей. Тогда, в случае отставания характеристик наших ракет от зарубежных, мы сможем компенсировать это отставание количеством. А чтобы между количеством и качеством не возникал значительный разрыв, мы будем развивать технологии опытного ракетостроения. В свою очередь, работающие на нас опытные производства мы разгрузим от серийных проблем, создадим на серийных заводах серийно‑конструкторские бюро. А наше конструкторское бюро мы загрузим работами двух направлений – созданием новых ракет, передаваемых в серийное производство, и разработкой перспективных, исследовательских ракет, которые будут значительно продвигать нас вперед…

* * *

Возглавивший в ОКБ‑2 бригаду проектов, бывший главный конструктор ШБ Томашевич имел все основания относиться к Грушину без особой приязни – знаний и опыта как в авиационном, так и в ракетном деле он имел уже предостаточно. Но необходимость выполнять указания Грушина обсуждению не подлежала. Спорить Грушин также не любил. А потому их диалоги иногда завершались взаимным непониманием, и однажды, когда Томашевич вновь поднял вопрос о выборе, Грушин просто остановил на полуслове своего именитого подчиненного:

– Дмитрий Людвигович, надеюсь, что задача, которая поставлена перед нашей организацией, предельно понятна. Стране нужна новая ракета, и причем гораздо лучше, чем ШБ.

– Петр Дмитриевич, но ШБ уже летает, и весьма успешно.

– Летает, но ведь не для сегодняшнего «Беркута» мы работаем. У нас совсем другая задача – нашу ракету должны получить сотни будущих «беркутов» по всей стране. Одно дело, ракета, стоящая у Москвы, на построенных пусковых площадках, а другое… – здесь Грушин изменился в лице, и его голос приобрел оттенок так хорошо запомнившейся всем назидательности: – Кстати, какую дальность стрельбы «750‑й» по вашим расчетам следует считать оптимальной? Когда начнем выдавать ТЗ смежникам?

Действительно, в первые месяцы работы над «750‑й» основной задачей для ее проектировщиков стал выбор дальности стрельбы. Прочие характеристики ракеты были предопределены в постановлении правительства: высота поражения целей от 3 до 20 км, скорость полета целей до 1500 км/ч, масса ракеты не более 2 т. Дальность стрельбы в постановлении не указывалась, а это являлось одной из отправных точек при разработке всех компонентов системы. Для ее определения разработчикам В‑750 требовалось найти оптимальное сочетание самых разнородных факторов – ограниченной дальности действия радиолокационной станции наведения, необходимости достижения максимальной средней скорости полета ракеты по траектории. Важно было учесть и то, что в составе создаваемой системы требовалось максимально использовать уже применяемые в стране грузовые автомобили и тягачи, способные перемещать элементы системы не только по бетонным, но и по проселочным дорогам. Это, накладывая дополнительные ограничения на стартовую массу ракеты и дальность ее полета, позволяло свести к минимуму количество необходимых для изготовления транспортных средств С‑75 узкоспециализированных предприятий‑изготовителей (а значит, и сохранить подобающую секретность ведущихся работ). Только рациональный учет всех этих факторов и должен был свести к минимуму затраты на оборону от воздушного нападения каждого конкретного промышленного или военного объекта.

Подобные математические расчеты, которые впоследствии назовут выбором оптимальных параметров, в те годы в практике работы ракетных конструкторских бюро встречались нечасто. Правилом было выжимать из проектируемой ракеты все возможное – особенно дальность полета. Остальным разработчикам, занимавшимся стартовыми площадками, технологическим оборудованием, транспортными средствами, приходилось подстраиваться под эту главную цель. За ценой такого подстраивания никто особенно не следил – денег на новые ракеты и на все то, что было с ними связано, не жалели, давали столько, сколько требовалось. Но подобным образом даже в тех, поистине «золотых» для ракетчиков условиях, можно было действовать лишь при создании ракет, которые предполагалось выпускать десятками или сотнями штук. Для зенитных ракет, предполагаемое количество которых оценивалось в тысячи и десятки тысяч, подобная роскошь была недопустима.

Анализ компоновок и оценки баллистиками одно‑, двух– и даже трехступенчатого вариантов ракеты показал, что наилучшим комплексом характеристик будет обладать двухступенчатая ракета с твердотопливным ускорителем и маршевой ступенью с ЖРД. Обоснованная же всеми проведенными расчетами оптимальная дальность полета В‑750 составила 30 км.

Получение высокой средней скорости полета ракеты (600–700 м/с) планировалось достичь как за счет рационального сочетания характеристик стартового ускорителя и маршевой ступени ракеты, так и за счет получения ее высоких аэродинамических качеств.

Для получения наибольшей точности наведения ракеты на цель было решено, что ее полет должен проходить полностью на активном режиме – при непрерывно работающем маршевом двигателе, без сопутствующих пассивному полету торможения ракеты и снижения эффективности работы ее рулей. Исходя из этого, а также из требования получения необходимой стартовой тяговооруженности ракеты (для ее быстрого схода с пусковой установки и вывода на траекторию наведения на цель) были получены потребные стартовая (35–50 т) и маршевая (2,2–2,5 т) тяги двигателей.

Для выбора аэродинамической схемы ракеты (а это включало в себя определение места расположения и размеров ее крыльев, рулей и передних плоскостей) специалисты‑аэродинамики ОКБ‑2 разработали оригинальные методы расчетов. Они исходили из потребной маневренности ракеты (диктуемой использованием радиокомандной системы наведения на цель), требования эффективной работы ее системы стабилизации и контура управления, а также получения минимального аэродинамического сопротивления. В результате впервые в нашей стране для ЗУР использовали нормальную аэродинамическую схему – рули располагались за крыльями. В передней части ракеты поместили дестабилизаторы, позволявшие устанавливать требуемый запас статической устойчивости ракеты.

Особое внимание было уделено обеспечению необходимой управляемости ракеты при различных скоростях и высотах ее полета. Оригинальное решение нашли сразу. В кинематическую схему отклонения рулей ракеты ввели специальный механизм изменения передаточного числа (МИПЧ), обеспечивающий примерно постоянную маневренность на всех высотах и скоростях полета. Первые испытания макетного образца МИПЧ были проведены уже в декабре 1954 года, а через два месяца этот механизм был опробован в полете на ШБ.

* * *

К осени 1954‑го работа по «750‑й» вышла на максимальные обороты. Проект ракеты начал постепенно наполняться материалами от смежников – эскизными проектами, отчетами, предложениями. В ноябре из НИИ‑125 пришел эскизный проект на пороховой заряд стартового двигателя, в декабре из ленинградского ЦКБ‑34 – эскизный проект на пусковую установку СМ‑55.

Наконец, 21 декабря настал момент, когда Евгений Иванович Кринецкий положил Грушину на подпись четырехтомник эскизного проекта на первую «собственную» ракету ОКБ‑2. Последние месяцы вся жизнь в КБ, казалось, крутилась вокруг этих объемистых книг в зеленых переплетах. Грушин неоднократно просил внести в них изменения, добавить графиков. Теперь же, еще раз бегло просмотрев этот первый весомый документ своего КБ, Грушин уверенно поставил свою подпись.

И тем не менее каждый день приносил не только новые достижения, но и разные проблемы. Неожиданно появлялись очень соблазнительные идеи, хотя «поезд уже давно ушел»; какой‑то очередной агрегат, созданный смежниками, никак не хотел вписываться в отведенный объем; что‑то отказывало во время стендовых испытаний и явно требовало переделки. В комнатах проектировщиков и конструкторов постоянно сталкивались десятки мнений, возникали споры, бушевали эмоции, дело доходило и до крика. Но в кабинете Грушина дискуссии обычно быстро стихали. Конечно, истины рождаются в споре, но становящаяся бесконечной полемика может сделать ее со временем бессмысленной. С этой целью требовалось вовремя останавливаться и принимать решение, и в этом случае Грушин полностью использовал свою власть.

Процесс совершенствования новой техники бесконечен. Но желание сделать «еще лучше» всегда входит в противоречие с требованием сделать в срок, да еще определенный очень высокими инстанциями. Жесткость этих сроков была вынужденная – ведь речь шла о выживании нашей страны, о безопасности мирной жизни нашего народа. Поэтому с определенного этапа создания новой ракеты Грушин принимал решение: с сегодняшнего дня – ни одного изменения, все улучшения отнести на следующую модификацию. И только в крайнем случае, когда иного выхода не было, Грушин мог принять решение о введении доработки в проект.

Уже в первые месяцы работы ОКБ‑2 развеялись иллюзии тех, которым казалось, что Грушин будет находиться только в роли организатора процесса работ. Однако Грушин быстро и уверенно доказал всем, что способен принимать весьма грамотные и взвешенные инженерные решения. Он сразу же продемонстрировал своим подчиненным наличие твердого инженерного ума, четко отдающего себе отчет в том, что его главная обязанность на предприятии – вмешиваться в ход событий там, где труднее всего, выявлять спорные технические проблемы, анализировать неудачи и своевременно, не откладывая ни на минуту, принимать решения, не уклоняясь от этой далеко не всегда почетной обязанности. Одновременно с этим Грушин очень доходчиво показал всем, что поскольку максимальный груз ответственности за результат лежит на нем, то и принятые им решения не подлежат никакому пересмотру.

Безусловно, Грушин не мог досконально вникнуть в каждый вопрос сам или же мгновенно уловить в нем «зерно», позволяющее детально взвесить все «за» и «против». И поэтому в наиболее сложных случаях Грушин предпочитал устраивать в своем кабинете столкновение мнений и сторон, и, как показало время, в этом деле он оказался непревзойденным мастером. Как правило, наблюдая за спровоцированными им спорами, Грушин успевал и глубоко вникнуть в суть проблемы, и оценить возможные варианты ее преодоления.

Одной из таких проблем в ОКБ‑2 при разработке «750‑й» ракеты стало решение задачи отделения ускорителя от ракеты. Казалось бы, какие сложности могли поджидать разработчиков здесь?! Заканчивает работу ускоритель, срабатывают пиротехнические устройства – и вот ускоритель с догорающими остатками пороха отстает, а запустившийся маршевый двигатель уводит от него ракету. Все просто, но в этой простоте оказалось превеликое множество подводных камней. И один из них – запуск ЖРД в отделившейся маршевой ступени. Грушину да и не только ему одному, в те дни, вероятно, не раз снился один и тот же сон, в котором летящая со сверхзвуковой скоростью ракета после отделения ускорителя начинает интенсивно тормозиться, топливо в баках отбрасывается от заборных устройств и запускающийся двигатель получает не полноценные потоки горючего и окислителя, а их капли и пары, которые, смешиваясь, не создают никакой тяги. Еще несколько секунд такого полета, и ракета врезается в землю…

Не раз и не два Грушин обсуждал эту проблему со своим «штабом» со всех мыслимых сторон. И однажды удачное решение состоялось. Конечно, было оно не идеальным, но что надежным и безотказным, бесспорно. А логика этого решения выглядела следующим образом.

Маршевый двигатель «750‑й» требовалось запускать еще при работе ускорителя. Тогда его отделение не должно было приводить к расплескиванию топлива в баках, и ракета могла продолжить свой полет. Причем ускоритель должен отделиться так, чтобы, освободившись от маршевой ступени, не мог ее догнать и, ударив, сбить с курса. Отделять ускоритель подобным образом с помощью пиротехники было делом хотя и понятным, но крайне непростым, прежде всего, потому, что в этом случае гарантия успешного продолжения полета ракеты повисала в буквальном смысле на электропроводах. Во многом именно поэтому Грушин был изначальным сторонником решения многих конструктивных проблем с помощью чистой механики. Его многолетний конструкторский опыт уже не раз убеждал, что «законы Ньютона выполняются природой гораздо чаще, чем законы Ома». В окончательном варианте конструкция узла расцепки предусматривала использование магниевых лент, крест‑накрест перечеркнувшие сопло маршевого ЖРД. Теперь при его запуске раскаленные газы устремлялись к магнию, который мгновенно вспыхивал и освобождал ускоритель.

* * *

Техническое задание на разработку стартового ускорителя для В‑750 было выдано в конструкторское бюро № 2 завода № 81. Именно с этой работы началось многолетнее и результативное содружество двух организаций, вылившееся в создание целого ряда зенитных ракет.

Возглавлявший это КБ Иван Иванович Картуков в то время был признанным лидером среди разработчиков всевозможных видов авиационных вооружений. Под его руководством в довоенное время и в годы войны велись разработка и изготовление выливных авиационных приборов, кассет для авиабомб, бомбодержателей и ампулометов. В 1946 году коллектив Картукова разместился в Москве на территории 81‑го завода, где перед ним поставили задачу по разработке стреляющих механизмов для катапультируемых кресел самолетов. А в начале 1950‑х Картукову поручили разработку твердотопливных двигателей для ракет. К моменту начала работ с Грушиным коллектив Картукова уже успел создать несколько твердотопливных ускорителей для зенитных ракет Лавочкина и для ШБ Томашевича. Поэтому каких‑то серьезных проблем при создании ускорителя к ракете В‑750 не возникало.

Напротив, с разработкой маршевого двигателя ситуация сложилась далеко не столь однозначно. Еще на первых этапах проектирования стало ясно, что выбирать тип маршевого двигателя для ракеты было не из чего. В те годы соперничать по характеристикам с ЖРД мог только сверхзвуковой прямоточный двигатель. Внешне весьма примитивная «прямоточка» тем не менее была двигателем, который имел очень непростой норов. И его обуздание оказалось одной из первых работ «на перспективу» для конструкторского коллектива ОКБ‑2.

Эта работа получила шифр КМ и велась совместно с ОКБ‑670, которым руководил М. М. Бондарюк. Михаил Макарович имел к тому времени более чем десятилетний опыт работ над прямоточными воздушно‑реактивными двигателями. Его двигатели устанавливались на экспериментальных самолетах Лавочкина, Яковлева, один из них должен был устанавливаться на «Шторме» Бисновата. Параллельно с конструкторской работой Бондарюк работал преподавателем в МВТУ, читал лекции, руководил курсовыми и дипломными проектами студентов. В числе его дипломников в 1953 году оказались Евгений Панков, Анатолий Сурин и Рутений Кабанов, ставшие вскоре работниками ОКБ‑2.

КМ представляла собой двухступенчатую ракету, выполненную на основе разработанной ранее в ОКБ‑670 неуправляемой ракеты «025» с твердотопливным стартовым ускорителем и небольшим, работающим на бензине, сверхзвуковым ПВРД.

По замыслу эта ракета должна была стать летающей лабораторией, предназначенной для исследования процессов работы прямоточного двигателя в составе зенитной управляемой ракеты, летающей и маневрирующей в широком диапазоне высот и скоростей. С этой целью на КМ установили переднее крестообразное оперение и соответствующие органы управления.

В ОКБ‑2 для КМ были разработаны специальные устройства программного управления полетом, служившие для реализации полета ракеты по траекториям, близким к тем, которые характерны для зенитных ракет.

Первые образцы автопилотов для КМ собирались в экспериментальных мастерских аппаратурного отдела, которыми руководил Николай Константинович Соболев. Самим же аппаратурным отделом руководил бывший фронтовик Евгений Иванович Афанасьев.

В январе 1956 года модель КМ прошла полный цикл продувок в ЦАГИ, и весной того же года состоялись первые четыре пуска КМ. В целом в ходе работ по КМ, которые продолжались до осени 1957 года, было произведено 10 пусков. Полученные при этом результаты откровением для Грушина не стали. В первые послевоенные месяцы он неоднократно сталкивался с «прямоточками» Бондарюка, которые устанавливались на истребителях Лавочкина. И то инженерное искусство, которое требовалось для доведения характеристик «прямоточек» до заявленных значений, было ему хорошо знакомо. Главным недостатком ПВРД являлась их «нелюбовь» к большим углам атаки, без которых ЗУРам невозможно обеспечить необходимую маневренность.

В свою очередь, в целях получения наиболее приемлемого варианта ЖРД организовали конкурс среди двигательных КБ – задание на требуемый маршевый двигатель было выдано одновременно в конструкторские бюро Алексея Михайловича Исаева и Доминика Доминиковича Севрука. Центральным пунктом этого ТЗ стало то, что двигатель необходимо было оснастить турбонасосным агрегатом.

Что это означало? Первые зенитные ракеты и у немцев, и у нас оснащались ракетными двигателями, топливо для которых подавалось путем его вытеснения из баков сжатым газом. Этот сжатый газ должен был либо храниться на ракете в специальном баллоне, либо получаться за счет сжигания в газогенераторе дополнительно запасенного жидкого или твердого топлива. Получавшаяся при этом конструкция двигательной установки, в которую кроме ракетного двигателя входили баки, трубопроводы, устройства наддува, клапаны и другие элементы, была достаточно простой и имела минимальное количество движущихся частей. Однако у нее был один и весьма существенный недостаток: из‑за того что в топливных баках приходилось во время работы двигателей поддерживать давление несколько десятков атмосфер, их масса получалась слишком большой. Поэтому, пытаясь облегчить ракету, разработчики применяли вместо баллонов с воздухом или азотом (ВАДов) специальные пороховые или жидкотопливные аккумуляторы давления (ПАДы или ЖАДы), создавали комбинации из них, такие как ВАДоПАДы. Однако к значительному снижению массы ракеты это не приводило.

В отличие от вытеснительной системы турбонасосная подача топлива в двигатель не требовала размещения на ракете баллонов со сжатым до высоких давлений газом. Конечно, баки при этом требовалось наддувать для обеспечения нормальной работы насосов, но эти давления были уже в десятки раз меньше. В то же время в составе двигательной установки появлялись насосы, качающие компоненты топлива, и турбина, которая должна была вращать эти насосы. Безусловно, масса ракеты при этом снижалась, но сама ракета становилась заметно сложнее.

Перед таким выбором оказались в ОКБ‑2. Поэтому в первое время прорабатывались одновременно два варианта ракет, проводились специальные стендовые испытания и эксперименты. И с каждым днем становилось все очевидней, что каких‑либо резервов у вытеснительной системы подачи нет и необходимо переходить к турбонасосной: снижение массы ракеты получалось очень заметным, почти в полтора раза. Такое решение и было принято Грушиным.

* * *

Алексей Михайлович Исаев родился 24 октября 1908 года в Санкт‑Петербурге. И биография его полностью соответствовала времени – Московский горный институт, Магнитка, Запорожсталь, Нижнетагильский металлургический завод. В авиацию Исаев пришел осенью 1934 года, устроившись в КБ В. Ф. Болховитинова, которое тогда работало на 22‑м авиазаводе в московских Филях. После нескольких переездов это КБ оказалось в Химках, где и был создан самый знаменитый самолет этой организации – ракетный перехватчик БИ. В работе над БИ Исаев принимал участие в качестве одного из основных разработчиков. Зимой 1943 года, после нескольких успешных полетов этого самолета, Исаев был назначен заместителем технического руководителя по его двигательной установке. С этого времени вся жизнь Исаева оказалась связанной с ракетными двигателями, и именно в этой работе он полностью раскрылся и как выдающийся конструктор, и как незаурядный организатор.

Не меньше восхищали всех, кому доводилось иметь дело с Исаевым, и его человеческие качества. Исаев умел вести себя чрезвычайно просто в любой обстановке. И, безусловно, это было чрезвычайно ценным качеством для руководителя молодого коллектива, в котором самому старшему сотруднику было едва за сорок. Исаев умел восхищаться и радоваться как ребенок, когда что‑то придумывал. Не стеснялся признаваться в том, что он знал или мог меньше, чем того хотелось бы работавшим с ним специалистам. Подкупал своей искренностью и непосредственностью.

В начале 1950‑х годов дела на КБ Исаева наваливались беспрерывно, и ни одно из них Исаев не отодвигал в сторону. Он сам рисовал компоновочные схемы новых двигательных установок, безумно любил «ходить по доскам», вглядываясь в узлы и детали, разработанные в его КБ для очередного двигателя. Там же, «у досок», он вместе со своими подчиненными сомневался, оценивал, прикидывал. А нередко, сняв пиджак, сам садился за кульман. Чертил он быстро, четкими и расчетливыми движениями.

Один из тех, кто оказался в числе «ходоков» от Грушина к Исаеву, рассказывал, что он впервые приехал к нему в тот момент, когда организация Исаева переезжала по этажам НИИ‑88 и осуществляла «великое перемещение мебели». Исаева в то время он еще не знал в лицо, и когда какой‑то мужчина предложил ему перенести стол в кабинет «к Исаеву», то, не раздумывая, согласился. Несколько минут подъема по лестнице, и после водружения стола в небольшом кабинете мужчина его неожиданно спросил – ну и какое дело к нам у Петра Дмитриевича? Как оказалось, мужчина и был Исаевым, который, узнав о причинах приезда гостя, попросил его подождать еще полчасика, пока основные силы КБ не закончат переноску мебели, и с интересом принялся его расспрашивать о том, что задумали у Грушина.

Спустя несколько дней для обсуждения полученного от Грушина технического задания на маршевый ЖРД в самом большом зале КБ собрались почти все его работники. Сидели кто на стульях, кто на подоконниках, некоторые просто стояли. Обсуждение шло бурно. Большинство исаевцев не видело никаких проблем в создании самого двигателя – двухтонники здесь уже делали. Но вот создать для него турбонасосный агрегат, который использовался тогда только на двигательных установках баллистических ракет, – это было делом для КБ новым, а потому и говорили о нем с нескрываемой тревогой:

– Может, лучше уговорить ракетчиков на ЖАД. Проиграем в массе, но зато и надежность получим высокую. Ведь турбина с насосами – это же десятки тысяч оборотов в минуту, подшипники, уплотнения, смазка… Вопросов хоть отбавляй – такими или почти такими были их аргументы.

Черту под обсуждением пришлось подводить Исаеву:

– Грушин просит нас сделать для своей ракеты двигатель с турбонасосным агрегатом. Да, это новый для нас шаг, но он ведет в будущее, и потому его надо сделать.

Руководитель другого двигательного КБ, также получившего задание на разработку маршевого ЖРД для ракеты Грушина, Доминик Доминикович Севрук был ровесником Исаева. Но двигателями он начал заниматься значительно раньше, с 1932 года, когда после окончания электромашиностроительного института пришел на работу в ЦИАМ. В 1938 году Севрук был осужден и вновь смог заняться двигателями лишь в военные годы. Тогда его перевел к себе в ОКБ Казанского моторостроительного завода Валентин Глушко, сам попавший в такую же жизненную передрягу в конце 1930‑х годов. У Глушко Севрук стал начальником экспериментального отдела. Вскоре после войны, после переезда КБ Глушко в Химки, Севрук стал его первым заместителем по экспериментальным работам. К самостоятельной работе Севрук приступил летом 1952 года, возглавив двигателестроительное ОКБ‑3 НИИ‑88. Под его руководством создавались и дорабатывались ЖРД для неуправляемой зенитной ракеты «Чирок», для зенитных ракет Лавочкина. Но создание ЖРД для ракеты Грушина стало одной из наиболее значительных работ за время относительно недолгой истории коллектива ОКБ‑3.

* * *

Выбор двигателя, который предстояло сделать ракетчикам, был чрезвычайно сложен и оказался обставлен целым набором политических шагов, сделанных его участниками. Для одного из них, руководителя военной приемки ОКБ‑2 Рафаила Борисовича Ванникова, эти шаги запомнились до мелочей, хотя к тому времени опыта в ракетных делах ему было не занимать.

Рафаил Борисович родился в Москве 27 января 1922 года. В пятнадцатилетнем возрасте он пошел в специальную артиллерийскую школу № 1, окончив которую, поступил в Артиллерийскую академию им. Ф. Э. Дзержинского. Ее он окончил уже в 1942 году в Самарканде, куда академия была переведена во время войны. Воевал на Калининском, 1‑м Прибалтийском фронтах, закончил войну командиром дивизиона 92‑го гвардейского минометного полка. Вскоре после окончания войны его полк, разместившийся в Германии, в местах, где разрабатывались и изготавливались ФАУ‑2, был преобразован в БОН – Бригаду особого назначения в составе советских оккупационных войск в Германии. В этом преобразовании принял личное участие Сергей Павлович Королев, который провел беседы с каждым из офицеров полка и специалистами из других воинских частей. Вскоре Ванников близко познакомился и подружился не только с Королевым, но и с другими будущими творцами ракетной и космической техники – Н. А. Пилюгиным, М. А. Рязанским, В. И. Кузнецовым, В. П. Глушко, Б. Е. Чертоком.

С первых же дней работы БОН Ванников был назначен заместителем командира одного из ее дивизионов, в задачу которого входили помощь группе Королева, ознакомление с новой техникой и подготовка ее к эксплуатации. Одновременно Ванников учился заочно в Московском механическом институте, и благодаря учебным делам он мог иногда наведываться в Москву, заезжать на несколько часов к своему отцу Борису Львовичу Ванникову. В те месяцы Борис Львович, только что возглавивший Первое главное управление при Совете Министров, с пристальным интересом относился к ракетной технике, зная, что в Кремле ищут человека, способного возглавить новое перспективное дело. И беседы с сыном, непосредственно занимавшимся этой техникой, позволили ему своевременно и правильно сориентироваться, отдав это дело Д. Ф. Устинову.

В 1947 году БОН передислоцировали на полигон Капустин Яр вместе с изготовленными в Германии на подземных заводах ракетами и всей необходимой техникой для их эксплуатации и стрельбы. К тому времени Р. Б. Ванникова назначили одним из руководителей спецпоезда, в котором располагалась вся необходимая аппаратура для подготовки ракет к пускам, а вскоре и первым начальником технической позиции на полигоне.

В 1948 году Королев уговорил Ванникова перейти на работу в НИИ‑88 старшим военпредом Главного артиллерийского управления. Командование возражений не имело, и вскоре Ванников перешел в Подлипки.

В 1949 году, решив получить командное образование, Ванников поступил в Академию им. М. В. Фрунзе, которую окончил в 1951 году, и далее продолжил работу старшим военпредом в НИИ‑88. Следующий поворот в его судьбе состоялся в конце 1955 года, когда при КБ и заводах, занимавшихся зенитной ракетной техникой, стали организовываться военные приемки. В конце 1955 года Н. Ф. Червяков, ранее работавший начальником отдела баллистических ракет ГАУ, предложил ему возглавить военную приемку в ОКБ‑2. Сам Червяков в то время уже был заместителем начальника 4‑го Главного управления Министерства обороны и усиленно «переманивал» знакомых ему специалистов‑баллистиков в свое ведомство.

В ОКБ‑2 Ванников пришел в конце 1955 года. По существовавшему тогда порядку ему следовало представиться руководству предприятия и обговорить организационные детали своей будущей работы. За этим он и направился в «директорский» корпус, где на втором этаже находился кабинет Грушина, в котором и состоялась его первая встреча с именитым конструктором.

«Встретившая меня секретарь Грушина Ольга Михайловна тут же прошла в кабинет и, получив разрешение, пригласила меня войти. Когда я вошел, то увидел несколько стоящих вокруг стола мужчин, которые довольно активно обсуждали какую‑то проблему. В этом обсуждении особенно выделялся поджарый человек, в словах которого чувствовалась недюжинная энергия и воля, мгновенно пронизывавшая человека. Не стоило большого труда догадаться, что это и был Трушин. Вскоре он приостановил обсуждение и обратился ко мне. Я представился. В ответ Трушин представил мне всех, кто находился в его кабинете, – своего заместителя Григория Яковлевича Кутепова, главного инженера Владимира Семеновича Котова, начальника проектного отдела Евгения Ивановича Кринецкого, руководителя социально‑бытового отдела Тимофея Тимофеевича Кувшинова. Тут же он решил и вопрос с моим размещением, предложив мне занять кабинет, в котором раньше работал Николай Григорьевич Зырин. Так, в считанные минуты были решены мои первые проблемы на предприятии, и для меня началась непростая работа районного инженера Главного управления Министерства обороны.

Надо сказать, что имея к тому времени уже почти десятилетний опыт работы в ракетной технике, я оказался на новом месте в положении ученика. Знания о ставших мне привычными баллистических ракетах, конечно, помогали. Но оказалось, что зенитные ракеты значительно превосходили их как по степени сложности выполняемых задач, так и по сложности конструкции. Они должны были маневрировать в атмосфере по командам от наземных средств, должны были двигаться над поверхностью земли. В результате они требовали познаний в совершенно „неракетных“ науках – аэродинамике, радиотехнике – и множестве связанных с ними предметов и, конечно же, безупречного владения разнообразными „политическими“ инструментами. Один из уроков политического мастерства, который преподал мне в те годы Петр Дмитриевич, я запомнил на всю жизнь.

Тогда практически одновременно велись летные испытания ракет В‑750, оснащенных маршевыми двигателями, созданными в КБ Исаева и Севрука. По своим параметрам они отличались друг от друга крайне незначительно. Только у Исаева для работы турбонасосного агрегата двигателя использовалось специальное топливо – изопропилнитрат, а у Севрука ТНА работал на компонентах топлива, которые использовались и для самого двигателя, – азотной кислоте и тонке.

Отработка обоих двигателей шла очень сложно. Нам всем хватало и проблем, и неприятностей. И стоит отметить такую характерную деталь. В случае неудач Севрук на различных совещаниях обычно жаловался на Трушина или его подчиненных. Исаев же, наоборот, вину своей организации, а и иногда не только своей, всегда брал на себя. Такая позиция Исаева, безусловно, нравилась Трушину, и Петр Дмитриевич практически всегда становился на его сторону и защищал как мог, на любом уровне.

И вот однажды я приехал в Главное управление на Фрунзенскую набережную, был со мной и Севрук, работу которого для грушинской ракеты военные очень поддерживали. Неожиданно нам в коридоре повстречался Исаев, который только что посетил одного из руководителей ГУМО и получил очередное наставление. В расстроенных чувствах он поздоровался с нами и сказал:

– Все, я решил, что не буду делать двигатель для Трушина. Работ у меня полно, пусть Севрук дальше развивает это направление.

Мы с Севруком конечно обрадовались – становившийся бесконечным конкурс между двигателистами нам всем уже начинал надоедать. Тем более что все можно было решить так мирно. И немедленно мы решили слегка отпраздновать это дело и пошли в ресторан, неподалеку от метро. Здесь даже Севрук, который прежде с трудом соглашался выпить, поддержал нашу компанию. Довольные результатом, мы отправились в Химки, к Трушину. Мы считали, что Трушин должен был обрадоваться, узнав о принятом нами решении. В самом прекрасном настроении мы добрались до приемной Трушина и, не обращая внимания на слова Ольги Михайловны о том, что у него совещание, втроем вошли в кабинет. Кабинет действительно оказался заполнен людьми, но, желая как можно скорее обрадовать Трушина, я громко сказал: „Петр Дмитриевич, конкурс на маршевый двигатель успешно завершен. Исаев отказался от дальнейшей работы, и двигатель будет делать Севрук“. Стоявшие рядом со мной Исаев и Севрук согласно закивали головами.

Вопреки нашим ожиданиям на лице Трушина не отразилось никакой радости, наоборот, оно приняло самое суровое выражение.

– А кто это решил?

– Мы, – ответили мы втроем, практически одновременно.

Трушин каким‑то чутьем понял наше состояние, медленно поднялся из‑за стола, подошел к нам, протянул вперед ладонь и довольно громко, чтобы было слышно всем собравшимся в его кабинете, сказал:

– Рукой поруке хлопают на базаре. А двигатели Исаева и Севрука записаны в постановлении правительства, и только там должно приниматься решение о продолжении или завершении работ, – и показав, что разговор окончен, вернулся к своему столу.

Немного смутившись, мы вышли из кабинета, даже не пытаясь что‑либо возразить. Несколько слов, сказанных Трушиным, мгновенно вернули нас к реальности. Спустя несколько минут молчания Севрук неожиданно сказал Исаеву:

– А ты знаешь, как называют двигатель для этой ракеты твои сотрудники?

– Изделие 711, как же еще?

– Они называют его УНС, что означает „утрем нос Севруку“, – и заразительно засмеялся, наблюдая, как смутился Исаев».

Спустя несколько недель, когда предстояло принимать решение о выполнении очередного этапа работ, для доклада о полученных результатах Грушин направил в министерство, на совещание к заместителю Устинова, Сергею Ивановичу Ветошкину, начальника проектного отдела Кринецкого. Евгений Иванович успешно справился со своей задачей – подготовленные им графики и таблицы ни у кого не оставляли сомнений, что дела идут успешно. И лишь на один из заданных Ветошкиным вопросов Кринецкий ответил так, как он не раз говорил у себя, «на фирме», правда, не в кабинете Грушина. Вопрос был как раз о том, какой маршевый двигатель является более предпочтительным для ракеты – Севрука или Исаева?

– Двигатель Севрука имеет более высокие характеристики, ракета летает с ним лучше.

– Значит, вы предлагаете выбрать его?

– Раз он лучше, то это само собой разумеется.

Кринецкий еще не успел вернуться в Химки, когда Ветошкин позвонил Грушину и, поинтересовавшись ходом испытаний, огорошил неожиданной информацией о мнении его начальника проектного отдела насчет двигателя Севрука. Сразу же по приезде в КБ Грушин вызвал Кринецкого «на разговор», но убедить своего подчиненного в правильности своей ориентации на Исаева он так и не смог.

Предвидя то, что проблемы с конкурсом будут продолжаться и дальше, Грушин пошел на нестандартный шаг – поехал в министерство к Устинову и изложил ему свою вполне четкую позицию. В годы войны в двигательных КБ разрабатывались десятки типов двигателей, но на фронт из них попадали лишь единицы. Не потому, что они были лучше, а потому, что они полностью отвечали требованиям войны, могли выпускаться большими сериями, удачно вписывались в самолеты, быстро осваивались техниками. Да, исаевский двигатель сегодня немного хуже по характеристикам, но ведь у его КБ уже есть опыт длительной доводки, серийного производства, специалистов из КБ Исаева хорошо знают на заводах и готовы сотрудничать, а у Севрука только опытные образцы.

Устинов согласился с Грушиным, и КБ Исаева получило приказ о передаче производства его двигателя для В‑750 на серийный завод в Ленинград в целях обеспечения выполнения программы летных испытаний ракеты. И через несколько месяцев, когда вопрос о выборе двигателя стал предметом рассмотрения комиссии при Совете Министров, Грушин смог в полной мере использовать этот козырь. Как показало время, Грушин оказался прав. В конечном итоге двигатель Исаева вышел на заданные характеристики, был технологичным в серийном производстве и простым в эксплуатации.

* * *

Уже к весне 1955 года в опытном производстве ОКБ‑2 изготовили первые бросковые образцы В‑750, получившие обозначение 1БД и 2БД. Их основным предназначением было изучение и отработка старта ракеты, ее схода с направляющей пусковой установки и последующего отделения от нее ускорителя.

Стартовая масса бросковых вариантов В‑750 составляла около 2 т, и они оснащались ускорителем, узлами его расстыковки с маршевой ступенью и телеметрической аппаратурой. Вместо маршевого ЖРД на них устанавливался его габаритно‑массовый макет, а для достижения максимального подобия со штатной ракетой их топливные баки перед первым пуском были заправлены керосином и хлористым цинком – жидкостями, по своей плотности близкими к используемым штатным компонентам. В последующих бросковых пусках в баки ракеты стали заливать обычную воду: возить в Капустин Яр хлористый цинк для этих целей оказалось слишком накладным.

Первый пуск ракеты В‑750 на полигоне Капустин Яр состоялся 26 апреля 1955 года. Ракета стартовала с неподвижно установленной под углом 45° стрелы пусковой установки. С застопоренными рулями, подняв облако пыли высотой до 10–15 м, и без значительных отклонений в траектории ракета ушла с направляющей. Набрав по окончании работы ускорителя скорость около 520 м/с, ракета через 46 с упала на землю в 12 км от точки старта. И хотя ускоритель в этом пуске все же не отделился, победа была несомненной!

Уже в четвертом пуске, состоявшемся 4 мая 1955 года, ракета выполнила в полете первые программные маневры.

С этого же времени начался поиск наилучшего решения пока еще непривычной для ракетчиков проблемы – как уменьшить воздействие струи ускорителя на стартовую площадку? Конечно, людей рядом со стартующей ракетой не было, однако плотное облако из земли и пыли сразу же после ее старта на десятки метров обволакивало пусковую установку, повисая почти на 3 мин после каждого пуска. Для вертикально стартовавших с бетонированных площадок зенитных ракет системы С‑25 проблем, связанных с подобными облаками, не возникало. Теперь же это требовало принятия мер – в боевых условиях облака сильно демаскировали бы комплекс. Поэтому на пусковой установке и рядом с ней расположили датчики давления, всевозможные рассекатели струи, грунтозащитные листы. И уже в процессе первой серии пусков начали вырабатывать необходимые рекомендации.

Всего серия бросковых пусков «750‑й» состояла из восьми испытаний, закончившихся 1 июня. По их результатам к середине июня был подготовлен отчет, включающий как информацию о положительных моментах, так и 91 замечание к конструкции ракеты и пусковой установки, а также по их удобству в эксплуатации. Одно из замечаний касалось факта, выявленного в первых бросковых пусках и связанного с тем, что испытываемые ракеты не долетали до расчетных точек. Причиной оказалось то, что направляющая стрела пусковой установки при движении по ней двухтонной ракеты сначала проседала, а затем принимала исходное положение. Это почти незаметное глазу движение передавалось ракете, которая, начиная свое движение, «клевала носом» и, сойдя с направляющей, летела не совсем так, как требовалось… Для уменьшения влияния этого эффекта при разработке штатной пусковой установки СМ‑63 в ее направляющую был введен специальный шарнир.

В те годы разработка наземного оборудования в ОКБ‑2 выполнялась в отделе под руководством опытного конструктора Ф. С. Кулешова. Отдел был очень большим, занимавшим почти целый этаж в главном здании КБ, и именно в нем разработали основное оборудование, обеспечивавшее в дальнейшем эксплуатацию В‑750. Как вспоминал Р. Б. Ванников:

«Уже на первых этапах работ над ракетой Трушин потребовал, чтобы в составе оборудования, обслуживающего ракету, не было подъемных кранов. Я был очень удивлен этому решению и однажды спросил Петра Дмитриевича, зачем еще что – то придумывать, когда есть уже готовые передвижные краны? Трушин поразил меня своим ответом: „Краны в войсках будут всегда использоваться для хозяйственных нужд части, а когда они понадобятся для обслуживания ракет, они будут либо уже сломаны, либо находиться где‑нибудь далеко на очередном строительстве“. Поэтому для ракеты В‑750 был предложен очень оригинальный метод заряжания пусковой установки путем перетягивания на нее ракеты с транспортной машины».

Постепенно в ОКБ‑2 продвигалось решение и других вопросов – как поведет себя ракета в момент разделения ступеней, как уменьшить зоны падения ускорителей, как обеспечить наибольшие удобства в последующей эксплуатации ракеты в войсках?

Конечно, с позиций сегодняшнего времени, можно сказать, что при создании В‑750 был допущен принципиальный изъян – для ракеты были применены недопустимые с точки зрения экологии и здоровья стартовой команды токсичные, ядовитые компоненты топлива. Но тогда другого пути не было, и это решение поддерживалось всеми – даже военных устраивало, что при нормальной температуре используемые для ракеты компоненты топлива находились в жидком состоянии и с их длительным хранением не возникало значительных проблем. И лишь с годами обнаружилось, что использование таких компонентов топлива приводило к появлению опасных профессиональных заболеваний у военного обслуживающего персонала, а также местных жителей, проживавших в районах дислокации ракет.

В те дни значительно большее время уделялось другим вопросам. Одним из них был выбор для баков ракеты типа топливозаборника. При взгляде со стороны эта проблема может показаться надуманной. «Вода дырочку найдет» – так во все времена гласила народная мудрость. А что такое жидкое топливо? Та же вода!

Но с зенитными ракетами все оказалось гораздо сложнее. Двигаясь к цели, ракета в любой момент могла оказаться в таком положении, что находившееся в баках топливо просто отбрасывалось от этой «дырочки»‑топливозаборника и двигатель останавливался. Поломали голову над этой задачей в годы войны немцы, занимались ею создатели первых зенитных ракет и у нас. Свое решение предложили и в ОКБ‑2.

Оно выглядело простым и заключалось в установке в баках ракеты своего рода вытянутых сот с небольшими ячейками. Предполагалось, что жидкость в этих сотах будет находиться постоянно, какие бы маневры не совершала ракета. Масса конструкции баков с подобными устройствами получилась небольшой, да и вся конструкция выглядела просто и технологично.

Однако с первых же полетов начались неприятности. Когда баки были еще полными, все шло хорошо. Но как только топливо вырабатывалось более чем наполовину, при первом же интенсивном маневре ракеты двигатель останавливался. Падение, взрыв, исследование оказавшихся на земле остатков ракеты. И так несколько раз.

Шел 1956 год. Подобное поведение ракеты на испытаниях в то время могло оказаться вполне достаточной причиной для закрытия КБ. Помощников в этом деле хватало, в высоких кабинетах уже зазвучали слова типа «не на того поставили, не получаются эти ракетные дела у маевского профессора».

Один из неудачных пусков с «сотами» состоялся прямо на глазах приехавшего на полигон Грушина. Очередное падение ракеты на виду у всего полигона стало для него сильнейшим катализатором, и, вернувшись из Капустина Яра, Грушин придал мощнейший импульс работам по поиску выхода из сложившейся ситуации. Ежедневно в кабинете Грушина проходили совещания по поиску решения этой проблемы. С самого утра все причастные к ее решению специалисты приглашались к Грушину, чтобы участвовать в очень конкретном и жестком разговоре, в процессе которого даже для того, чтобы просто отстоять свою точку зрения, требовалось иметь известное мужество и самообладание. А стиль Грушина предполагал, прежде всего, доскональное изучение множества вариантов – и казавшихся заведомо выигрышными, и тех, которые изначально считались лишенными всякого смысла. При этом темп, с которым велась эта работа, даже для повидавших всякое на своем веку специалистов казался просто невероятным.

Тем не менее через несколько недель на полигоне стартовала ракета, имевшая новую конструкцию топливозаборника следящего типа. И полетела как надо!

Как вспоминал руководитель бригады двигательного отдела ОКБ‑2 Вилен Петрович Исаев:

«К этому заборчику мы приспосабливались, можно сказать, на ходу, со всем нашим умением, да и неумением тоже. Готовясь к первому пуску ракеты с таким заборником, мы столкнулись с тем, что когда ракета находилась на пусковой установке, из‑за земного притяжения трубопровод ложился на стенку бака. А когда требовалось заправить бак, его необходимо было дренировать, чтобы из него вышел воздух. А чтобы воздух вышел, трубопровод надо было приподнять и для выполнения этой операции мы привязали к трубопроводу нитки, которые после заправки должны были раствориться, и начали дренировать. Вместе со мной этим почти цирковым делом занимался Александр Собесский, стоявший у дренажного отверстия бака горючего для того, чтобы подать сигнал о том, что все успешно завершилось. И вот я сижу на ракете, солдаты взяли ее, как лошадь за узды, и начали пошевеливать нитками, чтобы воздух пробулькал и вышел. В общем, крутили, крутили ракету и так увлеклись, что, в конце концов, на Сашу из ракеты полилась безумно вонючая „тонка“, окатившая его с головы до ног».

Урок же от подобных авральных поисков и Грушину, и многим работникам КБ, связанным с разработкой этого узла, запомнился надолго. На последующих ракетах ОКБ‑2, оснащавшихся ЖРД, топливозаборник всегда оказывался в числе приоритетных элементов, внимания которому уделялось более чем достаточно.

* * *

Еще на самых ранних стадиях работы стало ясно, что для В‑750 ко всему прочему предстоит выработать и новые приемы проектирования. Безусловно, представить на бумаге объемное расположение густо «напичканной» внутри отсеков аппаратуры и других агрегатов ракеты, различного рода эксплуатационных разъемов и лючков, узлов стыковки с пусковой установкой и прочего – задача чрезвычайной сложности. Всего этого двухмерные возможности чертежей не позволяли, даже несмотря на вычерчивание ракеты в реальном масштабе с многочисленными поперечными разрезами. Без трехмерного объемного представления о конструкции понять, где необходимо расположить тот или иной элемент конструкции либо аппаратуры ракеты, было просто невозможно.

Решение этой проблемы пришло из авиации: необходим полноразмерный деревянный макет ракеты, в котором все – и двигатели, и рули, и приборы – должны были изготовляться из брусков, реек и фанеры. И к зиме 1956 года такой макет был сделан, а дальше, в соответствии с той же авиационной традицией, в ОКБ‑2 приехала макетная комиссия. Вопреки ожиданиям заказчики весьма строго отнеслись к творению ОКБ‑2. После осмотра макета в сборочном цехе главному конструктору было предъявлено более сотни замечаний.

С большей частью из них Грушин был готов и сам согласиться. Многие и ему ежедневно резали глаз. Не раз из‑за них он вел самые жесткие разговоры со своими подчиненными и отступал лишь тогда, когда понимал, что по‑другому сейчас не сделать. Теперь же, с появлением акта макетной комиссии, эти разговоры должны были переместиться на гораздо более высокий уровень. А это означало, что пройдет месяц, и не один, пока там смогут разобраться и понять правоту Грушина. Но драгоценное время может оказаться упущено.

Грушин не мог допустить подобного развития событий и поступил так, как мог позволить себе только уверенный в своих силах человек. Прежде всего он несколько раз внимательно перечитал акт, составленный макетной комиссией, и, найдя в нем несколько весьма спорных, а то и анекдотических положений, тут же позвонил по «вертушке» одному из знакомых ему по Капустину Яру военных, которому теперь подчинялась и макетная комиссия. Поговорив пару минут на отвлеченные темы, Грушин перешел в атаку:

– Послушай, что это за специалисты у тебя работают? Изучали у нас ракету, написали акт. И вот читаю и глазам своим не верю. Вот, пункт 46‑й – «предусмотреть контроль работоспособности прибора без вскрытия лючка». Чего они хотят, чтобы я этот прибор снаружи ракеты поставил?..

На другом конце провода внимательно выслушали и про это и про другое. Вскоре там были сделаны соответствующие выводы, и больше никаких макетных комиссий изучать ракеты ОКБ‑2 не приезжало. А фраза насчет контроля «без открытия лючков» еще долго кочевала по эскизным проектам новых ракет ОКБ‑2.

* * *

К тому моменту, когда конструкция первых отсеков В‑750 начала прорабатываться в конструкторских подразделениях, на предприятии уже не было сомневающихся в том, что для них необходимо использовать ту самую «ракетную технологию» изготовления, которая первое время еще встречала оппонентов. Грушин был ее самым горячим сторонником, доказывая на всех уровнях – от своего кабинета до кабинета министра – ее необходимость и перспективность. А потому конструкция отсеков и всех других агрегатов ракеты разрабатывалась с учетом применения для ее изготовления самых высокопроизводительных машиностроительных способов крупносерийного производства и самых ходовых материалов – алюминиевых и магниевых сплавов.

Для В‑750 было впервые использовано изготовление топливных баков из горячекатаного алюминиевого сплава АМгЗ. Также на ракете нашли применение крупногабаритные штампованные панели крыльев, штампованные панели ряда отсеков из магниевых сплавов, штампованные плоскости рулей, штампованные шпангоуты и другие детали. Впервые в мировой практике для изготовления топливных баков была внедрена контактная роликовая сварка. В возможностях ее использования для ракет Грушин убедился еще в конце 1940‑х годов, когда знакомился с немецкой ФАУ‑2, для изготовления которой немецкими инженерами было разработано несколько оригинальных сварочных машин.

Установленная Грушиным с первого дня работы жесткая производственная и технологическая дисциплина поддерживалась им на самом высоком уровне. Именно в этом он видел залог качества и надежности будущей ракетной продукции предприятия. Буквально законом стало требование главного конструктора – ракета должна соответствовать утвержденной документации. Этому в значительной мере способствовал пооперационный контроль за всем процессом изготовления отдельных деталей, узлов и окончательной сборкой. В технологическом паспорте сборки ракеты последовательно ставились «автографы» рабочего‑исполнителя, мастера, контрольного мастера и начальника отделения, а в ряде случаев и представителя заказчика. Такой же порядок был установлен и во всех других производственных подразделениях ОКБ. Этому в полной мере способствовал стиль построения производственной документации, создаваемой технологами и стандартизаторами. Они же принимали непосредственное участие и в создании конструкторской документации. Для того чтобы получить их подпись на чертежах, конструкторам требовалось выполнить все требования, изложенные в многотомных руководящих документах. Еще труднее было внести изменения в уже утвержденную документацию. И это была не чья‑то прихоть или каприз. Это был единственно возможный путь к качеству.

После одного из докладов Грушина в министерстве о ходе работ, состоявшемся в сентябре 1955 года, Устинов показал ему только что сделанный перевод статьи, напечатанной в американском журнале «Теле‑Тех энд Электроник Индастриз». Статью «27 заповедей для конструкторов управляемых ракет» написал руководитель работ по надежности Редстоунского арсенала Роберт Льюссер, обобщивший американский опыт первых лет проектирования ракет и их элементов.

Грушин изучил эту статью до последней запятой. Конечно, известные ему еще с институтских времен формулы из теории вероятности оставляли немного места для дискуссий. Например, ракета, состоящая из 100 элементов, каждый из которых имеет общепризнанную по техническим стандартам надежность 99 %, могла иметь в результате полную надежность, оцениваемую лишь 36,5 %. При тысяче элементов (с той же надежностью) полная надежность ракеты могла составить лишь 0,02 %. Те же формулы надежности показывали, что для достижения общей надежности всего лишь 80 % ракетой, состоящей из 4000 элементов (и это далеко не являлось пределом – «Найк‑Аякс» состоял из полутора миллионов элементов), могло бы быть допущено не более одного отказа на 18 тысяч применяемых узлов. Действительно, абсолютная надежность, к которой были устремлены помыслы всех разработчиков ракетной техники, требовала применения новых, гораздо более строгих и ранее неведомых стандартов. В иное время Грушин и сам, базируясь на своем опыте, с удовольствием написал бы нечто подобное, свою «Науку побеждать». Теперь же приходилось прислушиваться к словам, написанным за океаном, и двигать дело вперед.

* * *

Уже с первых месяцев 1954 года большинство работников испытательных служб ОКБ‑2 стали постоянными жителями полигона в Капустином Яре. К тому времени там были созданы относительно сносные бытовые условия, столь необходимые для круглосуточной, весьма ответственной и опасной работы. Добирались же туда, в заволжские степи, в основном на поезде. Большой удачей для испытателей считалось добраться до полигона на двухмоторном тихоходе Ли‑2. Кресел, правда, на борту этого «лайнера» не было – их заменяли длинные металлические скамьи. А поскольку летал Ли‑2 невысоко и болтало его нещадно, большинство из счастливых пассажиров предпочитали на несколько часов полета принять «снотворное» и «завалиться» спать на кучах лежавшего на полу брезента.

Грушину приходилось часто наезжать в эти места. Бытовавшие в те времена правила предписывали главным конструкторам находиться на полигонах в моменты проведения наиболее ответственных испытаний и докладывать о них руководству министерства сразу же после получения результатов.

Инженеры‑испытатели, которым доводилось иметь дело с Грушиным на полигоне, поражались неистощимым запасам его энергии. Все его дневное время уходило на деловые вопросы, на беседы со специалистами. Каждый рабочий день для него кончался не раньше 10–11 вечера, и до этого времени он был способен размышлять, спорить, принимать серьезные решения и устраивать самые нешуточные разносы. Даже на полигоне его деловая и инженерно‑административная страсть не знала границ. А его разносы нередко принимали крайне унизительный характер, и порой спасало только понимание того, что на полигоне идет важная и ответственная работа.

И все же обстановка, которая складывалась в моменты приезда Грушина на полигон, максимально способствовала быстрому принятию решений о всевозможных доработках, внесении необходимых изменений в конструкцию ракеты. Здесь, как ни в одном другом месте, Грушин оказывался рядом с непосредственными исполнителями работ – и опытными специалистами, и новичками, различий между которыми для Грушина не существовало. С первых же дней работы на предприятии новички сталкивались с его абсолютным нежеланием гладить кого‑либо по головке или просто благодарить за хорошо выполненное дело. Единственным критерием в выяснении того, как Грушин относился к тому или иному специалисту, было поручение ему сложного задания. Это означало проявление доверия и уважения и все возможные благодарности.

Один из приездов Грушина на полигон состоялся в апреле 1956 года. Это время для Капустина Яра считается едва ли не лучшим в году, когда пригревает весеннее солнце, разливается море тюльпанов, в небе беспрерывно щебечут птицы, а воздух наполнен такими ароматами сочных степных трав, что ими невозможно надышаться. А кругом, насколько хватает взора, бескрайняя степь с остатками бывших хуторов и фруктовых садов. Именно такую идиллическую картину в те дни должен был нарушить грохот двигателя очередной стартующей ракеты. И однажды, ближе к вечеру, он прокатился по степи. Но сила его оказалась значительно меньше, чем ожидалось, – на этот раз вместо ускорителя ракеты на пусковой установке запустился маршевый двигатель.

Поднять ракету в воздух ему, конечно, не удалось, но с направляющей стрелы она медленно сползла. Находившиеся неподалеку от пусковой установки инженеры и испытатели мгновенно убежали в разные стороны от этой грохочущей ракеты. Предпринять что‑либо было уже невозможно. Так и ползала ракета по земле положенные ей десятки секунд, до тех пор, пока не кончилось топливо, пропахав за это время своими крыльями несколько десятков метров степной земли.

Грушин, находившийся в сотне метров от пусковой площадки и наблюдавший за земным путем ракеты, был вне себя от ярости. Это качество в полной мере проявлялось в нем лишь тогда, когда он сталкивался с допущенными кем‑то ошибками или неточностями. И следовавшие за этим четкие и уверенные указания всегда сочетались с самыми резкими оценками, дававшимися зачастую при значительном стечении «народа». Правда, если все шло хорошо, что, впрочем, также бывало нечасто, Грушин старался не замечать участников работы, проявляя к ним видимое безразличие. И подобную твердость человека, не склонного к лирике, ощущали на себе не только сотрудники и смежники, но и вышестоящее руководство, относившееся к Грушину как к человеку предельно жесткому и бескомпромиссному.

На этот раз Грушин не стал сразу распекать испытателей и медленно направился к домику руководства полигона. И лишь поздним вечером он вернулся в финский домик, в котором жили на полигоне специалисты ОКБ‑2. Здесь уже спали усталые и не чуявшие под собой ног испытатели, конструкторы и теоретики, прозанимавшиеся со строптивой ракетой весь остаток дня и вечер. Как пришел Грушин, они, конечно, не слышали, и хотя в его душе все еще бушевало, а виновник происшедшей с ракетой аварии находился в этом доме, он, сняв ботинки на пороге, прошел на цыпочках в свою комнату и тихо закрыл дверь. «Разбор полетов» состоялся только утром, когда все пришли в себя от перенесенного накануне стресса.

Глава 11. Набирая высоту

В среду, 4 июля 1956 года, на приеме в американском посольстве по случаю 180‑летия независимости США Никита Хрущев был преисполнен оптимизма. Еще бы – лишь несколько дней назад из Москвы отбыла делегация американских военных во главе с начальником штаба ВВС США Н. Туайнингом, которые посетили несколько авиационных заводов, военных училищ, посмотрели авиационный парад в Тушино. Казалось, что «холодная» война наконец‑то собирается смениться оттепелью. Но для работников американского посольства Хрущев в тот день был не просто главой советского руководства. Десятки глаз устремились на него и по другой причине – все надеялись увидеть его реакцию на первые полеты над СССР новейшего высотного разведчика. Однако, по их мнению, ничем подобным Хрущев озабочен не был.

Действительно, 4 июля радиолокаторам советской системы ПВО удалось неоднократно зафиксировать полет над страной «неопознанного летающего объекта». Но идентифицировать его не удалось. Объект не был похож ни на один из известных ранее самолетов‑нарушителей, ни на воздушный шар. Он двигался на высоте около 20 км и обладал странной способностью «проваливаться», исчезать с экранов радиолокаторов, а потом опять появляться. Недоумение вызывала и его скорость, которая доходила иногда до скорости полета птицы. Специалисты, к которым немедленно обратились за помощью, разводили руками, выдвигали версии о неизвестном природном явлении. Но буквально на следующий день все повторилось вновь: на 20‑километровой высоте объект пролетел над центральными районами страны, зависал, делал развороты…

Сомнений после этого полета не оставалось: в небе новое слово авиационной техники. Чьей? Конечно, никому, кроме американцев, подобное чудо принадлежать не могло. Им без лишнего шума и направил советский МИД соответствующую ноту протеста, в которой нарушителем воздушных границ страны был назван двухмоторный американский самолет. 12 июля СССР обратился в Совет Безопасности ООН с заявлением о нарушении своего суверенитета. Но реакция американцев была классической – знать не знаем, ведать не ведаем ваших проблем.

Первое время по «невидимке» еще пытались открывать огонь из пушек. Радиолокаторам, показывавшим высоту цели более 20 км, в те годы, конечно, доверяли. Но уж больно фантастической казалась эта цифра, а вдруг именно в этот раз они выдавали ошибку? В результате снаряды разрывались, не долетая и до 14‑километровой высоты, а их осколки, разлетаясь на большой территории, пугали случайных свидетелей.

С истребителями‑перехватчиками получилось почти то же самое. Едва начавший поступать на вооружение авиации ПВО МиГ‑19 уверенно летал на высотах до 15,5 км. Выше его можно было забросить только на несколько десятков секунд, за счет набора высоты после предварительного разгона до сверхзвуковой скорости. С помощью именно такого маневра одному из летчиков и довелось впервые увидеть самолет‑нарушитель. На земле он немедленно доложил, что видел самолет крестообразной формы, с длинными крыльями и небольшим стабилизатором.

Сомнений сообщение летчика вызвало более чем достаточно. С летчиком потом неоднократно беседовали, в том числе и члены специально созданной комиссии, возглавляемой командующим истребительной авиации ПВО Е. Я. Савицким. Впрочем, возможности советской ПВО проверяли не только зарубежные самолеты, действовавшие по строго разработанному плану, но и свои…

* * *

Разрабатывая планы нанесения «первого удара» по Советскому Союзу, Америка ни на что другое не затрачивала столько усилий, сколько на организацию стратегической разведки. В первую очередь под этим подразумевалось создание надежных средств обнаружения и слежения за советскими баллистическими ракетами дальнего действия.

Проект «Акватон», результатом которого и стали полеты над СССР высотных самолетов‑разведчиков, появился во многом благодаря работе ракетного испытательного полигона в Капустином Яре. Зарубежные туристы, которые пролетали в тех местах на гражданских самолетах, ухитрялись даже делать фотографии. А в конце 1954 года в окрестностях Капустина Яра ими был перехвачен ряд сигналов, схожих с телеметрией ракетных запусков. Начавшиеся через несколько месяцев радиоперехваты из Турции подтвердили, что это действительно сигналы телеметрии. ЦРУ немедленно поставило получение фотографий полигона в наивысший приоритет. Однако возможности американских самолетов для решения этой задачи были недостаточны.

И осенью 1954 года Эйзенхауэр санкционировал создание нового самолета, который получил секретное обозначение «Идеалист» и несекретное – U‑2. Незадолго до этого в руководстве корпорации «Локхид» появилась новая фигура – вице‑президент Э. Кусада, бывший до этого одним из руководителей военной разведки США. Сразу же с его приходом фирма получила срочный и весьма выгодный заказ на строительство нового разведывательного самолета. Впрочем, самолет, как две капли воды похожий на будущий U‑2, на фирме «Локхид» уже был разработан одним из ведущих конструкторов Кларенсом Джонсоном.

Он назывался CL‑282 и представлял собой некий гибрид длиннокрылого планера и одноместного сверхзвукового истребителя «Старфайтер», и для использования в качестве разведчика его оставалось только оснастить соответствующей аппаратурой. Но «вживить» сложнейшую электронику в готовый самолет оказалось непросто, потребовался новый самолет, буквально вылепленный вокруг фотоаппаратов и всевозможных датчиков. К тому же повышенная секретность, которая окружала всю эту аппаратуру, требовала и соответствующих подходов к конструированию.

Почти все специалисты, причастные к проекту U‑2, прошли соответствующую проверку. Непосредственное выполнение программы разработки и строительства требуемого количества самолетов было возложено на специальную координационную группу, возглавляемую заместителем директора ЦРУ Р. Бисселом.

U‑2 довелось оставить заметный след не только в мировой политике, но и в мировой авиации. Оригинальность его конструкции и высокие технические возможности впоследствии выдвинули его в ряд наиболее известных самолетов в мире. Его главное достоинство – способность достигать высот более 20 км, где он в то время был недосягаем для истребителей‑перехватчиков и зенитных орудий. Герметичная кабина летчика обеспечивала многочасовой полет в стратосфере. Специальная эмаль черного цвета, которой был покрыт корпус самолета, снижала его радиолокационную заметность. Но центральным элементом конструкции U‑2 стал специальный турбореактивный двигатель «Пратт и Уитни» J‑57C, позволявший самолету летать на больших высотах. Диапазон летных возможностей самолета с этим двигателем был чрезвычайно широк – от планирующего полета на 20‑километровой высоте с выключенным двигателем до набора этой высоты в считанные минуты.

Первый U‑2 строился быстро. Ежедневно с заводского аэродрома фирмы «Локхид», расположенном в калифорнийском городке Вербанк, взлетал небольшой пассажирский самолет, в котором на работу на засекреченную базу отправлялись К. Джонсон и его сотрудники. В то время это место охранялось не менее строго, чем атомный центр в Лос‑Аламосе. Чтобы максимально ускорить создание самолета, специалисты зачастую оставались на этой базе ночевать.

Первый полет на новом самолете совершил 1 августа 1955 года летчик‑испытатель фирмы «Локхид» Тони Вьер. Вскоре началась подготовка к проведению разведывательных полетов, и к 31 марта 1956 года U‑2 налетали над Америкой 1042 ч 33 мин, продемонстрировав способность достигать высоты более 20 км. Первые же фотографии, сделанные с U‑2, показали Эйзенхауэру. В их числе были фотографии Сан‑Диего и одной из его любимых площадок для гольфа. При этом американскому президенту сообщили, что операторы РЛС были предупреждены о полетах над страной странного самолета. Однако ничего обнаружить они не смогли, что позволило Эйзенхауэру со временем сказать, что при существующих характеристиках радиолокаторов и неспособности истребителей действовать на таких высотах разведывательные миссии U‑2 будут проходить в относительной безопасности.

Первоначально ЦРУ заказало 20 самолетов. Для их использования создали специальное подразделение «10–10», пилоты которого весной 1956 года приступили к полетам.

Одновременно ЦРУ начало кампанию дезинформации, призванную успокоить всех, кому случайно удалось или увидеть U‑2, или что‑либо услышать о нем.

В конце апреля 1956 года Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (NASA) опубликовало сообщение о разработке нового типа самолета «Локхид U‑2», предназначенного для исследования воздушных течений и метеорологических условий. В мае появилось сообщение, что U‑2 «удалось сфотографировать ураган над Карибским морем». Затем последовало сообщение о расширении программы изучения погоды в Европе. Это должно было окончательно убедить всех, что работы по созданию новой модели самолета никакого отношения ни к Пентагону, ни тем более к ЦРУ не имеют. Конечно, искушенным в чтении подобных сообщений специалистам бросались в глаза и отрывочность приводимых о самолете сведений, и отсутствие каких‑либо фотографий. На NASA это было не похоже…

Первые полеты «метеорологической научной лаборатории» U‑2 проходили над Южной Америкой, Австралией, Малой Азией. В реальности же шла учеба и для пилотов этого весьма непростого в управлении самолета, и для обработчиков получаемой информации.

Во время полетов, как сразу же отметили воздушные диспетчеры «изучавшихся» стран, пилоты U‑2 отличались крайней неразговорчивостью – они ни под какими предлогами не желали выходить с «землей» на связь. И, конечно же, все помыслы «исследователей» были устремлены на Советский Союз, небо которого должно было стать ареной для проведения не имевшей аналогов разведывательной операции под кодовым названием «Перелет».

Первые U‑2, предназначавшиеся для полетов над СССР, направили на авиабазу Лейкенхит, в Англии, откуда 21 мая 1956 года был совершен первый полет. Однако из‑за неудач английских разведчиков во время состоявшегося в апреле того года визита Н. С. Хрущева в Англию британское правительство сочло неразумным давать разрешение полетов над СССР со своей территории. В результате U‑2 пришлось перебазироваться в западногерманский Висбаден и турецкий Инджирлик.

Еще весной 1956 года США официально заявили, что на базе Инджирлик, расположенной неподалеку от турецкого города Адан, будет дислоцироваться эскадрилья NASA, занимающаяся изучением в этих местах погодных условий. Этот аэродром был к тому времени уже хорошо известен как одна из американских военно‑воздушных баз. А потому и сообщение о базировании здесь очередной группы американских самолетов не являлось чем‑либо из ряда вон выходящим.

Вскоре с соблюдением максимальных мер секретности появились «научно‑исследовательские» самолеты, а затем и их пилоты, отличавшиеся чрезвычайно высоким уровнем летной подготовки. В начале лета U‑2 начали по ночам подниматься в воздух и приземляться под утро. Ореол таинственности вокруг этих полетов только усиливался невероятной по тем временам, почти «космической» подготовкой летчиков.

Обычно их работа продолжалась 12–13 ч. В это время входили предполетный инструктаж, облачение в специальный высотный костюм, составление послеполетного отчета и сам полет продолжительностью 6–8 ч. Перед вылетом летчик длительное время дышал чистым кислородом, а после приземления ему полагался суточный отдых.

Впрочем, подобные полеты на U‑2 были крайне сложны физически даже для специально подготовленных летчиков. Находясь на почти космической высоте и не имея возможности вести какие‑либо радиопереговоры с центром, пилоты испытывали не только угнетающее чувство одиночества. В своем гермошлеме и высотном костюме они в течение долгих часов полета не могли ни есть, ни пить.

Проблемы с U‑2 начинались с самого взлета. Самолет был оборудован двухколесным шасси велосипедного типа со вспомогательными стойками под крылом. Эти стойки должны были отделяться при взлете при помощи специального троса. Конец троса держал техник, которому приходилось пробегать десяток‑другой метров за взлетающим U‑2 и в нужный момент выдергивать трос, после чего крыльевая стойка падала на землю. С противоположной стороны другой техник должен был делать то же самое, затем U‑2, набрав необходимую скорость, благополучно взлетал. Конечно, это благополучие в полном смысле находилось в руках согласованно действовавших техников.

Непростой была и посадка. Приземляться приходилось почти по‑планерному, причем любой неожиданный порыв ветра для самолета и летчика мог оказаться гибельным. Да и при успешном касании земли летчик должен был балансировать рулями до полной потери скорости. В противном случае при касании крылом посадочной полосы самолет тут же выкатывался за ее пределы и получал повреждения. По этой причине была потеряна половина из построенных U‑2. Впрочем, об этих проблемах пилот U‑2 Роберт Раскин рассказал лишь в 1977 году.

Первый разведывательный полет U‑2 над Европой состоялся 20 июня 1956 года, когда его пилот Карл Оверстрит пролетел над Варшавой и Берлином. Вскоре Биссел получил санкцию Эйзенхауэра на пять полетов над СССР в ближайшие десять дней. 4 июля первым пролетевшим над СССР пилотом стал Харви Стокман, его маршрут пролегал через Берлин, Польшу, Минск, Вильнюс, Каунас, Калининград, Ленинград и через Прибалтику обратно в Висбаден. Продолжительность полета составила 8 ч 45 мин. 5 и 9 июля было совершено еще четыре полета. Один из U‑2, который пилотировал Кармен Вито, 5 июля прошел по маршруту Краков – Киев – Минск – Москва – Ленинград‑Прибалтика. На отснятой им фотопленке, отправленной в ЦРУ, были видны районы Москвы и Ленинграда, промышленные районы вокруг этих городов, контуры военных производств, пусковых площадок ракет и самолетных ангаров.

Впрочем, дипломатическая нота, направленная советским правительством США 11 июля, все‑таки оказалась действенной – полеты на несколько месяцев прекратились и возобновились лишь в конце 1956 года, когда подразделение U‑2 появилось в Японии, на американской базе Асуги. Дополнительные базы для U‑2 создали в Пакистане – Лахоре и Пешаваре. Совершавшие полеты из этих мест U‑2 сделали самое существенное открытие для специалистов ЦРУ, обнаружив полигон Тюратам, тот, что вскоре назовут Байконуром.

Как вспоминал Р. Биссел:

«В одном из полетов пилот самостоятельно изменил маршрут своего самолета, когда, пролетая над Туркестаном, он заметил вдали нечто, показавшееся интересным, и свернул к тюратамской пусковой площадке, и в отличие от всех остальных целей, которые мы исследовали в то время, мы даже не догадывались о ее существовании. А он вернулся с чудеснейшими фотоснимками этого места, и через пять дней фотоинтерпретаторы сумели построить картонную модель всего тюратамского полигона – дороги, железнодорожные пути, пути снабжения и все прочее».

Другим важным аспектом программы U‑2 являлся сбор продуктов ядерной реакции. В 1958 году один из U‑2 неоднократно взлетал из норвежского Буде, контролируя ядерные испытания, проводившиеся на Новой Земле, а другой вылетал из Асуги, исследуя воздушные потоки, двигавшиеся из района Семипалатинска. С аналогичными целями U‑2 летали в те годы над французским ядерным полигоном в Сахаре и израильским ядерным центром в Димоне. В марте 1958 года один из израильских летчиков даже вылетел на перехват неизвестного высотного самолета, но его, как и советских летчиков, постигла неудача.

Полеты U‑2 резко расширили возможности командования США по сбору разведывательной информации. Для формулирования задач каждого полета был сформирован специальный комитет, в состав которого вошли специалисты ЦРУ, представители командования всех видов вооруженных сил США и государственного департамента. Как потом отмечал один из членов этого комитета:

«U‑2 доставлял нам жизненно важную информацию о советских аэродромах, самолетах, ракетных установках, испытательных полигонах, подводных лодках, предприятиях атомной промышленности – всего того, что было недоступно никаким другим средствам».

* * *

Летом 1956 года, спустя несколько недель после первых полетов над СССР сверхвысотных самолетов, руководство Генерального штаба приняло решение о проведении соответствующей проверки ПВО страны и эффективности защиты Москвы. Как вспоминал летчик‑испытатель НИИ ВВС А. К. Стариков:

«С этой целью было решено поднять в воздух на максимально возможную высоту один из самых современных бомбардировщиков и имитировать налет на Москву. Был выбран Ту‑16, практический потолок которого, полученный при испытаниях, не превышал 13 200 м. Для увеличения высоты полета с самолета было снято все, без чего можно было обойтись в данном полете, даже радист и кормовой стрелок. Заправка топлива минимальная. Разработчики двигателей дали разрешение работать на боевом режиме непрерывно, с постепенным увеличением тяги от 30 минут до одного часа, и затем продолжать полет в течение полутора часов.

Пробные полеты выполнялись днем, и в одном из них была достигнута высота 15 768 м.

Полеты к Москве проводились с аэродрома Энгельс ночью. Ими руководил лично командующий Дальней авиацией маршал авиации В. А. Судец.

Первый „налет“ на Москву был сделан 21 августа. В ходе его после набора высоты около 11 км над Энгельсом и Саратовом самолет лег курсом на Москву. После пролета Тамбова высота составляла около 15 000 м, мы увидели значительно ниже и чуть сзади пару истребителей. И все. На границе Москвы разворачиваемся курсом на Энгельс – и вновь никакого сопротивления.

Мы идем без радиосвязи, с выключенной системой опознавания. Все это должно насторожить систему ПВО. Но 22‑го августа в полночь мы вновь взлетаем, по той же заданной программе набираем высоту. Курс вновь на Москву, опознавание не включено, радиосвязь не ведем. Ночь ясная, видимость отличная. Перед Рязанью высотомер показывает 16 300 м. Высота для нас непривычная. Ожидаем в любую минуту атаки поднятых на перехват истребителей и, как следствие, выполнения их команд с возможным производством посадки по их принуждению на незнакомом аэродроме. Мы знали, что истребители на перехват поднимаются с боезапасом, изготовленным для немедленного применения. Все это накладывало определенный настрой на экипаж в данном полете.

И вновь все спокойно. Разворот над Москвой и посадка в Чкаловском…»

Незадолго до этой проверки, в июле 1956 года, создателям новейших авиационных и ракетных систем довелось пережить несколько не самых приятных часов на совещании у Хрущева, состоявшемся после первых полетов высотной «невидимки». Хрущев, прежде всего, хотел знать – что летало над страной и есть ли возможность у советской ПВО приземлить это «явление»?

Но 20‑километровая высота была для авиации еще за границей понимания. Залететь туда на несколько секунд или минут – это одно дело, но находиться там часами… Обоснованными казались и претензии к радиолокаторам, с помощью которых эти полеты были зафиксированы, – у большинства из них точность определения высоты цели была совершенно недостаточной, ошибки составляли километры! Примерно таким было мнение многих авиационных руководителей. Но с требованием повышения высотности разрабатываемых в своих КБ самолетов и ракет они с энтузиазмом согласились. И в течение августа 1956 года появилась целая вереница постановлений, основным пунктом которых стала необходимость увеличения высоты применения истребителей‑перехватчиков и ракет до 20–25 км.

Коснулись эти мероприятия и разрабатываемой С‑75. В начале августа 1956 года на совещании у министра оборонной промышленности Д. Ф. Устинова были обсуждены возможные экстренные меры по ускорению создания передвижных средств ПВО. В их числе предлагалось всемерное форсирование работ в КБ‑1 и ОКБ‑2 по созданию средств С‑75, рассмотрение возможности размещения средств системы С‑25 на железнодорожных платформах. Впрочем, последнее предложение лишь на первый взгляд позволяло создать ракетный заслон на любом направлении. Фактически же оно означало создание почти «с нуля» третьего типа ЗРК, отличного как от С‑25, так и от С‑75.

В итоге обсуждения было принято предложение А. А. Расплетина о скорейшем внедрении в производство упрощенного варианта С‑75 – СА‑75, использующего освоенные промышленностью электровакуумные приборы, без аппаратуры селекции движущихся целей и электронного выстрела. 5 августа 1956 года принятое решение было утверждено Советом Министров, и в соответствии с ним опытный образец СА‑75 предстояло подготовить к совместным испытаниям в апреле 1957 года.

Еще в конце 1955 года созданный с использованием электровакуумных приборов опытный вариант подвижной станции наведения ракет 10‑сантиметрового диапазона был смонтирован на радиотехническом полигоне у подмосковного дачного поселка Кратово. В течение января – апреля 1956 года с ним были проведены отладочные и экспериментальные работы, и в мае приняли решение о его отправке в Капустин Яр для проведения автономных испытаний ракеты, отработки замкнутого контура наведения на цель и предварительной оценки эффективности поражения цели.

В начале осени на полигоне опытный образец СА‑75 был подготовлен к проведению испытаний в замкнутом контуре наведения с наведением ракет на воздушные мишени. Для того чтобы обеспечить их выполнение, было принято решение об их совмещении с испытаниями, выполнявшимися в рамках совершенствования системы С‑25.

Первую попытку использования опытных средств СА‑75 для поражения воздушных целей предприняли 5 октября 1956 года. В этот день по реактивному самолету‑мишени Ил‑28 были выпущены три ракеты В‑300, управляемые полигонными средствами системы С‑25, и одна В‑750, управляемая опытным образцом СА‑75. Однако ни одной из четырех ракет цель поразить не удалось, и ее сбили сопровождавшие истребители. 25 декабря попытку повторили. На этот раз мишень Ил‑28 была обстреляна двумя ракетами В‑300 и одной В‑750. Но Ил‑28 поразила вторая из стартовавших В‑300.

Успех пришел к В‑750 только 16 января 1957 года во время выполнения генеральной репетиции намеченного на январь этого года испытания системы С‑25 по обстрелу воздушной мишени ракетой В‑300, оснащенной специальным зарядом. В этой репетиции были задействованы восемь самолетов Ту‑16, сбрасывавших на парашютах специальные контейнеры с аппаратурой, а также два самолета‑мишени Ил‑28. Первой по одному из Ил‑28 выпустили ракету В‑300, после чего разрешили пуск по мишени ракеты В‑750, для которой это был 80‑й пуск со времени начала испытаний. И «750‑я» цель поразила!

Той же зимой В‑750 впервые показали руководству страны на подмосковном полигоне. Как вспоминал работник сборочного цеха Геннадий Федорович Захаров:

«Задание было очень ответственным и включало в себя показ основных процессов по перекладке ракеты с ТЗМ – транспортно – заряжающей машины – на пусковую установку и подготовки ракеты к пуску. Поэтому мы готовились тщательно. Сроки были жесткие. Работали по 10–12 часов в сутки без выходных, несколько раз приходил посмотреть на нашу работу Петр Дмитриевич.

Подготовленное изделие установили на ТЗМ, поставили дуги, маскирующие его контуры, накрыли специально сшитым чехлом. Лямки чехла закрепили на крючья у бортов автомашины и стали ждать „добро“ на выезд, чтобы соблюсти все требования по секретности. Ждать пришлось долго. Выехали в первом часу ночи. Было ужасно холодно и очень ветрено. Я сидел в кабине ТЗМ и отчетливо слышал, как хлопает от ветра брезент. „Только бы лямки не оторвало, а то раскроет изделие, – подумал я тогда, – хорошо, что захватили инструмент и контровочную проволоку, на всякий случай“.

Из Химок по Ленинградскому шоссе доехали благополучно до площади Маяковского, повернули направо на Садовое кольцо, и тут ветер задул с такой силой, словно в гигантскую трубу. Брезентовый чехол, как огромный парус, начал бешено хлопать. Какое‑то нехорошее предчувствие охватило меня. Нашу машину сопровождал специальный уполномоченный на „газике“. Как только мы стали проезжать мимо здания американского посольства, „газик“ вдруг вырвался вперед, поравнялся с нашей автомашиной. Представитель отчаянно замахал руками, требуя остановиться. Шофер моей машины начал тормозить. Мгновенно я понял, что случилось. Мурашки пробежали по спине: „Изделие раскрылось!“

– Гони, – крикнул я водителю, – гони быстрее, не останавливайся! И мы помчались. Проехав метров восемьсот, остановились обе машины. Представитель обрушил на меня несусветные ругательства.

– Вы что, хотели, чтобы нас американцы сфотографировали? – огрызнулся я. – А потом бы мы с вами оказались в Магадане?!

Он посмотрел на меня свирепо, но ничего не сказал, видимо, все понял. Как выяснилось, ничего страшного не произошло. Оторвались две лямки, и закинуло угол брезента. Увидеть что‑либо было нельзя, но нервы мы себе „пощекотали“! Быстро проколов дырки в брезенте, мы закрепили его проволокой и тронулись в путь. Когда приехали на место и сдали под охрану „свое хозяйство“, уполномоченный представитель подошел ко мне и, похлопав по плечу, сказал:

– А ты молодец все‑таки, правильно сделал! „Слава богу, – подумал я, – дошло наконец“.

На другой день мы активно приступили к подготовке нашей ракеты для показа. Утром из военной части подъехали 7 или 8 автомашин с телескопическими подъемниками. Задними бортами их поставили вокруг ракеты и пусковой установки, прицепили к подъемникам маскировочную сетку и по команде офицера одновременно подняли. Образовался как бы шатер без крыши. Недалеко от нашего входа поставили караул. В бункере, что находился в ста метрах от нас, тоже начались приготовления: повесили белые с напуском шторы, как в перворазрядном ресторане, на полу сменили ковровые дорожки. Солдаты расчистили ведущую к нам и бункеру широкую дорогу. По фанерному шаблону, сбитому из четырех листов, с прорезанными в нем квадратными отверстиями посыпали дорогу песком. Получилась красивая „шахматная“ дорога, по которой должны были проехать ожидаемые гости. Не раз снег и поземка портили всю картину на дороге, и снова солдаты ее восстанавливали.

В кабину одной автомашины мы поместили пульт управления с пусковой установкой, и один из наших специалистов решил „блеснуть“. Когда генералы подошли к пусковой установке, он включил пульт, но не совместил нули и… ракета вдруг метнулась в их сторону, бугель щелкнул в направляющей. Генералы испуганно шарахнулись в сторону, переглянулись и рассмеялись. После их посещения наступили томительные дни ожидания. В конце второй недели на объекте забегали: едут! Первым приехал Петр Дмитриевич, следом Маршалы Советского Союза: С. С. Бирюзов, А. А. Гречко, И. С. Конев, К. К. Рокоссовский, С. К. Тимошенко, С. М. Буденный, Р. Я. Малиновский, А. И. Еременко, адмирал флота С. Г. Горшков… Пока наш представитель докладывал о технических данных комплекса, мы с интересом разглядывали наших прославленных маршалов. Трижды Герой Советского Союза С. М. Буденный находился рядом с нами. Трушин скромно стоял в сторонке. Наконец Бирюзов спросил:

– А где же главный конструктор? Петр Дмитриевич подошел к ним…

После демонстрации комплекса, которая прошла весьма успешно, первая группа уехала. Затем пошли генералы армий, командующие военными округами, руководители Генштаба. Всего приехало около 120 автомашин генералитета. Должны были появиться Н. С. Хрущев и Г. К. Жуков, но в это время они принимали какую‑то иностранную делегацию и не приехали».

Вскоре было принято решение, что для обеспечения ускоренного оснащения войск новой зенитно‑ракетной техникой промышленность должна была выпустить в течение 1957 года наземные средства для комплектования 40 комплексов СА‑75 и 1200 ракет В‑750. Это необходимо было выполнить еще до официального принятия СА‑75 на вооружение… Но именно этого требовала складывавшаяся в те годы обстановка.

Из оперативной информации:

В 1955 году в американском штате Луизиана были проведены учения „Сейдж Браги“, во время которых были условно использованы 275‑ядерных боеприпасов мощностью от 2 до 40 килотонн. В том же году состоялись учения „Карт Бланш“, в ходе которых в Западной Европе было условно использовано 335‑ядерных боеприпасов. Величина возможных потерь оценивалась в 1,5–1,7 миллиона убитых и 3,5 миллиона раненых.

В январе 1956 года США и Англия пришли к соглашению об увеличении ракетного полигона в Карибском море до острова Сент‑Люсия. Этого требовали условия испытаний межконтинентальной крылатой ракеты „Снарк“. Спустя несколько месяцев соглашение было вновь пересмотрено – дальность вновь потребовалось увеличить. Англичане согласились и на этот раз: испытательная трасса была продлена до острова Ассенсион, составив 4800 километров.

21 мая 1956 года с бомбардировщика Б‑52 была сброшена первая водородная бомба.

В ноябре 1956 года состоялся перелет бомбардировщика Б‑52, который, выполнив в полете несколько дозаправок, пролетел 27 тысяч километров.

В январе 1957 года группой из трех самолетов Б‑52 был осуществлен перелет на дальность 37 тысяч километров».

«75‑я» система становилась необходима стране, в полном смысле слова, как воздух. И Грушин со своим коллективом делал все, чтобы ускорить работы по В‑750.

* * *

Путь Владимира Васильевича Коляскина в ракетную технику не отличался оригинальностью. Он родился 9 июля 1931 года в Москве в семье одного из ближайших помощников Анастаса Ивановича Микояна, а затем – Алексея Николаевича Косыгина. Василий Михайлович занимался вопросами строительства хлебозаводов и других объектов пищевой промышленности в Москве и Подмосковье и входил в число достойнейших людей своего времени, тех, кто не разменивался на политические интриги и беззаветно служил делу и своей стране. Эти качества ему удалось воспитать и в своем сыне. Детство Владимира прошло в знаменитом московском «доме на набережной», с которым была связана биография живших в то время десятков выдающихся людей страны. И многие из них были для него соседями, с чьими детьми он играл в футбол, катался на велосипеде, бегал в кино. Окончив школу, Владимир Коляскин поступил в МВТУ, и его дальнейшая судьба оказалась связанной с ОКБ‑2, куда он пришел на работу молодым специалистом в 1955 году.

Уже летом того года Коляскин поехал в свою первую командировку в Капустин Яр, где и началась его деятельность в ракетной технике – три‑четыре месяца на полигоне, две недели дома. И именно там, на полигоне, проявились его серьезная инженерная подготовка, знания, талант организатора.

Впервые оценить способности Владимира Коляскина Грушину довелось осенью 1957 года, когда при испытаниях В‑750 в замкнутом контуре управления несколько пусков подряд оказались неудачными. Причем обстоятельства аварий были похожи. В каждом пуске телеметрия выдавала отказ различных элементов ракеты в один и тот же момент времени. При этом, что самое странное, в каждом пуске фиксировался отказ различных систем. Разобраться же, что происходило в этих пусках с аппаратурой, было крайне сложно – при падении ракеты электронные блоки разрушались буквально до атомов.

Как вспоминал о тех «критических» для Грушина и ОКБ‑2 днях Р. Б. Ванников:

«Испытания пришлось остановить, а на полигон с самыми серьезными намерениями прилетели министр Д. Ф. Устинов и его заместитель К. Н. Руднев. Обстановка тогда была чрезвычайно накалена, многие недоброжелатели начали поговаривать о необходимости замены главного конструктора ракеты. Вновь поднялся вопрос о том, что Трушиным был принципиально неправильно сделан выбор аэродинамической схемы ракеты, начались воспоминания о „сотовых“ заборниках. По начальственным ушам, с намеком на Грушина, была пущена „байка“ о том, что главный конструктор может стать профессором, но профессор главным конструктором – никогда. В один из тех непростых дней я, заехав в КБ‑1, встретил С. М. Владимирского, бывшего тогда заместителем министра, и он мне сказал, что дело идет к тому, что грушинская разработка будет закрыта. Еще через некоторое время меня вызвал зам. начальника 4 ГУМО Н. Ф. Червяков и предложил мне написать письмо в ЦК от военного представительства ОКБ‑2, что, по нашему мнению, разработка В‑750 зашла в тупик и ее следует прекратить».

В те дни Грушин буквально обосновался на полигоне, и, как мгновенно смекнули испытатели, цена последних неудач с ракетой могла оказаться для него неимоверно высокой. Усилия в поисках причины аварий многократно возросли. С раннего утра и до позднего вечера инженеры и испытатели мотались по степи, копаясь в обгоревших обломках ракет. Классическая формула поисков отказов – «что изменили?», тоже ничего не могла прояснить, сколько ни пытались испытатели разобраться с чертежами. Те же провода, элементы аппаратуры, приводы… И однажды, скорее случайно, чем осознанно, Коляскину пришла в голову спасительная мысль – ведь в маршевом двигателе ракеты незадолго до этого был заменен датчик, измерявший давление в камере сгорания! В работоспособности этого, никогда прежде не подводившего прибора никто не сомневался. Его показания во всех аварийных полетах были в пределах допуска. Но, загоревшись этой идеей, Коляскин немедленно поехал в степь, к ближайшей из упавших ракет. Его цель была проста: найти датчик и убедиться, что он работал штатно. И у первого же найденного датчика он обнаружил отверстие, проделанное горячими газами двигателя! Картина отказов прояснилась моментально – раскаленные газы, прорвавшиеся через датчик, прожигали находившиеся рядом провода и аппаратура ракеты выходила из строя.

Уже через час сияющий Коляскин продемонстрировал свою драгоценную находку Грушину Конечно, Коляскин прекрасно знал любимую пословицу Грушина насчет того, что яйца курицу учить вздумали, но на этот раз тот крепко пожал ему руку, и на долгие годы спутником Коляскина стала фраза, произнесенная в тот момент Грушиным: «Ты – думающий инженер». Подобные оценки Грушин давал в исключительных случаях, и доставались они немногим. И, конечно, Грушин не оставил дальнейшую судьбу Коляскина без своего внимания. Уже через несколько месяцев жизнь Коляскина стала все сильней напоминать ступени, по которым поднимаются на все большую высоту, – ведущий конструктор, главный конструктор филиала ОКБ‑2, заместитель главного конструктора. В этой последней должности он проработал рука об руку с Грушиным почти двадцать три года.

* * *

В начале 1950‑х годов большинство как гражданских, так и военных специалистов еще относились к ракетному оружию весьма скептически. И в эти годы многое зависело как от тех, кто непосредственно принимал участие в работах по созданию ракет, так и от тех, кто по долгу службы был обязан их испытывать и принимать на вооружение, – работников военных представительств и полигонов. Можно сказать, что в этом нашей зенитной ракетной технике удивительно повезло, потому что у ее истоков оказался такой всесторонне одаренный человек, как Павел Николаевич Кулешов.

Прошедший всю войну «от звонка до звонка», Кулешов окончил ее заместителем начальника штаба артиллерии Красной армии. А вскоре к накопленному им бесценному опыту и знаниям был предъявлен особый счет. Начинавшей создаваться и поступать на вооружение ракетной технике во все возрастающем количестве требовались грамотные командиры и военные инженеры. В свою очередь, для их подготовки требовались не менее грамотные и талантливые преподаватели, и поэтому новым назначением Кулешова стала его бывшая «альма‑матер» – академия им. Ф. Э. Дзержинского, где он несколько лет проработал начальником факультета, заместителем начальника академии по учебной и научной работе.

В начале 1952 года Кулешов неожиданно «исчез» из академии. В те годы не было принято спрашивать куда. Но вскоре среди слушателей академии распространились слухи о «месте», где под фамилией Сергеев продолжил службу их любимый наставник, и о чудо‑оружии, которое там испытывалось.

Это оружие создавали и испытывали многотысячные коллективы, работа которых иной раз оказывалась безрезультатной. А иногда успех новейшей разработки зависел от множества случайных факторов, таких как подписанные в нужный момент документы или же вовремя сказанные слова. Как рассказывал Павел Николаевич, именно такая ситуация сложилась на полигоне в июне 1957 года:

«В те дни в Капустин Яр, с целью ознакомления с новейшими зенитными ракетными средствами, приехало высшее руководство страны во главе с Н. С. Хрущевым. Были проведены пуски ракет, сбиты мишени. А затем, около завершавшей испытания СА‑75, состоялся обмен мнениями о ее дальнейшей судьбе. Первым Хрущев спросил об этом С. С. Бирюзова, бывшего тогда главнокомандующим Войсками ПВО страны. Вопреки моим ожиданиям и ожиданиям находившихся рядом создателей системы Александра Расплетина и Петра Трушина, Бирюзов, а вслед за ним и будущий министр обороны Малиновский не поддержали идею о скорейшем принятии СА‑75 на вооружение. Мотивы? Малая помехозащищенность и чрезвычайно продолжительная подготовка средств системы к боевой работе:

– Пусть разработчики системы еще поработают, доведут характеристики до приемлемых, тогда и примем решение.

Действительно, почти шесть часов требовалось тогда ракетчикам, чтобы в чистом поле, на пустом месте сразу после марша подготовить к бою локаторы, кабины управления, пусковые установки, ракеты.

Расплетин и Трушин, находившиеся рядом с Хрущевым, поняв всю сложность складывающейся для их детища ситуации, почти в один голос стали просить его выслушать самих ракетчиков, руководство полигона, имевших совсем другое мнение. Хрущев согласился с ними. Так к Хрущеву пригласили меня. Я находился позади основной группы, и мне пришлось пробиваться через плотное кольцо советников и охранников. Хрущев, которому я представился, сразу же спросил, насколько готова система к принятию на вооружение:

– Никита Сергеевич, „75‑я“ нужна нашим войскам. Вы же прекрасно знаете – в двадцати километрах над нами летает враг, и ничего поделать с этим мы не можем. Наши зенитные пушки бьют на 14 километров, истребители поднимаются на 17, а эта система достанет его на двадцати. Да, у него есть недостатки, но свои задачи он выполнить сможет. Систему надо принимать – это мнение всех специалистов, работающих на полигоне.

Хрущев, который в эти минуты столкнулся со столь различными мнениями, возразил:

– Но ведь ваши командиры против нее!

– Нет, ее нужно принимать, и как можно скорей, – сказал я как можно уверенней, и, вопреки известному русскому обыкновению насчет «яиц и куриц», Хрущев со мной согласился.

– Ну что ж, по‑моему, все ясно. Систему надо принимать. Она нужна в войсках.

Окружавшим Хрущева ничего не оставалось делать, как согласно закивать головами».

Так вопрос об СА‑75 оказался решенным. А нарушившего все мыслимые законы субординации Кулешова потом вызвал к себе Бирюзов и задал только один вопрос:

– Павел Николаевич, ты кому служишь? Ответ был также безыскусным:

– Родине…

После состоявшегося на полигоне показа были даны соответствующие распоряжения на подготовку и проведение государственных испытаний. К тому времени многие из выявленных на различных этапах испытаний конструктивных недостатков устранили, какие‑то из доработок планировалось реализовать уже на первых серийных образцах. Внесение более сложных изменений, которые требовали специальных проработок, отложили на более поздние сроки, на этап модернизации. Государственные испытания провели в крайне сжатые сроки, все необходимые отчеты подготовили к началу ноября, а 28 ноября 1957 года П. Н. Кулешов, назначенный председателем Государственной комиссии, поставил свою подпись в заключительном акте. Спустя две недели, 11 декабря, было выпущено и соответствующее постановление. СА‑75 «Двина» и ракеты В‑750 пошли в войска.

Незадолго до этого, 7 ноября, ракеты В‑750 были впервые показаны во время парада на Красной площади в Москве. После парада грушинской ракете было присвоено на Западе обозначение SA‑2 «Guideline». Впрочем, западные специалисты еще не знали, что этим ракетам предстояло стать не только частью первых перевозимых ракетных средств ПВО, но и первыми советскими корабельными ЗУР.

* * *

21 октября 1967 года израильский эсминец «Эйлат» находился в египетских территориальных водах, двигаясь вдоль побережья Синайского полуострова. Командовавший им капитан 3‑го ранга Ицхак выполнял обычные для подобного рода разведывательных рейдов противолодочные зигзаги. Море в тот день было на редкость спокойным и, казалось, не таило в себе никакой опасности для корабля. Единственные засветки, время от времени появлявшиеся на экране радара, принадлежали двум египетским катерам, находившимся в море неподалеку от Порт‑Саида. Их за противника израильские моряки всерьез не воспринимали и продолжали свой путь.

К вечеру, выполнив поставленную задачу, «Эйлат» повернул в сторону Израиля.

Однако через несколько минут наблюдавший за морем офицер доложил Ицхаку о подозрительно ярких вспышках и клубах дыма, которые появились около тех самых катеров. Еще через несколько секунд в бинокль стали отчетливо видны огненные факелы приближающихся к «Эйлату» ракет. Как оказалось, это были советские противокорабельные ракеты П‑15, недавно приобретенные Египтом.

Не мешкая, капитан объявил боевую тревогу и, пытаясь обмануть ракеты, начал разворачивать корабль. По подлетающим ракетам был открыт самый интенсивный огонь из 40‑миллиметровых зенитных автоматов. Но это на ракеты не произвело никакого впечатления – несмотря даже на явное попадание в них снарядов, они уверенно приближались к кораблю, пока наконец его не настигли. Первая попала в борт около машинного отделения, через считаные секунды рядом угодила и вторая…

Все предпринятые израильтянами попытки спасти свой корабль оказались тщетными – «Эйлат», оседая на корму, начал медленно погружаться. Точку в его судьбе поставила третья ракета, после попадания которой корабль развалился на две части и быстро скрылся под водой. Из 199 членов экипажа погибло 47, еще несколько десятков было ранено. Почти сутки потребовалось израильтянам, чтобы спасти оставшихся в живых моряков.

Таким оказался результат первого применения ракетного оружия в боевых действиях на море, когда два невзрачных на вид катера пустили на дно эсминец. Тот день многое изменил во взглядах морских стратегов, заставив наконец их признать новую реальность, появившуюся в морском бою, – управляемые ракеты, способные уравнять шансы на победу кораблей столь различных классов.

Появление первых боевых самолетов далеко не сразу внесло коррективы в боевые действия на море. В течение Первой мировой войны небо над морем крайне редко таило в себе угрозу для боевых кораблей. Однако уже в следующей мировой войне морякам пришлось столкнуться с качественно изменившейся авиацией. Участвовавшие в той войне самолеты уже на равных могли бороться и с линкорами, и с крейсерами, и с подводными лодками. А следующее десятилетие вообще поставило надводный флот всех стран мира перед выбором – либо корабли будут в состоянии отражать атаки авиации и только появившихся управляемых ракет, либо им предстоит сойти со сцены как самостоятельной боевой силе. Отсюда становится вполне понятным энтузиазм американцев и англичан, с которым в пятидесятые годы они оснащали свои корабли самыми разнообразными зенитными средствами, в том числе и ракетами.

Ранее говорилось о первых американских опытах в этом направлении – ракетах «Литтл Джо» и «Ларк», так и не ставших полноценным корабельным оружием. Первой ракетой, которая вошла в корабельную систему ПВО, стал «Терьер», разрабатываемый с 1949 года фирмой «Конвэр». Эта двухступенчатая твердотопливная ракета была способна поражать воздушные цели на дальностях до 27 км и высотах от 1,5 до 18 км.

Первые пуски «Терьера» были выполнены в начале 1950‑х годов с переделанного из бывшей плавбазы гидроавиации опытового корабля «Нортон Саунд», ставшего на несколько десятилетий основным полигоном для отработки всех американских корабельных ЗУР. В 1952 году для испытаний «Терьера» началось переоборудование в учебно‑артиллерийский корабль линкора «Миссисипи». С этого корабля первые пуски «Терьеров» были выполнены в начале 1953 года.

Через несколько лет зенитными ракетами начали оснащаться ранее построенные корабли. В декабре 1956 года вступил в строй первый боевой корабль, оснащенный ракетами «Терьер» – эсминец «Гайат», переоборудование которого заняло почти год. Вслед за ним вошли в строй два тяжелых крейсера, также переоборудованные под ракеты «Терьер»: «Бостон» и «Канберра», с которых для этих целей демонтировали кормовую и зенитную артиллерию. За тяжелыми крейсерами началась переделка для оснащения «Терьерами» выведенных после войны в резерв нескольких легких крейсеров типа «Кливленд», которые вступили в строй с новым вооружением в конце 1950‑х годов.

В начале 1960‑х годов на вооружение американского флота начала поступать ракета «Терьер‑2», обладавшая дальностью действия до 40 км и досягаемостью по высоте от 1 до 26 км. Этими ракетами в 1960‑е годы было оснащено большинство крупных американских кораблей, в том числе несколько авианосцев, фрегатов и атомный крейсер «Лонг Бич».

В свою очередь, для оснащения кораблей меньшего водоизмещения, типа эсминцев и фрегатов, фирма «Помона» создала одноступенчатую ракету «Тартар», имевшую вдвое меньшие размеры и несколько меньшие характеристики – дальность действия до 27 км и досягаемость по высоте до 13 км. С тяжелых крейсеров «Чикаго», «Олбани» и «Колумбус» сняли всю артиллерию и установили на них по две батареи ЗРК «Тартар» и «Тэлос».

Двухступенчатая ракета «Тэлос», испытания которой начались в 1951 году, стала первой корабельной ЗУР дальнего действия, способной поражать цели на расстояниях более 100 км. В окончательном виде она была принята на вооружение в 1959 году.

В Англии аналогичные эксперименты, связанные с установкой и испытаниями корабельных зенитных ракет, проводились на экспериментальном корабле «Гердлнесс», переоборудованном из плавучей базы десантных средств.

Для советского флота, понесшего огромные потери в войне, и разрушенной судостроительной промышленности страны одного энтузиазма в этом деле было недостаточно. Требовались средства, и немалые. Но их в первое послевоенное десятилетие взять было неоткуда. Решение проблем флота постоянно отодвигало выполнение первоочередных программ создания ядерного и ракетного оружия.

Но эти годы были потрачены не впустую – к вопросу оснащения боевых кораблей зенитными ракетами военные моряки и специалисты‑ракетчики подошли с учетом уже имевшегося к тому моменту опыта, избежав многих характерных для нового оружия проблем. Оттого и требования, выставленные заказчиками к корабельным зенитным ракетам, оказались на уровне не только пятидесятых годов, но и нескольких последующих десятилетий.

* * *

Первоначальными планами в СССР предусматривалось одновременное создание сразу трех типов корабельных зенитных ракетных комплексов:

1) одноканального ЗРК малой дальности М‑1 с ракетами В‑600;

2) одноканального ЗРК средней дальности М‑2, в качестве которого предполагалось использовать устанавливаемые на кораблях средства наземного комплекса ПВО С‑75 и его ракеты;

3) многоканального ЗРК большой дальности М‑3, который предполагалось установить на разрабатывавшемся для решения задач ПВО флота специальном корабле проекта 81.

Создание ракет для всех трех комплексов поручили возглавить Грушину Первая из них уже была спроектирована и отрабатывалась на полигоне – зенитная ракета для С‑75. С нее, а точнее с ее корабельного варианта В‑753, который предстояло адаптировать для ЗРК М‑2, и началась история советского корабельного зенитно‑ракетного вооружения.

Отсчет в этой работе пошел с 13 августа 1955 года, с выходом соответствующего постановления руководства страны. Дальность действия первой отечественной корабельной ЗУР должна была составлять 29 км, высота перехвата воздушных целей, в первую очередь самолетов и управляемых ракет, – от 3 до 22 км.

Со стороны новое задание, полученное Грушиным, выглядело очень простым: для использования на кораблях требовалось изменить узлы подвески ракеты к направляющим пусковой установки, а также заменить ряд конструкционных материалов с учетом их использования в морских условиях. Поэтому сроки, выделенные на такую работу, не считались чрезвычайно напряженными. В соответствии с ними эскизный проект на М‑2 с ракетой В‑753 требовалось выпустить в феврале 1957 года, а выпуск экспериментальных образцов ракет планировался в конце того же года.

Но за эти несколько лет планы работ неоднократно пересматривались. Первоначально комплексами М‑2 предполагалось вооружить ракетные крейсера, спроектированные на базе крейсеров проекта 68‑бис, и с этой целью в ленинградском ЦКБ‑16 была начата разработка крейсера проекта 70. В первоначальном варианте с этих кораблей предполагалось снять четыре башни 152‑миллиметровых артиллерийских орудий, взамен чего планировалось установить четыре спаренные стабилизированные пусковые установки комплекса М‑2 и две радиолокационные станции наведения ракет.

Разработка СМ‑64 – спаренной стабилизированной корабельной пусковой установки зенитной ракеты с устройствами подачи и заряжания – была начата в конце 1956 года в ленинградском ЦКБ‑34 под руководством Е. Г. Рудяка.

Предполагалось, что боекомплект ракет, размещаемых на дорабатываемых кораблях, должен составлять 44 ракеты. В развитие этого направления были начаты предварительные работы по созданию корабельного ЗРК М‑2бис, в составе которого планировалось использовать модернизированные для использования на кораблях ракеты В‑755. Однако уже в августе 1957 года все работы по созданию различных вариантов М‑2 решили ограничить переделкой только одного корабля, получившего статус экспериментального, крейсера проекта 70Э «Дзержинский».

В своем исходном виде этот корабль, оснащенный артиллерийским вооружением, был введен в строй в 1952 году. Руководство его модернизацией поручили главному конструктору С. Т. Зайцеву.

Проект крейсера 70Э утвердили в сентябре 1956 года, и в течение 1958 года он был перестроен в Севастополе. В окончательном виде «Дзержинский» был оснащен одной кормовой пусковой установкой СМ‑64 с боекомплектом 10 ракет и элементами зенитного ракетного комплекса – радиолокаторами и системой управления.

Из‑за больших габаритов ракет (их длина составляла почти Им) размеры перестраивавшихся артиллерийских погребов корабля оказались недостаточными, в результате чего на «Дзержинском» пришлось делать специальную надстройку высотой 3,3 м. Не удалось реализовать и ряд конструкторских решений. Так, несмотря на предпринятые попытки создания автоматической системы заправки маршевой ступени ракет топливом, в окончательном варианте остановились на их ручной заправке в ракетном погребе перед подачей на пусковую установку.

К концу 1958 года все было готово к первым пускам зенитных ракет с корабля. К ним готовились все, включая представителей компетентных органов. Их особый интерес, еще до начала пусков ракет в сторону моря, вызвала возможность извлечения из воды упавших фрагментов. Ведь падать ракете предстояло в нейтральных водах, а значит, несмотря на все предосторожности и охрану района испытаний, нельзя было исключить, что соответствующие зарубежные службы предпримут попытки ознакомиться с рухнувшим в воду «изделием». Было даже сделано предложение заправлять ракеты специальным красителем, который бы отмечал место ее падения. Но, как показал первый же пуск, после падения в воду со сверхзвуковой скоростью от ракеты ничего не оставалось.

Одновременно с этим первые бросковые пуски В‑753 с «Дзержинского» показали работоспособность установленной на корабле пусковой установки, устройств подачи ракет из погреба, а также безопасность для корабельных надстроек воздействия струи стартового ускорителя ракеты.

Впрочем, первые пуски, в которых работал только ускоритель, принесли и неожиданные результаты. Для регистрации параметров полета и последующего анализа их результатов на берегу одного из крымских заливов установили измерительную и регистрирующую аппаратуру – теодолиты, кинокамеры. И с их помощью выяснилось, что ракеты, стартующие с кораблей, разгонялись значительно интенсивнее и улетали на несколько километров дальше, чем ожидалось. В чем дело – ошибки в измерениях или расчетах?

Ответ на этот вопрос вызывал далеко не праздный интерес. В отличие от наземных испытаний в данном случае все концы в буквальном смысле уходили в воду. И как ни старались испытатели найти ошибки в расчетах траекторий полета ракет, сделать им этого не удалось. Причина же оказалась в другом – по недосмотру ракеты улетали в море без балласта, который должен был имитировать компоненты топлива, находящиеся в маршевой ступени. В последующих пусках, выполненных в полном соответствии с требованиями, ракеты приводнялись именно в тех точках, которые предсказывались. Так что «подправить» теорию на этот раз не удалось.

В течение 1959 года с «Дзержинского» провели около 20 пусков ракет, в том числе и по воздушным целям. Первой реальной целью для М‑2 стал бомбардировщик Ил‑28, летевший на высоте 10 км и сбитый первой же ракетой.

В целом результаты, полученные в ходе испытаний М‑2 в 1959‑60 годах, были близки к заданным требованиям. Не оставили без внимания и ряд недостатков нового оружия, и в первую очередь то, что М‑2 оказался излишне тяжелым и большим по размерам, даже для такого корабля, как крейсер «Дзержинский». Другие факторы, ограничивавшие возможности нового оружия, – это незначительный боезапас ракет на корабле и невысокий темп их пуска из‑за того, что перезарядка пусковых установок оказалась длительной.

Не во всем удовлетворяли военных моряков и сами ракеты. Особую «любовь» у них заслужили компоненты жидкого ракетного топлива. Отличавшиеся агрессивностью и токсичностью, они время от времени заставляли команду, обслуживающую ракеты, надевать противогазы и заниматься непривычной для моряков деятельностью – нейтрализацией просачивающихся при заправке ядовитых паров и проветриванием боевых отсеков, где они скапливались.

Впрочем, учитывая экспериментальный характер создания первого корабельного ЗРК, эти недостатки не относились к разряду критических, а оснащенный комплексом корабль вполне мог использоваться в качестве плавучей «парты», где могли приобретать свой первый опыт расчеты будущих корабельных ЗРК.

3 августа 1961 года, после завершения программы испытаний М‑2, «Дзержинский» перевели в разряд учебных кораблей. В этой роли им было выполнено несколько десятков дальних походов. Один из них пришелся на осень 1973 года, когда, находясь в Средиземном море, «Дзержинский» выполнял боевую задачу по оказанию помощи вооруженным силам Египта.

Боевой путь первого советского корабля, оснащенного зенитным ракетным оружием, закончился осенью 1988 года. К тому времени корабли советского военно‑морского флота были оснащены ЗРК большой, средней и малой дальности, позволявшими отражать атаки любых средств воздушного нападения – самолетов, крылатых ракет, различных видов высокоточного оружия. Безусловно, в их создании сыграл значительную роль первый и крайне необходимый опыт, который был приобретен в процессе разработки, испытаний и эксплуатации экспериментального комплекса М‑2.

* * *

Импульсом к началу работ над следующей корабельной ЗУР послужило Постановление ЦК КПСС и Совета Министров, выпущенное 17 августа 1956 года, определившее развитие зенитных средств флота на многие годы вперед. Однако и на этот раз далеко не все из задуманного удалось реализовать.

Упоминавшейся в этом документе ракетой В‑600 для корабельного комплекса М‑1 в ОКБ‑2 начали заниматься уже в несколько иных условиях, чем для В‑750. Требования к М‑1 предусматривали обеспечение защиты надводных кораблей от самолетов и ракет, летящих со сверхзвуковыми скоростями на малых и средних высотах, на дальностях от до 11–13 км. Длина ракеты не должна была превосходить 6 м, размах аэродинамических поверхностей – 1,7 м, масса ракеты – 800 кг. Таким образом, в соответствии с требованиями ракета должна была получиться очень небольшой и компактной, способной разместиться внутри ограниченных объемов боевых отсеков кораблей.

Головным разработчиком корабельного зенитного ракетного комплекса был определен НИИ‑10 (будущий МНИИРЭ «Альтаир»), главным конструктором М‑1 назначили Игоря Александровича Игнатьева. Накопленный в этой организации к середине 1950‑х годов значительный научно‑технический опыт разработок радиолокационных средств обнаружения и точного сопровождения воздушных целей над морем, а также систем управления корабельным оружием позволял рассчитывать на скорейшее и эффективное выполнение поставленной задачи. Быстро нашли полное взаимопонимание со специалистами НИИ‑10 и работники ОКБ‑2.

«600‑я» ракета рождалась быстро. Как стало традиционным с первых дней существования ОКБ‑2, все основные вопросы проектирования ракеты концентрировались в кабинете Грушина. Выбор основных параметров, аэродинамической схемы проходил проверку многовариантными расчетами, различными компоновочными решениями. Одним словом, творчески мыслящим специалистам было где разгуляться. Сама обстановка, созданная Грушиным, требовала подобного творческого подхода – в ней нельзя было оставаться простым ремесленником от ракетного дела. Но в то же время и отстаивать с самого начала один из вариантов, обладающий только достоинствами и потому казавшийся единственно верным, в этой обстановке было невозможно.

Одна‑две фразы, как бы невзначай брошенные Грушиным в адрес этой идеи, иногда надолго отбивали охоту ее отстаивать.

И следует сказать, что Грушин был весьма искушен в подобных репликах. Несмотря на то что он долгие годы работал на руководящих постах, в МАИ, выступать с докладами Грушин крайне не любил. Его коньком были немногословные и зачастую метафорические фразы, которые либо перечеркивали все сказанное кем‑нибудь, либо зажигали всех окружающих.

С самого начала работ по «600‑й» проектировщикам пришлось столкнуться с теми же проблемами, что и несколькими годами раньше с В‑750, с необходимостью преодолеть ряд взаимоисключающих требований к ракете путем их оптимального сочетания, нахождения разумных технических компромиссов.

На этот раз основные противоречия заключались в следующем. Ракета должна была поражать низколетящие скоростные цели, а это требовало достижения ею высокой средней скорости полета по траектории и высокой маневренности при наведении на цель. Обеспечение возможности стрельбы В‑600 по низколетящим целям и поражения их на крайне незначительном (конечно, для условий того времени) расстоянии от корабля потребовало максимального сокращения дистанции вывода ракеты на траекторию наведения, высокой точности выдерживания ею направления на стартовом участке и предельно возможных, во всяком случае тех, которые могла выдержать аппаратура ракеты, перегрузок при старте. Эти требования были противоположны требованиям достижения минимальных стартовых массы и габаритных размеров ракеты. Следовало учитывать и то, что новая ракета должна была стартовать с предельно коротких направляющих – еще одно непременное условие корабельной действительности.

Учет всех этих факторов делал крайне затруднительным при заданных габаритных размерах ракеты обеспечение необходимой устойчивости ее полета на стартовом участке. Ведь обычно это достигалось за счет увеличения размеров стабилизаторов.

Проектировщикам и конструкторам требовалось придумать что‑то такое, что позволило бы ракете занимать отведенное ей на корабле место, а в полете с первых же метров пути обретать стабилизаторы нужных размеров. Ракетчики, создававшие свои изделия для моряков, уже не раз сталкивались с этой проблемой. К середине пятидесятых одним из ее самых оригинальных решений стали раскрывающиеся крылья – ими оснастило свои крылатые ракеты конструкторское бюро В. Н. Челомея. Для зенитной ракеты, стабилизаторам которой предстояло работать лишь несколько секунд, до тех пор, пока они не будут сброшены вместе с ускорителем, подобное решение выглядело слишком сложным.

Ответ в этой ракетно‑инженерной задаче нашелся неожиданно. Кем и как? Вряд ли тогда кто‑то задумывался о своем приоритете. Разве что вспоминал впоследствии о нем в кругу друзей по работе.

Выглядел этот ответ так – каждый из четырех прямоугольных стабилизаторов ускорителя шарнирно закреплялся в точке, расположенной в одном из его углов. При этом стабилизатор прижимался своей широкой стороной к ускорителю в процессе транспортировки, нахождения ракеты в погребе корабля и на пусковой установке. От преждевременного раскрытия этот узел фиксировался проволокой, натянутой вокруг ускорителя. После начала движения ракеты по направляющей пусковой установки проволока разрезалась установленным там специальным ножом, и стабилизаторы за счет инерционных сил разворачивались в полетное положение и фиксировались. При этом размах стабилизаторов увеличивался почти в полтора раза, значительно повышая устойчивость ракеты в первые секунды ее полета!

Выбирая компоновочную схему ракеты, проектировщики рассматривали только двухступенчатые варианты – одноступенчатые ракеты не обеспечивали тогда ни необходимой дальности, ни скорости полета. Стартовый ускоритель ракеты мог быть только твердотопливным. Только он мог удовлетворить требованиям наклонного старта ракеты с коротких направляющих пусковой установки.

Но в те годы у подобных двигателей была одна, но весьма неприятная особенность – нестабильность их характеристик при различных температурах окружающей среды. В холодное время года они работали значительно дольше, чем в жаркое. Соответственно в несколько раз менялась и развиваемая ими тяга.

Большие стартовые тяги требовали закладывать в конструкцию ракеты и ее аппаратуры соответствующие запасы прочности и, естественно, ее излишне перетяжелять. Малые тяги на старте тоже ни к чему хорошему не приводили, хотя бы потому, что ракета значительно проседала после схода с направляющей и могла не войти в управляющий луч радиолокатора наведения.

У этой задачи также нашлись свои решения. Требуемая стабильность характеристик ускорителя была получена за счет установки специального устройства, которое работники ОКБ‑2 сразу же назвали «груша».

Действительно, в чем‑то оно было похоже на настоящую грушу. Установленное в сопле двигателя, оно позволяло регулировать площадь его критического сечения непосредственно на стартовой позиции и в полном соответствии со всеми двигательными законами управлять временем его работы и развиваемой тягой. Никакой сверхсложности в установке размеров критического сечения не было. «Груша» завершалась стальным штырем‑линейкой с нанесенными на нем делениями. Оставалось только измерить температуру окружающей среды, подойти к ракете и в нужном месте «подкрутить».

Подобная конструкция сопла ракетного двигателя с «грушей» оказалась в полном смысле классической и, как и положено всем классическим конструкциям, со временем попала во все учебники двигателистов‑ракетчиков.

* * *

Большое количество времени отнял у проектировщиков В‑600 выбор для нее типа маршевого двигателя. Вариантов в те годы было только три: твердотопливный, жидкостный и прямоточный. Даже Н. С. Хрущев, отвечая на вопросы дотошных зарубежных журналистов, говорил, что он не знает, на каком топливе летают советские ракеты и что это забота специалистов. И он действительно не обманывал. Уже в конце 1960‑х годов, вспоминая в своих мемуарах о том времени, Хрущев писал, что и он, и большинство советских руководителей смотрели на ракеты в буквальном смысле как «бараны на новые ворота». Но, разумеется, это не было препятствием для выделения необходимых средств на их создание.

В подавляющем большинстве созданных к тому времени советских ракет предпочтение отдавалось жидкому топливу. Конечно, для тактического назначения твердотопливные ракеты нашли широкое применение – всемирно известная «Катюша» совершенствовалась и после войны. Но твердотопливных ракет больших размеров не было, и прежде всего потому, что энергетические характеристики твердых топлив были значительно ниже, чем жидких. В то же время освоенные ракетные комплексы с жидкостными ракетами были значительно сложнее твердотопливных в эксплуатации, поскольку в их составе находились системы заправки и слива топлива, средства обеспечения безопасности эксплуатации комплекса и множество других технологических средств. Известную сложность представляло и то, что найденные и уже отработанные принципы создания ракет на жидком топливе совершенно не подходили для твердотопливных ракет.

Опыт применения твердых топлив, завоевывавших все больший приоритет в США, требовал оценить перспективы и преимущества этого направления. К середине 1950‑х годов в СССР недоставало опыта их проектирования, материальной и производственной базы, да и специалистов необходимых специальностей было маловато. Однако дальнейшее развитие ракетной техники без твердотопливных двигателей было немыслимо.

Объем предполагавшихся работ включал в себя создание не только топлив с высокой энергетикой, но и новых металлических и неметаллических высокопрочных и теплостойких материалов, технологий их изготовления и соответствующей производственной базы. Предстояло спроектировать и построить специальные испытательные стенды, оснащенные современными измерительными средствами и оборудованием для испытаний. Требовалось придумывать и разрабатывать новые системы управления, поскольку твердотопливные двигатели имели большие разбросы по тяге, которые в отличие от жидкостных двигателей полностью устранить какими‑либо регулировочными устройствами было крайне сложно. Наконец, требовалось осуществить целый ряд основополагающих научно‑исследовательских работ по теоретическим вопросам в области баллистики и динамики полета твердотопливных ракет, в области прочностных расчетов, материаловедения, программирования и вычислительной техники.

Как и во многих других ракетных программах, в развитии твердотопливного направления ракетной техники значительную роль сыграл Д. Ф. Устинов. Именно по его инициативе в середине 1950‑х годов все специализированные конструкторские бюро его министерства – ленинградское ЦКБ‑7, пермское СКБ‑172, свердловское ОКБ‑9 и несколько других – были включены в большую программу освоения новых типов твердых ракетных топлив. Основные же исследования и подготовка к промышленному производству компонентов твердого топлива возлагались на специализированные институты.

Одним из лидеров среди них в те годы стал НИИ‑125, возглавлявшийся Б. П. Жуковым, где работали в направлении повышения энергетики баллиститных твердых топлив, увеличения размеров твердотопливных шашек и их массы.

Борис Петрович Жуков родился в 1912 году в Самарканде. В 1937 году окончил Московский химико‑технологический институт имени Д. И. Менделеева, после чего начал работу в области создания порохов и твердых ракетных топлив. Став руководителем НИИ, Жуков приложил немало сил для его оснащения самым современным оборудованием. Всем приезжавшим в НИИ‑125 потенциальным заказчикам, а в их числе очень скоро оказался и Грушин, Жуков охотно показывал опытный завод со всей цепочкой подготовки исходных компонентов твердого топлива, процессы их переработки, механическую обработку твердотопливных шашек, нанесение на них бронирующих покрытий и установку в двигатель перед проведением испытаний на стендах, располагавшихся рядом с институтом.

Разворачивались у Жукова и исследования смесевых твердых топлив на основе перхлората аммония, полимеров и алюминиевой пудры. Все начиналось буквально с пробирок и малых зарядов. Постепенно выяснялось, что заряд из такого топлива получался более пластичным, не разрушался от резкого возрастания давления при запуске двигателя, не растрескивался при низких температурах, обладал хорошей адгезией («прилипаемостью») к покрытиям, сохранял заданные характеристики при длительном хранении.

Подключенные постепенно к этому делу значительные научные силы шаг за шагом исследовали рецептуры смесевых топлив, искали и находили. Конечно, этот процесс был длительным, и были моменты, когда в реальности успеха начинали сомневаться даже самые убежденные оптимисты.

В середине 1950‑х годов бдительно наблюдавший за этими работами Сергей Павлович Королев стал инициатором создания специальной комиссии, которую возглавил Юлий Борисович Харитон. В течение нескольких недель члены комиссии побывали в нескольких головных НИИ, и вскоре Харитон выступил с соответствующим докладом Комиссии по военно‑промышленным вопросам. Рекомендации, выработанные в конце концов, были элементарные, но они оказались весьма своевременными. Смесевое топливо начинало свой победный марш в советской ракетной технике.

Еще одной проблемой, связанной с твердотопливными двигателями, было то, что принципы управления оснащенными ими ракетами также едва начинали отработку. Разрабатываемые двигатели было нельзя регулировать, включать и выключать по командам. Конечно, ракетчики не теряли надежд на получение регулируемых двигателей, и от них потоком шли предложения по созданию систем регулирования тяги с помощью ультразвука, теплопроводных нитей, систем гашения зарядов, подвижного центрального тела в сопловом блоке… Но большинство из самых смелых предложений отвергались после первых же проработок, становились уделом исследователей из лабораторий и предметом многочисленных диссертаций.

В конечном итоге для дальнейшей работы по В‑600 был принят вариант ракеты с маршевым твердотопливным двигателем. Окончательно убедили Грушина в правоте принятого решения максимальная простота, высокая надежность, более простая эксплуатация РДТТ и, самое главное, высокая степень готовности к пуску. Именно перечисленные качества выгодно отличали этот тип двигателя от ЖРД и ПВРД, хотя варианты ракет с такими двигателями имели по расчетам несколько меньшую стартовую массу. Разработка конструкции маршевого твердотопливного двигателя осуществлялась непосредственно в ОКБ‑2 под руководством начальника бригады двигательного отдела В. И. Ушакова, а разработку стартового ускорителя поручили КБ‑2 завода 81, руководимому И. И. Картуковым.

Все основные решения, принятые при проектировании В‑600, вместе с их обоснованием нашли отражение в эскизном проекте на эту ракету, выпущенном в июне 1957 года.

Так, в соответствии с этим документом аэродинамическая схема ракеты с передним расположением управляющих поверхностей («утка») была выбрана из условия выполнения поставленных требований по скорости полета, диапазону высот применения и обеспечения нужной маневренности. Применение этой схемы обеспечило необходимую эффективность работы органов управления ракетой при их ограниченных внешних габаритных размерах, которую не могло обеспечить удлинение корпуса ракеты.

По установившейся в КБ Грушина традиции для новой ракеты максимально учли требования как крупносерийного производства, так и эксплуатационные и тактические. Деление ее корпуса на отсеки, компактное размещение аппаратуры на ракете в одном отсеке позволили удовлетворить требования по водонепроницаемости и обеспечить возможность отдельного хранения и проверки ее аппаратуры в серийном производстве. Все блоки аппаратуры управления и источник питания были размещены между маршевым двигателем и боевой частью, что значительно упростило их монтаж и последующие проверки.

В самой же конструкции ракеты широко использовали малодефицитные материалы, представленные в основном алюминиевыми сплавами, а также штамповку и сварку, максимально уменьшавшие применение ручного труда. Нашлось на этой ракете место и для новых технологических решений.

Так, на В‑600 впервые предусмотрели применение механизированного способа нанесения внутренней теплозащиты в камере двигателя. Это должно было значительно повысить ее качество и улучшить условия труда по сравнению с аналогичными процессами при изготовлении авиационных ракет РС‑1‑У и РС‑2‑У. Для этого применили покрытие ПБК‑24, созданное в ОКБ‑2, и разработали всю техническую и технологическую документацию по нему.

В начале 1958 года первые отсеки В‑600 уже начали изготавливаться в опытном производстве ОКБ‑2, а к весне первые образцы ракет, предназначавшиеся для выполнения бросковых испытаний, были отправлены на полигон, в Крым.

Для первых пусков В‑600 было решено использовать простоявшую несколько лет без дела пусковую установку от бисноватовского «Шторма». Тридцатиметровую направляющую балку разобрали и вместо нее установили сделанный в Ленинграде опытный стенд ЗИФ‑ИР‑92, представлявший собой макет пусковой установки без системы заряжания. А к осени 1958 года для дальнейших испытаний была изготовлена полигонная пусковая установка ЗИФ‑101П.

Разработку корабельной пусковой установки для М‑1 выполняли в ленинградском ЦКБ‑7 (будущее ПО «Арсенал») под руководством главного конструктора П. А. Тюрина. Она получила обозначение ЗИФ‑101 и обладала полной автоматизацией всех процессов заряжания, имела дистанционное управление и была стабилизирована по крену. Однажды ЦКБ‑7 посетил С. П. Королев, которому были показаны в сборочном цехе и на стендах эти пусковые корабельные установки с действующими механизмами. Демонстрация точных и четких движений многотонных масс металла произвели на Королева сильнейшее впечатление, и он очень высоко отозвался по поводу большого творческого труда конструкторов.

После завершения проектирования ЗИФ‑101 по инициативе ЦКБ‑7 была разработана и пусковая установка ЗИФ‑102 с увеличенным количеством хранящихся в погребе ракет. Это было достигнуто применением вертикальных конвейеров, содержащих вдвое больше ракет, чем при барабанном способе их хранения в ЗИФ‑101.

Первый бросковый пуск В‑600 был намечен на конец апреля 1958 года. Но к этому времени в судьбу ракеты стали вмешиваться факторы не только технического порядка.

* * *

За полгода до принятия постановления руководства страны по системе М‑1 19 марта 1956 года появилось еще одно постановление, которым было задано создание зенитной ракетной системы С‑125, предназначенной для борьбы с низколетящими воздушными целями.

Проблема борьбы с летящими на малой высоте самолетами встала сразу же после появления первых зенитных управляемых ракет, заставивших авиационное руководство наиболее развитых стран пересмотреть многие принципы использования боевой авиации. Самолеты стали обходить места дислокации или «нырять» ниже минимальной высоты эффективного применения появившихся в войсках зенитных ракет (ниже 1–2 км).

В середине 1950‑х годов эти способы преодоления систем ПВО стали считаться весьма эффективными. Так, американцы даже провели у себя специальный эксперимент. В октябре 1959 года бомбардировщик Б‑58 «Хастлер» с полной бомбовой нагрузкой, поднявшись на востоке США в районе форта Уэртон, перелетел через всю Северную Америку до базы Эдварде. Самолет пролетел около 2300 км на высоте 100–150 м со средней скоростью 1100 км/ч и произвел «успешное бомбометание». Б‑58 летел без опознавательных знаков, система опознавания «свой‑чужой» была выключена, и на всем пути следования самолет остался не обнаруженным хорошо оснащенными радиолокационными постами американской ПВО.

Еще за несколько лет до этого эксперимента, в июне 1954 года, американская фирма «Рейтеон» начала работы по созданию зенитного ракетного комплекса «Хоук», способного поражать низколетящие самолеты. В свою очередь, техническое руководство разработкой зенитной ракеты было поручено ракетному отделу Редстоунского арсенала армии США.

Первый экспериментальный образец ракеты «Хоук» ХМ‑3 был изготовлен летом 1955 года, и в августе на полигоне Уайт‑Сэндз провели первый бросковый пуск. В последующие месяцы начались пуски по более сложным программам, и после полутора десятков летных испытаний, 22 июня 1956 года, опытный образец «Хоук» поразил первую воздушную мишень, в качестве которой использовался беспилотный реактивный истребитель Ф‑80, летевший на дозвуковой скорости на высоте 3300 м.

Серийное производство системы началось в 1959 году, и в августе этого года «Хоук» был принят на вооружение армии США, а через год и на вооружение Корпуса морской пехоты.

В СССР об аналогичных мерах задумались одновременно с американцами. Осенью 1955 года А. А. Расплетин поставил задачу создания перевозимого ЗРК с расширенными возможностями поражения целей, летящих на малых высотах. Руководство новой разработкой он возложил на тематическую лабораторию во главе с Юрием Николаевичем Фигуровским. После выхода постановления разработку ракеты В‑625 поручили ОКБ тушинского завода № 82.

Эта работа стала первой для конструкторского коллектива, созданного в соответствии с Приказом министра оборонной промышленности Д. Ф. Устинова от 13 июля 1956 года. Главным конструктором ОКБ назначили Максима Григорьевича Олло, ранее возглавлявшего серийно‑конструкторский отдел на заводе № 464 в Долгопрудном. Общее руководство процессом создания ракеты поручили Грушину. Для того времени в этом не было ничего необычного: оба КБ находились в составе одного министерства.

В соответствии с требованиями В‑625 должна иметь наклонную дальность полета до 12 км и высоту поражения целей от 100 м до 5 км, при стартовой массе 700–750 кг и массе боевой части 45 кг. Эскизный проект на новую ракету требовалось представить в 1957 году, а приступить к летным испытаниям – уже в начале 1958 года.

Еще на начальных этапах работ не вызывало сомнений – требования к характеристикам ракет, предназначавшихся для С‑125 и М‑1, во многом совпадают. Весьма небольшими были отличия в дальности их активного полета, в скоростях и высотах полета поражаемых ими целей. Все это не могло не наводить на мысль о грядущей конкуренции между создаваемыми ракетами в целях выбора наилучшей и соответственно унификации морского и корабельного вариантов. Но в 1956 году об этом, конечно, еще и речи не было – целесообразнее было разрабатывать одновременно две ракеты и потом выбирать, чем остаться с одной, но неудачной.

Первым шагом на пути создания ракеты для С‑125 стала подготовка к декабрю 1956 года КБ Грушина аванпроекта. В этой работе максимально учли имевшийся к тому времени опыт разработки и испытаний В‑750. Предложенный в аванпроекте вариант ракеты был двухступенчатым, состоящим из твердотопливного ускорителя и маршевой ступени, оснащенной ракетно‑прямоточным двигателем. Однако на последующих этапах перешли к варианту двухступенчатой ракеты, оснащенной твердотопливными двигателями.

Предложенная ОКБ‑82 ракета В‑625 также была двухступенчатой, и в ее составе предполагалось использовать твердотопливные двигатели. Не обошлось и без новаторских решений – для В‑625, первой среди отечественных зенитных ракет, применили аэродинамическую схему «поворотное крыло». Для снижения аэродинамического сопротивления корпус маршевой ступени был выполнен с большим удлинением. Определенную роль в этом выборе сыграли результаты работ, проведенных в ОКБ‑2 с экспериментальной ракетой В‑750П в 1957‑58 годах. Маршевая ступень этого варианта ракеты В‑750 также имела аэродинамическую схему «поворотное крыло». Испытания В‑750П показали, что ракета отрабатывает команды управления с малыми углами отклонения и незначительными выбросами по перегрузке, а также обладает хорошей устойчивостью в полете.

В целом на уровне проекта молодой коллектив тушинского КБ справился с поставленной задачей. Расчетные тактико‑технические характеристики В‑625 в основном отвечали заданным. При рассмотрении эскизного проекта претензии заказчика главным образом были связаны с тем, что минимальная высота зоны поражения ракеты определялась в 500 м (вместо желаемых 100 м), а стартовая масса ракеты составляла 900 кг при массе боевой части 60 кг.

Как и для разработанного ранее С‑75, пусковую установку для В‑625 разрабатывали в ленинградском ЦКБ‑34. Разработка транспортно‑заряжающей машины ПР‑14 на базе шасси автомобиля ЗИЛ‑157 велась в ГСКБ под руководством В. Петрова. Разработка твердотопливного двигателя для маршевой ступени В‑625 велась в НИИ‑1 Министерства вооружения под руководством Н. П. Горбачева. Стартовый ПРД‑45 создавался традиционным разработчиком твердотопливных двигателей для зенитных и крылатых ракет – коллективом КБ‑2 завода № 81 во главе с И. И. Картуковым.

Первая тень над новой ракетой пробежала в начале 1958 года, когда в процессе «совнархозовской» реорганизации промышленности ОКБ‑82 вошло в состав МосСНХ, а ОКБ‑2 – в состав ГКАТ. Тогда же министр оборонной промышленности Д. Ф. Устинов был назначен председателем Комиссии по военно‑промышленным вопросам при Совете Министров. В свою очередь, эту комиссию создали на базе Спецкомитета, возглавлявшегося В. М. Рябиковым, которого при этом назначили на должность заместителя председателя Совета Министров РСФСР. Типичная для тех лет организационная процедура в течение нескольких месяцев перевела недавних «учителей» из ОКБ‑2 и «учеников» из ОКБ‑82 в разряд конкурентов. Одновременно Грушин перестал быть руководителем разработки В‑625.

Вскоре конструкторское бюро завода № 82 возглавил 43‑летний конструктор Александр Васильевич Потопалов. Свою работу в авиапромышленности он начал в конце 1930‑х годов в коллективе Н. Н. Поликарпова, был в годы войны ведущим инженером по дальнему истребителю ТИС, начальником опытного производства авиазавода. Первый опыт работ в ракетной технике Потопалов приобрел в середине 1940‑х годов, занимаясь обеспечением производства крылатых ракет В. Н. Челомея. В 1952 году Потопалова назначили начальником производства завода № 82, где в то время разворачивалось изготовление зенитных ракет для системы С‑25. Успешная работа Потопалова в этой должности предполагала, что и на посту главного конструктора ОКБ ему удастся решить поставленные перед ним задачи.

Первый бросковый пуск В‑625 состоялся на полигоне Капустин Яр 14 мая 1958 года, и он прошел без замечаний. Однако уже во втором пуске, состоявшемся 17 мая, на 3‑й секунде полета разрушился стабилизатор ускорителя, как оказалось, из‑за его неточной установки на заводе. 4 июля, в четвертом пуске, на 2‑й секунде полета стабилизатор ракеты вновь разрушился, и вновь из‑за производственного дефекта. Пятый пуск, состоявшийся 21 ноября, принес еще одну проблему – на 18‑й секунде прогорел маршевый двигатель из‑за дефекта теплозащитного покрытия. Разрушением маршевого двигателя (на этот раз при его запуске) завершился также восьмой пуск, состоявшийся 21 января 1959 года.

В феврале 1959 года было произведено еще три пуска В‑625, но все они оказались неудачными. В первом (6 февраля) не отделился ускоритель из‑за отказа датчика выдачи команды на «сброс», во втором и третьем (11 и 17 февраля) произошло разрушение носовой части ракеты от значительных поперечных перегрузок, возникших из‑за перекомпенсации крыла. Естественно, что вслед за каждым неудачным пуском следовали доработки, проводились дополнительные исследования. Так, 14 марта 1959 года провели экспериментальный пуск ракеты в целях ее проверки на флаттер.

1 июня 1959 года, после трех пусков, прошедших без серьезных замечаний, было проведено первое испытание В‑625 в разомкнутом контуре управления. Однако этот пуск стал последним, проведенным без замечаний. Уже в следующем пуске, состоявшемся 3 июня, из‑за отказа автопилота ракета не была застабилизирована по крену. Для проверки работы автопилота провели еще один автономный пуск, во время которого при сходе с пусковой установки, в результате срабатывания системы отделения ускорителя, произошел преждевременный запуск маршевого двигателя при работающем ускорителе. Произошел взрыв. Проведенные вслед за этим еще четыре автономных пуска В‑625 также не дали повода к излишнему оптимизму…

В целом к июлю 1959 года выполнили 23 пуска В‑625. Но только семь из них прошли без серьезных замечаний к ракете. Кроме уже отмеченных проблем с конструкцией ракеты и ее системой управления были зафиксированы значительные отклонения траектории полета ракеты от расчетной, которые особенно усиливались при переходе ракеты через скорость звука. В результате этого не обеспечивался надежный ввод ракеты в сектор захвата РЛС станции наведения С‑125.

Для уменьшения поперечных нагрузок на стартовом участке полета заменили материал, из которого изготавливались крылья, – с дюралюминия на сталь, предусмотрели более жесткий механизм стопорения крыльев. Однако это не смогло решить проблему, как и проведение дополнительной регулировки аппаратуры системы управления и изменение программы движения ракеты на начальном участке полета.

В поисках вероятной причины уходов ракеты обратили внимание на ее значительные изгибные колебания, связанные с большим удлинением корпуса, а также на излишне длинную направляющую пусковой установки. В конечном счете, основными причинами уходов были названы значительные перекосы корпуса в месте стыка маршевой ступени с ускорителем, что смещало центр масс ракеты относительно направления действия тяги ускорителя, а также превышающие требуемые угловые перемещения «груши», установленной в сопле ускорителя.

Таким образом, выявленные недостатки ракеты были во многом связаны с производственными дефектами, но не присущи ее конструкции. Однако в сложившейся к лету 1959 года обстановке они приобрели решающее значение.

Еще до первых пусков В‑600, зимой 1958 года, по заданию Комиссии по военно‑промышленным вопросам в ОКБ‑2 была рассмотрена возможность использования этой ракеты в составе С‑125. Для руководства Комиссии это имело большое значение – открывалась дорога для создания первого в стране унифицированного образца ракетного оружия. Впрочем, каких‑либо выводов до начала испытаний делать не стали.

Первый бросковый пуск В‑600 состоялся 25 апреля 1958 года, и в течение трех месяцев, к 18 июля, когда был произведен девятый пуск, программа бросковых испытаний была полностью выполнена. Причем уже с шестого пуска ракета начала отрабатывать в полете программные маневры.

В целом из серии бросковых испытаний неудачными оказались только три: в одном не раскрылись стабилизаторы ускорителя, в другом не сработал механизм разделения ступеней, в третьем ракета разрушилась при выполнении маневра из‑за недостаточной прочности ее носовой части.

Первоначально переход к автономным испытаниям В‑600 планировался к концу 1958 года. Но в августе, после двух подряд неудачных бросковых пусков В‑625, Грушин напомнил руководству о выполненной в начале года в ОКБ‑2 работе и предложил провести доработку В‑600, с тем чтобы ее можно было использовать в составе С‑125. В те дни весомость его предложения значительно возросла…

Глава 12. Задачи на острие науки

Вечером 8 сентября 1944 года Лондон выглядел на редкость мирно, насколько возможно это было для столицы воюющего государства. Налеты немецких бомбардировщиков, сопровождавшиеся объявлениями воздушной тревоги и ожесточенными схватками в воздухе, постепенно становились историей. Определенное беспокойство английской ПВО доставляли лишь немецкие самолеты‑снаряды «Фау‑1», с которыми могли эффективно бороться и истребители‑перехватчики, и зенитные пушки. Тем неожиданнее в тот вечер оказался взрыв в лондонском районе Чизвик, за которым последовал мощный гул, напоминавший раскаты грома. Никаких сирен, объявлений воздушной тревоги перед этим взрывом не было. Но и на аварию это также не было похоже. Прибывшие к месту взрыва военные и пожарные смогли найти только несколько искореженных металлических обломков, частично покрытых инеем, в которых лишь с немалой долей фантазии можно было опознать какой‑то необычный летательный аппарат…

В последующие дни неожиданные взрывы стали повторяться регулярно, и уже не оставляли никаких сомнений в том, что Лондон стал мишенью для очередного «супероружия» немцев.

Да, именно таким образом заявила миру о своем рождении первая баллистическая ракета дальнего действия, названная немцами «Фау‑2».

«Фау‑2» оказалась неотразимым оружием, для ведения борьбы с которым технических возможностей того времени было недостаточно. А потому военный кабинет Англии принял решение не оповещать население страны об этих ракетных ударах. За те несколько минут, которые оставались до падения «Фау‑2» на землю после обнаружения ее радиолокаторами ПВО, надежно укрыться все равно не удавалось.

С сентября 1944 по март 1945 года немцы выпустили по Англии, а затем и по Бельгии около трех тысяч «Фау‑2», каждая из которых несла около тонны взрывчатки. Однако, против ожиданий немцев, ущерб, причиненный ракетами, оказался относительно небольшим и совершенно несопоставимым с тем, который причинили немецким городам английские и американские бомбардировщики.

Но для ракет все было еще впереди, и лучше других это понимали в проигравшей войну Германии. Один из ее руководителей, Альберт Шпеер, на Нюрнбергском процессе заявил следующее:

«Военная техника через 5‑10 лет даст возможность проводить обстрел одного континента с другого при помощи ракет с абсолютной точностью попадания. Такая ракета будет действовать силой расщепленного атома и обслуживаться всего десятком лиц. Она сможет уничтожить в Нью‑Йорке миллионы людей за несколько секунд, достигая цели невидимо, без возможности предварительно знать об этом, быстрее, чем звук, ночью и днем…»

Прогноз Шпеера оправдался почти с математической точностью. В послевоенные годы баллистические ракеты стали едва ли не самым быстропрогрессирующим видом оружия. Превзойдя по всем параметрам свою прародительницу «Фау‑2», они к концу первого послевоенного десятилетия уже вовсю примеривали для себя ядерные боеголовки.

Летом 1953 года в распоряжение советского руководства поступила информация об испытаниях в США баллистической ракеты «Редстоун» с дальностью действия 300 км, способной нести ядерную боеголовку. Не за горами было и появление в США «Атласа» – ракеты с межконтинентальной дальностью полета.

Отныне перед СССР реальные черты начала обретать новая угроза – ракетно‑ядерная. В условиях того времени даже одна баллистическая ракета, способная долететь до цели со своей ядерной боеголовкой, становилась «абсолютным» оружием, а следовательно, и орудием возможного ракетного шантажа на самом высоком уровне. Причем в тот момент для подобного шантажа вовсе не требовались ракеты межконтинентальной дальности – достаточно было установить ракеты меньшей дальности на базах, расположенных около советской территории. Аналогичного ответа американцы в те годы не опасались.

В августе 1953 года семь Маршалов Советского Союза во главе с начальником Генерального штаба В. Д. Соколовским направили руководству страны письмо, в котором была изложена просьба рассмотреть вопрос о создании средств противоракетной обороны, способных отразить ядерное ракетное нападение. Несмотря на непростую обстановку того переходного периода, наверху этому письму, равно как и другим аналогичным документам, была дана должная оценка, и уже 28 октября вышло Распоряжение Совета Министров об изучении возможности создания средств ПРО. Вслед за этим в декабре задание на проведение научно‑исследовательских работ в данном направлении было дано КБ‑1. С этого момента и начался отсчет времени в новой, на этот раз противоракетной гонке. Гонке, оказавшейся беспрецедентно сложной и, вероятно, одной из самых дорогостоящих среди тех, которые развернулись в различных областях создания новейших вооружений во второй половине XX века между СССР и США.

Специалистам, занявшимся этой проблемой, было от чего испытать «восторг». Во‑первых, размеры предполагаемой цели ненамного превышали, а то и были меньше первых атомных бомб. Во‑вторых, скорость движения этих целей достигала несколько километров в секунду. Если к этому прибавить еще и минимальное время, которым могли располагать средства системы, предназначавшейся для ее поражения, и десятки других проблем. Вопросы, вопросы, вопросы…

В такой ситуации, конечно, надо было обладать недюжинной технической, да и просто человеческой смелостью, чтобы взяться за это дело, причем в тот момент, когда даже маститые авторитеты не видели никаких реальных путей его выполнения. Но смельчаки нашлись, и в первую очередь к ним следует отнести Григория Васильевича Кисунько.

В 36 лет Кисунько уже был доктором наук, одним из самых опытных специалистов страны по электродинамике. Перед тем как заняться проблемами создания систем противоракетной обороны, он руководил одним из отделов КБ‑1, в котором велась разработка радиолокационного оборудования для системы С‑25. За выполнение этой работы Кисунько был удостоен звания Героя Социалистического Труда. Сразу после получения первых результатов в противоракетном направлении Кисунько возглавил небольшое подразделение (СКБ‑30), специально созданное в КБ‑1 в целях руководства и координации этих работ.

Удалось Кисунько найти и могущественных покровителей в лице министров обороны Г. К. Жукова и оборонной промышленности Д. Ф. Устинова. Их помощь на начальных этапах работы была особенно ценна.

На одном из заседаний коллегии Министерства оборонной промышленности, на которое Устинов в числе других конструкторов‑ракетчиков пригласил и Грушина, Кисунько сделал доклад о появившихся противоракетных задачах. Именно здесь Петру Дмитриевичу довелось впервые услышать о них.

Кисунько выступал с большой эмоциональностью:

«При создании противоракет предстоит решать чрезвычайно серьезные проблемы. Это будут ракеты особого рода. Они должны работать в заатмосферной космической зоне, и для этого их необходимо оснащать газодинамическими органами управления, подобно баллистическим ракетам. Но на этом и будет кончаться их сходство с баллистическими ракетами. В остальном между ними будут существенные различия. Баллистические ракеты не рассчитаны ни на маневрирование, ни на быстрый разгон при выведении боеголовки на заданную траекторию. Противоракета, наоборот, должна быть и высокоманевренной и высокоскоростной. Дело здесь не только в конструкции ракеты как летательного аппарата, но и особенно в ее системе управления. Здесь, как говорится, проблема на проблеме, и в первом полигонном комплексе придется довольствоваться функционально‑макетным заменителем противоракеты, по типу зенитной ракеты с экстра‑классными характеристиками, которой всегда будет назначаться фиксированная высота точки поражения цели, например 25 километров».

После этого заседания Грушин несколько раз встречался с Кисунько, пытаясь вникнуть в суть новых задач и в чем‑то подправить постулаты, уже закладывавшиеся в основу нового оружия.

3 февраля 1956 года предложения по работам в области ПРО в окончательно сформулированном виде были рассмотрены на заседании Президиума ЦК КПСС. Приглашенный на него Кисунько еще раз рассказал о стоящих проблемах, особо подчеркнув отличия проблем ПРО от проблем противосамолетной обороны и принципиальные различия относящихся к ним технических решений. Как вспоминал Кисунько, там ему был задан один‑единственный вопрос: Ворошилов поинтересовался насчет возможности рикошетирования осколков боевой части противоракеты от боеголовки. На это Кисунько ответил, что благодаря огромным скоростям сближения головки с осколками рикошетирование полностью исключено.

В целом перед руководством страны Кисунько удалось достаточно убедительно обосновать реальность решения подобной задачи и получить соответствующее разрешение на разворачивание полномасштабных работ.

После обсуждения приняли короткое постановление, которым было одобрено внесенное Миноборонпромом и Минобороны СССР предложение, а Совету Министров поручили выпустить развернутое постановление с указанием исполнителей и сроков выполнения работ по всем объектам экспериментального комплекса ПРО и по созданию противоракетного полигона. Такое Постановление ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли 17 августа 1956 года. В соответствии с этим документом: главным конструктором проекта, получившего индекс «А», утвердили Г. В. Кисунько; главными конструкторами: противоракеты В‑1000 – П. Д. Грушина, центральной вычислительной станции – А. А. Лебедева, системы дальнего обнаружения – В. П. Сосульникова и А. Л. Минца, пусковых установок – И. И. Иванова, системы передачи данных – Ф. П. Липсмана, РЛС вывода противоракет – С. П. Рабиновича.

Еще до выхода этого постановления, в марте 1956 года, силами СКБ‑30 и ряда соисполнителей был выпущен эскизный проект системы «А» и входящих в нее средств, и на этой основе были выданы исходные данные проектантам Министерства обороны.

* * *

Основным предназначением системы «А» было установление возможной эффективности стрельбы по головным частям баллистических ракет дальнего действия противоракетами с осколочными боевыми частями. Поэтому от системы требовались максимальное быстродействие и полная автоматизация работы, а также минимальное время, необходимое для проведения подготовительных операций при боевом использовании.

Постановлением, выпущенным 17 августа 1956 года, также предписывалось строительство специального полигона, предназначенного для натурных испытаний средств ПРО. Правда, к моменту принятия этого постановления его стройка уже начиналась. Еще в середине июля 1956 года первые военные строители под командованием А. А. Губенко прибыли на выбранное место – в каменистую пустыню Бет‑Пак‑Дала, неподалеку от озера Балхаш. Привязкой к местности разбросанных на десятки километров объектов будущего противоракетного полигона – локаторов, пусковых установок, технических позиций – как и в 1950 году в Капустином Яре, занимался С. Ф. Ниловский. Центром нового полигона должны были стать командный пункт и научно‑технический центр, строительство которых началось на берегу озера Балхаш, неподалеку от железнодорожной станции Сары‑Шаган.

Развернулись и другие работы. Так, в кратчайшие сроки провели эксперименты по обнаружению головных частей баллистических ракет в процессе их полета, после отделения от разгонных ступеней, на расстояниях до тысячи километров. Это расстояние было ненамного меньшим, чем дальность полета баллистических ракет, которые предполагалось использовать в качестве носителей боеголовок‑мишеней. Уже в 1956 году в районах падения головных частей баллистических ракет, запускавшихся из Капустина Яра, были установлены экспериментальные радиолокаторы. Сначала местом их установки был Казахстан, а к осени 1957 года, после начала испытаний королевской Р‑7, они появились и на Камчатке. Полученные в ходе этих экспериментов результаты во многом предопределили дальнейшее развитие работ по противоракетной тематике.

Итак, самая современная электроника, математические методы управления. И все же на их фоне совершенно не затерялась противоракета, разработка которой началась в ОКБ‑2. Почему именно КБ Грушина поручили создание первой противоракеты?

В СССР в те годы работали два конструкторских бюро, способных на требуемом уровне осуществить разработку противоракеты, – ОКБ‑301 С. А. Лавочкина и ОКБ‑2 П. Д. Грушина. Первоначально обе эти организации и имелись в виду в качестве ее разработчиков – у Лавочкина рассматривался вариант противоракеты с вертикальным стартом, у Грушина – с наклонным. Но вопрос о полномасштабной разработке решился чрезвычайно быстро – КБ Лавочкина в 1956 году было крайне перегружено работами по межконтинентальной крылатой ракете «Буря», уникальному истребителю‑перехватчику Ла‑250, зенитной ракетной системе дальнего действия «Даль» и ряду других. А потому противоракета была для этого КБ хотя и интересным, но очередным заданием, с которым оно могло бы справиться. Прагматично оценивая эту работу, Лавочкин знал, что взявшись за нее, он вновь поставил бы себя в разряд одного из разработчиков пусть и уникальной, но «чужой» системы, в отличие от «своих» «Бури», «Дали»…

У Грушина же еще имелся запас для расширения «портфеля заказов», хотя директивные сроки, отпущенные на эту работу, казались взятыми из области технической фантастики, а требования к новой ракете и просто выглядели вызывающими. Конечно, опыт, который накопили специалисты ОКБ‑2, позволял в определенной мере рассчитывать на успех, но тем не менее в большей степени надеяться приходилось на энтузиазм коллектива, его руководства.

Эскизный проект на ракету требовалось выпустить в январе 1957 года, начать выпуск первых образцов противоракет, именовавшихся действующими макетами, – в середине 1957 года, и в течение 1958 года противоракеты должны были пройти автономные испытания.

В соответствии с полученным заданием дальность действия ракеты В‑1000 (данное обозначение обычно объяснялось средней скоростью ее полета) составляла 55 км. Этой точки ракета должна была достигать через 55 с после старта. Именно здесь и предполагалась встреча противоракеты и ее цели – боеголовки баллистической ракеты.

Задание выглядело по‑будничному просто, почти что «из пункта А в пункт Б». Но уж если продолжать эту аналогию, то «в пункте Б» ракета должна была оказаться с точностью до нескольких миллисекунд и до нескольких десятков метров.

* * *

Одной из основных проблем, с которыми сразу же пришлось столкнуться разработчикам В‑1000, оказалось обеспечение максимальной скорости движения ракеты до 1500 м/с (при средней – около 1000 м/с). При движении в атмосфере таких скоростей ракеты еще не достигали. Другой не менее серьезной проблемой стало обеспечение высокой маневренности ракеты в зоне ее встречи с целью. Для этого было необходимо иметь значительные управляющие перегрузки на больших высотах полета (до 2–3 единиц на высоте 25 км).

Конечно, с позиций сегодняшнего дня подобные характеристики для специалистов‑ракетчиков стали уже привычными, но тогда… Ракета, летящая в атмосфере со скоростью, вдвое превышающей скорость пули, выпущенной из автомата Калашникова, да еще и способная маневрировать, – это казалось пределом технических возможностей. Но без такой ракеты, ставящей завершающую точку во всей работе гигантского противоракетного комплекса, становились бесполезными и чудо‑локаторы, и новейшая ЭВМ.

Действительно, Грушину предстояло возглавить разработку не просто очередной ракеты. Теперь ему предстояло решать вопросы, которые, как еще вчера казалось, будут поставлены только через годы. Устойчивость, управляемость ракеты в процессе ее полета на стартовом и маршевом участках, обеспечение ее входа в управляющий луч РЛС, аэродинамика ракеты в столь мало изученной к тому времени зоне сверхвысоких скоростей полета. И решать подобные задачи Грушину и его соратникам довелось первыми в мире.

Впрочем, священного трепета перед грандиозностью предстоящих работ никто из них не испытывал. А причин поволноваться было предостаточно. Кроме упомянутых проблем были и еще десятки других, не менее сложных и незнакомых. Например, из них можно выделить и такую: как практически мгновенно выключить маршевый двигатель ракеты и при этом не внести в ее полет каких бы то ни было возмущений? А пресловутый «тепловой барьер» – по расчетам температура поверхности некоторых отсеков ракеты в полете могла достигать 400–550 градусов! Времени на поиск ответов было немного – год, от силы два.

Как и при разработке других ракет, работы по В‑1000 начались с рассмотрения различных компоновочных вариантов. Грушин немало времени провел, обсуждая с ведущими специалистами КБ эти вопросы – с руководителями проектного отдела Е. И. Кринецким и Г. Е. Болотовым, конструкторского отдела А. В. Карауловым, двигательного отдела В. И. Бухариным, отдела аппаратуры Е. И. Афанасьевым, ведущим конструктором В. А. Ермоленко, технологами и производственниками. Избежать излишней оригинальности в конструкции новой ракеты – вот одна из главных целей, которую поставил перед ними Грушин и движение к которой контролировал постоянно.

Оттого и получилась В‑1000 столь похожей на В‑750, ставшую для первой противоракеты своего рода прототипом. Такая же двухступенчатая ракета нормальной аэродинамической схемы, с твердотопливным ускорителем и маршевой ступенью с ЖРД. Стартовать она должна была под разными углами с вращающейся пусковой установки.

Конструкция В‑1000 также была близка к прототипу – как и у В‑750, она представляла собой несколько отдельных отсеков. В состав маршевой ступени В‑1000 вошли боевая часть, баки окислителя и горючего, четыре крыла, воздушный аккумулятор давления для наддува топливных баков и питания приводов системы управления ракетой, аппаратура управления полетом (автопилот, средства радиоуправления, радиовизирования и источники электропитания). В хвостовой части ракеты установили антенны радиоуправления и радиовизирования. Маршевый ЖРД оснастили турбонасосным агрегатом. Вытеснительную систему подачи компонентов для этой ракеты даже не рассматривали.

В конструкции В‑1000 наиболее широко использовались алюминиевые сплавы, что позволило создать однотипную конструкцию большинства отсеков ракеты и свести к минимуму разнообразие технологических приемов при их изготовлении. В целях защиты конструкции от нагрева, возникающего при полете ракеты с высокой сверхзвуковой скоростью, были использованы специальные теплостойкие покрытия.

В канун нового, 1957 года, на месяц раньше запланированного, Грушин подписал эскизный проект на В‑1000. В этих нескольких томах были даны ответы на большинство поставленных непростых вопросов.

Но, конечно, В‑1000 по‑прежнему представляла собой задачку со многими неизвестными – и в динамике полета, и в управляемости, и в бортовой аппаратуре. Кстати, основу ее элементов должны были составить полупроводники, а не привычные тогда электронные лампы, которые просто не выдержали бы перегрузок, действующих при сверхбыстром разгоне и маневрировании.

В целях максимального ускорения работ по экспериментальной проверке характеристик ракеты, исследования вопросов ее старта и разделения ступеней Грушин принял решение об ускоренном проектировании и соответственно изготовлении еще одного варианта ракеты – промежуточного. Он также назывался автономным. Фактически КБ предстояло в течение нескольких месяцев создать ракету, представлявшую собой полномасштабную «летающую модель» В‑1000. На второй ступени этой «модели» должен был устанавливаться специальный программный механизм, задававший необходимое отклонение рулей ракеты в процессе ее полета. Однако быстро сделать соответствовавшую всем требованиям «модель» оказалось непросто – разработчики маршевого ЖРД и твердотопливного ускорителя к требуемым срокам начала летных испытаний (осени 1957 года) не успевали.

Сдвинуть сроки начала пусков было невозможно. Выбор был небогат – либо выполнять первые пуски суровой казахстанской зимой с ее многометровыми снегами и буранами, либо ждать еще полгода до весны, теряя набранный высокий темп работ. Для того чтобы выйти из сложившейся ситуации, было решено установить на маршевой ступени «летающей модели» уже отработанный 17‑тонный ЖРД, созданный под руководством Д. Д. Севрука в ОКБ‑3 НИИ‑88 (при снижении его тяги до требуемого значения – 10,5 т). Правда, он обладал несколько худшими относительно штатного варианта энергетическими характеристиками, но для «модели» вполне подходил.

Аналогичным образом поступили и со стартовым ускорителем. Вместо разрабатывавшегося в КБ И. И. Картукова ПРД‑33 для первых пусков В‑1000 использовали связку из четырех ускорителей ракеты В‑750. С «750‑й» взяли и элементы автопилота. Подобный подход позволил приступить к проведению летных испытаний еще до полного завершения разработки и отработки этих элементов. К тому же для первых пусков мог быть использован и упрощенный комплекс наземного оборудования, разработанный в ОКБ‑2.

Не было к тому времени и штатной пусковой установки, разработку которой в 1957 году передали из ЦКБ‑34 на завод «Большевик». В этих условиях Грушин принял единственно возможное решение: спроектировать и построить временную ПУ своими силами.

Временная ПУ представляла собой сооружение высотой 12 м, диаметром цилиндрической части 6 м, массой – 25 т, не считая крестовины, на которой она должна стоять.

Для ее изготовления в опытном производстве в начале 1957 года создали бригаду, и началась напряженная работа, сверхурочная, без выходных… Почти каждое утро на сборку приходили П. Д. Грушин и главный инженер П. И. Иващенко, интересовались, как идет работа, какая требуется помощь?

Через четыре с половиной месяца работу закончили. В июле, ночью (без посторонних глаз), из железнодорожных ворот предприятия вышел эшелон: три товарных вагона, две платформы с разобранной ПУ и пассажирский вагон, в котором ехала бригада сборщиков и охрана. Всю дорогу эшелон мчался к югу по «зеленой улице».

На полигоне временная ПУ несколько раз дорабатывалась опять‑таки силами инженеров и рабочих ОКБ‑2. Наиболее объемные работы провели в январе – апреле 1959 года – заменили поворотную часть ПУ, установили удлиненную «стрелу» с дополнительной опорой для второй ступени и отрывным разъемом на более чем 200 клемм и двумя полыми «клыками», через которые в процессе наземных проверок на борт ракеты подавался сжатый воздух. В этот же период полностью переделали электросхему ПУ и наземной (и подземной) части управления пуском.

* * *

В сентябре 1957 года первая «летающая модель» В‑1000 была уже в Сары‑Шагане, там же смонтировали и первую пусковую установку. Те осенние месяцы для работ на полигоне были самым подходящим временем – ушла вместе с летом и 50‑градусная жара, и песчаные бури, и другая экзотика каменистой пустыни. С этого момента инженеры и испытатели ОКБ‑2 начали освоение нового полигона.

Сары‑Шаганский полигон… Словосочетание в наше время звучащее прозаично и вполне по‑деловому. Сейчас он похож на такие же разбросанные по стране, многократно описанные в самых разнообразных воспоминаниях, показанные в кинофильмах, запечатленные на фотографиях полигоны. А тогда, в 1956‑57 годах, это была одна из самых грандиозных строек страны, о которой никогда не сообщали газеты, молчало радио и еще только появившееся телевидение. Название «Сары‑Шаган», так недвусмысленно говорившее о чем‑то далеком восточном, за заборами секретных учреждений произносилось только посвященными, да и то негромко. И, как правило, в разговорах это место зашифровывали «Камбалой», «Белугой», «Колючкой», «Озером». Так и говорили своим домашним и друзьям. Среди полигонного «народа» было и другое название этой станции: «Сары‑Париж», именно таким он казался всем, кто несколько месяцев проработал на площадке № 6, где в спешном порядке создавались стартовая позиция ПРО, ее техническое обеспечение. Однако условия жизни работавших там гражданских и военных специалистов были, прямо сказать, «барачные» и не ресторанные. Жили в деревянных бараках, по 10–15 коек в одной комнате, все «удобства» на улице. Консервы, каши, сушеный картофель, компот из сухофруктов – вот что составляло меню столовой, в которой приходилось обедать в несколько смен. В качестве «культурных» мероприятий: раз в две недели кино под открытым небом (благо, что южные ночи очень темные) и раз в неделю баня в землянке, в которой желающих набиралось столько, что трудно было понять – помылся или потерся.

Да и само попадание на этот полигон со временем стало событием ритуальным.

В определенный день и час требовалось приехать в аэропорт и подойти к заранее обговоренному месту. Своих будущих попутчиков можно было легко узнать по охотничьим ружьям и рыбным снастям. Посторонним группа из загорелых молодых людей казалась очередной охотничьей артелью или геологической экспедицией. В назначенное время к группе подходил работник аэропорта и уводил людей за собой.

Первые годы никаких объявлений по радио о рейсе на «Камбалу» в аэропорту не делалось. С годами номер рейса и время вылета самолета стали объявлять, но место, куда предстояло лететь, по‑прежнему называлось «Пункт назначения»…

Начальник испытательного отдела Владимир Александрович Жестков вспоминал:

«Первые работники ОКБ‑2 попали на этот полигон в 1956 году, как исследовательская группа, которая должна была „забивать колышки“, выбрать месторасположения технической позиции, место расположения стартовой позиции и измерительных пунктов.

Жить первым испытателям приходилось в весьма трудных условиях. Жизнь на полигоне начиналась с того, что когда туда прибывали люди, то их расселяли в двух огромных деревянных сооружениях, которые мы между собой именовали Казанский и Курский вокзал. В каждом из них размещалось порядка 300 человек. Ночевали на трехэтажных койках или нарах, там у каждого было свое место. Стартовая позиция размещалась в 100 километрах от этого места. На стартовой позиции тоже было два больших барака, где жили вместе и офицеры, и представители промышленности. Солдаты, несмотря на тяжелые климатические условия, жили в палатках.

Первую ракету В‑1000 мы собирали на технической позиции, находившейся в трехстах метрах от нашего барака. К ноябрю 1960 года наша экспедиция – техническая и теоретическая часть коллектива – полностью перебазировалась на площадку, где находился штаб войсковой части 03080 и где проводилась обработка результатов летных испытаний. Хотя первое время после любого пуска мы получали первичную информацию в, как мы его называли, домике телеметриста. К концу 1960 года ракеты начали готовиться к пуску на технической позиции № 7, в прекрасном корпусе № 8. Этот корпус был оснащен самой передовой на тот период времени техникой, крановым хозяйством, стендами. Ракета отрабатывалась на седьмой площадке, и далее после заправки поступала непосредственно на пусковую установку».

Подготовка к первому пуску В‑1000 была в самом разгаре, когда на весь мир прогремело сообщение ТАСС о запуске первого искусственного спутника Земли. На такую овацию, которую устроили первому спутнику, разработчикам противоракетной системы рассчитывать, конечно, не приходилось… Их работа уже по своей сути не могла столь широко рекламироваться. И если имена тех, кто запускал спутник, держались в секрете, то имена разработчиков системы ПРО были засекречены вдвойне. В том числе и для них в те годы Роберт Рождественский написал стихотворение, строки которого стали одним из главных гимнов «Великим без фамилий»:

По утрам на планете мирной голубая трава в росе. Я не знаю ваших фамилий – знаю то, что известно всем: Бесконечно дышит вселенная, мчат ракеты, как сгустки солнца. Это – ваши мечты и прозрения. Ваши знания. Ваши бессонницы.

Называют вас просто: «атомщики», именуют скромно «ракетчиками». Дорогие наши товарищи, лишь известностью не обеспеченные. Вам даются награды негласно. Рядом с нами вы. И не с нами. Мы фамилий ваших не знаем, только вы и на это согласны.

… Сколько б вы напридумали разного! Очень нужного и удивительного! Вы‑то знаете, что для разума никаких границ не предвидено. Как бы людям легко дышалось! Как бы людям светло любилось! И какие бы мысли бились в полушарьях земного шара!..

… Каждый школьник в грядущем мире вашей жизнью хвастаться будет… Низкий‑низкий поклон вам, люди. Вам, великие. Без фамилий.

Первый пуск В‑1000 (той самой «летающей модели»), с водой в топливных баках маршевой ступени и установленными на ней габаритными и весовыми макетами оборудования радиоуправления и стабилизации полета, с рулями, заклиненными в нейтральном положении, состоялся 13 октября 1957 года.

С таким грохотом ракеты ОКБ‑2 еще не стартовали – почти 200‑тонная сила бросила ракету вперед. Мощная газовая струя от четырех ускорителей разбросала на десятки метров контрольные грузы, которые были специально разложены на земле вокруг пусковой установки. По их разлету испытателям предстояло определить, насколько мощным оказалось воздействие струи на стартовую позицию, после чего внести соответствующие коррективы в ее устройство.

Полет ракеты оказался недолгим. Через две с половиной секунды от воздействия газовых струй ускорителей разрушились стабилизаторы, и ракета, летевшая до этого нормально, рассыпалась в воздухе.

Как вспоминал Г. В. Кисунько:

«Вторая ступень развалилась на множество кусков, усеявших полосу степи вдоль директрисы стрельбы… Между тем представители ОКБ‑2 деловито отбирали и грузили в автомашину наиболее интересные для анализа куски. Зам главного конструктора ракеты то ли в шутку, то ли всерьез уверял всех присутствующих, что все произошло, как задумано, поэтому „прошу без паники“».

Второй пуск состоялся уже под самый Новый год – 28 декабря. Конструкцию ракеты за эти месяцы доработали – более чем на метр вперед были передвинуты стабилизаторы, чтобы не подвергать их воздействию раскаленных струй.

Новый старт под 45° – и… нормальный полет оказался лишь на секунду дольше предыдущего. Блок ускорителей, отработав положенное время, не отделился из‑за неудачной конструкции узла расцепки. На этом пуске и закончился 1957 год для ОКБ‑2. Новые старты В‑1000 были отложены до весны.

Всего в опытном производстве ОКБ‑2 в 1957 году было изготовлено пять «летающих моделей», планами на 1958 год предусматривалось изготовление еще двух таких ракет, а затем должно было начаться изготовление основного варианта В‑1000. К этой работе еще в 1957 году подключили завод № 464 в Долгопрудном, где предстояло выпустить основное количество противоракет. В результате в течение 1958 года темпы изготовления В‑1000 значительно возросли. Во многом этому способствовала и организация 9 января 1958 года 2‑го Управления Госкомитета по авиационной технике (ГКАТ), призванного заниматься обеспечением работ по созданию зенитных ракет и противоракет, а также их стартовыми системами и наземным оборудованием.

После выполненных зимой доработок пусковой установки и узла расцепки ступеней «летающей модели» третий пуск В‑1000 планировался на 22 апреля 1958 года. Но подготовить ракету к очередной «красной» дате не успели, и грохот стартовой ступени в сары‑шаганском небе раздался на два дня позже. В этом полете ракета пролетела еще на одну секунду больше. Ракета разрушилась уже после отделения ускорителей – не выдержали скоростного напора рули, которые перед стартом зафиксировали в отклоненном положении для измерения приходящихся на них в полете усилий.

Отныне пуски «1000‑й» проводились ежемесячно. Пуск № 4 стал последним в серии пусков со связкой из четырех ускорителей. В этом пуске впервые заработал двигатель маршевой ступени. Проработал он, правда, чуть больше секунды, после чего ракета вновь вышла на запредельные углы атаки и разрушилась. Но тем не менее этот результат также стал заметным шагом вперед. Всего за четыре пуска были решены все основные проблемы старта, расцепки ступеней и запуска маршевого двигателя.

Картуков, обещавший Грушину поставить к началу лета первый штатный ускоритель ПРД‑33, сдержал свое слово. Эту почти 4‑тонную махину решили испытать летом, в самую жару, чтобы убедиться в том, что будущие полеты В‑1000 со штатным ускорителем обойдутся без лишних проблем. Для этого конструкторами была быстро «сочинена» вторая ступень, состоящая из двух неизрасходованных ускорителей ПРД‑18 от «750‑й», которые заполнили бетоном. Запуск этой связки был произведен 24 июля, и после получения обнадеживающих результатов ПРД‑33 был дан «зеленый свет» для установки на В‑1000.

В первом же пуске с ним, 31 августа 1958 года, ракета наконец достигла долгожданной максимальной скорости 1500 м/с. С особым интересом испытатели рассматривали после этого полета расшифрованные записи телеметрии, полученной с борта ракеты, особенно в части аэродинамического нагрева конструкции. Как оказалось, максимальный нагрев ракеты при такой скорости составил около 190 градусов.

В следующем пуске была предпринята первая попытка программного управления полетом, завершившаяся, однако, очередным разрушением ракеты. Вновь последовали изменения в конструкции, были дополнительно усилены стабилизаторы. Итог – пуск, состоявшийся 25 октября, прошел успешно. Ракета, как и за два месяца до этого, вышла на расчетные максимальные скорость и дальность полета.

На этом закончилась вторая «осенняя сессия» в Сары‑Шагане для испытателей ОКБ‑2. Продолжение пусков В‑1000 планировалось только на весну будущего года, когда ракету предстояло «дрессировать», добиваясь от нее не просто устойчивого полета, а безукоризненного повиновения командам с земли.

Глава 13. Медаль за бой, медаль за труд

19 апреля 1958 года Грушину было присвоено звание главного конструктора первой степени. К этому времени однозначно утвердилось его непререкаемое лидерство в коллективе, его права и обязанности руководителя. И все‑таки, несмотря на столь значительный груз ответственности, Грушин был по‑человечески счастлив от сознания того, что его коллектив самоотверженно работает, выполняя задания, непрерывно исходящие из его кабинета, реализовывая идеи, которые беспрерывно рождались в его голове.

Собственно и коллектив активно участвовал в создании очень непростой конструкторской школы Грушина. Непростой – по необходимому для эффективной работы интеллектуальному уровню, по образу мышления, по складывавшемуся стилю и традициям во взаимоотношениях между сотрудниками. Коллектив буквально на глазах приобретал монолитность, формировался в единый, живущий по своим законам организм, именуемый научной, конструкторской и производственной школой.

«Работать под руководством Грушина было чрезвычайно интересно, – вспоминал начальник конструкторской бригады Г. А. Станевский. – Чрезвычайный интерес вызывала у нас каждая новая ракета, поскольку работа над ней заставляла думать и расти вместе с делом. Для нас было каким‑то особенным удовольствием создавать новые ракеты, хотя Грушин был очень требовательным конструктором. Так, он не допускал никакой расхлябанности, небрежного отношения к работе. Этого он страшно не терпел, независимо от того, кто ты есть, какую должность занимаешь. И делая свои разносы, Грушин зачастую был беспощадным. Сам же он работал непрерывно, очень много работал над собой. Каждую конструкцию, которую создавали на предприятии, он обдумывал до основания. Помнил о том, какие в ней будут установлены агрегаты, когда они будут поставлены смежниками».

«Чертежи, которые мы разрабатывали в отделе, – вспоминал начальник бригады двигательного отдела В. П. Исаев, – Грушин досконально рассматривал и давал не то чтобы ценные указания, а иной раз не оставлял на чертежах чистого места! Разбираясь с той или иной конструкцией, он обычно садился за свой большой стол, приглашал к себе в кабинет всех заинтересованных лиц, вплоть до рядовых конструкторов. Причем не терпел незнания вопроса. Если кто‑то что‑то такое не знал, это была беда! И поэтому перед выходом к Грушину мы готовили все необходимые документы, материалы, расчеты, потому что он влезал в самые дебри конструкции».

Безусловно, «виной» этому энтузиазму была молодость, не столько физическая, сколько духовная молодость коллектива, все работники которого прекрасно осознавали, что именно от их работы зависит исход вполне реального и крайне опасного военного конфликта. А потому на выполнение любого задания отводились кратчайшие сроки, и каждый неудачный результат не только болью отзывался в душе, за него строго спрашивали и наказывали. И это накладывало заметный отпечаток на психологию коллектива.

Сегодня можно удивляться, как Грушин и его соратники осмеливались на выполнение столь больших объемов работ. Новые проекты и работы завязывались буквально каждый месяц, непрерывно ставились и решались все новые и новые задачи, обновлялся состав смежников, с которыми на предприятие приходили не только новые познания, но и новые возможности.

Конечно, творческий поиск ученых и конструкторов приходилось «втискивать» в чрезвычайно жесткие сроки и осуществлять под неусыпным контролем руководства, которое не одобряло безразмерный полет фантазии и не особенно баловало премиями. Впрочем, последнее было не от скупости – все жили в то время одинаково небогато.

И все‑таки в 1958 году на предприятие впервые пролился дождь наград и премий. Еще в марте из О КБ‑2 в только что созданный ГКАТ был отправлен первый подробный отчет о своих разработках. В нем, кроме уже сданных на вооружение РС‑1‑У и В‑750, был отмечен целый ряд перспективных работ, которые свидетельствовали о том, что у предприятия есть серьезный задел на будущее. В этот задел входили только что совершившая первые пуски противоракета В‑1000 и только еще готовившиеся к пускам зенитные ракеты В‑600 и В‑625, корабельная модификация «750‑й» – В‑753, авиационные К‑5М, К‑6 и К‑6В. Не были забыты в отчете и готовившиеся к предъявлению на совместные испытания В‑750Н и В‑750В, а также готовившаяся к предъявлению на контрольные испытания в составе системы С‑75 «Десна» ракета В‑750ВН.

Создание последней было предписано Постановлением Совета Министров от 11 декабря 1957 года, которым была принята на вооружение СА‑75. В ракете В‑750ВН должны были соединиться основные качества В‑750Н и В‑750В – увеличенная высота боевого применения, бортовая радиоаппаратура, работающая в изначально предлагавшемся 6‑сантиметровом диапазоне, чем обеспечивалась повышенная помехозащищенность работы аппаратуры радиоуправления.

Большой интерес для будущего представляли и выполнявшиеся на предприятии экспериментальные работы. В отчете была упомянута ракета В‑750ИР, которую предполагалось оснастить разработанным в КБ‑1 импульсным радиовзрывателем и более эффективной боевой частью.

Еще одна экспериментальная ракета В‑754 разрабатывалась с лета 1956 года, и ее основным отличием должна была стать установка полуактивной головки самонаведения. Ожидалось, что первая «754‑я» будет изготовлена к лету 1958 года. Целью другой экспериментальной ракеты, имевшей обозначение В‑750П, было исследование в летных условиях аэродинамической схемы «поворотное крыло».

Находился в работе и вариант «750‑й» под обозначением В‑752, который должен был оснащаться двумя боковыми твердотопливными ускорителями. К весне 1958 года были выполнены рабочие чертежи этой ракеты, и подходило к завершению изготовление серии из десяти ракет.

Отдельно в отчете фигурировала и самая «закрытая» ракета из семейства «750‑х», вошедшая в историю под обозначением В‑759. Из других ракет своего семейства она в первую очередь выделялась боевой частью, получившей обозначение специальной, или попросту ядерной.

Следует отметить, что в 1950‑е годы как зарубежные, так и отечественные военно‑политические руководители проявляли большой интерес к возможностям ядерного оружия. Атомная бомба в расчетах стратегов и политиков все еще воспринималась в качестве чрезвычайно мощного взрывного устройства, а не как «оружие судного дня». В результате ядерные боеголовки разрабатывались и изготавливались даже для относительно небольших неуправляемых ракет, внедрялись во все рода войск и предоставлялись в распоряжение командиров войсковых частей, а то и подразделений. Проводились и испытания со «штатными» подрывами подобных малоразмерных боеголовок.

Естественно, что появление малогабаритных ядерных зарядов привлекло к ним внимание и разработчиков средств борьбы с самолетами. Так, в мае 1955 года появилось сообщение, что американская зенитная ракета «Найк‑Аякс» может быть оснащена небольшим ядерным зарядом, позволяющим увеличить радиус поражения самолетов до 400 м. А 19 июля 1956 года в небе американского штата Невада над равниной Юкка был произведен первый пуск авиационной неуправляемой ракеты «Джини», оснащенной 1,5‑килотонной ядерной боеголовкой. Ракета была запущена с истребителя F‑89 «Скорпион», который сразу же после пуска отвернул назад, чтобы не попасть в зону поражения собственной ракеты. Ракета же, пролетев около 5 км, взорвалась. В соответствии с докладом наблюдателей из ВВС США, которые находились на земле, непосредственно под местом взрыва «немедленных неблагоприятных последствий от выпадения радиоактивных осадков отмечено не было».

На фоне подобных «достижений» более чем оправданным считалось и применение атомных боезарядов на отечественных зенитных ракетах, предназначенных для применения в том числе над густонаселенными районами собственной территории. И одним из таких боезарядов была оснащена В‑759, поступившая в дальнейшем на вооружение, модернизированная и затем ушедшая в историю…

Весной и летом 1958 года фрагменты из отчета ОКБ‑2 кочевали по инстанциям, где принималось решение о том, каким образом следует отметить разработчиков новейшего ракетного оружия. Окончательное решение было принято 25 июля, когда за успешную разработку и сдачу на вооружение ракеты В‑750 Петру Дмитриевичу Грушину присвоили звание Героя Социалистического Труда. Руководимое им предприятие наградили орденом Ленина, и пяти работникам (Г. Е. Болотову, Е. С. Иофинову, Ю. Ф. Красонтовичу Ф. С. Кулешову и Н. И. Степанову) присвоили звание лауреатов Ленинской премии. Еще 217 работников предприятия были награждены орденами и медалями.

* * *

Получив от председателя ГКАТ Петра Васильевича Дементьева сообщение о высокой награде, Грушин узнал и о том, что на середину сентября в Капустином Яре был запланирован первый широкомасштабный показ советскому руководству ракетной техники. За год до этого, когда Хрущев посетил полигон, был решен вопрос о принятии на вооружение «75‑й» системы. Теперь же Дементьев порекомендовал Грушину подготовить к новому показу все что возможно, не только сданные на вооружение, но и перспективные ракеты.

Список экспонатов, предназначенных для показа, был подготовлен быстро. Также быстро были намечены и способы их доставки на полигон. К тому времени в Капустином Яре на различных стадиях подготовки к пускам находилось несколько десятков «750‑х» различных вариантов. Предполагалось также доставить серийный образец РС‑1‑У, макеты В‑1000 и В‑600. Однако приехавший в один из августовских дней на предприятие, «по‑устиновски», без предупреждения, Дмитрий Федорович, ознакомившись с подготовленным Грушиным списком, предложил усилить намеченный показ демонстрацией настоящего образца ракеты В‑600, а еще лучше – подготовить к визиту Хрущева проведение пусков этой ракеты в Капустином Яре. Заручившись поддержкой Устинова и Дементьева, Грушин начал интенсивно разворачивать работу.

Он хорошо понимал, что никакие отчеты об успешных пусках В‑600 в Крыму, на которые можно будет сослаться при докладе руководству страны, не смогут заменить ее непосредственного сравнения с В‑625. Но для этого в Капустин Яр предстояло не только доставить ракеты и подготовить техническую позицию. Наиболее серьезной преградой для подготовки пусков являлось отсутствие в Капустином Яре пусковой установки. На приморском полигоне для В‑600 использовалась спроектированная ленинградским ЦКБ‑7 пусковая установка ЗИФ‑ИР‑92. Однако перевозить ее в Капустин Яр было делом немыслимо долгим и, самое главное, требовавшим многочисленных согласований…

Впрочем, выход из непростого положения был найден быстро – высказанная на первом же совещании по подготовке к демонстрационному показу на полигоне мысль о возможности использования для пусков В‑600 находившейся в Капустином Яре старой пусковой установки 140Е была мгновенно воспринята Грушиным как единственно реальная.

Правда, использовавшаяся в 1954‑55 годах для пусков ракеты ШБ установка 140Е более трех лет простояла без дела. Но в течение нескольких недель работниками полигона и испытателями ОКБ‑2 она была возвращена к жизни: привезена на предприятие и отремонтирована, после чего к ее стреле была неоднократно «примерена» В‑600. В начале сентября 140Е вновь установили на полигоне. Вслед за ней туда были отправлены четыре изготовленные в срочном порядке В‑600.

Утром 12 сентября 1958 года в Капустин Яр на показ, названный по‑боевому – «Операция „Береза“», прибыли руководители партии и правительства. У каждой из представленных ракет им предстояло выслушать о ней доклад и осмотреть ее основные элементы. Как и предполагалось, вставленная в доклад строчка о возможности применения В‑600 в составе ракетных комплексов сразу двух видов вооруженных сил произвела на Хрущева и его окружение самое благоприятное впечатление. Об этом сам советский руководитель не преминул сообщить вечером во время подведения итогов показа, состоявшегося в полигонном Доме офицеров. Как вспоминал присутствовавший на этом разборе Грушин, Хрущев в тот вечер был чрезвычайно энергичен, он не стал подниматься на трибуну, а говорил, стоя около первого ряда, где сидели высшие военачальники и руководители страны.

Спустя две недели после «Операции „Береза“», 25 сентября 1958 года, ракета В‑600, подготовленная для проведения автономных испытаний в Капустином Яре, впервые стартовала в этих местах. В последующие две недели было проведено еще три подобных пуска, в ходе которых рули ракеты отклонялись, выполняя команды, поступавшие от бортового программного механизма. Все четыре пуска прошли без существенных замечаний. Но, конечно, гораздо более значительным являлся политический аспект этих пусков: руководству полигона был наглядно продемонстрирован успешный ход работ в ОКБ‑2 над новой ракетой.

Следующая серия автономных испытаний В‑600 началась в конце ноября и была проведена в Крыму на новом стенде‑макете ЗИФ‑101. Существенных замечаний к ракете в этой серии пусков также не было. 4 февраля 1959 года Грушин подписал подготовленный по результатам этих испытаний отчет, основным выводом которого было то, что этап автономных испытаний В‑600 закончен.

Таким образом, предложение Грушина об использовании В‑600 в составе С‑125 было подкреплено вполне реальными результатами.

Конечно, создание унифицированной ракеты было далеко не простым делом. Прежде всего, требовалось обеспечить совместимость ракеты с существенно различавшимися наземными и корабельными системами наведения и управления, различным оборудованием и вспомогательными средствами. Различались и требования Войск ПВО и флота. Например, для С‑125 считалась достаточной минимальная высота поражения целей порядка 100 м. На момент начала разработки «125‑го» комплекса эта высота соответствовала ожидаемой нижней границе применения боевой авиации по наземным целям. Для флота же требовалась ракета, способная поражать противокорабельные ракеты, летящие над относительно ровной морской поверхностью на высотах порядка 50 м. Различным был и способ размещения ракет перед стартом. Ввиду значительных ограничений по габаритным размерам и особенностям старта в условиях качки они должны были подвешиваться под направляющими, на бугелях, расположенных на стартовой ступени. На наземной пусковой установке ракета, наоборот, должна была опираться бугелями на направляющую.

Как и всякая усложняющая задачу идея, унификация ракеты была поддержана далеко не сразу. Так, ветеран Войск ПВО Борис Николаевич Перовский в книге «Грани «Алмаза» отметил один из эпизодов, происшедших при обсуждении хода работ по С‑125 на совещании у заместителя главкома ПВО П. Н. Кулешова:

«После моего очень краткого вводного вступления докладывает М. Г. Олло. Его слушают спокойно, никто не перебивает. Следующим докладывает Петр Дмитриевич Трушин. Как всегда резко. Безапелляционно. По его мнению, только его ракета может быть нормально использована в С‑125. Ракета же КБ‑82 якобы вообще не может быть доведена до состояния нормального серийного производства.

Потом встает представитель КБ‑1, пожилой, интеллигентный конструктор Д. Л. Томашевич – опытный ракетостроитель, работавший когда‑то ранее вместе с П. Д. Трушиным, и начинает спокойно, квалифицированно, убедительно разбивать по порядку все доводы Петра Дмитриевича.

Петр Дмитриевич понимает, что вот‑вот наступит катастрофа, вскакивает и, перебивая Томашевича, раздраженно почти кричит:

– Да что это за безобразие? Куда меня пригласили? Что здесь за люди? Какие‑то посторонние с улицы начинают нас учить! Здесь люди, не допущенные к этой тематике! Я прошу убрать отсюда посторонних…

Весь красный, с багровой шеей (что всегда у него является признаком сильнейшего волнения) поднимается Александр Андреевич Расплетин и перебивает крик Трушина:

– Петр Дмитриевич, прекратите! Это не человек с улицы. Это сотрудник КБ‑1. У нас работают только допущенные люди. Я прошу уважать КБ‑1 и изменить тон».

Впрочем, через несколько месяцев тон разговоров с Грушиным в КБ‑1 все‑таки пришлось изменять. Зимой – весной 1959 года очередная серия неудач при испытаниях В‑625 поставила под сомнение возможность выполнения директивных сроков по созданию всей системы. К этому времени в ОКБ‑2 был подготовлен проект ракеты В‑601, предназначенной для системы С‑125. По геометрическим, массовым и аэродинамическим характеристикам эта ракета была аналогична В‑600. Ее основным отличием была установка совместимого с С‑125 блока радиоуправления и визирования.

Первое автономное испытание В‑601 в Капустином Яре было проведено 17 июня 1959 года. В тот же день состоялся 20‑й пуск В‑625, во время которого она вновь отклонилась от заданного направления и не попала в сектор обзора РЛС наведения.

Еще два успешных пуска В‑601 (вскоре получившей обозначение В‑600П), проведенных 30 июня и 2 июля, окончательно определили выбор ракеты для С‑125. 4 июля 1959 года руководством страны было принято Постановление, в соответствии с которым в качестве зенитной ракеты для системы С‑125 была принята В‑600П. Срок представления ракеты на совместные летные испытания был обозначен первым кварталом 1960 года. Вместе с тем перед ОКБ‑2 поставили задачу увеличения зоны поражения, в том числе и высот перехвата целей.

Одновременно с этим работы по ракете В‑625 были прекращены. Тем не менее во второй половине 1959 года на полигон доставили несколько доработанных на 82‑м заводе ракет В‑625. Ее разработчики планировали провести испытания в составе С‑125, но соответствующего разрешения так и не последовало. Как говорится – поезд ушел! Разработчикам В‑625 оставалось довольствоваться лишь тем, что своей работой они дали «путевку в жизнь» аэродинамической схеме «поворотное крыло», использованной в те же годы для ракет, разрабатывавшихся для ЗРК «Круг» и «Куб».

Спустя шесть дней после принятия постановления, был проведен первый пуск В‑601 в замкнутом контуре управления, по электронной цели – «кресту». Испытание прошло весьма успешно: ракета пролетела на минимальном расстоянии от назначенной ей точки, подтвердив, что Грушин умеет доказывать свои слова делом. И как доказывать!

Впрочем, у любого успеха всегда бывают две стороны. Конечно, со временем у Грушина появились и недоброжелатели, и трения с другими руководителями. Но в той системе, в которой он работал, с ее многоуровневой структурой управления, у сообразительного и решительного человека находились и свои козыри. Одним из главных среди них было приобретение поддержки со стороны, например от военных заказчиков, аппарата министерства, ВПК, Совета Министров или оборонного отдела ЦК.

«В Грушина очень верили и всемерно помогали Устинов, его заместитель С. И. Ветошкин, руководитель авиапромышленности Дементьев, – вспоминал Р. Б. Ванников. – Устинов много раз приезжал на предприятие и интересовался не только тем, как идет разработка ракеты, но и жизнью коллектива, ведущимся строительством. Так, после завершения строительства главного корпуса предприятия Устинов, Грушин и я прошли по всем его этажам, поднялись на четвертый этаж. И здесь, оценивающе выглянув в окно, Устинов заметил: „Петр Дмитриевич, здесь у вас перед входом большая клумба с цветами, а в недалеком будущем к вам будут приезжать много машин, и их негде будет поставить“. Грушин сразу же с ним согласился. В результате перед зданием была оборудована большая асфальтированная площадка. А с Ветошкиным и Дементьевым у Петра Дмитриевича вообще были дружеские отношения, дружили и их семьи.

Приехав однажды из санатория, Грушин рассказывал, что его с женой поначалу поселили в каком‑то неудобном домике. Когда в первый вечер они прогуливались с Зинаидой Захаровной, им повстречались Ветошкин с женой, которых, как оказалось, разместили в новом просторном корпусе. Обменявшись приветствиями и разговорившись, Трушины посетовали на неожиданные неудобства. И Сергей Иванович немедленно пошел к руководству санатория и добился перевода Трушиных к нему, в главный корпус. Когда со временем Ветошкин вышел на пенсию, то поселился на своей даче, которая находилась неподалеку от „Факела“, и Трушин лично заботился о том, чтобы у него не было неудобств с проживанием в этом месте.

Энергия, которую Грушин придавал любой работе, чувствовалась во всем. Мне было с чем ее сравнивать. До направления на работу к Трушину я работал в военной приемке у С. П. Королева. И с похожими качествами я сталкивался и работая с Королевым: оба самородки, конструктора от бога, очень активны и грамотны, они излучали такую же энергию, такие же флюиды, которые заставляли чуть ли не подчиняться их силе воли.

Близки они были и характерами. Особенно, когда надо было бороться за свои конструкции, за свои решения. И оба они не любили, когда кто‑то вмешивался в их работу, давал советы и наставления.

Была между ними и серьезная разница. Грушин до своего назначения главным конструктором ОКБ‑2 прошел очень серьезную технологическую школу, был главным инженером на авиационных заводах, занимался серийным производством самолетов. Он был очень компетентен в вопросах производства, технологий и поэтому мог пожертвовать какой‑нибудь интересной конструкторской мыслью, исходя из интересов производства. И всегда стремился к тому, чтобы ракета была проста в изготовлении, была более дешевой, чтобы серийные заводы не сталкивались с проблемами при ее изготовлении.

Стоит выделить и еще одну особенность Трушина – его стремление к созданию ракет, которые бы отличались оригинальностью, без каких‑либо заимствований. То есть свои ракеты, свои конструкции. И в каждой его ракете реализовывалось что‑то новое, что‑то еще более перспективное, чего не было на предыдущей ракете. Показательный случай произошел на моих глазах, после того была закрыта работа по „625‑й“ ракете Потопалова и Олло. Работавшая на их предприятии военная приемка ГАУ, которую возглавлял полковник В. Б. Панченко, из Тушино была переведена сначала на 41‑й завод, а затем к нам, в ОКБ‑2.

Однажды Трушин собрал совещание, в кабинете полно народа, я от военной приемки сижу один. Вдруг входит в кабинет целая команда офицеров и тут же сели за стол. Работая в Тушино, они привыкли к тому, что они хозяева положения. Грушин внимательно на них посмотрел, но ничего не сказал и продолжил совещание. И вот во время совещания Панченко со свойственным ему апломбом говорит:

– Петр Дмитриевич, а вот у ракеты Олло поворотное крыло, почему бы вам на ракету не поставить поворотное крыло?

Я смотрю, Трушина прямо передернуло. Но он ничего не сказал, промолчал и быстро закрыл совещание. Все выходят, а мне он говорит:

– Рафаил Борисович, останься.

– Это кто такие? – а тогда мы, представители заказчика, все в военной форме ходили. Я говорю:

– Это представители ГАУ. Они теперь работают у нас. Он говорит:

– Да, мне что‑то говорили. Ольга Михайловна, – нажал звонок, – немедленно скажите Ромашко (заместителю Трушина по режиму), чтобы сегодня же им забили пропуска.

На следующий день они приходят, а на проходной их не пускают. И потом уже руководству ГАУ пришлось уговаривать Трушина, чтобы он их вернул на предприятие. Вот так он не терпел, когда вмешиваются в его конструкторскую работу, тем более когда предлагают чьи‑то другие конструкции».

* * *

Ожидание вручения наград предприятию оказалось длительным. За напряженной работой пролетели осенние месяцы, началась зима. Только в середине декабря в ОКБ‑2 зачастили непривычного вида гости, изучавшие предприятие по одним им ведомым признакам. И вот утром 30 декабря в кабинете у Грушина зазвонила «кремлевка». Сняв трубку, Грушин не сразу узнал голос Хрущева:

– Слушай, Грушин, как у тебя со временем? Я собрался заехать к тебе после обеда. Вручить звезду, чайку попить…

Конечно, Грушин ответил согласием на это предложение. И уже через несколько часов по химкинским улицам проследовал кортеж из нескольких десятков легковых автомашин. Как и все подобные визиты руководителя государства на ракетную фирму, этот приезд должен был стать и деловым и познавательным. Вручение предприятию ордена Ленина, а его руководителю звезды Героя Социалистического Труда было, конечно же, только поводом для такого приезда.

Непосредственно перед самим приездом Хрущева Грушина предупредили, что Никита Сергеевич заедет к нему на час‑полтора. Собственно начало визита было именно таким – в быстром темпе гости обошли сборочный цех, где была готова выставка ракет, уже созданных в КБ, и модели тех, что только еще разрабатывались. Звучали короткие доклады, пояснения, реплики… Гости, а среди сопровождавших Хрущева были секретарь ЦК Леонид Ильич Брежнев, секретарь МГК КПСС Иван Васильевич Капитонов, Председатель Совета Национальностей Верховного Совета СССР Ян Вольдемарович Пейве, секретарь Президиума Верховного Совета СССР Михаил Порфирьевич Георгадзе, Председатель ГКАТ Петр Васильевич Дементьев, очень внимательно и заинтересованно слушали.

Слова, которые произносились Грушиным и его заместителями, весомо подкрепляли не только ракеты и макеты, но и новые производственные корпуса предприятия, лаборатории, стенды, новый главный корпус, в котором разместились проектные и конструкторские отделы КБ. В общем, фирма находится на подъеме, а ее руководитель полностью соответствует самым высоким требованиям – такой вывод напрашивался сам собой и у Хрущева, и у тех, кто его сопровождал.

Подробности этого визита на предприятие остались в памяти у его свидетелей на десятилетия вперед.

«Непосредственно в день приезда Хрущева меня вызвал к себе секретарь парткома А. М. Хлебин, – вспоминал тогдашний руководитель комитета комсомола предприятия Юрий Михайлович Гусев, – и сказал: „К нам едет Никита Сергеевич и другие товарищи из ЦК КПСС, организуй, пожалуйста, дежурство комсомольцев“. Уговаривать никого не пришлось – все, к кому я обращался, мгновенно соглашались. Наиболее запоминающееся событие в тот день состоялось в механическом цехе. Туда собралось все предприятие. Конечно, посмотреть на руководителей партии и правительства было интересно каждому».

Конструктора Анатолия Гурьевича Шлапака и еще нескольких человек незадолго до приезда Хрущева пригласили в кабинет заместителя руководителя предприятия Кутепова. Здесь им было сказано о том, что планируется посещение предприятия Хрущевым и они должны подготовить речь, с которой выступить после слов Никиты Сергеевича.

«Я написал свое выступление, – вспоминал А. Г. Шлапак, – а потом меня попросили зайти в соседний кабинет, в котором были какие‑то незнакомые мне люди, которые попросили прочитать эту речь. Я ее прочитал, но мне ее тут же забраковали, сказали, что это не годится. Сказали, что надо побольше сказать о благодарности Родине, правительству за ту заботу, которую оно проявляет о нашем предприятии, о наших людях. И даже попросили включить туда фразу „о примкнувшем к ним Шепилове“.Я по молодости поначалу как‑то взъерепенился, сказал, что нет. Но в ответ мне сказали, чтобы я понапрасну не рассуждал, а писал, что мне говорят. Я написал, как предлагали. Это прочитали и одобрили. Затем нас собрали всех в первом цехе, куда вскоре пришел целый ряд товарищей, в том числе Никита Сергеевич, Петр Дмитриевич, Брежнев, те, кто их сопровождал. Честно говоря, у меня начался такой мандраж, что я даже испугался. Ведь одно дело выступать перед своими, а когда после Хрущева…

Никита Сергеевич говорил не очень долго, говорил о большом деле, которое делает наше предприятие, поблагодарил весь наш коллектив, в том числе Петра Дмитриевича за его работу, вручил ему награды, грамоты. Ответное слово Петра Дмитриевича было коротким, у него неожиданно сел голос, и он с трудом закончил начатую фразу. Ну а после длительных аплодисментов и так далее предстояло выступать и мне. Я исправно по бумажке прочитал все написанное, мне тоже аплодировали, и я, переведя дух, спокойно отошел в задний ряд».

«Вообще, это была непередаваемая минута, – вспоминал В. А. Жестков, – когда рядом можно было увидеть руководителя партии, правительства, с которым можно было пообщаться. И даже находясь в полусотне метров от него, мы испытывали большое волнение. Никита Сергеевич выступил с пламенной речью, обращенной к нам, работникам предприятия, с большой благодарностью. Похвалил нас за создание новейшего оружия и призвал еще больше трудиться, с большей отдачей сил и обратился к руководству предприятия, сказав, что предприятие получит все необходимое, все, что попросит руководитель, – государством будет оказана всяческая поддержка и помощь. После этого Никита Сергеевич сказал, что беседу нужно продолжить в домашней обстановке».

Заранее оговоренный жесткий регламент визита как‑то сам собой скорректировался, и Хрущев пробыл в ОКБ‑2 до двенадцати ночи, в столовой предприятия.

«Меня в числе других пригласили в столовую на банкет, – вспоминал А. Г. Шлапак. – На этом банкете был такой П‑образный стол, в верхней части сидел Никита Сергеевич, Петр Дмитриевич, гости. А сбоку, недалеко, примерно так в метрах трех‑четырех, окопалась наша группа – я, начальник литейного цеха Стрелец, начальник механического цеха Тарасенко. На столах было очень много всего, в том числе много водки. Много разных тостов было. Никита Сергеевич несколько раз поднимал тосты, но мы обратили внимание, что мы все пьем водку, а ему какой‑то стоящий позади него мужичок в синенькую рюмку все время подливал из отдельной бутылки какую‑то другую жидкость. Ну, и поскольку мы уже поднабрались довольно прилично, Тарасенко вдруг сказал: “А я хочу попробовать то, что пьет Хрущев“. Мы на него конечно поцыкали, но, к нашему удивлению, Никита Сергеевич повернулся назад, чего‑то сказал, и этот мужик с бутылкой подошел к нам и налил нам в рюмки. Оказалось, коньяк, очень приятный, хороший коньяк».

«После „рюмки чая“, конечно, человек расслабляется, и неважно, будь он токарь, или генсек, или генеральный конструктор, они ведут себя просто как нормальные обыкновенные люди, – вспоминал Ю. М. Гусев. –Итак они повели себя за этим столом, начали петь. Никита Сергеевич, Петр Дмитриевич, Леонид Федорович Агапов, это первый секретарь химкинского горкома партии. Дошло и до старой революционной песни „Вышли мы все из народа“, которую подхватил весь зал. Пели и инженер, и токарь, и слесарь, и конструктор. Это было здорово!»

«В общем‑то, я затянул песню „Вышли мы все из народа“ по недомыслию, – вспоминал Грушин. – И только пропев первый куплет, сообразил, что слов следующих куплетов этой песни я не помню. Но Хрущев ее подхватил и допел до конца…»

Восторг, который испытал Хрущев на предприятии, был просто неописуемым. Об этом потихоньку говорили Грушину люди из ближайшего окружения Никиты Сергеевича, которые сопровождали его в подобных поездках. Да и сам Хрущев не скрывал удовлетворения увиденным.

В этот день доверие руководства страны к молодому коллективу, которому едва исполнилось пять лет, но способному искать свои пути и не дающему пустых обещаний, было поднято на качественно новую высоту. Побочным, но не менее важным моментом этого визита стало последовавшее за ним решение множества самых насущных проблем предприятия, и в первую очередь жилищной. В течение ближайших лет неподалеку от предприятия появились целые кварталы жилых домов, в которых получили квартиры многие его работники.

* * *

Спустя три месяца после посещения предприятия Никитой Хрущевым, 28 марта 1959 года, Грушин стал генеральным конструктором. Еще через месяц, 25 апреля, ему была присвоена ученая степень доктора технических наук. Следующий шаг в его научной карьере состоялся 29 июня 1962 года, когда Грушина избрали членом‑корреспондентом Академии наук по отделению технических наук. Кроме того что Грушин руководил предприятием, занимался научной и конструкторской работой, у него хватало забот, связанных с партийной и профсоюзной работой. Когда‑то, еще в 1930‑е годы, он избирался членом бюро и членом парткома МАИ, работал депутатом райсовета Краснопресненского района Москвы. Возглавив ОКБ‑2, он также стал членом Химкинского горкома КПСС, а в 1959 году химчане избрали его депутатом Верховного Совета РСФСР.

Безусловно, получение подобного набора должностей, степеней, званий и «общественных нагрузок» в условиях тех лет было предопределено при условии успешной работы на основном направлении. И, конечно, Грушин любил приобретаемую им власть. Но не менее сильной его стороной было то, что он умел ее грамотно применять для пользы дела, чтобы двигать его вперед. Возможно, со стороны это выглядело несколько идеализированным, но в первую очередь власть была для Грушина не целью, а средством, позволявшим в кратчайшие сроки решать сложнейшие технические вопросы, поддерживать работу производства, переводить проектные, конструкторские и производственные мощности на решение возникающих проблем, не затрачивая времени на обсуждения и согласования.

«Грушин был чрезвычайно щепетилен при составлении и подписании бумаг, – вспоминал Р. Б. Ванников. – К этой работе он относился с такой же ответственностью, как к любой своей работе. Грушин никогда не подписывал даже самой пустяковой бумаги, если он не видел, что она будет выполнена. Петр Дмитриевич очень уважал свою подпись. Я уже не говорю, как скрупулезно он относился к подписанию каких‑либо официальных бумаг. Если его подпись стояла не на том месте, он обычно, просмотрев документ, не говоря конкретно, что ему не понравилось, говорил, что бумагу надо исправить. Ко мне часто приходили с такими бумагами, не понимая, что же надо исправить. Хорошо зная характер Трушина, я говорил, что надо просто переставить его фамилию на другое место.

Идеально велось на предприятии и чертежное хозяйство. Скрупулезно вносились все изменения и никогда не нарушались ГОСТы. За эту работу отвечал очень опытный работник, начальник бригады А. И. Якубович.

Также и в своей общественной работе, когда он стал депутатом, то один раз в месяц он проводил прием жителей Химок и чрезвычайно переживал, когда не мог им помочь. Конечно, общественная деятельность отвлекала Трушина от основной работы. И носила она, в общем‑то, специфический характер. Ведь развитие предприятия сопровождалось строительством города, которое по существовавшему порядку постоянно отставало от потребности и выполнялось не в наилучшем качестве. Дома сдавались с недоделками, но даже эти квартиры находили своих хозяев при зачастую странных обстоятельствах. И когда подошли следующие выборы, Трушин отказался от выдвижения в депутаты. На мой вопрос – почему? – он ответил, что большинство просьб приходивших к нему граждан касались жилья, а он в этом вопросе помочь им почти ничем не мог. Да и работа с заявлениями граждан сильно отвлекала его от основной работы».

Продолжавшийся подъем Грушина по административной лестнице, казалось, требовал и соответствующего расширения тематики, увеличения размеров предприятия, количества сотрудников. Но Грушин был противником значительного расширения штатов ОКБ‑2. Иронизируя как‑то над одним руководителем, в КБ которого работало свыше двадцати тысяч человек, Грушин дал такую оценку его возможностям по управлению подобной махиной:

– Ну как он может думать, что управляет своими работниками. Ведь это же все равно что выйти на берег моря и попытаться дирижировать волнами прибоя…

Решение этой проблемы пришло из авиации, где к тому времени уже был неоднократно опробован такой способ расширения тематики, как создание филиалов конструкторских бюро на базе серийных заводов. Как правило, с инициативой создания ОКБ выступало руководство завода, хорошо понимавшее то, насколько увеличится престижность их предприятия при переводе обычного серийного завода в категорию разрабатывающих предприятий.

Среди серийных заводов, изготавливавших ракеты, созданные в ОКБ‑2, к середине 1958 года собственными конструкторскими бюро обладали подмосковный 455‑й завод (авиационные ракеты РС‑1‑У и РС‑2‑У), 8‑й завод в Свердловске и 464‑й завод в Долгопрудном (первые варианты «750‑х» ракет). Как правило, целями создания этих конструкторских бюро являлись разработка новых образцов ракет, модернизация разработок уже выпускаемых серийно, а также ускорение доводки и улучшение технологических характеристик ракет. Возглавлялись новые конструкторские бюро «своими» специалистами.

К лету 1958 года встал вопрос о создании конструкторского бюро на московском заводе № 41, и Грушин принял в его решении самое активное участие.

Из письма Председателя ГКАТ П. В. Дементьева заместителю Председателя Совета Министров СССР Д. Ф. Устинову:

«Постановлениями ЦК КПСС и Совета Министров СССР на ОКБ‑2 ГКАТ возложена разработка и изготовление экспериментальных и опытных партий противоракет В‑1000 и В‑1100 и ЗУРВ‑755, В‑757, В‑760, В‑600, В‑200, с модернизацией ракет В‑750.

Для выполнения указанного объема работ в установленные сроки ОКБ‑2 не располагает необходимыми конструкторскими и производственными мощностями.

В целях разгрузки ОКБ‑2 и обеспечения своевременной отработки опытных партий противоракет и ракет В‑200 прошу Вас рассмотреть на комиссии Совета Министров СССР по военно‑промышленным вопросам и представить в ЦК КПСС предложения о переводе завода № 41 Московского городского СИХ на опытное производство ракетной тематики ОКБ‑2 с организацией на нем филиала ОКБ‑2».

Из письма заместителя Председателя Совета Министров СССР Д. Ф. Устинова, заместителя Председателя Совета Министров РСФСР В. М. Рябикова, Председателя ГКАТ СССР П. В. Дементьева в ЦК КПСС:

«… Имеющиеся конструкторские и производственные мощности ОКБ‑2 оказались резко перегруженными и не могут обеспечить выполнение всех работ».

«… В связи с тем что опытная конструкторская отработка подобного типа ракет требует изготовления 120–150 ракет, а производственные мощности ОКБ‑2 ограничены, еще в 1956 году при отработке „Системы‑75“был подключен завод 41 для изготовления опытной партии ракет, а также на территории завода был организован филиал ОКБ‑2 (отдел 30), который является калькодержателем на ракеты, переданные в серийное производство».

«… Для обеспечения выполнения Постановлений ЦК КПСС и Совета Министров СССР по созданию противоракет и ЗУР считаем целесообразным:

– перевести завод 41 на опытное производство ракет тематики ОКБ‑2, возложив на него также выпуск головных партий ракет,

– организовать на территории опытного завода 41 филиал ОКБ‑2 ГКАТ с лабораторной базой для проведения научно‑исследовательских и экспериментальных работ».

Результат этих обращений сказался спустя несколько месяцев после посещения Хрущевым ОКБ‑2. В марте 1959 года филиал был создан, и в течение года количество его работников достигло 394 человек. Руководство новой организацией было поручено М. А. Любомудрову, ранее возглавлявшему бригаду проектов в ОКБ‑2.

* * *

Принятие С‑75 на вооружение стало лишь первым этапом на пути превращения системы в эффективное ракетное оружие. В дальнейшем систему ждал непростой этап ее освоения в войсках. Таким новейшим оружием должна была «насытиться» территория страны, для его обслуживания предстояло подготовить десятки тысяч специалистов‑ракетчиков. А на первых порах зенитчиками‑ракетчиками становились артиллеристы, многие из которых в те годы относились к ракетам, как к какому‑то «чудо‑оружию», способному поразить любого воздушного врага. И поначалу им действительно было от чего прийти в восторг!

Так, за 10 мин показательного учебного боя в небе над Капустиным Яром один дивизион С‑75 поражал до пяти целей, следовавших с различных направлений друг за другом с интервалом 1,5–2 мин. На уничтожение одной цели расходовались в среднем две‑три ракеты. После проведенного поединка вся эта техника сворачивалась и увозилась.

Как вспоминал Игорь Францевич Цисарь, офицер зенитного ракетного дивизиона С‑75, которому в мае 1960 года довелось вступить в бой с американским самолетом‑шпионом U‑2:

«Наш дивизион получил новое оружие в августе 1959 года, когда началось поточное перевооружение зенитных полков с пушек на ракетные комплексы. Происходило это на полигоне Капустин Яр. Жара, песок скрипит на зубах. Почти до горизонта вытянулись позиции дивизионов, прибывших со всех концов страны. Окончательной проверкой получаемой нами техники становилась стрельба одной ракетой по воздушной мишени. После этого дивизион должен был отправляться к постоянному месту службы. Но успех сопутствовал далеко не всем – ракеты примерно каждого пятого дивизиона теряли управление и врезались в землю. Естественно, что в проштрафившихся дивизионах возникала маленькая паника. Происходило разбирательство, и выяснялась причина. Как правило, она состояла в том, что при старте ракеты начинала вибрировать кабина управления и вся находящаяся в ней аппаратура, отключались контакторы высокого напряжения передатчиков управления ракетой. Но „голь на выдумки хитра“, и мы находили нестандартные выходы из положения, не предусматривавшиеся никакими наставлениями и уставами».

Не обошлось без принятия нестандартных решений и при первом боевом использовании ракет Грушина, которое состоялось осенью 1959 года в небе над Китаем. Появление там новейшего советского оружия оказалось как нельзя более своевременным.

Тесные политические и экономические связи, существовавшие между СССР и КНР в 1950‑е годы, сделали возможным реализацию многочисленных проектов, в том числе и в военной области. Например, в соответствии с подписанным 15 мая 1953 года межправительственным соглашением в середине 1950‑х годов с помощью СССР в КНР было спроектировано и построено 12 авиазаводов, в том числе 2 самолетостроительных, 2 двигательных, авиаприборостроительный и радиолокационный. Со временем эти предприятия стали базовыми для авиационной и ракетной промышленности КНР.

Одновременно с этим в КНР поставлялся и ряд образцов ракетного оружия – авиационные, тактические и зенитные ракеты, роль которых особенно возросла в связи с разразившимся в конце августа 1958 года Тайваньским кризисом. В то время широкомасштабные поставки американского оружия на Тайвань значительно усилили тайваньскую армию, в авиации которой появилось несколько высотных самолетов‑разведчиков RB‑57D, а в дальнейшем и пресловутый «Локхид U‑2». Вооружавшие Тайвань американцы не были альтруистами – главной целью для разведывательных полетов, которые предстояло выполнять тайваньским летчикам, было получение необходимой США информации о состоянии в КНР работ по созданию ядерного оружия.

Уже за первые три месяца 1959 года RB‑57D совершили десять многочасовых высотных полетов над КНР. В июне 1959 года самолеты‑разведчики дважды пролетали над Пекином. Приближавшееся празднование 10‑й годовщины образования КНР значительно усугубляло ситуацию с этими полетами, и вполне реальными выглядели предположения о возможности срыва юбилейных торжеств. В этой обстановке после обращения к СССР китайского руководства, в условиях повышенной секретности в Китай были доставлены пять огневых и один технический дивизион С‑75, включая 62 ракеты.

К весне 1959 года первые боевые расчеты, состоявшие из китайских военнослужащих, были подготовлены к боевой работе. Одновременно для обслуживания ракетного оружия в Китай была направлена группа советских специалистов. Как вспоминал один из них, полковник Виктор Дмитриевич Слюсар:

«В конце сентября 1959 года командующий ВВС и ПВО Народно‑освободительной армии Китая генерал Чен Цзюн доложил министру обороны Линь Бяо о готовности зенитной ракетной группировки ПВО Пекина к выполнению боевых задач. Мы в свою очередь доложили об этом же старшему группы советских военных специалистов в Китае – генерал‑полковнику артиллерии Н. М. Хлебникову, который сообщил об этом в Москву».

30 сентября, в день празднования 10‑й годовщины образования КНР, когда на праздничной демонстрации в Пекине присутствовали не только руководители КНР, но и руководство СССР и ряда других стран, все зенитные ракетные дивизионы находились на боевом дежурстве. Однако до 4 октября никаких полетов над КНР не было. Лишь рано утром 5 октября с тайваньского аэродрома взлетел самолет, взявший курс на материк. Вскоре он пересек береговую черту и направился к городу Нанкин на высоте 20–21 км. Поднятые на его перехват истребители вышли на свою предельную высоту (15–17 км), но достать разведчика не смогли. В тот день он так и не вошел в зону действия ракет С‑75 – развернулся назад, не долетев 500–600 км до Пекина.

Как вспоминал В. Д. Слюсар:

«Все повторилось ранним утром 7 октября. Самолет пересек береговую черту КНР на высоте 18 км и направился в сторону Пекина. Когда он подошел к нему на дальность 400–500 км, ракетные дивизионы были переведены в боевую готовность. Одновременно в воздух были подняты истребители‑перехватчики, получившие задание набрать максимальную высоту и следовать к цели. В свою очередь цель вновь вышла на 20‑километровую высоту, где ее достать могли только ракеты. Радиолокаторы обнаружили цель на дальности около 320 км, командующий ВВС и ПВО, утверждавший мои команды, доложил министру обороны. Тот отдал распоряжение – если есть полная гарантия уничтожения самолета противника, огонь открыть, если нет – не открывать. Переводя с китайского, это означало, что всю ответственность я должен был взять на себя. В ответ Линь Бяо было доложено, что уверенность есть и „добро“ на пуск ракет было получено».

Вслед за этим все находившиеся в воздухе китайские летчики получили приказ немедленно покинуть зону возможного обстрела. Команда на пуск первой ракеты была отдана в 12.04 по местному времени. С интервалом в несколько секунд были запущены еще две ракеты. Все они разорвались в районе цели.

Как показало изучение упавших обломков, нарушивший воздушное пространство КНР высотный разведчик RB‑57D развалился еще в воздухе и его фрагменты разлетелись на несколько километров, а летчик самолета‑разведчика Ван Инцинь был смертельно ранен.

В последующие дни на месте падения тайваньского самолета побывали все высшие руководители КНР, включая Чжоу Эньлая, Линь Бяо и Джу Дэ. Уничтоживший самолет ракетный дивизион был удостоен коллективной награды «Герой 2‑й степени».

В то же время, чтобы сохранить эффект внезапности и скрыть наличие у Китая новейшей ракетной техники, советское и китайское руководства договорились не сообщать о сбитом самолете. Однако уже на следующий день в тайваньских газетах появилось сообщение, что один из самолетов RB‑57D во время тренировочного полета потерпел аварию, упал и затонул в Восточно‑Китайском море. В ответ на это китайское агентство «Синьхуа» сделало следующее заявление: «7 октября в первой половине дня один чанкайшистский самолет‑разведчик американского производства типа RB‑57D с провокационными целями вторгся в воздушное пространство над районами Северного Китая и был сбит военно‑воздушными силами Народной освободительной армии Китая». О том, что в этом боевом эпизоде принимали участие советские ракеты и советские ракетчики, ни в Китае, ни в СССР не сообщалось более 30 лет…

14. В меня попали!

В середине 1950‑х годов постановления руководства страны о начале работ по созданию новых зенитных ракетных средств выпускались по несколько раз в год, создавая непрерывное давление на их разработчиков, заставляя вести непрерывный поиск способов борьбы со все более совершенными воздушными противниками. Не стал исключением и 1956 год, когда на фоне первых результатов, достигнутых разработчиками С‑75, им было предписано приступить к решению проблемы увеличения дальности действия зенитного ракетного оружия.

Постановлением, выпущенным 19 марта 1956 года, предусматривалось начало работ в КБ‑1 и ОКБ‑2 по созданию системы С‑175 с дальностью действия вдвое большей, чем С‑75 – до 60 км. В качестве основных целей новой системы и ракеты В‑850 были обозначены сверхзвуковые высотные бомбардировщики и крылатые ракеты дальнего действия, имевшие максимальную скорость до 3000 км/ч и высоту полета до 30 км.

Расплетин незамедлительно приступил к новой работе, которую, по его мнению, можно было выполнить очень быстро, если основываться на тех же исходных предпосылках и заделах, которые были использованы при создании С‑75. Вскоре первые исходные данные, необходимые для начала работ над новой ракетой, были переданы в ОКБ‑2, и настал черед Грушина приступать к новой работе, искать новые компромиссы, оценивать системные свойства ракеты, зависимость ее характеристик от множества факторов, каждый из которых, даже третьестепенный по важности, мог стать причиной необратимых последствий.

Уже первый проведенный им беглый анализ требований к В‑850 показал, что новая ракета могла быть только двухступенчатой, а основным критерием выбора ее максимальной дальности действия должна была стать дальность автоматического сопровождения цели радиолокационными средствами С‑175. По данным КБ‑1, при использовании радиокомандного метода наведения 60‑километровая дальность полета ракеты могла быть реально обеспечена только за счет использования однолучевой станции наведения с узким лучом, что не позволяло организовывать полет и наведение ракеты по наивыгоднейшим траекториям. В силе оставалось и требование достижения компромисса между двумя тенденциями: увеличение дальности пуска обеспечивало увеличение обороняемой зоны, а также возможность самообороны средств системы от нанесения по ним авиационных ударов, но все это одновременно сопровождалось ростом стартовой массы и размеров ракеты. Аналогичный компромисс обуславливал и выбор средней скорости полета, увеличение которой приводило к росту стартовой массы ракеты, а минимально допустимое значение определялось требованиями маневрирования ракеты на высотах до 30 км.

Весной 1957 года, после первой серии оценок, в КБ‑1 было сообщено, что при 120‑километровой дальности автоматического сопровождения цели дальность пуска ракеты может составить 62 км при средней скорости полета 900 м/с и 67 км – при 1100 м/с.

В целом удовлетворивший Грушина вариант В‑850 должен был иметь аэродинамическую схему с четырьмя треугольными крыльями малого удлинения и рулями‑элеронами на их задних кромках, иметь четыре боковых твердотопливных ускорителя и маршевую ступень с ЖРД. Масса ракеты при этом составляла около 5500 кг.

Сообщая на заседании Спецкомитета при Совете Министров о высоких характеристиках ракеты, Грушин не забыл констатировать, что какой‑либо преемственности с ракетами «75‑й» системы в новой работе не предвидится и по своим эксплуатационным характеристикам В‑850 получится ближе к В‑1000, нежели к В‑750. Как отнесутся в промышленности и в войсках к подобному шагу вперед? Его преждевременность была для Грушина более чем очевидной.

Тем временем 8 мая 1957 года было выпущено очередное постановление по С‑175, которым конкретизировались сроки создания В‑850. Эскизный проект ракеты ОКБ‑2 следовало выпустить во 2‑м квартале 1958 года, начать изготовление экспериментальных образцов ракет в 3‑м квартале 1959 года, начать заводские испытания в 1‑м квартале, совместные – во 2‑м квартале 1960 года.

Получавшим подобные директивы руководителям предприятий оставалось только «брать под козырек» и ускорять работы. Но вспомним слова Дементьева, которыми удачно пользовался один мудрый директор завода: «Вы, что, не знаете, какое постановление нужно выполнять, а какие могут подождать?» Грушин всегда знал, как отвечать на такие вопросы, и находил способы избегать административных ударов самому и не подставлять «фирму». Тем более что на этот раз на его стороне были весьма серьезные аргументы.

Еще до принятия С‑75 на вооружение к Грушину приехал Леонид Иванович Горшков, возглавлявший ОКБ завода № 304, которое постепенно подключалось к работам по совершенствованию «75‑й» системы. Привезенные Горшковым предложения касались выполнения работ по глубокой модернизации В‑750 и, в первую очередь, по увеличению дальности ее полета.

Предложения не были неожиданными, поскольку уже с лета 1956 года в ОКБ‑2 начались работы по модернизации В‑750 – увеличению дальности действия до 40 км, высоты боевого применения до 30 км, скорости полета поражаемых целей до 2200 км/ч. В марте 1957 года был выпущен эскизный проект на ракету, получившую обозначение В‑755. К лету, в рамках этой работы, были выполнены исследования по наддуву в полете топливных баков за счет использования скоростного напора воздуха, по обеспечению ампулизации баков для длительного хранения заправленной ракеты. В дальнейшем ракету предстояло оснастить новыми более мощными и эффективными стартовым и маршевым двигателями, разработать для ракеты новую пусковую установку. Но всего этого можно было достичь путем модернизации ранее созданных образцов, не ломая едва начинавшее разворачиваться серийное производство первых вариантов В‑750. Масса и размеры новой ракеты при этом не менялись. Подобные идеи Грушин всегда горячо приветствовал и поддерживал.

И на этот раз, получив первые результаты расчетов по оценке предложений Горшкова, Грушин немедленно доложил о них руководству. Причем предложив сразу два варианта модернизации ракет для С‑75: ракеты В‑755, модернизированной, способной пойти в промышленность и в войска «с колес», и перспективной ракеты В‑757 с маршевым ракетно‑прямоточным двигателем. В обозримом будущем дальность их полета могла почти вплотную приблизиться к характеристикам, заданным для С‑175.

Окончательно разрядить ситуацию с созданием новой системы удалось к весне 1958 года, когда Грушину и Горшкову удалось убедить Расплетина в том, что создание С‑175 не станет скачком вперед и к нему еще не готова не только промышленность, но и он, положивший в основу построения новой системы радиокомандное наведение ракет. К тому времени также стало окончательно ясно, что для многократного увеличения дальности предстояло изменить принципы наведения ракет, и такая работа уже начинала развиваться в КБ‑1 в рамках создания еще более дальнобойной системы С‑200. А работы по модернизации средств С‑75 Расплетин передал в ОКБ‑304, сохранив за КБ‑1 авторский надзор за принимаемыми там решениями. В свою очередь, проведение основных работ по модернизации ракет для системы С‑75 Грушин в 1959 году передал в московский филиал ОКБ‑2 при заводе № 41.

Работа по модернизации С‑75 действительно прошла «с колес». Уже 7 декабря 1959 года состоялся первый пуск ракеты в замкнутом контуре управления по условной цели, в августе 1960 года завершились заводские, а в декабре – совместные испытания. 20 апреля 1961 года В‑755 приняли на вооружение в составе обновленного варианта С‑75М «Волхов».

* * *

Из отчета ГКАТ о работе ОКБ‑2 за 1959 год:

«…Численность работников ОКБ‑2 на 1 января 1960 года составляет 4140 человек, в том числе:

– Инженерно‑технические работники 1699 человек,

– Рабочие 1956 человек,

– Служащие 320 человек…»

В перечислении выполненных работ и планов тогда было не принято сообщать о том, что в июне 1959 года работники ОКБ‑2 впервые оказались за рубежом, на самой знаменитой французской авиационной выставке, проходившей в парижском пригороде Ле Бурже.

Начавшаяся весной 1959 года и сопровождавшаяся заполнением немыслимого количества анкет и многочисленными собеседованиями подготовка к первому выезду за границу коснулась сразу трех работников ОКБ‑2. В состав этого «первого десанта» вошли заместитель главного конструктора Евгений Иванович Афанасьев, ведущий конструктор Вячеслав Александрович Федулов, начальник бригады отдела двигательных установок Виктор Иванович Ушаков. Долго подбираемый Грушиным состав был «рабочим»: с состоянием дел по созданию зенитных ракет за рубежом Афанасьеву предстояло знакомиться как руководителю разработки аппаратуры, Федулову – как ведущему конструктору ракеты, создаваемой для системы С‑200, Ушакову – как разработчику двигательных установок.

Грушин неоднократно высказывал им свои пожелания о том, на что, по его мнению, требовалось обратить особое внимание. А когда окончательно был обозначен час отлета делегации, выделил им для поездки на аэродром ЛИИ свой автомобиль ЗИМ. Вылетать из Жуковского советской делегации пришлось потому, что для ее полета был выделен один из самых главных экспонатов выставки – новейший пассажирский самолет Ту‑114. И уже через несколько часов после взлета гигантский авиалайнер оказался во Франции. Встреча с этой страной началась с веселых эпизодов, когда выяснилось, что в парижском аэропорту не оказалось трапа необходимого размера, чтобы сойти с такого гиганта, а подъехавший к Ту‑114 тягач не смог сдвинуть самолет с места и пришлось ждать, пока на помощь ему не пришел второй.

На выставке каждому нашлось дело по душе. Всю неделю посланцы ОКБ‑2 ходили на выставку как на работу. Внимательно и придирчиво осматривали ракеты, привезенные сюда со всего мира: американские «Найк‑Геркулес» и «Хоук», английский «Тандерберд», швейцарский «Эрликон», их пусковые установки, наземное оборудование. Дотошно рассматривали их конструктивные особенности, достоинства и недостатки, фотографировали увиденное, заносили в блокноты все написанное на табличках, готовясь к составлению своего будущего отчета.

Париж они изучали с не меньшим интересом, но уже для другого отчета – перед семьями и коллегами по работе. И успели они здесь увидеть и сделать также немало. Подняться на Эйфелеву башню, откуда вечерний Париж представал в легкой дымке, становясь неожиданно маленьким и тесным. Посмотреть на художников Монмартра, на площадь, где когда‑то находилась знаменитая Бастилия. Побывать на кладбище Пер‑Лашез. Насмотреться на красные тенты уличных кафе, в которых стоимость минеральной воды всегда оказывалась дороже легкого французского вина. Побывать в соборе Нотр‑Дам, на мостовой напротив, где была вделана медная звезда, от которой измерялись все французские дороги. Примета гласила, что если постоять на этой звезде, то в Париж обязательно вернешься. Но, увы, для них эта примета не сработала – никому из троих так больше и не довелось побывать во Франции.

Грушин внимательнейшим образом изучил подготовленный своими «французами» отчет, расспросил, рассмотрел сделанные ими фотографии. Самолеты, вертолеты, ракеты – всем им хватало места под солнцем в Ле Бурже. Через два года он и сам впервые полетит в Париж, на такую же выставку. Но начавшиеся в конце 1950‑х годов дискуссии о том, что будет более перспективным – авиация или ракеты, уже перестали быть домыслами писателей‑фантастов. Проявлявшийся все сильнее крен в сторону приоритетного развития ракетостроения, горячо одобряемый первыми лицами СССР, все активнее одобрялся и людьми науки, которым по самой сути надлежало сомневаться и анализировать.

Осенью 1959 года Грушин был приглашен на заседание коллегии ГКАТ, главной темой которой стало обсуждение вопроса о том, в каком направлении следует развивать авиационную промышленность, чему отдавать предпочтение? Заседание шло бурно, выступили все ведущие генеральные и главные конструкторы, ученые. Никто из выступавших «ракетчиков» не сомневался в перспективности своего дела. Их поддержал и выступивший от имени ЦАГИ академик В. В. Струминский, который подробно доказывал, что возможности боевой авиации подходят к своему практическому потолку и на передний план прогресса выходят баллистические и зенитные ракеты. В эти минуты Грушин мог чувствовать себя именинником, но, будучи человеком глубоко умудренным, он понимал, что торжествовать рано. Все задачи, даже в военной области, переложить на ракетную технику не удастся. И какими созвучными его мыслям были слова выступившего в конце заседания А. Н. Туполева о том, что не стоит слишком торопиться списывать авиацию со счетов и пока есть атмосфера, авиация будет развиваться и совершенствоваться. Принятие же решения по подобным вопросам находится вне компетенции малоосведомленных администраторов. В своем выступлении патриарх авиационного дела не жалел сарказма. Не первый раз на его веку политическая целесообразность готовилась взять верх над жизненной реальностью. Но открытой поддержки ему получить так и не удалось. Собравшиеся не тешили себя иллюзиями: направление их дискуссии, как и ее решения, уже давно заданы и от них требуется лишь «протокольное» одобрение.

* * *

Развертывание С‑75 происходило в такой тайне, что даже в ЦРУ не принимали во внимание возможность неблагоприятного исхода полетов U‑2, выдавая американскому руководству соответствующие гарантии. Однако на всякий случай пилоты перед каждым полетом над СССР снабжались надувной резиновой лодкой, финским ножом, пистолетом с глушителем, ампулами с ядом, подробнейшими картами местностей, над которыми должен был проходить полет, 7500 рублями, золотыми часами и женскими кольцами, которыми пилот мог воспользоваться для расплаты с местным населением. Каждый из пилотов также имел при себе кусок прочной шелковой материи, на котором на 14 языках было написано: «Я американец и не говорю на вашем языке. Мне нужны пища, убежище и помощь. Я не сделаю вам вреда. У меня нет злых намерений против вашего народа. Если вы мне поможете, то вас отблагодарят за это».

Но невезение, казалось, не собиралось покидать U‑2.24 сентября 1959 года во время очередного полета над Дальним Востоком у самолета отказал двигатель. Пользуясь запасом высоты, летчик спланировал до Японии и приземлился на первом подвернувшемся гражданском аэродроме. Примчавшиеся к месту приземления U‑2 американцы тут же убрали самолет, но шумок о неожиданном появлении в этих местах неизвестного самолета все же просочился, а в местной прессе напечатали его фотографии.

Первый звонок о небезопасности высотных разведывательных полетов над СССР прозвенел для американцев 7 ноября 1957 года, во время традиционного военного парада на Красной площади. Показанные тогда зенитные ракеты В‑750 вызвали особый интерес у многочисленных военных атташе. Ведь о возможностях советских баллистических ракет на Западе в общих чертах уже было известно благодаря радиоразведке, полетам «Канберр», U‑2 и… по сообщениям ТАСС. А едва начинавшие появляться ракеты комплекса С‑75 оставались «терра инкогнита». Однако оценив показанные ракеты и примерив их предполагаемые возможности к своему недосягаемому U‑2, в ЦРУ успокоились. По их мнению, возможности этих ракет были недостаточны для борьбы с подобными чудо‑самолетам и.

Столь же сдержанно американцы отнеслись и к тому, что в июле 1959 года летчик В. С. Ильюшин установил на Т‑431 (Су‑9) мировой рекорд высоты подъема на самолете – почти 29 км. Ведь возможность провести несколько мгновений на такой высоте вовсе не означала возможность проведения там воздушной атаки.

Но после визита Хрущева в США, в сентябре 1959 года, его встречи с президентом США Эйзенхауэром и достижения договоренности о проведении в середине следующего года встречи глав СССР, США, Англии и Франции полеты американцев над СССР на несколько месяцев прекратились. Вместо них ЦРУ ненадолго привлекло к этой работе англичан, которые совершили два полета на U‑2 над Европейской частью СССР. Но весной 1960 года началась новая серия полетов U‑2 с американскими пилотами, во время которых предполагалось сфотографировать пусковые установки межконтинентальных баллистических ракет в Казахстане и у Белого моря, а также базы бомбардировщиков и военные заводы.

Первый из таких полетов состоялся в субботу, 9 апреля 1960 года. Взлетевший из пакистанского Пешавара Боб Эриксон находился в воздухе более 7 ч.

За это время его У‑2 удалось побывать над тремя наиболее секретными советскими объектами – ядерным полигоном в Семипалатинске, ракетными полигонами в Сары‑Шагане и Тюра‑Таме. По удивительному стечению обстоятельств средства ПВО ничего не смогли в тот день предпринять.

«Радиолокационными постами отдельного Туркестанского округа ПВО из‑за преступной беспечности нарушитель был обнаружен в 4 часа 47 минут, когда углубился на нашу территорию более чем на 250 километров», – таким был один из первых выводов специальной комиссии главнокомандующего Войсками ПВО, расследовавшей очередное нарушение государственной границы.

В течение полета У‑2, по сложившейся традиции, на его перехват с разных аэродромов были направлены четыре МиГ‑19П и шесть МиГ‑17, но безрезультатно. Летчикам даже не удалось увидеть крестообразный самолет. Над сарышаганским полигоном «невидимке» повезло еще раз. Готовившиеся в тот день к испытательным пускам зенитные ракеты не были оснащены боевыми частями. А значит, их нельзя было использовать для перехвата реальных целей.

Не состоялся в тот день в среднеазиатском небе и поединок с «невидимкой» тогдашнего рекордсмена высотных полетов Су‑9, несмотря на то что несколько этих самолетов были подняты на перехват. Недостаток опыта в их использовании сказался самым фатальным образом. Майора Соколова, первого из вылетевших на перехват пилотов Су‑9, на цель даже не удалось навести – именно в этот момент она вышла из зоны обнаружения наземных радиолокаторов. Пилот второго – старший лейтенант Куделя – о том, что с ним было в полете, сообщил:

«Смотрю, ко мне в хвост подстраиваются два самолета МиГ‑17, и слышу команду атаковать меня. Я включил форсаж и ушел от них. Затем меня наводят на цель и передают команду – подготовиться к атаке. У меня появилось сомнение о действительности цели. Подошел ближе и вижу МиГ– 19П, летчика Удалова. Снова связался с командным пунктом и получил новую вводную и приказ идти на таран».

Но таран в тот день не состоялся, поскольку самолет‑нарушитель был вновь утерян радиолокаторами, а израсходовавший горючее Су‑9 был отправлен на посадку.

Был выполнен в те часы и третий полет на Су‑9 капитана Дорошенко, также окончившийся безрезультатно, несмотря на то что он пролетел несколько десятков километров над территорией Ирана.

Последней надеждой оставалось то, что самолет‑нарушитель при подлете к границе начнет снижаться, что позволит его сбить. Для этого вдогон «невидимке» были посланы еще два МиГ‑17. Но, даже залетев на территорию Ирана почти на 300 км, перехватчики ничего не обнаружили.

Буквально на следующий день после этого вызывающего полета на боевое дежурство на аэродроме вблизи Астрахани заступили самые опытные летчики‑испытатели, владевшие техникой полета на Су‑9: Ильюшин, Береговой, Коровушкин и Фадеев. Спустя две недели им на замену была прислана строевая эскадрилья на Су‑9.

Одновременно в Москве громы и молнии метал Хрущев, воспринявший очередной полет как личное оскорбление. Пытаясь снять накал страстей, вызванные на заседание руководства ЦК КПСС П. В. Дементьев и А. И. Микоян заявили, что в мире нет самолетов, способных находиться в течение 6 ч 48 мин на высоте 20 км, а значит, все дело в неточных показаниях локаторов и проблемах с освоением новейших систем авиационного перехвата. Но это вызвало очередную волну гнева руководителя страны, и Дементьеву было приказано немедленно и на местах разобраться с положением дел в авиации и зенитных ракетах. Первым адресом поездки Дементьева стал полигон в Сары‑Шагане.

* * *

День 22 апреля 1960 года уже подходил к концу, когда испытатели ОКБ‑2 наконец смогли подготовить к пуску ракету В‑757. Подготовка велась уже несколько недель и столкнулась с целым рядом проблем. Ракета, казалось, и сама не очень то стремилась в небо. За несколько дней до намеченного пуска испытателям с большим трудом удалось установить в ее маршевый двигатель твердотопливный заряд. В день, намеченный для пуска, не прошла контрольной проверки аппаратура ракеты.

Но Грушин, прилетевший с Дементьевым на полигон, был неумолим. Ракету нужно пускать! День был более чем подходящим для этого – в стране отмечалось 90‑летие со дня рождения В. И. Ленина. В случае удачного пуска и Грушин, и Дементьев имели все основания сообщить о нем руководству страны. В случае же неудачи… Правда, об этом задумываться никому не хотелось. Потому и ходили почти целый день рядом со стартовой площадкой Грушин и Дементьев, наблюдая за обычной в таких случаях предпусковой суетой, делились впечатлениями, обсуждали информацию, полученную в последние дни. В памяти обоих хранился не один десяток подобных предстартовых мгновений, когда испытатели отработанными движениями вскрывали лючки на ракете, прозванивали ее электрические цепи.

Наконец ракета осталась лежать на пусковой установке в полном одиночестве. Вот и конечная проверка, еще раз проверена последовательность переключений, сняты параметры датчиков, проверен сигнал телеметрии. В сотне‑другой метров от ракеты сосредоточились все, кто был свободен от этой суеты. Всем хотелось присутствовать при событии, ради которого последние дни трудились не покладая рук, при событии, которое могло стать историей…

И вот в динамиках раздалось громкое и беспристрастное:

– До пуска – пять минут!

Напряжение нарастало с каждой секундой.

Сколько раз за последние годы Грушину доводилось подвергать свои нервы подобным испытаниям! Сколько раз подобный отсчет прекращался в самый последний момент, и из‑за какого‑нибудь мельчайшего сбоя подготовка к пуску останавливалась.

Вот и последняя минута. Казалось, что она никогда не кончится, и, глядя на часы, Грушину хотелось считать секунды, а в голове тем временем мелькали тысячи вопросов и ответов.

Внезапно появился огненный факел и грохот. Ракета, совершенно не похожая своими очертаниями ни на одну из тех, к которым уже привыкли на полигоне, рванулась в небо. Но секунду спустя звук резко изменился. И лишь кинопленка успела зафиксировать происшедшую с ракетой аварию.

Впереди у В‑757 было еще много неудач. В этот раз до причины аварии докопались быстро.

Широта взглядов Грушина на будущее зенитных ракет, как правило, способствовала тому, что каждая порученная ему работа рассматривалась им не локально, а с позиций будущей перспективы. И если подобные задачи не ставились изначально в директивных документах, то для Грушина они всегда оставались в числе приоритетных, для решения которых он непрерывно требовал от своих подчиненных поиска новых инженерных решений. Именно этой нацеленностью всех и каждого на поиск перспективных идей и объяснялась та творческая напряженность, которая уже в первые годы работы стала характерной чертой ОКБ‑2, смело ставившего задачи перед институтами Академии наук, ведущими отраслевыми НИИ и конструкторскими бюро.

И со временем выполнять задания, полученные от Грушина, становилось все более почетно и престижно.

Подобная организация и настрой в работе позволяли Грушину обеспечивать весьма высокую эффективность внедрения новых идей уже на начальных этапах проектирования ракет, поскольку рекомендации, своевременно полученные для выбора их конструктивных характеристик, сочетали в себе как академическую строгость и глубину, так и инженерные подходы.

Несомненно, продвигаясь по пути поиска способов увеличения дальности действия зенитных ракет, Грушин не мог не остановиться на ракетно‑прямоточном двигателе, работающем на твердом топливе. Наиболее подходящим моментом для этого стал 1958 год.

Внимание ракетам с подобными двигателями в те годы уделяли во многих странах. Их устанавливали на американских ракетах «Тэлос» и «Бомарк», на английской «Бладхаунд». Подобные работы выполняли и французы: фирмы «Норд Авиасьон» и ONERA, разработавшие ракеты «Вега» и «Статалтекс», с помощью которых в начале 1960‑х годов они выполнили ряд исследований. 10 октября 1961 года «Вега» с маршевым двигателем «Сириус» достигла на высоте 29 км скорости М= 4,06, а начавшая испытания в декабре 1961 года «Статалтекс» превысила значение М= 5.

Как правило, на этих ракетах использовался сверхзвуковой ПВРД, работавший на жидком топливе (обычно на керосине). Однако высокие энергетические характеристики этих двигателей значительно снижались при полете на больших высотах, что заметно ограничивало зоны их использования. Ведь стратосфера по‑прежнему представляла большой интерес для разработчиков зенитных управляемых ракет.

Первый вариант ракеты с маршевым твердотопливным ракетно‑прямоточным двигателем был рассмотрен в ОКБ‑2 в инициативном порядке. Принцип работы такого двигателя заключался в следующем. Газ, образовывавшийся при сгорании в газогенераторе специального твердого топлива и содержащий значительное количество несгоревших частиц топлива, поступал в камеру ПВРД. Здесь частицы догорали, смешиваясь с воздушным потоком, попадавшим в камеру через воздухозаборник. В результате истечения полученных продуктов сгорания через сопло и создавалась необходимая для полета тяга.

По предварительным оценкам такой двигатель должен был обладать следующими качествами: высоким удельным импульсом (почти вдвое большим, чем ЖРД того времени), возможностью работы в широком диапазоне высот и скоростей полета, относительно высоким удельным импульсом при малых скоростях полета и на больших высотах.

Привлекательность такого двигателя была более чем очевидной. Но его конструктивная простота и высокие характеристики – это лишь одна причина принятия решения. Другой причиной было то, что в 1958 году, с началом реорганизации советской промышленности, большинство двигательных КБ оказались «приписаны» к другим министерствам и ведомствам и выдача им заданий значительно усложнилась. Установка ПВРД, надеялись, могла легко снять подобные проблемы. Да и М. М. Бондарюк, главный сторонник внедрения подобных двигателей в ракетную технику, без устали рекламировал их достоинства, заявляя при каждом удобном случае, что твердотопливная «прямоточка» способна работать в любых условиях, на любых скоростях и высотах, и, даже… «почти в космосе»!

Решение о проведении в ОКБ‑2 работ с «прямоточкой» не заставило себя ждать. В июне 1958 года совместным Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР было предписано начать разработку ракеты В‑757 для модернизированной системы С‑75.

По первым расчетам ракета, оснащенная маршевым ракетно‑прямоточным двигателем и стартовым двигателем от В‑755, могла иметь характеристики, аналогичные ей при одинаковых с ней значениях стартовой массы. Но при этом длина «757‑й» была почти на 3 м меньше, а эксплуатационные характеристики существенно выше.

Впрочем, одновременно с этим стало ясно, что использование для В‑757 уже имеющегося стартового ускорителя предопределит довольно существенные потери в энергетических характеристиках ракеты, связанные с неоптимальным распределением топлива на первой и второй ступенях. Но, поскольку по расчету удельный импульс маршевого двигателя мог достичь 400–450 кгс‑с/кг, ракета могла иметь такую же дальность, как и В‑755.

Однако в те годы весьма сложные вопросы обеспечения эффективной работы подобных двигателей едва выходили из стадии теоретических и экспериментальных проверок и отработок. Поэтому параллельно с началом работ по проектированию ракеты в ЦАГИ, филиале ЦИАМ, НИИ‑1 ГКАТ и НИИ‑6 ГКОТ начались испытания масштабных моделей, макетных образцов и натурных двигателей. В ОКБ‑2 был спроектирован и построен уникальный стенд для испытаний твердотопливного ПВРД, позволивший получить необходимые данные о процессах дожигания специального твердого топлива в ПВРД, о размерах камеры двигателя, необходимых для обеспечения высокой эффективности процесса горения…

Спроектированную к концу 1958 года ракету выполнили по нормальной аэродинамической схеме. Центральное тело второй ступени, состоявшее из пяти отсеков, было аналогично В‑755. Идентичными были все стыки для установки боевой части и радиовзрывателя, а также конструкции этих отсеков. Корпус газогенератора, внутри которого происходило газообразование, являлся продолжением центрального тела. Камера сгорания «прямоточки» образована кольцевым зазором. Продольное сечение этого зазора, по которому происходило движение воздуха и продуктов сгорания, спрофилировано в полном соответствии с требованиями газодинамики и данными, полученными при испытаниях моделей. В передней части этого протока был образован диффузор для входа с минимальными потерями сверхзвукового потока воздуха. Здесь же предусмотрен отвод пограничного слоя через специальные отверстия. Далее он отводился через полости в пилонах на внешний корпус ракеты. Это было необходимо для устойчивой работы двигателя на больших углах атаки.

Из‑за наличия в составе В‑757 комбинированного ракетно‑прямоточного двигателя она по своему внешнему виду и компоновке значительно отличалась от всех ракет «семейства» В‑750. Тем не менее эти различия не помешали после минимальных доработок использовать для нее уже имевшиеся на полигоне наземные средства, включая и пусковую установку.

«В конце 1959 года Владимир Васильевич Коляскин был приглашен в кабинет к Петру Дмитриевичу, – вспоминал В. А. Жестков. – Естественно, что после возвращения мы все обступили его, интересуясь, зачем вызывали? К нашему удивлению, оказалось, что Трушин предложил ему занять должность ведущего конструктора по ракете В‑757. Конечно, предложение было весьма ответственным. Ведь разница и в объемах работы, и в уровне ответственности между ведущим инженером и ведущим конструктором была более чем значительной. Но мы были молодыми и, ни на минуту не сомневаясь, как могли, поддержали нашего друга: „Начинай работать Володя, а мы тебе поможем!“»

Но планы Грушина относительно Коляскина только еще начинали прорисовываться. Меньше чем через два года, в 1961 году, Коляскин был направлен главным конструктором московского филиала ОКБ‑2, сменив там перешедшего в ОКБ долгопрудненского 464‑го завода М. А. Любомудрова. Заместителем Коляскина на филиале стал уже хорошо известный нам В. М. Лиходей, вновь вернувшийся к Грушину после двух десятилетий самостоятельной работы, в том числе и директором Харьковского авиазавода.

После этих служебных перемещений работы по В‑757 фактически полностью сосредоточились на филиале. Здесь же с лета 1959 года начались и работы по ракете В‑757кр, предназначенной для использования в составе войскового ЗРК «Круг».

Полтора года, ушедших на научные поиски и исследования вариантов двигательных установок, значительно замедлили темпы работ. Уже в октябре 1959 года вопрос о «поплывших» сроках был рассмотрен в Комиссии по военно‑промышленным вопросам. Но, несмотря на то что в ее решении было отмечено, что ОКБ‑2 не выполнило постановление «в части передачи средств модернизированного С‑75 на совместные испытания в 3 квартале 1959 года», оргвыводов удалось избежать. Но срок предъявления ракеты на совместные испытания был передвинут ненадолго – на 2‑й квартал 1960 года.

К концу 1959 года в ОКБ‑2 для первых бросковых испытаний специально изготовили три макетных образца ракеты. Внутри них установили множество разнообразных датчиков, измерявших давление и температуру в тракте «прямоточки».

Первые пуски также носили характер исследований – в них определялись характеристики воздухозаборников, имевших различную площадь входа, оценивалась работоспособность двигателя, а также исследовались процессы старта ракеты и разделения ступеней.

Первый такой пуск состоялся 23 января 1960 года и в целом был успешным. После окончания работы ускорителя и его отделения запустился маршевый двигатель, который разогнал ракету до 690 м/с. Дальность ее полета составила около 23 км. Результаты, полученные после анализа обработанной информации, показали их хорошую сходимость с расчетными характеристиками.

Успешным стал и второй пуск, в котором размеры воздухозаборника были немного увеличены. Но рано или поздно использование подобного «метода последовательного приближения» должно было вступить в противоречие с законами физики. Это и произошло в третьем пуске. Еще большее увеличение воздухозаборника привело к тому, что через несколько секунд после начала работы «прямоточки» ракета потеряла устойчивость и устремилась к земле…

Догадок тогда было высказано немало, а ответ оказался один – помпаж. С этим явлением, ставшим уже привычным для реактивных двигателей самолетов, ракетчики сталкивались нечасто.

Безусловно, ошибки, которые тогда допускались, сегодня, спустя несколько десятилетий, могут вызвать улыбку. Но тогда они вызывали глубокое разочарование от связанных с ними неудач, преодолевать которые приходилось в тяжелых сражениях, начиная все с самого начала, с мужеством неопытности атакуя любую оказавшуюся на пути проблему.

К весне 1960 года в ОКБ‑2 было завершено изготовление первых, укомплектованных всей необходимой аппаратурой ракет, предназначенных для автономных испытаний. На этом этапе должны были определяться уходы ракеты от направления пуска к моменту начала ее радиоуправления, качество стабилизации ракеты автопилотом, проверяться надежность работы бортовой аппаратуры и оцениваться функционирование системы управления в целом. Однако действительность внесла свои коррективы в эти работы.

После 9 апреля, когда состоялся наиболее вызывающий полет американского самолета‑шпиона, новая ракета для С‑75, обладающая большей дальностью полета, была нужна как никогда. Соответственно корректировать пришлось не только сроки, но и цели испытаний.

Для ускорения получения необходимых результатов Грушин принял решение о том, что 10 пусков из серии намеченных автономных испытаний В‑757 должны были быть выполнены в замкнутом контуре управления. Из этого следовало, что в уже устоявшейся методике испытаний предстояло перепрыгнуть через ступеньку, начав пуски ракет в заданную точку пространства по «условной» цели. При этом должна была производиться оценка функционирования уже всей системы «комплекс – ракета», реализовываться самые разнообразные режимы полета, которые по скоростям и выполняемым маневрам соответствовали реальным процессам перехвата воздушных целей.

Первый пуск из этой серии был выполнен 22 апреля 1960 года. Но оказался неудачным: вскоре после старта начал разрушаться узел крепления ускорителя к маршевой ступени ракеты. Еще через несколько секунд она оказалась на земле…

Потребовавшиеся доработки конструкции были сделаны в невероятно высоком темпе. Уже через полтора месяца – 8 июня – в пятом пуске В‑757 улетела «в заданный район».

* * *

В 1958 году В‑757 оказалась не единственной ракетой ОКБ‑2, которую предполагалось оснастить «прямоточкой». За три месяца до выхода постановления о начале работ над ней было выпущено также Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о начале работ по созданию системы ПРО города Москвы А‑35.

К тому времени для ее разработчиков, только начинавших отработку радиолокаторов и ракет для экспериментального образца системы «А», было ясно только одно: противоракета В‑1100 для новой системы должна была представлять собой значительный шаг вперед. Но какой длины и куда?

В соответствии с решением Научно‑технического совета Спецкомитета (будущей Комиссии по военно‑промышленным вопросам) от 14 сентября 1957 года и письмом возглавившего разработку А‑35 Г. В. Кисунько от 13 марта 1958 года от ОКБ‑2 поначалу требовалось не так уж и много: увеличить дальность действия противоракеты до 75–80 км при сохранении ее средней скорости 1000 м/с. По расчетам, такую ракету можно сделать, незначительно изменив В‑1000. Но при этом она должна «немного» подрасти в размерах и стать на 3 т тяжелее.

Но здесь оказалось самое время остановиться. Подобные масса и размеры уже не вписывались в существовавшие пусковые установки. Создание же очередных многотонных ракетных монстров с их огромным энергопотреблением, мощными приводами, новым оборудованием для транспортировки ракет и их обслуживания, при кажущейся технической простоте, заводило всю эту затею в тупик, делая систему абсолютно не способной к тиражированию и полноценной эксплуатации.

С подготовленными на «фирме» материалами в конце 1958 года Грушин выступил на заседании Комиссии по военно‑промышленным вопросам. Разговор получился более чем острый, исключавший общие рассуждения, насыщенный специальными терминами, формулировками. Как и следовало ожидать, доложенные Грушиным на заседании Комиссии данные были встречены без особого энтузиазма. Но из реально предложенных решений для облегчения ракеты к дальнейшей работе могло быть рекомендовано только использование ракетно‑прямоточного двигателя в качестве маршевого. Тогда же на заседании Комиссии были рассмотрены и материалы о предложенном главным конструктором ОКБ‑1 ГКАТ Л. С. Душкиным варианте ПВРД, работающего на жидком однокомпонентном топливе. По его оценкам, этот двигатель способен устойчиво работать на малых скоростях и не «гаснуть» на больших высотах, его тягу в полете можно относительно легко регулировать.

По настоянию руководства Комиссии Грушин приступил к проработке варианта противоракеты с таким двигателем. Для рационального использования внутренних объемов ракеты и отказа от необходимости сброса ускорителя рассмотрели возможность «интегрального» размещения его заряда внутри камеры, использовали новое топливо, способное устойчиво работать при малых давлениях. Для управления полетом ракеты предложили использовать единый блок рулей – газовых и аэродинамических, работающих от одних приводов. По расчетам, этот вариант В‑1100, внешне напоминавший 12‑метровую трубу с четырьмя треугольными крыльями, мог весить около 7 т.

На этот раз в Комиссии характеристики противоракеты были признаны приемлемыми. Однако каких‑либо сверхозарений, инженерного экстаза, который бы говорил о том, что новый вариант позволит опрокинуть все, что было сделано раньше, он с собой не принес. Всем стало ясно, что экзотичность предложенной схемы противоракеты далеко выходила за рамки возможностей одного КБ, даже во главе с таким руководителем, как Грушин. И несмотря на то что по самым смелым прогнозам экспериментальный образец В‑1100 можно было подготовить к пуску уже в 1959 году при условии активного подключения к этой работе ЦАГИ, НИИ‑1, НИИ‑125, ВИАМ, из доклада Грушина следовало, что и на этот раз торопиться не стоило.

Чутье подсказывало Грушину что шаг к подобной экзотике делать более чем преждевременно и неразумно. К тому же и возможностей, которые могли бы помочь в решении задачи увеличения дальности полета «1000‑й», он уже не имел. Это был тот самый случай, когда для решения поставленной задачи требовалось провести без излишнего рвения год‑другой, а именно до того момента, когда в разработке самой системы появится наконец определенность.

И этот момент наступил в начале 1960 года, когда было подписано очередное постановление о создании системы А‑35. Параметры противоракеты, которую теперь требовалось разрабатывать, стали уже совершенно другими. Так, дальность ее полета должна была составлять 180 км (вспомним о тех 75, о которых шла речь еще за полтора‑два года до этого!).

Оценивая подобную ситуацию, легко понять, почему Грушин столь часто обращался к возможности поисследовать экзотические и малоизученные схемы ракет. Как правило, это начиналось в тот момент, когда ни Грушину, ни его КБ ничего не угрожало. Воображение Грушина в такой работе, казалось, не знало границ. Он обладал непостижимым даром извлекать из массы известных ему научных сведений, технической литературы, споров с научными оппонентами самое важное и необходимое, что имело непосредственное отношение к работе конструкторского бюро, с восторгом принимая любой предлагавшийся ему проект, находившийся в фарватере его неустанных размышлений. В такие минуты всем его сподвижникам было ясно, что стоит Грушину всерьез увлечься каким‑либо техническим вопросом, то ответ будет обязательно найден.

Но по мере обретения четких очертаний заданной работы Грушин постепенно и глубоко проникал в ее суть и концентрировался на решении конкретных проблем. В этот момент, все что не имело отношения к делу, им беспощадно отвергалось, как бесполезный мусор.

В результате ракеты, которым предстояло выйти в большую жизнь из КБ Грушина, постепенно приобретали строгость форм и теряли даже налет какой‑либо экзотичности.

Для уверенной ориентации в подобных делах Грушин был в полной мере наделен таким чутьем, которое позволяло ему удерживать свое равновесие между «стандартом», «фантазией» и «политикой» и не давать ошибаться своей «фирме». Но если уж какое‑либо оригинальное решение пробивало себе дорогу, то это означало, что другого пути в сложившейся обстановке у Грушина просто не было, и то, что предложенная у него «новинка» была реализована на самом высоком уровне.

В свою очередь, предъявить Грушину какие‑либо претензии на этапе проектных работ было невозможно. Как правило, аванпроекты, эскизные проекты и другие документы, в которых предлагались экзотичные схемы и запредельные характеристики, выпускались в ОКБ‑2 точно в срок либо чуть раньше…

Так случилось и с ракетой В‑1100. В течение 1959 года в ОКБ‑2 был подготовлен аванпроект как по ракете, так и по ее технической и стартовой позициям. Над созданием для В‑1100 двигательных и энергетических установок начали работать все двигателестроительные КБ ГКАТ: ОКБ‑154 С. А. Косберга разрабатывало ЖРД для 3‑й ступени ракеты, ОКБ‑670 М. М. Бондарюка – твердотопливный ракетно‑прямоточный двигатель для 2‑й ступени, ОКБ‑165 А. М. Люлька – газотурбинный источник электропитания ракеты, строились и дорабатывались специальные стенды для их отработки.

Как отмечалось по итогам 1959 года, все заданные ОКБ‑2 работы были выполнены в срок и приняты в качестве предложений в ЦК КПСС и Совет Министров о дальнейших работах по ПРО, объемах и сроках работ по системе А‑35 и противоракете А‑350 (это обозначение сменило В‑1100). Выпуск эскизного проекта по А‑350, оснащенной маршевым ракетно‑прямоточным двигателем, был запланирован на июнь 1960 года, и этот срок точно выдерживался, но, как и ожидалось, очередная напряженная работа не заставила себя ждать.

Из оперативной информации:

«Весной 1959 года между США и Италией было заключено соглашение о размещении на итальянской базе Джойя‑дель‑Колли, в провинции Апулия, двух эскадрилий БРСД „Юпитер“.

Осенью 1959 года правительство Турции согласилось на размещение одной эскадрильи американских БРСД „Юпитер“ на своей базе ВВС Чиглы под Измиром, на побережье Эгейского моря.

В результате в Англии, Италии и Турции началось развертывание 7 эскадрилий ВВС США, имевших на вооружении 105 ракет средней дальности: 45 „Юпитеров“ и 60 „Торов“, способных достичь Москвы, Ленинграда, Куйбышева…»

7 января 1960 года, спустя несколько недель после создания в СССР нового рода войск – Ракетных войск стратегического назначения, руководством страны было принято решение о том, что систему ПРО А‑35 требовалось предъявить на совместные испытания уже во втором квартале 1962 года. Ее генеральный конструктор Г. В. Кисунько, которому довелось первым сообщить Грушину о принятии этого решения, знал, что ракету для А‑35 предстояло разрабатывать заново…

* * *

Проанализировав материалы, полученные U‑2 во время полета 9 апреля, руководители ЦРУ запросили у Эйхзенхауэра разрешение на проведение еще одного полета. Его основной целью должна была стать пусковая площадка межконтинентальных баллистических ракет в Плесецке. Важность очередного задания, по мнению ЦРУ, была значительно выше средней. Из‑за климатических условий для полетов по такому маршруту подходил лишь период с апреля по июль, в противном случае возможность для фотографирования района Плесецка могла не представиться до следующего апреля. Подобная отсрочка в выполнении полета позволяла замаскировать ракеты. Эйзенхауэр разрешил выполнение полета в срок до 1 мая.

Маршрут полета предусматривал взлет в Пешаваре, пролет около тюратамского полигона, над промышленными районами Урала, над Плесецком, а далее – через Архангельск и Мурманск, где базировались бомбардировщики большой дальности, подводные лодки и прочие военные базы, с посадкой на норвежском аэродроме Буде. Дальность предполагавшегося перелета составляла 6096 км.

Пилотировать U‑2 было поручено 31‑летнему Френсису Гарри Пауэрсу Сын шахтера из штата Кентукки, Пауэре с детства мечтал о небе, о полетах, хотя родители хотели, чтобы он стал врачом. Но все же он добился своего, став в 1950 году летчиком. Свой контракт с ЦРУ об участии в операции «Перелет» Пауэре подписал в мае 1956 года, будучи еще старшим лейтенантом американских ВВС. Первый полет над СССР Френсис Пауэре совершил в ноябре 1957 года. Тогда ему удалось, взлетев в Турции, облететь и сфотографировать ряд аэродромов, ракетный полигон в Капустином Яре, а затем, сделав круг над Украиной, вернуться обратно. В дальнейшем он еще 25 раз взлетал на U‑2 с аэродромов Турции и Пакистана, совершая длительные полеты вдоль границ СССР.

U‑2, на котором предстояло лететь Пауэрсу, был сдан заказчику 5 ноября 1956 года и стал 20‑м в серии этих самолетов. К весне 1960‑го его репутация была не идеальной: именно он подвел своего пилота во время полета над Дальним Востоком 24 сентября 1959 года.

На этот раз технические параметры самолета находились вне всяких похвал. Взлет из Пешавара состоялся в 5 часов 26 минут, и уже через несколько минут Пауэре пересек границу воздушного пространства СССР в районе Кировабада. Два щелчка по радиосвязи на определенной волне – этим условным сигналом Пауэре оповестил руководство операции о том, что он приступил к выполнению задания. А дальше его U‑2, как обычно, превратился в неизвестный объект, не имеющий никакой связи с землей, в «ночного комара», не дающего покоя ни руководству СССР, ни советским войскам ПВО.

Конечно, после 9 апреля американцы знали, что советская ПВО вновь будет предпринимать отчаянные попытки сбить самолет. Но их расчет в первую очередь строился на том, что наиболее подготовленные военные специалисты будут участвовать в праздничных первомайских мероприятиях. К тому же, по имевшимся у американцев данным, насыщенность зенитными ракетными средствами по пути следования U‑2 была недостаточной для его эффективного перехвата. Хотя места предполагавшейся дислокации радиолокаторов и зенитных ракет были предусмотрительно отмечены на выданной Пауэрсу карте.

Не учли американцы лишь одного – обстановки, которая сложилась в руководстве советскими Войсками ПВО после десятков безнаказанных шпионских полетов, обстановки, в которой могли отдаваться самые невероятные, конечно с точки зрения американцев, приказы, такие, например, как: «Таранить самолет‑нарушитель!».

* * *

Первомайский день 1960 года для Грушина начинался как обычно. На столе, в квартире на Ленинградском проспекте, лежал полученный накануне пропуск на Красную площадь. Там его ждала, ставшая уже привычной, встреча со своими коллегами‑руководителями. Это был один из немногих случаев в году, когда можно было встретиться с ними в неформальной обстановке, что‑то обсудить, что‑то запланировать. Грушин любил такие непротокольные встречи. Уже несколько раз они позволили ему договориться со строптивыми смежниками, решить трудный вопрос или просто познакомиться. Красная площадь, казалось, сама собой располагала к дисциплинированности и сговорчивости.

Но за полчаса до отъезда в квартире Грушина зазвонил телефон. Подключенный недавно домашний номер Д‑0‑18‑58 знали немногие, еще меньше людей могли себе позволить позвонить Грушину в столь раннее праздничное утро… Сняв трубку, Грушин узнал голос заместителя главнокомандующего Войск ПВО страны П. Н. Кулешова, звонившего с командного пункта ПВО. Но звонил он не с поздравлениями:

– Петр Дмитриевич! Невидимка идет на Урал.

Обжигающая информация и напряженный голос Кулешова не располагали к продолжению беседы. Грушин сухо ответил, что все понял, и положил трубку. Праздничное состояние мгновенно исчезло.

На Красной площади многие из его знакомых ракетчиков были уже в курсе, получив аналогичные звонки. Таинственная серьезность на их лицах была красноречивей любых слов. Но новостей с Урала ни у кого не было. Не было рядом и никого из руководства ПВО.

А над Красной площадью плыл праздничный голос диктора, который продолжал объявлять все новых и новых участников парада, проезжающие по площади танки, пушки, ракеты. Стоявшие на Мавзолее руководители страны благодушно улыбались, время от времени махали руками, приветствуя марширующие войска. Немногим из тех, кто находился рядом с Мавзолеем, была известна цена этой, внешне беззаботной, праздничной картины.

Большинство из обладателей утренней информации время от времени поглядывали на Н. С. Хрущева, на главкома ПВО С. С. Бирюзова, который был не по‑праздничному одет в полевую форму, надеясь понять состояние дел по выражению их лиц. Вот Бирюзов спустился с Мавзолея и куда‑то ушел, потом вернулся, о чем‑то переговорил с Хрущевым. Но нервное напряжение на лицах руководителей страны не исчезло. Значит, все шло по‑прежнему…

С раннего утра, в этот праздничный день, на командный пункт Войск ПВО страны в Москве съехалось все руководство ПВО. Все приказы уже были отданы. Оставалось ждать.

Что нес на своих крыльях самолет‑нарушитель, именовавшийся целью 8630, не знал никто. Даже самое тревожное предположение – нет ли на нем атомной бомбы? – отвергнуть было нельзя. И готовиться предстояло к любому развитию событий, в том числе и к его пролету над Москвой во время парада и демонстрации.

Но первые три часа полета Пауэрсу везло, как и многим из его предшественников.

«Юго‑восточнее Аральского моря я вдруг заметил внизу под собой инверсионный след реактивного самолета… То, что я попал под наблюдение и что радар обнаружил меня, было совершенно очевидно», – писал впоследствии Пауэре в своей книге «Операция „Перелет“».

В начале восьмого U‑2 пролетел в нескольких десятках километров восточнее Тюратам. Пауэре хладнокровно делал свое дело. В заранее определенных местах он нажимал необходимые кнопки, включая фотоаппараты, индикатор регистрации источников радиоизлучений, разнообразные приборы.

Около восьми U‑2 подлетал к очередной цели для фотографирования.

«Передо мной лежал Свердловск – важный промышленный центр, представляющий для нас исключительный интерес… Неожиданно я заметил под собой аэродром, которого на моей карте не было. Я стал наносить его…», – вспоминал Пауэре.

Именно в эти минуты из Москвы с командного пункта ПВО на Урал ушел приказ: «Уничтожить цель. Таранить. Дракон». Так пустил в дело свой позывной военных лет находившийся на КП командующий авиацией ПВО Е. Я. Савицкий.

Первым в 7 часов 40 минут со свердловского аэродрома Кольцове на Су‑9 взлетел на перехват капитан Сокович. Но навести на цель его не удалось – наземные локаторы оценили высоту цели в этот момент всего в 10 км.

В 8 часов 28 минут для исполнения приказа Савицкого в воздух поднялся капитан И. Ментюков, который случайно оказался в тот день в Кольцове, перегоняя Су‑9 с серийного завода в Белоруссию. Таранить цель Ментюкову предстояло потому, что на аэродроме не было ракет. Другого оружия самолет просто не имел.

Форсажный рев Су‑9 быстро исчез в утреннем уральском небе. Штурман наведения начал наводить Ментюкова – борт 732‑й – на цель. Вскоре самолет набрал высоту 20 750 м и со скоростью 2000 км/ч устремился к цели, но приказ «Дракона» выполнить не удалось…

– До цели 25 километров, – бесстрастным голосом сообщил штурман наведения.

Ментюков включил радиолокатор, но, работавший нормально перед полетом, он неожиданно оказался забит помехами.

– Экран забит помехами, применяю визуальное обнаружение, – доложил на землю Ментюков.

Когда до цели оставалось с десяток километров, Ментюкову сообщили, что цель начала разворот. При огромной разнице в скоростях, он даже не успел разглядеть длиннокрылую машину, пролетев в нескольких километрах от нее…

Спустя тридцать с лишним лет после того дня именно этим пролетом в районе U‑2 Ментюков объяснит то, что самолет‑нарушитель начал падать, деформированный струей реактивного двигателя его истребителя‑перехватчика. Однако эта версия не смогла объяснить, почему в тот майский день U‑2, после пролета около него Су‑9, удалось пролететь еще более 10 минут на 20‑километровой высоте, выполнить разворот на 90° и полет по прямой, к Свердловску.

Тогда же Ментюков доложил на землю о первой неудачной атаке, но при попытке повторного наведения ему была преждевременно подана команда с земли: «Выключить форсаж». Выполнение смертельно опасного боевого задания было прекращено, в 8 часов 42 минуты самолет Ментюкова начал снижаться и заходить на посадку.

Минутой раньше навстречу U‑2, находившемуся в районе озера Кыштым, была впервые выпущена ракета С‑75. Пуск был произведен 5‑м дивизионом 37‑й зенитной ракетной бригады, когда расстояние до цели составляло около 50 км. Однако вскоре после старта ракеты U‑2 развернулся – либо по программе полета, либо уходя в сторону от пролетевшего в те минуты рядом с ним Ментюкова – и ракета не долетела.

В 8 часов 43 минуты с аэродрома Кольцове в воздух поднялась пара истребителей‑перехватчиков МиГ‑19П Б. Айвазяна и С. Сафронова, через несколько минут ставших заложниками не налаженного вовремя взаимодействия авиации и ракетчиков.

О том, как был сбит Пауэре, написано немало. Версия, которую со временем предложил И. Ф. Цисарь, один из офицеров ракетного дивизиона С‑75, выполнившего единственный, но такой важный пуск ракеты, также не идеальна. Но в ряде моментов она исключительно правдива:

«Я не сидел в ракете, сбившей Пауэрса. В тот момент меня даже не было на позиции ракетного дивизиона. Но на листочках тетради в клеточку именно мне было поручено написать первичный „Отчет о боевых действиях 2‑го дивизиона 57‑й зенитной ракетной бригады…“

Наш полк в составе четырех зенитно‑ракетных дивизионов, вооруженных комплексами С‑75, защищал воздушное пространство над Свердловском. За несколько дней до праздника в 3‑й дивизион, прикрывавший город с юга у села Косулино, позвонил командир полка полковник С. Гайдеров. Он справился о боеготовности дивизиона, получил подтверждение и попросил помочь соседу – Верхнетагильскому дивизиону Нижнетагильского полка. У них возникла неисправность в станции наведения ракет, которую они никак не могли устранить. Заместитель командира дивизиона майор Воронов возразил, ссылаясь на нехватку людей. Действительно, в те дни командир дивизиона И. Шишов, опытный зенитчик, воевавший еще в Корее, где под его командованием было сбито 6 самолетов, и часть офицеров были в дальней командировке. И в Верхний Тагил командировали меня. Трое суток мы с командиром батареи капитаном Иноземцевым и его офицерами бились над неисправностью. Поспать в те предпраздничные дни удалось только два раза по два часа. Но мы справились, и к утру 1‑го мая я добрался до своей койки в Свердловске, в заводском общежитии на Эльмаше. Меня разбудили в полдень.

– Готовность номер один! Срочно в дивизион! Машина у общежития!

– Я не спал три ночи, – с трудом соображая, где нахожусь, я попытался отбиться.

– Сбит самолет‑нарушитель, и надо ехать.

– Ну и что? Сбит, значит, все нормально. У нас там хорошие офицеры: Женя Федотов, Паша Стельмах, Эдик Фельдблюм, Коля Батухин, Миша Григорьев. Они и еще собьют, – и я перевернулся на другой бок.

– Но стреляла только одна ракета, две не сошли с пусковых установок!

– Что?! – вскочил я. Сон после этих слов действительно улетучился. Это же вопрос чести. Через минуту мы уже рассекали на „козле“ по праздничному Свердловску.

Приехав в часть, я получил приказ Воронова писать отчет о действиях дивизиона. На мои возражения, что я не присутствовал при этом, Воронов ответил, что он мне полностью доверяет. Первым делом я ознакомился с планшетом, опросил офицеров, и вот что у меня получилось.

Около 8 утра (в Москве в это время было 6 часов) дивизиону была объявлена боевая тревога. С юга к Уралу шел самолет‑нарушитель. Минут через сорок, как и 9 апреля, он развернулся и стал уходить к границе. Боевая готовность была снята, люди пошли завтракать и готовиться к празднику. В 10 часов опять взвыла сирена тревоги и на экранах локаторов уже „сидел“ самолет. Дивизион работал слаженно и четко: Эдуард Фельдблюм навел свой электронный крест на цель и передал ее для сопровождения операторам: ефрейтору Николаю Слепову из Рязани, Коле Смолину из Бурятии, а вот фамилию третьего, к сожалению, я забыл. Итак, дальность 75 километров, высота 20, курс с юга на Свердловск. Скорость непривычно маленькая – около 600 км/час. На автоматический кодовый запрос „я свой“ не отвечает.

После длительных разборок с вышестоящим командованием дивизиону было объявлено:

– Своих самолетов в воздухе нет. Цель‑нарушитель уничтожить!

Но цель подошла к зоне пуска ракет и, словно предчувствуя грозящую ей беду, развернулась и пошла восточнее, по кругу вдоль дальней границы зоны пуска ракет. Воронову трудно было решиться на стрельбу: ракеты могли не дотянуть до цели. Но вот цель вновь развернулась, и с юго‑востока пошла на Свердловск, прямо на наш дивизион. Информация об этом и отдаваемые Вороновым команды непрерывно передавались в штаб полка, Гайдерову.

Воронов. Цель в зоне пуска. Открываю огонь. Цель уничтожить тремя. Высота 20. Дальность…

Гайдеров. Отставить огонь!

Идут переговоры со штабами, с Москвой. Связь отвратительная.

Гайдеров. Воронов, уничтожай!

Воронов. Цель уничтожить тремя…

Гайдеров. Отставить!

(Как потом выяснилось, именно в эти минуты в зону пуска ракет вошла пара МиГ‑19П, взлетевших из Кольцове. Их по командам с наземного пункта наведения как раз выводили из зоны поражения С‑75. – Прим. авт.)

Опять переговоры штабов.

Воронов. Цель выходит из зоны пуска. Если промедлить, стрелять нельзя – ракеты не дотянут.

Гайдеров. Хрен с ней. Уничтожай!

Воронов. Цель уничтожить!

Фельдблюм (офицер наведения). Первая, пуск!

Нажимает кнопку, но грохота стартующей ракеты не слышно – пуск не прошел.

Фельдблюм. Вторая, пуск!

Картина полностью повторяется (Как оказалось, из‑за того, что цель находилась в секторе запрета стрельбы для второй и третьей пусковых установок. – Прим. авт.).

Фельдблюм. Третья, пуск!

И наконец‑то раздался грохот, такой ласкающий слух грохот стартовавшей ракеты… И вот на экране офицера наведения пачка импульсов ракеты приближается к пачке импульсов цели. Несколько секунд, и они совместились, экран залило облаком импульсов. Не видно ни цели, ни ракеты. Все в стрессе. Но вот из облака выползает сигнал ответчика ракеты, продолжающей движение и удаляющейся от цели.

Фельдблюм. Цель применила пассивные помехи.

Воронов доложил об этом в штаб полка».

Подрыв боевой части ракеты произошел в 8 часов 53 минуты, в 20 км от места пуска. Из‑за того что ракета была пущена предельно поздно, ей пришлось догонять уже удаляющуюся цель, и поэтому боевая часть ракеты взорвалась позади самолета, в 15 м ниже и правее его. Об этой самой памятной минуте своей жизни в книге «Операция „Перелет“» Пауэре писал:

«Неожиданно я услышал глухой взрыв и увидел оранжевое сияние. Самолет вдруг наклонился вперед носом, и, как кажется, у него отломились крылья и хвостовое оперение. Господи, в меня попали!.. Точно я не знаю, в каком положении падал мой самолет, я видел во время падения только небо… У меня мелькнула мысль, что, может быть, взорвался двигатель, но я как раз смотрел вперед и видел, что с двигателем все в порядке. Я думаю, что это произошло на высоте приблизительно 68 тысяч футов (около 20,7 км. – Прим. авт.)».

Оценивая события того дня, Грушин, как правило, был более прагматичен:

«Пауэрсу, в общем‑то, повезло. Ракета была пущена вдогон, а не навстречу. Поэтому, когда она настигла цель и взорвалась, осколки ее боевой части повредили самолет, но двигатель, словно щит, заслонил кабину пилота, размещенную в носовой части машины, и летчик остался жив».

Итак, первой ракетой у самолета было отбито левое крыло, повреждены двигатель, органы управления и хвостовое оперение. Выбраться из самолета самостоятельно Пауэре уже не мог: ему показалось, что его ноги были зажаты в кабине. То, что еще несколько минут назад было его самолетом, его недосягаемой крепостью, по огромной спирали стало опускаться к земле.

Спустя одну минуту 1‑м дивизионом капитана Н. Шелудько по U‑2 было выпущено еще три ракеты. Первая из них нашла свою цель, которой оказалось отделившееся от самолета левое крыло.

Но до окончательной развязки сюжета, закрутившегося в уральском небе, было еще далеко. Отметки, вновь появившиеся на экранах радиолокаторов, были приняты обоими командирами ракетных дивизионов за искусственные радиопомехи. К такому же выводу пришли и в радиотехническом батальоне. В результате на КП Свердловского объединения ПВО были получены доклады о применении целью помех, которыми в действительности являлись сам самолет, отвалившееся от него крыло и другие фрагменты.

Цели 8630 больше не было, но об этом еще никто не знал, кроме все‑таки выбравшегося из самолета и спускавшегося на парашюте Пауэрса. Тем временем Айвазяну и Сафронову летевшим на своих МиГах на высоте 10–11 км курсом, по которому ранее летел У‑2, была поставлена задача: преследовать цель 8630 (данные о которой продолжали поступать на командный пункт) и в случае ее снижения атаковать и сбить. В результате они сами оказались целями для ракетчиков – самолет с неработавшим ответчиком «Я свой» Айвазяна и самолет с работавшим ответчиком Сафронова были восприняты как цель, преследуемая перехватчиком. Еще через несколько минут, когда они получили приказ вернуться на аэродром, их маршрут прошел через зону поражения 4‑го дивизиона 57‑й бригады майора А. Шугаева, в котором была неисправна аппаратура госопознавания. В этот момент уже оба самолета были восприняты как противники. Запросив командный пункт о внезапно появившихся целях, Шугаев получил ответ, что в воздухе своих самолетов нет и цель надо уничтожить. Новый трехракетный залп, сделанный в 9 часов 23 минуты, пришелся по самолету Сафронова…

В этот момент за опустившимся на землю Пауэрсом уже была выслана группа захвата. Вскоре новость об уничтожении самолета‑нарушителя долетела до Москвы. Всем находившимся рядом с Мавзолеем довелось стать свидетелями того, как Хрущев энергично поздравил Бирюзова, а среди посвященных в тайну этого события пошло гулять – «сбили, первой ракетой». Добралась радостная весть и до Грушина. Чьей ракетой, гадать не пришлось. На Урале находились только его «750‑е». Тут же на него и находившегося все это время рядом Расплетина посыпались поздравления. Все «непосвященные» только удивленно переглядывались – что за именинники такие веселятся рядом? Им ждать ответа пришлось еще неделю.

Вечером того же дня Грушин впервые оказался на праздничном приеме в Кремле, где вновь стал свидетелем того, насколько энергично с этой победой Бирюзова поздравлял Хрущев. Не остались в тот вечер без его объятий и Грушин с Расплетиным, на которых, улучив момент, показал Бирюзов:

– Вот они – настоящие творцы победы!

* * *

Ставший мощнейшей «дипломатической бомбой» Пауэре уже днем 1 мая был отправлен в Москву. В свою очередь в Свердловск вылетела специальная комиссия.

«Утром 1 мая, – вспоминал ветеран Войск ПВО генерал‑лейтенант Г. С. Легасов, – я был дома, смотрел парад по телевизору. Уже к концу трансляции к нам неожиданно заехал генерал‑лейтенант Кулешов с женой. Мол, проезжали мимо, решили зайти. Моя жена, естественно, кинулась на кухню, его супруга пошла помогать. И тут Павел Николаевич спрашивает, сколько мне нужно времени, чтобы собраться в командировку. Я тут же переоделся в военную форму, попрощался, и на его машине мы направились на центральный аэродром, где нас уже ждал самолет. Через три минуты взлетаем, через два часа приземляемся в Свердловске. Когда мы выходили из самолета, нам показали в небе удаляющуюся точку – самолет с пленным летчиком полетел в Москву».

Комиссия, в состав которой вошел Легасов, тогда именовалась в кулуарах комиссией генерала Кулешова, и ей предстояло найти ответы на множество вопросов, связанных с уничтожением в небе над Уралом системой С‑75 как американского самолета‑разведчика, так и своего МиГа. По горячим следам комиссией был изучен весь ход боевых действий при уничтожении U‑2.

Тем временем разбитый на квадраты район, где упал U‑2, обследовали специально выделенные воинские подразделения, собирая фрагменты этого уникального самолета. Было собрано все, «до винтика», и отправлено на аэродром Чкаловский. Туда для ознакомления с этими фрагментами сразу же съехались специалисты, известные конструкторы. «Закрытый» показ проработал несколько дней, после чего инженеры НИИ ВВС подготовили экспонаты для выставки, которая 11 мая начала работу в Москве, в парке имени Горького. Пояснения у стендов, на которых были выставлены фрагменты U‑2, его аппаратура, снаряжение летчика, давали работники НИИ ВВС. Там с «заморским» чудом ознакомились все работники ОКБ‑2.

О том, что в небе СССР был сбит американский самолет, было сообщено не сразу. Хрущев решил дождаться реакции американцев, и она не заставила себя ждать. Поскольку в назначенное время Пауэре не приземлился в Норвегии, в США, будучи уверенными в том, что пилот, следуя всем инструкциям, уничтожил свой самолет и покончил с собой, сделали 3 мая заявление, соответствовавшее легенде прикрытия операции «Перелет». В нем сообщалось о пропаже в воздушном пространстве Турции научно‑исследовательского самолета NASA, производившего изучение атмосферных явлений и взятие проб воздуха.

Приняв эту дипломатическую игру, 5 мая СССР опубликовал заявление о том, что 1 мая в советском воздушном пространстве был сбит американский военный самолет. Без подробностей и комментариев.

6 мая американцы, все еще находясь в неведении относительно судьбы летчика и самолета, вручили советскому руководству ноту, в которой сообщалось о том, что нарушение советской воздушной границы имело непреднамеренный характер: пилот сбился с курса из‑за повреждения кислородного оборудования, потерял сознание, и автопилот завел его в СССР.

В полную силу игра началась на следующий день, когда в СССР были опубликованы подробные сведения о сбитом самолете и первых показаниях Пауэрса.

Скандал с U‑2 развивался в США по нарастающей еще несколько дней. Как всегда в таких случаях, всплывали неожиданные подробности и совершенно удивительные обстоятельства. 9 мая Эйзенхауэр выступил с новым заявлением, в котором взял всю ответственность за этот полет на себя, подтвердив, что осуществление полетов над территорией СССР было рассчитанной политикой США.

История с уничтожением U‑2 послужила серьезным предупреждением США о том, что возможности советской ПВО значительно возросли, заставила полностью пересмотреть свои приоритеты в разведывательной деятельности.

Больше над советской территорией с подобными целями U‑2 не появлялся. А фотосъемки территории СССР с августа 1960 года начали осуществлять разведывательные спутники – 19 августа 1960 года американцы добились первого успешного возвращения на землю «полезного груза» из космоса.

Тем временем летом 1960 года большинство из продемонстрированных в Москве фрагментов U‑2 перевезли в Таганрог. Перед находившимся в этом городе ОКБ‑49 Г. М. Бериева, известного своими самолетами‑амфибиями, поставили задачу «воспроизведения» сверхвысотного разведчика. В свою очередь, казанскому ОКБ‑16 П. Ф. Зубца дали задание воспроизвести двигатель U‑2, имевший целый ряд оригинальных технических идей. Решение было, безусловно, вынужденным, но, видимо, единственно правильным в тот момент, когда даже руководители советской авиапромышленности сомневались в выполнимости подобной задачи. Ведь при этом отбрасывалось обычное рассуждение: «А можно ли это сделать?» Разработчикам просто вручался образец аппаратуры или элемент конструкции и говорилось: «Будьте любезны, сделайте точно такой же!»

Советскому «аналогу» самолета‑шпиона было дано обозначение С‑13, и всего через полтора года после начала работ его требовалось предъявить на летные испытания. Но очередное чудо американской авиатехники «воспроизведению» не поддалось. Для выполненной на пределе массовых и прочностных возможностей конструкции самолета оказалось губительным знакомство с неамериканской культурой авиационного производства. Масса большинства спроектированных элементов самолета, даже по расчетам, не вписывалась в отведенные для них рамки, и еще на бумаге «неуязвимый» самолет успел превратиться в обычную посредственность. До первого вылета С‑13 дело так и не дошло – точка была поставлена в мае 1962 года, когда после выпуска рабочих чертежей и изготовления ряда узлов самолета все работы по «аналогу» U‑2 были прекращены.

Глава 15. Молнии над полигоном

Успех первой победы ракетчиков над высотным разведчиком U‑2 стал причиной для «разбора полетов» на самом высоком уровне. Поставившему незадолго до нее под сомнение сам факт возможности длительных высотных полетов Председателю ГКАТ П. В. Дементьеву пришлось как никогда серьезно готовиться к заседанию Президиума ЦК КПСС, куда он был приглашен вместе с рядом генеральных конструкторов.

Из письма в ЦК КПСС Председателя ГКАТ П. В. Дементьева по поводу применения пилотируемых истребителей против самолетов‑нарушителей 9 апреля и 1 мая:

«… Министерство обороны в настоящее время получает от промышленности необходимое наземное оборудование для обнаружения воздушных целей и для наведения на них истребителей, но это оборудование крайне медленно вводится в действие… Неудовлетворительно проходит также тренировка личного состава ПВО по взаимодействию наземных и воздушных средств перехвата и отработка мастерства летчиков и операторов.

Согласно Вашему указанию мы вновь обсудили вопросы перехвата на заседании ГКАТ с участием конструкторов тт. Трушина, Лавочкина, Микояна, Сухого, Яковлева, Люлька, Туманского и руководителей институтов ЦАГИ (Макаревский, Струминский), ЦИАМ (Свищев), ЛИИ (Строев, Тайц). В результате мы считаем наиболее надежными средствами перехвата следующие:

1. Для перехвата массированных и групповых налетов бомбардировщиков должен применяться фронтовой истребитель МиГ‑21 и истребитель Т‑3 в комплексе перехвата, причем перехват одиночных целей на высотах 15–20 км должен осуществляться только с помощью наземной системы наведения или зенитными ракетами…

2. Наиболее эффективным средством перехвата одиночных самолетов или небольших групп на высотах до 30 км является ЗУР. В настоящее время на вооружении находятся ЗУР системы 75 с дальностью поражения до 32 км на высоте 27 км. С целью улучшения тактических данных производится модернизация комплекса системы 75 (система 75М с ракетой В‑755) для увеличения дальности поражения до 40 км и высоты до 30 км при скорости цели до 2500 км/час. Модернизированная ракета В‑755 заканчивает заводские испытания…

Заканчиваются работы по созданию зенитной управляемой системы, Даль“ с радиусом действия до 200 км с высотой полета цели до 30 км на скорости 3000 км/ч. Эта система в настоящее время проходит заводские испытания.

В процессе испытаний выявилась возможность увеличения дальности действия системы до 400 км средствами малой модернизации.

Ведется разработка новой передвижной зенитной управляемой системы 200 с ракетой В‑860 с дальностью поражения до 100 км при высоте полета цели до 35 км со скоростью до 3500 км/ч. Система 200 в 1961 г. будет передана на испытания.

Имея в виду возможность применения противником полетов на низких высотах, в ОКБ‑2 (т. Трушин) и ОКБ‑134 (т. Торопов) создаются зенитные управляемые системы для действия по целям, летящим на малой высоте: ракета В‑600 из системы С‑125 для высот от 200 м до 10 км (закончены заводские испытания) и системы М‑1 для защиты кораблей от низколетящих бомбардировщиков, которая в настоящее время проходит заводские испытания.

Указанные зенитные управляемые системы, создаваемые в организациях ГКАТ, будут основными средствами перехвата воздушных целей, летящих как на дозвуковых, так и на сверхзвуковых скоростях…

Для окончания заводских испытаний и доводки зенитной управляемой системы, Даль“ сосредоточены все основные силы в ОКБ‑301 с тем, чтобы предъявить систему на совместные испытания к 1 октября 1960 г….»

Это письмо, ставшее одним из главных рассмотренных документов на заседании Президиума ЦК КПСС вместе с докладом Дементьева о поездке на полигон и предприятия‑разработчики, сослужило плохую службу Лавочкину. Заслушанный на том же заседании доклад Лавочкина о создаваемой под его руководством системе «Даль» и о трудностях в ее испытаниях неожиданно вызвал раздражение у Хрущева:

– А вы лично, товарищ Лавочкин, когда последний раз были на полигоне?

Лавочкин честно ответил, что был там лишь однажды, еще до начала испытаний «Дали». Вероятно, именно такого ответа Хрущев от него и ждал. И, продемонстрировав свою объективность, Хрущев обратился к членам Президиума со словами:

– Семен Алексеевич самоустранился от работ на полигоне, и дело застопорилось. А вот другие генеральные конструкторы, – и показал рукой на Кисунько и Грушина, – практически безвыездно занимаются делами на том же полигоне и достигают результатов. Поэтому я предлагаю: объявить товарищу Лавочкину выговор и обязать его лично возглавить работы на полигоне, пока не будут получены положительные результаты испытаний системы «Даль».

Естественно, что возражений Хрущеву не последовало. Хотя «дамокловы мечи» сорванных сроков и недостигнутых результатов висели над каждым генеральным конструктором. Один из них висел одновременно и над Кисунько и над Лавочкиным и именовался «вертикально стартующая противоракета А‑10». Ее разработка была поручена Лавочкину тем же постановлением, в соответствии с которым в ОКБ‑2 начались работы по наклонно стартующей В‑1000. Автономные испытания А‑10 ОКБ‑301 должны были начаться еще до конца 1958 года. Но к этой работе там так и не приступили, ограничившись выпуском аванпроекта и подпитываясь от Кисунько надеждами, что эта работа будет закрыта ввиду успехов, достигнутых при испытаниях В‑1000. Но с системой «Даль» положение было гораздо более напряженным…

* * *

Принятие на вооружение С‑75, безусловно, не могло решить всех проблем, стоявших перед Войсками ПВО страны. Особое беспокойство советского руководства по‑прежнему вызывала незащищенность центральной и северной частей страны и, в первую очередь, Ленинграда от воздушного нападения с Севера. Суровость климата, бездорожье, отсутствие достаточного числа аэродромов, способных принимать современные самолеты‑перехватчики, не позволяли рассчитывать на создание в тех краях непроницаемого барьера ПВО, даже состоящего из передвижных С‑75. Для условий Севера требовались принципиально новые системы, с большей дальностью действия, для которых не нужно строительства большого количества пусковых установок и площадок для РЛС. Требовалась своего рода «дальняя рука», способная перехватывать самолеты противника на дистанциях несколько сотен километров.

И в начале 1955 года с инициативой создания такой «руки» выступил С. А. Лавочкин, который вместе с министром радиопромышленности В. Д. Калмыковым обратился к Хрущеву с соответствующим предложением. Хрущев горячо поддержал эту идею. Дело казалось сверхперспективным, а с учетом участия в нем такого авторитетного конструктора, как Лавочкин, и гарантированным.

24 марта 1955 года было выпущено Постановление о начале разработки системы «Даль», генеральным конструктором которой, равно как и руководителем разработки для нее зенитной ракеты, был назначен С. А. Лавочкин.

По замыслу, «Даль» представляла собой гигантский шаг вперед по сравнению с С‑25 и С‑75. И ее создатели имели полное право рассчитывать на успех. Но при одном условии: все должно было получиться так, как задумывалось в ОКБ‑301, НИИ‑648, НИИ‑244, НИИ‑33 и десятках других организаций. Отсутствие в этом списке КБ‑1 не было случайным. Отношение к этой работе Расплетина, считавшего развертывание подобных работ преждевременным, определилось одной фразой: «„Даль“ – это авантюра!» В свою очередь, Грушин не был столь категоричным. Имея длительный опыт совместной работы с Лавочкиным, он даже представить себе не мог, что работа, за которую взялись в ОКБ‑301, окажется безрезультатной. И оттого за ходом работ у соседей, за возникавшими проблемами и их преодолением Грушин наблюдал с очень большим вниманием. Не за горами были и собственные задачи подобного масштаба.

Возглавив работы по «Дали», Лавочкин сразу же оказался среди проблем, крайне далеких как от самолетных, так и от ракетных – аэродинамики, двигательных установок, конструкционных материалов… Центральными, как по научной новизне, так и по трудоемкости, элементами этой многоканальной и стационарной системы должны были стать мощная цифровая ЭВМ и радиолокаторы, позволявшие одновременно сопровождать и наводить до 10 ракет на 10 различных воздушных целей. Чрезвычайно высокими характеристиками должна была обладать и новая ракета «400». Требованиями к системе предусматривалось, что она будет поражать воздушные цели, летящие со скоростями до 3000 км/ч, на высотах до 30 км и дальностях до 180–200 км.

Интерес к «Дали» нарастал у руководства страны непрерывно и достиг своего пика после ряда событий, главным из которых стала реакция американцев на испытания в СССР в августе 1957 года первой межконтинентальной баллистической ракеты. Уже осенью 1957 года половина от всего количества имевшихся у США стратегических бомбардировщиков, способных нести ядерное оружие, была переведена в режим непрерывного дежурства, а часть бомбардировщиков – в режим круглосуточного патрулирования. Начиная с 1958 года патрульные полеты американцев по периметрам «зон ожидания» были заменены полетами к северным границам СССР.

Да и к тому же в негласном соревновании по созданию «дальней руки» мы явно отставали. В США программа создания аналогичного оружия была начата еще в конце 1940‑х годов, после того как фирма «Боинг» совместно с Мичиганским университетом провели исследования, в которых было показано, что зенитное ракетное оружие с дальностью действия 300–400 км сможет обеспечить оборону отдельных районов небольшим количеством батарей, связанных с системой раннего обнаружения и управления. В 1950 году были выработаны основные требования к новому проекту, и в январе 1951 года фирма «Боинг» получила задание на разработку зенитной ракеты дальнего действия «Бомарк».

Ее первый образец, оснащенный только стартовым ускорителем, был запущен 10 сентября 1952 года с мыса Канаверал. 24 февраля 1955 года «Бомарк» совершил свой первый дальний полет с маршевым двигателем, что послужило толчком к окончательному принятию решения о создании системы «Даль».

Но временная фора, полученная «Бомарком», уже была более чем солидной. 30 декабря 1957 года первый серийный «Бомарк» был передан армии, и о результатах его пусков американцы с восторгом сообщали в газетах и журналах. Так, 2 октября 1958 года первый вариант «Бомарк‑А» выполнил перехват экспериментальной ракеты Х‑10, находившейся на дальности 160 км и летевшей со скоростью 1610 км/ч на высоте 14,4 км. В одном из следующих испытаний «Бомарк‑А» был запущен против мишени, находившейся на расстоянии 193 км, и уже на пути к ней получил команду об изменении маршрута полета. Новая цель двигалась в другом направлении и находилась на расстоянии 120 км. Развернувшийся к ней «Бомарк» выполнил успешный перехват. В начале 1960‑х годов свои рекорды начал устанавливать еще более дальнобойный 7‑тонный «Бомарк‑В». В одном из пусков в 1961 году им была перехвачена ракета‑мишень, летевшая на дальности 718 км и высоте 30,5 км.

Несмотря на обилие подобной информации, в разработанном к августу 1957 года в ОКБ‑301 эскизном проекте ракеты «400» никакого «Бомарка» не предлагалось. Новая разработка была выполнена с присущей ОКБ‑301 основательностью. Уже на самых ранних этапах проектирования здесь были найдены решения многих сложнейших вопросов: достижения заданных характеристик, обеспечения тепловых режимов работы отсеков и агрегатов ракеты, отработки топливной системы, использования новых материалов, одним из которых стал титан. Впервые в нашей стране было предложено оснастить ракету активной радиолокационной головкой самонаведения, захватывающей цель в зоне перехвата. До этого момента полет ракеты происходил по командам наземной РЛС.

В окончательном виде «400» представляла собой 16‑метровую двухступенчатую ракету с маршевым ЖРД и твердотопливным стартовым ускорителем. Стартовая масса ракеты составляла около 9 т.

Первый пуск «400» был выполнен 30 декабря 1958 года в Сары‑Шагане, и к весне 1960 года этап автономных испытаний ракеты был завершен. Ракетой была «обстреляна» вся зона поражения ее будущих целей, получены необходимые характеристики.

Однако, как и предсказывал Расплетин, состояние дел с большинством остальных элементов «Дали» оказалось значительно хуже. Допущенные просчеты, некачественное и несвоевременное изготовление бортовой и наземной аппаратуры для этой системы так и не позволили начать до лета 1960 года штатные испытания ракеты в замкнутом контуре управления. Немалые проблемы возникли и с ЭВМ, предназначенной для управления работой всех средств «Дали» и не сумевшей проработать без сбоев и неполадок более получаса.

Отвечать «наверху» за все это предстояло Лавочкину.

Впрочем, к весне 1960 года с «Бомарком» соревновались не только разработчики «Дали». Еще в 1959 году свой вариант системы ПВО дальнего действия С‑500 предложили КБ‑1 и ОКБ‑52. В отличие от «Дали» в основу работ по этой системе было положено использование единого радиолокационного поля страны, создание которого считалось возможным в самом ближайшем будущем. В результате дальность действия по самолетам и самолетам‑снарядам, летящим со скоростями 4000–5000 км/ч и на высотах до 35–40 км, должна была достичь 500–600 км. В последующем дальность действия С‑500 предполагалось увеличить до 800‑1000 км, чтобы превзойти все варианты ракеты «Бомарк».

В начале 1960 года предложения по созданию С‑500 явились основой проекта будущего постановления руководства страны, которым предполагалось:

«… принять предложение МО, ГКРЭ и ГКАТо создании многоканальной системы зенитного управляемого ракетного оружия дальнего действия (С‑500)…

… Головные исполнители:

– КБ‑1 ГКРЭ – по системе в целом, а также по системе управления в комплексе, по стартовой и технической позициям в комплексе, бортовой аппаратуре радиоуправления, автопилоту и аппаратуре контроля бортовой СУ.

… Назначить генеральным конструктором по системе С‑500 в целом т. Колосова А. А.

– ОКБ‑52 ГКАТ (ген. конструктор т. Челомей В. Н.) по ракете с двигателями на твердом топливе (РТ‑500), стартовому устройству и технологическому оборудованию стартовой и технической позиций.

– ОКБ‑155 ГКАТ (ген. конструктор т. Микоян А. И.) – по ракете с маршевым двигателем на жидком топливе (Р‑500)…

… Сроки:

– аванпроект и утверждение ТТТ – 4‑й квартал 1960 г.

– автономные испытания средств системы – 1962 г.

– комплексные конструкторские испытания системы – 1963 г.

– предъявление системы на совместные с МО испытания – 2‑й квартал 1964 г.»

Но до подписания постановления о создании С‑500, значительно опережавшей возможности промышленности, дело так и не дошло.

В свою очередь, развивая «Даль», Лавочкин предложил ее более дальнобойные варианты – «Даль‑М» и «Даль‑2». Но все они могли иметь право на жизнь только в одном случае, если «Даль» окажется жизнеспособна.

Именно с этой задачей предстояло справиться Лавочкину, отправившемуся по приказу Хрущева в начале июня 1960 года в Сары‑Шаган.

Вскоре после его приезда, 8 июня, на полигоне провели специально подготовленное испытание «400», в процессе которого уголковая мишень была сброшена в зоне действия активной головки самонаведения ракеты на дальности около 15 км от пусковой установки. После того как ГСН захватила цель, был произведен пуск, и ракета успешно поразила ее. Однако, за исключением того, что с ракетой все в порядке, этим пуском опять ничего подтвердить не удалось. Для самого же Лавочкина тот день оказался последним – в ночь на 9 июня он скончался от сердечного приступа.

* * *

В июле 1960 года в Капустин Яр в очередной раз приехал Н. С. Хрущев на показ последней серии ракетных новинок. На этот раз гвоздем программы показа зенитных ракет была система С‑125.

Как вспоминал Ф. О. Согомонян:

«На начало лета у нас было намечено выполнение четырех пусков В‑600П по программе совместных испытаний. Именно столько ракет и находилось на полигоне. И по приказу заместителя Трушина по летным испытаниям Ф. И. Заволокина мы их пустили, приступили к обработке результатов. Заволокин позвонил в Химки и доложил Трушину о том, что очередная серия пусков выполнена. Реакция Трушина была неожиданной и сверхжесткой:

– Какие пуски! Через две недели на полигоне показ! Срочно обеспечьте доставку на полигон ракет из Кирова!

С кировским заводом у нас тогда уже было налажено самое тесное взаимодействие. Заволокин позвонил с полигона директору завода Валерию Александровичу Сутырину, и тот, мгновенно оценив ситуацию, дал команду ускорить выпуск и отправку на полигон очередной партии ракет.

Ракеты, на которых даже не успела как следует высохнуть краска, были доставлены из Кирова во Владимировку на самолете Ан‑12. Получив информацию об этом, мы в ночь автопоездом выехали за ними с полигона. Но здесь начались наши злоключения. Оказалось, что летчиков Ан‑12 никто не предупредил о чрезвычайной важности выполненного ими полета и о том, что за доставленными ими ракетами уже выехали. И после посадки они зарулили самолет на стоянку, закрыли его и ушли в городок на ночлег к своим друзьям. Мы проискали их всю ночь, подняли на ноги буквально всех, кто только мог нам помочь. Но летчики как сквозь землю провалились. Нашли мы их лишь под утро. Самолет был открыт и ракеты быстро перегружены на наш автопоезд. К обеду мы доставили их на полигон и немедленно приступили к их подготовке к показательным пускам.

А тренировки перед приездом Хрущева шли чрезвычайно активно. На асфальтированных площадках устанавливались элементы С‑25, С‑75, С‑125, макетные образцы С‑200, соответствующим образом подготавливалась трава вдоль дорожек и около площадок. Непрерывно работали и представители „органов“, добившиеся от полигонного начальства того, чтобы в дополнение к традиционным мерам безопасности на наших домиках были повешены шторы. Всем, кто не был причастен к показу, в день приезда Хрущева было приказано находиться в домиках и ни под каким предлогом из них не выглядывать. Но мы, конечно, смогли немножко нарушить это распоряжение и оценить размах того, что происходило в тот день на полигоне. С каким интересом мы считали, сколько машин было в сопровождавшей Хрущева колонне! Сам Хрущев приехал на площадку в светлом ЗИМе с тентом, а с ним было еще 27 легковых машин и 14 автобусов».

Программой показа предусматривалось, что ракетами С‑125 будут перехвачены два самолета‑мишени МиГ‑17 и МиГ‑21. Как вспоминал Павел Игнатьевич Шестаков, руководивший этой стрельбой:

«В этот раз, в общем‑то простой стрельбе, сконцентрировалась масса непредвиденных событий, которые могли привести ее к крайне печальным последствиям. В то время АСУ ПВО еще находились в стадии разработки, и поэтому в кабину комплекса был помещен нештатный планшет и установили прямую связь планшетиста с КП наведения самолетов‑мишеней.

Получив первые целеуказания, я „захватил“ цель на дальности 40 км, перевел ее в автоматический режим сопровождения и стал готовить комплекс к стрельбе на поражение.

Вдруг „цель“ пропала. Но целеуказания о ее движении поступают, а так как стрельба по низколетящей скоростной цели очень скоротечна, учитывается каждая секунда и каждое движение, я включил в боевой режим две пусковые установки и по две боевые ракеты на каждой из них. Вся эта армада стала синхронно повторять движение антенны, которую я перемещал в пространстве, осуществляя поиск „цели“ в соответствии с поступающими целеуказаниями. Когда расстояние до „цели“ в соответствии с данными от КП сократилось до 15 км, я подключил еще две пусковые установки и снял все степени ограничения стрельбы, так как решил проводить пуск ракеты в любое место в любой ситуации. Не мог же я осрамить комплекс С‑125 перед партией и правительством. И только когда по данным с КП самолет‑мишень должен быть надо мной, а „рева“ двигателя я не услышал, тогда понял, что целеуказания с КП были ложными. Через некоторое время выяснилось, что самолет‑мишень не выполнил маневра перехода с высоты 10 км на 500 м и врезался в землю, а с КП продолжали передавать гипотетические целеуказания.

Все это привело к тому, что на объекте создалась крайне опасная обстановка для жизни всего окружения Н. С. Хрущева, так как они находились не в бункере, в соответствии с правилами техники безопасности, а на открытом месте. Ведь в это время на комплексе С‑125 были сняты все степени ограничения защиты и велась крайне интенсивная, я бы сказал, лихорадочная работа по поиску (как выяснилось позже) несуществующей цели, а она была связана с синхронным антенным постом перемещением 4‑х пусковых установок с 8‑ю боевыми ракетами в полной боевой готовности. И все это при снятых ограничениях по пуску ракет. Мог бы произойти несанкционированный сход ракеты и тогда…»

Но руководителям страны все‑таки продемонстрировали боевую работу С‑125. Как вспоминал ветеран КБ‑1 Е. И. Никифоров:

«Еще один запуск. Мишень идет на высоте около трех километров. Боевой расчет прочно держит ее. Пуск. Ракета настигает самолет в облаке – единственном зависшем в тот день над Капустиным Яром. Видим, как обломки мишени вываливаются из облака. Раздается смех „доброжелателей“, дескать, поставили мишень на подрыв, а ракета тут ни при чем. Большего позора для испытателей и желать было нельзя. Ждали „разноса“, но обошлось – по словам сопровождавшего Хрущева маршала Бирюзова, он отнесся к этому „генеральскому эффекту“ спокойно – испытания есть испытания».

После отбоя все гости во главе с Хрущевым снялись с места и уехали, вряд ли подозревая о том, какой опасности они подвергались в этот день. Но у разработчиков и испытателей ЗРК, хорошо представлявших себе всю драматичность сложившейся в тот день ситуации, на душе надолго остался горький осадок за имидж и судьбу создаваемой системы.

* * *

В начале июня 1960 года, когда Лавочкин приехал на полигон в Сары‑Шагане, на соседней площадке полным ходом шла подготовка к первому пуску еще одной «дальней руки» – грушинской ракеты В‑860. Участвовавшим в этой работе испытателям ОКБ‑2 одним из первых довелось узнать не только об успешном пуске «400‑й», но и о смерти Лавочкина. Последнее событие оказалось настолько неожиданным, что привычная полигонная работа замерла на несколько дней.

Для первого броскового пуска В‑860 была готова только к 27 июля. На сей раз испытателей, привыкших, казалось бы, к всевозможным стартовым причудам ракет, покорила фееричность события, длившегося всего несколько секунд: мощь и красота «огненного» рывка «860‑й», после которого в небе остались видны лишь черная точка и отделившиеся, как распускающийся степной тюльпан, ускорители…

С‑200 – такое название получила «дальняя рука», разработка которой была задана Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 4 июня 1958 года кооперации предприятий во главе с Расплетиным и Грушиным. «Двухсотка» не была прямым конкурентом «Дали», которую предполагалось развертывать стационарно, в первую очередь в Московской и Ленинградской областях. С‑200 предполагалось сделать мобильной, менее дальнобойной, способной поражать воздушные цели, которые появились уже после начала работ в ОКБ‑301.

В число этих целей вошли крылатые ракеты «Блю стил» и «Хаунд дог», специально созданные для атак систем ПВО и «расчистки» трасс для пролета бомбардировщиков. С‑200 должна была поражать как эти малоразмерные цели, так и их носители на дистанциях 100 км и более.

Масштабность задачи, поставленной перед Грушиным, впечатляла и требовала не только решительных действий, но и своего рода психологической перестройки. Если для Лавочкина с его межконтинентальной «Бурей» сотни километров полета «Дали» были уже пройденным этапом, то для Грушина стояла задача иная – 30‑километровую дальность и десятки секунд полета «750‑й» ему требовалось превзойти в несколько раз.

И решая эту задачу, Грушин вновь искал свои решения.

Первым отличием В‑860 стало то, что Расплетин предложил использовать для В‑860 полуактивную головку самонаведения, которая должна была захватывать цель еще до пуска ракеты, находясь на пусковой установке. По расчетам, принятие подобного решения позволяло радикально повысить точность самонаведения и увеличить надежность действия ракеты, упростить наземные средства комплекса и бортовую аппаратуру ракеты.

Приступая к проектированию ракеты, Грушин предложил взять за ее основу несостоявшуюся В‑850: ракету нормальной аэродинамической схемы, с двумя парами треугольных крыльев малого удлинения, оснащенную четырьмя боковыми твердотопливными ускорителями и маршевой ступенью с ЖРД.

Подобная аэродинамическая компоновка позволила получить линейные характеристики моментов аэродинамических сил до больших значений углов атаки, что значительно облегчило формирование контура стабилизации, управление полетом и обеспечило достижение требуемой маневренности ракеты на больших высотах. Еще одной «изюминкой» новой ракеты стало решение проблемы сохранения эффективности ее рулей, связанной с чрезвычайно широким диапазоном возможных условий полета. Так, скоростные напоры набегающего потока изменялись в десятки раз, скорости полета – от дозвуковой до почти в семь раз превосходящей скорость звука. Столкнувшись с этим на ранних этапах проектирования, в ОКБ‑2 «примерили» к новой ракете все ранее отработанные варианты: МИПЧ и пружинные компенсаторы. Но на этот раз требовалось нечто иное, и найденное в конечном счете решение тоже попало в копилку шедевров инженерной мысли. По воспоминаниям очевидцев, идея этого решения была предложена Грушиным непосредственно в сборочном цехе, где он бывал очень часто. Разработанные конструкторами по его идее рули (точнее рули‑элероны) были трапециевидной формы и состояли из двух частей с торсионными связями. Подобная хитроумная механическая (и потому предельно простая и надежная) конструкция по мере роста скоростного напора при одном и том же значении поворота оси руля обеспечивала автоматическое изменение эффективной поверхности руля и, следовательно, создаваемой при этом аэродинамической силы.

Безусловно, выбранный вариант ракеты не был идеальным. Чего стоила хотя бы проблема одновременного отделения четырех ускорителей после разгона ракеты до сверхзвуковой скорости. Даже небольшие различия в их тяге и несимметричности отделения могли привести к потере головкой самонаведения цели, а то и к разрушению ракеты. И опять‑таки решение проблемы нашел Грушин, «подбросив» конструкторам идею с использованием замка для сброса авиабомб. По этому замыслу была создана конструкция, связывающая боковые ускорители попарно с помощью тяг через бомбовые замки. Это позволяло разворачиваться паре ускорителей только тогда, когда передние точки крепления противоположно расположенных ускорителей выходили из зацепления. Таким образом, исключались ударные моменты, которые возникали при разновременном развороте ускорителей. В целях отработки этого механизма в сборочном цехе по указанию Грушина был создан стенд, на котором имитировались аэродинамическая нагрузка и весь процесс разворота и отделения ускорителей. Грушин несколько раз наблюдал за этими испытаниями, в конечном счете дал «добро» на установку механизма на ракету.

Не намного проще обстояло дело и с маршевым двигателем. Традиционный для того времени вариант с ЖРД позволял обеспечить полет ракеты на требуемую дальность и необходимую тяговооруженность для выполнения маневров в зоне перехвата. Однако в качестве окончательного варианта ЖРД был принят далеко не сразу и не безоговорочно.

Параллельно с В‑860 в ОКБ‑2 рассматривался и полностью твердотопливный вариант ракеты, обозначенный В‑861. В ее составе также предполагалось использовать бортовое радиоэлектронное оборудование, полностью выполненное на базе новейших полупроводниковых приборов. Но довести эту работу до конца в те годы не удалось.

Еще один вариант предусматривал использование в качестве маршевого двигателя ПВРД. Рассматривая его, Грушин обратился к возглавлявшему в те годы НИИ‑1 М. В. Келдышу и вскоре получил объемистый фолиант – выполненный в этом институте отчет о возможности использования ПВРД в составе ракеты системы «Даль». Но «прямоточка» не подошла и для В‑860.

Свою лепту в выбор типа маршевого двигателя внесли и расчеты, согласно которым для получения максимальной дальности полета значительную часть времени ракета должна была двигаться на больших высотах по траекториям, близким к баллистическим. Режим такого полета предусматривал, что расход топлива должен был осуществляться так, чтобы к моменту встречи с целью обеспечивались максимальные скорости полета и маневренность ракеты. В те годы подобный режим работы мог быть реализован только с помощью ЖРД, способного изменять тягу в широких пределах, почти в три раза.

На начальных этапах проектирования В‑860 заявила о себе еще одна проблема. Оказалось, что продолжительный полет с гиперзвуковой скоростью требует большого количества энергии не только для поддержания скорости, но и для обеспечения функционирования системы управления. Первопричина этого находилась, как говорится, на поверхности: энергоемкая элементная база, основу которой составляли электронные лампы и сопутствовавшие им устройства. Золотой век полупроводников (а также микросхем, печатных плат и прочих «чудес» радиоэлектроники) в ракетной технике еще только начинался, являясь в те годы уделом лабораторий.

Столь же тяжелыми и громоздкими должны были получиться и батареи, способные насытить всю эту махину электроэнергией. Чтобы обойтись без них, на ракете предстояло установить своего рода мини‑электростанцию, состоявшую из газовой турбины, электрогенератора и преобразователей. Горячий газ для ее работы можно было получить за счет разложения какого‑либо однокомпонентного топлива. Но и в этом случае масса энергоустановки для В‑860 превосходила все мыслимые пределы. Впрочем, в первой редакции эскизного проекта, отложив окончательное решение этой проблемы на последующие этапы, Грушин остановился именно на таком варианте.

Уже после выпуска в конце 1959 года эскизного проекта Грушин дал задание рассмотреть вариант, предусматривавший использование для работы энергоустановки основных компонентов топлива. Решение казалось идеальным: оно не требовало установки дополнительных баков, специальных устройств их наддува, заправки и слива.

Готовясь к выдаче задания на проектирование столь непростого ЖРД, специалисты ОКБ‑2 неоднократно посетили своего «штатного» смежника А. М. Исаева. Но, не отказываясь от консультаций, Исаев не стал подключаться к новой работе. Тем более что в ходе «совнархозовской» реорганизации его КБ оказалось в составе другого Госкомитета и было полностью переориентировано на «космические» заказы.

Поиск нового смежника‑двигателиста привел специалистов ОКБ‑2 в Ленинград, в небольшое КБ, которое возглавлял Анатолий Сергеевич Мевиус и которое работало в качестве филиала двигателестроительного завода № 500. Послужной список этого КБ был невелик, и первое поступившее от ОКБ‑2 задание там рассматривали с немалым волнением. Но Грушин в очередной раз показал себя не только мастером дел ракетных, но и мастером дел административных. В течение нескольких месяцев он принял все необходимые меры, использовал все доступные ему возможности, чтобы усилить новое КБ, помочь встать ему на ноги.

Из письма председателя ГКАТ П. В. Дементьева заместителю Председателя Совета Министров СССР Д. Ф. Устинову, май 1958 года:

«… В соответствии с Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров от 31.1257 г. завод № 466 подключен к серийному производству ЖРД для ракет В‑750. В целях более оперативного решения технических вопросов при внедрении в серийное производство двигателей, а также улучшения их конструкции и расширения опытной базы по созданию новых типов ЖРД для ракет, ГКАТ и Лен. СИХ считают необходимым создать на базе бывшего филиала ОКБ‑500 опытно‑конструкторское бюро на заводе № 466 с численностью до 50 человек в 1958 г. и до 300 человек в 1959 г. Просим рассмотреть проект распоряжения по этому вопросу».

Вопрос о создании нового КБ (ОКБ‑466) был решен уже в июле 1958 года, и вскоре к Мевиусу было передано задание на разработку не только маршевого ЖРД для В‑860, но и ЖРД для В‑755, а также работы по ЖРД для В‑1000. Более того, Грушин «подготовил почву» для того, чтобы Мевиус был принят Устиновым для обсуждения и решения вопросов объединения ленинградских двигателестроительных конструкторских бюро под его руководством. В конце 1950‑х годов подобное объединение выглядело весьма актуальным, но трезво оценивший свои возможности Мевиус отказался от столь лестного предложения. Впрочем, в вопросах творческих, в принятии смелых и новаторских конструкторских решений он оказался гораздо более твердым и последовательным.

Так шаг за шагом вырисовывалась В‑860 и выстраивалась цепочка ее будущих разработчиков. Но, конечно, самые передовые идеи, оригинальные компоновки и участие в работе самых именитых смежников могут быть обесценены, если они не будут опираться на технологические возможности производства, освоенные материалы. И на этот раз Грушин также оставался верен своему кредо: самые смелые идеи должны, насколько возможно, реализовываться недефицитными материалами и высокопроизводительными процессами производства. В подобной формуле был заложен глубочайший смысл, что позволяло значительно уменьшить количество проблем, встававших между конструкторами и опытным производством, между ОКБ‑2 и серийными заводами. Во всяком случае, их оказывалось значительно меньше, чем того следовало ожидать при внедрении в производство уникальных разработок. И немалое их количество удавалось решить без привлечения «тяжелой артиллерии» главков, министерств, комиссий, отделов ЦК…

Но совсем обойтись без использования новых материалов и технологий, естественно, было невозможно. Титановые сплавы, пластмассы, графит, пенистый заполнитель – вот лишь небольшой перечень новых, востребованных В‑860 материалов. Для нее был разработан и уникальный процесс контактной роликовой сварки листов из алюминиевого сплава (почти 4‑миллиметровой толщины!), из которых изготавливались топливные баки. Специально для этого на предприятии была сконструирована и изготовлена уникальная сварочная машина МШШИ‑1000. Особенно много хлопот технологам и производству доставил титан. С первых же шагов пришлось столкнуться с тем, что обычный инструмент, который использовался на производстве для обработки сталей, для титана совершенно не годился. Его исключительная вязкость потребовала создания принципиально нового набора обрабатывающего инструмента и внедрения новых технологий, что и было сделано в сравнительно короткие сроки.

Но все‑таки на первое место по своей уникальности следует поставить радиопрозрачный обтекатель, для которого впервые в стране была разработана и внедрена в производство крупногабаритная многофункциональная конструкция на основе стеклопластика. Работы над ней начались в конце 1959 года, и к ним привлекли ВИАМ, НИАТ, ВНИИСВ, НИИПМ, НИИ‑17 и многие другие организации. В самом ОКБ‑2, а затем и на серийном заводе для изготовления обтекателей организовали производственные участки, где решались вопросы, связанные с разработкой и изготовлением исходных материалов, с отработкой технологии, изготовления оборудования, контрольно‑измерительной аппаратуры и специальных стендов для измерений радиотехнических характеристик обтекателя.

Особые трудности были связаны со строгими требованиями к толщинам обтекателя, от которых в решающей степени зависела его радиопрозрачность при различном взаимном положении ракеты и цели. Первоначально, до того как производство не освоило «серийную» технологию изготовления, толщину стенок обтекателя «подгоняли вручную», разрисовывая его по диагоналям и меридианам на небольшие зоны, в пределах которых и производилась точная ручная доводка толщины.

В‑860 стала первой ракетой ОКБ‑2, которая уже с первых опытных образцов начала изготавливаться на заводе № 272 в Ленинграде. Соответствующее решение об этом Комиссией по военно‑промышленным вопросам было принято 5 марта 1960 года.

В начале лета 1960 года первая В‑860 ушла на полигон. Как и обычно, первые ракеты оснащались габаритно‑массовыми макетами блоков аппаратуры, маршевого двигателя и, естественно, головки самонаведения. Над компоновкой всего этого «хозяйства» в то время «колдовали» в КБ‑1, вкомпоновывая сотни соединенных проводами деталей в отведенные для них отсеки ракеты, а затем отрабатывая на специальном стенде в Жуковском.

Летом 1960 года началась отработка и маршевой двигательной установки ракеты. 5 июля Д. Ф. Устинов поручил решить вопрос об использовании для этой работы стендов завода им. С. А. Лавочкина, на которых ранее отрабатывалась двигательная установка ракеты «400». В дальнейшем на основе этих стендов был создан отдел огневых испытаний ОКБ‑2, где проходила отработка двигательных установок многих ракет предприятия.

Уже в конце 1960 года спроектированный в ОКБ‑466 маршевый двигатель был впервые опробован в полете. В том четвертом пуске, состоявшемся 27 декабря, он впервые разогнал новую ракету до гиперзвуковой скорости.

Впрочем, от едва начинавшей летать ракеты уже требовали большего. 12 сентября 1960 года Д. Ф. Устинов подписал решение о том, что дальняя граница зоны поражения В‑860 должна достичь 160 км. Для решения этой задачи вновь предстояло обратиться к практике использования пассивного участка траектории.

* * *

12 февраля 1960 года на ленты ТАСС поступило сообщение из Вашингтона корреспондента агентства «Юнайтед Пресс Интернейшнл», которое было немедленно разослано руководителям работ по системе «А»:

«Командование армии США сообщило, что впервые баллистическая ракета уничтожена в воздухе другой ракетой. В сообщении указывается, что артиллерийская ракета „Онест Джон“ была взорвана противосамолетной ракетой „Хок“ во время успешного испытания в Уайт‑Сэндз (штат Нью‑Мексико) 29 января. Сегодня в Пентагоне демонстрировался фильм, посвященный этому достижению.

Испытание представляло собой сравнительно небольшую репетицию того, чего надеется достигнуть армия на гораздо большей высоте против межконтинентальных баллистических ракет, когда к экспериментам в полном масштабе будет готова ракета „Найк‑Зевс“, предназначенная для поражения межконтинентальных баллистических ракет.

Начальник отдела исследований и усовершенствований при штабе армии генерал‑лейтенант Артур Тру до сообщил, что во время испытаний в Тихом океане, которые будут проведены в будущем году, первая межконтинентальная ракета, возможно, будет уничтожена в воздухе на высоте около 100 миль…

Трудо также сообщил, что совершенствование ракеты „Найк‑Зевс“ опережает график и что ее скорость больше, чем надеялись год назад. Командование армии, добавил он, убеждено, что она сможет уничтожать боеголовки межконтинентальных баллистических ракет без прямого попадания и без детонации взрывчатого вещества межконтинентальной баллистической ракеты.

Сама ракета „Найк‑Зевс“ будет использовать ядерную боеголовку».

Делая подобные широковещательные заявления и давая авансы на будущее, американцы пытались в какой‑то мере скомпенсировать находившиеся у всех на виду советские успехи в ракетном деле. Вскоре с не меньшим шумом в США отрекламировали и результаты других аналогичных испытаний.

3 июня 1960 года была перехвачена тактическая баллистическая ракета «Капрал», 12 августа и 14 сентября 1960 года ракетой «Найк‑Геркулес» был перехвачен другой «Найк‑Геркулес». Как и в случае с первым искусственным спутником, у американцев не возникало сомнений в том, кто первым сможет перехватить боеголовку баллистической ракеты дальнего действия.

Работать над этим в США начали в 1955 году, когда руководством армии США был подписан контракт с компанией «Белл телефон лабораториз» на проектирование системы противоракетной обороны «Найк‑Зевс». Аналогичный контракт на разработку системы «Визард» тогда же был заключен руководством ВВС США с компанией «Дженерал дайнэмикс». Но уже после первых исследований и на основе заключений экспертов, признавших «Визард» малоперспективным, в январе 1958 года работы по нему были прекращены.

Проекту «Найк‑Зевс» удалось выжить и даже выдвинуться в категорию первоочередных. Одновременно такой же статус получила и работа по созданию для противоракеты ядерной боевой части. Сама же трехступенчатая противоракета «Найк‑Зевс», для старта которой предполагалось использовать подземную шахту, представляла собой значительно усовершенствованный вариант ракеты «Найк‑Геркулес».

Готовясь к испытаниям противоракеты «Найк‑Зевс», американцы в обстановке строгой секретности взорвали 1 и 12 августа 1958 года два ядерных боезаряда над Тихим океаном в районе острова Джонстон. Еще одна серия взрывов была проведена 27, 30 августа и 6 сентября 1958 года над южной частью Атлантического океана. Этой программе американцы дали имя «Аргус» – всевидящего, стоглазого греческого божества.

Главными результатами этих взрывов стали появление искусственных зон радиации, возникновение помех для РЛ С дальнего обнаружения, а также полное прекращение радиосвязи на некоторых частотах. После одного из взрывов получился 18‑часовой перерыв в коротковолновой радиосвязи между Токио и Калифорнией, вынудивший самолеты тихоокеанских авиалиний прекратить полеты.

В марте 1959 года, на полигоне Уайт‑Сэндс был выполнен первый бросковый пуск противоракеты «Найк‑Зевс», оснащенной макетами второй и третьей ступеней.

От работ по В‑1000 американцы отставали на полтора года. За день до появления сообщения ТАСС о противоракетных достижениях «Хоук», 11 февраля 1960 года, состоялся 25‑й пуск В‑1000, последний в серии автономных испытаний. Все характеристики В‑1000 были проверены на соответствие заданным: скорость, дальность полета, а также один из главнейших параметров – маневренность на высотах более 20 км. Соответствие требованиям было идеальным.

И в начале марта информация об этом была помещена в очередном отчете о работах ОКБ‑2, отправленном в ГКАТ. В ТАСС, для его последующего распространения по каналам информагентств, такие документы не направлялись.

«…Автономные летные испытания экспериментальной ракеты В‑1000 комплекса „А“ закончены. В результате автономных испытаний отработан сход ракеты с пусковой установки, расцепка первой и второй ступени, сняты все баллистические, аэродинамические и другие характеристики ракеты, которые подтвердили в основном правильность расчетных характеристик.

С марта месяца проводятся испытания комплекса „А“ по этапу программного управления противоракетой, где участвуют центрально‑вычислительная станция, с которой передается программа на борт ракеты, станция вывода и другие радиотехнические средства комплекса. По этой программе проведено два пуска, и заданная программа была выполнена. Для проведения второго этапа испытаний ракет В‑1000 в комплексе при стрельбе по условным целям изготовлено все необходимое количество ракет (30 штук), из которых 11 находятся на полигоне „А“. В 1959 году были закончены все работы по оборудованию технической и стартовой позиций полигона „А“ с монтажом и сдачей в эксплуатацию двух пусковых установок СМ‑71П».

Одновременно с пусками В‑1000 на полигоне, неподалеку от подмосковного Загорска, продолжалась отработка ее маршевой двигательной установки.

Как вспоминал В. П. Исаев:

«Стенд для ее испытаний находился на краю здоровенного оврага. Здесь же находился наблюдательный пост, скорее даже наблюдательная шахта, уходившая на три этажа в глубь земли. К первому испытанию мы готовились несколько недель. И вот состоялся запуск. Смотрим на приборы, все прошло нормально, поздравляем друг друга. И поднимаемся по винтовой лестнице вверх. Смотрим, а только что отработавшей на „пять баллов“ двигательной установки нет. И вообще ничего нет: ни стенда, ни стапеля. Отсек, в котором стоял шар‑баллон, раскрылся как книжка. Что же оказалось? Когда проектировали конструкцию двигательной установки, то все сделали „по‑умному“. В ее состав включили бак горючего, бак окислителя, между ними шар‑баллон с редукторами, от которого шел воздух для наддува обоих баков. Для того чтобы после окончания работы в двигатель переставали поступать компоненты, в трубопроводах установили отсечные клапаны с пиропатронами. И вот когда двигатель отработал положенное время, были закрыты трубопроводы, включены клапаны на сброс давления из баков горючего и окислителя. А воздух из шар‑баллона продолжил поступать в баки. Дренажные отверстия, которые были в них сделаны, оказались малы, чтобы справиться с его количеством. В результате пары кислоты и горючего просочились через редуктор и соединились в шар‑баллоне. И он, естественно, взорвался.

На следующий день меня, поскольку я был ведущим по этим испытаниям, вызвали на предприятие, к Кутепову. У него в кабинете уже сидел представитель из „органов“. Мне далилист бумаги и сказали, чтобы я написал, кто виноват в том, что произошел взрыв. Тут меня почти взорвало, и я начал объяснять им техническую суть произошедшего, закончив тем, что они неправильно поставили вопрос и писать мне нечего. В то время уже можно было надеяться на то, что сразу не возьмут и не посадят…

Вскоре вопрос с испытаниями в Загорске был улажен техническими средствами, двигательная установка была доработана и испытана со всеми возможными вариациями. И летом нас отправили на полигон, где работы тоже было невпроворот. Но почему‑то от той поездки больше всего запомнился не какой‑то пуск или испытание, а один случай, скорее штрих к портрету Петра Дмитриевича. Летняя жара в Сары‑Шагане была ужасная. И вот однажды мы, впятером, усталые идем после работы на технической позиции, и нам встречается Петр Дмитриевич. Почти у его домика. Думаем, что он первым делом спросит нас о работе, а услышали от него:

– Ребята, вы обедали или не обедали?

– Нет, Петр Дмитриевич, еще не успели, – мы даже немного опешили, но вида не подали.

– Пожалуйста, давайте идите, там для вас в столовой все зарезервировано. Вот так Петр Дмитриевич беспокоился о нашем житье‑бытье».

* * *

Весной 1960 года начался следующий этап в жизни В‑1000 – ее полноправное вхождение в состав системы «А». Беспрецедентная сложность системы внесла свои коррективы в процесс испытаний, до мелочей отработанный ракетчиками.

Как нельзя кстати пришелся в этом деле принцип «от простого к сложному». В первую очередь, в дополнение к автономным пускам с управлением ракетой по командам от бортового программного устройства и пускам ракеты в замкнутом контуре управления по условным целям были проведены пуски с управлением ракетой с помощью ступенчатых команд, поступавших от ЭВМ, пуски в замкнутом контуре управления по фиксированным траекториям. Впервые в ракетной технике для отработки системы наведения В‑1000 был использован и специально созданный для этого комплексный аналого‑цифровой моделирующий стенд. Именно на нем были проведены оценки точности наведения В‑1000 на цель. Но даже при столь перспективном подходе при испытаниях случалось всякое.

12 мая 1960 года очередной старт В‑1000 прошел нормально. Всем, наблюдавшим за полетом ракеты с земли, было хорошо видно, что ракета выполняет команды, которые передаются на борт ракеты. Однако через несколько секунд сигналы с ракеты неожиданно прекратились, а наземные наблюдатели стали свидетелями очередного феерического зрелища разрушения ракеты в полете.

Несколько минут паузы на командном пункте, мыслей вслух, высказываемых как обычно в подобных случаях. Поиск крайнего – дело неблагодарное, особенно в первые секунды и при минимуме информации. Находившийся на КП руководитель испытаний от ОКБ‑2 Григорий Филиппович Бондзик уже мысленно готовил слова, которыми он испортит праздничное, после первомайского уничтожения U‑2, настроение Грушина.

Как вспоминал Г. В. Кисунько:

«Бондзик, привыкший во всех неполадках винить радистов, приуныл. Радио – не тот рыжий, на которого можно свалить поломку ракеты. Придется ждать, пока доставят телеметрические данные. Но вскоре на КП вбегает зам. главного конструктора B. C. Бурцев (будущий академик), обращается ко мне и начальнику полигона С. Д. Дорохову:

– Товарищи генералы, ракета не виновата. Вот посмотрите на график, выведенный от ЭВМ: из‑за какого‑то сбоя машина на короткое время выдала вместо заданной программы сильно увеличенную команду. Видно, от этого произошел заброс рулей, ракета получила аварийную перегрузку и разрушилась».

Как и следовало ожидать, сообщение с полигона о том, что ракета разрушилась в полете из‑за выдачи нерасчетной команды, Грушина нисколько не огорчило. Наоборот, Бондзику было высказано пожелание прилететь в Москву и посетить открывшуюся в парке Горького выставку с обломками сбитого U‑2.

Доработки в алгоритме наведения противоракеты потребовали несколько дней. После этого, по программе «полет по заданной траектории», было сделано еще десять пусков, которые прошли нормально. Затем перешли к пускам по так называемым «условным целям», во время которых полет противоракеты производился по параметрам траекторий, заложенных в память ЭВМ.

В завершающую фазу вступала и отработка боевой части противоракеты. Изначально принятая для В‑1000 боевая часть разрабатывалась в НИИ‑6 под руководством В. А. Воронова, и на полигоне она именовалось «Стрелкой» из‑за того, что ее поражающие стальные элементы представляли собой центральный стержень с восемью симметрично расположенными боковыми перьями. Масса каждого элемента составляла около 10 г, и боевая часть каждой противоракеты состояла из 42 тысяч «стрелок». По замыслу разработчиков каждая из них, попав в боеголовку, могла вызвать ее деформацию, а остальное доделал бы скоростной напор… Весной 1959 года эта конструкция была впервые испытана в наземных условиях на реактивной катапульте и показала обнадеживающие результаты.

К осени 1960 года работы по системе «А» достигли своего апогея – испытаний по перехвату противоракетой головных частей баллистических ракет Р‑5 и Р‑12.

Первая попытка перехвата баллистической ракеты была запланирована на 5 ноября 1960 года, к очередной годовщине Октябрьской революции. Но испытание сорвалось: ракета‑мишень Р‑5 не вошла в зону действия радиолокаторов системы «А», упав в 500 км от места предполагавшегося перехвата.

Следующий, 59‑й пуск В‑1000 состоялся 24 ноября 1960 года. В тот день все складывалось удачно – штатно работали локаторы, ЭВМ, вышла в зону перехвата противоракета. По команде с земли «стрелки» боевой части противоракеты начали разлетаться. Однако результата в виде уничтоженной боеголовки ракеты Р‑5 не получилось.

Первым признаком неудачи стало то, что аппаратура, установленная на боеголовке‑мишени, прекратила свою работу как обычно, через десять секунд после пролета точки встречи с противоракетой. Чтобы своими глазами убедиться в том, что боеголовка не была сбита, через несколько дней после пуска к месту падения Р‑5 выехали испытатели. Но и им не удалось найти на фрагментах Р‑5 каких‑либо следов от «стрелок». Тогда же были расшифрованы кинопленки и осциллограммы этого пуска, показавшие, что В‑1000 пролетела в 58 м от цели, на пределе радиуса эффективного действия ее боевой части.

Параллельно с подготовкой новых попыток перехвата Кисунько и Грушин пришли к выводу о необходимости срочной замены боевой части противоракеты. Ведь «стрелки», при всей своей простоте и дешевизне, могли и рикошетировать от боеголовки и, даже попав в нее, могли не нанести ей требуемых повреждений.

Докладывая в начале декабря Устинову о результатах первой попытки перехвата, Грушин и поддержавший его Кисунько предложили не тратить еще несколько месяцев на новую боевую часть, а подобрать из того, что уже было разработано. А вариант был один – разработанная в ГСКБ‑47 под руководством К. И. Козорезова боевая часть для противоракеты системы «Сатурн».

Наделавшая в конце 1950‑х годов много шума система «Сатурн» находилась в фарватере идей своего времени, когда считалось, что вслед за сложными стационарными системами должны были разрабатываться более простые, мобильные: вслед за С‑25 – С‑75, за «Далью» – С‑200. Подобные идеи пользовались особым успехом у тех руководителей, которые не особенно вдавались в тонкости научно‑технического прогресса, в чрезвычайно высокие требования по энергетическим характеристикам, по массам и габаритным размерам элементов создаваемых систем.

Проект передвижной противоракетной системы «Сатурн», головным разработчиком которой было НИИ‑648, руководимое В. П. Беловым, оказался как раз из этого ряда.

Принятым 17 января 1958 года Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров к работам по этой теме был подключен и Грушин, которому поручили приступить к разработке для «Сатурна» противоракеты на базе В‑860. От своего противосамолетного прототипа эта ракета должна была отличаться головкой самонаведения, боевой частью и дистанционным взрывателем.

Летом 1959 года в целях ускорения работ и для проверки принципов, заложенных в «Сатурн», Грушин предложил создать макетный вариант экспериментального комплекса «Сатурн‑М» с модернизированным вариантом ракеты В‑755. Эта ракета должна была получить головку самонаведения, новую боевую часть и систему ее подрыва. Ожидалось, что высота перехвата ею баллистических ракет составит 12–16 км, а дальность активного участка полета – около 38 км. В свою очередь, В‑86 °C должна была поражать баллистические цели на высотах более 30 км.

Еще над одним вариантом противоракеты для «Сатурна» трудились в Долгопрудном, в созданном на заводе № 464 в марте 1958 года опытном конструкторском бюро (ОКБ‑464). Возглавивший это КБ Лев Григорьевич Головин, ранее работавший заместителем главного инженера завода, получил задание на выполнение предаванпроекта ракеты для «Сатурна», а заодно и мощную поддержку директора завода И. В. Дорошенко. Значительную помощь оказал молодому коллективу ОКБ‑464 и Грушин, который обеспечил его сотрудников разработанными в ОКБ‑2 методиками расчетов и организовал для них нечто вроде конструкторской практики.

Впрочем, отсутствие опыта и крайне малая численность ОКБ‑464 быстро расставили все по своим местам. Предаванпроект ракеты получился новаторским. Долгопрудненцы предложили сделать ракету полностью твердотопливной, с системой самонаведения, с оригинальной боевой частью. Но, опередив время в проекте, его не удалось опередить ни в чем другом. И к концу 1960 года «Сатурн» разделил участь многих подобных проектов, давших путевку в жизнь заложенным в нем идеям.

Одной из них и стала боевая часть, которую разработали для «Сатурна» в ГСКБ‑47. Она представляла собой 16 тысяч небольших шариков, имевших тонкую стальную оболочку, куда запрессовывалось взрывчатое вещество. Внутри каждого из шариков находилось ядро из карбида вольфрама. Сами разработчики называли эту конструкцию «вишней в сиропе».

Работали шарики так: при столкновении с боеголовкой взрывчатка шарика детонировала, деформировала ее теплозащиту и наружную поверхность, а высокопрочное ядро глубоко проникало внутрь.

Но эффективность этой боевой части в значительной степени компенсировалась другой проблемой: каждый шарик изготавливали и заполняли взрывчатым веществом вручную – на какую‑либо автоматизацию подобных процессов рассчитывать не приходилось.

Не меньшую головную боль у ее изготовителей вызвал и поиск необходимого количества пенопласта, в котором, в строго определенной последовательности, должны были находиться шарики до момента подрыва боевой части. Этот, ставший в те годы стратегическим, материал был столь же необходим и для изготовления подводных лодок. Но, после того как Грушин подключил к решению проблемы Устинова и Ветошкина, выход из ситуации был найден.

Уже в декабре 1960 года в 65‑м пуске В‑1000 стартовала с новой боевой частью. Впрочем, начало новой серии перехватов протекало драматически: мишень и противоракета никак не могли оказаться на требуемом расстоянии друг от друга. Раз за разом стартовали мишени, раз за разом они падали на землю без каких‑либо полученных при перехвате повреждений.

8 декабря – не поступила команда на пуск В‑1000 из‑за короткого замыкания в одной из ламп ЭВМ.

10 декабря – у стартовавшей к мишени противоракеты отказал программный механизм.

17 декабря – произошла неисправность блока питания приемника в радиолокаторе точного наведения.

22 декабря – ошибся оператор радиолокатора дальнего обнаружения.

23 декабря – не запустилась маршевая двигательная установка противоракеты.

31 декабря – при переходе в режим точного наведения из‑за ошибки оператора пропал сигнал сопровождения цели радиолокатором.

13 января – пропал сигнал установленного на противоракете ответчика.

Тем временем осторожные свидетели из многоликого «племени непричастных» к работам по системе «А» занялись привычным для себя делом, сигнализируя наверх о том, что стрельба «снарядом по снаряду», по‑видимому, может стать бесконечной…

На полигоне готовились к очередному наезду начальства и оргвыводам. Но в Москве с выводами не спешили, сохраняя кредит доверия, выданный разработчикам. И к весне на полигоне что‑то начало прорисовываться.

2 марта состоялся пуск, во время которого корпус Р‑12 был уведен от ее головной части для уточнения возможностей системы «А» по «селекции» целей. Но один из операторов вместо головной части Р‑12 захватил ее корпус, и стартовавшая В‑1000 была наведена на точку, находившуюся между «разделившейся» Р‑12.

Следующая попытка была назначена на 4 марта 1961 года.

Как вспоминал В. А. Жестков:

«Подготовив к пуску 80‑ю по счету В‑1000, мы все досконально проверили, оформили всю необходимую документацию, а это включало в себя получение множества подписей. И, согласовав с полигоном наши дальнейшие действия, большинство из нас улетели в Москву. В Сары‑Шаган мы планировали возвратиться после праздника. Но едва утром 3 марта мы появились на работе, то тут же получили приказ Трушина – немедленно вернуться обратно. И к обеду мы уже сидели в летевшем на полигон Ту‑104».

Утром следующего дня, в субботу 4 марта, вновь начались проверки средств системы, через несколько часов она вышла на режим готовности. Приближалось назначенное ранее время «Ч», но вновь поступил отбой. Оказалось, что в нескольких сотнях километров от полигона шел пассажирский поезд, в котором находился иностранец, и соответствующие службы выдали задержку на несколько часов. И все‑таки час «Ч» пробил. Из Капустина Яра поступило сообщение, что Р‑12 вышла на траекторию. В пультовой вспыхнуло табло «захват». Отслеживать происходившие дальше быстротечные события могла только ЭВМ.

В тот день полет В‑1000 продолжался всего 43,73 с. Всем находившимся на командном пункте в эти спрессовавшиеся секунды опять пришлось немало поволноваться. И даже когда в двенадцатой по счету попытке перехвата точки на экранах радиолокаторов в очередной раз слились в одну (как выяснилось потом из расшифрованных кинолент, минимальное расстояние между ними составило всего 32 м), не раздалось никаких победных возгласов. Такое уже случалось. Но спустя несколько часов на проявленных фотопленках появилось такое, что заставило многих взяться за ручки и телефонные трубки, докладывать о событии, происшедшем в небе в 150 км от командного пункта системы.

«Москва, Президиум ЦК КПСС, тов. Хрущеву Н. С.

Докладываем, что 4 марта 1961 г. в район полигона „А“ с Государственного центрального полигона Минобороны была запущена баллистическая ракета Р‑12, оснащенная вместо штатной боевой части ее весовым макетом в виде стальной плиты весом 500 кг. Средствами системы „А“ цель была обнаружена на дальности 1500 км после выхода ее над радиогоризонтом. По данным радиолокатора „Дунай‑2“, центральная вычислительная машина построила и непрерывно уточняла траекторию цели, выдавала целеуказания радиолокаторам точного наведения, рассчитала и выдала на пусковые установки углы предстартовых разворотов, рассчитала момент пуска. По команде ЭВМ был произведен пуск противоракеты В‑1000 с пусковой установки № 1. На высоте 25 км по команде с земли от ЭВМ был произведен подрыв осколочно‑фугасной боевой части противоракеты, после чего, по данным кинофоторегистрации, головная часть баллистической ракеты начала разваливаться на куски… Таким образом, впервые в отечественной и мировой практике продемонстрировано поражение средствами ПРО головной части баллистической ракеты на траектории ее полета».

Да, спустя четыре года после начала работ по системе «А» долгожданное событие произошло. Не озабоченные историчностью совершенного, участники этой победы вряд ли предполагали, что когда‑нибудь оно займет место в числе многих других великих научно‑технических достижений XX века – запуска искусственного спутника Земли, полета первого космонавта…

На проявленных фотопленках было четко видно, что сразу же после встречи с «шариками» боеголовка мишени начала разделяться на два фрагмента. Через 6,35 с после момента встречи прекратила работу установленная на мишени аппаратура, а на высоте около 12 км пропали и характерные для входящей в атмосферу боеголовки светящаяся точка и траекторный след.

Бурно наступавшая на полигоне весна внесла свои коррективы в работу поисковиков. К поискам остатков пораженной мишени они смогли приступить лишь спустя несколько дней, когда вездеходам наконец удалось выйти в раскисшую от растаявшего снега пустыню. Для участия в поисках пришлось даже привлечь самолет.

Как и ожидалось после просмотра фотопленок, в предполагавшейся точке падения боеголовки не было найдено никаких следов. Лишь после тщательных поисков по обе стороны от расчетной траектории ее полета были обнаружены носовая часть боеголовки (в 7,2 км от расчетной точки падения), макет боевой части (в 5,2 км) и часть шпангоута для ее крепления (в 7,8 км). Все найденные фрагменты при падении на землю не образовали воронок, что говорило о значительном снижении скорости их падения из‑за разрушения на большой высоте. После этих находок факт уничтожения боеголовки не вызывал абсолютно никаких сомнений. То, насколько эпохальным оказалось это достижение, можно подтвердить лишь тем, что подобное «безъядерное» поражение боеголовки баллистической ракеты американцам удалось осуществить лишь в июне 1984 года при реализации их противоракетной программы НОЕ.

Как вспоминал Г. В. Кисунько:

«То, что свершилось 4 марта 1961 года, создатели и испытатели системы „А“ восприняли с чувством глубокого морального удовлетворения от добротно сделанной работы, от успеха в творческих поисках, в самозабвенном труде в НИИ, КБ, на заводах, в богом забытой пустыне, без отпусков, выходных, в отрыве от семей, сутками напролет без сна и отдыха.

Ракетой в ракету попасть – не пустяк,

А мы вот попали: поди погляди!

Эй, кто там по умным бумажкам мастак!

А ну‑ка попробуй и ты – попади!»

Тогда же, спустя три недели – 26 марта 1961 года, триумфальный успех был повторен. На этот раз в качестве мишени выступала головная часть ракеты Р‑5 с фугасным боевым зарядом.

И вновь, на высоте около 25 км над полигоном, сработал боезаряд противоракеты, которая в тот раз пролетела в 37 м от цели, а затем, через несколько секунд на высоте около 3 км, прогремел еще один взрыв – это взорвалась взрывчатка мишени.

* * *

По Сокольникам октябрь пробирается поздний,

А над вами горят иностранные звезды,

Но без вас, вы поверьте, ребята,

Нелегко на душе у Арбата…

Б. Окуджава

После уничтожения U‑2 в небе Урала в среде американских военных и политических аналитиков разразилась подлинная буря. Страницы американских газет и журналов запестрели от предположений. Однако и на этот раз большинство из них весьма скептически отнеслись к советским публикациям о том, что воздушный шпион был сбит «замечательной советской ракетой с первого выстрела». Не убедили их и произнесенные вскоре на суде слова захваченного в плен Пауэрса о том, что, «находясь на высоте около 68 тысяч футов, он неожиданно услышал глухой взрыв и увидел оранжевое сияние…». Мало ли что мог нафантазировать неоднократно допрошенный в КГБ летчик. Была сочтена не совсем правдоподобной и впоследствии очень популярная в США версия «суперагента» Олега Пеньковского, сообщившего на Запад о том, что U‑2 был сбит залпом по самолету четырнадцати зенитных ракет.

В результате общее мнение американских специалистов свелось к тому, что оружия, способного уничтожать самолеты на 20‑километровой высоте, в СССР еще не существует, а значит, U‑2 стал жертвой банального отказа двигателя, из‑за чего спасительная высота была потеряна и снизившийся самолет сбили истребители…

Тем временем система С‑75 начала завоевывать мир. Еще летом 1959 года она появилась в ГДР, в Китае… И конечно, при каждом удобном случае с системой и ее ракетами стремились познакомиться заокеанские «рыцари плаща и кинжала». Однако надежда на успех появилась у них лишь осенью 1962 года, когда две дивизии ПВО, вооруженные С‑75, и 144 зенитные ракеты были доставлены на Кубу.

В те тревожные дни Карибского кризиса десятки американских самолетов почти круглосуточно висели над Кубой, пролетали на бреющем полете над нашими войсками. Эти полеты создавали впечатление массированного воздушного налета. Игры на нервах велись по нарастающей, до тех пор, пока 27 октября в 9 ч 12 мин в воздушное пространство Кубы не вошел U‑2, ставший для советских зенитчиков «целью 33». Находившимся на командном пункте группы советских войск заместителям командующего С. Н. Гречко и Л. С. Гарбузу пришлось принимать сложное и чрезвычайно ответственное решение.

Как вспоминал Н. И. Гречанин, заместитель командира по политической части 3‑го дивизиона 507‑го зенитно‑ракетного полка:

«Те дни для нас были тревожными, ожидалась высадка американского десанта. В ночь на 27 октября поступила команда, разрешающая выход в эфир, – радиомаскировка кончилась. Все говорило за то, что страшные события уже не за горами. Командир дивизиона майор И. М. Терпенов во втором часу ночи проверил боевую готовность расчетов. Под утро опять хлынул дождь, значительно усложнивший наше положение. Утром получили приказ: выйти в эфир. Закрутились антенны, засветились экраны индикаторов. Воздух кишел самолетами. С КП поступил строжайший приказ: огня не открывать. Следующая команда – „цель 33 сопровождать“. А дождь затоплял все живое, стихия бушевала. И вдруг с КП по радиостанции передали открытым текстом новую команду – „цель 33 уничтожить!“

Сразу же были выданы данные о цели, азимут, дальность, скорость, высота. Мы с Герченовым переглянулись: оба желали одного – получить команду

„Отставить“. Однако рассуждать об этом было уже поздно. Расчеты действовали быстро и уверенно, где‑то невидимые за водопадом ливня трудились стартовики. Команда командира дивизиона:

– Цель 33 уничтожить, двумя одиночными!..

Кнопка пуска нажата. Озарившее все вокруг пламя, придавивший окрестность низкий тягучий звук – пошла первая… Лее светлые метки неотвратимо сближались и… есть поражение! Короткий всплеск на экране, помехи, но цель продолжала движение, и сразу же снова пламя. Пошла вторая. И новый всплеск на экране в виде светлого облачка, которое медленно начало снижаться. Цель раскололась надвое.

В 10.19 Терпенов доложил:

– Цель 33 уничтожена, расход две, высота 21 километр».

Сбитый U‑2 упал на деревню, в 12 км от позиции дивизиона Герченова. Одно крыло упало в центре деревни, кабина с летчиком в стороне, хвостовое оперение затонуло в море. Сбитым летчиком оказался 35‑летний майор ВВС США Андерсон. Кубинцы ликовали. Как и в случае с Пауэрсом, фрагменты самолета были немедленно помещены ими в музее Гаваны для публичного показа.

Впрочем, по стечению обстоятельств этот успех советских ракет пришелся на самый пик развития Карибского кризиса – американцы впоследствии назвали тот день «черной субботой». В пришедшей же из Москвы по горячим следам телеграмме министра обороны СССР Р. Я. Малиновского говорилось: «Мы считаем, что вы поторопились сбить разведывательный самолет США U‑2, в то время как уже наметилось соглашение мирным путем отвратить нападение на Кубу».

Но поторопиться пришлось и американцам. В те дни там с новой силой вспыхнул интерес к советским «Guideline» – чудо‑ракетам, которые сбили U‑2, летевший на той самой, казалось бы, недосягаемой 20‑километровой высоте. Для немедленного знакомства с ракетами, оказавшимися буквально «под боком», был срочно подготовлен ряд спецопераций. Однако сохранить в тайне свои приготовления американцам не удалось. Уже 5 ноября 1962 года из Вашингтона в Москву от резидента советской разведки ушла телеграмма:

«Совершенно секретно.

Американские военные специалисты проявляют большой интерес к советским зенитным ракетам, находящимся на Кубе. Они очень высоко оценивают боевые свойства этих ракет и считают их очень эффективным и совершенным видом оружия, в чем они убедились после того, как был сбит самолет U‑2 над Кубой. По их заявлению, США пока не располагают таким оружием. По мнению специалистов, русские довели зенитные ракеты до совершенства, в то время как американцы все еще дорабатывают ракету типа „Найк‑Зевс“, которая страдает многими конструктивными недостатками.

В связи с большой ценностью, которую представляют советские ракеты для специалистов, в Пентагоне в срочном порядке разрабатывают план похищения образца советской зенитной ракеты с Кубы и доставки ее в США».

По‑видимому, резидент советской разведки также очень торопился, чтобы его информация как можно быстрее дошла по назначению. Поэтому он упомянул в своем донесении ракету «Найк‑Зевс», целью которой являлись вовсе не самолеты, а межконтинентальные баллистические ракеты. Да и оружие, подобное С‑75, у американцев уже было. Добыть ракету им требовалось, прежде всего, для создания средств ее «нейтрализации» в надвигавшихся войнах.

Для захвата ракеты американцами был задействован целый арсенал средств тайной войны, но охрана ракетных объектов на Кубе всякий раз оказывалась на высоте. Потерпев несколько провалов на земле, американцы решили добраться до ракет по воздуху. С этой целью по заказу ВВС и разведуправления министерства обороны на одном из ремонтных авиазаводов было срочно изготовлено приспособление‑захват, с помощью которого можно было на лету зацепить лежащую на земле ракету и доставить ее по месту назначения. Вскоре эта «рука» была подвешена под один из грузовых вертолетов, способный поднимать двухтонный груз, и после нескольких тренировок на металлических трубах во Флориде американцы перешли к делу.

С помощью самолетов‑разведчиков была присмотрена ракетная позиция, на которой под открытым небом находилось несколько ракет, были просчитаны подходы к ним, сроки их обслуживания. В том, что советские солдаты не станут стрелять по вертолету, американцы не сомневались – ведь любой выстрел в те дни мог начать Третью мировую. Однако, несмотря на все приготовления, миссия группы захвата оказалась обречена на неудачу.

Как вспоминал Павел Тихонович Королев, начальник зенитно‑ракетных войск дивизии ПВО:

«Нам сообщили, что американцы будут пытаться выкрасть зенитную ракету с помощью 10‑тонного вертолета, снабженного специальными захватами. В то же время нам было запрещено вести огонь по летящим целям из всех видов оружия, включая стрелковое. Оставался единственный и упрощенный способ избежать кражи ракет – увеличить их массу. На каждой стартовой батарее стальными тросами были связаны пусковая установка и ракета. Такая тяжесть была уже не под силу даже мощному вертолету. Это была вынужденная перестраховка. Реально же попыток выкрасть ракетную технику на протяжении всего периода нашего пребывания на Кубе не отмечалось».

Сорвавшаяся в очередной раз спецоперация еще сильнее раззадорила искателей чужих секретов. И слабые места в конце концов были найдены. Первым успехом для ЦРУ стала операция, названная НА/BRINK, во время которой в Индонезии, куда в начале 1960‑х годов также поступили советские зенитные ракеты, было добыто несколько блоков из аппаратуры управления. А летом 1967 года после «шестидневной» войны на Ближнем Востоке достоянием израильских военных стало сразу несколько ракет, поставленных СССР в Египет. Вскоре советские зенитные ракеты нашли свое применение в другой части света – во Вьетнаме, где начиная с лета 1965 года они стали непрекращающейся головной болью для американских летчиков.

* * *

Американцы начали полномасштабные испытания систем «Найк‑Зевс» на Тихоокеанском ракетном полигоне только весной 1962 года. После нескольких месяцев «пристрелок», 19 июля, они предприняли первую попытку перехвата баллистической ракеты «Атлас». Однако промах, зафиксированный в этом пуске, составил около 2 км, на пределе «смертельной» для атакующей боеголовки зоны. Наилучшие достижения система «Найк‑Зевс» показала на испытании, состоявшемся 22 декабря 1962 года, на котором противоракета пролетела на расстоянии 200 м от боеголовки МБР. Всего же до конца 1963 года американцами было проведено около полутора десятков подобных перехватов.

Конечно, во многом испытаниям систем «Найк‑Зевс» не хватало зрелищности – всего того, что позволяло бы и неспециалистам (а особенно тем, кто финансировал эту программу) отличить успех от неудачи. После очень эффектного старта противоракеты из шахты и ее ухода к цели не происходило ничего из ряда вон выходящего: ни взрывающейся у всех на виду (или хотя бы на виду кинотеодолитов) боеголовки баллистической ракеты, ни падения ее осколков. Сам же результат испытания, в процессе которого не происходило никаких подрывов ядерных боезарядов, а место перехвата находилось над океаном в сотнях километров от места старта, фиксировался радиолокаторами. В этом смысле испытания В‑1000 с ее «шариковым» боезарядом выглядели намного более эффектно.

И все же в 1963 году командование армии США высказалось за немедленное производство и развертывание системы «Найк‑Зевс». Однако эти предложения сразу же отклонил министр обороны США Макнамара, считавший, что эта система имеет массу принципиальных недостатков, да и просто неперспективна из‑за того, что была не в состоянии отразить массированный удар баллистических ракет. А именно такой удар в те годы занимал основное место в стратегических планах военных и государственных руководителей.

Впрочем, совсем отказываться от системы «Найк‑Зевс» не стали. В 1963 году полностью построенный комплекс был введен в строй на тихоокеанском атолле Кваджелейн и последующие несколько лет служил для испытаний средств противоракетной обороны. Выполнявшиеся на нем пуски противоракет – не только комплекса «Найк‑Зевс», но и последующих «Спартана», «Спринта» и других – постоянно находились в центре внимания как политических и военных руководителей многих стран, так и всех мировых военно‑технических изданий. Частое появление в специализированных журналах и газетах на Кваджелейне сфотографированных стартующих противоракет и ярких схем перехвата ими ядерных боеголовок позволяли советским специалистам делать определенные выводы и в какой‑то степени судить о состоянии подобных разработок у нас.

Наши же достижения в области ПРО в начале 1960‑х годов, несмотря на всю их эпохальность, долгое время не получали никакой огласки и должной оценки. Что‑то можно было объяснить секретностью – ведь лидерство обязывало хранить свои тайны. Да и от 4 марта до полета в космос Юрия Гагарина прошло всего несколько недель, что затенило столь же триумфальный успех противоракетчиков.

Лишь осенью 1961 года министр обороны Р. Я. Малиновский с трибуны 22‑го съезда КПСС сообщил, что проблема противоракетной обороны у нас решена, а в середине июля 1962 года Н. С. Хрущев в одном из интервью аккуратно поделился информацией о том, что «наша ракета умеет попадать в муху в космосе».

Но с другой стороны, если бы подобное достижение было поднято на щит нашей пропагандой, то результат этого мог оказаться совершенно неожиданным. Каким?

25 мая 1961 года, отойдя от традиций своей страны, президент США Джон Кеннеди обратился со вторым в течение года посланием о положении в стране. Причина этого крылась в гигантской волне подъема симпатий к СССР, которой после полета Юрия Гагарина был охвачен весь мир.

В своем послании Кеннеди сказал:

«Если мы хотим выиграть битву, развернувшуюся во всем мире между двумя системами, если мы хотим выиграть битву за умы людей, то последние достижения в овладении космосом должны объяснить всем нам влияние, оказываемое этими событиями повсюду на людей, которые пытаются решить, по какому пути им идти. Мы имеем основания полагать, что Советский Союз использует свои преимущества для еще более впечатляющих достижений».

Как известно, результатом этого послания стало начало работ по программе «Аполлон». Что было бы в случае интенсивной рекламы нами успехов еще и в противоракетной обороне, теперь можно только гадать…

А тогда – весной и летом 1961 года – пуски В‑1000 по мишеням производились еще не один раз. При этом головные части баллистических ракет‑мишеней Р‑5 и Р‑12 стали оснащаться более развитой системой регистрации факта поражения их головной части. В итоге общее количество уничтоженных противоракетой В‑1000 боеголовок достигло одиннадцати. Можно было переходить к еще более сложным экспериментам.

Осенью 1961 года система «А» стала участницей совершенно секретной работы «Операция К», для выполнения которой собрали всех наиболее квалифицированных специалистов из числа разработчиков системы и инженеров‑испытателей полигона. Кроме системы «А» в этих сложнейших экспериментах были задействованы ионосферные станции, запускались метеозонды и геофизические ракеты. Руководить работой поручили специальной Государственной комиссии под председательством заместителя министра обороны, генерал‑полковника А. В. Герасимова.

Каждый из проведенных экспериментов «Операции К» – K1, K2 и пр. – состоял в запуске из Капустина Яра с некоторым временным интервалом двух баллистических ракет, нацеленных на «центр обороны» системы «А».

В результате головные части ракет летели по одной и той же траектории, одна за другой, с некоторым запаздыванием. Летящая впереди ракета была оснащена ядерным зарядом, который подрывался на заданной высоте. Головная часть второй ракеты была «напичкана» датчиками определения параметров ядерного взрыва. Перед системой «А» ставилась задача – обеспечить обнаружение и сопровождение радиолокационными средствами второй из баллистических ракет и перехватить ее телеметрическим вариантом В‑1000.

Первые два испытания из этой серии провели 27 октября 1961 года, когда заряды баллистических ракет были подорваны на высотах 300 и 150 км. Еще три испытания, при которых мощность зарядов была значительно увеличена, состоялись 22,28 октября и 1 ноября 1962 года. Взрывы были произведены на высотах 300, 150 и 80 км.

Результатами взрывов каждый раз оказывались не только продолжавшиеся по нескольку суток удивительные для тех мест северные сияния, но и то, что всеми радиоэлектронными средствами фиксировались нарушения в их работе. В то же время нарушений в функционировании средств системы «А» – радиолокаторов точного наведения, радиолиний визирования противоракет, бортовой аппаратуры стабилизации и управления полетом противоракеты – не отмечалось. После захвата ракеты‑мишени система «А» работала в штатном режиме вплоть до перехвата цели.

Пуски по плану «Операции К» стали высшими точками в работах над системой «А» и противоракетой В‑1000. Окончательно же карьера первой советской противоракеты завершилась в середине 1960‑х годов, когда к достигнутым победам прибавились результаты, полученные при выполнении созданными на ее основе вариантами ракет целого ряда уникальных задач.

Большинство из доработок В‑1000 выполнялось уже не в ОКБ‑2, а в ОКБ‑464. Возглавивший его М. А. Любомудров, когда‑то руководил бригадой проектов ОКБ‑2 и был знаком с В‑1000 еще с «осевой линии». Ему быстро удалось добиться необходимой поддержки у руководства завода и сориентировать своих новых подчиненных на выполнение актуальных и реальных работ по развитию В‑1000. А к ним относились проектирование и изготовление на ее основе ракет‑лабораторий, необходимых для решения множества научных и научно‑технических проблем, возникших в связи с началом создания в стране систем ПРО.

В число задач, решенных с помощью созданных на основе В‑1000 летающих лабораторий, вошли:

1) отработка измерительного комплекса для системы А‑35 (ракета Я2ТА);

2) исследование обтекателей инфракрасных (ИК) ГСН (ракета 2Я2ТА);

3) исследование электрореактивных плазменно‑ионных двигателей в условиях полета на высотах до 400 км (ракета 1Я2ТА);

4) исследование возможности создания для противоракет ИК ГСН, БЦВМ, осколочной боевой части направленного действия (ракеты С1А и С2ТА).

Глава 16. Поиски компромиссов

В августе 1958 года был образован самостоятельный род войск – ПВО сухопутных войск. К тому времени ГАУ (Главным артиллерийским управлением), по требованиям и заказам которого осуществлялись разработка и принятие на вооружение ракет, предназначенных для использования в сухопутных войсках, были предприняты усилия по созданию новых и привлечению уже зарекомендовавших себя предприятий‑разработчиков зенитного ракетного оружия.

Тем временем до завершения работ над первыми специализированными войсковыми ЗРК сухопутные войска получали на снабжение комплексы, созданные в соответствии с требованиями Войск ПВО страны. Первым из них стал С‑75, к которому в начале 1960‑х годов добавился С‑125.

Руководство созданием первого войскового ЗРК 2К11 «Круг» стало первой самостоятельной работой для Вениамина Павловича Ефремова. Родился он в 1927 году в Тамбове. В конце войны закончил Московский техникум связи и поступил на работу техником в НИИ‑20. Работая там, в 1951 году он окончил вечернее отделение Московского электротехнического института связи и, получив диплом инженера, был направлен в составе группы специалистов для монтажа радиоаппаратуры системы С‑25 на подмосковных площадках. В считанные годы талантливому и инициативному инженеру удалось преодолеть множество ступенек служебной лестницы. Уже в 1954 году Ефремова назначили заместителем главного инженера НИИ‑20, а в 1958 году ему поручили возглавить работу по созданию «Круга» и складывавшейся для нее совершенно новой кооперации смежников.

В подписанном 13 февраля 1958 года Постановлении о разработке средств войскового ЗРК «Круг» не упоминались уже признанные авторитеты в области зенитных ракет: предприятия Лавочкина и Грушина. «Кругу» обязано своей дальнейшей судьбой свердловское ОКБ‑8, ставшее одной из первых специализированных ракетных организаций на Урале, не задействованной в первое десятилетие ракетной эры. Центром ракетостроения в те годы по вполне понятным причинам была Москва и ее ближайшие пригороды. Постепенная перестройка оборонных предприятий, в частности артиллерийских заводов, их переориентация на производство ракет также начинались с ближайших к Москве городов. Очередь свердловского завода № 8, который выделялся высокой культурой производства, настала в 1957 году, когда здесь было развернуто серийное производство ракет и пусковых установок для С‑75.

В соответствии с заведенным порядком при этом заводе существовало и конструкторское бюро, которое возглавлял Лев Вениаминович Люльев. Он родился 17 марта 1908 года в Киеве. В семнадцать лет пошел работать слесарем на Киевский механический завод, спустя два года стал студентом Киевского политехнического института. В 1934 году Люльев поступил на работу в конструкторское бюро завода № 8 в подмосковных Подлипках, где занимались разработкой и модернизацией зенитных пушек. Люльев быстро вырос до главного конструктора. В этой должности он встретил войну, уехал с заводом в эвакуацию в Свердловск, в котором в годы войны было выпущено около 20 тысяч зенитных орудий.

В послевоенные годы завод по‑прежнему пользовался у руководства страны устойчивой репутацией предприятия, способного справиться с самыми сложными заданиями. В очередной раз это было подтверждено в 1958 году, когда первые собранные здесь В‑750 пошли в войска.

Еще в 1957 году на завод № 8 и его КБ обратил внимание Устинов, когда первоначальные поиски разработчика ракеты зашли в тупик. Изначально ракету для «Круга» было предложено разработать ОКБ‑670 М. М. Бондарюка. Причина столь необычного выбора заключалась в том, что уже первые оценки показывали, что основу конструкции новой ракеты составит прямоточный двигатель. Но Бондарюк справедливо рассудил, что если с двигательной частью его КБ справится, то со всеми остальными аксессуарами ракеты – рулями, разнообразной аппаратурой – вряд ли. Не смогли далеко продвинуться в этой работе и в артиллерийском КБ В. Г. Грабина, которому была поставлена аналогичная задача.

Люльев отнесся к перспективе получения задания на разработку новой ракеты с большим, хотя и не во всем оправданным оптимизмом. Как он говорил в дальнейшем: «В тот момент я плохо разбирался в ракетах и не представлял всех трудностей, с которыми нам придется встретиться при их отработке». Но, в конце концов, в соревновании пушек и ракет участь первых в те годы была уже предрешена. Значит, и количество работ в этом направлении должно было возрастать с каждым годом. А вывод из всего этого следовал лишь один – чем быстрее включишься в эту работу, тем быстрее найдешь свое место в ракетном деле. И как показало время, Люльеву удалось найти верные пути и подходы в работах по созданию ЗМ8 (такое обозначение получила новая ракета), которые были начаты с ускоренной подготовки специалистов.

Чтобы не терять драгоценные месяцы на поиски оканчивающей соответствующие (в основном московские) институты молодежи или на уговаривание руководства других ракетных КБ (редко, где в те годы могли найтись «лишние» специалисты), Люльев при поддержке Устинова и Дементьева договорился о направлении своих ведущих специалистов к Грушину для работы в качестве стажеров в проектных и конструкторских отделах. Вскоре свердловский десант прибыл в ОКБ‑2 на ракетную практику. Несколько месяцев они работали рука об руку с местными специалистами – рассчитывали параметры, строили графики, анализировали, выпускали чертежи…

Приобретя столь необходимый первоначальный багаж знаний и опыта, свердловчане вернулись обратно, заниматься проектированием своей ракеты. А учениками они оказались более чем способными. Спроектированная ими ракета была выполнена по аэродинамической схеме «поворотное крыло» и двухступенчатой: с четырьмя боковыми твердотопливными ускорителями и маршевым ПВРД, работающим на керосине, к которому заказчики «Круга» относились с гораздо большей симпатией, чем к «тонке» и азотной кислоте. Еще одним достоинством ракеты стало то, что на самоходной пусковой установке «Круга» могли быть размещены сразу две ракеты, а работа пусковой установки обеспечивалась по данным, поступающим по беспроводной связи от станции наведения.

Первый бросковый пуск ракеты ЗМ8, оснащенной натурными стартовыми двигателями, состоялся 26 ноября 1959 года. Ракета энергично сошла с пусковой установки, однако вскоре разрушилась при отделении стартовых ускорителей. Впрочем, для первого пуска первой ракеты молодого коллектива результат был более чем достойный. А вскоре начались попытки пусков с работающим маршевым двигателем, во время которых свердловчанам довелось столкнуться с множеством ранее незнакомых проблем. Так, первые попытки запуска в полете маршевого двигателя сопровождались возникновением помпажа, во время которого ракета теряла управляемость. Потребовали дополнительного изучения и вопросы обеспечения виброустойчивости бортовой аппаратуры ракеты, а также воздействия продуктов сгорания маршевого двигателя на экранирование антенны ответчика. С последней оказалась связана проявившаяся в первых пусках ЗМ8 проблема «31‑й секунды», после которой на радиолокаторе несколько раз пропадал сигнал бортового ответчика. Решение этой проблемы удалось найти Ефремову, предложившему перенести приемопередающие антенны с корпуса ракеты на стабилизатор. В целом же из проведенных до конца 1960 года (заданного срока начала совместных испытаний) 26 пусков ракеты удачными были лишь 12. А «на пятки» ЗМ8 уже наступал дублер – предложенная ОКБ‑2 для «Круга» ракета В‑757кр.

Предложение о ее разработке для «Круга» поступило от Грушина еще в начале 1959 года, после выпуска эскизного проекта на В‑757. Волшебное слово «унификация» и на этот раз сработало в полную силу. В выпущенном 4 июля 1959 года постановлении инициатива Грушина была поддержана. Предъявить ракету на совместные испытания ОКБ‑2 предписывалось одновременно с ОКБ‑8 – в 4‑м квартале 1960 года.

Подавляющее большинство работ над В‑757кр Грушин сразу же передал в московский филиал при заводе № 41, поскольку основные проблемы в создании ракеты уже казались близкими к разрешению, тем более что от В‑757 новая ракета должна была отличаться весьма незначительно, в основном элементами аппаратуры управления, совместимыми со средствами наведения «Круга».

К апрелю 1960 года на филиале был подготовлен эскизный проект, выпущена и передана на 41‑й завод основная часть технической документации, необходимой для изготовления опытных образцов ракет. Но вскоре из‑за ряда неудач в испытаниях В‑757 работа застопорилась, и в полном объеме документацию передали на завод только в феврале 1961 года.

Таким образом, срок начала совместных испытаний ракет был сорван обеими организациями – как ОКБ‑8, так и ОКБ‑2.

2 февраля 1961 года все участники работ по «Кругу» были вызваны на заседание Комиссии по военно‑промышленным вопросам. Проводивший заседание Устинов был вне себя от такого поворота событий, выслушивал, комментировал, требовал. И так несколько часов, по‑устиновски, без перерывов и перекуров. Но уже к вечеру решение Комиссии «О неудовлетворительном состоянии работ по созданию войскового зенитного комплекса „Круг“» было подписано. В этом решении, в частности, говорилось:

Комиссия по военно‑промышленным вопросам при Совете Министров СССР отмечает: ГКРЭ (тт. Калмыков, Шаршавин), ГКАТ (Дементьев, Трушин)…которым поручена разработка комплекса „Круг“, не выполнили своевременно эту разработку и сорвали установленный постановлением срок предъявления комплекса на совместные испытания – 4‑й квартал 1960 г.

Гл. конструктор комплекса „Круг“ т. Ефремов (НИИ‑20 ГКРЭ) допустил значительное отставание в разработке опытного образца станции наведения.

Гл. конструктор т. Люльев недопустимо медленно ведет отработку ракеты ЗМ8, в результате чего к установленному сроку предъявления комплекса на совместные испытания отработка ракеты не вышла из стадии автономных летных испытаний с бортовым программным устройством. Изготовление ракет на заводе 8 Свердловского СНХ не обеспечивает нормального хода испытаний.

…Отработка ракеты В‑757кр также ведется с отставанием от установленных сроков. Изготовление этих ракет на заводе 41 практически не ведется.

ГКОТ (Руднев, Кожевников, Сухих) и Пермский СНХ (Головачев, Соколов) не обеспечили своевременную поставку зарядов для ракеты В ‑757кр, что привело к задержке в проведении летных испытаний этой ракеты.

Комиссия по военно‑промышленным вопросам при Совете Министров СССР решила:

…В целях ускорения отработки комплекса „Круг“ признать целесообразным до окончания автономных испытаний ракет, предназначенных для комплекса „Круг“, проводить заводские летные испытания с серийными ракетами типа В‑750…. принять следующие сроки:

– отработка станции наведения в контуре самонаведения с ракетами В‑750‑май 1961 г.

– программные пуски ракеты ЗМ8 – февраль – май 1961 г.

– окончание отработки ракеты В‑757 в контуре управления системы С‑75М‑май 1961 г.

– стыковочные летные испытания ракеты В‑757кр в комплексе „Круг“ – июль 1961 г.

– заводские испытания опытных образцов станции наведения (этап автономных проверок) – март‑май 1961 г.

– заводские испытания опытного образца станции целеуказания (этап автономных проверок) – февраль‑апрель 1961 г.

– заводские испытания средств опытного образца комплекса с пусками ракет ЗМ8 в контуре управления – апрель‑июль 1961 г.

– предъявление комплекса на совместные испытания – август 1961 г.» Но первые реальные результаты этой «встряски» были получены только к концу 1961 года, хотя все участники работ прилагали максимум усилий для их достижения. Так, при максимальном ускорении подготовки испытания предложенного у Устинова тандема «Круг» – В‑755 оно состоялось не в мае, а 24 сентября 1961 года. А к концу года для испытаний в замкнутом контуре наведения была наконец готова и ЗМ8, хотя 1961 год также нельзя было назвать удачным для ее разработчиков.

25 августа, после серии неудач на пусках ЗМ8, была даже создана специальная комиссия, которой были выработаны предложения для очередных доработок ракеты – пути устранения прогаров камеры сгорания маршевого двигателя, отказов бортовой аппаратуры, недостаточной прочности элементов конструкции.

Получив информацию о первом пуске ЗМ8 в замкнутом контуре, Устинов потребовал от разработчиков «Круга» выйти на совместные испытания уже в марте 1962 года.

Разработчики В‑757кр за темпами, предложенными разработчикам «Круга», уже не поспевали. В том же 1961 году на заводе № 41 изготовили и отправили на полигон всего пять ракет, из которых с пусковой установки 2П28, изготовленной в единственном экземпляре специально для этой ракеты на базе СУ‑100П, удалось запустить только одну.

* * *

Драматично складывалась и судьба В‑757. Уже первый интенсивный маневр, выполненный ею в полете, стал причиной для больших неприятностей. Ракетчики столкнулись с новым явлением резких изменений аэродинамических характеристик ракеты при ее выходе на углы атаки свыше 7‑10°. Управление и стабилизация дальнейшего полета ракеты при этом становились невозможными.

Причиной подобного поведения ракеты являлся срыв пограничного слоя перед воздухозаборником. За устранением, а точнее за введением этого явления в приемлемые для управляемого полета ракеты границы, дело также не встало. Еще на самых ранних стадиях работ по этой теме к возможности подобного срыва отнеслись более чем внимательно. Тогда же были намечены и меры для борьбы с ним.

Центральной из них стала организация удаления («слива») пограничного слоя перед воздухозаборником через специальные отверстия на центральном теле, соединенные каналами с полостями в крыльях, оканчивающимися отверстиями по их задней кромке. Теперь это решение пригодилось и на практике. Впервые его опробовали 24 июня 1961 года. С помощью «слива» наступление срывных явлений отодвинули до углов атаки 12–12,5°. А как показали проведенные тогда же продувки моделей в ЦАГИ, это значение могло быть доведено до 14°, что считалось достаточным для обеспечения необходимой управляемости ракеты.

Выполнялись и другие доработки. С весны 1961 года для газогенератора маршевого двигателя стали использовать другое топливо, обладавшее лучшей энергетикой и стабильностью характеристик при различных температурах, большей взрывобезопасностью и более простой технологией изготовления. Одновременно потребовались дополнительные меры по усилению теплозащиты «прямоточки».

Как вспоминал В. П. Исаев:

«Однажды меня вызвали на полигон, разбираться с причиной неудачного пуска В‑757. Не успел я сойти с самолета, как на тот же аэродром сел вертолет с ведущим конструктором В. В. Коляскиным. Ион, не дав мне, как говорится, продохнуть, сказал, чтобы я садился в вертолет. Д уже два часа летаю, ищу обломки ракеты, теперь твоя очередь. Твой двигатель прогорел, ты лети и ищи!“ Коляскин, вообще говоря, занимался буквально всем, до тонкостей. И в этом случае он как‑то почувствовал, что прогорел двигатель, что дело в теплозащите. Конечно, вскоре мы нашли все, что требовалось для нахождения причин отказа. А дальше я пошел по технологической цепочке, выясняя, как и что делается на производстве.

Запомнился один курьезный случай. В цехе мне продемонстрировали, как внутри корпуса газогенератора наносится теплозащита. Делалось это шпателем, потом корпус загружался в печь, шла термообработка, потом проверялась адгезия. Приборов для этого практически не было. Я обратился к мастеру, чтобы он мне объяснил, как проверяется теплозащита, качество адгезии, что нет никаких пузырей и тому подобное. Мастер взял молоточек и начал постукивать им по корпусу двигателя, так же как простукивают, когда хотят что‑то обнаружить в каменной стенке. Увидев в действии подобный метод, я им сказал: „Так слушайте, во‑первых, у вас здесь шум, а во‑вторых, надо же школу Гнесиных кончить, чтобы определять по звуку, как и что!“ И тут все рабочие в цехе, как по команде посмотрели куда‑то мимо меня. Оборачиваюсь – а сзади меня стоит главный технолог нашего предприятия Гнесин Георгий Лазаревич.

В целом же нашлось очень много неприятных моментов, связанных с термообработкой. Двигатель, внешне напоминавший большую металлическую бочку с установленной теплозащитой устанавливался в печь объемом несколько кубометров и проходил термообработку. А выгружался оттуда как яблочко: с одной стороны румяное, с другой стороны нет. Оказалось, что процесс термообработки шел неравномерно из‑за неправильной установки воздуходувок. Я написал свои замечания на трех страничках, подписал их у главного технолога, в ОТК, у всех, причастных к делу. Но тут меня послали в командировку в Ленинград. Приезжаю, а секретарша вызывает к Петру Дмитриевичу. Захожу, а он меня тут же ошарашивает:

– На каком основании ты остановил производство 757‑й?

– Как, Петр Дмитриевич, на каком основании. Обнаружен ряд моментов, и поэтому дальше нельзя было работать, пока они не будут исправлены. Я все согласовал, со мной согласились наши технологи, производство.

– Давай сюда документы!

Я рысью побежал к себе, приношу ему замечания. Трушин берет эти листы и, не читая, смотрит на последний лист – там стояли подписи главного технолога и главного контролера, – и говорит:

– Ты кто, конструктор? Конструктор. Ну и занимайся конструкцией, а за это отвечают технолог, отвечает ОТК!

Но в других случаях, когда возникали похожие ситуации, и я ему говорил, что подписано и главным технологом, и главным контролером, и главным металлургом, он говорил:

– У тебя должна быть своя голова на плечах. Ты за все отвечаешь как конструктор!

Поэтому нередко приходилось проходить как бы между Сциллой и Харибдой, чтобы и там, и там все было хорошо».

Планами дальнейшего развития В‑757 предусматривалось и ее использование в составе рассматривавшегося в начале 1960‑х годов корабельного ЗРК М‑31. Впрочем, говорить об этих перспективах можно было лишь после решения вопроса ее использования в составе С‑75М.

Очередным этапом в принятии решения о судьбе ракеты стал срок февраль‑май 1961 года, на который наметили окончание ее отработки в контуре управления системы С‑75М. Но уложиться в срок не удалось и на этот раз, а после того как 20 апреля 1961 года на вооружение приняли В‑755, напряжение в работах по В‑757 начало спадать. Процесс доведения ракеты «до ума» стал все больше напоминать работу по испытаниям летающей лаборатории, то есть отработку решений, необходимых для будущих заделов.

Всего в 1961 году провели 26 пусков В‑757, из которых успешными были лишь 10. Очередная корректировка сроков отодвинула ее предъявление на совместные испытания до 3‑го квартала 1962 года. Но к этому времени отношение Грушина к данной теме определилось окончательно: от принятой компоновки ждать результатов больше не приходилось. 17 октября 1962 года на совещании у Устинова Грушин сам поставил вопрос относительно продолжения работ по ней. И через несколько месяцев в одном из очередных постановлений было записано несколько строк о прекращении работ как по В‑757, так и по В‑757кр.

Относительная легкость прохождения подобного решения без каких‑то оргвыводов объяснялась тем, что в конце 1962 года начались совместные испытания ракеты ЗМ8 и комплекса «Круг». 26 октября 1964 год «Круг» приняли на вооружение, а свердловчане записали в свой актив первую сданную на вооружение ракету.

* * *

Проработавший все 1950‑е годы первым заместителем Грушина Григорий Яковлевич Кутепов был человеком более чем известным для многих авиационных и ракетных конструкторов – Туполева, Мясищева, Королева, Бартини, Томашевича… для тех, кому довелось работать под его руководством в 1930‑40 годах в КБ‑29 (известном в авиационных кругах под названием «шарашка Туполева»).

Работая у Грушина, он показал себя добросовестным и опытным руководителем. Этих качеств Грушину вполне хватало в первые годы работы ОКБ‑2. Тем более что Кутепов не предпринимал каких‑либо попыток определять политику на предприятии и при этом максимально освобождал Грушина от повседневных административно‑хозяйственных дел, вопросов производства, транспорта, финансовых проблем, поддержания трудовой дисциплины. За Кутеповым были: своевременная разработка производственных планов и отчетов, защита их на балансовых комиссиях в министерстве. Да и обеспечение своевременной выплаты зарплаты также было частью его работы. Но отношение к Кутепову во «внешнем мире», среди работников авиапромышленности было далеко не идеальным, что косвенно переносилось и на Грушина. И это стало особенно заметным, когда после посещения ОКБ‑2 Хрущевым и шумного успеха победы над U‑2 на предприятие Грушина потянулись делегации для знакомства с передовыми образцами ракетной техники – из министерств, институтов, конструкторских бюро.

Как правило, Петр Дмитриевич «больших» гостей принимал сам. Беседовал с ними в кабинете, водил по заводским цехам, на сборку. В том случае, когда Грушин не мог сам сопровождать гостей, эту миссию исполнял Кутепов. И тут всем становилось очевидным, насколько он был далек от технических вопросов…

Летом 1960 года в ОКБ‑2 приехал кумир грушинской юности Андрей Николаевич Туполев. Патриарха самолетостроения, как и многих других авиаконструкторов в те годы, все сильнее ориентировали на ракетную тематику.

Грушин готовился к приезду Туполева более тщательно, чем обычно. Требовал подкорректировать плакаты, ранее признававшиеся им отличными, смотрел за наведением образцового порядка в сборочном цехе, на проходной.

Грушину было хорошо известно, что великий конструктор не умел щадить ничьего самолюбия, даже в присутствии подчиненных. И поэтому старался избавить себя от неожиданностей.

После крепкого рукопожатия в своем кабинете Грушин представил Туполеву команду из своих заместителей и начальников ведущих отделов: Соколова, Болотова, Караулова, Кулешова, Бондзика, Афанасьева, Кувшинова, Кутепова. Однако здесь с традиционным рукопожатием возникла заминка. Туполев сделал вид, что «не заметил» стоявшего рядом с Борисом Соколовым Кутепова. Возникшую было неловкость дипломатично разрядил сам Кутепов, который незаметно вышел из грушинского кабинета и больше на глаза своему бывшему «подчиненному» по КБ‑29 не попадался.

Расспросив Грушина обо всем, что его занимало, Туполев с большим интересом пошел по цехам, придирчиво оценивая достижения химчан, их технологические находки. Знакомился он с делами Грушина неторопливо, и пока Туполев со своей командой добрался до сборочного цеха, времени прошло немало. В сборочном цехе у «750‑й» ему дали стул, и Андрей Николаевич долго смотрел на ракету, оценивая ее по одному ему ведомым критериям. Грушин неторопливо и обстоятельно отвечал на его вопросы, объяснял принципы устройства своего творения, сообщал характеристики, рассказывал об испытаниях.

Завершая свои расспросы, Туполев все же не удержался, чтобы спросить у Грушина:

– Так сколько же нужно твоих ракет, чтобы сбить мой «95‑й»?

– Да одной хватит, Андрей Николаевич, – привычно, как и для других делегаций, ответил Грушин.

– Одной? Такой? Да не может быть! – совершенно искренне удивился Туполев. Но в спор вступать не стал, ракета действительно выглядела внушительно.

Через несколько месяцев Кутепов перешел из ОКБ‑2, получив предложение от Кисунько, формировавшего коллектив своего КБ, стать одним из его заместителей. Некоторое время после него обязанности первого заместителя исполнял Г. Л. Гнесин. Вслед за ним в ОКБ‑2 пришел И. В. Дорошенко, до того работавший директором долгопрудненского завода № 464. Впрочем, его стиль работы, стиль директора крупного серийного завода в ОКБ‑2 не получил одобрения. После него на пост первого заместителя назначили А. С. Дворецкого, о работе которого на предприятии остались самые добрые воспоминания. После его перевода на пост директора завода № 464 должность первого заместителя долгое время и с большим успехом занимал В. С. Котов.

В начале 1960‑х годов к разработке зенитно‑ракетного оружия были привлечены невиданные по своим масштабам и степени взаимодействия людские и материальные ресурсы. Успех дела все больше зависел не от нескольких человек, которые «головой» отвечали за результат, а от многотысячных коллективов. В конечный результат все больше вмешивались такие нетехнические науки, как психология, социология, социальные факторы. Несмотря на то что Грушин приобрел и старался поддерживать репутацию очень грозного руководителя, к нему по‑прежнему не стеснялись обращаться с обычными житейскими просьбами, которые он старался не оставлять без внимания, и нередко испытывал немалое удовольствие от проявления заботы о ком‑либо. Но в сложных производственных ситуациях, когда возникало противоречие между делом и человеческими чувствами, Грушин всегда умел поставить между ними барьер.

Доверие и уважение, а в дальнейшем и почтение работников предприятия к Грушину во многом основывалось на том, что он умел воплощать намеченные планы в конкретную программу действий, в реальность. Если речь шла о жилье для работников предприятия или о строительстве пионерского лагеря для их детей, то он, в конечном счете, находил время лично участвовать в решении этих вопросов, рассматривал проекты будущих сооружений, вносил исправления, давал советы и, выбрав подходящий с его точки зрения момент, причем совершенно неочевидный для окружающих, добивался «наверху» положительного решения вопроса.

Как вспоминал возглавлявший в те годы профком ОКБ‑2 Николай Константинович Соболев:

«К началу 1960‑х годов дела конструкторские и производственные все сильнее привязывали Трушина. Он несколько лет никак не мог выбрать время, чтобы съездить в подмосковный Клин, где еще в 1958 году был построен пионерский лагерь для детей работников предприятия. Лишь после нескольких месяцев настойчивых обращений к нему руководителей профкома и комсомольцев, в июле 1960 года, Грушин выделил один из своих рабочих дней для объезда подмосковных владений предприятия. Поздним вечером перед этой поездкой Грушину в очередной раз довелось принять как депутату полтора десятка человек по жилищным вопросам и вновь получить заряд отрицательных эмоций. Не только из‑за отсутствия жилья, но и из‑за совершенно не укладывавшихся в его сознании способов распределения квартир. Но ранним утром он уже поехал в Клин. Приехав в лагерь, он неторопливо обошел все корпуса, убедился в добротности построек, пообедал в столовой и, расспросив руководителей лагеря о том, в чем они нуждаются, уехал на Истринское водохранилище, на берегу которого тогда работал еще один объект предприятия – турбаза».

Именно после этой поездки и обсуждения ее результатов на предприятии со своими заместителями Грушин стал со все более возрастающим интересом прислушиваться к предложениям, которые ему и его заместителям делались в Госкомитете насчет получения территории для строительства пионерского лагеря на берегу Черного моря. Подобные лагеря имелись в те годы у многих московских предприятий и использовались для отдыха не только детей, но и работников, преобразовывались в «бархатный» сезон в своеобразные заводские профилактории. К тому времени статус ОКБ‑2 уже был столь высок, что для него могла быть выделена любая территория, в любом месте черноморского побережья – в Крыму или на Кавказе. Но произнесенное однажды в Госкомитете слово «Анапа» завладело Грушиным сильнее всего. Он немедленно «снарядил» туда своего заместителя Тимофея Тимофеевича Кувшинова, и тот, съездив в те места «дикарем», вернулся полный впечатлений и восторгов. Так вопрос с местом для будущего лагеря был решен, и 14 июня 1967 года неподалеку от Анапы открылся пионерский лагерь «Юбилейный», проработавший для предприятия более 30 лет.

* * *

Успешные испытания В‑600 в осенние месяцы 1958 года позволили ввести ее в состав системы С‑125. Однако даже в положении однозначного лидерства испытания ракеты не обходились без трудностей. Не идеальной была и статистика пусков: с июня 1959 года по февраль 1960 года на полигоне было выполнено 30 пусков В‑600, в том числе 23 пуска в замкнутом контуре управления. Неудачными из них оказались 12, большей частью из‑за проблем с аппаратурой управления ракетой. Но Грушину было чем парировать устремляемые в сторону ОКБ‑2 вопросы относительно отставания от намеченных сроков. В письмах, которые он подписывал в адрес Устинова и Дементьева, значились: незавершенность доработки пусковой установки и транспортно‑заряжающей машины для его ракеты, задержки в поставках для ракет радиовзрывателей, блоков радиоуправления и радиовизирования, недостаточное количество изготавливаемых автопилотов. Лишь одно было трудно отрицать – то, что ряд характеристик ракеты оказался ниже, чем задававшиеся в пункте о системе С‑125 Постановления от 4 июля 1959 года.

Одним из таких параметров была несколько меньшая, чем требовалось, дальность активного полета ракеты – большего не позволяла достичь энергетика установленных на ракете двигателей. Рассмотрев в начале 1960 года имевшиеся возможности, в ОКБ‑2 пришли к выводу – добавить недостающие 1,5–2 км можно за счет использования ракетой пассивного участка ее траектории полета.

Как это выглядело? По окончании работы маршевого двигателя ракета имела скорость более 800 м/с, которая затем резко снижалась. Но маневренность и управляемость ракеты при этом были еще вполне достаточными для выполнения перехвата цели. Как раз за это время ракета и успевала пролететь несколько километров. Чтобы реализовать эти возможности, конструкторам оставалось только увеличить на борту запас сжатого воздуха, приводящего в действие рулевые машинки ракеты, и соответственно увеличить емкость электрических батарей. Размеры зоны поражения воздушных целей при этом возрастали на 20–30 %.

Но занялись этим в ОКБ‑2 уже на завершающих стадиях испытаний В‑600П, в конце 1960 года. Основанием для выполнения этой работы стал приказ П. В. Дементьева, изданный 20 сентября 1960 года. Государственные испытания В‑600П в составе системы С‑125 были завершены уже в марте 1961 года. 21 июня 1961 года В‑600П приняли на вооружение. Совместные испытания ее корабельного близнеца – ракеты В‑600 (система М‑1) – провели в марте‑апреле 1962 года, и 24 августа того же года она была принята на вооружение.

Серийное производство ракет началось на заводе № 32 в Кирове, специализировавшемся в 1940‑50‑е годы на выпуске стрелково‑пушечных авиационных установок.

Как вспоминал ветеран завода, главный конструктор Вадим Николаевич Епифанов:

«К 1957 году завод оказался в затруднительном положении. Из‑за сокращения заказов на авиационную технику перспективы завода были неясны. В этой ситуации поистине историческое решение для завода принял его директор Валерий Александрович Сутырин – приступить к изготовлению на заводе автопилота для ракеты Трушина В‑750. Неординарность решения заключалась в том, что агрегатный машиностроительный завод в считанные месяцы должен был превратиться в завод точного приборостроения.

Автопилот представлял собой сложную систему, состоящую из нескольких гироскопических и инерционных приборов, чувствительных элементов, электронных и магнитных усилителей и пневматических устройств. Все было ново для завода: микронная точность изготовления миниатюрных деталей, высочайшая чистота обработки, новые материалы и виды покрытий, контроль запыленности в сборочных цехах, тапочки и белые халаты на сборке, контроль приборов на сложнейшей аппаратуре. Год напряженнейшей работы – и осенью 1958 года первая партия автопилотов была сдана заказчику. Успешное освоение автопилота показало, что завод в состоянии перейти на еще более высокий уровень производства. И в начале 1959 года заводу было поручено изготовление разработанных под руководством Грушина ракет В‑600, еще на этапе их опытного производства для заводских испытаний. Несмотря на огромные сложности освоения, технические службы и цехи завода в кратчайший срок справились с этой задачей и летом 1960 года заводом были поставлены на полигон для летных испытаний первые ракеты».

Но без трудностей не обходилось. И руководство завода не раз ездило в Москву для объяснений. Так, планом на первое полугодие 1961 года установили изготовление 280 ракет В‑600П. Но за это время заводу удалось сдать только пять ракет, несмотря на то что изготовили около 200. Аналогичным образом планом выпуска на первое полугодие 1961 года установили изготовление 80 ракет В‑600. Но за шесть месяцев сдали только 34 ракеты. Причины были на поверхности и стары как мир – подводили поставщики аппаратуры.

Аналогично сложившейся практике ввода в строй серийных комплексов С‑75 на одной из площадок полигона Капустин Яр была создана стыковочная база комплексов С‑125. Здесь обеспечивались прием боевых средств системы от производителей, стыковка и настройка техники огневых дивизионов, передача техники представителям войсковых частей.

Как вспоминал в книге «Грани „Алмаза“» ветеран войск ПВО Борис Николаевич Перовский:

«В то время действовал следующий порядок. От каждых 50 ракет, изготовленных промышленностью и принятых военной приемкой, одна отстреливалась на полигоне. Если все в порядке, вся партия ракет принималась. Если с пуском этой ракеты какая‑либо неприятность, пускаются еще две ракеты из этой же партии. Если и из этих двух ракет хоть с одной что‑нибудь случалось, браковалась вся партия и назначалась комиссия для разбора».

«В начале 1960‑х годов я принимал непосредственное участие в аттестации первых полков, вооружаемых ЗРК С‑125, – вспоминал П. И. Шестаков. – На этом этапе также не обошлось без неприятных сюрпризов. Ранней весной 1962 года на полигоне шло интенсивное вооружение зенитно – ракетных полков комплексами С‑125. Дивизионы получали материальную часть на объекте № 50, а размещались в ожидании очереди боевой стрельбы в степи юго‑восточнее объекта № 62. Боевые стрельбы производились с объекта № 59.

В это время в Волгограде проводилось какое‑то международное совещание и по режимным соображениям боевые стрельбы и облеты были запрещены. Соответственно на полигоне скопилось несколько полков ЗРВ, размещенных в полевых условиях при весенней распутице. Сформировалось „поселение“ на несколько квадратных километров. Возникли трудности со снабжением, питанием, гигиеной и т. п. Все это вызвало неоправданную „торопливость“ при проведении зачетных стрельб.

В конце февраля 1962 года, как только был снят запрет, дивизион, находящийся на боевой позиции, провел контрольно‑зачетную стрельбу. Но ракета, сойдя с пусковой, не управлялась, и это повторилось два‑три раза. Естественно, была создана комиссия. После доскональной проверки комплекса картина с боевой стрельбой повторилась. Еще проверка и снова напрасно.

Наконец была создана комиссия под председательством Б. В. Бункина. В нее вошли Г. С. Легасов, Ю. Н. Фигуровский, О. А. Лосев и ряд других высоких научных, командных и административных чинов. Работали несколько дней. Предлагались и проводились все мыслимые и немыслимые эксперименты. Давались разрешения на проверку всяких „диких“ идей, потому что всеми проверками подтверждалась правильность функционирования комплекса и что очередной пуск ракеты должен пройти нормально. Проводили пуск ракеты – результаты были плачевны.

А ларчик открывался просто. При поисках неисправностей все внимание было сосредоточено на станции наведения ракет и ракете, а пусковая установка как‑то выпала из поля зрения. К тому же погода стояла ясная и солнечная. И вот при очередной комплексной проверке, проводившейся в условиях появившегося снежного заряда с плотной облачностью, обратили внимание на световой индикатор правильности фазировки напряжения на пусковой установке.

В ней‑то и была причина. Гироскопы ракеты, находящейся на ПУ, раскручивались не в ту сторону.

На этом ситуация разрешилась. Как обычно, кто‑то получил взыскание и т. п., а инструкция пополнилась грозным пунктом о проверке правильности фазировки питания на ПУ».

* * *

Внедрение в ракетную технику конструкций из пластмасс начиналось бурно. В числе пионеров этого дела оказался легендарный С. П. Королев. В конце 1950‑х годов в его ОКБ‑1 столкнулись с теми же проблемами, что и в КБ Грушина – необходимостью начала работ над полностью твердотопливными ракетами, придававшими ракетному оружию новые ценные качества и, в первую очередь, в их эксплуатации.

И именно тогда, к концу 1950‑х, все громче о своих успехах стали заявлять разработчики неметаллических конструкционных материалов. Конечно, перспективы их использования привлекали – отсутствие проблем с коррозией, упрощение эксплуатации, да и намечавшийся выигрыш в стартовой массе ракеты выглядел поначалу весьма солидным. Повальной стала и мода на развитие «большой химии».

Первой работой королевского КБ в этом направлении стало проектирование баллистической ракеты РТ‑1, имевшей расчетную дальность полета до 3000 км. В ОКБ‑1 ее называли не иначе как учебной. Собственно таковой она вполне заслуженно и являлась. Когда‑то в авиации переход с поршневых двигателей на реактивные потребовал от инженеров немалой перестройки в их взглядах на конструкцию самолетов. Можно себе представить, сколь непросто было преодолевать психологический барьер перехода от ракет с тончайшими металлическими баковыми конструкциями, которые заполнялись жидким топливом, к относительно толстостенным твердотопливным двигателям. Именно эта тяжеловесность «пороховиков», в довершение к их невысоким энергетическим характеристикам, не давали ракетчикам покоя. Мыслимое ли дело, когда двигатель, которому предстояло работать несколько десятков секунд, весил почти столько же, сколько и размещенное в нем топливо?

Конечно, в нормальных условиях необходимо было пройти и через совершенствование методик расчета твердотопливных двигателей, поиск наилучших вариантов выполнения их конструкции, поиск новых материалов… К тому же далеко не все в те годы казалось очевидным, и до многих вещей, ставших впоследствии элементарными, инженерам приходилось буквально пробираться тернистыми, окольными путями, проводя десятки и сотни самых разнообразных экспериментов, испытаний на стендах и в полете. Но когда советским ракетчикам было ведомо то, что принято называть нормальной работой? Им была ведома только гонка, цель которой – догнать и перегнать…

Таким образом, информация о появлении в нашей стране первой конструкционной пластмассы – стеклопластика – попала на благодатную почву. Наиболее привлекательной стороной нового материала было то, что он, обладая относительно высокой прочностью, близкой к прочности магниевых сплавов, в то же время обладал заметно меньшей плотностью. А это сулило весомый выигрыш в массе конструкций из стеклопластика. И казалось, что вот он найденный для ракетной техники выход! Вот тот путь, который сначала даст легкие и дешевые неметаллические пороховые двигатели, а потом и ракеты!

С фантастической энергией Королев начал раскручивать новое перспективное направление. Его позиция по этому вопросу сформировалась быстро и четко:

– Нет стеклопластика – нет и РТ‑1!

Ходоки от Королева в поисках будущих изготовителей пластмассовых двигателей объездили множество предприятий соответствующего профиля, пока наконец не добрались до подмосковного завода «Электроизолит». Образцы изготовлявшихся там из стеклопластика изоляционных трубок для трансформаторов были немедленно доставлены Королеву, который, повертев их в руках и подивившись их удивительной легкости и прочности, тут же сказал:

– Ну вот, теперь надо научиться делать такие же, но диаметром метр‑два, и с РТ‑1 все будет в порядке!

Очень скоро Королев доложил Хрущеву о новой находке для ракетостроения, о перспективах внедрения пластмасс. Да так успешно, что Хрущев немедленно взял все организационные вопросы, связанные со становлением нового направления в ракетной технике, под свой личный контроль. В считанные недели оформили все необходимые постановления и приказы. В результате приглянувшийся Королеву «Электроизолит» стал очередным смежником королевского КБ, а спустя несколько месяцев и не только королевского. На этом и закончилась относительно спокойная и размеренная четкими планами электротехнической промышленности жизнь подмосковного завода, давшего вскоре жизнь специальному конструкторско‑технологическому бюро.

О «неметаллических» процессах, которые столь бурно развивались в советском ракетостроении, Грушин узнал буквально из первых рук. Собственно исследовательские и опытные работы по внедрению пластмасс в конструкцию ракет были начаты им еще в 1955 году. Первое время эти крайне капризные и ненадежные материалы годились лишь для изготовления несиловых узлов и деталей электро‑радиотехнического назначения. А потому количество подобных деталей на первых ракетах Грушина, как правило, не превышало нескольких десятков.

Но в 1959 году информация о первом конструкционном стеклопластике попала и в ОКБ‑2. Грушина, всегда чутко улавливавшего все новое, не могли не заинтересовать открывающиеся перспективы нового дела, особенно при наличии внимания, проявленного к новому материалу на самом верху.

Уже в том же 1959 году в О КБ‑2 начались исследовательские работы по изготовлению из стеклопластика корпусов стартовых двигателей В‑860 и В‑755 (этот вариант был назван В‑755А). Корпус представлял собой стекло‑пластиковую трубу, изготовленную методом продольно‑поперечной намотки, с двумя металлическими днищами с резьбовой заделкой. Для ускорителя В‑860 Грушин принял решение ограничиться стендовыми испытаниями, а В‑755А с пластмассовым ускорителем даже летала. Летом 1962 года состоялись три пуска этой ракеты. Однако каких‑либо преимуществ в обоих случаях получить не удалось – низкая конструкционная прочность материала (не превышавшая 20 кгс/кв. мм) и значительная масса металлических днищ не позволили продемонстрировать стеклопластиковым двигателям сколь‑нибудь заметных преимуществ.

Другой попыткой Грушина использования пластмассы стал пластмассовый вариант зенитной ракеты В‑600. Назвали ее В‑605.

Эта работа должна была представлять собой полноценное исследование, результат которого мог быстро сказаться на дальнейших путях совершенствования зенитных ракет. Но первые же сделанные в этом направлении шаги показали, что работа по переводу всей конструкции ракеты на пластмассу требует использования принципиально новых подходов к проектированию ракеты с учетом специфических особенностей конструкционных пластмасс, способов их изготовления на имевшемся в стране оборудовании. От примитивного изготовления из пластмасс ранее разработанных металлических конструкций пришлось сразу же отказаться. Простая замена металла пластмассой, без применения каких‑либо упрочняющих элементов, даже по расчетам, приводила во всех рассмотренных вариантах к проигрышу в массе, причем довольно заметному.

Первоначальное стремление Грушина, к тому же поддержанное Устиновым и Дементьевым, использовать в конструкции В‑605 только пластмассу очень быстро сменилось на разработку из новых материалов только конструкции маршевой ступени. Но и в этом случае пластмассовая конструкция принесла немало проблем. Так, ввиду ее плохих экранирующих свойств, она была не способна защитить аппаратуру ракеты от возникавших при работе взаимных помех, а также от помех, которые могли быть созданы средствами радиоэлектронного противодействия. В результате на первый план в разработке вышел вопрос создания на внутренних поверхностях отсеков ракеты надежного экранирующего покрытия.

Проект В‑605 разработали к марту 1961 года. К этому времени также изготовили и испытали на прочность ее стеклопластиковые рули и стабилизаторы, изготовили из стеклопластика три экспериментальных образца маршевого двигателя, которые успешно прошли стендовые испытания.

Но в целом полученные при проектировании и первых стендовых испытаниях элементов В‑605 результаты оказались не особенно обнадеживающими. Несмотря на то что размеры некоторых блоков аппаратуры ракеты были уменьшены за счет использования полупроводниковой элементной базы, стартовая масса ракеты осталась неизменной, а ее расчетные характеристики по скоростям и дальностям полета были лишь незначительно выше, чем у В‑600. Одним из немногих плюсов новой разработки было то, что длина ракеты из‑за уменьшения габаритных размеров аппаратуры уменьшилась на 0,3 м.

Но проделанную по В‑605 работу Грушин рассматривал в качестве одного из первых шагов на этом пути. И его интерес к пластмассам, к их использованию для изготовления отдельных элементов ракет никогда не ослабевал. В ОКБ‑2 начала создаваться и развиваться необходимая для этих целей производственная база.

Основа для нее была заложена в 1960 году созданием лаборатории технологических процессов неметаллических материалов. Через год на ее базе был создан цех по обработке неметаллических материалов, который еще через два года – в январе 1963‑го – переведен в специальный отдел, предназначенный для решения вопросов обработки неметаллических материалов. В него были переведены все работавшие на предприятии специалисты по неметаллам вместе с созданной к тому времени производственной базой.

Тогда же, в марте 1961 года, докладывая на заседании Комиссии по военно‑промышленным вопросам результаты работ по В‑605, Грушин сделал однозначный вывод, что совершенствование «600‑х» ракет следует выполнять на существующей основе с использованием имевшихся возможностей. И 31 марта 1961 года, еще до принятия на вооружение первого варианта С‑125, было принято решение ВПК о проведении модернизации ракеты и аппаратурных средств С‑125.

К тому времени уже было очевидно, что дальность действия этой двухступенчатой ракеты с массой около тонны была явно недостаточной, даже с учетом использования ею пассивного участка траектории.

С предложением о значительном увеличении дальности действия В‑600 Грушин обратился к Дементьеву еще в конце 1959 года, доложив ему о подготовленном эскизном проекте такой ракеты. Дементьев поддержал эту инициативу, дал одобрение на «факультативную» работу со смежниками, но порекомендовал до завершения испытаний В‑600 наверх не выходить.

К концу 1960 года, получив первые материалы от смежников, Грушин показал Дементьеву дополненный эскизный проект, и в конце марта 1961 года его предложения одобрил Устинов. При этом Устинов предложил основательно переделать и пусковую установку, обеспечив размещение на ней сразу четырех ракет. Впрочем, последнее было поддержано Грушиным далеко не сразу…

Из решения Комиссии по военно‑промышленным вопросам при Совете Министров СССР от 31 марта 1961 года:

«… Рассмотрев предложения МО, ГКАТ, ГКОТи ГКРЭ о проведении опытных работ по модернизации ракеты В‑600П, пусковых установок и транспортно‑заряжающих машин комплекса средств системы 125, Комиссия отмечает:

1. По ракете В‑601 П.

Модернизация ракеты В‑600П (ракета В‑601П) предусматривает увеличение наклонной дальности активного участка полета до 14,5 км вместо 12,5 км, высоты боевого применения 12 км вместо 10 км и увеличение средней скорости до 630 м/с вместо 580 м/с.

Ракета В‑601П отличается от ракеты В‑600П составом топлива, которое дает возможность повысить суммарный импульс маршевого двигателя…, заменой бортового источника питания с преобразователем тока на турбо‑электрогенераторный агрегат.

2. По счетверенной ПУ СМ‑106 и транспортно‑заряжающей машине. Модернизированная ПУ СМ‑106 в отличие от существующей ПУ СМ– 78А ‑1 имеет четыре направляющих, что в два раза увеличивает количество ракет, подготовленных к пуску.

Принципиально новая конструктивная схема ПУ СМ‑106 позволяет отказаться от газового отражателя и применить новые, более дешевые средства грунтозащиты.

Транспортировка модернизированных ПУ может осуществляться на автомашинах типа ЯЗ‑214, что исключает необходимость применения специальных ходовых устройств.

ПУ СМ‑106 имеет весовые преимущества по сравнению с ПУ СМ‑78А‑1. Вес материальной части с ЗИПом сокращается приблизительно на 30 %. Конструктивная схема модернизированной транспортно‑заряжающей машины предусматривает почти полную механизацию процесса заряжания, что позволит сократить количественный состав расчета и повысить степень надежности заряжания в боевой обстановке.

… В целях повышения ТТХ системы 125 считать целесообразным проведение модернизации ракеты В‑600П (ракета В‑601П), создание счетверенной ПУ СМ‑106 с механизированной транспортно‑заряжающей машиной…

Установить срок проведения контрольных испытаний ракет В‑601Псовместно с МО СССР – 3‑й квартал 1961 г.»

Официальным стартом для разработки ракеты В‑601П стало Постановление от 21 июня 1961 года, которым было также предписано принятие на вооружение ракеты В‑600П.

Поскольку в данном случае не ставилась задача создания новой зенитной ракетной системы, модернизация комплекса в целом была поручена ОКБ‑304 при сохранении общего руководства за КБ‑1.

Масса, размеры и внешний вид новых ракет не изменились, на что особенно обращал внимание Грушин, представляя материалы проектов. Чем же отличались новые ракеты? Основным отличием являлось значительное увеличение энергетических характеристик маршевого двигателя (почти в полтора раза), оставшегося в прежних габаритных размерах, а также облегчение основных элементов конструкции маршевой ступени ракеты. Наиболее заметным внешним отличием новой ракеты стало появление на ее ускорителе двух дополнительных поверхностей, служивших для его торможения после отделения.

Проблема, связанная с уменьшением зон падения ускорителей, оказалась особенно острой для ракет с относительно небольшими дальностями. Круговой сектор обстрела воздушных целей ракетами, которые должны были к тому же стартовать под самыми различными углами, приводил к падению отделявшихся ускорителей на большой территории. Получалось, что в значительной части охраняемой ракетами зоны не должно было находиться ни военных объектов, ни каких‑либо построек, а на море – кораблей, всего того, что могло бы быть повреждено падающими ускорителями. Совсем избавиться от зоны «отчуждения» было нельзя, и, естественно, проектировщики стремились максимально ее сократить. Были рассмотрены и парашют, и возможность подрыва корпуса ускорителя – все это получалось излишне тяжелым и ненадежным.

Наиболее приемлемым для этой ракеты решением оказалась установка в передней части ускорителя двух дополнительных аэродинамических поверхностей. Располагаясь по потоку во время его работы, они сразу же после его отделения разворачивались и переводили ускоритель в крутое пикирование. Скорость и дальность полета отделившегося ускорителя при этом значительно уменьшались. Значительно увеличивалась и «кучность» падения ускорителей.

* * *

Начатые в середине 1950‑х годов в ОКБ‑2 работы по введению в состав зенитных ракет твердотопливных ракетно‑прямоточных двигателей продолжались, несмотря на большие сложности, с которыми столкнулись здесь при испытаниях В‑757. Еще в апреле 1961 года Комиссия по военно‑промышленным вопросам дала разрешение на начало работ над новой ракетой для С‑75 – В‑758 – с дальностью действия, большей, чем испытываемая в то время В‑757.

Первоначально рассматриваемые варианты новой ракеты внешне не отличались от предшественницы – такое же длинное центральное тело и корпус «прямоточки» с размещенными на нем крыльями и рулями. Для одного из таких вариантов была предложена широко применяемая в дальнейшем «интегральная» схема размещения стартового ускорителя. Он должен был состоять из восьми небольших твердотопливных двигателей, установленных в камере сгорания «прямоточки». Их установка преследовала двойную цель – с одной стороны, они должны были выполнять роль стартового ускорителя, а с другой – быть горючим для маршевого двигателя. Корпуса этих двигателей, изготавливаемые из магниевого сплава, должны были почти полностью выгорать в процессе работы «прямоточки». Но после нескольких стендовых испытаний от такой конструкции отказались, поскольку эти двигатели не успевали сгорать и кусками вылетали из «прямоточки».

О том, что время поисков подошло к концу, и о необходимости создания для С‑75 ракеты со значительно большими возможностями Грушин узнал 2 ноября 1962 года. В тот день в ресторане «Пекин» устроили торжественный вечер, посвященный 10‑летию первого пуска в замкнутом контуре ракеты В‑300. На нем присутствовали только «посвященные» в подробности события, продолжавшего оставаться сверхсекретным. Было много двусмысленных тостов, завуалированных рассказов об «имениннице» и, конечно, разговоров. Среди прочих новостей, о которых Грушину рассказал Расплетин, была и только что пришедшая с полигона информация о том, что модернизированная станция наведения С‑75 обеспечила устойчивое автоматическое сопровождение воздушной мишени, летевшей на дальности более 100 км и высоте 35 км.

Грушин тут же осознал то, что все предпринимаемые им попытки усовершенствовать В‑757 становятся лишенными смысла. Хотя бы потому, что дальность активного полета ракеты требовалось увеличить не на несколько километров, а в полтора раза и довести до 60 км. Всего лишь за пять лет до этого подобную дальность требовалось получить для В‑850, которую в ОКБ‑2 разрабатывали для перспективной «175‑й» системы. И перевалившая за 5 т стартовая масса ракеты стала тогда одним из главных аргументов для прекращения этой работы.

За прошедшие пять лет изменилось многое, но ограничение в 3 т для налаженного цикла эксплуатации С‑75 в войсках по‑прежнему оставалось абсолютным.

Утром следующего дня Грушин вызвал своего заместителя Владимира Семеновича Котова и начальника проектного отдела Бориса Дмитриевича Пупкова и поставил перед ними задачу – как можно быстрее выполнить проработку и подготовить эскизный проект на новый вариант ракеты В‑758.

Буквально после первых осевых линий, сделанных в тетрадках в клеточку, на кальках и ватманах, стало ясно, что Грушин поручил своим специалистам создать очередной технический шедевр. Им предстояло довести характеристики ракеты до максимально возможных.

И работа в проектных службах завертелась по привычному кругу, зажужжали арифмометры, зашуршали по бумагам карандаши и ручки. Обычная для докомпьютерных времен обстановка.

Вот условия лишь одной из задач оптимизации, которую довелось в те дни выполнить проектировщикам новой ракеты. Для обеспечения эффективного поражения высокоскоростных и высотных целей ракета на конечном участке своей траектории при подлете к цели (а она могла находиться на высоте более 30 км) должна была совершать маневры в соответствии с получаемыми от системы наведения командами с перегрузками более двух единиц. Аэродинамические органы управления полетом ракеты обеспечивали требуемые перегрузки при скоростях полета свыше 1400 м/с. Однако при такой скорости полета ракеты и соответственно скорости ее сближения с целью резко снижалась эффективность боевой части, что соответственно требовало значительного увеличения ее массы и габаритных размеров, а значит, утяжеляло ракету. Вопрос: какую скорость должна иметь ракета перед встречей с целью?

Как вспоминал начальник вычислительного отдела предприятия Фаим Фазуллович Измайлов:

«Как молодых специалистов, нас, выпускников физического факультета МГУ, не приобщенных к тайнам сопромата или деталей машин, ничего не смыслящих в конструкциях, чертежах и прочих инженерных премудростях, направили в проектный отдел, исходя из предпосылки, что именно там наша солидная физико‑математическая подготовка найдет наилучшее применение. Пересев со студенческой скамьи за инженерные столы, мы очень скоро на своей шкуре ощутили разницу между элегантностью научных теорий, когда их изучаешь по книгам, и той рутиной, когда требуется применить приобретенные знания для практических задач. Если требовалось записать уравнения движения летательного аппарата, или выражения, описывающие вероятности поражения цели, или передаточные функции автопилота, или сформулировать условия устойчивости – там школа МГУ помогала нам быть на уровне. Но в инженерной работе требуется, в первую очередь, общие закономерности довести до числа. Чтобы получить численные значения конкретных проектных параметров, выявить влияние их разброса, необходимо проделать огромную вычислительную работу. Ведь в практических задачах дифференциальные уравнения аналитически не интегрируются, интегралы не берутся, частотные характеристики необозримы и т. д. Все надо было считать численно, а проводились эти расчеты вручную, „на бумажке“, и вручную же на миллиметровке строились графики и диаграммы. В типографии заказывали бланки‑таблицы для расчетов. В эти таблицы в самую левую колонку вписывались исходные параметры, а каждая строчка следующих колонок заполнялась как результат операции, указанной в самой верхней строке.

Для вычислений расчетчики пользовались справочниками, логарифмической линейкой (умножение, деление, логарифмы, тригонометрические функции с двумя‑тремя значащими цифрами) и, самым главным подспорьем, арифмометрами. Впрочем, и они доставались не всем. К тому же при работе нескольких электромеханических арифмометров в комнате был постоянный, мешающий шум. Квалифицированный расчетчик, вооруженный указанными выше средствами, мог выполнить около 1000 операций за смену. А в проектных расчетах приходилось интегрировать уравнения движения с мелким шагом, численно обращать матрицы высокого порядка, считать частотные характеристики при разных сочетаниях параметров и др. Если учесть, что, например, расчет одной траектории полета ракеты занимал целую смену, то легко представить, каких временных затрат требовал численный анализ всего проекта.

Но главным, как представляется, было то, что огромный талант и поразительная интуиция Грушина‑конструктора в значительной мере компенсировали неполноту выполняемого нами теоретического анализа при принятии ответственных технических решений».

Умение проявлять инженерную интуицию, обходясь при этом без использования какого‑либо математического аппарата, несмотря на всю метафизичность подобного предположения, было даром многих выдающихся конструкторов. Соратник А. Н. Туполева Леонид Львович Кербер в своей книге о великом конструкторе рассказал об одном из эпизодов, связанных с созданием в туполевском КБ бомбардировщика Ту‑14, когда неожиданной проблемой для проектировщиков стала плохая компонуемость двигательной установки:

«Пришедший однажды посмотреть на чертежи Туполев неожиданно стал проделывать какие‑то, малопонятные даже посвященным, манипуляции с карандашом и лекалом. Прислушавшись, можно было разобрать, как он бурчит: „Вот здесь поток подожмется, здесь расправится, и мы избавимся от интерференции между крылом и гондолой“. Казалось, он видит этот метафизический поток, набегающий на самолет, сжимающийся вокруг двигателя и, плавно распрямившись, обтекающий крыло. Никто из присутствовавших этих его рассуждений явно не понял, более того, все согласились, что он мотогондолу испохабил. Но, посоветовавшись, решили пригласить ведущего аэродинамика страны академика С. А. Христиановича. Тот посмотрел, пожал плечами и скептически молвил: „Знаете, что‑то не то. Но, возможно, будет лучше…“Летал же Ту‑14 хорошо, и со временем его довольно уродливые, на наш тогдашний взгляд, обводы мотогондол действительно теоретически обосновали».

Впрочем, подобные примеры всегда оставались единичными. Настоящие творцы, к которым, безусловно, относился и Грушин, к своим методам общения с будущей конструкцией, как правило, никого близко не подпускали.

К концу апреля 1963 года работа по подготовке проекта В‑758 была выполнена и изготовленные экземпляры эскизного проекта отправили заказчикам, в министерство и в Комиссию по военно‑промышленным вопросам. Их рассмотрение состоялось быстро – уже 4 июня 1963 года было выпущено Постановление руководства страны, в котором предложенные Грушиным характеристики были утверждены. Новый вариант В‑758 призван обеспечивать поражение воздушных целей на дальностях до 60 км, летящих на высотах до 35 км со скоростями до 3000 км/ч.

Ракета выглядела необычно. На концах крыльев, также являвшихся пилонами, установили четыре твердотопливных ракетно‑прямоточных двигателя. Стала ракета и трехступенчатой – на такое для зенитных ракет еще никто не отваживался, и для В‑758 это стало оптимальным только после глубочайшего анализа выдвинутых к ракете требований и технических реальностей.

Трехступенчатая компоновка ракеты подходила для различных вариантов перехвата. Так, при полете к цели, находящейся на максимальной дальности активного полета ракеты и на высотах менее 20 км, топливо ракетно‑прямоточных двигателей используется полностью (после чего они сбрасываются), а при полете к цели, находящейся на высотах более 20 км, маршевые «прямоточки» сбрасываются в любой момент их работы. Непосредственно перед их сбросом запускается двигатель третьей ступени, который и осуществляет разгон ракеты до скорости более 1400 м/с, обеспечивая парирование возникавших возмущений и ликвидируя имевшуюся к этому времени ошибку в наведении на цель.

В целом набор предложенных новых решений оказался более чем солидным. Одно из них было связано с решением вопроса отделения от ракеты твердотопливных «прямоточек», каждая из которых весила около 100 кг и располагалась в плоскости рулей‑элеронов. Принятая в результате схема их отделения с помощью специальных пироцилиндров позволила создать надежную и легкую конструкцию. Впрочем, изрядно намучившись к тому времени с обеспечением отделения четырех ускорителей В‑860, легкого успеха в ОКБ‑2 на этот раз также не ждали.

* * *

Меры, принятые в 1961 году на всех уровнях по ускорению испытаний С‑200, так и не смогли обеспечить решение основной задачи – в этом году так и не удалось начать пуски полностью укомплектованных ракет. В отчете по итогам работы ГКАТ в 1961 году отмечалось, что из 39 изготовленных ракет В‑860 только 22 использовали при проведении испытаний, из которых положительные результаты были получены при 18 пусках. В качестве основной причины задержек испытаний указывалось на отсутствие автопилотов и ГСН.

Еще одной проблемой стала выявленная в том же году при наземной отработке головки самонаведения непригодность первого варианта радиопрозрачного обтекателя из‑за вносимых им искажений радиолокационного сигнала. Проблема была не новой – в конце 1950‑х годов с аналогичными трудностями столкнулось КБ М. Р. Бисновата, отрабатывавшее К‑8М – первую доведенную до серийного производства отечественную самонаводящуюся ракету класса «воздух‑воздух». Для ее разрешения на В‑860 потребовалась проработка нескольких вариантов обтекателя. И, в конечном счете, в ситуации, приближавшейся к патовой, пришлось даже несколько пожертвовать максимальной дальностью полета ракеты и применить более благоприятный для работы ГСН укороченный обтекатель.

Одновременно в ГСКБ‑47 и НИИ‑6 продолжалось исследование различных вариантов боевых частей для В‑860. В рамках этих работ весной 1961 года в НИИ‑6 был выпущен проект поворотной боевой части, имеющей направленное конусное поле разлета осколков, что позволяло существенно повысить его плотность в направлении на цель. Однако наиболее удачной для ракеты была признана предложенная НИИ‑6 обычная осколочно‑фугасная боевая часть с готовыми поражающими элементами.

Для ускорения выхода С‑200 на совместные испытания на состоявшемся 10 января 1962 года совещании в Комиссии по военно‑промышленным вопросам было предусмотрено сократить число пусков по плану заводских испытаний. Еще одним мобилизующим решением стали изданные 24 марта 1962 года, впервые в практике создания зенитных ракетных систем, приказы руководителей Госкомитетов по радиоэлектронике и авиационной технике, которыми Анатолий Георгиевич Басистов от КБ‑1 и Григорий Филиппович Бондзик от ОКБ‑2 были назначены ответственными руководителями испытаний по системе и ракете соответственно.

В начале лета 1962 года состоялся первый пуск В‑860 в замкнутом контуре управления, позволивший перевести дух ее разработчикам, но, увы, не ставший началом систематических успехов: ракету еще не удалось полностью избавить от ее «детских болезней». Одна из них проявилась после 33‑го пуска в середине лета 1962 года, который «860‑я» совершила с новыми, более мощными ускорителями. Добавив к скорости стартового разгона ракеты еще несколько десятков метров в секунду, эти ускорители принесли новую проблему. Сразу же после их отделения ракета теряла управляемость. Один пуск, другой, третий… Обработка телеметрических записей какой‑либо ясности не внесла. Впрочем, разбираясь на полигоне с остатками одной из упавших ракет, испытатели обратили внимание на неестественно согнутые рули. Обычно рули, деформированные при падении ракеты на землю, выглядели по‑другому.

Делая очередной доклад Грушину с полигона, Бондзик сообщил ему о начавшей проявляться тенденции и сделанных на полигоне предположениях. В тот же день в КБ закипела работа – «поднимались» чертежи, просматривались расчеты, диаграммы. Времени, как и обычно, выделялось в обрез: на август уже были запланированы первые пуски В‑860 по воздушной мишени.

Не сидели без дела и на полигоне. Там предложили для прояснения происходящей в полете картины установить на ракету кинокамеру, которая была бы наведена на один из рулей ракеты. Не без колебаний, но разрешение на этот «кинопуск» Грушин дал.

Он состоялся в самом жарком сары‑шаганском июле. И в нем нежданный эффект проявился вновь. Но теперь его свидетелем была кинопленка, которую извлекли из упавшей на землю ракеты и отдали полигонным фотографам. На проявленной ленте процесс деформации рулей ракеты в полете предстал во всей своей красе. Да и сам «фильм» получился впечатляющим. Собравшимся перед кинопроектором испытателям предстала феерическая картина полета, но наблюдаемая с борта ракеты: появление ярко светящихся факелов ускорителей, уносящаяся вдаль пусковая установка и прочие полигонные постройки, отделение ускорителей и… мгновенная деформация рулей.

Ответ в очередной задачке был найден. Причиной нерасчетной деформации рулей оказался скачок уплотнения, появлявшийся на носовой части ускорителей при преодолении ракетой скорости звука и пробегавший при их отделении по корпусу, крыльям и рулям ракеты. Как оказалось, при отделении новых ускорителей ударная волна стала более интенсивной, нагрузки на корпус ракеты возросли и прочность рулей стала недостаточной.

Грушин, которому показали этот фильм, с подобной версией согласился не сразу, назвав изображение на экране оптическим обманом. Однако команда на усиление рулей была дана…

Следующий пуск «860‑й» с усиленными рулями прошел успешно, а 31 августа ракета, правда, еще без боевой части, впервые стартовала на перехват беспилотного Як‑25. Подобные «телеметрические» пуски продолжались более полугода.

Первый штатный пуск «860‑й» по самолету‑мишени Ил‑28 состоялся 10 мая 1963 года. На ракете была установлена боевая часть, разработанная в ГСКБ‑47 под руководством К. И. Козорезова. Правда, из‑за неточного согласования характеристик боевой части и взрывателя мишень после встречи с осколками продолжила свой полет дальше, и уничтожать ее пришлось другими средствами. А спустя месяц, 5 июня, в 69‑м пуске ракета сработала на все сто процентов – мишень МиГ‑17 полностью прекратила свое существование.

Итак, спустя три года после удачного перехвата мишени лавочкинской ракетой «400» успех пришел и к полигонному образцу системы С‑200. Но к этому времени «Даль» и С‑200 находились в совершенно разных весовых категориях. Преемникам Лавочкина так и не удалось справиться с порожденными «Далью» проблемами. Работы по ней и ее модернизированным вариантам были свернуты, даже несмотря на то, что вокруг Ленинграда уже было построено около 30 сооружений, стартовых позиций, укрытий для ракет.

С ноября 1963 года ракеты «400» стали едва ли не самыми популярными участницами военных парадов в Москве и Ленинграде. При появлении на парадах диктор обычно сообщал о них, как о высокоскоростных ракетах‑перехватчиках воздушных и космических целей. О том, что эти ракеты фактически представляли собой музейные экспонаты, знали немногие. Даже в сверхосведомленном справочнике «Джейн» в конце 1960‑х годов отмечалось, что изготовлено и находится в войсках около 900 подобных ракет. Но все‑таки свое место в истории ракетной техники ракета «400» заняла прочно и даже получила соответствующее зарубежное обозначение – SA‑5 «Griffon», в отличие от принятой в дальнейшем на вооружение ракеты В‑860 системы С‑200, которую на Западе назвали «Gammon». Но при этом, уже разобравшись, все же оставили за ней обозначение SA‑5.

Впрочем, до принятия В‑860 на вооружение было далеко. Очередные оргмеры по ускорению работ по ней были приняты в январе 1964 года, когда для разработчиков установили новый срок завершения работ – 2‑й квартал 1964 года. Правда, и на этот раз в срок уложиться не удалось. Но то, что дело двигалось вперед, не могли не признавать даже те, кто требовал с Расплетина и Грушина выполнения директивных сроков. Особенно такой сложный в общении человек, как главком ПВО маршал авиации Владимир Александрович Судец.

Назначенный на эту должность в апреле 1962 года, Судец получил под свое командование Войска ПВО как хорошо отлаженную машину. Но эффективно распорядиться плодами сделанного до него Судец не смог.

Как вспоминал Р. Б. Ванников:

«Яне помню ни одного главкома, как ПВО, так и ВМФ, которые бы не посетили Трушина и не поинтересовались его дальнейшими планами и проблемами. И Трушин также относился к требованиям заказчиков с большим уважением и воспринимал главкомов как высококвалифицированных специалистов в своей области. Но Судец разочаровал его сразу же по приезде на предприятие. Мы готовились к его приезду очень тщательно, в кабинете Трушина были развешены плакаты перспективных работ, подготовлены соответствующие доклады, предложения. Но после коротких приветствий Судец сел за длинный стол в кабинете Трушина и, взглянув мельком на плакаты, сказал, что это его не интересует, а его первый вопрос оказался и вовсе неожиданным:

– Доложите мне, какие вы собираетесь делать ворота в хранилище ракет В‑750?

Никто из находившихся в кабинете не был готов к этому, в общем‑то, частному и малозначительному вопросу, в кабинете не было никаких чертежей и рисунков. Я посмотрел на сопровождавшего главкома П. Н. Кулешова. Он сидел красный и вспотевший, что говорило о том, что он также недоброжелательно относится к происходящему. Судец, в свою очередь, выразил недовольство отношением Трушина к нуждам войск.

Следует сказать, что для Трушина это была огромная обида. Он как никто другой заботился о войсках, об удобстве эксплуатации его ракет. И никогда не оставлял без внимания вопросы хранения, складирования, перевозок, заряжания и разряжания пусковых установок».

В недоумении от главкома был не только Грушин, с ним так и не сумели сработаться П. Н. Кулешов и немало начальников управлений из центрального аппарата Войск ПВО. Подобное отношение, безусловно, сказывалось и на темпах работ по С‑200.

Как вспоминал ветеран войск ПВО М. Л. Бородулин:

«На неоднократных совещаниях у председателя ВПК Л. В. Смирнова, сменившего на этом посту Д. Ф. Устинова, по вопросу предъявления С‑200 на совместные испытания военная сторона предлагала „узаконить“ уже наметившиеся реальные сроки работ, считая, что отработку ракеты и системы следует вести на заводских испытаниях, где хозяевами являются разработчики. Цель же совместных испытаний – оценка соответствия системы заданным требованиям, а не отработка ее средств.

Несмотря на трудный ход комплексных испытаний, связанный, прежде всего, с отработкой головки самонаведения ракеты, руководство ТКРЭ настояло на переходе к совместным испытаниям, поскольку истекал очередной директивный срок. На более раннем „мобилизующем“ сроке настаивал и Расплетин. И под нажимом промышленности на одном из совещаний в ВПК Судец дал согласие на переход к совместным испытаниям после выполнения определенного количества стрельб.

В результате соответствующим Решением ВПК была назначена весьма представительная комиссия, председателем которой был назначен первый заместитель главкома войск ПВО страны Герой Советского Союза генерал‑полковник авиации Георгий Зимин; его заместителями – командующий ЗРВ ПВО страны генерал‑лейтенант Михаил Уваров, заместитель председателя ГКРЭ Василий Шаршавин и заместитель председателя ГКАТФедор Герасимов. В качестве технических руководителей испытаний были определены генеральные конструкторы системы и ракеты – Александр Расплетин и Петр Грушин».

И в феврале 1964 года 92‑м пуском В‑860 совместные испытания были начаты. Как раз в те дни из‑за океана пришла новость, ставшая сильным катализатором для разработчиков С‑200.

В начале марта 1964 года радиостанция «Голос Америки» сообщила о состоявшейся 29 февраля пресс‑конференции президента США Л. Джонсона. Готовясь к очередным президентским выборам и отвечая своим оппонентам, обвинявшим его в недостаточности внимания к авиации, он впервые сообщил о создании в США уникального самолета А‑11, «который в полете достигает скорости 2000 миль/час и высоты 70 тысяч футов. Летные характеристики А‑11 превосходят характеристики любого современного самолета… Учитывая огромную важность программы для обеспечения национальной безопасности, детальная информация по А‑11 будет оставаться секретной».

Показанные на той пресс‑конференции рисунки со схемами и фотографии нового самолета в полной мере отвечали пожеланиям президента США о сохранении секретности – изображения были очень футуристические, напоминавшие картинки из популярных молодежных научно‑технических журналов, которыми иллюстрировались статьи о перспективах развития авиации.

Ответить на заокеанский информационный залп было поручено главкому ПВО, и вскоре В. А. Судец дал интервью газете «Известия». 15 марта его слова разнесли все мировые информационные агентства:

«Нам известно о существовании экспериментального самолета А‑11. Тем американским специалистам, которые пишут о сложности или даже невозможности борьбы современных средств ПВО с подобными типами самолетов, следует сказать, что они заблуждаются. Самолеты и с такими летно‑техническими данными, как у А‑11, – вполне доступная мишень для средств нашей ПВО».

Но А‑11 оказался далеко не так прост. Вскоре выяснилось, что американский президент ошибся и неправильно прочитал обозначение этого самолета, который под обозначением А‑12 летал в обстановке максимальной секретности в испытательном центре Грум Лейк, районе 51. Первый полет этого чуда авиационной мысли состоялся 25 апреля 1962 года, а его создателем, также как и U‑2, был конструктор фирмы «Локхид» Кларенс Джонсон.

Интрига с характеристиками А‑12 длилась недолго. 1 мая 1965 года, спустя ровно пять лет после уничтожения U‑2 в небе над Уралом, американцы устроили триумфальные полеты своего сверхскоростного самолета с регистрацией достигнутых в них мировых рекордов. Под обозначением YF‑12A самолет «сделал» за один день девять мировых рекордов, включая самый престижный – полет с максимальной скоростью 3331,5 км/ч при высоте горизонтального полета 24462,6 м. После этого рекорда до конца XX века самолет соревновался в скорости только с самим собой…

Конечно, Судец не лгал, когда говорил о «доступности А‑11 для средств ПВО», но эта доступность для находившихся на вооружении советской ПВО зенитных ракет и самолетов‑перехватчиков несла с собой значительный элемент случайности, неопределенности, которые были еще больше, чем при первых попытках перехвата U‑2 в 1950‑х годах. Эффективно и надежно «снять» с неба новую цель в середине 1960‑х могла только «двухсотка», но ее еще предстояло сдать на вооружение.

После установления YF‑12A столь впечатляющих рекордов, летом 1965 года, Грушину было поручено оценить возможности перехвата этого самолета с помощью В‑755. Осенью аналогичную работу с В‑758 проделали и на филиале.

Расчеты показали, что перехват столь скоростной и высотной цели крайне сложен. Пуск ракеты для обеспечения перехвата на дальней границе зоны поражения С‑75 предстояло выполнять, когда самолет находился на расстоянии 75–76 км от комплекса. Для этого дальность его обнаружения должна была составлять не менее 100–105 км при условии подготовки данных с помощью автоматизированного прибора пуска.

И эти расчеты, увы, вскоре подтвердились на практике. В 1967‑68 годах А‑12 оказался единственным типом самолета, уничтожение которого не было записано на счет вьетнамских средств ПВО. При этом, как правило, средняя дальность его обнаружения вьетнамскими расчетами составляла всего 70–75 км. В принципе, это позволяло выполнять стрельбу по заранее рассчитанным данным, но умелая постановка помех позволяла американцам своевременно принимать ответные меры. В результате к возможному успеху С‑75 были близки лишь в одном из полетов А‑12, состоявшемся 30 октября 1967 года. В тот раз по самолету, который пилотировал Дэнис Салливан, было выпущено шесть ракет. Боевые части трех из них взорвались на относительно небольшом расстоянии от самолета. Но после посадки в самолете были обнаружены лишь небольшие пробоины в правом крыле и частицы постороннего материала, идентифицированные в качестве фрагментов осколков боевой части…

Глава 17. Трудные рубежи

17 апреля 1962 года, в 68‑й день рождения Н. С. Хрущева, одним из главных подготовленных для него подарков стал показ фильмов о произведенных осенью 1961 года ядерных испытаниях на Новой Земле и об испытаниях системы «А». Эти испытания, ставшие апофеозом избранного Хрущевым курса, символизировали для него высшую стадию многовекового противоборства меча и щита. Испепеляющей ярчайшей вспышке и сметающей все на своем пути ударной волне противопоставлялись гигантские радиолокаторы, электронно‑вычислительные машины, сверхскоростные и сверхточные ракеты… Впрочем, из последовавших затем кулуарных разговоров, смысл которых был быстро доведен до разработчиков противоракетных систем, самому Хрущеву хотелось бы увидеть противоракетный «щит» гораздо более простым.

Но в состав А‑35, для первых объектов которой под Москвой начали готовиться котлованы и площадки, уже было запланировано включить командный пункт, радиолокационные станции, образующие круговое поле дальнего обнаружения, и стрельбовые комплексы с грушинскими противоракетами.

Защита эскизного проекта А‑35 состоялась осенью 1962 года, сразу же после выполнения последнего, пятого по счету испытания «Операции К». На заключительном заседании комиссии по рассмотрению эскизного проекта А‑35 председательствовал командующий войсками Московского округа ПВО П. Ф. Батицкий. Именно на территории его округа предстояло разворачивать гигантские работы. Главным докладчиком по проекту А‑35 выступил Кисунько, который изложил основные расчеты и планы намечаемых работ по А‑35, объяснил причины невозможности какого‑либо их сокращения или уменьшения. Наоборот, предложенное было оценено им как минимально необходимое для решения задачи по уничтожению моноблочных головных частей межконтинентальных «Минитменов» и «Титанов».

Доклад, сделанный Грушиным о спроектированной для А‑35 новой ракете А‑350Ж, был под стать докладу Кисунько. Изображенная на привезенном Грушиным плакате двухступенчатая ракета имела длину около 20 м и массу около 30 т. Услышав начавший было подниматься ропот, Грушин сообщил собравшимся, что только ракета с такими размерами и массой сможет обеспечить выполнение заданных ОКБ‑2 требований по дальностям и высотам поражения целей, и продолжил:

– На боевой позиции ракета будет находиться в стальном герметичном контейнере. Этот контейнер вместе с ракетой войдет в состав подъемно‑стартового устройства и будет наводиться по азимуту и углу места. Углы для старта ракеты фиксированные – 60 и 78 градусов. Использование контейнера позволит значительно упростить подготовку ракеты на технической позиции, уменьшить количество используемого технологического оборудования, получить минимальные времена установки и снятия ракеты на подъемно‑стартовом устройстве. Стартовать ракета также будет из контейнера. Для наведения противоракеты на цель используется радиокомандный метод, команда на подрыв боевого снаряжения вырабатывается на земле и передается на борт ракеты по радиолинии. Первая ступень ракеты А‑350Ж представляет собой связку из четырех пороховых двигателей. После окончания работы они отделяются от ракеты пиротехническими устройствами без использования механизмов расцепки. Разработка стартовых двигателей ведется в казанском ОКБ‑16 под руководством Прокофия Филипповича Зубца. На первой ступени ракеты также будут устанавливаться четыре стабилизатора с аэродинамическими рулями. Стабилизаторы находятся внутри контейнера в сложенном положении, а после выхода из него раскрываются с помощью специальных газогенераторов. Вторая ступень ракеты жидкостная, использующая освоенные на баллистических ракетах компоненты топлива – азотный тетраоксид и несимметричный диметилгидразин. Маршевый ракетный двигатель будет иметь поворотную камеру для управления полетом ракеты в заатмосферном пространстве, будет дважды включаться в полете.

Разработка этого двигателя ведется в ленинградском ОКБ‑466 под руководством Анатолия Сергеевича Мевиуса. В ближайшее время в Нижней Салде начнется отработка двигателя на стенде. Отработка ракеты ведется в соответствии с утвержденным графиком. В апреле этого года на полигоне был выполнен первый бросковый пуск ракеты, изготовленной на заводе 464. Пуск показал хорошие результаты.

Грушин произносил эти заранее заготовленные фразы не спеша. Он знал, что вслед за ними могут развернуться дискуссии и споры, и поэтому заранее к ним приготовился:

– Ракету можно оснастить только твердотопливными двигателями. Но конструктивная простота этих двигательных установок не обеспечит нам сегодня никаких преимуществ. Наоборот, придется искать и отрабатывать способы их регулирования, искать способы управления ракетой с их помощью. Сегодня к этому никто еще не готов.

– Использовать четыре ускорителя в связке нам придется из‑за того, что наши химики еще не разработали необходимых порохов для создания моноблочного заряда требуемого размера.

– Да, эту ракету хотелось бы сделать и меньше и легче. Мы уже три года работаем над ее вариантами. Поработали со всеми, кто мог нам помочь, натолкнуть на решение. Но пока ничего не нашлось.

Споры в тот день длились долго, двигаясь по замкнутому кругу: летящие с космическими скоростями малоразмерные цели – гигантские сверхсложные локаторы и системы управления – огромные ракеты. Батицкому не раз пришлось пускать в ход свое главное оружие – громоподобный голос, гасивший выплескивавшиеся страсти.

Ракета действительно не вписывалась ни в какие ранее выстроенные рамки.

Как вспоминал начальник отдела двигательных установок Игорь Александрович Карамышев:

«В соответствии с требованиями А‑350Ж должна была длительное время находиться на стартовой позиции в заправленном состоянии. С этой целью мы разработали ампулизированный вариант маршевой ступени противоракеты, со специальной системой контроля. Еще одним новшеством, которое было нами впервые использовано, сталароторная система подачи компонентов топлива в турбонасосный агрегат двигательной установки. Для этого мы задали Мевиусу создание ТНА особой конструкции. Он работал таким образом, что часть компонентов топлива после насосов возвращалась в баки ракеты и приводила в действие гидромоторы. Они раскручивали находившиеся в баках компоненты топлива до нескольких оборотов в секунду. Причем окислитель и горючее закручивались в разные стороны. В результате многотонные запасы жидкости как бы прилипали к стенкам баков, и действовавшие в полете на маршевую ступень ракеты гигантские знакопеременные и разнонаправленные перегрузки не должны были оказывать влияния на работоспособность двигательной установки».

В целях обеспечения требуемых динамических характеристик ракеты для нее была создана энергосистема с высокодинамичными гидравлическими приводами и источником электропитания с гидромотором и электрогенератором и двумя высокооборотными насосами переменной производительности, устанавливаемыми на ТНА. Для обеспечения режима запуска и проведения функционального контроля в процессе эксплуатации в составе транспортно‑пускового контейнера ракеты использовался наземный гидроагрегат. Разработка этой системы была выполнена под руководством ведущего специалиста ОКБ‑2 А. И. Сергеева.

Вместе с защитой эскизного проекта окончательно завершился и столь любимый Грушиным период первоначальной экзотики. После решений, принятых в этот день, ракету предстояло делать, а не вырисовывать для плакатов. Но вот делать ли?..

Вернувшийся через несколько дней из дома отдыха Госкомитета по радиоэлектронной технике «Покровское» начальник проектного отдела Б. Д. Пупков, рассказывая Грушину о результатах работы собравшейся там межведомственной комиссии по ПРО, был крайне озабочен…

* * *

Ракета В‑600 стала одним из тех редких исключений, когда оружие изначально создававшееся для флота, было с большим энтузиазмом встречено в Войсках ПВО. В то же время срок введения в строй использовавшего ее М‑1 оказался гораздо дольше запланированного. Ведь в случае создания корабельного оружия результат в работе мог быть достигнут только при условии доведения до работоспособного состояния всех его компонентов, размещенных на корабле.

Еще в 1958 году, на этапе прохождения предложений по унификации ракет для М‑1 и С‑125, Грушин получил в свои союзники еще одного выдающегося руководителя – Сергея Георгиевича Горшкова.

Горшков, родившийся в 1910 году, не был потомственным моряком. Решение пойти на флот он принял неожиданно, встретившись летом 1927 года с другом детства, учившимся в военно‑морском училище. Но начало его морской карьеры оказалось стремительным. К лету 1941 года Горшков уже был капитаном 1‑го ранга, командиром бригады крейсеров Черноморского флота. Его быстрому продвижению по службе способствовали поистине выдающиеся способности, аналитический ум и дар предвидения, огромное трудолюбие и чрезвычайно высокое чувство ответственности за порученное дело.

В годы войны Горшков принимал участие во многих десантных операциях на Черном море, а осенью 1942 года, в боях за Новороссийск, он командовал войсками 47‑й армии. В ноябре 1948 года Горшков был назначен начальником штаба, а в июне 1951 года утвержден в должности командующего Черноморским флотом. Спустя четыре года он был назначен первым заместителем Н. Г. Кузнецова, где был замечен министром обороны Г. К. Жуковым. Следующую ступень Горшков преодолел быстро – в конце 1955 года Жуков взял его с собой для ознакомительной поездки на Балтийский и Северный флот, и здесь же Горшков узнал о снятии с должности Кузнецова и о своем назначении на его место. Как оказалось, на тридцать лет!

С Грушиным они сблизились сразу. Каждый год Горшков приезжал в О КБ‑2 и интересовался новыми разработками. Ему как никому другому Грушин рассказывал о секретах своей «ракетной кухни», о процессах, происходящих при принятии решений, о мобилизующих и реальных сроках, которые требуются для их исполнения, о необходимости непрерывного приложения усилий, без которых любые перспективные работы будут иметь тенденцию к застою.

Результат их встреч нередко позволял ускорить даже, казалось бы, четко идущие работы. Так, уже через несколько недель после принятия решения об унификации ракет комплексов С‑125 и М‑1 совместные испытания М‑1 было решено перенести на эсминец «Бравый» проекта 56 вместо намечавшегося ранее большого противолодочного корабля «Комсомолец Украины» (пр. 61). В итоге летом 1960 года на «Бравом» установили пусковую установку М‑1, что позволило в полную силу приступить к отработке комплекса.

Тогда же Горшковым была всемерно поддержана идея об унификации для наземного и корабельного использования следующей серии грушинских ракет – В‑601 и В‑601П. С ним Грушин обсуждал и вопросы создания «главного зенитно‑ракетного калибра» для кораблей, на роль которых «шестисотой» при всех своих положительных качествах все же не годились.

Первая попытка развертывания подобной работы была предпринята сразу же после вступления Горшкова на пост главкома. Но рассматривавшаяся тогда система М‑3 с ракетой В‑800 так и не вышла из проектной стадии. Сопровождавшуюся всем необходимым набором постановлений и приказов работу Грушин сразу же отнес к категории «малоперспективных», из‑за чрезвычайно жестких требований, предъявленных к В‑800, неопределенности судьбы самого корабля. Проект 81 планировалось создать в виде специализированного корабля ПВО, призванного обеспечивать защиту от воздушного нападения караванов, портов и военно‑морских баз. Для решения столь масштабных задач В‑800 должна была уничтожать ракеты и реактивные бомбардировщики, летящие со скоростями до двух скоростей звука, находящиеся на дальностях до 55 км, на высотах от 2 до 25 км. При этом, исходя из условий эксплуатации ракет на корабле, длина В‑800 не должна была превышать 10 м, а наибольший поперечный размер – 2 м.

Ознакомившись с подобными требованиями, Грушин поставил перед своими подчиненными соответствующую задачу, не ожидая каких‑либо положительных результатов. По его мнению, подобные требования опережали свое время лет на 10–15. И дело было не только в возможном отсутствии у него смелости мысли – об этом можно было не беспокоиться, но в возможностях промышленности, для которой вырисовывалось нечто запредельное.

И все‑таки на бумаге удалось все. Грушин смело дал «добро» на вариант ракеты с активной ГСН, поскольку при заданной максимальной дальности полета ракеты радиокомандная система не могла обеспечить необходимой точности наведения. Для В‑800 была также принята схема с маршевым ЖРД и боковыми твердотопливными ускорителями, которые в отличие от имевшихся в те годы аналогов были расположены в передней части ракеты. Как было отмечено в эскизном проекте, подобная компоновка позволяла обеспечить требуемую аэродинамическую устойчивость ракеты на стартовом участке полета без применения каких‑либо дополнительных стабилизаторов. В свою очередь, в хвостовой части было предложено установить основную часть аппаратуры ракеты, что объяснялось облегчением ее герметизации и улучшением условий контроля в корабельных условиях.

Подобные проектные изыскания были завершены к апрелю 1957 года, с выпуском эскизного проекта. Но о дальнейшей судьбе проекта В‑800 Грушин уже не беспокоился – в стране начиналась глобальная переориентация флотских программ в пользу строительства атомных ракетных подводных лодок. Мощный надводный флот, даже защищаемый кораблями ПВО, в решениях о перспективных оборонных программах не просматривался.

Тем не менее отказываться от корабельных ЗРК средней и большой дальности в ВМФ не собирались. К концу 1950‑х годов в судостроительных организациях начали прорисовываться проекты кораблей, которые должны были вписываться в новые реалии военно‑политических доктрин, в том числе и кораблей совершенно нового для нашей страны класса, таких как противолодочный крейсер проекта 1123. Отношение к подобным кораблям у моряков было особым.

Главнокомандующий Военно‑морским флотом, адмирал флота Владимир Николаевич Чернавин вспоминал:

«Еще до войны, в конце 1930‑х годов, идея строительства авианосцев в нашей стране нашла свое отражение в последней предвоенной программе. Мы должны были построить в середине 1940‑х два авианосца. Один – для Северного флота, другой для Тихоокеанского. Но разразившаяся война помешала реализовать этот проект. После войны – разруха в судостроительной промышленности, в кораблестроении. Авианосец – самый дорогой корабль из всех, которые сегодня есть на земном шаре. И средства не позволяли нам его построить. Не было у нас опыта и возможностей, не было квалифицированных строителей, военных специалистов, которые могли бы его эксплуатировать. После войны ставилась задача быстрее восстановить существующий флот с меньшими затратами. С 1952‑53 годов начались целенаправленные научно‑исследовательские, опытно‑конструкторские работы по созданию авианесущих кораблей. Решено было идти от простого к сложному. И таким первым шагом стала разработка проектных материалов по первым авианесущим кораблям с вертолетами на борту. Это проще и дешевле…»

Конечно, по своим возможностям подобные корабли не могли сравниваться с американскими авианосцами. Основным предназначением противолодочных крейсеров была борьба с атомными подводными лодками в тысячах миль от своих берегов. Защиту же новых кораблей на океанских просторах от ударов с воздуха должен был обеспечить корабельный ЗРК средней дальности М‑11 с ракетами В‑611.

К обсуждению вопросов о создании такого комплекса руководство страны вернулось в середине 1959 года, когда стали очевидными невозможность «тиражирования» испытывавшегося в то время М‑2 и необходимость принятия значительно больших усилий для разработки его варианта, более приспособленного для флота. И 25 июля 1959 года было выпущено постановление, в соответствии с которым начались работы по созданию универсального корабельного ракетного комплекса, предназначенного для эффективной борьбы со всевозможными средствами нападения – не только с воздушными, но и с надводными типа эсминцев, торпедных катеров и катеров‑ракетоносцев. Через год, 22 июля 1960 года, необходимость расширения этой работы была подтверждена очередным постановлением.

В требованиях, предъявленных к ракете, максимально учли результат эксперимента, проведенного на «Дзержинском». Так, ставя перед ОКБ‑2 задачу по разработке В‑611, заказчики предъявили самые жесткие требования по ее габаритным размерам и массе: длина ракеты не должна была превышать 6–6,5 м, размах крыльев – 1,7 м, масса – 1,5 т.

Таким образом, характеристики В‑750, которые еще в середине 1950‑х годов считались пределом возможного, надлежало реализовать в ракете с почти вдвое меньшими размерами… Не менее жестко заказчики из ВМФ настаивали и на том, чтобы в составе ракеты использовались только твердотопливные двигатели. Единственным, что могло поработать на облегчение задачи, было время. Запас в несколько лет казался более чем реальным.

Работа над «611‑й» предполагалась нелегкой. Проектировщиков ждала очередная встреча с уже знакомыми проблемами, центральное место среди которых на этот раз принадлежало двигателю. Первые же оценки показали, что при использовании твердых топлив, производство которых было освоено промышленностью к концу 1950‑х годов, достичь требуемых характеристик ракеты при ее одноступенчатом исполнении не удастся. А двухступенчатый вариант В‑611, обеспечивая требуемую дальность, одновременно ставил неразрешимую проблему поиска средств защиты обороняемых кораблей от падающих ускорителей…

Разрубить новый узел проблем можно было лишь за счет реализации целого комплекса мер. В их числе были: выбор рационального метода радиокомандного наведения ракеты на цель, выбор аэродинамической схемы ракеты и, естественно, создание максимально эффективной двигательной установки.

Вопрос с проектированием двигателя Грушин взял под свой особый контроль. Как и обычно в подобных случаях, в его кабинет регулярно вызывались не только начальники, но и те, кто непосредственно занимался этим делом – расчетчики, конструкторы.

Наиболее рациональным для ракеты был признан двигатель, который обеспечивал как стартовый режим полета ракеты, необходимый для ее интенсивного старта с коротких направляющих и быстрого разгона, так и маршевый – для поддержания высокой средней скорости полета. Методы обеспечения подобных режимов работы тогда уже имелись: твердотопливные заряды специальной формы, установка двух зарядов из разных топлив, использование специальной, устанавливаемой в сопле двигателя конструкции, позволяющей ступенчато регулировать размеры соплового аппарата.

Как и ожидалось, значительные трудности вызвал поиск нужного для ракеты высокоэффективного топлива. Удельный импульс двигателя с этим топливом должен был составлять 220–230 с – при меньшем значении ракета просто не достигала требуемой дальности. Полученный к тому времени удельный импульс на имевшихся твердотопливных двигателях для зенитных ракет не превышал 200 с, а потому необходимый для «611‑й» скачок 20–30 с казался фантастикой. Тем более что определялся он вовсе не пожеланиями ракетчиков, а возможностями тех, кто разрабатывал новые составы топлив.

У аэродинамиков задача с «611‑й» поначалу решилась легче. Пойдя путем ее удачной корабельной предшественницы В‑600, проектировщики быстро скомпоновали ракету‑«утку», с минимальными размерами рулей и приводов. Но очередной «утке» ОКБ‑2 так и не довелось взлететь. Как говорится в подобных случаях – не успели высохнуть чернила на последней подписи в эскизном проекте (в июне 1961 года), как очертания ракеты начали резко меняться. В доработанном эскизном проекте, выпущенном в конце 1962 года, В‑611 из «утки» превратилась в ракету нормальной схемы. Причина – продувки моделей в трубах ЦАГИ и МАИ. Проведенные дополнительно расчеты показали, что характерные для новой ракеты скоростные напоры должны были вызывать реверс элеронов на задней кромке крыльев. Подобного диагноза для Грушина оказалось более чем достаточно, чтобы потребовать полной перекомпоновки ракеты.

В перепроектированной В‑611 элероны уже не требовались, а для размещения в хвостовом отсеке рулевых приводов и размещения двигателя в центре масс ракеты (чтобы выгорание топлива не сказывалось на изменении центровки ракеты в процессе полета) сопловая часть двигателя была оснащена газоводом, расположенным между задним днищем камеры сгорания и соплом.

15 декабря 1962 года, одновременно с выпуском очередного варианта эскизного проекта по В‑611, на стапеле Черноморского судостроительного завода был заложен первый противолодочный крейсер проекта 1123, будущий крейсер «Москва». По своему назначению, архитектуре, вооружению, техническим средствам и тактико‑техническим данным он в корне отличался от всех кораблей, которые когда‑либо строились для советского флота, а потому привлекал к себе самое серьезное внимание руководства страны. О том, что время для выбора варианта В‑611 подходит к концу, Горшков сообщил Грушину еще в июле 1962 года, сразу же после того, как утвердили проект крейсера.

В соответствии с проектом создававшийся для крейсера ракетный комплекс М‑11 должен был состоять из двух станций управления оружием, двух пусковых установок ракет и двух погребов с постами контроля и подготовки ракет к пуску. Ракеты должны были размещаться под пусковыми установками в погребах, в вертикальном положении в два яруса во вращающихся барабанах. При этом каждый ярус вмещал в барабане 24 ракеты, по 48 на каждую спаренную пусковую установку. Таким образом, каждый корабль, уходя в боевой поход, мог иметь на борту 96 ракет.

Первоначальным графиком работ строительство крейсера планировалось осуществить за два с половиной года. Это означало, что к середине 1965 года создаваемая в ОКБ‑2 ракета должна была летать…

Отныне вопрос для В‑611 стоял почти по‑гамлетовски – «быть или не быть», и ответ на него во многом зависел от того, насколько совершенным по конструкции окажется двигатель. Грушин решил довести до этапа летных испытаний сразу два варианта ракеты. Первый вариант должен был иметь конструкцию из стеклопластика, второй – металлическую. В соответствии с расчетами пластмассовый вариант должен был получиться более легким, более дешевым в изготовлении и более удобным в эксплуатации. Тем более что от разработчиков новых материалов, которые пользовались мощнейшей поддержкой у руководства страны, авансы следовали непрерывно. Но расчеты расчетами, авансы авансами, а жизнь очень скоро внесла в эту работу свои обычные коррективы.

За полтора года, прошедших между выпусками двух вариантов эскизных проектов, в результате весьма тесной и плодотворной работы проектировщиков и конструкторов удалось добиться многого. Специальные исследования показали, что для безопасного схода ракеты с направляющей уровень стартовой тяги двигателя мог быть понижен более чем в два раза. Казалось бы, очередной рядовой факт для процесса проектирования, но именно он позволил значительно упростить двигатель. Отныне требуемую зависимость тяги можно получить достаточно просто – за счет создания твердотопливного заряда соответствующей конфигурации. При этом время работы двигателя оказалось соизмеримо со временем полета ракеты в самую дальнюю точку зоны поражения, а значит, ракета могла обойтись без использования пассивного участка полета траектории и сопутствующих ему эффектов снижения маневренности и управляемости.

Еще одной новинкой, предложенной в ОКБ‑2, стал бортовой источник питания, который должен был обеспечивать аппаратуру ракеты переменным и постоянным током. В отличие от тех устройств, что применялись ранее, новый БИП работал на твердом топливе. Даже здесь Грушин пошел навстречу пожеланиям моряков, сдержав свое слово – ни капли жидких компонентов топлива на ракете! Но, будучи однажды утвержденным, сколько непростых решений оно вызвало к жизни, сколько лет напряженных поисков, сломанных копий и непростых объяснений с Грушиным. Не даром за этим агрегатом закрепилось обозначение для внутреннего использования «БИП твою…!».

Начинавшая получаться ракета – а в этом Грушин уже нисколько не сомневался – по его замыслу должна была стать родоначальницей целой серии унифицированных вариантов. И первой попыткой ОКБ‑2 стала оценка возможности применения В‑611 в составе рассматриваемого тогда же варианта войскового ракетного комплекса «Ястреб». Грушин получил задание на эту работу в марте 1963 года.

Спроектированная в результате тактическая баллистическая ракета В‑612 с дальностью действия до 35 км несла в себе все черты своей зенитной прародительницы. Причем основное внимание было уделено обеспечению ее мобильности благодаря использованию для ее транспортировки плавающего транспортера с колесными шасси высокой проходимости, обеспечению простоты и удобства эксплуатации, минимальной потребности в обслуживающем персонале.

Впрочем, достичь полной унификации не удалось даже на проектной стадии. В подготовленном к октябрю 1963 года аванпроекте было отмечено, что в составе В‑612 удастся сохранить ракетный двигатель, энергосистему, блок радиоуправления и радиовизирования, а также рулевой тракт. В то же время ввиду намечавшегося использования различных видов боевых частей ракеты, что будет существенно менять ее центровку и форму передней части, для достижения необходимой устойчивости ракеты потребуется установка дестабилизаторов. Кроме того, требовалось разработать боевые части, устройства их подрыва, блок управления, автопилот, антенное устройство.

Таким образом, унификация не получалась и Грушин на несколько лет потерял интерес к этой идее.

К весне 1964 года в ОКБ‑2 изготовили первый образец «611‑й» ракеты из стеклопластика. Удалось выдержать неизменными габаритные размеры ракеты, ею геометрию, места стыковки с пусковой установкой. Опытный образец металлического варианта ракеты планировалось изготовить в начале 1965 года. А к лету 1964 года для бросковых испытаний подготовили два образца ракеты, оснащенных стеклопластиковыми двигателями.

На 30 июля был намечен первый пуск. Как вспоминал его непосредственный участник Ф. О. Согомонян:

«Специально для этих испытаний в Капустином Яре была подготовлена пусковая установка от В‑750, направляющая которой была укорочена. На первый пуск ракеты прилетел заместитель Трушина Владимир Семенович Котов. Однако успешного первого пуска не получилось. Сразу же после запуска двигателя его корпус с находящимся в нем твердотопливным зарядом вместе с передней частью ракеты сошли с направляющей и упали совсем недалеко за колючей проволокой, огораживающей стартовую позицию. От удара об землю заряд разрушился на огромное количество горящих фрагментов, которые разлетелись в радиусе 100–120 метров и подожгли все, что можно было поджечь. Пожар мы довольно быстро затушили. О неприятном происшествии доложили по телефону Трушину. Тот, выслушав Котова, распорядился о подготовке к пуску второй ракеты. Через несколько дней мы ее также пустили, заранее убрав подальше от пусковой все, что могло загореться. Но наша предосторожность оказалась излишней – ракета нормально ушла с направляющей и полностью выполнила всю программу полета».

Этот успешный пуск оказался последним для пластмассовой «611‑й». Получив с полигона сообщение о конфузе при первом пуске ракеты, Грушин очутился в очередной штатной для генерального конструктора ситуации, требовавшей от него самых решительных действий. Усугублялась эта ситуация еще и тем, что информация, поступавшая от промышленности, также была неутешительной – освоение перспективных пластмасс на основе стекловолокна шло крайне медленно. Конечно, по меркам ракетчиков…

Впрочем, от жестких графиков отставали не только ракетчики, но и кораблестроители. К лету 1964 года стало ясно, что строительство «Москвы» отстает по срокам приблизительно на полтора года. Спуск корабля на воду состоялся только 14 января 1965 года, и окончание его постройки было запланировано уже на 1967 год. На следующий день после спуска «Москвы» на воду, на заводе был заложен второй противолодочный крейсер, получивший в дальнейшем имя «Ленинград».

Времени на колебания оставалось все меньше, новую ракету еще предстояло научить летать, сбивать цели. В считанные месяцы были завершены все работы по проектированию и изготовлению металлической «611‑й». Ее летные данные не изменились, тем более что за пять лет работы над ракетой не оставались в стороне от прогресса и металлурги – появились и новые высокопрочные сплавы, и технологические процессы. Ряд из них впервые нашел себе место именно на этой ракете. В конструкции двигателя применили новейшие высокопрочные стали, для обработки которых в ОКБ‑2, а впоследствии и на серийном заводе освоили процессы ротационного выдавливания (цилиндрический корпус) и штамповки взрывом (днища). Для изготовления отсеков с аппаратурой управления был использован метод литья из магниевого сплава МЛ5. Более прочный магниевый сплав ВМб5 использовали для изготовления крыльев.

К тому времени в деле освоения новейших конструкционных металлов правой рукой Грушина стал Николай Гаврилович Курбатов. Он пришел к Грушину в 1961 году, будучи уже 48‑летним специалистом, имевшим за плечами уникальный опыт работы в машиностроении. Как вспоминал Николай Гаврилович свои первые рабочие годы:

«В тридцатые годы отец устроил меня к себе на завод „Динамо“ учеником плавильщика цветных металлов. Здесь условия работы были не лучше, чем на хлорном производстве, где мне довелось работать до этого. Работали в условиях, не отвечающих простейшим требованиям техники безопасности и санитарной гигиены. Но в 1931–1932 годах на этот завод стали поступать иностранные рабочие, которые имели большой опыт в литейном производстве. И я многому у них научился, что, наверное, и предопределило мое направление Во время одной из ночных смен в мой цех пришли директор завода и нарком тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе. Нарком поинтересовался выполняемой мною работой, зарплатой и тут же дал указание директору направить меня в Институт стали. Там набирали будущих студентов и распределяли по группам подготовки к вступительным экзаменам. Так я попал в группу „Литейное производство“. Проучившись три года, вынужден был оставить учебу на дневном отделении и перейти на вечернее. В начале войны мне была поручена организация чугунно‑литейного цеха одного из эвакуированных заводов».

В середине 1950‑х годов Курбатов перешел на работу в 6‑е Главное управление Министерства оборонной промышленности, ставшее при реорганизации промышленности 2‑м Главным управлением ГКАТ, где ему поручили курировать металлургические производства на ряде предприятий, в том числе и в ОКБ‑2. На этой должности его и приметил Грушин, предложив перейти к себе, в Химки. И от этого не прогадали оба.

Вскоре по инициативе Курбатова и активно поддержавших его ведущих технологов и производственников предприятия Е. Ф. Точилина, С. И. Флягина, А. М. Круглова, Б. Н. Левочкина, В. Л. Дымовляка, В. Н. Плютовича, Б. П. Гвоздева, В. М. Воронина и других в ОКБ‑2 организовали литейное производство узлов из высокопрочных титановых сплавов, внедрили и освоили производство многочисленных новейших материалов на основе высокопрочных волокон, тканей, прессованных и композиционных материалов, изделий из пропитанной бакелитом бумаги, напыление тугоплавких окислов и металлов, организовали участок лазерной сварки.

Но все это, конечно, было впереди. Тогда же после В‑611 с экспериментами над пластмассовыми конструкциями ракет было покончено. В ноябре 1964 года провели первое испытание металлического твердотопливного двигателя для В‑611, и к весне следующего года автономные испытания металлической ракеты были завершены. Следующая серия испытаний должна была начаться в 1966 году на корабле ОС‑24, бывшем легком крейсере «Ворошилов», специально переделанном для испытаний различных типов ракет.

* * *

– Петр Дмитриевич, не могли бы вы помочь Челомею в его работе по «Тарану»? – голос Хрущева после нескольких минут делового телефонного разговора неожиданно приобрел доверительные интонации. Грушин уже несколько месяцев ждал подобного предложения, и теперь, когда в этот летний день 1964 года ему позвонил по «кремлевке» сам Хрущев, он в какой‑то мере даже испытал облегчение. Кончились недомолвки, произносимые в высоких кабинетах, переговоры за его спиной. Теперь он наверняка знал, что окончательное решение об участии его КБ в этой работе уже принято…

В начале 1960‑х годов организации, работавшие над созданием средств противоракетной обороны, начало лихорадить. Конечно, не в том смысле, что там останавливались работы, срывались сроки. В них поселился один из самых коварных для создателей любого вида техники врагов – неопределенность. Не сразу, не вдруг… И связано это было, как ни странно, с их успехами. Прогремевшие на весь мир межконтинентальная ракета, первые спутники, первые космонавты, уничтожение U‑2 и сохранявшиеся в тайне перехваты боеголовок баллистических ракет, полеты лавочкинской «Бури», старты баллистических ракет из шахт и подводных лодок – все это обращало на себя самое пристальное внимание руководства страны и являлось немалым стимулом для других КБ.

До начала 1960‑х годов тематика противоракетной обороны не пользовалась особой популярностью, и отбиваться от желающих предложить свои услуги в этих работах не приходилось. Меткая формула насчет полной глупости «стрелять снарядом по снаряду» оказалась лучшим лекарством для непричастных к этому делу оптимистов. Не испытывали особого энтузиазма и многие из тех, кого настойчиво приглашали к принятию участия в работах. Так, в 1960 году активно звали в это дело П. О. Сухого, предлагая передать ему противоракетную тематику, к которой так и не смог приступить С. А. Лавочкин. Не имевший необходимого опыта Сухой дипломатично согласился приступить к изучению вопроса, и в марте 1960 года для рассмотрения в руководстве страны подготовили проект постановления.

«… Принять предложение о развертывании работ по созданию и введению в систему А‑35 вертикально стартующей противоракеты 5В53 на твердом топливе с наклонной дальностью полета 350–400 км и средней скоростью 1750–2000 м/сек, имея в виду, что система А‑35 после введения в нее противоракеты 5В53 должна обеспечивать перехват:

– баллистических ракет с дальностью полета от 600 км до 12 000 км, летящих как по оптимальной, так и по неоптимальной траекториям – на высоте от 50 до 300–350 км;

– горизонтально летящих и планирующих целей на высотах от 35 до 60 км… Разработку противоракеты 5В53 возложить на ГКАТ, назначив головной организацией ОКБ‑51 (ген. конструктор т. Сухой)».

28 апреля 1960 года Д. Ф. Устинов поручил начальнику ЦАГИ А. И. Макаревскому начальнику ЦИАМ Г. П. Свищеву начальнику НИИ‑2 В. А. Джапаридзе, а также П. Д. Грушину и С. А. Лавочкину «рассмотреть предложение тт. Кисунько, Сухого и Кулешова о развертывании работ по расширению тактико‑технических возможностей системы А‑35 при введении в нее противоракеты с увеличенной дальностью действия и ГСН…».

Но после того как через три дня над Уралом был сбит U‑2, а еще через месяц умер Лавочкин, об «инициативе» Сухого постарались побыстрее забыть и дождаться результатов испытаний системы «А».

Тем временем попытки подключения к работе новых коллективов и коопераций продолжались. В мае 1961 года, после первых выполненных системой «А» успешных перехватов, на совещании у Устинова было принято решение о начале работ над новой «компактной» противоракетной системой, предназначенной для защиты городов и промышленных объектов от ударов одиночных баллистических ракет.

Предварительную проработку новой системы, поначалу напоминавшей очередную генерацию потерпевшего фиаско «Сатурна», поручили Расплетину и Грушину. Для руководителей, понимавших друг друга с полуслова, не составило труда организовать выполнение необходимых расчетов и прорисовок, показавших теоретическую возможность решения этой задачи их предприятиями.

29 июня 1962 года намеченные перспективы отразили в Постановлении о создании новой системы ПРО С‑225, которая должна была уничтожать головные части баллистических ракет, глобальные ракеты и гиперзвуковые крылатые ракеты. При этом средства системы предстояло выполнять компактными и перевозимыми. Предложенная С‑225 пришлась как нельзя кстати, когда место противоракетного фаворита в кремлевских кабинетах заняла система «Таран» Владимира Николаевича Челомея.

Челомей к началу 1960‑х годов успел побывать в самых различных жизненных ситуациях. Возглавив в 30‑летнем возрасте оставшийся после смерти Н. Н. Поликарпова коллектив ОКБ‑51, он не смог выполнить порученное ему задание – довести до требуемых характеристик аналоги немецких самолетов‑снарядов «Фау‑1».

В результате в феврале 1953 года ОКБ‑51 было ликвидировано. Но через два года, начав все сначала, Челомей смог добиться больших успехов в разработке крылатых ракет для флота. Однако рамки подобных разработок очень скоро стали ему тесны.

Как раз ко времени пришелся приход весной 1958 года на работу в его ОКБ‑52 сына советского «премьера» – Сергея Хрущева. Челомей сполна реализовал выпавший ему шанс. Удачливый дипломат и политик, он за несколько лет смог убедить руководство страны как в своих недюжинных способностях, так и в возможностях ОКБ‑52.

Невероятно скоро Челомей стал одним из «главных ракетчиков» страны, что сопровождалось многократным увеличением численности его КБ, присоединением переставших существовать ОКБ‑23 В. М. Мясищева, КБ и завода имени С. А. Лавочкина. Результат подобного «роста» сказался быстро – в 1960‑е годы в ОКБ‑52 создали самую массовую советскую МБРУР‑100, тяжелую ракету‑носитель «Протон», маневрирующие спутники, космическую орбитальную станцию «Алмаз»…

Испытанные Челомеем в те же годы «творческие неудачи» известны меньше. Одной из них стала попытка, предпринятая им в конце 1950‑х годов, предложить свои крылатые ракеты для использования в качестве ЗУР. Но подобная унификация была немедленно пресечена руководством ПВО. К другой попытке Челомей подготовился значительно более серьезно, предложив свое решение для столь масштабной задачи, как противоракетная оборона. Им стал проект системы защиты от ракетно‑ядерного удара со стороны США, условный шифр «Таран».

Впервые изложенные весной 1962 года основные принципы этого проекта поразили буквально все руководство страны – и Н. С. Хрущева, и Л. И. Брежнева, и Ф. Р. Козлова, и Р. Я. Малиновского – своей простотой и остроумием, заманчивостью перспектив получить сверхунифицированную систему оружия, способную и наносить удары, и их отражать. Сергей Хрущев так в дальнейшем описывал схему работы этой системы:

«Спутники должны были засекать ракеты противника, едва поднявшиеся с Земли, затем в дело вступали РЛС дальнего обнаружения, установленные на территории страны. По их командам на перехват должны были устремиться тысячи специально снаряженных УР‑100, которые встречали ядерными взрывами чужие ракеты еще в космосе. Те, которым удавалось прорваться, перехватывались низковысотными ракетами‑перехватчиками».

Системой, управлявшей низковысотными ракетами‑перехватчиками, и должна была стать С‑225.

В те дни открыто оспаривать постулаты Челомея не решился никто. Тех специалистов, которые теперь перешли в разряд скептиков и рассуждали в кулуарах об авантюрности новой затеи и элементарных просчетах, положенных в основу «Тарана», слушать не стали. Речь даже не шла о конкурсе – что лучше, а что хуже. Фактически, уличенная в глазах руководства страны в отсутствии научной смелости, А‑35 теперь представлялась и чересчур дорогой, и громоздкой, а потому ее главной ценностью вскоре стала считаться лишь возможность для ее отдельных элементов войти в состав «Тарана».

Не смогли проявить свою научную принципиальность и большинство из разработчиков системы ПРО. Неоднократно собиравшиеся для «мозговых атак» в покровском пансионате ГКЭТ, они много спорили, но, как правило, приходили к единому мнению о принципиальной возможности создания подобной системы защиты от массированного удара.

Конечно, спустя десятилетия легко называть вещи своими именами: технический прорыв – техническим прорывом, авантюру – авантюрой… Но в те годы рассудить политиков и разработчиков мог только полигон. Однако абсурдность ситуации, сложившейся с «Тараном», заключалась в том, что до испытаний на полигоне было далеко, а немалые средства и ресурсы требовались немедленно.

3 мая 1963 года было выпущено Постановление о выполнении разработки аванпроекта системы «Таран». Генеральным конструктором системы был назначен В. Н. Челомей, руководителем разработки аванпроекта – А. Л. Минц.

Невидимое миру противостояние наполнялось не только проектами, приказами и постановлениями. Большинству из участников работ по А‑35 «в высоких кабинетах» на словах было рекомендовано готовиться к работе над «Тараном» и соответственно не очень усердствовать в своей работе по А‑35.

Грушин почувствовал падение интереса к его А‑350Ж вскоре после выхода Постановления по «Тарану». Казалось бы, все уже было позади: выбор характеристик, компоновки, первые пуски. Мевиусу удалось выполнить чрезвычайно необходимую по условиям работы системы наведения, но считавшуюся невыполнимой для однокамерных ЖРД задачу обеспечения работоспособности двигателя при восьмикратном изменении тяги и при повторном включении. Несколько опытных образцов этого двигателя испытали в 1962 году. Велась подготовка к его испытаниям на стендах в уральской Нижней Салде.

Но в конце 1962 года ленинградские двигателестроительные ОКБ‑117 и ОКБ‑466 были объединены. Новую организацию возглавил Сергей Петрович Изотов, который вскоре отказался от продолжения работ по двигателю Мевиуса для А‑350Ж и, сославшись на нехватку возможностей, предложил Трушину вариант двигателя на базе ЖРД, создававшегося для «таранной» МБР УР‑100.

Но Грушин, проведя операцию, не менее рискованную, чем в военные годы, быстро организовал работу по перепроектированию ракеты, заменив на ней двигатель с поворотной камерой более традиционным, с неповоротным соплом и рулевыми камерами. По‑прежнему этот двигатель должен был запускаться в полете дважды, а между его включениями полет ракеты выполнялся с использованием тяги рулевых двигателей.

В свою очередь Кисунько предложил для «Тарана» еще одну плодотворную идею: вместо замены А‑350Ж на УР‑100 – обеспечение взаимодействия А‑35 с «Тараном», при котором А‑350Ж должна обеспечивать заданную для А‑35 зону перехвата баллистических целей, а УР‑100, наводимые по данным РЛС системы А‑35, – дальний эшелон перехвата.

Тем временем защита аванпроекта «Тарана» прошла триумфально, и уже летом 1964 года началась подготовка следующего постановления – о создании системы «Таран», в котором предполагалось записать пункт о том, что первым заместителем генерального конструктора системы «Таран» назначается Г. В. Кисунько.

Эта новость стала одной из центральных, которую обсуждали на банкете в ресторане «Пекин» по поводу избрания А. А. Расплетина действительным членом Академии наук. Через несколько дней, 30 июня 1964 года, она также могла стать главной новостью на праздновании 50‑летия В. Н. Челомея, который заблаговременно разослал приглашения своим будущим смежникам. Как вспоминал Г. В. Кисунько:

«В тот теплый июньский вторник я позвонил Трушину и предложил подъехать к нему, подписать какие‑то второстепенные бумаги по выполнению плановых заданий по А‑35. По его напряженному голосу я понял, что он над чем‑то напряженно размышляет. И непривычно быстро вызвался приехать ко мне сам. К вечеру Грушин появился в моем кабинете. Мы быстро подписали все, что требовалось. Петр Дмитриевич многозначительно посмотрел на часы и, достав полученный им красочный пригласительный билет, спросил, собираюсь ли я на юбилей Челомея? Действительно, это был тот самый случай, когда на мероприятии мы могли быть или не быть только вдвоем. Я еще раз посмотрел на свой билет, а потом взял и порвал. Вслед за мной порвал свой билет и Грушин. И вместо выслушивания здравиц в честь юбиляра и банкетных тостов мы решили пройтись с ним пешком домой. Вот так просто мы, два член‑корреспондента Академии наук, два Героя Социалистического Труда, и шли по Ленинградскому проспекту, теплым июньским вечером, о чем‑то вспоминали, рассказывали… Единственный раз за всю нашу многолетнюю совместную работу».

А в это время, как вспоминали очевидцы, после торжественной части, состоявшейся в ОКБ‑52, с вручением оригинальных подарков, чтением приказов и поздравлений, многочисленные гости направились к изысканно оформленному банкетному залу. Впереди шли Челомей, Сергей Хрущев и патриарх советских систем управляемого оружия Аксель Иванович Берг. Несмотря на многочисленность собравшихся, отсутствие на юбилее Туполева, Королева, Кисунько и Грушина не прошло незамеченным…

Вскоре Хрущев позвонил Грушину и предложил принять участие в работах по «Тарану».

В проекте постановления по «Тарану», которое летом и в начале осени 1964 года готовилось в Госкомитетах, комиссиях, кабинетах ЦК и Совета Министров, Грушин и его предприятие уже были вписаны в качестве участников разработки. И как говорили Грушину те, кто был в курсе содержания этого документа, «вписаны с другими должностями и статусом».

Каким образом принимать участие в работе, которая могла сломать судьбы тысяч талантливейших и достойнейших людей, Грушин еще не знал.

* * *

К концу 1950‑х годов очередной актуальной задачей для разработчиков средств ПВО стало создание дешевых и относительно простых и компактных самоходных и корабельных ракетных систем ПВО. Первыми за ее решение взялись англичане – в апреле 1958 года фирма «Шорт» на основе проведенных ею исследований по замене зенитных орудий на небольших кораблях приступила к созданию ракеты «Сикэт» с дозвуковой скоростью полета и дальностью действия до 5 км.

В начале 1959 года, еще до ее серийного производства, система уже была принята на вооружение кораблей Великобритании, а затем Австралии, Новой Зеландии, Швеции и ряда других стран. Параллельно с корабельным вариантом англичане разработали и наземный вариант системы с 62‑килограммовой ракетой «Тайгеркэт», размещавшейся на гусеничных или колесных бронетранспортерах, а также на прицепах.

В 1963 году английская фирма «Бритиш Эйркрафт» начала работы по созданию малогабаритного комплекса ЕТ 316, в дальнейшем получившего обозначение «Рапира», который должен был транспортироваться на прицепах.

Еще более перспективным казался путь, предложенный американцами. Все элементы разрабатываемого ими комплекса «Маулер» должны были разместиться на гусеничном транспортере‑амфибии М‑113: пусковая установка с 12 ракетами в контейнерах, аппаратура обнаружения целей и управления огнем, радиолокационные антенны системы наведения и энергоустановка. Предполагалось, что общая масса этого комплекса составит около 11 т, что считалось необходимым для обеспечения его транспортировки на самолетах и вертолетах.

Особое внимание американцы уделяли создаваемой для «Маулера» ракете: одноступенчатой, с полуактивной радиолокационной головкой самонаведения, которая при стартовой массе 50–55 кг должна была иметь дальность действия до 15 км и развивать скорость до 890 м/с.

В начале 1960‑х годов комплекс «Маулер» рекламировался в полном соответствии со стратегией, именовавшейся подкладыванием «дохлых кошек».

Подобная стратегия использовалась в первую очередь для того, чтобы поощрить советских конструкторов двигаться в ложном направлении. При этом в печати поначалу поднималась истерия по поводу «отставания» США в каком‑либо из направлений разработок. Потом в одном из технических журналов подбрасывалась идея о напряженной работе заокеанской мысли. Следом с большим шумом «выбивались» деньги на ее реализацию, причем иногда немалые. «Липа» какое‑то время держалась на плаву, сопровождаясь победными реляциями и репортажами, а по утрате надобности незаметно исчезала. Расчет этой игры делался на то, что если руководство СССР «покупалось», то за этим могло последовать либо принятие неправильных решений, либо длительная убежденность в правильности принятых ранее ошибочных решений.

Впрочем, аналогичные методы работы нередко использовались и советскими знатоками «тайн вашингтонского двора» – известны истории с умножением количества построенных самолетов за счет многократных пролетов их небольших групп на авиационных парадах, с демонстрацией на Красной площади мифических ракет… Строительство «потемкинских деревень» по‑прежнему оставалось одним из национальных «видов спорта».

8 января 1964 года Грушина вызвали на заседание Комиссии по военно‑промышленным вопросам. О причине вызова не сообщалось.

Начавший заседание руководитель Комиссии Л. В. Смирнов быстро ввел в курс дела всех приглашенных. Оказалось, что в соответствии с Постановлением руководства страны от 27 октября 1960 года НИИ‑20, КБ‑82 и ряду других предприятий было предписано начать работы по созданию войскового самоходного ЗРК малой дальности «Оса». Комплекс должен был иметь унифицированную ракету 9МЗЗ, предназначавшуюся для применения как в войсковом, так и в корабельном варианте «Оса‑М». В войсковом варианте ЗРК предназначался для противовоздушной обороны войск и их объектов в боевых порядках мотострелковой дивизии в различных формах боя, а также на марше.

В числе основных требований к «Осе» была обозначена полная автономность комплекса. Она должна была обеспечиваться размещением всех его боевых средств – от станции обнаружения до пусковой установки с ракетами, а также средств связи, навигации и топопривязки, вычислительных средств, средств контроля и источников электропитания – на одном самоходном колесном плавающем шасси.

«Оса» должна была обнаруживать цели, в том числе и появляющиеся внезапно с любого направления, и поражать их ракетами с коротких остановок на дальностях до 8‑10 км и на высотах до 5 км.

На государственные испытания «Осу» требовалось предъявить в четвертом квартале 1963 года, но этот срок сорвали, и Смирнов предложил объяснить причины невыполнения задания.

Следом о своей работе рассказал главный конструктор НИИ‑20 М. М. Косичкин. По его словам, создание радиоэлектронных средств комплекса шло успешно. Но уже на «бумажном» этапе разработки «Осы» была выявлена значительная нестыковка основных параметров ракеты и комплекса, что, в первую очередь, вылилось в увеличение его массы. Не справились с требованиями по массе и разработчики самоходного шасси «1040» – конструкторы Кутаисского автомобильного завода и специалисты Военной академии бронетанковых войск. К моменту выхода первого варианта «Осы» на испытания его масса превысила все установленные ограничения, и прежде всего связанные с транспортировкой на самолетах Ан‑12 и вертолетах Ми‑6. Но главные трудности оказались связаны с разработкой ракеты, которая выполняется в КБ‑82.

Не был преисполнен оптимизма и доклад разработчика ракеты А. В. Потопалова. Уже в самом начале работ разработчиками аппаратуры была почти вдвое превышена масса разрабатываемого для ракеты многофункционального блока с полуактивной ГСН. В результате им пришлось перейти на использование радиокомандного метода наведения. Значительно ниже оказались и характеристики двигательной установки ракеты. Почти 10‑процентный недобор энергетики потребовал увеличения массы топлива. Соответственно предстояло уменьшать массу боевой части ракеты. Тем не менее стартовая масса ракеты уже достигла 70 кг вместо заданных 60–65 кг. Чтобы выполнить требования технического задания, в КБ‑82 приступили к разработке нового двигателя.

В течение 1962‑63 годов на полигоне в Донгузе была выполнена серия бросковых пусков макетных образцов ракет, а также четыре автономных пуска ракеты с установленным полным комплектом аппаратуры. Положительные результаты были получены только в одном из них.

Если бы на этом совещании присутствовали разработчики «Маулера», они бы вздохнули с небывалым облегчением, как в случае с анекдотом о плохой и хорошей новостях. Первая на американский манер выглядела бы так: все сроки работ по «Маулеру» сорваны, а вторая – в СССР с «Осой» тоже одни неприятности…

В те месяцы разработчиков «Маулера» также неоднократно вызывали на всевозможные доклады, жестко спрашивали, требовали скорейших результатов, впрочем, не забывая при этом сообщать в журналах об очередных успехах. В конечном же счете, в июле 1965 года, после того как было выполнено 93 пуска и затрачено более 200 млн дол., от «Маулера» окончательно отказались. Но к тому времени подложенная «дохлая кошка» уже привела к результату, правда, совсем не к тому, на который могли рассчитывать за океаном.

После совещания у Смирнова решением Комиссии по военно‑промышленным вопросам руководителей разработки «Осы» строго предупредили о персональной ответственности за допущенный ими срыв сроков. Одновременно с этим была создана комиссия во главе с начальником НИИ‑2 ГКАТ В. А. Джапаридзе, которой предложили оказать необходимую помощь разработчикам. В состав этой комиссии включили Расплетина и Грушина.

Грушину не потребовалось много времени, чтобы разобраться в сути проблем, с которыми столкнулся Потопалов. Но гораздо сильнее его тогда волновал иной вопрос – как же должна была выглядеть такая ракета, чтобы удовлетворить заданным характеристикам? Информация о разработках за рубежом комплексов «Маулер», «СиКэт», «Кактус», который французы разрабатывали для ЮАР, английской «Рапиры» говорила сама за себя. Подобное направление в разработках зенитных ракет получало все более приоритетное развитие.

Соответствующее задание получил от Грушина и проектный отдел: проанализировать все имеющиеся зарубежные материалы и дать свои предложения по разработке подобной ракеты. И оказалось, что для того чтобы удовлетворить всем предъявляемым требованиям при использовании имевшихся в распоряжении материалов и технологий, 9МЗЗ должна была иметь массу не менее 100–115 кг. Эти значения и были приняты Грушиным за исходные при последующем проектировании.

В конце зимы 1964 года в бригаде проектов появилась первая компоновка новой ракеты.

– А ракетка‑то получается что надо, – так шутливо отреагировал Грушин после ее пристального рассмотрения и тут же отдал распоряжение об изготовлении ее модели и модели пусковой установки.

Вскоре модель самоходной установки с ракетами на направляющих была готова, и Грушин немедленно продемонстрировал ее Расплетину, Джапаридзе и всем остальным членам комиссии.

Все это происходило во время наиболее интенсивного проталкивания челомеевского «Тарана». Несложно понять, что интерес к грушинской инициативе был проявлен наверху не сразу. Извечная мудрость гласила, что коней на переправе не меняют. Однако добрых вестей от Потопалова по‑прежнему не поступало, скорее наоборот… И весной комиссия Джапаридзе сформировала рекомендации для выпуска очередного постановления по «Осе». Основной из них стало предложение о замене разработчика ракеты. Летом 1964 года почти параллельно с постановлением по «Тарану» оно начало «продвигаться» по кабинетам ЦК и министерств. Тем временем в ОКБ‑2 в максимальном темпе начали готовить материалы для эскизного проекта по 9МЗЗ.

Постановление подписали 8 сентября 1964 года, и в соответствии с ним КБ‑82 было освобождено от работ по 9МЗЗ, а разработку ракет передали в ОКБ‑2. Срок предъявления «Осы» на государственные испытания – 2‑й квартал 1967 года.

В ноябре 1964 года разработку «Осы» в НИИ‑20 возглавил «человек со стороны» – Валентин Шишов, ранее участвовавший в работах по «Дали», а Косичкин был назначен директором НИИ‑20.

Солидный задел, который был создан в ОКБ‑2 по 9МЗЗ в течение весны‑лета 1964 года, принес и свой результат. От момента подписания постановления до выпуска полновесного пятитомного эскизного проекта прошло всего 22 дня! Прежним рекордом грушинской фирмы для подобной работы было три‑четыре месяца.

При работе над проектом 9МЗЗ традиционно было рассмотрено несколько вариантов ракеты: две твердотопливные – одноступенчатая и двухступенчатая, а также с малогабаритным жидкостным прямоточным двигателем. Впрочем, Грушин уже изначально склонялся к варианту одноступенчатой ракеты с твердотопливным двигателем. Но этот двигатель должен был обеспечивать два режима работы: стартовый и маршевый.

Следующим этапом выбора стала аэродинамическая схема ракеты. Использование радиокомандного метода наведения требовало от ракеты способности маневрировать с поперечными перегрузками до 25 единиц. Ракета должна была обладать и высокими аэродинамическими качествами, обеспечивающими ей необходимые характеристики по устойчивости и управляемости в требуемом диапазоне скоростей, высот полета и центровок. Подавляющему большинству из этих требований удовлетворяла схема «утка». Однако, как известно, ее использование требует установки на крыльях элеронов для управления ракетой по крену. Вспомним прежние ракеты‑«утки» Грушина – К‑5 или В‑600.

– А собственно зачем ракете управляться по крену?

Именно такой «крамольный» вопрос был однажды задан Грушиным при обсуждении очередного варианта компоновки ракеты, и поначалу был воспринят многими как еще одна проверка им знаний у своих подчиненных. Но, как оказалось, этот вопрос для Грушина уже был далеко не праздным – а что если в этом действительно что‑то есть? Почему бы не отправлять ракету в полет свободно вращающейся вдоль продольной оси, а с помощью специального раскладчика команд задавать отклонения рулям ракеты, сообразуясь в каждый момент времени с ситуацией, которая складывается в воздухе. Но для этого в очередной раз требовалось избавиться от момента «косой обдувки», поскольку при отклонении рулей деформированный воздушный поток, попадая на крылья, будет порождать на них «вредные» силы, дополнительно закручивающие ракету. Но стоп!

– А кто заставляет нас эти силы передавать на ракету? Только мы сами, тем, что закрепляем на ней крылья. А зачем мы их закрепляем? Надо, наоборот, их высвободить – пусть создают подъемную силу и при этом свободно вращаются! Все, никаких моментов, никакой «косой обдувки»!

Примерно таким был ход мыслей Грушина. Решение состоялось немедленно – сделать крыльевой блок свободно вращающимся, ракетой по крену не управлять. За договоренностями с ЦАГИ и МАИ, в чьих аэродинамических трубах была срочно продута модель такой ракеты, дело не встало. Заказы «от Грушина» там всегда выполнялись «на ура».

Через несколько лет с аналогичными проблемами столкнулись и специалисты французской фирмы «Матра», разрабатывая свою авиационную ракету «Мажик». И решение, принятое ими, в точности повторяло то, которое было принято в подмосковных Химках. Подобная параллельность не должна вызывать удивления – в силу своей специфики ракетная техника почти всегда задавала одни и те же вопросы одновременно очень разным людям, не признавая при этом никаких географических границ.

9МЗЗ стала первой ракетой ОКБ‑2, в конструкции которой нашли применение новейшие высокопрочные алюминиевые сплавы и конструкционные стали. Для нее были освоены и внедрены новые технологические процессы – ротационное выдавливание, штамповка взрывом.

Конструктивно корпус 9МЗЗ состоял из пяти отсеков. Три отсека, в которых должна была разместиться аппаратура управления, для получения требуемой герметичности предполагалось сваривать между собой. Подобное решение обеспечило необходимую водонепроницаемость корпуса и независимое от остальных отсеков хранение получаемого моноблока.

Особое внимание было уделено и тому, чтобы новая ракета поступала в войска в окончательно снаряженном виде, без проведения настроечных и проверочных работ при эксплуатации. Единственное, что Грушин предполагал допустить для ракеты, – проведение ее регламентных проверок на арсеналах и базах один раз в год.

Но все это у новой ракеты было еще впереди. А пока в те летние месяцы 1964 года вписалась и попытка Грушина представить на выставке нового оружия, которую подготовили для показа руководителям страны, полюбившийся всем макет «Осы». Однако Устинов и Смирнов удержали Грушина от такого соблазна. Оказалось, что за пару лет до этого на одной из подобных выставок, осматривая макет «Осы» с ракетами Потопалова, Хрущев порекомендовал ее разработчикам увеличить количество ракет на пусковой установке до восьми. Очередной показ «Осы», но уже с четырьмя ракетами, мог вызвать вполне понятную реакцию первого секретаря, сталкиваться с которой не хотелось никому. Так что 9МЗЗ стала первой ракетой Грушина, с которой Хрущеву познакомиться не довелось – ни в виде макета, ни в боевом образце.

И главное внимание при подготовке того показа Хрущеву образцов новейшей ракетной техники досталось «двухсотке».

* * *

19 марта 1964 года был сбит первый в ходе государственных испытаний С‑200 самолет‑мишень Ту‑16М. В момент старта ракеты самолет находился на дальности 113 км и высоте около 10 км. Работа системы более чем впечатляла: после подрыва боевой части ракеты Ту‑16М загорелся и разрушился на крупные части, которые разлетелись над районом перехвата в радиусе до 2 км.

В следующем пуске, выполненном на дальность около 80 км, была уничтожена мишень МиГ‑19М, летевшая с околозвуковой скоростью на высоте 14,5 км. В июне 1964 года С‑200 уничтожила еще более сложную мишень ЭР‑35ИЦ, находившуюся на дальности 177 км и высоте более 25 км.

Эти первые результаты стали основой для доклада руководству страны, подготовленного летом 1964 года. В том году показ новейшей военной техники должен был состояться в подмосковной Кубинке, где планировалось в течение одного дня ознакомить руководителей страны со всеми видами новейших вооружений – от стрелкового до ракетного. Готовя показ «двухсотки», ее разработчики привезли в Кубинку радиолокатор наведения, пусковую установку, ракету и автоматическую заряжающую установку. К пусковой установке был проложен небольшой рельсовый путь для передвижения по нему тележки заряжающей установки с ракетой. За несколько недель тренировок процесс демонстрации заряжания пусковой установки ракетой был доведен «до звона». Оставалось уговорить Хрущева немного задержаться перед «двухсоткой» и полностью посмотреть на этот впечатляющий процесс.

Показ, состоявшийся на Кубинке 19 сентября, стал для Хрущева последним. Но в тот день, возглавляя огромную группу сопровождающих – министров, высших военных, генеральных и главных конструкторов, он выглядел как никогда восторженным. Ведь перед ним на пусковых установках, транспортерах и установщиках красовалась самая лучшая в мире боевая техника, к числу создателей которой с полным правом он мог причислять и себя!

«Двухсотка» была одним из завершающих экспонатов в маршруте Хрущева, и около нее он остановился с большим любопытством. Настоящее «железо» его всегда притягивало больше, чем макеты. Выслушав доклад о характеристиках С‑200 стоявшего рядом с радиолокатором системы полковника, Хрущев спросил:

– А почему ракета не на пусковой установке? Не успели установить?

– Никак нет. Ракета находится на автоматической заряжающей установке, и сейчас будет продемонстрирован процесс ее заряжания.

Находившиеся неподалеку от Хрущева Расплетин и Грушин понимающе переглянулись: Хрущев не отмахнулся, а с интересом смотрел на тележку с ракетой, двинувшуюся по рельсам к пусковой установке. Тренировки сделали свое дело – многотонные массы металла быстро сблизились друг с другом. Из толпы раздался чей‑то выкрик насчет того, что сейчас как!.. Но Хрущев спокойным голосом отреагировал:

– Все в порядке. Автоматическое заряжание!

Тем временем тележка с ракетой остановилась, и ракета оказалась на пусковой установке, которая подняла ее на угол старта. Хрущев сиял от восторга. Еще одна система ракетного оружия работала!

Осенью 1964 года на бетонной полосе Ходынского поля в Москве начала готовиться к параду на Красной площади очередная партия ракетных новинок. На этот раз, чтобы за океаном поломали голову над еще одним ракетным прорывом, в их число включили и противоракету А‑350Ж, работы над которой тормозились с каждым днем все сильнее.

Но в середине октября не у дел оказался самый горячий приверженец «Тарана». Снятому со всех постов Хрущеву довелось наблюдать за парадом только по телевизору. В считанные недели «Таран» был списан в архив. Генеральным конструкторам Кисунько и Грушину было предложено вместе с руководителями страны занять места в Президиуме торжественного собрания, посвященного очередной годовщине Октябрьской революции. А на следующий день они оба смотрели с трибуны для почетных гостей, как по Красной площади величаво проехали два мощных тягача с огромными контейнерами противоракет.

Следом был ускорен процесс выдвижения на Ленинскую премию участников разработки и испытаний системы «А», начатый еще в 1962 году, после показа Хрущеву фильма об этой системе. И весной 1966 года председатель секции по рассмотрению секретных работ, представленных на соискание Ленинской премии, заместитель министра обороны Н. Н. Алексеев смог наконец сообщить им приятную новость. ОКБ‑2 в списке лауреатов, удостоенных Ленинской премии за работы по системе «А», представлял Виталий Георгиевич Васетченков, занимавшийся разработкой программ управления полетом противоракеты.

Но получение заслуженных наград стало лишь кратковременным приятным эпизодом в тех сложнейших делах, которые к тому времени разворачивались при строительстве и отработке А‑35. Темпы этой работы после краха «Тарана» увеличились многократно.

Глава 18. Непререкаемый авторитет

Обычный цикл работ по созданию новой ракеты – разработка и защита эскизного проекта, разработка чертежей конструкции, подготовка к производству, изготовление отсеков и узлов ракеты и их отработка в лабораториях, сборка ракет – для 9МЗЗ занял всего полгода. Это время также ушло и на то, чтобы подготовиться к испытаниям ракеты на новом для испытателей ОКБ‑2 полигоне у реки Эмба, оборудовать там свою техническую позицию и стартовые площадки, да и попросту обжиться.

К марту 1965 года изготовили первые четыре ракеты для бросковых испытаний. Каждая из них с макетами аппаратуры со стартовым твердотопливным зарядом весила около 117 кг. На Эмбу из Донгуза, где раньше проходили испытания «Осы», для этих испытаний перевезли и бронетранспортер «1015», с которого раньше запускались ракеты, разработанные в КБ‑82.

Первый бросковый пуск «новой» 9МЗЗ состоялся 27 марта 1965 года в 18 часов 10 минут. Как и предписывалось заданием, после окончания работы стартового заряда ракета пролетела еще несколько десятков секунд и упала в 12 км от места старта. Дым, оставшийся от старта первой ракеты, еще не успел полностью рассеяться, когда испытатели начали готовить к пуску следующую ракету. Одновременно другая группа испытателей занялась осмотром макета 9МЗЗ, установленного на соседней направляющей. Как оказалось, газовая струя от первой ракеты особых «отметок» на нем не оставила.

Очередной старт 9МЗЗ состоялся уже через 50 минут. Однако закрепить первый успех не удалось. Чуть больше чем через две секунды после схода с направляющей ракета взорвалась. Как оказалось, причиной взрыва был дефект стартового заряда двигателя.

Оставшиеся две ракеты были запущены вечером 8 апреля. Их результат в точности напоминал то, что произошло на Эмбе за две недели до этого. В первом пуске ракета, разогнавшись до 500 м/с, вновь улетела по баллистической траектории на расчетные 12 км. Проверили, как ракета ведет себя в полете с застопоренными крыльями.

К четвертому пуску испытатели готовились с олимпийским спокойствием. Но ракета преподнесла очередной сюрприз. Как вспоминал проводивший это испытание Ф. О. Согомонян:

«За несколько секунд до нажатия кнопки „пуск“, как обычно, пошла протяжка. Началась запись параметров ракеты, получаемых по телеметрии. Работала телеметрия первые секунды вполне нормально, не внушая никаких опасений за регистрацию данных. Но секунд через двадцать после пуска к нам в бункер вбежал кто‑то из стартовой команды и крикнул: „Ракета взорвалась!“. Я посмотрел на осциллограф. По его экрану как ни в чем не бывало бегали зеленые огоньки, говорившие о том, что измерительная аппаратура ракеты по‑прежнему работает. Обычно после взрыва ракеты подобная деятельность тут же прерывалась. Естественно, что я попросил „шутника“ не мешать работе. Так прошло еще минут двадцать, пока в бункере не появился следующий гость с известием, что взорвавшаяся ракета лежит неподалеку от пусковой установки. Гляжу на экран осциллографа. Он по‑прежнему продолжает рисовать свои кривые и, как видно, ни о каком взрыве ракеты не догадывается…»

Только через полчаса испытателям стало окончательно ясно, какую шутку на этот раз подкинула ракета. Разрушение ее двигателя произошло в тот момент, когда ракета только сошла с направляющей и ее скорость едва достигла 10 м/с. Естественно, что при ее падении на землю ни датчики, ни телеметрическая станция не пострадали. Они были рассчитаны на работу в значительно более жестких условиях. Оттого и работали все они исправно, передавая сигналы о нормальном полете ракеты.

Но к лету 1965 года 9МЗЗ удалось избавить от ее первых «детских болезней», выполнить ряд доработок. Вскоре начались ее пуски со штатной самоходной установки «1040», первый образец которой был наконец изготовлен на Кутаисском автомобильном заводе.

* * *

В июне 1965 года Грушин вновь оказался во Франции, будучи включенным в состав официальной советской делегации, участвовавшей в работе 26‑го международного авиационного салона в Ле Бурже. Уже имея некоторый опыт заграничной жизни, когда в 1961 году он побывал на такой же выставке, Грушин готовился к этой поездке как к очень серьезной работе. В Ле Бурже можно было не только познакомиться с лучшими мировыми образцами авиационной и ракетной техники, но и принять участие в расширенном совещании и обмене мнениями с самыми авторитетными конструкторами, в решении «глобальных» вопросов в «сферах». Ведь в составе делегации, которую возглавлял министр авиапромышленности П. В. Дементьев, были А. Н. Туполев, А. И. Микоян, О. К. Антонов, М. Л. Миль, А. С. Яковлев, А. М. Люлька и многие другие.

Крупнейшее авиационное шоу работало почти две недели, шумело реактивными двигателями новейших истребителей и пассажирских самолетов, поршневыми двигателями спортивных… Летало все, что только могло подниматься в воздух, – от миниатюрных любительских аппаратов до «летающих крепостей».

Советский Союз представлял свою авиацию более чем достойно. В центре внимания посетителей были воздушный гигант Ан‑22 «Антей», магистральные лайнеры Ил‑62 и Ил‑18, гигантские вертолеты Миля, космическая ракета‑носитель «Восток» и, конечно же, главный гость выставки – первый космонавт планеты Юрий Гагарин, за получением автографа которого к советскому павильону выстраивались длинные очереди.

Начало выставки в том году было омрачено трагедией, когда, зацепив при заходе на посадку один из осветительных столбов, стоявших неподалеку от посадочной полосы, разбился американский сверхзвуковой бомбардировщик Б‑58 «Хастлер». От сильного удара этот огромный самолет развалился на три части и взорвался. Через несколько дней аналогичная судьба постигла при заходе на посадку и итальянского летчика‑пилотажника Донати. Но в этот раз внезапная потеря высоты его «Фиатом» стоила жизни не только ему, но и оказавшимся поблизости восьми посетителям выставки…

В те летние дни Грушин, умевший быстро сближаться с незнакомыми людьми, не один час провел вместе со своими давними новыми друзьями: двигателе‑строителем А. М. Люлькой, работником оборонного отдела ЦК КПСС В. И. Комаровым, познакомился и подружился с летчиком‑испытателем вертолетов В. П. Колошенко, который демонстрировал в Париже гигантский Ми‑6. Вспоминал, размышлял, рассказывал.

Зародившаяся в те дни дружба с Василием Петровичем Колошенко была неоднократно проверена: и когда тот взял в экипаж своего Ми‑8 сына Грушина для выполнения ответственного задания за рубежом; и когда потребовалась помощь в обеспечении съемок художественного фильма «Красная палатка» об одном из кумиров юности Грушина – итальянце Нобиле и его полете на Северный полюс. Тогда, в конце 1960‑х годов, Колошенко попросили обеспечить на вертолете Ми‑4 работу съемочной группы и выполнение воздушных съемок. Для легкого на подъем Колошенко задача была почти будничной, учитывая его многолетний опыт полетов в самых экстремальных условиях над Арктикой и Антарктикой. Но и перед ним на этот раз встало непредвиденное препятствие, когда уже готовившемуся вылететь на Север экипажу не удалось найти 200 л спирта, необходимого для борьбы с обледенением лопастей винта вертолета. Не получив помощи в причастных к этому делу «инстанциях», Колошенко позвонил Грушину и рассказал ему о своей проблеме. И буквально на следующий день проблема с необходимым количеством стратегически важного для съемок компонента была решена.

Впрочем, от благодарности, которую Грушину хотели выразить в титрах фильма создатели «Красной палатки», он в самых твердых выражениях отказался…

На 26‑м салоне в Ле Бурже выставлялись ракеты только европейских фирм, причем доминировали зенитные. Английские «Тандерберд», «Рапира», «Тайгеркэт», «Блоупайп», французская «Мазурка», итальянская «Индиго» – они вполне определенно демонстрировали современный уровень этого вида ракетной техники и каким‑либо откровением для внимательно и придирчиво осматривавшего их Грушина не являлись. Но его интерес привлекали не только ракеты. Впервые Грушину довелось увидеть вблизи самых серьезных противников для своих ракет: новейшие американские истребители‑бомбардировщики Ф‑4 «Фантом‑П» и Ф‑111. Перед хищно раскрашенными самолетами было разложено множество всевозможных ракет, снарядов и бомб. Оба самолета находились за ограждением, и их охраняли три сотрудника американской военной полиции.

Еще древние говорили, что нет ничего неизменнее человеческой головы. Добавим: особенно в том случае, когда что‑то необходимо использовать в качестве масштабной линейки. Запечатлев стоящего неподалеку от «Фантома» охранника, «дома» можно было воспроизвести геометрию самолета, конечно с некоторыми погрешностями. Угол стреловидности крыла позволял оценить его максимальную скорость, площадь крыла, помноженная на достигнутую к тому времени нагрузку на квадратный метр, – его взлетную массу, максимальную скорость и массу, тягу двигателя… Поэтому исключительную ценность имела любая сделанная на выставке фотография самолета, любая заметка, чиркнутая в блокноте. Ведь, кроме выставок, близко познакомиться с «Фантомом» в те годы можно было только в бою. И лишь в случае победы над ним его обломки могли дать необходимую информацию, столь важную для создания еще более совершенных зенитных ракет.

Но вернувшемуся домой Грушину, после многочисленных бесед, проведенных на выставке, эти сведения пригодились и для того, чтобы ненадолго вернуться к истокам ОКБ‑2 – к авиационным ракетам. Появившаяся на выставке информация об успешном ходе работ в США над сверхдальней авиационной ракетой «Феникс» вызвала самый живой интерес и у П. В. Дементьева, и у разработчиков новых истребителей‑перехватчиков А. Н. Туполева, и А. И. Микояна. Еще в Париже они взяли у Грушина обещание «оценить» возможность создания такой ракеты в СССР – его способность выполнить разработку ракеты любого назначения в то время уже не подвергалась никаким сомнениям. На родине к этим предложениям подключилось и руководство ВВС.

В соответствии с решением министра авиационной промышленности П. В. Дементьева и заместителя главкома ВВС, принятым 24 августа 1965 года, ОКБ‑2 поручили спроектировать две авиационные управляемые ракеты дальнего действия для использования в составе перспективных истребителей‑перехватчиков. Первая из ракет, В‑148, предназначалась для проектировавшегося в то время тяжелого истребителя‑перехватчика дальнего действия Ту‑148. Вторая, В‑155, – для микояновского Е‑155, получившего в дальнейшем обозначение МиГ‑25.

Для этой задачи Грушин немедленно предложил ряд свежих идей, подходя к ее решению системно. Так, боекомплект истребителя, состоящий из шести ракет В‑148, он предложил разместить на специальной пусковой установке, расположенной во внутреннем отсеке Ту‑148. Сама же ракета В‑148 должна была напоминать значительно уменьшенную в размерах В‑860 с полуактивной ГСН, с четырьмя треугольными крыльями малого удлинения.

Наиболее рациональным вариантом для такой ракеты Грушин признал одноступенчатый, оснащенный жидкостным ракетным двигателем, способным обеспечивать гибкое управление тягой. Для выполнения маневров на больших высотах и стабилизации ракеты на рулях в специальных гондолах предполагалось установить малогабаритные поворотные ЖРД. Расчеты показывали, что при стартовой массе ракеты 650 кг максимальная дальность пуска В‑148 может достигнуть 250 км, почти вдвое превысив рекламировавшиеся возможности «Феникса».

В свою очередь, в качестве перспективных решений при разработке меньшей по размерам В‑155 Грушин предложил использовать оптимальные траектории ее полета к цели, а также принцип создания ракеты, конструкция которой была бы максимально унифицирована с В‑148. Для нее без каких‑либо изменений предлагалось использовать передние отсеки с аппаратурой и боевой частью, хвостовой отсек с жидкостной двигательной установкой и бортовым источником питания. В целом же ракеты должны были отличаться друг от друга только размерами топливных баков, крыльев и рулей.

* * *

Мы, как в Испании когда‑то

Мы здесь должны, мы здесь нужны.

Мы неизвестные солдаты

На дальних подступах страны.

Евгений Грачев

Бой для зенитчика‑ракетчика продолжается всего‑навсего несколько минут, но подготовка к нему ведется годами. И, несмотря на всю его кратковременность, такой бой отнюдь не для слабонервных, и постоянное ожидание его выматывает значительно больше, чем тяжелый физический труд. Напряжение этого боя, как и его ожидание, оказывается настолько велико, что далеко не все способны перенести такие запредельные перегрузки. При этом уходит на второй план вопрос, небо чьей страны доводится защищать: Советского Союза, Китая, Кубы или Вьетнама?..

В туго завязавшемся к началу 1960‑х годов вьетнамском узле тесно сплелись между собой интересы сразу трех государств: СССР, Китая и США. Отношения между каждой из сторон этого треугольника в те годы были до крайности осложнены, обстановка вокруг Вьетнама, разделенного на Северную и Южную части, стала напряженной и взрывоопасной. Далеко не радужными выглядели в те годы и отношения Советского Союза с Демократической Республикой Вьетнам. Так, вьетнамцы с большим энтузиазмом критиковали «советских ревизионистов» и горячо приветствовали успешное испытание в Китае первой атомной бомбы. Поэтому в первые месяцы вьетнамской войны, начавшейся в августе 1964 года, руководство СССР, усвоившее уроки Карибского кризиса, не предпринимало никаких решительных шагов. Но со сменой советского руководства политика начала постепенно меняться. Сигнал для ее изменения поступил в феврале 1965 года, после того как президентом США был отдан приказ о начале бомбардировок ДРВ. Операция получила название «Раскаты грома», и уже в ее первый день, 13 февраля, около 50 самолетов нанесли бомбовые удары по вьетнамским промышленным центрам и населенным пунктам.

Вскоре ДРВ посетила советская делегация во главе с А. Н. Косыгиным. Как вспоминал советский посол в ДРВ И. С. Щербаков:

«Косыгин провел в Ханое несколько встреч с Хо Ши Мином, премьером Фам Ван Донгом, министром обороны Во Нгуен Зиапом. Вопрос о военной помощи был к тому времени уже проработан. Для начала договорились вооружить и обучить четыре ракетных полка СА‑75, причем часть состава готовить на месте, часть в СССР. Дело было совершенно секретным, и Косыгин очень серьезно предупреждал меня „смотреть в оба“, чтобы с этой помощью не втянуться в войну».

В составе делегации А. Н. Косыгина побывал во Вьетнаме и П. Н. Кулешов, который изучал на месте вопросы о способах доставки туда новейшего ракетного оружия, рассматривал пути его транспортировки, оценивал места для его подготовки и развертывания перед боем:

«В те дни энтузиазм среди офицеров противовоздушной обороны страны был чрезвычайно велик. Многие рвались во Вьетнам, чтобы в той или иной степени принять участие в боевых действиях. Из самых разных мест в Москву шли обращения с просьбой послать на защиту неба Вьетнама. Выбирать было из кого. Но мы ограничились советниками, о чем собственно нас просили и сами вьетнамцы».

Советники, направлявшиеся во Вьетнам, были одеты в гражданскую одежду. Однако они безошибочно узнавались по одинаковым шляпам, одинаковым пальто, одинаковым чемоданам и по строгой военной выправке. Одновременно с направлением советников, зенитные ракетные дивизионы как наиболее сложные подразделения комплектовали теми вьетнамцами, которые получали в СССР высшее образование. Как правило, они были наиболее грамотными не только в техническом отношении, но и в отношении знания русского языка. Это было крайне важно, поскольку все передававшиеся с ракетными комплексами документы написаны на русском языке и говорить советники могли только по‑русски.

Первые советники прибыли во Вьетнам уже в апреле 1965 года и тут же включились в работу, но вопреки первоначальным ожиданиям им пришлось заниматься не только подготовкой вьетнамских расчетов.

Американцы, впервые зафиксировавшие подготовку позиций для размещения нового оружия 5 апреля 1965 года, справедливо предполагали присутствие на них «русских» и, опасаясь каких‑либо международных осложнений, не бомбили их. Не было проявлено ими повышенного беспокойства и после того, как 23 июля самолет радиоэлектронной разведки РБ‑66С зафиксировал первое включение радиолокатора СА‑75. К тому времени во Вьетнаме уже было развернуто два зенитных ракетных полка СА‑75, обслуживание которых выполнялось советскими военными специалистами.

Первыми были подготовлены дивизионы под командованием капитанов Нгуен Ван Нинь и Нгует Ван Тхан. Фактически же «за их спинами стояли» Федор Ильиных и Борис Можаев. Как вспоминал И. С. Щербаков:

«Я собрал специалистов и обратился к ним с напутствием. Отношения с китайцами у нас уже сильно осложнились, и те стали нашептывать вьетнамцам, что мы поставляем им старые ракеты, которыми ничего не собьешь. И я сказал нашим ракетчикам: давайте сразу покажем, что наши ракеты не старые и что они будут действовать хорошо, если ими хорошо управлять. Или мы „простреляем“ веру вьетнамцев в СССР и нашу помощь».

Первое боевое крещение ракетчиков состоялось 24 июля, в 15 часов 53 минуты, в нескольких десятках километров от вьетнамской столицы, в провинции Ба‑Ви, около деревни Чунгха, в 8 км юго‑восточнее отметки 1287. Тремя ракетами, выпущенными расчетом под командованием Ф. Ильиных, была обстреляна группа из четырех Ф‑4С, летевших на высоте около 7000 м. Одна из ракет поразила «Фантом», который пилотировали капитаны Р. Фобэйр и Р. Кейрн, а осколки других ракет повредили еще три «Фантома». Летчики сбитого «Фантома» катапультировались и были захвачены в плен. Как вспоминал И. С. Щербаков:

«После того случая американцы несколько дней вовсе не появлялись. В тот день, когда сбили первые самолеты, по радио для летчиков прозвучала команда: „Убраться всем из воздушного пространства Северного Вьетнама!“

Спустя три дня после первого использования зенитных ракет на разведанные ранее позиции двух СА‑75 был осуществлен налет 48 истребителей‑бомбардировщиков Ф‑105, завершившийся еще более удручающим результатом – ракет там не оказалось, а прикрывавшей этот район зенитной артиллерией было уничтожено сразу шесть Ф‑105!

За первый месяц боевого применения во Вьетнаме СА‑75, по советским оценкам, было сбито 14 американских самолетов, при этом было израсходовано всего 18 зенитных ракет. В свою очередь, американцы признали, что за тот же период они потеряли от зенитных ракет только три самолета. В дополнение к упоминавшемуся ранее Ф‑4С (советские специалисты зафиксировали уничтожение в том бою сразу трех «Фантомов») ночью 11 августа был сбит один А‑4Е (а по советским данным, сразу четыре) и 24 августа – еще один Ф‑4В…

В те же дни ракеты Грушина впервые заявили о себе еще в одном конфликте. 6 сентября 1965 года ракетами СА‑75 был сбит залетевший в индийское воздушное пространство пакистанский транспортный самолет С‑130.

Популярность советских зенитных ракет в мире резко возросла. Адреса их боевой работы постепенно начали охватывать почти весь мир. Для стран, отстаивавших свою независимость, ракеты, созданные Грушиным, в те годы становились столь же необходимыми, как и автоматы Калашникова!

* * *

В конце 1965 года Грушина стали все чаще вызывать на Старую площадь, к Ивану Дмитриевичу Сербину. В течение нескольких десятилетий этот человек работал, а затем и руководил оборонным отделом ЦК, став «крестным отцом» всем генеральным и главным конструкторам, руководителям предприятий военной промышленности. В сформированной к середине 1960‑х годов структуре управления советским ВПК отдел Сербина был не только контролирующим, но и важнейшим организующим центром оборонной науки и промышленности. А сам он, помимо организационных и кадровых вопросов, в которых был асом высочайшего класса, очень неплохо разбирался в технических аспектах проблем. В то же время, будучи человеком сложного характера, он как никто другой умел чувствовать конъюнктуру момента, понимать суть проблемы и находить средства их решения. За жесткость характера Сербии был удостоен редким для руководителей того времени прозвищем – Иван Грозный.

Найти контакт с Сербиным было жизненно важным для руководителя любого ранга. Ведь именно в его кабинете после бесед, жестких разговоров и неудачных докладов расставались с партбилетами и не раз получали инфарктные рубцы те, кому оказалось не под силу справиться с «мобилизующими» сроками и найти способ оправдаться.

В начале января, встречаясь в очередной раз с Грушиным, Сербии начал дотошно выпытывать, какими ему видятся ближайшие и перспективные задачи не только его предприятия, но и всей оборонной промышленности, какие у него есть мысли по их решению, с кем и почему ему легче работается. Грушин отвечал обстоятельно, оправдывая все свои характеристики, которые лежали на столе у Сербина. А было их много – из Верховного Совета РСФСР, из министерства, из ВПК, из Химкинского горкома и даже от парткома О КБ‑2.

Беседы с Сербиным означали, что для Грушина надвигалась пора самого высокого взлета в его жизни – выдвижения в члены Центрального Комитета КПСС. Сообщив ему о подобных планах, Сербии мгновенно бросил на Грушина свой острый взгляд и убедился в том, что рекомендации Устинова, Смирнова и Дементьева были верны. Грушин нисколько не стушевался после его слов. Оставшись удовлетворенным, Сербии подчеркнул, что в дальнейшем на Грушина ляжет гораздо большая техническая ответственность, чем прежде, но и возможностей у него значительно прибавится, обещал всяческое содействие и разрешил впредь, при возникновении серьезных трудностей, обращаться за помощью к сотрудникам отдела и непосредственно к нему.

– После съезда это будет для вас даже не возможностью, сколько прямой обязанностью. Поразмышляйте на досуге и не слишком увлекайтесь у себя на юбилее, – провожая Грушина до дверей своего кабинета, говорил Сербии.

Впрочем, Сербии прекрасно знал, что Грушин был не только истинным членом партии, к которым мог себя причислить далеко не каждый. Не для карьеры, не для красивой жизни – для «великого дела» Грушин носил при себе партбилет, ничуть не сомневаясь в правильности той жизни, которая его окружала. И недостатки, которыми страдали многие, для него были просто неведомы. Вообще Грушин был удивительным гостем на банкетах или торжествах, куда его все чаще и все настойчивее приглашали; гостем, который не пил или почти не пил. Не став привычкой в молодости, стремление поддержать компанию за обильной выпивкой не настигло его и в зрелости. Нормы Грушина в таком деле были настолько малы, что это не раз приводило к комичным ситуациям на полигоне, куда Грушин по‑прежнему часто наведывался.

Однажды, прилетев в Сары‑Шаган с Г. Ф. Бондзиком, он пришел на ужин, где их уже ждали с традиционной нормой «прописки». Захваченная Бондзиком из Москвы бутылка коньяка кончилась моментально, повергнув в уныние соседей по столу. Но Грушина, казалось, это нисколько не взволновало.

– Для аппетита вполне достаточно, – добродушно отреагировал Грушин и принялся за еду.

Один из ведущих инженеров‑испытателей, поняв, что на этот раз праздник по поводу приезда генерального конструктора на полигон кончился, едва начавшись, незаметно вышел и, вернувшись через несколько минут, заговорщически шепнул на ухо соседу:

– Там, около умывальника, стоит все, что нужно.

Сосед, сделав вид, что пошел еще раз помыть руки, удалился и вернулся полностью удовлетворенный увиденным. Следом такую же операцию по одному проделали и все сидевшие за столом. Кроме, разумеется, Грушина. Он завершил ужин фразой:

– Ну вот, а вы все хотели еще выпить, смотрите, как у Бондзика глаза разгорелись после рюмки коньяка!

С тех пор в подобных ситуациях выражение «помыть руки» стало в буквальном смысле ходовым, но только для посвященных.

Грушин не собирался нарушать своих традиций и в день своего 60‑летия, хотя готовился к нему с некоторым волнением, ожидая приезда на предприятие многих из коллег‑руководителей. Но юбилей не получился.

14 января 1966 года Грушин проводил совещание. В тот день он планировал обсудить многое: информацию из Вьетнама, результаты первого пуска А‑350Ж в штатной комплектации, подготовку к первому пуску с корабля В‑611, подготовку к проведению учений на полигоне в Сары‑Шагане, где предполагалось выполнить пуски В‑860, предложение по использованию В‑750 в составе С‑25…

Резкий звонок «кремлевки», стоявшего на столе Грушина белого телефона с гербом на наборном диске, заставил всех замолчать. Петр Дмитриевич быстро подошел к столу и поднял трубку:

– Слушаю, Леонид Васильевич.

Через секунду глаза Грушина широко раскрылись, и внезапно севшим голосом он переспросил:

– Умер Королев?..

Никто не стал переспрашивать услышанную от Грушина фамилию. Даже в «закрытых» организациях к тому времени о Королеве знали лишь немногие. Знали о выполненных под его руководством великих делах, но не знали его самого. Узнали лишь после того, как он совершенно неожиданно ушел из жизни, не дожив до шестидесяти, недоделав, недовыполнив…

Сообщивший столь трагическую весть Леонид Васильевич Смирнов даже не поздравил Грушина с его юбилеем. В те дни мало кому могло прийти в голову участвовать в каком‑либо торжестве.

И главными гостями за столом в день его юбилея были для Грушина, самые близкие работники предприятия. Одним из них к тому времени стал Михаил Александрович Башилов, человек с типичной для его поколения биографией. Работа на заводе, затем – в ноябре 1941 года – повестка из военкомата, служба на Дальнем Востоке, участие в войне с Японией. И вновь завод, с которым он пережил лучшие годы своей жизни, простояв у фрезерного станка 49 лет. Свое мастерство он отшлифовал до самой высокой степени, одинаково легко работал с любыми металлами, будь то титан, магний, стали различных марок или алюминий. Терпеливо и опять же с полной самоотдачей Башилов передавал свое мастерство новичкам, для которых многое из того, что впоследствии стало обыденным, тогда было непонятным. Безусловно, высокая самоотдача фрезеровщика, рядового человека, не осталась незамеченной. Как вспоминал Михаил Александрович:

«По‑настоящему я осознал свою роль в работе предприятия, когда Петр Дмитриевич стал здороваться со мной за руку. Это придавало энергии, а когда в числе немногих Трушин пригласил меня на свое 60‑летие, это придало мне еще и самоуважения. Тогда мне часто приходилось работать, не считаясь со временем. Могли позвонить и ночью, прислать машину, а чаще всего шел пешком, чтобы выполнить срочный заказ».

* * *

Успешный смотр С‑200 руководителями страны в Кубинке, безусловно, сказался на ускорении принятия решений о начале строительства для нее первых объектов. Одновременно продолжались и государственные испытания системы. Как и ожидалось, шли они нелегко. Как вспоминал ветеран Войск ПВО Михаил Лазаревич Бородулин:

«Основные проблемы были связаны с тем, что еще продолжалась отработка ракеты и, прежде всего, ее головки самонаведения. Выявлялись и другие дефекты. Например, несколько ракет было потеряно в процессе пусков из‑за отказов бортового преобразователя тока, несмотря на принимаемые после каждой неудачи меры. В конце концов, было установлено, что отказы преобразователя были вызваны парами азотной кислоты, проникавшими в отсек ракеты, где он был установлен. После герметизации прибора отказы прекратились».

Но самой большой неожиданностью во время государственных испытаний стали внезапно проявившиеся проблемы со стартовыми ускорителями ракеты. Первоначально для них, получивших обозначение ПРД‑81, использовались заряды из хорошо проверенного баллиститного топлива, разработанного под руководством Б. П. Жукова в НИИ‑125. Несколько лет не возникало проблем и со сменившими их смесевыми топливами. Решение о переходе к их использованию Грушин принял еще в 1961 году.

В отличие от баллиститных смесевые твердые топлива допускали формирование изготовляемых из них зарядов с помощью их заливки непосредственно в корпус двигателя. При этом обеспечивалось прочное скрепление топливного заряда со стенками корпуса двигателя. В этой работе с Грушиным впервые начал работать коллектив пермского НИИ‑130, возглавляемый Леонидом Николаевичем Козловым.

Наземная отработка стартовых двигателей на смесевом топливе началась во второй половине 1962 года, и при стандартных условиях испытаний каких‑либо аномалий не происходило. До 27 января 1966 года…

Как вспоминал Р. Б. Ванников:

«На полигоне проходили зимние сборы командиров частей ЗРВ. Сборы проводил лично главком ПВО В. А. Судец. И вот после его вступительной речи о создании нового эффективного оружия, которое вскоре будет принято на вооружение, был произведен пуск ракеты В‑860. Последовала команда „Пуск“, и, как говорится, на глазах у изумленной публики, стоявшей на смотровой площадке, взорвался стартовый двигатель ракеты. От пусковой установки ничего не осталось. Я также находился на смотровой площадке и с ужасом смотрел на результат взрыва, на выброшенную из ракеты и откатившуюся в нашу сторону боевую часть, и слышал, как между собой разговаривали командиры – „нет, такого оружия нам не надо“.

Для расследования причин взрыва была срочно организована комиссия во главе с заместителем министра авиапромышленности Ф. П. Герасимовым и две подкомиссии.

Первая во главе с зам. начальника Управления 4 ГУ МО К. Лендзианом по проверке созданных в Ленинградском ЦКБ‑34 пусковых установок, на 272‑м заводе – ракеты, технологии стыковочных работ до сдачи в эксплуатацию. Вторая подкомиссия под руководством полковника И. Краснова проверяла соответствие требованиям твердотопливных зарядов ускорителя.

Эти подкомиссии должны были разрешить спор, возникший между изготовителями пусковой установки и разработчиками заряда, которые сваливали вину за взрыв на непрямолинейность направляющей пусковой установки. По их мнению, это приводило к изгибу стартовых ускорителей вместе с ракетой, в результате чего топливный заряд разрушался. В пользу их версии говорило то, что созданный ими заряд на стендовых и в летных испытаниях, в том числе и при отрицательных температурах, показал хорошие результаты.

Я работал в Ленинграде, в комиссии Лендзиана, и нам не удалось найти никаких отклонений или отступлений. Разработчики пусковой установки утверждали, что при существующей технологии, когда каждая ракета проходит через проверку на контрольной направляющей пусковой установки, в которую вносятся все текущие изменения, не может быть никаких отступлений от документации, а следовательно, и нелинейности.

В свою очередь, вторая подкомиссия оказалась на высоте. Краснов не удовлетворился результатами испытаний двигателей на крайних отрицательных температурах, а потребовал проведения испытаний при той температуре, при которой произошел взрыв. И при запуске двигателя на стенде вновь произошел взрыв.

Вскоре в Минавиапроме собралась комиссия Ф. П. Герасимова. Трушин не смог приехать к началу заседания. Ждать его не стали и подготовили к его приезду акт комиссии. Его основной вывод начинался со слов: „Аварийный пуск ракеты в в/ч…, приведший к уничтожению ракеты и пусковой установки, произошел в результате взрыва стартового двигателя“.

Этот акт был всеми подписан, и мы довольные ждали приезда Петра Дмитриевича. Как только он вошел, Федор Павлович, даже не дав ему сесть, сказал:

– Петр Дмитриевич, мы уже подготовили акт, осталась только ваша подпись.

Трушин взял акт и, прочитав первые строки выводов, положил его на стол перед Герасимовым и сказал:

– Я этот акт не подпишу, он неправильно сформулирован. Все вокруг зашумели. Как, почему? Что вы предлагаете? Трушин говорит:

– Починать акт надо так. В результате взрыва стартового двигателя, приведшего к аварийному пуску и уничтожению ракеты и пусковой установки, и т. д.

Герасимов удивился и с возмущением сказал:

– Это же одно и то же. И переделывать уже всеми подписанный акт я не буду.

Вокруг зашумели:

– Петр Дмитриевич, это же одно и то же, суть дела и в чем причина ясна. Трушин развернулся и вышел из зала. Я как районный инженер при ОКБ‑2, конечно, вышел за ним и услышал от него:

– Пойдем к Дементьеву.

В кабинете у Дементьева никого не было, и мы сразу к нему зашли. Петр Дмитриевич с возмущением рассказал ему суть инцидента. Петр Васильевич немедленно вызвал Герасимова и сказал:

– Если ты сам слабо разбираешься, как надо писать акт, то хоть слушай, что тебе говорит умный человек!

После того как мы втроем вышли из кабинета, Федор Павлович, слегка заикаясь, несколько раз назвал Петра Дмитриевича Петром Васильевичем. И, конечно, акт был немедленно переделан и вновь всеми подписан. Трушин, безусловно, понимал, что высокое начальство, которому этот акт будет, в конечном счете, представлен, вряд ли прочитает дальше нескольких первых слов. И тогда вступят в силу совершенно другие законы длительного запоминания первопричин.

В дальнейшем, чтобы не задерживать проведение Государственных испытаний, Трушин попросил меня, чтобы я с кем‑нибудь из работников 4 ГУМО поехал к Б. П. Жукову. Трушину это было не очень удобно из‑за того, что он когда‑то отказался от совместной работы с ним. А мне Жуков был хорошо знаком, еще по работе в системе наркомата боеприпасов. И я договорился с Иваном Кошевым, человеком очень энергичным, оперативным, умеющим вести переговоры. И мы поехали в Люберцы в НИИ‑125. Жуков очень хорошо нас принял, сказал, что он уже в курсе наших неприятностей и готов немедленно приступить к работе над двигателем с баллиститным топливом, с энергетикой, близкой к примененному на В‑860 смесевому. И уже в середине 1966 года новый двигатель пошел в серийное производство».

* * *

Испытания другой разработки ОКБ‑2, выглядевшей поначалу чрезвычайно перспективной, – ракеты В‑758, к середине 1966 года подходили к своему завершению.

Они начались еще в конце 1963 года, после того как на долгопрудненском заводе изготовили первые опытные образцы ракет. 27 декабря 1963 года состоялся первый пуск В‑758 по баллистической траектории. Вначале все шло идеально, до того момента пока перед отделением ускорителя не были запущены все четыре ее «прямоточки». Сразу же после этого из‑за их разнотяговости возникли большие возмущающие моменты. В результате (при застопоренных рулях) через 20 с полета одна из «прямоточек» разрушилась, следом разрушилась и ракета.

Но необходимые доработки в филиале ОКБ‑2 были сделаны быстро и в дальнейших пусках, проводившихся каждый месяц, от ракеты удалось добиться устойчивого полета на заданную дальность и заданные высоты. Уже с 11‑го пуска, который состоялся 10 октября 1964 года, начались программные и контурно‑программные пуски, во время которых ракета наводилась на условную «электронную» цель, с последующей реализацией команд от программного механизма, находившегося на станции наведения или на борту, чем моделировался реальный процесс перехвата.

Показанные ракетой характеристики впечатляли. Так, ее максимальная скорость, достигнутая при работе двигателя третьей ступени и сброшенных «прямоточках», соответствовала числу М = 4,8, или около 1400 м/с. Для середины 1960‑х годов достижение ракетой с 3‑тонной стартовой массой таких скоростей полета в атмосфере было значительным завоеванием. Максимальная высота полета превышала 30 км. Продемонстрированная ракетой на таких высотах маневренность оценивалась как вполне достаточная для осуществления наведения на цель и ее перехвата. С работающими же ракетно‑прямоточными двигателями скорость ее полета не превышала значения, соответствующего числу М = 3,9, а высота полета – 22 км. До этих скоростей и высот, а также при углах атаки до 10° «прямоточки» ракеты работали устойчиво, без каких‑либо срывных явлений и помпажа. Однако эффективность их работы при скоростях полета более трех скоростей звука заметно снижалась из‑за появления в камере дожигания сверхзвуковых течений и снижения полноты сгорания топлива.

В 1965 году параллельно с пусками твердотопливной В‑758 в ОКБ‑2 была начата разработка ее варианта с четырьмя жидкостными ПВРД, работающими на керосине. По расчетам, их более высокие энергетические характеристики – удельный импульс мог достичь 1200 с вместо 550 с у твердотопливного варианта – могли заметно уменьшить стартовую массу ракеты. Вскоре Грушин подписал задание на разработку такой двигательной установки, которое было выдано в ОКБ‑670 М. М. Бондарюка, где к тому времени успешно завершили работы над «прямоточкой» для люльевской ЗМ8. Бондарюк, уже подрастерявший приверженцев «прямоточного» направления, взялся за выполнение задания Грушина с удвоенной энергией. И к концу 1965 года в ОКБ‑2 получили капитальный пятитомный проект двигателя РД‑046. А в феврале 1966 года состоялся первый пуск В‑758 с четырьмя РД‑046. Как и ожидалось, ракета с новыми двигателями стала примерно на 200 кг легче, несколько выше стали и ее характеристики.

Но хотя оба варианта ракеты летали до 1968 года, их дальнейшая судьба была предопределена, после того как в марте 1966 года решили закрыть филиал ОКБ‑2. Главный конструктор филиала В. В. Коляскин вернулся к Трушину став его первым заместителем, большинство же работников филиала разошлись по другим предприятиям.

В конечном счете, прекращение работ по В‑758 не было связано ни с неожиданно проявившимися конструктивными просчетами, ни с какими‑либо неудачами в испытаниях. Ракета полностью соответствовала предъявлявшимся к ней требованиям – по скорости, высоте, дальности активного полета, которая могла достигать 70 км. Главной преградой в ее дальнейшей судьбе стала исчерпанность характеристик комплекса С‑75, для которого она предназначалась. Кроме того, преемственность ее конструкции по отношению к уже находившейся на вооружении В‑755 оказалась минимальной. Это была принципиально новая ракета, которая, несмотря на все принятые меры, требовала новой «наземки», перестройки и переоборудования действующего серийного производства.

* * *

Для всецело преданного работе Грушина ракетная техника позволила ему полностью реализовывать свои идеи и принципы, которые он мог бы с не меньшим успехом претворять в жизнь и в любой другой деятельности. В самолетостроении – если бы его первые самолеты оказались более удачливыми, в управлении промышленностью – если бы его востребовали происшедшие в конце 1940‑х годов перемены в минавиапроме, в высшем образовании – если бы он полностью реализовал себя в МАИ.

Трудясь в ракетной технике, позволявшей в те годы работать без оглядки на финансирование и ресурсы, он бескорыстно отдавался порученному делу. Основу грушинской команды тех лет составляли вчерашние выпускники лучших университетов и институтов страны, так же как и он бесконечно преданные работе и гордившиеся ею. Даже не имея никакой возможности делиться со своими друзьями, с семьей информацией о тех больших делах, к которым они были причастны.

8 апреля 1966 года, в последний день работы 23‑го съезда партии, Грушин был избран членом ЦК КПСС. Одновременно с подготовкой к его избранию членом ЦК партии разворачивался и процесс выдвижения Грушина в действительные члены Академии наук СССР. Выборы в активно формировавшееся в те годы при Академии заведующим 301‑й кафедры МАИ Борисом Николаевичем Петровым «Отделение механики и процессов управления» были намечены на июнь.

Характерное для 1950‑х годов стремление руководства страны к тому, чтобы наука была максимально приближена к производству, разделялось Трушиным целиком и полностью. Но в самой Академии наук до начала 1960‑х годов к подобным пожеланиям относились с большой долей скептицизма, нередко выводя из себя Хрущева, который призывал академиков «идти в цеха и на поля» и оставался чрезвычайно недовольным, когда видел, что на осуществляемые им преобразования не откликается, казалось бы, самая живая и активная часть общества – ученые. И как раз создатели самолетов и ракет, набравшие силы в реализации крупнейших проектов и ставшие для страны в считанные годы фактором политического значения, по его мысли, и должны были стать теми свежими силами, приток которых был столь необходимым для научного сообщества.

С конца 1950‑х годов они начали все активнее штурмовать академические вершины, постепенно «захватывая» отделение технических наук Академии, куда друг за другом были избраны А. Н. Туполев, А. И. Микоян, А. С. Яковлев, Г. П. Свищев, С. П. Королев, В. П. Глушко. В результате великие ученые‑практики, занимавшиеся вопросами создания самолетов, ракет и систем их управления, получили подтверждение тому, что их дело, их наука являются столь же фундаментальными, что и математика, механика, физика. Но в отличие от написанных их новыми коллегами по Академии академических трудов они могли предъявить только многотомные эскизные проекты, горы чертежей и отчетов по испытаниям и боевому применению своих «изделий». Это и был, по замыслу Хрущева, тот самый идеальный вариант связи науки и производства.

Пользуясь столь мощной поддержкой, мозг военно‑промышленного комплекса страны в течение нескольких лет стал самым могущественным отделением Академии наук. Впрочем, предпринятая в конце 1950‑х годов попытка избрать С. П. Королева ее вице‑президентом не удалась. Выборы в формально независимой от государства Академии наук оказались чрезвычайно сложным и неуправляемым процессом, даже при одобрении кандидатур в самых высоких инстанциях.

И все‑таки время работало на ракетчиков. Полет Юрия Гагарина, громкие успехи в создании новых образцов авиационной и ракетно‑космической техники сделали неотвратимыми надвигавшиеся изменения. В мае 1961 года было принято Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О мерах по улучшению координации научно‑исследовательских работ и деятельности Академии наук СССР». И вскоре на Общем собрании Академии президентом Академии наук был избран «теоретик космонавтики» М. В. Келдыш, а Отделение механики и процессов управления было признано одним из наиболее сильных и авторитетных отделений Академии.

Но процесс выборов в Академию остался неизменным и столь же мало управляемым. Выборы будущих академиков по‑прежнему проходили в виде тайного голосования на Общем собрании отделения Академии наук СССР, которому предшествовало тайное голосование в специальной экспертной комиссии, состоящей из ведущих академиков отделения. Чтобы лучше ознакомиться с кандидатами в академики на места их работы выезжали специальные делегации, которые давали свои рекомендации.

Но Грушина в Академии знали многие, и не только по его ракетным делам. Большую роль в его выдвижении сыграло и мнение М. В. Келдыша, хорошо знавшего Грушина по совместной работе над ракетами. И 1 июля, с первой попытки, с минимальным количеством «черных шаров», «когорта бессмертных» окончательно и бесповоротно приняла Грушина в свои ряды.

– Вы теперь не принадлежите себе, вы принадлежите государству и Академии, и на ваши плечи ложится тяжелый груз ответственности за то дело, которому вы служите, – слова, сказанные Келдышем на приеме по случаю очередных выборов в Академию, не были для Грушина откровением. Он по‑прежнему был всецело предан своему делу, и открывавшиеся с академическим званием новые возможности являлись для него лишь средством, позволявшим работать еще активнее и целеустремленнее.

В 1966 году информация о Грушине была впервые опубликована в справочнике Академии наук, где, впрочем, о нем было написано лишь то, что Грушин состоит в отделении технических наук Академии. Немногим больше могла порадовать любопытных и Большая советская энциклопедия, в очередном издании которой Грушин был представлен как выдающийся ученый, автор трудов по летательным аппаратам.

Секретность, уже не один десяток лет являвшаяся его образом жизни и образом мысли, продолжала сопровождать Грушина повсюду. Каждое слово, произнесенное им «за забором», приходилось многократно взвешивать, произносить с оглядкой. При этом от самого себя он не говорил ничего, только от лица своего дела.

Находясь в своем новом статусе, в сентябре 1966 года Грушин в составе очередной делегации посетил 25‑ю английскую авиационно‑космическую выставку. Она проводилась неподалеку от Лондона, на аэродроме Фарнборо, принадлежащем научно‑исследовательскому авиационному институту. В отличие от Ле Бурже на этой выставке тогда разрешалось демонстрировать только английские разработки, чем подчеркивалось лидирующее положение англичан в Европе. Впрочем, появления каких‑либо новых идей на Фарнборо‑66 не состоялось. И экспонирование уже хорошо знакомых Грушину комплексов «Рапира», «Сикэт» и «Блоупайп» лишь подчеркивало, что наступает время для смены подходов в ознакомлении с зарубежными новинками.

Вернувшись в Москву из Лондона, Грушин немедленно задался вопросом о том, каким образом на предприятии следует организовать целенаправленную работу по получению информации о новейших зарубежных достижениях. Ведь статус академика и члена ЦК КПСС сделали для него доступными любые, ранее самые невероятные издания: подписка на лучшие зарубежные научно‑технические журналы, редкие книги по ракетной тематике. Обработка же всей поступавшей на предприятие информации стала выполняться в специально созданном отделе, который возглавил Рафаил Михайлович Шмелев. С октября 1967 года этот отдел каждые 10 дней выпускал специальные тематические сборники «Техническая информация за декаду». Первые годы они представляли собой объемные по размеру журналы, которые изготавливались в трех копиях – для Грушина, Коляскина и для хранения в отделе информации.

Грушин очень быстро оценил всю важность этой работы. Четко налаженная и всемерно поддерживаемая им система обработки информации не давала сбоев несколько десятилетий, иной раз превосходя по своей оперативности многие другие источники, работавшие с аналогичной информацией. Нацеленная на отсечение излишнего информационного «шума», эта система дополняла мысли Грушина, давала ему ответы на вопросы, которые иной раз еще не были поставлены перед разработчиками ракетного оружия, чем вызывала законное восхищение. И Грушин планомерно и с большим искусством извлекал из множества достижений, направлений научных исследований рациональные зерна, чтобы, систематизировав их, использовать для создания новых ракет.

При этом Грушин охотно делился результатами такой работы – со временем копии «Декадников» стали получать в аппарате ЦК КПСС, в Минавиапроме, в ГосНИИАС, в Минобороны.

* * *

В июне 1966 года Войска ПВО страны возглавил новый Главком. Им стал Павел Федорович Батицкий, человек с чрезвычайно насыщенным прошлым и, как оказалось, не менее блестящим будущим. Батицкий был родом из Харькова, из рабочей династии литейщиков и слесарей. В 14 лет он связал свою жизнь с армией – кавалерист, офицер для особых поручений Генштаба, начальник штаба бригады, дивизии… В 1948 году перспективный 38‑летний военачальник был назначен начальником штаба Московского района ПВО, в августе 1954 года – командующим войсками Центрального округа ПВО.

Он был человеком незаурядным во многих отношениях, нетерпимым к бесхозяйственности и разгильдяйству. Иной раз судьба оценки, которую он давал воинской части, могла зависеть от попавшейся на глаза Батицкому разбитой шиферной плиты на крыше штаба, свисавших с крыши казарм ледяных сосулек или же сломанного дерева в городке. А каких эпитетов удостаивался его громовой голос, которым он умело пользовался в самых различных ситуациях!

Батицкому поручили возглавить Войска ПВО далеко не в самых благоприятных обстоятельствах, когда во многом приходилось рассчитывать на собственные авторитет и работоспособность. А в этом равных ему было немного: рабочий день Батицкого был расписан буквально по минутам. Но хватало его на все – решение вопросов технической оснащенности Войск ПВО, совершенствование систем управления, поездки на полигоны и предприятия.

ОКБ‑2 оказалось одним из первых в списке предприятий, которые посетил Батицкий. Но, как часто случается в жизни, стать друзьями при первой встрече двум незаурядным людям могут помешать элементарные недоразумения. Как вспоминал Р. Б. Ванников:

«Через несколько месяцев, после того как Батицкий стал главкомом, Трушин пригласил его посетить предприятие и подробно ознакомиться с нашими разработками, лабораториями, производством. Первоначально было запланировано, что Батицкий приедет на предприятие утром и пробудет на нем 3–4 часа. Непосредственно перед приездом главкома я зашел в кабинет к Трушину, где уже начинали развешивать плакаты со схемами разрабатываемых изделий, и сказал ему, что на всякий случай неплохо было бы подготовиться к тому, что Батицкий задержится и захочет на предприятии пообедать. Но Трушин меня сразу обрезал, сказав, что Батицкий приедет утром, и ни о каком обеде его не предупреждали. Тем более что времени у Батицкого в обрез, и он после осмотра предприятия тут же уедет.

Но, к сожалению, получилось так, как я и думал. Батицкий, а с ним начальник 4 ГУМО Г. Ф. Байдуков, председатель НТК ПВО Г. С. Легасов и несколько других генералов и офицеров немного опоздали. А будучи человеком очень любознательным и обстоятельным, к тому же только что начинавшим свою деятельность на посту главкома, Батицкий чрезвычайно увлекся докладом Трушина. Задавал ему много вопросов, и первая часть посещения сильно затянулась. Когда мы наконец вышли на улицу и направились в цеха и лаборатории, было уже обеденное время. От сопровождавших Батицкого офицеров мне было передано его пожелание перекусить. И я понял, что мы серьезно влипли! Улучив момент, я подошел к Трушину и тихо сказал ему, что Батицкий хочет перекусить. Что делать? Трушин тут же передал команду своему заместителю по хозяйству, который шел в конце нашей группы. Тот немедленно помчался выполнять указание. А Трушин повел нашу группу по самому длинному маршруту, чтобы дать время успеть подготовиться к обеду. Но все равно, когда мы пришли в столовую, столы еще не были накрыты.

Все сели, возникло легкое напряжение и всеобщее молчание. Наконец Батицкий сказал сопровождавшему его начальнику 4 ГУМО Байдукову:

– Здесь хоть что‑нибудь попить можно?

Кто – то побежал за бутылкой нарзана, но Байдуков демонстративно встал, подошел к крану умывальника, где рядом стоял стакан, сполоснул его, налил воды из‑под крана и подал Батицкому. Павел Федорович не спеша выпил, встал из‑за стола и сказал своим сопровождающим:

– Поехали, здесь нас не накормят.

И вся команда поднялась и уехала. Уже вечером того же дня мне позвонили и рассказали, что вернувшийся в главкомат Батицкий был вне себя от возмущения оказанным ему в ОКБ‑2 приемом. Вскоре „добрые“ люди не замедлили рассказать об этом Трушину, после чего он долго ходил по кабинету злой и нервничал.

Естественно, что произошедший во время посещения Батицкого казус значительно осложнил положение предприятия. Как можно было работать, когда не налажены хорошие отношения с заказчиками? Начало страдать дело.

Надо было срочно что‑то предпринимать, и мы с Коляскиным решили найти способ поправить положение. Я позвонил по „кремлевке“ заместителю главкома, замечательному, порядочному и очень умному человеку генерал‑полковнику Юрию Всеволодовичу Вотинцеву, с которым у меня были дружеские отношения. Я обрисовал ему картину, впрочем, он был полностью в курсе произошедшего, и попросил его уговорить Батицкого еще раз приехать в ОКБ‑2, что Трушин очень хотел бы его видеть у себя, поскольку в первый раз он не смог до конца показать ему предприятие и его возможности. При этом я слегка намекнул, что Трушин хочет исправить произошедшую оплошность. В свою очередь мы с Коляскиным начали уговаривать Трушина принять главкома еще раз, но, как говорится, по высшему разряду. И что, по нашим сведениям, главком сам хочет приехать, чтобы наладить хорошие отношения с Трушиным.

Через несколько дней я получил сигнал от Вотинцева, что главком готов приехать по приглашению Трушина. Мы тут же бросились к Петру Дмитриевичу и сказали, что Батицкий ждет приглашения. И зная, что отказа не будет, Трушин позвонил по „кремлевке“ Батицкому. Действительно, отказа не последовало.

Мы начали готовиться к новому приему. Я связался с адъютантом Батицкого и выяснил кулинарные пристрастия главкома. Оказалось, что его слабостью была гречневая каша в горшочке. Потом позвонили в КБ‑1, где незадолго до этого Батицкому был организован прием, и узнали, что подавалось к столу там. В общем, подготовились как следует.

В этот раз Трушин встретил Батицкого прямо на пороге главного корпуса. Главком был в хорошем расположении духа. Они ненадолго зашли в кабинет и пошли осматривать завод и лаборатории. Подходя к зданию вычислительного центра, Батицкий спросил меня, а что мне там смотреть? Я ответил, что раз Трушин приглашает, то неудобно отказывать. В тот день специально для Батицкого запустили ранее не работавший грузовой лифт.

В то время было очень модно внедрять автоматизированные системы управления. Трушин всегда был в первых рядах применения новинок, и одним из первых он начал внедрять на предприятии научную организацию труда. Па предприятии была создана видеосистема, на экране которой был нанесен аналог общего вида ракеты в разрезе, и по каналам телефонной связи можно было наблюдать за ходом летных испытаний и возникающими отказами на этой ракете. Правда, в дальнейшем многие из этих новинок оказались нежизнеспособными.

Для доклада Батицкому был подготовлен заместитель начальника вычислительного отдела В. А. Врубель. Он бодро начал свою речь с того, что упомянул, что раньше главный инженер или начальник цеха, приходя утром на свое рабочее место, не знал, что и где тормозит дело и начинал свой рабочий день с телефонных звонков в смежные цеха. Работа из‑за этого тормозилась, план не выполнялся. Теперь, применяя АСУ, руководитель сразу видит на экране состояние изготовления той или иной детали, и в этом месте Врубель гордо посмотрел на Батицкого.

Павел Федорович задумался и вдруг с легкой ехидцей спросил:

– Ну, а теперь, применяя АСУ, план выполняется? Врубель как‑то сразу скис и тихо сказал:

– Тоже не выполняется.

Батицкий широко улыбнулся, и мы пошли дальше. А потом был шикарный обед, не хуже того, который состоялся, когда к нам приезжал Хрущев. Было много хороших и добрых тостов. Батицкий даже поднял тост за районного инженера Ванникова. В целом застолье прошло очень хорошо. Правда, поставленную поближе к нему гречневую кашу в горшочке Павел Федорович почему‑то не ел. Но уехал он очень довольный, как всем увиденным, так и хорошим приемом. Работать сразу стало легче, в случае чего звонок Трушина к Батицкому позволял найти решение любой проблемы».

* * *

Оставаясь верным своим пристрастиям, Грушин умело поддерживал интерес руководства к ракете В‑611, предлагая использовать ее варианты для выполнения других задач. Так, в июле 1965 года к руководству ГРАУ от Грушина поступило предложение использовать В‑611 в составе только что сданного на вооружение ЗРК «Круг». Но в отличие от неудачно сложившегося для Грушина соперничества, состоявшегося в начале 1960‑х годов между В‑757кр и ЗМ8, на этот раз камнем преткновения стало уже развернувшееся серийное производство ЗМ8, а также то, что для старта В‑611 с «нулевых» пусковых направляющих требовалось значительно увеличить тягу ее двигателя. Для решения этой проблемы Грушин предложил установить на своей ракете боковые ускорители ЗЦ5, которые использовались для ЗМ8. О срочном выполнении этой работы на филиале ОКБ‑2 он договорился с Коляскиным, и к ноябрю 1965 года все необходимые расчеты были проделаны. К марту следующего года предполагалось выполнить первый пуск ракеты, получившей обозначение В‑611 К. Однако в ГРАУ эту работу не поддержали.

Значительно более удачной, а по сути дела основополагающей работой стал выполненный на основе В‑611 проект ракеты В‑614 для тактического ракетного комплекса «Точка». Эта работа была поручена Грушину решением ВПК в феврале 1965 года. В отличие от рассмотренного ранее «Ястреба» в основу создания этого ракетного комплекса был положен ряд перспективных решений. От «Ястреба» он отличался принципиально иной системой наведения, позволявшей выполнять ракетные удары с высокой точностью по особо важным одиночным малоразмерным целям, находящимся на дальности до 70 км.

Однако, как и при разработке «Ястреба», говорить об унификации между вариантами зенитной и тактической баллистической ракеты можно было лишь с большой натяжкой. Установка на В‑614 мощной боевой части однозначно приводила к необходимости увеличения размеров передней части ракеты и, в свою очередь, требовала установки на ней дестабилизаторов.

После защиты выпущенного в сентябре 1965 года эскизного проекта по В‑614 в ВПК приняли решение о том, что дальнейшие работы по «Точке» будут вестись в другой организации.

14 января 1966 года В‑611 впервые стартовала с корабля ОС‑24. Смонтированная на нем пусковая установка Б‑189 была разработана в КБ завода «Большевик» под руководством Теодора Доминиковича Вылкоста. С традиционной для бросковых пусков целью – определения влияния газовой струи на корабельные конструкции – эти испытания продолжались до конца января. Их результаты не были идеальными, поскольку к началу 1966 года еще не завершилась стендовая отработка двигательной установки. Случались ее прогары, потребовавшие проведения необходимых мероприятий по корректировке размеров и усилению теплозащиты.

Также потребовалось выполнить дополнительно четыре пуска, в процессе которых уточнялось влияние факела двигателя на функционирование радиолинии управления при различном расположении бортовых антенн. В результате было принято решение об установке на пилонах в хвостовой части ракеты двойных антенн канала команд и канала ответа. Теперь при любом взаимном положении ракеты и корабля факел раскаленных газов больше не мешал ракете получать необходимые команды управления.

27 февраля 1966 года начались пуски В‑611 в замкнутом контуре управления, и в одном из первых же пусков ракета сбила мишень, летевшую на дальности 26 км и высоте 10,3 км. Следующий пуск выполнили по двигавшемуся с высокой скоростью катеру‑мишени, находившемуся на дистанции 20 км.

Для обработки результатов этих испытаний специалисты ОКБ‑2 впервые использовали систему автоматической обработки данных, созданную на базе одной из первых советских ЭВМ «Минск‑14». И хотя не являлась секретом ее невысокая надежность, а также невысокая производительность (по сравнению с уже имевшимися в стране М‑220 и БЭСМ‑3), получаемые результаты впечатляли. Так, для ручной обработки результатов только одного пуска требовалось до 450 человеко‑часов. И это не было пределом – в конце 1950‑х годов американцы, ратуя за скорейший переход к использованию систем автоматизированной обработки результатов испытаний, сообщали, что обработка информации, получаемой только за одну минуту полета ракеты «Бомарк», занимала около 1000 человеко‑часов. Теперь же, при использовании ЭВМ, для этой задачи времени требовалось в десятки раз меньше: 11 часов машинного времени и 8 часов для подготовки тарировочных характеристик.

К концу 1966 года летно‑конструкторские испытания установленного на ОС‑24 опытного образца комплекса М‑11 с ракетой В‑611 были завершены. Вскоре пришедший в Севастополь ОС‑24 стал учебной партой для специалистов ракетного вооружения, которым предстояло принимать новое оружие, устанавливаемое на крейсере «Москва». В те напряженные месяцы многие системы будущего флагмана советского военно‑морского флота испытывались, сдавались и принимались на вооружение одновременно с кораблем, в том числе и М‑11 с ракетами В‑611.

По отработанной при сдаче на вооружение предыдущих корабельных систем ПВО технологии для обеспечения стрельб зенитными ракетами с земли запускались самолеты‑мишени, которые по условиям безопасности сопровождались двумя истребителями‑перехватчиками. Они должны были добить мишени в том случае, если они отклонялись от курса, а также при промахе ракеты или отмене стрельбы. Специально для обеспечения этих испытаний была выделена эскадрилья самолетов‑истребителей, базировавшихся на аэродроме вблизи Феодосии.

Но, будучи подготовленными по всем параметрам, первые стрельбы зенитными ракетами с «Москвы» не получились. Истребителям пришлось добивать в воздухе несколько мишеней. Вскоре на корабль прибыл директор судостроительного завода А. В. Ганькевич, назначивший участникам стрельб премию 1000 рублей за каждый успешный пуск. Ведь без успешного завершения испытаний ракетного комплекса не могло быть и речи о завершении государственных испытаний корабля. И дело пошло постепенно выправляться.

К середине августа, перед самым началом государственных испытаний, оставалось выполнить последнюю стрельбу. И вновь пришлось подключаться директору завода: неожиданным препятствием стал приближавшийся День авиации, перед которым во избежание аварий или катастроф были запрещены все полеты военных самолетов. Ганькевичу удалось пробиться на прием к командующему армии А. И. Покрышкину который вошел в положение судостроителей и ракетчиков и дал разрешение на выполнение истребителями полетов.

Моряки, работники и испытатели собрались перед последней стрельбой на полетной палубе и надстройке крейсера, искренне переживая за результат столь важного пуска. И когда первой же парой стартовавших с корабля «611 – х» ракет мишень была поражена, ликованию собравшихся не было предела! Государственные испытания М‑11 начались в заданный срок.

Уже в сентябре 1968 года противолодочный крейсер «Москва» впервые вышел в море, оснащенный новейшим ракетным оружием. А 22 июня 1969 года в состав военно‑морского флота вошел второй корабль такого же класса – «Ленинград».

19. «Факел» – имя для лидера

Балхаш сверкает бирюзою,

Струится небо синевой,

А над площадкою шестою

Взметнулся факел огневой.

Не первый раз я вижу это,

Но как волнуется душа,

Когда летит антиракета

Над диким брегом Балхаша.

Григорий Кисунько

К середине 1960‑х годов в тундре, пустынях и горах, как говорили сами разработчики систем противоракетной обороны – на ракетоопасных направлениях, начали возводиться антенны радиолокаторов размерами с 18‑этажный дом, способные обнаруживать боеголовки МБР, едва ли не сразу после их отделения от носителей. Для работы таких РЛС на полную мощность требовалась энергия, которую в обычной жизни потреблял город с 50‑тысячным населением!

Но А‑35 намного опережала развитие других систем вооружений не только возможностями своих РЛС и ракет. Так, в ней впервые, в едином алгоритме, реализованном в компьютерных программах, одновременно работавших в более чем 50 ЭВМ, разнесенных на сотни километров друг от друга, обеспечивалось полностью автоматизированное, централизованное боевое управление.

Несомненно, что к проблемам создания средств ПРО, оказавшимся на острие науки и техники, было приковано самое пристальное внимание руководства страны. Возводимые для А‑35 объекты, наиболее ответственные испытания ее элементов на полигоне посещали министры, руководители институтов и заводов. В июле 1966 года одна из самых представительных делегаций, в состав которой вошли Д. Ф. Устинов, В. Д. Калмыков, П. В. Дементьев, П. Ф. Батицкий, Г. Ф. Байдуков и другие разработчики, приехала на строившийся под Москвой радиолокатор «Дунай‑3». Спустя месяц «Дунай‑3» посетил министр обороны Р. Я. Малиновский.

Стоит ли говорить, что после этих посещений на объектах начинала организовываться круглосуточная работа по завершению строительства и настройке оборудования, а разработчики и монтажники брали на себя обязательства сдать А‑35 к 50‑летию Октябрьской революции.

Все интенсивнее шли и работы на полигоне, где подходили к завершению работы по строительству полигонного образца А‑35 – «Алдан», а 24 декабря 1965 года был выполнен первый пуск штатного варианта противоракеты А‑350Ж.

Новая противоракета Грушина была совершенно непохожа на предшественниц. Впрочем, на что она была похожа, не смог бы сказать ни один посторонний наблюдатель, даже оказавшись на полигоне. Все время своего существования ракета находилась в контейнере. Перед ее пуском, по команде «Минутная готовность», в бункерах запускались ленты осциллографов – шли «протяжки», а на табло, размещенном на КП, загорались светящиеся буквы «Старт» и «Отрыв». Последнее означало, что ракета уже вышла из контейнера и, оставляя за собой тонны сгоревшего топлива, с огромной скоростью исчезала в небе. Спустя доли секунды начиналось ее автосопровождение, а на экране появлялась отметка о ее местоположении.

В отличие от океанских просторов, над которыми выполняли противоракетные эксперименты американцы, размеры казахского полигона в пустыне Бет‑Пак‑Дала не безграничны. А дальность действия А‑350Ж была такой, что при задержке с подачей команды на аварийную отсечку двигателя ракета за считанные секунды могла улететь за границу полигона. Так однажды и случилось, когда из‑за ошибок в системе управления пуск одной из противоракет закончился ее полетом в сторону Караганды… Впрочем, команда на отсечку, переданная чуть раньше, чем необходимо, могла привести к падению ракеты на территорию полигона с неизрасходованными многотонными запасами токсичных компонентов топлива.

Но результаты каждого из испытаний А‑350Ж и сделанные на их основе выводы, имели тогда не только техническое, но и поистине государственное значение.

Как вспоминал В. А. Жестков:

«Безусловно, проведение уникальных по своей значимости испытаний на полигоне, кроме чисто технического аспекта, имело и другое, человеческое измерение. Мы работали на полигоне очень много, не считались с личными интересами и временем. Такая общая работа, достигаемые успехи и неудачи сплачивали нас в единый коллектив, увлеченный одной общей целью. Большое влияние на нашу работу оказывало и отношение к нам Петра Дмитриевича, часто приезжавшего на полигон. С одной стороны, он был чрезвычайно жестким и требовательным, и в то же время в его отношении к нам было что‑то отеческое. И если нам удавалось что – то ему доказать, то он всегда находил возможность нас за это похвалить.

Был такой момент, когда мы проводили испытания, связанные с изучением процессов разделения ступеней противоракеты. Для этого был подготовлен ее специальный вариант, который вместо ЖРД маршевой ступени оснащался еще одним твердотопливным двигателем от ускорителя. И вот после расцепки этот двигатель не запустился. Поскольку я отвечал за подготовку этой ракеты, прилетевший на полигон Трушин вызвал меня к себе в коттедж, и строгим голосом спросил:

– Так ты правильно собрал эту ракету‑то, ты все там сделал то, что нужно?

– Петр Дмитриевич, все по технологии, все было проверено, – ответил я.

– Так почему же у тебя не запустился двигатель? Пока ты мне этого не найдешь – ты считай, что за тобой вина большая.

Я с группой инженеров и испытателей вылетел на вертолете на место падения ракеты. Там в степи мы провели около полутора суток. И нашли! Нашли причину того, почему у нас не сработал двигатель. Привезли фрагменты ракеты в коттедж к Трушину. Петр Дмитриевич внимательно на все посмотрел и, разобравшись, заметно подобревшим голосом сказал, что мои конструкторы не доработали… Оказалось, что заглушка в сопле незапустившегося двигателя не была рассчитана на использование в высотных условиях. Она была негерметична, и воспламенителю не хватило мощности для запуска двигателя.

А 8 июня 1966 года уже штатный вариант А‑350Ж взорвался на стартовой позиции. Произошло это по времени на 0,14 секунде с момента запуска стартового двигателя, практически мгновенно. Привычный грохот ракетных двигателей, и вдруг словно все оборвалось. Тишина! Почему? Эта мысль промелькнула у каждого. А тут голос офицера, находившегося на командном пункте: „Задраить люки, надеть противогазы, наверх никому не выходить!“ И сразу начал гаснуть свет: темнее, темнее… Противогазов всем не хватило, дышать становилось все трудней. Я попросил руководителя испытаний генерала Петра Клементьевича Грицака выпустить меня наверх. Он: „Нельзя, инструкция, приказ!“ Но все‑таки уговорил. Иду по ступенькам наверх, их там было двадцать семь. На улице небесная голубизна, теплынь, птички чирикают… А пусковой установки нет, кабины управления тоже. Произошедший с ракетой взрыв был такой силы, что стартовую позицию в радиусе 50 метров полностью разнесло.

Позвонили на предприятие. Трушин молча выслушал наш доклад о произошедшем. Не называл нас мальчишками, не грозил стереть в порошок, уволить. Но неудовольствие высказал.

Немедленно была создана комиссия, и было принято решение – восстановить стартовую позицию в кратчайший срок, для продолжения испытаний. Для этого было выделено практически все необходимое для того, чтобы мы могли работать, несмотря на то что это было летом. Жара в тени доходила до 45 градусов, но тогда мы ощущали на себе заботу буквально всей страны. Нам был предоставлен самолет Ан‑2, для того чтобы доставлять на стартовую позицию все необходимое, включая даже питьевую воду. Яне говорю о том, что из южных республик бесперебойно привозили фрукты. Мы были полностью обеспечены. И через полтора месяца работ все было восстановлено. Пуски А‑350Ж возобновились.

В другой раз ракета была полностью подготовлена на технической позиции, ее предстояло отправить на заправку компонентами топлива и затем установить на стартовой позиции. Но один из операторов почему‑то решил после подключений всех пиротехнических средств проверить исходное состояние ракеты. Включил пульт контроля ракеты и переключил один из тумблеров. В результате прошла команда на раскрытие стабилизаторов. В этот момент ракета находилась в контейнере, и огромные стабилизаторы при срабатывании газогенератора, естественно, раскрылись. Находившиеся рядом специалисты, хотя это произошло почти мгновенно, начали выбегать из корпуса, не осознав, конечно, что если б это было связано с очередным взрывом, то никто бы, естественно, не убежал.

Эта неприятность случилась около одиннадцати часов утра по казахскому времени, в восемь утра по московскому. Естественно, мы сначала обследовали, что было необходимо для того, чтобы восстановить ракету. Сообщили о ЧП на предприятие. Там немедленно были приняты необходимые меры, и уже вечером мы получили все, что требовалось для замены. Мы работали всю ночь, ракета была восстановлена и в семь утра была отправлена на заправку топливом. В одиннадцать часов следующего дня, практически сутки спустя после этой аварии, ракета была заправлена, отправлена на стартовую позицию, и в тот же день был проведен отличный пуск.

Стоит рассказать и о том, как нам приходилось заниматься поисками и определять причины неисправностей по остаткам упавших ракет. Как правило, в случае аварии ракеты нам требовалось собрать максимально большое количество ее фрагментов. Или же удачно найти именно тот элемент или узел, которые могли являться причиной отказа. Иногда на такой поиск выезжало до 20 человек, и мы цепочкой, на расстоянии трех‑четырех метров друг от друга, прочесывали степь. Подобный метод хорошо помогал, когда не было снега, потому что искомая деталь могла зарыться в снег. Зачастую удача нам сопутствовала с первого же раза, когда, прочесывая степь, мы находили то, что требовалось. А если что‑то очень необходимое все‑таки не обнаруживалось, то для их дальнейших поисков оставались только те специалисты, которые хорошо разбирались в этих элементах, могли узнать их по внешнему виду. В результате иной раз нам приходилось по двое суток находиться в степи. Для организации таких поисков мы научились брать с собой все необходимое, только ночевать приходилось в машинах, потому что палаток у нас тогда не было».

В августе‑сентябре 1968 года на полигоне были выполнены первые, требовавшиеся по условиям работы системы наведения А‑35, парные пуски противоракет. А через год, 29 октября 1969 года, состоялся первый парный пуск А‑350Ж по баллистической цели, представлявшей собой боевой блок ракеты Р‑12 и отделившуюся разгонную ступень.

К лету 1970 года работы на полигоне по испытаниям А‑35 достигли апогея. Системе предстояло выдержать самый тяжелый экзамен – поражение баллистической цели штатным расчетом одного из подмосковных противоракетных комплексов.

Этот пуск должен был состояться ночью 9 июня. Еще с вечера на КП собрались все представители Госкомиссии и командования, были заслушаны последние сообщения руководителей комплексов о готовности к испытанию. Руководителем боевой стрельбы был назначен заместитель главкома ПВО Ю. В. Вотинцев. За несколько часов до начала испытания на дежурство на «Алдане» заступил очередной боевой расчет одного из подмосковных комплексов ПРО.

Как вспоминал возглавлявший стрельбу начальник штаба – первый заместитель командующего отдельной армии ПРН особого назначения, генерал‑лейтенант Николай Григорьевич Завалий:

«Эта стрельба выполнялась в режиме дежурства, то есть боевой расчет самостоятельно дежурил, и потом внезапно, в 2 часа по московскому времени, 9 июня была запущена баллистическая ракета. И боевой расчет блестяще справился со своей задачей. В расчетное время состоялся пуск двух противоракет к точке встречи, находившейся на дальности 300 км. И „Алдан“ не подвел. В ожидании получения данных телеметрии генеральный конструктор А‑35 Г. В. Кисунько даже пошутил насчет того, что система не допустила ни одного сбоя, и ему на это „совершенно противно смотреть“. И действительно, анализ телеметрии показал, что отклонение противоракет от точки встречи было в 3‑4 раза меньше допустимого. Для полигонного комплекса „Алдан“ эта стрельба стала фактически завершением его государственных испытаний. В июле 1970 года он был принят государственной комиссией. Можно не сомневаться, что этот результат стал известен и за океаном, это ведь был не просто удачный эксперимент по перехвату баллистической ракеты, а доказательство высокой степени готовности боевой системы ПРО, от чего сами американцы были весьма далеки».

В целом же испытания «Алдана» подтвердили правильность принятых еще в начале 1960‑х годов научно‑технических решений, которые обеспечили боевое функционирование этой полностью автоматизированной системы при поражении моноблочной баллистической ракеты. Но к тому времени системе А‑35 предстояло доказывать свое совершенство уже перед качественно новым противником.

Еще в 1958 году в США, по заданию отдела баллистических систем ВВС, началась разработка для МБР разделяющихся головных частей индивидуального наведения. В 1964 году было принято решение о начале производства таких головных частей. В результате, без увеличения количества ракет, число целей, по которым мог быть нанесен удар, стало лавинообразно увеличиваться. В 1967 году оно уже достигло 10 тысяч, а к 1974‑му, по соответствующим расчетам, их количество могло достигнуть 24 тысяч, к 1980‑му – 40 тысяч…

Кроме этого, каждую боеголовку МБР стали оснащать набором ложных целей, появление и лавинообразное совершенствование которых буквально ошеломили в 1960‑х годах разработчиков средств ПРО по обе стороны океана. С этого времени в качестве одного из основных инструментов оценки эффективности разрабатываемых ими систем ПРО стало то, насколько эффективно используемые в них средства могли распознавать («селектировать») боевые блоки МБР на фоне маскирующих их легких и тяжелых ложных целей, а также противодействовать работе станций постановки активных помех.

Уже первые результаты анализа реальной эффективности работы системы А‑35 и противоракет А‑350Ж в условиях применения средств преодоления ПРО показали, что для гарантированного поражения только одной боеголовки теперь требовалось несколько десятков противоракет. Бюджет ни одной страны не смог бы выдержать такой нагрузки!

* * *

Завершив в конце 1963 года испытания системы «Найк‑Зевс», США приступили к разработке новой противоракетной системы «Найк‑Х». Предполагалось, что в ее разработке будут участвовать более 3000 крупных фирм. В ее состав должны были войти шесть компонентов: противоракеты дальнего («Спартан») и ближнего («Спринт») действия, три радиолокационные станции и система управления.

Разработка противоракеты «Спартан» началась в 1965 году. Трехступенчатая 13‑тонная ракета, старт которой должен был выполняться из шахты, являлась дальнейшим развитием системы «Найк‑Зевс» и имела в два раза большую дальность перехвата – до 640 км. При этом первые 100 км дистанции она должна была преодолевать всего за 15 с. Ракету предполагалось оснащать ядерной боевой частью мощностью около 1 Мт. Намечалось эффективно использовать ее для стрельбы по «облаку объектов», состоящему из боеголовок и ложных целей.

Первый пуск противоракеты «Спартан» выполнен в 1968 году, а 28 августа 1970 года состоялась ее первая попытка перехвата боеголовки МБР «Минитмен‑1».

В отличие от действовавшей на космических высотах противоракеты «Спартан» двухступенчатая противоракета «Спринт» должна была поражать цели, входящие в атмосферу на дальностях 50–60 км и на высотах около 30 км. Разработка «Спринта» началась в 1963 году, и первое время планировалось использовать ее для дополнительного прикрытия отдельных важных объектов или районов путем образования второго рубежа обороны, повышающего эффективность действия системы ПРО.

Будучи относительно небольшой по размерам ракетой конической формы, массой около 3,5 т, «Спринт» выделялся рядом других уникальных характеристик. Так, стартовое ускорение ракеты достигало 100 единиц, а из‑за аэродинамического нагрева температура на поверхности ее корпуса превышала температуру газов в камерах ее двигателей. И по свидетельству очевидцев, «Спринт» в полете напоминал летящую с огромной скоростью ацетиленовую горелку…

Первый пуск «Спринта» состоялся 26 мая 1965 года. К августу 1970‑го, к моменту завершения конструкторских испытаний, выполнили 42 пуска ракеты, из которых к категории полностью успешных было отнесено 23. Первый пуск по баллистической цели выполнен 23 декабря 1970 года. 17 марта 1971 года двумя, запущенными с небольшим интервалом, «Спринтами» была атакована боеголовка МБР «Минитмен‑1», а 7 мая один «Спринт» выполнил перехват боеголовки, стартовавшей с подводной лодки ракеты «Поларис».

Но пока для «Спартана» и «Спринта» разворачивались процессы проектирования и отработки (как, впрочем, и для А‑35), концепции перспективных систем ПРО непрерывно развивались и уточнялись, подводя их создателей все ближе и ближе к наметившемуся стратегическому тупику…

Еще в 1967 году министр обороны США Р. Макнамара заявил, что необходимое стратегическое положение страны должно обеспечиваться не путем совершенствования средств обороны, а главным образом улучшением средств нападения. Отвечая впоследствии критикам, упрекавшим правительство в нежелании истратить в те годы несколько десятков миллиардов долларов на развертывание в США системы «Найк‑Зевс», он подчеркивал, что «не только десятки, но и сотни миллиардов долларов, если бы они потребовались для доведения дела до конца, не оказались бы препятствием, будь только правительство убеждено в реальности всего предприятия».

В то же время, изучая сделанные из космоса снимки строительства объектов А‑35 и фотографии с парадов на Красной площади, где дважды в год демонстрировались противоракеты, американцы окончательно убедились в том, что СССР находится на пути к развертыванию боевой системы ПРО. Зная о пристрастии советских руководителей сообщать о самых значительных достижениях страны к юбилейным датам, в США готовились к тому, что советская система ПРО вступит в строй к 7 ноября 1967 года.

В июне 1967 года, воспользовавшись приездом на Генеральную Ассамблею ООН советского «премьера» А. Н. Косыгина, президент США Л. Джонсон пригласил его для конфиденциальной беседы в Глассборо. Связавшийся с Москвой Косыгин получил «добро» на незапланированную ранее встречу. Она состоялась 23 июня, и среди прочих затронутых на ней тем был и вопрос развертывания в СССР системы ПРО.

Джонсон и Макнамара, оперируя расчетами и цифрами, попытались убедить Косыгина отказаться от создания системы ПРО, поскольку США смогут преодолеть ее путем развертывания большего количества межконтинентальных баллистических ракет. Но, имея за спиной очевидные успехи советских ученых и конструкторов в создании системы ПРО, Косыгин не принял этого предложения. Протоколы той встречи сохранили фразу, сказанную Косыгиным американским руководителям: «Защита моральна – наступление нет». Почти в духе римских императоров…

Спустя три месяца американским руководством был дан «зеленый свет» работам по очередной программе создания системы ПРО, обозначенной «Сентинел». По планам, она предназначалась для обороны основных административных центров и отдельных объектов на территории США, а также для уничтожения одиночных головных частей МБР. В состав «Сентинел» должно было войти до 1000 ракет «Спартан» и «Спринт».

Однако и на этот раз обнаруженная вскоре невысокая эффективность системы заставила прекратить работы. В марте 1969 года на смену «Сентинел» пришел ее модифицированный вариант – система «ограниченной» противоракетной обороны «Сейфгард». Смысл модификации заключался в значительном изменении задач, стоящих перед системой. В первую очередь «Сейфгард» предназначалась для защиты баз МБР, и это обосновывалось необходимостью исключения неожиданного нападения на стратегические силы США. В первом варианте «Сейфгард» предполагалось включить в ее состав до 700 противоракет «Спартан» и до 300 противоракет «Спринт».

Обосновывая принятие осенью 1969 года решения о начале развертывания «Сейфгард», новый президент США Р. Никсон заявил, что под Москвой уже разворачиваются стартовые установки для противоракет, а давний противник систем ПРО Р. Макнамара добавил, что «предпринимаемая США мера предосторожности необходима ввиду того, что в начале‑середине 1970‑х годов ограниченным ракетно‑ядерным потенциалом будет обладать Китай, и его руководство может принять „иррациональное“ решение о нанесении удара по США».

Впрочем, к тому времени в мировой политике уже начали появляться первые признаки «разрядки», положившей к началу 1970‑х годов конец первой фазе противоракетной гонки. Вывод о бесперспективности развертывания противоракетных систем, способных обеспечить защиту от массированного ядерного нападения, был сделан обеими сверхдержавами. В результате в мае 1972 года в Москве был подписан Договор, дополненный через два года Протоколом, которыми установили количественные и качественные ограничения в отношении допустимых систем ПРО.

В соответствии с этим Договором было разрешено развернуть вокруг Москвы систему А‑35, а США предпочли развернуть свой «Сейфгард» около базы МБР в Гранд Форкс. Однако «Сейфгард», вступивший в строй в 1974 году, служил недолго – через несколько месяцев после начала работы его законсервировали.

Конечно же, подписанные соглашения не приостановили работу в области создания средств противоракетной обороны, направленных на совершенствование технологий и фундаментальные исследования. Не приостановили они и напряженную, бескомпромиссную войну мозгов, занимавшихся неустанным поиском и преподнесением «сюрпризов» друг другу. Еще более неожиданных, чем те, которые появлялись во время войны во Вьетнаме…

* * *

В течение всей войны во Вьетнаме о каждом сбитом над страной американском самолете сообщалось в местных газетах, по радио или в листовках. Так, 29 апреля 1966 года было сообщено, что сбит 1000‑й самолет, 14 октября 1966 года – 1500‑й, 4 декабря 1966 года – 1600‑й…

Каждая такая победа ценилась вьетнамцами по самому высшему разряду и отмечалась соответствующим образом.

Еще в августе 1965 года, вскоре после первых успешных пусков по американским самолетам зенитных ракет, на позицию одного из дивизионов СА‑75 приехал вьетнамский руководитель Хо Ши Мин. Одетый в простую крестьянскую одежду и сандалии, он крепко жал руки советским советникам и говорил:

– Вы сбили тремя ракетами четыре самолета. Я бы пожелал вьетнамским зенитчикам четырьмя снарядами сбивать хотя бы один самолет!

Одной из самых известных тогда во Вьетнаме историй стал рассказ о том, как один крестьянин устроил засаду на американский бомбардировщик, который несколько раз прилетал бомбить дорогу. Он улегся под старым грузовиком с винтовкой и, после того как бомбардировщик вновь начал бомбить дорогу, на которой находился грузовик, открыл прицельный огонь. В результате одна из пуль попала в летчика. Самолет рухнул, а крестьянин стал «народным героем», преподавателем на курсах «народной войны», где он передавал свой ценный опыт.

Впрочем, тонкости этой политики приводили к использованию в этой войне и таких средств, которые вообще не предусматривались ни в каких штабах или конструкторских бюро.

Так, на некоторых излюбленных американцами маршрутах низковысотных полетов вьетнамцы копали рвы и наполняли их взрывчаткой с обрезками арматуры. При подлете самолета эта «адская смесь» подрывалась, и пролетавший через неожиданно вздымавшуюся из земли стену из огня и железных осколков самолет получал значительные повреждения. В таких случаях летчик даже не успевал катапультироваться.

С этим, да и не только с этим, нововведением вьетнамской войны в октябре 1966 года познакомился прилетевший во Вьетнам главком Войск ПВО П. Ф. Батицкий. Ему вьетнамцы рассказали как об успехах, так и о проблемах, связанных с «Тен Лыа Лиенсо» – советскими ракетами.

Конечно, эти ракеты вьетнамцам нравились. Уровень эффективности их действия и простота конструкции, доступная пониманию даже для неискушенных в технических познаниях людей, находились на практически идеально найденном оптимуме, соответствовавшем условиям того времени. Так, докладывая Батицкому о том, что в течение 1966 года американцам удалось ракетами и бомбами повредить 61 зенитную ракету, вьетнамцы с гордостью заявляли, что силами советских и вьетнамских специалистов удалось восстановить почти половину из них.

Вскоре после отъезда Батицкого в СССР во Вьетнам для выполнения работ по восстановлению и модернизации ракетного вооружения стали регулярно приезжать работники промышленности, сотрудники НИИ и КБ. В том же году на полигоне в Капустином Яре были развернуты испытания по проверке решений, принимаемых в процессе совершенствования С‑75.

С 1967 года во Вьетнаме начала непрерывно работать научно‑исследовательская группа, которая анализировала результаты боевого использования СА‑75 и конкретные условия проведения стрельб, выполняла эксперименты по повышению помехоустойчивости комплекса, выбору варианта новой боевой части ракеты.

К апрелю 1967 года в ОКБ‑2 была выполнена работа по оценке возможности поражения с помощью ракет С‑75 воздушных целей, находящихся на высотах 100–300 м, к ноябрю – получены первые результаты экспериментальных стрельб ракетой В‑755 на минимальную дальность.

Большинство из предпринимаемых нововведений буквально «с колес» уходили во Вьетнам. В результате для находящихся там комплексов удалось:

1) уменьшить до 5 км ближнюю границу зоны поражения и снизить до 300 м нижнюю;

2) обеспечить функционирование комплекса СА‑75 в условиях интенсивных радиопомех;

3) сократить время выхода на режим готовности до 30 с;

4) освоить стрельбу в режиме «пассивного приема», то есть сопровождения цели по сигналу помехи от нее;

5) ввести метод «ложного пуска» путем включения передатчика радиокоманд управления ракетой без выполнения пуска ракеты, что вводило американских летчиков в заблуждение, заставляя выполнять маневры уклонения.

Наибольшую пользу «ложный пуск» приносил в момент непосредственной атаки объекта: пилотам сразу же становилось не до наземной цели!

Еще одна работа, выполненная на полигоне, была связана с повышением эффективности боевого снаряжения ракеты. Как показал опыт первых ракетных обстрелов самолетов, совершавших энергичные противоракетные маневры, при встрече ракеты с целью поток осколков не накрывал наиболее уязвимые агрегаты. Простейшие расчеты показывали, что требовалось увеличить угол разлета осколков, сохранив при этом необходимую плотность их потока. Для этого надо было уменьшить размеры и массу осколков, и на полигоне специальными метательными снарядами, с осколками разных масс, были многократно обстреляны остатки сбитых самолетов, благодаря чему были выбраны оптимальные параметры осколков. Разработанную с помощью этих исследований новую боевую часть ракеты, с более широким углом разлета осколков, срочно изготовили, и все готовившиеся для отправки во Вьетнам ракеты переснарядили.

Одновременно с выполнением доработок ракет в ОКБ‑2 была проведена и исследовательская работа по изучению возможности создания системы неуправляемого ракетного оружия для борьбы с низколетящими самолетами. Об использовании во Вьетнаме заградительных взрывов, устраиваемых в ущельях и долинах рек, Грушин узнал еще летом 1966 года и тогда же предложил свой вариант, более практичный и менее рискованный для самих «зенитчиков».

Эта система борьбы с низколетящими самолетами, получившая название «Трос», должна была состоять из располагаемых на местности блоков неуправляемых авиационных ракет С‑5М. По сигналу 4‑килограммовые ракеты вертикально выстреливаются и поднимают на высоту нескольких сотен метров прикрепленный к ним трос. Предполагалось, что создаваемое подобным образом кратковременное заграждение могло оказаться весьма эффективным. Аналоги подобной разработки предлагались немецкими конструкторами еще в середине 1940‑х годов, но тогда борьба с самолетами, совершающими полет на малой высоте, маскируясь рельефом местности, еще не была столь актуальной.

Но, несмотря на относительную простоту предложенного варианта, работы по системе «Трос» растянулись более чем на год. Первая серия испытаний произведена в Сары‑Шагане в октябре 1966‑го, и до конца следующего года состоялось 15 пусков С‑5М с прикрепленными к ним тросами. Результат оказался не слишком обнадеживающим: как правило, трос обрывался при старте ракеты и справиться с этим не удавалось никакими мерами…

Свои меры для нейтрализации советских зенитных ракет искали и американцы. Понеся от их ударов первые серьезные потери, американцы в феврале 1966 года прекратили воздушную войну над Северным Вьетнамом и занялись оснащением своих самолетов новейшими средствами радиоэлектронной борьбы и освоением новой тактики.

В марте 1966 года на американских самолетах появились первые ракеты «Шрайк», предназначенные для атак радиолокаторов СА‑75. Но вьетнамцы и советские советники смогли быстро адаптироваться к новой угрозе. Увидев на экране РЛС раздвоение цели, характерное для процесса запуска «Шрайка», они ненадолго выключали передатчик радиолокатора или разворачивали антенну в сторону. После этого «Шрайк» терял ориентир и уходил мимо цели.

Другим нововведением американцев стала более тщательная подготовка к выполнению боевых заданий. Перед каждым вылетом они проводили разведку, детально оценивая возможности каждого из развернутых ЗРК с учетом рельефа местности, и, пользуясь недоступными для ракет зонами, прокладывали маршруты полетов. Причем разведка велась с такой тщательностью, что любое перемещение ракетчиков в течение нескольких дней становилось известно американцам.

Все американские самолеты были оснащены аппаратурой предупреждения об облучении радиолокатором наведения СА‑75, по информации которой летчики отрабатывали противоракетные маневры.

В свою очередь, вьетнамцы противопоставили разведке маскировку. Да такую, что она просто потрясала своей необычностью! В той войне вьетнамцами умело маскировалось все. Дороги, по которым ночью передвигались ракетные дивизионы, утром снова становились джунглями. Устанавливавшиеся ими кабины управления СА‑75 без провожатого было вообще невозможно найти. И помогали в этом не только вьетнамские солдаты, но и все местное население.

Однажды один из ракетных дивизионов должен был подготовиться для стрельбы на острове, находившемся посреди озера. Как оказалось, приехавшему на берег озера дивизиону предстояло преодолеть почти сотню метров водной преграды. Но за ночь собранные по тревоге вьетнамцы успели наносить корзинами землю для дороги, по которой ракеты и кабины были перевезены на остров и замаскированы. В другой раз пусковые установки поставили среди густой пальмовой рощи, откуда стрельба была невозможна ни при каких обстоятельствах. Но когда до пуска ракет оставались считанные секунды, в секторе, куда были развернуты направляющие пусковых установок, пальмы быстро пригнули веревками к земле, и ракеты ушли к цели по коридору из опущенных стволов. Советским специалистам не раз доводилось увидеть и такой прием, когда ракета стартовала с пусковой установки буквально заваленная горой веток!

В начале осени 1967 года СА‑75 впервые появились на границе с Южным Вьетнамом, у 17‑й параллели, принявшей тогда на себя десятки тысяч тонн бомб и снарядов. Их немалая часть была сброшена с гигантских бомбардировщиков Б‑52, которые летали выше, чем их могли достать зенитные пушки, и чувствовали себя в полной безопасности. Но 17 сентября 1967 года именно здесь, над особым районом Виньлинь, в 17 часов 3 минуты и 17 часов 34 минуты два первых Б‑52 закончили свою воздушную «прогулку» после пусков ракет СА‑75. Наученные горьким опытом предыдущих потерь и реакцией на них за океаном, американцы предпочли не заметить этого события и в дальнейшем никогда о нем не упоминали, «списав» столь дорогую потерю на второстепенные причины. В свою очередь, вьетнамцы по традиции сообщили номера сбитых самолетов и фамилии членов экипажа.

Из сообщений вьетнамских газет:

«18 октября 1967 года над Вьетнамом сбит 2401‑й американский самолет, 6 ноября 1967 года – 2500‑й, 26 ноября 1967 года – 2600‑й».

Но к концу этого года в противоборстве самолетов и ракет началась очередная стадия, когда американцы стали применять новый вид радиоэлектронных помех. При их воздействии на станцию наведения ракет вместо сигнала ответчика ракеты поступала мощная помеха. В результате ракета, стартовавшая к цели, не наводилась на нее, а летела на автопилоте до срабатывания системы ее самоликвидации. Подобное нововведение стало одним из результатов ознакомления американцев и израильтян с СА‑75, брошенными египтянами летом 1967 года на Синайском полуострове. Как вспоминал заместитель командира технического дивизиона по инженерно‑ракетной службе Московского округа ПВО Анатолий Моисеев, приехавший во Вьетнам осенью 1967 года:

«В конце 1967 года американцы предприняли попытку использовать помехи по каналу визирования ракет. По этому каналу ракета сообщала свои координоты на станцию наведения для выработки команд управления. Первые попытки постановки подобных помех были отмечены еще осенью, но они не были систематическими. Но 15 декабря 1967 года большая группа американских самолетов, выстроившаяся как на параде, совершила очередной налет на Ханой. Как только они вошли в зону поражения зенитных ракет, был открыт огонь. Было выпущено в общей сложности около 30 ракет, однако станции наведения не смогли их „захватить“ – каналы радиовизирования были забиты помехами. Успешно отбомбившись, американцы без потерь возвратились на свои базы. Моральное состояние вьетнамских зенитчиков и населения резко ухудшилось.

Посол И. С. Щербаков немедленно провел совещание с военными советниками по поводу случившегося. Он сообщил, что уже даны указания промышленности о принятии срочных мер по восстановлению боеспособности ракетных комплексов. Одновременно Москва обратилась к находившимся во Вьетнаме специалистам, предложив им провести необходимые работы собственными силами.

Специалисты пришли к выводу, что выход – самостоятельно провести эксперименты по перестройке рабочих частот ответчиков ракет и станций наведения, по повышению мощности ответного сигнала. Для этого должны были вскрываться находившиеся в ракетах блоки. Ответственность за этот эксперимент взял на себя посол. Три дня в джунглях трудились специалисты. В перенастраивавшихся ими блоках оказался запас, который позволил перестроить частоты и увеличить мощность ответчика. В кратчайший срок в районе Ханоя были поставлены в засаду несколько зенитно‑ракетных комплексов с „перестроенными“ ракетами. Однако из‑за ненастья очередной налет американцев состоялся лишь в начале января 1968 года. Как и предыдущий, он сопровождался применением помех того же типа. Однако американцев ждало горькое разочарование. Первым же залпом из засады был сбит ведущий самолет. Строй рассыпался, и десятки самолетов повернули обратно.

Работы по „перестройке“ ракет были продолжены. Труд был поистине титаническим. Были проведены автономные и комплексные проверки сотен ракет, их сортировка по реализованным частотам в каналах радиовизирования, дополнительная маркировка и перерассредоточение, записи в формулярах об изменении параметров ракет. Эффективность ракетных ударов вновь вошла в норму».

В то время министр обороны США Р. Макнамара не раз встречался с представителями различных комиссий конгресса, где он с «цифрами в руках» пытался доказать, что «обработка с воздуха» вьетнамских стратегических объектов ведет к изнурению Северного Вьетнама. Метод холодного математического расчета Макнамары вскоре был использован и в ходе независимого расследования, проведенного аналитиками американской корпорации РЭНД. Их результаты, напротив, свидетельствовали о том, что массированные бомбардировки Северного Вьетнама в действительности своей цели не достигли. Более того, в середине 1967 года ЦРУ подготовило специальное исследование, в котором утверждалось, что, не прибегая к ядерному удару, вынудить Северный Вьетнам прекратить войну невозможно…

Из сообщений вьетнамских газет:

«6 января 1968 года сбит 2700‑й американский самолет.

17 марта 1968 года – 2800‑й,

8 мая 1968 года – 2900‑й,

25 июня 1968 года –3000‑й…»

Промежуточный же итог боевых действий на 25 июля 1968 года, по американским данным, выглядел так. Общее количество потерянных самолетов и вертолетов составляло 5656. Из них в небе над ДРВ было сбито 920 самолетов и 10 вертолетов, остальные сбиты над Южным Вьетнамом, потеряны в результате летных происшествий и на аэродромах. Столь большие потери в значительной мере предопределили предвыборное решение президента Л. Джонсона о прекращении налетов американской авиации на Северный Вьетнам с осени 1968 года.

Конечно, полностью полеты не прекратились, но вьетнамцы получили некоторую передышку до 1972 года.

* * *

Новый 1967 год ОКБ‑2 встретило, получив иное обозначение. Отныне вместо строгого и безликого сочетания «особое конструкторское бюро № 2» предприятие стало именоваться «Машиностроительное конструкторское бюро „Факел“». Готовились к этому более полугода, менялись бланки писем и отчетов, печати. Запоминали новые названия предприятий‑смежников, ставших в одночасье столь же звонкими и многочисленными «Стрелами», «Вымпелами», «Союзами»…

Первой ракетой, которую предприятию предстояло вывести на государственные испытания под обозначением «Факел», должна была стать 9МЗЗ. К началу 1967 года она начала летать в замкнутом контуре управления, стартуя со штатной самоходной пусковой установки «1040». Однако пуски с самохода принесли с собой новый набор проблем. Сразу же после старта ракеты стали значительно отклоняться от направления, задаваемого направляющими пусковой установки. В ряде пусков ракеты даже не смогли попасть в управляющий луч радиолокатора. Когда‑то проблемы такого же свойства отмечались и при испытаниях В‑625, но тогда виной всему оказалась ракета.

На этот раз причина отклонения траекторий ракет заключалась в конструкции созданного в Кутаиси самохода. Направляющие балки пусковых установок были расположены в его передней части, перед радиолокаторами, и старт ракет приводил к интенсивным колебаниям всей машины. К тому же и конструкция самохода не отличалась высокой жесткостью.

Получив тревожные сигналы с Эмбы, Грушин немедленно отправился на полигон. Внимательно посмотрев на очередной полет 9МЗЗ «за бугор», он тут же распорядился увеличить подручными средствами жесткость направляющих и машины. Укрепив машину расчалками, испытатели подготовили к пуску очередную ракету. Новый старт, и ракета полетела точно в заданном направлении.

– Так дело не пойдет, – отреагировал на подобное поведение машины Грушин и, обращаясь к ведущему по испытаниям Ф. О. Согомоняну сказал: – Надо ехать в Кутаиси, на завод, посмотреть, как там и что.

Как вспоминал Ф. О. Согомонян:

«На кутаисский завод мы приехали в пятницу, после обеда. Цеха пустели прямо на наших глазах, и мы долго бродили по территории завода в поисках нашей боевой машины. Нашли ее в одном из углов сборочного цеха. Вокруг ходил какой‑то мужчина с рулеткой, записывавший время от времени в свою тетрадь какие‑то цифры. Мы подошли, представились. К нашей радости, мужчина с рулеткой оказался главным конструктором машины. Мы тут же начали рассказывать ему о поведении машины на испытаниях, о том, как нам удалось усмирить ее нрав, давали советы, пожелания, как увеличить жесткость ее конструкции. Хозяин машины все это неторопливо записывал в свою тетрадку, стараясь не отвечать на, казавшиеся ему справедливыми, замечания. Но когда наша критика и пожелания наконец завершились, он совершенно упавшим голосом начал говорить о выпавшей на его плечи тяжкой доле. Завод, по его словам, взялся за эту работу исключительно из соображений престижа, не имея никаких возможностей для ее успешного выполнения. За разговором о житье‑бытье мы подошли с ним к проходной завода и тут только обратили внимание нашего провожатого на полное отсутствие на заводе работников, даже пропуск на проходной было отдать некому. Совершенно не удивленный нашим вопросом, он сказал: „Да ведь сегодня же футбол, играет кутаисское «Торпедо», все дома сидят, телевизор смотрят!“ Вернувшись в Химки, мы доложили об увиденном, поглядели на сокрушавшееся лицо Трушина. Одного его взгляда на нас было достаточно, чтобы понять, что в гостеприимный Кутаиси нам больше не ездить. Тем более что мы вскоре узнали о том, что один из изготовленных там образцов „1040“утонул в Черном море, во время испытаний на плавучесть. Но мы уже этому не удивлялись».

Грушину до крайности не хотелось затевать очередную смену коней на переправе, тем более при надвигавшемся сроке начала государственных испытаний «Осы». А спросить он, будучи членом ЦК партии, мог уже с не меньшей строгостью, чем Л. В. Смирнов или И. Д. Сербии. Но после обсуждения сложившейся ситуации с руководителем разработки «Осы» В. П. Шишовым Грушин дал команду на выработку у себя в КБ предложений, касающихся усовершенствования самоходной установки, по уменьшению нагрузки на шасси и общему снижению ее массы.

В апреле 1967 года в Кутаиси с «Факела» был отправлен соответствующий отчет. Но что‑либо сделать до начала государственных испытаний там так и не успели.

Летом 1967 года на полигоне начала работать государственная комиссия по проведению совместных испытаний «Осы» под председательством генерал‑майора Т. Микитенко. Естественно, что от комиссии не могли укрыться те недостатки, которыми грешил новый комплекс. К тому же ресурс опытного образца «Осы» был почти полностью исчерпан. Отказы «Осы» следовали один за другим. Не смогли исправить положение ни проведенный осенью 1967 года пуск 9МЗЗ по радиоуправляемому самолету‑мишени Ил‑28, ни состоявшийся в январе 1968 года пуск ракеты с движущейся самоходной установки.

Вскоре Грушину пришлось читать акт об этих испытаниях, где беспристрастно перечислялись обнаруженные комиссией недостатки:

«– компоновка боевой машины… не обеспечивает круговой обстрел в заданной зоне поражения, заданную эффективность стрельбы по низколетящей цели и обстрел в заданной зоне двумя последовательно запущенными ракетами;

– не обеспечиваются заданная нижняя граница зоны поражения 50‑100 метров и эффективность стрельбы из‑за больших ошибок наведения;

– не обеспечивается надежная работа ракеты из‑за прогорания соплового блока двигателя, что приводит к дополнительным ошибкам наведения;

– комплекс имеет большое работное время, что ограничивает его возможности по поражению внезапно появляющихся целей;

– в связи со значительной перегрузкой боевой машины не могут быть выполнены требования по запасу хода, скорости передвижения и плавучести комплекса…»

Конечно, ситуация уже не выглядела столь критичной, как за четыре года до этого, – ракеты летали, цели поражались, но… В июле 1968 года государственные испытания были приостановлены. Новым сроком предъявления «Осы» по Распоряжению Совета Министров СССР был установлен 2‑й квартал 1970 года. Последовали и очередные оргвыводы. Руководителем НИИ‑20 назначили В. П. Ефремова, руководителем разработки «Осы» – И. М. Дризе. Работоспособность этого тандема уже была подтверждена при создании «Круга», не подвел он и в работах над «Осой». Был заменен и разработчик самохода, которым стал Брянский автомобильный завод, выполнивший эту работу на основе шасси БАЗ‑5937.

На новом самоходе была полностью изменена компоновка средств комплекса. Вместо значительно разнесенных антенн радиолокатора и направляющих пусковой установки на крыше машины было установлено единое антенно‑пусковое устройство. Подобная компоновка средств ЗРК малой дальности со временем была признана классической, позволяющей не только сделать более простую и жесткую конструкцию, менее подверженную колебаниям и вибрациям, но и обстреливать цели с минимальными ограничениями по секторам. Появились на машине и телевизионно‑оптический визир, средства навигации и ориентирования относительно сторон света. Существенно улучшились и условия работы боевого расчета – более удобно стали располагаться блоки систем и органы управления: многочисленные табло, приборы, переключатели, кнопки…

Но в требуемые ограничения по массе вписаться не удалось и на этот раз. Не удалось и обеспечить выполнение требования стрельбы с хода – создать стабилизированную платформу для потяжелевшего антенно‑пускового устройства оказалось невозможно. Но все эти отступления были неизбежной платой за тот неосмотрительный оптимизм, с которым в 1960 году вырабатывались и принимались требования к «Осе».

В целом же очередная смена разработчиков оказалась результативной – уже в марте 1970 года начались заводские испытания комплекса. В июле 1970 года «Оса» была предъявлена на государственные испытания.

Корабельный вариант «Осы» к этому времени был уже принят на вооружение. Безусловно, на создании «Осы‑М» также сказались неоднократная замена разработчиков и «уточнение» заданных характеристик. Так, первый вариант разработанной в начале 1960‑х годов ленинградским ЦКБ‑34 для «Осы‑М» пусковой установки СМ‑126 предназначался для установки на ней четырех ракет 9МЗЗ. Но в ноябре 1963 года по приказу министра эту работу продолжили в ленинградском ЦКБ‑7, где началась разработка своего варианта пусковой установки – ЗИФ‑122. Предполагалось, что в ее составе ракеты будут размещаться на четырех барабанах, при этом на каждом барабане установят по пять ракет.

Но после выпуска сентябрьского Постановления 1964 года и получения от Грушина материалов нового эскизного проекта по значительно потяжелевшей 9МЗЗ оказалось, что необходима коренная переработка пусковой установки. Новый вариант пусковой установки на две ракеты был полностью автоматизирован, с дистанционным управлением стрельбой. Она обеспечивала снаряжение и хранение ракет, их предстартовую проверку и подачу для запуска. Главной отличительной особенностью ЗИФ‑122 стало то, что она была так называемого скрывающегося типа: в исходном положении две пусковые направляющие балки находились в подпалубном помещении корабля, а при подготовке и ведении стрельбы поднимались. Кроме обеспечения скрытности и надежной защиты пусковой установки от внешних воздействий такое решение значительно повышало устойчивость, что было особенно важным для небольших боевых кораблей.

В серийное производство ЗИФ‑122 запустили в 1967 году, и в том же году на опытовом корабле ОС‑24, вслед за В‑611, начались испытания 9МЗЗ. Значительных проблем, требовавших приостановок и продления сроков разработки не отмечалось. И в марте 1969 года Министерствами судостроения, радиопромышленности, авиационной промышленности, общего машиностроения и ВМФ было подписано решение о завершении совместных испытаний «Оса‑М».

В июле 1970 года на полигоне Эмба вновь начала работать государственная комиссия, которую возглавил генерал‑майор М. Савельев. В ее состав от «Факела» были включены: В. В. Пачкин, один из руководителей испытательной службы предприятия, и Ф. О. Согомонян.

При подготовке этих испытаний на полигоне был создан полунатурный моделирующий комплекс, предназначенный для предварительной и дополнительной к стрельбовым испытаниям оценки процессов функционирования комплекса. Это позволило обеспечить реализацию отдельных пунктов программы испытаний при условиях, которые были более жесткими, чем обычно. Так, для уточнения некоторых характеристик РЛС комплекса обеспечивавшие проведение испытаний самолеты должны были летать на высотах в несколько раз ниже, чем разрешалось руководством ВВС. Преодолеть этот запрет и получить от главкома ВВС разрешение на выполнение подобных полетов удалось лишь после долгих переговоров.

Возникли сложности и при стрельбе ракетами по радиоуправляемым мишеням Ла‑17, которые были предназначены для испытаний зенитных комплексов с высокой нижней границей поражения и не были рассчитаны на полеты, проходившие в нескольких десятках метров от земли. Умельцы эмбенского полигона справились и с этой задачей, доработав соответствующим образом аппаратуру мишени.

Впрочем, и после этой доработки предсказать заранее и с высокой точностью высоту, на которой будет происходить полет мишени, оказалось невозможно. А знать реальную высоту полета мишени испытателям было необходимо, чтобы определить дальность, на которой следует произвести пуск ракеты. Ведь с увеличением высоты поражения росла и возможная дальность перехвата мишени.

В силу же конструктивных особенностей работы «Осы» по низколетящим целям (антенна станции сопровождения цели при стрельбе стопорилась) выполнять подобные оценки расчет не мог. Ненамного больше пользы в решении этого вопроса приходилось ожидать и от радиолокационных средств системы внешнетраекторных измерений полигона.

Эту проблему удалось преодолеть следующим образом. С помощью оптических приборов ближайших к стартовой позиции площадок системы внешнетраекторных измерений определялись углы места нахождения мишени. В свою очередь, радиолокационные станции этих площадок должны были измерять дальность до мишени. В результате, имея заранее подготовленную таблицу «высот‑дальностей», оператор комплекса в соответствии с сообщавшейся ему высотой полета мишени определял дистанцию, на которой он должен был производить пуск ракеты.

Заданная для комплекса предельно малая высота поражения цели оказывала существенное влияние и на требования к работе радиовзрывателя ракеты. Радиус его срабатывания был соизмерим с высотой полета мишени, а это могло приводить к его преждевременному срабатыванию при полете ракеты над местными неровностями рельефа, деревьями, постройками. Поэтому при испытаниях приходилось подбирать такие траектории полета ракеты, при которых бы полностью исключалась возможность подобного исхода, применялся и метод «горки». Параллельно с этим шла доводка и самого радиовзрывателя ракеты, который в дальнейшем стал надежно срабатывать при перехвате целей на еще меньших высотах…

К февралю 1971 года работа государственной комиссии была завершена, а 4 октября 1971 года «Осу» приняли на вооружение. Серийное производство ракет 9МЗЗ было поручено кировскому заводу № 32, ставшему Заводом имени XX партсъезда, где еще в 1966 году начал работать очередной филиал «Факела».

* * *

Освоивший в начале 1960‑х годов серийное производство зенитных ракет «шестисотой» серии кировский завод стал одной из главных опор Грушина в работах по совершенствованию зенитных ракет. Полностью доверяя руководству предприятия и его коллективу, Грушин к середине 1960‑х планировал передать сюда изготовление ряда новых ракет. Тогда на подступах к серийному производству находились все более сложные в изготовлении одноступенчатые ракеты В‑611 для корабельного комплекса М‑11 и 9МЗЗ для комплексов «Оса» и «Оса‑М».

Как вспоминал начальник конструкторского отдела филиала МКБ «Факел» на Заводе имени XX партсъезда Михаил Григорьевич Луковатый:

«Опыт, полученный в процессе освоения и производства первых зенитных ракет разработки ОКБ‑2, позволял в полной мере рассчитывать, что с задачей освоения новых типов ракет кировский завод также справится в самые сжатые сроки. Однако на этом этапе работы узким местом стало отсутствие на заводе полноценного конструкторского подразделения. На заводе имелся лишь небольшой серийный конструкторский отдел, который занимался конструкторским сопровождением выпускаемой продукции на этапе государственных испытаний и при запуске в серийное производство. Руководители завода и „Факела“ прекрасно отдавали себе отчет, что серийное производство двух ракет и развертывание серийного производства еще трех, причем до завершения их государственных испытаний, без мощной конструкторской поддержки нереально. В подобных случаях проблема обычно решалась двумя путями – либо повышением количества и квалификации работников заводского КБ, либо созданием при заводе‑изготовителе филиала КБ‑разработчика. Для условий кировского завода, где в те годы отсутствовал значительный потенциал расширения из‑за удаленности от основных центров подготовки специалистов, наиболее целесообразным оказалось создание филиала, центральную роль в котором должны были играть работники „Факела“ и расформированного весной 1966 года его московского филиала, располагавшегося на 41‑м заводе, ставшего заводом „Авангард“.

Решение о создании кировского филиала „Факела“ было принято весной 1966 года. Предполагалось, что в течение двух лет вновь образованная структура сможет стать квалифицированным КБ, полностью ориентированным на местные инженерные кадры, и получить генеральную доверенность от головного разработчика, как это и было в созданных аналогичным способом КБ завода № 41 и ленинградского завода № 272, ставшего „Северным заводом“.

Трудности для „московского десанта“, который возглавил А. Г. Шлапак, начались сразу же по прибытии на новое место. Это было связано с тем, что укомплектованность конструкторских отделов и лабораторий специалистами составляла не более трети от штатной численности. В то же время в самом Кирове найти квалифицированных специалистов требуемого профиля было практически невозможно.

Естественно, что приехавшим в Киров специалистам и их местным коллегам, работникам заводских служб, цехов и отделов потребовалось время, чтобы „притереться“ друг к другу, поскольку подходы к решению отдельных конструкторских и организационных вопросов были различны. Здесь надо отдать должное руководителям „Факела“ П. Д. Трушину и В. В. Коляскину, руководству завода – В. А. Сутырину, А. Б. Рубинштейну и особенно Е. С. Лейферову, которые сделали очень много для скорейшего становления коллектива КБ. Во многом благодаря их усилиям между подразделениями завода и КБ установились нормальные деловые отношения.

Изготовление новых ракет шло тяжело, заводу приходилось буквально на ходу осваивать новые технологические процессы. Так, особые трудности в процессе освоения в производстве вызвали двигательные установки. Использование для них новейших высокопрочных материалов, повышенные требования к точностям изготовления (так, толщина цилиндрической обечайки двигателя для ракеты 9МЗЗ составляла всего лишь 1,1 мм с допуском 0,1 мм!) зачастую приводили к реализации „нестандартных“ требований. Например, повышенным требованиям к запыленности помещений, где выполнялась операция раскатки тонкостенного корпуса двигателя. Наличие подобного требования привело к необходимости создания специального „чистого“ участка раскатки.

В конце концов как трудности роста, так и технологические трудности, связанные с запуском в серийное производство новых ракет, были преодолены. Весной 1968 года Петр Дмитриевич Трушин выдал генеральную доверенность на самостоятельное проведение определенного объема работ главному конструктору КБ завода А. Т. Шлапаку. К тому времени КБ практически достигло своей штатной численности, и все определяющие подразделения КБ были укомплектованы квалифицированными специалистами‑кировчанами. Тогда же подошла к концу и история „московского десанта“».

Глава 20. На главных направлениях

В 1970‑е годы стиль работы Грушина совсем не изменился. Несмотря на свои шестьдесят с лишним, он по‑прежнему не знал удержу в работе. Безусловно, набранный темп требовал от него огромных затрат сил и энергии, но в подобной обстановке Грушин чувствовал себя как нельзя более комфортно. Он по‑прежнему схватывал на лету, впитывал и переосмысливал огромные объемы получаемой информации и материалов, вычленяя в ворохе каждодневных дел главное, определяющее качество занимающей его темы, доводя уровень ее обсуждения до конкретного узла, конструкции разъема или же вида применяемой сварки, требуя от своих подчиненных обоснованных объяснений предлагаемых решений.

Работать с ним было по‑прежнему нелегко: повышенная требовательность Грушина, сжатые до предела сроки, в которые он считал возможным выполнение очередного задания, его неизменное стремление к новизне – все заставляло коллектив КБ находиться в постоянном напряжении. Человеком с обостренным чувством нового, нестандартным мышлением, способным генерировать свои идеи и внимательно проникать в чужие, и все это помноженное на организованность, напористость и деловитость, сочетавшиеся с высочайшим профессионализмом и интуицией, – таким представал Петр Дмитриевич перед своими соратниками, которые не переставали удивляться работоспособности Грушина.

Научное творчество происходило буквально на их глазах, даже тогда, когда Грушин устраивал в своем кабинете очередное коллективное разбирательство какой‑либо работы, во время которого он, как строгий институтский профессор, задавал самые неожиданные вопросы и ставил оценки. При этом он мог замолчать на десяток‑другой минут, выслушивая доклады и предложения, мог не проявлять видимой заинтересованности к предмету обсуждения, а потом выдавать идею, которая могла обернуться оригинальным узлом или прибором, решением, которое уже искали, но не находили.

Вникнув во все объяснения до мелочей, Грушин заставлял искать варианты, обсуждать их, даже заведомо непригодные для дела. От самых элементарных понятий, подчас просто житейских, над которыми не стоило и задумываться, постепенно, но обязательно приводил разговор к понятиям все менее и менее очевидным. Выстраивая свою логику, Грушин ждал, приглашал возражать, но споров не любил и мог моментально и жестко остановить «пустого» спорщика. Раздражался, когда обсуждаемый вопрос начинал дробиться, рассыпаться на множество деталей, когда масштаб обсуждения переставал соответствовать уровню собрания.

– Что ты мне интегралы рисуешь? Ты по физике мне все объясни!

Мог, согласившись с чем‑то, спустя некоторое время изменить свое мнение на противоположное, говоря при этом:

– Истина конкретна! То, что я говорил вчера, было правильно. Но сегодня надо делать иначе.

Иной раз неудачно подготовившемуся докладчику мог быть задан и вовсе провокационный вопрос:

– Ты чего кончал?

В такие минуты все находившиеся в его кабинете старались сидеть тихо и внимательно вслушивались в происходящее, но каждый про себя думал: «Вот она, школа!»

Именно так ковал для своих дел Грушин кадры самой высокой пробы.

Начальник конструкторского отдела А. Г. Шлапак вспоминал:

«Все мы не просто были воспитаны Трушиным. Мы все несли его идеи, претворяли их в наших конструкциях, и все мы являлись его выкормышами. Трушин очень редко проявлял свою любовь или нелюбовь к какому‑либо человеку. Да, он мог очень коротко, четко и ясно, не грубо, а как‑то сухо с тобой разговаривать. Но все это вовсе не означало того, что он тебя не уважает или что он тебя, наверное, не любит. А порой, даже наоборот.

Обычно совещания Петр Дмитриевич проводил очень спокойно. Никакого крика, шума, ругани, как правило, не было. Когда разбирались наши конструкции, то мы проходили с первыми эскизами вариантов изготовления корпусов, рулей, вариантов систем управления ракетой. И вот тогда очень детально, буквально с карандашом в руках, Грушин рассматривал наши эскизы, наши чертежи, правил их, подсказывал: на что, на какие агрегаты обратить особое внимание. Вторично мы приходили к нему уже с чертежами, а не с эскизами. Здесь разбор продолжался. Он внимательно все это дело смотрел, оценивал и давал добро на изготовление калек и отсинивание чертежей.

Но даже, когда мы приходили к нему подписывать готовые чертежи, он иной раз не просто их подписывал, а смотрел и говорил, что вы знаете, вот это место ну не дает мне покоя. Посмотрите еще раз его, упростите или усильте и так далее. Часто вызывал Наума Лазаревича Гузикова, начальника бригады прочности из моего отдела, и просил: „Ну‑ка посмотри еще раз, может, можно облегчить эту деталь?“ Вот так происходило конструирование. И мы, как правило, каждый свою конструкцию как минимум четыре‑пять раз обсуждали у Петра Дмитриевича. Он ее смотрел, вносил коррективы и только после этого давал свое добро».

Большой интерес Грушина вызывали и процессы управления производством. Стараясь идти в ногу со временем, он вводил и апробировал на «Факеле» все новейшие достижения в этой области, обеспечивал предприятие самыми современными ЭВМ.

Начальник вычислительного отдела предприятия Ф. Ф. Измайлов вспоминал:

«Напрашивавшиеся задачи автоматизированной системы управления производством, такие как учет труда, расчет зарплаты, формы для отдела кадров, программировать на машинах типа М‑20 было крайне неэффективно. Для этих целей на предприятии в 1966 году были установлены две ЭВМ „Минск‑23“. И снова приходилось констатировать, что, несмотря на, казалось бы, стандартность задач АСУ, все программы для нее приходилось разрабатывать только собственными силами с учетом особенностей нашего предприятия: форм документов, внутренних приказов, инструкций и др.

В составе вычислительного центра была создана специальная лаборатория для обслуживания и решения экономических, финансовых, управленческих проблем с помощью вычислительных средств. Бухгалтерия, отдел кадров, плановый отдел, другие службы административного управления стали работать в регулярном контакте с ВЦ.

Самой крупной разработкой того периода в области АСУ следует считать создание автоматизированной системы управления опытным производством (АСУОП‑„Факел“).

В конце 1960‑х в СССР получили известность методы планирования и управления, основанные на использовании сетевых графиков. Трушин, будучи чрезвычайно восприимчивым ко всему новому, дал задание освоить теорию и реализовать ее на практике применительно к управлению цехами опытного производства. Специфика опытного производства в том, что в отличие от серийного здесь на первый план ставится не эффективность загрузки оборудования или выполнение плана по количеству. Его главная цель – изготовить столько деталей, узлов, агрегатов, сколько требуется и в назначенные сроки, но в условиях, когда со стороны конструкторов и технологов, уже в ходе изготовления в производстве, потоком идут изменения документации и доработки конструкции. Автоматизированная система управления должна была воспринимать всю эту динамику.

К разработке идеологии системы мы привлекли кафедру Московского инженерно‑экономического института им. С. Орджоникидзе, а ВЦ совместно со специалистами предприятия разработал комплекс необходимых программ. Система обеспечивала расчеты и выпуск необходимых управляющих документов: месячных планов и дополнений к ним, нарядов на рабочие места, документов обратной связи. Был налажен автоматизированный документооборот между ВЦ и цехами, позволяющий оперативно выдавать информацию в цеха, а от них получать информацию о ходе исполнения работ. В производственном отделе появилась специальная процедура – оптимизация сетевых графиков. Она позволяла более обоснованно назначать цехам сроки исполнения, пересчитывать планы с учетом критического пути, резервов, давать прогнозы – принимать оптимальные управленческие решения.

Приказом по предприятию с 1 января 1970 года производство стало работать только по АСУОП. Альтернативные способы планирования были запрещены. В то время АСУОП предприятия не имела аналогов, в стране. В декабре 1970 года система и участники разработки были награждены медалью ВДНХ – была тогда такая номинация. Много лет на „Факел“ приезжали из разных городов и организаций знакомиться с нашим уникальным опытом».

* * *

Зимой 1971 года в МКБ «Факел» была проведена очередная партийная конференция, посвященная приближавшемуся XXIV съезду КПСС. Перешедший к тому времени с «Факела» на работу в Химкинский горком партии Анатолий Сурин сделал тогда магнитофонную запись выступления Грушина:

«Мне кажется, в этой аудитории есть члены партии, которые помнят все наши 10 конференций. За 16 лет нашего существования мы проводим десятую партийную конференцию. И вот если их поставить так в памяти, то бросается, так сказать, вот один самый такой резкий вывод, что на каждой конференции в результате подведения итогов партийно‑массовой работы, партийно‑воспитательной работы мы всегда имели какой‑то актив и именно в хозяйственных достижениях. Так оно и должно быть. И вот эта конференция нам тоже приносит большой актив в нашей именно хозяйственной работе, в конечном счете, которая вливается в нашу тематическую часть. Но, конечно, наш коллектив ясно себе представляет, что забота о нас со стороны партии и правительства очень большая.

И вот все перечисления насыщения нас техникой, в конечном счете, обеспечивалось нашим министерством, и мы достойно воспринимаем это оборудование, эту современную технику, ее достойно осваиваем и даем соответствующий выход в производительных таких направлениях в нашем труде. То есть у нас все есть к тому, чтобы говорить о себе много хорошего. И, в конечном счете, если подвести итог всему этому хорошему, то мы на десятой конференции могли бы сказать, что наш коллектив имеет высшую правительственную награду – орден Ленина, у нас каждый десятый имеет правительственную награду в нашем коллективе, у нас есть знамя 50‑летия Октябрьской Революции, на вечное хранение нам данное, есть юбилейная Ленинская грамота и много других таких высоких оценок нашего труда.

Но мне кажется, нам бы не потерять за всем этим способность видеть и некоторые недостатки. Ну, совершенно ясно любому члену партии, любому работнику, который именно активно работает и считает себя патриотом нашего коллектива, что недостатков у нас есть очень много. И если я сказал, что естественная потребность говорить о хорошем как о достигнутом, то страшная болезнь будет у нас, если мы сквозь это хорошее не увидим всего плохого, что у нас есть.

Вот я хотел бы остановиться на выступлении товарища Филиппова из инструментального цеха. Он сказал простыми словами об очень неприглядных вещах. Его цех делает пресс‑формы, а вот потребитель не может обращаться с этой пресс‑формой. Он этот факт изложил именно с горечью, и я его понимаю.

И вот если бы мы сумели видеть эти факты в том количестве, сколько их есть и не пассивно к ним относиться, а принимать самые активные меры к их ликвидации, то вот это будет второй громадный рост нашего коллектива. Конечно, ведь надо понимать, что кто‑то понес ответственность за такое некорректное обращение с таким точным инструментом, как пресс‑форма. Но лучше конечно было бы провести работу именно в коллективе так, чтобы таких явлений просто не было.

И вот один из самых крупных вопросов в этом плане у нас стоит вопрос о том, как нам все‑таки наш коллектив, работающий по бюджету, в конечном счете, довести на контроль материальной заинтересованности. Любые заводы, работающие по хозрасчету, у них проще структура. Завод, допустим, имеет план, и там видно, что сделано за месяц, за квартал, за год. В нашей сложной организации очень трудно иногда понять – сделано ли все хорошо или нет? Потому что какой‑то общий итог закрывает большой процесс, где есть, вообще говоря, и много вещей отрицательного значения. Потому что мы ведем в большом масштабе времени отметку конечным результатам. И вот в одно время мы пришли к выводу, чтобы ввести какой‑то сигнал в деятельности наших подразделений именно в материальной заинтересованности. Мы ввели внутренний хозрасчет. Он, вообще говоря, довольно примитивен, то есть мы получили право заморозить штаты. И допустим, отдел имеет в штате 150 человек, мы ему на год или больше эти штаты оставим незыблемыми, обеспеченными зарплатой, а если отдел сумеет обойтись не 150, а только 100 работниками, то 50 работников, которых нет, на них идет зарплата в этот отдел, и вот этим способом мы отвратим ненасытную жажду в кадрах. Если до этого мероприятия ни один отдел еще никогда не отказывался от работника, и, наоборот, брали, столько, сколько можно. А теперь уже в отдел работника определить трудно, потому что этот прием дал возможность повысить уровень премии до 25–30, а в отдельных случаях до 40 процентов.

Когда мы в поисках более широкого применения этих материальных стимулов в нашей системе осмотрели ряд организаций, что они находятся на уровне, который у нас был 5–6 лет тому назад. Эти бюджетные организации имеют 3–4 процента по премиальному фонду. И есть даже в нашем министерстве такие организации, которые вообще не покрывали свои кадры бюджетными ассигнованиями. Этот вопрос, мне кажется, на следующем этапе нашего совершенствования стиля работы главный. Нам нужно принципиально во все звенья ввести в качестве основного критерия материальный стимул.

Нам надо избавляться от обеспеченности бюджетом содержания отделов. У нас сейчас в отделах произошли очень большие сдвиги. Вот взять испытательный отдел. Он строился под определенный тип развития нашей техники. А эта техника ушла в сторону. Причем она ушла не по нашему капризу. Мы ведь отвечаем все‑таки на ту часть оружия, которое готовит против нас вероятный противник. Поэтому уход генеральной линии техники в нашей работе, он складывается с очень сложными международными отношениями и с очень сложной системой развития военной техники именно в таком мировом складе. И вот сейчас испытательный отдел, по существу, не может быть загружен. Это видно на многие годы вперед именно в той его оснащенности, как он есть. Но ведь отдел‑то изнутри не хочет реорганизовываться! Мы его раз переорганизовали. А вот, допустим, партийный коллектив этого отдела. Он должен был подумать и дать свои предложения, что нельзя же так выходить дежурить на работу. Этот упрек я ставлю и в свой адрес. Как ответственный руководитель, но тем не менее этот вопрос не чисто административный. Здесь должна быть большая массовая работа и, безусловно, эта работа партийная.

Дальше возьмем отдел бортового оборудования. Он у нас мощный отдел. Ведь сегодня из всей науки он забирает пятую часть кадров. Но, правда, он и конструкторский. Он ведет испытания в широком плане, и он оснащен очень большим количеством и вычислительной техники и техники, которая позволяет провести любые испытания, климатические и так далее. Но все‑таки эта техника не отчитывается сделанным непосредственно по затратам и возврату этих затрат, эффективности отдачи.

Мы ввели АСУОП, и он не прошел по ковровой дорожке производства. И даже сейчас его не все воспринимают так, как надо. И надо поставить нам таким неуклонным требованием, что любое внедрение новой техники обязательно надо выразить цифрой экономии. Выступавший передо мной Пупков (“начальник проектного отдела. – Прим. авт.) говорил о том, какие новые приемы проектирования, но было бы приятнее его слушать, если бы он сказал – вот мы получаем оптимальные параметры изделий, и на то, чтобы их рассчитать, нужно было пятьсот человек. А теперь это делают пять человек. Вообще, когда мы ввели вычислительную технику, то мы прибавили в штатах 300 человек. Но мы говорили, что мы достигли большого уровня исследований по глубине, по масштабу поиска. Но теперь можно было бы уже сказать, что вот этот объем работ надо было бы вручную или какими‑то там другими средствами переварить только не меньше чем 500 человек. Я это говорю фигурально, но на самом деле эта цифра могла бы быть вычислена.

И я бы сказал, что, когда ведется именно машинный счет большого плана программ и поисков оптимальных параметров, там, вообще говоря, можно всех работников, которые сейчас карандашом на бумаге добывают цифру, которую нужно ловить машиной, они просто должны будут заняться другим трудом. И даже больше того, всю нашу авиационную промышленность в нашем плане работающую, мы могли бы обслужить, если бы они пришли на наш пульт, и мы могли бы ввести данные, которые они хотят оптимизировать.

Так вот об отдаче этой техники, в которую вложены громадные народные деньги, нам надо, чтобы наш партийный коллектив осязал отдачу. И чтобы нам подумать активно, всему нашему коллективу, не только администрации, определить организационные формы, такие, чтобы материальные стимулы замкнули нашу систему нацело.

Вот примерно я так себе представляю. Вот, допустим, наш испытательный отдел был бы на хозрасчете. Он бы просто не мог содержать этого коллектива при той загрузке, которая есть.

Вот наша лаборатория стат‑испытаний, и она тоже может быть на хозрасчете.

Вот товарищ Филиппов, он правильно сказал, что в отходах находятся заготовки. А почему? Да потому что заготовку цех не оплачивал.

Это точно так же, как, если вы помните, в „Правде“ была статья „Бригада берет заказ“, когда строительная бригада построила дом. 45 человек бригада взяла все заказы на дом, дом построила досрочно, без брака, и из сэкономленных денег премировала себя гораздо больше, чем это было раньше. Но бригада работала так – ей привезли 50 рам, она отсчитала 20, дала денежки за 20, а тот удивился – почему не берете еще? А вдруг поломают, а вдруг украдут? Нет вдруг больше. 20 надо – 20 будут стоять.

Так вот, мне кажется, почему заказывают цеха потребителям оснастку инструментальному цеху, и здесь мы были свидетелями, когда узлы и детали, изготовленные на универсальном оборудовании и оснастка эта, не прикоснувшись к станку, идет на свалку. Это же наш народный контроль все эти факты имел, мы их разбирали. Так, наверное, без введения этого стимула материальной заинтересованности мы вряд ли справимся с устранением этих недостат ков. Какой же вывод – во‑первых, недостатки надо уметь видеть и я не отрицаю, чтобы именно гордиться достижениями, но, может быть, не везде и так настойчиво о них говорить. Каждый раз, накапливая достоинства, все больше и больше о них говорим. Это достигнуто, это от нас не уйдет, а вот как бы нам усилить зрение на наши недостатки, и только вот в этом случае мы могли бы построить систему, как их ликвидировать».

* * *

Государственные испытания системы С‑200 были завершены в конце 1966 года, и 22 февраля следующего года ее приняли на вооружение. За эту, продолжавшуюся почти десять лет, работу Грушин был награжден пятым орденом Ленина.

Но готовившиеся по этому случаю праздник и соответствующий банкет оказались омрачены тем, что 8 марта 1967 года скоропостижно скончался генеральный конструктор А. А. Расплетин, с которым Грушин работал рука об руку в течение 15 лет. Безусловно, его смерть стала еще одним свидетельством запредельности тех психофизиологических нагрузок, с которыми приходилось иметь дело создателям нового оружия. Сроки, установленные различными решениями, в том числе и Постановлениями ЦК КПСС и Совета Министров, очень часто были нереальными, мобилизующими, не учитывающими сложности и трудности громадного количества проблем, с которыми приходилось сталкиваться генеральным конструкторам в ходе создания любой системы оружия. А многие из них вообще заранее предусмотреть было невозможно. Сопровождавшие же работы аварийные пуски, многократные срывы «мобилизующих» директивных сроков неумолимо вели за собой унизительные разборки в министерствах, Военно‑промышленной комиссии, а зачастую и в соответствующих отделах ЦК КПСС. И конечно, высокие для тех лет оклады, последующие премии и правительственные награды отнюдь не компенсировали то состояние стресса, в котором постоянно находились создатели оборонной техники – от генеральных конструкторов до простых инженеров.

Поиски человека, способного заменить Расплетина, оказались долгими, и в конечном счете 30 апреля 1968 года генеральным конструктором МКБ «Стрела» (это название несколько лет носило бывшее КБ‑1) был назначен Борис Васильевич Бункин.

Он родился летом 1922 года в поселке, находившемся неподалеку от тогда еще подмосковной станции Ховрино. Пристрастие к технике, как и любовь к наукам, проявились в нем с раннего детства. Тогда, в 1930‑е годы для большинства из увлеченных техникой мальчишек наиболее естественным считался путь в авиацию. Но путь в небо, несмотря на любовь к спорту, для Бориса оказался закрыт – зрение не позволяло даже мечтать о летной карьере. А самой интересной частью тогдашних самолетов для него были приборы.

Как вспоминал Борис Васильевич:

«В те годы я совершенно справедливо полагал, что самолеты с каждым годом будут становиться все более совершенными благодаря не только аэродинамике и двигателям, но и приборному оборудованию – автопилотам, различным измерительным устройствам. И поэтому в 1940 году я поступил на приборный факультет МАИ».

Проблем с учебой Бункин не испытывал, учился только на пятерки. Однако окончание первого курса института совпало с началом войны. Осенью 1941 года, когда МАИ эвакуировали в Алма‑Ату, Бункин вместе с преподавателями института уехал из Москвы. Дорога оказалась долгой и опасной – неподалеку от подмосковных Петушков поезд попал под бомбежку, но волею случая все его пассажиры остались живы. В Алма‑Ате Бункин проучился еще два курса, а летом 1943‑го институт возвратился в Москву. Тогда же в МАИ был создан факультет радиолокации, где должны были готовиться инженеры по новейшей тогда специальности. Этот факультет Борис Бункин и окончил в 1947 году, защитив дипломный проект на «отлично». Государственная комиссия, которую возглавлял только что избранный академиком А. И. Берг, рекомендовала направить Бункина на учебу в аспирантуру. И вскоре после защиты диссертации Бункин в конце октября 1950 года был приглашен на собеседование в оборонный отдел ЦК, к И. Д. Сербину. Здесь ему было объявлено о том, что его направляют на работу в КБ‑1.

Признание в новом коллективе Бункин получил быстро, уже в сентябре 1953 года Расплетин поручил ему возглавить новую тематическую лабораторию, в которой должны были начаться работы по созданию С‑75. В этой работе Расплетин предоставил Бункину самые широкие полномочия и не ошибся. Летом 1958 года, после принятия С‑75 на вооружение, Бункин был удостоен звания Героя Социалистического Труда.

Возглавив «Стрелу» Борис Васильевич оказался достойным преемником своего учителя, не только как руководитель крупнейшей оборонной организации, но и как выдающийся научный деятель. Уже в ранге руководителя «Алмаза» (такое обозначение КБ «Стрела» получило после очередной реорганизации) Б. В. Бункин был избран действительным членом Академии наук СССР.

В те годы Грушин приложил много усилий, чтобы помочь молодому руководителю встать на ноги, преодолеть очень непростые трудности роста. Борис Васильевич вспоминал:

«Летом 1970 года мы с Петром Дмитриевичем стали участниками одного из заседаний в Военно‑промышленной комиссии, где рассматривались материалы работы государственной комиссии, изучавшей причины гибели экипажа космического корабля „Союз‑11“. И выслушав ряд предположений, я по своей неопытности в таких делах начал достаточно громко выдвигать свои версии произошедшего, стараясь их обосновать. Во время перерыва Петр Дмитриевич аккуратно отвел меня в сторону и тихо сказал: „Видишь, как внимательно на тебя посматривает Сербии. Имей в виду, для него сейчас самая главная проблема заключается не в том, какое решение примет государственная комиссия, а то, кого ему искать для назначения на место Мишина. Так что не слишком увлекайся теориями, а то найдешь себе занятие“. Это сделанное по‑отечески наставление меня быстро отрезвило, и остаток заседания я старался привлекать к себе внимание как можно меньше».

Дружная совместная работа «Факела» и «Алмаза» продолжалась. Тем более что к концу 1960‑х годов предприятия связывали сразу три серьезнейшие совместные работы: дальнейшее развитие и совершенствование «двухсотки», испытания и отработка системы С‑225 и создание новейшей системы ПВО С‑300.

Уже в ноябре 1968 года они выполнили работы по изучению возможности уменьшения минимальной высоты зоны поражения С‑200. В январе 1969 года провели теоретические исследования по возможности поражения с помощью С‑200 тактических баллистических ракет 8К11 и 8К14, а в июле был выполнен первый пуск С‑200 по ракете 8К11.

Одновременно с этим выявлялась необходимость в еще более радикальном усовершенствовании «двухсотки». Достигнутая ею дальность перехвата становилась все более недостаточной. Еще в середине 1960‑х годов начали появляться сообщения о создании в США ядерной авиационной ракеты SRAM. Ее можно было запускать со стратегических бомбардировщиков на дальность более 200 км. Для разработчиков систем ПВО это означало, что рубеж борьбы с бомбардировщиками требовалось отодвинуть еще на сотню километров. К тому же развернувшаяся во Вьетнаме воздушная война все сильнее демонстрировала возможности самолетов новой профессии – постановщиков радиоэлектронных помех, которые были в состоянии радикально изменить картину боевых действий между самолетами и зенитными ракетами на расстояниях несколько десятков километров.

Ракете, которая предназначалась для использования в составе усовершенствованной С‑200, присвоили обозначение В‑880. Ее главными отличиями от предшественницы были наличие более совершенной головки самонаведения и использование ампулизированной жидкостной двигательной установки. Но внешне она мало отличалась – такие же четыре отделяемых ускорителя и цилиндрический корпус с треугольными крыльями. Не потребовалось переделок пусковых установок, транспортировочных устройств. Стартовая масса ракеты возросла всего на 400 кг, а вот другие характеристики… Дальность перехвата цели значительно превысила 200 км, высота перехвата более 30 км. Немаловажно и то обстоятельство, что ракету можно было передавать в войска почти «с колес».

Но без неожиданностей в испытаниях все же не обошлось. Начальник проектного отдела Б. Д. Пупков вспоминал:

«Уже после десятка успешных перехватов нам довелось столкнуться с очередным неприятным сюрпризом. При стрельбе ракетой на дальность более 100 километров головка самонаведения при сближении с целью переставала ее „видеть“. Причем подобный эффект стал повторяться от пуска к пуску – почти 20 ракет ушли „за бугор“. Нас всех неоднократно собирал Трушин, мы изучали различные гипотезы, выполняли разнообразные проверки. Но докопаться до причины столь странного поведения головки нам удалось далеко не сразу. И, как неоднократно бывало в подобных ситуациях, помог случай. После одного из очередных „ослеплений“ ракету, упавшую в степи, удалось отыскать и с пристрастием изучить то, что от нее осталось. Оказалось, что куски антенны головки были покрыты толстым слоем вязкой смолы.

Картина отказа тут же прояснилась – длительный полет со скоростью, почти в  6 раз превышавшей скорость звука, сопровождался интенсивным прогревом конструкции ракеты. Теплозащита корпуса вполне справлялась со своей задачей. Узким местом оказался стеклопластиковый обтекатель. Его возможностей по сдерживанию тепловых нагрузок хватало как раз на 100‑км полет по такой траектории, а дальше смола, входившая в состав материала обтекателя, начинала выпотевать, выделялся едкий газ, осаждавшийся на антенне, блоках аппаратуры. Как только слой смолы, покрывавшей антенну, становился достаточно ощутимым, головка переставала принимать отраженные от цели сигналы».

Начальник бригады проектного отдела Эдуард Матвеевич Чуев вспоминал:

«Накопленный нами богатейший опыт за время эксплуатации „двухсотых“ ракет в войсках ПВО позволил нам создать на базе универсальных цифровых вычислительных средств пространственную математическую модель процесса самонаведения ракеты на цель. Эта модель полностью отражала динамику полета ракеты. В ней были учтены особенности работы головки самонаведения на малых расстояниях до цели, когда размеры цели становятся больше величины возможного промаха, нелинейность аэродинамических характеристик ракеты, особенности работы ее бортовой аппаратуры при имеющихся ограничениях, зонах нечувствительности… Эта модель прошла все необходимые проверки в процессе пусков. После этого она стала основным инструментом анализа результатов проведенных пусков и исследований перспективных направлений в дальнейшей модернизации ракеты.

Использование подобной модели для анализа аварийных пусков значительно сократило время, которое приходилось тратить на выявление проявившегося дефекта и на поиск кратчайшего пути для его устранения. Модель нашла применение и для проведения анализа процесса самонаведения ракеты в некоторых областях зоны поражения, там, где по тем или иным причинам было невозможно проводить натурные пуски ракет по реальным целям. Использование модели позволило провести полномасштабные исследования потенциальных возможностей ракеты.

Так, когда в начале 1980‑х годов в нашей промышленности была освоена, применительно к бортовой аппаратуре ракет, новая элементная база, все заделы, полученные к этому времени из анализа имевшейся информации об эффективности ракеты, ее использовании в войсках и потенциальные возможности, выявленные при моделировании, были реализованы в следующей разработке В‑880М. На ней без изменения каких‑либо энергетических характеристик, только за счет совершенствования алгоритмов наведения на цель, была значительно увеличена средняя скорость полета ракеты во всей зоне поражения. Снизу эта зона была расширена до радиогоризонта, а сверху ограничивалась максимальной высотой полета аэродинамических целей, которые могли совершать противоракетный маневр, заключавшийся в выходе на динамический потолок, или другими словами „перескакивании“ зоны поражения средствами ПВО.

Созданный на „Факеле“ алгоритм наведения ракеты обеспечил адаптацию формы траектории ее полета при возникающих отклонениях в ее массовых и аэродинамических характеристиках, параметрах бортовой аппаратуры и условиях окружающей среды. Так, были заметно увеличены допустимые перегрузки ракеты для поражения энергично маневрирующих целей на относительно небольших высотах полета. Более эффективным стало управление ракетой и на меньших высотах, за счет усовершенствования рулевых приводов.

При разработке этой модификации ракеты удалось добиться еще одного изменения в конструкции. Вновь невидимого глазу, но весьма существенного. Это изменение было связано с уменьшением количества типоразмеров радиопрозрачного обтекателя. На предшествующих вариантах ракеты каждому частомному диапазону работы головки системы самонаведения соответствовал и свой оптимальный профиль носового обтекателя. Это приводило к необходимости установки на выпускаемых ракетах обтекателей нескольких типоразмеров. В варианте В‑880М их число было сокращено до минимально возможного.

Ее испытания проводились в середине 1980‑х, в условиях, которые обычно называются максимально приближенными к боевым. В процессе их были задействованы как одиночные, так и групповые постановщики активных и пассивных помех для прикрытия целей, с мощностями помех, значительно превосходящими заданные в требованиях на систему. В результате этих испытаний была подтверждена эффективность мероприятий, принятых при модернизации ракеты. Также было отмечено увеличение количества прямых попаданий ракеты в цель относительно предыдущего варианта.

В испытании, которое состоялось 26 апреля 1985 года, при пуске ракеты по самолету‑мишени Ту‑16М, находившемуся на дальности около 300 км, после отработки начальных условий наведения (к 40‑й секунде полета) произошел отказ в системе наведения, и далее ракета летела к цели практически по баллистической траектории. В момент пролета цели был зафиксирован промах около одного километра (и это при отсутствии наведения в течение почти 4‑х минут полета!). При повторном пуске в эту точку было зафиксировано прямое попадание ракеты в кабину самолета‑мишени».

Уже с начала развертывания С‑200 сам факт ее существования стал веским аргументом, определившим переход авиации потенциального противника к действиям на малых высотах, где они подвергались воздействию огня более массовых зенитных ракетных и артиллерийских средств. Кроме того, неоспоримым достоинством «двухсотки» было применение самонаведения ракет. При этом, даже не реализуя свои возможности по дальности, применительно к массовым целям, С‑200 дополняла С‑75 и С‑125 с радиокомандным наведением, существенно усложняя для противника задачи ведения как радиоэлектронной борьбы, так и высотной разведки. Особенно явно преимущества С‑200 над указанными системами могли проявиться при обстреле самолетов‑постановщиков непрерывных шумовых помех, служивших почти идеальной целью для самонаводящихся ракет С‑200.

В результате долгие годы самолеты‑разведчики США и стран НАТО были вынуждены совершать разведывательные полеты только вдоль границ СССР и стран Варшавского договора. Наличие в их системах ПВО комплексов С‑200 различных модификаций позволило существенно улучшить защиту воздушного пространства, в том числе и от знаменитых самолетов‑разведчиков A‑12hSR‑71.

* * *

Под сеткою москитной спится худо,

И весь декабрь, как в прорву, дождик льет.

Снежка сюда бы! Но такого чуда

Никто сюда в посылке не пришлет.

Константин Симонов

«Первое, что было видно, это клубы пыли, потом через них пробивался огонь, дым, потом появлялась длинная ракета, – вспоминал один из воевавших во Вьетнаме американских летчиков, полковник Р. Эвертс. – После этого начинаешь рассчитывать, на кого она направлена. Если на одного из друзей, чувствуешь себя лучше, если же на тебя, то это уже плохо. Тут же начинаешь жестко контролировать очередность своих действий».

«Было что‑то бесконечно зловещее и жуткое в той безликой деловитости, с которой приближалась выпущенная в вас ракета, – вспоминал летчик‑ас войны во Вьетнаме, американский бригадный генерал Робин Олдс. – Она летит на вас, она намерена вас убить… Эти ракеты действительно вызывали ужас. Наши руководители в Вашингтоне судили об эффективности этих ракет по соотношению запущенных и попавших в цель. Но они не знали, что причина промахов ракет была в первую очередь в том, что нам страшно не хотелось встреч с ними. И иногда мы избегали встреч с ними в ущерб боевому заданию, благодаря изворотливости и ловкости. Но если в вас выпускают 24 ракеты за три минуты, как случилось со мной в одном из полетов, следовало готовиться ко всему. И ракеты делали свое дело. Случалось, что они делали христианина из закоренелого язычника».

О том, что зенитные ракеты вызывали сильный страх, говорили все попадавшие в плен американские летчики. И это имело под собой не только мистические основания. Статистика утверждала, что при подрыве зенитной ракеты рядом с самолетом погибало более 60 процентов пилотов, остальным удавалось катапультироваться. При этом даже наиболее эффективный противоракетный маневр – пикирование под летящую ракету с резким разворотом и резким изменением высоты, курса, скорости или уходом за гору либо скалу – позволял самолету уйти только от первой ракеты из ракетного залпа. Но в этом случае летчик подвергался наибольшей опасности, поскольку при ошибочном построении маневра осколки боевой части ракеты поражали область кабины самолета.

Во Вьетнаме отмечались и вовсе беспрецедентные случаи, когда одной ракетой поражалось сразу несколько самолетов. Так, утром 31 августа 1967 года при отражении налета палубной авиации на Хайфон одна из ракет была выпущена по группе из четырех A‑4D «Скайхок». В результате прямым попаданием ракеты был уничтожен самолет, находившийся в центре группы. В свою очередь, взрыв этого самолета с полной заправкой горючего и боевой нагрузкой привел к уничтожению еще двух самолетов. Осколками ракеты и взорвавшихся самолетов был также поврежден и четвертый самолет, пилот которого с большим трудом сумел его развернуть и дотянуть до берега.

К концу 1960‑х годов планы США во вьетнамской войне трещали по всем швам и, не в последнюю очередь благодаря зенитным ракетам Грушина. Не видя иного выхода, в начале 1968 года американцы были вынуждены пойти на переговоры с руководством ДРВ. Договоренность об их начале была достигнута 10 мая 1968 года в Париже. Вслед за этим стала уменьшаться интенсивность американских налетов, а соответственно и количество сбиваемых во вьетнамском небе самолетов. Так, в 1968 году ракетами было сбито 119 самолетов, в 1969 – 71, в 1970 – 43, в 1971 – 56.

Интенсивные бомбардировки ДРВ возобновились 21 сентября 1971 года. Но к этому времени вьетнамцы с помощью находившихся во Вьетнаме советских советников довели навыки владения ракетным оружием до совершенства. Почти до автоматизма ими были отработаны пункты регламентных работ, вьетнамские ракетчики могли по памяти рассказать и показать любой их пункт, знали наизусть параметры любого сигнала или команды. Работая в боевых условиях, расчеты ракетных дивизионов перекрывали все мыслимые нормативы по развертыванию и свертыванию техники. Так, после выполнения пусков ракет последний автопоезд уходил с позиции уже через 35–40 мин.

Устояв перед политическим нажимом и ультиматумами американцев на затянувшихся на несколько лет переговорах, вьетнамцы смогли защитить родное небо и землю и в самых жестоких боях. По планам американского командования, «для достижения прогресса на парижских переговорах» ими в декабре 1972 года была осуществлена операция «Лейнбакер‑2», ставшая апофеозом воздушной войны во Вьетнаме.

К этому времени Ханой прикрывало от 12–16 до 20–24 ЗРК, размещенных на трех рубежах, удаленных от города на 5‑10,15–20 и 35–40 км. На больших дальностях – до 100 км от Ханоя – были организованы засады на ожидаемых маршрутах подлета американских самолетов. В те дни начальник штаба ВВС США Д. Маконнел назвал эту ракетную крепость «самой высокой концентрацией средств ПВО, которая была известна в истории обороны какого‑либо города или района».

На взятие этой крепости американцы бросили около 210 стратегических бомбардировщиков Б‑52, ни разу не приближавшихся к Ханою за предыдущие восемь лет войны. В те «рождественские» дни их полеты обеспечивали около 600 самолетов: разведчиков, истребителей‑бомбардировщиков, постановщиков помех, спасателей…

Налеты Б‑52 выполнялись по всем правилам военного искусства: группами по три самолета, в ночное время, в сложных метеоусловиях, при высоте нижней кромки облаков 600–900 м, при использовании различных видов помех. Незадолго до начала каждого налета специально выделявшиеся сверхзвуковые истребители‑бомбардировщики Ф‑4 и Ф‑105 выявляли и подавляли ЗРК в районе Ханоя, ставили помехи. В целом же Б‑52 выполнили 729 самолето‑вылетов по 34 объектам, в ходе которых на Ханой сбросили 13 620 т бомб, уничтожено 1600 сооружений, 500 участков железнодорожных путей, четверть запасов нефтепродуктов (11,36 млн л), 10 аэродромов, 80 процентов находившихся в этом районе электростанций. После сброса бомб каждой тройкой Б‑52 на земле оставалась непрерывная полоса из воронок длиной 1500 2000 м и шириной 350–400 м.

Но ханойская крепость устояла! Еще за несколько дней до начала бомбардировок руководство вьетнамской ПВО собрало на центральном командном пункте всех командиров дивизий и полков и поставило перед ними боевую задачу. Основным для зенитных ракетных войск в надвигавшейся битве должно было стать уничтожение бомбардировщиков Б‑52. И уже 18 декабря, в первый день бомбардировок, американцы не досчитались трех Б‑52 и одного Ф‑111 А. На следующий день не вернулись на свои базы еще шесть самолетов, из которых два Б‑52. 20 декабря вьетнамской ПВО было сбито уже 13 самолетов, включая четыре Б‑52…

Всего за 11 суток бомбардировок вьетнамские средства ПВО уничтожили 81 самолет, включая 34 Б‑52. Столь тяжелые потери заставили американцев прекратить налеты. Намеченная политическая цель так и не была достигнута. Впрочем, продолжая традиционную игру в занижение своих истинных потерь, американцы признали сбитыми в ходе операции «Лейнбакер‑2» только 16 Б‑52, один из которых после полученных повреждений долетел до Таиланда, где его смог покинуть экипаж. Также, по их данным, в ходе этой операции вьетнамской ПВО было израсходовано около 1300 зенитных ракет, в четыре раза больше их истинного количества, которое, по данным вьетнамцев, составило 321. По‑видимому, «Лейнбакер‑2» также стала триумфом и для метода «ложного пуска» ракет!

Одно было несомненным – вьетнамская война становилась делом все более дорогостоящим, а значит, шла к своему завершению. В начале 1973 года переговоры в Париже были возобновлены, а 27 января 1973 года там было подписано соглашение о прекращении войны.

Подводя итоги тех декабрьских дней, министр обороны ДРВ генерал армии Во Нгуен Зиап при встрече 7 февраля 1973 года в Ханое с делегацией из СССР сказал: «Если бы не было ханойской победы зенитно‑ракетных войск над Б‑52, то переговоры в Париже затянулись бы, и соглашение не было подписано. Другими словами, победа зенитно‑ракетных войск есть и политическая победа».

По итогам завершившейся войны Правительство ДРВ дало своим зенит но‑ракетным войскам наивысшую оценку – им было присвоено наименование «Род войск – Герой». За семь лет войны ими было сбито 1163 американских самолета и 130 «беспилотников»!

* * *

Система С‑225 успешно продрейфовала всю эпопею со взлетом и падением «Тарана». Возглавивший ее разработку А. А. Расплетин, сумев наладить хорошие отношения с В. Н. Челомеем еще в конце 1950‑х, быстро согласился с предложением о введении средств С‑225 в состав пользовавшегося высочайшим покровительством «Тарана».

Грушин со своими конструкторами подготовил аванпроект ракеты В‑825, предназначавшейся для «225‑й» системы, к декабрю 1962 года, а эскизный проект – к июлю 1964 года. Новая ракета, проектировавшаяся с прицелом на достижение предела тогдашних технологических возможностей, должна была стать двухступенчатой – со стартовым твердотопливным двигателем и маршевым ЖРД.

Впрочем, подобных разработок на перспективу в те годы выполнялось немало, и их большая часть сразу же после подписания и рассылки в заинтересованные организации попадала на архивные полки. Почти такой же виделась Грушину и будущая судьба этой работы, особенно после того, как в конце 1964‑го о «Таране» предпочли быстро забыть даже его наиболее ярые сторонники. Но у нового руководства страны оказалось иное мнение, быстро доведенное Устиновым до разработчиков С‑225:

– Работы по С‑225 никто не отменял!

Более того, Устинов охотно поддержал инициативу Расплетина и Грушина о привлечении конструкторского бюро Л. В. Люльева к разработке для С‑225 еще одной ракеты – высокоскоростного маловысотного перехватчика.

Получив столь недвусмысленное указание о доведении работы по В‑825 до «железа», Грушин резко увеличил темп ее выполнения. Уже в марте 1965 года был выпущен эскизный проект нового варианта В‑825, ракеты, способной перехватывать малоразмерные баллистические цели от границы атмосферы до космических высот. Ничего подобного ракетная техника еще не видела! Вне всякого сомнения, эта ракета опережала свое время на десятилетия!

Утвержденный Грушиным проект удовлетворял всем условиям ее применения, в число которых входили:

жесткий временной баланс работы ракеты в составе системы и минимальное время подготовки ракеты к старту;

высокие средние скорости полета – до нескольких километров в секунду – в широком диапазоне дальностей и высот;

высокие требования по надежности;

относительно малые масса и стоимость ракеты.

Выполнение подобного, уникального для того времени, сочетания требований наложило ряд чрезвычайно жестких требований на конструкцию ракеты, на режимы работы ее двигательных установок. В свою очередь, действующие на нее высокие тепловые нагрузки (вспомним сравнение подобной ракеты с летящей ацетиленовой горелкой) и требование создания максимально технологичной конструкции, при максимальной механизации процессов серийного производства, предопределили использование для ракеты многих еще неосвоенных промышленностью материалов и принципов изготовления конструкции, необходимость разработки и освоения большого количества принципиально новых технологических процессов.

Внешне эта ракета напоминала немного уменьшенную в размерах А‑350, с одним твердотопливным стартовым двигателем и маршевой ступенью с ЖРД. Для управления ракетой на больших высотах были разработаны аэро– и газодинамические органы управления в виде четырех поворотных камер ЖРД, установленных на рулях‑элеронах второй ступени. Нечто подобное Грушин предлагал установить и на проектировавшихся тогда же авиационных ракетах В‑148 и В‑155.

В состав маршевой ступени В‑825 вошли корпус из шести отсеков, а также четыре крыла с рулями. Первая ступень ракеты представляла собой твердотопливный ускоритель с четырьмя складывающимися стабилизаторами и расположенными на их концах рулями с рулевыми машинами. Корпус ракеты, кроме первого отсека, должен был изготавливаться из алюминиевого сплава, крылья и рули – из стали и титана, стабилизаторы – из дюралюминиевых и стальных деталей. Все агрегаты корпуса выполнялись сварными, и лишь стабилизаторы имели клепаную конструкцию.

В целом же создание В‑825 потребовало принятия огромного количества неординарных конструктивных и технологических решений, мобилизации творческих инженерных усилий и напряженной работы на производстве.

Параллельно с «основным» вариантом В‑825 Грушин предложил и экспериментальный, двигательные установки которого должны были представлять собой гибридные ракетные двигатели. Для их работы предполагалось использовать твердое горючее и жидкий окислитель. Разработку подобных двигательных установок выполнили под руководством П. Ф. Зубца и довели до стадии стендовых испытаний. Первое из них состоялось в июле 1968 года, но к тому времени все работы по В‑825 уже были подчинены требованиям скорейшего начала летных испытаний основного варианта.

Еще 5 ноября 1966 года было выпущено Постановление о начале строительства в Сары‑Шагане полигонного варианта системы, обозначенного «Азов». Тогда же изготовление опытных образцов ракет было поручено долгопрудненскому 464‑му заводу.

Ведущий конструктор 464‑го завода Александр Павлович Булашевич вспоминал:

«Чрезвычайно высокие требования, предъявленные к изготовлению ракеты, повлекли за собой необходимость серьезного технологического переоснащения завода. Для этой работы была проведена большая реконструкция, была увеличена мощность цеха пластмасс, введены в эксплуатацию автоклавы для формирования теплозащитных покрытий на элементах ракеты. В процессе ее изготовления было внедрено более 3 тысяч наименований оснастки и освоено большое количество новых технологических процессов. Так, была впервые применена электронно‑лучевая сварка литейного титанового сплава ВТ‑5Л в сочетании со сплавом ВТбС на установке ЭЛУ‑15. Это позволило получить сварные соединения толщиной до 5 мм с необходимыми требованиями. Была освоена технология ротационной вытяжки деталей баков на раскатном станке с последующей формовкой их на конус с помощью штамповки взрывом.

Для обеспечения защиты корпуса ракеты от аэродинамического нагрева были освоены и внедрены автоклавный метод нанесения объемной теплозащиты из стеклоткани на несущие поверхности, нанесение напылением теплозащитного покрытия на корпуса отдельных отсеков. Теплозащита конических отсеков с аппаратурой осуществлялась методом надвигания на них теплозащитных конусов. Сложнейшей задачей оказалось нанесение стеклотканевой толстостенной теплозащиты на крылья в автоклаве. При этом требовалось обеспечить высокую адгезию теплозащиты с поверхностью крыла, которая контролировалась приборным методом. Иногда из‑за нарушения адгезии приходилось сдирать всю теплозащиту. В то же время управлять этим процессом было достаточно сложно, и его отработка была вопросом времени, которого как всегда не хватало.

Наиболее тепло нагруженные элементы ракеты изготовлялись из жаростойких сплавов с напылением на них двуокиси циркония. Нами были также освоены изготовление газовых рулей с применением углеткани, односторонняя точечная сварка титановых крыльев.

В связи с тем что требовались длительные условия хранения ракеты при исключении проведения с ней каких‑либо регламентных работ, из конструкции ее жидкостной двигательной установки были исключены все резьбовые соединения и заменены на сварные. Причем конструктивное исполнение этих соединений было таким, что реализовать их было чрезвычайно сложно. Но благодаря тому, что своим опытом работы с такими соединениями поделилось КБ В. П. Макеева, нами был внедрен процесс автоматической сварки трубопроводов диаметром от 16 до 50–70 мм. Впрочем, дался он нам нелегко. Особые проблемы начинались, если течеискатель обнаруживал негерметичность при приварке трубопроводов к двигателю в сборочном цехе. Выполнение местной подварки можно было доверить только самому высококвалифицированному сварщику, и когда она выполнялась, мы все в буквальном смысле молили бога – в случае неудачи двигатель следовало отрезать и последующие доработки были очень объемными.

Большое количество проблем возникло с изготовлением бортового источника питания и рулевых приводов второй ступени, поскольку требовалась абсолютная жесткость заправленной гидрожидкости и высочайшая чистота. Особенно сложным было освоение производства гидроаккумуляторов, внутри которых располагались резиновые диафрагмы высокой стойкости. Для этого на заводе был организован „чистый“ участок по сборке и испытанию гидроаккумуляторного блока и разработан комплекс гидравлических и пневматических стендов контроля его работоспособности.

В числе новых технологических процессов, которые нам пришлось осваивать, следует назвать и получение цельнотянутых радиопрозрачных оболочек для носовой части ракеты, изготовленных путем глубокого вакуумного формования на прессах большой мощности. Особенностью этого процесса было то, что надо было получить не только требуемую форму оболочки, но и обеспечить равномерное распределение характеристик по радиопрозрачности по всей ее поверхности. Для внедрения этого сложного процесса нами совместно с „Факелом“ было подключено объединение „Стекловолокно“ Минхимпрома.

Еще одним сложнейшим элементом ракеты стали рули управления, к которым предъявлялись чрезвычайно высокие требования по прочности, и особенно по теплостойкости. На поверхности руля температура могла достигать 3000 градусов. Для их изготовления совместно с институтом твердых сплавов были разработаны сплавы на основе вольфрама и молибдена. Заготовки из этого сплава поступали на завод и в термической мастерской проходили многочасовую термическую обработку с последующей графитизацией».

Первый бросковый пуск В‑825 состоялся 28 июня 1969 года. В течение года подобных пусков, в ходе которых работал только стартовый двигатель, было проведено еще семь. Основными целями этих испытаний являлась отработка старта ракеты из транспортно‑пускового контейнера, системы раскрытия стабилизаторов и разделения ступеней. При каждом из них баки маршевой ступени ракеты заполнялись водой, и после падения ракеты на земле образовывалась воронка диаметром и глубиной до 8‑10 м, на дне которой появлялась вода. И, как правило, быстрее испытателей у этого неожиданно возникавшего в пустыне озерца оказывались сайгаки, утоляющие жажду.

В феврале 1973 года на полигоне начались испытания первого опытного образца комплекса С‑225 «Азов». Но к тому времени в судьбу нового поколения противоракетного оружия начала властно вмешиваться политика. Анализируя все виды доступной им информации, американцы сразу же после подписания Договора по ПРО начали задавать свои далеко не самые простые вопросы в созданной, в соответствие с условиями этого Договора, Постоянной консультативной комиссии. По мнению американцев, для С‑225, часть средств которой была выполнена в транспортируемом варианте, запрет считался само‑собой разумеющимся делом. Тогда же, в первые годы действия этого Договора, американцы настояли и на том, чтобы в Сары‑Шагане были прекращены испытания средств С‑200, в ходе которых выполнялось «слежение за баллистическими ракетами».

И к середине 1970‑х годов единственной программой создания в СССР системы ПРО осталась А‑35М.

* * *

Наибольшим потрясением на рубеже 1960‑70‑х годов для большинства разработчиков средств системы А‑35, участников непрерывных научно‑технических и координационных советов, совещаний в министерствах и в ВПК, заседаний рабочих групп, посвящавшихся проблемам ПРО, стала фактическая девальвация их огромного труда.

В предложениях выхода из этого тупика недостатка не было. Так, еще осенью 1968 года в целях разработки предложений о направлениях работ по проблеме ПРО была образована группа из главных конструкторов и ведущих специалистов. В процессе работы группа сделала компромиссное и противоречивое заключение – провести модернизацию А‑35 двумя этапами, а на третьем приступить к созданию новой системы А‑135. Однако эти предложения, рассмотренные в ноябре 1968 года на научно‑техническом совете Министерства радиопромышленности, не были поддержаны.

Одновременно все сильнее вставал вопрос о судьбе А‑35, строительство основных объектов которой подходило к завершению. 25 марта 1971 года были успешно завершены испытания головного комплекса А‑35. Вслед за этим Акт межведомственной комиссии был одобрен председателем комиссии А. Ф. Щегловым и главкомом ПВО П. Ф. Батицким. В то же время ряд военных продолжал настаивать на возвращении системы на доработку. В Министерстве обороны, как, впрочем, и в ряде организаций промышленности, сомневались в целесообразности продолжения дальнейших работ по А‑35, объясняя это высокой стоимостью, малой эффективностью, большой уязвимостью и пр. Начинавший туго завязываться очередной гордиев узел был неожиданно и очень своевременно разрублен на заключительном заседании комиссии Грушиным:

– Я, как член ЦК КПСС, не позволю обманывать народ, правительство и партию. Действительно, в ближайшей перспективе система А‑35 не будет способна работать по МБР и БРПЛ. Поэтому необходимо передать ее Войскам ПРО и ПКО в эксплуатацию, а нас, ее разработчиков, обязать решить проблему модернизации, чтобы затраченные средства не оказались бросовыми.

Как показало время, именно это выступление оказалось решающим в дальнейшей судьбе А‑35. Вскоре той же теме было посвящено совещание у Д. Ф. Устинова, и в результате решением ВПК заключение комиссии было одобрено, а развернутые работы следовало завершить только на уже начатых объектах – созданием двух станций дальнего обнаружения и четырех отдельных противоракетных центров.

Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 10 июня 1971 года головной комплекс А‑35 приняли на вооружение и 1 сентября поставили на боевое дежурство.

В дальнейшем Г. В. Кисунько, учитывая опыт проведенных в начале 1960‑х годов испытаний «Операции К» и помехового воздействия ядерных взрывов, обосновал ряд первоочередных технических решений по модернизации А‑35 для придания ей способности поражения хотя бы одной сложной баллистической цели. Предложенный им алгоритм вскоре был реализован в боевых программах и обеспечивал наведение первой из стартовавших противоракет на последний блок сложной цели, а последней противоракеты – на первый блок, с одновременным подрывом зарядов противоракет. Этот новый, «квазиодновременный» способ поражения баллистических целей стал главной и последней доработкой по модернизации А‑35. Одновременно эта работа стала последней для Г. В. Кисунько, которого в 1975 году сменил И. Д. Омельченко.

Первые модернизированные ракеты А‑350Ж начали поступать в войска в 1974 году. И конечно, вызвали самую серьезную обеспокоенность тех, кому их предстояло эксплуатировать.

Как вспоминал Н. Г. Завалий:

«Безусловно, созданные под руководством Трушина противоракеты были очень совершенными. Они учитывали то, что будут располагаться под Москвой, с ядерными боеприпасами, с токсичными компонентами топлива. И были приняты все меры для того, чтобы их эксплуатация была безопасной. Но мы убедились, что полной безопасности обеспечить нельзя. Даже если вынести охрану ракет на большое расстояние. Поэтому было принято трудное и нелегко выполнимое решение – содержать ракеты на технической базе, где были условия, обеспечивающие полную безопасность. Был разработан график доставки противоракет в угрожаемый период. Война же не могла начаться мгновенно, ни с того ни с сего. Мы максимально сжали этот график. Это была огромная работа, в которой было задействовано даже Министерство путей сообщения, потому что предстояло преодолевать железнодорожные переезды, надо было поднимать контактные провода. Проводились соответствующие тренировки, и не было ни одного сколько‑нибудь серьезного случая, который бы как‑то угрожал населенным пунктам».

Специалисты «Факела» непосредственно участвовали во всех работах по совершенствованию технологического потока на технической базе. В результате время на заправку противоракеты, установку боевой части и ее транспортировку на стартовые позиции было доведено до полутора суток. Тренировки по транспортировке противоракет от технических баз хранения до боевых позиций, как правило, выполнялись ночью, в любую погоду. Дороги имели крутые спуски и подъемы, мосты, пересечения с высоковольтными линиями передач, с железнодорожными путями. Обычно колонна состояла из двух автопоездов с ракетами, машин сопровождения, заправщиков, подъемного крана, пожарных машин, машин с песком и взвода охраны. Колонну сопровождали машины ВАИ.

В обычном же режиме на стартовых позициях в контейнерах находились электровесовые макеты противоракет, которые обладали всеми системами управления, позволяющими боевому расчету дважды в сутки проверять правильность функционирования всей системы стартовой автоматики. Ускорители макетов были заполнены бетоном, при этом пиропатроны вынесены на поверхность корпуса контейнера, а баки жидкого топлива заполнены песком. Такие же макеты вывозились во время парадов на Красную площадь до конца 1980‑х годов, когда в Подмосковье подошло к завершению строительство системы ПРО второго поколения – А‑135.

Первые проектные предложения по А‑135 были внесены в 1974 году Анатолием Георгиевичем Басистовым, ставшим со временем ее генеральным конструктором. Хорошо знакомый Грушину еще по работам над первыми системами ПВО, над С‑200, Басистов оказался чрезвычайно близок ему не только по своим деловым качествам, но и в плане чисто человеческого общения. С ним Грушин мог работать без использования каких‑либо политических маневров.

Во многом благодаря их слаженной и эффективной работе в начале 1978 года был выпущен и одобрен эскизный проект А‑135. Следом, 7 июня 1978 года, было выпущено Постановление ЦК КПСС и Совета Министров о начале работ по ее созданию. Разрабатываемая в соответствии с ним в МКБ «Факел» противоракета 51Т6 предназначалась для уничтожения боевых блоков межконтинентальных баллистических ракет на дальностях и высотах несколько сотен километров, до их входа в атмосферу. Как и при создании В‑1000 и А‑350, при работах по 51Т6 потребовалось использование ряда новейших достижений отечественной науки и техники, прогрессивных технологий, новых металлических и неметаллических материалов.

Ставшая очередным достижением советского ракетостроения, 51Т6 была выполнена по двухступенчатой схеме с твердотопливным ракетным двигателем на первой ступени и маршевым ЖРД на второй ступени. Старт ракеты должен был выполняться вертикально из транспортно‑пускового контейнера, устанавливаемого в шахтной пусковой установке, что позволило значительно увеличить безопасность эксплуатации ракеты.

Для управления полетом первой ступени ракеты, а также на атмосферном участке траектории полета второй ступени были использованы аэродинамические рули. Вне атмосферы для управления полетом второй ступени использовалась жидкостная ракетная двигательная установка, в состав которой входили центральный блок тяги и четыре поворотных двигателя блока управления, конструктивно связанные с аэродинамическими рулями и их рулевыми приводами.

Возглавивший в середине 1980‑х годов проектный отдел «Факела» Евгений Самуилович Иофинов вспоминал:

«При разработке системы наведения противоракеты нами были использованы и получили дальнейшее развитие решения, достигнутые при разработке системы наведения А‑350. Одновременно нами был получен и использован ряд новых решений, обусловленных появлением повышенных требований к системе наведения. Наиболее существенным из них стало требование работы в сложной помеховой обстановке, обусловленной в том числе и ядерными взрывами. Это требование было наиболее критичным для системы наведения противоракет дальнего эшелона перехвата из‑за достаточно большой длительности их полета. В результате для 51Т6 была разработана система наведения с повышенной автономностью за счет существенного развития ее бортовой части. Противоракета была оснащена командно‑инерциальной системой управления с бортовой цифровой вычислительной машиной, впервые примененной для ракет такого класса. Бортовая аппаратура противоракеты была выполнена в радиационно‑стойком исполнении. Специальные меры были также приняты для обеспечения радиационной стойкости бортовой вычислительной машины. Это обеспечило нормальное функционирование системы А‑135 при перерывах связи „земля‑борт“».

Конструкция ракеты и ее бортовой аппаратуры позволяла обеспечивать продолжительный автономный полет без получения команд от наземной системы наведения. В случае необходимости по командам от наземной системы наведения противоракета могла реализовывать значительное перенацеливание в процессе полета. Еще одним ноу‑хау специалистов «Факела» стали специальные программы для БЦВМ и конструкция маршевой двигательной установки, которые позволили управлять продольным движением противоракеты, благодаря чему стало возможным обеспечивать прилет противоракеты в заданную точку встречи с целью с минимальными разбросами относительно заданного времени встречи. Для реализации этого режима в двигательной установке была использована оригинальная схема забора компонентов топлива из баков, обеспечивающая ее многократный запуск и полную выработку компонентов.

Для 51Т6 впервые в практике отечественного и зарубежного ракетостроения была разработана энергосистема с применением серебряно‑цинковых батарей (разработки ВНИИТ под руководством Н. С. Лидоренко) и электрогидравлических приводов объемного регулирования с модульным исполнением (изготовленных ХАКБ под руководством главного конструктора В. К. Мокроуза), для которых не требовалась дозаправка рабочей жидкостью в период эксплуатации и которые не имели ни одного отказа в процессе отработки и эксплуатации. Разработка энергосистемы была выполнена под руководством заместителя главного конструктора «Факела» А. И. Сергеева.

При разработке 51Т6 также впервые использовали системный подход к выбору боевого снаряжения противоракеты, то есть в качестве критерия при его выборе использовалась эффективность системы в целом, в том числе и с учетом негативных факторов срабатывания снаряжения противоракеты.

Первый пуск 51Т6 состоялся весной 1979 года, и в дальнейшем была реализована хорошо зарекомендовавшая себя при работах с В‑1000 и А‑350 методология проведения летных испытаний, заключавшаяся в поэтапном усложнении решаемых задач и условий их проведения.

Начальник вычислительного отдела предприятия Ф. Ф. Измайлов вспоминал:

«Для отработки противоракеты на предприятии был создан специальный стенд для полунатурного моделирования. Его задачей являлось осуществление так называемого „холодного пуска“ ракеты, при котором было необходимо, по возможности наиболее полно, сымитировать на земле реальные условия полета, за исключением запуска двигателей. Воздействие внешних условий моделировались с помощью математической модели, все остальное, включая БЦВМ ракеты, предназначенной для пуска, было собрано на стенде и работало в реальном времени. Причем таких стендов было два: один работал на предприятии, другой на полигоне. И только после успешного выполнения моделирования на стартовой площадке санкционировалась команда „ПУСК“».

В окончательном виде система ПРО московского промышленного района А‑135, в состав которой вошли противоракеты 51Т6, была принята на вооружение 17 февраля 1995 года в соответствии со специальным Указом Президента РФ.

Глава 21. «Трехсотка»

Стреляют здесь не для острастки,

Гремит военная гроза.

Из‑под арабской желтой каски

Синеют русские глаза.

Евгений Грачев

Война во Вьетнаме еще только разгоралась, когда ракеты, созданные Грушиным, были вновь востребованы «как хлеб, как воздух» в ближневосточном конфликте. Но их дебют в тех краях, состоявшийся в июне 1967 года, оказался крайне неудачным. Едва начинавшая создаваться египетская ПВО, на вооружение которой поступили комплексы СА‑75МК «Двина», была построена по старым, еще довьетнамским принципам. Не было обеспечено взаимное огневое прикрытие, позиции дивизионов не были укрыты и замаскированы. Впрочем, опытом, который в те годы добывался во Вьетнаме, не обладали ни сами египтяне, ни находившиеся здесь советские военные советники. И израильтяне в полной мере воспользовались этим, преподав жестокий урок своим арабским визави.

В ходе «шестидневной» июньской войны 1967 года египтянами было выполнено всего 22 безрезультатных пуска ракет, прозванных израильтянами «летающими телеграфными столбами». В свою очередь, израильской авиацией была полностью уничтожена группировка из семи ракетных дивизионов, располагавшихся в районе Суэцкого канала. Часть из ракет, находившихся на пусковых установках и транспортно‑заряжающих машинах, попала в руки израильтян, которые вскоре позволили ознакомиться с ними и американцам. Начавшееся вслед за этими событиями восстановление боеспособности египетской армии шло трудно. В отличие от готовых на все ради своей страны вьетнамцев египтянами поставлявшееся из СССР новейшее вооружение осваивалось с огромными трудностями. Советским военным советникам доводилось сталкиваться и с пораженческими настроениями, и со скептицизмом египетских военных, с бытовавшими здесь социальными различиями между офицерами и солдатами. Но, работая с полной отдачей сил, они смогли развернуть к середине 1969 года семь новых дивизионов СА‑75М, предназначавшихся для прикрытия сухопутных войск и военных объектов в районах египетских городов Порт‑Саид, Исмаилия и Суэц. И ракетные залпы наконец начали достигать своих целей!

20 июля 1969 года «75‑е» ракеты открыли свой боевой счет на Ближнем Востоке, сбив израильский служебный самолет «Пайпер Каб». Всего же с момента начала «войны на истощение», с июля 1969 года по март 1970 года, дивизионы СА‑75М провели 36 стрельб, в ходе которых сбили восемь самолетов.

Однако едва начавшая налаживаться ситуация вскоре вновь радикально изменилась, и не в пользу Египта. С июля 1969 по август 1970 года авиация Израиля, получившая американские истребители‑бомбардировщики ф‑4 «Фантом‑П», совершила более 10 тысяч вылетов. Пользуясь отработанными во Вьетнаме приемами, израильские летчики уверенно входили на 50‑70‑метровой высоте в мертвую зону «75‑х» и наносили по ним бомбовые и ракетные удары. Подобным способом с июля 1969 по март 1970 года ВВС Израиля вывели из строя 18 ракетных дивизионов. Во время танковых атак израильтянами было уничтожено еще 11 позиций ракетных комплексов, при этом израильтяне отметили несколько попыток ведения огня зенитными ракетами по танкам.

Вскоре объектами налетов израильтян стали не только военные, но и гражданские объекты. Нередко самолеты проносились над крышами Каира, который находился в 60 км от израильской передовой. К концу 1969 года господство израильской авиации в египетском небе стало полным, а среди египетских военных распространился синдром «самолетобоязни».

В декабре 1969 года египетский президент Гамаль Абдель Насер совершил тайный визит в Москву для переговоров с руководством СССР. Основная просьба Насера заключалась в оказании срочной помощи в создании эффективного щита против израильской авиации посредством современных ЗРК, обслуживаемых советским военным персоналом. Просьбу Насера поддержали. Советским руководством был сделан этот, требовавший известной политической смелости и решительности, шаг, и специально для использования на территории Египта началось создание дивизии ПВО под командованием генерал‑лейтенанта А. Г. Смирнова. Главной неожиданностью для израильтян должны были стать комплексы С‑125, которые до тех пор еще ни разу «не пересекали» границу СССР.

В конце января 1970 года в Египет вылетела оперативная группа во главе с главкомом ПВО П. Ф. Батицким. Вскоре туда же была направлена группа специалистов от промышленности во главе с заместителем руководителя ВПК Л. И. Горшковым. В ее состав вошли В. В. Коляскин, представитель КБ А. И. Микояна бывший летчик‑испытатель Г. А. Седов, возглавивший незадолго до этой поездки ГосНИИАС Е. А. Федосов…

«Когда мы подлетали к Каиру, я увидел ошеломляющую картину, – вспоминал Евгений Александрович Федосов, – на фоне черной бархатной египетской ночи внизу лежал залитый огнями огромный город, словно какой‑то сияющий осьминог с сотнями щупальцев. Какая воздушная война? Какой фронт? Хотя находившуюся в 60 км от занятого израильтянами Синайского полуострова египетскую столицу с полным правом можно было считать прифронтовым городом. Все время объявлялись воздушные тревоги, звучали сирены, жители бежали в открытые щели и бомбоубежища, возникала небольшая паника, а после отбоя тревоги – жизнь опять текла своим чередом. Вскоре мы познакомились с системой организации египетской ПВО, побывали на аэродромах, на позициях зенитных ракетных комплексов. Столкнулись со многими, непривычными для нас, моментами… Основной же вывод, сделанный нашей комиссией, заключался в том, что концепция построенной в Египте противовоздушной обороны не выдержала испытания».

И как бы подтверждая это, 12 февраля израильтяне нанесли воздушный удар по расположенному в непосредственной близости от Каира металлургическому комбинату в Хелуане, где погибло 80 рабочих.

Реорганизация ПВО Египта началась в марте 1970 года, с прибытием туда первых С‑125. И новейшее оружие сразу же заявило о себе, хотя и не так, как на то рассчитывали советские зенитчики. Случилось то, что первой ракетой С‑125, запущенной на египетской земле, был сбит египетский бомбардировщик Ил‑28, летевший без включенной системы опознавания. Но едва не начавшиеся оргвыводы были парированы восторгами египетских военных, которые в один голос заявили, что русскими все было сделано верно и что уничтожение самолета произвело на них хорошее впечатление, позволило высоко оценить возможности новых советских ракет. И даже поблагодарили за умелые действия и выучку.

Через несколько недель целями «125‑й» стали израильские самолеты. Благодаря широко практиковавшейся внезапности действий эффективность ракетных залпов зенитчиков резко возросла. Только в мае‑июне 1970 года было проведено шесть стрельб и сбито три самолета. В ответ на появление нового оружия в те же месяцы до 40 процентов воздушных ударов израильтяне осуществляли по средствам ПВО.

В те жаркие дни советским ракетчикам доводилось вести боевые действия в запредельной обстановке, находиться в многодневных ожиданиях воздушных налетов противника, расположившегося на пятиминутном удалении, в условиях, когда в некоторые дни операторы обнаруживали, захватывали и сопровождали до двухсот целей. Жара в кабинах управления достигала 80 градусов, на пределе своих возможностей работали и ракеты.

И 30 июня миф о неуязвимости израильских «Фантомов» был полностью развеян. В этот день дивизионы майора Г. В. Комягина и капитана В. П. Маляуки отразили их налеты, уничтожив первые «Фантомы» над египетской территорией.

Читая в те дни центральные газеты, Грушин не мог не заметить, как буквально с каждым днем менялся тон их публикаций.

«Красная звезда», 30 июня 1970 года:

«Сегодня в первой половине дня израильская авиация вновь неоднократно предпринимала попытки атаковать позиции египетских вооруженных сил в различных районах зоны Суэцкого канала, а также к югу от города Суэц.

В этих попытках, которые продолжались с 930 до 14.15 по местному времени, принимало участие 28 израильских самолетов „Фантом“ и „Скайхок“».

«Известия», 2 июля 1970 года:

«Три группы израильских самолетов пытались вчера вечером бомбить египетские позиции в зоне Суэцкого канала. В районе Фаида появилось четыре „Фантома“ и два из них были сбиты метким огнем египетских зенитчиков».

«Красная звезда», 10 июля 1970 года:

«Противовоздушная оборона ОАР развеяла миф и неуязвимости израильской воздушной мощи».

За период активных боевых действий с 30 июня по 3 августа 1970 года ракетами ЗРК и средствами их прикрытия – артиллерийскими «Шилками» и переносными ЗРК «Стрела‑2» – было сбито 25 израильских самолетов. При этом ЗРК СА‑75М выполнили 65 стрельб с расходом 142 ракеты и сбили 11 самолетов. ЗРК С‑125 выполнили 16 стрельб с расходом 32 ракеты и сбили 9 самолетов. Всего же с 20 июля 1969 года до начала августа 1970 года было сбито 94 израильских самолета – почти половина израильской авиации!

И во многом именно с успехами ПВО оказалось связано то, что 7 августа между Египтом и Израилем было установлено перемирие сроком на три месяца, которое регулярно продлялось еще несколько лет. «Война на истощение» пошла на убыль.

Вскоре после установления перемирия, в сентябре 1970‑го, в Египет направили еще одного представителя «Факела», ведущего инженера Владимира Ивановича Гундарева, которому как специалисту‑ракетчику довелось познакомиться с самыми большими тайнами и проблемами египтян:

«Перед поездкой в эти жаркие края со мной подробно и внимательно беседовал В. В. Коляскин, с которым я несколько лет работал на московском филиале „Факела“. Рассказывал мне о нравах, обычаях египтян, об их непривычных для нас взаимоотношениях. В Египте мне предстояло заняться хорошо знакомым делом – проверкой ракет „75‑го“ комплекса, которые египетские военные эксплуатировали уже несколько лет и далеко не всегда были ими довольны. Сборы были недолгими. Вскоре на обычном пассажирском самолете я вылетел из Шереметьево, везя в своем чемодане набор спецключей для вскрытия лючков ракеты. Документацию по ракетам, которые мне предстояло инспектировать в Египте, я помнил практически наизусть.

Я быстро нашел контакт с египетскими военными, подробно рассказывал им о премудростях эксплуатации ракет. Знакомился с тем, как они выполняли эти, в общем‑то, нехитрые требования. И столкнулся с большими непорядками. Каких только „экспериментов“ египтяне не ставили над нашими ракетами! Мне довелось встретиться с незаконтренными пробками топливных баков, с неправильно закрепленными крыльями, погнутыми рулями, набитыми густой смазкой электроразъемами, приемниками воздушного давления, заглушки к которым прибивались гвоздями, поскольку за их потерю ракетчиков сильно ругали. Боеготовой при таком обслуживании оказывалась в лучшем случае одна ракета из десяти. Осмотрев несколько сотен ракет, я доложил обо всех обнаруженных недочетах египетским командирам. Посмотрел на то, с каким восточным азартом они распекали своих подчиненных. Но когда через некоторое время я начал делать повторный осмотр ракет, то, к моему недоумению, обнаружил, что практически ничего исправлено не было. Следом разразился скандал, был снят один из египетских командиров, выпущены суровые приказы. В результате меня стали бояться как огня. И, может быть, именно это стало причиной того, что в конце 1970‑го зарубежная командировка закончилась для меня автомобильной аварией на одной из египетских дорог. Конечно, я попал в нее не по своей воле, но переломался страшно и с большим трудом добрался до больницы. В феврале 1971‑го, несмотря на то что конца моему лечению еще не виделось, мне удалось вырваться из Египта. Все несколько часов полета я держался в самолете „на характере“, едва не теряя сознание от боли. И каким же счастливым был для меня тот миг, когда в Шереметьево меня встретил Коляскин, которому я смог отдать сделанные мною в Египте записи».

Наведение элементарного порядка в обслуживании ракетного оружия все же пошло египтянам на пользу. 17 сентября 1971 года на дальности около 30 км они впервые «сняли» с помощью «75‑й» израильский самолет радиоразведки С‑97.

Еще через два года египтяне показали свою боевую выучку в полном объеме, начав в октябре 1973 года потрясшее весь мир наступление на израильские позиции, получившее название «Войны Судного дня». К тому времени западнее Суэцкого канала была создана мощнейшая система ПВО из нескольких десятков ЗРК, установленных на стационарных позициях. Из них 40 позиций имели по шесть пусковых установок и 85 позиций по четыре пусковые установки, объединявшие СА‑75М и С‑125.

В первые дни «Войны Судного дня» зенитные ракеты находились в боевой готовности по 20–22 часов в сутки, поскольку подлетное время израильских самолетов составляло всего 2–3 минуты. Для противодействия этим комплексам в октябре 1973 года Израиль получил от США 50 тысяч пакетов дипольных отражателей из алюминиевой фольги и металлизированного стекла, которые должны были прикрывать израильские самолеты. Но в первый же день боев силами египетской и сирийской ПВО было уничтожено 30 израильских самолетов. Именно тогда в ряде зарубежных газет появились заголовки, призывавшие арабов поставить золотой памятник создателю зенитных ракет, показавших себя столь эффективно.

Столкнувшись с такими колоссальными потерями, израильское командование, как и за несколько лет до этого, сосредоточило основные усилия своей авиации на уничтожении средств ПВО. Одновременно была пересмотрена и тактика нанесения ударов: самолеты стали применяться малыми группами, расширилось использование средств радиоэлектронной борьбы, для постановки активных и пассивных помех были применены беспилотные летательные аппараты.

Впрочем, на шестой день войны переменчивая военная удача начала отворачиваться от арабов. Еще через шесть дней, 25 октября 1973 года, после предъявленного СССР ультиматума «о невозможности оставаться безучастным к событиям на Ближнем Востоке», боевые действия в зоне Суэцкого канала прекратились.

Но при всех своих параметрах войны подобного типа начинали подходить к концу – противоборство воздушного меча и наземного щита вступало в новую фазу.

* * *

В начале 1970‑х авторитетная корпорация американских аналитиков РЭНД опубликовала свой прогноз относительно того, что к 2000 году ВВС США не смогут закупить ни одного пилотируемого самолета из‑за резкого роста их стоимости и стоимости подготовки летчиков. Единственный выход для аналитиков из РЭНД виделся в начале массового перехода ВВС на беспилотные летательные аппараты.

Реакция на поступившую из‑за океана информацию последовала незамедлительно: всеми авиационными конструкторскими бюро СССР были получены задания на разработку подобных аппаратов. Одновременно «беспилотники» были включены и в состав приоритетных воздушных целей, которые должны были поражать перспективные зенитно‑ракетные средства.

Но наибольшие изменения в картины будущих воздушных сражений должны были внести маловысотные крылатые ракеты большой дальности. О том, что создание средств борьбы с подобными целями должно стать задачей государственной важности, Грушин настаивал с самых первых дней своего членства в ЦК КПСС, тщательно анализируя первые полученные из‑за океана сообщения о начале подобных работ. Одним из его первых сторонников стал главком ПВО П. Ф. Батицкий, который быстро осознал перспективы появления такого оружия, его разрушительную силу и требовал от своих подчиненных самого серьезного отношения к решению этой проблемы. На одном из совещаний руководства ПВО и представителей промышленности Батицкий говорил:

«Создаваемые в США крылатые ракеты – это оружие, обладающее особыми возможностями для преодоления противовоздушной обороны. Они могут запускаться по нашим объектам с больших расстояний, как с суши и воздуха, так и с надводных носителей. Надежные двигатели, средства автоматизации и электроники обеспечивают полет крылатых ракет на предельно малых высотах с огибанием рельефа местности и высокую точность поражения избранных целей. Постоянное совершенствование этого оружия, возможность его накопления и интенсивного применения в сочетании с другими средствами воздушного и космического нападения предъявляет все более строгие требования к нашей системе управления. Управление боем всех сил и средств ПВО в перспективе должно неизбежно перейти от автоматизации отдельных процессов к полной автоматике. В этом суть того, что нас ожидает и к чему нам необходимо всесторонне готовиться».

Прозорливость руководства ПВО и создателей зенитного ракетного оружия позволили приступить к работам по созданию средств борьбы с крылатыми ракетами еще до начала полномасшабной разработки их первых образцов. Один из них, знаменитый впоследствии BGM‑109 «Томагавк», начал разрабатываться только в 1974 году. Заказанный руководством американских ВМС фирме «Дженерал Дайнемикс», он предназначался для оснащения надводных кораблей и подводных лодок, откуда этими ракетами должны были наноситься удары как по наземным, так и по надводным целям.

Первый испытательный запуск «Томогавка» из торпедного аппарата подводной лодки, находившейся в погруженном положении, состоялся в феврале 1976 года. В следующем году началась разработка наземного варианта «Томагавка». Параллельно разворачивались работы и по авиационному варианту крылатой ракеты фирмы «Боинг». Озвученными к концу 1970‑х планами намечалось изготовление более 12 тысяч крылатых ракет различного базирования и назначения. Но к этому времени созданные в СССР средства борьбы с ними уже находились на завершающих этапах испытаний.

Еще в середине 1960‑х необходимость разработки новой зенитной ракетной системы средней дальности стала очевидной не только для руководства Войск ПВО страны, но и для командования Сухопутных войск и Военно‑морского флота. Именно в эти годы Сухопутные войска приступили к освоению ЗРК «Круг», который по боевым возможностям был близок к С‑75, но отличался более высокой мобильностью, а ВМФ приступили к отработке корабельного зенитного комплекса М‑11. Первый опыт работы с этими новейшими средствами ПВО в значительной степени предопределил интерес к созданию единой зенитной ракетной системы межвидового применения.

Осенью 1966 года А. А. Расплетиным при полной поддержке Грушина было инициировано создание специальной комиссии, в состав которой вошли главные конструкторы, представители Минобороны и Военно‑промышленной комиссии. Вскоре этой комиссией было принято решение о подготовке предложений по созданию для Войск ПВО страны, Сухопутных войск и кораблей ВМФ унифицированной системы ПВО.

Мечта о подобной системе, способной уничтожать все виды воздушных целей, обладавшей высокой серийноспособностью, минимальной стоимостью, высокой надежностью, простотой в эксплуатации, требовавшей для своего обслуживания минимального количества личного состава, многие годы занимала мысли Грушина, была квинтэссенцией его взглядов на подобное оружие. Естественно, в преломлении к ее реализации теми средствами, которые имелись в распоряжении у советской промышленности. Предпосылки к этому формировались с каждым годом: ламповую технику начали сменять полупроводники, аналоговые вычислители – цифровые ЭВМ, создание фазированных антенных решеток для радиолокаторов позволяло обеспечить необходимую быстроту сканирования луча, уровень массоэнергетического совершенства твердотопливных ракетных двигателей достиг уровня двигательных установок, работающих на долгохранимом жидком топливе…

Рассматривая задание на проектную оценку новой ракеты, Грушин с предельной тщательностью оценивал ее летные и эксплуатационные характеристики. Масса ракеты не должна была превышать 2 т, длина – 7 м, ее поставку в войска предполагалось осуществлять в окончательно снаряженном виде. В дальнейшем ракета не должна была проходить каких‑либо проверок в течение 10‑летнего срока хранения в естественных условиях. Ранее о таком не приходилось и мечтать, теперь же это становилось реальностью, начинало вычерчиваться на чертежных досках, становиться моделями для продувок, основой для формирования требований будущего задания.

В конце 1966 года КБ‑1 и Войсками ПВО страны, имевшими статус наиболее опытных разработчиков и заказчиков зенитного ракетного оружия, были представлены соответствующие предложения по новой системе. В декабре 1966 года Военно‑промышленной комиссией было выпущено решение о начале работ над созданием системы, получившей обозначение С‑300.

Однако вскоре выяснилось, что при значительной общности требований у каждого из видов Вооруженных сил страны были некоторые (и подчас существенные!) различия во взглядах на вновь создаваемую систему. В частности, для ПВО Сухопутных войск более высокими, по сравнению с Войсками ПВО, приоритетами пользовались показатели мобильности, и поэтому для обеспечения высокой проходимости боевых машин предпочтение отдавалось тем вариантам ЗРК, средства которых размещались на гусеничном шасси. Кроме того, в те же годы Сухопутные войска рассматривали как реальное техническое средство борьбы с оперативно‑тактическими баллистическими ракетами. Особенно это требование усилилось после введения в августе 1968 года войск в Чехословакию, когда вопрос о возможности нанесения ракетных ударов по механизированным колоннам с использованием американских ТБР «Першинг‑1А» был как никогда актуален.

Отстаивавшие другую точку зрения Грушин, Расплетин и сменивший его Бункин считали, что по своим характеристикам «Першинги» и другие тактические и оперативно‑тактические ракеты были ближе к традиционным аэродинамическим целям. Следовательно, задача их перехвата может быть решена значительно более простыми средствами, чем создававшиеся в те же годы средства ПРО от МБР, представлявших основную угрозу для объектов на территории СССР. Кроме того, укрытый в бронеобъектах или фортификационных сооружениях личный состав сухопутных войск был не столь уязвим к поражающим факторам ядерного взрыва или использованию оружия массового поражения, чем гражданское население, что позволяло выполнять перехват ракет противника на меньших высотах.

Свои специфические требования к перспективной зенитной системе вскоре предъявил и флот. В их число вошли требования по эксплуатации средств системы в коррозионно‑активной среде, при длительном воздействии вибраций и качки, электромагнитных наводок от других корабельных систем. Более жесткими предъявлялись и требования к радиоэлектронным средствам, которые должны были обеспечить наведение ракеты на цель, находящейся вблизи морской поверхности, имеющей сложный и нестабильный характер отражения излучений. Кроме того, моряки поддерживали жесткие массо‑габаритные ограничения, поскольку размещение на корабле необходимого боекомплекта исключало применение громоздких ракет. Безусловно, попытка совместить в единой зенитной ракетной системе столь разнородные требования заказчиков могла привести к ухудшению ее технико‑экономических показателей и значительно увеличить сроки ее создания.

С аналогичными проблемами сталкивались в те годы и за океаном, когда разрабатывали ЗРК нового поколения, которым предстояло заменить находившиеся на вооружении армии США «Найк‑Геркулес» и «Хоук». Как отмечали поначалу сами американцы, новая система должна была удовлетворять двум основным критериям. Во‑первых, для ее работы и обслуживания должны были требоваться минимум персонала и оборудования в целях сокращения затрат на обеспечение ее жизненного цикла. Во‑вторых, эффективность системы должна была соответствовать уровню угроз, появление которых ожидалось в 1970‑х годах. Эти требования были выдвинуты, чтобы преодолеть наиболее серьезные недостатки, выявленные при эксплуатации систем «Найк‑Геркулес» и «Хоук» – большое количество компонентов и сопутствующая этому сложность обслуживания, требовавшая наличия высококвалифицированного персонала. Недостатками этих одноканальных систем были и их ограниченная способность по поражению нескольких целей, относительная простота «насыщения» их атакующими самолетами и ракетами, а также слабая защищенность от воздействия средств радиоэлектронной борьбы, лавинообразный рост эффективности которых ожидался в самые ближайшие годы.

В октябре 1964 года, подготавливая требования для новой системы, командование армии США выполнило исследование, направленное на создание системы ПВО, способной отражать атаки самолетов, летящих на малых и больших высотах, а также тактических баллистических ракет. Впрочем, последнее требование в дальнейшем было значительно снижено, как по причинам высокой стоимости решения этой задачи, так и по политическим мотивам. Параллельно с этим три фирмы – «Рэйтеон», «Хьюз Эйркрафт» и RCA – приступили к разработке на конкурсной основе центральных компонентов системы, получившей обозначение SAM‑D. Одновременно рассматривалась возможность использования ее основных элементов для создаваемой по заказу ВМС США корабельной системы ПВО в целях замены корабельной системы «Тэлос». Новую систему также предполагалось использовать в составе континентальной системы ПВО, ракетная компонента которой к началу 1970‑х годов начала резко сокращаться. Но после длительных обсуждений руководители ВМС и армии США пришли к выводу, что универсализация заказываемых ими систем не обеспечит значительных технических преимуществ и выигрыша по критерию «стоимость‑эффективность». В свою очередь, после изучения армией США двух вариантов возможной реализации SAM‑D – в виде войсковой высокомобильной, транспортируемой на гусеничных самоходных средствах системы, или полустационарной, транспортируемой на колесных прицепах, – было принято решение в пользу второго варианта.

В мае 1967 года в качестве главного подрядчика создания системы выбрали фирму «Рэйтеон». В начале 1968 года армия США заключила с этой фирмой контракт, в соответствии с которым разработку опытного образца SAM‑D намечалось завершить к концу 1969 года, а принятие системы на вооружение – в 1973 году.

Цели, которые были поставлены перед разработчиками SAM‑D и С‑300, оказались настолько близки, что это, в конечном счете, предопределило не только сходственность многих, принятых в процессе их создания технических решений, но и сопровождавших эти работы политических шагов. Их необходимость иной раз становилась недоступной для понимания даже самыми сведущими знатоками…

К началу 1969 года среди будущих разработчиков С‑300 разгорелись нешуточные страсти. Сторонников у каждого из рассматривавшихся вариантов было немало, не только среди соответствующих заказывающих управлений, но и в ВПК, в оборонном отделе ЦК КПСС. На этом этапе большую роль в судьбе будущей С‑300 сыграл ряд высокопоставленных работников Министерства обороны и в их числе руководитель направления по развитию ЗРК Научно‑технического комитета Генерального штаба Р. А. Валиев. Именно ему в момент наивысшего накала страстей удалось организовать всестороннее обсуждение предложений об унификации С‑300 с заказчиками от трех видов вооруженных сил. При этом участников обсуждения удалось убедить в том, что предлагаемая для Войск ПВО Сухопутных войск система будет эффективной только в том случае, если она сможет в необходимой мере обеспечить выполнение задач противоракетной обороны. Результатом этих обсуждений стал поддержанный Д. Ф. Устиновым и санкционированный на самом высоком уровне переход к концепции создания трех систем С‑300. Каждая из них оснащалась существенно различными радиоэлектронными средствами, но единой противосамолетной ракетой и специальной противоракетой для системы Сухопутных войск. Подобная концепция позволила обеспечить независимое участие в создании новых зенитных систем всех головных организаций‑разработчиков и их коопераций, традиционно ориентированных на «свой» вид вооруженных сил.

Вариант зенитной ракетной системы С‑300 для Войск ПВО страны – С‑300П – было поручено разрабатывать ЦКБ «Алмаз» во главе с главным конструктором Б. В. Бункиным, С‑300В для Сухопутных войск – НИИЭИ во главе с главным конструктором В. П. Ефремовым, С‑300Ф для флота – НИИ «Альтаир», руководимым В. А. Букатовым. К работе по созданию ракет для С‑300 были подключены П. Д. Грушин и Л. В. Люльев. Вскоре основные пункты принятой концепции были положены в основу Постановления ЦК КПСС и Совета Министров от 27 мая 1969 года «О создании унифицированной системы С‑300».

За несколько дней до принятия постановления, 23 мая 1969 года, Грушина, в числе других руководителей оборонной промышленности, пригласили на крейсер «Москва», где была продемонстрирована работа комплекса М‑11. Такого «десанта» высокопоставленных военных и гражданских руководителей флагман Черноморского флота не видел ни до, ни после. Возглавлявшего его министра обороны А. А. Гречко в тот день сопровождали 82 человека высшего командного состава армии, флота и ВПК, в том числе П. Ф. Батицкий, С. Г. Горшков, П. И. Кулешов, Г. Ф. Байдуков.

На показе грушинские ракеты сработали выше всяких похвал, когда крейсер выполнил успешную стрельбу по двум мишеням Ла‑17 и самолету‑мишени. Успешно была отражена ракетами и атака крейсера малоразмерными надводными целями – ракетными и торпедными катерами. Но, принимая поздравления, Грушин был в состоянии далеко не восторженном, как могло показаться со стороны. Для него, привыкшего ставить перед собой и решать задачи глобального масштаба и поразительной новизны, в те дни становилось все более очевидным, что в битве за «свою» С‑300 он не смог одержать победу. И этот результат развел по сторонам даже его друзей.

Как вспоминал Р. Б. Ванников:

«В связи с неожиданным обострением отношений между Трушиным и Кулешовым, который, возглавляя в то время ГРАУ, был одним из главных сторонников гусеничного варианта С‑300, мне пришлось выполнять ставшую для меня привычной миротворческую миссию. Подготовка к ней была недолгой, и главную роль в ней сыграл Г. С. Легасов, сумевший договориться с обоими участниками примирения. Вскоре он позвонил мне и предложил собраться на даче, с женами, отведать шашлык. Все согласились на это с радостью, видимо, такая неофициальная встреча для налаживания взаимоотношений, без какой‑либо своей личной инициативы, им была необходима. Так у меня на даче оказались Грушин, Валиев и Кулешов. Приехал и мой двоюродный брат с женой, бакинец, непревзойденный специалист по приготовлению шашлыков. Поначалу мы прошлись по моему яблоневому саду. Сразу завязался общий разговор об уходе за яблонями, о борьбе с вредителями и т. п. Потом на террасе все ели шашлык, запивая вином, снимались на кинокамеру. Все прошло на редкость замечательно, но самое главное, что отношения Грушина и Кулешова вновь нормализовались на пользу нашему общему делу».

* * *

Аварийные ситуации, связанные с ракетами, случались у всех – у Королева, у Янгеля, у Челомея… Случались они и с ракетами Грушина. Уже само количество его ракет, выпущенных заводами, составлявшее десятки тысяч, по всем канонам теории вероятности говорило о том, что без аварий в эксплуатации столь сложной техники, содержащей десятки килограммов мощнейшей взрывчатки и сотни килограммов топлива, обойтись было невозможно. И они случались. Иногда из‑за конструктивного несовершенства, иногда по чьему‑то недосмотру…

Так, на кораблях не раз случались самопроизвольные запуски ракет, находившихся на пусковых установках. На Балтике в 1965 году, на Черном море в 1973 году. В ночь с 15 на 16 декабря 1971 года из‑за недосмотра при загрузке ракет в погреб крейсера «Москва» произошло соударение двух ракет В‑611. При этом нижняя ракета разломилась на две части. К счастью, ни взрыва, ни возгорания не последовало, и после тщательного разбора поломанная ракета специалистами корабля была расстыкована и выгружена с корабля.

В 1973 году при стрельбе с эсминца Черноморского флота «Находчивый» вместо стартового двигателя запустился маршевый. Через 13–14 с ракета отделилась от стартового двигателя и сошла с направляющей, еще через 2 с сработал стартовый двигатель…

В 1973 году на эсминце Северного флота «Несокрушимый» во время осмотра и проворачивания механизмов произошел случайный старт ракеты из‑за непреднамеренного нажатия кнопки «пуск».

В феврале 1975 года из‑за короткого замыкания произошел пожар на крейсере «Москва». Огонь уже начинал угрожать погребу с зенитными ракетами, когда было принято решение о его затоплении. Впоследствии при проверке ракет выяснилось, что в результате затопления вышла из строя лишь их небольшая часть.

Но самой большой трагедией, невольными участницами которой явились ракеты Грушина, стала гибель на Черном море под Севастополем большого противолодочного корабля «Отважный». Спущенный на воду в 1965 году, корабль был оснащен новейшим по тому времени ракетным оружием – комплексом «Волна‑М».

30 августа 1974 года «Отважный» вышел на учения Черноморского флота, на которых планировалось проведение ракетных стрельб малыми ракетными кораблями. Трагедия начала разворачиваться сразу же после объявления учебной боевой тревоги, когда было подано электропитание на механизмы поворота пусковой установки зенитных ракет В‑601. После щелчка тумблера старшина стартовой команды услышал хлопок и свист от запустившегося в ракетном погребе двигателя ракеты. Однако, не включив средства пожаротушения, он покинул свой пост и побежал по коридору. Упущенные им секунды так и не удалось наверстать, пожар в ракетном погребе быстро разрастался. Через 20 с запустился еще один двигатель, затем еще и еще… Вслед за этим произошел взрыв, корабль начал тонуть. Несмотря на героические усилия экипажа корабля, через 6 часов «Отважный» оказался на дне Черного моря, погибло 24 человека…

Споры о причинах трагедии растянулись на несколько десятилетий, настолько это происшествие оказалось не вписывающимся ни в какие рамки…

Из Акта комиссии по расследованию причин гибели ВПК «Отважный» от 14.09.74 года:

«…комиссия считает, что наиболее вероятной причиной, вызвавшей пожар в погребе № 8, явился запуск маршевого двигателя одной из 15 ракет, находя в погребе. Запуск маршевого двигателя мог произойти в результате того, что во время регламентных проверок или при подготовке к стрельбе на одной из ракет не был установлен шток концевого выключателя и совпадения с этим случайного замыкания в цепи пиропатрона маршевого двигателя в приборе КП‑1 аппаратуры предстартовой подготовки или в вилке бортового разъема ракеты…»

Но с этой версией не согласились ни разработчики, ни представители завода‑изготовителя, и поэтому акт комиссии сопровождался целым набором особых мнений. Затем последовали дополнительные исследования, в которых доказывалась работоспособность конструкции, даже в случаях чрезвычайных обстоятельств и ошибок при эксплуатации.

В 1977 году на одном из судостроительных заводов был изготовлен натурный отсек «Отважного», который полностью воспроизводил кормовой погреб с находящимися в нем ракетами. И в соответствии с решением руководства ВМФ, Минсудпрома и Минавиапрома в 1978‑79 годах на полигоне под Ленинградом провели серию специальных испытаний, в ходе которых воспроизвели все мыслимые и немыслимые варианты несанкционированного запуска двигателей ракет в корабельном погребе. Вывод, сделанный после этих работ, гласил, что предотвратить столь трагичное развитие аварии на «Отважном» было можно, если бы не упущенные первые секунды…

Время от времени участники тех событий продолжают делиться своими версиями, но по‑прежнему центральное место среди них занимает то, что ВПК «Отважный» погиб в результате рокового стечения обстоятельств и случайного совпадения по времени как минимум двух неисправностей.

Безусловно, такое событие, как гибель боевого корабля, заставило всех причастных к созданию ракетного оружия специалистов совершенно другими глазами посмотреть на используемые ими технические решения. Ведь человеку, даже подготовленному, не всегда по силам заменить автоматические аварийные системы и устройства, особенно там, где возникают опасные быстропротекающие процессы.

Именно об этом призывал задумываться Грушин уже на ранних стадиях разработки ракеты для С‑300, которая должна была иметь максимально высокую надежность. По сути дела, этой ракете предстояло проторить еще не пройденный путь. Ведь до того времени не только разработчики ракетной техники, но и подавляющее большинство военных считали, что наиболее реальными способами обеспечения надежности функционирования ракеты являются ее регулярная проверка в условиях эксплуатации и предстартовый контроль. С этой целью большое внимание при создании каждой новой ракеты уделялось созданию для нее автоматической быстродействующей контрольно‑испытательной аппаратуры, предпринимались попытки создания универсальных комплексов контрольно‑испытательного оборудования.

Радикальное изменение этих взглядов началось к концу 1960‑х годов, когда все стали понемногу осознавать, что ракета сама по себе также является системой. Начал резко увеличиваться удельный вес ее оборудования, средств управления. Их вклад в достижение боевой эффективности ракеты выходил на тот же уровень, как и ее маневренность, средняя скорость полета. На господствующие высоты поднималась и точка зрения, что достигнутый уровень развития техники уже позволяет повысить надежность ракет до такого уровня, при котором станет возможным исключение проведения регламентных проверок и предстартового контроля ракет. Сущность новой концепции, которая в дальнейшем получила название концепции «гарантированной надежности», состояла в том, что новые ракеты после их выпуска с завода вообще не должны подвергаться каким‑либо проверкам на складах и в эксплуатации. При этом техническая надежность таких ракет должна быть очень высокой и не должна существенно уменьшаться при их транспортировке, хранении и эксплуатации в любых реальных условиях в течение заданного срока службы.

Р. Б. Ванников вспоминал:

«Точка зрения Трушина была изначально выражена им предельно четко – военные должны стрелять, а не заниматься обслуживанием ракет. И это стало самой настоящей революцией в зенитном ракетном вооружении. До этого большое количество личного состава было занято обслуживанием ракет и поддержанием их в боевой готовности. Каждая зенитно‑ракетная часть имела свои подразделения технической позиции, специальные базы. Много военных занималось этим вопросом и в центральном аппарате. Создание же ракет, обладающих свойствами „гарантированной надежности“, вело к сокращению личного состава войск. Конечно, не так просто было переломить их сознание. Приходилось сталкиваться с недоумевающими вопросами, типа, а кто же будет чистить снег на позициях?»

Большое сопротивление встретила идея Грушина и в министерстве, поскольку ракету предполагалось сдавать войскам полностью снаряженной, в том числе топливом, боевой частью и пиротехническими устройствами.

Для реализации положений новой концепции была проделана огромная работа, значительно расширен объем всесторонней наземной отработки опытных образцов ракет. За сравнительно короткий срок на территории «Факела» построили и ввели в строй новый корпус сборочного цеха, цех теплозащиты и неметаллических материалов, специализированный корпус вычислительного центра, и, наконец, в 1970‑х годах Грушин в числе очень немногих руководителей‑ракетчиков смог добиться выделения средств на строительство на предприятии мощнейшего испытательного комплекса, на стенды которого со временем был перенесен основной объем испытаний ракет. Здесь намечалось проводить 19 видов испытаний, в том числе воспроизводить «полет» ракеты с работающим бортовым оборудованием, воспроизводить нагрузки, испытываемые ракетой на траектории. Именно здесь начали готовиться будущие победы «Факела». Резкое расширение наземных испытаний позволило на порядок сократить число летных пусков и, следовательно, расходы на них.

Создание ракеты для С‑300 вывело на первый план не только технические характеристики системы, но и неведомые ранее требования по использованию для ее обслуживания минимального количества персонала и оборудования, по снижению стоимости ее жизненного цикла. Ее создатели пророчески глядели в будущее, справедливо предполагая будущее сокращение армии, снижение количества высококвалифицированных специалистов и значительное возрастание рисков при обслуживании сложнейшей военной техники. Предусматривали даже то, что будущие ракетчики могут никогда не увидеть на земле ракет, которыми им предстоит стрелять.

Р. Б. Ванников вспоминал:

«При разработке ракеты для С‑300 сложилась одна смешная ситуация. Начальник 4 ГУ МО Г. Ф. Байдуков прислал нам директиву о секретности работ по этой системе. В соответствии с ней требовалось, чтобы в инструкциях и описаниях ничего не раскрывалось из того, что не требуется для непосредственной работы. Вскоре на „Факеле“ было подготовлено техописание и инструкция по эксплуатации, где был показан только транспортно‑пусковой контейнер с бугелями и расписано, как с этим контейнером обращаться в войсках, и ничего не было сказано о том, что находится внутри него. Грушин эти документы одобрил и подписал. Вскоре меня вызвал Байдуков и, показав на полученные им с „Факела“ документы, сказал, что вы там понаписали, где же ракеты? Я отвечаю, что все сделано по Вашей директиве. Ракету никто за все время службы не увидит, и только на учениях увидят, как что‑то стремительно вылетит из контейнера и поразит цель.

Стали думать, как обойти директиву, и пришли крешению, что техописаний следует подготовить сразу два: одно непосредственно для войск, а другое для академий и военных училищ».

Руководителем 4‑го ГУМО Георгий Филиппович Байдуков проработал почти 15 лет, сменив еще в апреле 1957 года назначенного заместителем главкома ПВО по вооружению П. Н. Кулешова. Тогда ему, выдающемуся летчику, ставшему еще в 1930‑х годах национальным героем после сверхдальних перелетов с В. П. Чкаловым, пришлось, как и Грушину, решать сложнейшую жизненную задачу, когда его опыт был востребован для создания средств ПВО. И он никогда не пожалел о сделанном выборе, в полной мере реализовав себя и в этой работе, открыв путь к созданию новейших зенитных ракетных систем, к превращению возглавляемого им управления в мощное военно‑научное объединение.

В дальнейшем 4‑е ГУМО возглавляли генерал‑полковник артиллерии Е. С. Юрасов, генерал‑полковник Л. М. Леонов, генерал‑лейтенант С. С. Сапегин, генерал‑лейтенант А. М. Московский.

* * *

К началу 1970‑х годов «Факел» с полным правом мог носить звание «ракетной империи». Это понятие включало в себя не только десятки огороженных заборами территорий конструкторских бюро и заводов, работавших, подчиняясь единому замыслу, имевших колоссальные возможности и беспредельный размах. Это был еще и смысл, и образ жизни тысяч людей, главным для которых стало Дело. Дело, которому они были бесконечно преданы и главная роль в котором принадлежала Грушину и его двум первым помощникам B. В. Коляскину и В. С. Котову Деловую хватку Котова Грушин оценил еще на «Авангарде» и предложил ему стать своим заместителем. И с приходом Владимира Сергеевича проблема с руководителем производства на «Факеле» была снята на несколько десятилетий.

В те годы Дела хватало всем, на нем росли ученые и инженеры становились творцами, приходившие учениками становились учителями. Именно такой путь прошли под руководством Грушина будущие корифеи проектных дел Б. Д. Пупков, И. И. Архангельский, Е. С. Иофинов, В. Г. Васетченков, В. Н. Озеринин, В. Я. Мизрохи, Д. М. Гришук, А. В. Пелиховский, О. М. Химаныч, C. К. Фетисов, С. Г. Хитенков, В. А. Углев, Л. Н. Шибалов, Ю. Г. Калошин, Ю. А. Афанасенко, конструкторы и расчетчики А. В. Караулов, Г. А. Станевский, Д. Г. Тетерин, А. Г. Шлапак, Н. Л. Гузиков, Н. Т. Кулагин, П. Е. Сафронов, И. А. Карамышев, В. И. Ушаков, П. И. Борисов, В. П. Исаев, создатели бортовой аппаратуры и систем управления Е. И. Афанасьев, В. М. Балдин, А. И. Сергеев, И. И. Степанов, технологи И. Г. Курбатов, А. М. Круглов, Е. Ф. Точилин, С. И. Флягин, испытатели Г. Ф. Бондзик, П. И. Морозов, А. П. Собесский, В. А. Жестков, Ю. В. Крестешников, руководители цехов опытного производства В. Я. Окороков, А. А. Миронов, В. Л. Дымовляк, Б. И. Левочкин и многие другие.

С их участием предприятие интенсивно развивалось, непрерывно укрупнялись отделы и цеха, именно к ним приходили молодые специалисты, которым тут же доверялось включиться в процесс разработки и испытаний новейших ракет.

Несомненно, заметную роль в коллективе играла партийная организация, которую в разные годы возглавляли А. М. Хлебин, В. Е. Сафонов, Ю. И. Нарожный, А. И. Кабанов, В. И. Моргунов, В. А. Углев, А. П. Сурин, А. В. Климов, В. А. Смирнов, Б. А. Кораблев, В. С. Чернов и другие. Грушин очень внимательно относился к своим коллегам по парткому предприятия, бессменным членом которого он избирался много лет, считался с их мнением.

К началу работ над 5В55 – именно под таким названием выйдет в большую жизнь ракета для С‑300П – проектирование ракет на «Факеле» представляло собой хорошо отлаженный процесс.

Его первым шагом была компоновка. Проектировщик, получив задачу, рисовал эскиз, размещая на нем все необходимые компоненты будущей ракеты. Затем в дело вступали баллистики, определявшие дальности, скорости, высоты, строившие изохроны – кривые, объединяющие точки, в которых может оказаться ракета к какому‑либо моменту времени, и десятки других кривых с не менее мудреными названиями. Параллельно специалисты по динамике рассчитывали силы, действующие на ракету, и определяли параметры ее движения, аэродинамики оценивали необходимые формы корпуса, размеры крыльев и рулей. Соединяясь, эта информация вновь попадала к проектировщикам, которые по‑бухгалтерски составляли балансы сил и моментов и, передвигая различные агрегаты ракеты по компоновке, добивались требуемой центровки. Прокручиваясь несколько раз, эта спираль в конце концов подводила ракетчиков все ближе к искомому результату. И он всегда становился результатом компромисса, достигаемого при решении основных вопросов динамики полета, аэродинамики, прочности, массы, эффективности двигательных установок и системы управления, технологических возможностей. И всем этим «оркестром» умело дирижировал генеральный конструктор – Петр Дмитриевич Грушин.

И как вовремя на помощь всем пришли компьютеры!

Ф. Ф. Измайлов вспоминал:

«В 1974 году Трушину удалось очень сложным путем заполучить для „Факела“ одну из самых совершенных на то время ЭВМ. Единственные в отрасли, а возможно, и в стране, мы первыми оснастились графическим рабочим местом, предназначенным для того, чтобы за ним в режиме реального времени мог работать расчетчик, конструктор или технолог. С этого момента на „Факеле“ началось освоение машинного проектирования – аббревиатуру САПР тогда еще даже не придумали – новой технологии проектно‑конструкторскихработ. Усилиями наших программистов и специалистов из проектных и конструкторских подразделений эта техника довольно быстро наполнилась необходимыми расчетными программами. Компоновщики, расчетчики, конструкторы и технологи получили возможность работать в интерактивном режиме в специально оборудованном дисплейном зале с пятью графическими и несколькими алфавитно – цифровыми рабочими местами.

В середине 1970‑х такая технология была в диковинку, и наш дисплейный зал, наряду с производственной функцией, стал еще и местом демонстрации передовых методов для десятков экскурсий. Специалисты и руководители родственных организаций, представители военных ведомств, другие делегации приезжали на „Факел“, чтобы у видеть то, чего пока еще нигде не было. Особенно впечатляла многих работа чертежного автомата, который на глазах, без всякого кульмана выпускал чертеж, только что созданный за экраном графического дисплея и, что особенно умиляло всех, выполнял без помарок даже штриховку!

Через какое‑то время идея о том, что методы автоматизированного проектирования необходимо внедрять в практику передовых КБ, овладела высоким начальством, и руководящие органы стали спускать директивы предприятиям, чтобы они предъявляли свои работы в области САПР отраслевым комиссиям и отчитывались перед министерством. „Факел“ сразу стал лидером не только по делу, но и по отчетности. У нас же была фора в несколько лет. Всего в советское время мы успели предъявить и сдать три очереди САПР „Факел“».

Уже на начальных этапах проектирования 5В55 стало ясно, что ее оптимальным вариантом станет вертикально стартующая одноступенчатая ракета с относительно коротким активным и последующим пассивным участками. Поиски, которые вели аэродинамики, оказались более продолжительными. На начальных этапах разработки для ракеты приняли нормальную аэродинамическую схему с крыльями малого удлинения (ребрами). В октябре 1968 года в ЦАГИ исследовалась ракета с восемью несущими ребрами, весной 1969 года – ракета схемы «утка» с несущими ребрами. Однако в дальнейшей работе выяснилось, что при характерных для 5В55 параметрах полета вклад крыльев в улучшение маневренности и повышение аэродинамического качества ракеты будет не столь значителен. В результате в окончательном виде для 5В55 выбрали схему «несущий корпус», с четырьмя цельноповоротными управляющими поверхностями в хвостовой части – аэродинамическими рулями‑элеронами. Подобная схема обладала малым сопротивлением и при малой продолжительности работы двигателя обеспечивала полет на заданную дальность с допустимой потерей скорости на пассивном участке траектории.

Несколько вариантов рассматривалось и при выборе системы наведения ракеты. В окончательном виде было реализовано органическое сочетание радиокомандного наведения на начальном и среднем участках траектории с так называемым «сопровождением через ракету» на конечном. Использование подобного метода наведения позволило организовать полет ракеты по оптимальным траекториям, с низким расходом энергии и обеспечило поражение целей с высокой эффективностью.

Для реализации этого метода наведения вместо сложной и дорогостоящей ГСН в передней части ЗУР под обтекателем был установлен радиолокационный визир, информация от которого передавалась на наземные средства системы. На основании этой информации, а также данных о ракете и цели, получаемых от радиолокатора системы, вырабатывались команды наведения.

Другим техническим решением, радикально упростившим задачи, стоящие при эксплуатации ракеты, стало применение транспортно‑пускового контейнера, обеспечившего защиту ракеты от воздействия неблагоприятных атмосферных факторов и механических повреждений от момента вывоза с серийного завода до пуска.

Ракету изначально предполагалось оснастить однорежимным твердотопливным двигателем с корпусом из высокопрочного алюминиевого сплава. Для изготовления корпуса этого двигателя был впервые применен метод обратного прессования. Технология процесса была разработана совместно с коллективом Всесоюзного института легких сплавов (ВИЛС) и реализована на Куйбышевском металлургическом комбинате.

Ее достоинством стало то, что она позволила изготавливать корпус двигателя за короткий промежуток времени из одной заготовки, с высочайшим коэффициентом использования материала, при минимальной последующей механической обработке. Кроме того, эта технология обеспечивала возможность заодно с корпусом сформировать и переднее днище.

Еще одним элементом новизны стал вертикальный старт ракеты. Известно, что вертикально стартовали со своих пусковых столов еще зенитные ракеты конца 1940‑х – начала 1950‑х годов. Однако причиной подобного выбора являлись тогда вовсе не преимущества вертикального старта, а невысокие энергетические возможности жидкостных двигательных установок этих ракет. Естественно, что с появлением твердотопливных ускорителей, позволявших быстро разгонять ракеты до сверхзвуковых скоростей, «мода» на вертикальный старт прошла. С середины 1950‑х годов все вновь создававшиеся зенитные ракеты стартовали с наклонных направляющих пусковых установок, которые отслеживали перемещение воздушной цели.

Вернувшись первым к вертикальному старту, Грушин на несколько десятилетий предвосхитил тот путь, по которому в дальнейшем пошли многие. Конечно, сработала не только природная прозорливость Грушина. Накопленный к тому времени опыт эксплуатации и боевого применения зенитных ракет, а также прогнозы дальнейшего развития средств воздушного нападения позволили сделать вывод о том, что наряду с известными фундаментальными способами повышения эффективности зенитных ракет (увеличением средней скорости полета, быстродействия и маневренности, использованием комбинированных средств управления и наведения) ряд значительных преимуществ обеспечит и использование вертикального старта.

Особенно заметными преимущества вертикального старта должны были стать при отражении массированных «звездных» налетов, при перехвате внезапно появляющихся или низколетящих целей. В этих ситуациях использование вертикально стартующих ракет позволяло сократить время реакции комплекса, повысить его огневую производительность, обеспечить эффективную круговую оборону, уменьшить размеры «зон запрета»…

Однако вертикальный старт предстояло возрождать на качественно новом уровне. На «Факеле» был проведен ряд основополагающих исследований, связанных с поиском наиболее рациональных вариантов конструктивного исполнения систем вертикального старта ракет и систем их разворота в сторону цели, по созданию методик их расчетов, оценок и испытаний. Эти работы заняли почти десятилетие и иногда сопровождались фантастическими предложениями. Так, в апреле 1968 года был рассмотрен проект выбрасывающей ракету из ТПК электромагнитной катапульты, приводимой в действие МГД‑генератором…

Но для ранних стадий отработки 5В55 Грушин решил остановиться на казавшемся наиболее простым способе старта ракеты на собственном двигателе. Первый пуск такой ракеты состоялся 4 марта 1970 года.

Инженер‑проектировщик Юрий Евгеньевич Афанасенко вспоминал:

«В тот день, выбирая место для пуска, мы отъехали от нашей испытательной площадки на добрый десяток километров. Ракета, которую нам предстояло запустить, должна была ответить на самые сложные для нас в то время вопросы старта. Поэтому она только внешне была похожа на ту ракету, над компоновкой которой мы в то время интенсивно работали. Так, мы использовали пластмассовый контейнер от „чужой“ ракеты, в двигателе была установлена твердотопливная шашка от ускорителя ракеты С‑200. А чтобы ракета улетела в нужную нам сторону, мы придумали специальную конструкцию, с помощью которой находившиеся в сопле газовые рули принудительно разворачивались сразу же после выхода ракеты из контейнера. И в тот день все у нас получилось!»

Однако «ахиллесовой пятой» этого варианта старта была возможность взрыва ракеты в ТПК при запуске двигателя, что могло привести к трагическим последствиям, особенно тяжелым в корабельных условиях, как показала трагедия на «Отважном». И вскоре от этой схемы решили отказаться.

Отрабатывался также вариант старта ракеты, заключавшийся в ее выбросе из ТПК с помощью специального порохового заряда. Запуск маршевого двигателя ракеты должен был производиться на высоте 5‑10 м над верхним срезом контейнера. В этом варианте предполагалось использовать ТПК с глухим дном и с поршнем‑обтюратором, который перемещался под давлением продуктов сгорания пороха и выбрасывал ракету.

Применительно к корабельным условиям для ракеты был разработан специальный ТПК. Но такой контейнер оказался сложным и дорогим в изготовлении, и от него быстро отказались.

В конечном счете, для старта 5В55 была разработана специальная катапульта, для работы которой использовали горячий газ, образуемый при работе порохового аккумулятора давления. Само катапультное устройство представляло собой два цилиндра со штоками‑тягами, соединенными под ракетой перекладиной. К отработке на полигоне подобного старта приступили в сентябре 1979 года, а первый пуск ракеты из контейнера, оснащенного катапультой, состоялся 30 ноября 1979 года.

Введение катапульты позволило унифицировать контейнеры для использования в Войсках ПВО и на кораблях ВМФ. При этом было обеспечено снижение нагрузок, действующих на контейнер при старте ракеты, были сняты требования по необходимости установки на нем теплозащитного покрытия, значительно снижены требования по точности его изготовления. Были значительно снижены и нагрузки, действующие на пусковую установку при старте ракеты. Теперь запуск двигателя происходил на высоте более 20 м над землей, а относительно небольшая сила отдачи при движении ракеты в контейнере действовала в вертикальном направлении и передавалась на поверхность стартовой площадки.

Ветеран Войск ПВО, генерал‑майор Евгений Викторович Шашков вспоминал:

«В завершении совместных испытаний С‑300П главкомом ПВО совместно с генеральным конструктором было принято решение о проверке максимальных боевых возможностей системы путем задействования всех ее целевых и ракетных каналов. Для эксперимента было выделено 6 ракет‑мишеней и 12 боевых ракет. Эксперимент был очень сложным и с точки зрения безопасности стрельбы, поскольку ни одна ракета и ни одна мишень не должны были выйти за пределы полигона, и в случае промаха необходимо было обеспечить их самоликвидацию. В то же время трассы мишеней не должны были проходить через испытательные площадки. Чтобы обеспечить одновременное наведение 12 ракет на 6 мишеней, необходимо было обеспечить высокую плотность запуска мишеней, любая задержка в запуске увеличивала вероятность подрыва ракет, запущенных по первой мишени, и тогда нарушалось задание одновременного сопровождения 12 ракет.

К этому испытанию, которое стало называться „массовкой“, тщательно готовились и разработчики, и испытатели. На него было приглашено большое количество гостей: представителей ЦК КПСС, ВПК и министерств. Смотровая площадка была выбрана на одном из измерительных пунктов, около середины трассы полета мишеней – в местах предполагаемых точек встречи ракет с мишенями.

31 марта 1979 года выдалось ярким солнечным днем. Средства системы, испытатели и разработчики были готовы к эксперименту. Кортеж машин потянулся в направлении смотровой площадки. По 30‑минутной готовности все гости были на смотровой площадке, шутили, подбадривали друг друга, особенно Б. В. Бункина. В этот день должна была быть поставлена последняя точка в рождении новой системы, которая по своим характеристикам была гораздо выше своих предшественниц и была первой среди аналогичных систем в мире.

И вот начался запуск мишеней, они хорошо просматривались, как бы выползая из‑за горизонта. На пусковой установке находились в готовности к пуску ракеты. При входе первой мишени в зону пуска был произведен пуск первых двух ракет. По мере входа в зону пуска следующих мишеней следовали очередные старты. Но через несколько секунд после пуска с несколькими ракетами стало твориться что‑то невероятное: они начали делать различные пируэты и в результате разрушаться. Все наблюдавшие эту картину были в шоке. На смотровой площадке установилась тишина. Никто не понимал, что произошло. „Массовка“ была сорвана.

Опустив головы, в полной тишине гости покидали смотровую площадку и медленно рассаживались по машинам. Настроение у всех было подавленным, начали уповать на то, что всегда при приезде больших начальников случаются непредвиденные казусы, „генеральские эффекты“. В глазах высшего руководства страны и Министерства обороны эффективность и значимость системы С‑300 заметно упала, и разработчикам, и заказчикам пришлось долго писать объяснительные записки и быть „героями“ на всех совещаниях.

Причина же была быстро установлена и оказалась простой: неисправность пусковой установки, с которой стартовали четыре ракеты. Но, как говорится, эффект был у всех на глазах».

Через несколько лет «массовку» с участием С‑300 провели и на флоте. Опытный образец корабельной С‑300Ф был установлен в 1977 году на корабле Черноморского флота «Азов». Испытания новой системы продолжались почти 6 лет и были завершены на самом мощном корабле советского ВМФ, атомном крейсере «Киров». Трудности в работе с новым оружием были во многом схожими с теми, с которыми пришлось столкнуться и при освоении наземного варианта С‑300.

Главный конструктор С‑300Ф Аркадий Петрович Ежов вспоминал:

«На кораблях не были готовы к эксплуатации столь сложного оружия, с фазированными антенными решетками, высокопроизводительными вычислительными машинами, работать со сложным математическим обеспечением».

Параллельно с испытаниями на «Азове» С‑300Ф был установлен и на тогда еще только строящемся ракетном крейсере «Слава». И после того как завершились испытания всех систем оружия, государственная комиссия потребовала изменить условия стрельбы с «Азова» и поразить цель на высоте не 25, а 15 м.

«Выхода не было, – вспоминал А. П. Ежов, – наша система уже стояла на боевой единице флота, и любое промедление с испытаниями болезненно сказывалось на реакции государственной комиссии».

Старт ракеты был как всегда эффектным. Однако анализ материалов пуска показал, что система управления оружием не отработала начальных условий по бортовой качке и ракета прошла выше цели. Первым желанием комиссии после этого пуска было развернуть корабль на базу, а комплекс отправить на доработку. В тот момент это означало крах многолетних усилий конструкторских коллективов, срыв ввода в строй крейсеров «Киров» и «Слава».

«Конечно, я возмутился, – рассказывал А. П. Ежов, – комплекс прошел все стадии испытаний, получил высокие оценки и вдруг такое. Пришлось выяснять причину неудачи. Причина поломки оказалась не принципиальной – при старте ракеты был нарушен контакт в лампе передающего устройства».

Решение проблемы было найдено быстро, комиссии были доказаны случайность дефекта и возможность его устранения в походных условиях. В разрешенном комиссией новом пуске цель была поражена на высоте 10 м. Немедленно последовал доклад министру обороны Д. Ф. Устинову о том, что комплекс работает, поражает маловысотные цели. Но его реакция оказалась сдержанной – раз комплекс многоканальный, то необходимо доказать и это качество.

В срочном порядке ракетный крейсер «Слава» был переведен с Черного моря в Баренцево, а участников испытаний спецрейсом на самолете перевезли в Мурманск с небольшой остановкой в Москве, чтобы запастись теплыми вещами. На Севере уже начиналась зима.

26 октября 1983 года «Киров» и «Слава», оснащенные комплексами С‑300Ф, вышли на последние стрельбы перед приемкой комплекса на вооружение. Им предстояло отразить налет 14 целей, летящих с различных направлений, на различной высоте и дальности. И полученный результат потряс всех – было сбито 13 мишеней, а четырнадцатая не вошла в зону поражения!

* * *

К концу 1970‑х годов серийное производство ракет 5В55 и транспортно‑пусковых контейнеров для них было развернуто на Московском машиностроительном заводе «Авангард» и Ленинградском Северном заводе. Позднее к выпуску ракет был подключен Жулянский машиностроительный завод – филиал Киевского машиностроительного завода имени Артема, где на протяжении многих десятилетий осуществлялся выпуск авиационных управляемых ракет.

Е. В. Шашков вспоминал:

«Казалось бы, имея опробованную на опытных образцах технологическую документацию, серийные заводы должны были начать производство средств системы без каких‑либо скачков с точки зрения достигнутого в опытном производстве качества. Однако практика показала иное. Для заводских и серийных испытаний в опытном производстве было изготовлено более пятидесяти ракет. Они выдержали летные испытания, их отработка всегда опережала отработку системы. И вот после начала серийного производства пришло время контрольно‑серийных пусков, в процессе которых для подтверждения надежности от каждой партии ракет выбиралась любая из них для контрольного отстрела. И здесь началась серия аварийных пусков, которая привела разработчика ракет и, в еще большей мере, Заказчика в шоковое состояние. Начались обвинения в том, что нами были некачественно проведены совместные испытания, неправильно оценена надежность ракет. Это продолжалось в течение года, и было выявлено около десяти „бяк“, как мы назвали дефекты.

Основными из них были прогар двигателя, рулей, перегрев рулевых машинок, повреждение электрожгутов и ряд других. Часть из них оказалась по вине разработчика, но большая часть – по вине серийных заводов. Причина – техника нуждалась в более тонкой технологии, большей точности обработки, а этого на заводах удалось добиться не сразу, там подход оставался на уровне техники предыдущего поколения.

Так, с несколькими ракетами, изготовленными в Ленинграде, было потеряно управление на 7–8 с полета. Все их проверки показывали, что ракеты перед пуском были полностью исправны. После каждого аварийного пуска производился сбор остатков ракет и тщательно проводился их анализ. На втором или третьем пуске этот дефект удалось вскрыть. Причиной оказалось механическое повреждение основного жгута кабелей, проложенных вдоль корпуса ракеты. Впечатление было таким, что жгут кто‑то пытался просверлить. Главный конструктор завода немедленно вылетел с полигона на завод и через день сообщил причину дефекта. Оказалось, что мастер, просверливавший технологические отверстия в корпусе, должен был сверлить с ограничением, на определенную глубину с большой точностью. Он же, уповая на свое мастерство, сверлил „на глазок“, что и приводило к повреждению жгута.

А в целом это был „черный“ год для ракетчиков. Много было разбирательств у генерального конструктора, а в МАПе и ВПК начали искать какую‑то общую причину, чуть ли не вредительство. Причина же крылась в необходимости перехода на более высокий технологический уровень, а изготовители остались на какое‑то время на старом уровне.

Естественно, что каждый аварийный пуск командованием ПВО воспринимался очень болезненно, а соответственно с докладами к начальнику 4 ГУМО, генерал‑полковнику Е. С. Юрасову входить было сверхнеприятно».

Р. Б. Ванников вспоминал:

«В середине 1970‑х Министерством авиапромышленности была выпущена директива об ограничении использования в конструкции самолетов и ракет титановых сплавов. Следуя ей, Трушин принял решение заменить материал конструкции рулей 5В55 – с титана на сталь. И вот в очередной серии пусков был зафиксирован ряд аварий ракет. Как оказалось, стальные рули не выдержали теплового нагрева при длительном полете ракеты на малых высотах. Руководитель испытательной службы П. Н. Морозов даже привез с полигона отсек ракеты, на котором были видны следы обгорания рулей. Но Трушин никак не хотел принять эту версию за основную, хотя сигналы с полигона о неудачных пусках уже ушли к московскому начальству. И вдруг звонок из министерства:

– В субботу у Вас будет Силаев.

Министр авиапромышленности Иван Степанович Силаев приехал на фирму в сопровождении зам. министра М. А. Ильина, начальника главка А. А. Целибеева, начальника отдела А. А. Ададурова. Уже с первых слов Силаев дал понять Трушину, что приехал делать оргвыводы:

– Ну, пойдемте, посмотрим, что Вы там натворили.

Трушин сразу повел всех в конференц‑зал, показал привезенный с полигона отсек и стал объяснять, что причина неудачных испытаний кроется в том, что в конструкции рулей титан был заменен на сталь. Министр тут же возразил, а зачем вам это было нужно, когда все уже хорошо летало. Трушин ответил, что титан был заменен на сталь в соответствии с директивой министерства. Министр оборвал его, сказав что „та директива касалась самолетов, на которые шло много титана, а при ваших мизерных расходах я бы завалил вас титаном!“

Потом в кабинете Трушина Силаев еще раз выразил свое недовольство и сказал:

– Виновники неудачных испытаний должны быть наказаны. Кто отвечал за конструкцию рулей?

Назвали фамилию начальника конструкторского отдела Шлапака, и тут же последовало категоричное: „Уволить!“ Заместителя Трушина В. В. Коляскина Силаев тоже предложил наказать. Но потом, немного поостыв, Силаев согласился на временное отстранение Шлапака от должности начальника отдела».

А. Г. Шлапак вспоминал:

«После отъезда Силаева пришел Коляскин, взял меня за руку и повел к Трушину. Он сидел в конференц‑зале, облокотившись головой на руку. Мы с Коляскиным подошли, и я, ожидая продолжения втыка, как говорится, стоял ни жив ни мертв. Петр Дмитриевич посмотрел на меня и сказал:

– Ну и позор же на мою седую голову!

Поснимали тогда целый ряд людей, меня в том числе. С начальника отдела меня назначили заместителем начальника отдела. И я исправно, в течение трех месяцев, вместо „начальник отдела Шлапак“, ставил палку „за“ и подписывался в чертежах „за“ начальника.

Но дело, наверное, не в этом. А в том, что Петр Дмитриевич принял тогда очень правильное решение – срочно переделать все рули, нанести на них теплозащитное покрытие в виде стеклопластика вой корки, которая формировалась прямо на этих рулях. И это мы стали осуществлять.

После того как мы заменили теплозащиту на рулях ракеты 5В55, были проведены испытания, и все подтвердилось. Новые рули предстояло изготавливать на серийном заводе. Но и здесь сложилась очень непростая ситуация. Ракеты идут, а сдать их завод не может – нет рулей. Рули не проходят балансировку из‑за того, что новая теплозащита увеличила моменты инерции рулей. Завод остановился. Меня вызвал Трушин и довольно сурово стал со мной разбираться, что же мы могли напутать в этих рулях? Я ему все доложил, показал расчеты и все прочее.

– У нас как проходила балансировка рулей? Я говорю:

– Петр Дмитриевич, нет вопросов. Все нормально, мы проводили ее и даже четыре таких сбалансированных руля отправили на серийный завод, в Ленинград.

– Ну так вот, давай, поезжай в Ленинград и разберись там.

Пришлось мне срочно ехать в Ленинград. Там уже сидел начальник нашего главка. Завод лихорадит. Оказалось тривиальная, вообще нелепая причина – вместо нитей, на которых эти рули балансировались, ленинградцы стали проводить балансировку на стальных проволоках. А учет веса этих проволок в формулу не ввели. Можно было, конечно, и на стальных проволоках проводить эту балансировку, но нужно было учитывать их вес. Причем мне в нос ткнули наши рули, которые вот мы отправили тогда в Ленинград. Говорят:

– Смотрите, у вас все нормально, а у нас рули не балансируются!

Я, конечно, разобрался с этим делом, и все пошло нормально. Но, когда я приехал в Москву и докладывал об этом Трушину, получил от него трепку. Честно говоря, я удивился, за что, Петр Дмитриевич? Вроде нашей‑то вины никакой. Оказалось, что не только нужно сделать как следует, но и рассказать серийщикам, на что нужно обращать внимание при изготовлении и где могут они споткнуться!

Впрочем, ситуации, вызывавшие гнев Трушина, и наказания, которые следовали за этим, носили, как правило, локальный характер, играя воспитательную роль и не подрывая у подчиненных веру в способность справляться с порученным делом. Трушин не переставал их уважать и достаточно быстро отходил, сердившись на то, что они оказались хуже, чем он думал».

* * *

«Рядом с Трушиным многие работали на износ, как того требовала обстановка и как требовал Петр Дмитриевич, – вспоминал В. А. Жестков. – Лодырей или лентяев он не терпел, а к трудягам относился с большим уважением. Следует отдать должное школе Трушина. Даже те люди, которые уходили с предприятия со средних постов, или достигнув средних рубежей, на других предприятиях быстро входили в число руководителей. И подобных примеров было очень много. Петр Дмитриевич и требовал, и учил. Порой безжалостно требовал. Иногда казалось, что незаслуженно, очень строго спрашивал. Но если понимал, что человек того заслуживает, он относился к такому человеку с отеческой любовью.

То же самое с его стороны проявлялось и по отношению к его ближайшим помощникам, в том числе и к Коляскину. Владимиру Васильевичу очень часто приходилось бывать на полигонах. В последние годы, когда он прилетал на полигон, рейсовый самолет, как правило, приземлялся в три часа дня. В четыре мы, встретив его, приезжали в домик, обедали. А затем выезжали на 40‑ю площадку, где находилось командование полигона. И нередко, когда мы возвращались оттуда в районе семи вечера, раздавался звонок секретаря Трушина, соединявшего его с Петром Дмитриевичем. Их разговор, как правило, начинался с того, что Трушин спрашивал:

– Ты когда вернешься‑то?

– Петр Дмитриевич, я только сегодня прилетел, – отвечал Коляскин.

– Я знаю, что ты сегодня прилетел. А ты когда вернешься‑то?

– Петр Дмитриевич, самолет сегодня уже улетел.

– Ну, вот следующим самолетом ты давай возвращайся.

А самолеты летали на полигон не каждый день, и поэтому Владимиру Васильевичу находилась возможность хоть полдня отдохнуть, и мы устраивали ему с командованием части охоту. Конечно, не обходилось и без охотничьих историй.

Однажды он поехал на охоту вместе с начальником управления Рахматуллиным. Отправил я их рано утром, дал двухлитровый термос крепкого кофе и говорю: „А обратно мне привезите в термосе ухи“. Уехали, возвращаются поздно вечером. Входят отдохнувшие, радостные:

– Жесткое, ты чего не встречаешь? Ухи тебе привезли. Давай иди, забирай. И уток там целая машина.

Пошел, вскрываю дверцу УАЗа, а живности не вижу. Возвращаюсь и говорю:

– Живности нет, и где мой термос? – термос был из нержавейки, редкость по тому времени.

– Да посмотри как следует!

Вышли вместе, смотрим – действительно ничего нет. Ни живности, ни убитых уток, ни ухи, ни термоса. Тогда они начали вспоминать, где и что оставили. И тут Марат Хамитович говорит:

– Так, Владимир Васильевич, а мы из кустов‑то куда термос поставили и дичь положили, все забрали?

И оказалось, что всю свою добычу они оставили на охоте».

Став в 1966 году заместителем Грушина, все последующие десятилетия Коляскин четко отрабатывал все стоявшие перед ним задачи. Не перекладывая свою работу на чужие плечи и всеми возможными способами добиваясь результатов. Даже тогда, когда об этом и слушать не хотели в самых высоких кабинетах. И не раз оттуда потом звонили Грушину жаловались на его заместителя. Следом случались долгие разговоры в кабинете генерального или же ночные звонки:

«Петр Дмитриевич был непревзойденным мастером задеть за живое, и, как правило, по делу – вспоминал Владимир Васильевич. – Однажды, когда на совещании у министра со скрипом решался вопрос об изготовлении первых серий нашей новой ракеты, я не выдержал и задал министру один из не самых приятных вопросов. Он посмотрел на меня, но промолчал. Уже за полночь у меня в квартире зазвонил телефон.

– Это Трушин. Что, разбудил? Нет? Ну хорошо. Ты зря нагрубил министру.

– Почему зря? Ведь он…

– Он – министр, а ты…

– Он хочет сделать из нас послушных исполнителей. Там шуму создают много и, как правило, из ничего. А сотрясение воздуха даром не проходит. Серийный завод оборудование так и не получил!

Трушин тяжело вздохнул, и на мудрой присказке „Что позволено Юпитеру…“ наш ночной разговор закончился. Утром к этому вопросу он уже не возвращался».

Работать с Коляскиным любили – и подчиненные, и многочисленные смежники. Первые – за то, что умел их выслушивать, старался поддерживать идущие на пользу делу здравые идеи, даже если они не совпадали с его видением, и при этом сохранял способность не стать рабом собственных заблуждений. Вторые самым ценным его качеством считали то, что в сложнейших ситуациях, которыми изобиловала реальность создания новейшего оружия, Коляскин старался действовать не как представитель Грушина – академика, члена ЦК партии, для которого преград не существовало, а как вполне самостоятельный человек, способный искать и находить реальные решения в создававшихся ситуациях.

И его хватало на многое. Так, именно Коляскин первым задумался о том, чтобы написать историю предприятия, биографию Грушина (ведь окружавшая его секретность не могла продолжаться вечно), начал ездить в министерский архив, делать выписки из архивных документов. Он дружил с известным журналистом Михаилом Ребровым, с которым вместе учился еще в МВТУ. Именно благодаря этой дружбе в январе 1981 года в газете «Красная звезда» появилась первая статья о генеральном конструкторе Петре Дмитриевиче Грушине, разработчике новых образцов техники.

Коляскин любил охоту, путешествия на машине, на которой объехал почти полстраны.

Было у него еще одно увлечение – вырезание из дерева всевозможных фигурок и масок. Свой первый набор для вырезания он привез из заграничной командировки во Вьетнам, в «горячем» 1971‑м.

Утром 25 декабря 1989 года «Факел» облетела весть, что Коляскина больше нет… Его дневник, записи в котором прекратились за два дня до смерти, содержал только одному ему понятные заметки о ракетах:

«Облет для оценки рубежей и точности ЦУв пассивных помехах…»;

«Одиночные и групповые цели, автозахват…»;

«Взаимодействие КП и ЗУР…»;

«Массированные налеты…»;

«Герметичность 2‑го отсека…»;

«Охота за молнией…».

Глава 22. Творцы мирного неба

До последних дней среди дел Грушина, на которые он никогда не жалел сил и времени, особое место занимало поддержание на высочайшем уровне работоспособности созданного им уникального творческого коллектива «Факела», способного «с нуля» осуществлять стремительные прорывы в будущее, закладывать фундаментальные основы того, что будет применено в последующие десятилетия.

Достигал он этого самыми различными способами, находил самые малозначительные поводы, позволявшие ученикам его «школы» в считанные минуты сосредоточиться или расслабиться, искренне удивляясь неистощимости генерального. Как‑то от одного из смежников на предприятие пришла телеграмма загадочного содержания: «Просим прибыть для проведения оси изделия игрек».

Адресована телеграмма была Грушину и, как полагается, подписана руководителем смежного предприятия. Обозначение «игрек» Грушину было хорошо известно. В те дни на «Факеле» это была одна из самых «горячих» тем. Но причем здесь ось у ракеты, которая уже начинает испытываться, и причем здесь предприятие, которое имеет дело только с двигательными установками? Повертев в руках телеграфный бланк, Грушин попросил секретаря позвать к нему в кабинет начальников конструкторских отделов.

Слова, произнесенные секретарем Грушина Тамарой Ивановной в телефонную трубку: «Вас вызывает Грушин», имели магическую силу. Этим словам ничего не стоило мгновенно прервать любое совещание или обсуждение. Начальников, выбегавших сразу же из своих кабинетов, подчиненные провожали самыми пытливыми взглядами. Раз вызывает ПД, «дедушка», значит, что‑то очень серьезное и надолго.

В своем кабинете Грушин зачитал содержимое телеграммы быстро собравшимся начальникам и спросил:

– Кто мне объяснит, что за это за ось такая, которую надо провести за тридевять земель?

Естественный вздох облегчения. Объяснить Грушину, что это всего‑навсего инженерный сленг, обозначающий проведение огневых стендовых испытаний двигательной установки, оказалось делом недолгим. Но разговор в конце концов затянулся. И был он не только об инженерных словечках, которых в памяти Грушина были тысячи, но и том, как обстоят дела по новым темам, о новых задумках, о том, как надо работать. Но, как ни странно, Делу, именно Делу с большой буквы, все это не мешало, как хорошо раскрученному и смазанному маховику.

Допускал ли Грушин ошибки? Конечно! Настаивал ли он на неверных решениях? Да и не раз! Но в его конструкторском бюро в течение нескольких десятков лет были предложены тысячи, продуманы и вычерчены сотни, изготовлены и испытаны десятки самых разнообразных конструкций ракет, 23 из них были доведены до серийного производства, пошли в войска, встали на защиту неба 60 стран!

Конечно, в последующем не раз и не два все, что было сделано Грушиным, будет подвергнуто беспристрастному анализу. Специалистам будущего, да и настоящего, найдется, что сказать о неоптимальности каких‑то из принятых им решений, о сделанных им неточных оценках перспективности какого‑либо направления, о напрасно начатых или же напрасно прекращенных разработках. У него и самого с годами возникали мысли о пересмотре правильности того или иного сделанного им шага. Но совершенство его самого любимого детища – ракеты для «трехсотки» – никакому пересмотру не подлежало!

20 апреля 1981 года за ее создание «Факел» наградили орденом Октябрьской Революции, Петр Дмитриевич Грушин был второй раз удостоен звания Героя Социалистического Труда. В этот раз вручать награды на предприятие 29 июня приехал министр авиационной промышленности И. С. Силаев.

Сдав 5В55 на вооружение, Грушин обогнал американцев на целых три года! Их SAM‑D, который к тому времени получил обозначение «Пэтриот», стал боеготовым только в мае 1982 года и доводился до требуемого уровня еще несколько лет, о чем Грушин регулярно узнавал из самых разных источников.

Так, в августе 1983 года министерство обороны США объявило о том, что выполнение плана развертывания «Пэтриот» приостановлено на 6 месяцев ввиду возникших технических проблем, а также проблем с подготовкой боевых расчетов. Еще через некоторое время было объявлено, что из‑за обнаруженных в ходе войсковых испытаний неполадок и недостаточной надежности отдельных компонентов пункта управления и РЛС развертывание «Пэтриот» будет отложено до сентября 1984 года. Окончательно же решение о начале развертывания «Пэтриот» было принято только в конце 1984 года. Но в этом году на полигоне начала летать 48Н6, еще одна ракета Грушина, которая опередила «Пэтриот» более чем на 10 лет!

* * *

К началу 1980‑х ракета 5В55 представляла в своем классе одну из самых передовых разработок. И все‑таки прогресс, достигнутый к тому времени в области создания радиоэлектронной техники, появление в распоряжении у конструкторов и технологов новых материалов, которые позволяли заметно облегчить различные элементы конструкции ракеты, сделали возможным существенное повышение ее характеристик. При этом особую значимость приобрела возможность почти двукратного увеличения дальности ее полета. Принятые меры по совершенствованию как бортовой аппаратуры ракеты, так и методов ее наведения на цель позволили 48Н6 поражать цели, двигающиеся со скоростями до 10 000 км/ч в максимально широком диапазоне высот. Самолеты с такими характеристиками и сегодня еще только вычерчиваются на экранах компьютеров. Особое значение имело также и то, что 48Н6 приобрела способность с высокой эффективностью перехватывать и такие цели, как тактические и оперативно‑тактические баллистические ракеты.

При этом габаритные размеры и стартовая масса новой ракеты остались неизменными, что позволило разместить ее в транспортно‑пусковом контейнере тех же размеров, что и 5В55.

В первый раз 48Н6 стартовала 20 февраля 1984 года и уже в первом пуске выполнила перехват опускавшегося на парашюте имитатора цели.

Но до боевых залпов «трехсоткам» было еще далеко. В бой в различных уголках Земли по‑прежнему вступали ракеты «75‑й» и «125‑й» систем. Не разделяя никого на правых и виноватых, они четко выполняли свою боевую работу.

Осенью 1977 года ракеты Грушина в считанные минуты погасили конфликт, вспыхнувший было между Египтом и Ливией. В те дни отношения между этими странами испортились настолько, что были готовы перерасти в большую войну. Энтузиазма египтянам придавало и то, что свое неумение полноценно использовать советскую ракетную технику они переносили и на своих соседей, которые в середине 1970‑х приобрели С‑75 и С‑125.

И в один из дней ноября египетские самолеты предприняли попытку атаковать ливийский город Тобрук со стороны Средиземного моря. Как вспоминали находившиеся тогда в Ливии советские военные советники, отражение воздушного нападения заняло всего 52 минуты. За это время ракетами было сбито 37 египетских самолетов, а в плен попало девять летчиков, включая одного бригадного генерала. Египтяне были настолько шокированы подобной развязкой, что ни о каком наземном наступлении и не помышляли.

Через несколько лет известия о боевых залпах грушинских ракет стали приходить из Сирии, куда в дополнение к имевшимся там С‑75 и С‑125 в начале 1980‑х было поставлено несколько новейших ЗРК «Оса‑АК». Боевого крещения «Осы» пришлось ждать недолго. Уже в апреле 1981 года, когда израильская авиация приступила к нанесению бомбовых ударов по позициям сирийских войск в Ливане, «Осой» было сбито несколько истребителей‑бомбардировщиков Ф‑4, Ф‑15 и Ф‑16.

«Оса» не обманула надежд своих создателей, тех, кто в течение 1970‑х делал это оружие еще более эффективным и надежным. Работа началась сразу же после подписания в 1971 году акта государственной комиссии с рекомендацией о принятии «Осы» на вооружение.

Одно из первых нововведений «Оса» получила уже в процессе ее подготовки к первому показу на параде на Красной площади в Москве.

Участник испытаний «Осы» полковник М. М. Дудник вспоминал:

«Записанный в акт государственных испытаний «Осы» пункт о плохом боковом и заднем обзоре разрешился несколько неожиданным образом. Едва на первых тренировках принимавших участие в параде на Красной площади в Москве подразделений ЗРК «Оса » выяснилось, что по этой причине механики‑водители с трудом удерживают равнение в линиях боевых машин, как последовала соответствующая команда. Вскоре справа и слева появились окна бокового обзора, что повысило безопасность перемещения боевых машин в боевых порядках прикрываемых войск».

Впрочем, к параду успели подготовить подобным образом только восемь машин из двенадцати, запланированных к показу. Однако проезд 7 ноября 1975 года по Красной площади двенадцати новейших ЗРК вызвал самый неподдельный интерес в зарубежных военно‑технических изданиях, выделивших под фотографии новейшего комплекса и ракет самые престижные страницы. И от всезнающих аналитиков, конечно, не укрылась небольшая разница между ними…

Первой же настоящей модернизацией «Осы» должен был стать ЗРК с увеличенной зоной поражения и боевой эффективностью. Более того, первый опыт эксплуатации «Осы» в войсках показал, что элементами модернизации комплекса должны стать также увеличение количества ракет на боевой машине до шести и размещение их в контейнерах. В итоге в феврале 1973 года решением ВПК была задана дополнительная доработка комплекса под обозначением «Оса‑К». Через полгода было решено объединить эти модернизации и вести доработку «Осы» одновременно по двум направлениям. Так появился вариант «Оса‑АК», испытания которого завершились в июне 1974 года, и в следующем году он был принят на вооружение.

Ракета, доработанная для этого варианта «Осы», получила обозначение 9МЗЗМ2 и ничем не отличалась от своего исходного варианта, за исключением установки на ней усовершенствованного радиовзрывателя и складывающихся крыльев, что позволило разместить ее в транспортно‑пусковом контейнере квадратного сечения.

Для середины 1970‑х годов «Оса‑АК» была наиболее эффективным войсковым ЗРК, предназначенным для борьбы с фронтовой авиацией. Однако к тому времени в число наиболее серьезных противников уверенно вошли боевые вертолеты. Для достижения необходимой эффективности борьбы с ними «Осу» пришлось дорабатывать еще раз. Ракета, доработанная для этих целей, получила обозначение 9МЗЗМЗ.

При отработке нового варианта ЗРК, получившего обозначение «Оса‑АКМ», в качестве «зависшей» мишени‑вертолета были использованы отслужившие свое вертолеты Ми‑2, которые устанавливались на 10‑метровой деревянной вышке. Для ее изготовления в степной Эмбе израсходовали два вагона леса. Но другого выхода не было – металлическая вышка создавала слишком много паразитных отражений. И вот, запустив двигатели вертолета, пилоты, спустившись по лестнице, покинули свою винтокрылую мишень. Пуск ракеты… и после ее прямого попадания в мишень начался пожар, в котором полностью сгорел не только вертолет, но и вышка. Для следующего испытания вышку пришлось строить новую, но и на этот раз ее не удалось потушить после прямого попадания ракеты в вертолет…

На таких же вышках во время учений «Запад‑81» было установлено сразу четыре вертолета‑мишени. Стать свидетелями борьбы «Осы» с зависшими вертолетами пригласили высшее военное командование СССР и разработчиков вертолетной техники, которые были уверены в полной неуязвимости для зенитных ракет своих винтокрылых машин. И как потом отмечали очевидцы, все четыре вертолета были уничтожены после первых же пусков, что произвело сильнейшее впечатление на зрителей.

В те же месяцы «Осы» впервые занялись своей непосредственной боевой работой. Их первый противник оказался чрезвычайно серьезным – израильская авиация. Тогда, в начале 1980‑х, израильские летчики считались одними из наиболее подготовленных для участия в боевых действиях. И тренировались они не только на полигонах. 7 июня 1981 года восемь истребителей F‑16 ВВС Израиля совершили налет на находившийся около Багдада иракский ядерный центр и нанесли точный бомбовый удар, навсегда лишивший Ирак возможности создать свое «оружие возмездия».

Но «Оса» оказалась для израильтян «крепким орешком», для борьбы с которым были испробованы все известные к тому времени средства радиоэлектронной борьбы. Однако израильтянам удалось лишь подтвердить один из основных выводов, сделанных еще во время государственных испытаний на Эмбе: по уровню помехозащищенности «Оса» превосходит все войсковые комплексы своего поколения. Поэтому, действуя против поставленных в Сирию комплексов, израильтяне не слишком полагались на новейшую электронику, атакуя позиции ЗРК «беспилотниками», заставляя расходовать ракеты и лишь затем нанося мощный удар с самолетов. И эта тактика оказалась более чем успешной.

6 июня 1982 года израильская авиация двумя массированными налетами нанесла удары по аэродромам и стационарным средствам ПВО, находившимся на территории Южного Ливана. 10 июня авиация Израиля нанесла ракетно‑бомбовый удар по позициям сирийских сил ПВО. Этот, ставший «энциклопедическим», воздушный налет решил исход летней войны 1982 года в Ливане.

Конечно, успех израильтян был далек от парадного. В те июньские дни ВВС Израиля потеряли 50 самолетов и 8 «беспилотников». Но эти потери компенсировало то, что за те же дни сирийская авиация и сирийские мобильные средства ПВО были полностью уничтожены.

В Москву полетели «шифровки», требовавшие принятия скорейших мер. И уже 13 июля в Сирию прибыла советская делегация из разработчиков и заказчиков зенитного ракетного оружия во главе с заместителем главкома ПВО Е. С. Юрасовым. Времени на то, чтобы понять, что здесь, как и когда‑то в Китае, во Вьетнаме или Египте, меры необходимы самые радикальные, не потребовалось. И вскоре руководство СССР пошло на такие меры, согласившись с первым «выездом» за границу системы С‑200, которую должны были обслуживать советские расчеты.

Готовясь к командировке в Сирию, ракетчики выполнили несколько десятков пусков на полигоне по различным целям. Одна из них представляла собой аналог израильской станции активных помех, расположенной вблизи сирийской границы на горе Мирук. И «двухсотка», предназначенная для уничтожения воздушных целей, великолепно справилась с работой «по земле». В воронке, вырытой взрывом боевой части ракеты в скальном грунте, не было найдено никаких остатков аппаратуры помех…

Первый транспорт с советскими военнослужащими, по традиции переодетыми в гражданскую одежду, прибыл в сирийский порт Латакия 10 января 1983 года. Через две недели 231‑й зенитный ракетный полк был сосредоточен в районе сирийского города Думейра, в 40 км западнее Дамаска. К 1 февраля в 5 км восточнее Хомса был развернут 220‑й полк.

Уже в первые часы работы советским ракетчикам стало понятно, что все сирийские системы ПВО были подавлены помехами, которые ставились наземными станциями и специальными самолетами. Эти самолеты, а также самолеты дальнего радиолокационного обнаружения и должны были стать главной мишенью для С‑200. Полигонная практика показывала, что промахов по целям подобного типа у С‑200 еще не случалось.

И все же команда на применение С‑200 так и не последовала. Хотя советским специалистам неоднократно приходилось готовиться к пуску ракет, когда у границ Сирии летали американские и израильские самолеты‑разведчики и самолеты дальнего радиолокационного обнаружения. Впрочем, после появления «двухсоток» они не приближались к сирийскому берегу ближе, чем на 150 км, значительно ограничив свои возможности по управлению боевыми действиями.

Реакция израильтян на появление С‑200 в Сирии стала лучшей рекламой этому оружию. Вскоре «двухсотка» была приобретена Ливией, которая, получив столь «длинную» руку, тут же простерла ее над заливом Сирт, объявив его территориальными водами Ливии. Со свойственной лидерам развивающихся стран мрачной поэтикой руководитель Ливии М. Каддафи объявил ограничивающую этот залив 32‑ю параллель «линией смерти».

И 20 марта 1986 года, в порядке осуществления заявленных прав, ливийцы обстреляли ракетами С‑200 три самолета‑штурмовика, взлетевших с американского авианосца «Саратога» и «вызывающе» патрулировавших над традиционно международными водами. По оценкам самих ливийцев, в тот день ими были сбиты все три американских самолета. Об этом свидетельствовали как данные радиоэлектронных средств, так и интенсивный радиообмен, развернувшийся между авианосцем и предположительно спасательными вертолетами, направленными для эвакуации экипажей сбитых самолетов. Тот же результат показало и математическое моделирование, проведенное вскоре после этого создателями С‑200, специалистами полигона и НИИ Министерства обороны. Причиной столь высокого результата оказалась излишняя самоуверенность американцев, совершавших свой провокационный полет «как на параде», без предварительной разведки и прикрытия радиоэлектронными помехами.

Тем не менее, заявив с возмущением об обстреле своих самолетов, американцы сообщили, что ни один из них не был сбит…

Но «двухсотке» была уготована судьба не только боевой ракеты. Еще 6 марта 1979 года Комиссией Президиума Совета Министров СССР по военно‑промышленным вопросам был утвержден комплексный план по применению криогенного топлива для авиационных двигателей. Вслед за этим была принята межведомственная программа «Холод» по исследованию проблем применения в авиации жидкого водорода. В рамках этой программы предусматривалось создание гиперзвуковой летающей лаборатории (ГЛЛ) для испытания водородного гиперзвукового прямоточного воздушно‑реактивного двигателя (ГПВРД) в реальных полетных условиях.

К этим разработкам и испытаниям привлекли ведущие авиационные НИИ и КБ во главе с ЦИАМ, ЦАГИ, ВИАМ, ЛИИ, Тураевское МКБ «Союз», полигонные службы Министерства обороны. В качестве носителя двигателя‑лаборатории выбрали В‑880, которую специально для таких испытаний доработали на «Факеле». При этом вместо обтекателя, головки самонаведения и боевой части установили емкости для жидкого водорода с вытеснительной системой его подачи, систему регулирования его расхода с измерительными устройствами, автоматическую систему подачи топлива, управления режимами испытаний и измерения параметров ГПВРД.

Первый полет этой уникальной ракеты‑лаборатории состоялся на полигоне в Сары‑Шагане 27 ноября 1991 года. В процессе его скорость полета в шесть раз превысила скорость звука на высоте 35 км.

Вскоре к совместному использованию ГЛЛ подключились французы и американцы. При их поддержке было выполнено еще несколько пусков. В одном из них, пятом по счету, состоявшемся 12 февраля 1998 года, была достигнута скорость 1830 м/с (М= 6,5) при максимальной высоте полета 27,1 км. Время работы ГПВРД в этом пуске составило 77 с. Не с таких ли секунд за столетие до этого начиналась авиация!

* * *

1970‑80‑е годы принесли с собой не только сверхзвуковые лайнеры и многоразовые космические корабли, но и самолеты‑«невидимки», боевые вертолеты, управляемое «высокоточное» оружие. Задачи для средств ПВО по‑прежнему только усложнялись. Даже «Оса», которая превосходила большинство зарубежных аналогов, уже не могла с необходимой эффективностью противостоять новым вызовам. Для нового поколения войсковых зенитных ракетных средств малой дальности требовался столь же высокий уровень совершенства, как и для создававшейся в те же годы «трехсотки». В них следовало воплотить комплексное использование всех средств разведки и поражения, высокую степень автоматизации процессов получения и обработки информации, управления и целераспределения. И одним из первых комплексов, в котором воплотили все эти принципы, стал самоходный ЗРК «Тор», созданный в НИЭМИ под руководством В. П. Ефремова.

В нем были реализованы полная автоматизация процессов боевой работы, начиная от момента обнаружения цели до ее поражения, сведенное к минимуму время реакции, возможность одновременного автоматического сопровождения и поражения с высокой точностью двух целей. Все это, по существу, сделало комплекс «Тор» роботом, оснащенным ракетами.

В те же годы зенитно‑ракетный комплекс под обозначением «Клинок» с аналогичными свойствами создавался и для кораблей в НИИ «Альтаир» под руководством С. А. Фадеева.

На этот раз стремление Грушина к унификации было реализовано в полной мере. И для «Тора», и для «Клинка» изначально создавалась одна ракета – 9М330.

Поиск возможных вариантов ее создания начался зимой 1975 года и вскоре привел к выработке на «Факеле» совершенно новой концепции ЗУР малой дальности. Эта ракета должна была вертикально стартовать из установленного на самоходной установке или на корабле транспортно‑пускового контейнера с помощью катапультирующего устройства, разворачиваться в процессе катапультирования в требуемом направлении и затем, после запуска маршевого двигателя, выходить на траекторию наведения на цель.

Школа Грушина работала без сбоев, по‑прежнему осуществляя поиск в самых неожиданных направлениях. Так, в ходе выбора наилучшего варианта двигательной установки на «Факеле», была предложена конструкция, обеспечивающая требуемые уровни стартовой и маршевой тяг за счет специального устройства, способного ступенчато регулировать площадь критического сопла. По расчетам, это позволяло добиться регулирования тяги более чем в 10 раз. Но, доведя конструкцию до стендовых испытаний, Грушин принял решение от нее отказаться в пользу общепризнанного к тому времени варианта, использовавшего твердотопливный заряд специальной формы.

Напротив, аэродинамическая схема ракеты осталась аналогичной 9МЗЗ – «утка» с вращающимся относительно продольной оси ракеты крыльевым блоком.

9М330 стала первой среди грушинских ракет, которая стартовала из контейнера с помощью катапульты. Высота ее выброса около 20 м. Этого было вполне достаточно, чтобы раскаленные газы не повреждали чувствительную оптику и электронику боевой машины. Этой высоты хватило и для реализации уникального маневра, предложенного для 9М330, – разворота в сторону цели перед запуском двигателя, что значительно приблизило ближнюю границу зоны поражения комплекса. Система, которая обеспечивала выполнение этого маневра, состояла из твердотопливного газогенератора и нескольких реактивных сопел, расположенных в рулевых поверхностях ракеты. В результате при подъеме ракеты после ее катапультирования из контейнера, за счет отклонения рулей на необходимый угол, газ от газогенератора направлялся к соплам и создавал силу, перпендикулярную к оси ракеты.

В середине 1980‑х ракету 9М330 приняли на вооружение одновременно и Сухопутные войска, и корабли ВМФ. За нее Грушина в 1986 году наградили последним в его жизни, седьмым орденом Ленина.

* * *

Грушин перестал быть секретным конструктором‑ракетчиком без какого‑либо шума. О том, что теперь об их руководителе можно говорить, как и о том Деле, которым они занимались за забором, работники «Факела» узнали обычным для начала 1990‑х годов способом. Именно тогда начали появляться первые публикации в журналах, центральных газетах, из которых они узнавали, что все прошедшие десятилетия они являлись лучшими в мире, лидерами, первопроходцами. В те дни эпитетов для них старались не жалеть.

В последний раз большинство из друзей и соратников Грушина съехались к нему 15 января 1991 года. Свое 85‑летие великий конструктор отмечал, находясь на вершине, к которой стремился всю жизнь. В тот день он получал традиционные сувениры, подарки, папки с адресами, поздравительные письма. От руководителей страны, министров, коллег – генеральных конструкторов и директоров. Но самым неожиданным подарком стала поздравительная открытка с нарисованным шариковой ручкой ромбом вместо подписи. Так еще в начале 1930‑х подписывала к нему свои письма Роза Бень. Грушин нашел телефон своего друга, и вскоре в скромной однокомнатной квартире на окраине Москвы, в Бирюлево, ночью зазвонил телефон. Они без труда узнали голоса друг друга, говорили, вспоминали… Вот только увидеться им так и не удалось.

Тем временем в жизни Грушина наступили новые перемены. 25 сентября 1991 года по приказу последнего министра авиапромышленности СССР А. П. Сысцова он был освобожден от занимаемой должности генерального конструктора и назначен советником при руководстве МКБ «Факел».

Итак, Грушин, отдавший Делу все свои мыслимые и немыслимые силы, стал советником. Такое событие было бы почти невероятным для советских времен, но теперь за окнами «Факела» была Россия, с ее трехцветным флагом, двуглавым орлом и гимном без текста…

Р. Б. Ванников вспоминал:

«Трушин очень тяжело переживал последние события в его жизни, в жизни его страны. ГКЧП, распад Советского Союза и КПСС. Он как‑то даже сник после всех этих событий. Приезжая на работу, он часто вызывал меня в свой кабинет. И когда разговор не клеился, говорил, что плохо себя чувствует. На этот случай у меня всегда было при себе две газеты: „Вечерняя Москва“ и „Известия“, в которых публиковались расписания трудных дней и магнитных бурь. Их интересной особенностью было то, что если положить их рядом, то получалось, что все дни были плохими. И в нужный момент я просто доставал одну из газет и говорил Трушину, что сегодня тяжелый день. В ответ он справлялся о моем самочувствии. Я тоже отвечал, что неважно. Тогда он снимал трубку и звонил на дачу сыну или его жене Валентине и говорил, что сегодня по прогнозу тяжелый день, и он едет домой».

Непросто в те годы было и «Факелу», который, как мощный маховик, набравший громадные обороты и вдруг потерявший подпитку энергией, работал на выбеге, по инерции.

В августе 1992 года ракеты Грушина были впервые показаны на выставке «Мосаэрошоу» в подмосковном Жуковском на аэродроме ЛИИ, что оказалось откровением для многих. Но, несмотря на сопровождавший выставку ажиотаж, прилива на предприятия будущих ракетчиков и самолетчиков ни «Мосаэрошоу», ни последующие МАКСы не обеспечили. Единственными, кто с полным знанием дела оценивал выставленные экспонаты, были зарубежные делегации. И последовавшие вслед за этим заграничные заказы вскоре стали одним из главных способов обеспечения выживания многих ракетных фирм, в том числе и «Факела».

Грушин по‑прежнему каждый день приезжал на «Факел» и советовал, изучал, размышлял. Иногда давал интервью, приезжавшим на предприятие корреспондентам, стараясь как можно более подробно изложить свое видение задач, с которыми ему доводилось сталкиваться в жизни:

«Работа по созданию ракет связана с решением тысяч проблем. Например, хорошо известно, что чем меньше масса конструкции ракеты, по сравнению с массой топлива, тем совершенней, в соответствии со всеми формулами, будет ее конструкция, тем больше будет ее скорость. И, значит, надо стремиться проектировать ракету с корпусом наименьшей массы, применять тончайшие оболочки, искать подходящий материал, ставить требования заводам. Но одно будет цепляться за другое: уменьшение толщины корпуса будет менять не только прочность и упругость, но и динамические свойства ракеты. Ведь зенитная ракета должна маневрировать, а после выгорания топлива ее большая часть становится обычной, металлической трубой, которая изгибается совсем не так, как при старте ракеты».

Говоря об этом, Грушин надеялся привлечь внимание к своему Делу новых учеников. Все последние годы жизни он искал пути того, как это сделать. Поколение ученых и конструкторов, когда‑то сформированное им, также не могло рассчитывать на вечное лидерство в непрерывно меняющемся мире, только в силу того, что им довелось работать под руководством великого конструктора. Принадлежность к его школе не давала им пропуска в будущее, напротив, требовала еще большей самоотдачи, непрерывного стремления к знаниям и приобретению опыта, поиска и воспитания своих продолжателей.

Однажды Грушин процитировал слова великого ученого, академика П. Л. Капицы, с которым ему не раз доводилось встречаться в Академии наук и который в одном из своих выступлений высказал созвучные ему мысли о путях реализации преемственности:

«Безусловно, одаренных одиночек могут заменить хорошо организованные грамотные коллективы. На практике это и проще, и надежнее. Но хотя успех такой фирмы при этом полностью зависит от качеств всего коллектива, опыт подобной работы свидетельствует, что зависимость эта очень крутая, слишком чувствительна к составу участников такого объединения. Поэтому достаточно упустить хотя бы один большой талант, чтобы творческая деятельность фирмы сразу же стала менее плодотворной. Только с таким талантом коллектив способен, опережая в разумных пределах свое время, заразиться той самой творческой обстановкой, которая не требует никаких усилий ни по поддержанию рабочей обстановки, ни по своевременному выполнению плановых заданий, ни по элементарной дисциплине труда…»

И вывод, к которому пришел Грушин еще в середине 1980‑х, заключался в необходимости создания собственного «питомника» для молодых технических талантов. Ведь и сам он в юношеские годы был воспитанником подобного заведения. Дом в Вольске, где размещалась профтехшкола имени Ильича, еще до революции был продан городу купцом М. Ф. Плигиным. Денег купец не взял, а повелел приобрести на них все необходимое оборудование для обучения мальчишек техническому ремеслу. С разницей в столетие Грушин повторил нравственный подвиг своего земляка. В середине 1980‑х всей стране стал известен совершенно неординарный поступок Грушина, который отдал свои, накопленные за несколько десятилетий, «академические» сбережения на постройку в Химках Дома юных техников. Сам он так комментировал это решение:

«Этим я отдал дань своему юношескому увлечению – авиамоделизму, и очень хочу, чтобы у молодых химчан появилось достойное место для подобных занятий. Я когда‑то начинал свои занятия, еще не понимая в полной мере, что такое модель, а потом понадобился специальный журнал. Обычный интерес, любопытство стали увлечением. Думаю иногда – не случись так, был бы на другой дорожке. И пошло бы – не понравилось, свернул. А жизнь коротка, и даже на одно увлечение ее часто не хватает. Почему мне было важно строительство именно станции юных техников? Я мог бы потратить эти средства и на библиотеку. Но я проработал со своим коллективом тридцать с лишним лет. Дети рабочих заслужили, чтобы их отцы и деды создали такую базу, дали серьезную предпосылку для развития. Да, мы до всего добирались годами, а они за одно посещение. Я считаю, что очень важны два момента. Чтобы с 8‑10 лет мальчишка умел держать в руках инструмент и чтобы любой раздел науки был ему доступен. Ведь вот что вызывает у меня тревогу. Заканчивает молодой человек школу, а что он собой представляет? Специальности никакой, руками делать ничего не умеет. Все что он может – попытаться сдать экзамены и поступить в институт, чтобы вновь стать учеником. Странно и ошибочно, что мы не учим их изобретательству, конструированию. Ведь знания, которые они получат, пригодятся им в жизни, кем бы они ни были – конструкторами, программистами, учителями. Сейчас они не знают, кто создал тот или иной прибор, машину. Они зачастую уверены, что все это сделалось само собой – без драм идей, споров до хрипоты, потрясений и открытий…»

В 1990 году Дом юных техников распахнул двери для нескольких сотен молодых химчан и начал работать на будущее. В те годы Грушин надеялся, что его поступок найдет последователей не только в Химках. Время, к сожалению, распорядилось по‑иному. С тех пор в стране появилось немало состоятельных людей, с энтузиазмом вкладывающих свои «скороспелые» достижения в самые рискованные мероприятия и проекты и предпочитающих не думать о ближайшем будущем, о затухающих в глазах мальчишек и девчонок творческих огоньках.

* * *

Подавляющее большинство людей знали Грушина по его работе. Из предыдущих глав о нем должно сложиться представление как о человеке жестком, иногда до жестокости, трудным в общении, сложно поддающемся на изменение своего мнения. Да, это было действительно так. Но в пределах рабочего времени. Не надо забывать, что почти вся жизнь Грушина прошла в борьбе. В борьбе за достижение высоких целей, далеко не всегда совпадающих с его личными интересами и пристрастиями. Он был человеком долга, понимающим, что от его усердия зависит благополучие государства, его народа. И это для него были не громкие слова. Он искренне и всю жизнь отдавал себя этой цели.

Р. Б. Ванников вспоминал:

«Несмотря на свое рабочее детство и юность в захолустном городке на Волге, Петр Дмитриевич был очень интеллектуальным человеком, самородком. Он очень много знал из вопросов культуры, литературы и художественного искусства. Много читал. Ему как члену ЦК КПСС присылали специальный список выпускаемых книг. Он отмечал в нем все новинки, и его помощник Ю. В. Чистяков ехал на книжную базу и привозил все заказанные книги.

Грушин не пропускал ни одной новинки в театре, но вопросами зрелищ, как правило, занималась Зинаида Захаровна. Она обладала колоссальным терпением и умела справиться с непростым характером Трушина. Обычно, когда мы с Петром Дмитриевичем ехали после работы через Москву – он на дачу, а я домой, он звонил Зинаиде Захаровне, чтобы она выходила к шоссе, где мы ее заберем. К сожалению, нередко случалось так, что, позвонив ей, он никак не мог оторваться от работы. И, несмотря на мои жалобные призывы, особенно зимой, что на улице мерзнет Зинаида Захаровна, он не выезжал, пока не заканчивал все дела. Эти совместные поездки в машине были очень интересны, по дороге мы обсуждали какой‑нибудь новый спектакль, новую книгу или говорили о его внуках.

Петр Дмитриевич очень любил художественные альбомы, хорошо разбирался в живописи, так что ему всегда было не сложно подобрать подарок. Все его друзья знали, что для него лучшим подарком являются книги по искусству, альбомы с репродукциями картин известных художников. Надо было видеть, с каким благоговением он брал в руки такой подарок. Бережно укладывал его перед собой, медленно, с явным удовольствием перелистывал страницы, подо лгу останавливаясь на особенно понравившейся репродукции. Каким‑то ласковым движением он проводил ладонью по этой странице, внимательно рассматривал все детали картины.

Хорошо он знал и литературу. Некоторые из его гостей, являвшихся специалистами в этой области, нередко удивлялись тому, насколько профессионально он в ней разбирался. Этим он отличался от многих известных конструкторов авиационной и ракетной техники, интересы которых чаще всего ограничивались самолетами или ракетами».

В последний период жизни, когда были достигнуты все мыслимые и немыслимые вершины творчества и признания, Грушин, как отмечали многие, стал добрее, значительно терпимее к человеческим недостаткам. О делах с ним все чаще приходилось говорить не в его кабинете, а в больнице, в санатории, на даче в подмосковной Баковке. В воскресенье туда нередко съезжались ведущие сотрудники «Факела», чтобы в обстановке молчащих телефонов и отсутствия повседневной текучки обсудить новые работы, проекты. От обычного рабочего дня такое воскресенье отличалось лишь тем, что собирались не к 8.30, а к 11 утра. Здесь, за большим столом, как раз помещались длинные кальки с компоновками новых ракет, а после обсуждения хватало места, чтобы выпить чаю, поговорить о жизни.

Петр Дмитриевич очень любил, когда к нему приезжали гости. Поводы были самые разнообразные. Его день рождения, день рождения его сына Александра Петровича или жены сына Валентины, день Петра и Павла, наиболее значимые советские праздники. Обычно собиралось человек десять‑двенадцать. Обстановка за столом была самой демократичной. Петр Дмитриевич, хотя и сидел на «хозяйском» месте за торцом стола, но никаких диктаторских действий не проявлял. Более того, он крайне редко вмешивался в ход разговора, но все внимательно слушал и воспринимал. Последнее время, когда стал хуже слышать, просил говорить погромче. Чего‑то сверхъестественного на столе никогда не было, но все было очень вкусно приготовлено. Выпивали понемногу, чаще всего это был настоянный на клюкве напиток, приготовленный Александром Петровичем.

В перерывах выходили в сад. Грушин водил по нему гостей, рассказывал, какие он сделал прививки фруктовым деревьям. Его желание экспериментировать проявлялось и в том, что прививки постоянно менялись. А однажды он в конце своего участка начал выращивать шампиньоны.

В заключение вечера всегда вносили огромный самовар. Не электрический, а настоящий, растопленный на щепочках, еловых и сосновых шишках. Разъезжались затемно, хозяин провожал до ворот и на прощание всегда снабжал гостей своей крупной и сладкой клубникой или чем‑нибудь другим, выращенным у него в саду или огороде.

После каждой встречи у гостей надолго оставались приятные воспоминания, как будто они прикоснулись к чему‑то очень значимому, незабываемому.

Была у него и живность. Какое‑то время гостей встречала на даче стайка курочек. Петр Дмитриевич с любовью показывал их гостям, знал каждую чуть ли не по именам. Во главе стаи – на вид задрипанный, но очень сердитый петушок. Петухом его даже и назвать было трудно. Маленький, щупленький, какой‑то кособокий, но нравом – боевой. Гостей встречал злобным криком и кидался прямо в лицо когтями. Поэтому Валентина, жена Александра Петровича, при приходе гостей всегда загоняла его метлой в курятник. Метлой, потому что он мог броситься и на хозяйку.

Был на даче и целый кошачий выводок. Старшая была очень пестрой масти, по белому были в беспорядке разбросаны пятна черного, рыжего, желтого и еще каких‑то цветов. Все ее отпрыски переняли у нее этот окрас. Характер у нее был очень самостоятельный, и гуляла она сама по себе. Часто при гостях, даже зимой, в окошке гостиной, со стороны улицы, появлялась пестрая рожица, а царапанье стекла лапой означало просьбу пустить в дом. Поколений она наплодила много. То и дело в доме появлялось новое пополнение. Только его раздадут по знакомым, а там уже и новый выводок подоспел.

Но особой любовью Петра Дмитриевича пользовался дворовый пес Бобка. Как все дворовые собаки, он был от природы умницей, никогда не позволял себе облаять гостей Петра Дмитриевича, каким‑то чутьем или по особому отношению к ним хозяина он понимал, что это не враги. И очень дружелюбно и приветливо их встречал. Пес очень переживал, когда Петра Дмитриевича подолгу не было, особенно последний период жизни, когда ему часто приходилось «отлеживаться» в больнице. В ночь, когда Петра Дмитриевича не стало, пса обнаружили мертвым у крыльца дачи. Не пережил смерти любимого хозяина.

У Петра Дмитриевича было два внука: Петр и Андрей. Далеко не всегда они доставляли ему радости. Но Петр Дмитриевич прощал им все, даже то, что, по мнению окружающих, прощать было нельзя. Часто можно было видеть, с каким терпением и вниманием он потихоньку беседовал с одним из внуков, во всех подробностях разбирая какие‑то житейские проблемы парня.

Жизненный путь Петра Дмитриевича оборвался 29 ноября 1993 года. Буквально за два дня до его кончины на киностудии «Центрнаучфильм» изготовили первую копию фильма о нем и о предприятии, которым он руководил 38 лет. Впервые оказавшись в объективах кинокамер летом 1993 года, Грушин уже не мог позволить себе произносить длинные монологи, размышления, рассказы о прожитом и сделанном. Но, как самый строгий и мудрый учитель, он нашел возможность поставить в нем оценку себе, тому, что им было прожито:

– Жизнь прошла очень красиво!

Хоронили его всем миром на Новодевичьем кладбище. Собрались все его друзья, соратники по МКБ «Факел», представители «смежников». В тот день было морозно, но никто не уходил до последнего момента. Выступали, говорили добрые слова, прощались…

Через год на могиле Петра Дмитриевича был установлен памятник, созданный руками «факельцев». Проект памятника разработал Валентин Сергеевич Бодров, «факельский» художник, которого очень уважал Петр Дмитриевич.

Спускаются над могилой ветки плакучей березки, а рядом – Козловский, Бондарчук, Крючков, Канделаки, Даль. Символично: выдающиеся творцы искусства и выдающийся творец ракет, защитивший для них мирное небо и право работать без войны.

В декабре 1994 года улице, по которой Петр Дмитриевич 40 лет ездил на работу, и предприятию, которым он руководил, присвоили имя академика Грушина.

Академика Трушина, дом 33.

Вдоль дороги забор на окраине Химок.

Тишина проходной. По ночам фонари

Освещают на мраморе вбитое имя.

Его век не украдкой в делах проверял,

Дал мечту о полете, дороге крылатой.

И ему стал послушен крылатый металл,

Но грозою навис взбунтовавшийся атом.

Дело, ставшее жизнью, отмерил приказ:

В путь, укрытый от глаз, без имен и фамилий!

По иному нельзя. Дело выбрало Вас,

Чтобы небо не резали черные крылья!

Он сумел, он прошел по дороге побед.

За ракетными залпами рвались салюты.

Но не золото звезд – мудрость пройденных лет

Возвышали его до последней минуты.

Его имя попало во все словари,

Уместилось в строку на почтовом конверте:

Академика Трушина, дом 33,

Адрес мирного неба над нашей планетой.

Заключение

Поздним вечером 27 марта 1999 года неподалеку от югославской деревни Будановцы под Белградом произошло событие, которого в тягостные дни натовской агрессии против Югославии ждали многие. В тот день был сбит совершавший очередной боевой вылет американский самолет‑«невидимка» Ф‑117А. Его пилоту Кену Двили удалось катапультироваться, и он был оперативно вывезен с югославской территории американскими вертолетчиками, а самолет упал на пашню и стал наиболее ценным трофеем той войны.

В те дни звучало много версий о том, каким оружием была достигнута эта знаковая победа. Сам Кен Двили рассказывал: «Мой самолет был поражен настолько внезапно, что система оповещения об атаке даже не успела сработать. Я даже не помню, как рванул рычаг катапульты». А в газетных репортажах, посвященных этому событию, упоминались ракеты, запущенные истребителем МиГ‑29, зенитным ракетным комплексом «Квадрат»… Однако в начале 2000 года министр обороны Югославии Павле Булатович в интервью корреспонденту «Независимого военного обозрения» сказал буквально следующее о сбитой «невидимке»: «Этот самолет был сбит модернизированным вариантом ракеты „Нева“, и этот подвиг совершил расчет ПВО с использованием тактического маневра, который явно не был известен американскому пилоту». А еще через несколько лет о том, как удалось сбить «невидимку», начал рассказывать один из авторов победы – командир ракетного дивизиона С‑125 «Нева» Золтан Дани.

Так зенитная ракета, разработка которой началась под руководством Трушина еще в середине 1950‑х, справилась с задачей, о которой ее создатели даже не помышляли! Впрочем, они всегда знали, что должны опережать свое время.

Вероятно, поэтому столь нелегкой оказалась уже сама постановка задачи: рассказать о жизни, делах и свершениях Петра Дмитриевича Грушина, являвшегося несколько десятилетий одним из движителей многогранного мира ракетной техники. Впрочем, трудность этой работы оказалась не только в сложности осмысления жизни великого человека. Еще одной проблемой, как ни покажется странным, стала его чрезвычайно долгая, наполненная яркими событиями, жизнь. Именно по этой причине большинство из тех, кто был близок к нему в годы юности, молодости, зрелости, были свидетелями его роста и достижения вершин, были соразмерны ему по силе таланта и умению продвигать Дело вперед, ушли из жизни раньше него, не успев оставить о нем каких‑либо воспоминаний, записок, рассказов. Не потому, что не хотели, а потому, что желание говорить о Грушине, о его делах многие годы сковывала еще одна причина – секретность. Еще в 1950‑х она стала образом жизни Грушина и неотступно следовала за ним и за близкими людьми.

Немногим больше в работе над этой книгой смогли помочь и члены семьи Петра Дмитриевича: рано ушедшие из жизни жена, сын, невестка, внуки. Поэтому немало страниц из жизни Петра Дмитриевича приходилось «склеивать» буквально по кусочкам, иногда по отдельным фразам или случайным упоминаниям, иногда по страницам старых газет или кинохроники, некоторые факты его биографии добывались по крупицам из сотен просмотренных документов, фотографий, десятков часов диктофонных записей.

Конечно, к некоторым приведенным здесь фактам из биографии Грушина нельзя относиться как к однозначно утверждаемым истинам. Не всегда оказывались четкими и правдивыми документы, иной раз кого‑то из тех, кто делился воспоминаниями, подводила память. Да и сам Петр Дмитриевич, особенно в последние годы своей жизни, рассказывая о себе своим соратникам и помощникам, не всегда был аккуратным в именах участников событий, обозначениях, датах… Хотя в ряде случаев он, предвидя появление со временем интереса к своей персоне, по‑видимому, просто не хотел делать чьим‑либо достоянием некоторые факты из своей жизни и истинные мотивы принимавшихся им решений. Старались придерживаться некоторых заданных Петром Дмитриевичем рамок и авторы этой книги.

Да, Петр Дмитриевич прожил славную жизнь. Ему многое удалось, его заслуги были высоко оценены Родиной: дважды Герой Социалистического Труда, кавалер семи орденов Ленина, генеральный конструктор, академик, член ЦК КПСС четырех созывов (такой чести не удостаивался ни один генеральный конструктор), при жизни ему был поставлен бюст в родном Вольске…

Подводя же итог всему, с чем удалось познакомить читателя, возникает мысль: каков же главный результат сделанного им? Да, Грушин создал ряд уникальных самолетов. Прославил страну зенитными управляемыми ракетами, которые надежно защитили небо нашей страны и не только нашей… Под руководством Грушина была создана первая в мире противоракета, которая на практике доказала возможность перехвата боеголовки баллистической ракеты дальнего действия.

Безусловно, ракеты Петра Дмитриевича Грушина заставили политиков многих стран с особым уважением относиться к воздушным границам нашей страны. Эти ракеты на практике, в ходе реальных боевых действий показали и доказали свою высокую эффективность, сохранив жизнь тысячам мирных жителей и сегодня охраняя их. Многие сотни самолетов‑агрессоров в разных частях света были уничтожены ракетами Грушина.

Но, пожалуй, самым главным результатом его жизни стало создание уникальной школы проектирования, конструирования и производства зенитных ракет и воспитание на базе этой школы замечательного коллектива, который и по сей день продолжает дело, начатое Грушиным. Этот коллектив смог устоять в 1990‑х, в крайне неблагоприятной обстановке переходного периода экономики. Смог выжить, и выжить с достоинством, в период, когда руководство страны бросило на произвол судьбы «оборонку», ее ведущие мозговые центры.

Коллектив «Факела» продолжает жить и жить успешно, творчески. И так же, как при Петре Дмитриевиче, «ракетки летают»! А сам он жив в делах созданного и воспитанного им коллектива.

Огромный опыт школы П. Д. Грушина обобщен в созданном совместными усилиями «Факела» и МАИ учебнике «Проектирование зенитных управляемых ракет», удостоенном премии Правительства РФ в области науки и техники за 2003 год. Это еще один памятник великому ученому и инженеру Петру Дмитриевичу Грушину.

Авторы выражают глубокую благодарность всем тем, чьи фактологические материалы были использованы в книге о П. Д. Грушине, тем, кто помогал в работе над книгой своими воспоминаниями, советами и пожеланиями:

Алексеенко В. И., Алексеев С. М., Альперович К. С, Ангельский Р. Д., Афанасенко Ю. Е., Афанасьев С. А., Батицкий П. Ф., Башилов М. А., Бень Р. М., Бодров В. С, Бородулин М. Л., Бузыкин Б. В., Булашевич А. П., Ванников Р. Б., Танин С. М., Гречанин П. И., Трушин А. П., Гундарев В. И., Гусев Ю. М., Дюреши М., Епифанов В. П., Ермаков Ю. В., Ермоленко В. А., Жесткое В. А., Завалий П. Г., Захаров Г. Ф., Иванов М. А., Измайлов Ф. Ф., Иофинов Е. С, Исаев В. П., Калошин Ю. Г., Карамышев И. А., Карпенко А. В., Кербер Л. Л., Кисунько Г. В., Козлов П. Н., Колошенко В. П., Коляскин В. В., Коляскина Г. И., Королев П. Г., Кочетков М. Н., Кулешов П. Н., Курбатов Н. Г., Ларионов В. К., Левочкин С. Б., Легасов Г. С, Лиходей В. М., Луковатый М. Г., Мизрохи В. Я., Никифоров Е. И., Отрощенко В. И., Перов В. И., Перовский Б. Н., Пупков Б. Д., Русланов В. И., Сергеев А. И., Серов Г. П., Слюсар В. Д., Смирнов Б. А., Смирнов В. А., Собесский А. П., Соболев Н. К., Согомонян Ф. О., Спасский Л. Е., Станевский Г. А., Стариков А. К., Стефановский П. М., Ткаченко А. А., Ушаков В. И., Федосов Е. А., Фомичев А. В., Хрущев С. П., Писарь И. Ф., Чуев Э. М., Шестаков П. И., Шелест И. И., Шлапак А. Г., Щербаков И. С.

Список литературы и других источников информации

1. Авиация: Энциклопедия / Гл. ред. Г. П. Свищев. – Большая Рос. энциклопедия, 1994.

2. Альперович К. С. Годы работы над системой ПВО Москвы 1950–1955. – М.: Арт‑бизнес‑центр, 2003.

3. Артамонов А. А. Виражи концерна «Локхид». – М: Политиздат, 1985.

4. Балезина В. М., Минервин В. В. Мы нужны тебе, Россия. – Вятка: Авитек, 2000.

5. Бауэре П. Летательные аппараты нетрадиционных схем. – М.: Мир, 1991.

6. Бугайский В. Н. Эпизоды из жизни главного конструктора самолетов и ракетно‑космических систем.

7. Бургесс. Управляемое реактивное оружие. – М: Изд‑во иностр. лит., 1958.

8. Ветров Г. С. С. П. Королев в авиации. Идеи. Проекты. Конструкции. – М: Наука, 1988.

9. Волков Е. Б., Мазинг Г. Ю., Сокольский В. Н. Твердотопливные ракеты. История. Теория. Конструкция. – М.: Машиностроение, 1992.

10. Война во Вьетнаме… Как это было (1965–1973). – М.: Экзамен, 2005.

11. Воспоминания ветеранов Долгопрудненского НПП. – М.: Авиамир‑2000, 2002.

12. Гай Д. И. Небесное притяжение. – М.: Моск. рабочий, 1984.

13. Грани «Алмаза». – М.: Унисерв, 2002.

14. Гриф «секретно» снят / Группа авторов. – М.: Леспромэкономика, 1997.

15. Давыдов М. В. Годы и люди: в 2 ч. – М.: Радио и связь, 2001.

16. Дороги в космос. Воспоминания ветеранов ракетно‑космической техники и космонавтики: в 3 ч. – М: МАИ, 1992.

17. Из истории авиации и космонавтики. Выпуск 38. – М.: ИИЕТ АН РФ, 1980.

18. Из истории авиации и космонавтики. Выпуск 70. – М.: ИИЕТ АН РФ, 1997.

19. Ильин В. Е., Левин М. А. Бомбардировщики. – М.: Виктория, ACT, 1996.

20. Ильинский М. М. Вьетнамский синдром. Война разведок. – М.: Яуза. Эксмо, 2005.

21. Исследования по истории и теории развития авиационной и ракетно‑космической науки и техники. Выпуск 4. – М.: Наука, 1985.

22. Кербер Л. Л. Туполев. – СПб.: Политехника, 1999.

23. Кисунько Г. В. Секретная зона. – М.: Современник, 1996.

24. Колошенко В. П. Ангел‑спаситель. – М: ЖАГ‑ВМ, 2000.

25. Котельников В. Р. «Американцы» в России /В. Р. Котельников, Г. Ф. Петров, Д. А. Соболев, Н. В. Якубович. – М: Русавиа, 1999.

26. Куприянов В. К., Чернышев В. В. И вечный старт… – М.: Моск. рабочий, 1988.

27. Кузнецов К. А. Ракетное и управляемое оружие Второй мировой войны. Зенитные ракеты. – М., 1997.

28. Листвинов Ю. И. Апокалипсис из Вашингтона. – М: АПН, 1984.

29. Макаров Ю. В. Летательные аппараты МАИ. – М: Изд‑во МАИ, 1994.

30. Материалы архива МАИ.

31. Материалы отдела кадров МАИ.

32. Материалы музея МКБ «Факел».

33. Материалы отдела кадров МКБ «Факел».

34. Никольский В. В. Черная молния СР‑71. – М.: ACT «Астрель», 2001.

35. НПО им. С. А. Лавочкина. На земле, в небе и в космосе. – М.: Блок‑информ‑экспресс, 2002.

36. От дирижаблей до ракет. – М.: Авиамир‑2000, 2002.

37. Палий А. И. Радиовойна. – М.: Воениздат, 1963.

38. Петров К. П. О достижениях аэродинамики летательных аппаратов. Время, события, люди. – М.: Эдиториал УРСС, 2000.

39. Петухов С. И., Шестов И. В. История создания и развития вооружения и военной техники ПВО сухопутных войск России: в 2 ч. – М.: ВПК, 1997.

40. Пономарев А. Н. Конструктор С. В. Ильюшин. М.: Воениздат, 1988.

41. Рабкин И. Г. Время, люди, самолеты. – М.: Моск. рабочий, 1985.

42. Романов Б. Крейсер «Москва». – М.: МАП баталистов и маринистов, 1998.

43. Рубежи обороны – в космосе и на земле / Сост. И. Г. 3авалий. – М.: Вече, 2003.

44. Самолетостроение в СССР (1917–1945). – Кн. 1. – М: ЦАГИ, 1992

45. Самолетостроение в СССР (1917–1945). – Кн. 2. – М: ЦАГИ, 1994.

46. Соболев Д. А. Немецкий след в истории советской авиации. – М.: РИЦ «Авиантик», 1996.

47. Соболев Д. А. Самолеты особых схем. – М.: Машиностроение, 1989.

48. Стефановский П. М. Триста неизвестных. – М.: Воениздат, 1968.

49. Стратегическая операция «Анадырь». Как это было: мемуарно‑справ. изд. – М.: МООВВИК‑ГУП «Фирма «Полиграф‑ресурсы», 1999.

50. Сухой В. В. Ливермор: мундир вместо мантии. – М.: Политиздат, 1985.

51. У края ядерной бездны: мемуарно‑монограф. очерк. – М.: Грэгори‑Пейдж, 1998.

52. Федосов Е. А. Полвека в авиации. Записки академика. – М.: Дрофа, 2004.

53. Хрущев С. Н. Никита Хрущев: Кризисы и ракеты: в 2 т. – М.: Новости, 1994.

54. Черток Б. Е. Ракеты и люди. – М.: Машиностроение, 1994.

55. Шавров В. Б. История конструкций самолетов в СССР до 1938 г. – М.: Машиностроение, 1985.

56. Шавров В. Б. История конструкций самолетов в СССР 1938–1950 гг. – М.: Машиностроение, 1988.

57. Шелест И. И. Лечу за мечтой. – М.: Молодая гвардия, 1989.

58. Шпеер А. Воспоминания. – Смоленск: Русич, 1998.

59. Щукин А. А. Повесть о маршале Батицком. – М.: Атлантида‑XXI век, 2001.

60. Яковлев А. С. Цель жизни. Записки авиаконструктора. – М.: Политиздат, 1987.

61. Якубович Н. В., Артемьев А. М. Туполев Ту‑16. – М: ACT «Астрель», 2001.

62. Groehler О. Geschichte des Luftkriegs 1910 bis 1980. – Berlin. 1981.

63. Hobson С. Vietnam Air Losses. – Midland Publishing, 2001.

64. Jenkins D. R. Lockheed Secret Projects. – MBI Publishing Company, 2001.

65. Lashmar P. Spy Flights of the Cold War. – Sutton publishing, 1998.

66. Miller J. Lockheed Skunk Works. – Aerofax, 1993.

67. Peebles C. Shadow Flights. – Presidio Press, Inc, 2000.

68. Zaloga S. V‑2 Ballistic Missile 1942‑52. – Osprey publishing, 2003.

69. Zaloga S. Soviet Air Defence Missiles. – Jane's inf. Group, 1989.

В книге также использованы материалы, опубликованные в журналах и газетах: «Авиапанорама», «Авиация и космонавтика», «Авиация и Время» (Аэрохобби), «Ас», «Аэрокосмическое обозрение», «Вестник ПВО», «Ведомости», «Власть», «Военный парад», «Воздушно‑космическая оборона», «Гангут», «Зарубежное военное обозрение», «История авиации», «Комсомольская правда», «Крылья Родины», «Красная звезда», «Мир Авиации», «Самолеты мира», «Эхо планеты».

Приложение

Дом, в котором родился и жил (1906–1929) Петр Грушин

Вольск. Реальное училище

Ленинградский политехнический институт

Московский авиационный институт. 5‑я Тверская‑Ямская ул.

Из приказа о переводе группы студентов из Ленинградского политехнического института в Высшее аэромеханическое училище

Петр Грушин – студент МАИ (1932)

Петр Грушин и Роза Бень

Московский авиационный институт на развилке Ленинградского и Волоколамского шоссе. Корпус «А» (ныне № 3) с пристроенными спортзалом (слева) и домом культуры (справа)

Московский авиационный институт. Моторная лаборатория (1932)

Московский авиационный институт. Новый корпус моторного факультета (1934)

Аэродинамическая лаборатория МАИ

Лаборатория авиационных двигателей МАИ

Литейная мастерская МАИ

Отдел подготовки самолетного производства МАИ

Лаборатория технических измерений МАИ

Из газеты «Пропеллер» (сентябрь‑октябрь, 1932)

Приказ по Московскому авиационному институту о признании П. Д. Грушина досрочно окончившим институт и присвоении ему звания инженера‑механика

Диплом об окончании МАИ и присвоении П. Д. Грушину квалификации инженера‑механика

Макет самолета «Бригадный»

Самолет «Сталь‑МАИ»

П. Д. Грушин (справа) и летчик‑испытатель Ю. Пионтковский у самолета «Сталь‑МАИ»

Приказ по МАИ от 23 февраля 1934 г. № 054, утверждающий состав конструкторского бюро

Из статьи П. Грушина в журнале «Самолет» (1936) о самолете «Октябренок»

Самолет «Октябренок»

Создатели «Октябренка» около самолета

П. Грушин около «Октябренка» на Тушинском аэродроме (1938)

«Октябренок» взлетает

«Октябренок» в полете

П. Грушин с товарищами наблюдает за полетом «Октябренка»

А. В. Квасников (1892–1971), заслуженный деятель науки и техники РСФСР (1945), лауреат Государственной премии (1968), д‑р техн. наук, профессор, зав. кафедрой теории авиадвигателей МАИ

С. И. Зоншайн (1898–1978), д‑р техн. наук, профессор, зав. кафедрой конструкции и деталей самолетов МАИ

И. В. Гевелинг (1897–1946), профессор, зав. кафедрой общей технологии и авиационного материаловедения

Г. С. Скубачевский (1907–1988), д‑р техн. наук, профессор, зав. кафедрой конструирования и проектирования двигателей летательных аппаратов МАИ

Г. Н. Свешников (1889–1970), заслуженный деятель науки и техники РСФСР, профессор, зав. кафедрой теоретической механики

Е. Н. Тихомиров (1891–1973), заслуженный деятель науки и техники РСФСР, зав. кафедрой сопротивления материалов МАИ

В. А. Кривоухов (1894–1967), д‑р техн. наук (1943), зав. кафедрой обработки конструкционных материалов МАИ

Б. И. Юрьев (1889–1951), академик АН СССР, лауреат Государственной премии, зав. кафедрой аэродинамики

Макет самолета «Ш‑тандем»

Самолет «Ш‑тандем»

Самолет «Ш‑тандем» на аэродроме

Макет самолета ББ‑МАИ

Самолет ББ‑МАИ

Самолет Гр‑1

Макет самолета Гр‑1

Ю. И. Пионтковский, летчик‑испытатель

А. И. Жуков, летчик‑испытатель

П. М. Стефановский, летчик‑испытатель

А. П. Деев, летчик‑испытатель

А. А. Манучаров, ведущий инженер по испытаниям ББ‑МАИ

А. Н. Гринчик, выпускник МАИ, совершил первый полет на ББ‑МАИ

Д. П. Григорович, авиаконструктор, руководитель ОКБ‑1 МАИ и зав. кафедрой конструкции самолетов

С. В. Ильюшин, авиаконструктор, начальник ЦКБ (с 1931)

Г. М. Маленков, секретарь ЦК ВКП(б) (1939–1946)

Г. К. Орджоникидзе, нарком тяжелой промышленности СССР (1932–1937)

Л. М. Каганович, нарком тяжелой промышленности СССР (1937–1939)

А. И. Шахурин, нарком авиационной промышленности СССР (1940–1946)

П. В. Дементьев, 1‑й заместитель наркома авиационной промышленности СССР (1941–1953)

В. П. Баландин, заместитель наркома авиационной промышленности СССР (1939–1941)

П. А. Воронин, заместитель наркома авиационной промышленности СССР (1940–1946)

А. С. Яковлев, заместитель наркома авиационной промышленности СССР (1940–1946)

С. А. Лавочкин, главный конструктор

Истребитель Ла‑5ФН в полете

Сборка истребителя Ла‑5ФН на Горьковском авиазаводе в годы войны

Зинаида Захаровна Жевагина и Петр Дмитриевич Грушин

Дом на Ленинградском проспекте в Москве, в котором жил П. Д. Грушин

П. Д. Грушин (в центре), председатель Государственной экзаменационной комиссии (МАИ, начало 1950‑х гг.)

Александр Грушин (крайний слева) среди авиамоделистов МАИ

Зенитная управляемая ракета 217/1

Зенитная управляемая ракета 217/2

Зенитная управляемая ракета «Вассерфаль»

Зенитная управляемая ракета «Рейнтохтер»

Зенитная управляемая ракета «Шметтерлинг»

Ракеты В‑300 (система С‑25) на параде на Красной площади

Ракета ШБ

Л. П. Берия (1899–1953), заместитель Председателя Совета Министров СССР

Д. Ф. Устинов (1908–1984), министр оборонной промышленности СССР, заместитель Председателя Совета Министров СССР

Б. Л. Ванников (1897–1962), начальник Первого Главного управления при Совета министров СССР

В. М. Рябиков (1907–1974), начальник Третьего Главного управления при Совете Министров СССР

Пионеры отечественной ракетно‑космической техники

С. П. Королев (1907–1966), конструктор ракетно‑космических систем, главный конструктор баллистических ракет дальнего действия. С 1956 г. директор и главный конструктор ОКБ‑1, академик АН СССР, дважды Герой Социалистического труда, лауреат Ленинской премии

А. Я. Березняк (1912–1974), главный конструктор крылатых ракет, д‑р техн. наук, лауреат Ленинской и Государственной премий

В. Ф. Болховитинов (1899–1970), авиаконструктор, д‑р техн. наук

Л. А. Воскресенский (1913–1965), заместитель главного конструктора ОКБ‑1, д‑р техн. наук, профессор, Герой Социалистического Труда

В. П. Глушко (1908–1989), начальник и главный конструктор ОКБ‑456, генеральный конструктор НПО «Энергия», академик АН СССР, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий СССР

А. М. Исаев (1908–1971), главный конструктор ОКБ, д‑р техн. наук, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий СССР

М. П. Дрязгов (1908–1971), заместитель главного конструктора ОКБ‑1, канд. техн. наук, лауреат Государственной премии СССР

В. И. Кузнецов (1913–1991), главный конструктор гироприборов, академик АН СССР, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий СССР

В. П. Бармин (1909–1993), главный конструктор наземных стартовых комплексов боевых и космических ракет, академик АН СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий

В. П. Мишин (1917–2001), начальник и главный конструктор ЦКБЭМ (1966–1974), профессор, академик АН СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии

Н. А. Пилюгин (1908–1982), ученый в области систем автоматического управления, главный конструктор, академик АН СССР, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий СССР

Ю. А. Победоносцев (1907–1973), главный инженер НИИ‑88, д‑р техн. наук, профессор, лауреат Государственной премии СССР

М. С. Рязанский (1909–1973), главный конструктор радиосистем РКТ, член‑корреспондент АН СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий СССР

В. Е. Синильщиков, начальник отдела НИИ‑18, главный конструктор КБСМ, лауреат Государственной премии

М. К. Тихонравов (1900–1974), заместитель главного конструктора ОКБ‑1, д‑р техн. наук, профессор, заслуженный деятель науки и техники РСФСР, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии СССР

Б. Е. Черток (род. 1912), заместитель главного конструктора ОКБ‑1, академик РАН, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий

Г. Я. Кутепов, первый заместитель начальника предприятия

П. Д. Грушин в послевоенные годы

В. С. Котов, первый заместитель главного конструктора

Первый корпус ОКБ‑2

Е. И. Кринецкий, начальник расчетно‑теоретического отдела ОКБ‑2

В. Н. Елагин, начальник испытательного отдела ОКБ‑2

Н. Г. Зырин, начальник конструкторского отдела ОКБ‑2

Д. Л. Томашевич, начальник бригады проектов ОКБ‑2

В. И. Бухарин, начальник отдела двигателей ОКБ‑2

И. К. Михайлюк, помощник начальника предприятия по кадрам ОКБ‑2

Ракета PC‑1‑У

Ракета класса «воздух – воздух» PC‑1‑У

Ракета РС‑1‑У на самолете МиГ‑17ПФУ

Ракета РС‑2‑У

Ракета класса «воздух – воздух» РС‑2‑УС

Ракета РС‑2‑У на самолете МиГ‑19ПМ

Ракета К‑6

Ракета К‑6 на самолете МиГ‑19

Ракета К‑6В

Ракета класса «воздух – воздух» К‑6В в музее МКБ «Факел»

Ракета В‑148

Ракета В‑155

В. А. Малышев (1902–1957), министр среднего машиностроения СССР

А. Н. Щукин, (1900–1990), руководитель НТС Третьего Главного управления при Совете Министров СССР, академик АН СССР, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий

В. Д. Калмыков (1908–1974), заместитель Третьего управления при Совете Министров СССР

А. С. Елян (1903–1965), начальник КБ‑1, Герой Социалистического Труда, лауреат Государственных премий

П. Н. Куксенко (1896–1980), главный конструктор систем «Комета» и «Беркут», д‑р техн. наук

С. Л. Берия (1924–2000), главный конструктор систем «Комета» и «Беркут»

А. А. Расплетин (1908–1967), генеральный конструктор КБ‑1, академик АН СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий

Г. Я. Кутепов, первый заместитель начальника КБ‑1, первый заместитель начальника О КБ‑2

И. И. Картуков (1904–1991), главный конструктор КБ № 2 завода № 81 (ММЗ «Искра»)

Б. П. Жуков (1912–2000), главный конструктор НИИ‑125 (НПО «Союз»), академик АН СССР и РАН, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий

Д. Д. Севрук (1908–1994), главный конструктор ОКБ‑3 НИИ‑88, д‑р техн. наук

М. М. Бондарюк (1908–1969), главный конструктор ОКБ‑670, д‑р техн. наук

К. И. Козорезов (1920–2006), главный конструктор боевой части противоракеты (В‑1000)

С. Ф. Ниловский (1906–1973), генерал‑лейтенант, начальник полигона войск ПВО, начальник НИИ‑2 Министерства обороны СССР, Герой Советского Союза

Н. С. Лидоренко (1916–2009), директор ВНИИТ, член‑корреспондент АН СССР и РАН, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий

П. Н. Кулешов (1908–2000), маршал артиллерии, начальник полигона Войск ПВО, заместитель командующего Войсками ПВО, начальник ГРАУ Министерства обороны, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии

Во главе колонны Н. А. Бельчиков, Г. Я. Кутепов, П. Д. Грушин, А. М. Хлебин, Р. А. Кабанов. Химки. 7 ноября 1958 г.

Первые лауреаты Ленинской премии ОКБ‑2

Г. Е. Болотов

Е. С. Иофинов

Ю. Ф. Красонтович

Ф. С. Кулешов

Н. И. Степанов

Ракета В‑750

Ракета В‑750 на параде

Ракета В‑750 перед первым пуском

Самолет‑разведчик РБ‑57Д (США)

Самолет‑разведчик У‑2 (США)

Фотографии территории СССР, сделанные с У‑2

Американский пилот самолета У‑2 Ф. Г. Пауэре, сбитого 1 мая 1960 г. ракетой П. Д. Грушина

Остатки сбитого самолета У‑2

Н. С. Хрущев на демонстрации журналистам обломков У‑2

Ракеты П. Д. Грушина во Вьетнаме

Ракеты П. Д. Грушина в Египте

Ракета В‑757

Первый вариант ракеты В‑757 перед пуском

Ракета В‑758

Ракета В‑758 перед пуском

М. А. Любомудров, руководитель филиала ОКБ‑2

В. В. Коляскин, руководитель филиала ОКБ‑2

Крейсер «Дзержинский» с ЗРК М‑2

Ракета В‑600 для ЗРК М‑1

Ракета В‑600

Ракета В‑800

Пуск ракеты В‑601

Ракета В‑611

Пуск ракеты В‑611

В. А. Букатов (1930–2001), главный конструктор ЗРК С‑300Ф, лауреат Ленинской и государственной премий

Г. Н. Волгин (1934–1986), главный конструктор универсального комплекса М‑11 «Шторм», лауреат Государственной премии

И. А. Игнатьев (1911–1968), главный конструктор универсального ракетного комплекса М‑1 «Волна»

С. А. Фадеев (1933–1994), главный ЗРК «Клинок»

С. Г. Горшков (1910–1988), Адмирал флота Советского Союза, дважды Герой Советского Союза

С. С. Бирюзов (1904–1964), Маршал Советского Союза, начальник Генштаба Вооруженных сил СССР, Герой Советского Союза

П. Ф. Батицкий (1910–1984), Маршал Советского Союза, главнокомандующий Войсками ПВО, Герой Советского Союза

Противоракета В‑1000

Противоракета В‑1000 на старте

Пуск противоракеты В‑1000

Фрагменты головной части ракеты Р‑12, оставшиеся после ее уничтожения 4 марта 1961 г. противоракетой В‑1000

Г. В. Кисунько (1918–1998), генеральный конструктор, д‑р техн. наук, генерал‑лейтенант, член‑корреспондент АН СССР, РАН, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии СССР

А. А. Лебедев (1893–1969), академик АН СССР, Герой Социалистического труда, лауреат Ленинской и Государственной премий

В. С. Бурцев (1927–2005), главный конструктор ЭВМ, академик РАН, лауреат Ленинской и Государственной премий

А. Л. Минц (1895–1974), директор Радиотехнического института АН СССР, академик АН СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий

В. П. Сосульников, главный конструктор РЛ С ПРО, д‑р техн. наук, лауреат Ленинской премии

И. И. Иванов (1899–1967), начальник ЦКБ‑34 (КБСМ), д‑р техн. наук, Герой Социалистического Труда, лауреат Государственных премий

Ф. П. Липсман (1915–2009), главный конструктор НИИ‑129

А. А. Губенко (1911–2004), генерал‑майор, руководитель строительства полигона в пустыне Бет‑пак‑Дала

И. В. Дорошенко, первый заместитель руководителя ОКБ‑2

А. С. Дворецкий, первый заместитель руководителя ОКБ‑2

В. С. Котов, первый заместитель руководителя ОКБ‑2

Г. Л. Гнесин, главный технолог ОКБ‑2

Руководители ведущих подразделений ОКБ‑2 (МКБ «Факел»)

Б. Д. Пупков

Г. Ф. Бондзик

Е. И. Афанасьев

А. В. Караулов

В. А. Федулов

П. И. Иващенко

В. Я. Окороков

Т. Т. Кувшинов

На 14‑м съезде профсоюзов СССР (слева направо): Н. К. Соболев, П. Д. Грушин, А. И. Микоян, А. Т. Карев

На 27‑м съезде КПСС слева направо: А. Д. Надирадзе, А. Г. Басистов, П. Д. Грущин, Р. А. Беляков, Б. В. Бункин

На совещании в кабинете П. Д. Грушина (слева направо): Р. Б. Ванников, В. В. Коляскин, А. С. Дворецкий, А. П. Сурин

Вручение МКБ «Факел» на вечное хранение Красного Знамени ЦК КПСС, СМ СССР и ВЦСПС в связи с 50‑летием Великой Октябрьской социалистической революции (1967)

На торжественном заседании, посвященном 40‑летию МАИ (1970). Колонный зал Дома Союзов. В первом ряду (слева направо): Ю. И. Репников, Е. А. Пирогов, Б. Н. Петров, В. П. Глушко, А. А. Кобзарев, И. Ф. Образцов; во втором ряду: Н. И. Камов, В. М. Мясищев, А. М. Люлька, Г. П. Свищев, П. Д. Грушин

Выступление П. Д. Грушина на партконференции ОКБ‑2

П. Д. Грушин с инспектором ЦК КПСС В. И. Комаровым. Париж(1965)

П. Д. Грушин с начальником ЦАГИ Г. П. Свищевым. Париж (1965)

А. М. Люлька, В. П. Колошенко, П. Д. Грушин в Ле‑Бурже (1965)

Фотография П. Д. Грушина, впервые опубликованная в зарубежной газете (1965). Слева направо: М. Л. Миль, О. К. Антонов и П. Д. Грушин

А. М. Люлька и П. Д. Грушин около Тауэрского моста. Лондон (1966)

П. Д. Грушин (слева) около Букингемского дворца. Лондон (1966)

Ракета В‑850

Ракета В‑860

Ракета В‑860 на полигоне

Экспериментальная ракета, созданная для испытаний по программе «Холод»

Ракета 9МЗЗ

Пуск ракеты 9МЗЗ

Показ А‑350Ж на Красной площади

Ракета А‑350Ж в ПТК на пусковой установке

Памятник ракете А‑350Ж на полигоне

Пуск ракеты А‑350Ж

Пуск ракеты В‑825

Сборка ракеты В‑825

Пуск ракеты 5В55

Пуск ракеты 48Н6Е

Ракета 5В55

Ракета 9М330

Пуск ракеты 9М330

Митинг, посвященный вручению МКБ «Факел» ордена Октябрьской Революции (1981)

Бюст дважды Герою Социалистического Труда П. Д. Грушину на его родине – в г. Вольске (скульптор В. Клыков, 1985)

Соратники по МКБ «Факел» поздравляют П. Д. Грушина с 80‑летием со дня рождения (1986). Справа налево: В. Коляскин, Б. Кораблев, В. Светлов, С. Левочкин, В. Котов, А. Матушкин, Е. Афанасьев, П. Грушин, И. Архангельский, В. Смирнов, А. Собесский, В. Ларионов, Ф. Измайлов, А. Сергеев, Н. Брюхановский, В. Слобода, В. Балдин, В. Чернов, Ф. Согомонян, П. Морозов, С. Хитенков, Ю. Крестешников, Р. Ванников, В. Жестков

В. С. Котов, П. Д. Грушин и В. Г. Светлов с сотрудниками музея МАИ (1991)

П. Д. Грушин и генеральный конструктор ОКБ имени С. В. Ильюшина Г. В. Новожилов

П. Д. Грушин и Б. В. Бункин

П. Д. Грушин и П. Н. Кулешов

Обсуждение с конструкторами

Совещание с участием П. Д. Грушина в один из его последних приездов в МКБ «Факел». Сентябрь 1993 г.

Корпус для наземной отработки ракет

Теплопрочностные испытания

Теплопрочностные испытания

Безэховый зал

На стендах

Дача в Баковке, на которой до последних дней жил П. Д. Грушин

П. Д. Грушин с женой Зинаидой Захаровной

На даче за чайным столом

Н. К. Соболев и П. Д. Грушин

П. Д. Грушин и П. П. Афанасьев

П. Д. Грушин и А. П. Грушин на аэродроме в Тушино наблюдают за полетами самолетов на авиационном празднике

В минуты редкого отдыха

Дани Золтан рассказывает о том, как был сбит американский самолет‑«невидимка» F‑117A

Фрагменты сбитого F‑117A

Фрагменты сбитого F‑117A

Главный корпус МКБ «Факел»

Музей МКБ «Факел»

Одна из последних фотографий Петра Дмитриевича Грушина

Новодевичье кладбище. Памятник на могиле П. Д. Грушина

Химки, улица академика Грушина

Проходная МКБ «Факел» имени академика П. Д. Грушина

Мемориальная доска на проходной МКБ «Факел»

Мемориальная доска на учебном корпусе МАИ

Дом юного техника техника в Химках

Мемориальная доска на Доме юного техника в Химках

Памятник ракете В‑750 в МКБ «Факел»

Мемориал при входе в главный корпус

Пуск ракеты 48Н6Е

Дважды Герой Социалистического Труда П. Д. Грушин (1986)

П. Д. Грушин – творец безопасного неба

Content

Светлов Владимир Григорьевич и др Петр Грушин

Владимир Григорьевич Светлов, Владимир Николаевич Коровин, Павел Павлович Афанасьев Петр Грушин

К читателю

Глава 1. Начало пути

Глава 2. «Октябренок»

Глава 3. Первые боевые

Глава 4. Годы великой войны

Глава 5. «Мирное» время

Глава 6. Предыстория

Глава 7. Вновь с Лавочкиным

Глава 8. Начало славных дел

Глава 9. Авиационные управляемые

Глава 10. Первая ступень

Глава 11. Набирая высоту

Глава 12. Задачи на острие науки

Глава 13. Медаль за бой, медаль за труд

Глава 15. Молнии над полигоном

Глава 16. Поиски компромиссов

Глава 17. Трудные рубежи

Глава 18. Непререкаемый авторитет

Глава 20. На главных направлениях

Глава 21. «Трехсотка»

Глава 22. Творцы мирного неба

Заключение

Список литературы и других источников информации

Приложение