Александр Варго

Невыживший (сборник)

© Варго А., 2016

© Киоса М., 2016

© Мешков В., 2016

© Глебов В., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Александр Варго

Тебя ждут дома

Сестра – это лучший друг, от которого невозможно избавиться.

Линда Саншайн

9 декабря 2015 года, 21.18, Лондон, Великобритания

Настя не могла припомнить, когда в последний раз она неслась домой с такой прекрасной новостью. Ну, словно влюбленная школьница, которую наконец пригласил на свидание парень из параллельного класса, хотя те сладостно – наивные времена из юности девушки, когда на дискотеке во время медленного танца под робкий шепот «Ты мне очень нравишься» ее сердечко выстукивало отчаянную дробь, остались в далеком прошлом.

Она ласково провела по заметно округлившемуся животу ладонью.

– Моя милая малышка, – прошептала она.

Женщина припарковала кремовый «Форд Мондео» возле гаража и, заметив свет в окне, улыбнулась – значит, Виктор дома. Она снова погладила живот.

– Ты будешь самой счастливой на свете.

Несмотря на то что ни она, ни супруг открыто не признавались в своих тайных мыслях, каждый из них мечтал о девочке. И сегодняшнее УЗИ это подтвердило.

Настя нажала на клаксон и вышла из машины. С наслаждением вдохнула грудью свежий морозный воздух.

«Я назову тебя Катей», – внезапно подумала она, глядя на кружащийся хоровод снежинок. Попадая в ярко-желтый свет уличного фонаря, они вспыхивали и серебристо искрились, словно крошечные хрусталики, которые горсть за горстью невидимый волшебник неспешно бросал в небо.

– Да, ты будешь Катей, – вслух произнесла Настя. На мгновение перед ее распахнутыми глазами материализовалось лицо сестры, и она едва слышно вздохнула, непроизвольно отступив назад. Секунда – и видение преобразилось в нечеткое серое пятно, тут же растворившись в ледяном воздухе.

Она увидела в окне мужа, который улыбался и махал ей рукой. Улыбнувшись в ответ, вошла в дом.

– Судя по всему, у тебя хорошие новости, – заметил Виктор, помогая жене снять шубку.

С осторожностью, граничащей с благоговением, он дотронулся пальцами до живота Насти. Их взгляды встретились, и Виктор неожиданно смутился.

– Девочка? – с надеждой спросил он и после того, как Настя кивнула, заключил ее в объятия.

– Я так и знал… Моя дорогая… Люблю тебя, – жарко шептал он, вдыхая запах волос супруги. – Люблю вас обеих… Мои любимые женщины… Мы…

Он запнулся, когда неожиданно пискнул мобильник жены.

– Ты хотел сказать, что мы будем счастливы? – засмеялась Настя.

– Это эсэмэс? Кто это? – насупился муж.

– Я не знаю. Во время УЗИ я выключала телефон, это пропущенный вызов, – пояснила она.

Телефон снова затренькал, извещая о пропущенном звонке. Потом еще раз.

– О Господи, – пробормотала Настя, щелкая клавишами.

– Кто это? – поинтересовался Виктор, в его интонации сквозили нотки ревности.

– Отец, – коротко бросила она, и ее лицо приняло каменное выражение. Виктор понятливо кивнул.

– Я разогрею ужин, – сказал он, видя, что супруга намеревается сделать ответный звонок. Виктор не желал быть свидетелем этого разговора, поскольку хорошо знал, что отношения Насти с Антоном Сергеевичем Журавлевым, ее родителем, оставляли желать лучшего. Если быть честным до конца, то их попросту не было, этих отношений. Настя звонила отцу раз в год – поздравить его с днем рождения, вот, собственно, и все. Она мало говорила о нем, и все, что Виктор знал о своем тесте, укладывалось в одно предложение: безработный спивающийся неврастеник, по вине которого Настя в детстве потеряла сестру.

Интересно, что нужно этому старику на этот раз?

Настя с колотящимся сердцем вслушивалась в тянущиеся монотонные гудки, каждый следующий казался ей длиннее предыдущего, словно растягивающиеся нити жевательной резинки.

И в тот момент, когда она уже была готова сбросить вызов, в трубке сквозь помехи донесся знакомый до боли хриплый голос:

– Дочка?

– Привет, папа.

– Привет, – обрадовались на том конце провода. – А я тебе звонил, Настеныш, – торопливо добавил Антон Сергеевич.

– Я знаю, – спокойно ответила женщина. – Что-то случилось?

– Случилось? Да нет… а в общем… – сбивчиво заговорил отец. – Мы ведь столько лет не виделись… Ты к нам, случаем, не собираешься?

– Нет.

Отец умолк, и несколько секунд было слышно лишь его тяжелое шумное дыхание.

– Новый год скоро, – неуверенно произнес он после неловкой паузы.

– Я помню, – усмехнулась Настя. – Ты меня в гости зовешь?

– Ну…

Антон Сергеевич закашлялся, и дочь терпеливо ждала, когда отец снова сможет говорить.

– Ты так и не бросил курить? – осведомилась она после того, как кашель утих.

– У меня рак, – выдавил мужчина. – Рак печени. Сегодня был у врачей… Анализы показали вторую стадию.

Настя переменилась в лице.

– Почему ты не звонил раньше?

– Что бы это изменило? – вяло отозвался Антон Сергеевич. – Ты забрала бы меня к себе? Кому нужен старый дырявый мешок с дерьмом?

– Прекрати, – оборвала его Настя. – Не пытайся вызвать у меня чувство жалости.

– Ты изменилась, – запыхтел отец, и даже сквозь помехи за тысячи километров она почувствовала горечь в его голосе. – Когда уехала от нас… А я… я ничем не заслужил такое отношение. Я искупил свою вину перед вами! И я не виноват в том, что случилось с Катей! И с твоей матерью! Она сама выбросилась из окна! Я любил ее! Любил вас всех!

– Замолчи! – крикнула Настя. Из кухни выглянул удивленный Виктор, и она жестом показала супругу, что все в порядке. – Хватит стонать и винить всех вокруг в своих неудачах, – процедила она, и отец быстро скис.

– Настеныш, – шмыгнув носом, проговорил Антон Сергеевич. – Не держи на меня зла, дочка… Ты – самое дорогое, что у меня осталось на свете. Я всегда старался быть хорошим отцом.

Взгляд Насти уперся в настенный календарь. Она размышляла, готова ли она бросить все дела здесь накануне Нового года и сорваться в Россию.

– …дом расселяют. Остались только я и Володька. Тот, что надо мной, помнишь? – продолжал хныкать отец. – Меня хотят класть в больницу, а я боюсь, дочка. Ты ведь знаешь, я ненавижу этих уродов в халатах! Зарежут на операционном столе и бровью не поведут! Приезжай, умоляю тебя! А кроме того…

– Что? – ровным голосом спросила Настя.

– У меня для тебя сюрприз, – прочистив горло, сообщил Антон Сергеевич. – Да-да, сюрприз… Обещаю, тебе понравится.

– Спасибо. Но мне ничего не нужно от тебя, – вздохнула она. Ее рука неосознанно потянулась к животу, пальцы размеренно поглаживали упругую поверхность. – Я приеду, – наконец сказала она. – Не обещаю, что это будет скоро, мне нужно оформить визу. Я позвоню.

– Вот и хорошо, – оживился отец. – Отметим праздник! Это просто замечательно, Настеныш! Ты не представляешь, как…

Он что-то еще воодушевленно бубнил, но она уже сбросила разговор и вышла на кухню. Из духовки струились дразнящие запахи запеченной курицы.

– Я все слышал, – сказал Виктор, вытирая полотенцем руки. – Хочешь, я поеду вместе с тобой?

– Нет, – после недолгого раздумья произнесла Настя. – У тебя ответственный процесс впереди.

– Это не главное.

– Главное. Ты молодой адвокат, тебе нужна безупречная репутация, и она непросто зарабатывается, Витя.

Они обнялись.

– Я ждал что-то подобное, – признался Виктор, нежно прижимая к себе супругу. – Каким-то шестым чувством.

– Все будет хорошо. Я должна его навестить, – отозвалась Анастасия. – Каким бы он ни был, он – мой отец. Кроме того, он серьезно болен.

– Ты все правильно делаешь, я даже не обсуждаю твое решение. Возьми нашу резервную кредитку. Там достаточно средств, чтобы помочь твоему отцу, – сказал Виктор и ободряюще улыбнулся.

– Хорошо. Идем ужинать. Мы с Катюшей ужасно голодны, – сказала Настя, целуя мужа.

– Катюша? – переспросил он.

– Наша кроха.

– Мне нравится это имя, – тепло сказал Виктор.

Он прекрасно знал, что имя для дочери выбрано не случайно. Так звали сестру Насти, которую убили, когда ей едва исполнилось восемь лет.

30 декабря 2015 года, 14.30, Москва, Россия

– Такси, такси, – бормотали водители-«бомбилы» в зале прилета «Шереметьево», пока Настя стремительно шагала к выходу из аэропорта. – Куда едем, девушка?

– Благодарю, не нужно, – отрывисто отвечала она, даже не глядя на шоферов, кучкующихся в ожидании клиентов.

Небо заволокло вязко-серой пеленой, под ногами хлюпала жидкая каша из мокрого снега и слякоти. Бросив взгляд на остановку, Настя направилась к ближайшему автобусу.

Она отказалась от услуг таксистов не из-за ломовых расценок, а просто потому, что так захотела. Вот просто так. Когда еще она окажется здесь?

(«У меня рак… рак печени»)

Испитый простуженный голос отца словно сковырнул болячку на едва затянувшейся ранке, и она поежилась. Да, если у него действительно началась эта страшная болезнь, и он не будет предпринимать никаких мер по излечению, то следующий визит Насти будет посвящен отцовским похоронам.

«Тьфу».

Пожалуй, лучше не думать сейчас об этом.

Через полтора часа Настя была на Востряковском кладбище. Купила две охапки гвоздик, после чего быстро отыскала невзрачную могилку.

– Здравствуй, мамуля. Катенька, привет, сестренка, – вполголоса произнесла она, перекрестившись. Она огляделась вокруг, покачав головой. Ограда с облупившейся краской, давно выцветшие венки, принесенные ветром обрывки грязного полиэтилена и загаженный птичьим пометом памятник – все это заставило ее сердце сжаться. Судя по всему, последний раз тут были очень давно.

«А что ты ожидала? – ехидно полюбопытствовал внутренний голос. – Твоему папаше не до уборки могил…»

Настя сняла пальто, повесив его на крючок ограды, и принялась наводить порядок. С помощью пластмассового совка она сгребла мусор в сторону, сполоснула памятник водой и положила на плиту цветы. Ее взгляд остановился на фотографии Кати, и ее губы задрожали.

«Ярко солнце светит… щебечет воробей… добрым жить на свете веселей», – мысленно проговорила она слова из песни кота Леопольда. Они с Катей обожали этот мультфильм и в те далекие годы пересмотрели все серии, причем по нескольку раз. Удивительно, но Настя до сих пор помнила эту песню… Иногда они, хихикая, отождествляли себя с наглыми мышами из этого мультика. Катя, более старшая, считала, что она – белый худенький мышонок, а Настя – серенький, толстый. Настя постоянно дулась, поскольку тогда была пухленькой, как пупс, но Катя успокаивала ее, приговаривая: «В следующий раз белым мышонком будешь ты!»

Она каждый раз что-то придумывала, и Насте никогда не было скучно с сестрой, хоть она и была ее старше на два года. Они могли долго и со скандалом делить игрушки и сладости, но на улице всегда стояли друг за друга горой, не давая никому в обиду. И когда все это произошло, понадобилось немало времени, чтобы до ее детского понимания окончательно дошла страшная мысль: Кати больше нет. Ее нет и больше никогда не будет рядом с ними.

Женщина коснулась рукой памятника. Это была семейная могила по линии их матери. Рядом покоились дедушка с бабушкой – они умерли в 1976 году во время автокатастрофы. В 1994 году убили Катю. Ее кремировали и в могилу захоронили урну с ее прахом. Будучи маленькой, долгое время Настя не могла понять, зачем Катю сожгли в печке, словно какую-то ненужную газету или палку. Кажется, даже мама была против этого, но настоял отец. Похороны уже давно прошли, но разговоры о Кате не утихали, и Настя даже как-то подслушала поздно вечером разговор родителей на кухне.

«Гроб, говоришь? Какой гроб, дура?! – странным, икающим голосом говорил отец, и Настя поняла, что папа пьян. – Кто хоронит в гробу руку?!»

Мама разрыдалась. После этого случая она постоянно плакала, а отец все время пил. Вот и допился, что называется. Рак печени.

Настя задумчиво гладила ровную поверхность надгробия. Камень был ледяным, и кончики ее пальцев постепенно немели. Она торопливо надела перчатки, только сейчас обратив внимание, как стремительно сгущались сумерки. Пора ехать к отцу.

Она быстро зашагала к церкви. Поставив у иконок несколько свечей, она, помолившись, вышла наружу. После того как Настя побывала в храме, ее внезапно охватило жуткое чувство иррациональности происходящего. Будто бы все это сон.

«Зачем я здесь?! – в смятении думала она. – Я, наверное, спятила, раз поперлась сюда!»

«Твой отец болен», – попробовал возразить внутренний голос.

Да, вроде того. Отец сказал, что он болен. Применительно к отцу болеть и говорить о своей болезни – разные вещи, зачастую его слова сильно расходились с реальностью. Как это ни прискорбно.

«Из-за него убили Катю. Он развелся с мамой и не интересовался моей жизнью несколько лет. Вплоть до самоубийства мамы. Только после этого он, просравший работу и друзей, с прокисшими от выпивки мозгами и циррозной печенью неожиданно вспомнил о существовании второй дочери, которой в те дни так не хватало отцовского внимания и хоть немножечко любви…»

Может, плюнуть на все и поехать в гостиницу? Обратный вылет в Лондон завтра в пять вечера, и она со спокойной душой может провести сегодняшний день в гостинице. Ну нет у нее желания видеться с отцом!

«Уеду. А если ему нужны деньги на лечение, я переведу на счет клиники», – пронеслась у Насти мысль.

– Помоги бабушке, дочка, – раздался откуда-то дребезжащий голос, и она обернулась. Перед ней, облаченная в засаленный пуховик, топталась сгорбленная старушка. Ее изрыхленное морщинами лицо напоминало географическую карту жизни, в которой невзгод и лишений было куда больше, чем светлых дней. Рука, сжимающая пластиковый стаканчик с монетами, мелко тряслась. Узловатые пальцы с кривыми ногтями были темно-красными, почти багровыми.

«Интересно, это от холода или от старости? – почему-то подумала Настя, глядя на дергающуюся руку попрошайки, и полезла в карман. – А может, это уловка? Чтобы вызвать сочувствие?»

Однако, глянув в гноящиеся глаза нищенки, Настя устыдилась собственных мыслей. Она положила в дергающийся стаканчик сложенную вдвое сторублевку.

– Дай тебе бог здоровья, дочка, – перекрестилась старуха. – Храни тебя Господь…

– И вам добра, – рассеянно отозвалась Настя. Она сделала шаг в сторону, как вдруг услышала:

– Дочка?

Настя замерла – ей показалось, что в голосе нищенки зазвучали знакомые нотки. Словно ее позвала…

– Дочка, тебе плохо? – с тревогой спросила старушка, пытливо глядя на нее, и Настя не знала, смеяться ей или плакать. Это полный аут. Ей, красивой, здоровой, стильно одетой молодой женщине, сочувствует дрожащая от холода старая бродяжка в грязной куртке, которая сама вот-вот отправится к Господу.

Поистине, русская душа полна загадок.

Она мешкала с ответом, а старуха продолжила:

– Ты не бойся. Иди домой. Тебя ждут там, детка.

Настя зачарованно слушала этот тонкий, надтреснутый голос, задавая себе вопрос, каким образом нищенке удалось прочитать ее мысли.

– Не думай о плохом. Иди домой, – прошептала старушка. Она быстро перекрестила замершую женщину. – И береги свое дитятко. Она у тебя будет красавицей. Я правду говорю.

Настя чуть было не открыла рот. Ее живот, конечно, слегка выпирал, но зимой, под верхней одеждой это было незаметно.

Поймав ее изумленный взгляд, пожилая женщина улыбнулась, обнажая пеньки съеденных зубов:

– Я знаю.

– Спасибо, – пробормотала Анастасия, уходя прочь.

Старуха еще долго провожала ее взглядом, втянув свою птичью голову в заношенный пуховик.

* * *

Она поставила у облезлой двери пакеты с продуктами, переводя дыхание. Оглянулась, пытаясь убедить себя, что она не ошиблась, что эта убогая, провонявшая мочой и затхлостью пятиэтажка и есть тот самый дом, где они с Катей так любили бывать. Почтовые ящики искорежены, распахнутые дверцы словно намекали, что почтальоны и рекламные агенты уже давно забыли сюда дорогу, все стены исписаны и разрисованы от пола до потолка, начиная с замысловатых граффити и заканчивая вгоняющей в краску непотребщиной. Из щитков торчали обрывки проводов, кое-как замотанных изолентой, ступеньки усеивали осколки стекла и обертки от фастфуда.

Указательный палец Насти потянулся к кнопке звонка. Когда-то она была бежевой, со временем приобретя мутно-серый оттенок из-за налипшей грязи. Неожиданно Настя вспомнила, как они с Катей наперегонки спешили сюда, в гости к бабушке – папиной маме. Как Катя, пыхтя и охая, поднимала ее, чтобы Настя дотянулась дрожащими пальчиками до кнопки (в то время еще чистой) и сама, как взрослая, нажала на звонок…

«Еще не поздно, – вдруг подумалось Насте. – Я могу оставить продукты и просто уйти. И отец не остановит меня».

Она вздрогнула, словно со стороны услышав пронзительную трель звонка. Странно, что на общем фоне умирающего дома в квартире у отца вообще что-то работало…

Дверь долго не открывали. Может, отец ушел к какому-нибудь собутыльнику? Например, к Владимиру с пятого этажа. После смерти Кати этот неприятный лысый мужичонка чуть ли не прописался здесь.

– Иду, – вскоре услышала она кашляющий голос отца.

Настя подняла сумки, пытаясь унять дрожь. Дверь распахнулась.

– Дочка, – произнес Антон Сергеевич, раздвигая в стороны руки. В какой-то момент перед глазами Насти призрачным облаком пронесся совершенно безумный по своему гротеску образ – это не отец, а людоед, который заманивает ее в свое логово, чтобы приготовить из нее ужин. Она вымученно улыбнулась.

– Привет, – сказала она, входя в квартиру.

Антон Сергеевич обнял ее, но получилось это как-то неуверенно, робко, словно отец стеснялся. От него пахло несвежим телом и перегаром. Но кроме этих, свойственных опустившимся на дно людям запахов витал еще один, который невозможно было спутать с чем-то другим. Запах болезни. Тяжелой болезни.

– Я очень рад… – неловко проговорил отец. – Очень рад, дочка, что ты все-таки приехала.

– Я тоже, – оборонила Настя, проходя на прокуренную кухню. Застыла, увидев сидящего за столом мужчину. Уперев локти в стол, он мутным взором окинул женщину. Это был Владимир Свирин, тот самый приятель отца с пятого этажа. Он был лысым и тощим, как жердь. Немного приплюснутый череп усеивали коричневатые бляшки. Остатки жидких волос, окаймлявших череп, паутинными прядями свисали на плечи. Пальцы мужчины были крупными, напоминающими барабанные палочки, с толстыми желтыми ногтями. Он был примерно одного возраста с отцом, но выглядел намного старше своих лет. Впрочем, судьбе этого человека не позавидуешь – Катя знала, что всю свою жизнь он ютился под одной крышей с сыном-инвалидом, которого, если она не ошибалась, звали Кирилл. У этого парня были какие-то трудности с позвоночником, и он всегда передвигался на костылях. Правда, ходили слухи, что у этого Кирилла, помимо проблем с передвижением, еще и с головой не все в порядке, но подробностей Настя не знала.

На заляпанном жиром столе стояла почти опустошенная бутылка водки, куски хлеба и пустая миска, на дне которой густела застывающая лужица майонеза.

– Ой… – оживился Свирин, узнав Настю. Его мутный взгляд мгновенно преобразился, став внимательным и осмысленным, будто кто-то невидимый поднял заслонку в его черепе. Липко-сонные глаза-обмылки превратились в тлеющие угольки. – Какие гости… Здравствуй, Настенька!

Он растянул губы в гримасе, означавшей, судя по всему, улыбку, и Настя отвернулась.

– Добрый вечер, – ответила она, ставя пакеты с провизией у холодильника. Она старалась не смотреть в сторону соседа, который буровил ее пытливым взором. Неприязнь к этому субъекту зашкаливала.

– Папа говорил о тебе, – сказал ничего не выражающим голосом Владимир. Похоже, он почувствовал себя нежеланным гостем.

– Папе нельзя пить, – с упреком отозвалась Настя, начиная выгружать продукты в холодильник. Кроме двух яиц и окаменелой горбушки белого хлеба, там ничего не было, и с губ женщины сорвался вздох. – И вы наверняка знаете это. Могли бы не усугублять ситуацию.

– Настеныш, не ругайся, – примирительно сказал Антон Сергеевич, проковыляв на кухню. На нем была новая водолазка. Заметив, что отец переоделся, Настя едва удержалась от усмешки. Лучше бы душ принял и зубы почистил. Впрочем, когда у тебя рак печени, вряд ли чистка зубов решит проблему неприятного запаха.

Кряхтя, отец начал убирать со стола.

– Я поставлю чай? – предложил Свирин. Он поднялся, собираясь взять чайник, но Настя убрала его в сторону:

– Спасибо, Владимир…

– Борисович, – хихикнув, подсказал он.

– Вот именно. Мы уж как-нибудь сами, Владимир Борисович.

– Сами? – переспросил Свирин и придвинулся ближе к женщине. Неожиданно он протянул свою костлявую руку к ее правому плечу, и Настя, изменившись в лице, отстранилась.

Владимир ухмыльнулся, осторожно сняв с ее блузки ворсинку.

– Тсс… Ты что такая нервная?

Настя многозначительно посмотрела на отца, который меланхолично возил по столу из стороны в сторону грязной тряпкой, вероятно, рассчитывая, что после этих манипуляций он станет чище.

– Извините, но мы хотим побыть одни, – сказала Настя. На ее лице проступила бледность, но голос звучал решительно.

Глаза-угольки сверкнули, и рот Владимира разъехался еще шире:

– Конечно. Извините.

– Володь… – начал отец, но Свирин похлопал его по плечу:

– Все в порядке. Я зайду позже.

«Не надо сюда заходить! – хотела закричать Настя. – Ни позже, ни раньше, вообще никогда!!»

– Всего хорошего, – бросила она.

Отец хмуро взглянул на нее:

– Успокойся. Лучше проводи дядю Володю.

С каменным выражением лица женщина вышла в тесный коридор. У самых дверей Свирин внезапно резко повернулся:

– Не ругай отца. Он не виноват, что все так вышло.

– До свидания, – процедила Настя.

Глаза-угольки вновь сменили слякотные обмылки.

– Я знал твою сестренку, – медленно произнес он. – Вы были очаровашки. Жаль. Очень жаль, что так получилось.

– Уходите! – не выдержала Настя, распахивая перед ним замызганную дверь. У нее перехватило дыхание, когда она увидела у порога сутулого, неряшливо одетого мужчину на костылях. На нем была мятая рубашка и бежевые шорты, на ширинке которых проступали подозрительно грязно-желтые пятна.

– Папа, – прогундосил тот безо всякого выражения.

– Ты чего, Кирюша? – удивился Владимир, выйдя за дверь. – Чего тут околачиваешься?

Кирилл хлюпнул нижней губой и тупо уставился на Настю. На его одутловатом, бледном, как рыбье брюхо, лице вспыхнуло изумление, будто он впервые за всю жизнь увидел женщину.

– Я… я слуфал, – проквакал он, роняя на засаленную рубашку липкие слюни. – Слуфал я. Хотел тебя позвать. Домой.

– Подслушивать нехорошо, – покачал головой Свирин. Он подмигнул оторопевшей Насте и закрыл дверь. – Идем, сынок.

– Вашу мать, – выдохнула она сквозь сжатые зубы.

Женщина вернулась на кухню.

– Ты голодная? – заискивающе спросил отец. Он стоял у окна, нерешительно теребя шнурок давно не стиранных тренировочных штанов.

Настя не выдержала.

– А если и да? – ядовито усмехнулась она. – Ты бы меня яичницей угостил?

Лицо Антона Сергеевича покрылось пятнами.

– Зачем ты так?

Она плюхнулась на стул и глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки.

– Папа, я просто не могу понять некоторых вещей. Ты знал, что я сегодня прилетаю. Ладно, молчу о том, что ты меня не встретил – у тебя проблемы со здоровьем. Но ты мог хотя бы немного прибрать в квартире? Не звать в гости этого Свирина?! – Настя устало посмотрела в темное окно. – В конце концов, ты мог бы воздержаться от выпивки, – добавила она угрюмо.

Отец с виноватым видом присел за стол.

– Зачем ты пьешь? – не унималась Настя. – Если у тебя рак печени, то алкоголь тебе противопоказан!

Антон Сергеевич сцепил перед собой пальцы в «замок».

– Не начинай, дочка, – выдавил он. – Ты мне напоминаешь твою мать. Она тоже…

– Моя мать мертва, – сухо перебила его Настя. – Не нужно приплетать сюда тех, кто не может тебе ответить.

Отец закашлялся.

– Хорошо, – покорно кивнул он, когда приступ утих.

– Для чего ты водишь к себе этого Свирина?

Антон Сергеевич исподлобья взглянул на дочь:

– Чем тебе мой сосед не угодил?

– Он отвратителен. У него лицо, как у психа. Да и сынок его не лучше. Ты в курсе, что этот инвалид стоял за дверью и подслушивал?

Уголки губ отца горестно опустились вниз.

– Он больной, несчастный парень. Не его вина, что он родился слабоумным.

– Конечно, не его вина. Это вина его родителей, отца, в частности. Который, вместо того чтобы заниматься сыном, держит его в четырех стенах, а сам в гости ходит пьянствовать.

Антон Сергеевич открыл рот, чтобы как-то защитить приятеля, но передумал. Анастасия была взвинчена до предела, так что любое возражение лишь еще больше распалит пламя.

– Почему ты не лечишься? – немного успокоившись, спросила она. – Что говорят врачи?

– Это долго рассказывать, – махнул рукой отец. – Как-нибудь потом. Завтра.

– У меня завтра самолет, – напомнила Настя. Опухшие глаза Антона Сергеевича, в которых до недавних пор еще теплился огонек, окончательно потухли.

– Я думал, мы побудем вместе, – прошелестел он. – Хоть недельку.

Он поднял робкий взгляд на дочь и осекся. Ее выражение лица было красноречивей любых слов, словно подсвечиваемый огнями билборд.

«Прости, но я не хочу оставаться в твоем клоповнике», – говорили ее глаза. Очевидно, Настя поняла, о чем подумал отец, и смягчилась.

– Не обижайся. У нас будет время поговорить. И еще… Если тебе нужны деньги на лечение, я дам, – сказала она. – Только без обид, папа. Я переведу их на счет лечебного заведения. Ты просто потерял способность рационально распоряжаться финансами. На руки ты ничего не получишь.

– Обойдусь, – внезапно резко ответил Антон Сергеевич. – Жил я без твоих денег, проживу и дальше.

К его удивлению, Настя не обиделась. Она лишь с какой-то усталой задумчивостью разглядывала каждый уголок его обшарпанной кухни, где тряпка с веником были редкими гостями, не говоря уж о пылесосе. Впрочем, у Насти были большие сомнения, что в этой квартире вообще имелся пылесос. Когда женщина заметила таракана у мусорного ведра, ее губы брезгливо скривились.

– Ты что-то говорил о сюрпризе, – сказала она, повернувшись к отцу.

– Говорил, – пробурчал Антон Сергеевич. С трудом поднявшись из-за стола, он засеменил в комнату и вернулся буквально спустя минуту, неся в руках тоненькую папку из затертого полиэтилена.

– Вот.

Настя с интересом открыла папку.

Антон Сергеевич выжидательно смотрел на дочь, уперев в стол худые кулаки. Он тяжело дышал, почти хрипел, и женщина отчетливо слышала, как в груди отца что-то похрустывает, будто кто-то живой пытается изо всех сил выбраться наружу.

– Завещание? Это мне? – изумилась она, когда наконец до нее дошел смысл документа.

Отец кивнул.

Настя была растеряна. Чувства благодарности и раздражения вспыхнули в ней одновременно, слившись воедино. Благодарность – за то, что отец не забыл ее. Как бы то ни было, что бы ни произошло между ними когда-то – она его дочь, а он – ее отец. Однако это чувство щедро разбавила ложка дегтя. Почему-то в этот момент Настя почувствовала себя собакой, которой швырнули обглоданную кость.

Отец стоял, высоко задрав подбородок, словно надувшийся от гордости индюк, явно ожидая от нее слова благодарности за это завещание. Уж такой он был. Ему нравилось делать подарки, потому что подсознательно он ощущал себя покровителем по отношению к тем, кого одаривал. И относился к этим людям после этого соответственно свысока. Настя не желала этого. Она ненавидела зависимость в любой форме ее проявления, даже когда дело касалось их отношений с отцом.

Судя по всему, Антон Сергеевич о чем-то догадался и поспешил сказать:

– Ты не подумай, дочка… у нас расселение, я уже согласился на переезд. Так что ты получишь новую квартиру, в хорошем доме, а не эту конуру с тараканами!

Настя встала из-за стола. Подошла к отцу и, стараясь игнорировать обволакивающий его тяжелый запах, обняла.

– Спасибо тебе. Только не рано ли ты собрался меня в наследницы записывать?

– В жизни все бывает, – философски заметил отец. Он отвернулся, но Настя успела заметить влагу, блеснувшую в уголках его отекших глаз.

– Я бы хотел съездить с тобой на могилу, – немного смущенно сказал он.

– Я уже была там, – мягко ответила Настя. – Не волнуйся.

Антон Сергеевич вздохнул и сел за стол.

– Я не мог не заметить, что ты тоже изменилась, – осторожно сказал он, уставившись на ее живот. – Ты…

Вопрос уже был готов сорваться с его языка, как Настя его опередила:

– Я беременна. И у нас будет дочка. – Помедлив, она добавила: – Мы назовем ее Катей.

На скулах отца заиграли желваки.

– Это большая радость, да… Поздравляю тебя. Но… это имя…

Журавлев закряхтел, словно дряхлый старик.

– Наверное, это не самая лучшая идея, – выдавил он, и Насте стоило большого труда держать себя в руках.

«А какая идея хорошая?! Надираться в хлам каждый день и жаловаться на судьбу?!» – чуть не выпалила она, но вовремя удержалась.

– Я каждую ночь вижу вас, – хрипло говорил отец. Он принялся грызть ноготь на мизинце, и только сейчас Настя обратила внимание, что все ногти на его пальцах обкусаны до мяса. – …тот день. Как будто было три минуты назад. Как вы приходите ко мне. Как я угостил вас мороженым – я специально купил вам заранее. Катя любила шоколадный рожок, а ты пломбир. Как нас внизу встретила Анна Петровна, наша покойная соседка. А ты…

– Хватит! – крикнула Настя, и отец испуганно моргнул.

Она наклонилась над ним и, вдыхая исходящую от него вонь, повторила:

– Хватит, папа. Поезд давно ушел.

– Ушел, – тупо повторил отец, и по щеке скатилась слеза. Он вытер лицо рукавом. Не глядя на него, Настя, прихватив пальто, вышла на балкон. Ее всю трясло.

Она безмолвно смотрела вниз. Туда, на детскую площадку.

Где более двадцати лет назад они так любили играть с Катей…

14 июля 1993 года, 10.07, Москва, Россия

– Папа, а почему мы не с мамой пошли? – спросила Настя, лизнув мороженое. Другой рукой она держалась за руку Антона Сергеевича. Тогда он представлял собой стройного тридцатичетырехлетнего мужчину с густой вьющейся шевелюрой и пышущим здоровьем лицом.

– Потому что у мамы дела, – важно пояснила Катя, шагая рядом. Она тоже ела мороженое, шоколадный рожок, и, словно невзначай, отпустила папину руку – ей нравилось быть взрослой и самостоятельной.

– Мама придет попозже, – добавил Журавлев. – Нам нужно немного прибрать в бабушкиной квартире, полить цветы и вытереть пыль. Вы же поможете папе?

– Да! – в один голос откликнулись сестры.

Они прошли небольшой дворик, окруженный высоким кустарником, и зашагали к третьему подъезду пятиэтажого дома.

– Папа, а наша бабушка уже на небе? – спросила Настя. Она доела пломбир и теперь старательно облизывала перепачканные пальчики. – Так мама сказала.

– Да, – ответил отец, и голос его дрогнул. – Она… на небесах.

– У нее выросли крылья, что ли? – удивилась Настя.

– Глупенькая, – покосилась на сестру Катя. – Просто так говорят. Это душа бабушки, и она улетела на небо. Да, папа?

Она тоже справилась со своим рожком, но ладошки, липкие от остатков лакомства, вытирала носовым платочком, который всегда носила с собой. Ей ведь уже восемь лет, и она пойдет во второй класс этой осенью. Не пристало девочке в таком возрасте облизывать руки языком, как ее младшая сестра.

Отец что-то буркнул, доставая ключи.

– Смотрите, какая красивая машина! – восхитилась Настя. Она указала на подъехавший к подъезду кипенно-белый лимузин, на крыше которого золотисто поблескивали два кольца.

– У кого-то сегодня свадьба, – заметил Журавлев.

– А-а, – протянула Настя понимающе.

– Мы тоже скоро будем невестами, – заявила Катя, входя в подъезд, и на лице Антона Сергеевича мелькнула улыбка.

Тогда ему и в голову не могло прийти, что его старшая дочь никогда не наденет белоснежное платье невесты и вообще никогда не будет чьей-то женой.

– Здравствуй, Антон! – раздался чей-то старческий голос. Девочки обернулись – из квартиры на первом этаже выглядывала низенькая старушка с абсолютно белыми волосами, собранными в аккуратный пучок.

– Доброе утро, Анна Петровна, – вежливо поздоровался Журавлев.

– Какие у тебя уже барышни взрослые стали, – улыбаясь, произнесла пожилая женщина. – Здравствуйте, модницы-красавицы!

Девочки робко поздоровались в ответ.

– Я сейчас вам конфетки дам, – засуетилась старуха, скрывшись из виду.

– Это подруга бабушки? – наморщила лобик Настя, и отец кивнул. Катя равнодушно разглядывала исписанные стены.

– «Металлика», «Нирвана», «Лешка лох», – нараспев читала она надписи. – «Женька классно сосет»…

– Прекрати, – резко оборвал ее Журавлев. – Не нужно читать вслух всякую ерунду.

– А кто такой Женька? – спросила Настя, дергая отца за руку. – И чего он сосет? Леденцы?

– Вроде того, – промычал отец. В дверях снова появилась соседка, протягивая девочкам горсть конфет. Сестры поблагодарили старушку, рассовывая угощение по карманам.

Однокомнатная квартира покойной матери Антона Сергеевича находилась на третьем этаже, и девочки решили бежать туда наперегонки. Катя оказалась первой, а Настя, подвернув ногу, расхныкалась.

Зайдя в жилище, отец осмотрел ногу дочери. Решив, что это всего лишь небольшой вывих, он посадил Настю на диван и включил ей видеомагнитофон.

Катя выпила чаю, слопала пару конфет, послонялась по квартире и вышла на балкон. Некоторое время она наблюдала за предсвадебной суетой у подъезда, затем ее взор переместился на детскую площадку, которая постепенно оживала, заполняясь играющими детьми.

– Ой, папа, это ведь Карина! – воскликнула Катя, узнав среди них свою знакомую. – Помнишь, мы с ней гуляли в прошлый раз?

– Нда, – рассеянно отвечал отец, даже не выглянув на улицу, – он искал квитанции за квартплату.

– Я хочу туда, – попросилась Катя.

– Пока нельзя, – возразил Антон Сергеевич. – Видишь, Настя не может идти с тобой. Как ты ее оставишь одну? Это будет нечестно.

Катя надула губки. Потом подошла к Насте, которая не отрывала взгляда от экрана – там мыши готовили для Леопольда хитроумную ловушку, в результате которой на голову ничего не подозревающего кота должен был упасть арбуз.

– Настя, – прошептала она сестре. – У тебя все равно нога болит. А я Карину давно не видела. Скажи папе, что тебе не будет скучно дома. И тогда он меня пустит.

– Не будет скучно, – согласилась Настя, разворачивая ириску.

– Ну, скажи папе, – не отставала от нее старшая сестра. – Он тебя послушает.

– Папа! – завопила Настя. – Мне не скучно!

– Замечательно, – послышался с кухни голос отца. – Совсем необязательно для этого так орать.

– Пусть Катя идет гулять!

Журавлев появился в дверях и погрозил пальцем дочерям.

– Хрюшки-хитрюшки, – вздохнул он. – Ладно. Только со двора никуда, чтобы я тебя видел!

– Хорошо, папуля! – радостно взвизгнула Катя.

– Иди пешком, на лифте не езжай, – наставлял он дочь, пока та торопливо застегивала сандалики. Поправила в волосах цветные резиночки. Спустя несколько часов, уже ближе к вечеру, одну из них найдет служебная милицейская собака в соседнем дворе, на газоне…

Антон Сергеевич не стал целовать дочь на прощание. Потому что думал, что они увидятся через полчаса, ну, максимум через час. Ведь он уже отпускал гулять во двор свою старшую дочь, и она никогда не уходила с площадки…

В ходе поисков квитанций Журавлев случайно просыпал на балконе коробку с гайками и шурупами. Когда он их собрал, его позвала Настя – на кассете зажевало пленку, и Антон Сергеевич, чертыхаясь, принялся ковыряться с видеомагнитофоном. Пока он снимал крышку, извлекал из лентопротяжного механизма обрывки пленки, склеивал их с помощью липкой ленты, прошло более получаса. В какой-то момент он вспомнил о Кате и шагнул к окну, выглянув наружу.

Сквозь листву мелькнуло зеленое платьице, светлые кудряшки, и он облегченно вздохнул.

Еще через полчаса позвонила жена Света, сообщив, что ждет их во дворе.

– Идти сможешь? – спросил отец, и Настя сделала вид, что задумалась.

– Я попробую, – мужественно сказала она. Они обулись и спустились вниз. Свадебный кортеж уже был готов к отъезду, и нарядно одетая молодежь торопливо рассаживалась по машинам.

Журавлев шел, держа за руку прихрамывающую Настю и напряженно вглядываясь вперед – он уже видел Свету, но почему-то она была одна, без старшей дочки. Он натянуто улыбнулся:

– Привет. А где Катюша?

Света нахмурилась.

– Ее здесь нет. Ты что, шутишь?

Улыбка с лица Антона Сергеевича мгновенно испарилась.

– Она ушла… где-то час назад, – сказал он, вертя по сторонам головой. – Я видел ее в окно… Ее платье…

Он разжал руку, которой сжимал ладошку Насти, и чуть ли не бегом бросился к детям на площадке.

Светлана побледнела.

– Настенька, где Катя? – тихо спросила она, присев на корточки перед дочерью. Насте стало не по себе – она еще никогда не видела в таком состоянии маму, и ей сразу стало понятно – произошло что-то страшное.

– Она… я ударилась ногой, и папа отпустил ее гулять, – запинаясь, сказала она. – Она ушла на улицу.

– Папа отпустил Катю одну? На улицу?! – переспросила мама, и Настя энергично кивнула.

Женщина выпрямилась. Она что-то сказала сквозь сжатые зубы, и даже спустя двадцать лет Настя будет помнить, что это были за слова. «Е…й урод» – вот что это было.

Это были мерзкие, гадкие слова, но спустя какое-то время Настя пришла к выводу, что в тот момент мама имела полное право на такое оскорбление. Каким бы папа ни был чудесным. Он ушел с двумя дочками. А когда пришла мама, у него осталась всего одна дочка. По всему выходило, что виноват папа. Ведь он взрослый и должен отвечать за детей. Вот такая простая и грустная математика.

…Катю не нашли ни через пять минут, ни через тридцать, ни через час. Зато нашли маму с дочкой (девочка была одета в зеленое платьице – именно ее Журавлев по ошибке спутал с Катей, когда глядел в окно). Да, девчушка издалека действительно по росту и волосам смахивала на Катю, так что ошибиться было немудрено.

Они также отыскали Карину – подружку Кати. Но она и ее родители уверяли, что рано ушли с площадки и не видели там Катю… Другие родители, гулявшие в тот день во дворе, тоже не могли внятно ответить, была ли на улице Катя. «Вроде, наверное, не помню» – вот и все объяснения.

Сбившись с ног, отчаявшийся отец рванул в местный отдел милиции. После долгих мытарств заявление у Антона Сергеевича приняли, но к тому времени уже наступил вечер. По следу пустили служебную собаку, которая каким-то чудом нашла Катину резинку для волос. На этом все и закончилось, дальше след был утерян.

Журавлев требовал, чтобы милиционеры обыскали все квартиры в районе. Старший оперативной группы огрызался в ответ, что это не входит в его полномочия, что участковый этого района в отпуске и вообще, скоро ночь… Они едва не сцепились, и отца с трудом оттащили в сторону.

Журавлевы не спали в эту ночь. Как и в следующую. Они сами звонили во все квартиры, трясущимися руками показывая фотографию Кати, но жители лишь качали головой.

Они обивали пороги милиции, заваливали жалобами прокуратуру и суды, однако все было безрезультатно. Чиновники шарахались от сходящих с ума родителей как от прокаженных, отбиваясь стандартными отписками: «Меры принимаются… ваше заявление на контроле…» – и тому подобное. Катя словно в воздухе растворилась, оставив после себя лишь резиночку от волос.

Отец был у местного участкового, который наконец вернулся из отпуска. Тот приехал из Анапы загорелый и отдохнувший. По выражению его лица было видно, что проблема исчезновения ребенка на подконтрольном ему участке его заботит так же, как нищета в Гондурасе.

«У меня два убийства, восемнадцать краж и одиннадцать угонов в районе» – сопел он недовольно. – Сочувствую, но что я могу сделать?! Где и как я вашу дочь искать буду?! С фонарем по подвалам лазить?!»

Журавлевы задействовали все мыслимые и возможные связи. Фотографию Кати показывали по телеканалам, объявлениями о ее пропаже были обклеены все окрестные дворы и остановки общественного транспорта, к розыску девочки подключились волонтерские организации. Светлана начала ходить к гадалкам и экстрасенсам, а Антон Сергеевич безостановочно обрывал телефоны милиции, в перерывах по сотому разу обследуя чердаки и подвалы. Они влезли в долги, наняв частных детективов, но и это не помогло. Ни одной зацепки.

Надежда таяла с каждым днем, словно кусочек льда на солнце. Масла в огонь подливала желтая пресса, выдвигая циничные, ничем не подкрепленные версии, что похищение Кати могло быть спланировано заранее, причем роль похитителей приписывалась черт-те кому, начиная от охотников за человеческими органами и заканчивая педофилами и людоедами.

Все это время Настя ждала старшую сестренку. Каждый вечер она смотрела в окно. Ей казалось, что вот-вот она увидит знакомую фигурку в зеленом платьице. В силу своего возраста она не могла поверить, что Катя исчезла навсегда, как все чаще между собой перешептывались взрослые. Навсегда – это ведь очень долго. Это бабушка может умереть навсегда. Или дедушка. Потому что они уже старенькие и прожили длинную жизнь. А Катя еще совсем маленькая, хоть и говорит, что взрослая. Ей всего восемь лет, и она ну никак не может умереть или потеряться, тем более навсегда!

Так думала Настя, обнимая плюшевого бегемотика, когда ложилась спать. В такие моменты она чаще всего вспоминала сестру и тихонько плакала, потому что очень скучала по Кате. Но она прилагала все усилия, чтобы об этих слезах не знали родители – им и без того было тяжело.

Она помнила, как папа ходил по соседским квартирам в доме, как им помогал тот самый Владимир с последнего этажа, как плакала Анна Петровна, эта старушка, угостившая их конфетами…

Через несколько дней в милицию был сделан странный звонок. Звонивший свистящим шепотом сообщил дежурному сотруднику, что пропавшую Катю в день исчезновения видели с неким Романом Никольским, который проживал в соседнем дворе.

Именно рядом с этим домом и была обнаружена резинка для волос с божьей коровкой, которая принадлежала Кате…

Установить анонимного информатора, сообщившего эти сведния, не удалось – звонок был сделан из таксофона, а в те годы никаких камер наружного наблюдения еще не было.

Тем не менее Роман Никольский был установлен, и в его квартире был произведен обыск, в ходе которого была обнаружена кипа фотографий с обнаженными девочками. Кати на изображениях не было. К сожалению или к счастью, Журавлев не знал, но это было неважно. Куда важнее оказались результаты обыска деревенского дома Никольского в Ярославской области. В сарае, под листом железа были обнаружены остатки детских конечностей. Экспертиза показала, что они принадлежат как минимум шести разным детям.

Журавлевы настаивали на более точных исследованиях. Им предложили сделать генетическую дактилоскопию, проще говоря, ДНК, дорогостоящее по тем временам исследование. Отец с матерью продали последнее, и экспертиза была проведена. По результатам анализа одна из правых рук оказалась Катиной. Когда об этом узнали Журавлевы, Светлана слегла с инфарктом, а Антон Сергеевич поседел за один вечер.

Только одна рука, даже не рука, а кисть. Больше ничего от Кати обнаружено не было, как оперативники ни обрабатывали Никольского. Он не признавал своей вины, на допросах исступленно кричал, кидался на следователя и конвоиров, а в СИЗО неоднократно пытался покончить с собой.

Ему дали пожизненный срок, но впоследствии признали невменяемым и поместили в психиатрическую больницу закрытого типа. Дело о пропаже восьмилетней Кати Журавлевой было закрыто.

Шло время, и душевные раны нехотя затягивались, превращаясь в шрамы. Однако получившиеся рубцы оказались слишком серьезным испытанием для семьи Журавлевых. Спустя год после смерти Кати, когда отец уже не расставался с бутылкой, мама подала на развод. Антон Сергеевич окончательно переехал в ту самую квартиру. Изредка он брал на прогулку Настю, но эти встречи с каждым разом становились все реже и реже, пока не прекратились вовсе.

Повзрослев, Настя поступила в Институт международных отношений, где познакомилась со своим будущим мужем Виктором. Его родители работали в посольстве Великобритании и, когда Настя вышла за него замуж, предложили им перебраться к ним. Вскоре молодожены уехали из России.

А через год после этого мама, не оставив прощальной записки, выбросилась из окна одиннадцатого этажа.

* * *

Настя крепко зажмурилась, так, что у нее заболели мышцы лица.

«Скажи папе, что тебе не будет скучно дома».

Эти слова Кати зазвенели в ее голове, словно колокол, и она чуть не закричала от испуга – таким отчетливым и ясным был прозвучавший голос давно умершей сестры.

– Папа, мне не скучно, – пробормотала она, смахивая слезинку. Толкнула рассохшуюся балконную дверь и вернулась на прокуренную кухню.

– Как поживает господин Роман Никольский? – разлепила она губы. – Ты что-нибудь слышал о нем, папа?

Отец заерзал на стуле, словно вопрос дочери поставил его в тупик.

– Он умер, – наконец сообщил он, чихнув. – Там, в психушке. Года два назад.

– Умер, – повторила Настя задумчиво, словно пробуя это слово на вкус. – Умер в постели, под крышей, с трехразовым питанием…

– Дочка, я не думаю, что там, где находился Никольский, были райские усло… – начал было говорить Антон Сергеевич, но она перебила его:

– Ты что, защищаешь эту мразь?

Рыхло-землистое лицо отца еще больше осунулось, тусклый свет лампы отбрасывал тени на его запавшие глаза, делая их похожими на провалы в черепе.

– Да… не так я представлял себе нашу встречу.

– И кто виноват в этом? – язвительно поинтересовалась Настя.

Журавлев помолчал немного, потом заговорил:

– Я должен тебе кое-что сказать, родная.

Настя повернулась к нему с воинственным видом.

– Понимаешь… только не психуй. И вообще, сядь. – Видя, что дочь даже не шелохнулась, он тяжело вздохнул. – Настя, по всей видимости, Никольский не виноват. По крайней мере, он не убивал Катю.

Губы женщины превратились в две сложенные ниточки.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Прости, что не говорил тебе раньше. Видишь ли, я сам узнал об этом не так давно. Уж так получилось. Просто когда мы в последний раз с тобой ви…

– Да говори ты уже! – завопила Настя. У нее был такой вид, что в следующее мгновенье она вцепится отцу в горло.

Антон Сергеевич испуганно сжался, глядя в грязный исцарапанный стол. Мужчина был похож на неуклюже слепленного снеговика, который постепенно таял, превращаясь в мутную пузырчатую жижу.

– Помнишь, в тот день у нашего подъезда компания собиралась ехать на свадьбу? – глухо спросил он.

– Конечно, помню.

– Я тогда нашел этих ребят. Никто из них не вспомнил Катю.

– Ну и что? Они были заняты приготовлением к празднику. Кто будет обращать внимание на маленькую девочку? – возразила Настя.

– Ты не поняла, – сказал отец, облизывая пересохшие губы. – Я разговаривал с фотографом. Он сказал, что был еще один человек, который снимал все это мероприятие на видеокамеру, но кассета была по какой-то причине испорчена. Я просил их найти эту кассету. Пообещал им денег. Наконец спустя несколько лет этот фотограф позвонил. Кассета нашлась. Я сдал ее в одну специализированную фирму, и пленку восстановили. Мне скинули запись на диск…

Он закашлялся, и Настя, побледнев, увидела, как из носа отца заструилась тоненькая дорожка крови.

– Что я могу сделать для тебя? – спросила она. – Вызвать врача?!

– Ерунда, – хлюпая окровавленным носом, отмахнулся Антон Сергеевич. – Сейчас пройдет… Это часто бывает в последнее время.

Он скомкал из обрывка газеты шарики, которыми заткнул ноздри.

– У меня еще работает старый компьютер. Я посмотрел эту запись, – продолжил он гнусаво. – И могу тебе сказать одно…

– Что? – Голос Насти стал сиплым, как у заядлого курильщика.

– Катя не выходила из подъезда. Во всяком случае, пока мы ее искали в ближайшие часы после пропажи.

Насте показалось, что она ослышалась.

– Что? Не выходила?! – растерянно проговорила она. – А как же… Как же резинка для волос? И…

– Видеокамера все время захватывала мой подъезд, – продолжил отец. Он говорил тяжело, с присвистом, будто с каждым новым словом поднимался на очередную ступеньку с мешком камней. – На записи было видно, как в подъезд зашли мы, все втроем – я, ты и Катя… Никаких пауз в съемке не было. Этот парень снимал все подряд, он крутился, пытаясь охватить компанию целиком, и наш подъезд попадал в кадр постоянно. Катя из него не выходила. Чуть позже вышли мы с тобой. А потом… жених и его друзья уехали.

Настя молчала, ее мозг раз за разом прокручивал слова отца, пытаясь их переварить.

– В твоем доме есть запасной выход? – задала она вопрос, но Антон Сергеевич отрицательно покачал головой.

– Тогда…

Настя с ошеломленным видом отодвинулась на шаг назад, как если бы отец был заразным.

– Тогда получается, что Катя осталась в доме? – едва слышно произнесла она. Отец старался не смотреть ей в глаза.

Она без сил опустилась на стул.

– И где же она могла быть?

– Я не знаю, – прокаркал отец. – Мы же еще тогда обошли все квартиры.

Настя чуть привстала и покачала указательным пальцем перед его носом:

– Нет. Вы обошли квартиры в нашем доме не сразу. Ты сам мне говорил. Вы сделали это только на второй или третий день.

– Я говорил с соседями, – защищаясь, оправдывался отец. На бледном лице Насти появилась горькая усмешка.

– Ты говорил? Что ж… На секунду представь, что ты звонишь в квартиру, куда могли затащить Катю. Как ты думаешь, что тебе скажет псих, который сделал это? Правильно, папа. Он сделает круглые глаза: «О, боже мой! Пропала ваша дочь?! Какой ужас! Но я ее не видел!» Понимаешь?!

Отец мрачно смотрел на дочь.

– Милиция с собакой появилась в твоем доме только спустя сутки, а то и больше, – промолвила Настя. – За это время с телом восьмилетнего ребенка можно сделать что хочешь. Его можно закатать в ковер, а ночью вынести наружу. Его можно расчленить. Его можно…

– Настеныш, бог с тобой, о чем ты?! – воскликнул Антон Сергеевич, обхватив виски, его губы затряслись, будто он вот-вот заплачет. – Ты что, насмотрелась всякой дряни? Как ты можешь такое говорить?

– Могу, папа. И я поняла только одно. Мы все искали Катю где угодно. А она, судя по твоей истории, все это время была в доме, в чьей-то квартире.

– Мы проверили все этажи, – снова пробубнил отец, словно эти слова уже могли что-то изменить. – И подвал, и крышу… тоже.

– А в квартиру своего дружка заходил? А?

– Какого дружка? Ты Володю имеешь в виду? – моргнул отец.

– Именно.

– Ты что? Володя ни при чем! – горячо вступился за соседа Антон Сергеевич. – Я был у него… я постоянно у него бывал! Он никогда! Он…

Настя вспомнила сузившиеся глаза Свирина, его липкий взгляд, и ее передернуло.

– Он мне не нравится, – холодно сообщила она. – А я доверяю своей интуиции.

– Ты ошибаешься.

Целую минуту никто не проронил ни слова.

– А как же Никольский? – вновь спросила Настя.

– Его признали сумасшедшим. Да, в его сарае нашли обгорелые кости детей. Но позже выяснили, что он раскапывал могилы и приносил эти кости домой. У него было… что-то вроде фетиша на детские трупы. Когда они ему надоедали, он сжигал останки. Вот и все.

Настя с трудом сглотнула подкатившийся к горлу комок.

– Боже, какая мерзость. Понятно. Значит, Никольский не при делах. Но что это дает нам теперь, папа? Твоя новость, что Катя была похищена кем-то из наших соседей?

Отец тупо разглядывал собственные пальцы с обкусанными ногтями.

– И самое главное. У Никольского в доме нашли Катину руку. Как она туда попала? – задала она вопрос.

Антон Сергеевич ничего не ответил.

– Получается, что этот извращенец был в сговоре с тем, кто держал Катю в доме, – подытожила Настя. – Понимаешь?! Никольский и Свирин, сосед этот твой ненаглядный, знакомы между собой?

Отец изумленно вытращил глаза:

– Нет, конечно! Настя, о чем ты?! Почему ты считаешь, что Володю можно подозревать в чем-то подобном?!

– Потому что ничего другого мне не остается, – отрезала Настя. – Я пытаюсь рассуждать логически, но в итоге получается запутанная каша! Ты просто сковырнул старую рану этой новостью. Прошло двадцать лет. Уж лучше бы ты молчал, – призналась она и закрыла лицо руками.

– Настеныш…

– Какого хрена ты поперся тогда в этот дом? – не отрывая ладони от лица, простонала она. – Почему именно тогда тебе приспичило взять нас с собой?! Почему? Почему ты не проследил, что моя сестра выйдет на улицу? И зачем ты вообще ее отпустил?

– Потому что ты подвернула ногу! – не выдержал Антон Сергеевич. – Кто кричал: «Папа, мне не будет скучно?!» Наверное, забыла уже?!

Она опустила руки.

– Да, я подвернула ногу. Ты прав. Ладно.

Настя выпрямилась.

– Что? Ты куда? – заволновался Антон Сергеевич.

– Я поеду, папа. Все, что я хотела, уже услышала.

Она направилась к дверям, но отец, схватив ее за руки, вцепился в дочь как клещ:

– Настеныш! Прошу тебя! Пожалуйста.

– Перестань. И убери руки, пусти.

Она рванулась в сторону, и отец, не удержавшись, упал на пол вместе с колченогой табуреткой. Антон Сергеевич снова чихнул, газетные затычки выпали из ноздрей, и на растрескавшийся паркет вновь закапала кровь.

– Дочка, – заблеял он, ползя на карачках. – Настеныш! Не уезжа-а-ай!

Настя остановилась. Сердце гулко колотилось, вот-вот грозившись разорвать грудную клетку. Отец стоял на четвереньках, мелко тряся головой, брызгая кровью, словно дряхлый издыхающий пес, и ее охватило чувство безграничной жалости, которое неумолимо вытесняло страх. Похоже, папе недолго осталось.

– Прости меня, – всхлипывая, говорил он. – Прости… Я во всем виноват… И в смерти твоей матери тоже… Я мог бы ее спасти!! Но она сама приняла решение уйти из жизни! Только не уезжай, дочка… я просто сдохну, как только ты уйдешь!

Она медленно подошла к отцу и опустилась на колени перед ним. Прямо на почерневший от грязи пол. Обняла его, прижавшись губами к засаленным, пропахшим болезнью и сигаретным дымом волосам.

– Не… оставляй… меня… Насте… ныш…

Женщина погладила его.

– Я не уеду, – прошептала она. – Я останусь, папа.

Антон Сергеевич поднял перепачканное кровью и слезами лицо. Из ноздри свешивалась сопля.

– Правда?

Она грустно улыбнулась. Он напомнил ей ребенка. Большого, страшно напуганного ребенка, которого заживо пожирает неизлечимая болезнь.

– Правда. Вставай. Давай приберемся у тебя немного.

– Ты не злишься на меня? – робко спросил он, вытирая лицо.

– Нет. Честно.

Настя помогла подняться отцу на ноги.

– Меня действительно здесь ждали, – выдохнула она, снова вспомнив слова нищенки у церкви.

– Что? Да, я, конечно, ждал, – суетливо заговорил отец. – Я сейчас чай поставлю…

– Я сама все сделаю. А ты сходи в душ. Не обижайся, но от тебя попахивает. А потом мы поговорим о твоем здоровье… И еще…

Антон Сергеевич вопросительно посмотрел на дочь.

– У тебя остался видеомагнитофон? – тихо спросила Настя. Отец сказал, что остался, и сердце женщины замерло.

– А кассеты?

– Все осталось. Я убрал все старые вещи на антресоль и ничего не трогал с тех пор.

Настя провела тыльной стороной ладони по лицу, словно прогоняя остатки негативных эмоций.

– Я хочу посмотреть мультфильм. Про кота Леопольда.

Отец нашел видеомагнитофон и кассеты с мультфильмами, и Настя, быстро разобравшись в проводах, подключила покрытый пылью японский динозавр «Хитачи» к отцовскому телевизору. На экране замелькали кадры обожаемого в детстве мультфильма, и, невзирая на плавающий звук и мутно-дергающееся изображение, в эти минуты она была счастлива.

* * *

Настя долго не могла уснуть. Мешало все – жесткая, неудобная поверхность хлипкого раздвижного кресла, храп и постанывание во сне отца, звук капающей на кухне воды из сломанного крана, завывание ветра за окном. Настя ворочалась, ее мозг раз за разом прогонял в сознании слова отца насчет Кати.

Она не выходила из подъезда.

Пока папа с мамой, да и весь двор, сломя голову и срывая глотки, носились по округе, Катя все это время находилась в одной из квартир этого дома. И только вечером, когда появилась собака…

Настя нахмурилась.

Да, резиночка Кати. Со смешной божьей коровкой. Та самая резиночка, которую нашла милицейская собака.

Если Катя оставалась в доме, то кто-то должен был снять с нее резинку и бросить ее в кусты, чтобы направить поиски по ложном следу. Причем кинули резинку рядом с подъездом Никольского.

Женщину бросило в жар. Значит ли это, что тот, кто на самом деле похитил ее старшую сестру, хотел таким образом подставить этого извращенца Никольского?! Ведь это так удобно – вот он, злодей, на блюдечке, сажайте за решетку!

«Я обошел все квартиры», – пронесся в ее памяти оправдывающийся голос отца.

«Катю могли там держать недолго. Потому что потом все этажи обследовали милиционеры. Но ее могли вынести из дома ночью. Ее… – Настю передернуло, – …ее могли вообще выносить по частям».

Она вспомнила о каком-то фильме ужасов, где маньяк растворял трупы своих жертв в ванне с кислотой, и на нее накатила тошнота.

Отец что-то пробормотал во сне и, пукнув, глубоко вздохнул.

Настя поморщилась. Пожалуй, лучше она переждет ночь на кухне. Приготовит кофе, заодно отцу суп сварит, а то он так и будет яичницей питаться…

Женщина уже откинула одеяло, как вдруг снаружи послышался громкий лязг – хлопнула металлическая дверь подъезда. И вслед за этим раздался уныло-протяжный вой, от которого по спине Насти побежали мурашки. Она села в постели, устремив взор в окно. Слегка отодвинула занавеску, силясь разглядеть то, что происходит внизу. Однако из-за нависающего козырька над подъездом обзор был неважным, но Насте все же удалось разглядеть человеческую фигуру и что-то копашащееся у ее ног.

«Человек вышел погулять с собакой», – попыталась она себя успокоить, понимая, что выглядит идиоткой, рассуждая подобным образом – какой дурак пойдет гулять с собакой в три часа утра?! Тем более, дом практически пуст!

Она на цыпочках прошла в коридор, и, захватив с собой пальто, выскользнула на балкон. Двор крепко спал, светилась лишь пара окон в доме напротив. В холодном воздухе беспорядочной каруселью кружил мелкий сухой снег, напоминая крошки пенопласта.

Настя несмело выглянула наружу, словно боясь быть замеченной. В небольшом бледно-желтом круге тусклого фонаря стоял человек, у его ног притулилась собака, почему-то накрытая темным покрывалом. Человек курил, время от времени стряхивая пепел с сигареты.

Настя затаила дыхание, прислонив ладони к ледяной поверхности стекла – она узнала мужчину. Это был Владимир Свирин, сосед и приятель отца.

Докурив, он небрежно швырнул окурок в снег и, наклонившись, снял тряпку с собаки, которая все это время издавала жалобное повизгивание. Когда она увидела «собаку», у Насти возникло ощущение, что пол под ее ногами, обутыми в старые отцовские тапки, стал вязко-мягким, словно потекший воск. Она вскрикнула.

Это была не собака и не какое-либо другое животное. На поводке у Свирина была худая изможденная женщина, совершенно голая, стоящая на четвереньках. Тускло-серые волосы беспорядочной сальной гривой лежали на спине. Костлявые руки и ноги полусогнуты и расставлены в стороны, как у паука.

Словно почувствовав неладное, она задрала голову вверх и, заметив Настю, оскалилась. Из глотки раздался леденящий кровь вой. Настя, вне себя от ужаса, отпрянула, чуть не упав на ряд пыльных банок. Внезапно ее осенила страшная догадка.

– Катя? – пискнула она.

Женщина продолжала хрипло выть. Свирин схватил за волосы своего «питомца» и что-то сказал, указывая пальцем на балкон, откуда выглядывала насмерть напуганная Настя. Женщина утробно зарычала, по ее подбородку текла пена.

– Фас! – гаркнул Свирин, открывая подъезд. Он отстегнул поводок, и женщина, захлебываясь бешеным лаем, скрылась в доме.

Свирин захохотал.

Настя, как в тумане, вышла с балкона.

«Кто же?! Неужели… Надо разбудить отца».

На лестничной клетке послышалась какая-то возня, затем в дверь сильно ударили.

«О боже, нет!»

После второго удара дверь хрустнула, раздались царапающие звуки.

Видя, как сквозь проломленное отверстие пролезла косматая морда с разинутой пастью, Настя издала истошный вопль, из носа и рта хлынула кровь…

– Дочка! Настеныш! Ты что?!

Голос отца, тревожно-испуганный, лезвием вспорол жуткий сон, и в образовавшуюся щель мигом хлынули привычные запахи и ощущения – она не на балконе, а в постели. На том самом кресле, где и уснула.

Антон Сергеевич стоял рядом, со страхом всматриваясь в лицо дочери.

– Принести что-нибудь?

– Не нужно, – отказалась Настя. Бросила взгляд в окно – снаружи все еще темно. – Плохой сон, – коротко пояснила она, поднимаясь.

– Ваша мама тоже жаловалась на сны. Особенно…

Отец умолк, будто понимая, что снова затронул болезненную тему. Он проводил недоуменным взором дочь, которая, не слова ни говоря, отправилась на балкон.

Настя с опаской выглянула наружу.

У подъезда никого не было. Никого и ничего, не было даже никаких следов, которые бы свидетельствовали о том, что из дома кто-то выходил. Впрочем, следы мог скрыть падающий снег…

Антон Сергеевич сунул голову на балкон:

– Дочка?

Настя обернулась:

– Кто еще остался в нашем подъезде?

Отец почесал затылок.

– Я, Володя. Ну, сын его. Кирилл.

– Я в курсе, кто такой Кирилл, – резко сказала Настя. – Еще кто-то?

– Эээ… нет вроде. Была еще Анна Петровна, да умерла недавно. Царствие небесное.

– Это которая нас конфетами с печеньем всегда угощала? – уточнила Настя. – С первого этажа?

– Да. – Перехватив напряженный взгляд дочери, Антон Сергеевич с раздражением пояснил: – Я у нее тоже был дома. Она жила одна, ее муж давно умер. Никаких пробирок с глазами младенцев в их квартире я не видел.

– Это была очень остроумная шутка, – сухо бросила Настя.

– А что?! Ты теперь всех и вся будешь подозревать? – начал закипать отец.

– Иди спать. Я посижу здесь, – сказала она, не желая продолжать конфликт, и отец быстро сник. Он что-то пробурчал и скрылася в комнате.

Настя включила телевизор на кухне и несколько минут невидяще смотрела в запыленный экран.

Когда из комнаты стал доноситься храп, она поднялась со стула. Ее лицо было усталым и невыспавшимся, но глаза горели решимостью.

* * *

Настя вышла на лестничную клетку и посмотрела наверх.

У нее не было причин сомневаться в словах отца насчет оставшихся жильцов этой развалюхи, которую вскоре снесут. Вряд ли тут кто-то остался, кроме папы и этого соседа с ненормальным сыном наверху. Действительно, пока она поднималась, волей-неволей ее взгляд выхватывал различные мелочи, по которым можно было безошибочно судить о том, что хозяева давно покинули свои жилища. В некоторых квартирах даже отсутствовали входные двери, но Настя побоялась туда заглядывать.

Окна на межлестничных пролетах были разбиты, и пронизывающий ветер играл обрывками газет и прочим мелким мусором. Настя плотнее запахнула пальто.

Она остановилась на пятом этаже, уставившись на квартиру Свирина. Щиток энергосчетчика был открыт, оттуда свисали покрытые паутиной провода.

Настя вспомнила недавний сон, и ей вдруг сделалось не по себе.

«Ничего там нет», – зашептал чей-то проникновенный голос. – Ты просто разбудишь людей своим визитом».

Нет, она должна войти. Какая-то часть ее самой настойчиво требовала, даже приказывала, чтобы Настя проверила эту квартиру. А сон…

«Сон был подсказкой. Так сказать, увертюрой к спектаклю».

Настя приложила ухо к двери и тут же отпрянула – внутри кто-то плакал. Она тихонько толкнула дверь, и, к ее удивлению, она открылась. В квартире было темно и прохладно, словно в погребе.

– Ау? – позвала она. – Владимир Борисович?

Плач прекратился, и Насте показалось, что впереди что-то передвинулось, стуча по полу. Будто…

«Женщина-собака. Из моего сна. Это она», – с нарастающей паникой вдруг подумала она. В квартире витал отвратительный запах – смесь плесени, мочи и испорченной еды.

Настя услышала, как хлопнула дверь одной из комнат, и ей пришлось приложить громадные усилия, чтобы не развернуться и не сбежать по ступенькам вниз.

Она пощелкала выключателем в прихожей, но свет не зажегся.

Настя достала из кармана мобильник, быстро нашла функцию «фонарь» и нажала клавишу. Вязкую темноту пронизал слабенький луч.

– Владимир Борисович! – уже громче позвала она. Откуда-то сбоку послышалось хныканье, и она, осторожно ступая по захламленному коридору, стала продвигаться вперед. Источник звука находился совсем рядом.

– Кирилл? – неуверенно спросила она, и вдруг дверь комнаты, расположенной по правую сторону, открылась. От неожиданности Настя отпрянула назад, блеклый луч «фонаря» устремился на застывшего в оцепенении мужчину. Он был на костылях, закрывая ладонью небритое лицо, и Настя поняла, что это Кирилл, сын Владимира.

– Папа, – прогундосил он и всхлипнул. – Папа.

– Что «папа»? – переспросила Настя. – Где он?

– Не плосыпается.

Он убрал от лица руку и, прищурившись, смотрел на Настю. Она была поражена, разглядев его вблизи. Глубокие морщины, седеющие волосы, полуоткрытый рот с черными зубами-штакетинами делали его похожим на больного старика. А ведь, по прикидкам Насти, ему было немногим более тридцати…

– Где он? – снова спросила она.

Кирилл продолжал глупо пялиться на нее, затем причмокнул. Настя с брезгливостью отметила, что вся грудь и даже живот давно не стиранной рубашки слабоумного были в заскорузлых пятнах слюны.

– Ты кто? – неожиданно задал он вопрос.

– Меня зовут Настя, – произнесла она. – Я дочь вашего соседа, Антона Сергеевича.

Посветила фонариком по сторонам, отмечая жуткий беспорядок. Все вещи хаотично свалены в кучу на пол, будто в жилище накануне ее прихода проводили обыск, не особо церемонясь при этом.

Кирилл облизнулся.

– Папа спит, – пожаловался он. Скрипнув костылями, он потащился куда-то в глубь коридора, и Настя после недолгих раздумий последовала за ним. Где-то глубоко внутри у нее уже зрело понимание происшедшего, но она все еще надеялась, что ее подозрения ошибочны. И тем не менее интуиция женщины настойчиво твердила, что с отцом этого умалишенного произошло несчастье.

– Вот, – пропыхтел Кирилл. Он ткнул костылем в какой-то продолговатый темный предмет возле перевернутого стула. Настя посветила и почти не испытала удивления, увидев тело Владимира.

– Темно. Мне стлафно было, – с трудом выговорил Кирилл, нервно топчась на месте. Настя скривилась, чувствуя исходящее от него зловоние. Она присела на корточки и, превозмогая отвращение, дотронулась пальцами до шеи распластавшегося мужчины, нащупывая вену. Кожа Владимира была холодной, никакого пульса не было и в помине. Глаза мужчины помутневшие, рот раззявлен, голова неестественно вывернута. Вне всякого сомнений, он был мертв.

Рядом с телом валялся фонарь с длинной рифленой рукояткой. Она взяла его, нажала на кнопку, и в стену тут же ударил мощный луч. Настя выключила свой телефон и осветила фонарем потолок. Из раскрошенной дыры торчал скрюченный провод с болтающимся электрическим патроном, и ей все стало ясно.

– Твой папа чинил свет?

– А? – переспросил Кирилл, наклоняясь ближе. Теплая капля слюны упала на руку Насти, и она скрипнула зубами. Вытерла липкую субстанцию, после чего по слогам повторила вопрос, хотя для себя и так уже все поняла. Свирин-старший полез чинить проводку, и его тряхануло током. Свалившись вниз, он сломал себе шею. Се ля ви, ребята. Кино окончено.

– Папа… – Кирилл задумался. – Папа уснул?

– Нет, – ответила Настя, выпрямляясь. – К сожалению, твоего папы больше нет.

– Нет? – Кирилл выпучил и без того круглые, как у рака, глаза. – Пофему нет? Он вот. Спит.

Спорить с дебилом не было ни желания, ни сил. Кажется, в таких случаях надо вызвать врачей и полицию, чтобы специально уполномоченный сотрудник составил протокол, а мертвое тело увезли в морг. А этого бедного идиота, скорее всего, заберут в интернат. Ну, и конечно, придется разбудить отца.

– Папа хотел Лену поколмить, – вдруг сказал Кирилл. – Лена куфать хочет. А папа уснул.

Настя медленно повернула голову в сторону инвалида, а тот тем временем с надеждой тыкал костылем в труп отца. Он, очевидно, все еще верил, что папаша сейчас очнется от этого странного и крепкого сна, потянется, зевнет и тут же вскочит на ноги, хлопнув его по плечу.

– Кирилл… У вас в доме. Живет. Кто-то еще? – членораздельно спросила Настя. Несколько секунд мужчина, нахмурившись, разглядывал Настю, будто она задала ему непристойный вопрос, затем начал ковыряться в носу.

– Кирилл! – повысила голос Настя.

– Ты кто? – снова спросил Кирилл, продолжая исследовать содержимое своего носа.

– Дед Пихто! – рявкнула она. – Кто такая Лена?!

– Лена хофет есть, – сказал умалишенный таинственным голосом и оглянулся, словно это было военной тайной и его, не дай бог, кто-то подслушает. – Помоги.

Насте показалось, что в ее кожу одновременно вонзились мириады невидимых иголочек, и у нее закружилась голова. Может, плюнуть на все и спуститься за отцом?

Нет.

Если тут есть кто-то еще, она узнает об этом сама. Нельзя оставлять этого сумасшедшего без присмотра.

– Где Лена? Пойдем. Мы покормим ее, – сказала она как можно беспечнее, хотя внутри Анастасию всю трясло. Кирилл послушно кивнул. Вытащив из ноздри клейкий палец, он вытер его об рубашку и заковылял дальше по коридору. Настя двинулась следом.

Остановившись у запертой двери, Кирилл принялся возиться с замком.

– Мне темно, – объявил он, поворачиваясь к Насте, и та посветила, с неудовольствием отметив, как сильно у нее дрожат руки. Она не должна ничего бояться. Может, и нет тут никого. Вполне возможно, что этот парень все напридумывал…

Послышался звук проворачиваемого ключа, и дверь открылась.

– Папа всегда заклывал двель, – гордо сообщил Кирилл. Из комнаты донесся хриплый стон, и Настя вздрогнула. Ее дыхание сделалось прерывистым, в горле стало сухо, словно оно было облицовано горячим наждаком.

Шаркая, словно старуха, она прошла внутрь. Нога задела что-то, послышался звук покатившейся бутылки. Ковер, постеленный на полу, был завален всевозможным хламом. Складывалось впечатление, что в квартире Свириных вообще никто никогда не убирался.

– Вон она, – сказал Кирилл, тыча костылем куда-то в угол. Настя направила в эту сторону фонарь, осветив облезлую коляску с погнутой рамой и кривыми колесами.

Настя закрыла нос рукой – вонь в комнате стояла непередаваемая.

«Там никого нет. Никого нет», – мысленно убеждала она себя.

Но в том-то и дело, что в коляске кто-то был.

Она шагнула вперед, и фонарик в ее руках дрогнул.

Существо, находящееся в коляске, недовольно захныкало. Кирилл подошел к столу, взяв с него полувыдавленный пакет сгущенного молока, и потащился к коляске.

– Лена голодная, – ухмыльнулся он.

Сюсюкая какой-то бред и роняя капли слюны, он вытащил откуда-то чумазую соску. Выдавил на резиновый сосок сгущенки, после чего подмигнул Насте:

– Будеф колмить?

Настя сделала еще один шаг. До коляски осталась пара метров.

– Кто это, Кирилл? – свистящим шепотом произнесла она.

Слабоумный открыл влажный от слюны рот, чтобы ответить, но его слова внезапно заглушил взрыв безумного хохота, который тут же затих.

– Она меня уфнала, – расплылся в идиотской улыбке Кирилл. Он подергал за резиночку с прицепленными на ней погремушками.

– Кто… это?! – повторила Настя. Еще один шаг.

Она уже видела, как под тентом шевелится что-то темное, бесформенное.

– Это наша мама, – сказал Кирилл. – Мама Лена. – Его лицо стало озабоченным, он потянул носом воздух. – Лена описалась, – с видом знатока сообщил он.

Настя, покачиваясь, подошла вплотную к коляске. Внутри кто-то тяжело дышал. Хрипло, с отдышкой, словно страдающий астмой.

– Катя? – Настя не узнала собственный голос – надсадный скрип вилки по кафелю. – Катя!

На нее невидяще уставилось опухшее лицо с гноящейся коростой вместо носа. Очевидно, свет для этого существа был слишком ярким, и оно закрыло глаза, при этом разинув морщинистый рот, будто готовясь что-то проглотить. В это мгновение Настя почему-то подумала о голодном птенце в гнезде, которого мать намеревается покормить червяком.

Кирилл торопливо сунул в глотку существа соску, и оно с готовностью зачмокало.

Дебил удовлетворенно кивнул. У него был вид человека, выполнившего свой долг на высшем уровне.

– Что… – Настя с трудом выдавливала из себя слова, – что с ее языком? И зубами?

– Их нет, – просто ответил идиот. – Их вытафил папа. Лена куфалась.

– Кусалась, – машинально повторила Настя. Она потрясенно вглядывалась в черты лица лежащего в коляске существа. Это была женщина. Седые космы грязной паклей закрывали ее лицо, и Настя вдруг подумала, что она должна во что бы то ни стало посмотреть ей в глаза. Но чтобы это сделать, ей придется вытащить эту беднягу наружу…

Она протянула руку, неожиданно уткнувшись пальцами в широкий кожаный ремень.

– Сними его! – крикнула она Кириллу, и тот, испуганно мигая, подчинился. Пока он возился с пряжкой, седая женщина выплюнула соску. Она шумно дышала и широко улыбалась, как ребенок, но от этой страшной ухмылки Насте хотелось с воплем выбежать, даже не выбежать, а вылететь пулей из этой жуткой дыры, спрятаться в тихом спокойном месте, закрыв лицо руками, чтобы больше никогда не видеть этого обезумевшего животного выражения.

– Ленка, пенка, колбаса, – бормотал Кирилл, снимая ремень с пленницы и начиная разматывать склизкие от грязи тряпки, в которые она была завернута, словно гусеница в кокон. – На веревочке… оса.

– Где ее… – Настя икнула, боясь даже продолжить свою мысль, – …ноги?

Кирилл не удостоил ее ответом, продолжая разворачивать тряпки. Запах испражнений стал более резким, и желудок Насти подскочил прямо к глотке, грозясь выплеснуть наружу недавний ужин.

Ног у женщины не было. Покрытые сыпью и болячками костлявые руки скованы наручниками. Когда ее распеленали, она начала жалобно хныкать, елозя культями по изгаженным лохмотьям. Кирилл оглянулся по сторонам и, кряхтя, поднял с пола початую бутылку водки. Открутив пробку зубами, он сунул горлышко женщине в рот. Давясь и кашляя, та сделала пару глотков, после чего немного успокоилась.

– Где ее ноги?! – срывая голосые связки, провизжала Настя. Ей казалось, вот-вот, и она рухнет в обморок.

– Их нету, – последовал лаконичный ответ. Кирилл коснулся дряблой груди женщины, и ее рот разъехался в стороны, как гнилой разрез.

– Папа так всегда делал, – важно сообщил он и потянул за булавку, которой был проткнут сморщенный сосок. Пленница заверещала, но тут же угомонилась, захихикав, будто все происходящее было частью какой-то увлекательной игры.

– Уйди, – процедила Настя, но Кирилл продолжал стоять, возбужденно пялясь на несчастную. Из его рта снова потекли мутные ручейки.

– У нее уже… уже плохие сиси, – запинаясь сказал он и наморщил лоб, будто силясь вспомнить что-то чрезвычайно важное. – Некрасивые. – В его круглых, выпученных глазах, испещренных красными прожилками, промелькнула какая-то мысль, и он облизнулся: – Покажи мне. Покажи свои.

Настя окинула его ненавидящим взглядом.

– Заткнись, ублюдок, – прошипела она. – Где ключ? Ключ от наручников?

– Нету его. Папа выкинул.

Кирилл тупо ухмыльнулся и неожиданно наклонился ближе, словно желая поцеловать Настю. Она оттолкнула его. Потеряв равновесие, мужчина упал, но улыбка с его лица не исчезла. Не сводя плотоядного взора с Насти, он запустил левую руку в шорты, нащупывая пенис, и вскоре его дыхание стало шумно-прерывистым.

– Пошел вон! – заорала Настя. – Урод!

Вне себя от ярости и страха, она ударила его ногой, и Кирилл, ойкнув, отполз к шкафу. Его рука между тем продолжала совершать энергичные движения. Наконец по его телу прошла дрожь, глаза закатились, он выдохнул, а на его засаленных шортах расплылось влажное пятно.

Настя ошарашенно смотрела на кривляющуюся в коляске женщину. Она совершенно растерялась, не зная, что предпринять дальше.

«Не верю… Боже мой, неужели это Катя? Моя сестра?!»

Она хотела вытащить ее, но покрытое синяками и ссадинами тело калеки было настолько липким от пролежней и жира, что несчастная все время скользила в ее пальцах. С таким же успехом она могла бы попытаться выудить арбуз из таза с подсолнечным маслом.

– Катя? Катюша, это ты? – глотая слезы, спрашивала Настя, но та лишь корчила гримасы, словно обезьяна в зоопарке, издавая визгливо-блеющие звуки. Наконец ей удалось взять на руки беснующийся обрубок, и она с содроганием положила его на продавленный диван. Женщина мгновение внимательно смотрела на свою неожиданную спасительницу, затем начала хихикать, выдувая слюнные пузыри.

Покачиваясь на ватных ногах, Настя достала телефон и набрала отца.

– Давай же, – бормотала она. – Ну, просыпайся, соня! Алкоголик чертов!

Когда Антон Сергеевич наконец взял трубку, он долго не мог понять, чего от него хочет дочь. Когда слова Насти все-таки дошли до него, он тут же отключился и через пять минут был в квартире Свириных. Молча подошел к дивану и, упав на колени, долго и неотрывно смотрел на седую калеку, которая, в свою очередь, изумленно таращилась на вновь прибывшего гостя.

Грудь отца взымалась и опускалась, словно кузнечные меха, зубы скрипели, готовые раскрошиться под давлением сжимающихся челюстей. Затем он встряхнулся, словно выныривая из ночного кошмара, и глаза его наполнились слезами.

– Катенька? – прошептал он, погладив ее своей грубой ладонью, и женщина тонко взвизгнула, как попавшая под колесо кошка. Она выставила вперед руки, скованные наручниками, словно пытаясь как-то защититься от странных незнакомцев, которые выдернули ее из привычной среды.

Антон Сергеевич не отрывал завороженного взора от кривых, обломанных ногтей пленницы, от незаживающих язв, оставленных стальными «браслетами», от синяков, изжелта-застарелых до свежих, насыщенно-фиолетовых.

Потом повернулся к Насте. Взгляд его был расфокусированным.

– Вызывай «Скорую», – проскрежетал он. – Где… где Владимир?

– Он умер. В коридоре.

Антон Сергеевич с трудом поднялся на ноги. Схватив настольную лампу, он, шатась, вышел в коридор и, не говоря ни слова, принялся колотить ею труп. Спотыкаясь, Настя приблизилась к нему и вцепилась в локоть:

– Уже поздно, он мертв. Остановись!

Однако ослепленный ненавистью отец не слышал ее, продолжая кромсать голову своего соседа. Абажур, треснув, слетел после второго удара, плафон из голубоватого стекла разлетелся вдребезги, и торчащие осколки, словно зубы хищника, после каждого взмаха оставляли глубокие порезы на мертвой плоти. Когда лампа раскрошилась, отец принялся топтать оскаленное лицо Владимира.

– Папа!! – взмолилась Настя. – Папа, перестань!!! Не надо!!

Поскользнувшись на выступившей из порезов крови, отец грохнулся прямо на изуродованный труп. Антон Сергеевич задыхался, у него снова возобновилось носовое кровотечение.

– Падаль… Твою мать… – цедил он сквозь зубы. – С какой падалью я… жил в одном доме… – Отец зарыдал. – Доченька…

Настя положила ему на плечо ладонь.

– Папа. У нее есть руки. У этой…

Отец дернул плечом:

– И что? Что из этого?!

Настя пыталась собраться с мыслями.

– У того маньяка… Никольского. Нашли руку, помнишь? Экспертиза показала, что это…

Антон Сергеевич раздраженно перебил ее:

– Мне плевать, что там нашли! Они могли ошибиться! Эти сраные эксперты всегда все путают! Хрен с этой рукой!!

Настя решила, что убеждать отца бесполезно. Она без сил прислонилась к стене с отслаивающейся полоской обоев. С безмерной усталостью приложила к уху телефон:

– Алло, «Скорая помощь»? Примите вызов… Срочный!

После этого она позвонила в полицию. Раздраженный дежурный начал сыпать глупыми вопросами, но Настя, повторив адрес, отключилась.

Антон Сергеевич с усилием поднялся на ноги.

– Это она, – заговорил он с воодушевлением. – Дочка, это Катя! Я узнал ее!

Настя молчала. Господи, неужели все это время их отделял от Кати всего один этаж?! Она боялась поверить в это. И она не хотела возвращаться в ту страшную комнату, чтобы убедиться в словах отца. Она не хотела смотреть на то, во что превратилась та несчастная, находясь в заточении у двух психов. И она не знала, как теперь вести себя, если та женщина действительно ее старшая сестра…

Внезапно ею овладело чувство тоскливой обреченности.

– …где Кирилл? – услышала она над ухом голос отца.

Не дождавшись ответа, он забрал у Насти фонарь и начал обшаривать комнаты, изрыгая ругательства. Остановился у туалета, и, убедившись, что дверь заперта, принялся ломиться внутрь.

– Открой! Открой, сука! – брызгая слюной, орал он. – Я вырву тебе ноги! Как это сделали вы с моей дочерью!!

Настя впала в ступор и безостановочно гладила живот, словно пытаясь успокоить ребенка. Похоже, что все это безумие, в которое она оказалась втянутой, передалось ее малышке, и она начинает нервничать.

– Не бойся, – шептала она успокаивающе. – Все хорошо… Все хорошо… моя Катюша.

Она закричала, когда ощутила какое-то движение внизу возле ног. В темноте что-то хлюпнуло, и она отскочила в сторону. Дрожащими пальцами вновь включила на телефоне опцию «фонарик».

Это была безногая женщина. Упираясь локтями в пол, она ползла по-черепашьи, с трудом подтягивая свое укороченное тело. Перед трупом Свирина-старшего она остановилась, озадаченно разглядывая его. Принюхавшись, она чихнула, потом, к невообразимому ужасу Насти, принялась старательно лизать стынущее лицо мертвеца. Настя, стараясь не шуметь, стала двигаться к выходу. И хотя ее воротило от увиденного, какая-то неведомая сила заставила ее снова направить луч на изувеченную женщину. Рука Насти чуть не выронила телефон – калека плакала. Поскуливая, она продолжала лизать рваную щеку Владимира, видимо, убеждаясь, что с хозяином произошло что-то плохое.

«Он уснул», – вспомнила Настя слова Кирилла.

Прочь отсюда. Как можно скорее.

Когда она оказалась в прихожей, раздался треск выламываемой двери, который сопровождался матом отца. Кирилл завопил не своим голосом, зовя на помощь.

– Папа! – закричала Настя. – Не трогай его! Умоляю тебя!

Неожиданно Антон Сергеевич умолк, из темноты были слышны лишь подвывания дебила на костылях. Сердце Насти подскочило куда-то к горлу.

– Папа? Папа, что с тобой?

Скулеж седой женщины перешел в дикие, пронзительные вопли. Калеке удалось вскарабкаться на труп. Раскачиваясь взад-вперед, как самая ужасная на свете кукла-неваляшка, она безостановочно выла, словно ее окунали в кипящее масло.

«Так могут выть только по очень близкому и дорогому человеку», – промелькнула у Насти мысль, и ее чуть не вырвало.

Из коридора, шатаясь, вышел отец. Его живот был красным от крови. Пальцы левой руки разжались, выпуская шило.

– Гаденыш… зацепил немного. Дочка, забери Катю, – едва ворочая языком, выдавил он. – И пойдем домой…

Он упал на колени, с недоуменем глядя на окровавленный живот.

Внизу, на лестнице послышались торопливые шаги. Кто-то поднимался наверх.

Завывания безногой женщины переросли в хрипы.

Настя закрыла уши и, зажмурившись, медленно сползла на пол.

31 декабря 2015 года, 11.50, Москва, Россия

– Только ненадолго, – предупредила медсестра. – Он еще слишком слаб.

Настя кивнула и шагнула в палату.

Отец лежал с закрытыми глазами, вытянув худые руки вдоль тела. На левом предплечье закреплен внутривенный катетер, к которому была подключена капельница.

Настя шагнула к койке, и Антон Сергеевич приподнял веки.

– Привет, – слабо улыбнулся он. – Настеныш…

– Лучше молчи. Не нужно напрягаться.

Он вздохнул.

– Вот и встретились, – прошелестел он. – Кто бы мог подумать… Послушай, дочка…

Настя поймала красноречивый взгляд отца и поняла, о чем он хочет спросить.

– Я была на допросе. К тебе тоже скоро придет следователь, – сказала она. – Тебе не нужно беспокоиться. Пока ты бил Свирина, он уже был мертв. У него уже не было пульса, когда я его нашла в коридоре. Экспертиза покажет, что ты здесь ни при чем. Я говорила с юристом. Максимум, что тебе грозит, – надругательство над телом умершего. Ну, еще порча имущества. А вот Кирилла, этого онаниста гребаного, увезли в психушку. Он тебя серьезно ранил.

– Это все ерунда, – перебил ее Антон Сергеевич. Он начал волноваться. – Мне плевать на себя и на этого слюнявого придурка с костылями. Что с Катей?

Настя немного помолчала и, глядя в сторону, сказала:

– Папа, я хочу, чтобы ты не строил иллюзий. Это не Катя.

Зрачки Антона Сергеевича расширились, на лбу выступил пот.

– Как… ведь… – разбито начал он и умолк, беспомощно глядя на дочь. Сейчас он снова был похож на ребенка, которого неожиданно обманули самым жестоким образом.

– У этой бедолаги сняли отпечатки пальцев, – продолжила Настя, и голос ее звучал спокойно, словно она читала студентам лекцию. – Ее личность установили. Это Елена Буркова, ей двадцать девять лет, родом из Липецка. Дважды судима за кражу. Бомжевала на вокзалах, вела асоциальный образ жизни. После очередной попойки уснула пьяной на морозе, в результате чего ей ампутировали ноги. Владимир подцепил ее два года назад и притащил домой. Где превратил в сексуальную игрушку для себя и своего сына. Выбил ей все зубы, чтобы не кусалась, и отрезал язык – боялся, что она на помощь позовет. Хотя кого звать-то – у вас никто в подъезде не живет больше. Да и никто не искал эту женщину, никому она оказалась не нужна.

Настя выдержала паузу и добавила:

– С Кириллом общался психолог, и он отчасти подтвердил то, что я тебе сказала. Судя по всему, ее постоянно поили водкой. Днем пеленали в тряпки, как младенца, а ночью насиловали… Так что если бы сегодня ночью Владимир не умер, все продолжалось бы и дальше. Но самое мерзкое, что эта женщина испытывала привязанность к своим мучителям. Когда приехала полиция, ее с трудом оторвали от тела Владимира. К сожалению, она тоже помутилась рассудком. Вряд ли она когда-нибудь сможет жить обычной жизнью.

Пока длился этот короткий рассказ, отец не проронил и слова.

– Почему… почему я ничего не слышал? – прошептал он, когда Настя закончила.

Она пожала плечами.

– Они могли затыкать ей рот. Они могли включать музыку. В конце концов, между вами еще четвертый этаж. Да и какая теперь разница?

– Но… Я ведь бывал у него дома! – Антон Сергеевич все никак не мог прийти в себя. – Очень часто!

– Комната, где ее держали, закрывалась на ключ. Тебя везде пускали?

Отец качнул головой и уставился в потолок, словно там были ответы на мучившие его вопросы. Настя скрестила на груди руки.

– Папа, поверь, что если бы это бедное создание и правда оказалось Катей, вот тогда у нас бы начались самые настоящие проблемы. Я говорю совершенно серьезно.

– Катя не выходила из подъезда, – тускло проговорил отец заезженную фразу.

– Да. Не выходила, – мягко согласилась с ним Настя. Со стороны могло показаться, что медсестра уговаривает тяжелобольного принять горькое лекарство. – Давай будем считать, что Катя улетела в небо. Она вышла на крышу и превратилась в бабочку.

– Дура, – выдавил из себя Антон Сергеевич, комкая простыню.

Настя поднялась с койки.

– Не бери в голову, это нервы. Ладно, я поехала. Мне нужно забрать у тебя шарф и сумку. Ключ я тебе завезу.

– А потом? – Отец с беспокойством обвел языком потрескавшиеся губы. У него был такой вид, будто он боялся услышать ответ. – Новый год ведь сегодня…

– А потом у меня самолет. – Она грустно улыбнулась и прибавила: – Ведь меня ждут дома.

Антон Сергеевич хотел что-то возразить, но так ничего и не сказал. Настя поцеловала его, погладив по влажной от пота голове. Теперь вместо перегара и сигаретного дыма от отца пахло лекарствами и свежими бинтами.

– На холодильнике я оставлю денег. Если будет надо еще, сообщи. Насчет лечения не волнуйся, я уже с врачом договорилась.

– Настеныш…

– Я вернусь. Обязательно, – пообещала она. – С Новым годом, папа. Надеюсь, он будет лучше, чем этот.

– Я люблю тебя, родная. – Голос Антона Сергеевича дрогнул. – Не бросай меня. У меня больше никого не осталось.

Когда Настя вышла из палаты, он стиснул зубы, чтобы не расплакаться.

* * *

Спустя час она снова была в квартире отца. Оставила, как обещала, стопку купюр на холодильнике. Проверила все краны, отключила розетки, закрыла балкон, убрала постель и, взглянув на часы, присела на кресло. Пора.

– Ну, с богом, – промолвила она. – Прости меня, папа, если что.

Она заперла входную дверь и, помимо своей воли, посмотрела наверх. В памяти, как при убыстренной перемотке пленки, замелькали события этой дикой ночи. Смерть Владимира, бессвязный бред Кирилла, дальняя комната, эта жуткая зловонная конура и апогей всего этого бредового гротеска – безногая калека, рыдающая над телом своего истязателя. Эти кадры скользили и крутились перед глазами, словно кошмарный калейдоскоп.

Воображение нарисовало Насте громадный рот. Рот, в котором давно гнил один зуб, причиняя невыносимую боль всему организму. Квартира садистов и была этим зубом… Сегодня ночью его вырвали. Ротовая полость санирована, кровоточащую десну прижали ваткой… Но почему-то облегчения от этого Настя не испытывала.

«Катя не выходила из подъезда», – вспомнила она слова отца и начала быстро спускаться. Скорее в больницу, отвезти ключ папе – и в аэропорт.

На первом этаже она столкнулась с грузчиками – пыхтя, они вытаскивали наружу древний, рассохшийся комод, из которого то и дело, словно голодные рты, выскакивали ящики. Входную дверь в подъезд держал пожилой мужчина в расстегнутой куртке. В роговых очках, с растрепанными волосами, он напомнил Насте какого-то профессора из детского фильма.

– Добрый день, – поздоровался он, увидев Настю.

Она ответила на приветствие, ожидая, пока грузчики волокли комод.

– Вы не знаете, что тут случилось? – полюбопытствовал «профессор». – Я только приехал, как тут целый наряд полиции из подъезда вышел.

Поразмыслив, Настя решила не посвящать незнакомца в события прошедшей ночи, и она коротко ответила, что не в курсе.

– Вы, случаем, не дочка Антона? – прищурившись, продолжал расспросы мужчина. – Журавлева Настя?

Она кивнула, и мужчина расплылся в улыбке.

– Я, правда, очень редко тут бывал – сам из Тульской области. Но моя тетка, Анна Петровна, часто говорила о вас!

– О нас? – отстраненно спросила она, выходя из подъезда. Анна Петровна… Ах да. Это ведь та самая старушка, что вечно угощала их с Катей конфетами!

– Да, о вас. Вас и вашей сестре. Она всех в районе знала, – с гордостью проинформировал ее мужчина. Спохватившись, он прибавил: – Меня Алексей Михайлович зовут. Я ее племянник. Анна Петровна умерла, земля ей пухом.

– Соболезную, – сказала Настя без особого сочувствия.

– Спасибо.

Они вышли на улицу. Лицо Алексея Михайловича посерьезнело.

– Вы тоже меня простите, я тут болтаю, а ваша сестра… Анна Петровна рассказывала.

Настя ничего не ответила. Его тело ломило от усталости и бессонной ночи, но как ни парадоксально, она не спешила уходить. Возможно, потому, что понимала – этот дом она наверняка видит в последний раз в жизни. Дом, где они с Катей часто играли. Дом, который в итоге забрал у нее сестру. Который она любила и ненавидела одновоременно.

И она хорошо помнила Анну Петровну, добрую тихую бабушку с белыми, как снег, волосами. Почему бы не послушать напоследок приятные слова о хорошем человеке?

Мимо семенили грузчики. Матерясь сквозь зубы, они тащили громадный стол.

– Вы не подумайте, – торопливо заговорил Алексей Михайлович, словно истолковав молчание Насти по-своему. – Это не воровство, я законный наследник!

Настя пожала плечами.

«Мне нет до этого дела», – хотела сказать она, но в последний миг передумала.

Она стояла у лавки, наблюдая за работой грузчиков, словно забыв о том, что времени у нее в обрез и она может опоздать на самолет. Из подъезда выносились старые коробки, переклееные скотчем, стулья, тюки с тряпьем и прочий скарб, который многие годы копился в доме престарелой женщины. То, что представляло хоть какую-то ценность, складывали в припаркованную у подъезда зачуханную «Газель». Откровенный хлам бросали в мусорный контейнер.

– Чистой души человек, – бормотал тем временем Алексей Михайлович. – Мухи не обидела за свою жизнь. А прожила она ого-го! Девяносто седьмой год отметила, а через три дня отдала богу душу. Вот как бывает.

Он вынул из пачки сигарету и покосился на Настю:

– Будете?

– Нет, – машинально ответила та. И зачем-то добавила: – У меня скоро будет ребенок.

– О! Рад за вас! Хорошо, тогда я потом покурю, – заявил мужчина, засовывая мятую сигарету обратно в пачку.

– Она была одинокой? Ваша тетя?

– У нее был муж, Иван Андреич. Ветеран войны. Охотник, каких свет не видывал, – тепло сказал Алексей Михайлович. – Хорошо они жили. Да вот бог детей не дал. Переживала сильно она. Анна Петровна то есть. Любили они друг друга. Только вот… – Он вздохнул, замешкавшись. – Несчастная она была, если честно. Про ее жизнь можно целую книгу написать! Вы уж извините, Настя, что я так навязчиво… но, судя по всему, вы ведь тоже ее знали?

– Все нормально, Алексей Михайлович. Говорите, я слушаю.

Воодушевившись, он продолжил:

– Она случайно связалась с одним парнем в молодости и влюбилась. Так, как в романах пишут, ушла в чувства с головой. Мужа прогнала, но тот продолжал ее любить. А она связалась с молодым. Думала, он тоже ее любит, а он поматросил да бросил. Анна Петровна сильно переживала тогда.

Грузчики тем временем волокли по асфальту полуразваленный шкаф с болтающейся дверцей. Алексей Михайлович поморщился:

– В помойку.

Обернулся к Насте:

– Этот парень, что запал в душу моей тетке, нашел себе другую, совсем юную девчонку. Так и сказал нашей Анне Петровне, мол, прощай. Ну, ясное дело, он на шестнадцать лет моложе моей тетки был… Анна Петровна чуть в петлю не полезла. Мужа из-за него бросила. Думала, у них все серьезно, детишек от него родит… Поплакала, да и дальше жить стала. А что делать-то?

– У каждого человека всегда есть выбор, – заметила Настя.

– Это верно. Но ее прежний муж к ней все же вернулся. Любил ее сильно, и она приняла его. И хотя их жизнь продолжалась, все видели, что уже что-то не то. Понимаете? Как будто ты пользуешься склеенной вазой. Вроде та самая ваза, но уже и не такая красивая, да и сквозь трещины вода подтекает… – Алексей Михалович перевел дух. – Не простила моя тетка этому парню предательства. Так вот. Жаль старушку. Не смогла пересилить себя. Так до самой смерти и мучилась. Только мало кто знал об этом. Даже ее муж не подозревал. Гордая была. Она только с сестрой всем сокровенным делилась, то есть с мамой моей.

Алексей Михайлович задумчиво глядел в сторону детской площадки. Настя подумала, что она сильно изменилась с тех пор, когда была жива Катя.

– Это куда? – крикнул один из грузчиков, держа в руках волчью шкуру.

– Дай взглянуть.

Алексей Михайлович придирчиво ощупал поредевший мех, принюхался, осмотрел изнанку шкуры и, обнаружив там громадные прорехи, сквозь которые сыпалась труха, скривил губы.

– К черту. Все на помойку.

Из квартиры продолжали выносить охотничьи трофеи. Вслед за волчьей шкурой последовали медальоны с рогами животных. Каких тут только не было! От изящных, маленьких рогов косули до ветвистых полутораметровых лосиных рогов. Настя зачарованно смотрела на оскаленные волчьи и рысьи головы. Вот рваная, изъеденная молью и плесенью шкура бурого медведя. Облезлое чучело бобра. Лисьи хвосты в связке, штук десять. Кабанья голова с громадными клыками и прищуренными злыми глазками, казалось, вот-вот подмигнет, и Настя непроизвольно отодвинулась от нее. От всей этой кучи поднимался неприятный, резкий запах прелости.

– Она все это в подвале хранила, – словно извиняясь за нереспектабельный внешний вид чучел и шкур, пояснил Алексей Михайлович. – Они лоджию приделали в девяностых годах, и Иван Андреич подвал сам выкопал… А когда он умер, все шкуры с чучелами туда и снесли. Анна Петровна старая была, сил ухаживать за этим не было, а выбрасывать не желала… Когда был жив муж, Иван Андреич, она ему помогала. У них в деревне было целое хозяйство – Иван Андреич был таксидермистом экстра-класса. Он охотился и шкуры скоблил. А тетка моя ковры из них шила и чучела ему помогала мастерить. Но… не сложилась судьба. – Алексей Михайлович вдруг оглянулся по сторонам и, понизив голос, проговорил: – Сейчас-то уже все равно… Тот парень-то, который мою тетку бросил, потом с ума сошел. Да-да. Он тоже один остался, бросила его молодая баба. Оказывается, жил он где-то неподалеку. Так вот, могилки он грабил, гад такой, а кости себе забирал. Его даже по телевизору показывали, когда схватили. У Анны Петровны чуть инфаркт не случился потом, как узнала. Все боялась, что узнают про их прежнее знакомство. Но, слава богу, с тех пор много лет прошло, и тетку мою никто с расспросами не мучил. А этого подлеца в сумасшедший дом отправили. Говорят, он там и умер.

Насте показалось, что она ослышалась.

Грабил могилы?

Между тем Алексей Михайлович говорил:

– Возьмите что-нибудь на память. Понимаю, что выбор невелик, но рога-то хорошие, чего им сделается! Повесите на стенку, будете вспоминать!

– Благодарю, не нужно, – напряженно улыбнулась Настя. – Послушайте… Вы не помните, как звали это приятеля вашей тети? Ну, которого в сумасшедший дом отправили.

Алексей Михайлович сдвинул брови, напрягая память.

– Простите, сейчас не вспомню. А! То ли Гена, то ли Рома. Точно, Роман!

«Роман, – эхом резонировало имя в голове Насти. – Не тот ли это Роман? Роман Никольский?!»

Совершенно случайно она обратила внимание на чучело большой дымчатой кошки на деревянной подставке. Пожалуй, поделка была даже слишком большой для кошки. Животное застыло в необычной позе, нелепо расставив конечности. Даже помимо чрезмерно крупного размера было в ней что-то неестественное. Алексей Михайлович проследил за ее взглядом и объяснил:

– Это ненастоящая. Даже не знаю, кто ее подарил тетке, она у нее давно. Анна Петровна больше всего ее любила. Всегда расчесывала мех. Помню, была у нее кошка Лиза, и Анна Петровна очень переживала, когда ее какая-то сволочь на машине раздавила. После этого она живность не заводила. А вот с этой игрушкой не расставалась.

Настя чуть ли не до крови закусила губу. Память услужливо подкинула ей весьма неприятный факт из прошлого: отец как-то по случайности на машине сбил насмерть кошку. Об этом ей по секрету сообщила мама, уже после пропажи Кати. Правда, по словам отца, животное якобы было бродячим…

– Как ни приду, Анна Петровна всегда с ней, – продолжал Алексей Михайлович. – Даже разговаривала с ней, как с живой, представляешь! Видишь, какая шерсть пушистая?

Он погладил чучело, но тут же убрал руку, когда увидел, что мех спадает буквально клочьями.

– Михалыч, можно загружать? – спросил второй грузчик в бейсбольной кепке задом наперед.

– Да. Вы там все вынесли? Из подвала тоже?

– Все.

– Я закрою квартиру, – сказал Алексей Михайлович, неизвестно к кому обращаясь.

С неба повалил снег.

Настя не сводила глаз с нелепой поделки. Равнодушный взгляд круглых бутылочно-стеклянных глаз гипнотизировал, и женщина позабыла обо всем на свете. Весь ее мир в эти мгновения сузился до этого странного кошачьего чучела, застывшего в дурацкой раскоряченной позе. Кошки никогда не стоят так. Это больше похоже…

Настя вытянула руки, осторожно опустив их на голову чучела. Увидела свое крошечное отражение в мертвых прозрачных глазах. Нежно подняла чучело и аккуратно, стараясь не повредить, поставила его на лавку. Чуть склонила голову, вглядываясь в морду животного.

«Ты не похожа на кошку».

Грузчики торопились, бесцеремонно закидывая в мусорный контейнер истлевшие шкуры и обломки рогов, которые забраковал Алексей Михайлович. Один из рабочих оставил себе медальон с рогами оленя и с довольным видом осматривал добычу.

Из подъезда вышел Алексей Михайлович, на ходу застегивая куртку. Он увидел, что Настя смотрит на чучело, и понятливо улыбнулся.

– Оставьте себе. По крайней мере эта штуковина чуть лучше сохранилась. Анна Петровна ухаживала за ней и берегла.

Настя даже не повернула голову. Она беззвучно шевелила губами, будто что-то говорила кошке.

Мужчина переступил ногами и нерешительно произнес, словно сомневаясь, слышит ли его вообще эта женщина:

– Я желаю вам удачи, Настя. Вам и вашему ребенку.

– Спасибо, – ответила она, не поднимая на Алексея Михайловича глаз. Она медленно поглаживала чучело.

Помявшись, тот пробормотал: «Всего хорошего», – и сел в «Газель». Урча и фыркая, груженый автомобиль уехал со двора.

– Эй, – шепотом произнесла Настя. Она подтянула к себе искусственную кошку еще ближе и теперь вдыхала ее запах – запах тлена и забвения. Трясущиеся, покрасневшие от холода пальцы нервно щупали свалявшуюся шерсть, которая легко отслаивалась целыми лохмотьями. – Эй… из чего тебя сделали? А?

От бедра отвалился клочок шкурки, и она словно очнулась от сна. Ломая ногти и всхлипывая, она начала раздирать кошку, срывая с нее слой за слоем, словно капустные листы с кочана. Исцарапанные пальцы и содранные до крови заусенцы болели, но она будто ничего и не чувствовала. Кое-где куски меха держались намертво, как ни старалась Настя. Она вытащила из сумочки маникюрные кусачки для ногтей и, мгновение переведя дух, вновь принялась за дело. Теперь она действовала не так эмоционально и хаотично, сосредоточившись на задней лапе. Ей бы только добраться до…

Наконец она вытерла проступившую на лбу испарину. Без шерсти лапа чучела выглядела странно худой и нескладной. Почерневшая и сморщенная, она была похожа на обгорелую палку. У Насти перехватило дыхание, когда она различила у основания подставки крошечные пальчики. Пальчики с ноготками.

Мимо прошла женщина с коляской, и при виде Насти у нее расширились глаза. Она прибавила шаг. Но Настя едва ли заметила прохожую с коляской. Она вообще не реагировала на какие-либо проявления внешнего мира. Если бы в соседнюю лавку сейчас влетел метеорит, она тоже это бы оставила без внимания.

«Катя не выходила из подъезда».

Слова отца вспороли ее сердце, будто лезвие тесака, и она принялась лихорадочно обдирать лохмотья шерсти с передних лап.

(Лап?! Или, может, рук?!)

«Хватит. Остановись. Уже и так ясно, что это человек. Ребенок…»

(Это не просто ребенок. Это девочка. Это…)

Но Настя уже не могла остановиться. Он в исступлении рвала на части чучело, но при этом боялась посмотреть в ее глаза. Ей казалось, что вместо кошачьей морды она увидит грустное лицо старшей сестры.

Левая рука. Прочь эту серую, свалявшуюся дрянь…

Показались пальчики. Ноготочки. Крошечные, аккуратно подстриженные, такие милые и трогательные… и родные.

Она закричала, как раненая волчица, когда вторая лапа попросту отломилась, рассыпавшись прямо на глазах.

Гипс. Второй ручки не было.

Из глаз Насти покатились слезы.

Правильно.

Потому что вторая ручка уже давно похоронена. Там, на кладбище, в урне.

Как можно осторожней, словно обращаясь с редчайшим произведением искусства, она принялась снимать шерсть с головы чучела.

Освободила губы и щеки. Лобик. Подбородок. Сдула налипшие ворсинки.

На нее смотрела Катя.

Настя уже не могла сдерживать себя и издала стон. Стон, преисполненный смертельной болью и мукой.

«Она не простила этого парня…»

Все сходилось.

Да, женщины не прощают предательства. И когда Никольский отверг Анну Петровну, та затаила злобу на бывшего любовника.

И конечно, для нее не составило большого труда подбросить отрезанную руку Кати в загородний дом псевдоманьяка…

Теперь Настя поняла, что именно Анна Петровна оставила Катину резиночку от волос рядом с подъездом Никольского – многие видели, как старуха бродила в день пропажи Кати, охая и вздыхая…

«Модницы-красавицы… Я угощу вас конфетками…»

Анна Петровна.

Тихая психопатка в обличье милой старушки. Тварь в цветастом переднике, от которого изумительно пахло домашними пирожками, а за сморщенными губами прятались клыки. Желтые и наполовину сточенные, но все еще крепкие и острые.

Значит, в то время пока Катю искал весь двор, она прятала ребенка у себя дома. Скорее всего, в подвале, среди провонявших плесенью шкур. Через несколько дней эта ведьма отвезла в деревенский дом Никольского ручку Кати… А потом позвонила в милицию, оклеветав своего бывшего любовника.

(Вот поэтому Катя и не выходила из подъезда.)

Да.

Катя навсегда осталась там, в квартире на первом этаже. Осталась восьмилетней девочкой.

Настя задрала вверх голову, и крупные хлопья снега падали прямо ей на лицо.

«Почему в России нет солнца? – внезапно подумала она. – Когда я уезжала, в Англии было солнечное небо…»

Она тщетно пыталась разглядеть сквозь плотные облака солнечный свет, но вместо этого она видела грязный подъезд с покосившимися почтовыми ящиками.

Она видела Катю, которая, сияя от радости и напевая песенку кота Леопольда, сбегает по ступенькам вниз.

Она видела Анну Петровну. Маленькая, сгорбленная, неприметная, седая старушка. Хрипло дыша, она осторожно выглядывает сквозь дверную щель, принюхиваясь, словно выискивая жертву.

Она видела, как глазки Анны Петровны оживляются при виде Кати. Старуха высовывается из квартиры и тихонько манит крючковатым пальцем удивленную девочку, шепча: «Иди сюда, модница-красавица… У меня есть для тебя кое-что…»

Она видела, как заинтригованная Катя заходит в квартиру и старуха, оглянувшись по сторонам, быстро запирает дверь.

Самую последнюю дверь в жизни Кати, которая отрезала ее от всего – от папы, мамы, сестры, друзей в школе, шоколадного рожка, мультиков с котом Леопольдом… Взрослой жизни.

Любви и семейного счастья.

И вообще, от всего остального на свете.

Она видела, как старуха едет в электричке, а в ее сумке, в тройном пакете со льдом лежит рука Кати. Бедная, маленькая ручка с тоненькими, поджатыми в отчаянии пальчиками.

Конечно, это брак в будущем чучеле кошки, но безопасность прежде всего… К тому же немного гипсового раствора, и вуаля, настоящую руку, то есть лапу, не отличишь от искусственной…

– Ты ждала меня? Ждала меня все это время?

Голос Насти был слабым и хрупким, как трепетавшее пламя догорающей свечи. Она прижала высохшую мумию сестры к себе, а горячие слезы чертили дорожки по ее лицу.

Один стеклянный глаз «кошки» выпал и, стукнувшись об лавку, отскочил в снег.

Так они и сидели, обнявшись. На сестер продолжал сыпать снег. Вот только снежинки, попадая на кожу их лиц, таяли только у одной из них.

2015 год, декабрь

Михаил Киоса

Сказка

Утром серого сентябрьского понедельника Сергей медленно умирал в офисе. О, если бы это было похмелье! Пусть даже самое тяжёлое, когда мозги болтаются в черепной коробке, как дерьмо в проруби, желудок завязывается морским узлом, а мир вокруг заслуживает немедленной гибели, – Сергей с радостью принял бы всё это. Но нет, выходные прошли вполне спокойно.

Его скрутил оглушающий приступ хандры – снова в начале осени, после первых опавших листьев. Проснувшись уже с этой заразой на загривке, Сергей понадеялся, что найдёт спасение на работе, среди людей. В офисе он увидел тускло-серых коллег, которые молча справляли траур по безвременно ушедшему воскресенью. Шеф, который мог бы раскачать это болото, запаздывал.

Сергей недвижно сидел перед монитором, и ему казалось, что за лбом тяжело кружатся хлопья сизого пепла. Крошась, они засыпали прахом глазницы, плотной пылью оседали в ушах. Он знал: когда пепел заполнит всю голову, ему останется просто сидеть, уставившись в стекло монитора запылившимся стеклом глаз.

Но пока этого ещё не произошло…

Медленно, слыша негодующий шорох осыпающегося с души пепла, Сергей потянулся мышкой к «Избранному». Взгляд упал на одну из любимых папок: подборка сайтов с голыми девками. Но внутри почему-то ничего не отозвалось, и Сергей посмотрел на следующую строчку.

Папка «Игры».

Лет девять назад он буквально жил в одном сетевом проекте, где игроки сражались друг с другом своими персонажами. Там кипели войны Света и Тьмы, могущественные кланы облагали города данью, а на форуме всегда хватало интересных тем и жарких обсуждений. Сергею даже сны снились про этот мир, в которых картинки оживали и всё было по-настоящему: битвы, интриги, любовь.

Потом проект захирел, и Сергей ушёл искать другие игры. Что-то даже понравилось, но не так, как тот – первый – мир. Постепенно увлечение и вовсе сошло на нет, оставив на память папку со ссылками.

Ворошить прошлое Сергею не захотелось. А вот поискать что-то новое… за пепельной круговертью он ощутил смутную тень желания и потянулся к ней.

На запрос «онлайн-игры MMORPG» поисковик мигом выдал кучу ссылок. Скользя взглядом по строчкам, которые обещали то, что он уже когда-то видел, Сергей добрался до конца первой страницы и тут споткнулся об IP-адрес. Просто цифры с точками, и больше ничего.

Росток любопытства острой иглой прошил укрывший душу пыльный саван, и Сергей нажал на левую кнопку мыши.

Он ждал, что в новом окне IP-адрес сменится буквенной ссылкой, но цифры остались на своих местах. Приглядевшись, Сергей заметил, что между ними просто исчезли точки, а в конце добавилось «.ru».

Сайт загрузился не сразу, дав время посомневаться: а не уйти ли отсюда, пока не поздно? На кой такая таинственность? Может, тут мошенники сидят? Сергей всё же решил подождать и посмотреть: и сам он не дурак, и антивирус стоит надёжный.

На экране тем временем появился густой древний лес. Под раскидистыми кронами клубился вековой сумрак. Он стелился по узловатым корням-щупальцам, что расползлись во все стороны, тянулся вверх к пожухлой листве, которая понуро висела на нижних ветвях, смирившись со своей участью. Толстенные узловатые стволы тянули друг к другу корявые руки-сучья, сцеплялись жёсткими ветками-пальцами. Сергей нутром почуял, что это не дружеские рукопожатия, а неспешная борьба – беспощадная, до самой смерти.

На голой земле не рос подлесок, и это было совершенно понятно: исполины убивали своих отпрысков в первый же год их жизни.

А перед лесом, под чистым небом, росла беззаботная, малахитово-зелёная трава. Ей, похоже, не было никакого дела до войны великанов. И из этой травы, пронизанной косыми лучами заходящего солнца, на Сергея смотрели буквы. Именно что смотрели: каждая или сама была живым существом, или давала приют для него.

Белый лебедь с распахнутыми крыльями; разодетый добрый молодец с вытянутой в сторону левой рукой и отставленной левой ногой; неопрятный шалаш с палкой-поперечиной; изогнувшаяся двумя дугами змея; снова такой же добрый молодец. А на правом краю – избушка на курьих ножках с чердаком, отделённым от первого этажа кривоватой доской. На доске, прикрыв жёлтые глаза, дремал филин.

«Сказка», – без труда прочитал Сергей.

С лебединого клюва упала на зелёную стрелу травинки тёмно-красная капля. Медленно поползла вниз, оставляя за собой едва заметный след. В полутьме шалаша обозначилось движение, на поперечину легли длинные тонкие пальцы с узкими чёрными когтями. А с доброго молодца – того, что стоял правее, – уже лоскутами сползала гнилая кожа, шлёпались вслед за ней на землю куски плоти. Надев высокую корону с длинными острыми зубцами, Сергею ухмыльнулся Кощей Бессмертный.

В спину потянуло сквозняком. Поёжившись, Сергей посмотрел поверх монитора на автостоянку за окном – не видать ли шефа? – и щёлкнул мышкой по названию.

Буквы исчезли в траве, а лес стал надвигаться на Сергея – плавно покачиваясь, словно это он сам шёл к опушке.

Оказавшись под тенью деревьев, камера чуть сбавила ход. Один за другим стволы, покрытые грубой корой – кое-где на ней виднелись глубокие следы когтей, – уплывали за спину. Сергею показалось, что вокруг стало темнее, но отвлекаться от заставки и проверять, так ли это, он не стал.

Огибая одно особенно толстое дерево, камера дёрнулась и полетела вниз – навстречу голой сухой земле. Сергей невольно приподнял руки над столом, чтобы смягчить удар.

Теперь камера смотрела прямо на подножие ствола, где между извивавшихся корней плескался мрак. Оттуда на Сергея взглянули два глаза – миндалины живого изумрудного сияния с чёрными колодцами зрачков. Вслед за этим на свет показался тонкий, болезненно-розовый жгутик, который Сергей поначалу принял за червяка. Он медленно изгибался из стороны в сторону, а затем начал не спеша вытягиваться по воздуху в сторону человека. Это, наконец, подсказало ему правильный ответ: язык. Тот, кто жил под корнями, хотел познакомиться с ним поближе.

Когда язык почти дотронулся до экрана с той стороны, Сергей откинулся на спинку кресла. Тут камера подпрыгнула вверх и, как сумасшедшая, понеслась в самую глубь леса. Переведя дух, Сергей уселся ровнее и продолжил смотреть заставку.

Вскоре камера выскочила на небольшую полянку и замерла на самом её краю. Перед Сергеем стояла избушка на курьих ножках. Подняв взгляд, он увидел кривоватую доску между первым этажом и чердаком и филина, сидевшего на ней.

На чёрных от прожитых веков ступеньках крыльца сидела, привалившись к грубо сколоченным перилам, хозяйка избушки – на первый взгляд точно такая же, какой запомнил её Сергей по старым советским фильмам и мультикам. У Бабы-Яги был большой крючковатый нос, глаза-бусинки, поблёскивавшие под кустистыми седыми бровями, и тонкие бескровные губы, искривлённые в недоброй усмешке. По бокам от узкого костистого лица свисали сивые космы, которые выбились из-под грязно-серой косынки. Из оборванных рукавов тёмно-фиолетовой кофты злыми зимними ветками высовывались руки. Приподнявшийся край чёрной юбки открывал взгляду мертвенно-бледные щиколотки и босые ступни.

Чем дольше глядел на неё Сергей, тем яснее становилось ощущение: эта Баба-Яга другая. Рядом с ней киношные казались… ненастоящими.

А карга тем временем открыла рот и заговорила. Какое-то время он просто смотрел, как она безмолвно раскрывает рот, затем скосил взгляд на иконку динамиков. И не стал включать звук. Офис, коллеги, да и шеф наверняка на подходе – потом Сергей старательно твердил себе, что причина была именно в этом.

Спустя несколько секунд Баба-Яга, усмехнувшись, оборвала свою речь. Выдрала волосок из бородавки на носу, прошептала что-то, и на экране появился текст:

«Издревле люди придумывали сказки, верили в них сами и рассказывали другим про Кощея Бессмертного, Змея Горыныча, русалку, домового и многих, многих других существ…»

Минут через двадцать Сергей уже знал о проекте вполне достаточно. Его хозяева вовремя почуяли, что в моду входят ролевые игры на местности, и предложили желающим свой вариант: поохотиться на нечисть. Приключение начиналось в сети и плавно переходило в реальную жизнь. Сначала игроки отгадывали, на кого же они охотятся, затем выясняли, где нечисть прячется, а в финале искали оную в означенном месте. С этапа на этап переходили самые быстрые и сообразительные. Организаторы обещали «уникальную атмосферу игры, которая будет с вами с первого клика до последнего шага».

Этим самым шагом была награда лучшему охотнику – ночь в заброшенном доме в обществе пойманной нечисти за счёт игры. Фото Сергей нашёл в разделе «Наши победители». На одном из снимков девушка и Кощей Бессмертный сидели за обшарпанным столом. Грим показался Сергею весьма удачным. Конечно, свою роль сыграл и неяркий свет, но всё равно царь-скелет выглядел весьма убедительно. Он усмехнулся, представив, как могла пройти та ночь с Кощеем. Раскраска, небось, недолго продержалась… А если бы на месте девушки был сам Сергей? Что бы они делали? Пили с Кощеем напропалую, похохатывая над недавней охотой и рассказывая друг другу детские страшилки про чёрную руку и гроб на колёсиках?

В разделе «Сказы наших богатырей и царевен» лежали отзывы. Один парень рассказывал, как охотился на русалку. Поймать нечисть не удалось, игрок отстал ещё в самом начале приключения, но ему всё равно очень понравилось. Может, писал он, и лучше, что дальше не прошёл, а то жена бы ему показала за русалку.

Сергей нажал на кнопку «Выход». Из глубины потемневшего экрана поднялось название проекта. На этот раз слово лежало в гробу и было составлено из костей. Ниже он увидел вопрос: «Вы точно хотите покинуть этот мир?»

Улыбнувшись формулировке – красиво они говорят «До свидания!» – Сергей закрыл вкладку. А спустя где-то полчаса, уже уйдя с головой в работу, вдруг осознал: хандры как не бывало.

Бросив набивать текст, он какое-то время смотрел на монитор, а потом повёл курсор к иконке интернет-проводника. За пару сантиметров до картинки Сергей, вздрогнув, остановил руку. Несколько лет назад он зарёкся играть на рабочем месте – после того как его снова уволили. И вот едва не сорвался.

Придя вечером домой, Сергей наскоро разогрел ужин – радуясь, что накануне заставил себя нажарить полуфабрикатных котлет и какой-то овощной смеси из пакетов, – и с тарелкой пошёл в комнату, к компьютеру.

Когда на мониторе возник древний лес, колонки, расставленные по комнате, заполнили воздух слабым шелестом листвы. Услышав его, Сергей передёрнул плечами: звук показался каким-то… мёртвым. Впрочем, уже через миг странное ощущение прошло без следа. Нажав на название проекта, он вторым щелчком отменил просмотр заставки и отправился регистрироваться.

Заполнив давно знакомые по другим проектам поля – игровое имя, пароль, возраст, пол, – Сергей прокрутил страницу ниже и поднял брови: семейное положение и дети? Это-то зачем?

Увидев справа от «Детей» звёздочку, он поискал взглядом примечание. Хозяева «Сказки» уверяли, что материалы проекта могут шокировать «женщин и отроков». Поэтому им часть анимации и изображений не показывалась.

Всё это выглядело игрой на публику, но Сергей махнул рукой: да пусть выпендриваются, если хочется. Поставив галочки рядом с пунктами «Свободен» и «Нет», он нажал на «Зарегистрироваться».

После красочной заставки он ждал, что весь сайт будет ей под стать, но на странице первого этапа увидел простенькие таблицы с именами игроков. В шапке каждой из них значилось: «Нечисть № 1», «Нечисть № 2» и так далее. Любопытства ради Сергей заглянул в самый низ. Последняя группа охотилась на нечисть с порядковым номером семьдесят четыре. Ему стало интересно: неужели все эти чудища – разные? Или, скажем, десять групп бегали за кикиморами, ещё пятнадцать – за Кощеями, а остальные поделили между собой домовых, русалок и прочих сказочных персонажей?

По шапкам таблиц слева направо медленно ползли ярко-зелёные полосы – индикаторы прохождения этапа.

Сергей записался в новую группу, чья погоня за нечистью должна была начаться минут через пятнадцать. Пауза пришлась весьма кстати: как раз успеть помыть посуду, налить себе пивка и покурить на балконе.

Монитор медленно погас. Сергей подёргал мышку, пробежался пальцами по клавиатуре. Стеклянная поверхность оставалась непроглядно чёрной. Послав Билла Гейтса в известном направлении по давно протоптанной тропе, он потянулся к системнику, чтобы вырубить питание…

Из-за спины донеслись тихие шаги. Кто-то лёгкой походкой прошёл по кухне к короткому коридору, ведущему к прихожей. Сергей замер. Он жил на пятом этаже, над головой громоздились ещё семь. Балкон был застеклён… этого просто не могло быть!

Неизвестный сделал ещё несколько шагов. Сергей, повернув голову, скосил взгляд через плечо. Через полуоткрытую дверь ему удалось рассмотреть часть тёмной прихожей, которая, как и кухня, примыкала к единственной комнате его квартирки. В крошечном помещении вроде бы было пусто, как в гробу, ждущем мертвеца. Но ведь тот ещё не прошёл весь коридор…

Сергею припомнились рассказы о грабителях, которые забирались в квартиры с соседних балконов, если хозяева оставляли двери нараспашку. А как насчёт него? Он запер балкон перед уходом на работу? А вечером открывал?

Но эти панические вопли со знаком вопроса без следа тонули в вечно голодной болотной жиже, которая высасывала из памяти всё, что Сергей делал на автомате.

А тот снова шагнул вперёд. Затем из прихожей донёсся скрежет, будто он с силой провёл по стене кончиком ножа.

Взгляд Сергея упал на вилку. Два удара – восемь дыр, вспомнилась ему детская поговорка. Он тут же зажал столовый прибор в руке: это лучше, чем ничего.

Черноту монитора рассекла надвое слепящая белая полоса. От её концов вправо вытянулись два коротких луча. Раздался противный скрип.

Сергей, не веря своим глазам, смотрел на изображение приоткрытой двери. Чёртов комп вовсе не зависал?

Шаги – теперь он понимал, что звуки доносились из колонок – приблизились и стихли.

Это была игра? Ему захотелось материться и хлопать в ладоши: вот ведь стервецы, мать их так!

Дверь резко распахнулась. На пороге тёмной комнаты стоял кривобокий силуэт, словно вырезанный из чёрной бумаги. Дорожка света с его тенью внутри дотянулась до самого низа монитора.

Голова чудища – неправильной формы, с какими-то шишкообразными наростами на макушке – сидела прямо на плечах, одно было выше другого. Туловище же словно пропустили через набор шестерёнок. Изломанное, изжёванное, оно не должно, не имело права жить и служить своему хозяину. Длинные руки с когтями спускались почти до земли. Короткие и толстые ноги ниже колена очертаниями походили на пузатые железные бочонки, которые вдоволь пошвыряло на речных перекатах. По коже – если это, конечно, была кожа, а не какая-нибудь чешуя – вроде бы ползали черви. По крайней мере, там всё время что-то шевелилось.

– Ты не меня ищешь, мальчик? – Чудище издало хриплый смешок. – Что ж, рискни. – Нечисть развернулась и, сделав первый шаг прочь от Сергея, бросила через плечо: – Но поторопись. Или сначала поменяешь штанишки?

Сергей нервно хихикнул.

На монитор вернулись таблицы с именами охотников. А над ними шёл обратный отсчёт времени. До нулей оставалось ещё минут одиннадцать. Сообразив через несколько секунд, что таймер запустили для него, Сергей тяжело поднялся и, прихватив тарелку, пошёл на кухню.

Ему вполне хватило времени на то, чтобы прийти в себя и выполнить всё задуманное. Войдя в комнату с упаковкой чечила и пивом, Сергей увидел, что до старта осталось чуть менее двух минут. Сев за компьютер, он глотнул пива и тут вспомнил, что давал себе слово посмотреть, был ли открыт балкон. Конечно же, войдя на кухню, он об этом забыл.

Тут на табло испустили дух последние секунды, и стыд уступил место азарту: на мониторе появился первый вопрос. «Глаза какого цвета вы видите чаще всего?»

Перед Сергеем стали появляться снимки живых существ. Мелькнул леопард, лежавший на суку, потом на мониторе возникла белая акула с раскрытой пастью, а её сменила голова какой-то хищной птицы.

Сергей увлёкся разглядыванием изображений и спохватился, только когда после крайне соблазнительной рыжеволосой красотки увидел перед собой летучую мышь с раскрытой пастью. Глаза! Его спрашивали о глазах!

Снедаемый нетерпением, он всматривался в картинки, шепча: «Быстрее!.. быстрее!» Наконец, стало ясно: чаще всего на мониторе мелькали создания с зелёными радужками.

Следующий вопрос крепко озадачил Сергея: откуда ему знать, в какое время года он вряд ли встретится с этой нечистью? Раздосадованный, он уже хотел было плюнуть и уйти с сайта – не хватало только гадать на кофейной гуще! – когда ему в голову пришла мысль: а что, если это как-то связано с зелёным цветом? Например, нечисть веселится весной и летом, а осенью ложится спать.

Ответ вдруг показался очень простым, и Сергей подумал о подвохе. Вдруг всё наоборот и летом чудище спит? Та же Снегурочка, например. Не монстр, конечно, но в тихом омуте…

И всё же он выбрал зиму. Щёлкнул мышкой по нужному слову и затаил дыхание. Когда на мониторе появился следующий вопрос, улыбнулся: попал!

Вопросы сыпались один за другим. Недопитая кружка с пивом так и осталась стоять рядом с клавиатурой. В какой-то момент на кухне громко хлопнула балконная дверь, закрытая сквозняком, но Сергей не обратил на это никакого внимания.

Бешеная гонка оборвалась внезапно – вопросом: «Какая нечисть ждёт тебя?» Под строчкой холодно белело поле для ответа. Сергей, не глядя, нащупал кружку и поднёс её ко рту. Поперхнулся тёплым пивом, бросил взгляд в правый нижний угол монитора: пошёл уже четвёртый час игры.

Против всякого обыкновения, он закурил прямо в комнате, выдыхая дым в сторону приоткрытой форточки. За окном над землёй, заживо похороненной под километрами асфальта и бетона, плескалось ночное небо, не стиснутое со всех сторон многоэтажками-надгробиями – спасибо старенькой гинекологической больнице в два этажа, которая стояла через дорогу, и школе, которая находилась чуть дальше. В вышине скользили призрачные тени марша, которым шли днём тяжёлые низкие тучи. К вечеру они поднялись ввысь и истончились. Теперь через них неясным пятном просвечивала луна. Ночная путница куталась в дырявый саван облаков, не желая показывать изглоданный временем мёртвый лик.

А над деревьями ярился ветер. Этой ночью он был союзником луны: цепкими хищными пальцами срывал листья, возносил их в вышину, а затем со всего размаха бросал вниз, вбивая в землю; хватал и гнул ветки, ломая те, что потоньше.

Дикая мелодия шелеста с вплетёнными в неё нотками сухого треска и лихого посвиста завораживала. Сергей закрыл глаза и увидел, как по ночному лесу несётся вприпрыжку громадный мужичина с всклокоченной шевелюрой и растрёпанной зелёной бородищей, в которой застряли сухие листья. Он легко перемахивал через поваленные деревья, хлопал себя по ляжкам и хохотал на бегу. А затем остановился и повернулся к Сергею. Его сияющие малахитовой зеленью глаза казались бездонными. Уже падая навстречу этому свечению, Сергей заметил, что в него вплелись тонкие тёмные прожилки. Извиваясь, нити поползли к нему. Он дёрнулся, отстраняясь, и наваждение рассеялось. Вокруг снова была его комната, между пальцами тлела сигарета с покосившимся столбиком пепла, а перед ним мягко светился монитор с вопросом о нечисти.

Глубоко вздохнув, Сергей для верности покрутил головой, выбрасывая прочь обрывки видения, и, вбив в поле «Леший», нажал на «энтер».

Надпись исчезла, а на мониторе возник тёмный лес. Камера летела над ним, держа курс на высоченное дерево, гордо раскинувшее свою крону над головами неудачливых соперников. На толстом суку стояла и махала рукой знакомая фигура.

Грянул хохот. Громовые раскаты перемежались сухим треском одиночных смешков.

– Поздравляю, мальчик, ты победил! Всё ещё хочешь найти меня?

Камера резко взмыла вверх, и всё пропало. Затем монитор показал табличку группы, где десять лучших игроков были отделены от прочих толстой зелёной чертой. Под шапкой Сергей прочитал: «Можете пока немного отдохнуть, победители».

Кровь, взбудораженная адреналином, постепенно успокаивалась, уступая место приятной истоме: он победил, он среди лучших. Сергей посидел ещё немного, гадая, что за люди скрываются под игровыми именами, а потом выключил компьютер и, прибравшись на столе, отправился на балкон покурить перед сном.

Уже лёжа в кровати, он подумал: а где же те самые шокирующие материалы? Всё-таки наврали? Или они говорили о заставках? Но прийти к какому-то выводу не успел – провалился в сон.

Ночью он проснулся от чёткого ощущения: в квартире кто-то есть. Луна давно зашла, фонари у дороги снова не горели, и Сергею оставалось полагаться только на слух. Он лежал, повернувшись к окну, и слушал тьму. А та по капле просачивалась сквозь глаза и уши, по-хозяйски осваивалась внутри, заменяла реальный мир своим обморочным слепком с него. С кухни донесся скрежет ветвей по стеклу, и Сергей воспринял это как должное, даже не вспомнив, что самое высокое дерево – берёза – растёт через дорогу, а липы под окном едва достают макушками до четвёртого этажа. Через форточку волнами, словно чьё-то дыхание, вливались в комнату ароматы осеннего леса – точно такие, какие помнились ему с детства, когда он с родителями ходил за грибами. Голову дурманил запах прелой листвы, сквозь него просачивалась гнильцой болотная морось, а сверху этот коктейль укутывала собой хрустальная свежесть чистого осеннего воздуха, которая так славно вымывает из души летнюю пыль.

В какой-то миг лесной дух стал таким плотным, что Сергей даже ощутил на лице прикосновение паутинки, готовой сорваться в свой первый и последний полёт… а потом всё исчезло. Вокруг осталась обычная ночная темнота.

Утром Сергей решительно сказал себе, что вовсе не просыпался: ему просто приснился очень необычный сон. Ведь на самом деле за окном не росло никаких веток, а до ближайшего лесопарка надо было отшагать семь вёрст по жилым кварталам. Но в ноздрях ещё стоял запах осени, словно она, как обычная женщина, всю ночь проспала у него под боком и ушла перед тем, как Сергей проснулся.

Обвинив во всём воображение, он быстро собрался и отправился на работу. Еле втиснувшись в маршрутку, Сергей приготовился к долгому пути до метро по пробкам и с тоской подумал, что зря не достал заранее телефон – так можно было бы попробовать залезть в сеть.

Как назло, вскоре из кармана джинсов донеслось тихое позвякивание – пришло новое письмо. Он сумел вытерпеть несколько минут, а потом всё же полез за телефоном, всей кожей ощущая, как попутчики-соседи поджаривают его негодующими взглядами.

Писала «Сказка». Открыв сообщение, Сергей увидел столбик из нескольких чисел.

К вечеру настроение у него вконец испортилось. Весь день он пытался разгадать новую головоломку, но числа продолжали хранить надменное молчание.

Когда маршрутка уже подъезжала к его дому, Сергею попался на глаза рекламный щит. Районные власти гордо сообщали, что дела на их территории идут как нельзя лучше: с начала года на столько-то тысяч человек выросло население, столько-то метров дорог отремонтировано, сколько-то деревьев и кустарников посажено.

Дома Сергей сел за компьютер и в поисковике стал по очереди вбивать числа от «Сказки». С каждым писал название города и слова «округ», «район». С третьей попытки выскочила ссылка на новость: в одном из округов за первое полугодие посадили пятьсот шестьдесят три дерева. Тогда он взял остальные числа и, подставив к ним название округа, снова прогнал через поисковик. Все варианты, кроме двух, попали в цель. Оставшиеся числа Сергей счёл ловушкой, призванной сбить игроков с толку.

На сайте «Сказки» перед ним сразу всплыла форма для ответа. Засомневавшись, он потянулся было к поисковику – проверить всё ещё раз, но затем махнул рукой, скопировал название округа и нажал «энтер».

Перед глазами появилось окошко: Сергея благодарили за быстроту и обещали сообщить правильный ответ утром. Также «Сказка» желала ему спокойной ночи.

Ещё с полминуты он сидел и смотрел на монитор, не веря, что его собираются мурыжить ещё полдня. Потом, ругнувшись, пошёл на балкон. Первую сигарету выкурил, расхаживая туда-сюда. Успокоиться было трудно: Сергей чувствовал себя обманутым. Словно ему пообещали подарок на Новый год, а затем сказали, что отдадут его только на Рождество. Вроде и ждать всего несколько дней, но ведь обидно.

Прикуривая вторую сигарету, Сергей поймал себя на мысли: он не помнит, когда в последний раз так переживал из-за игры. Остановившись у окна, Сергей опёрся о широкий деревянный подоконник и посмотрел вдаль, на высотки, которые окружали школу и её небольшой парк. Игры не дарили ему ярких эмоций уже несколько лет. Везде можно было действовать по одной и той же схеме, на автопилоте. А тут…

Он улыбнулся. Паразиты, какую плясовую на нервах играют!

Затушив едва начатую сигарету, Сергей сел на стул боком к окну и открыл пачку любимых сигарилл с вишнёвым вкусом. Прикурил, прислонился головой к раме, и, глядя вверх, стал дарить небу одно ароматное облачко за другим. В душе крепло ощущение: роман со «Сказкой» может стать долгоиграющим.

Спустя пару минут он перевёл взгляд вниз, и голова закружилась: никаких высоток, школы с парком и больницы с дорогой под окнами больше не было. А был лес, без конца и края. На горизонте Сергей с трудом разглядел волнистую линию, которая отделяла небесную темноту от тьмы лесной.

Лёгкий ветерок, только что задувавший в окно, растаял без следа. Воздух сделался тяжёлым и недвижным. При слабом свете молодого месяца Сергей увидел, как внизу сами по себе колышутся ветви деревьев. В просвете между редеющей по осени листвой мелькнули и пропали два ярких зелёных огонька. Потом снова появились, но уже в другом месте. Сергей задумался, что бы это могло быть, и тут услышал, как в слабый шелест листьев вплелось нарочито громкое сопение. Он пригляделся внимательнее и увидел за огоньками смутную тень.

…усилием воли стряхнув оцепенение, Сергей встал, чтобы закрыть окно, и замер. Не было ни окна, ни балкона. Он увидел себя в огромном дупле. Из тёмной сердцевины доносились явственные скрипы – будто одинокий старикан разговаривал сам с собой, предвкушая скорую трапезу.

Сопение раздалось совсем рядом, и Сергей высунулся наружу. Взглянул вниз, и в мозгу сумасшедшей птицей забился крик: бежать! Но руки-ноги обмякли, превратились в безвольные куски плоти.

Под ним, в паре метров от дупла, по стволу распластался хозяин зелёных огоньков. И теперь, глядя на это сияние, Сергей вспомнил, где видел его раньше: в начальной заставке игры. Миндалевидные глаза с чёрными дырами зрачков, не отрываясь, смотрели на человека. Ниже на морде, покрытой розоватой кожей, зияло небольшое отверстие, обрамлённое тонкими, чуть подрагивавшими, складками плоти – видимо, оно служило твари носом. В приоткрытой безгубой пасти виднелся частокол крохотных зубов-иголок. Треугольные уши смотрели прямо вперёд, готовые поймать любой звук, который издаст добыча.

Тощее безволосое тело твари держалось за ствол четырьмя многосуставчатыми лапами. Передние были с узкими кистями и длинными, похожими на человеческие, пальцами. На задних лапах пальцев не было вовсе, их заменял массивный кривой коготь. Имелся у твари и намёк на хвост: небольшой нарост округлой формы – похоже, единственное место на теле, где росла короткая белёсая шерсть.

Между зубов показался тонкий розовый язык и бледной змейкой заскользил по воздуху к Сергею. Тут снизу донёсся чей-то довольный низкий смех, и ему удалось на миг вырваться из плена изумрудного сияния. Там, у подножия дерева, он увидел ещё одну пару похожих глаз, а затем услышал грубый голос, и этот голос явно отдал приказ.

Тварь зашипела, задёргалась всем телом, не отрывая взгляда от человека. Язык замер на месте, вниз полетели кусочки коры, вырванные когтями. Не трогать, догадался Сергей. Ей сказали не трогать добычу!

Но искушение оказалось слишком сильным. Язык пополз дальше, уже быстрее: тварь хотела попробовать человека на вкус во что бы то ни стало. Кончик коснулся пальцев Сергея, и тот, против всех ожиданий, ощутил ожог. Он отдёрнул руку, и на пол полетел дотлевший до фильтра окурок.

Дерево с дуплом, лес и его обитатели исчезли. Сергей снова был на балконе, за окном по дороге ехала машина, а в окне на втором этаже больницы горел неяркий свет.

Он кое-как поднялся – ветерок тут же приложил к спине леденящий пластырь мокрой от пота футболки – добрёл до кровати и, упав на неё, в тот же миг провалился в обморочный сон.

Утром его ждало сообщение на телефоне: этап пройден, финал состоится в этот же день в полдевятого вечера. Всё, что требовалось для участия, – найти место сбора.

Припомнив вечернее видение, Сергей решил было удалить письмо и послать «Сказку» к чертям, но, заколебавшись, остановился. Когда-то по ночам ему снилась самая первая сетевая игра: дуэли во славу прекрасных дам, шутки и ссоры в рыцарских залах, виртуальные свадьбы и пирушки, сражения на арене… На форуме проекта Сергей выдавал свои грёзы за рассказы, и они нравились жителям этого нарисованного мира.

Буйное воображение с раннего детства раскрашивало его жизнь в яркие краски – даже тогда, когда ему этого не больно-то и хотелось.

Снова сон, в конце концов сказал себе Сергей. Ну да, заигрался, но в панику-то из-за чего впадать?

Думать о месте сбора он начал ещё по пути на работу. А придя в офис, полез смотреть карту округа. Сергей рассуждал так: раз цель – леший, то и прятаться ему надо среди деревьев.

Наивная надежда на то, что парк будет всего один, умерла сразу же: зелёных пятен на карте оказалось куда больше. Следующей сдохла гипотеза о проезде или переулке с лесным названием – таких вообще не нашлось. Но вокруг одного из парков шла улица с цифрами в названии, и тут Сергей встрепенулся. От прошлого этапа остались два числа, которые он счёл пустышками: а что, если из одного вычесть другое?

В уме Сергей сразу вычислил ответ, но всё же проверил себя на калькуляторе. В яблочко. Оставалось найти дом.

Складывать числа он не стал: домов с такими номерами на улице не было. Деление – Сергей знал точно – давало дробный результат.

Оказавшись в тупике, он какое-то время тупо смотрел на неровную подкову улицы, которая заняла весь монитор. Его взгляд медленно скользил от дома к дому, пока не очутился в самом начале улицы, где и зацепился за квадратик с цифрами «1/5». Это было очень похоже на те «полтора», что получались после деления.

– Значит, улица 70-летия Октября, дом 1, дробь 5, – пробормотал Сергей и улыбнулся.

Вечером, забежав домой за фонариком – ряженого на верхушках деревьев да в кустах высвечивать, – он отправился на место сбора. Ему хотелось приехать пораньше и осмотреться.

К нужному дому Сергей подошёл в начале девятого, когда из-под кустов и машин уже выползали осмелевшие сумерки. Эти воришки жадно слизывали яркие краски мира, забирали у предметов объём и скрадывали расстояние между ними. Творя хаос, они наслаждались краткой порой своей власти – до прихода ночи, которая должна была расставить всё по своим местам, вернув миру глубину и красоту.

На углу дома стояли, беззаботно болтая между собой, четверо мужчин.

– …леший… кольная игра… фонарь взял… – услышал Сергей и подошёл поближе.

– Ага, и ты с нами, что ли, – лешего ловить? – заметив его, воскликнул один из них – крепкий малый с густой тёмно-рыжей шевелюрой. В руках у него была видеокамера.

Сергей кивнул, и тот расплылся в улыбке:

– О, нас уж пятеро! Айда потом в бар – охоту отметим, видюху посмотрим!

Ничего подобного Сергей делать не собирался – до пятницы было ещё далеко, – но с ходу отказать не смог: уж больно искренне рыжий, который представился Олегом, радовался знакомству и предвкушал посиделки.

За разговорами время полетело незаметно, и потому Сергей даже вздрогнул, когда из-за спины раздалось:

– Я так понимаю, больше никого не будет? Тогда давайте начинать.

Позади обнаружилась миловидная невысокая шатенка с папкой в руках.

– Я – Оля, представитель «Сказки». А вы?

Узнав их имена, она кивнула и продолжила:

– Прежде всего, от лица проекта поздравляю вас, друзья, с выходом в финал. Как видите, это удаётся немногим. А потому, как бы ни сложилась для каждого из вас охота, мы хотим, чтобы все вы ушли домой с небольшим сувениром на память о «Сказке», в которой вам довелось побывать.

Интересно, подумалось Сергею, сколько раз она уже произносила эту речь?

Оля тем временем вытащила из папки несколько листов.

– Каждый, кто хочет, может оформить завещание. – Тут девушка улыбнулась и, глядя на ошарашенных игроков, добавила: – Вы же понимаете, леший – противник серьёзный. Мало ли что…

Когда дружный смех стих, Олег взял один из листков. Заглядывая ему через плечо, Сергей сумел разобрать в сгущающихся сумерках: «Я… года рождения… паспорт… адрес… всё имущество, какое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим, в чём бы оно ни заключалось и где бы оно ни находилось, завещаю…»

Ниже было оставлено пустое место, а под ним значился город и нотариус, который составил завещание. Обнаружилась и приписка о здравом уме и твёрдой памяти завещателя. В целом бланк производил солидное впечатление, имелась даже какая-то печать. Такой сувенир, сказал себе Сергей, не стыдно будет и друзьям показать.

– А что, возьму себе! – хохотнул Олег. – На стенку повешу, рядом с головой лешего.

Попросив у Оли папку, чтобы подложить её под завещание, он достал из кармана куртки ручку и принялся писать. Дойдя до пустого места, остановился.

– А на кого отписывать мои кредиты?

– Да на кого хотите. – Оля подняла брови. – На родных, друзей, любимую фирму и её начальника. Хоть на соседскую кошку. По закону у нас нельзя на животных, но мы же понарошку.

Олег на миг задумался, а потом тряхнул головой:

– «Сказке» оставлю. А что, всё по-честному: вы мне как бы лешего, а я вам – игрушечное завещание.

Взял бланк и Сергей: в самом деле, если уж делать сувенир, то пусть сразу будет видно, откуда он. Так что правильно Олег придумал – «Сказку» в завещание вписать. И весело вдобавок.

Их примеру последовал ещё один охотник, Николай. Остальные двое покачали головами, и Оля не стала настаивать.

– Давайте я подержу их пока у себя, – сказала она, когда бланки оказались заполнены. – А то помнутся ещё. Вот так. А теперь я разведу вас по местам. Каждый начнёт охоту со своей стороны парка, чтобы было справедливо. Когда вы будете готовы, я пришлю вам эсэмэску со словом «Старт».

Оказавшись в парке, Сергей медленно зашагал вперёд, внимательно смотря по сторонам. Сумерки уже стали очень густыми, но фонари вдоль узкой асфальтовой дорожки, которая шла левее, пока что не зажглись. Справа, в паре десятков шагов, он краем глаза увидел смутную тень, похожую на человеческий силуэт, но, повернувшись, наткнулся взглядом на обычный куст и снова пожалел о фонарике, который отобрала Оля. Сказала, со светом нельзя – мол, нечисть испугается и убежит.

Сергей попробовал представить себе ряженого лешего. В голове тут же появился образ небритого мужика почему-то в камуфляже, с пучками травы за ушами и тонкими ветками, воткнутыми в волосы. Он хмыкнул: да уж, та ещё нечисть.

Но каким бы ни был трофей, а тело всё равно просило шагать быстрее и до рези в глазах вглядывалось в заросли – охотник внутри желал получить добычу во что бы то ни стало и как можно скорее. Какой-то частью мозга Сергей понимал, что, уступив азарту, можно вообще остаться ни с чем, но держал себя в узде с большим трудом.

Над головой раздалось уханье, а за ним – хлопанье крыльев. Сергей вздрогнул, задрал голову, но так ничего и не увидел сквозь тёмную массу листвы. Пожав плечами, он отправился дальше: сова в городском парке – чушь собачья. Показалось.

Проходя мимо какого-то толстого дерева, Сергей услышал шорох и замер на месте. Сверху донеслось слабое шуршание, затем – слабый треск, и через пару секунд ему на плечо упала сухая веточка.

Охотник улыбнулся: попался леший! Просто так, без ветра, ветки у деревьев не ломаются. Значит, наверху кто-то был.

Подходящий сук нашёлся на другой стороне ствола. Ухватившись за него, Сергей с трудом подтянулся – снова вспомнив о покрытых пылью гантелях в гардеробе – и, наконец, сел верхом. Задрал голову и прислушался, но наверху было тихо: наверное, ряженый затаился в надежде, что Сергей не полезет дальше.

А затем яростное шипение колючим жгутом обвило горло тишины и задушило её в один присест. Вслед за этим какая-то тварь утробно заурчала, зафыркала, и всё стихло.

При первых же звуках Сергей едва не свалился с сука и теперь сидел, вцепившись в ветку над головой обеими руками. Живот скрутил острый приступ медвежьей болезни, и он едва сумел не опозориться на месте.

По спине, поглаживая позвонки, поползли сверху вниз тонкие ледяные пальчики, запустили длинные морозные коготки глубоко в тело, дотянулись до желудка.

Сергей сглотнул, всем естеством ощущая: если сейчас поднять голову, то над собой он увидит ту самую безволосую тварь или как минимум отсвет от её глазищ на листьях. Но сидеть вот так, в неизвестности, оказалось ещё нестерпимее, и спустя полминуты он всё же посмотрел наверх.

Там было темно и тихо.

– Ми-я-я-я-а-а-а-у-у-у! – По коре заскрежетали когти, и мимо человека пролетел тёмный клубок. Ударившись о землю, он подскочил и пулей метнулся в ближайшие кусты.

А Сергей отчаянно махал руками в воздухе, пытаясь удержаться на суку: когда эта грёбаная кошка заорала, он разжал пальцы и потерял равновесие.

Закон тяготения оказался сильнее. Упав на землю, Сергей громко застонал: он крепко приложился правым бедром о выступающий узловатый корень. А потом, превозмогая боль, улыбнулся: на дереве сидела кошка, которую он сам и напугал! Просто кошка…

Из-за ствола донёсся мягкий шлепок, словно кто-то аккуратно спрыгнул вниз. Сергей замер: ещё один кот, поумнее первого? Пересидел опасность наверху, а теперь спокойно слез?

Тварь не спеша вышла на открытое место и посмотрела на человека сияющими изумрудными глазами. Облизнулась и шагнула вперёд.

Сергей дёрнулся, бедро словно пронзил раскалённый шип, и он даже успел обрадоваться: вот сейчас морок развеется, как раньше. Но адская кошка и не думала растворяться в воздухе.

Не вставая, Сергей стал отползать назад, пока не упёрся затылком в дерево. Ухватившись за ствол, он поднялся на ноги и, хромая, стал пятиться прочь от ожившего ночного кошмара, который с показной ленцой шёл за ним.

Сергей попробовал крикнуть: не вышло. Страх держал его за горло так, что приходилось сражаться за каждую молекулу воздуха, чтобы протолкнуть её в лёгкие.

Не сводя глаз с твари, Сергей шагал и шагал спиной вперёд, пока не ощутил позади свободное пространство. Только тогда он рискнул бросить взгляд через плечо в безумной надежде: неужели парк закончился? Нет, это была всего лишь парковая детская площадка. Но в дальнем её конце, на старых качелях – тех, где дети качаются, сидя лицом друг к другу и толкая ногами пол, – сидели двое.

Не тратя времени на то, чтобы рассмотреть их, Сергей развернулся и рванул вперёд: успеть, добежать, а там помогут, даже если тварь повиснет на плечах!

Когда до качелей оставалось несколько метров, один из сидевших на них повернул голову. Споткнувшись, Сергей едва удержался на ногах и замер. Не шевелился и леший. Мягкое малахитовое сияние его глаз затягивало в себя, обещало покой и уют, тепло родного дома…

Когда он отвернулся от Сергея, то тот осознал это далеко не сразу, простояв какое-то время без движения. Потом, немного придя в себя, шагнул назад, и тут же сзади донеслось негромкое шипение, а в поясницу упёрлись тонкие твёрдые пальцы.

Добыча была загнана.

Луна, до этого скользившая бледным пятном за тонкой завесой облаков, вышла из-за них, и тогда Сергей узнал Николая во втором сидевшем на качелях. Охотник на нечисть был неподвижен, глядел прямо перед собой. А леший держал его за руки.

Они встали вместе, хозяин леса и человек. Сошли с качелей. Теперь Сергей видел их обоих особенно отчётливо.

Леший повёл плечами, склонил голову к одному плечу, к другому. До Сергея донеслось похрустывание позвонков. Он вдруг задумался: а есть ли у лешего позвоночник? Или вместо него какая-нибудь палка? Вопрос этот, совершенно несвоевременный, заставил его хмыкнуть.

Николай глухо замычал. Сергей, который решил было осторожно оглядеться по сторонам, вздрогнул и посмотрел на него. Тот по-прежнему был неподвижен, только глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

От лешего к жертве тянулись, удлиняясь на глазах, волосы. Вот они дотронулись до шеи… скользнули по лицу… и впились в кожу. Николай снова замычал, по его телу прошла короткая судорога.

Такие же извивающиеся волоски выросли из пальцев хозяина леса, оплели запястья человека. Леший глубоко вздохнул – словно ветер пронёсся над кроной дерева. А волосков становилось всё больше – ими прорастали плечи, грудь, живот, ноги лесного чудища.

Леший казался полностью увлечённым своей жертвой, и Сергей, даже не успев подумать что-то определённое, сорвался с места – инстинкты сработали быстрее разума.

Он успел пробежать несколько метров, край детской площадки уже был совсем рядом – руку протянуть! – когда на плечи обрушилась страшная тяжесть. Сергей по инерции пробежал с этим грузом на спине ещё несколько шагов, а затем рухнул в траву.

От удара плашмя о землю в глазах потемнело, дыхание прервалось. Он только и мог, что разевать рот, чувствуя, как шум в ушах становится всё громче. Чуть погодя воздух всё же просочился к нему в лёгкие тонкой струйкой, а затем хлынул мощным потоком.

Сергей задышал, шумно и тяжело. Завозился, пытаясь встать, и только теперь ощутил: руки у него сведены за спину и, похоже, связаны. Он дёрнулся – так и есть, связаны.

– Ну-ну, хватит уже, набегался. – Голос был знаком. – Тоже мне, Усейн Болт. От кого другого, может, и утёк бы, но я-то знал, чего от тебя ждать. Все вы такие. Ладно, пойдём, а то всё самое интересное пропустишь.

Сергея развернули и подтолкнули вперёд, к качелям. Он шагнул и тут же споткнулся – ногам что-то мешало. Опустив взгляд, Сергей увидел верёвки, короткой восьмёркой обхватившие его лодыжки.

– Это чтоб не суетился, ага, – поимщик хохотнул. – Помнишь ведь, а? Не бегай от снайпера, умрёшь уставшим. Да ладно, не ссы, всё хорошо будет.

И он снова издал резкий смешок.

Едва переступая ногами, Сергей пошёл к качелям.

– Киса, конечно, страж хороший, – снова заговорил тот, сзади, и на этот раз Сергей его, наконец, узнал. Рыжий Олег, которому так не терпелось после охоты сходить вместе со всеми в бар отметить этот вечер. – Но азартная. Меры не знает, скотина.

Сбоку раздалось громкое шипение. Олег кашлянул.

– Зверюга то есть. – Он помолчал, а потом добавил: – В общем, если б она за тобой погналась, ты бы уже дохляком был.

Сергей сделал ещё шаг и остановился: пришли. С этой стороны видно было даже лучше – луна светила из-за плеча, а качели почти не загораживали лешего с Николаем: они стояли внутри проёма между столбами. Едва взглянув на них, Сергей тут же захотел отвернуться… и не смог. Зрелище ужасало и вместе с тем безумно завораживало.

Волоски, соединившие лесное чудище и его жертву, заметно набухли и ритмично подрагивали, сокращаясь и опадая. Человеческая личина сползала с лешего, растворялась в его истинном облике, как ломтик масла на разогретой чугунной сковороде. Руки удлинялись, тело перекашивалось. От кожи на кистях и лице не осталось и следа, её место заняла грубая кора с глубокими морщинами. Луна на миг зашла за тучу, и горящий на другой стороне площадки фонарь превратил лешего в чёрный силуэт с шишковатой головой, узловатыми руками и короткими толстыми ногами.

(Ты не меня ищешь, мальчик?)

Николай тихо-тихо заскулил.

В свете снова сиявшей в чистом небе луны Сергей видел его куда лучше, чем хотел бы.

Если с лешего сползала личина, то Николай лишался плоти. Кожи уже почти не осталось. Её редкие островки на глазах таяли, расползались на крохотные частички, которые – Сергей понял это как-то сразу – втягивали в себя волоски лесного чудища. Они же, желая вобрать в себя жертву до последней её капли, не давали крови хлестать со всех сторон, как это должно было быть.

Глаза Николая, лишённые век, вращались в глазницах. Вот они повернулись к Сергею… замерли. И он снова услышал поскуливание.

А леший продолжал насыщаться. Первыми проглянули из-под мяса кости пальцев и кистей. Что там происходило с телом Николая, скрытым под одеждой, Сергей не видел и был хотя бы за это благодарен судьбе. Ему вполне хватало того, что прямо на его глазах рубашка, еще недавно плотно облегавшая Николая, становилась всё больше похожа на мешок, повешенный на грабли.

Несколько волосков дотянулись до глаз жертвы. Их поверхность дрогнула, а затем они стали съёживаться, медленно проваливаясь сами в себя. Леший по-медвежьи заурчал. Сергей кинул на него взгляд: чудище, запрокинув голову, улыбалось.

После глаз (Сергей с трудом оторвался от созерцания пустых глазниц, обрамлённых исчезающей плотью, которые казались совершенно зрячими) наступила очередь губ. Из-под плоти показались зубы, уголки рта поползли в стороны, рисуя на остатках лица широкую улыбку. Вот обнажилась кость подбородка, блеснул белым под лунными лучами лоб. Сергей увидел волоски, подбиравшиеся к носу.

Снизу донёсся шорох, и он опустил глаза. По Николаю, скользя по бокам и спине, поднимались корни. Они обвивали корпус того, что ещё недавно было человеком, оплетали ноги – поддерживали тело, которое уже не могло стоять само.

Вскоре на траве распростёрся одетый в одежду Николая скелет. Качнувшись, череп мягко лёг набок в густую траву, и Сергей увидел ухо, оставшееся на своём прежнем месте.

– Ну должны же его как-то опознать. Вдруг документы не прокатят? А может, он и вовсе их не взял, растяпа, – сообщил Олег, словно знал, о чём сейчас может думать его добыча. – Уха для этих их анализов с лихвой хватит, проверяли уже. Ну, а теперь займёмся тобой.

И он подтолкнул Сергея к качелям, заставляя встать на то место, где только что таял Николай.

Ноги не шли.

– Да не ссы, говорю же, всё будет хорошо, – заржал Олег. А затем, кхекнув, обхватил Сергея, приподнял и дотащил до качелей. – Оля, так хорошо?

– В самый раз, – донеслось слева. Сергей повернул голову. Густая тень под деревьями показалась совершенно непроницаемой для взгляда, привыкшего к освещённой луной площадке. Присмотревшись, он сумел заметить неясные контуры метрах в пяти-семи от себя.

Под деревом вспыхнул неяркий свет (фонарик? экран мобильника?), выхватив из темноты лицо девушки. Она сосредоточенно смотрела перед собой, держа что-то в руках.

– Отлично получилось, Олежка. Хорошее здесь место, и погода не подвела. Помнишь, в прошлый раз пришлось одним этим фонарём обходиться?

– Да уж, намучились. А вот если бы свой поставили…

– То получилось бы черт-те что. Всё должно быть естественно.

– Ага-ага. Ладно, забей, не хочу снова. Главное, щас всё в лучшем виде.

– Пока луна светит – да. Так что…

(…видюху посмотрим!)

Камера, вспомнил Сергей.

Леший шагнул к нему, развёл лапищи в стороны и крепко обнял.

– Видишь, какая у вас любовь! Свояк свояка чует издалека. – Поймав взгляд Сергея, Олег широко улыбнулся. – Расширяться пора, понимаешь? Бизнес в гору пошёл, нас в другие города зовут вовсю. А где нам новую нечисть сыскать? Опять по лесам шариться? Нет уж, вы давайте сами размножайтесь… почкованием.

Владислав Мешков

Измена

Ровно пять лет назад Марк переехал в Москву. Вне всякого сомнения, жизнь в столице накладывает на каждого приезжего свой отпечаток, зачастую безвозвратно меняя человека и ломая все стереотипы. К сожалению, не все перемены складываются в лучшую сторону. Да и как тут не согласиться? Всего за несколько месяцев паренек, который всегда был отличником, окончил школу с золотой медалью и имел все шансы учиться в более престижном месте (с его знаниями где-нибудь в Оксфорде, грубо говоря); парень, который даже мысли не допускал о том, что его судьба может сложиться как-то иначе, превратился в законченного алкоголика, в курильщика, в человека, который готов заниматься сексом с первой попавшейся девушкой.

Его девушка Кира – та еще стерва. Сложно было сказать, за что они любили друг друга, так как ругались каждый день, обзывались не самыми любвеобильными словами. А ведь встречались уже чуть больше двух лет! Марка бесил тот факт, что Кира была уж слишком легкодоступной особой, а девушке не нравился вспыльчивый характер парня. Одно следует из другого: один раз он даже избил ее за то, что та несколько часов просто гуляла с однокурсником по Александровскому саду, не отвечая на звонки.

И однажды ночью…

* * *

…Марк остановился перед входной дверью квартиры Киры и нажал на кнопку звонка. Свиданиям он не придавал особого значения и одевался как попало (хотя данную встречу свиданием не назовешь): сейчас на нем была куртка из потрескавшегося кожзама, под которой была черная футболка с изображением группы «Король и Шут». Были засаленные джинсы и стоптанные, запыленные кроссовки, и только волосы были аккуратно зачесаны вверх с помощью лака для волос. У Марка была козлиная бородка и маленький шрамик под левым глазом, полученный в конце второго курса от одногруппника, который после этой драки оказался в больнице с вывихнутой рукой, разбитым носом и сломанной челюстью.

Кира открыла дверь. Увидев парня, она удивленно сказала:

– Почти час ночи, откуда ты здесь?

– И тебе привет, – ответил, в свою очередь, Марк. – Не рада меня видеть?

– Только не в данное время.

На девушке было черное платье, она была накрашена, от нее пахло духами – то ли она куда-то собралась, то ли только недавно откуда-то пришла. Однако взъерошенные волосы и слегка съехавшее с грудей платье говорили лишь об одном – Кира была не одна.

– Разрешишь войти? – спросил Марк, явно что-то подозревая и всем видом показывая, что отрицательный ответ его не устроит.

– Нет. – Кира преградила ему путь и виновато опустила глаза.

Так они простояли около минуты: девушка с опущенными глазами ожидала дальнейших действий парня, а Марк злобно глядел на нее. Наконец он выдавил сквозь зубы:

– У тебя Артем, я знаю, он при мне зашел в твой дом, потом поднялся и вошел к тебе. Что скажешь?

Кира жалобно посмотрела на Марка и тихо пропищала:

– Прости.

– Прости?! – взбесился молодой человек. – Отойди, шлюха!

Он толкнул девушку, та упала на пол, ударившись копчиком. Марк захлопнул дверь и проследовал в зал. За ним, поднявшись с пола, шла Кира, угрожая вызвать полицию, если он не остановится и не уйдет прочь.

В зале в одних трусах сидел Артем – однокурсник Марка, который и попал с травмами в больницу, – со страхом в глазах глядя на разозленного парня.

– Доброго времени суток, сука, – злобно улыбнувшись, прорычал Марк и, мигом подлетев к полуголому, ударил его в лицо с такой силой, что тот даже упал с дивана. Кира взвизгнула, зажала себе рот обеими руками и с округлившимися от страха глазами наблюдала за происходящим.

– Одевайся, ублюдина. – Марк резким движением поднял Артема. Тот схватил одежду и побежал к входной двери. Открыв ее, он выскочил из квартиры, прихватив свою обувь в самый последний момент, и побежал по лестнице вниз в одних трусах, держа в руках одежду.

Марк закрыл дверь на ключ, спрятал его в свой карман и медленно повернулся лицом к Кире, которая стояла у двери в ванную, уже готовая забежать туда и запереться. Парень двинулся к ней.

– Марк, подожди… – крикнула девушка, но Марк уже зажал ей рот и завел в ванную комнату. Там он включил воду, заткнул сливное отверстие пробкой.

– Вот ты и дотрахалась, – пропыхтел Марк, нагнул Киру над ванной и задрал вверх ее платье, затем расстегнул ремень и ширинку.

* * *

В подъезде Артем надел свои шорты, футболку и сандалии, которые еле успел подхватить. Ну и ну! Выйдя из подъезда, он дошел до дороги и засеменил вдоль нее медленными шагами. Парень достал из заднего кармана телефон и написал Кире эсэмэс-сообщение:

Этот мудак еще там? Я вызываю полицию.

После этого он, надеясь на ответ Киры, убрал телефон в карман и достал пачку сигарет.

Прошло четыре минуты. Артем уже нервно докуривал вторую сигарету, а ответное сообщение еще не пришло. Тогда он бросил окурок на землю, снова достал телефон и написал:

Кира, все в порядке???

Артем повернулся лицом к дому своей любовницы. Он, конечно, понимал, что поступил как последний трус, когда удрал, но также он помнил драку с Марком.

Так, щурясь, Артем начал пятиться назад, пытаясь хоть что-то разглядеть в окне, но издалека, естественно, ничего не было видно, кроме того, что в зале по-прежнему горел свет. Марк, возможно, был пьян, но тогда полицию надо вызывать немедленно. Мало ли, что он может там натворить!

* * *

Кира сидела голая на полу в ванной, прикрыв лицо руками, и плакала. Марк, застегнув ширинку, перекрыл воду. Ванна была наполнена.

– Залезай, – скомандовал парень, но Кира никак не отреагировала на это, и тогда он рявкнул: – Лезь туда, шалава!

Девушка убрала руки от лица и медленно поднялась. Тушь растеклась. Марк сказал:

– Чего стоим?

– Что ты хочешь от меня? – спросила Кира.

– Хочу, чтобы ты, сука, залезла в эту долбаную ванну.

Бедная девушка, не зная, чего ожидать от молодого человека, подчинилась.

– Теперь ложись, – повелительным тоном проговорил Марк. Кира выполнила и этот приказ.

– Ну, – сказал парень и потер руки, – что ж, теперь-то ты уж точно никому больше не дашь, мразь.

С этими словами он схватил Киру за волосы и окунул в воду. Такого девушка точно не могла ожидать. Она махала руками, ногами, брызгалась, но Марк все-таки был намного сильнее, и ничего сделать она не могла. Она стала захлебываться и внезапно обмякла, перестав двигаться.

Марк убрал от нее руки и перевел дыхание. Нет, он не был пьян – он делал это осознанно. Кира была мертва.

Посчитав дело сделанным, Марк со спокойной душой покинул квартиру своей бывшей.

* * *

Выйдя из подъезда, Марк хотел было отправиться на поиски чертова любовника, как вдруг знакомая фигура мелькнула у самого края проезжей части. Если бы там не было освещения, молодой человек не смог разглядеть бы Артема. «Сама судьба заставила его остановиться, – отметил про себя Марк. – Ну, или трусость. Наверняка он догадался, что я буду его искать».

– Где Кира?

Артем стоял у дороги и глядел на приближающегося Марка. Несмотря на его попытку выглядеть сурово, в глазах все равно читался страх.

– Где Кира? – повторил он.

– Хорошая погода сегодня, не так ли? – сказал Марк, пропустив слова испуганного одногруппника мимо ушей.

– Ч… чего? – насторожился Артем.

– Я сказал, что сегодня хорошая погода.

– Да что ты несешь?! – Артем достал из кармана телефон. – Я сейчас вызову полицию, понял?

– Так ты еще не вызвал? Я не удивлен. Ты тормознутый и тупой. И этим все сказано.

Артем бросил обиженный взгляд на Марка и начал щелкать пальцем по экрану телефона.

– Ты че, серьезно собрался вызывать полицию при мне?

Артем убрал телефон от уха, сбросив вызов, и растерянно посмотрел на Марка, размышляя, как выйти из сложившейся ситуации.

Марк сделал шаг к нему.

– Стой там! – Артем сделал шаг назад.

– А что будет, если я не буду стоять на месте? Один раз ты уже пытался мне втащить. Помнишь, чем закончилось то дело?

– Да что тебе надо?

– А тебе что надо? Почему ты не убежал домой? Ты даже за себя постоять не сможешь, не говоря уже о девушках. Ты не Дон Кихот.

Марк сделал еще два шага к Артему, а тот, в свою очередь, отошел на столько же назад.

– Хорошо, – согласился он. – Допустим, да, я трус. Что теперь? Не убивать же меня из-за этого!

– Вот тут я бы не согласился, – улыбнулся Марк, делая к бедолаге еще один шаг.

Тут Артем споткнулся о бордюр и свалился прямо на дорогу, а телефон вылетел из рук и улетел на другую полосу, и его переехала машина – был отчетливо слышен хруст, и водитель затормозил. Артем не успел даже понять, что только что произошло, когда его на большой скорости переехал другой автомобиль.

Марк наблюдал за всей этой картиной, не зная, радоваться ему или что-то предпринять. Водитель автомобиля, который сбил Артема, уже вызывал «Скорую». В конце концов Марк развернулся и пошел прочь.

* * *

Следующим вечером Марк сидел перед телевизором и пил пиво, смотря «наиувлекательнейшую» передачу про животных, когда его телефон зазвонил. Он взял трубку:

– Да?

– Алло, Марк? – раздался на другом конце женский голос, и молодой человек сразу же узнал мать Киры.

– Да.

– Марк, здравствуй, это Наталья Сергеевна. Кира с тобой?

– Нет, – твердо ответил парень.

– А где она тогда?

– Я не знаю.

– Тебе ничего не говорила?

– Нет, но она может быть в Александровском саду, – соврал Марк.

– Она просто не берет трубку.

– Да, бывает. – Марк глотнул пива и поинтересовался: – А вы сейчас в Питере?

– Нет, я у Киры в квартире, сегодня днем приехала.

Марк округлил глаза и чуть было не разлил пиво на диван. Немного помолчав, он пробормотал:

– Так… ее нет дома?

– Нету. Я думала, что она с тобой, – ответила Наталья Сергеевна.

– Ладно, найдем.

– Спасибо большое. Ну, тогда позвони, если что-нибудь узнаешь о ней.

– До свидания.

Марк положил телефон на диван рядом с собой. Неужели в квартире вчера был кто-то еще? Тогда он мог видеть абсолютно все, что там происходило, а Марк ушел, так и не проверив каждый уголок квартиры. Закрыл дверь и забрал себе ключ зачем-то. Видимо, где-то в квартире был еще один. Но как тогда утащили труп? На улице в любом случае кто-то был, заметили бы человека с необычной ношей в руках… если только этот человек не откопал в квартире большой мешок. Но это вряд ли. А может, это Артем вызвал полицию? Неужели успел? Тоже вряд ли. Этот тугодум не стал бы так тянуть время, тем более он действительно собирался звонить в полицию на глазах у Марка.

– Что за херня? – прошептал он.

Телефон снова зазвонил.

– Да?

– Марк, привет, это Ярик.

Ярик – еще один одногруппник Марка.

– И что вдруг тебе понадобилось сейчас?

– Помнишь Артема?

– Глупый вопрос.

– Он погиб.

– Как же?

– Вчера вечером его насмерть сбила машина.

– Да… Очень странно. Не верится, конечно, но я его жалеть не стану.

– Жалко его, – проговорил Ярик. – Ну, я просто ставлю тебя перед фактом.

– Можно было бы написать об этом в общей беседе «ВКонтакте».

– Чем занимаешься?

– Не думаю, что тебя интересует, чем я сейчас занимаюсь, но если просто хочешь узнать, то я пью и курю.

– Ясно. Саморазрушение.

– Кто бы говорил!

– Тогда не буду отвлекать. Пока.

– Пока.

Марк положил трубку.

Итак, Артем мертв. Марку в голову пришла глупая, может быть, сумасшедшая мысль: он решил, что до утра вряд ли что-то может случиться. Ведь этот кобель погиб. Значит, Марк может быть спокоен. Значит, он может заняться всем этим запутанным делом завтра.

Марк чувствовал, что уже выпил достаточно, что он пьян. Сразу захотелось поговорить с кем-нибудь, излить душу, так сказать. Однако, переработав в голове информацию, которую он выдал бы собеседнику, Марк решил, что это не совсем удачная идея. «Блин, мне так хреново, я утопил свою телку, а ее любовника на моих глазах сбила машина. Что делать?»

Он поставил недопитую бутылку пива на пол и завалился на диван. Размышления о том, когда и что предпринять, перенесли его далеко в другой мир, и Марк, лежавший с закрытыми глазами, так ничего путевого толком и не придумав, заснул.

* * *

Есть такая песня – «Fear not this night», написанная американским композитором Джереми Соулом. Кира ее обожала и часто напевала. У нее был замечательный голос, и в такие моменты Марк просто с превеликим удовольствием слушал девушку.

Она ему снилась. Они находились в какой-то комнате… Кирпичные стены… Не было ни окон, ни дверей… Ничего… Несмотря на клаустрофобию, Марка это волновало в данный момент меньше всего. Его от Киры отделяла стеклянная стена. Он находился в одной части комнаты, а она, следовательно, в другой. Кира мило улыбалась. Марк не знал, стоит ли отвечать на эту улыбку.

Она запела. Он, конечно, не должен был ее слышать или должен был, только плохо, но ощущение было такое, что она поет прямо над его ухом. Марк на всякий случай повертел головой, но ничего и никого не увидел. Кира находилась и открывала рот за стеклянной стеной, а ее голос звучал здесь.

У Марка потемнело в глазах. Ему показалось, что он куда-то падает. Парень дернулся и открыл глаза. В комнате, где он и засыпал, было темно. Видимо, ночь еще не прошла. В ушах до сих пор звучало пение Киры. «Если вы проснулись среди ночи по непонятной причине, то есть вероятность того, что на вас кто-то смотрит», – вспомнил он прикол из «ВКонтакте», но сразу отогнал от себя эту мысль и отвернулся к стенке.

Fear not this night,

You will not go astray…

Марк даже сначала подумал, что он будет скучать по ней. По песне, звучащей в голове…

Though shadows fall,

Still the stars find their way…

И тут он подскочил. Песня действительно звучала, причем в исполнении Киры, но не у него в голове, а в самой комнате.

Марк сел. Сел и сидел так минуту. Две. Три. Все это время песня постепенно затихала. То ли в голове, то ли в комнате. Когда наступила тишина, он потер руками лицо и снова лег, свалив вину на переизбыток алкоголя.

Тем временем кран в ванной комнате открылся, хлынула вода – холодная, как в океане, – заполняя собой ванну.

* * *

Странно, но во второй раз своим тихим звуком его разбудила игрушка-неваляшка, которая начала ни с того ни с сего качаться из стороны в сторону. Дело в том, что за полтора месяца до ЭТОГО происшествия к Марку на пару дней приезжала его сестра с маленькой дочкой. Они забыли неваляшку, когда уезжали. Марк тогда поставил ее на тумбу под висящим на стене телевизором. Сейчас он, медленно, но неуклонно закипая испепеляющей ненавистью, проклинал ее за то, что она прервала его сон.

Игрушка упала с тумбы.

Марк, зарычав, снова сел на диване и протер глаза. Голова болела. Когда глаза более-менее привыкли к темноте, он перевел взгляд на незатейливую игрушку, которая, несмотря на то что она грохнулась на пол, продолжала качаться… и она приближалась. Да, приближалась так, будто Марк тянул ее за веревочку к себе. Вот только он точно знал, что ничего в руках не держал и ничего, следовательно, не тянул. Но при этом молодой человек сидел и с интересом разглядывал приближающуюся неваляшку. Она остановилась возле его ноги. Марк протянул руку и остановил ее. Затем поднялся. Игрушка не двигалась.

Марк решил умыть лицо холодной водой. Он поднялся с дивана и направился в ванную. К сожалению, холодной воды не было – видимо, отключили опять, уроды. Он намочил руки и протер еще раз глаза.

Дверь была открыта, и он уловил звуки, доносившиеся, похоже, из зала. Не было сомнений, что они принадлежат той самой надоедливой неваляшке. Только сейчас Марк был напуган. Ведь он же остановил ее. Окно закрыто. Игрушка сама взбесилась? Что за чушь. Если только ее там не толкнул кто-нибудь…

Сначала Марк прислушивался, потом медленно повернулся. Эта хрень уже выползла из зала и теперь скользила, качаясь, к ванной. Марк несколько раз ударил себя ладонью по щеке. Он выскочил из ванной и изо всех сил пнул неваляшку. Та отлетела к стене. Марк вернулся в зал и громко захлопнул за собой дверь.

В ванной выключился свет. Из комнаты, которая находилась ближе всех к ванной, показалась мокрая голова с прилипшими к лицу длинными светлыми волосами.

* * *

Все. Теперь Марк был просто уверен, что он слишком много выпил.

Он снова лег на диван. Надо было выспаться. Спать, не обращая внимания ни на какие звуки. Для этого, как он подумал, нужно то, что заглушило бы весь остальной беспокоящий шум.

Марк нашарил где-то на диване одной рукой пульт и включил телевизор. Он не знал, что за канал ему попался – не было логотипа, – но, по ходу, шла какая-то часть «Паранормального явления». Кровать, дверь… Марк попытался два раза переключить канал, но выходило так, что просто приближалась первоначальная картинка.

Когда он еще раз щелкнул пультом, он обомлел. Теперь Марк видел собственную квартиру. Неваляшка, которая должна лежать у стены, стояла перед дверью, которую он несколько минут назад захлопнул.

Да что за фигня с моей башкой творится?

Марк почувствовал, как страх ледяными пальцами сжал его сердце. Он снова поднялся с дивана, предварительно выключив телевизор с «ужасами».

Не было никакой игрушки у дверей. Она преспокойно лежала у стены, там, куда отлетела после пинка Марка. Сам он на всякий случай огляделся. Потом направился в кухню. Там он достал из одного ящичка коробку, в которой лежали лекарства. Только сейчас Марк вспомнил, что лучше их не совмещать с алкоголем. Черт! Оставив коробку на столе, выключив в кухне свет, он, поморщившись, схватился за затылок и вернулся в зал. Дверь за собой снова захлопнул.

Лег. Накрыл голову подушкой. Зашептал, обращаясь к самому себе:

– Ты лох и чмо. Сколько можно вставать? Ты же понимаешь, что от твоих ночных прогулок по квартире станет только хуже. Попробуй только встать еще раз. Все, успокоился? Вот и отлично.

Конечно, Марк понимал, что это все не закончилось. И то верно: он снова уловил какие-то звуки за дверью. Но это уже была не неваляшка. Это такой звук… как будто кто-то шагает мокрыми босыми ногами по линолеуму. Направление этих хлюпающих шагов было очевидно: приближались к залу.

«Интересно, если человек кого-то убил, он всегда так переживает это?» – подумал Марк.

Дверь открылась, но никто не вошел. Повеяло вдруг могильным холодом. Марк увидел, как по полу потекла вода. Он посмотрел на дверь и внезапно проговорил:

– Кира?

Тишина. «Что ты делаешь?» – спрашивал себя Марк.

– Кира?

Он встал и машинально направился к двери.

Нередки случаи, когда, находясь в пустом помещении, человек ощущает незримое присутствие кого-то постороннего. Марк ощущал присутствие постороннего лица в его квартире, но боялся признать это. Он всегда был атеистом, он даже не верил, что у человека есть душа. Следовательно, откуда бы взяться привидениям?

«Бояться нужно не мертвых, – говорила ему бабушка, – бояться нужно живых».

«Хрен там был, – сделал вывод Марк. – Живые мертвецы – вот кого надо бояться».

Он начал замерзать. Наверное… хотя тут можно с уверенностью сказать, что температура в квартире начала стремительно понижаться.

…Теперь он видел себя со стороны, как на экране. Глаза были неопределенного цвета, рот приоткрыт, голова чуть наклонена вбок. Медленными шагами он направился в комнату. Было слышно, как он шептал:

– Убийца… Дай мне убить тебя…

Когда Марк приблизился к комнате, он увидел выползающее из-за угла отвратительное мокрое существо…

* * *

Он открыл глаза. Марк лежал на диване в зале. Лежал лицом к стене. Медленно перевернулся на другой бок. Неваляшка стояла на своем месте – на тумбе под телевизором, – пол был сухим.

Его телефон лежал на полу. Марк, свесив руку с дивана, разблокировал его и, еле разлепляя глаза, посмотрел на экран, чтобы узнать время. Утро, пятый час. Что ж, за окном видно, что уже начало светать.

Марк знал, что уже больше не уснет. Голова не болела. Такие кошмары, какие приснились ему, бодрят даже лучше, чем любой кофе.

Он зашел в ванную. Надо было принять прохладный душ. Марк закрыл дверь и повернулся лицом к ванне. И когда он только обратил внимание на длинные светлые волосы в ней, свет погас.

– Бля, – не шевелясь, выругался Марк.

Собачий холод внезапно насквозь пронзил ванную комнату, и свет снова включился. И Марк увидел стоящую прямо в ванне, почти рядом с ним, Киру. Через мокрые волосы, скрывающие лицо, все же можно было разглядеть широко раскрытые глаза.

– Сука! – заорал Марк, пытаясь открыть дверь. – Отстань от меня! Ты труп!

Никогда он не верил в привидений до этого. Теперь он встретил одного из них лицом к лицу. Эта встреча приравнивалась к смерти.

Призрак не шевелился, будто бы специально выжидая момент, когда парень наконец откроет чертову дверь.

Наконец, справившись с ней, Марк в панике помчался в зал, поскальзываясь, так как весь пол был полностью залит водой. Влетев туда, он захлопнул дверь и приблизился к окну, нервно дыша и чуть не плача от страха.

Кира плыла над полом, волосы стояли дыбом, оголив страшное лицо: плотно сжатые губы и вытаращенные глаза, хотя само бледное лицо не выражало никаких эмоций. Она была похожа на марионетку: как будто невидимые нити были надежно пришиты к руке огромного кукловода.

За ее спиной была видна ванная. Дверь была широко распахнута. Ванна заполнялась, судя по пару, горячей водой.

Дверь зала открылась, когда Кира плавно подлетела к ней. Марк неподвижно стоял у окна.

Босые ноги Киры коснулись мокрого пола. Волосы снова скрыли лицо, и труп еле слышно зашептал:

– Убийца… Дай мне убить тебя…

– Да не трогай ты меня! – уже не сдерживая слез, проговорил Марк. – Что тебе надо?

Он заорал благим матом. Кира маленькими шажками начала приближаться.

– Да отвали! – еще раз крикнул парень и заорал во все горло. Затем развернулся, открыл окно и полез на подоконник. Седьмой этаж.

Она была сзади. Труп схватил молодого человека и стащил с подоконника, прижав его руки к горлу. Кира держала его с нечеловеческой силой. Затем она повалила его на пол. Марк брыкался и кричал, а призрак схватил его за волосы и потащил в ванную, где вода уже начала переливаться за край.

* * *

Вода затопила соседей снизу, которые, не дозвонившись и не достучавшись в дверь Марка, вызвали слесаря и участкового инспектора. Когда они вскрыли дверь и вбежали в ванную, то увидели почти сварившийся в кипятке труп хозяина квартиры. Приехавшая следственная группа следов насилия не обнаружила – все было похоже не несчастный случай. Только вот ужас на лице Марка и длинные женские волосы, плавающие возле трупа, вызывали сомнение. Неистребимый запах сырой земли, открытое настежь окно… И никаких больше следов.

Один из оперов поднял с пола неваляшку. Ему показалось, что кукла подмигнула ему. Он потряс головой и подумал: «Вот что значит две ночи без сна. Вчера труп сбитого машиной парня, сегодня – утопленник…»

Опер поставил неваляшку на тумбу, и та благодарно зазвенела.

Виктор Глебов

Красный дождь

Мне страшен летний Петербург. Возможен

Здесь всякий бред, и дух так одинок,

И на площадках лестниц ждет Рогожин,

И дергает Раскольников звонок.

(Михаил Зенкевич. «Петербургские кошмары»)

Глава 1

День первый

Убийце нравился этот запах – теплый, пряный, терпкий, какой-то… густой. Да, пожалуй, это слово подходило лучше всего. Он пропитал все вокруг. Убийца поднялся по узкой лестнице, открыл дверь и вошел в комнату. Он повернулся и тщательно запер дверь на замок. Стены в помещении, из которого он вышел, были покрыты звукоизолирующим материалом – он лично все сделал, чтобы не было свидетелей и лишних разговоров.

Убийца постоял, прислушиваясь, хотя знал, что до него не долетит ни звука. Затем он прошел через комнату и остановился около большого венецианского окна – от потолка до пола. Отодвинув портьеру, он выглянул на улицу, где разыгралась настоящая буря: небо покрывали низкие тучи, похожие на пропитанные чернилами клочья ваты. Из них лилась вода. Дождь был таким плотным, что на расстоянии ста метров больше походил на туман. Дальше ничего видно не было.

Убийца подумал, что когда-то на далекой скале, на берегу Средиземного моря, кричал от боли и унижения старый бог, удерживаемый за руки и за ноги своими вероломными сыновьями. И его пролившаяся кровь смешалась с дождем и ушла в предавшую его Землю. Просочилась, чтобы оплодотворить ее.

Убийца улыбнулся: ему нравилось ощущать себя в центре вселенной, отделенным от всей суеты мира этой завесой воды. Словно он, как и Уран, был на скале, а вокруг – пропасть, затянутая клубящимися облаками.

Он стоял так минут десять, погруженный в собственные мысли, затем аккуратно задернул портьеру и направился в прихожую, где натянул резиновые сапоги, взял зонт, но затем передумал и снял с вешалки дождевик. Завернувшись в него и взглянув на себя в зеркало, он усмехнулся и вышел.

* * *

Самсонов чувствовал, как его вдавливает в кресло прокаченного «Олдсмобиля» черно-желтого цвета с торчащим поверх капота хромированным двигателем. Хот-роад несся, поднимая кучу пыли, по взлетной полосе заброшенного после Второй мировой войны аэродрома. Здесь проходили гонки любителей острых ощущений, готовых рискнуть своими жизнями ради запредельной скорости и денежного приза в двадцать пять тысяч евро.

Низкий стрекот сдвоенной выхлопной трубы «Олдсмобиля» звучал для Самсонова сладкой музыкой. На время гонки он изменил своей привычке и не стал включать в салоне проигрыватель, но в его ушах гремел «Полет Валькирий» Вагнера, и вырывающиеся из труб автомобиля газы достойно аккомпанировали этому бессмертному произведению.

Самсонов благодарил небо за то, что поставил на колеса новый комплект гоночной резины «Мишлен». Он гнал «Олдсмобиль» по ровному прямому участку, обходя шестерых участников и уступая лишь двоим. Самсонов рассчитывал на последних ста метрах вырваться немного вперед, возможно, сравняться с Хигиным, чья небесно-голубая с белыми полосами «Тойота» шла впереди, окутанная клубами пыли. Дальше будет крутой поворот, и в него надо вписаться очень аккуратно, потому что справа возвышается бетонное здание ангара. Одна ошибка – и «Олдсмобиль» влетит в стену, превратившись в груду обломков, а водитель – в фарш из мяса и костей.

Разгоняться перед поворотом было рискованно, но Самсонов понимал, что лидер будет вынужден сбросить скорость, так что это был его шанс вырваться вперед. Он втопил педаль газа в пол, и бело-голубая «Тойота» начала медленно приближаться. Вот «Олдсмобиль» поравнялся с ней, вот чуть выдвинулся вперед. Самсонов не смотрел на ее водителя, он был целиком сосредоточен на дороге. Время словно замедлилось, он и автомобиль слились в одно целое. Сердце человека и мотор работали в общем ритме.

«Тойота» отстала, и теперь «Олдсмобиль» нагонял красный «Форд Мустанг» Вадима Рогова, фаворита заезда этого года. В прошлом он занял первое место и теперь опять лидировал.

Впереди уже виднелся ангар. До него оставалось метров триста, и машины пролетят это расстояние за секунды. Самсонов взглянул на спидометр. Стрелка показывала двести десять километров в час. «Форд Мустанг» шел еще быстрее. Надо было решать: постараться догнать его или готовиться к повороту. Самсонов рассчитывал пройти его на внутреннем круге, потому что Рогов на такой скорости сможет взять поворот только на внешнем. Возможно, удастся выгадать пару лишних метров – если не обойти лидера.

Очевидно, Рогов понял, что его нагоняют, но он не мог поверить, что соперник перед поворотом станет разгоняться, и не волновался. Он шел впереди, их с Самсоновым разделял десяток метров. «Форд Мустанг» сбросил скорость первым, «Олдсмобиль» лишь на пару секунд позже. Оба автомобиля заскользили шинами по гудрону, ангар надвигался справа, все окутали клубы пыли. Самсонов видел мелькнувший сбоку красный силуэт. «Олдсмобиль» каким-то чудом поравнялся с «Мустангом», и теперь они шли рядом по крутой дуге. Самсонов слегка прибавил скорость, но обогнать соперника не мог.

Левые колеса «Олдсмобиля» приподнялись над землей, и он сразу потерял устойчивость, вильнул вправо, и перед глазами Самсонова мелькнула голова Рогова в шлеме, разрисованном огнем. Пилот повернулся, не веря своим глазам: два автомобиля должны были вот-вот столкнуться. На такой скорости это означало бы неминуемую гибель для обоих. Самсонов на мгновение представил, как «Олдсмобиль», потеряв управление, переворачивается в воздухе, делает сальто и падает на асфальт, а его позвоночный столб разлетается на куски. Он отчаянно крутанул руль влево. Автомобиль уже плотно стоял всеми колесами на гудроне, и расстояние между ним и «Мустангом» немного увеличилось. Рогов прибавил газа и шел на пределе возможностей. Сколько километров выжимал его хот-роад? Двести сорок – двести пятьдесят?

Как ни странно, во время этой критической ситуации Самсонова так и не охватил страх – только азарт. Он был сосредоточен, адреналин в крови бурлил, руки в перчатках намертво сжали рулевое колесо. Машина слушалась, как если бы у самого Самсонова выросли колеса, а сердце перегоняло по венам не кровь, а бензин.

Впереди медленно поднимались остовы брошенных на аэродроме самолетов. Хвосты и крылья смотрели в небо подобно металлическим горам.

Самсонов бросил взгляд в зеркало заднего вида. «Тойота» и остальные машины остались далеко позади. Теперь борьба за первенство шла только между Роговым и Самсоновым. Остовы самолетов становились все больше – финиш постепенно приближался. До дымящихся маркеров, которые пока что были не видны, оставалось около полукилометра. Впереди начинался самый сложный участок дороги – потрескавшийся асфальт. На скорости, которую развили Самсонов и Рогов, попадание колеса в более-менее глубокую выбоину могло стать роковым. Здесь все зависело от везения и от того, насколько хорошо пилот запомнил трассу в предварительном заезде. Впрочем, почти вся дорога была скрыта пылью, так что рассчитывать на что-то, кроме удачи, было, в общем-то, бессмысленно. Самсонов сосредоточился на том, чтобы в случае чего удержать автомобиль и не дать ему перевернуться. Справа появилось здание очередного ангара, а за ним – еще три бетонные постройки. Перед одной из них стояли самолеты с обрушившимися крыльями, похожие на скелеты мертвых птиц.

Самсонов боролся с желанием повернуться и посмотреть, где его соперник. Он точно знал, что «Мустанг» не обошел его, но отстал ли? Прошло секунд десять, когда автомобиль Рогова стал медленно обгонять «Олдсмобиль». Сначала впереди оказалась только половина его капота, затем Самсонов боковым зрением увидел зеркала. Он стиснул зубы, потому что понимал: больше он из своей машины уже не выжмет. Рогов выдвинулся еще на полметра вперед. На этом последнем перед финишем отрезке такой отрыв означал победу. «Мустангу» осталось продержаться всего несколько мгновений, и приз достанется Рогову!

«Форд» пропал из виду неожиданно – словно испарился. Самсонов не удержался и повернул на секунду голову, но соперника не увидел. Он взглянул в зеркало заднего вида: «Мустанг» бешено кувыркался по трассе, разлетаясь на куски и сминаясь от каждого удара о гудрон. Похоже, его колеса все-таки угодили в одну из выбоин взлетной полосы, и Рогов потерял управление. Напоследок автомобиль врезался в крыло одного из самолетов, проломив его, словно стеклянное.

Короткий громоподобный взрыв оглушил Самсонова, и брызги оранжевого пламени озарили дорогу и остовы самолетов. «Олдсмобиль» пролетел зеленые дымящиеся маркеры подобно ракете, оставив место катастрофы метрах в двухстах позади. Самсонов затормозил. Навстречу ему проехал мотоциклист – это врач устремился к обломкам «Мустанга». Но что он может сделать? Только констатировать смерть.

Самсонов вышел из машины и сорвал с головы шлем. Он был потрясен, ноги и руки слегка дрожали. Мчаться на запредельной скорости, рискуя превратиться в лепешку, было не страшно. А вот видеть, как погибает твой соперник, как он горит в перевернутом автомобиле – да!

Мимо проехали остальные участники заезда. «Тойота» пришла второй.

В кармане у Самсонова зазвонил телефон. Не отрывая глаз от пожара, он достал его и ответил:

– Старший лейтенант Самсонов!

– Валера, это Павел Петрович. Ты в городе?

– Нет. За городом.

– Когда сможешь приехать в управу? Понимаю, что сам дал тебе отгул, но дело срочное.

– Часа через два.

– Черт! Как долго. Раньше никак?

– Просто физически не успею.

– Ладно, я тебя жду.

– Что случилось, Павел Петрович? Хотя бы в двух словах.

– Есть работа.

Самсонов все понял.

– Выезжаю! – Он отключился и бросил трубку в карман.

Здесь разберутся без него. Гонки были нелегальными, так что дожидаться полицию будет только врач. Остальные уедут – таковы были строгие, хотя и жесткие правила ралли хот-роадов.

К Самсонову подъехал Олег Кутепкин. В руке у него была спортивная сумка.

– Держи! – Он бросил ее Самсонову, тот ловко поймал свой выигрыш. – Тебе повезло!

Самсонов ничего не ответил. Никаких реплик в духе: «А вот Рогову нет». Он просто молча сел в машину, включил музыку, развернулся и направился к выезду с аэродрома.

Звонок начальника «Серийного отдела» Башметова обещал не просто азарт и адреналин. Слово «работа», произнесенное им, означало то, что Самсонов любил больше всего, – охоту!

Глава 2

День первый

В управлении Самсонов сразу направился к Башметову, но того в кабинете не оказалось. Дверь была заперта, и вообще «Серийный отдел» выглядел опустевшим. Это могло означать три вещи: либо никто не пришел на работу, потому что сотрудники решили совершить массовое самоубийство, либо все разъехались по делам, потому что Башметов распределил задания сам, не дожидаясь Самсонова, либо все собрались в конференц-зале и уже обсуждают «работу».

Старший лейтенант решил, что последний вариант наиболее вероятен, и поспешил на второй этаж. Там в коридоре он увидел своего коллегу, младшего следователя Дремина, выходящего за водой.

– О, Валерка! Наконец-то! Башметов сам пыжится, но ему тебя явно не хватает. – Он поставил пластиковый стаканчик под кран кулера и нажал на клапан. Свободной рукой машинально провел по тонким усикам, которые, как он считал, делают его похожим на мачо.

– Я так понял, у нас серия? – спросил Самсонов, взглянув на дверь конференц-зала.

– Угу. Она самая. Думаешь, из-за чего иначе такой сыр-бор Башметов развел бы? Иди уже, порадуй старика. – Дремин принялся наполнять второй стакан.

– Подробности знаешь?

– А то! Очередной псих, судя по всему. Иногда я думаю, что если бы все маньяки придумывали необычные способы убийства, которые ясно свидетельствовали бы о том, что их жертвы связаны друг с другом, мы были бы завалены работой. А так нам достаются только те, которые не просто орудуют ножом, пистолетом или веревкой, а изобретают всякие жуткие вещи, благодаря которым мы говорим о «почерке убийцы». – Младший следователь выпрямился, держа в каждой руке по стаканчику. – Две женщины, Валера. Одна – мать двоих детей, другая медсестра, разводившаяся с мужем. Одна полная блондинка, другая тощая, как скелет, брюнетка.

Самсонов молча набрал в пластиковый стакан холодной воды и выпил ее большими глотками. Бросил стакан в мусорное ведро.

– Внешность слишком разная.

– Согласен. Не характерно. И тем не менее сомнений в том, что это работа одного человека, нет. Модус операнди, знаешь ли.

– Что общего, кроме способа убийства? – спросил Самсонов.

– Возраст. Они одногодки. Обеим было по тридцать семь лет. И еще – они обе сироты, росли в одном приюте. Теперь мы можем идти? – Дремин кивнул в сторону конференц-зала.

– Да, идем. – Самсонов вошел первым, придержав дверь для коллеги, который двигался медленно, стараясь не расплескать воду.

Башметов сидел во главе стола, грузный, с кислым выражением лица. Выкуренная до половины и погасшая сигара лежала в пепельнице справа от него. В помещении пахло табаком, кофе, дезодорантами и потом. Перед начальником «Серийного отдела» лежали бумаги, перед остальными сотрудниками тоже. Их было только трое – Коровин, Морозов и Рогожин – основной состав, самые толковые полицейские, с которыми Самсонову нравилось работать и которых они с Башметовым отбирали вместе, когда было принято решение о формировании особого подразделения, специализирующегося на серийных убийствах.

– Заходи, заходи, – кивнул Башметов, завидев Самсонова. – Садись сюда, – он указал на место слева от себя. – Извини, что оторвал от дел.

– Работа прежде всего, – ответил Самсонов без намека на пафос.

– Да-да. – Башметов придвинул к нему пластиковую папку и взял у Дремина один из стаканчиков. – Спасибо, Андрюш.

Старший лейтенант отрыл папку и разложил поверх первой страницы фотографии. На первой была изображена женщина с темными волосами. На ее голом худом теле виднелось несколько асимметрично расположенных ран, вокруг которых образовались багровые и синие пятна, кое-где сливающиеся друг с другом, – так бывает, если капать на мокрую бумагу чернилами. На другой фотографии она же была снята со спины. Те же раны – выходные отверстия. Лопнувшая и прорванная кожа, запекшаяся кровь, похожие на кратеры отверстия.

– Кто-то проткнул ее насквозь восемь раз, – прокомментировал, покосившись, Башметов. – Полтавин занимается телами, но ему их доставили в лабораторию всего три часа назад, так что об отчете речь пока не идет. Все, что у нас есть, в этой папке. Остальным я раздал такие же, они уже ознакомились. Вот пытаемся придумать предварительные версии.

– И как успехи? – спросил Самсонов, не поднимая глаз. Он перешел к снимкам второй жертвы, полной блондинки. Картина была похожа, хотя сразу бросалось в глаза, что раны расположены иначе. – Сколько раз он ее проткнул? – Полицейский употребил местоимение мужского рода, поскольку, по статистике, вероятность того, что серийным убийцей окажется женщина, была ничтожной. Кроме того, обычно маньяки выбирают жертвами лиц противоположного пола. Во всяком случае, гетеросексуальные.

– Тоже восемь. – Башметов с кряхтением поерзал в кресле, словно устал сидеть. – Успехи у нас неважные, сам понимаешь. Пока что все сводится к тому, что надо установить и проработать общих знакомых этих женщин. Нам известно, что они поддерживали связь после детдома, дружили, так что…

– Я думаю, – перебил Самсонов, – что сейчас гораздо важнее узнать, с кем еще они поддерживали эту самую связь после детдома. Таким образом мы сможем установить потенциальных жертв и защитить их. А если повезет, то и убийцу на живца поймать.

Башметов и остальные молча уставились на Самсонова.

– А при чем тут это? – спросил Башметов.

– Конечно, обычно жертвы серийного убийцы друг с другом не знакомы, – объяснил Самсонов, – и связывает их только личность преступника, но в этом конкретном случае погибшие женщины знали друг друга! Это не может быть совпадением. С учетом того, насколько они не похожи друг на друга, очевидно, что убийца выбрал их намеренно и именно потому, что они были подругами.

– Черт, Валер, а ты ведь прав! – проговорил Дремин. – Действительно, надо выяснить, сколько всего женщин поддерживали связь после детдома.

Башметов медленно кивнул.

– Вот только если их окажется слишком много, людей нам не хватит. Придется просить… – Он задумался.

Самсонов взял две фотографии, на которых были изображены жертвы ниже пояса.

– Это что? – спросил он, повернув снимки так, чтобы их было видно остальным.

– Гениталии вырезаны, – пояснил Дремин. – Как сказал Полтавин, грубо и непрофессионально. Убийца скорее кромсал, чем резал.

– Когда Полтавин сможет предоставить отчет?

– Ну, ты же его знаешь, – пожал плечами Дремин. – Хочешь, чтобы было сделано на совесть, делай тщательно. То есть не торопясь.

– Полтавин обещал закончить к вечеру, – сказал Башметов. – Он не хуже нас понимает, насколько важно время.

– Я слышал о первой жертве, – проговорил Самсонов, открывая папку и ища фамилию брюнетки. – Медсестра была убита дней десять назад?

– Двенадцать, – ответил Башметов.

– Симохина Анна Юрьевна, – прочитал Самсонов. – Бездетна и в процессе развода. Вела с бывшим супругом тяжбу по разделу имущества.

– Да, про нее сыскари из уголовки много чего накопали. Подозревали, естественно, мужа, но у того железное алиби.

– Какое? – автоматически спросил Самсонов.

– Он был с новой пассией в антикварном магазине, покупал письменный стол от «Чиппендейла».

– От кого? – Самсонов недоумевающе поднял брови. – От бурундуков?

– Нет, это такая известная мебельная фирма, – ответил Башметов.

– Знаешь, Лео, Дон, Майки и Раф – тоже не только черепахи-мутанты, – вставил с усмешкой Дремин.

– В общем, мы сейчас на нуле? – спросил Самсонов, обведя присутствующих взглядом. – Из зацепок только то, что жертвы росли в одном приюте?

– Похоже на то, – ответил Башметов, собирая бумаги из своей папки. – С этого и начните. – Он с трудом встал и оперся кулаками о стол. – В общем, работайте, докладывайте, не мне вас учить. А я пойду выбивать людей для охраны… будущих жертв, – закончил он с неохотой. – Хотя лучше бы их не было.

Все промолчали, потому что понимали: первую женщину убили двенадцать дней назад, вторую – вчера. Значит, если преступник намерен продолжать, следующую надо ждать в течение ближайших десяти дней. Или раньше.

Когда Башметов вышел, остальные слегка расслабились. Морозов вытащил пачку сигарет и закурил, придвинув к себе пепельницу с остатками сигары. На его костистом лице ходили желваки, когда он затягивался. Самсонов остановил взгляд на рыжем опере.

– Юра, – позвал он.

– А? – Морозов резко поднял голову.

– Займешься любовными похождениями Симохиной. Наверняка эту ниточку уже начали раскручивать наши коллеги из убойного отдела, свяжись с ними, чтобы не тратить время на изобретение велосипеда.

Морозов кивнул:

– Ок, шеф.

Самсонов перевел взгляд на Коровина. Тот сделал удивленное лицо, которое в его случае означало напряженное внимание.

– Во-первых, побрейся, – сказал ему Самсонов. – Во-вторых, выясни, с кем дружили покойные и кого нам надо взять под наблюдение и охрану. Установи общих знакомых у убитых и потенциальных жертв.

Коровин кивнул.

– Поможешь ему, – сказал Самсонов Рогожину.

– Без проблем.

– Я поеду к Полтавину, посмотрю, чем он занят, потом наведаюсь к одному знакомому психологу. Думаю, помощь специалиста нам пригодится.

– Откуда у тебя знакомые психологи? – удивился Дремин.

– Работа тяжелая, – ответил Самсонов, собирая все документы в папку. Он встал, собираясь уходить. – Так что, если кому-то понадобится покопаться в мозгах, могу порекомендовать.

– Петрович знает, что старший следователь его отдела ходит к доктору? – усмехнулся Дремин.

– Уже не ходит, – ответил Самсонов. – И да, он знает.

– Класс! – Дремин развел руками. – И это человек, с которым я работаю. Тебе оружие-то доверить можно?

– Пойдешь со мной, – сказал Самсонов. – Остальные приступают к работе. Вечером встретимся, обсудим результаты и планы.

– Я наказан, что ли? – усмехнулся, вставая, Дремин.

– Да, сурово и бескомпромиссно. – Самсонов вышел из конференц-зала первым. Дремин поспешил за ним.

– Зачем я тебе понадобился? – спросил он, когда они уже спускались по лестнице. – Дай мне тоже какое-нибудь задание, как Коровину и Морозову.

– Дам, не волнуйся. Для компании таскать тебя с собой не буду.

Они вышли на стоянку и направились к автомобилям. Управление стояло в скверике, плотно заросшем кленами, дубами и платанами, а под самыми окнами – сиренью. Со всех сторон, кроме выходящей на проспект, управу окружали отстроенные в последние годы многоэтажки.

– Ну, и? – нетерпеливо поторопил Дремин.

– Съезди в детдом и узнай обо всех мальчиках, которые там воспитывались в то же время, что и убитые женщины. Особое внимание удели тем, у кого были проблемы с поведением, прозондируй на предмет раннего полового созревания и сексуальных… в общем, если кто приставал к девчонкам или вел себя агрессивно. Подобные сведения должны храниться в архивах.

Дремин кивнул. Он шагнул к своему «Фольксвагену», но Самсонов его остановил:

– Погоди, сделай еще кое-что. Когда составишь список, выясни, не получал ли кто-нибудь из этих мальчиков в детдоме или впоследствии травмы гениталий, не обращался ли в клинику с проблемой импотенции или не пытался ли сделать операцию по смене пола.

– Ты серьезно? – Брови Дремина слегка приподнялись.

– Вырезанные гениталии, Андрей, – ответил Самсонов. – Убийца ненавидит женщин, протыкает их несколько раз чем-то длинным и острым, вероятно, напоминающим ему фаллос. Возможно, заменяющим ему половой член. При этом я уверен, что следов изнасилования Полтавин не обнаружит. Так что, да, я абсолютно серьезно.

Дремин уважительно покачал головой.

– Может, ты и прав. Звучит, по крайней мере, логично. Зачем тебе консультация психолога, если ты сам себе психиатр? – Усмехнувшись, он направился к машине. – До вечера, стало быть? – спросил он, прежде чем сесть в салон.

– До вечера. – Самсонов открыл дверь, забрался в «Олдсмобиль» и включил музыку. Пока он подбирал композицию, Дремин выехал со стоянки.

Старший лейтенант остановил свой выбор на «Solitary man» Джонни Кэша. Он открыл для себя этого исполнителя недавно и сразу включил во все плей-листы.

Самсонов завел мотор и взглянул в зеркало заднего вида. В нем отражалось лицо коротко стриженного блондина с серыми глазами и тяжелым, гладко выбритым подбородком. За последний год старший лейтенант набрал порядка пяти килограммов мышц, так что теперь его шея была толще, а плечи шире, чем раньше. Не то чтобы он просиживал целыми днями в качалке, просто занятия капоэйрой сопровождались непременными силовыми упражнениями, и Самсонов постепенно набирал массу.

Выезжая со стоянки, старший лейтенант вспомнил слова Дремина о том, зачем ему психолог. Самсонов не посещал Фридриха Николаевича уже несколько лет, а когда-то приходилось. После смерти сестры его мучили кошмары, случались даже провалы в памяти. Потом последние прекратились, но жутковатые сны он время от времени видел до сих пор.

Самсонов сделал музыку погромче и перестроился в средний ряд. Полтавин будет недоволен, что у него над душой стоят, но было несколько вопросов, ответы на которые старший лейтенант хотел получить немедленно, а не ждать до вечера. Конечно, можно было позвонить, но полицейский был уверен, что криминалист не станет ничего обсуждать сейчас, когда ему только доставили тела.

Глава 3

День первый

Полтавин работал криминалистом в «Серийном отделе» и по совместительству читал лекции на кафедре судебной медицины. В его команде имелись специалисты практически во всех областях экспертизы, и он гордился тем, что вот уже несколько лет тщательно собирал картотеку, которая, как он верил, вскоре сможет облегчить работу следователей и криминалистов. Но сейчас от него требовалось провести вскрытие, и поэтому он натягивал прозрачный пластиковый комбинезон, одновременно наблюдая за тем, как в прозекторскую вносят доставленные из городского морга тела. Их было два.

Полтавин облачился в комбинезон, маску и хирургические перчатки. Костюм дополняли шапочка и большие защитные очки вроде лыжных. Так же выглядел его ассистент, Эдуард Бережнов.

Одна из женщин уже была вскрыта: первую жертву, Симохину, осматривали, еще когда ею занимался убойный отдел. Полтавин просмотрел сопроводительные документы, поступившие вместе с телом от делавшего аутопсию патологоанатома, и решил начать со второй жертвы – Пахомовой.

Они с ассистентом подступили к столу, на котором лежал труп, и аккуратно сняли простыню, скатывая ее рулоном от головы к ногам. Полтавин поставил рядом с телом диктофон и кивнул Бережнову.

– Приступаем к вскрытию Пахомовой Нонны Юрьевны, – проговорил он, заглядывая в сопроводительные документы. – Вскрытие проводит Федор Полтавин, ассистирует Эдуард Бережнов. Труп принадлежит женщине тридцати семи лет. Рост метр шестьдесят шесть. Волосы светлые, глаза… – тут криминалист наклонился, чтобы раздвинуть мертвой женщине веки, – глаза голубые. Причина смерти, – Полтавин окинул взглядом восемь отверстий, зияющих на груди и животе жертвы, – будет определена после вскрытия. – Он переместился вдоль стола и осмотрел паховую область, представлявшую собой окровавленные лохмотья. Можно было подумать, что на женщину напал хищник. – Гениталии вырезаны сильно изогнутым лезвием шириной около трех сантиметров, – проговорил Полтавин, быстро сделав какие-то замеры, – и длиной не менее пятнадцати. Повреждены матка и яичники. Гениталии вырезаны после наступления смерти. – Криминалист распрямился и кивнул Бережнову: – Приступаем к забору крови для определения группы и анализа ДНК.

Ассистент несколькими скупыми отработанными движениями проделал необходимую операцию, заполнив кровью две пробирки. Затем взял желудочный сок и желчь. Все пробы делались в двух экземплярах на случай, если понадобится повторный анализ. Все пробирки Бережнов сразу отдал коллегам из лаборатории, чтобы они могли приступить к анализам, не теряя времени.

– Рассмотрим раны на груди и животе, – продолжил Полтавин, когда ассистент закончил. – Круглые отверстия диаметром около трех сантиметров, вокруг которых образовались обширные гематомы, некоторые слились друг с другом из-за близкого месторасположения. Всего на теле восемь ран, расположенных несимметрично. Осматриваем руки. Обрезаем ногти для последующей экспертизы на наличие органических остатков, не принадлежащих жертве.

Полтавин и Бережнов приступили к озвученной операции. Это делалось для того, чтобы узнать, не было ли у жертвы контакта с нападавшим.

Через некоторое время криминалисты подкатили к столу и подключили специальный прибор для фотографирования в ультрафиолетовом свете.

– Делаем снимки для выявления невидимых следов, – прокомментировал Полтавин.

Иногда на телах обнаруживалась слюна, сперма, отпечатки пальцев и так далее, поэтому ни одна экспертиза в «Серийном отделе» без подобной процедуры не обходилась. К сожалению, труп побывал в воде, и следы, если они и были, могли смыться.

Для фотографирования пришлось переворачивать труп во все стороны, так что на это ушло много времени.

Затем криминалисты сделали длинные разрезы скальпелем на конечностях жертвы для выявления скрытых гематом.

– На запястьях и лодыжках обнаружены синяки и ссадины, – проговорил на пленку Полтавин. – Женщину связывали и, вероятно, подвешивали за руки и за ноги. Использовались ремни шириной около двух сантиметров. Берем пробы из ссадин.

Это было нужно на случай, если частички ремней остались на жертве. Тогда можно будет сказать, из какого материала они были сделаны.

– На плече имеется след как от укола, – сказал Полтавин, склонившись над телом с лупой в руках. – Возможно, была сделана инъекция. Анализ крови покажет.

Наконец, патологоанатомы приступили к аутопсии. Ее было важно провести именно на второй жертве, которую еще не вскрывали, поскольку при аутопсии Симохиной патологоанатом должен был вынуть все органы. Затем он, конечно, поместил их обратно в труп, но уже не в анатомическом порядке – попросту говоря, свалил их в открытое тело. Полтавин же хотел иметь четкое представление о первоначальном виде жертв.

Бережнов взял скальпель и одним уверенным движением рассек брюшную полость и мышцы груди, сделав игрекообразный разрез, а затем взял циркулярную пилу и подключил ее к сети. С ее помощью вскрывались грудная клетка и черепная коробка. Пожалуй, это была самая неприятная часть аутопсии, поскольку во все стороны летели кровь и костяная крошка, а воздух наполнялся омерзительным запахом.

Ассистент Полтавина приступил к работе. Когда со вскрытием было покончено, он при помощи распорок зафиксировал брюшную полость и грудную клетку в раскрытом виде. Трупы в таком виде напоминали огромные устричные раковины, заполненные кровавым фаршем. Возможно, они могли бы пробудить аппетит у какого-нибудь великана-людоеда, но у обычного человека вызвали бы только тошноту. Впрочем, криминалисты привыкли и не к такому, так что работали спокойно.

Они извлекали из тела органы один за другим и тщательно осматривали. Многие были повреждены. Их надо было разрезать, чтобы изучить срез, оставленный орудием убийства.

– В легких нет воды, – прокомментировал Бережнов. Он поместил орган в стеклянное корытце, чтобы позже исследовать на предмет наличия ядов и отравляющих газов.

Закончив с большинством органов, патологоанатомы приступили к обследованию содержимого желудка, кишечника и мочевого пузыря.

– Я бы сказал, что жертва не принимала пищу по крайней мере в течение суток, – сказал Полтавин, размещая органы в подходящие по размеру емкости. – Необходима проверка на предмет наличия токсинов.

Покончив с внутренними органами, эксперты подступили к голове. Внешний осмотр дал незначительные результаты: синяки отсутствуют, следов хлороформа вокруг рта нет. Кожные и волосяные покровы не повреждены.

Бережнов снова взялся за пилу. С пронзительным визгом диск врезался в кость. Ассистент вел пилу по кругу, затем аккуратно снял верхнюю часть черепа, словно крышку.

Мозг надо было вынуть и нарезать очень тонкими слоями.

– Мозг цел, менингеальные кровоизлияния и экстрадуральные гематомы не обнаружены, – объявил через некоторое время Полтавин.

Осталось определить время смерти. Трупное окоченение наступало через два часа после смерти и достигало апогея через двенадцать, а спустя сутки начинало проходить. Трупные пятна появлялись через три-шесть часов после смерти и исчезали через двое суток. Побеление радужки глаза начиналось спустя шесть часов. Однако все осложнялось тем, что тело несколько часов находилось в воде.

После того как будет покончено с телом Пахомовой, надо будет заняться Симохиной и сравнить почерк убийцы. Полтавин взглянул на часы. К вечеру он обещал управиться, а ведь еще надо делать анализы. Но этим займутся другие члены его команды.

* * *

Калитка в ограде морга, где располагалась лаборатория «Серийного отдела», закрывалась только на ночь, так что Самсонов беспрепятственно прошел по асфальтированной дорожке, ведущей к крыльцу, поднялся по ступенькам и постучал.

Он терпеть не мог посещать морг и вообще рассматривать трупы, но приходилось, и старший лейтенант воспринимал это как неотъемлемую, хоть и неприятную часть работы. Конечно, он, как старший следователь, не был обязан принимать в расследовании непосредственное участие и уж тем более ездить в морг, и Башметов не раз упрекал Самсонова за то, что тот отнимает хлеб у оперов. Но старший лейтенант не мог сидеть в кабинете и ждать, пока ему принесут собранные сведения. Ему нужно было держать руку на пульсе следствия, а делать это лучше всего, как он убедился на собственном опыте, «на земле», а не сидя в управе.

Дверь открылась, и один из коллег Полтавина впустил Самсонова в просторный, отделанный кафелем холл. Пахло здесь дезинфекцией и ароматизаторами, а от криминалиста – ментоловой мазью.

– Вскрываете? – бросил на ходу Самсонов.

– Угу. – Медэксперт кивнул и направился к чайнику. – Полтавин в вивисекционной. Я кофейку вышел попить.

Старший лейтенант открыл обитую листовой сталью дверь и вошел в комнату, где стояли металлические столы, а с потолка свешивались хирургические софиты, напоминавшие полицейскому летающие тарелки.

Полтавин работал на пару с другим криминалистом по фамилии Бережнов. Они занимались телом блондинки. При виде вошедшего Полтавин отложил какой-то жутковатого вида инструмент, стянул маску и защитные очки.

– Зачем приперся? – поинтересовался он без тени раздражения: за годы совместной работы привык к визитам Самсонова. – Еще ничего не готово.

– У меня всего два вопроса. – Старший лейтенант поискал глазами баночку с ментоловой мазью. – Первый – чем нанесены раны, и второй – есть ли следы изнасилования.

Полтавин вздохнул. Тоннели в его ушах блеснули в лучах софита, когда он кивнул Бережнову, чтобы тот продолжал, а сам направился к полицейскому.

– Валер, эта твоя манера притаскиваться, зная, что мы не закончили, а потом названивать каждые два часа и спрашивать, готов ли отчет…

– Я знаю, что тебя простимулирует, – перебил криминалиста Самсонов.

– Хочешь ставку? – Патологоанатом прищурился. – Ты ведь об этом?

– Именно.

– Знаешь мое слабое место, да? Ладно…

– Но с учетом того, что тебе известен результат, – поспешно добавил Самсонов.

Полтавин кивнул.

– Я был уверен, что ты станешь торговаться, – сказал он. – Хорошо, предлагаю один к двум на тысячу, и я предоставляю тебе право выбора.

– Согласен.

Полтавин азартно потер ладони, поправил очки в роговой оправе и лишь затем спросил, растягивая гласные:

– Ну-у, и-и?

– Никаких следов.

– Черт! – Полтавин едва сдержался, чтобы не выругаться покрепче. – Держи! – Он неохотно вытащил из кармана кошелек из страусиной кожи и принялся в нем рыться. Затем выудил на свет божий и протянул Самсонову две бумажки. – Прощай ужин в ресторане! – вздохнул он с сожалением.

– Премного благодарен. – Старший лейтенант сложил банкноты пополам и сунул в карман.

– Как догадался? – спросил Полтавин, провожая взглядом уплывшие денежки.

– Ну, знаешь, эти раны плюс сексуальный подтекст, – Самсонов пожал плечами. – По-моему, преступник импотент. Я кое-что читал о таких вещах.

Полтавин задумался.

– Да, – кивнул он через несколько секунд. – Это возможно. Но ты все равно рисковал.

– Согласен. Если тебе от этого легче.

– Я еще отыграюсь. Мне чаще везет. И вообще преступник мог пользоваться презервативом, чтобы не оставить свою ДНК.

– Может, и так, – не стал спорить Самсонов. – Но ведь речь шла о следах изнасилования. А их нет.

– Согласен, согласен. Все, твоя взяла.

– А что насчет ран? Чем их нанесли?

– Ставка? – быстро спросил криминалист.

– Нет, на сегодня хватит. Ты же знаешь, я стараюсь бороться с искушением.

– Ага, и поэтому вводишь в него меня!

Самсонов пожал плечами.

– Ладно, сегодня твой день, – смилостивился Полтавин. – Раны нанесены предметом длиной не менее полуметра, а…. диаметр, – он почесал мясистый нос, поправил очки и хмыкнул, – диаметр разный. Похоже, что предмет – возможно, палка – был заточен примерно на одну треть и преступник пробивал тела жертв на разную глубину.

– Слушай, а какую силу надо иметь, чтобы проделать такое?

– Ну, если давить руками, то немалую, но я думаю, что острие загонялось при помощи молотка, например. Смотрел фильмы про охотников на вампиров?

– Да, но там никто не вырезал упырям гениталии.

– За них, кстати, еще не брались, так что можешь валить. И не звони мне до вечера. Я брошу трубку.

– Верю. Ладно, спасибо и на этом.

– В отчете будут все детали.

– Знаю.

Полтавин почесал кончик носа.

– Хотя могу подкинуть тебе еще кое-что, – сказал он. – Ребята успели сделать один анализ, так что теперь мы знаем, как преступник обездвиживал жертвы.

– Слушаю.

– Внутримышечная инъекция финитола. Делал укол в плечо.

– Что это за штука? Никогда не слышал.

– Недавно на рынке. Очень сильный транквилизатор. Применяют для того, чтобы усыплять скот. Ну, знаешь, такие пневматические ружья с дротиками, в которых…

– Да-да, – кивнул Самсонов. – Его легко достать?

– Совсем нет. В аптеке не купишь. Нужны документы и отчетность по использованию.

– Ветеринары могут иметь доступ к этому… финитолу?

– Уверен, что да. Но не только они. Это средство удобно, если надо быстро утихомирить разбушевавшееся животное. Крупное, понимаешь? К которому просто так не подойдешь. Действует очень быстро, вырубает буквально за минуту. А если слегка увеличить дозу, то и быстрее.

– Значит, убийца имеет доступ к финитолу, – проговорил Самсонов. – Это сразу сужает круг поисков.

– Да, до работников ветклиник, зоопарков, приютов для животных, питомников, заводов по разведению крупного скота, ферм, а также всех, кто имеет лицензию на отлов животных. Кстати, ты как к скачкам относишься? – спросил криминалист.

– Не знаю. Наверное, никак. А что?

– Никогда не был на ипподроме?

– Не довелось.

Глаза у Полтавина азартно загорелись.

– В Луначарово открывается новая арена. На десять тысяч человек. Стипль-чез, флэт рейсинг и прочее. Не хочешь сходить? Я тебе подскажу, на кого поставить. Это верняк, отвечаю.

– Даже не знаю. – Самсонов задумался. На скачках он, и правда, еще не бывал. Это может оказаться интересно. – А когда?

– Торжественное открытие примерно через две недели. Я тебе позвоню, если решишь пойти.

– Ладно, я дам знать.

Попрощавшись с Полтавиным, Самсонов с облегчением покинул морг, вдохнул на улице несколько раз полной грудью и лишь затем сел в машину.

Он поехал прямо к психологу, благо тот уже не практиковал, поскольку вышел на пенсию и жил один в домике в районе Гатчины, так что почти всегда был на месте.

Дорога заняла около часа, и, когда Самсонов припарковался возле зеленой проволочной сетки, служившей забором, начал накрапывать дождь.

Тимченко сидел на открытой веранде и пил пиво из стакана с переводной картинкой – должно быть, подарок внука, подумал Самсонов, подходя. Только когда он сел напротив психолога, тот кивнул и придвинул к полицейскому чистый стакан.

– Угощайся. Давно тебя не видел. Слава богу.

– Да уж! – усмехнулся Самсонов, не притронувшись ни к стакану, ни к бутылке.

– Зачем приехал? Я больше не лечу, знаешь ли.

– В курсе, Фридрих Николаевич.

– Неужели просто проведать старика решил?

– Вы же меня знаете.

– Знаю, – согласился психолог, усмехнувшись. – От тебя дружеского визита не дождешься. На сеансы-то не зазвать было.

– Мне ваша помощь нужна.

– Опять кошмары? – Тимченко удивленно поднял седые брови.

– Нет, я по поводу одного дела, которое расследую.

– Я тебе не криминальный психиатр, знаешь ли.

– Ну, может, порекомендуете кого-нибудь.

– Ты же проходил курсы криминальной психиатрии в прошлом году. Мне Петрович говорил.

– Башметов?

– Какой же еще?

Самсонов почувствовал раздражение.

– Вы опять меня с ним обсуждали? – спросил он резко.

– Я пациентов не обсуждаю ни с кем. И бывших в том числе, – строго ответил Тимченко. – Мы с Петровичем говорили о его подчиненном. У которого шило в одном месте.

Самсонов расслабился.

– Он и вам нажаловался? – спросил он, усмехнувшись. – Я все жду, когда он моим родителям позвонит.

– Что там у тебя за дело? – сменил тему Тимченко. – Папку, гляжу, приволок. Я себя прямо чувствую Ганнибалом Лектером. Только стеклянной стенки не хватает.

– Ага, с дырочками. – Самсонов протянул Тимченко папку с материалами дела.

– Пей пока пиво, – сказал психолог, открывая ее и беря первую фотографию.

– Спасибо. – Самсонов налил полный стакан. Пиво было темное и холодное – как он любил.

Прошло не меньше получаса, и полицейский успел выдуть две бутылки, время от времени украдкой поглядывая на Тимченко, который не только читал листки в папке, но и дважды выходил куда-то, возвращаясь с книгами.

– Ладно, – проговорил, наконец, подняв глаза на полицейского, психолог. – Я думаю, мужчина европеец, от двадцати пяти до сорока пяти, плюс, минус пять лет, сильный, одинокий, бездетный.

– И импотент? – добавил Самсонов.

Тимченко склонил седую голову. Складки на его переносице медленно сошлись.

– Возможно, – проговорил он. – Я смотрю, ты пришел к тем же выводам, раз не спрашиваешь про остальные пункты. Зачем тогда приехал? Удостовериться?

– Ну, краткий курс криминальной психиатрии не сделал меня экспертом.

– Да уж конечно! – самодовольно усмехнулся Тимченко. – Обратил внимание на орудие убийства?

– Похоже на кол. Так сказал Полтавин.

– Или на копье.

– Копье?

– Символ мужского начала. Фаллоса. И в то же время власти. Я думаю, что убийца использовал не просто заточенную палку, а выбрал нечто… более значимое. Ведь то, что он делает со своими жертвами, – это ритуал, и он для него важен. Вот, я кое-что нашел для тебя. – Тимченко протянул Самсонову толстую книгу в раскрытом виде. – Это словарь сакральных символов.

Полицейский увидел, что том открыт на статье «Копье».

– Можешь взять почитать, потом вернешь.

Статья занимала не меньше двух страниц, заполненных мелким шрифтом.

– А если в двух словах? – попросил Самсонов.

Тимченко вздохнул.

– Эх, молодежь! Все торопитесь.

– Времени мало.

– Поспешишь – людей насмешишь, – наставительно проговорил Тимченко. Отпил пива, кашлянул. – Суть в том, что копье является символом отца, оно имеет значение оплодотворения и восходит аж к мифам о создании мира. Например, есть ведийское сказание о взбалтывании молочного океана копьем, а божество грозы и плодородия Баал изображается с молнией-копьем, поражающим землю. Это отражает эротическое единение двух начал. Кроме того, копье – один из символов мировой оси. Это оружие можно сравнить с ветвью, деревом. Рыцари считали копье символом высокой нравственности.

– Ну, нравственность тут, наверное, ни при чем, – заметил Самсонов, когда Тимченко замолчал, чтобы хлебнуть пива.

– Если убийца считает себя нравственным, то очень даже при чем, – возразил психолог. – Все зависит от точки зрения. Ставь себя на место преступника, если хочешь понять его.

– Я вот как раз поставил и думаю, что выбрал бы для ритуала какое-нибудь особенное копье. Не просто самоделку, а нечто… с историей.

Тимченко покачал головой.

– Все известные копья находятся в музеях, – сказал он. – К ним нет доступа.

– Вот и я о том же.

– В каком смысле?

– В том, что кто угодно не может раздобыть такие копья. К ним нужно иметь… доступ. Фридрих Николаевич, а какие известные копья приходят вам в голову?

Тимченко принялся загибать пальцы.

– Копье Судьбы, разумеется, копье Одина и копье Афины. Но их гораздо больше. Поищи в Интернете.

– Так и сделаю.

– Я тебе дам телефон своего знакомого. Он профессор криминальной психиатрии. Поговори с ним, он специализируется на составлении психологических портретов серийных убийц.

Тимченко отправился за записной книжкой.

– Его зовут Тавридиев Степан Павлович, – сказал он, вернувшись с листком бумаги, где записал номер.

– Тавридиев? – переспросил Самсонов. – Знакомая фамилия. Кажется, я с ним встречался, когда мы расследовали дело «Красного тюльпана», как его потом назвали газетчики.

– Так у тебя есть его телефон?

– Нет, я после окончания дела стираю данные обо всех свидетелях и подозреваемых. Освобождаю место для новых.

– Понятно. Тогда бери.

Самсонов взял листок и спрятал в карман.

– Спасибо, Фридрих Николаевич.

– Обращайся. Только не очень часто. Я все-таки на пенсии.

– И за пиво особый респект.

Тимченко поднял свой стакан, словно салютуя.

Когда Самсонов садился в «Олдсмобиль», дождь уже лил вовсю. Пришлось включить «дворники». Старший лейтенант позвонил Тавридиеву сразу, даже не заводя мотор. Профессор вспомнил его, стоило назваться.

– Мне все-таки понадобилась ваша помощь, Степан Петрович, – сказал Самсонов, делая музыку в салоне потише.

– Я вам еще в тот раз предлагал, – напомнил профессор. – Но вы опасались, что я убийца.

– Ну, не то чтобы я вас всерьез подозревал…

– Ладно, шучу. Приезжайте, я дома. Запишите адрес.

Самсонов достал блокнот, Тавридиев продиктовал ему название улицы и номер дома.

– Звоните в домофон семь-девять-ка, – добавил он.

– Я буду через час, – сказал Самсонов.

– Жду!

Старший лейтенант завел мотор. Перед тем как развернуться, он бросил взгляд на веранду, но Тимченко видно не было: пелена дождя скрывала все дальше десяти метров. Самсонов вывел «Олдсмобиль» на шоссе и погнал обратно в город.

В салоне гремел отрывок из оперы Вагнера «Лоэнгрин». Кажется, у него тоже было какое-то магическое копье. Самсонов никогда не вникал в сюжеты опер, он просто любил музыку и слушал все подряд – от классики до рока, – но при этом тщательно отбирал композиции, которые включал в свои плей-листы.

По дороге старший лейтенант думал о том, что убийца, на которого ему придется охотиться, едва ли станет заигрывать с полицией или прессой. Похоже, он зациклен на своих сексуальных фаллических фантазиях и ненависти к женскому полу. Так что лишних зацепок не будет. А они не помешали бы. Копье и предположительные проблемы с потенцией – это, конечно, хорошо, но только на них далеко не уедешь. Самсонов надеялся, что Дремин раскрутит ниточку, ведущую в детский дом, и сделает это как можно скорее.

Впереди показались «ворота», сообщающие, что водители въезжают в Санкт-Петербург, и Самсонов прибавил скорости. Эта гонка не была похожа на ралли хот-роадов, потому что в ней Самсонов соревновался не с другими пилотами, а с убийцей, но и здесь смерть поджидала на каждом шагу. И, хотя старший лейтенант никогда не признался бы себе в этом, ему это нравилось. Именно поэтому, когда не было дел и «Серийный отдел» простаивал, он искал другого экстрима: гонки, азартные игры, безобидные пари с Полтавиным. Но сейчас все это Самсонову было не нужно: он шел по следу, чувствовал запах крови, и сердце билось сильнее при мысли о том, что рано или поздно эта погоня закончится и он возьмет главный приз! Пусть даже это будет всего лишь сданная в архив папка с пометкой «Дело закрыто».

Глава 4

День первый

Впереди ждали еще сотни квадратных метров наливных полов – серых, ровных, однообразных, как ее жизнь. Люди ходили по ним, катали тележки, и иногда ей казалось, что вместе с ними мимо проходит что-то ценное – то, что потом уже не вернешь. Но она старалась гнать от себя такие мысли – они только отвлекали и мешали.

Алина Верескова работала уборщицей шесть лет. В этом супермаркете – в течение последних двух. Она знала каждую полоску, царапину, каждое пятнышко на полу. И терла день за днем, лишь изредка распрямляясь, чтобы через минуту вновь согнуться и следовать отработанному маршруту.

Но в тот день все пошло наперекосяк. Не сразу, конечно. Утро началось, как обычно. Зато после полудня ей позвонили, и после короткого разговора Верескова уже не могла сосредоточиться. Она возила по полу шваброй, но мысли ее были далеко. И еще ее охватила тревога. Она едва дождалась конца рабочего дня и поспешила домой.

Дети были на кухне, ужинали. Сережа и Оля. Валентин сидел с ними, читал газету. Вернее, разгадывал кроссворд. Глядя на них, Верескова немного успокоилась. И все же она не могла заставить себя перестать думать о том, что узнала днем. Даже Валентин заметил, что она какая-то никакая. Начал расспрашивать, но что она могла ему ответить? Это была тайна, страшная и опасная.

Через некоторое время она занялась делами, детьми и отвлеклась, но ночью, лежа в кровати без сна, в полной темноте, Верескова снова вспоминала то, что предпочла бы забыть. И тогда ей опять стало страшно. Настолько, что она откинула одеяло и тихо, чтобы никого не разбудить, пошла на кухню. За окном лил дождь, он стучал по железному подоконнику – настойчиво, как отчаявшийся и продрогший до костей путник. Верескова прислушалась: нет ли в квартире какого движения. Но все было тихо. Тогда она набрала на сотовом телефоне номер и, прикрыв рот ладонью, приготовилась к разговору.

* * *

Тавридиев был мужчиной, про которого можно сказать «импозантный»: черные с легкой проседью волосы, очки в черепаховой оправе, темно-синий халат в мелкую полоску, бархатные тапочки на босу ногу. Было немного непривычно видеть его без шахматной доски – насколько помнил Самсонов, в первую их встречу профессор не выпускал ее из рук.

Когда полицейский возник на его пороге, Тавридиев расплылся в приветливой, но сдержанной улыбке. Его узкое лицо сразу покрылось сетью морщин, которые не были заметны прежде.

– Хотите кофе? – спросил он, пропуская Самсонова в квартиру. – Жена на даче, и мне приходится быть самому себе хозяином. Но я вроде справляюсь. Она, правда, была уверена, что я пропаду, так что это дело чести. – Он довольно хохотнул и запер за полицейским дверь.

– Лучше чаю, – ответил Самсонов. – Зеленого.

– Как хотите. Не разувайтесь, я все равно буду сегодня пылесосить. Да и тапочек вашего размера у меня нет, – добавил он, придирчиво взглянув на ботинки гостя.

Они прошли на кухню. Окно было открыто настежь, и на подоконнике блестели дождевые капли. Пахло бензином и мокрой пылью.

– Люблю прохладу, – пояснил Тавридиев. – Не выношу жару.

Он включил электрический чайник и сел на табурет. Самсонов устроился напротив, положив папку с материалами дела себе на колени.

– Значит, вспомнили все-таки обо мне, – проговорил Тавридиев, явно довольный визитом полицейского. – Очень хорошо! Подбросите мне дровишек для одной статейки в «Мир…».

– По правде говоря, ваш телефон мне дал Фридрих Николаевич, – признался Самсонов. – Оказалось, вы с ним старые знакомые.

– Ну, он все-таки немножко постарше, чем я, – рассмеялся Тавридиев. – Как тесен мир. Ну, давайте, давайте, рассказывайте, что там у вас? – Он указал глазами на папку.

Самсонов протянул ее психиатру.

– Можно ознакомиться? – Тот вцепился в нее мертвой хваткой. – Прекрасно! Я буду все держать в тайне до конца следствия, обещаю!

– Надеюсь, – кивнул Самсонов. – Там есть довольно шокирующие фотографии, так что…

– Ничего-о, – протянул Тавридиев, уже разглядывая один из снимков. – Это что, сквозные раны, да? Жертву чем-то проткнули?

– Фридрих Николаевич считает, что копьем.

– Хм… может быть. А это? Что с гениталиями?

– Вырезаны.

– Только внешние или матка тоже?

– Матка на месте.

Тавридиев покачал головой, словно так и думал.

– Что из этого следует? – быстро спросил Самсонов.

– Только предположения. Больше я ничем оперировать не могу.

– Ну, так поделитесь.

– Агрессивное внимание к гениталиям сразу наводит на определенные мысли. – Тавридиев поправил очки, медленно пожевал губами. – Я думаю, этот человек – не транссексуал. И не трансвестит. Он не испытывает зависти к репродуктивным органам и способности к деторождению, которое доступно женщинам. Только к их внешним половым признакам. В то же время груди не подвергнуты никаким особенным истязаниям, значит, убийца просто ненавидит женщин. Возможно, у него самого проблемы с… половыми органами. Импотенция или травма. Кастрация, например.

– И он винит в этом женщин?

– Думаю, да.

– А по какому принципу он выбирает жертв? Эти две женщины совершенно разные, никакого внешнего сходства.

Тавридиев задумался.

– Это странно, – сказал он наконец. – По идее, жертвы должны представлять собой персонификацию врага или объект влечения.

– То есть обычно преступник выбирает похожие объекты?

– Ну, да. Возможно, эти женщины привлекли внимание убийцы каким-то признаком, не бросающимся в глаза. Из тех, которые нельзя увидеть на фотографии. Походка, мимика, голос, жестикуляция. Одежда, наконец.

– Они обе были сиротами и росли в одном детском доме, – выложил карту Самсонов.

Тавридиев заметно оживился:

– Это уже кое-что. А потом поддерживали связь?

– Созванивались.

Тавридиев внимательно посмотрел на Самсонова, потом сказал:

– Надо думать, вы уже узнали, не было ли других женщин, с которыми вместе росли и дружили убитые?

– Мои коллеги как раз сейчас этим занимаются.

– Хорошо. Они могут стать следующими жертвами.

– Я тоже так подумал. Кто может быть их убийцей – вот в чем вопрос. Я приказал узнать все о мальчиках, которые воспитывались вместе с ними. Особое внимание, полагаю, надо уделить тем, кто обращался в клиники, занимающиеся деликатными вопросами.

– Правильно. Только эти сведения конфиденциальны.

– Если человек получил травму, то его сначала доставили в травмпункт, потом делали операцию, и эти сведения должны сохраняться в свободном доступе. Во всяком случае, мы сможем получить эти сведения.

– Вероятно, да. Что ж, у вас есть с чего начать. Одинокий мужчина с травмой пениса, воспитывавшийся вместе с жертвами в сиротском приюте. В принципе, убийца у вас в руках.

Самсонов вздохнул. Если бы все всегда было так просто, «Серийный отдел» следовало бы распустить за ненадобностью.

– Но на вашем месте я бы уделил внимание и периоду после того, как эти девочки покинули приют, – добавил Тавридиев. – Когда они стали поддерживать контакт? Если кого-то из них удочеряли, связь должна была прерваться. Делали ли жертвы что-то вместе, будучи взрослыми. Не было ли случаев… нападения на них обеих или кого-то из них. Такие сведения должны быть в полицейской базе данных.

– Не все вносится в общую базу, – с сожалением сказал Самсонов. – Далеко не все. Это только в кино достаточно ввести какие-нибудь данные, и компьютер называет имя преступника.

– Понимаю, но проверить следует. Я просто хочу сказать, что убитые могли встретиться со своим будущим убийцей и после того, как покинули сиротский приют.

– Вы правы, этой ниточкой мы тоже займемся.

– И знаете, что еще пришло мне только что в голову? Кто-то из женщин мог обращаться за психологической помощью. Или получать ее принудительно.

– Если имела место психологическая травма?

– Да. И на вашем месте я бы проверил также и период, в течение которого они находились в детдоме. Такие вещи иногда замалчиваются, но кто-то может что-то рассказать. Конечно, столько лет прошло, персонал, наверное, уже сменился.

Самсонов сделал пометку в своем блокноте.

– Я этим займусь.

– Вот, пожалуй, и все, чем я могу вам пока помочь, – развел руками профессор. – Сведений маловато, сами понимаете.

– Не так уж мало.

– Вы уже придумали название этому делу? – спросил Тавридиев, возвращая папку.

– В каком смысле?

– Ну, помните «Дело Козерога», «Дело Красного тюльпана»? А это как назовете?

– Придумывать названия – дело журналистов, – ответил Самсонов. – Подождем, пока они сочинят заголовки, и выберем лучший.

Тавридиев рассмеялся.

– Если вам снова понадобится помощь, или появятся новые сведения, я всегда к вашим услугам.

– Спасибо.

Профессор проводил полицейского до двери.

– Не теряйте мой телефон, – сказал он на прощанье. – Я буду ждать новостей.

Выйдя от Тавридиева, Самсонов решил вернуться в управу и почитать о знаменитых копьях. Почему-то старший лейтенант почти не сомневался, что человек, решивший превратить свои зверства в ритуал, должен был избрать особенное орудие убийства. Или, по крайней мере, остановить свой выбор на его копии. Возможно, число «восемь» – а именно столько ран преступник нанес своим жертвам – наведет полицейского на какое-нибудь конкретное копье.

По дороге он смотрел сквозь пелену слегка поутихшего дождя на дома. Они мелькали справа и слева, такие безликие и громоздкие, что казалось, это не город, а лишь его картонный макет. Все было серым – небо, асфальт, стены зданий. Самсонову больше нравились центральные районы с их причудливой архитектурой: колоннами, портиками, высокими ступенями, лепниной, состоящей из ангелов, львов, гарпий, греческих масок и атлантов, поддерживающих осыпающиеся каменные балконы. В его квартире балкон был железный, и он каждый раз испытывал тревогу, выходя на него, словно боялся, что бетонная плита под ногами вот-вот затрещит и сорвется вниз. Самсонов предпочитал надежность, не только существующую на деле и видимую глазу.

Интересно, каким видит мир убийца? Что он думает, глядя на проходящих мимо людей? Чувствует ли он себя хищником в городских джунглях, полных дичи, или охотником, притаившимся в зарослях и поджидающим зверя? Или, наоборот, он ощущает себя скорее изгоем, которому стоит лишь совершить ошибку, чтобы против него ополчился весь мир, и это заставляет его быть очень осторожным, носить маску и жить в тени?

В управе Самсонов был почти один. Кроме него, присутствовала лишь пара сотрудников, которым поручили заниматься рутинными проверками – например, искать похожие случаи по базам данных и архивам. Число сотрудников «Серийного отдела» постоянно сокращали, поэтому, когда на голову сваливалась новая череда убийств, людей каждый раз не хватало. Башметов пытался найти их на стороне, одолжить из уголовки или еще откуда-нибудь, но начальство шло ему навстречу все неохотнее. Другие отделы были завалены работой постоянно и давали своих сотрудников с большим скрипом. Поэтому Самсонов не очень верил, что Башметову удастся раздобыть кого-нибудь для слежки за потенциальными жертвами.

Старший лейтенант засел в своем кабинете. Чтобы сосредоточиться, он сначала аккуратно разложил на столе все канцелярские принадлежности – так, чтобы они были взаимно параллельны или перпендикулярны. Придирчиво осмотрев результат и оставшись им доволен, Самсонов включил компьютер и запустил браузер. Он ввел запрос и открыл несколько выпавших ссылок. Через некоторое время старший лейтенант убедился, что в целом они повторяют друг друга. Копируя и вставляя, он собрал максимум сведений о знаменитых копьях в одном текстовом файле, отредактировал, удалив похожие места, распечатал и перебрался на низкий кожаный диван возле окна.

Самсонов внимательно прочитал о каждом копье, а затем вооружился карандашом и принялся вычеркивать то, что, по его мнению, не могло иметь отношения к данному делу либо в силу недостаточности сведений, либо в силу чрезмерной экзотичности. В результате оставшийся список выглядел так.

На первое место полицейский поставил Копье Лонгина, или Копье Судьбы – священную реликвию христиан. Именно его римский солдат Лонгин вонзил в подреберье Христа, нанеся ему рану милосердия и прекратив его страдания.

На втором месте расположилось Копье Афины. Если верить мифу, от его удара об землю при споре с Посейдоном выросла первая олива.

Третье место заняло копье Юлия Цезаря – железный наконечник, который почитался у славян как наконечник копья самого Юлия Цезаря.

На четвертое место Самсонов поставил Гунгнир – копье Одина в германо-скандинавской мифологии. Символ власти отца-прародителя. Что-то вроде молнии греческого Зевса.

На пятом месте оказалось Красное копье Диармайда, которое тот получил от приемного отца, Ангуса Ога, и использовал, если дело касалось жизни и смерти.

Шестое место заняло копье Маэлодрана, которое могло убивать по собственной воле или благодаря контролю над ним демона, убивавшего всех, кто пробовал пройти без приношения.

Было еще несколько японских копей, но они показались Самсонову не слишком перспективными, хотя руководствовался он исключительно интуицией. Старший лейтенант был слегка разочарован, поскольку ни в одном описании ему не встретилось число «восемь». Самсонов решил изучить его символику и ввел в поисковик новый запрос. Почти полтора часа ушло у него на составление еще одного конспекта. В результате полицейский распечатал листок, на котором постарался представить сведения в максимально сжатом виде.

Получилось, что восьмерка, помимо всем известного значения бесконечности, может означать следующее:

1. Духовный и материальный миры в их единстве.

2. Предначертанную и неизменную судьбу.

3. Обретенный рай и возобновление.

4. Возрождение.

5. Небо или Бога.

6. Совершенного человека.

7. Совокупность возможностей.

8. Непрерывное движение вселенной.

Самсонов даже внимательно сравнил по фотографиям расположение ран на телах убитых с различными изображениями восьмерки, которые отыскал в Интернете, но не обнаружил ни одного совпадения.

Отвалившись на спинку дивана, он шумно выдохнул и потер уставшие глаза. Если и была какая-то связь между копьем и восьмеркой, то видел ее пока что только убийца.

У Самсонова зазвонил в кармане телефон. Это был Полтавин.

– Алло? – ответил старший лейтенант. – Осчастливь меня.

– Выслал тебе отчет на электронную почту. Наслаждайся.

– Слушай, только один вопрос.

– Я уверен, ответ на него ты найдешь в отчете.

– Просто ответь мне, ладно?

– Что, так не терпится?

– Считай, что так.

– Ладно, – сдался криминалист. – Что ты хочешь знать, о, мой нетерпеливый мучитель?

– Это могло быть копье?

– Копье? Ты про орудие убийства?

– Естественно, про что же еще?

– Кто знает, какие мыслишки бродят в твоей голове.

– Ну, так как?

– Дай подумать. Насколько я знаю, наконечник копья имеет листовидную форму, то есть либо в одном, либо в двух поперечниках расширяется, причем бывает хоть немного, но шире древка, так?

– Так, – был вынужден согласиться Самсонов.

– Тогда нет, убийца не мог орудовать копьем.

Старший лейтенант едва не выругался вслух.

– Почему? – спросил он разочарованно.

– Потому что раны абсолютно круглые, никаких разрезов или разрывов от расширяющегося наконечника.

– Ясно, – упавшим голосом проговорил Самсонов.

– Не надо делать выводы, прежде чем получишь достоверные сведения для анализа, – наставительно сказал Полтавин.

– Знаю! – буркнул Самсонов.

– Скорее орудие убийства похоже на кол. Вот только обрати внимание на то место в отчете, где говорится о расширениях внутри ран.

– Что за расширения? – насторожился Самсонов.

– Зачем я писал отчет, а?

– Ну, в двух словах.

– Нет, извини. Давай-ка сам. – И прежде чем Самсонов успел ответить, Полтавин отключился.

Старший лейтенант мысленно обложил его половиной ругательств из тех, что знал, а затем открыл письмо и принялся читать отчет. Через полчаса он знал, что имел в виду криминалист, говоря о расширениях: убийца протыкал жертв со стороны живота и груди, и острие выходило со стороны спины, причем в некоторых случаях внутри ран примерно в десяти сантиметрах перед выходом имелись разрывы тканей, словно на орудии убийства было кольцо толщиной около пяти миллиметров.

И еще несколько моментов привлекли внимание Самсонова.

Преступник вводил орудие убийства в тела очень медленно, в течение примерно двадцати восьми – тридцати часов, что было ясно видно по краям ран. Жертвы умирали еще до того, как острие выходило наружу, от жутких мук и кровопотери. Причем убийца не заботился о том, чтобы кол проходил ровно. В некоторых случаях раны были косыми, в других – почти перпендикулярными телу. Неясно было одно: как убийца умудрился нанести эти восемь ран одновременно?! Разве что у него было восемь кольев, и он вгонял их в тела жертв поочередно в течение более чем суток. Самсонов содрогнулся, представив себе этого монстра, терпеливо и педантично убивающего женщин, проталкивая колья в их тела сантиметр за сантиметром, а затем, после того как они умерли, вырезавшего их гениталии. Что он с ними делал, с этими жуткими трофеями? Это был еще один вопрос, на который у полиции не было ответа.

Кроме того, в отчете было указано, что в ранах обнаружились следы масла и древесных волокон, но не было указано, какое именно масло и от какого дерева волокна. Самсонов набрал номер Полтавина.

– Что опять? – отозвался криминалист.

– Я насчет масла и волокон.

– А, понятно. Анализы еще не готовы, так что сказать точно ничего не могу. Но масло не подсолнечное и не машинное.

– Преступник что, смазывал орудие убийства маслом?

– Угу. Может, думал, что так оно легче войдет в тело, а может… даже не знаю, если честно. Кровь так не остановишь, во всяком случае.

– И во всех ранах масло нашлось?

– Во всех.

– Ладно, когда будут результаты анализа?

– Масла завтра, не раньше. А волокна придется отправлять на экспертизу. Мои парни сдались, они не могут понять, от какого они растения. Мы все-таки не ботаники.

– Я еще позвоню, – пообещал Самсонов.

Полтавин хмыкнул:

– Не сомневаюсь.

После разговора с криминалистом старший лейтенант поехал домой перекусить и принять душ. Из-за жары он все время был в испарине, и ему казалось, что от него разит потом. Самсонов мылся раза по три в день – если позволяли обстоятельства, конечно, – обязательно в конце обливаясь холодным душем, а затем растирался полотенцем.

Он приготовил себе на обед свиную отбивную в кисло-сладком соусе и брюссельскую капусту, которую обжарил до золотистой корочки. Готовке он уделял много времени, считая, что есть нужно с удовольствием, а не набивать желудок лишь бы чем, ради одного только насыщения. Наталья уверяла, что с годами он непременно растолстеет и станет, как Александр Дюма, написавший в конце жизни кулинарную книгу.

Запив обед зеленым чаем (кофе Самсонов пил только по утрам, чтобы взбодриться), старший лейтенант вновь засел за компьютер. Пролазав по Интернету пару часов, он отправился в управу – надо было выслушать доклады подчиненных о проделанной за день работе и наметить следующие ходы.

* * *

Эта проклятая пыль никогда не кончалась! Вернее, кончаться-то она кончалась, но тут же появлялась вновь. Об этом думала Нина Нестерова, стоя с тряпкой в одной руке и телефоном – в другой. Звонок отвлек ее от уборки. Взглянув на экран, она недовольно нахмурилась и положила тряпку на книжную полку.

– Алло? – проговорила она, проходя в гостиную.

Ее сыновья были в школе, и забрать их нужно было только через три часа. Один в первом классе, и двое – в третьем. Близнецы. Казалось бы – возьми книжку, почитай, или фильм посмотри, или просто поваляйся на диване. Но нет, Нестерова так не умела. Она должна заниматься ощутимым делом: пылесосить, стирать или гладить. Чтобы можно было потом увидеть результат.

Она услышала в трубке знакомый голос и села в кресло, почувствовав, как заныла поясница. Разговор занял всего несколько минут. Отключившись, Нестерова порывисто встала, словно хотела тут же куда-то идти, но замерла: что она могла предпринять?

Она медленно вернулась в библиотеку, взяла тряпку, постояла, теребя ее в руках. Затем принялась машинально стирать пыль с кубков мужа. Они стояли на одной из книжных полок – большие и маленькие, с надписями и без. Между ними попадались медали на разноцветных ленточках. Андрей очень гордился своими спортивными достижениями. Он и сейчас выглядел, как фотомодель – красивый, подтянутый, рельефный, ни грамма лишнего жира.

Нестерова вздохнула, вспомнив, что последний раз ходила на фитнес полгода назад. С тех пор она прибавила пять кило и, судя по всему, прибавит еще. Будет ли Андрей любить ее так же, когда она растолстеет, или заинтересуется кем-нибудь помоложе? Она наслушалась достаточно историй, чтобы допустить подобное развитие событий. Конечно, пока никаких тревожных звоночков она не слышала, но ведь такие вещи – всего лишь вопрос времени. Рано или поздно она начнет замечать, что муж к ней охладел, а потом узнает, что у него есть любовница. И вот они уже на грани развода! С тремя детьми!

Они давно собирались съездить на море – может быть, в Грецию или на Кипр. Но каждый раз откладывали – по самым разным причинам. На самом деле, наверное, им просто уже не хотелось проводить отпуск вместе. А когда-то они плавали на яхте, и жизнь казалась такой сказочно прекрасной!

Нестерова покрутила головой, чтобы отогнать подобные мысли, и им на смену тут же пришли другие – навеянные недавним разговором. Женщина бросила тряпку – она не могла больше заниматься привычным делом: новости совершенно выбили ее из колеи.

Глава 5

День первый

Около семи вечера сотрудники «Серийного отдела» вновь собрались в конференц-зале, правда, на этот раз без Башметова.

Самсонов не стал садиться во главу стола, на место начальника, а занял стул, на котором сидел утром. Остальные расположились вокруг него. Ощущалось охватившее людей напряжение, схожее с чувством, возникающим в самом начале охоты: адреналин еще не поступил в кровь, и погоня пока не захватила целиком, но уже есть некое предвкушение.

Самсонов дал знак Морозову, чтобы тот начинал первым. Опер откашлялся, пошелестел разложенными на столе бумажками и заговорил, прерываясь лишь на то, чтобы затянуться сигаретой:

– Симохина любовных связей не имела, об этом в один голос твердят все ее коллеги и подруги. Занималась исключительно разводом с мужем, больше ее ничего не интересовало. Парни из убойного отдела тоже никаких сведений о личной жизни Симохиной не обнаружили. Правда, я взялся проверить номера из ее телефона, и три показались мне подозрительными. На звонок ответили мужчины, я договорился с ними о встречах, съездил, поговорил. На любовников не тянут. Один – бывший коллега, другой – парикмахер, третий – мастер из автосалона. Вели себя спокойно, при разговоре не дергались, так что я бы их отмел.

Самсонов задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Не будем пока никого вычеркивать, ладно? – сказал он. – У нас не так много подозреваемых, чтобы разбрасываться. А человек, зверски убивший двух женщин, но при этом оставивший минимум улик, вполне может владеть собой.

Старший лейтенант перевел взгляд на Коровина и кивнул. Следак, как обычно, сделал удивленные глаза и заговорил:

– Во-первых, побрился. Во-вторых, вот список женщин, которые дружили с покойными. Это только их общие знакомые, и все они – внимание! – воспитывались в одном детском доме. В том же, что и убитые. Как вам?

– Серьезно? – Самсонов придвинул листок и пробежал его глазами. Всего шесть фамилий. – Как ты об этом узнал? Точно не от директора приюта.

– Конечно, нет. Данные об удочерениях конфиденциальны. Женщины сами мне рассказали.

– Вот так просто? И ты успел с ними со всеми встретиться?

– Не со всеми. Одну не нашел. Корчакову, она в списке первая. А другая, Жмыхова, покончила с собой полгода назад. А вообще, те, с кем я говорил, не считали нужным скрывать, что выросли в детдоме. Дело в том, что удочерили только троих из них, да и тем было уже по тринадцать и четырнадцать, так что они отлично помнили, где воспитывались и откуда у них взялись родители.

– Ясно, – задумчиво протянул Самсонов. Он еще раз прочитал список из шести фамилий. – Кого удочерили?

– Корчакову, Ляпину, Кремниеву.

– И что, эти женщины дружили с самого детдома?

– Они говорят, что да. И общаются до сих пор. Созваниваются и время от времени встречаются.

Самсонов откинулся на спинку кресла и почесал щеку.

– Что не так? – спросил его Дремин. – Я вижу, тебя что-то смущает.

– Как они нашли друг друга? – ответил Самсонов. – Не могу этого понять.

– В смысле? – нахмурился Коровин. – Они же знали друг друга с детства.

– Да, безусловно, вот только после того, как Корчакову, Ляпину и Кремниеву удочерили, они получили новые фамилии, которые являются конфиденциальной информацией. Остальные девочки не могли знать их, а стало быть, не могли найти подружек, когда выросли и покинули детский дом.

– Возможно, Корчакова, Ляпина и Кремниева сами нашли остальных, – предположил Коровин. – Они-то знали фамилии своих подруг.

– Да, оставшиеся пятеро должны были выйти с теми же фамилиями, которые получили в приюте, – поддержал коллегу Дремин.

– Но они не могли знать фамилии друг друга, – возразил Самсонов. – Например, Корчакова не знала фамилий Ляпиной и Кремниевой, а они – ее. Как они отыскали друг друга?

– Через Нестерову, Жмыхову и Верескову, – ответил Коровин. – Допустим, Корчакова находит Верескову, а Кремниева – Жмыхову. Жмыхова, в свою очередь, находит Верескову, они обмениваются информацией о Корчаковой и Кремниевой, и вот уже…

– Извини, – перебил его Самсонов, – но для этого надо предположить, что и Корчакова, и Ляпина, и Кремниева искали своих подруг, да и те были заняты тем же. Я не могу всерьез допустить, что восемь человек, расставшиеся еще в подростковом возрасте, искали друг друга до победного конца. Сколько лет прошло, прежде чем они впервые встретились во взрослом возрасте?

– Не знаю, – ответил Коровин, округлив глаза. – Узнать?

– Давай.

Коровин набрал номер одной из женщин, с которыми встречался днем.

– Алло, Карина Леонидовна, это вас Евгений Коровин беспокоит снова. Да, еще один вопросик. Когда вы впервые встретились со своими подругами после детдома? Да-да, когда вы друг друга нашли. Именно.

Полицейский выслушал ответ, поблагодарил собеседницу и отключился.

– Первая встреча состоялась восемь лет назад, – сказал он. – Значит, им было по двадцать девять лет.

– Они тебе объяснили, как им удалось найти друг друга? – спросил Самсонов.

– Я не спрашивал, – смущенно признался Коровин. – Может, кто-то из них просто подкупил сотрудника детдома и получил информацию об остальных?

– Это надо выяснить. И вообще я хочу поговорить с этими женщинами сам. Вызови их на завтра в управление, желательно всех, но так, чтобы они приходили по очереди, а не все сразу.

– Хорошо. – Коровин пометил себе что-то в блокноте. – Сегодня уже поздновато звонить, может, завтра с утра?

Самсонов мотнул головой:

– Нет, завтра утром первая из них уже должна быть у меня в кабинете.

– Ладно, как скажешь.

Старший лейтенант повернулся к Дремину:

– А ты что скажешь? Как успехи?

Младший следователь провел указательным пальцем по тонким усикам, порылся в бумагах, словно собираясь с мыслями.

– Семь мальчиков воспитывались в том же приюте, что и наши восемь женщин. Сведения есть о четверых из них, потому что только они не были усыновлены и покинули детский дом под фамилиями, полученными при поступлении. Остальных троих усыновили в разное время. Одного в возрасте шести лет, других – девяти и десяти соответственно. Это все, что мне удалось узнать без ордера. И честно говоря, я сомневаюсь, что у нас есть основания на его получение.

Самсонов понимал, что Дремин прав, поэтому только сделал знак продолжать.

– Четверо оставшихся: Бокатов Денис Дмитриевич, Работов Федор Дмитриевич, Анисимов Борис Борисович, Иртемьев Кирилл Кириллович. Мне удалось разузнать о них кое-что, но про импотенцию выяснить ничего не удалось, это информация конфиденциальная. С травмами гениталий никто из этих четверых в больницу не обращался. Первый женат…

– Погоди, – прервал Самсонов, – а почему такие странные отчества? – Он забрал у Дремина листок с фамилиями. – У Бокатова и Работова совпадают, а у Анисимова и Иртемьева – созвучны именам.

– Я тоже обратил внимание, – кивнул Дремин. – В детдоме мне это объяснили так: когда ребенок поступает в приют анонимно, без сопроводительной записки и документов – проще говоря, когда его находят на обочине или подбрасывают, – фамилию и имя придумывают в приюте, и тогда они дают мальчику отчество того сотрудника, который оформляет поступление младенца. Как случилось с Бокатовым и Работовым. Если же ребенка отдает в приют мать, а сведения об отце не указывает, то отчество дается созвучно имени. Это случаи Анисимова и Иртемьева.

– Ясно. Так что ты узнал про этих четверых?

– Не так уж много. Времени маловато было. – Дремин откашлялся. – Итак… Бокатов женат, двое детей, работает автослесарем. Никаких приводов в полицию, судимостей и всего такого прочего. Чист, как стекло после дождя. Живет в квартире, за которую они с женой выплачивают ипотеку, осталось три года. Работов отбывает срок в «Крестах» за попытку вооруженного грабежа, до этого был судим за угон автомобилей.

– Сколько он сидит уже? – вставил Самсонов.

– Два года, так что убить Симохину и Пахомову никак не мог.

– Забудем о нем.

– Как скажешь. Следующий – Анисимов. Не женат, детей нет, живет в однокомнатной квартире, за которую год назад выплатил ипотеку. Вот он довольно любопытный экземпляр. Дело в том, что еще в детдоме он выпал из окна второго этажа во время игры в догонялки.

– И что, ему при этом член оторвало? – усмехнулся Коровин.

Самсонов недовольно посмотрел на следака, но тот этого не заметил. Просто закурил очередную сигарету и, прищурившись, уставился на Дремина. Тот изобразил кривую ухмылку и продолжал:

– Анисимов упал на грузовик, который привез для детдомовской столовки еду, и сломал ноги. Также повредил левое яичко. Что-то там у него перекрутилось. Это мне удалось узнать из медкарты в городской больнице, куда его отправили. Сведения сохранились в архиве, и мне пришлось проторчать там минут сорок, пока откопали его карту.

– Молодец, – дежурно похвалил Самсонов. – Дальше что?

– Яичко пришлось удалить, но операция прошла успешно. Нога тоже срослась, правда, возможно, осталась небольшая хромота. Это все.

– С тех пор Анисимов обращался в поликлинику или больницу по какому-нибудь поводу?

– В эту – нет. По месту жительства – наверняка. Но до нее руки у меня не дошли. Впрочем, если у него возникли проблемы с потенцией, он ходил в специализированную клинику.

– Это если не было осложнений после травмы, – возразил Самсонов.

– Ладно, я этим займусь.

– Как у него в плане криминала?

– Был в прошлом году задержан в пьяном виде, голый, на Пулковском шоссе. Наложен административный штраф.

– Все?

– Все. Теперь про Иртемьева. Он работает воспитателем в детдоме, где рос. В разводе, трое детей, из них один приемный. Живут с матерью. Судимостей, приводов, арестов не имеет.

– Ты с ним встречался?

– Конечно. Он мне и объяснил про отчества.

– Как он тебе показался?

– По-моему, отличный мужик. И точно не импотент, раз двоих детей родил.

– Расспросил его про Симохину и Пахомову?

– Само собой. Но он не смог их вспомнить. Они не дружили.

– Жаль. А с кем Анисимов играл в догонялки, когда выпал из окна?

– Не знаю. С какими-то девчонками. Их имена никто не смог вспомнить. Думаешь, он мог свалиться из-за них?

– Почему бы и нет?

– И винить их в своей травме?

– Было бы логично.

– Я постараюсь это выяснить.

– Давай-давай.

– Зато Иртемьев сказал, что никто из парней не приставал к девчонкам, во всяком случае, ничего такого, чтобы можно было говорить об агрессии. Обычные детские шуры-муры.

Самсонов встал.

– Ладно, – сказал он, обведя подчиненных взглядом, – на сегодня достаточно. Встречаемся завтра и прорабатываем женщин. Это на мне и тебе, – Самсонов кивнул Коровину. – Андрей займется травмой Анисимова. Были ли осложнения, как звали девочек, с которыми он играл, когда выпал из окна. Как повел себя, вернувшись в приют из больницы. Обвинял ли кого-нибудь. И надо узнать, кто из работавших в приюте помнит Симохину и остальных. Наверняка кто-то уволился, кто-то вышел на пенсию. Поговори с ними. – Самсонов повернулся к Морозову: – Юра, ты выяснишь, не обращались ли женщины из нашего списка за помощью к психологам, психиатрам, не лежали ли на реабилитации в соответствующих клиниках, не было ли у них случаев нападения, изнасилования и так далее. В общем, если у нас есть на них хоть что-то, я должен это знать. Конечно, информация об обращениях к психологу конфиденциальна, но вдруг что-нибудь всплывет. Попытки суицида, например. Начни проверять с самого детства. Подними документацию службы охраны детства и вообще всех учреждений, с которыми сотрудничал приют. Понятно?

– Предельно, – отозвался Морозов, быстро записывавший инструкции. – Но на это уйдет весь день. Как вы будете допрашивать этих женщин, ничего про них не зная?

– Ничего страшного. Потом посмотрим, кто из них что скрыл. Или, наоборот, рассказал. Все, свободны до завтра. – Самсонов кивком отпустил сотрудников, и они начали расходиться.

К старшему лейтенанту подошел Дремин.

– Не хочешь перекусить поблизости? – спросил он. – Мы с женой переезжаем в Пушкин, может, слышал?

– Слышал, поздравляю.

– Выгадали при обмене лишнюю комнату. Сейчас пакуем вещи, и дома такой бардак, что готовить невозможно. Кухня разобрана, и… – Дремин махнул рукой. – В общем, я приглашаю.

– Пошли, – согласился Самсонов. – Я вообще один живу, готовлю редко. Правда, если уж готовлю, то стараюсь не ударить в грязь лицом. Но чаще, конечно, по ресторанам да кафешкам хожу.

В небольшом ресторанчике по соседству с полицейским управлением они заняли столик в дальнем углу. Самсонов любил, когда хотя бы с двух сторон есть стены, – так он чувствовал себя спокойнее.

Дремин заказал жареного карпа и картошку по-деревенски. Самсонов – курицу гриль со спаржей и овощной салат. Дремин взял кофе со сливками, а старший лейтенант – зеленый чай.

– Помнится, ты как-то говорил, что Дюма-старший не считал салат за еду, – заметил, взглянув на тарелки приятеля, Дремин.

– Он имел в виду листовой салат. В его время еще не было «оливье», «цезаря» и так далее. Кроме того, Дюма и гарниры не признавал. Считал, что они только отвлекают от вкуса мяса. Это мне Наталья рассказала.

– Как у тебя дела с ней? – спросил Дремин, помолчав. – Не помирились?

– В общем-то, мы и не ссорились, – нехотя ответил Самсонов. Он не любил обсуждать свою личную жизнь. – Просто поняли, что не созданы друг для друга.

– Оба одновременно?

– Не совсем. – Самсонов машинально принялся раскладывать на столе приборы. – Она считает, что ей пора обзавестись мужем и детьми. Биологические часы тикают и все такое.

– А ты? Не хочешь стать супругом и отцом?

Самсонов пожал плечами. Откровения – не его стезя, но Дремин был не только коллегой, но и другом. А больше поговорить ему было, в общем-то, и не с кем. Отец не расспрашивал сына о личной жизни, а мать только подгоняла: женись, заводи детей.

– Не в этом дело, – сказал он. – Быть отцом и мужем я не против. Просто не желаю чувствовать себя осеменителем. Не хочу жениться только потому, что время пришло.

– Я думал, у вас любовь.

– Так и есть. Вернее, было. Сейчас – даже не знаю.

– Не готов жениться?

– Наверное, нет. А Наталья ждать не хочет. Вернее, не понимает, чего ждать. Получается, она готова меня бросить ради того, чтобы найти мужа. Муж ей, стало быть, важнее любви. Важнее меня. Не конкретно я ей нужен, а просто муж. И им может стать кто угодно. Понимаешь?

– Отдает паранойей, – усмехнулся Дремин. – Во всяком случае, она не найдет другого на роль мужа раньше, чем… словом, тебя, по-любому, уломать быстрее было бы.

Они с Самсоновым рассмеялись.

– Позавчера она съехала, – признался старший лейтенант. – Собрала большую часть вещей и вернулась в свою квартиру. Сказала, что за остальными заедет на днях. С тех пор мы не разговаривали.

В этот момент официантка принесла остальную часть заказа, и полицейские замолчали. Когда она ушла, Дремин не стал возвращаться к теме личной жизни своего начальника.

– Удачи вам завтра с этими тетками. Я распоряжусь о том, чтобы им обеспечили охрану? Если, конечно, Башметов выбьет на это людей.

– Распорядись, – кивнул Самсонов, вдыхая аромат курицы гриль. – Только я не думаю, что у него что-нибудь выйдет. Как бы нас не сократили, а не то что… – Он не договорил, только махнул рукой. – Все, до завтра никаких разговоров о деле! Мне понадобится с утра пустая свежая голова. Подумать только – целых восемь женщин!

– Как в фильме Озона.

Самсонов усмехнулся:

– Надеюсь, что нет!

Глава 6

День второй

Карина Ляпина разглядывала в зеркале свои веснушки. Когда-то они ее беспокоили. Ей хотелось, чтобы они исчезли. Ведь у других их не было, так почему же ей так не повезло? Потом она поняла, что многие находят ее веснушки милыми, а спустя еще немного времени начала ими гордиться.

Теперь она смотрела на них и не понимала, как могла думать о подобных глупостях. Все это такие мелочи по сравнению… по сравнению с тем, что ты можешь умереть. Правильно говорил персонаж романа Булгакова: трагедия не в том, что человек смертен, а в том, что он смертен внезапно.

За последние месяцы Ляпина прошла через такой ад, что вещи вроде веснушек казались ей… ну, не стоящими внимания, что ли. Она смотрела на свое осунувшееся лицо и думала о том, что если выживет, станет жить иначе. Будет ценить каждое мгновение. Жаль, что приходится платить такую цену за то, чтобы понять, что живешь лишь однажды и другого шанса не будет.

Ляпина подняла руки, сняла парик и положила его справа от зеркала, провела ладонями по гладкой голове. Химиотерапия.

Она встала и направилась к письменному столу, заваленному фотографиями. Она только что принесла их из студии и собиралась разложить в альбоме. По большей части здесь были снимки Лиды, сделанные во время ее тренировок. Девочка занималась конным спортом и почти везде была запечатлена на лошади.

Ляпина села за стол, раскрыла приготовленный альбом и взяла первый снимок. Пожалуй, начать стоит именно с него. На нем Лида в красно-белой жокейской форме и огромном шлеме брала барьер. Ляпина аккуратно вставила карточку в прозрачную ячейку и потянулась за следующей.

* * *

Самсонова разбудил сигнал наручных часов. Полицейский нажал кнопку сбоку корпуса, чтобы выключить будильник, и отбросил одеяло. Он всегда вставал сразу, не разрешая себе валяться в постели.

Перед завтраком Самсонов делал небольшую зарядку – в основном на растяжку мышц. Отработав на прикрученной к потолку груше пару ударов из капоэйры, Самсонов принимал контрастный душ и шел на кухню готовить завтрак.

Старший лейтенант никогда не включал утром телевизор, он вообще почти не смотрел его, тем более что вокруг было полно народа, готового пересказать основные события, произошедшие в мире за последние сутки.

Самсонов поджарил пару тостов, нарезал грушу и ломтик дыни и, не торопясь, съел. Он старался есть фрукты с утра, чтобы они не смешивались в желудке с мясом. Где-то он прочитал, что от этого могут начаться процессы гниения, а у него и так, похоже, намечался гастрит.

По утрам Самсонов пил кофе, чтобы взбодриться, и потом употреблял только чай, поэтому процессу приготовления кофе уделял особое внимание. Во-первых, всегда покупал только заварной кофе и никогда растворимый. Открыв пакет, сначала вдыхал аромат арабики и лишь затем насыпал молотые зерна в кофеварку. Раньше полицейский пользовался туркой, но полгода назад купил себе агрегат фирмы «Krups». Он мог вместить до десяти чашек, но Самсонову столько было не нужно. Он варил только на себя и иногда на Наталью. Обошлось ему это удовольствие в кругленькую сумму, но он считал, что оно того стоило. В конце концов, покупаешь кофеварку один раз, а кофе пьешь каждое утро.

Запив завтрак черным кофе без сахара, Самсонов оделся и проверил пистолет – привычка, которой он следовал машинально. Полная обойма, один патрон в стволе, оружие на боевом взводе и предохранителе – чтобы выстрелить, нужна всего пара секунд.

Перед выходом Самсонов взглянул в большое зеркало, купленное по требованию Натальи. Интересно, заберет она его или оставит? Старший лейтенант усмехнулся своему отражению – коротко стриженному блондину с серыми глазами и тяжелым подбородком. В тридцать шесть Самсонов выглядел лучше многих своих сверстников, хотя никогда не заботился о внешности: метр восемьдесят, широкие плечи, атлетическая фигура, ни грамма лишнего жира, прямая спина, как у военного. Было в нем что-то ясно говорившее, что этот человек привык иметь дело с опасностью, и опасность, в свою очередь, исходила от него. Может быть, это читалось в выражении глаз или линии сжатых губ, а может, в походке и движениях хищника, готового как отразить нападение, так и напасть.

Самсонов запер дверь на два замка и бегом спустился по лестнице. Лифты он недолюбливал и по возможности старался обходиться без них. Хотя никогда не признался бы никому в этом и при посторонних входил в тесные кабины, делая вид, что все в порядке и ему это раз плюнуть. И всю дорогу ждал, что лифт застрянет и придется ждать, пока придет мастер и вызволит пленников. Почему-то подобная перспектива выводила его из равновесия.

По дороге в управление Самсонов слушал подборку песен Нэнси Синатры. Обаяние шестидесятых отлично подходило к «Олдсмобилю», погружая в атмосферу живых оркестров и ночных клубов.

В управе Самсонов обнаружил, что приехал раньше всех. До общего сбора оставалось минут двадцать, и он пошел в свой кабинет, чтобы систематизировать информацию, которой располагал отдел на данный момент. Пока он раскладывал документы и делал пометки в своем блокноте, ему пришла в голову одна мысль, которую он записал и подчеркнул. Почему-то поначалу он упустил одну категорию подозреваемых, и теперь обязательно надо было исправить эту ошибку.

В почтовом ящике оказался отчет Полтавина по местам преступления и маслу, обнаруженному в ранах. Прочитать его Самсонов уже не успел и отправился на встречу с коллегами.

Полицейские снова собрались в конференц-зале.

– Через сорок минут придет Нестерова, – предупредил Коровин. – Я вызвал всех, кроме Корчаковой. Ее не нашел. На работе ее не видели со вчерашнего дня, и ее жених – кстати, коллега Корчаковой – уже собрался идти в полицию писать заявление. Я пригласил его к нам сегодня после обеда. Надеюсь, к тому времени мы закончим с нашими женщинами.

– Надеюсь, – отозвался Самсонов.

– Что, если Корчакова – следующая жертва? – спросил Дремин.

– Рановато, – сказал Коровин. – С последнего убийства прошло всего ничего.

– Может, объявить ее в розыск?

– Пока не надо. – Самсонов открыл отчет Полтавина. – Начнем.

Полицейские расселись по местам. Некоторые пили кофе из пластиковых стаканчиков, Морозов закурил, завладев единственной пепельницей.

– Сегодня много дел, – сказал Самсонов. – Но я хотел ознакомить вас с отчетом криминалистов по местам преступления и маслу, обнаруженному в телах жертв. Чтобы у каждого была полная картина расследования. Сам я еще не прочитал ни страницы, потому что распечатал документ только десять минут назад.

– Ну и что там? – нетерпеливо вставил Дремин.

– Сейчас узнаем. – Самсонов стал читать вслух, остальные слушали внимательно и делали пометки.

В целом отчет сводился к тому, что тело первой жертвы, медсестры Симохиной Анны Юрьевны, было обнаружено в Неве, где оно, судя по всему, пробыло около шести-восьми часов и проплыло порядка трех сотен метров от того места, где было выброшено. Берег был исследован, но обнаружить какие бы то ни было улики не удалось. Особенно тщательно обыскали спуск к воде, но убийца мог просто перебросить тело в воду через ограду.

Труп находился в холстяном зашитом мешке из-под картошки, в нем были обнаружены следы картофеля, так что раздобыть такой убийца мог на овощной базе, в магазине или на помойке рядом с магазином. Возможно, он работал где-то в подобном месте. Никаких особых маркеров, указывающих на происхождение мешков, конечно, не было. Мешковина пропиталась кровью, но медэксперты полагали, что основная часть крови осталась там, где жертва была умерщвлена, а не растворилась в воде.

Второе место преступления – там, где была обнаружена Пахомова Нонна Юрьевна, – осматривала уже бригада «Серийного отдела». К сожалению, тело нашлось только через двенадцать часов после того, как было спущено в воду, и течение было довольно сильное, так что определить, где его сбросили, было невозможно. Такая же мешковина, так же мало крови.

И все же зацепка имелась: вместе с трупами в каждом мешке был обнаружен мертвый петух. Птиц клали в мешки еще живыми, и погибали они уже в воде. Порода петухов весьма распространенная – корниш, однако Полтавин особо указывал, что в промышленных масштабах в современном птицеводстве чистокровные петухи этой породы не выводятся и используются в основном для скрещивания – например, для получения бройлеров.

Из-за соседства с птицами на телах убитых имелись царапины от когтей и клювов – петухи бились в предсмертной агонии, безуспешно пытаясь выбраться из мешка.

Под ногтями жертв биологический материал отсутствовал, если не считать кожи с их собственных ладоней, попавшей туда, когда женщины сжимали кулаки от боли.

Что касается масла, то криминалисты определили его название – табашир. Его выделяет индийский сахарный тростник и некоторые виды индийского бамбука. Затем из него изготавливают лечебные снадобья и сахар. Преступник почему-то выбрал это масло, чтобы смазать орудие убийства. Возможно, он считал, что табашир, обладающий целебными свойствами, замедлит кровотечение и смерть жертв, тем самым продлевая их мучения.

Последний пункт касался того, что Самсонов уже знал. Он прочитал коллегам о финитоле – мощном транквилизаторе, применяемом для усыпления крупных животных.

– Теперь, когда нам известны подробности, можно начать раскручивать и эти ниточки, – сказал Самсонов. – Откуда убийца мог взять табашир и петуха чистокровной породы. Займись этим, Влад, – добавил он, обращаясь к Рогожину. – Если обнаружатся какие-нибудь связи с мешками, будет здорово. Возможно, масло, петух и мешки преступник берет в одном месте – например, на продуктовой базе, где работает.

Опер кивнул, делая пометки в своем блокноте.

– Я понял, – сказал он.

– Также надо выяснить, не пропадал ли финитол в питомниках, зоопарке, ветклиниках и так далее. Это пока все, занимайтесь. – Самсонов собрал листки обратно в папку. – Мы с Женей остаемся.

Когда все разошлись, Самсонов и Коровин перебрались кабинет старшего следователя, и Коровин пригласил первую из женщин. Он договорился так, чтобы они приходили в управу с двадцатиминутным интервалом и дежурный отправлял их наверх.

Нестерова оказалась высокой, худой женщиной с какими-то бесцветными волосами и такой же невыразительной косметикой. Ее цветастое платье казалось сдвинутым набок, и ноги женщина ставила осторожно, словно пробуя пол на прочность. Она держала большую полотняную сумку двумя руками и, сев на предложенный Самсоновым стул, поставила ее перед собой на колени будто щит.

В детдом она поступила под фамилией Тимохина, после удочерения стала Рюмина, а выйдя замуж – Нестерова.

– Добрый день. – Самсонов изучал сидящую напротив женщину, пытаясь понять, как она воспринимает свое присутствие в полиции: как опасность, потерю времени, ждет помощи и защиты, готовится дать отпор, что-то скрыть или, наоборот, хочет рассказать все, что знает.

– Здравствуйте! – кивнула Нестерова и взглянула на Коровина.

– Вы уже в курсе произошедшего?

– Конечно, ваш коллега приходил ко мне домой.

– Вы понимаете, почему мы вас вызвали?

– Нет.

– Убиты две из ваших подруг. Можете предположить, кем и почему?

Нестерова тоскливо посмотрела в окно. Профиль у нее был красивый, но прическа – вернее, ее отсутствие – портила впечатление.

– Без понятия. – Женщина повернула голову к Самсонову. – Мы встречались время от времени и созванивались, но это не значит, что Аня и Нонна рассказывали мне подробности о своей жизни.

– А о чем вы говорили?

Нестерова пожала плечами.

– О своем, о женском. Вам неинтересно.

– Когда вы в последний раз виделись или разговаривали с убитыми?

– Около полугода назад.

– И потом не созванивались?

– Вроде нет.

Самсонову показалось, что женщина сделала едва заметную паузу, прежде чем ответить.

– Симохина или Пахомова не показались вам встревоженными или испуганными?

– Нет.

– Вы и раньше встречались раз в полгода?

– По-разному. Иногда и чаще.

– Почему не созванивались так долго? Полгода – это много для подруг, разве нет?

Нестерова снова пожала худыми плечами.

– У нас у всех были разные жизни.

– Но вы не теряли связи?

– Старались. Все-таки дружили с детства.

– Как вы нашли друг друга?

Нестерова открыла рот, закрыла, нахмурилась.

– Уже и не помню, – сказала она.

– Постарайтесь.

– Какое это имеет значение?

– Пока не знаю.

– Это было очень давно. Как-то созвонились.

– Напрягите память.

– Слушайте, я не помню! – Нестерова начала раздражаться, руки сильнее сжали сумочку. – Вы меня для чего вообще вызвали?

– Расскажите о Симохиной и Пахомовой. Какими они были?

– Обычными. Нормальные девчонки. У Аньки, правда, личная жизнь не сложилась.

– Не сложилась? – Самсонов притворился, что не знает о разводе медсестры и ее суде с мужем.

– Ну, да. Мужик кобель попался. Она с ним разводиться даже хотела.

– Развелась?

– Не знаю.

Значит, Нестерова не соврала и действительно не общалась с подругой в течение последних шести месяцев. Что-то долго для подруг. Хорошо бы все-таки выяснить, что они обсуждали на своих встречах.

– Вы отмечали с подругами какие-нибудь годовщины? – поинтересовался Самсонов.

Прежде чем ответить, Нестерова задумалась.

– Нет, – сказала она наконец. – Правда, собирались несколько раз на дни рождения.

– Чьи?

– Ленкин и Каринин.

– Это… – старший лейтенант заглянул в свои записи, – Корчакова и Ляпина?

– Да.

– Кто обычно становился инициатором встреч? – спросил Самсонов.

– В смысле?

– Ну, ведь не могли же вы все ввосьмером одновременно решить куда-нибудь пойти? Вы же сами говорите, что живете разными жизнями. Значит, надо каждый раз договариваться, чтобы время совпало. Чтобы было, с кем детей оставить. Правильно?

Нестерова медленно кивнула:

– Ну, да.

– Так кто был инициатором?

– Обычно Аня или Лена.

– То есть Симохина и Корчакова?

– Да.

– А кто чаще?

– Пожалуй, Лена.

– Куда вы обычно ходили?

– В кафешку какую-нибудь.

– Не в одну и ту же?

– Ну, несколько раз мы были в «Мастерписе-9», это на перекрестке проспекта Активистов и улицы Сикейроса. А так вообще…. да по-разному.

– Не помните мальчиков, с которыми воспитывались в детском доме?

– Мальчиков?

– Да.

– Думаете, кто-то из них убил Аню и Нонну, что ли?

– А вы отвергаете данное предположение? Считаете, никто из них не способен на убийство?

– А зачем им?

– Это и надо выяснить – почему кто-то убил ваших подруг.

Нестерова задумалась. Полицейские ждали.

– Как кто-то из них мог найти Аню и Нонну? – выдала наконец женщина. – Они обе сменили фамилии, когда замуж вышли.

– Ну, они могли указать в соцсетях и девичьи фамилии, – возразил Самсонов. – Многие так делают.

– Наверное, – равнодушно согласилась Нестерова и снова посмотрела в окно.

– Так вы помните мальчиков?

– Смутно.

– Что так?

– А вы помните всех, с кем ходили в детский сад? Или с кем учились до седьмого-восьмого класса.

– Нет, но я не жил с этими людьми.

– Я могу вспомнить четверых.

– Расскажите о них, – попросил Самсонов, сделав Коровину знак записывать.

– Сашка Рожков. Блондинчик такой, очень спокойный, тихий. Вечно играл один. Никто его не трогал, потому что растормошить Сашку было нереально.

– Его усыновили?

– Кажется, да.

– Не знаете, какую фамилию он получил?

Нестерова усмехнулась:

– Откуда? Об этом ребенок узнает, только когда уходит из детдома.

– Но вы с подругами все-таки нашли друг друга.

– Да, как-то умудрились.

– Трудно, наверное, было?

Нестерова пожала плечами.

– Я не помню. Мне просто кто-то из девчонок позвонил и предложил встретиться.

– Кто именно?

– Не помню.

Самсонов не стал настаивать.

– Давайте вернемся к мальчикам, – сказал он.

– Еще был Леня Ку… Куле… Куте…. Кутепов, кажется. Но я не уверена. Его тоже усыновили. Рыжий, веснушчатый, мелкий такой. Все баловался. Его воспитатели ругали, но не всерьез. Живой мальчишка был.

– Хулиган?

– Да нет, нормальный пацан.

– А хулиганы были?

– По-моему, нет. С нашими воспитателями особо не забалуешь, знаете ли.

– А помните, как Анисимов выпал из окна?

– Помню, как же. Он тогда ногу сломал и яйца отбил.

– Как это случилось?

Нестерова вздохнула.

– Баловались они с Анькой и Ленкой. В догонялки играли, а окно открыто было. Ну, он запрыгнул на подоконник, а Ленка протянула руку, чтобы его запятнать. Он назад отклонился и полетел. А внизу грузовик стоял, и он прямо о кузов шарахнулся. Слава богу, жив остался! – Нестерова неожиданно перекрестилась.

– Наверное, он потом с Симохиной и Корчаковой не дружил уже? – спросил Самсонов.

– Почему? – удивилась женщина.

– Винил их в случившемся?

Нестерова усмехнулась:

– Сам, дурак, виноват! Нет, они потом так же дружили, как и прежде.

– А вы с ним тоже дружили?

– Нет.

– Почему?

Нестерова пожала плечами.

– Просто так.

– Кого из мальчиков вы еще помните?

– Дениса.

– Бокатова?

– Точно.

– Что скажете о нем?

– Слабый, болезненный. Но славный.

– Не хулиган?

– Нет. Думаете, если парень хулиганил в детстве, то потом начал убивать своих знакомых?

Самсонов проигнорировал вопрос.

– У вас были столкновения с кем-нибудь из воспитанников? Я имею в виду что-нибудь серьезное.

– Не припоминаю.

– А воспитатели у вас были? Я имею в виду, мужского пола.

Нестерова приподняла тонкие выцветшие брови, потом отрицательно покачала головой:

– Только женщины.

– Уверены?

– Да.

– У вас очень избирательная память, – заметил Самсонов.

– Разве это не естественно?

– Наверное. Были еще какие-нибудь несчастные случаи в приюте, пока вы там воспитывались?

– Ничего серьезного. Я однажды сломала мизинец.

Самсонов говорил с Нестеровой еще минут пять, а потом Коровин отвел ее в соседнюю комнату и попросил подождать. Женщина была очень недовольна, но осталась. Коровин предложил ей чай и вернулся в кабинет Самсонова.

– Кто следующий? – спросил тот, поднимая глаза.

– Ляпина. Учительница физкультуры. Приглашать?

– Давай.

Ляпина Карина Леонидовна оказалась рыжей, веснушчатой и невысокой женщиной с короткой стрижкой и не бросающимся в глаза макияжем. Когда она заговорила, Самсонов обратил внимание на крупноватые, но ровные зубы.

– В чем дело? – с ходу спросила Ляпина с нажимом. – Мне пришлось ждать десять минут.

Самсонов взглянул на часы.

– Вы пришли заранее?

– Вовсе нет!

– На моих…

– Ладно, забудьте! – Ляпина пренебрежительно махнула рукой, кладя конец спору. – Так что вам от меня надо? Думаете, это я убила Аньку и Нонку?

– Нет, с чего вы взяли? – удивился Самсонов.

– А как еще мне понимать этот вызов в полицию?

– Мы беседуем со всеми, кто был знаком с покойными, включая их подруг.

– Других вы тоже сюда вызвали?

– Да.

– И где они? – Ляпина демонстративно осмотрелась. – Что-то я больше никого не вижу.

– Вы скоро с ними встретитесь, – пообещал Самсонов. – А теперь ответьте на несколько наших вопросов.

– Ладно, давайте.

На беседу потребовалось даже меньше времени, чем с Нестеровой. Физкультурница отвечала быстро, четко, уверенно – словно ей уже не раз задавали эти вопросы и она знала ответы заранее.

Как они с подругами нашли друг друга после приюта, она не помнила – в точности, как ее предшественница. Хулиганов среди мальчиков назвать не смогла, кто мог бы желать смерти Симохиной и Пахомовой, понятия не имела. Воспитатели мужского пола? Нет, ни одного. Да и разве мужик пойдет работать в детский дом? Разве что сам там вырос, да и то редко. Нет, инцидентов и несчастных случаев, кроме как с Анисимовым, она не помнит.

Зато Ляпина сообщила фамилию одного из мальчиков, которого усыновили. Его звали Олег Филиппов. Вспомнила и других, но ни их имена, ни фамилии в памяти не отложились.

– У нас с Олежкой любовь типа была, – пояснила Ляпина, объясняя, почему Филиппова она запомнила лучше. – Детская.

– Понимаю, – кивнул Самсонов.

– Другой у нас в приюте не было, – сказала Ляпина.

– Его усыновили раньше вас?

– Меня удочерили, – поправила физкультурница. – Да, он раньше свинтил из детдома.

– Вы виделись потом?

– Нет.

– Не пытались найти его?

– Нет, зачем?

– Ну, подруг-то вы нашли? А тут первая любовь.

Ляпина пожевала губами.

– Кто-то из них сам меня нашел, – сказала она. – Теперь уж и не помню, кто. Я это уже говорила.

– Говорили, верно.

– А потом я вообще замуж вышла, не до этого стало.

– И стали Ляпиной?

– Ну, да. Взяла фамилию мужа, как полагается. А в детдоме Сусловой была. Потом Гроцкой – это фамилия приемных родителей.

Самсонов расспросил физкультурницу, часто ли она встречалась с подругами, по каким поводам, куда ходили. Ляпина отвечала то же самое, что и Нестерова.

– Когда в последний раз с Симохиной и Пахомовой общались?

Физкультурница подняла глаза к потолку.

– Дайте-ка сообразить. Кажется, зимой. С Новым годом поздравляли друг друга.

– А потом?

– Не припоминаю.

– До этого, как я понял, вы встречались чаще.

– Пожалуй. И что?

– Почему такой большой перерыв? Даже не созванивались ни разу?

– Говорю же, нет. Дел было много. – Ляпина пожала плечами. – Семья и все такое.

– А с остальными?

– И с остальными тоже, – нехотя ответила женщина.

– Может, вы поссорились?

– Нет.

– Уверены?

– Абсолютно. С какой стати?

– А кто-нибудь из ваших подруг ссорился друг с другом?

– Не знаю. Думаю, что нет.

Ляпину Коровин тоже отвел в соседнюю комнату и оставил с Нестеровой.

– Сговорятся ведь, если что, – проговорил он, вернувшись.

– Ничего, – ответил Самсонов. – Пусть сговариваются. Послушаем, как слаженно врать будут. Даже любопытно.

– Они и сейчас словно сговорились.

– Похоже поют, да?

– Угу. – Коровин открыл окно и закурил. – Я на пять минут, ладно?

– Давай, – разрешил Самсонов. – Прервемся.

Следующей в кабинет вошла Кремниева – в девичестве Одинцова, затем по первому мужу Степанова Елена Дмитриевна. Врач-педиатр была дородной веселой брюнеткой с горбинкой на носу и большими миндалевидными черными глазами. Она села, положив ногу на ногу, и улыбнулась поочередно Коровину и Самсонову.

– Вы ведете это дело, да? – спросила она старшего лейтенанта. – Или вопросы тут только вы задаете? – Она подмигнула и рассмеялась.

– Я веду, – улыбнулся Самсонов в ответ.

Дальше разговор строился примерно по той же схеме, что и два предыдущих. Как подруги нашли друг друга, Кремниева не помнила. С мальчиками в детдоме проблем не было. Анисимов нормально общался с Корчаковой и Симохиной, в своей травме их не винил. Да и обошлось все вроде. Похромал да и забегал. Ковылял, правда, слегка, но, может, это с возрастом прошло.

– У вас тут накурено, – заметила, принюхавшись, Кремниева, – Можно и мне сигаретку?

– Пожалуйста, – кивнул Самсонов.

Коровин хотел было дать женщине сигарету, но та отказалась, достав из сумочки свои.

– Только эти курю, – пояснила она. – Привыкла.

– У вас в детдоме были мужчины-воспитатели? – дежурно спросил Самсонов, уже ожидая отрицательный ответ. Он просто следовал схеме, по которой допрашиваемым полагалось задавать схожие вопросы и сравнивать ответы. Если появлялись противоречия, надо было выяснить, откуда они взялись. Проще говоря, кто врет и почему.

– Воспитателей не было, – ответила Кремниева, выпуская клубы дыма. – Были приходящие.

Самсонов насторожился.

– Приходящие? Что это значит?

– Ну, из всяких служб социальных. Появлялись время от времени. Психолог был, гинеколог.

– И часто они заходили?

– Гинеколог – раз в полгода, да и то только к старшим. Я у него, по-моему, всего раз была. Меня удочерили потом, и я стала Одинцова. А до этого, пока воспитывалась в приюте, Галкина была.

– А психолог?

Кремниева глубоко затянулась, резко выпустила дым через ноздри.

– Этот раз в неделю приходил.

– Зачем?

– Психологические портреты составлял, мониторинги проводил. Беседовал.

– О чем?

– Думаете, с детдомовцем не о чем побеседовать?

– Вы были у него на приемах?

– Как все.

– Что можете о нем сказать?

– Да ничего особенного. Где у вас пепельница? – Кремниева поглядела по сторонам.

Коровин придвинул ей пепельницу.

Самсонов повторил свой вопрос.

– Звали его то ли Андрей Викторович, то ли Виталий Андреевич, – ответила Кремниева. – Точно не скажу. Много лет слишком прошло. Не очень приятный человек. Мне все казалось, что он меня и не видит вовсе, а так… бумажки с моим именем заполняет только.

– И это все, что вы помните?

Кремниева пожала плечами:

– Ну, да.

Затушив окурок, она резким движением отодвинула пепельницу. Самсонов заметил, что она больше не улыбается, да и говорить стала как-то отрывисто. Он попытался поймать взгляд ее черных глаз и не смог. Врач смотрела куда угодно, только не на него.

– Ладно, закончим на этом, – сказал он. – Я вас попрошу немного подождать в соседней комнате.

Последней в кабинете старшего лейтенанта появилась Верескова. Она после развода вернула свою фамилию. Алина Анатольевна была крепкой на вид, приземистой, с широким круглым лицом. Она постоянно близоруко щурилась и сморкалась в большой клетчатый платок. От нее пахло сигаретами и камфарой.

Разговор с ней напоминал предыдущие, как брат-близнец, с единственной разницей, что на вопрос о психологе она ответила, что совершенно его не помнит.

– Ходил какой-то, – проговорила она, как-то насупившись. – Уж и не помню, как выглядел даже. – Вопросы все задавал и рисовать заставлял то кружочки, то домики. «Тесты» называлось это у него.

С подругами Верескова не общалась с Нового года. Когда собирались встретиться снова, не знала.

– Это Ленка Корчакова звонила обычно, – сказала она, пожимая полными плечами. – У нее спросите.

– Мы не можем ее найти. Не знаете, где она может быть?

– Нет. У нее жених есть, они работают вместе, он должен знать.

Когда и она присоединилась в соседней комнате к своим подругам, Самсонов и Коровин переглянулись.

– Что скажешь? – спросил Коровин. Его и без того всегда удивленные серые глаза сейчас источали почти осязаемое недоумение.

– У меня после общения с этими женщинами остался один самый главный вопрос, – проговорил Самсонов, вставая, чтобы заварить себе зеленый чай.

– Какой?

– Что их связывает?

– Общее прошлое? – предположил Коровин.

Старший лейтенант покачал головой:

– Они росли еще с двенадцатью девочками и семью мальчиками. Почему до сих пор общаются финдиректор, домохозяйка, учительница, врач и уборщица? А еще прибавь медсестру, наркоманку и еще одну домохозяйку – это если учесть тех, что умерли. Слишком разные судьбы.

Коровин медленно кивнул:

– Конечно, это так, но… всякое бывает.

– Это не тот ответ, который может меня удовлетворить. Я хочу знать, что заставляло этих женщин поддерживать связь. И не просто созваниваться, а встречаться. Что они обсуждали? И почему перестали это делать полгода назад. Я думаю, эта компания что-то скрывает. Что-то из прошлого. Общего прошлого. – Самсонов сел в кресло и отпил горячего чаю. – Надо их расколоть. И организовать охрану. Не хватало еще, чтобы кого-нибудь из них убили у нас под носом.

– Башметов еще не вытребовал людей, а наших оперов не хватит.

– Я знаю.

– Что сейчас-то? Звать их всех сюда, послушаем, что скажут хором?

– Дай им время допросить Верескову. Пусть проинструктируют ее. А я пока чайку похлебаю. Не хочешь, кстати?

– Я кофе пью.

– Ну, завари себе. Там в шкафу банка есть.

– Я думал, ты на работе кофе не пьешь.

– Иногда приходится. Держу на всякий случай.

Через пять минут полицейские пригласили женщин в кабинет Самсонова, хотя там едва хватило на всех места.

– У меня всего три вопроса, – объявил Самсонов, обведя всех взглядом. – Первый – как вы нашли друг друга после того, как покинули приют? Второй – почему вы не общались последние полгода? И третий – кто может хотеть вас всех убить?

Глава 7

День второй

– И это ты называешь мозговым штурмом?! – фыркнул Коровьев, когда женщины ушли. – Они ни черта нам не сказали!

– Вот именно. – Самсонов выглядел почти удовлетворенным. – И это говорит о многом. Ни одна из четырех не смогла вспомнить, как связалась с остальными. Никто не дал внятного ответа, почему полгода назад подруги перестали общаться. Они понятия не имеют, кто может желать им смерти. Но кто-то ведь желает.

– А что, если убийца интересовался только Пахомовой и Симохиной и мы идем по ложному следу? – предположил Коровин.

– Я мог бы допустить такой вариант, если бы эти четыре женщины не врали.

– Если бы они знали убийцу, то не стали бы его покрывать.

– Да? Почему?

Коровин округлил глаза:

– С какой стати?!

– Мало ли. У нас уже был один такой случай, забыл?

– Тогда жертвы не знали, кто конкретно убийца, они только…

– Ладно, не важно, – перебил Самсонов. – Поглядим, что дальше будет. Еще жених Корчаковой прийти должен был. Посмотри, если он уже здесь, то давай его сюда.

Коллега пропавшей женщины, за которого она собиралась замуж, оказался плотным мужчиной лет сорока, лысоватым, но с приятным лицом и манерами. На галстуке в мелкую полоску сверкала золотая заколка, костюм хорошо сидел, хоть и не был сшит на заказ. В руке он держал огромный плоский айфон, словно ожидал с минуты на минуту важный звонок.

Самсонов и Коровин представились.

– Вас зовут Душицкий Ярослав Станиславович? – спросил старший лейтенант, заглянув в записи.

– Да, я жених Елены Корчаковой. Она пропала, никто не знает, где она, и на звонки не отвечает. Я хочу подать заявление о пропаже человека.

– Ее телефон заблокирован?

– Нет, сигнал идет. Думаете, можно по нему определить ее местонахождение?

– У вас есть данные телефона?

– Только номер.

– Тогда не получится. Скажите, Ярослав Станиславович, у вашей невесты были какие-нибудь проблемы?

– Насколько мне известно, нет.

– Где она может быть? Дача, съемная квартира, друзья?

– Разве что друзья. Живем мы вместе, ее однушку сдаем. Но я всех знакомых уже обзвонил, никто ее не видел.

– Скажите, Ярослав Станиславович, – осторожно начал Самсонов, – а не может быть так, что кто-то из ее подруг скрывает от вас местонахождение Елены Корчаковой?

Душицкий несколько раз моргнул, переваривая услышанное.

– Зачем? – спросил он, наконец.

– Не было никаких для этого причин? Ссора, например?

Душицкий медленно покрутил головой.

– Вы не допускаете мысли, что ваша невеста могла уехать с другим мужчиной? Понимаю, это неприятный вопрос…

– Я уверен, что нет, – перебил Душицкий. – У нас были хорошие отношения. Мы ведь собирались пожениться.

– Как вы расстались? – спросил Самсонов. – Я имею в виду, когда вы видели в последний раз свою невесту.

– Утром мы, как обычно, пошли на работу, а потом она уехала на встречу с партнерами. Провела у них два часа и должна была вернуться домой. – Душицкий поерзал на стуле, выражение лица у него вдруг стало жалким. – Но я ее так и не дождался, – добавил он, глядя в окно.

– С партнерами встречались?

– Нет. Зачем?

– Может, вашей невесте кто-нибудь позвонил, пока она была у них?

Душицкий задумался.

– Я могу спросить, – проговорил он через несколько секунд.

– Давайте, – кивнул Самсонов.

– Прямо сейчас?

– Почему бы и нет?

– Ну, можно. – Душицкий набрал номер и приложил айфон к уху.

Разговор занял у него не больше пары минут.

– Кто-то действительно звонил Лене, – сказал он, отсоединившись. – Одна из ее подруг. Как зовут, он не знает, Лена не назвала ее по имени. Она сначала ей обрадовалась, а потом напряглась. О чем они говорили, Толик не слышал, потому что Лена вышла в коридор. Но вернулась она… расстроенной. И ушла после этого довольно быстро.

– Обо всем этом ваш партнер не говорил вам, когда вы звонили ему в первый раз?

– Нет. Ему ни к чему было, да и мне тоже. Так мне писать заявление?

– Пишите. Женя, займись товарищем. – Самсонов встал из-за стола. – Потом можете быть свободны. Если получите эсэмэску или звонок от невесты, незамедлительно нас информируйте, договорились?

– Конечно. – Душицкий взял из рук Коровина листок бумаги. – А как писать-то?

– Я вам дам образец, – ответил следак.

Самсонов тем временем вышел в коридор. Ему нужно было побыть одному и собраться с мыслями. Старший лейтенант наполнил из кулера стакан холодной водой и выпил в несколько глотков, затем прошелся мимо кабинетов до приоткрытого окна, вернулся и прислонился к стене, глядя в пол.

Что же это получалось? Кто-то убивает одну из восьми подруг, затем вторую. Об этом узнает одна из оставшихся шести (скорее всего, из телевизора, газеты или Интернета) и звонит Корчаковой. Возможно, она обзвонила всех своих подруг и предупредила о произошедшем. После этого Корчакова, которая была инициатором встреч подруг детства, тут же исчезает. Скорее всего, именно она когда-то и нашла оставшихся воспитанниц детдома, подкупив кого-то в приюте. Этот вопрос надо будет прояснить отдельно.

Итак, Корчакова сбегает после убийства Пахомовой. Она чего-то испугалась? Почему тогда остальные так спокойны? Уверены, что им не грозит опасность? Но тогда логичней предположить, что кто-то из подруг сообщил о смерти Пахомовой и Симохиной только Корчаковой. Почему? Знала, что остальным нечего опасаться?

Или все-таки Корчакова в руках убийцы и поэтому не отвечает на звонки? Тогда кто ей звонил? Почему партнер Душицкого решил, что это была подруга Корчаковой, ведь имя во время разговора не прозвучало?

А может, Корчакова просто сбежала, первой сообразив, что убийца может не остановиться на Пахомовой и Симохиной?

Самсонов мысленно перебрал всех остальных женщин. Почему они не сбежали? И вдруг его осенило: у них есть дети! Конечно! Куда они могут деться? А Корчакова детьми не обременена и потому скрылась.

С другой стороны, женщины, приходившие в управление, не выглядели испуганными. По ним нельзя было сказать, будто они опасаются, что их могут в любой момент жестоко убить. Почему? Не понимают грозящей опасности? Хорошо притворяются?

Старший лейтенант глубоко вздохнул. Вот так всегда: лишь покажется, что впереди забрезжил свет, как сразу понимаешь, что это только миг иллюзии, а ты ни на шаг не продвинулся.

В коридор вышли Душицкий и Коровин.

– Я провожу, – сказал следак, увидев начальника.

– До свидания, – кивнул Душицкий. – Если что, я всегда на связи.

– Хорошо, – рассеянно ответил Самсонов.

Он вернулся в кабинет и набрал номер Дремина. Младший следователь ответил через пару гудков:

– Что стряслось? – Голос у него был бодрый.

– Разобрался с травмой Анисимова?

– Вроде того. Осложнений после травмы у него не было, во всяком случае, в государственные клиники он по этому поводу не обращался. Сейчас я в приюте, общаюсь с сотрудниками, нашел пару людей, которые помнят тот выпуск, но очень смутно. Похоже, наша компания ничем особенным не выделялась на фоне других детей. Конечно, падение Анисимова из окна помнят. Он вернулся из больницы довольный, что жив остался, никого не винил, дружил с девчонками по-прежнему. Анисимов играл в пятнашки или в догонялки с Корчаковой и Симохиной, кстати.

– Это мы уже выяснили. Расспросил Иртемьева? Это парень, который воспитывался с этими девочками, а потом остался работать в приюте воспитателем.

– Говорил с ним, конечно. Именно он и вспомнил, с кем играл Анисимов.

– Спроси его про психолога.

– Психолога?

– Да, в то время в приют приходил какой-то психолог, проводил тесты. Попроси Иртемьева рассказать о нем.

– Ладно. Хорошо, что я еще не ушел.

– Потом займись следующими товарищами. – Самсонов взял листок с фамилиями мальчиков, которых усыновили. – Записываешь?

– Давай, я готов.

Старший лейтенант продиктовал Дремину список.

– Итак, Кутепов, Рожков и Филиппов? – уточнил тот. – Все верно?

– Да. Хорошо бы узнать, какие фамилии они получили после усыновления.

– Ну, этого мне тут никто не скажет.

– Иртемьев там работает. Неужели ему было неинтересно и он не подглядел ни одной?

– Хочешь, чтобы я спросил его об этом?

– Было бы неплохо.

– Ладно, но шансов мало, сам понимаешь.

– А ты попробуй.

– Да, мой господин!

– И постарайся узнать, кто слил информацию о новых фамилиях удочеренных девочек одной из восьми подружек. Хотя я, честно говоря, подозреваю, что эти данные раздобыла Корчакова.

– Ладно, я тебя понял. Сейчас потрясу его.

– Прежде всего займись психологом. Узнай, как его звали, адрес по возможности. Где-нибудь должны были остаться записи. И сразу позвони мне, я хочу его повидать.

– Понял тебя, Валера.

– Все, давай до связи.

Ждать пришлось недолго. Дремин перезвонил через двадцать минут.

– Иртемьев едва вспомнил этого психолога. Все, что удалось нарыть на него, это имя и место работы, – с ходу сообщил он. – Записывай.

Оказалось, что некий Андрей Витальевич Меркальский трудился в те далекие времена штатным психологом в Центре психологической помощи детям и в том числе посещал приют в течение двух лет.

Вооруженный этим знанием, Самсонов связался с Центром психологической помощи и около получаса ждал, пока там найдут личное дело Меркальского. Никто из нынешних сотрудников не помнил его, так что процесс затягивался.

Наконец, Самсонов получил необходимую справку. Меркальский работал также и со школами, но через год после того, как перестал посещать приют, уволился. В личном деле остались два заявления от родителей, в которых они обвиняли Меркальского в приставаниях к их детям (обе – девочки).

Самсонов попросил переслать эти заявления ему по факсу и через несколько минут держал их в руках. Указывались и фамилии родителей, которые подали жалобы. Вероятно, именно они и послужили причиной увольнения психолога.

Старший лейтенант потратил еще около часа, чтобы узнать, что после Центра психологической помощи Меркальский устроился читать курсы для взрослых, а заодно проводил тренинги в различных фирмах для сотрудников.

Самсонов записал его нынешний адрес и уже хотел было ехать к психологу домой, но его задержал звонок Дремина.

– Иртемьев сознался! – ликующе сообщил он, едва Самсонов поднес трубку к уху. – Это он продал информацию Корчаковой!

– Значит, я был прав.

– Да, Валера, можешь взять с полки пирожок или повесить себе на грудь орден – на твой выбор. Она пришла к нему несколько лет назад, они выпили в честь прошлой детской дружбы, а потом она уговорила его продать ей информацию.

– Наверное, он не слишком долго ломался?

– Не знаю, не спрашивал.

– А как он ее раздобыл? Личные дела должны храниться в сейфе.

– В металлическом шкафу, если точнее. Он находится в архиве и запирается на ключ. Иртемьев спер у директрисы ключ и быстренько сгонял в архив. Выписал данные о девчонках и был таков. Говорит, все не заняло и двадцати минут. Думаю, так оно и было.

– Корчакова объяснила ему, зачем ей эти данные?

– Конечно. Хотела отыскать подруг детства.

– Трогательно. А новые фамилии усыновленных мальчиков она у Иртемьева не покупала?

– Не поверишь, но я и об этом спросил.

– И как?

– Нет, парни ее не интересовали. Наверное, с ними она не так тесно дружила.

– Похоже на то.

– Удалось что-нибудь нарыть на Меркальского? – поинтересовался Дремин, решив, что ответил на все вопросы.

– Еще бы! Педофил запалился в школе с девчонками, которые ходили к нему на консультации. Их родители накатали жалобы, и его по-быстрому уволили. Понятно, почему наши женщины из приюта вспоминали о нем с неприязнью.

– Думаешь, он к ним приставал?

– Он даже к детям из семей рискнул полезть. А с сиротами небось вообще не стеснялся.

– И они на него не настучали?

– Может, и стучали. Но ты ведь не нашел в личном деле Меркальского из приюта никаких жалоб?

– Нет. Да и кто бы их написал? Девчонки?

– А сотрудники что о нем говорят?

– Ничего. Никто его не помнит. Оно и понятно: Меркальский заявлялся раз в неделю в течение двух лет. Сидел в кабинете, давал детям тесты, ни с кем из сотрудников приюта не общался.

– Значит, девчонки на него не жаловались. Он мог их запугать.

– Да, вполне. Хочешь, я к нему съезжу?

– Я сам. Ты займись усыновленными пацанами. Иртемьев вспомнил что-нибудь про них?

– Нет, но я решил, что, раз уж он один раз влез в архив, почему бы ему не повторить свой подвиг.

– Что это значит?

– Ну… я думаю, он нам добудет новые фамилии Кутепова, Рожкова и Филиппова. А я за это не стукану на него директрисе приюта.

– Надеюсь, он сделает это быстро.

– Я дал ему пару дней.

– Ладно. Но ты тоже время не теряй.

– Как ты мог подумать?! – притворно возмутился Дремин. – Моя душа плачет!

Самсонов усмехнулся:

– Да, я представляю. Все, до связи.

Самсонов вышел из управления и сел в машину. Накрапывал дождь, и пришлось включить «дворники». Небо было затянуто тучами, ветер все сильнее раскачивал кусты сирени и платаны, посаженные вокруг здания управы. Старший лейтенант включил музыку – подборку треков Нэнси Синатры. Особенно ему нравились «Something stupid» и «Bang bang». Первую Нэнси исполняла вместе с отцом. Мелодии были неторопливыми и хорошо настраивали на размышления.

Самсонов вывел «Олдсмобиль» на дорогу и поехал по адресу, где Меркальский проживал с женой и сыном. Если психолог на работе, они, по крайней мере, подскажут, как его найти.

Дорога заняла около сорока минут. Высотный точечный дом был серым и смахивал на башню из футуристического фильма. В его огромных окнах отражалось свинцовое небо. Несколько редко посаженных осин во дворе уныло мокли под дождем. Пространство вокруг дома было заасфальтировано, однако дальше виднелась перекопанная земля и брошенные после стройки бетонные блоки, поросшие травой. Похоже, дом сдали не так давно, и семья Меркальского приобрела здесь квартиру около года назад.

Самсонов запер машину и направился к единственному подъезду.

Глава 8

День второй

Убийца точил нож медленными точными движениями. Это был керамбит – загнутый внутрь на манер когтя клинок. Резать им было неудобно, потому что вообще держать керамбит полагалось острием к себе, но нож так напоминал серп, что убийца просто не мог отказаться от его использования. Поэтому приходилось разворачивать его и кромсать плоть во все стороны, чтобы добиться желаемого результата.

Убийца в очередной раз медленно провел клинок по зернистому бруску. Наклон лезвия – двадцать градусов, ни больше, ни меньше. Так оно станет достаточно острым. Пятьдесят раз в одну сторону, столько же – в другую. Затем все заново. Он действовал машинально, думая о том, что правосудие – вещь относительная. Разве не люди придумали законы? Разве не для того, чтобы наказывать виновных и предотвращать преступления, хотя бы их часть? Так чем же он хуже тех, кто писал правила? Разве он не человек, как и они? У него есть право карать по своему усмотрению. В этом он ни секунды не сомневался. Он долго жил по чужим, зачастую непонятным ему правилам. Просто следовал им, как робот. Но потом Убийца прозрел: есть лишь та жизнь, которую ты сам выбрал, и лишь те законы, которые ты считаешь справедливыми. Раньше он не убивал – не было необходимости. Но теперь судьба вынудила его взять возмездие в свои руки. И он сразу понял, что не может игнорировать ее зов – это опрокинуло бы всю систему жизненных ценностей, которую он выстраивал многие годы. Отказаться от этого значило бы предать себя. И не только себя.

Ему нравился вид капающей крови. Одна красная капля за другой – и так долго-долго. Они падали то медленно, то быстро, повторяя какой-то неведомый ритм вселенной, и Убийца, наблюдая за этим, тоже включался в него. Это походило на медитацию, он даже однажды испытал подобие транса. Иногда ему хотелось, чтобы крови было больше, чтобы она лилась сплошным потоком, но нарушать естественный ход было нельзя.

В голове всплыло совсем смутное воспоминание: огромное развесистое дерево, почти совсем закрывшее небо; черные изогнутые ветки, переплетающиеся подобно змеям; красные капли, падающие сверху ему на лицо. Теплые.

Убийца нахмурился, отгоняя воспоминание. Оно никогда не доставляло ему удовольствия: было слишком личным. Он предпочел бы забыть его навсегда, но подсознание раз за разом вытаскивало его на поверхность. Что там говорили люди вокруг? Люди, которых он не видел, но чье присутствие и чье напряжение ощущал.

– Выпал из окна…

– Говорят, жена…

– Крови-то сколько!

Обрывки реплик наплывали со всех сторон, накатывали тяжелыми волнами, заставляя Убийцу вздрагивать как от прикосновения медуз. Что-то начинало переполнять его, поднимаясь из низа живота. Мерзкое, липкое ощущение, похожее одновременно на страх и ненависть.

Он вдруг заметил, что на указательном пальце появился порез и из него выступила кровь. Убийца положил нож и подошел к аптечке, чтобы достать пластырь и йод. Обработав ранку, он вернулся за стол, сменил брусок на другой, с более мелким зерном, и снова принялся за дело. Око за око, зуб за зуб – это правило он усвоил раньше остальных.

* * *

Квартира Меркальских находилась на девятом этаже, и Самсонов скрепя сердце воспользовался лифтом. Его низкое, прерываемое резкими щелчками гудение напоминало сытое урчание хищника. Даже запах наводил на мысли о логове какого-нибудь крупного кошачьего.

Нажав кнопку звонка, Самсонов услышал птичью трель, и через несколько секунд дверь приоткрылась.

– Да? – проговорила через цепочку молодая женщина с грудным ребенком на руках.

– Старший лейтенант Самсонов, – следователь показал удостоверение. – Могу я поговорить с Андреем Витальевичем?

Женщина недоуменно нахмурилась:

– С кем?

– С Меркальским. А вы кто?

– Мы с мужем снимаем эту квартиру.

– У Меркальских?

– Ну, да. Только мы имеем дело с Александром, а не с… как вы сказали?

– Андреем Витальевичем. Давно снимаете?

– С декабря.

– А где Меркальские живут, не знаете?

Женщина покачала головой. Цепочку она так и не сняла, из квартиры тянуло щами. Ребенок начал скулить.

– Телефон Александра есть? – спросил полицейский.

– Да. Сейчас принесу.

Через пять минут Самсонов уже спускался по лестнице. Значит, у Меркальских была другая квартира, где никто из них прописан не был. Надо позвонить сыну психолога и договориться о встрече. Этим старший лейтенант занялся, сев в машину. Однако Александр Меркальский трубку не брал, и Самсонов решил сначала съездить к Борису Анисимову.

Бывший воспитанник детдома жил в получасе езды на северо-восток. Город все больше погружался в какое-то мрачное марево надвигающейся грозы. Дождь шел то сильнее, то слабел – но лишь затем, чтобы через полчаса припустить с новой силой. Небо теперь походило на клубящийся над крышами дым. Парило так, что казалось, воздух наполнен какой-то гарью. Смесь пыли, паров бензина и влаги сдавливала легкие. И все равно приходилось ходить в тонкой ветровке, чтобы скрыть кобуру с оружием.

Самсонову почему-то пришла на память история пророка Ионы, который был выброшен в море, где его проглотил кит. Трое суток Иона молился Господу в его чреве и затем был выброшен на берег. Наверное, в желудке гигантского млекопитающего было еще хуже, чем в городе сейчас, но реально представить нечто более угнетающее было трудно. Самсонову приходилось регулярно вытирать катящийся по лицу и шее пот, и ему иногда казалось, что воздух просто кончился и остался один вакуум.

Дом Анисимова – пятиэтажная хрущевка – стоял в густой тени кленов и серебристых ив. Самсонов оставил машину неподалеку и набрал на домофоне номер квартиры.

– Кто? – раздался мужской голос.

– Старший лейтенант Самсонов, полиция. Мне нужно поговорить с Борисом Борисовичем Анисимовым.

– Входите. – Замок пискнул и открылся.

Самсонов вошел в подъезд с наслаждением: здесь было хоть ненамного, но прохладнее, чем на улице и тем более в салоне автомобиля.

На втором этаже дверь была открыта, и на пороге стоял высокий худощавый мужчина с длинными волосами, собранными на затылке в хвост. Его видневшиеся из-под коротких рукавов футболки предплечья покрывала цветная татуировка. Самсонов разглядел каких-то фантастических птиц и змей.

– Вы Борис Анисимов? – спросил он мужчину.

– Я.

Самсонов показал удостоверение.

– Ну, заходите, – пригласил Анисимов, посторонившись.

– Вы знаете Корчакову, Нестерову, Ляпину, Жмыхову, Кремниеву, Верескову, Симохину, Пахомову? – спросил Самсонов, проходя в гостиную. Квартира была однокомнатная, и половину помещения занимал разложенный диван, укрытый клетчатым пледом. – Говорят вам о чем-нибудь эти фамилии?

– Некоторые знакомы.

– Какие?

Самсонов и Анисимов остановились посреди гостиной напротив друг друга.

– Корчакова и Жмыхова. Кажется, такие фамилии были у двух девчонок, с которыми я рос в детском доме.

– Кажется, играя с одной из них, вы выпали из окна?

Анисимов усмехнулся:

– Было дело. До сих пор прихрамываю. Ногу сломал. А к чему эти вопросы?

– Корчакову убили.

Анисимов приподнял брови. Его высокий лоб собрался мелкими морщинками.

– И что? Я тут при чем? Мы с ней не виделись с тех пор, как из приюта вышли.

Возникла пауза, поскольку Самсонов не знал, как перейти к главному вопросу, который его интересовал. Анисимов нетерпеливо приподнял брови – мол, чего надо-то?

– Вы женаты? – решился Самсонов.

– Нет, бог миловал.

– Что так?

– Подумайте сами: по статистике, два брака из трех распадаются. Вот вы купите в магазине, скажем, телевизор, если знаете, что два из трех, лежащих на складе, сломаются через месяц? Причем никакой гарантии или возможности вернуть товар не предусмотрено.

Самсонов усмехнулся:

– Пожалуй, нет, не рискну.

Анисимов развел руками:

– Вот и я тоже… не рискую.

– Значит, один живете?

– Почему один? С девушкой.

– И где она?

– На работе.

Самсонов огляделся. В принципе в комнате чувствовалась женская рука. На подоконнике стояли растения в разноцветных горшках, на полках – вазочки, подушки на диване были затянуты в вышитые божьими коровками чехлы. Впрочем, большая часть предметов явно принадлежала Анисимову, например висевшие на стене деревянные маски в африканском стиле. Самсонов где-то читал, что шаманы помещают в них болезнетворных демонов, которых извлекают из больных. Затем маски отправляют в лавки, где затариваются туристы, чтобы демон перешел в новое тело.

– Вы о личной жизни поговорить пришли? – спросил Анисимов.

– Если честно, то да, – ответил Самсонов, оторвавшись от разглядывания интерьера.

– А я думал, что об убийстве.

– Скорее, об убийце. Мы ищем человека, у которого проблемы с потенцией. Возможно, кастрата.

Анисимов уставился на полицейского в явном замешательстве. Потом вдруг расхохотался.

– И это, значит, по-вашему, я, что ли?! – выдавил он наконец. – Из-за той детской травмы, когда я причиндалами шарахнулся?

– Никто вас не обвиняет на основании… – начал было Самсонов, но Анисимов замахал на него руками.

– Думаете, я импотент? – Он вдруг развернулся и направился к шкафу.

Самсонов на всякий случай расстегнул молнию на ветровке до середины – так быстрее выхватить пистолет, если что.

– Сейчас я удовлетворю ваше любопытство! – продолжая хихикать, пообещал Анисимов. Он взял с полки DVD-диск и направился к телевизору. – Присаживайтесь.

Самсонов остался стоять, внимательно наблюдая за хозяином квартиры. Анисимов загрузил диск в лоток и включил проигрыватель. На экране замелькали откровенные кадры фильма для взрослых. Анисимов при помощи пульта промотал вперед.

– Вот! – торжествующе сказал он. – Любуйтесь! Двадцать сантиметров, и все работает. Удовлетворят вас такие доказательства? Или будете ждать мою девушку, чтобы ее допросить? Это она, кстати, на экране. Та, что слева.

Самсонов вышел от Анисимова со смешанными чувствами. С одной стороны, наверное, можно было исключить детдомовца из числа подозреваемых, с другой – оборвалась такая перспективная ниточка.

В машине он снова позвонил сыну психолога. На этот раз Александр Меркальский ответил. Самсонов представился и спросил, нельзя ли подъехать к ним домой для важного разговора.

– Да, пожалуйста, – ответил Меркальский, даже не спросил, о чем будет этот самый разговор.

– Адрес не подскажете?

Меркальский продиктовал название улицы и номер дома. Самсонов подождал пару секунд – не спросит ли, зачем полицейскому понадобилось приезжать. Нет, так и не спросил. Попрощавшись, старший лейтенант отправился по указанному адресу.

Меркальские жили в доме сталинской постройки: колонны, каменные балкончики, огромные по высоте лоджии, арки такие, что под ними мог бы проплыть пароход. Около подъезда стояли две машины – «Скорой помощи» и полиции. Самсонов припарковался и направился к крыльцу, когда заметил своего знакомого по работе в убойном отделе – Григория Поленова. Бритый наголо атлет в короткой кожаной куртке и мешковатых джинсах курил, стоя около скамейки, и разглядывал голубей, расхаживающих между машинами.

– Гриш, здорово! – Самсонов подал руку.

– О-па, какие люди! – Поленов широко улыбнулся и стиснул протянутую ладонь. – Какими судьбами?

– Хотел тебя спросить о том же. Я к подозреваемому.

– А я – к трупу! – Поленов расхохотался, довольный шуткой. – Твоего как звать?

– Андрей Меркальский.

Следователь из убойного вдруг посерьезнел.

– Да ну? Моего тоже.

– Прикалываешься?

– Не-а.

Самсонов медленно втянул воздух.

– Та-ак, – сказал он, садясь на скамейку.

Поленов плюхнулся рядом.

– Рассказывай! – потребовал он.

Когда Самсонов закончил говорить, Поленов только качал бритой головой. Сигарету он давно докурил.

– Дела-а! – протянул он. – Ну, пошли, поглядим на твоего подозреваемого. Мы только за полчаса до тебя по вызову приехали.

Полицейские встали и направились в дом. Поленов продолжал говорить на ходу:

– Меркальского нашла жена. Вернулась из магазина и увидела, что дверь нараспашку, а муж лежит в коридоре. Вся голова разбита молотком. Орудие убийства бросили рядом. В квартире ничего не тронуто. Думаю, убийца дальше коридора не ходил. Явился, чтобы убить Меркальского, сделал дело и смылся. Опрашиваем свидетелей. Может, кто из соседей кого-то видел.

Они вошли в лифт – полутемную вонючую коробку, обшитую изнутри оранжевым пластиком, – который поднял их на седьмой этаж. На лестничной площадке царило оживление. Некоторых полицейских Самсонов знал так же, как Поленова. Перекинувшись с ними несколькими словами, он вошел в прихожую, чтобы осмотреть труп. Из глубины квартиры доносились женские причитания – очевидно, они исходили от супруги Меркальского.

– Жена говорит, он из квартиры не выходил в последние месяцы, – заметил Поленов, наблюдая за тем, как Самсонов рассматривает жуткие раны на голове сухопарого мужчины, одетого в треники и футболку. Один тапок слетел и лежал у порога. Все было залито кровью, частицы черепа и мозга виднелись на линолеуме и обоях – наверное, убийца нанес большинство ударов уже по лежачему человеку. Левый глаз у Меркальского смотрел на переносицу, а правый, заплывший кровью, выпал из глазницы и висел на ниточке. Рот был разбит и искривлен, так что между губами виднелись осколки желтых зубов. Некоторые были выбиты и, вероятно, находились во рту.

– Почему он сидел дома? – спросил, не оборачиваясь, Самсонов. – Боялся кого-то?

– Нет. С ним восемь месяцев назад несчастный случай произошел. Напали какие-то хулиганы, избили, все отобрали и – вот ведь садисты – кастрировали!

Самсонов выпрямился и перевел взгляд на Поленова.

– С этого места поподробнее, – попросил он.

– А что подробнее? – пожал плечами следователь. – Спустили штаны, да и отхватили ножом член вместе с яйцами.

– Он должен был от потери крови умереть.

– А они ему хирургическими зажимами все скрепили.

– Что-что?

– То самое! Значит, заранее так сделать собирались. – Поленов хотел сплюнуть, но вспомнил, что находится на месте преступления, и сдержался.

– Хулиганы и грабители так не делают.

– Ну, если не в первый раз…

– А что, были такие случаи уже?

– Нет, – вынужден был признать Поленов.

– А «Скорую» Меркальский сам себе вызвал? – помолчав, спросил Самсонов.

– Нет, мобильник у него забрали. Врачам позвонил охранник парковки. Когда они приехали, Меркальский уже без сознания был, но в реанимации его откачали. Мне его жена все это рассказывала перед тем, как ты заявился. Я после этого и покурить на улицу вышел.

– Нашли нападавших?

Поленов усмехнулся:

– Нет, конечно! Они в масках были.

– И где они на него напали? На парковке?

– Да, на платной стоянке в сотне метров отсюда. Может, видел, когда подъезжал? Он как раз машину ставил, а они его там поджидали.

– И что, там не было камеры видеонаблюдения? – удивился Самсонов.

– Слушай, я в такие подробности не вдавался. Наверное, были.

– Мне бы надо с вдовой парой слов перекинуться.

Поленов с сомнением покосился в сторону доносившихся рыданий.

– Давай лучше я сам, – предложил он. – Все равно ты сейчас уедешь, а мне тут еще торчать.

– Ладно, – согласился Самсонов. – Заодно узнай, сколько было нападавших.

– А тебе зачем?

– Пока и сам не знаю.

Поленов пожал плечами.

– Ну, ладно. Спрошу.

Он ушел куда-то в недра квартиры. От нечего делать Самсонов разглядывал прихожую и гостиную, вид на которую открывался через арку. Обстановка в семье Меркальских была стандартной для среднего класса: панельная мебель, ламинат, натяжные потолки, стеклопакеты, обои под покраску светло-бежевого цвета. На стенах висели картины с лошадьми, на некоторых были гарцующие всадники. Напротив дивана виднелся большой плазменный телевизор, по бокам от него стояли узкие колонки.

Самсонов отвлекся от созерцания интерьера, когда вернулся Поленов.

– Нападавших было семь человек, – сообщил он. – Кастрировали Меркальского двое, остальные держали. Камеры на парковке есть, только преступники в масках были, так что толку от записи никакой. Охранник, когда на монитор взглянул, сразу понял, что один не справится, и просто вызвал «Скорую» и полицию. Он не знал, как нападавшие появились на парковке и как ее покинули. Наверное, оставили тачку снаружи, чтобы номер не спалить.

– Две тачки, – поправил Самсонов. – Семь человек все-таки.

– Ну, да. Слушай, ты что, думаешь, что это те же типы Меркальского сегодня грохнули? Через столько месяцев?

– Понятия не имею. Можно я пришлю сюда нашего медэксперта?

– Попробуй. Наши еще не появлялись.

– Спасибо.

– Будешь держать меня в курсе, если что?

– Конечно. И ты меня. Раз уж пересеклись.

– Заметано.

Самсонов вышел из квартиры психолога и сразу набрал номер Полтавина. Объяснив ему ситуацию, попросил осмотреть тело и место преступления. Тот обещал быть.

– Ты сейчас куда? – спросил Поленов, видя, что Самсонов собирается уезжать.

– Надо заскочить к одному человеку, криминальному психологу. Это касается только моего дела, к Меркальскому не имеет отношения. – Самсонов не был уверен, что так и есть, просто не хотелось вдаваться в детали.

Поленов кивнул:

– Ну, давай, удачи.

В это время из лифта вышел невысокий мужчина в куртке без застежек, кроссовках и бейсболке. При виде полицейских он остановился, словно в нерешительности, затем шагнул прямо к ним.

– Я – сын… убитого, – сказал он, с трудом выговорив последнее слово.

– Александр Меркальский? – по привычке уточнил Самсонов.

Мужчина кивнул. У него было узкое загорелое лицо с правильными чертами, на котором особенно ярко выделялись светлые глаза. Он бросил взгляд в сторону открытой двери квартиры. Тело Меркальского виднелось в прихожей. Его сын судорожно сглотнул.

– Мы с вами говорили недавно по телефону, – сказал Самсонов. – Договаривались о встрече.

– Да, конечно. Я как раз собирался домой. А после вас мне позвонила мама. Она не могла раньше дозвониться.

– Я тоже не сразу смог, – заметил Самсонов.

– У меня мобильник остался в машине. – Александр Меркальский снова взглянул в сторону прихожей. – Не могу поверить! – проговорил он дрогнувшим голосом. – Кто это сделал? Вор?

– Пока неизвестно, – ответил Поленов. – Давайте зайдем в квартиру.

– Да, хорошо. Мама там?

– Конечно. Оно опознала тело. Можете не смотреть на отца, если не хотите. Я попрошу накрыть его чем-нибудь…

– Нет, все в порядке. Я… должен увидеть.

Поленов кивнул:

– Понимаю.

Самсонову пришла в голову одна мысль.

– Скажите, Александр Андреевич, ваш отец получал в последнее время звонки или письма с угрозами? – спросил он.

Сын Меркальского, казалось, задумался.

– Вообще-то один раз я достал из ящика письмо для отца, – сказал он. – Отдал ему, он очень удивился.

– Почему?

– Адресат ему был неизвестен. Сначала даже подумал, что письмо доставили по ошибке. Но адрес был наш, и он его открыл.

– Что было в письме? – быстро спросил Самсонов.

– Не знаю. Он его сразу разорвал и выбросил. Сказал, что реклама какая-то. Знаете, когда присылают предложение купить что-нибудь по супернизкой цене или стать сетевым дистрибьютером какой-нибудь фирмы.

– Вы поверили?

– Ну, да. Отец, правда, выглядел потом расстроенным или обеспокоенным, но он в последнее время часто впадал в такое состояние. После случая на парковке, когда на него напали. Вы знаете?

Поленов кивнул:

– Да, ваша мать рассказала.

– Когда пришло письмо? – спросил Самсонов.

– Примерно неделю назад.

– Не помните фамилию отправителя?

– Нет. Но ведь, будь это угроза, никто не стал бы писать свою настоящую фамилию, правда? Да и кто стал бы угрожать отцу?

– А вы как думаете?

Сын Меркальского пожал плечами.

– Понятия не имею. Он даже не общался ни с кем с тех пор, как… ну, в общем после того случая.

– Отец никогда не рассказывал ничего такого… – Самсонов запнулся, не зная, как продолжить, – о событиях своей жизни, когда кто-то… мог бы затаить на него злобу.

– Я понимаю, почему вы спрашиваете, – ответил Меркальский. Он снял бейсболку, провел ладонью по коротким светлым волосам. – Сначала это нападение на парковке, потом убийство. Но я ничего не знаю о том, чтобы отец нажил врагов. Да и откуда им взяться? Он же просто психолог, даже не психиатр. Он не имел дела с буйно помешанными и так далее. Просто с людьми, которым требовалась поддержка. Еще вел курсы и тренинги для крупных фирм. Я думаю, это был грабитель.

– Но ничего не украдено, – возразил Поленов.

– Тогда я не знаю, – отозвался Меркальский. – Мне бы хотелось увидеть маму.

– Конечно, идемте.

Самсонов решил, что ему пора. Похоже, сын Меркальского не знал, что на его отца подавали жалобы родители девочек, – оно и понятно: конечно, психолог о таких вещах дома не распространялся.

Кивнув на прощанье Поленову, Самсонов начал спускаться по лестнице. Уже на улице старший лейтенант позвонил Тавридиеву, чтобы договориться о встрече.

– Вот и понадобилась мне снова ваша помощь, – сказал он, когда психиатр взял трубку. – Не заняты сегодня?

– Приезжайте в институт, я еще на кафедре. Скажите, что вас интересует, может, я, пока вы едете, подберу что-нибудь.

– Убийца засовывал в мешки с трупами живых петухов, – ответил Самсонов, садясь в машину. – Птицы захлебывались в реке.

– Что-то знакомое. Попробую подготовиться к вашему приезду, – пообещал Тавридиев.

Институт, где работал профессор, располагался в юго-западной части города. Перестроенное в последние годы здание являло собой пример современной архитектуры – стеклянные выгнутые стены, этажи, расположенные в несколько ярусов, колонны квадратного сечения, имитирующие античные портики. Справа имелась большая парковка, где Самсонов и оставил свой автомобиль.

В холле его встретил охранник, который записал паспортные данные и лишь затем пропустил полицейского внутрь. Он же подсказал, где находится кафедра судебной психиатрии.

Повсюду бродили студенты, их родители, преподаватели и аспиранты – активно шел прием документов для поступления. Самсонову, несмотря на инструкции охранника, пришлось дважды спрашивать дорогу, прежде чем он оказался перед распахнутой дверью кафедры. Полицейский вошел и оказался в уютно обставленной комнате, в дальнем конце которой сидел за столом Тавридиев. Справа виднелась маленькая переносная доска с шахматами, слева – стопка книг, одну из которых читал профессор. При появлении Самсонова он поднял глаза, снял очки в металлической оправе и указал на кресло из ротанга.

– Приветствую! – сказал он, когда полицейский уселся напротив. – Работаю над вашим запросом.

– И как успехи?

– Чай, кофе?

– Нет, спасибо.

– А я выпью. Врачи говорят, надо много пить в течение дня, – с этими словами Тавридиев встал и подошел к шкафу. Достал электрический чайник, проверил воду, включил. – Если вдруг надумаете, – сказал он Самсонову, – то не стесняйтесь.

– Спасибо. Что вам удалось узнать?

– Нетерпеливая молодость, – покачал головой Тавридиев. – Тоже был таким когда-то. – Он вздохнул и сел обратно за стол. – Я посмотрел материалы, в том числе в Интернете, и вот что нашел. В Древнем Риме существовала казнь, когда осужденного зашивали в кожаный мешок вместе с собакой, змеей, петухом или обезьяной, а потом бросали в море. Такое наказание полагалось за отцеубийство, а затем убийство матери и ближайших родственников. Перечисленные животные считались у римлян примером непочтительности к родителям. Уж не знаю, почему, я не зоолог. В более поздние времена обезьян перестали зашивать в мешок. Наверное, кончились. Вообще проще всего дело обстояло с петухами, потому что их в Риме было полно, а вот змей надо было ловить, собак… ну, с собаками тоже много проблем. Они и покусать могут. Подходит вам такое объяснение?

– Очень похоже на то, что делает убийца, – признал Самсонов. – Но он использует холщовые мешки, а не кожаные.

Тавридиев пожал плечами.

– Неудивительно. Знаете, сколько стоит кожа? А сколько ее надо на то, чтобы мешки такого размера пошить?

– Да, тут вы правы.

– И вообще, зачем шить, если под рукой есть готовые?

– Почему убийца имитирует эту древнюю казнь, как вы думаете? – спросил Самсонов.

– Я думал над этим, пока ждал вас. Кажется, вы обмолвились, что жертвы были детдомовцами?

– Да.

– Значит, их матери отказались от них. А может, умерли во время родов? Тогда некто вполне мог счесть этих девочек их убийцами.

– Как он мог узнать о таких вещах?

Тавридиев наставил на полицейского указательный палец.

– А если он занимался их оформлением?

– Сотрудник роддома? Или социальной службы?

– Или детского дома.

– Он мог об этом узнать, когда девочки поступили в приют. Почему ждал так долго?

– Хороший вопрос. – Тавридиев встал и направился к чайнику, который как раз вскипел. – Не знаю. Но когда я думал, что может объединять жертвы, помимо того, что они воспитывались в одном приюте, мне вдруг пришла в голову одна мысль. – Профессор налил себе чай и прошелся по кабинету, глядя в пол, словно формулируя ее. Затем сел за стол, поставил кружку справа от себя и откинулся на спинку кресла. На его лице появилось хитрое выражение. Казалось, он получает от этих загадок подлинное удовольствие. – Что, если у этих девочек была одна мать? Они могут быть двойняшками.

– Они не похожи, – разочарованно возразил Самсонов.

– Я сказал двойняшками, а не близнецами.

– Какая разница?

– Близнецы выглядят одинаково. Ну, более или менее. Они однояйцевые. А двойняшки нет. Они рождаются разнояйцевыми. Могут быть даже разного пола.

– Это мы не сможем проверить, – сказал Самсонов. – И убийца об этом тоже знать не мог. А если мог, потому что сам занимался их распределением в приют, то мы возвращаемся к той же проблеме: почему так долго ждал и почему начал убивать спустя столько лет?

– Не знаю, я ведь не полицейский, – ответил Тавридиев.

– Да, верно, – улыбнулся Самсонов. – Это мое дело – составлять мозаику из кусочков.

– Если мне попадется еще что-нибудь про петуха, я вам позвоню, – пообещал Тавридиев. – Держите меня по возможности в курсе. И когда поймаете убийцу, все мне подробно расскажете, ладно?

– Договорились. – Самсонов встал. – Спасибо.

– Надеюсь, пригодится.

Выйдя из института, старший лейтенант отправился в управление. Надо было выслушать своих подчиненных и подвести итоги дня. По дороге он заехал в небольшой ресторанчик поужинать. Заказал жареную камбалу с картошкой, фаршированный болгарский перец и зеленый чай. Ел неторопливо, прокручивая в голове новые сведения по делу и пытаясь увязать их с теми, что были получены раньше. Больше всего Самсонова интересовало, было ли связано убийство Меркальского со смертями Симохиной и Пахомовой. Скорее всего, он решил бы, что это совпадение, если бы преступник или преступники взяли из квартиры психолога ценности. Но было очевидно: убийца приходил в квартиру Меркальского только для того, чтобы размозжить ему молотком голову.

Без четверти семь Самсонов припарковался возле управы и уже направился было к крыльцу, когда его окликнул женский голос:

– Старший лейтенант! Подождите!

Самсонов обернулся, притормаживая, и увидел спешащую к нему женщину неопределенного возраста в длинном не по погоде плаще и с завязанными в хвост рыжими волосами. Через плечо у нее висела сумка-почтальон, очки в металлической оправе немного съехали вперед, и женщина глядела поверх них. При виде нее Самсонов почувствовал во рту какой-то кислый привкус и развернулся, чтобы уйти, но она успела схватить его за руку. Пальцы у нее были цепкие, как когти хищной птицы.

– Помните меня?! – выдохнула она, обдав полицейского смесью чеснока и табака.

– Еще бы! – буркнул Самсонов, высвобождая рукав.

Женщина отпустила его и улыбнулась:

– Елена Жженова.

– Я же сказал, что помню вас.

– Помните, но не любите.

– У меня нет времени на болтовню с вами. Интервью давать не буду, так что…

– Знаю, вы заняты, – перебила Жженова и заговорщицки подмигнула: – Новое дело! Почему вы так категоричны? Я ведь не смогу написать то, что вы мне не расскажете.

– То есть не напишете ничего.

– Что-то написать я должна, – покачала рыжей головой журналистка. – Если вы мне ничего не говорите, я вынуждена ругать вас за плохую работу. Что мне остается? – Она развела руками, сверля Самсонова взглядом.

– Да вы просто невинная жертва моей молчаливости.

– Вот видите, вы и сами это понимаете. Давайте дружить.

Самсонов открыл было рот, чтобы высказать журналистке все, что он о ней думает, тем более что за несколько лет накопилось много чего, но вдруг передумал.

– А давайте! – выпалил он вдруг. – Зароем топор войны и все такое.

Казалось, Жженова не поверила собственному счастью.

– Вы серьезно? – проговорила она недоверчиво, наверное, ожидая, что полицейский начнет издеваться.

– Абсолютно! У вашей газетен… газеты есть интернет-ресурс?

– Конечно. Электронное издание.

– Может быть, вы даже сможете нам помочь. – Самсонов взял ее под руку и буквально потащил за собой. – Дело трудное, и нам пригодятся средства массовой информации.

– Наконец-то вы осознали важность прессы, – выпалила Жженова, едва поспевая за Самсоновым.

Он провел ее прямо в свой кабинет. До вечернего совещания оставалось совсем мало времени, но старший лейтенант решил, что оно того стоит.

– Садитесь! – Он указал на стул, Жженова плюхнулась на него, торопливо доставая из сумки записную книжку и ручку. – Мы ищем убийцу женщин, – решительно заговорил Самсонов, сев за стол напротив нее. – Преступник наносит им многочисленные раны заостренным предметом. Возможно, он держит дома петухов, которых оставляет рядом с жертвами на месте преступления. Если кто-то из соседей заметит, что мужчина по соседству завел петухов, пусть сообщит.

– Вы считаете, убийца живет за городом? – недоверчиво спросила Жженова.

– Возможно. Но не обязательно. Теперь главное. – Самсонов сделал паузу, чтобы журналистка осознала момент. – Убийца – либо кастрат, либо импотент. Чувствуя собственное бессилие, свое убожество, этот жалкий выродок ненавидит женщин, которых… м-м… вожделеет, но… познать не может.

– Вожделеет? – перебила Жженова. – Импотент?

– На ваше усмотрение, – отмахнулся Самсонов. – Можете, написать про эдипов комплекс заодно. Знаете, что это такое?

Журналистка скривилась:

– Очень смешно!

– Ну, мало ли. Так вот, наш жалкий импотент или кастрат может почувствовать себя мужиком, только когда втыкает в тело жертвы кол или что-то подобное. Орудие убийства заменяет ему собственный прибор.

Самсонов дождался, пока журналистка запишет все, что нужно. Жженова подняла на него глаза, поправила очки.

– Вы серьезно насчет всего этого? Не разводите меня?

– Нет. Честное слово.

– Может, вы все наврали, чтобы выставить меня идиоткой? – прищурилась Жженова.

– Зачем мне это? Вы и сами отлично справляетесь, моя помощь вам не требуется.

– Я думала, мы решили зарыть топор войны.

– Разве это война? Просто мелкие стычки на границе.

Журналистка усмехнулась:

– Как насчет смачных подробностей?

– Нет. Берите пока что дают.

Жженовой явно не хотелось уходить, но Самсонов встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Журналистка медленно поднялась, засунула записную книжку в сумку.

– Я так и напишу, – предупредила она перед уходом. – Как вы сказали.

– Отлично, – одобрил Самсонов. – Я вас провожу до двери.

Выставив Жженову, он отправился в конференц-зал. Там были только Морозов и Рогожин.

– Где остальные? – спросил Самсонов, садясь.

– Опаздывают, – ответил Коровин.

Старший лейтенант взглянул на часы.

– Ладно, начнем без них. Юр, как успехи?

Морозов отложил карманную пепельницу и вытащил из кармана своей желтой куртки записную книжку. Перелистнул несколько страниц, откашлялся. Самсонов не торопил: он знал, что опер – педант почище его самого и ему нужно собраться с мыслями, чтобы изложить все, не упустив ни одной важной детали.

– С учетом конфиденциальности сведений, которые ты мне поручил выяснить, – начал Морозов, – узнать удалось совсем немного. Рената Жмыхова покончила с собой после продолжительной депрессии, наступившей после того, как она лежала в реабилитационной клинике, где лечилась от наркозависимости. Это была вторая попытка самоубийства, первая закончилась неудачно. Собственно, тогда она и попала в клинику.

– Как она покончила с жизнью? – спросил Самсонов.

– Ввела слишком большую дозу героина.

– Может, это был несчастный случай? Почему решили, что она специально?

– Жмыхова оставила предсмертную записку.

– От руки написанную, с подписью?

– Да. А что, ты думаешь, ее могли убить?

Самсонов пожал плечами.

– Что стоит заставить человека написать такую записку под угрозой смерти? Но в любом случае, едва ли к ее смерти имеет отношение тот, кто нам нужен.

– Да уж, ни мешков, ни петухов, ни…

– Давай дальше, – перебил Самсонов.

– Ок. – Морозов взглянул в свои записи, почесал рыжие кудри на затылке. – Она тем не менее не обращалась за помощью к психологу или психиатру. Они, так сказать, сами ее нашли. О других тоже ничего в этом плане неизвестно, за исключением одного момента: Корчакова в тринадцатилетнем возрасте попала в больницу с нервным срывом. Врачи не смогли определить, в чем дело, и просто пролечили ее. В приют она вернулась через полтора месяца. Там ее наблюдал Меркальский, девочка шла на поправку, рецидивов не было.

– Откуда ты узнал об этом?

– От сотрудников приюта, которые там работали в то время.

– Ездил в детский дом?

– Ага.

Самсонов несколько секунд подумал, потом спросил:

– Они не рассказали, в чем именно проявлялся этот нервный срыв?

– Потеря аппетита, слезливость, раздражительность, истерики.

– С врачами говорил, которые ею занимались?

– Пытался. Молчат.

– Опять конфиденциальность.

– Ну, да. Плюс, я думаю, просто не помнят, это ведь когда было, да и у них таких пациентов знаешь сколько.

– Могу себе представить. Сама Корчакова никак не объясняла свое состояние? Не жаловалась ни на что?

– Как я понял, нет.

– А что по криминалу? Проходили наши женщины по полицейским базам?

– Нет. Ничегошеньки. Ни нападений, ни изнасилований, ни несчастных случаев, даже сумочку ни разу ни у одной не вырвали на улице. Только штрафы за ПДД.

Самсонов усмехнулся:

– Оплаченные хоть? Ладно, с этим ясно. – Он повернулся к Рогожину: – А ты чем порадуешь? Как там с маслом и петухами дела обстоят?

– Я подошел к делу обстоятельно, – начал Рогожин. – По твоему методу, Валер.

– Это по какому же? – удивился Самсонов.

– А ты как-то рассказывал, что надо постараться поставить себя на место преступника. Представить, что ты действуешь в таких же условиях, и включить логику. Я решил попробовать.

– Получилось?

– Конечно. Прежде всего, я стал думать не о том, где убийца мог достать петухов – таких мест слишком много, – а о том, где он их держал. Ведь ясно, что у него было только два варианта: либо купить сразу всех петухов, которые ему могут понадобиться (а если он собирается прикончить всех женщин, то птиц ему пришлось бы купить восемь), либо покупать петуха для каждого убийства. Как бы я сделал на его месте? – Рогожин обвел коллег взглядом. – Последний вариант не лучший, потому что пришлось бы палиться перед каждым убийством, и рано или поздно мы узнали бы, кто покупает птиц накануне преступлений. Даже если бы он брал петухов каждый раз у разных продавцов, это могло показаться подозрительным кому-то из них.

– Маловероятно, – заметил Самсонов. – Скорее уж, его могли спалить соседи.

Рогожин кивнул:

– Об этом я тоже подумал. Короче, скорее всего убийца купил сразу восемь птиц. Это значит, что ему нужно их где-то держать, причем довольно долгий промежуток времени. Если учесть интервал между преступлениями, то около полугода. Получается, он живет не в городе, а за городом. Там птицы не вызвали бы подозрений. Кроме того, вряд ли он раньше не держал птиц, а тут вдруг завел. Это показалось бы странным соседям. Получается, он просто подселил петухов к птицам, которые у него уже были. Логично?

– Да, – ответил Самсонов, – но в городе убийца может владеть магазином или пищевым складом и брать петухов оттуда.

– Да, но таких точек меньше, чем квартир, и проверить их легче. Я пытался сузить круг поисков.

– Продолжай.

– Если он их купил специально для того, чтобы класть в мешки, причем купил сразу восемь штук, то сделал это на большом птичьем рынке, где его не запомнили бы из-за огромного числа посетителей. Я выяснил, какие рынки работали в течение месяца перед первым убийством, потому что вряд ли преступник приобрел птиц раньше.

– Он мог купить не восемь, а десять или по четыре в двух разных местах, – возразил Самсонов. – В любом случае, как ты сам сказал, продавцы его не вспомнят.

– Поэтому я решил, что проверять рынки бессмысленно, только время потеряю.

– И что ты сделал? Сосредоточился на подозреваемых?

Рогожин довольно улыбнулся:

– В точку, Валер! У нас есть Иртемьев, Анисимов и Бокатов. Я сделал запрос относительно собственности, которой они владеют. Вернее, не только они, но и их родственники. Вот результаты. – Рогожин придвинул Самсонову листок.

Старший лейтенант пробежал глазами список.

– У Бокатова есть загородный участок, – сказал Рогожин. – Двенадцать соток. Принадлежит его жене. Я туда съездил, повидался с ее матерью, которая живет там постоянно. Угадай, что она мне показала?

– Курятник?

– Угу.

– И что, там были петухи породы… как она там называлась?

– Корниш. Да, у них есть два таких петуха. Правда, их купили еще год назад, сделала это хозяйка, приобрела она только двух птиц, и они до сих пор в курятнике.

– Жаль. Я думал, нам повезло. – Самсонов отодвинул листок. – Что ж…

– Погоди, это не все. Петухи дали потомство, в том числе чистокровных самцов, которых три месяца назад продали в качестве производителей.

– Сколько было самцов?

– Шесть. Угадай, кто занимался продажей.

– Бокатов?

– Он самый. Увез птиц, привез деньги, но кто знает, что он с ними сделал?

– И что он мог с ними сделать?

Рогожин пожал плечами.

– Забрать себе, а теще сказать, что продал.

– И где он их держал?

– Пока не знаю.

– Ты сказал, было только шесть петухов, – встрял Морозов. – Двух не хватает.

– Бокатов мог купить их, – не растерялся Рогожин. – И вообще, то, что он запланировал именно восемь убийств, – всего лишь предположение.

Самсонов кивнул. Опер был прав.

– Ладно, – сказал он, – ищи место, где Бокатов может держать птиц. И вот еще что: Анисимов живет с какой-то девицей. Надо проверить, нет ли у нее загородного участка.

– Понял, шеф. Займусь этим.

– Теперь расскажи, что удалось выяснить про масло.

Рогожин перевернул страничку в своем блокноте.

– Проще всего, мне кажется, заказать табашир через Интернет. Но сайтов, торгующим этим маслом, очень много, и наш убийца наверняка принял меры, чтобы мы не смогли на него выйти. На всякий случай я попытался проверить аптеки, но это просто нереально: в них продавцы постоянно меняются, график моей логике не поддается, а самих аптек столько, что проверять их можно год, если не дольше. Да и кто вспомнит покупателя табашира? Времени-то сколько прошло. Еще вариант: убийца привез масло сам из Индии или еще какой-нибудь страны. Я проверил поездки Анисимова, Бокатова и Иртемьева, и ни один из них на Востоке не был.

– А где был? – спросил Самсонов.

– Пять месяцев назад Иртемьев ездил в отпуск в Чехию. Анисимов год назад был в Швеции и Нидерландах. Бокатов прошлым летом летал в Англию. Мне кажется, это не те страны, из которых человек может привезти в качестве сувенира табашир.

– Можно мне сказать? – вставил Морозов. – Я сомневаюсь, что преступник специально выбрал тростниковое масло в качестве смазки. Скорее всего, просто взял то, что было под рукой.

Самсонов покачал головой.

– Я читал про табашир, – сказал он. – Его не только считают целебным, но и используют в качестве средства для потенции. А наш убийца предположительно испытывает проблемы с этим делом. Так что его выбор едва ли был случаен. Удалось как-нибудь связать мешки, петухов и масло?

– Ни Анисимов, ни Иртемьев, ни Бокатов не имеют отношения к местам, где могут быть все три элемента, – по крайней мере, мне о таких не известно. Разве что загородный участок жены Бокатова, но чтобы это выяснить, нужен ордер на обыск.

– Я поговорю с Петровичем, пусть постарается получить, – сказал Самсонов.

– А какие у нас основания?

– Не знаю. Это его дело – объяснять судье, почему нам надо провести обыск. Ладно, можете идти. Работайте и докладывайте о результатах. Насчет ордера я позвоню, сообщу.

Самсонов отправился к Башметову, чтобы объяснить, почему нужно обыскать загородный дом Бокатова. Начальник выслушал его без энтузиазма, что объяснялось слабой аргументацией старшего лейтенанта. Они оба это понимали, но считали, что нужно цепляться за каждую возможность обнаружить убийцу. В конце концов Башметов обещал постараться добыть ордер.

– Кто этим займется, если дело выгорит? – поинтересовался он напоследок.

– Поручу Рогожину, – ответил Самсонов. – Он начал раскручивать эту ниточку, пусть до конца и доводит.

Башметов кивнул:

– Ладно, я тебе звякну, если судья пойдет навстречу.

В коридоре Самсонов встретил Дремина и Коровина.

– Явились! Почему опаздываем?

– Дела, Валер, дела! – притворно вздохнул Дремин. Коровин молча кивнул.

– Ну, идемте, расскажете.

– Куда, в конференц-зал?

– Нет, в мой кабинет.

Полицейские расположились на диване. Самсонов открыл окно, чтобы проветрить. Он не любил жару, предпочитая прохладу и свежий воздух.

– Есть что-нибудь существенное? – спросил он, взглянув на своих коллег. Хотелось домой, помыться, поужинать, выспаться. Эта духота однажды допечет его.

– Насчет Иртемьева, – отозвался Дремин. – Он мне только что позвонил.

– Неужели достал документы?

– Да, только не те. Вернее, не все. Есть бумаги о матерях, сдавших детей, но сведений об усыновлениях он не нашел.

Самсонов нахмурился.

– Как это не нашел?

– Говорит, что они пропали. Или же их перевезли в другое хранилище.

– С какой стати?

– Не знаю.

– Ты ему веришь?

– Не особенно.

– Почему?

– А как они могли пропасть? И кому понадобились?

– Например, убийце. Если он – один из усыновленных мальчиков. – Самсонов взглянул в окно. Там раскачивались ветки сирени, дождь превратил небо в размытое серое марево, на фоне которого теснились коробки однообразных домов. – Ты забрал у Иртемьева сведения о матерях, отдавших детей? Симохина и Пахомова были родными сестрами?

– Нет, мы с ним еще не встречались. Я же сказал, что он позвонил только что.

– Но, по крайней мере, ты спросил у него, сестры они или нет?

– Спросил, Валер, конечно. Они сестры. Поэтому и отчества у них одинаковые.

– А фамилии?

– Мать просила, чтобы девочки не знали, что они сестры. Считала, им будет легче расстаться, если одну из них удочерят. Ведь двоих детей вряд ли взяли бы в одну семью. Понимаешь?

– Да.

– Вот только что нам это дает? Ты думаешь, убийств больше не будет? Преступника интересовали только сестры, остальные ему не нужны?

– Я не знаю, – честно ответил Самсонов.

– Кто мог иметь что-то против сестер? Один из усыновленных мальчиков? Но ведь у них не было в детдоме ни с кем конфликтов.

– Никаких, известных окружающим, – поправил Самсонов. – Принеси документы. Забери их у Иртемьева как можно быстрее.

– Мы договорились встретиться с ним через полтора часа. Заеду к нему домой и возьму бумаги.

– Утром завези в управу, хочу на них взглянуть. – Самсонов посмотрел на Коровина: – У тебя есть что-нибудь?

– Я узнавал насчет пропаж финитола.

– И как успехи?

– Никак. Зарегистрированных краж нигде не было, но это не значит, что транквилизатор не пропадал.

– А что это означает?

– Что никто не обнаружил кражу. Видишь ли, как мне объяснили в одном месте, где пользуются финитолом, если бы кому-нибудь понадобилось его стащить, он не стал бы просто класть в карман пузырек. Он заменил бы его содержимое, а тару оставил на месте. Такую пропажу могли обнаружить спустя много времени, а могли вообще не заметить.

– Как это не заметить? Ведь финитол не подействовал бы.

– Решили бы, что транквилизатор выдохся.

– Такое бывает? – удивился Самсонов.

– Наверное. В принципе химические соединения со временем распадаются. Кроме того, меня уверили, что ни один наркоман не стал бы красть финитол. Это слишком сильное седативное средство.

– А если разбавить? – спросил Самсонов.

Коровин пожал плечами.

– В любом случае, мы ведь не наркомана ищем.

– Это верно, – согласился Самсонов. – Займитесь оба матерью Самохиной и Пахомовой. Найдите ее, поговорите с ней. И… на всякий случай расспросите об отце девочек. Может быть, корни этих преступлений уходят глубже, чем мы решили вначале.

Коровин открыл было рот, чтобы о чем-то спросить, но передумал.

– Все, свободны. – Самсонов жестом отпустил подчиненных, а сам остался еще ненадолго.

Он хотел подвести итоги дня для себя, но вскоре понял, что пока никакой ясности не появилось, наоборот, варианты событий множились по ходу того, как поступали новые сведения. И все же он считал, что сосредоточиться нужно на мальчиках, которые были усыновлены. Не столько потому, что думал, будто один из них стал убийцей, сколько из-за того, что их личности оставались до сих пор белым пятном в расследовании, и это надо было обязательно исправить. Любой ценой. Пусть номер с кражей документов из архива приюта не вышел, но это не значит, что нужно сдаться. Сведения такого рода должны храниться и в других местах. В конце концов, для этого и существуют копии.

Самсонов встал, закрыл окно и вышел из кабинета. Добравшись до дома, он, прежде всего, решил принять душ. После царившей на улице влажной парилки это было настоящей благодатью.

Стоя под струями воды, он думал о том, что год за годом возвращается сюда, в свою квартиру, свое убежище, где коротает время до утра, чтобы вновь приняться за главное и, пожалуй, единственное дело своей жизни – поиск преступников. Когда расследовать было нечего, он приходил домой рано, ужинал и смотрел телевизор, занимался капоэйрой, готовил что-нибудь особенное по новому рецепту, который находил в Интернете. Но это было лишь времяпрепровождением – он понимал это. И Самсонов ждал. Ждал, что появится новое дело, в которое он окунется, забыв обо всем остальном. Охота – вот что заставляло его чувствовать себя живым.

Именно поэтому на его книжной полке стояли книги о серийных убийцах – биографии, автобиографии, работы психиатров, учебники по криминологии. Несколько десятков изданий занимали четыре полки его шкафа, и каждое он проштудировал от корки до корки, потому что верил: понять врага – значит победить его. Но он не пытался представить себя маньяком, влезть в его шкуру, не давал волю воображению. Разве егерь или охотник представляет себя волком или кабаном, лосем или медведем? Нет, он просто изучил их повадки и поэтому знает, как поведет себя зверь. Сделать объект охоты предсказуемым – вот цель ловца. И тогда пуля настигает несущееся во весь опор животное, несмотря на все его усилия. Поэтому Самсонов только ставил себя на место убийцы, чтобы решить, как бы действовал в том или ином случае. Он основывался не на фантазиях, а на логике.

Когда Самсонов вышел из ванной, раздался звонок в дверь. Он вроде никого не ждал. Опыт предыдущих расследований заставил старшего лейтенанта быть осторожным. Он достал из висевшей на стуле кобуры пистолет, скинул шлепки и босиком подошел к двери. Аккуратно заглянул в глазок. На лестничной площадке стояла коротко стриженная блондинка в синей куртке и джинсах. Маленькая черная сумка из блестящей кожи висела через плечо. Девушка нетерпеливо переминалась с ноги на ногу – наверное, звонила уже не в первый раз.

Самсонов сунул пистолет под кипу журналов и отпер дверь.

– Я тебе трезвоню минут пять! – Девушка решительно вошла в квартиру, скинула кроссовки и направилась в гостиную. – Я за вещами! – бросила она, не оборачиваясь.

– Оставила бы себе ключи, не надо было бы трезвонить, – ответил Самсонов и, заперев дверь, пошел следом. – Все заберешь?

– Не волнуйся, больше не буду тебя беспокоить.

Самсонов прислонился спиной к откосу, наблюдая за тем, как Наталья ходит по квартире, проверяя, все ли она взяла. Ее четыре сумки стояли возле стены, уже собранные, их нужно было только отнести в машину.

– Я тебе помогу, – предложил Самсонов. – Только оденусь.

– Не трудись, я справлюсь.

– Не выдумывай.

Самсонов отправился в спальню, чтобы натянуть на себя что-нибудь.

– Зеркало из прихожей забирать будешь? – бросил он на ходу.

– Нет, оставлю, – отозвалась Наталья. – Чтобы ты смотрелся и каждый раз вспоминал, какой ты урод!

Когда минут через десять Самсонов загружал сумки в багажник такси, Наталья смотрела на него, стоя возле открытой двери машины. Губы у нее были плотно сжаты, руки – в карманах куртки.

Водитель захлопнул крышку багажника и сел на свое место, а Самсонов подошел к Наталье и остановился в полуметре от нее, не зная, что сказать. Наверное, надо было попрощаться, но как?

– Я уезжаю, – проговорила вдруг Наталья. – Мне надо сменить обстановку.

– Куда? – спросил Самсонов.

– Какая разница? За границу. Отдохну, приду в себя.

– Тебе дали отпуск?

– Взяла за свой счет.

Самсонов помолчал. Повисла пауза, которая требовала, чтобы ее заполнили.

– Почему не хочешь сказать, куда едешь? – проговорил Самсонов, не придумав ничего получше. – Что за тайны мадридского двора?

– Просто тебя это не касается, – пожала плечами Наталья.

Они стояли под дождем без зонтов, и вода лилась по лицам и плечам, но они не замечали этого. Казалось, они еще чего-то ждут друг от друга.

– Я на тебя не обижаюсь, – добавила Наталья. – Не парься. Сама виновата. Не надо было говорить тебе о своих… планах на будущее. Может быть, ты и сам созрел бы. А теперь…. – Она пожала плечами. – Теперь это будет висеть между нами. Жаль.

– Да, – ответил Самсонов. – Жаль.

– Не обо всем надо говорить, – сказала девушка дрогнувшим голосом. – Кое о чем выгоднее промолчать. – Она заставила себя вымученно улыбнуться. – Вы, мужчины, такие пугливые. – Она сделала паузу. Из-за дождя было непонятно, есть ли в ее глазах слезы. Наверное, все-таки нет. – Дать бы тебе по роже! – сказала вдруг Наталья. – Да жалко симпатичную физиономию портить. – Она вздохнула. – Ладно, счастливо. Удачи тебе.

– Тебе тоже, – ответил Самсонов. Он чувствовал себя виноватым, хотя толком не знал, в чем. Наверное, просто в том, что Наталья была расстроена – из-за него. Кажется, он обманул ее ожидания. Жаль, что осуществление наших планов зависит не только от нас самих.

Девушка кивнула и села в машину. Автомобиль медленно тронулся, Самсонов проводил его взглядом, но стоять на улице не стал – направился к подъезду. Он не знал, было ли ему грустно.

Дома он вышел на балкон. Несмотря на мокрую одежду, холодно не было: воздух оставался теплым, как в оранжерее.

Напротив горели разноцветными огнями неоновые вывески. Вокруг них клубился легкий подсвеченный туман. Рестораны, магазины, мастерские, пункты выдачи товаров, рекламные баннеры теснились, все плотнее прилегая друг к другу. С каждым годом их становилось больше. Город превращался в муравейник, предпочитающий не расползаться, а расти вверх, экономя место на дорогостоящей земле. Все это было похоже на кадры фантастического фильма. Самсонову вспомнились закаты, которые он наблюдал в детстве из окна ванной комнаты в квартире родителей. На заднем дворе тогда еще не было домов, только трамвайный парк, а за ним – железнодорожные пути сразу двух вокзалов, Балтийского и Варшавского. Благодаря этому вид открывался до самого горизонта, и там по вечерам зажигались облака всех мыслимых цветов и оттенков. Резкие контрасты соседствовали с плавными переходами, насыщенность – с призрачной бледностью. Эти картины завораживали Самсонова, заставляя подолгу стоять перед окном и воображать себя жителем мегаполиса будущего, где по улицам расхаживают роботы, машины летают по воздуху, а каждый желающий может отправиться в космическое путешествие. Теперь пейзаж за окном изменился, стал больше похож на то, что виделось Самсонову в детских мечтах, только полицейскому больше не хотелось мчаться сквозь вакуум к звездам. И он уже не сожалел, что не застанет эру колонизации далеких планет. Его интересы были сосредоточены на земле, на работе, на борьбе со злом в его самых жестоких проявлениях. Единственное, о чем он сожалел, – это о закатах.

Самсонов повернулся и вошел в комнату. Здесь было темно, но свет зажигать не хотелось. Полицейский подошел к музыкальному центру и на ощупь выбрал из длинной стойки нужный диск. Он собирал свою фонотеку много лет, тщательно обдумывая каждое приобретение, проводя долгие часы в магазинах, посещая филармонию и концерты симфонической музыки, чтобы проверить, как звучит то или иное произведение вживую. И теперь ему не нужно было видеть диски, он и так знал, где какой, потому что не раз сортировал их то по одному, то по другому принципу.

Самсонов вставил в лоток альбом Дайаны Кролл «Quiet Nights», нажал кнопку воспроизведения и отрегулировал звук, чтобы было совсем тихо. Затем разделся, оставив влажную одежду на полу, и забрался в постель. Он закрыл глаза и подумал, что было бы хорошо, если б сегодняшняя ночь прошла без кошмаров.

Глава 9

День второй

Молния прочертила небо параллельно земле – огромная, белая, похожая на трещину в синих тяжелых тучах, нависших над крышами домов. Дождь припустил с новой силой, изменил наклон и забарабанил по подоконнику.

Убийца недовольно поморщился, встал из-за стола и закрыл окно, щелкнув шпингалетом. Ветер раскачивал деревья, трепал листву, гнал потоки воды, создавая вокруг фонарей эффект смазанного движения. Однажды убийца видел огни святого Эльма – когда плавал на корабле. Вспомнив об этом, он обернулся и взглянул на картину, висевшую над диваном, – художник изобразил «Титаник», преодолевающий волнующееся море. Встреча с айсбергом была еще впереди, и стальной гигант несся по океану, упиваясь своим величием, уверенный в том, что сумеет покорить стихию. Гордыня – опасный грех.

Убийца вернулся за стол и снова принялся за дело – он склеивал из пластмассового набора парусник. У него уже было двадцать четыре похожих, расставленных на стеллаже. На этот раз он собирал знаменитого «Владыку морей» – корабль, построенный по приказу Карла I в 1637 году и считавшийся вершиной кораблестроения той эпохи. «Владыка морей» участвовал во многих сражениях, но погиб на приколе Чатхейм в пожаре. Поистине, гибель великих абсурдна – и история морского флота прекрасное тому свидетельство. И все же память о кораблях оставалась, а значит, они не умирали насовсем.

Убийца выпрямился на стуле и потер уставшие глаза. Пора ложиться спать. У него еще будет время доделать свои дела. Терпение – вот залог успеха.

* * *

Самсонов не успел уснуть. Он почти никогда не засыпал сразу: в голове было слишком много мыслей, и они не давали покоя. Вот и на этот раз он прокручивал в голове события дня. Вспомнился разговор с Натальей. Одна фраза почему-то засела в мозгу и не давала покоя. Самсонову чудилось, что она как-то связана с расследованием, хотя этого не могло быть: работа и Наталья были совершенно из разных сфер его жизни.

Что же это за фраза? Ах да, девушка сказала, что иногда выгоднее промолчать. Почему же Самсонов так прицепился к этой банальности? Он снова стал вспоминать, о чем шли разговоры в течение дня, и вдруг его осенило! Он резко сел на кровати, ощутив прилив энергии. Надо было действовать, причем немедленно. Самсонов взглянул на часы: почти одиннадцать. Он схватил мобильник и набрал номер Дремина. Тот ответил после трех гудков.

– Здорово! – Голос у Дремина был бодрый. Наверное, еще не ложился. – Что случилось?

– Ты забрал у Иртемьева документы?

– Конечно. Все в порядке, они у меня, завтра привезу в управу, как договаривались.

– Дай-ка мне его адрес и телефон.

– Зачем?

– Хочу с ним поболтать.

– О чем?

– Потом объясню.

– Опять темнишь? Ладно, записывай.

Чрез пару минут Самсонов уже набирал номер Иртемьева. Один гудок, второй, третий. Трубку не брали. Может, воспитатель уже заснул? Самсонов подождал еще немного, скинул вызов и позвонил снова. Тот же результат. Старший лейтенант встал с постели и начал одеваться. Он должен прояснить все сегодня, ждать до завтра выше его сил.

Самсонов выбежал из подъезда, сразу же раскрыв зонт, хоть машина и была припаркована недалеко: дождь хлестал так, что за десять секунд можно было промокнуть с ног до головы. Прыгая через лужи, полицейский добрался до «Олдсмобиля» почти без потерь: мокрые до колен джинсы и рукава куртки не в счет. Тут уж никакой зонт не спасет.

Включив музыку, Самсонов погнал по адресу, который дал ему Дремин. «Дворники» едва справлялись с потоками воды, обрушивающимися на лобовое стекло, все вокруг казалось нереальным: плотная стена дождя пронизывалась красными, желтыми и белыми огнями фар, зелеными вспышками светофоров, размазанными квадратами горящих окон домов. Самсонов продвигался сквозь эту гущу воды и света, следуя указаниям навигатора, потому что на глаз иногда трудно было разобрать, где он находится.

На дорогу ушло не меньше получаса, но наконец полицейский оказался возле нового высотного дома. Он вынырнул из машины, раскрыв зонт, и побежал к подъезду. Набрал на домофоне номер квартиры. Никто не отвечал. Похоже, Иртемьев куда-то ушел сразу после встречи с Дреминым. Самсонов достал мобильник и еще раз позвонил ему. Безрезультатно. В чем дело? Не отвечает на незнакомые номера? Старший лейтенант набрал номер другой квартиры.

– Кто? – Недовольный голос человека, не привыкшего к поздним визитам.

– Полиция! Нам нужно попасть в подъезд, – строго проговорил Самсонов.

Пискнул замок, и через секунду старший лейтенант оказался на лестнице. Мокрый зонт пришлось нести в руке, чтобы не промочить одежду. Вернее, то, что еще оставалось сухим.

Иртемьев жил на шестом этаже. Самсонов решил, что поднимется пешком. Когда он был примерно на третьем этаже, наверху лязгнул замок, а затем лифт ожил и пополз с низким гудением. Самсонов ускорился: если это Иртемьев, то упустить его было бы обидно. Хотя странно, что кто-то решил выйти на улицу в такую погоду, да еще и на ночь глядя.

И все же старший лейтенант опоздал: кабина поползла вниз, когда он только преодолевал последний пролет шестого этажа. Самсонов прикинул, не стоит ли спуститься и встретить жильца на первом этаже, но он даже не был уверен, что человек сел в лифт на шестом этаже. Это могло произойти и выше.

Полицейский подошел к двери Иртемьева и позвонил. До него донесся резкий звук, напоминающий гудок заводской столовки. Никакой реакции. Зато на первом этаже человек вышел из лифта и начал спускаться. Самсонов слышал его торопливые шаги. Он еще раз позвонил, борясь с желанием помчаться вниз и догнать его. Хлопнула дверь подъезда. Старший лейтенант дернулся было, чтобы кинуться вниз, как вдруг услышал тихий скрип – кто-то открыл вторую, внутреннюю дверь в квартире Иртемьева. Это заставило Самсонова застыть на месте. Он чувствовал, что его разглядывают в глазок. Полицейский достал удостоверение и раскрыл его так, чтобы было видно из квартиры.

– Старший лейтенант Самсонов, – представился он. – Мне нужно с вами поговорить. Простите, что так поздно.

Никто не ответил и не торопился открывать.

– Откройте, я знаю, что вы дома, – сказал Самсонов.

Замок щелкнул, дверь резко распахнулась, едва не ударив полицейского. Он еле успел отклониться, потеряв на мгновение равновесие. Этого оказалось достаточно для того, чтобы человек с шарфом на лице прыгнул на него и толкнул всем своим весом. Самсонов отлетел назад, ударился о перила и едва не опрокинулся в пролет. Человек в прозрачном пластиковом дождевике кинулся вниз по лестнице. Но тут внизу хлопнула дверь, и он остановился. Задрал голову, встретившись взглядом с Самсоновым. В его глазах был страх.

– Он бежит вниз! – заорал Самсонов, делая вид, что в подъезд вошли полицейские. – Держите его!

Человек развернулся и кинулся вверх, обратно к Самсонову. Старший лейтенант не видел у него в руках оружия. Возможно, это был Иртемьев, но зачем он тогда обмотал лицо шарфом?

Человек оказался на площадке рядом с Самсоновым почти одновременно с тем, как полицейский вытащил из-под мышки пистолет. Он попытался ударить Самсонова по руке, но старший лейтенант увернулся и в свою очередь нанес противнику удар ногой, целясь в голову. Промах! Человек оказался проворным: успел нагнуться. Он скользнул мимо Самсонова, задев его дождевиком, и побежал вверх по лестнице.

Отшвырнув мокрый зонт, полицейский кинулся следом. Он мог бы застрелить человека, но не хотел. Он был нужен ему живым, да и не привык Самсонов палить в безоружных. Стрелять в людей ради того, чтобы их остановить, казалось ему неправильным. Разве что речь шла об убийцах, в чьей вине у него не было сомнений. Но здесь он даже не знал, за кем гонится.

Человек бежал, легко перепрыгивая через две ступеньки. Самсонов отстал, но не беспокоился: противник сам себя загнал в тупик. Куда он денется с последнего этажа? На верхних этажах лампочки не горели и было темно. Полицейский каждый раз притормаживал, осматривая углы: не притаился ли там кто? Из-за того, что в ушах стучала кровь, он не слышал шагов преследуемого и просто бежал, пытаясь прикинуть, сколько в доме этажей. Наверное, не меньше двадцати. Сколько из них осталось позади?

Самсонов заставил себя остановиться и прислушаться. Через несколько секунд он понял, что на лестнице тихо. Тот, кто вошел в подъезд, уже был в своей квартире, а тот, кого он преследовал, либо тоже остановился на одном из верхних этажей, либо… что еще он мог сделать? И насколько вырвался вперед? Вероятно, он ждет полицейского в темноте лестничной клетки. Действительно ли он не вооружен? Эти вопросы кружились в голове подобно разъяренному пчелиному рою.

Самсонов двинулся дальше. Он не торопился. Человеку некуда деваться, а ему надо отдышаться. Так он добрался до последнего этажа. Здесь тоже никого не было. Зато слева виднелась служебная дверь, ведущая на крышу. Висячий замок висел на оторванной с одного края щеколде. Человек, за которым гнался Самсонов, выбрался на крышу. У него был какой-то металлический плоский предмет, которым он поддел щеколду – вероятнее всего, нож.

Самсонов почувствовал, как повышается в крови уровень адреналина. Сердце стучало все сильнее, и ему пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы собраться, прежде чем открыть дверь и выйти на металлическую площадку узкой лестницы, ведущей наверх. Ржавая конструкция качалась под ногами, когда Самсонов медленно начал подниматься, держась одной рукой за мокрые железные перила.

Здесь, наверху высотного дома, ветер был особенно сильным. Он швырял в лицо потоки ледяной воды, заливавшей глаза. Самсонову пришлось дважды вытереться рукавом, пока он поднялся на крышу. Она была плоской, как спортивная площадка.

Вокруг было только черное беззвездное небо. За пределами крыши город представлял собой скопление огней. Никаких форм или силуэтов – только светящиеся точки до самого горизонта.

Самсонов попытался представить, куда мог деться тот, за кем он гнался. Справа и слева виднелись телевизионные антенны и выходы вентиляционных шахт, похожие на домики без окон и дверей. Человек мог спрятаться за одной из них, но какой в этом смысл?

Самсонов двинулся вперед, держа пистолет наготове и стараясь не поскользнуться на мокром кровельном железе. Металл трещал и прогибался под ногами, дождь барабанил по нему с какой-то особенной яростью, словно пытаясь пробиться сквозь преграду. На антеннах трещали электрические разряды, иногда вспыхивая бело-голубыми искрами. От крыши поднимался пар, окутывавший ноги примерно до щиколоток. Под подошвами ботинок скрипели мелкие камешки, взявшиеся тут бог знает откуда.

Самсонов осторожно осмотрел первую вентиляционную шахту, затем вторую. За третьей снова никого не оказалось. Оставалась последняя. Человек мог быть только за ней. Старший лейтенант обошел ее так, чтобы оказаться в трех метрах от противника и успеть выстрелить, прежде чем тот бросится на него. Но и тут его ждало разочарование.

На крыше не было никого, кроме него самого. Самсонов растерянно огляделся. Человек просто испарился. Старший лейтенант подошел к краю крыши и осторожно посмотрел вниз. Ему показалось, что он стоит на краю пропасти. Все внизу терялось в мареве дождя и разноцветных огней. Самсонов перешел к другому краю и тут увидел примерно пятью этажами ниже маленькую человеческую фигурку, ловко спускающуюся по стене. Полицейскому вспомнились паркурщики, которых он видел по телевизору. Тот, кого он преследовал, двигался примерно так же. Вот он уже был двумя метрами ниже, дождевик развевался и трепетал, как крылья насекомого. Что-то заставило человека поднять голову. Шарфа на лице не было, но на таком расстоянии черты было не разобрать, и оно выглядело просто как бледное пятно. Человек увидел полицейского и перестал спускаться. Вместо этого он ударил ногами в лестничное окно, выбил стекло и нырнул внутрь.

Выругавшись, Самсонов бросился обратно к служебной лестнице. Он отставал, и довольно прилично. Человек, видимо, решил, что несуществующие коллеги Самсонова побегут вслед за своим товарищем на крышу и оставят лестницу без присмотра. Он рассчитывал спуститься и беспрепятственно выбраться на улицу. Самсонов понимал, что этому плану некому помешать, поэтому бежал, перепрыгивая сразу через три-четыре ступеньки, рискуя сломать себе ногу. Он слышал, как внизу хлопнула дверь – человек выскочил на улицу. Старший лейтенант оказался снаружи через двадцать секунд после него, но тут же понял, что погоня окончена: мимо шли толпы людей, вокруг виднелись зонты, зонты и зонты, а черные пасти подворотен ясно говорили: ты проиграл! Самсонов вдруг заметил, что от него шарахаются прохожие. Дело в том, что он стоял посреди тротуара с пистолетом в руке, мокрый насквозь, тяжело дыша и с безумным блеском в глазах.

– Полиция! – рявкнул он какой-то парочке, в нерешительности застывшей в паре метров от него.

И вдруг справа мелькнул дождевик. Не так много людей выбирают подобный способ защититься от дождя, и Самсонов не сомневался: это тот, кто ему нужен! Раздумывать было некогда, и полицейский среагировал мгновенно – помчался по улице, расталкивая прохожих и не обращая внимания на доносившиеся вслед возмущенные окрики. Дождевик то исчезал, то появлялся на долю секунды – похоже, человек торопился, шел быстрее остальных. Может быть, бежал, как и Самсонов.

Старший лейтенант прибавил ходу. В ботинках хлюпала вода, дождь заливал глаза, куртка и штаны плотно облепляли тело, стесняя движения, но расстояние между Самсоновым и человеком в дождевике сокращалось. Полицейский понял, что скоро догонит его. Как ни странно, за все время человек ни разу не оглянулся – похоже, он был уверен, что оторвался и ему ничего не грозит. Через полминуты Самсонов был уже в десятке метров за его спиной и перешел на быстрый шаг. Похоже, объект направлялся к метро. Полицейский держал правую руку за пазухой, потому что не хотел выпускать пистолет, но и светить им на улице тоже. Он нагнал человека в дождевике, вытер лицо мокрым рукавом и протянул левую руку, чтобы схватить его за плечо и развернуть к себе. Вдруг человек остановился. Это произошло так неожиданно, а Самсонов был к нему так близко, что не успел затормозить и налетел на него.

– Эй, поаккуратнее нельзя?! – Возмущенный женский голос заставил полицейского сунуть почти вынутое оружие обратно под куртку.

На него смотрела дама лет пятидесяти, в очках, державшая в руке мобильный телефон. С ее дождевика потоками катилась вода. Поток пешеходов огибал ее и Самсонова с двух сторон.

– Ослеп ты, что ли?! – спросила женщина. – Смотри, куда прешь!

– Нечего на дороге вставать как вкопанная! – огрызнулся Самсонов, вертя головой, но уже понимая, что того, кто был ему нужен, он давно потерял. След оказался ложным.

– Что-о?! – протянула женщина, повышая голос до визга.

– Заткнись, идиотка! – спокойно ответил Самсонов.

Сунув пистолет в кобуру, он пошел обратно, сопровождаемый отборной бранью.

Через десять минут Самсонов был возле дома, где жил Иртемьев. Дверь подъезда открылась, и на крыльцо вышел мужчина в футболке и трениках. Щелкнув зажигалкой, он закурил, брезгливо глядя на пенящиеся лужи. Самсонов проскользнул мимо него в подъезд, дверь которого еще не успела закрыться благодаря тугой пружине. Поднимаясь на шестой этаж, он набрал номер Полтавина.

– Что тебе надо? – неприветливо отозвался криминалист. – Я не работаю по ночам! По ночам я сплю и советую некоторым поступать так же.

Самсонов подобрал на лестничной площадке свой зонт и вошел в квартиру Иртемьева. Прихожая, первая комната, вторая. Он остановился на пороге. Здесь все и произошло!

– Извини, но придется тебе или кому-то из твоих орлов приехать по адресу, который я тебе сейчас продиктую.

Полтавин шумно вздохнул:

– Кого убили?

– Думаю, одного из подозреваемых.

– Вот как?! Не женщину?

– Нет.

– Ладно, я пришлю пару человек. Кто там у меня сегодня дежурит…

– Запиши адрес, а потом посмотришь.

– Ладно, давай.

Попрощавшись через минуту с Полтавиным, Самсонов вернулся в прихожую и осторожно прикрыл входную дверь, а затем снял мокрые куртку и футболку и отправился в ванную, чтобы хотя бы отжать их. Его била мелкая дрожь. Не мешало бы принять горячий душ и переодеться.

Самсонов старался не думать о том, что увидел во второй комнате. Ему был нужен тайм-аут, хотя бы небольшой. Пока приедут криминалисты, он еще успеет все рассмотреть.

Старший лейтенант открыл краны, сделав воду чуть горячее, чем обычно, разделся и влез в ванну, переключив смеситель в режим душа. Наверное, в шкафу Иртемьева найдутся какие-нибудь шмотки, более или менее подходящие по размеру. Ему самому они, во всяком случае, теперь точно не пригодятся.

Самсонов вышел из ванны, натянул на себя спортивные штаны, футболку с каким-то принтом и носки. Затем отправился в комнату, где нашел хозяина квартиры. Во всяком случае, он был уверен, что там, привязанный к стулу, сидел именно Иртемьев. Конечно, потребуется опознание, но кого еще мог истязать преступник, которого он упустил?

Самсонов встал на пороге. Он решил, что не будет бесить Полтавина и его коллег, расхаживая по месту преступления. Хватит и того, что он душ принял в квартире убитого. Но отказаться от того, чтобы осмотреть тело хотя бы с расстояния, полицейский не мог.

Судя по всему, его предположение было правильным: Иртемьев влез в архив приюта и достал документы, которые поручил ему раздобыть Дремин, но потом решил подзаработать и не отдавать полицейскому бумаги, касающиеся усыновления. Вместо этого он стал шантажистом. Не слишком удачливым, если учесть, что его заставили есть части собственного тела, а потом вскрыли от грудины до лобка и размотали внутренности по всей комнате. Теперь они лежали жуткими узорами на ковре и паркете, серые и осклизлые, воняющие дерьмом и кровью. Убийца отрезал от Иртемьева кусок икроножной мышцы, затем – жир с живота. Он еще торчал изо рта убитого, напоминая огромный окровавленный вывалившийся язык. Видимо, Самсонов заявился слишком рано и помешал преступнику скормить его Иртемьеву, поэтому тому пришлось просто вскрыть свою жертву, а затем добить ударом ножа в сердце. Его рукоять торчала из груди, лезвия же видно не было – настолько глубоко оно ушло в тело. Судя по всему, нож был кухонным, и взял его убийца наверняка в квартире Иртемьева. Свой же забрал с собой.

Повсюду была кровь. Голое тело Иртемьева она покрывала почти полностью, под стулом блестела алая лужа, в которую с чавкающим звуком продолжали падать капли.

Самсонову вспомнился «Венецианский купец» Шекспира – та сцена, где Антонио обещает позволить вырезать из своего тела фунт мяса, если не вернет долг Шейлоку. Убийца не случайно выбрал такой способ пытки – в этом Самсонов не сомневался.

Преступник согласился заплатить Иртемьеву и явился к нему домой, но вместо денег устроил представление для двоих. Можно даже сказать, поздний ужин в тесном кругу. Он не принес с собой деньги, потому что не собирался платить ни при каких условиях. Пошел ва-банк и победил. Конечно, бумаги, касающиеся усыновлений, а значит, содержащие имя убийцы, теперь были у него. Оставался вопрос, каким образом Иртемьев догадался, кто из усыновленных мальчиков стал преступником. Почему он связался именно с ним? Что было в этих документах?

Запиликал домофон, и Самсонову пришлось отправиться в прихожую. Это оказались криминалисты, которых прислал Полтавин. Полицейский впустил их в парадную и остался ждать в коридоре. Возвращаться в комнату, где был труп, смысла не было: теперь надо дождаться результатов осмотра и экспертизы.

Самсонов достал из кармана треников телефон и хотел набрать номер Дремина, но передумал: зачем мешать подчиненному спать? Все равно до завтра они уже ничего не сделают. Унять охотничий азарт, успокоиться, может быть, даже поехать домой и вздремнуть хоть пару часов.

Дверь открылась, и на пороге возникли криминалисты в своих прозрачных пластиковых комбинезонах.

– Там, – показал Самсонов. – Во второй комнате.

Глава 10

День третий

Кремниева устало упала на кровать, раскинув руки, и закрыла глаза. Как же ее достали эти писатели! Целых три часа ей пришлось делать вид, что она польщена, восхищена и ошарашена, – именно такую инструкцию она получила от Дениса. Ему такие встречи, похоже, давались легко – наверное, привык, а может, ему просто нравилось пудрить людям мозги. А вообще, это была его работа, так что…

Кремниева не стала додумывать эту мысль до конца. Она была счастлива замужем, это был ее второй брак, и очень удачный. Если Денису захотелось взять ее с собой и показать, как он управляется с целой кучей народа, ради бога. Она готова даже на это. Сам он остался с писателями и должен был вернуться не раньше утра. Кремниева уехала раньше: во-первых, она не любила оставлять дочку надолго, пусть даже с бабушкой, во-вторых, почувствовала, что просто не выдержит еще полчаса в этой толпе незнакомых ей людей.

Кремниева перевела взгляд с потолка на стены, оклеенные обоями с аляповатыми бамбуковыми зарослями. Она была против них изначально – как можно поклеить в спальню такое? Спишь, как в лесу, честное слово! Но у Дениса тогда был период увлечения Китаем, и когда он увидел в магазине этот бамбук… в общем, пришлось смириться. К счастью, кажется, он уже отошел от Востока, так что можно будет постепенно подвести его к мысли, что обои надо сменить. Тем более она на днях присмотрела в магазине такой элегантный рисунок…

Из соседней комнаты донесся голос Маргариты. Кремниева медленно встала и нашарила ногами тапочки. Она направилась на кухню, где дочка заканчивала ужин. Незадолго перед тем, как Кремниева приехала домой, Маргарита вернулась с прогулки. Они с бабушкой ездили в парк кататься на аттракционах, и дождь застал их прямо на карусели – обо всем этом дочка успела поведать ей, едва она вошла в прихожую.

Кремниева потрепала Маргариту по волосам и села на табурет. Ноги гудели, словно она прошагала километра три.

– Ну, как прошло? – спросила свекровь, ставя на газ чайник. – Причастилась прекрасного?

Она, судя по всему, относилась к работе сына иронически.

– Не то слово! – вздохнула Кремниева. – Не представляю, как Денис это выдерживает.

– Я тоже. Но ему нравится.

– Пока ехала домой, думала о том, что всех начинающих писателей можно разделить на три типа.

– Правда? – Свекровь слегка приподняла тонкие выщипанные брови. – Значит, они тебя все-таки заинтересовали?

– Даже не знаю, – покачала головой Кремниева. – Смешанное чувство.

– Ну, и что за три типа?

– Первые работают днем и ночью, постоянно пишут, потому что не могут иначе. Им так много хочется сказать миру. Даже не остается времени на то, чтобы продвигать свои книги, и большая часть из них так и остается «в столе».

– Может, оно и к лучшему? – вставила свекровь.

– Не знаю, не мне судить, – ответила Кремниева. – Я их творения не читала. Но некоторые даже на конференции умудрялись что-то строчить в блокнотах.

– Надо же, какая преданность искусству, – вздохнула свекровь, намазывая на куски булки сливочное масло. – Ну, а второй тип?

– Это те, которые думают, что достаточно издать один роман – и ты звезда. Они мечтают о всемирной славе, деньгах, шато в Швейцарии, ну или, по крайней мере, о собственном сайте. Их самомнение подпитывают родственники, которые не перестают хвалить, хвалить и еще раз хвалить – тогда писатель погружается в творчество и на некоторое время оставляет своих близких в покое. Чаще всего таким художникам слова приходится печататься за свой счет, а потом распространять тираж среди друзей и знакомых. Конечно, большая часть остается невостребованной и пылится дома как прижизненный монумент непризнанному гению.

– Признанному, но в узких кругах, – поправила свекровь.

– Ну да, – согласилась Кремниева. – Третий тип – люди, которым просто хочется похвалы. Чтобы кто-нибудь признал, что они обладают талантом. Собственно, писательство тут – случайность. Они могли бы точно так же вырезать по дереву или плести макраме. Главное – добиться от окружающих одобрения. Все, что им ни говорят, они принимают за чистую монету, потому что и сами считают себя талантливыми. Собственно, это больше похоже на терапию.

– В общем, публика на тебя впечатления не произвела, да? – заключила свекровь, снимая чайник с плиты. – Автографами хвастаться не будешь?

Кремниева усмехнулась:

– Было бы чем! Нет, конечно, если бы мне встретился писатель, книга которого меня поразила, я бы, наверное, попросила подписать что-нибудь.

– Обычно писателей просят подписать экземпляр их собственного произведения, – сказала свекровь.

– Вряд ли оно оказалось бы у меня с собой.

– Ну, всегда можно попросить расписаться на груди. Я видела по телевизору, как…

В это время зазвонил телефон, и Кремниева встала, чтобы ответить.

– Это, наверное, с работы, – сказала она неуверенно, взглянув на часы. – Сейчас вернусь.

Ей иногда звонили по поводу переноса пациентов, но чтобы на ночь глядя… Проходя через прихожую, Кремниева подняла упавший с вешалки маленький дождевик и повесила его на место. Затем вошла в гостиную и подняла трубку.

– Алло? – сказала она. – Да-да, это я.

* * *

Самсонов приехал на работу, опоздав на полчаса. Всю ночь ему снились кошмары, которые никак не хотели оставить его. Прошлое преследовало полицейского, хотя с каждым годом сны, в которых он видел смерть сестры, бывали все реже. Самсонов почти двадцать минут стоял под душем, подставляя тело то горячим, то холодным струям. Перед этим он делал упражнения из капоэйры, но получалось плохо: он не мог сконцентрироваться и остался тренировкой недоволен. Выпив черный кофе и съев пару блинчиков с ветчиной, Самсонов поехал на работу.

Там его уже поджидал Дремин.

– Слышал, – сказал он коротко, обменявшись с Самсоновым рукопожатием. – Шустрый парень оказался, да?

– Еще какой, – ответил Самсонов, отпирая свой кабинет. – Заходи.

– Я принес тебе документы, которые отдал мне Иртемьев. – Дремин положил на стол тонкую стопку откопированных листков.

– Спасибо. – Самсонов открыл первую страницу. – Нашел что-нибудь полезное?

– Просмотрел вчера перед сном. Симохина и Пахомова не были сестрами. И отчество им дали по правилам приюта – того, кто оформлял. Так что эта ниточка лопнула, Валер.

Самсонов быстро пролистал документы. Сейчас его больше интересовали те сведения, которые Иртемьев решил утаить.

– Слушай, а зачем ты поперся на ночь глядя к Иртемьеву? – спросил Дремин.

Самсонов объяснил.

– Ничего себе! – Дремин возмущенно покрутил головой. – Значит, подзаработать решил? Тоже мне, шантажист нашелся! Не смотрел никогда детективные фильмы, что ли?

– Ты про то, что свидетелей-шантажистов всегда убивают?

– Ну да! Как можно шантажировать человека, который только что кого-то шлепнул? Ясно ведь, что для тебя он исключение не сделает.

– Это жадность называется, – сказал Самсонов. – Во всяком случае, теперь мы знаем, где искать. Убийца невольно навел нас на себя.

Дремин скептически ухмыльнулся:

– Ну да, дело-то за малым: узнать то, что узнать нельзя. Конечно, Иртемьев отдал убийце все, что нашел в архиве детдома, и теперь мы эти документы не получим.

– Такие сведения не хранятся в одном месте. А главное, теперь у нас есть основание для ордера. Я сейчас составлю рапорт, и пусть Башметов говорит с судьей.

Дремин встал.

– Не буду мешать.

– Позвони Полтавину, узнай, когда будут результаты экспертизы по Иртемьеву. Вскрытие, место преступления, орудие убийства – мне все нужно как можно быстрее.

– Не думаю, чтобы он сподобился раньше вечера разродиться. А скорее всего, завтра.

– Вот и спроси. Пусть скажет, когда ждать.

– Ок, Валер.

Оставшись один, Самсонов прочитал документы, которые принес Дремин, более внимательно. Теперь, когда выяснилось, что версия о близнецах оказалась ошибочной, старший лейтенант решил сосредоточиться на информации, касающейся случаев, когда ребенок попал в приют после того, как мать умерла во время родов. Таких случаев было два.

Матери Корчаковой было пятнадцать, и она скончалась во время родов. Девочку пришлось вынимать из нее при помощи кесарева сечения.

Мать Нестеровой умерла через двенадцать часов после родов от заражения крови.

Ни у одной, ни у другой не нашлось родственников, пожелавших взять появившихся на свет детей на воспитание.

Почему? Может быть, кто-то из них решил, что дочь убила свою мать, и не захотел заботиться о ней? А потом спустя годы решил отомстить?

Если убийца считал, что наказывает девочек, которые стали причиной смерти своих матерей, то он должен был иметь к этим женщинам отношение. А если психологический портрет верен, то это мужчина – сын, брат, отец, муж, любовник, поклонник.

Самсонов решил выяснить все, что можно, про этих двух женщин, особенно про их родственников. Но перед этим надо было сделать одно важное дело.

Отложив документы, Самсонов уселся за компьютер писать рапорт Башметову. Он отправил его по электронной почте и отправился перекусить в ближайшее кафе. Старший лейтенант придерживался мнения, что организм нужно регулярно снабжать калориями – как он это называл, «подкидывать угля».

Вернувшись в управление, он обнаружил, что его дожидается Рогожин.

– Я съездил к Анисимову и повидался с его девушкой, – сообщил опер, когда они с Самсоновым прошли к старшему следователю в кабинет. – Они живут вместе. Так вот, у нее тоже есть участок под Питером, в Лосино. Не такой большой, как у жены Бокатова, и сейчас там никто не живет. Они только летом с Анисимовым время от времени туда наезжают.

– И что? – спросил Самсонов, садясь за стол.

– Раньше там держали домашнюю птицу, помещения для них не сносили. Анисимов может держать там петухов и время от времени их проведывать.

– А соседи? Они бы видели его.

– Я собираюсь съездить туда и все проверить. Даже если птиц не окажется, найдутся следы их недавнего пребывания.

– А если девушка Анисимова уже рассказала ему о том, что ты приходил, и он все успеет подчистить?

– Все не уберешь. Следы всегда остаются, ты же знаешь. Главное – знать, где искать. Прихвачу кого-нибудь из команды Полтавина.

– У тебя ордера нет.

– Ну, так ведь и хозяев там нет.

– Зато полно соседей. Лето на дворе.

Рогожин задумался.

– А мне дадут ордер? – спросил он через несколько секунд.

– Основания какие?

– Никаких, в общем-то.

– Вот именно.

– Слушай, может, мы того… ночью?

– Соседи полицию вызовут.

Рогожин рассмеялся:

– Да они там час ехать будут! Пока найдут адрес в темноте…

– Нет, не надо этого лихачества, – перебил Самсонов. – Что ты действительно можешь сделать, так это съездить в Лосино и выяснить, не появлялся ли там Анисимов. Ну, и не держит ли он петухов. Птиц-то не скроешь.

– Точно! – обрадовался опер. – Так и сделаю.

– Давай, потом доложишь. И без экстрима.

– Да понял я, понял.

Около полудня Самсонову позвонил по внутреннему телефону Башметов.

– Зайди ко мне! – бросил он коротко.

Самсонов отправился в кабинет начальника.

– Пал Петрович, – сказал он, входя, – порадуйте меня! Нам дадут ордер на то, чтобы узнать, кто усыновил…

– Да погоди ты! – раздраженно перебил Башметов. В кабинете было накурено, в пепельнице лежала дымящаяся сигара. – Я только успел переговорить с судьей и переслал ему твой рапорт на ознакомление.

– А людей для слежки за потенциальными жертвами дали?

Башметов фыркнул, схватил сигару и яростно затянулся.

– Держи карман шире! Сказали, что мы и так жируем.

– Так не дадут? – Все-таки Самсонов в глубине души надеялся, что повезет и оперов выделят.

– Нет! Вот зато полюбуйся! – Башметов протянул подчиненному газету. Похоже, ее вначале скомкали, а потом расправили.

Самсонов все понял, едва взглянув на ее название.

– Знакомое чтиво, – проговорил он. – Опять Жженова жжет?

– Еще как! И судя по тому, что она пишет, не она одна.

– Кто еще? – Самсонов прочитал заголовок и поморщился.

– Ты!

– Я?

– Она утверждает, что писала статью, получив информацию из надежных источников, и, похоже, так и есть. Некоторые подробности она могла узнать только у нас.

– Я дал ей интервью, – признался Самсонов.

Брови у Башметова поползли вверх.

– С какого перепуга? – проговорил он медленно. – Ты почитай, что она написала!

– Лучше вы мне в двух словах скажите, Пал Петрович.

– Мы, оказывается, ловим кастрированного импотента, забитого женщинами, с комплексом неполноценности и так далее в том же духе!

– Ну, так ведь и есть.

Башметов вздохнул.

– Чего ты добивался, рассказывая ей об этом? Хочешь, чтобы преступник прикончил ее?

– Думаете, кто-нибудь расстроится? Шучу, шучу! – Самсонов поднял руки, как бы сдаваясь. – На самом деле у нас проблема: возможно, убийца зациклен на том, что он делает, а я хочу заставить его выйти на связь с нами или хотя бы с этой Жженовой. Пусть обнаружит себя.

– И сделает ошибку? Ты всерьез на это рассчитываешь? – Тон у Башметова был скептический, поэтому Самсонов просто пожал плечами.

– Надо использовать любую возможность.

– А если он убьет Жженову?

– Она большая девочка и сама должна соображать, что и про кого пишет.

Башметов побарабанил пальцами по столу.

– Ты действительно так думаешь?

– Я надеюсь, что убийца прежде всего захочет не мести, а опровержения.

– Это при том условии, что он не кастрированный импотент, – проговорил Башметов. – А вот если она написала правду…

Самсонов хотел было ответить, что убийца как раз, вероятно, имеет проблемы с потенцией, и вдруг понял, что начальник прав: если психологический портрет верен, преступник не станет требовать опровержения. А если он равнодушен к общественному мнению, то тем более. Он просто придет в ярость и захочет уничтожить того, кто вывел его из себя.

– Простите, шеф, мне надо кое-куда съездить! – пробормотал Самсонов.

– Пусть за ней присматривают, – отозвался Башметов. – И газетенку эту мерзкую прихвати с собой! Нечего ей тут у меня валяться.

* * *

Жженова аккуратно сложила газету и положила на край стола. Она чувствовала возбуждение: это была ее первая действительно стоящая статья, с реальным эксклюзивом, которому могли позавидовать другие издания.

Она долго думала, почему вдруг следователь Самсонов решил дать ей интервью. Неужели она его дожала – после стольких лет? Настойчивость – вот наш метод! – удовлетворенно сказала себе Жженова. Она встала из-за стола и подошла к окну. Там лил дождь, на фоне серого неба раскачивались клены. Было ли лето хуже этого? Лене казалось, что нет. Она повернулась и направилась к двери. Наклонилась, взяла с табурета зонт и встряхнула. С него слетело несколько капель. Жженова задумчиво расправила его, прикидывая, сможет ли вытянуть из Самсонова еще что-нибудь, или ей просто повезло, и полицейский дал в тот раз слабину.

Журналистка вышла из редакции и, раскрыв зонт, побежала по лужам к машине. «Фольксваген гольф» стоял возле кустов шиповника, накрытый брезентом. К счастью, здесь ветер почти не чувствовался, и Жженова скатала брезент за каких-то пять минут. Сунув его в багажник, она села в машину и завела мотор. Магнитола сломалась еще неделю назад, а починить руки не доходили. Да и лишних денег особенно не было. Приходилось обходиться без музыки. Сначала это напрягало, но потом Жженова привыкла. Человек ко всему привыкает – кажется, это Достоевский сказал. Правда, писатель считал, что это плохо и неправильно. Подлецом за это человека называл даже. Жженова была с Достоевским не согласна. Ей всю жизнь приходилось привыкать то к одному, то к другому. Сначала жить с мужем, потом – без. Смириться с тем, что у нее нет и не предвидится детей. С тем, что ей скоро сорок, а она все еще пишет статейки для криминальной хроники и не имеет ни малейших перспектив карьерного роста. Что приходится подолгу ходить вдоль магазинных полок, выбирая что подешевле.

И эта статья едва ли что изменит. Вот если бы освещать весь ход расследования, а потом взять интервью у убийцы! Если, конечно, его поймают. А там и книгу неплохо бы написать. Но это все мечты. Нельзя давать своему воображению волю: разочарование будет сильнее.

Жженова вывела «Фольксваген» на дорогу и покатила домой, на южную окраину. Ехать надо было мимо супермаркетов, промзоны и строек – там, у черта на куличках, стоял ее «корабль», похожий на вытянутую грязную коробку.

Журналистка припарковалась возле подъезда и пошла к двери, доставая на ходу ключи. Справа стояли консервные банки, в которых мокли под дождем кусочки колбасы – лакомство для местных кошек. Их подкармливала бабка из третьей квартиры, тощая и скрюченная, с каким-то ржавым цветом лица. Хорошо хоть в подъезд не пускала.

Когда Жженова отперла электронный замок и уже почти вошла, сзади ее кто-то окликнул:

– Подождите, пожалуйста!

Обернувшись, она увидела женщину в дождевике, спешащую по дорожке с набитой сумкой через плечо.

– Я только разложу газеты по ящикам, – проговорила она, подходя и переводя дух. Голос у нее был низкий, словно прокуренный.

– Да пожалуйста, – пожала плечами Жженова и начала подниматься.

– А вы из какой квартиры? – спросила женщина, открывая сумку. – Может, у меня для вас что-нибудь есть, так сразу и взяли бы.

Жженова остановилась и повернулась.

– Я думала, вы рекламу раскладываете, – сказала она.

– Нет, я с почты. – Женщина приветливо улыбнулась. Черты лица у нее были грубоватыми, но в целом довольно правильными.

– Я из сорок третьей, – ответила Жженова.

– Сейчас посмотрим. – Почтальонша начала рыться в сумке. Вытащила какой-то конверт. – Ваша фамилия Жженова?

– Да. Что там? – Журналистка протянула руку.

Почтальонша вложила ей в ладонь конверт.

– Письмо, наверное. Одна живете? Может, еще для кого-нибудь корреспонденция есть.

– Нет, это вряд ли, – машинально ответила Жженова, разглядывая адресата. Фамилия была ей незнакома. – Я одна живу. От кого это, интересно, – пробормотала она.

Почтальонша вдруг протянула к ней руки, и Жженова ощутила пониже плеча укол. Дернулась, но поняла, что женщина держит ее на удивление крепко и в руке у нее шприц. Жженовой стало страшно. Это чувство накатило сразу и захлестнуло ее словно волна.

– Я хочу дать вам эксклюзивное интервью! – тихо проговорила изменившимся тоном почтальонша, глядя журналистке в глаза. Теперь в ее голосе слышалась злоба.

Жженова почувствовала, как подкашиваются ноги, она покачнулась и хотела за что-нибудь ухватиться, но руки не слушались. Журналистке казалось, что она падает, погружаясь в горькие темные воды. Женщина подхватила ее и прижала к себе. От нее пахло потом, сладким парфюмом и чем-то резким, неприятным. Почему-то Жженовой вспомнилось, как в детстве родители водили ее в парк аттракционов.

Последнее, что она почувствовала, прежде чем отключиться, это как ее тащат к лифту.

* * *

Самсонов терпеливо ждал, прижав к уху трубку. Он звонил в редакцию, где работала Жженова, но ответить ему никто не торопился. Наконец, на том конце провода щелкнуло, и сонный женский голос проговорил:

– Да, я слушаю.

– Елену Жженову можно?

– Лену? Сейчас посмотрю.

Ожидание продлилось не меньше двух минут. Потом женщина вернулась.

– Ее нет.

– А когда будет?

– Не знаю. Завтра, наверное.

– Она была сегодня на работе?

– Была. Уже ушла.

– У вас есть ее домашний или сотовый телефон? У меня срочное дело.

– Мы не даем такую информацию.

– А адрес?

– Тоже. Позвоните завтра, – и женщина повесила трубку.

Пришлось обратиться к полицейской базе данных. Через десять минут Самсонов звонил Жженовой на сотовый. Журналистка не отвечала. Старший лейтенант выписал в блокнот ее адрес и вышел из кабинета – надо было убедиться, что с женщиной все в порядке.

* * *

Жженова открыла глаза и сразу увидела УБИЙЦУ. Почему-то она сразу поняла, что это именно тот человек, о котором ей говорил Самсонов. Тот, о ком она написала статью. Зачем он пришел? Теперь Жженова думала о нем в мужском роде, несмотря на длинные волосы и женскую одежду.

Убийца сидел напротив нее и смотрел на журналистку, словно ждал, пока она очнется.

– Я прочитал вашу статью, – проговорил он, скривившись в презрительной усмешке. – Очень красочно. Живой слог, образность. Эмоционально написано. – Он помолчал, едва заметно двигая подкрашенными губами. – Откуда у вас такие фантазии? Насчет импотенции, кастрации и прочего? Сами придумали или кто-нибудь подсказал?

Жженова попыталась ответить, но обнаружила, что во рту пересохло, а язык распух. Почтальон терпеливо ждал. Только через минуту журналистке удалось выговорить более-менее членораздельно:

– Мне дали интервью. В полиции.

– Кто?

– Следователь, который ведет это дело.

Что теперь с ней будет? Что он сделает с ней за это? Жженова не сомневалась, что ничем хорошим этот визит не кончится. Может, удастся сторговаться? Надо закинуть удочку насчет новой статьи – так сказать, из первых рук. «Вот это был бы эксклюзив!» – несмотря на ужас, мелькнуло у нее в голове.

– Как зовут этого следователя? – спросил убийца.

– Я не знаю, – соврала Жженова.

Убийца вздохнул.

– Вы меня обманываете, – сказал он. – Но мы это обсудим позже. Сейчас вы должны написать опровержение. А чтобы вы понимали, как ошибались, я докажу вам, что вовсе не импотент. И уж тем более не кастрат. – Убийца встал и направился к журналистке.

* * *

Самсонов не успел уехать из управы: его поймал в коридоре Дремин.

– Валер, ты куда?!

– Потом объясню, – отмахнулся Самсонов. – А что случилось?

– Да объявилась Корчакова.

– Да ладно? Как это?

– А вот так! Сама позвонила нам и сказала, что слышала, будто мы ее искали, и готова ответить на все наши вопросы. Я пригласил ее к нам, так что она сейчас приедет. – Дремин поднял руку и взглянул на часы. – Думаю, минут через двадцать. Шел тебе рассказать как раз. Не хочешь с ней пообщаться?

Самсонов заколебался.

– Ладно, – сказал он наконец, – только отправь кого-нибудь из оперов вот по этому адресу. Пусть убедится, что… там все в порядке.

– Валер, давай ты не будешь темнить. – Дремин взял листок с адресом Жженовой. – Объясни толком, что там такое.

– Ладно.

Самсонов нехотя рассказал о журналистке, интервью, вышедшей статье и своих опасениях.

Дремин тихо присвистнул.

– Ну, ты дал! И она все написала так, как ты сказал?

– Угу. Еще и приукрасила.

– Остается надеяться, что убийца не читает криминальные хроники. Во всяком случае, я думаю, время у нас есть.

– Башметов уже прочитал, – заметил Самсонов. – Так что и преступник мог успеть.

– Пал Петрович следит за тем, что о нас пишут, – возразил Дремин. – А ты говорил, что убийца публичностью не интересуется, а значит, не следит за тем, что пишут о его… художествах.

– Жженова не отвечает на звонки.

– Ну, этому может быть куча причин. В ванной была, например. Я пошлю Рогожина проверить, а мы поговорим с Корчаковой.

– Тогда идем ко мне в кабинет. Предупреди внизу, чтобы ее отправили туда.

Корчакова приехала чуть раньше, чем ожидалось. Она оказалась эффектной брюнеткой со стрижкой каре и ярким макияжем, который, впрочем, ей шел и не выглядел вульгарным. Пахло от нее чем-то легким, с ненавязчивой цитрусовой ноткой.

Одета Корчакова была в кожаный жакет и короткую юбку, обтягивающую бедра. Сумку из глянцевой черной кожи она, садясь на предложенный стул, поставила на пол справа от себя. Туда же положила влажный складной зонт. Самсонов подумал, что на полу натечет лужа, но в такую погоду с подобными вещами, конечно, приходилось смиряться.

– Мне сказал Ярик, что полиция разыскивает меня, – проговорила Корчакова приятным низким голосом. – Не совсем только поняла, по какому поводу.

– Я вам объясню. – Самсонов расположился за столом. Машинально поправил блокнот и посмотрел в голубые глаза Корчаковой. Она была, безусловно, красива – и не только из-за макияжа, одежды и уверенности женщины, знающей, что она нравится мужчинам. Природные данные тоже были отличные. – Дело в том, что некто убивает женщин, воспитывавшихся в одном приюте.

– Да, я знаю, что две мои подруги были убиты, – кивнула Корчакова.

– Мы предполагаем, что могут быть и другие жертвы.

– И я в том числе?

– Не хочется вас пугать, но это вполне возможно.

– Только потому, что мы вместе росли?

– И продолжаете общаться. Кстати, как вы нашли друг друга?

Корчакова пожала плечами.

– Это было так давно. Я уже и не помню.

– А у нас есть сведения, что именно вы собрали своих подруг детства.

– Что вы имеете в виду? – Было заметно, как Корчакова напряглась, хоть и старалась говорить спокойно.

– Некоторые из ваших подруг были удочерены, получили новые фамилии, и вы никак не могли отыскать их, не зная, где конкретно искать.

– В наш век социальных сетей… – начала было Корчакова, но Самсонов перебил ее:

– У нас есть показания вашего знакомого по фамилии Иртемьев. Он утверждает, что вы заплатили ему, чтобы он предоставил вам сведения о ваших подругах.

Корчакова усмехнулась:

– Вот болван! Раскололся, значит. – Она пожала плечами. – Ну и что? Мне захотелось встретиться с подругами. Они уже были взрослыми, когда их удочеряли, так что ничей секрет не пострадал. Что, это такое страшное преступление?

– Наверное, нет. Вы подтверждаете показания Иртемьева?

– Ну, подтверждаю. Большое дело.

– Хорошо, это мы выяснили. Теперь расскажите, где вы пропадали в последнее время и как узнали о смерти подруг.

Корчакова вздохнула.

– Сняла коттедж на берегу Финского залива. Хотела сменить обстановку. Мне это было действительно необходимо.

– Вот так вдруг?

– Да, вот так вдруг. Это запрещено?

– А мы думаем, что вы узнали о смерти подруг раньше, чем поговорили со своим женихом, и ваш скоропалительный отъезд связан именно с этим.

– Думайте, что хотите! – резко ответила Корчакова. – Мне просто надо было побыть одной и подумать.

– О чем?

– Я выхожу замуж. Вот о чем.

– Есть сомнения?

– А у кого их нет? Вы вот, например, женаты? Наверное, нет – я не вижу на пальце обручального кольца.

– Не женат.

– Ну, спросите своего коллегу. – Корчакова мотнула головой в сторону Дремина. – Были у него сомнения, когда он в ЗАГС шел?

Дремин улыбнулся:

– И еще какие! Но я думал, что это бывает только у мужчин.

Корчакова фыркнула:

– А женщины, значит, летят под венец на крыльях счастья, да? Ну, конечно, мужчины же думают, что для женщины главное – замуж выскочить!

– Стало быть, у вас были сомнения по поводу того, стоит ли выходить за…

– Да, за Ярика. Он, конечно, хороший, и мы знакомы сто лет, работаем вместе, но… знаете, когда вы вместе не один год, некоторые вещи начинают… в общем, мы слишком долго ждали, наверное. Но теперь я все обдумала и уверена, что делаю правильный выбор. Мы поговорили с Яриком, когда я вернулась, и он меня понял. Мы женимся, как собирались.

– Поздравляю.

– Спасибо.

– Вы знаете, кто мог убить ваших подруг и теперь хочет убить вас и остальных?

Корчакова помолчала, прежде чем ответить:

– Нет.

– Почему вы и ваши подруги перестали общаться друг с другом около полугода назад? – спросил Самсонов, меняя тему.

Корчакова пожала плечами.

– А они перестали? Я не знала. Лично у меня было много других дел. Когда собираешься замуж, подруги как-то отходят на второй план.

– Что вы можете сказать о Меркальском?

– О ком?

От Самсонова не укрылось, что прежде чем ответить, Корчакова судорожно сглотнула.

– О психологе, которые работал в приюте, где вы росли.

– А, вы о нем. – Корчакова поморщилась. – Мерзкий тип!

– Почему?

– Смотрел на меня, как кот на сметану. Теперь я думаю, что он любил маленьких девочек.

– Он к вам приставал?

– Нет, ничего такого.

– А к вашим подругам?

– Не знаю. Они не рассказывали.

– Вы знаете, что Меркальский совсем недавно был убит?

– Нет. Откуда? Думаете, я следила за его судьбой? Он не был одной из моих подруг.

– А о том, что вчера был убит Иртемьев, вам тоже неизвестно?

На этот раз самообладание изменило Корчаковой. Она открыла рот и замерла. Затем помотала головой, словно пытаясь что-то сообразить.

– Как… вчера? – проговорила она изменившимся голосом.

– А когда он, по-вашему, должен был умереть? – быстро спросил Самсонов. Он называл такие моменты «подсечь рыбку». В детстве его учил рыбачить отец, и он не раз ловил болтающуюся на конце лески плотву сачком на длинной ручке.

Корчакова уставилась на него, не зная, что сказать.

– Понятия не имею, – проговорила она наконец. – Что вы вообще имеете в виду?

– Вы считаете, что он должен был умереть в другое время или что он не должен был умереть вчера, – ответил Самсонов. – Это совершенно ясно. Вопрос: почему вы так думаете?

Корчакова вымученно рассмеялась:

– Вы меня неправильно поняли. Просто… это так неожиданно. Все вокруг умирают…

– Не все, – поправил Самсонов. – Только те, кто связан с приютом, где росли вы и ваши подруги. И вам кое-что об этом известно. Поделитесь, пока не поздно.

– Это ваши фантазии! – ответила Корчакова, овладевая собой. – Мне нечего вам сказать, потому что я не знаю, что вам от меня надо. Может, вы думаете, что убийца – я?

– На данном этапе расследования мы не исключаем никаких возможностей.

Корчакова насмешливо подняла красиво очерченные брови.

– Вот как? Так – подозреваемая? Тогда мне, наверное, лучше вызвать адвоката.

– Как хотите.

– Вы меня что, арестовываете?

– Нет. Для этого нет оснований.

– Рада слышать.

– Когда вам было тринадцать, у вас случился нервный срыв. Что послужило причиной?

Корчакова изобразила подобие улыбки.

– Думаете, я знаю? Это было так давно. К тому же меня кололи успокоительными, так что я не очень-то помню то время. Спросите тех, кто меня лечил.

– Врачи так и не докопались до причин вашего срыва.

Корчакова пожала плечами.

– Чего же вы от меня хотите? Я ведь ребенком была. Если уж профессионалы опустили руки…

– Меркальский вас потом курировал?

Женщина поерзала на стуле.

– Наверное.

– Как он это делал?

– Не помню, чтобы он проводил какое-то лечение. Обычные тесты, опросники.

Было заметно, что Корчаковой все меньше удовольствия доставляет этот разговор.

– Пока у меня больше нет вопросов, – сказал Самсонов, – но мы должны проверить, действительно ли вы были в коттедже.

– Да ради бога! – ответила женщина с видимым облегчением. – Дать адрес?

– Если не трудно.

– Записывайте.

Когда Корчакова ушла, Дремин с Самсоновым переглянулись.

– Она очень удивилась, что Иртемьева убили, – сказал Дремин. – Или тому, что он умер вчера.

– Корчакова что-то знает. Вопрос: почему не хочет рассказать нам.

– Как бы она не стала следующей жертвой.

– Приставь к ней кого-нибудь.

– Было бы кого! Башметова-то прокатили с…

– Я знаю, – перебил Самсонов. – Он мне уже рассказал. Но за Корчаковой надо следить. Хотя бы за ней.

– Ладно, я найду кого-нибудь.

– Сделай это прямо сейчас.

Дремин подумал, потом позвонил одному из оперов и велел следить за Корчаковой.

– Кажется, мы исчерпали запас сотрудников, – сказал он, закончив разговор. – Пришлось снять Горелова с проверки данных по… ну, да неважно. Он обещал последить за Корчаковой.

– Хорошо. Давай сразу проверим ее рассказ об отдыхе в коттедже.

Самсонов открыл Интернет, чтобы узнать телефон пансионата, адрес которого записала ему Корчакова.

– Вряд ли она стала бы врать о том, что так легко проверить, – заметил Дремин.

– Вот и выясним.

На то, чтобы узнать, сняла ли Корчакова коттедж и появлялась ли в нем, ушло не больше двадцати минут. Оказалось, что да – работники пансионата подтвердили ее слова, хотя, конечно, они не могли сказать, находилась ли она там постоянно.

Когда Самсонов закончил разговор, у него зазвонил сотовый телефон. Это была мать.

– Алло? Что случилось?

– То, что я, похоже, опять осталась с носом! – ответила мать возмущенно. – Ты зачем выставил Наташу?!

Самсонов закатил глаза.

– Я ее не выставлял. Она сама ушла.

– А ты, значит, сделал все, чтобы это не допустить? – язвительно парировала мать.

Старший лейтенант прикрыл трубку ладонью.

– Это личный звонок, – сказал он Дремину. – Мама хочет знать, почему я снова избежал женитьбы.

– Все понял, ухожу! – Следователь поспешно оставил Самсонова одного.

– Так я жду объяснений, Валера! – строго проговорила мать.

* * *

Убийца дочитал готовую статью с опровержением и удовлетворенно кивнул.

– Другое дело, – сказал он. – Отправляйте.

Он внимательно проследил за тем, как письмо ушло на почтовый ящик редакции.

– Когда вашу статью опубликуют?

– Завтра, – ответила Жженова.

– Ваша карьера идет в гору, – заметил Убийца. Он подобрал с пола свою сумку и начал вытаскивать из нее газеты. – Сначала интервью со следователем, потом – с преступником. Наверное, вы мечтали о чем-то подобном. – Убийца достал со дна сумки свернутый в кольцо хлыст и медленно расправил. – А теперь я накажу вас за клевету. Я снова привяжу вас к столу лицом вниз и буду снимать с вашей спины сначала кожу, а потом мясо – слой за слоем, до самых костей. Это займет много времени. Во всяком случае, я не планирую торопиться. Может быть, я буду задавать вам вопросы. Например, как зовут следователя, который дал вам интервью. – Убийца холодно улыбнулся и взмахнул рукой. Хлыст взвился в воздух, как змея, и мелькнул, устремившись к подоконнику. Стоявшая там вазочка лопнула, разлетевшись на осколки. Вода выплеснулась и потекла по полу, сухие цветы рассыпались по комнате. – Не думаю, чтобы вы выжили, – удовлетворенно добавил Убийца. – Да это и не входит в мои планы.

* * *

– И вот она подходит и говорит: «Пойдем, мне нужна твоя помощь». И всем при этом ясно, что она просто взревновала и таким образом уводит меня от Машки, потому что никаких дел у нее, конечно, нет. Она вообще в гости пришла, так что чем она может быть занята? И все смотрят на ее маневр и думают, что я подкаблучник, и я, шагая вместе с ней, думаю то же самое. – Дремин потянулся в кресле и зевнул. – С другой стороны, не мог же я с ней не пойти.

– Почему? – спросил Рогожин. Он пил кофе из большой белой сувенирной кружки с видом Казанского собора на одной стороне. – Показал бы, что ты мужик.

– Легко сказать! – отозвался Дремин. Он усмехнулся и погладил указательным пальцем тонкие усики. – Нет, так нельзя. Если бы я уперся, это унизило бы мою жену. Типа я променял ее на Машку. А мне эта Машка, кстати, даром не нужна, я вообще болтал с Васькой, ее двоюродным братом. Она так, рядом стояла, шампус тянула. Так вот, все бы подумали, что я жену ни во что не ставлю, и ничего из этого хорошего не вышло б.

– Да-а, – протянул Рогожин, – как ни крути, все плохо.

– То-то и оно! – Дремин обрадовался, что его поняли. – Из-за ее дурацкой ревности мы оказались в таком вот положении. Надо же думать, что делаешь!

– А ты бы как поступил в такой ситуации? На месте жены, я имею в виду.

– Мужчина может женщину уводить от кого угодно, – ответил Дремин. – Тут ничего такого нет, потому что святой долг женщины – идти туда, куда ее зовет мужчина. И вообще это для нее даже лестно: значит, мужику не все равно, чем она занимается и с кем лясы точит.

В это время вошел Самсонов.

– О, вот и Валерка! – Дремин приветственно поднял руку. – Где был?

– Ходил в хранилище вещдоков.

– Что ты там забыл? – удивился Рогожин.

– Хочу посмотреть видеозаписи с камер парковки. – Самсонов показал диск в прозрачном боксе. – Здесь должно быть нападение на Меркальского.

– И зачем тебе это надо? Пусть им занимается убойный отдел.

Старший лейтенант сел за компьютер и загрузил диск в лоток.

– После визита Корчаковой у меня в голове все крутилась какая-то мысль. Мне казалось, что должна быть взаимосвязь.

– Между чем и чем?

– Между нападением на Меркальского, его убийством и тем, что наши восемь женщин перестали общаться – как раз после того, как группа неизвестных кастрировала Меркальского.

– И до чего ты додумался? – спросил Дремин, пересаживаясь так, чтобы тоже видеть запись на экране. – Что ему конец эти тетки отчикали? – Он усмехнулся.

– Сам не знаю.

– Ну, давай включай.

Рогожин тоже подошел и встал справа от Самсонова.

– Сейчас загрузится, – сказал старший лейтенант. – Кстати, что там с дачей подружки Анисимова? – спросил он опера. – Ездил туда?

Рогожин кивнул:

– Только что вернулся.

– И как?

– Попасть внутрь не удалось. Кругом полно соседей – ты был прав. Но с ними я поговорил. Одна зоркая старушка уверяет, что кто-то приезжал на дачу по ночам раза три-четыре. Она видела машину, но не знает, кто именно там был – Анисимов или его сожительница. Утром никого уже не было.

– А петухи?

– Курятник есть, но птиц я не слышал.

– Это ничего не значит, – сказал Самсонов. – Они могли спать.

– Ну, такая мысль и мне пришла в голову. Поэтому я подошел и постучал сквозь забор по стенам. Никакой реакции, а птицы, я думаю, засуетились бы.

– Пожалуй. А соседка помнит, в какие дни приезжал Анисимов?

– Точно нет. Последний раз дней восемь назад.

– То есть до убийства медсестры.

– Думаешь, за петухом заезжал?

– Ты говоришь, птиц там нет.

– В курятнике – нет. Но ведь их можно держать и в клетках. Например, в доме или в подвале.

– Тоже верно. Надо бы расспросить подружку Анисимова. Может, они вместе там были.

– Я собираюсь к ней сегодня.

На экране появились кадры с парковки.

– Давайте посмотрим, – сказал Самсонов.

Трое полицейских прильнули к монитору, вглядываясь в нечеткие черно-белые кадры. Вот Меркальский паркуется, вот выходит из машины, запирает дверь и идет в обратную сторону. Вдруг он останавливается как вкопанный, словно что-то увидел впереди, и тут же в кадре появляются трое в темных спортивных костюмах. Они в лыжных масках. Следом за ними – еще двое. Они впятером бросаются на Меркальского, сбивают его с ног ударом дубинки по голове и принимаются избивать ногами. К ним присоединяются еще двое. У них в руках что-то очень маленькое, неразличимое на камере.

– Это пластиковые хомуты для стяжки кабеля, – прокомментировал для коллег Самсонов. – Я посмотрел в деле.

– А дело где взял? – спросил Дремин.

– У Гришки Поленова. Он занимается убийством Меркальского.

Нападавшие стянули хомутами руки и ноги психолога, один сел ему на грудь, другой – на колени, прижав к полу. Третий что-то затолкал психологу в рот вместо кляпа. Потом двое достали ножи и приступили к делу. Действовали они довольно слаженно и уверенно. Это не осталось незамеченным полицейскими.

– Профессионально, – прокомментировал Рогожин. – Явно не в первый раз работают.

– Или репетировали, – ответил Самсонов. Что-то в нападавших казалось ему странным. Может быть, слишком широкая, какая-то бесформенная одежда. Они походили на айкидоистов в свободных кимоно.

– Семеро, – сказал Дремин. – А женщин восемь.

– Одна могла стоять на стреме.

– Да, это логично.

– Семеро – слишком много для одного пожилого психолога, – проговорил Рогожин. – Тут хватило бы троих, четверых от силы.

– Согласен. – Самсонову уже и самому пришло это в голову. – Здесь явный перебор. И посмотрите на одежду. Слишком просторная. Она хорошо скрывает фигуру.

– Женскую? – быстро спросил Дремин. – Да, это возможно. Но зачем нашим женщинам вытворять такое с Меркальским?

– Ну, причина, я думаю, очевидна.

– Если даже он на них пялился, когда они были детьми… – начал было скептически Дремин, но Самсонов перебил:

– Вряд ли дело ограничивалось плотоядными взглядами.

– Ну, не совращал же он их!

– Почему нет?

– Они бы его сдали.

– Не обязательно. Он мог их запугать.

– Как?

– Угрожал убить, например.

– И ни одна из восьмерых не рискнула его спалить? – Дремин явно не считал эту версию убедительной. – Даже те, кого удочерили? Они могли все выложить новым родителям, уже чувствуя себя в безопасности. Да и потом осмотр у гинеколога показал бы, что девочки не девственницы, и последовало бы разбирательство.

Самсонов решил это не комментировать. Что готов рассказать подросток чужим людям, которых теперь ему нужно называть мамой и папой? Насколько он им доверяет? Есть ли у него уверенность, что они не отвернутся от него, если узнают…

– Предположим, Меркальский все же насиловал их, – проговорил Самсонов. – Это многое объяснило бы.

– Что, например?

– Допустим, девочки ненавидели его все эти годы после того, как покинули приют. Они находят друг друга – вернее, их собирает вместе Корчакова, которая, возможно, была травмирована сильнее других, – и составляют план мести. Решают кастрировать педофила.

– Что-то они долго ждали, – вставил Рогожин.

– Не так просто пойти на такое, – ответил Самсонов. – Вероятно, кого-то из женщин остальным пришлось уговаривать. Но, в конце концов, они договариваются. Следят за Меркальским, выбирают место для расправы. И вот на парковке совершается возмездие. Больше он не опасен ни для одного ребенка. Подруги сделали то, ради чего когда-то нашли друг друга, больше их особо ничего не связывает. У каждой своя собственная жизнь, и они постепенно перестают общаться.

– Тебе бы романы писать! – хмыкнул Дремин. – Но надо признать, звучит убедительно.

– Погоди, – отмахнулся Самсонов, – слушайте дальше. И вдруг убивают сначала одну, потом другую из женщин. Кого они могут подозревать?

– Меркальского! – сразу ответил Дремин. – Думают, что он догадался, кто его изуродовал, и решил отомстить.

– Их охватывает паника. Что делать? Корчакова уезжает. Почему? От страха? Она прячется?

– Может быть, только она и подумала, что убийца – Меркальский, – предположил Рогожин. – И догадалась, что он и до остальных доберется, вот и смылась?

– И не предупредила подруг?

– Ну, у них семьи. Если она их и предупредила, деваться им было некуда.

– Я думаю, Корчакова уехала не для того, чтобы спрятаться, – покачал головой Самсонов. – Она очень удивилась, когда узнала, что Иртемьев убит.

– И что? – спросил Дремин.

– Допустим, она считает убийцей психолога. Логично предположить, что он же прикончил и Иртемьева – мало ли по какой причине. Больше вроде ей подумать не на кого, других кандидатов на роль преступника нет. Но ведь Иртемьева убили уже после смерти Меркальского. Значит, психолог не мог этого сделать. Он был на тот момент мертв.

– Логично, – кивнул Дремин. – И что с того? К чему ты клонишь?

– А к тому, что если Корчакова считала, что Мекальский убил двух ее подруг, она могла скрыться на несколько дней, чтобы довести дело до конца. Прикончить его. Старого врага, которого они изувечили, но не добили.

– Хочешь сказать, это Корчакова его молотком забила?

– Почему нет? Она приходит к Меркальскому домой и убивает его, когда он открывает дверь. Чтобы орудовать молотком, много силы не нужно. Для женщины это оптимальное орудие убийства. И заметьте, в квартире ничего не взято, ограбление как мотив исключается.

– А как же письмо с угрозой, которое получил психолог?

– Возможно, сначала она в ярости написала ему.

– Он бы не открыл ей дверь.

– Мало ли способов заставить человека отпереть тебе? Ну, представилась… да хотя бы полицейской. – Самсонов усмехнулся. – Ведь нападение на Меркальского расследовалось, значит, он имел дело с полицией. Корчакова могла сказать, что появились новые данные и ей нужно с ним поговорить. Конечно, он не узнал в ней девочку из приюта.

– Где она взяла молоток? – спросил Дремин.

– Да где угодно. Дома, например. Купила в любом строительном магазине. Дело в другом: такая версия объясняет все события. Вы согласны?

– В принципе, да, – ответил Дремин. – Потом, значит, Корчакова вернулась, как ни в чем не бывало, и решила связаться с нами? Мол, я законопослушная гражданочка, и скрывать мне нечего.

– Да. Дескать, ей надо было все обдумать накануне свадьбы. Она считала, что сделала свое дело: теперь она и ее подруги в безопасности, ведь Меркальский мертв. И тут мы ее ошарашили сообщением о смерти Иртемьева. Если она убила преступника, то кто его прикончил?

– Ну, это ее первая реакция, – возразил Дремин. – Потом она могла решить, что Иртемьева убил кто-то другой.

– Могла, – согласился Самсонов. – И мы знаем, что так и было. Иртемьева убил не Меркальский, а тот, кого он шантажировал. Настоящий убийца. И Корчакова с подругами вовсе не в безопасности. Психолога она грохнула напрасно.

Полицейские помолчали. Потом Рогожин сказал:

– Остается выяснить только одно.

– Да, – подхватил Дремин. – Кто убил Симохину и Пахомову.

Глава 11

День третий

Самсонов проверял электронную почту. Как он и ожидал, на ящик пришло послание от Полтавина – сразу два отчета: по смерти Меркальского и по убийству Иртемьева. Ничего особенного в них не было. Нож, которым убийца отрезал куски от Иртемьева, он взял на кухне – там обнаружили еще три из того же набора. Им же он и прикончил его, нанеся удар в сердце, когда в дверь позвонил Самсонов. Старший лейтенант прервал «кормление» шантажиста его же собственным телом, а оставлять Иртемьева в живых в планы преступника не входило. Поэтому он вспорол Иртемьеву живот, размотал по полу внутренности, а затем добил свою жертву ударом в сердце. На ковре было полно крови, но убийца, по-видимому, в нее не наступал. Кроме того, он, вероятно, надевал бахилы, так как на ворсе не осталось следов уличной обуви. Самсонов попытался вспомнить, были ли на том, за кем он гнался по лестнице, бахилы, но не смог.

Старший лейтенант отложил отчет по Иртемьеву и занялся результатами вскрытия Меркальского. Здесь сразу чувствовалась другая рука. Убийца психолога был не так предусмотрителен. Он бил психолога по голове, а брызги крови, осколки черепа и кусочки мозга летели во все стороны. Если убийца не надел пластиковый комбинезон вроде тех, которые носят криминалисты, он должен был весь оказаться в крови.

Закончив дело, преступник бросил молоток и ушел. Он не оставил отпечатков пальцев, но на площадке нашлись следы подошв тридцать седьмого размера с рельефным рисунком вроде тех, что делают на кроссовках. И еще он вляпался в кровь и даже не заметил того. По этому следу удалось установить, что преступник воспользовался лифтом, чтобы спуститься, – непростительная ошибка, которую мог допустить только дилетант: если бы кабина застряла, преступник был бы обречен. Ни один профи так не рискнул бы. Самсонов попытался вспомнить, какая обувь была на Корчаковой, когда она приходила. Кажется, туфли. Точно не кроссовки. Возможно, она обнаружила на подошвах следы крови и избавилась от них. А если нет, то у полиции будет веская улика. Самсонов достал сотовый и набрал номер Дремина.

– Андрей, нам нужны кроссовки Корчаковой.

– На кой черт?

Самсонов объяснил.

– Значит, они могут быть в ее машине или дома – это если она их не выбросила, – подвел итог Дремин. – И как я до них доберусь? Ордер нужен.

– Придумай что-нибудь. Встреться с ней и заставь открыть багажник. Неужели я должен тебя учить?

– Нет, я справлюсь. Но так я могу только машину осмотреть. Если она даже пригласит меня в дом, искать там я…

– Андрей, где ты оставляешь обувь, когда приходишь домой? – перебил Самсонов.

– В прихожей.

– Правильно. Ты ее не прячешь, верно? Ты ведь не знаешь, что на подошве кровь с места преступления.

– Да, ты прав. Об этом я не подумал. Ладно, сейчас позвоню Корчаковой и договорюсь о встрече.

– Давай. Потом расскажешь, как прошло.

Самсонов отключился и тут увидел, что пропустил звонок от профессора Тавридиева. Возможно, психиатр нарыл что-то полезное. Старший лейтенант перезвонил.

– Алло! – С телефоном возле уха Самсонов подошел к окну. Там по-прежнему было пасмурно, и, похоже, вот-вот должен был полить дождь. – Рад вас слышать, Степан Павлович.

– Идентично, – отозвался психиатр.

– Вы мне звонили?

– Да, только что. У меня для вас кое-что есть.

– Слушаю.

– Я продолжил изучать модус операнди вашего убийцы и в конце концов наткнулся на описание одной необычной восточной казни. Ее придумали в Китае. Преступника растягивали и подвешивали над грядкой ростков бамбука. Бамбук растет очень быстро – больше метра в сутки. Таким образом, его ростки медленно пронзали тело человека, прорастая прямо сквозь него. За сутки приговоренный погибал в страшных мучениях.

– Вы серьезно? – Самсонов быстро вернулся за стол и нашел отчет криминалиста о вскрытии Симохиной. – Бамбук растет с такой скоростью?

– Да, я сам удивился. Мне показалось, что тот, кого вы ищете, может использовать именно этот способ убийства. Ведь ран было несколько?

– Восемь.

– Может, я и ошибаюсь, но я решил, что должен вам рассказать.

– Спасибо, Степан Петрович, я сейчас проверю отчеты криминалистов и вам перезвоню.

– Тогда до связи.

Повесив трубку, Самсонов внимательно перечитал результаты вскрытия сначала Симохиной, а затем Пахомовой.

Судя по всему, Тавридиев был совершенно прав. Сходилось все: разная направленность ран (стебли бамбука, конечно, росли не параллельно друг другу), расширение в виде кольца на орудии убийства (место соединения коленец стебля), одновременность и постепенность проникновения всех восьми «кольев» в тело. Преступнику не нужно было целые сутки стоять возле жертвы и поочередно проталкивать в нее восемь кольев. Они делали это сами. Самсонов вошел в Интернет и набрал в поисковике «табашир» и «бамбук». Через минуту он уже знал, что некоторые сорта бамбука, как и тростник, содержат данное масло. Преступник не смазывал орудие убийства табаширом, стебли сами выделяли его. И древесные волокна, которые пока не смогли идентифицировать криминалисты, тоже попали в раны от бамбука. Наверное, через некоторое время это выяснится, ведь Полтавин отправил волокна специалистам, но Тавридиев сэкономил полиции время.

Вот только как знание способа, которым были убиты Симохина и Пахомова, поможет найти преступника? Самсонов задумался. Он представил, что ему нужно где-то растянуть человека над грядкой бамбука и сутки ждать, пока стебли прорастут сквозь него. Для этого требуется уединенное место. Загородный дом. Грядку можно устроить внутри, если поставить ультрафиолетовые лампы. Самсонов вспомнил про Анисимова. Рогожин предполагал, что порноактер мог держать петухов в подвале, но соседи утверждали, что на целые сутки в доме никто не оставался. Тот, кто приезжал, проводил там только ночь. Возможно, Анисимов наведывался на дачу своей сожительницы, чтобы поразвлечься с коллегами по работе, так сказать. А для того чтобы убить Симохину и Пахомову, требовались сутки.

С другой стороны, преступник мог оставить жертву висеть над грядкой и, убедившись, что стеблей только восемь, уехать, а потом вернуться. Наверняка есть способы сделать так, чтобы бамбук рос вверх, а не вбок, мимо тела жертвы – поставить какую-нибудь сетку, например.

Самсонов задумался: теперь было ясно, что число восемь – не случайность и не совпадение. Преступник следил за тем, чтобы количество стеблей бамбука указывало на число намеченных жертв. Убийца не остановится, и он может ждать столько, сколько понадобится.

Дальше Самсонов занялся обработкой информации, собранной сотрудниками «Серийного отдела» о родственниках Корчаковой и Нестеровой – женщин, которые умерли и чьи девочки попали в приют.

Корчакова родила в пятнадцать, отец ребенка, некий Василий Кименов, ее ровесник, переехал в Финляндию вместе с родителями за три месяца до родов. Последний раз приезжал в Россию полгода назад по делам своей фирмы, занимающейся экспортом моющих средств. Отец Корчаковой жил под Псковом, ему было семьдесят четыре года, мать умерла прошлой весной. Их вторая дочь жила в Питере, была замужем, воспитывала двоих мальчиков. Сейчас сидела в декрете, а до этого работала продавщицей в супермаркете. Ее муж трудился системным администратором в какой-то крупной фирме по продаже напольных покрытий.

Самсонов перешел к Нестеровой. Женщине было двадцать три, когда она умерла спустя двенадцать часов после родов. Роды оказались преждевременными, до больницы довезти Нестерову не успели, и пришлось принимать роды прямо в «Скорой» посреди дороги.

Нестерова жила одна, ее родители остались в Воронеже и даже не знали, что дочь беременна. О том, кто отец, полиции рассказала подруга Нестеровой, она же ее коллега.

Некий Артюков Дмитрий Юлианович был на тот момент женат, семью бросать не собирался, но готов был поддержать любовницу деньгами. Даже согласился содержать ребенка. Но брать девочку на воспитание после того, как мать умерла, не захотел. Его семья, похоже, ничего об этом не знала, так что девать дочку Нестеровой ему было некуда. Врач в роддоме связался с родителями Нестеровой, но те, узнав, что ребенок внебрачный, не пожелали и слушать об удочерении. Приехали только на похороны, на девочку и не взглянули. Сейчас мать Нестеровой живет в Воронеже, ей семьдесят один год, отец умер четыре года назад от обширного инфаркта. Братьев и сестер у Нестеровой не было. Зато был человек, влюбленный в нее, но не добившийся взаимности. О нем тоже рассказала подруга. «Лучше бы она его выбрала», – вздыхала она. По ее словам, парень был просто чудо, но Нестерову всегда тянуло к мужчинам другого типа.

Звали этого воздыхателя Роберт Иванович Балаев, и сейчас ему было пятьдесят три года, а проживал он в Петербурге на улице Большевиков с женой. У них было трое детей – два мальчика и девочка, причем оба сына обзавелись собственными семьями, а дочь даже успела развестись.

Самсонов решил, что отец Корчаковой быть убийцей не может. Кажется, вначале он плохо представлял себе возраст родителей Нестеровой и Корчаковой. Единственным подходящим кандидатом выглядел Балаев, но с какой стати ему расправляться с дочерью Корчаковой? Она-то никакого отношения к смерти его возлюбленной не имела. Да и потом, Самсонову трудно было представить, что человек, у которого трое детей, вдруг решил отомстить за женщину, которая даже не отвечала ему взаимностью, причем больше тридцати лет назад. В общем, похоже, эта ниточка никуда не привела. С одной стороны, жаль, но с другой – хорошо, что хоть с этой стороны не прибавилось новых подозреваемых. Самсонов предпочитал сужать круг поиска, а не расширять.

Он встал, чтобы пойти обедать. Под ложечкой уже начинало посасывать. Полицейский представил, как заказывает что-нибудь жирное, жареное и калорийное. Например…

Дверь распахнулась, и в кабинет ввалился Дремин. Вид у него был возбужденный и растерянный.

– Корчакова снова пропала! – выпалил он с порога.

– Чего?! – протянул Самсонов. – Прикалываешься?

– Если бы! Мы к ней даже никого приставить не успели. Пропала по дороге из управления, сразу после разговора с нами. Звонил ее жених, он в истерике. Вопит, что не может до нее дозвониться.

– Опять?

– Да, только на этот раз телефон выключен.

Самсонов чувствовал, что нужно что-то предпринять.

– Думаешь, ее похитил убийца? – спросил Дремин.

– Это вполне возможно.

– Или она почувствовала, что мы под нее копаем, и решила сбежать.

– Тоже вариант.

– Что будем делать?

Самсонов постоял, размышляя. Дремин ждал, глядя на него в упор.

– Нужно проследить ее маршрут, – сказал Самсонов. – Отсюда до дома. Если она похищена, ее машина должна отыскаться где-то по пути.

– А если убийца подсел к ней?

– Она знает, что ее могут убить, – возразил Самсонов. – Она бы не взяла попутчика. И вообще после нашего с ней разговора она была не в том настроении, чтобы помогать по дороге людям. Ей хотелось побыть одной, все обдумать. Нет, она не посадила бы к себе в тачку незнакомца.

– Незнакомца – нет, – согласился Дремин. – А если она знала того, кто ее тормознул? Или просто позвонил и предложил встретиться. Одна из подруг, например. С ней Корчакова не отказалась бы пересечься. Рассказала бы, как к нам ходила, о чем мы ее спрашивали.

– Постой! – Самсонов нахмурился. – Ты что, подозреваешь одну из наших женщин?

– Я лишь хочу сказать, что возможны варианты. Не факт, что Корчакову похитил не ведомый никому убийца. Возможно…

– Возможно, что ее никто не похищал, – перебил Самсонов. – Почувствовала, что запахло жареным, и смылась.

– Знаешь, наверное, сейчас есть смысл проверить места, где убийца может держать жертву. Например, съездить на дачу подружки Анисимова.

– После того как Рогожин расспрашивал о ней, а потом туда наведался, едва ли Анисимов, если он убийца, станет использовать это место.

– Как будто у него много вариантов!

– Но можно разыскать самого Анисимова. Давай, в общем, подключай всех, кого можно. Ищите, где может быть Корчакова. Заново проверяйте все загородные участки, всех родственников шерстите. Если Корчакова похищена, у нас в распоряжении сутки. Даже меньше: за сутки бамбук уже прорастет сквозь нее.

Дремин недоумевающе похлопал глазами.

– Какой еще бамбук, Валер? Ты что, бредишь?

Самсонов вкратце пересказал ему свой разговор с Тавридиевым.

– Так он еще и садовод, – протянул Дремин, когда старший следователь закончил. – Значит, ему по-любому нужно место, где все это можно проделать. Слушай, ведь держать петухов и выращивать бамбук логичней всего в одном месте, так?

– Само собой.

– И нужны подходящие условия. Я имею в виду, не станешь же ты под открытым местом грядку устраивать и растягивать над ней людей.

– Конечно, поэтому убийце нужны ультрафиолетовые лампы, чтобы бамбук рос с нужной скоростью.

– Или просто теплица. Сейчас ведь лето, так что….

– Но теплицы прозрачные, и через стены было бы все видно.

– А если… – Дремин яростно потер усики, – если он имеет доступ к теплице? Я имею в виду, работает в ней. Тогда она может быть оборудована так, что свет попадает только через крышу. И еще вполне может находиться в черте города.

– Все это верно, – сказал Самсонов, – но мы ведь проверяли собственность подозреваемых, и никто из них ни теплицами, ни оранжереями не владеет. А на даче устраивать нечто подобное было бы слишком рискованно, ведь она была бы на улице.

– Нет, я не о том! – нетерпеливо отмахнулся Дремин. – Надо подойти с другого конца. Начать с теплиц. Я не думаю, что их очень уж много. Наверняка они принадлежат каким-нибудь фирмам. Например, торгующим цветами или фруктами. Проверить список тех, кто там работает, – вдруг обнаружатся совпадения с…

– Я тебя понял! – прервал Самсонов. – Да, это отличная мысль. Займись, подключи людей. Сделайте это как можно быстрее. И тщательно. В первую очередь обращайте внимание на тех сотрудников, которые могут иметь доступ к оранжереям по ночам или… в общем, когда они находятся там одни.

– Ясно, – кивнул Дремин. – И вот еще что: наверное, это не просто теплица, а какая-нибудь ферма или что-то в этом роде. Надо же еще и петухов где-то держать. Их легко спрятать среди прочей живности.

– И не забудь про финитол. Возможно, убийца и его брал там же. Ладно, критерии поиска мы определили. Теперь за работу. Позвони Коровину, Морозову – в общем, всем. Пора прижучить этого парня!

* * *

Он выглядел совсем старым и больным. Дряхлая развалина. И все же у него нашлись силы на то, чтобы убить двух женщин!

Он ее, конечно, не узнал. Смотрел на нее своими сальными глазами и не мог понять, кто перед ним.

– Вы из полиции? – переспросил он с сомнением, окинув взглядом ее дорогую одежду и не вязавшиеся с ней кроссовки.

– Не совсем, – ответила она, переступая порог.

– Не понимаю вас. – Меркальский слегка нахмурился. – Вы же сказали, что…

– Я не из полиции! – резко оборвала она его. – Но я представляю правосудие!

Он отступил на шаг. Вид у него был испуганный. Она сунула руку в сумочку и достала молоток.

– Сдохни, гнида! – прошипела она, замахиваясь.

Меркальский успел поднять руки, чтобы закрыть голову, но молоток опустился на них, дробя кости запястий. Она замахнулась еще раз и ударила снова. На этот раз он покачнулся и начал падать. Взмахнул руками, чтобы удержать равновесие, и она ударила его прямо в открытое лицо. Молоток вошел в скулу, и во все стороны брызнула кровь. Меркальский распластался на полу, и она встала над ним, нанося удар за ударом, входя в раж от ужаса и ненависти. Кости черепа трещали и проваливались, один глаз выпал и повис на красной нитке. Ее чуть не вырвало, когда молоток провалился в темя и из трещины потек похожий на студенистую массу мозг.

Она остановилась и выпрямилась, тяжело дыша. Все вокруг было в крови и осколках костей. Вместо лица – кровавое месиво. Молоток выскользнул у нее из руки: он был мокрым от крови. Она поспешно подобрала его и выскочила на лестницу. Теперь ею владел только страх. Как ни странно, на ней крови было совсем немного. Она сунула молоток в сумочку и достала упаковку влажных салфеток: надо было привести себя в порядок, прежде чем выходить на улицу. Руки и ноги дрожали, пальцы едва слушались. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди или провалится куда-то вниз. Но дело было сделано – это главное! Теперь они все были в безопасности!

* * *

В комнате было свежо благодаря распахнутому окну. Полицейские за два с лишним часа так привыкли к шуму и вспышкам молнии, что не обращали на них внимания. Коровин откинулся на спинку стула и потер глаза. Он занимался поисковыми базами. Морозов курил, стоя у окна, Рогожин с кислой физиономией пил черный кофе – уже третью кружку. Полицейские решили сделать перерыв.

– Итак, что мы имеем? – проговорил Самсонов, обведя коллег взглядом. Спина болела из-за долгого сидения в кресле, и он встал, чтобы пройтись по кабинету. Полыхнула молния, и Рогожин выругался себе под нос.

– Наметилось несколько направлений, – сказал Дремин. – Вот я выписал по пунктам. Во-первых, Анисимов. Сомнительно, но пренебречь нельзя, тем более что я не смог до него дозвониться и до его бабы тоже. Куда они подевались, непонятно.

– Мне кажется, он тут ни при чем, – вставил Коровин.

– Скорее всего, но проверить придется. По крайней мере, узнать, где он.

– Согласен, – кивнул Самсонов. – Что еще?

– Во-вторых, по результатам проверки оранжерей, у нас есть совпадение фамилий. У родственника жены Бокатова, точнее, у ее брата, есть фирма по продаже цветов, они пользуются теплицей.

– Мы не уверены, что это его родственник, – уточнил Коровин. – Просто фамилия и имя совпадают.

– Значит, это тоже надо проверить, – сказал Самсонов. – Это все?

– Да, – ответил Дремин. – Не густо.

– Слушайте, – Морозов выбросил окурок в окно и сел на стул возле компьютера, – у меня появилась идея.

– Пока дымил, что ли? – поинтересовался Рогожин.

– Нет, еще раньше. Я тут кое-что проверил…

– А чего молчал?

– Можно я уже скажу, а?

Рогожин поднял руки, сдаваясь.

– Конечно, валяй!

– Так вот, моя жена все время читает детективы, а потом мне их пересказывает. Говорит, это может помочь мне в работе. – Дремин фыркнул. Морозов недовольно покосился на него, но продолжил: – Недавно она прочитала очередную книжку, и там один мужик решил грохнуть свою богатую тетку, чтобы загрести наследство. Но он понимал, что подозрение сразу падет на него, раз ему самая большая выгода от смерти старухи, поэтому решил свое преступление замаскировать.

– Извини, ты это к чему? – перебил Коровин. – Я, конечно, с удовольствием…

– Да погоди ты! – отмахнулся Морозов. – Дослушайте!

– Давай, давай, – подбодрил его Самсонов. – Рассказывай.

– Ну, так вот… решил замаскировать убийство тетки под дело рук маньяка. Прикончил сначала двоих, потом тетю, а затем еще одного человека. Ну, почерк придумал, конечно, чтобы сразу ясно было, что один серийник поработал.

– И ты думаешь, у нас такой же случай? – скептически спросил Дремин. – Мне кажется, человек не станет убивать кучу народа ради того, чтобы…

– А за сто шестьдесят миллионов? – перебил Морозов.

– Рублей? – уточнил Дремин.

– Рублей.

– Так-так, – уже по-настоящему заинтересовался Самсонов, – ты вроде сказал, что проверил что-то?

Морозов кивнул:

– Да, когда мне жена обо всем этом рассказала, я решил на всякий случай уделить немного внимания родственникам уже убитых Симохиной и Пахомовой. Так вот, медсестра не просто с мужем разводилась, она с ним судилась насчет раздела имущества. А имущество-то оценено в сто шестьдесят лямов! Там и две трехкомнатные квартиры, и два автомобиля, и загородный дом в три этажа, и активы фирмы, часть которой, кстати, на нее записана. Что вы на это скажете? – Морозов самодовольно улыбнулся. – Мотивчик-то налицо! И он мог знать про подруг жены и на основе этого придумать модус операнди. Дескать, какой-то маньяк мочит воспитанниц приюта.

– Погоди, Симохина же медсестрой работала, – сказал Дремин. – Зачем ей это было надо, если у них с мужем столько денег?

– А она медсестрой не столько работала, сколько числилась. Чтобы стаж шел. Уж не знаю, зачем. Кстати, в частной клинике, причем своей собственной. Ну, в смысле, она им с мужем принадлежала.

– А теперь он все получил? После ее смерти?

– Конечно. Они ж развестись-то не успели. А по контракту один партнер наследует долю другого в случае его смерти или недееспособности в течение трех месяцев.

– И когда ты это все узнал? – спросил Дремин.

– Да вот сейчас, пока мы тут сидели.

– И ничего не сказал?

Морозов пожал плечами.

– А если бы оказалась пустышка?

– Молодец. – Самсонов понимал, что младший следователь прав: у мужа Симохиной был реальный мотив. Вот только у него было еще и алиби. – Но, помнится, он какую-то мебель покупал со своей новой пассией. Что с этим делать?

– А может, алиби-то не такое уж железное? – предположил Дремин. – Ведь когда обнаружили тело Пахомовой, смерть Симохиной сразу списали на серийника и передали дело нам. Вряд ли алиби мужа проверяли тщательно, всерьез-то его никто уже не подозревал.

– Да, алиби надо перепроверить, – согласился Самсонов. – Влад, займись этим, ладно? Свяжись с убойным, узнай, что они реально сделали в этом направлении. Кажется, дело вел Гришка Поленов.

– Это такой здоровый, в кожанке?

– Он самый.

– Знаю его, – кивнул Рогожин. – Займусь.

– Жень, ты найди Анисимова. Если он со своей пассией на съемках очередной порнухи или решил смотаться отдохнуть куда-нибудь, это одно, а если…. Ну, в общем, ты понял.

– Бесперспективняк достался! – разочарованно крякнул Коровин. – Ладно, кто-то должен это сделать. Почему не я?

Самсонов пропустил эту реплику мимо ушей.

– Андрей, на тебе родственник Бокатова, – сказал он.

Дремин шутливо отдал честь.

– А я возьму на себя мужа Симохиной. Как его звать-то хоть?

– Филипп Кириллович, – отозвался Коровин. – Адрес надо?

– Подожди-ка. – Самсонов замер: ему показалось, что они что-то упустили, только он не мог сообразить, что именно.

– Что? – спросил Дремин.

– Сейчас, сейчас. – Самсонов закрыл глаза. – Тихо, не сбивайте! – Все молча уставились на него. – Понял! – Самсонов повернулся к Коровину. – Раз уж мы взялись за Симохина, надо выяснить, нет ли у него оранжереи или теплицы. Ну, или фермы какой.

– Да его фамилия не встречается нигде, мы же смотрели, – отмахнулся Рогожин.

– В черте города. Давайте проверим его активы.

– Ладно. – Коровин подсел к компьютеру. – Сейчас. У меня тут все найдется!

Через пять минут на его небритом лице появилась блаженная улыбка.

– Есть! – объявил он торжествующе. – Симохин – совладелец фирмы по выращиванию парниковых овощей. Причем довольно крупной. У них целый гектар застроен под Гатчиной.

– Отлично! – Самсонов нетерпеливо встал. – Давай мне этот адрес для начала. Все, за работу, время еще детское!

* * *

Самсонов медленно подъезжал к комплексу зданий, выглядевших как склады. Правда, приглядевшись, полицейский понял, что крыши некоторых из них сделаны из стекла. Судя по всему, это и были оранжереи, которые он искал. Самсонов сверился с навигатором и решил, что прибыл на место.

В железных воротах открылась дверь, и из нее вышел человек в дождевике. Он перепрыгнул лужу и быстро направился к черному внедорожнику, стоявшему на обочине. В руке он держал большую спортивную сумку.

Самсонов колебался всего несколько секунд, прежде чем достать мобильник и набрать номер Коровина.

– Жень, можешь быстро пробить по базе один автомобильный номер?

– Я вообще-то разыскиваю Анисимова, – недовольно ответил младший следователь.

– Я знаю, у тебя всегда есть доступ к нашим базам.

– Не всегда. Только когда я в управе.

– А сейчас ты где?

– На твое счастье, именно там. Заехал буквально…

– Мне некогда, – прервал Коровина Самсонов. – Давай быстро, ладно? Запиши номер, а потом перезвонишь. Это срочно!

– Хорошо, диктуй.

Через полминуты Самсонов отключился и проехал мимо внедорожника, взглянув в зеркало, но лица водителя не увидел, потому что тот наклонил голову и, похоже, искал что-то в бардачке. Полицейский проехал вперед. Черный автомобиль догнал его почти у самого съезда на шоссе. Самсонов пропустил его и свернул следом, пристроившись в хвосте. Водитель явно направлялся в город.

Зазвонил телефон. Это был Коровин.

– Ну?! – выдохнул Самсонов, схватив трубку.

– Тачка зарегистрирована на Филиппа Кирилловича Симохина, мужа убитой.

– Спасибо, – кратко поблагодарил Самсонов.

Он прибавил скорость, догнал внедорожник, но через заднее стекло виднелся только силуэт, а поравняться с машиной значило обнаружить себя. Самсонов и сам толком не знал, зачем следит за Симохиным. Наверное, все дело в сумке, которую тот погрузил в машину: в ней вполне мог поместиться петух. Если убийца похитил Корчакову, ему понадобится птица. Вот только куда он ее везет? Самсонов думал, что Симохин может держать жертву в оранжерее, но тогда логично было бы привезти петуха сюда, а не увозить его. Значит, у него есть и другое место? Вероятно, тайное убежище, возможно, он оформил его на кого-то другого.

Дождь лил все сильнее, и все вокруг становилось размытым и мутным. Иногда внедорожник отрывался, и следить за ним можно было только по горящим фарам. Самсонов боялся, что Симохин свернет на одну из соседних магистралей и он его потеряет. Но пока что «Мицубиси» ехал по направлению к городу. Вот он уже выбрался на Петергофское шоссе, здесь машин было меньше – вероятно, из-за ливня некоторые предпочли остаться дома. Самсонов пристроился почти вплотную, понимая, что в таком потоке воды его машина выглядит просто размытым пятном. За это он возблагодарил погоду, потому что иначе раскрашенный черным и желтым «Олдсмобиль», едущий за внедорожником, бросился бы Симохину в глаза. Самсонов несколько удивился, что водитель поехал прямо в город: если у него в сумке петух, то куда он его везет? Явно не домой. А может, у него есть еще одна квартира? Например, съемная, ни в какой документации за ним не числящаяся.

«Мицубиси» выехал на Ленинский проспект. Дождь начал стихать – резко, словно кто-то на небе прикрутил кран. Самсонов поотстал, пропустив вперед пару автомобилей. Внедорожник вырулил на Московский проспект и свернул направо, в сторону площади Победы. Там он обогнул монумент героическим защитникам Ленинграда, прокатил мимо бывшего и ныне перестраиваемого «Электронстандарта» и направился по Московскому проспекту в обратную сторону. Значит, Симохин просто развернулся и за город не поедет.

Площадь с гранитной стелой и двадцатью шестью бронзовыми изваяниями осталась позади. Теперь внедорожник и «Олдсмобиль» ехали в сторону Сенной площади. Маршрутка из Пушкина воспользовалась образовавшимся разрывом между машинами и втиснулась в ряд, в котором шел автомобиль Симохина. Самсонов потерял его из виду. Он не мог догнать его и начал нервничать, хотя внедорожник явно никуда не сворачивал. Так они ехали около километра, когда, наконец, полицейскому удалось почти поравняться с «Мицубиси». Самсонов теперь находился слева от него, отставая всего на две машины.

Около Обводного канала Симохин вдруг свернул вправо и покатил вдоль набережной. Старший лейтенант едва успел перестроиться, подрезав белый «Додж». Он надеялся, что Симохин не обратил на этот рискованный маневр внимания, – внедорожник к тому времени отъехал метров на сто.

Дорога вдоль Обводного канала шла в направлении промзоны, которая в последние годы стала активно застраиваться. Склады, цеха и старые дома сносили, а на их месте возводили высотки. Внедорожник свернул на мост, перебрался через Обводный канал и покатил, петляя по переулкам. Здесь транспорта почти не было, и «Олдсмобиль» Самсонова должен был просто бросаться в глаза. Чертыхаясь, полицейский старался держаться как можно дальше, но дождь опять усилился, и все вокруг снова превратилось в какой-то аквариум.

Небо потемнело, и сверкнула молния. Через несколько секунд прогремел гром. «Дворники» плохо справлялись с обрушившимися на машину потоками воды, и внедорожник впереди был едва различим. Самсонов догнал его и поехал, держась на расстоянии каких-нибудь десяти метров. Через некоторое время «Мицубиси» свернул к обочине и начал притормаживать. Самсонову ничего не оставалось, как проехать вперед. Сбросив скорость, он смотрел в зеркало заднего вида. Водитель вышел, держа сумку в руке, и поднялся на небольшое крыльцо то ли магазина, то ли офиса. Полицейский тут же затормозил. Убедившись, что на дороге нет машин, он сдал назад и проехал мимо вывески над дверью, за которой скрылся Симохин, – «Стоматологическая клиника». Самсонов проехал до конца улицы, свернул направо, развернулся и остановился так, чтобы видеть, как впереди появится «Мицубиси». Он решил, что едва ли Симохин будет лечить зубы больше часа, и приготовился ждать. Непонятно было только, зачем он взял с собой сумку.

Внедорожник появился через пятнадцать минут – слишком быстро, как показалось Самсонову. Немного поплутав, Симохин выехал на Московский проспект и устремился на север.

Дождь постепенно стихал, небо светлело. Машин становилось все больше, и Самсонов надеялся, что в плотном потоке его «Олдсмобиль» будет не так бросаться в глаза. Хотя, если Симохин его уже засек… Тогда, конечно, все ухищрения бесполезны. Полицейский покрутил настройки проигрывателя, выбирая мелодию пободрее – в салоне зазвучала композиция группы «No doubt» под названием «It’s my life». То, что надо!

На Сенной площади Симохин припарковался и вышел из машины. На нем по-прежнему был дождевик. Сумку он оставил в салоне. Симохин быстрым шагом направился к метро. Выругавшись, Самсонов поставил машину на свободное место и вылез под дождь. Хотя он и поутих, но не настолько, чтобы можно было расхаживать под ним без зонта, а зонт он забыл в управлении. Пока полицейский добрался до входа в метро, он был мокрым с ног до головы. Одежда неприятно облепила тело, по лицу струилась вода, заливая глаза. Самсонов отерся мокрым рукавом и огляделся. На «Сенной» народу всегда много – это пересадочная станция, с которой люди отъезжают в разных направлениях. Но Самсонову повезло: дождевик Симохина мелькнул за турникетами – всего на миг – и тут же исчез за спинами других пассажиров, встающих на эскалатор.

Самсонов прошел через турникет, показав дежурному свое удостоверение, и встал на эскалатор. Отсюда Симохина было не видно, и старший лейтенант не торопясь двинулся вниз по свободному ряду. Через несколько секунд он увидел человека в дождевике и бейсболке. Других таких пассажиров, кажется, не было. Самсонов втиснулся на свободную ступеньку, пропустив мимо ушей недовольное бормотание стоявшей позади женщины: «Как будто места мало! Начал спускаться, так спускайся!»

Он видел, как внизу Симохин сошел с эскалатора и двинулся по направлению к платформе. Полицейский двинулся следом и встал метрах в пяти от него так, чтобы быть немного позади. Таким образом, даже глядя по сторонам, Симохин не замечал Самсонова – тот не попадал в поле его зрения.

В конце тоннеля показался поезд. Три желтых глаза выползающего из темноты чудовища. Это зрелище в детстве завораживало Самсонова. Теперь его волновало, как не упустить Симохина. Только сейчас он обратил внимание на то, что тот невысокого роста, а значит, в вагоне его не будет видно за спинами других пассажиров. Самсонов встал от него слишком далеко, чтобы войти в ту же дверь, а если он полезет следом, то окажется у самых дверей. Черт, что делать?!

Поезд остановился, двери распахнулись, и навстречу стоящим на платформе повалили прибывшие. Все вокруг быстро заполнилось спешащими людьми, и человек в дождевике пропал из виду. Входя в вагон, Самсонов надеялся, что Симохин сделал то же самое. Это было бы логично, однако тот факт, что объект слежки не виден, заставлял нервничать. Люди набились плотно, и о том, чтобы протиснуться к двери, в которую должен был войти Симохин, не могло быть и речи.

Пахло потом, духами и мокрой одеждой. Самсонов вытянул шею, глядя поверх голов, но ни бейсболки, ни дождевика не увидел. Оставалось только следить, не выйдет ли Симохин на какой-нибудь остановке. Поэтому старший лейтенант все свое внимание обратил на платформы и людей, выходящих из поезда.

Так они проехали «Адмиралтейскую», «Спортивную» и «Чкаловскую». Самсонов немного нервничал: вдруг Симохин проскользнул на платформу незамеченным? Тогда вся слежка коту под хвост. С другой стороны, старший лейтенант был уверен, что человека в дождевике не было среди тех, кто сошел с поезда.

Поезд остановился на «Крестовском острове». Здесь выходило много пассажиров, в вагоне стало свободнее, и Самсонов, наконец, увидел возле двери Симохина. Тот спокойно вышел и не торопясь двинулся по платформе. Полицейский метнулся к двери, едва не столкнувшись с теми, кто уже начал входить в вагон.

Симохин двигался к эскалатору. Он собирался выйти из метро. Его фигура мелькала среди пассажиров, ловко лавируя в людском потоке. Самсонов прибавил шагу. Он встал на эскалатор, высматривая человека в дождевике. Он был виден метрах в десяти выше. Полицейский чувствовал возбуждение: он преследовал добычу, шел за ней по пятам, а она ничего не подозревала! Возможно, сегодня все кончится: убийца выведет его к месту, где прячет жертву, и череда смертей оборвется!

Самсонов машинально потрогал кобуру под мышкой. Пистолет был на боевом взводе – достаточно только снять с предохранителя. Полицейский не любил оружие, но знал, что при необходимости воспользуется им без колебаний.

Симохин сошел с эскалатора и пропал из виду. Старший лейтенант оказался в вестибюле спустя секунд десять, но человека в дождевике уже не было – он успел выйти на улицу.

Самсонов почти бегом пересек зал метрополитена и выскочил на высокое крыльцо. Ему в глаза ударил яркий солнечный свет – здесь, на Крестовском острове, дождь уже кончился, небо очистилось и сияло прозрачной голубизной. Симохин быстро шел к пешеходному переходу. Двигался он легко, как спортсмен. «Надо же, какой он невысокий», – подумал Самсонов, устремляясь следом. Но ведь и тот, кто сбил его с ног в доме Иртемьева, не был великаном. Теперь старший лейтенант вспомнил, что убийца, за которым он гнался тогда, был, пожалуй, ростом как раз с Симохина.

Они перешли дорогу и устремились в какой-то двор. Самсонов нахмурился: похоже, название улицы, которое он заметил на табличке дома, совсем недавно где-то попадалось ему. Симохин шел не оглядываясь, и что-то в его походке показалось полицейскому странным.

Впереди был дом, огороженный металлической решеткой. Симохин достал ключи и открыл электронный замок. Тут Самсонова осенило: ну, конечно, он же здесь живет! Вот почему название улицы показалось ему знакомым – он видел его, когда выяснял, какой недвижимостью владеет Симохин.

Больше скрываться было незачем. Симохин просто возвращался домой, он не собирался ни в какое убежище, где мог держать Корчакову. Полицейский прибавил шаг и успел поймать дверь решетки за секунду до того, как замок защелкнулся.

– Простите! – окликнул Самсонов, на ходу доставая удостоверение и входя во двор. – Старший лейтенант… – Он резко осекся, когда человек в дождевике повернулся к нему.

– Вы это мне? – удивленно проговорила женщина, снимая бейсболку.

Глава 12

День третий

Рогожин вышел из машины, раскрыл зонт и полминуты постоял, глядя на пространство, которое ему нужно было преодолеть: тридцать метров асфальта, залитого водой. В глубоких лужах он точно промочит ноги, опер надел с утра обычные полуботинки – не резиновые сапоги. Правда, он полил их водоотталкивающей пропиткой из пульверизатора, но к концу дня она могла и испариться. Или что там с ней происходит со временем.

После антикварного магазина надо было заехать еще в пару мест, где побывал в день убийства Симохиной ее муж со своей любовницей, и проверить алиби. Конечно, сама Екатерина Ланская была для Симохина лучшим алиби, но она ведь могла и «прикрыть» своего мужика. В конце концов, если бы не ее свидетельство, Симохин не смог бы отчитаться за целые сутки, в течение которых была убита и выброшена в реку его жена. Он вполне мог оставить ее умирать, а затем заехать, чтобы забрать тело и отвезти его на набережную. Это Рогожин понял очень быстро, и алиби Симохина ему не показалось таким незыблемым, как Поленову, занимавшемуся этим делом вначале. Но Ланская утверждала, что все время была с Симохиным.

Дождь припустил еще яростнее – будто назло полицейскому. Обреченно вздохнув, Рогожин ринулся в бой. Самоотверженно перепрыгивая через одни лужи и наступая в другие, он продвигался к двухэтажному зданию, над входом в которое виднелась вывеска «Антиквариат».

Оказавшись на крыльце под защитой козырька, Рогожин тщательно отряхнул зонт, осмотрел потери – сильно ли промокли джинсы и рукава, и лишь затем открыл дверь и вошел в магазин.

Здесь пахло деревом, лаком, смолой – в общем, как в строительном магазине, – только к этой смеси примешивался тонкий аромат то ли освежителя, то ли парфюма, который явно распыляли в виде аэрозоля.

Повсюду была расставлена мебель, и сразу было видно, что ДСП здесь не найти – только дерево.

Рогожин остановился, пытаясь понять, куда идти в этом лабиринте шкафов, столов, секретеров, комодов и кроватей с резными гнутыми спинками. Но ему не пришлось долго мучиться: из-за орехового серванта с матовыми стеклами выплыл человек в шерстяном костюме и жаккардовом галстуке, заколотом булавкой с большой черной жемчужиной. Голова у него была абсолютно лысая, глазки – маленькие, а тонкий нос торчал подобно бушприту. Человек взял курс прямо на потенциального покупателя и широко улыбнулся, продемонстрировав идеально ровные и белые зубы, которые встречаются в живой природе не так уж часто.

– Добро пожаловать, – проворковал он низким бархатистым голосом. – Что вам подсказать? У нас широкий выбор оригинальной мебели на любой вкус.

– Меня интересует «Чиппендейл», – ответил Рогожин, доставая удостоверение. – Вернее, люди, покупавшие у вас стол этой фирмы.

– А, вы опять насчет алиби, – разочарованно протянул человек, спрятав приветливую улыбку. – Ваш коллега уже приходил, спрашивал, покупал ли подозреваемый стол, когда убили его жену.

– Да, я знаю, – сказал Рогожин. – Мы перепроверяем алиби. Теперь этим делом занимается другой отдел, и приходится кое-что уточнять.

– Что ж, я могу лишь повторить то, что уже говорил тогда.

– А вы кто? Продавец?

– Владелец. – Человек слегка поморщился. – Матвей Юрьевич Кистенев.

– Понятно. Итак, к вам приходил Симохин покупать стол.

– Да, от «Чиппендейла». Купил, кстати, уже и доставка была.

– Он приходил не один, верно?

Кистенев кивнул. Вернее, немного наклонил голову в знак согласия.

– С ним была женщина. Я так понял, что это его новая… пассия.

Рогожин достал две фотографии, которые взял у Поленова, прежде чем поехать в магазин антиквариата.

– Эти двое? – спросил он, показав снимки.

– Они самые.

– Уверены?

– У меня хорошая память на лица. Никаких сомнений, это они.

– Как вам показалось, Симохин был спокоен, не нервничал?

– На меня лично он произвел впечатление очень уверенного в себе человека, – подумав, ответил Кистенев. – Нет, он не нервничал.

– А его спутница?

– Мне показалось, что она немного скучала. Наверное, столы не входят в сферу ее интересов. Она больше обращала внимание на кровати.

– Но кровать они не купили? – улыбнулся Рогожин.

– Нет, к сожалению. Наверное, им есть где спать. – Кистенев сдержанно улыбнулся в ответ.

– Что ж, спасибо. Вы очень помогли, – дежурно сказал Рогожин, убирая фотографии.

– Всегда пожалуйста, – любезно ответил Кистенев.

Опер направился к выходу, но вспомнил, что забыл задать еще один вопрос. Он обернулся и окликнул владельца магазина, уже направившегося было по своим делам:

– Прошу прощения, еще один вопрос!

Кистенев вернулся. На его лице играла усмешка.

– Вы прямо как Коломбо, – заметил он. – Не можете сразу уйти.

– Да, я понимаю, о чем вы, – улыбнулся Рогожин. – Но у меня действительно есть вопрос: эти двое, они разговаривали при вас о чем-нибудь? Обсуждали дела, планы?

– Ваш коллега тоже спрашивал об этом, – сказал Кистенев. – Да, они обсуждали свадьбу.

– Чью?

– Свою.

– Но Симохин еще не успел развестись! – выпалил Рогожин. – И не знал, что жена мертва.

Кистенев пожал плечами.

– Ну, не знаю, только они говорили о гостях, которых надо пригласить. И о родственниках, конечно.

– Помните детали?

– Кажется, мужчина спросил, кто будет со стороны невесты, а женщина стала перечислять своих родственников. Потом она спросила его, приедут ли его родители. Он ответил, что не знает. Они живут в Америке, кажется.

– Вы уверены, что они говорили о своей свадьбе?

– Абсолютно.

– Ладно, наверное, это все. Еще раз спасибо.

– Обращайтесь.

Рогожин вышел на крыльцо и открыл зонт. Постоял немного на ступеньках, обдумывая то, что рассказал ему хозяин антикварного магазина. – «Симохин собирался жениться, как только получит развод, или он уже знал, что стал вдовцом? И его родители не были уверены, что приедут на свадьбу. Невеста наверняка их никогда не видела и, возможно, не увидит. А есть ли они вообще? – Рогожин медленно пошел к машине, не обращая внимания на лужи, по которым шлепал. – Может быть, муж Симохиной – один из тех мальчиков, которые воспитывались в приюте? Он мог сменить фамилию и жениться на своей подруге детства. А может, он из тех, кого усыновили?»

Рогожин сложил зонт и сел в машину. Об этом надо было сообщить Самсонову. Он достал мобильник и набрал номер старшего лейтенанта.

* * *

Теплицы тянулись вдоль шоссе, перпендикулярно ему – шесть прямоугольных построек со стеклянными крышами и стенами, огороженные забором из стальной сетки. Неужели здесь выращивали цветы? Какое же количество помещалось в этих шести оранжереях? Трудно было даже представить.

Дремин показал при въезде свое удостоверение, и охранник пропустил его на территорию. Следователь позвонил Разумовскому Виталию Андреевичу, человеку, который был либо родственником, либо тезкой брата жены Бокатова. Полицейский договорился с ним о встрече по телефону, не объясняя причину своего интереса, и теперь сообщил владельцу оранжереи, что прибыл.

– Административное здание справа от автостоянки, – сказал Разумовский. – Метров в двадцати. Видите его?

– Конечно. – Дремин вышел из машины и раскрыл зонт. Он защищал только верхнюю часть тела, потому что дождь хлестал со всех сторон под разными углами и укрыться от него полностью было просто невозможно. Хорошо, что Дремин надел плотную куртку. Кажется, она даже из какой-то непромокаемой ткани. Это жена убедила его купить ее, и младший следователь на секунду испытал теплое чувство благодарности к супруге.

– Я на втором этаже, – сказал Разумовский. – Жду вас.

Полицейский направился к бело-синей коробке, стоящей между двумя теплицами. Рядом с ними административное здание выглядело совсем крошечным.

Внутри у Дремина снова проверил документы охранник.

– Второй этаж, – сказал он.

– Знаю. – Дремин поднялся и вошел в кабинет без стука. Секретаря у Разумовского или не было, или он куда-то вышел.

– Лейтенант Дремин, – представился полицейский.

– Здравствуйте. – Разумовский подал руку.

Он был невысоким, но атлетическим мужчиной, с правильными и тонкими чертами лица, в его внешности даже было что-то вандейковское – Дремин вспомнил картины этого художника, о котором ему в детстве сотни раз рассказывала мать, специализировавшаяся на творчестве фламандских мастеров.

Разумовский был в дорогом костюме (песочного цвета в мелкую белую полоску), но галстук распустил и верхнюю пуговицу рубашки расстегнул. И его можно было понять, потому что в кабинете царила настоящая духота.

– У вас кондиционер сломался? – спросил Дремин, садясь напротив хозяина кабинета. – Как вы тут сидите?

– Как розы в парнике! – мрачно усмехнулся Разумовский. – Только им это в радость, а меня скоро удар хватит. – Он окинул полицейского цепким взглядом. – Я не понял из нашего телефонного разговора, по какому поводу я понадобился органам правопорядка.

– Мне бы хотелось знать, являетесь ли вы родственником Галины Степановной Бокатовой. Конкретнее – ее братом.

Разумовский удивленно приподнял брови.

– А в какой связи вы это спрашиваете?

– Мы расследуем одно дело, в котором фигурирует ее муж.

– Денис?

– Значит, вы с ним знакомы?

– Конечно. Я действительно Галин брат. – Разумовский нахмурился и выпрямился в кресле, сразу как-то подобравшись. – А что за дело? Я об этом ничего не знаю. В чем Денис замешан?

– Скорее всего, ни в чем, но мы вынуждены проверять многих людей, когда расследуем убийства.

– Час от часу не легче! – Разумовский окончательно сдернул галстук и бросил его на край стола. – Кого убили?

– Не могу распространяться на эту тему, – ответил Дремин.

– Говоря «многих людей», вы имеете в виду «подозреваемых»?

– Не обязательно. Для того чтобы стать подозреваемым, нужно, чтобы против тебя появились какие-то улики.

– И против Дениса они есть?

– Нет. Я же говорю, что приехал ради обычной рутинной проверки. Вы напрасно беспокоитесь.

Разумовский помолчал, подозрительно глядя на полицейского. Потом пожал плечами.

– Ладно, пусть так. Вы хотели знать, брат ли я Гали Бокатовой, я ответил. Что дальше?

– Ваш свояк приезжает сюда?

– Куда, в оранжерею?

– Да.

Разумовский покачал головой:

– Нет, с какой стати? Он автослесарем работает, а не цветы выращивает.

– Он ни разу здесь не был?

– Нет.

– И не имеет доступ в оранжереи?

– Что вы имеете в виду?

– Если он приедет, его пустит охрана?

– Мне позвонят от ворот и спросят, что делать.

– Никак иначе попасть на территорию теплиц нельзя?

– Нет. У нас камеры по периметру и даже ночью дежурят, по крайней мере, два охранника. Ну, и сигнализация, конечно.

– Никто не пытался попасть сюда несанкционированно?

– Когда?

– Ну, скажем, в течение последних пяти месяцев.

– Нет. До этого несколько раз пытались пролезть какие-то умники, но срабатывала сигнализация, и они смывались.

– Записи этих попыток проникновения остались?

– Нет, давно стерты.

Дремин подумал. Получалось, что разговор не дал ничего, кроме уверенности в том, что Бокатов не может быть убийцей. Прятать жертв в оранжереях Разумовского он не мог. И все-таки Дремин спросил:

– У вас тут растет бамбук?

– Конечно. Несколько сортов, насколько я знаю. Ваши вопросы вообще как-то связаны друг с другом?

– Конечно. Я вовсе не пытаюсь вас запутать или сбить с толку. Можно увидеть оранжерею, где растет бамбук?

Разумовский недовольно поджал губы.

– Да зачем он вам понадобился? Это как-то связано с убийством, которое вы расследуете?

– Напрямую. Только не расспрашивайте о подробностях.

Разумовский вздохнул:

– Ладно, идемте. Я вам сам все покажу. Заодно прогуляюсь, хоть свежего воздуха глотну.

– А зачем вам, кстати, бабмук? – поинтересовался Дремин, выходя из кабинета вслед за Разумовским. – Это же не цветок.

– Мы выращиваем не только цветы, которые в букеты собирают, – ответил через плечо Разумовский, – но и комнатные растения. Бамбук в кадках пользуется большой популярностью. В офисы многие покупают, например.

– Он же до пятидесяти метров в высоту может вырастать, кажется?

– Ну, не все сорта, конечно. И не в кадке. Да и потом, кто мешает подрезать стебли?

Дремин и Разумовский спустились по лестнице и вышли на улицу. Дождь лил по-прежнему, и полицейский открыл зонт. Хозяин оранжереи тоже прихватил зонт из специальной стойки около двери. Он был большим и черным, с полированной деревянной ручкой. Разумовский почему-то сразу напомнил Дремину английского джентльмена, хотя у него не было ни вельветовых брюк, ни вязаного жилета, да и костюм выглядел скорее как кашемировый, а не твидовый.

Широким шагом Разумовский направился к ближайшей теплице.

* * *

Убийца стоял лицом к небольшому пруду. Не море, конечно, даже не озеро, но там, в глубине, водилась форель, некоторые рыбины были длиной с его руку. Он часто видел, как их вытаскивают и отправляют на заготовку. Почему-то каждый раз сердце сжималось от жалости. Но сегодня никто их не трогал, и рыбы плавали спокойно, наверное, думая, что опасность миновала и жизнь прекрасна.

У форели была прозрачная кровь. Совсем как вода. Убийца хотел бы, чтобы у людей она тоже была бесцветной, тогда капли, падавшие ему на лицо много лет назад, были бы неотличимы от дождя и, возможно, его не преследовало бы жуткое видение.

Убийца перевел взгляд на небо. Погода была по-прежнему отвратительная. Дождь лил так, словно Господь вознамерился вновь затопить землю. Кажется, по телевизору передали, что где-то уже началось наводнение. Наверное, так же когда-то начинался Всемирный потоп – с обычного дождя, и никто не ожидал, что скоро планета превратится в океан. А вода все лилась и лилась, и этому не было конца.

Эти беспрерывно падающие сверху капли наводили на воспоминания о дереве, снова о нем – черном, резко очерченном силуэте на фоне едва различимого бледного неба. Кажется, тогда тоже шел дождь. Но не все капли были прозрачными, как сейчас, – некоторые были алыми, как рубин. Драгоценности падали одна за другой, совершенно беззвучно.

Среди ветвей было что-то еще. Тоже черное, но слишком громоздкое, явно лишнее – словно муха, попавшая в центр натянутой паутины. И красные капли вытекали из него.

«Прямо на ветки!» – проговорил мужской голос, принадлежащий неизвестно кому. Он всплыл из воспоминаний, которые Убийца пытался загнать поглубже, надеясь, что однажды они исчезнут. Но они преследовали его. Все время, всю жизнь, стоило ему надолго остаться одному, как его охватывало какое-то неясное ощущение – словно ледяные невидимые пальцы прикасались к нему, начиная с лодыжек и медленно поднимаясь все выше, к самому затылку.

Убийца зажмурился, заставляя себя не видеть красных капель, дерева и того большого, раскинувшегося наподобие Андреевского креста силуэта над головой. «Надо думать о чем-то недавнем, от чего еще свежи впечатления!» – говорил он себе, лихорадочно перебирая мелькающие перед внутренним взором образы. Наконец, он нашел подходящий, способный выдернуть его из пучины прошлого.

Убийца вспомнил, как разделался с журналисткой, посмевшей написать о нем свою мерзкую лживую статейку. Она, конечно, повторила слова полицейского, но ведь надо соображать, что кому-то может не понравиться то, что ты публикуешь. Нет, безусловно, она была виновата. И он наказал ее. Сначала доказал, что она напрасно поверила полицейскому – он совсем не импотент и не кастрат.

После этого, когда она напечатала опровержение и отправила его в свою редакцию, он взялся за нее всерьез. Кнутом Убийца владел виртуозно. Сначала аккуратно снял кожу – удар за ударом. Женщина несколько раз теряла сознание, и тогда он терпеливо ждал, пока она очнется, и принимался за дело вновь.

Когда кожи не осталось, пришел черед мышц. Кнут со свистом рассекал воздух и взрезал плоть. Кровь летела во все стороны, но тут снова пригодился дождевик. Да и стоял Убийца довольно далеко. Когда все вокруг было забросано красными ломтями и обнажились кости, журналистка была практически мертва.

Убийца закончил экзекуцию, перебив одним точным ударом хребет в районе шейных позвонков. Затем он убедился, что женщина мертва, свернул кнут и ушел из квартиры, плотно прикрыв дверь.

Сначала он хотел вырезать ее половые органы и бросить их в море – так же, как гениталии Симохиной и Пахомовой, – но потом передумал: не стоит смешивать одно с другим. Это нарушило бы… заведенный порядок.

Он не читал газет и не смотрел новости в Интернете. Если бы убийства, которые он совершил, не обсуждали его знакомые, журналистка могла даже остаться безнаказанной. Но когда Убийца услышал, что написали о нем в криминальной хронике, он нашел статью и прочитал.

Однако пора собираться. Завтра предстоит важное дело. Надо выспаться. Убийца развернулся и пошел туда, где оставил машину. Его невысокая фигура под огромным черным зонтом со стороны могла показаться комичной – словно ребенок стащил у родителей зонт и гуляет под ним, представляя, что он уже совсем большой.

* * *

Коровин сел в машину и шумно вздохнул. Он сбился с ног, разыскивая Анисимова, а потом оказалось, что тот вместе с подружкой уехал в Прагу – еще третьего дня – и вернется не раньше, чем в следующую пятницу. Следователь даже не поленился смотаться в аэропорт и убедился, что оба сели в самолет и благополучно улетели. Более того, он связался с Прагой и проверил, не возвращался ли Анисимов раньше срока. Потом ему пришло в голову, что порноактер мог сесть на самолет и в другом городе, так что он прошерстил списки прилетевших в Питер за последние двое суток. Но судя по всему, Анисимов наслаждался видами чешской столицы.

Можно возвращаться домой, время-то позднее, а поручение Самсонова он выполнил. Да и потом, завтра утром Башметов наверняка получит ордер на просмотр документации, касающейся усыновления, и они узнают, как теперь зовут усыновленных воспитанников приюта.

Вот только Корчакова может этой ночи не пережить. Коровин досадливо крякнул и завел мотор.

* * *

– Полиция? – удивилась Ланская, взглянув на удостоверение Самсонова. – Опять?

Старший лейтенант судорожно соображал, что ответить. Не скажешь же, что следил за Симохиным и перепутал его с ней. С другой стороны, почему нет?

– Екатерина Олеговна, – сказал Самсонов, шагая рядом с ней по направлению к дому, – я вас надолго не задержу. Собственно, я хотел поговорить с Филиппом Кирилловичем. Вы ведь на его машине приехали?

– Да. Так вы что, просто спутали меня с ним? – догадалась Ланская.

– Конечно. Этот дождевик… – Самсонов развел руками.

– Филипп уехал в Москву. По делам фирмы. Его не будет до послезавтра.

– А когда он уехал?

– Вчера утром.

– На поезде?

– Да.

– Вы его провожали?

– Нет, он уже большой мальчик.

– А вы, простите, кем работаете?

– Директором стоматологической клиники.

– А где она находится?

Ланская назвала адрес. Получалось, сумку она оставила в собственной клинике. Петуха там, конечно, быть не могло. Да и вообще… имеет ли смысл продолжать разговор? И все же Самсонов спросил:

– Что вы сегодня делали? Откуда приехали?

– На работу заезжала. Ненадолго. А перед этим была в теплице, она принадлежит Филиппу. Взяла несколько комнатных растений и отвезла в клинику. У нас было четыре фикуса в горшках, но они засохли. Теперь поставим аспарагусы.

В этот момент у Самсонова звонил телефон. Это оказался Рогожин.

– Прошу прощения, – извинился Самсонов. – Я должен ответить.

Они с Ланской дошли до подъезда и остановились под козырьком.

– Могу вас пригласить в квартиру, – сказала Ланская.

– Нет, спасибо. Еще буквально один-два вопроса. – Самсонов прижал трубку к уху. – Да, Влад, я слушаю.

Ланская деликатно отвернулась, достала пачку тонких сигарет и закурила.

Самсонов молча выслушал все, что сказал ему опер.

– Хорошо, – проговорил он, когда тот закончил. – Все ясно. Очень удачно позвонил. Пока.

Ланская вопросительно взглянула на него.

– Екатерина Олеговна, вы с Филиппом Кирилловичем собираетесь пожениться? – без обиняков спросил Самсонов.

Ланская смущенно усмехнулась:

– Мы давно уже хотели, ждали только развода. Наверное, со стороны это выглядит так, словно его жену убили, и мы тут же в ЗАГС намылились?

«Или будто Симохин убил жену, чтобы жениться на тебе», – мысленно добавил Самсонов, но вслух сказал:

– Нет, я знаю, что Филипп Кириллович разводился с женой. Они, кажется, судились из-за имущества?

– Да, у них совместное владение было оформлено. И теперь он получит все. Это делает его убийцей?

– Подозреваемым, – поправил Самсонов. – Но я хотел спросить о родителях Филиппа Кирилловича. Вы их видели?

– Ни разу. Они живут в Бруклине.

– Приедут на вашу свадьбу?

– Если смогут. У них бизнес, который не так просто оставить.

– Что за бизнес?

– Не знаю, если честно. Филипп мне мало о них рассказывал.

– Как он общается с ними? По телефону, по скайпу?

Ланская задумалась.

– По правде говоря, не в курсе, – ответила она через несколько секунд. – При мне он с ними не разговаривал. А что?

– Может быть, ничего. Не помните, на каком поезде уехал Филипп Кириллович? И где его можно найти в Москве?

– Уехал утром, точное время не могу сказать. Думаю, часов в девять. А куда конкретно поехал… тоже не знаю. – Ланская виновато пожала плечами. – Уж простите. Он просто сказал, что у него дела в Москве и он скоро вернется. Я не расспрашивала. Спросите у него, когда он приедет, или позвоните ему. У вас есть его номер?

– Нет.

– Хотите, дам?

Самсонов записал телефон Симохина, хотя и не собирался ему звонить. Вместо этого, попрощавшись с Ланской, он набрал Рогожина.

– Слушай, Влад, а ты нашел Жженову?

– Кого?

– Журналистку?

– А-а… нет, до нее не дозвониться.

– А домой к ней ездил?

– Нет. А надо?

– Конечно! Я же просил убедиться, что с ней все в порядке.

– Слушай, я про нее вообще забыл, если честно. С этим алиби…

– Ты мог до этого к ней съездить еще. Ладно, сейчас чем занят?

– Надо наведаться еще в одно место, где были Симохин и Ланская, а потом ничем.

– Вот и навести Жженову. Если опять не дозвонишься.

– Хорошо, Валер. Потом можно будет поехать домой поспать? – В голосе Рогожина слышались саркастические нотки.

– Можно, – ответил Самсонов, пропустив их мимо ушей.

Он не стал добавлять, что все завит от того, что именно найдет в квартире Жженовой опер. Если вообще попадет в нее. Может, журналистка решила от греха подальше смыться из города. Но почему тогда она не отвечает на звонки? Нет, она не стала бы прятаться от Самсонова, ведь он мог дать ей новые сведения, касающиеся расследования. Она бы не упустила такой шанс.

Полицейского вновь охватили мрачные предчувствия. Все-таки не надо было вовлекать Жженову во все это. Если преступник убил ее или похитил, как это поможет расследованию?

Старший лейтенант взглянул на часы. Сегодня, пожалуй, уже не узнать, добрался ли Симохин до Москвы и вообще садился ли в поезд. Придется отложить до завтра.

Самсонов решил поехать домой, перехватить что-нибудь пожевать и принять душ. Завтра Башметов получит ордер, и, вероятно, они выйдут на след убийцы. Жаль только, что слишком поздно – Корчаковой это уже не поможет. Если бы сегодняшний день принес результаты, но, увы…

Самсонов с ненавистью взглянул на изливающееся дождем серое небо, втянул голову в плечи и бегом направился к машине.

* * *

Дремин смотрел на заросли бамбука, огороженные стальной сеткой. Одни поднимались метров на пять, другие – на два, третьи находились в больших, похожих на бочонки кадках и вполне уместились бы в квартире полицейского.

– Это все? – спросил он стоявшего рядом Разумовского.

– Ну, да. Двадцать соток одного только бамбука – мало, что ли? А там дальше еще немного тростника и ротанга. Хотите взглянуть?

– Покажите.

Дремин и Разумовский прошли метров тридцать вдоль зарослей зеленых стволов бамбука. Это выглядело как настоящий лес. Не хватало только панд, выглядывающих из-за стеблей. Ну, или воинов с мечами, прыгающих сверху.

– У вас есть какие-нибудь отдельные помещения, парники, куда имеют доступ только некоторые сотрудники? Допустим, один или двое, работающие посменно? – спросил Дремин, осмотрев плантации тростника и ротанга.

– Это можно узнать. – Разумовский подозвал сопровождавшего их человека в длинном белом халате и резиновых сапогах. – Расспросите его, это ответственный за данный павильон.

Дремин задал свой вопрос не только подошедшему сотруднику, но повторил его в каждом павильоне. Все было бесполезно. В единственной оранжерее, куда имели доступ лишь двое специалистов по выращиванию особо капризного вида орхидей, не было и следа бамбука – так же, как и Корчаковой. Разумовский терпеливо сопровождал полицейского повсюду, но было заметно, что он уже не может дождаться, когда это кончится. Поэтому попрощался он с Дреминым, не скрывая облегчения.

Следователь выехал за ворота, когда на улице стемнело. Ни луны, ни звезд видно не было, потому что все небо закрывали тучи, из которых с неутихающей силой лил дождь. Дремин включил музыку – плей-лист с песнями Ludacris – и направился в Пушкин. Хватит с него на сегодня – надо и дома побывать.

* * *

На лестнице пахло кошачьей мочой. Рогожин видел возле подвала расставленные блюдца с молоком и кусочками мяса – кто-то из обитателей подъезда подкармливал животных. На некоторых ступеньках блестели маленькие вонючие лужицы.

Опер взглянул на часы: поздно, очень поздно. Жена снова будет ругаться, что ей приходится все делать самой. Она хотела, чтобы он «хотя бы гулял с собакой», которую сам же и завел. Не то чтобы она была против – маленького приветливого лабрадора по кличке Амос она очень даже любила, – но всегда пользовалась тем, что именно Рогожин предложил завести собаку. Поэтому Амоса неизменно в таких случаях называла «твоя псина».

Рогожин позвонил в квартиру журналистки, когда на часах было почти одиннадцать вечера. Перед этим он дважды звонил ей, но Жженова не взяла трубку. Может, Самсонов прав, и убийца добрался до нее? Опер позвонил еще раз, прислушался, но из квартиры доносились только электрические трели. Он постучал, затем взялся за ручку и дернул – чисто машинально.

Дверь распахнулась, и Рогожина обдало знакомым приторным запахом. Сначала он удивленно вдохнул, а потом сморщился и расстегнул куртку. Прежде чем войти в квартиру, опер достал пистолет и снял его с предохранителя. Он сомневался, что внутри есть кто-то живой, но береженого Бог бережет, как говорится.

В квартире было темно, и Рогожин нашарил на стене первой комнаты выключатель. Как только он щелкнул, стал виден выдвинутый на середину гостиной стол, к которому лицом вниз была привязана обнаженная женщина. Пол, светлые обои и занавески – все было забрызгано кровью. Как через пару секунд понял ошарашенный опер, даже потолок покрывали красные перекрещивающиеся полосы – словно кто-то широкими мазками наносил на них краску в самых разных направлениях.

На паркете лежали ошметки плоти – куски мяса и лохмотья кожи. Казалось, убийца потрошил свою жертву, словно мягкую игрушку. Вся спина женщины представляла собой алое месиво, в котором белели кости позвоночника, ребер, лопаток и тазобедренных суставов. По тем частям тела, на которых осталась кожа, стекали струи крови, она же запеклась в спутанных волосах.

Рогожин быстро обошел квартиру, убедившись, что кроме него и мертвой журналистки в ней никого нет, и достал мобильник. Сначала надо позвонить Самсонову, а потом Полтавину. Ну и жене, конечно, добавил он мысленно и вздохнул. Похоже, ему снова придется выслушать монолог на тему «Твоя псина».

С телефоном в руке Рогожин вышел на лестницу, прикрыв за собой дверь. Запах кошачьей мочи показался ему куда приятней той терпкой удушливой смеси, которая заполнила квартиру Жженовой.

* * *

Самсонов принял душ и поджарил себе пару яиц с беконом. Он почти не думал о Наталье, когда был в управлении или ездил по делам, но здесь, в собственной квартире, где они с ней прожили не так уж долго, старший лейтенант вдруг остро ощутил, что ему не хватает ее. Он задал себе вопрос: готов ли он дать Наталье то, что она хочет, ради того, чтобы видеть ее каждый день, возвращаясь с работы домой, а также по выходным? Чтобы найти ответ, надо было представить себе эту жизнь. И еще… ребенка. А может, даже и не одного. Самсонов тяжело вздохнул и приоткрыл окно, чтобы свежий вечерний воздух проник в дом. Он стоял, глядя в темноту окна, испещренную неоном вывесок, когда яичница шипением дала знать, что готова. Полицейский выключил конфорку и принялся соскребать со сковороды то, что получилось. Выглядело и пахло аппетитно.

Самсонов заканчивал свой поздний ужин, попивая зеленый чай, когда ему позвонил Рогожин.

– Ну, что? – спросил Самсонов, поднеся телефон к уху.

– Жженова мертва! – Рогожин вкратце описал то, что обнаружил в квартире журналистки.

– Вызывай Полтавина, – велел старший лейтенант, когда опер закончил говорить. – Я еду к тебе!

Он повесил трубку, поставил тарелку в раковину, вылил туда же остатки чая и стал собираться.

Убийца добрался до Жженовой! Это была его, Самсонова, вина. Он решил, что преступник выйдет на связь с ним, захочет доказать, что полиция ошибается на его счет, но тот взялся за журналистку. И среагировал очень быстро, а ведь Самсонов считал, что преступник не интересуется реакцией прессы и не читает газет. Значит, он не так уж и зациклен на мести? Может, он мечтает прославиться и тщательно следит за публикациями? Как иначе он так быстро узнал о статье?

Уже по дороге к машине Самсонову пришла в голову мысль, что, возможно, из-за убийства Жженовой у Корчаковой появился шанс: что, если убийца отложил экзекуцию с бамбуком, чтобы разделаться с журналисткой, а уж потом вплотную заняться очередной запланированной жертвой? Хоть бы так!

Глава 13

День четвертый

– Я сейчас вырублюсь! – сонным голосом пожаловался оклеенной веселыми обоями стене Рогожин. Он сидел в кресле, наблюдая за снующими по квартире криминалистами под предводительством Полтавина.

– Не хнычь, – равнодушно зевнул Самсонов.

Он осмотрел место преступления вместе с медэкспертами и даже успел отклонить два предложения Полтавина сделать ставку.

– Этот парень – просто изверг! – проговорил Рогожин. – Я так понял, что он стегал Жженову кнутом не меньше часа. Снимал с ее спины слой за слоем. – Опера передернуло. – Там все было в крови! – добавил он, вспомнив, как обнаружил труп журналистки.

– Именно кнутом? – уточнил Самсонов.

– Полтавин говорит, что ничем другим подобное сотворить невозможно.

– Кнут, – задумчиво повторил старший лейтенант. – Очень интересно.

– Да уж! – Рогожин откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. – Разбуди меня, если понадоблюсь.

Вошел Полтавин в прозрачном комбинезоне и сел в кресло.

– Хорошо, что серийные убийства встречаются не так уж часто, – сказал он кисло, – иначе вы, парни, свели бы меня с ума.

– Да, повезло тебе, – согласился Самсонов. – Что там с Жженовой?

– С Жженовой покончено.

– Это я и так понял, умник.

– Плоть снята до костей, позвонки перебиты сильным ударом, все вокруг забрызгано кровью. Судя по ранам и следам, преступник орудовал кнутом, который задевал стены и потолок, оставляя на них кровавые полосы.

– Сам убийца тоже должен быть в крови?

– Ну, не с ног до головы, конечно. Он, как я понимаю, стоял довольно далеко. Длина кнута… метра полтора. Более длинным в комнате орудовать было бы затруднительно.

– Сколько ударов нанес убийца?

Полтавин пожал плечами, скрипнув пластиком комбинезона.

– Откуда же я знаю? Думаю, много. Потолок весь покрыт полосами, так что, если каждую считать за удар, получается не меньше сорока.

– Следы оставил?

– Ну, это покажут анализы, хотя я бы сказал, что нет.

Самсонов кивнул. Он так и думал.

– Единственный интересный момент, о котором стоит упомянуть уже сейчас, – это волосы, найденные в ранах, – добавил Полтавин.

– Волосы?

– Да. Длинные и жесткие.

– Чьи?

– Этого я не могу на глаз определить. Утром все будет. Обещаю.

Самсонов поерзал. В очередной раз он мысленно посетовал на то, что анализы не делаются мгновенно.

– Ладно, спасибо, – сказал он. – Вы закончили?

– Почти. Еще минут двадцать, и можно будет сворачиваться. Кстати, завтра открываются скачки на новом ипподроме, не хочешь сделать ставочку?

– Мне сейчас не до игр, – ответил Самсонов.

– Ну, как знаешь, – пожал плечами криминалист. – Я бы тебе лошадку подсказал. Верняк!

– Тебе-то откуда знать?

– У меня нюх! – Полтавин потрогал указательным пальцем свой мясистый нос.

– Тебе ментоловой мазью давно все обоняние отбило! – усмехнулся Самсонов.

– Так не будешь ставить?

– Нет.

– Я подожду до утра, – сказал криминалист, не желая сдаваться. – Позвони, если надумаешь.

– Непременно. Кстати, как там дела с волокнами, которые ты отправлял на анализ?

Полтавин открыл было рот, чтобы ответить, но вместо этого хитро прищурился, словно ему в голову только что пришла какая-то мысль.

– Значит, ты не получил мое электронное письмо? – спросил он.

– Нет, я сегодня в разъездах.

– Ну, тогда угадай, что за волокна. Спорим, скажем… на две штуки! – Глаза патологоанатома азартно заблестели.

– Ты не угомонишься, да?

Полтавин развел руками.

– Хорошо, – вздохнул Самсонов, – я думаю, это волокна бамбука.

Криминалист разразился отборной бранью, заставившей Рогожина вздрогнуть и открыть глаза.

– Как ты догадался?! Все-таки прочитал письмо? Надул меня?

– Нет, узнал про китайскую казнь бамбуком. – Самсонов объяснил.

– Держи. – Полтавин расстегнул комбинезон и достал из кошелька деньги. – Так как насчет скачек? Подсказать лошадку?

* * *

После того как полиция опечатала квартиру Жженовой, Самсонов поехал домой. Было уже четыре часа утра, когда он вошел в свою квартиру.

Сон отбило напрочь, так что надо было как-то скоротать время, чтобы потом отправляться на работу. Старший лейтенант выпил чашку крепкого кофе, принял контрастный душ и засел за компьютер.

Убийца использовал кнут, причем определенной длины, и владел он им, судя по всему, виртуозно. Все это могло стать ниточкой к его личности. Все-таки журналистка заставила его показаться и проявить себя. При этой мысли Самсонов ощутил укол совести: если бы не его интервью, она была бы жива. Но заниматься самоедством времени не было. Полицейский представил растянутую над стеблями бамбука Корчакову. Возможно, она уже мертва, и сегодня ее тело будет выброшено в реку, но если есть хоть малейший шанс спасти ее, его нужно использовать.

Кнут, транквилизатор для крупного скота, петухи, мешки из-под картошки, место, где можно устроить теплицу для бамбука, – все это наводило на мысли о каком-то ковбое с фермы. Вот он пасет быков, пощелкивая кнутом, а вот убивает женщин и вырезает у них гениталии, чтобы потом зашить в мешок и выбросить в реку.

Самсонов открыл Интернет и набрал в поисковике слово «кнут». Отбросив ссылки, посвященные писателю Гамсуну, он принялся читать, выписывая в блокнот то, что, как ему казалось, может пригодиться. Очень скоро полицейский понял, что знал о кнутах очень мало – в общем-то, просто представлял, как они выглядят.

Оказалось, что во время казни при «правильном» ударе кнут должен был рассекать кожу и мышцы до костей, что служило доказательством того, что палач бьет в полную силу. Постепенно кнут отсыревал в крови и терял жесткость, поэтому после каждых пятнадцати ударов его приходилось менять на новый. А Полтавин сказал, что убийца нанес Жженовой не менее сорока ударов. Что же, он, получается, прихватил с собой несколько кнутов? Или орудовал промокшим в крови? Самсонов задумался. Он постарался представить ход мыслей и действия преступника. Конечно, убийца – не палач и не имеет практики наказания людей битьем. Он не мог знать, что кнут отсыреет. Но при этом пользовался им весьма ловко – значит, регулярно упражнялся. Кто у нас постоянно имеет дело с кнутом? Пастух? Укротитель?

Самсонов принялся читать дальше. Наказание кнутом требовало от исполнителя немалых усилий. За час обычно наносилось от двадцати до сорока ударов. Очень часто экзекуция оканчивалась смертью осужденного. Причем все зависело не от числа, а от силы и способа нанесения ударов. Один палач утверждал, что может тремя ударами убить человека, проникнув кнутом до самых легких. Иногда экзекутор перебивал позвоночник первыми же тремя ударами, а порой даже триста ударов не причиняли наказуемому непоправимого вреда.

Значит, убийца либо владел кнутом не так хорошо, как предполагал Полтавин, либо стремился продлить наказание, и тогда это, наоборот, говорит о его мастерстве. Самсонов решил, что все-таки правильный второй вариант, ведь преступнику пришлось перебить Жженовой позвоночник уже отсыревшим кнутом, а это, вероятно, было совсем не просто.

Старший лейтенант несколько раз перечитал описание составных частей кнута. Что-то ему показалось важным, но он не мог сообразить, что именно.

«Плетеный кожаный ремень круглого сечения разделяется на «тело», «фол» и «крекер». «Тело» изготавливается из полос кожи и утончается к концу, где закрепляется узкий ремень – «фол». К нему же, в свою очередь, крепится состоящий из конского волоса или синтетики «крекер». Рабочую часть кнута обычно вываривали в воске или молоке, а затем высушивали». Какой-то момент в этом отрывке зацепил внимание полицейского, но какой? Самсонов взглянул на часы: шесть тридцать. Надо выпить еще кофе, решил он, и отправился на кухню.

Где-то на пятом глотке полицейский сообразил, что привлекло его в описании кнута: конские волосы! Их использовали для изготовления «крекера», а Полтавин говорил, что в ранах обнаружили какие-то волосы. И Самсонов был готов побиться об заклад, что они окажутся конскими. Он даже на миг испытал желание позвонить криминалисту и предложить пари, но сдержался.

Что ж, теперь оставалось лишь выяснить, кто из подозреваемых имеет возможность регулярно упражняться с кнутом. Самсонов отпил кофе и снова нетерпеливо посмотрел на часы: его распирало от охотничьего азарта.

* * *

Самсонов приехал на работу раньше всех.

– Чего ни свет ни заря приперся? – спросил его дежурный, зевавший за стеклом при входе в управление. – Из ваших еще нет никого.

– Я ранняя пташка, – ответил старший лейтенант. – Моих увидишь – скажи, чтобы шли прямо ко мне в кабинет, ладно?

– Заметано, – махнул рукой дежурный.

Самсонов прежде всего связался с вокзалом, чтобы выяснить, уехал ли в Москву Симохин. Пришлось ждать минут двадцать, прежде чем ему ответили, что данный пассажир зарегистрировался и сел в поезд, а сошел с него в Москве.

Повесив трубку, старший лейтенант некоторое время сидел, обдумывая факты, которыми располагал. Круг подозреваемых одновременно и сужался, и расширялся – этот процесс казался бесконечным, но в нем нужно было уловить нужные концы и связать их.

Самсонов снова снял трубку и позвонил Полтавину. Тот был на месте, в лаборатории. Похоже, его команда работала всю ночь, как полицейский и ожидал.

– Как раз собирался тебе телефонировать, – сообщил криминалист, что-то жуя. – Я насчет того волоса. Если угадаешь, чей он, плачу два косаря! Если нет…

– Принято, – перебил его Самсонов. – Волос конский.

Возникла пауза. Затем раздался обескураженный голос Полтавина:

– Ну, ты даешь! Как догадался?

– Читал, из чего делают кнуты.

– Молодец! – недовольно буркнул патологоанатом. – Я должен был сообразить, что ты время не терял.

– С тебя два косаря.

– Знаю. Кстати, я тоже читал про кнуты и вот о чем подумал: в наше время используют все-таки чаще синтетику, а не конские волосы, так что убийца должен иметь доступ к месту, где есть лошади. Понимаешь? Очевидно, там кнут и изготовили. Возможно, он сам его сделал.

– Да, согласен с тобой, – сказал Самсонов. – Ты имеешь в виду конюшни?

– Конечно. Кстати, раз уж мы заговорили о лошадях, я хочу напомнить, что уже сегодня…

– Только не опять про ипподром! – взмолился Самсонов. – Мне сейчас действительно не до тотализатора! Женщина, возможно, вот-вот умрет.

– Если уже не умерла, – напомнил криминалист.

– Я предпочитаю думать иначе.

– Надеешься. Ты никогда не умел оставаться равнодушным к делам, которые расследуешь.

– По-моему, это не плохо.

– Я этого и не говорил. Но вернемся к нашим баранам – то есть кнуту.

– Есть еще что-то?

– Да. Помимо конских волос, мы нашли в ранах частицы воска.

– Воска? – переспросил Самсонов. – А он-то тут при чем? Хотя погоди… – он напряг память, – кажется, я про это тоже читал.

– Да-да, – перебил Полтавин, – кнуты вываривали в воске, чтобы сделать пожестче. Вряд ли тебе это поможет, ты и так уже знаешь, что надо взять в расчет всяких там конюхов, но для полноты картины решил тебе сказать. Отчет сейчас перешлю на электронную почту, только допечатаю пару строк.

– Хорошо, жду.

Едва Самсонов повесил трубку, как в кабинет постучали, и в дверь заглянул Коровин.

– Привет! – сказал он. – Говорят, ты нас собираешь у себя.

– Да, садись.

Самсонов в двух словах рассказал младшему следователю про события минувшей ночи. Тот только пучил глаза от удивления.

– Значит, надо узнать, не имеет ли кто из наших подозреваемых отношения к конюшням? – проговорил он с сомнением, почесывая небритый подбородок. – Но, Валер, мы и так их разглядели со всех сторон и снизу доверху. Нет у них никаких конюшен. Может, мы дождемся, пока Башметов получит ордер?

– Это будет не раньше полудня, – сказал Самсонов. – А Корчакова к тому времени уже может быть мертва.

– Ладно, ты прав, – не стал больше спорить Коровин. – Так что, мне заняться?

– Нет, я возьму это на себя. Для вас у меня есть другие поручения. Кстати, одно можешь выполнить прямо сейчас.

– Какое?

– Я думаю, понадобится доступ к нашим базам.

– Не проблема. – Коровин сел за компьютер. – Объясни пока, что требуется.

Когда пришли Дремин и Морозов, Самсонов решил, что пора начинать (Рогожину он дал отгул, потому что опер после бессонной ночи все равно был никакой). Для начала он кратко ввел сотрудников в курс дела, пересказав недавние события.

– Таким образом, убийца явно психанул, сорвавшись на журналистке, – подвел он итог. – Теперь у нас есть еще одна зацепка, но этого мало. Нужно работать с подозреваемыми.

– Куда уж еще с ними работать?! – вздохнул Морозов.

– Мы зациклились на Симохине, – сказал Самсонов, – а есть и другие подозреваемые.

– Это кто же? – поинтересовался Дремин. – Мы вроде всех проверили уже.

– Нет, не всех. У Нестеровой, Ляпиной и Кремниевой тоже есть мужья. Если уж мы предполагали, что муж Симохиной может маскировать убийство своей супруги под действия маньяка, то почему обходим стороной других?

– Наверное, потому что другие не судятся с женами из-за общего бизнеса? – предположил Дремин.

– Мы с Женей кое-что проверили, – Самсонов кивнул Коровину, сидевшему со стаканчиком кофе в руках, – и оказалось, что Кремниева застрахована на шесть миллионов рублей, и страховку в случае чего получит ее муж.

– Серьезно? – Дремин явно заинтересовался. – И что, ему так нужны деньги, что он может пойти на убийство супруги?

– Неизвестно. Но проверить необходимо. Опять же Душицкий, жених Корчаковой. Надо выяснить, где он и что делает.

– У него-то какой может быть мотив? – подал голос Морозов. Он сидел на подоконнике и курил в приоткрытое окно. – Они даже не женаты с ней.

– То, что нам мотив неизвестен, еще не значит, что его нет, – назидательно ответил Самсонов. – Возьмешь его на себя.

Морозов закатил глаза.

– Валер, скоро у нас будет ордер, и мы узнаем, кто усыновил наших основных подозреваемых – мальчиков из приюта! – простонал он. – Зачем суетиться?

– Затем, что, во-первых, Корчакова ждать не может, а во-вторых, где гарантия, что имя одного из усыновленных – это имя убийцы?

– Я думал… – начал было рыжий опер, но Самсонов его перебил:

– Это просто одна из версий, не более того. Мы не можем все поставить на нее, а потом развести ручками и сказать, что, мол, ошиблись.

Морозов махнул рукой.

– Ладно, бог с тобой! Найду этого Душицкого, узнаю, чем он занимается, пока его невеста черт знает где.

– Только помни, что он, возможно, будет врать.

– Не учи ученого.

– Андрей, тебе достается муж Кремниевой, – сказал Дремину Самсонов. – Наверное, для начала стоит расспросить о нем его жену. Женя, ты берешь на себя мужа Ляпиной.

– Да это дохлый номер! – взбунтовался Коровин, выпучив глаза. – Что у нас на него есть? Только то, что он муж одной из потенциальных жертв?

– Этого вполне достаточно.

– О чем мне его спрашивать? – не унимался младший следователь. – «Уважаемый, не планируете ли вы убить свою жену? Если да, то почему?».

– А ты с его супругой пообщайся, – посоветовал Самсонов. – Может, она тебе о нем что-нибудь расскажет. Где был, где сейчас находится.

Коровин закатил глаза, но больше спорить не стал. Самсонов кивнул:

– Тогда на этом пока все. Я займусь конюшнями и мастерскими по изготовлению кнутов. Не думаю, что найдется много мест, где их делают, следуя старым традициям. Вперед, по коням!

* * *

Убийца сидел на диване. В комнате царил полумрак, горел только старый торшер, оставшийся еще, наверное, от дедушки с бабушкой. Его зеленый абажур придавал освещению нечто мистическое. Убийца обожал сидеть вот так, в одиночестве, и думать. Он погружался в особое состояние, которое с течение времени усиливалось, превращаясь в подобие транса.

Что ему приснилось сегодня? Какое-то жуткое видение, напоминавшее полотна Бексиньского. Гигантская женщина с кожей почти белого цвета, через которую просвечивали органы. Правда, постепенно становилось ясно, что на самом деле это скрюченные трупы, изломанные и изогнутые самым немыслимым образом.

Женщина появилась из моря, с нее стекала вода, а в воздухе распространялся запах рыбы, йода и водорослей. Ростом она была около тридцати метров, и с каждым шагом казалась все огромнее. От ее широких медленных шагов поднимались зеленые волны, выплескивающиеся на берег и выносящие на него обломки старых судов и мертвых чаек. Женщина начала поднимать руки, они были толстые и дряблые, казалось, что от них вот-вот начнут отваливаться куски плоти. А потом ее живот вдруг разошелся, и из него стали выпадать внутренности – вернее, те самые изуродованные трупы. Во время полета они оживали, открывали в ужасе бездонные черные рты и, растопырив конечности, падали в воду, взметая фонтаны брызг.

– Ты ничтожество! – говорила женщина, шлепая раздутыми лиловыми губами. – Я тебя ненавижу! Импотент!

А потом Убийца вдруг понял, что он – одно из вываливающихся из женщины тел, и он летел вниз, не смея дышать, охваченный ужасом, видя, как стремительно приближаются волны.

Но они исчезли за миг до того, как он должен был удариться о них и разбиться. Вместо моря появилось дерево. Его ветки пронзили тело Убийцы, прошли его насквозь, раздвинув кости, натянув и прорвав кожу на спине. Он повис, резко остановленный ударом, и захрипел, чувствуя, как кровь течет по веткам, покидая его вены. Он не мог шевельнуться, зато ему было отлично видно, как падают на землю капля за каплей красные рубины.

Это был один из очень редких кошмаров, но Убийца помнил их все. Эта женщина преследовала его с детства. Ее пронзительный, вечно недовольный голос пугал его, наверное, еще в колыбели. Она лишила его всего, но даже теперь не желала кануть в небытие, не хотела оставить своего сына в покое.

Убийца глубоко вздохнул и посмотрел по сторонам. Зеленый свет абажура рассеял наваждение ночного кошмара, и все вокруг снова стало реальным и материальным: фотографии на стене, модели кораблей на стеллаже, книги на полках.

Довольно предаваться воспоминаниям – впереди еще много дел. Убийца сел поудобнее и расслабился.

За окном настырно шумел дождь, его размеренный хаос действовал одновременно и убаюкивающе, и возбуждающе. Мозг Убийцы работал в ускоренном режиме – как всегда, когда он брал тайм-аут и садился вот так, чтобы обдумать произошедшее и предстоящее.

С мерзкой журналисткой он разобрался. Жаль, что перед началом экзекуции пришлось заткнуть ей рот: он бы с удовольствием послушал ее крики и мольбы о пощаде. Убийца на несколько секунд задержал дыхание, вспомнив, как по комнате разлетались окровавленные клочья мяса. И кровь, кровь повсюду… Он никогда раньше не видел такого. Зрелище оказалось просто упоительным. Он с удовольствием повторил бы такую экзекуцию. Может быть, потом, когда будет покончено с основным… делом.

Полиция скоро выйдет на него. Он понял это, когда объявился Иртемьев и попытался его шантажировать. Если дошло до него, дойдет и до полиции. Этот полицейский… как его… Самсонов, кажется… Да, точно! «Сам-со-нов», – мысленно повторил, разделяя слово по слогам, Убийца. Он был толковым и… цепким. Как волк, виснущий на шее жертвы и ждущий, пока она истечет кровью и выбьется из сил, чтобы остальные могли наброситься на нее и разорвать на части. Убийца зажмурился от накатившего ужаса. Он не должен попасться! Тюрьма – это слишком… невыносимо! Только не это.

Но думать о таких вещах не хотелось, и Убийца постарался переключиться обратно на Самсонова. Конечно, это он наговорил Жженовой все те гадости, которые она напечатала. И он должен быть наказан – как и она. Сделать это лучше как можно скорее, пока он не вышел на след Убийцы. Вернее, пока не узнал, кто он. А это, похоже, не за горами, – напомнил себе Убийца. Впрочем, если даже Самсонов и узнает, у него будет фора – об этом он позаботится. Конечно, ему хотелось сделать все, как планировалось, но если полиция будет наступать на пятки, мерзавкам придется умереть быстрой и легкой смертью – не то что их подругам. Оставлять их в живых Убийца не собирался ни при каких условиях.

Но Самсонов тоже должен умереть – рано или поздно. Вот только как это сделать?

Убийца задумался. Прикончить человека очень просто. Даже странно, что люди порой избирают такие сложные способы разобраться с врагами. Ведь можно, например, подобраться в толпе или давке и вонзить в печень длинную толстую иглу. И исчезнуть, затерявшись среди пешеходов. Или… тут мысль Убийцы заработала с новой силой. Он перебирал варианты, взвешивал недостатки каждого, стремясь найти идеальный. Самсонов вооружен и, конечно, не постесняется применить пистолет. Убийца вспомнил, как он преследовал его на лестнице дома, где жил Иртемьев. Если бы он не спустился по стене… страшно даже представить, что его ждало. Все было бы кончено, и его уже бросили бы за решетку. Убийца содрогнулся и невольно сжался на диване.

Нужно придумать нечто надежное! Чтобы прошло без осечек. Конечно, он бы с удовольствием повторил с Самсоновым эксперимент с кнутом, но едва ли удастся заполучить полицейского живым. Нет, скорее всего, сработать надо будет быстро.

Убийца поморщился. Он терпеть не мог торопиться.

* * *

Морозов созвонился с Душицким и договорился о встрече у того в офисе. Жених Корчаковой попытался расспросить опера о невесте, но тот отговорился ничего не значащими фразами. Однако теперь, поднимаясь в кабинет Душицкого, Морозов понимал, что ему придется что-то отвечать своему собеседнику, которого, конечно, интересует, как продвигаются поиски Корчаковой.

Секретарша доложила о нем и через полминуты пригласила в просторный кабинет, отделанный без шика, в стиле хайтек: полированная сталь, стекло, пластик, мириады светильников на потолке. Морозов особенно не разглядывал интерьер, но сразу почувствовал, что здесь человек работает и проводит довольно много времени: все необходимое стояло близко к столу, на котором громоздились горы бумаг и папок.

Душицкий сидел посреди всего этого в темно-синем костюме, кремовой рубашке и широком галстуке, заколотом булавкой с маленьким бриллиантом. «Пожалуй, чересчур нарядно для офиса», – пришло в голову оперу.

– Вы позвонили так рано, что я решил, будто у вас есть новые сведения о Лене, – недовольно заметил Душицкий вместо приветствия.

– Нет, мы пока работаем над тем, чтобы установить ее местонахождение, – ответил опер, садясь напротив прозрачного стола, установленного на хромированные, похожие на столбы ножки. – У вас прекрасный офис. Дела идут хорошо?

– Не жалуюсь. Приходится много работать. – Душицкий демонстративно постучал ручкой по стопке документов, лежавшей перед ним. – Но терпение и трудолюбие – залог успеха.

– Разумеется, – согласился Морозов.

Душицкий слегка подался вперед. На его лице отразилось нетерпение.

– Давайте к делу! – проговорил он с легким раздражением. – Зачем вы пришли? Мне показалось, что у вас что-то срочное.

– Да. Скажите, где вы находились в течение последних двух суток. Чем подробнее, тем лучше.

Душицкий в течение нескольких секунд недоумевающе смотрел на опера, а затем начал багроветь.

– Вы что, намекаете, что это я похитил Лену? – сдавленно спросил он наконец. – Может, и тех двоих женщин тоже?!

– Я ни на что не намекаю, – ответил Морозов, почесав ручкой рыжие лохмы. – Просто мы пытаемся понять, кто из знакомых жертв…

– Знаете что, – перебил его Душицкий, – я звоню своему адвокату! Больше без него не скажу вам ни слова! – И он схватил со стола свой айфон.

Морозов вздохнул: вот и поговорили!

Дожидаться приезда адвоката он не стал – зачем? Чтобы посмотреть, как Душицкий ничего не будет говорить? На это не было времени. Вместо этого Морозов решил поговорить со знакомыми Корчаковой и начал с офиса. Выйдя из кабинета Душицкого, он отправился к ее секретарше. Миловидная девушка лет двадцати пяти сначала растерялась и явно не понимала, что от нее понадобилось полиции.

– Меня интересует, не было ли у Корчаковой шашней на стороне, – терпеливо разъяснял Морозов. – Может, ей звонили мужчины? – спрашивал он, сидя напротив девушки. – Или она иногда убегала с работы в хорошем настроении – ну, знаете, как на свидание? Или смущалась, читая какую-нибудь эсэмэску? В общем, не возникало ли у вас подозрений, что она изменяет своему жениху?

– Э-э, да вроде нет, – пожала плечиками секретарша.

Не добившись от нее ничего путного, Морозов взялся за подруг Корчаковой, коих имелось у пропавшей женщины ровно три, о чем оперу сообщила секретарша.

– Алина, Оля и Дина, – сказала она. – Кажется, у меня были их номера. Елена Андреевна иногда поручала мне обзвонить их и предупредить о чем-нибудь.

– Например?

– Ну, что они идут в ресторан или что-нибудь в этом роде.

– Понятно.

Морозов выписал все три номера и, попрощавшись с секретаршей, вышел на улицу. Дождь слегка моросил – похоже, начал выдыхаться. Опер сел в машину и позвонил первой из подруг Корчаковой – Алине.

На то, чтобы поговорить со всеми тремя женщинами, ушло около получаса. Они очень живо откликнулись на расспросы полицейского и отвечали с большой охотой. Про серийные убийства они не знали и считали, что их подруга просто пытается бросить своего жениха, но не решается на прямой разговор.

– Она ведь уже пропадала, – сказала Алина. – Потом говорила, что ей надо было все обдумать в одиночестве. Какие глупости! Ей так повезло: Ярик – просто душка! Если бы мне предлагал выйти замуж такой мужчина, я бы вообще не парилась. Тем более они работают вместе, да и вообще уже давно встречаются. О чем тут думать?!

– Странно только, что мы не можем до нее дозвониться, – сказала Дина. – Телефон-то зачем отключать?

– Нет, Лена не изменяла Ярику, – сказала Оля. – По крайней мере, я ни о чем таком не знаю. Конечно, у нее были поклонники, но Лена всегда была разумной девочкой. Шашни на стороне – это не про нее.

Все три подруги были уверены, что Корчакова ни с кем тайных романов не имела и рано или поздно неизбежно вышла бы за Душицкого.

Закончив последний разговор, Морозов завел мотор и вывел машину на дорогу. Он подумал, что ему придется сообщить Самсонову о еще одной лопнувшей версии. Сворачивая на перекрестке, опер взглянул на часы: до полудня оставалось всего полтора часа.

* * *

Дремин припарковался возле частной клиники, поднялся на крыльцо и едва не столкнулся с выходившей женщиной, державшей на руках ребенка. Полицейский придержал для нее дверь и проскользнул в холл. Регистратура находилась справа – большая стеклянная будка, облепленная объявлениями и стендами с расписанием часов приема. Полицейский нашел Кремниеву и направился на второй этаж, где был кабинет педиатра. Очереди не было, и Дремин постучал.

– Да-да, – донеслось в ответ.

Полицейский вошел.

– Доброе утро, – сказал он. – Помните меня?

– Вы из полиции?

– Да. – Дремин широко улыбнулся, словно женщина должна была ему обрадоваться.

Кремниева же, напротив, нервно провела рукой по волосам. Похоже, визит полицейского пришелся ей совсем не по душе.

– Не заняты? – спросил Дремин. – Очереди к вам нет.

– Нет, не занята, – нехотя ответила женщина. – Садитесь.

– Спасибо. Я хотел поговорить с вами о вашем муже.

– О Денисе? – удивилась Кремниева. – А… что с ним?

– Надеюсь, что все в порядке. В каких вы в последнее время отношениях? Прошу отвечать откровенно.

Женщина приподняла брови.

– Какое вам до этого дело?

– Не могу ответить, увы. В интересах следствия.

Кремниева усмехнулась:

– Ну, и я не могу ответить.

– Что, все так плохо? – сочувственно спросил Дремин. – Не хотите выносить сор из избы?

– Да все у нас прекрасно! – вспылила женщина. – Просто не понимаю, почему этим интересуется полиция.

– Скажите, – вкрадчиво начал Дремин, – не составляли ли вы с мужем завещаний? Или, может, оформляли страховку?

– Вы что, предполагаете, что Денис может меня убить ради денег? – после паузы прищурилась Кремниева.

– С чего вы взяли? – округлил глаза Дремин, но женщину это не обмануло.

– Детективы читаю! – ответила она резко. – Так что?

– Просто ищем… мотивы.

Кремниева усмехнулась:

– Похоже, это у вас все совсем плохо. За мужей взялись? Думаете, Денис и с моими подругами взаимную страховку оформил?

Дремин развел руками.

– Вы правы, нам приходится цепляться за соломинку.

– Денис хорошо зарабатывает. Он устраивает мероприятия, корпоративы и конференции. Понимаете? Режиссер-организатор. Раньше он был актером, но так зарабатывает больше. Мы не бедствуем, и нам не нужно убивать кого-то, чтобы поправить свои финансы.

– Хорошо, вы меня убедили. Ваш муж не убийца.

– Рада, что вы это поняли. Стоило ли ради этого приезжать?

– Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, – пожал плечами Дремин. – Кстати, раз уж я здесь, не подскажете, где ваш муж был в последние дни?

Кремниева невесело усмехнулась:

– А вы не сдаетесь, да?

– Работа такая.

– Мы были у родителей Дениса, праздновали его день рождения. Они живут в Тосно. Уехали позавчера, вернулись вчера вечером.

– Ясно. – Дремин встал. Корчакову муж Кремниевой едва ли мог похитить, так что делать тут было больше нечего. – Уж простите, что побеспокоил.

– Ничего, – ответила Кремниева. Что-то в ее тоне показалось полицейскому необычным. Он взглянул на нее и понял, что женщина о чем-то думает.

– Хотите что-то сказать? – спросил он.

– Нет… не знаю.

Дремин снова сел.

– Давайте выкладывайте. Потом будете жалеть, что промолчали, по себе знаю, – сказал он ободряюще.

Однако Кремниева не могла решиться, хотя ее явно что-то беспокоило. Дремин терпеливо ждал. Наконец, женщина кивнула самой себе и подняла глаза на полицейского.

– Это насчет Лены.

– Корчаковой? – на всякий случай уточнил Дремин.

– Да. Она мне звонила.

– Когда?! – Дремин даже выпрямился на стуле. – Недавно?

– Нет, нет, не после того, как пропала! – поспешно сказала Кремниева. – Как раз в тот день.

– В день похище… исчезновения?

– Да. На сотовый.

– Что она сказала? Желательно точно. – Полицейский приготовился записать ответ в блокнот.

– Лена была очень обеспокоена. Мне кажется, даже испугана. Она сказала, что ошиблась и что надо быть осторожными. Нам всем. Просила никуда не ходить одной, но объяснять ничего не стала. Просто повторила, что ошиблась. А потом сказала, что позвонит остальным девчонкам и предупредит их, как и меня.

– Она имела в виду Нестерову, Ляпину и Верескову?

– Да.

– И осторожными должны быть вы и они?

– Да. И… сама Лена, конечно, тоже.

– Понятно. Больше она с вами не связывалась?

– Нет.

– А вы звонили подругам, говорили с ними об этом?

– Да. Они сказали, что Лена им позвонила и сказала то же самое, что и мне.

– Как вы думаете, что она имела в виду?

– Я не знаю.

– А у ваших подруг не было на этот счет предположений?

Кремниева покачала головой.

– Но мы ей поверили.

– Что нужно быть осторожными?

– Да. Может быть, она имела в виду того человека, который убил Аню и Нонну?

– А в чем она ошиблась?

– Понятия не имею.

Полицейскому показалось, что Кремниева говорила искренне. Вероятно, она не думала, что Корчакова могла убить Меркальского, считая психолога охотящимся на них маньяком. Он встал.

– Что ж, вы правильно сделали, что рассказали об этом. Я думаю, ваша подруга была права: пока не закончится расследование, вам нужно быть осторожной.

Кремниева медленно кивнула.

– Лену похитил этот… человек, да? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Это нам неизвестно, – уклончиво ответил Дремин.

– Если так, то кто будет следующей?

– Не думайте об этом. Просто позаботьтесь о том, чтобы не появляться нигде одной. И… никому не доверяйте.

– Хорошо, – удивленно ответила Кремниева.

Уходя от нее, Дремин думал о том, что Корчакова предупредила подруг о том, что знает: убийца жив. Если преступником была одна из них, она могла назначить Корчаковой встречу, и та, конечно, согласилась бы. Надо бы проверить рабочие графики Ляпиной, Вересковой и Кремниевой: отгулы, выходные, уходы посреди рабочего дня. С Нестеровой сложнее, потому что она домохозяйка и после того, как раскидает детей по школам-садам, предоставлена самой себе.

Дремин подошел к регистратуре и улыбнулся девушке, сидевшей за стеклом.

– Доброе утро. – Он показал удостоверение. – Мне нужно узнать, как работает Кремниева Елена Дмитриевна. Интересует полная информация за прошедшие три дня. Отметки о приходе и уходе на работу тоже. И сохраните наш разговор в тайне, ладно?

* * *

Коровин был недоволен. Ему досталось, как он считал, заведомо ложная ниточка, и мокнуть под дождем ради того, чтобы поставить галочку, казалось ему бессмысленным. Конечно, дождь был уже не таким сильным, но все равно противно моросил.

Младший следователь с тоской вспомнил проект, над которым работал: он писал компьютерную программу, которая позволила бы анализировать случаи убийств, когда мотив был неясен. Коровин был убежден, что далеко не все серийные преступления идентифицируются как таковые из-за отсутствия ярко выраженного почерка. Конечно, если убийца сдирает со своих жертв кожу и разбрасывает тела по всему городу возле исторических памятников, или перемалывает девушек в промышленном утилизаторе, сразу ясно, что преступления связаны, а если маньяк просто убивает блондинок? Связать подобные случаи в серию практически невозможно, особенно если он действует в разных частях города, а то и за городом. Кроме того, дело осложняет то, что не все тела обнаруживаются. В общем, Коровин мечтал написать такую программу, которая смогла бы давать наводку на то, что в разных смертях есть нечто общее. Конечно, для этого необходимо, чтобы все случаи подробно заносились в базу, но следак верил, что в принципе это осуществимо.

Погруженный в свои мысли, он подошел к подъезду дома, где жила учительница физкультуры, и набрал номер ее квартиры на домофоне. Он решил, что, раз сейчас каникулы, Ляпина должна быть дома.

– Кто там? – раздался женский голос.

– Евгений Коровин, из полиции. Мне нужно с вами поговорить. Это не займет много времени.

– Входите. – Дверь запищала, и следователь вошел в подъезд.

Когда он поднялся на шестой этаж, Ляпина ждала его, стоя на пороге. Она выглядела очень уставшей, осунувшейся. «Может, больна?» – подумал Коровин.

– Здравствуйте, – кивнула Ляпина. – Что-нибудь случилось?

– Нет, это простая формальность.

Они вошли в квартиру, и учительница заперла дверь.

– Сюда, – сказала она, указав на вход в гостиную.

– Я хочу спросить, знаете ли вы, где в последнее время был ваш муж, – сказала Коровин, садясь в кресло.

Ляпина расположилась напротив. На ней не было макияжа, зато прическа выглядела идеальной. Пожалуй, даже слишком. Почему-то она напомнила Коровину волосы кукол.

– Мой муж? – переспросила учительница. – Зачем вам это?

– У вас с ним оформлена страховка или завещание?

Ляпина нахмурилась.

– При чем тут это?

– Ответьте, пожалуйста.

– У нас оформлены завещания друг на друга.

– И на крупную сумму?

– Не очень. В основном недвижимость.

– Ваши квартиры?

– Да.

– Когда вы с мужем оформили завещания?

– Полгода назад.

– По чьей инициативе?

– По моей.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Простите, а почему вы решили составить завещание?

Ляпина не отвечала почти полминуты. Коровин терпеливо ждал.

– Потому что возникла такая необходимость, – тщательно подбирая слова, проговорила учительница. – У меня… опухоль.

Коровин вздрогнул от неожиданности. Этого он никак не ожидал. Зато теперь было ясно, почему Ляпина так плохо выглядела. И эти волосы… конечно, парик. Должно быть, она проходит курс химиотерапии.

– Надеюсь, вы идете на выздоровление, – сказал младший следователь.

– Я тоже надеюсь, – ответила Ляпина, машинально поправив рукой парик. – Может, теперь объясните, в чем дело? К чему эти расспросы?

– Мы ищем мотив.

Ляпина приподняла брови.

– У моего мужа?

– У всех… мужей.

– Я думала, вы ищете убийцу Симохиной и Пахомовой! – резко сказала Ляпина.

– Так и есть.

Повисла пауза, в течение которой Коровин и Ляпина сверлили друг друга взглядами.

– Значит, теперь вы подозреваете кого-то из наших мужей? – наконец, проговорила учительница.

– Это просто версия.

– Надеюсь, ложная.

– Вполне возможно. Но мы должны ее отработать.

– Зачем кому-то из них убивать нас всех?

– Чтобы скрыть одно преступление среди многих.

Ляпина обдумала слова Коровина, затем усмехнулась.

– Вы серьезно? Это же бред! Такое только в книжках бывает.

– И все же, вы можете сказать, где был ваш муж вчера-позавчера?

Ляпина вздохнула.

– Ездил в командировку.

– Куда? – насторожился Коровин.

– В Псков.

– А сейчас он где?

– С дочкой. Повез ее на ипподром.

– Дочку? – удивился Коровин. – Не рановато для скачек?

– Она занимается конным спортом, – пояснила Ляпина. – Конечно, она ездит на скачки.

– А что за ипподром?

– Новый, сегодня открылся в Луначарово.

– Кажется, я что-то такое слышал.

– Конный клуб, в котором занимается Лида, участвует в торжественном открытии. Муж повез ее на ипподром, они уехали еще утром.

– А из Пскова когда он вернулся?

– Вчера вечером.

– Во сколько?

– Не помню точно. Часов в двенадцать.

– На своей машине?

– Да. Он оставлял ее на вокзале.

Коровин огляделся и только теперь заметил в буфете фотографии девочки в красно-белой жокейской форме.

– Какая интересная куртка, – заметил он. – Без застежек. Как она надевается?

– Через голову, – ответила Ляпина. – Это анорак, их носят жокеи.

– Может, у вас и кнут есть? – усмехнулся следователь, вспомнив убийство Жженовой.

– Что? – удивилась Ляпина.

– Не обращайте внимания, – махнул рукой Коровин, пожалев о неудачной шутке.

– Вы спросили про кнут?

– Да это… я так. Просто ваша дочь занимается конным спортом, и мне пришло в голову… – начал сбивчиво объяснять следак, но Ляпина не стала дослушивать. Она просто встала и вышла из комнаты.

Коровин замолк, изумленно хлопая глазами. Похоже, он достал учительницу, и она решила таким образом прервать разговор. Наверное, остается только потихоньку уйти. Полицейский неуверенно встал.

Однако Ляпина вернулась. В руке она несла свернутый кольцом кнут.

– Вот! – сказала она, протянув его следователю. – Пожалуйста. Седла, извините, нет!

Коровин смотрел на кнут, не веря своим глазам. Потом медленно поднял взгляд на женщину.

– Значит, ипподром в Луначарово? – уточнил он.

* * *

Мысли Самсонова то и дело возвращались к невысокой фигуре в дождевике, которую он преследовал в доме Иртемьева. Могла ли это быть женщина? С уверенностью на этот вопрос нельзя было ответить ни да, ни нет. Полицейский был вынужден признаться самому себе, что все происходило так быстро, что он не заметил бы, даже если бы по лестнице бегал какой-нибудь гуманоид. Тем более что широкий дождевик отлично скрывал фигуру.

Самсонов мысленно перебрал оставшихся в живых женщин.

Нестерова, домохозяйка, мать троих детей.

Ляпина, учительница физкультуры. Имеет приемного ребенка.

Кремниева, врач-педиатр, замужем, девочка от второго брака.

Верескова, уборщица в супермаркете, в разводе, двое детей.

Неужели кто-то из них мог быть убийцей, изобретательно использующим бамбуковые стебли, чтобы причинить жертвам долгую и мучительную смерть? Самсонов не мог представить ни одну из этих женщин в роли маньяка. Впрочем, напомнил он себе, нельзя забывать о «маске нормальности». Серийные убийцы не вызывают у окружающих подозрений, они ведут вполне обычный и благопристойный образ жизни. Обычно соседи и родные очень удивляются, узнав, что долгие годы общались с маньяком.

И все же в жизни одной из этих женщин могла быть тайна, тем более что Самсонов уже выяснил один секрет, связавший этих совершенно разных женщин: психолог-педофил, которого они кастрировали на парковке. Затем Корчакова, решив, что он убивает ее подруг и рано или поздно доберется до нее, сбежала и забила его молотком.

Самсонов исключил ее из списка живых, хотя, строго говоря, не было полной уверенности, что она мертва. Собственно, он еще надеялся, что ее можно спасти. С другой стороны, нельзя было утверждать, что она похищена маньяком. Самсонов задумался: а если Корчакова и есть убийца? Сымитировала свое похищение, а сама просто смылась или планирует новое убийство? Вполне логичный ход.

Однако нельзя было закрывать глаза на явные противоречия: Корчакова прикончила Меркальского, считая его убийцей своих подруг. Значит, она к их смертям отношения не имеет.

Женщины, женщины… Что, если Иртемьев узнал что-то, копаясь в архивах приюта, об одной из них, и сведения об усыновленных мальчиках тут ни при чем? Может, их действительно не было, а может, убийца забрал их, чтобы отвести от себя подозрение. Да и машина Корчаковой до сих пор не найдена, а это значит, что если она не сбежала на ней, похититель, скорее всего, сел к ней в автомобиль. Попутчика она взять не могла, а вот подругу…. Но это полицейские уже обсуждали.

Самсонов подумал, что если усыновленные мальчики ни при чем, расследование шло по ложному следу, давая преступнику необходимую фору. Возможно, этого он и добивался?

Ход его мыслей прервал звонок Натальи. Старший лейтенант растерялся: он не знал, что ей нужно.

– Алло? – проговорил он настороженно.

– Валер, привет!

– Привет.

– Слушай, я тут подумала… – Наталья замолчала, словно стесняясь, – как-то мы нехорошо расстались. В конце концов, мы же любим друг друга, верно?

Самсонов промолчал, не понимая, какое последует продолжение.

– Почему ты не отвечаешь? – насторожилась Наталья.

– Я думал, мы расстались, – проговорил Самсонов.

– Вот об этом я и говорю. Почему мы расстались?

– Вообще-то ты сама ушла. Наверное, искать мужа.

– Отлично знаешь, что не поэтому.

– А почему?

– Мне хотелось развития отношений. А тебя все устраивало.

– Меня и сейчас устраивает. Я не передумал.

– Понимаю. Но я люблю тебя и не хочу расставаться. Просто я… психанула. – Наталья сделала паузу. – Понимаешь?

– Понимаю.

– Я все обдумала и поняла, что лучше буду просто встречаться с тобой, чем… чем без тебя, короче. Вот так! Что скажешь?

– Несколько неожиданно, – проговорил Самсонов. Ему нужно было время, чтобы все обдумать.

– Я понимаю.

– Рано или поздно тебе все равно захочется того, что я дать не смогу.

– Ну, тогда и будет видно. Да и потом, может, через год-другой тебе захочется того же. Может ведь такое быть?

– Может, – нехотя ответил Самсонов. Получалось, Наталья будет ждать, что он передумает. А он в конце концов начнет чувствовать себя виноватым в том, что обманывает ее надежды. – Я тебе позвоню через несколько дней, – сказал он. – Мне нужно разобраться с делами на работе. Я не могу сейчас… решать такие вопросы.

– Конечно, – упавшим голосом проговорила Наталья. – Понятно: работа важнее всего.

Самсонов не стал оправдываться.

– Я думал, ты уехала за границу, – сказал он.

– Нет. Передумала.

– А как же отпуск?

– Не было никакого отпуска, – ответила Наталья после короткой паузы. – Я соврала.

Самсонов помолчал. Он не знал, что чувствовал. Ему действительно нужно было разобраться в себе и все обдумать.

– До скорого, – сказал он.

– Пока, – отозвалась Наталья. – Позвони, я буду ждать.

Самсонов отключился. Сейчас он не имел права отвлекаться от дела: на кону стояла человеческая жизнь. Кроме того, он чувствовал, что не знает, что делать со своей личной жизнью, а обдумывать подобные вещи «на ходу» было не в его правилах.

Самсонов постарался сосредоточиться на работе. Надо было выяснить, какие есть в округе мастерские по изготовлению конской упряжи и конюшни, где делают кнуты. Через некоторое время перед ним лежал список из четырех адресов.

В первом месте ему сказали, что у них есть кнуты из конского волоса, но они не продаются. Это была конюшня одного конного клуба. Самсонов попросил узнать, все ли кнуты на месте, и ему пришлось ждать минут десять, пока собеседник сходил куда-то и вернулся. Оказалось, что все кнуты висят там, где должны.

Во втором месте старшему лейтенанту ответили, что делают кнуты, но только из синтетики, и порекомендовали мастерскую, где точно изготавливают то, что полицейскому нужно. Там Самсонов узнал, что за последнее время было продано по меньшей мере десять кнутов, но кому – неизвестно, потому что, конечно, никто не записывает фамилии покупателей. Только про двоих там могли рассказать, потому что их хорошо знают как постоянных клиентов. Один – тренер по конному спорту, другой – владелец фермы в семидесяти километрах под Питером. Некие Панфилов Лев Игоревич и Брик Андрей Леонидович. Ничего не говорящие полицейскому имена и фамилии, если не считать того, что «Брик» напомнила о Маяковском.

В последнем, четвертом месте Самсонову ответили, что кнутов у них на конюшне полно, однако они либо синтетические, либо из кожаных ремней.

Наверняка были и другие места, где имелись кнуты, но о них полицейский нигде не смог найти информацию.

Получалось, что заняться надо либо первой конюшней, либо мастерской и теми двоими, которые приобрели кнуты. Тренером и фермером. Время, когда они совершили покупки, вполне подходило под картину преступления.

Самсонов решал, с чего начать, когда у него зазвонил телефон. Номер был незнакомый.

– Это Александр Меркальский, – сказал звонивший, когда Самсонов взял трубку. – Помните меня?

– Да, конечно. Вы сын… пострадавшего.

– Я хотел узнать, есть ли новости?

– По поводу чего? – не понял Самсонов.

– Убийства моего отца, – в свою очередь удивился Меркальский.

– Боюсь, произошло недопонимание. Убийством вашего отца занимается другой следователь, Григорий Поленов. Вы его видели, он такой… коренастый, в кожаной куртке.

– А я думал, вы его начальник.

– Нет, я из другого отдела.

Возникла пауза, во время которой сын Меркальского, должно быть, решал, стоит ли спросить, что Самсонов в таком случае вообще делал у них в квартире. Но он не стал. Вместо этого он сказал:

– Значит, Григорий Поленов?

– Да.

– У вас нет его телефона?

– К сожалению, нет. Позвоните в управление.

– Хорошо, спасибо.

Самсонов повесил трубку, и тут же телефон зазвонил снова. Это оказался Башметов. Старший лейтенант поспешно прижал трубку к уху.

– Алло, Пал Петрович, здравствуйте! Вы по поводу ордера?

– Да, Валера. До тебя не дозвониться. Уже раза три набирал, все занято и занято.

– Я разговаривал с сыном Меркальского. Он хотел знать, как продвигается расследование убийства отца.

– А почему он тебе звонил? Кто этим делом занимается?

– Поленов из убойного. Наверное, он не понял, кто из нас ведет дело, ведь мы оба были тогда в их квартире.

– И ты дал ему свой телефон?

– Кажется, нет. Он мог узнать его… у кого-нибудь, – нетерпеливо закончил Самсонов. – Павел Петрович, что с ордером?

– Все в порядке, он у меня. Через полчаса буду в управлении, заберешь.

– Отлично! А может, я сам к вам подъеду?

– Да я уже выехал. Скоро буду.

– Ладно, – нехотя сказал Самсонов. – Я тогда пока позвоню в архив и договорюсь, чтобы там нашли и подготовили к моему приезду документы по усыновлениям.

Повесив трубку, старший лейтенант открыл Интернет, чтобы узнать, как связаться с архивом. Если убийца – один из усыновленных мальчиков, то скоро они узнают, как его зовут. Самсонов не мог взять в толк, как это понял Иртемьев, но, очевидно, что-то в этих документах сразу наводило на правильную мысль. Вот только что?

Полицейскому пришло в голову, что, возможно, он ошибся, и информация, которую он с таким нетерпением ждал, окажется бесполезной. Ведь Иртемьев мог увидеть в документах приюта нечто совершенно иное, никак не связанное с мальчиками. Тогда это будет настоящий провал! Корчакова, конечно, умрет, и ее труп окажется в реке, а ее подруг придется арестовать по подозрению в нападении на Меркальского – в первую очередь, чтобы защитить от маньяка. Самсонов вздохнул: ему не очень-то хотелось поднимать это старое дело, поскольку педофил был ему глубоко несимпатичен. Тем более что теперь он мертв.

Увидев на экране телефон архива, старший лейтенант снял трубку и стал набирать номер. Хоть бы он оказался прав!

Глава 14

День четвертый

Коровин ехал на ипподром. Он взял у Ляпиной фотографию, где они с мужем были сняты вдвоем. Мужчина на снимке улыбался, демонстрируя два ряда ровных белых зубов. У него были тонкие черты лица, выразительные серые глаза и светлые волосы, стриженные коротким ежиком. Бывший актер, сказала Ляпина.

Коровин по дороге позвонил Самсонову и рассказал о разговоре с учительницей.

– Ты взял кнут? – спросил Самсонов. – Его надо показать Полтавину. Если им били Жженову, на нем должны быть следы крови.

– На глаз он чистый, – с сомнением сказал Коровин. – Но да, Ляпина разрешила его забрать.

– Что ты собираешься делать на ипподроме?

– Найду этого актера и…

– Просто будешь за ним следить, – закончил за Коровина Самсонов. – Не вздумай подходить к нему и говорить о каких-то подозрениях. Ляпина, конечно, уже позвонила мужу и рассказала о вашем с ней разговоре. Если он убийца – хотя ума не приложу, зачем ему убивать больную раком жену, – то забеспокоится. Возможно, решит, что должен ускорить… смерть Корчаковой и избавиться от тела как можно быстрее.

– Так он же может уйти с ипподрома раньше! – вскричал Коровин. – Я его упущу!

– Нет, он никуда не денется, пока его дочка там. Сначала отвезет ее домой, а уж потом займется своими делами. Так что просто сядь ему на хвост.

– К тому времени Корчакова уже помрет! – буркнул Коровин.

– А какие варианты? Он тебе ничего не расскажет, если ты подойдешь и спросишь: «Не вы ли тот маньяк, которого мы ищем? Да? Правда? Боже, я так рад! Не подскажете ли, любезный, где сейчас ваша третья жертва?»

– Ладно, ладно! Конечно, ты прав. Он не расколется. Место, где он держит Корчакову, мы не знаем, и на него у нас ничего нет. Если, конечно, кнут чист. – Коровин помолчал. – А насчет больной раком жены, так она вроде на поправку идет. Может, ее мужа это не устраивает. По завещанию ему должна достаться квартира супруги.

– Ладно, действуй, как договорились. А я сейчас еду в архив. Башметов ордер привез только что.

– Удачи.

– И тебе. Кому-то ведь должно повезти.

* * *

Самсонов гнал машину, не обращая внимания на спидометр. Не было еще и половины первого, когда он припарковался возле здания архива.

Темно-желтый монстр в стиле сталинского классицизма, облицованный внизу гранитом, стоял фасадом к разлинованному дорожками скверу с круглым неработающим фонтаном посередине.

Дождь вяло моросил с однотонно серого унылого неба. Воздух был прохладным – откуда-то, возможно, с Финского залива, тянуло ветром, смешанным с озоном. Газоны источали запах мокрой земли, свежей травы и удобрений.

Взбежав по высокому крыльцу, Самсонов потянул массивную дверь на пружине и вошел в прохладный холл с высоким потолком и плиточным полом. Показав охраннику полицейское удостоверение, старший лейтенант поднялся на пятый этаж. Именно там располагался кабинет некоего Эльмандта Владимира Самуиловича – человека, который должен был открыть тайну серийного убийцы. Самсонов на ходу достал ордер и вошел, не постучав.

– Я вам звонил! – сказал он, увидев за большим столом мужчину лет сорока в коричневом костюме, белой рубашке и распущенном темном галстуке. – Вот ордер! – Он положил бумагу перед Эльмандтом и плюхнулся на шаткий стул.

Хозяин кабинета взял листок и внимательно прочитал, нацепив по такому случаю на нос очки в тонкой золотой оправе.

– Что ж, – проговорил он спустя минуту, – кажется, все в порядке. Распишитесь и забирайте. Я сделал вам копии. Если требуются оригиналы…

– Нет, копии сойдут! – Самсонов жадно схватил протянутые бумаги и тут же принялся читать.

– Распишитесь, – еще раз сказал Эльмандт.

Старший лейтенант торопливо поставил в ведомости закорючку и снова погрузился в чтение. Даты, имена, фамилии, тонны канцеляризмов, словно нарочно придуманных, чтобы затруднить чтение. Самсонов мужественно продирался сквозь словесные абракадабры чиновников прошлого. Эльмандт смотрел на него выжидающе.

– Что вы хотите там найти? – спросил он, когда Самсонов поднял на него горящие глаза.

– Имя! – ответил полицейский, срываясь с места. – Вернее, фамилию!

Он метнулся к двери, едва не опрокинув стул.

– Так бы и коллега ваш спешил! – крикнул ему вдогонку Эльмандт.

Уже в коридоре Самсонов резко остановился и вернулся в кабинет.

– Что вы сказали? – спросил он, сверля чиновника глазами.

Тот смутился.

– Ну… что ваш коллега не так спешил, как вы сегодня. Конечно, сегодня-то вам от нас кое-что нужно, а позавчера было наоборот.

Самсонов медленно сел на стул, который покинул несколько мгновений назад.

– Поподробнее с этого места, – сказал он.

Эльмандт обреченно вздохнул.

– Вижу, вы не в курсе, – проговорил он. – Позавчера ночью кто-то пытался забраться в архив. Взломал замок на двери черного хода – это с другой стороны здания – и проник внутрь.

– И что украдено? – быстро спросил Самсонов.

– Ничего. Не успели ничего унести. Сигнализация сработала.

– Кто-нибудь видел… взломщика?

– Нет, он…. они… в общем, я понятия не имею, сколько их там было, но никто ничего не видел, и они… сразу смылись, как только заработала сигнализация.

– Откуда это известно?

– Здание охраняется. Ночью дежурят два сторожа, они сразу отправились на поиски злоумышленника.

– И что, сразу поняли, где именно он проник в архив?

Эльмандт с легким раздражением пожал плечами.

– Я не знаю. Меня с ними не было.

– Но, кроме входной двери, ничего не взломано?

– Нет, говорю же: вор сразу убежал.

– Все хранилища документов на ночь запираются?

– И на день тоже. Ключи есть только на вахте, и сотрудники берут их по мере необходимости.

Самсонов медленно кивнул. Возможно, совпадение, а может, убийца решил выкрасть документы об усыновлении из архива. Но потерпел фиаско. Подкупить кого-нибудь из работников у него не было времени, и он решил действовать на свой страх и риск. Значит, он понимает, что полиция вот-вот установит его личность.

– Кто приезжал на вызов?

– В смысле?

– Как фамилия полицейского?

Эльмандт пожал плечами:

– Да их много было. Один – наверное, следователь – всех расспрашивал. Не знаю, как его зовут.

– Почему вы сказали, что он мог бы поторопиться?

Эльмандт поджал губы.

– Потому что с тех пор от него ни слуху ни духу, и не похоже, чтобы взломом кто-нибудь занимался.

– Ясно. – Самсонов встал. – Спасибо за документы. Уверен, скоро взломщик будет пойман. Если работа полиции не видна, это не значит, что ее нет, – добавил он, выходя из кабинета.

В коридоре Самсонов взял прежний темп и помчался к лестнице.

Эльмандт несколько секунд прислушивался к его удаляющимся шагам, потом покачал головой и вернулся к работе. Надо было систематизировать последние поступления. Эти поиски документов двадцатилетней давности совершенно выбили его из привычной колеи.

* * *

Ипподром в Луначарово был построен в сотне метров от шоссе, и к нему вели два широких подъезда, между которыми располагалась парковка.

Когда Коровин приехал, почти все места уже были заняты, и ему едва удалось отыскать пятачок, чтобы втиснуть машину. Следователь прошел через главный вход, показав свое удостоверение.

Ипподром был очень большой. Чуть меньше стадиона – так показалось на первый взгляд Коровину. Он впервые был в подобном месте и сначала даже растерялся: куда идти, где искать мужа Ляпиной? Следователь двинулся вокруг арены, пытаясь понять, где тут что.

Внутри наклоненных внутрь под углом в пятнадцать градусов беговых дорожек в форме эллипса располагались снаряды для состязаний и места для скачек с препятствиями. Около трибун, на специально оборудованной площадке, седлали лошадей, запрягали и взвешивали жокеев. Далее виднелись хозяйственные и вспомогательные постройки: конюшни, кузница, крытые манежи, карантин, лазарет.

На ипподроме царило шумное, праздничное возбуждение, пахло едой и навозом. Все вокруг пестрело и колыхалось, словно сплошь заваленное мусором море.

Коровин пробрался к финишу, где над оградой возвышалось электротабло, информирующее зрителей о результатах скачек. Здесь же располагались трибуны для зрителей, которые могли наблюдать за борьбой перед финишем, и судейская будка.

Около трибун Коровин заметил кассы тотализатора, рестораны и бары. Он решил, что приехавший с дочкой мужчина скорее всего поведет ребенка перекусить, и отправился к ближайшему фастфуду.

Коровин вошел в зал и осмотрелся. Все столики были заняты, возле касс стояли две длинные очереди. Следователь решил, что найти мужа Ляпиной на ипподроме будет нетрудно, только если они с дочкой будут все время вместе: в основном публика состояла из мужчин и женщин, детей было совсем мало. Коровин прошел между столиками, всматриваясь в лица тех, кто был с детьми. Их в ресторане оказалось всего трое. Полицейский свернул возле касс и вернулся к выходу. Первый блин комом, придется искать дальше. Коровин направился к следующему заведению, по дороге разглядывая зрителей на трибунах. Сложность была в том, что часть из них сидела к нему спиной, да и кресла были довольно высокие – девочку он мог и не заметить.

Чертыхнувшись, полицейский вдруг понял, что найти мужа Ляпиной будет не так легко, как показалось вначале.

* * *

Самсонов гнал машину по улицам города. Он чувствовал себя так, словно заканчивал очередной круг на гонках хот-роадов. Равномерное серое небо лежало над крышами домов подобно бетонной плите, с которой капала вода. Редкие капли оседали на стеклах машины, и «дворники» тут же стирали их без следа. Если бы прошлое могло исчезать из памяти так же быстро и легко…

За «Олдсмобилем» ехали на своих машинах Дремин, Морозов и Рогожин. Эта вереница мчалась тихо, без мигалок, рассекая спертый предгрозовой воздух, резко сменивший ветреную утреннюю прохладу. С горизонта медленно, но неумолимо надвигалась черная громада туч.

У Самсонова зазвонил телефон, и он прижал его к уху, даже не взглянув на номер.

– Да?

– Это Александр Меркальский. Я вам уже как-то раз звонил.

– Слушаю вас, – чуть помедлив, ответил Самсонов. Его взгляд упал на светофор, готовый зажечься красным. Полицейский прибавил газу и пронесся в вихре брызг через пешеходный переход. В зеркале было видно, как за ним последовали остальные машины.

– Я должен рассказать вам об одной вещи. – Голос у Меркальского был неуверенным. – Понимаете, я разбирал вещи отца и наткнулся на… но я не могу сейчас говорить подробно, да и слышно плохо. – В трубке действительно слышался шум, который становился то тише, то громче. – Мне кажется, вы должны об этом знать.

– О чем вы говорите?

– Приезжайте ко мне, я вам все покажу и расскажу. Наверное, это как-то связано с тем делом, которое вы расследуете. Не знаю только, почему это оказалось у отца. – В динамике шум стал особенно громким. – Сейчас я уже должен идти, мне пора! – прокричал Меркальский. – Жду вас!

– Где вы?! – поспешно спросил Самсонов. – Адрес!

– На ипподроме в Луначарово. Спросите в паддоке.

– Где? – не расслышал Самсонов.

– Пад-док! – повторил по слогам Меркальский. – Там седлают лошадей, вы сразу поймете, куда идти. Или спросите у кого-нибудь. Все, до встречи! Обязательно приезжайте, как только сможете! – В его голосе вдруг появились тревожные нотки.

Меркальский отключился, и Самсонов, выругавшись, набрал номер Дремина, ехавшего сразу за ним.

– Андрей, я еду на ипподром в Луначарово. Полтавин говорил, там открылась новая арена. Ты со мной, остальные едут дальше.

– Уверен? – Дремин был явно разочарован. – Что стряслось? Почему на ипподром?

– Объясню, когда приедем. Все, сообщи Рогожину и Морозову, что планы изменились!

– Ладно.

Стоило Самсонову повесить трубку, как на экране высветился новый вызов.

– Да что ж такое! – не выдержал старший лейтенант. – Сговорились вы, что ли? Алло?

– Это Ярослав Душицкий.

«Наверное, по поводу исчезновения Корчаковой», – решил Самсонов.

– Слушаю вас. Пока что мы не нашли вашу невесту, но…

– Я не по этому поводу, – перебил Душицкий. – Мне только что позвонили на мобильный телефон и сказали, что я могу получить информацию о Лене, если приеду в Луначарово. Там открылся какой-то ипподром, и тот, кто позвонил, обещал ждать меня там, возле седьмой кассы.

– А кто вам позвонил?

– Он не представился.

– Мужчина?

Душицкий на мгновение запнулся:

– Думаю, да.

– Вы не уверены?

– Голос звучал глухо. Словно трубку прикрывали шарфом. Ну, как показывают в фильмах, знаете?

– Понятно. Этот человек сказал что-нибудь конкретное? Он знает, где Елена сейчас? Хочет получить за информацию деньги?

– Да, да, именно. Пять тысяч евро.

– И что вы собираетесь делать?

– Конечно, поеду! Просто решил вас предупредить.

– Я сейчас еду на этот ипподром, – сказал Самсонов. – Можем встретиться там.

– Думаете, это хорошая идея? – с сомнением спросил Душицкий. – А если он увидит вас и уйдет?

– Нам не обязательно ходить вместе. Встретимся на парковке и обо всем договоримся. Я буду следовать за вами на расстоянии. Вы же понимаете, что этот человек может вас обмануть. Взять деньги и назвать любой адрес.

– Да, конечно. Или это сам убийца. Тогда вы его возьмете. Ладно, встретимся на парковке. А зачем, кстати, вы едете на ипподром?

Самсонов отключился, не ответив. До Луначарово, по его расчетам, ехать было еще минут двадцать, может, двадцать пять. Он прибавил газу и проскочил между двумя грузовиками, сворачивавшими на шоссе. Вдогонку «Олдсмобилю» донесся возмущенный гудок.

* * *

Коровин нашел Ляпина в кафе. Они с дочкой подкреплялись плюшками с капучино. Следователь занял место за столиком возле входа и заказал стакан колы и какое-то пирожное. Ляпин не мог его видеть, не повернувшись всем телом влево, а полицейский спокойно наблюдал за ним, только, судя по всему, ничего злодейского Ляпин не замышлял – по крайней мере, на ипподроме и в ближайшие часы.

Когда они с девочкой все съели и выпили, то направились к трибунам. Коровин двинулся следом. Ляпин не оборачивался и вообще явно слежки не опасался. Они с дочкой нашли свои места в недорогом секторе, и тут Ляпин посадил девочку, а сам пошел обратно. Коровин продефилировал ему навстречу, глядя в сторону, но шагов через пять развернулся. Ляпин мелькнул среди искавших свои места зрителей, и полицейский поспешил за ним. Пару раз он терял его из вида, но, наконец, нагнал возле касс. Ляпин встал в конец одной из них, чтобы сделать ставку. Коровин пристроился в хвост соседней, шестой, которая была чуть длиннее, – таким образом, следак оказался позади объекта и опять оставался невидимым.

* * *

Самсонов прошел на территорию ипподрома, показав охране свое полицейское удостоверение.

– Вы уже второй, – недовольно прокомментировал один из секьюрити. – Решили сделать ставки всем отделом, что ли?

Самсонов не снизошел до ответа. Ему было некогда препираться, надо было найти Душицкого и Меркальского.

Коровин тоже где-то здесь, неплохо бы с ним объединиться. Старший лейтенант набрал номер следака, шагая по направлению к трибунам. Коровин ответил почти сразу.

– Ты нашел Ляпина? – спросил Самсонов.

– Да, слежу за ним. Он с дочкой. Сделал ставку и вернулся на свое место. Похоже, собирается провести здесь пару часов. Я…

– Встретимся у паддока.

– Ты что, тоже здесь?

– Да.

– Зачем? Я думал, ты ездил в архив.

– Ездил. Думаю, мы знаем, кто он.

– Убийца?

– Да. Встретимся у паддока.

– Хорошо.

Самсонов узнал дорогу у проходившего мимо разносчика напитков и поп-корна. Надо было пройти метров сто. У паддока он оказался через пару минут, Коровин его уже ждал.

– Здорово, – сказал он.

Полицейские обменялись рукопожатиями.

– Звонил Душицкий, сказал, что кто-то вызвал его на ипподром, – проговорил Самсонов, осматриваясь. – Якобы чтобы продать информацию о местонахождении Корчаковой. Он едет сюда. Думаю, будет не раньше чем через пятнадцать минут.

– Ты поэтому приехал?

– Не совсем. Еще раньше мне позвонил Меркальский. Сказал, что разбирал вещи отца и нашел что-то важное.

– Он здесь?

– Да. Назначил встречу у паддока.

– Что-то я его не вижу.

– Я ему позвоню и скажу, что приехал.

– Подожди, Валер. А кто убийца-то?

Вместо ответа Самсонов сунул Коровину в руки бумагу, которую взял в архиве, а сам стал набирать номер Меркальского. Сын убитого психолога не отвечал. Старший лейтенант набрал снова. Тот же результат. Подождав несколько минут, Самсонов перезвонил. На этот раз Меркальский ответил через пять гудков.

– Вы приехали?! – спросил он с ходу. Голос у него был встревоженный.

– Да, я у паддока. Где вы?

– Не могу подойти туда. Мне кажется, за мной следят.

– Кто?

– Не знаю. Какой-то мужчина. Я заметил его уже трижды. Давайте встретимся возле конюшен. Это за паддоком, надо пройти метров двадцать. Сверните налево за постройки, я буду ждать вас там. И кстати, вы один?

– Да, – соврал Самсонов. – А что?

– Жаль.

– Почему?

– Если придется арестовать того человека, было бы проще… ну ладно, я вас жду, – быстро закончил разговор Меркальский.

– Ну, что? – спросил Коровин, когда старший лейтенант отключился.

– Говорит, за ним следит какой-то мужик. Назначил встречу за конюшнями. Кажется, это где-то там.

– Что за мелодрама? – возмутился Коровин. – Кому надо за ним следить?

– Ладно, пошли.

Полицейские двинулись вокруг паддока к конюшням. Там толпились жокеи, грумы и тренеры, но с обратной стороны построек, наверное, никого не было, раз Меркальский перенес встречу туда.

– Теперь ясно, как Иртемьев догадался, кто убийца, – заметил Коровин, возвращая Самсонову бумаги.

– Да, – согласился тот. – Теперь да. Если бы этот придурок не начал строить из себя шантажиста, все было бы давно кончено!

Полицейские дошли до конюшен, и к ним тут же направился заметивший их охранник.

– Зрителям сюда нельзя! – проговорил он решительно.

Полицейские продемонстрировали удостоверения.

– Сюда проходил кто-нибудь из зрителей? – спросил Самсонов.

– Нет.

– Уверены?

– Конечно.

– А есть другой вход на территорию конюшен?

– Да, с другой стороны. Но там стоит мой коллега. Никто бы не прошел без пропуска.

– А с пропуском кто-нибудь перед нами проходил? – немного подумав, спросил Самсонов.

– Нет.

Через несколько секунд полицейские свернули за конюшни. Здесь пахло сеном, навозом и лошадиным потом. Вдоль задней стены были сложены мешки с овсом.

– Ну, и где он? – нетерпеливо спросил Коровин. – Опять прячется от мифического преследователя?

– Охранник сказал, что сюда могут попасть только работники ипподрома или люди, имеющие отношение к лошадям. Те, у кого есть пропуск, – сказал Самсонов. – Значит, он есть и у Меркальского.

– Либо он прошел с другой стороны, либо… – Коровин задумался. – Даже не знаю. Не добрался сюда?

– Думаю, он просто пробрался сюда заранее, – ответил Самсонов. – И звонил нам отсюда.

– А как же мужик, который за ним следит?

– Да нет никакого мужика! – отмахнулся старший лейтенант.

– Зачем ему выдумывать?

– А зачем назначать мне здесь встречу и не являться?

Полицейские помолчали, глядя друг на друга.

– Душицкий! – дошло до Самсонова. – Быстрее! – Он помчался обратно, на ходу доставая телефон.

– В чем дело? – крикнул, следуя за ним, Коровин. – При чем тут Душицкий?

– Думаю, ему позвонил Меркальский и вызвал сюда, якобы чтобы продать сведения о Корчаковой. И пока мы его ждем… не знаю, что точно он задумал, но надо предупредить Душицкого, чтобы держался от ипподрома подальше.

– Зачем тогда Меркальский вообще предложил тебе здесь встретиться? – возразил Коровин. – Это нелогично.

Самсонов слушал в трубке гудки. Наконец Душицкий ответил:

– Да?

– Вы сейчас где? – выпалил Самсонов. Они с Коровиным уже обогнули паддок и выбежали на трибуны.

– Только что вошел на ипподром. Тот человек снова звонил, я как раз собирался набрать вас, чтобы…

– Что он хотел? – перебил Самсонов.

– Перенес встречу. Теперь я должен найти его не возле касс, а у фотофиниша. Но там такая толпа, не представляю, как…

– Не вздумайте никуда ходить! – снова перебил Самсонов. – Оставайтесь около входа и держитесь поближе к охранникам.

– Но тот человек…

– Вы меня слышите?! Никуда не уходите, я сейчас подойду!

– Хорошо, жду, – сдался Душицкий.

– К выходу! – скомандовал Самсонов, и они с Коровиным побежали.

Хотя «побежали» – это сильно сказано. Скорее, начали пробираться через толпу зрителей, снующих по проходам между трибунами.

* * *

Убийца сидел на табурете. Снаружи, из-за стен, доносился шум толпы. Он напоминал звук прибоя. Убийца любил ездить на море. Он вспоминал, как родители расстилали покрывало, и они все трое располагались на нем, доставали еду и термос со сладким чаем. Особенно хороши были бутерброды с сыром – на белой булке со сливочным маслом. И, конечно, посоленные помидоры, которые мама аккуратно разрезала пополам, чтобы их было удобнее есть. При каждом укусе из них брызгал сок, он тек по пальцам, и в нем виднелись желтые зернышки.

Убийца поднял голову и посмотрел в зеркало. Тонкие черты лица, светлые волосы, голубые глаза. Он не был похож ни на отца, ни на мать – на своих приемных родителей. Других он не помнил и не хотел знать. Они для него не существовали. Из-за них он оказался в приюте. Жизнь там была для него подобием сна.

Когда отец забрал его оттуда, он увидел совсем иной мир. Такой большой, такой прекрасный! И еще он увидел океан. И лошадей. Отец подарил ему вселенную и саму жизнь, а потом эти…. эти твари забрали его! Изувечили. Конечно, отец был уже стар и больше не ездил с ним на море, но сердце Убийцы разрывалось, когда он видел, что с ним стало. Вернее, что они с ним сделали. И он не находил себе места. Чудовищная женщина из кошмарных снов опять преследовала его, и ее образ смешивался с этими женщинами, посмевшими осквернить его отца!

Вернуть долг – эта мысль пульсировала в его голове, не позволяя думать о чем-то другом.

Однажды он прочитал сборник мифов Древней Греции, и ему особенно запомнился один. Может быть, потому что он никак не мог вообразить, как такое могло произойти в действительности. Это была история оскопления Урана. После того как верховный бог низверг своих восставших сыновей-циклопов в Тартар, Земля родила ему новых – титанов – и подговорила их напасть на Урана. Возглавляемые самым младшим, Кроном, они напали на спящего отца, и Крон оскопил его серпом, а отрезанные гениталии зашвырнул в море. Однако несколько капель крови Урана пролились на Землю, и она родила из них трех эриний – Алекто, Тисифону и Мегеру, мстящих отцеубийцам.

Так Убийца понял, что подобные преступления не должны оставаться безнаказанными, – об этом знали еще древние. Он и был одной из эриний и преследовал тех, кто нарушил законы бытия. Кровь за кровь.

Прозвучал сигнал к четвертому заезду, и Убийца медленно поднялся, подобрал шлем и двинулся к выходу.

Он знал, что полиция почти вышла на него. Если бы Иртемьев не был таким жадным, его уже арестовали бы. Плохо только, что сведения, которые он нашел в архиве детского дома, существуют не в единственном экземпляре. Эту информацию можно найти во множестве других мест – на то и существуют копии. Бюрократия… Он попытался проникнуть в здание городского архива, но сработала сигнализация, и пришлось уносить ноги. Не хватало, чтобы его поймали какие-то ночные сторожа!

Но Корчакова умрет! Это дело завершить он успеет. Уже сейчас стебли бамбука пронзают ее тело. Медленно, мучительно, миллиметр за миллиметром. И кровь сочится по их гладкой зеленой поверхности и капает в землю.

Он выбросил женское платье и парик, которые надевал, когда навестил журналистку у нее дома. Это убийство инкриминировать ему не смогут. Смерть Иртемьева – тоже. Никаких доказательств, что Иртемьев шантажировал его. Они не созванивались. Иртемьев узнал, где он работает, и заявился на ипподром. Там ошивается куча народа, никто не обратил на него внимания, никто не сможет его опознать. Как Иртемьев узнал, кто он? Надо было спросить, но он забыл. Этот полицейский заявился так не вовремя. Пришлось действовать в спешке. Кишки наружу и нож в сердце. Он еле унес тогда ноги!

Убийца вышел на улицу и зажмурился от яркого света. Как он любил эти мгновения и эту картину: трибуны, арена, лошади и даже рекламные плакаты спонсоров! И этот запах…

Убийца направился к весам, где уже стояли другие жокеи.

* * *

Самсонов первым заметил Душицкого. Тот нетерпеливо переминался с ноги на ногу возле секьюрити. Полицейские подошли к нему.

– Наконец-то! – воскликнул тот. – Идемте быстрее, а то он уйдет!

Самсонов остановил рванувшегося было Душицкого:

– Этот человек вам ничего не скажет! Он хочет вас подставить.

– Что?! – Душицкий нахмурился. – Вы о чем?

– Он специально вызвал вас сюда, чтобы обвинить в убийствах.

– Да кто он? Вы знаете?

– Да. – Самсонов достал звонивший в кармане мобильник. Это был Рогожин. – Слушаю!

– Мы у матери Меркальского, – доложил опер. – Он жокей. Сейчас на ипподроме в Луначарово. Как раз там, где ты.

– Я знаю. – Самсонов сделал возмущавшемуся Душицкому знак успокоиться. – Место нашли?

– Кажется, да. Под Павловском есть небольшая конная ферма, где он регулярно тренируется. Кажется, у него там даже что-то выкуплено. Мать говорит, что Меркальский все время туда ездит. В последние дни тоже там пропадал. Готовился к сегодняшнему заезду. Мы сейчас жмем туда.

– Хорошо. Обыщите все! Объясните тем, кто там будет, что дело срочное, я думаю, они вас пустят без ордера.

– Надеюсь.

– Найдите ее, – сказал Самсонов, взглянув на Душицкого.

Похоже, тот понял, что речь идет о Корчаковой.

– А у тебя как дела? – спросил Рогожин.

– Меркальский здесь, на ипподроме. Постараемся его найти.

– Ты там не один, что ли?

– С Коровиным.

– А он что там делает?

– Долго объяснять. Потом расскажу.

Он повесил трубку и обратился к Коровину:

– Идем к финишу, ищем Меркальского. Вы, – повернулся он к Душицкому, – уезжайте прямо сейчас.

– Что с Леной?! – спросил тот.

– Ее ищут.

Полицейские побежали к фотофинишу. Теперь народу в проходах стало меньше, потому что все зрители собрались на трибунах и следили за последним кругом скачек. Самсонов и Коровин довольно быстро протолкались к фотофинишу.

– Его нигде нет! – проговорил Коровин через минуту.

Самсонов тоже высматривал Меркальского, и, похоже, Коровин был прав.

– Что за игры?! – раздраженно пробормотал он.

Жокей должен был поджидать здесь Душицкого. Если только он не следил за полицейскими и не видел, как они отправили Душицкого с ипподрома. Тогда… а что он предпринял тогда? Самсонов задумался.

– Слушай, а может, он смылся? – предположил Коровин.

– Зачем? Он ведь не знает, что мы вышли на него.

– А если догадался?

– Если догадался… – Самсонов запнулся. Ему стало очевидно, что если Меркальский понял, что его раскусили, то он предпримет совершенно определенные шаги: закончит начатое. И сейчас, пока Самсонов и Коровин бегают по ипподрому, разыскивая его, у него появилась фора.

Старший лейтенант развернулся и начал протискиваться к выходу, не обращая внимания на возмущенные окрики зрителей, которых ему приходилось распихивать локтями. Коровин не отставал.

Выбравшись в проход, Самсонов набрал номер Григория Поленова.

– Алло, Валер, какими судьбами? – Следователь из уголовки явно был рад слышать коллегу. – Появилось что-нибудь по делу того психолога? Спешишь поделиться информацией? – Тон у Поленова был шутливый.

– Да, слушай внимательно: нужно немедленно задержать следующих женщин. Записывай фамилии и адреса.

– Погоди! – оторопел Поленов. – Зачем?

– Они напали на Меркальского и кастрировали его. Потом одна из них его убила. Я сейчас не могу долго объяснять, но этих женщин надо задержать немедленно. Понимаешь? Им грозит опасность.

– Так они преступницы или жертвы?

– И то, и то. Записывай адреса, Гриш, а то будет поздно.

Продиктовав все посерьезневшему Поленову, Самсонов стал звонить Нестеровой, Ляпиной, Кремниевой и Вересковой, чтобы предупредить об опасности. Пока они с Коровиным добрались до парковки, он успел поговорить с Кремниевой и Ляпиной. Уже в машине он набрал остальных, но они, как назло, не отвечали. Меркальский не мог успеть добраться ни до одной из них, только если… его вообще не было на ипподроме! Эта мысль повергла Самсонова в настоящую панику.

Он завел мотор и попытался выехать с парковки, но раздался жуткий скрежет, и «Олдсмобиль» пошел как-то криво. Выругавшись, Самсонов вылез из машины.

Заднее колесо было пробито. Очевидно, прежде чем уехать, Меркальский успел совершить диверсию. Коровин высунулся из своей машины.

– Валер, в чем дело?

– Колесо пробито! – Самсонов подбежал к Коровину и плюхнулся на сиденье рядом с ним. – На твоей поедем!

Ему пришло в голову, что теперь, по крайней мере, они точно знают, что Меркальский был на ипподроме и уехал только что, а значит, фора у него совсем небольшая.

– Думаю, он знает все адреса, – сказал Самсонов, пока они с Коровиным выруливали с парковки на шоссе. – Значит, сначала поедет туда, где ближе.

– И это?

– Верескова, – Самсонов назвал адрес.

– Понял! – Коровин втопил педаль газа, и машина понеслась по направлению к городу.

Снова усилился дождь. Он становился все сильнее, свинцовые тучи затягивали последний крошечный участок серого цвета – все остальное уже было сине-черным. Коровин включил «дворники» на полную катушку.

– Зачем он убивал? – спросил он через некоторое время. – Из-за отца?

– Да, – ответил Самсонов. – Меркальский усыновил его. Думаю, для тихого и молчаливого Саши Рожкова открылся целый мир, когда он оказался за стенами приюта. Наверное, он боготворил Меркальского, и когда тот стал инвалидом, это сильно повлияло на Рожкова. Вероятно, он изначально был не совсем нормальным, а после этой психологической травмы слетел с катушек.

– Значит, мстил за отца?

– Похоже на то. Отсюда и комплекс кастрации. Только не его, а отцовский. Старшего Меркальского ведь лишили гениталий.

– Но как он мог узнать, кто это сделал?

– Объяснение есть только одно. Меркальский догадался, кто его кастрировал, или узнал нападавших. Возможно, они сами сказали ему, чтобы он знал, за что расплачивается.

– И Меркальский рассказал сыну?

– Да. Больше он никому не мог ничего объяснить, ведь всплыла бы его педофилия. Если бы полиция арестовала нападавших, они рассказали бы, как он насиловал их в приюте.

– Но зачем он рассказал сыну?

– Не знаю. Может быть, он говорил в бреду. Так или иначе Рожков… то есть теперь уже Александр Меркальский, решил отомстить. Его мать сказала, что ему принадлежит часть конной фермы под Павловском. Сейчас ребята едут туда. Думаю, он держит там Корчакову. Там же, вероятно, брал и мешки, в которые зашивал трупы.

– Петухи тоже были там, – добавил Коровин. – И кнут.

– Да, – согласился Самсонов. – И, конечно, транквилизатор. Как мы и думали, у него все было под рукой.

Глава 15

День четвертый

Меркальский был очень зол. Все пошло совсем не так, как он планировал! Самсонов явился не один, а с другим полицейским, и от его устранения пришлось отказаться. У Меркальского был только нож, и с обоими он бы не справился. Кроме того, Самсонов выставил с ипподрома Душицкого, который должен был стать козлом отпущения. Меркальский планировал убить его в толкучке возле финиша и подбросить нож, которым до этого зарезал бы полицейского. Потом подложить еще несколько улик в его машину или квартиру – и дело в шляпе! Меркальский был бы чист. Он сделал бы небольшой перерыв и снова принялся бы за дело: ни одна из оставшихся женщин не ушла бы от расплаты! Но теперь… придется гнать лошадей. Меркальский с силой ударил ладонью по рулю. Черт! Как все плохо! У него совсем мало времени, а надо успеть убить четверых. А потом… потом бежать! Что угодно, только не тюрьма. С него хватило и приюта, больше такого не повторится!

Как хорошо все шло вначале! Да и потом, когда полиция вмешалась, тоже. Как ловко он перехватил Корчакову, когда она вышла из полицейского управления! Она даже не доехала до дома: Меркальский обогнал ее, остановился, вышел из машины и поджидал, а когда черный джип поравнялся, шагнул на проезжую часть. Корчакова едва успела затормозить и выскочила из машины, трясясь от злости и страха. Он долго извинялся, дожидаясь, пока мимо проедут и пройдут свидетели инцидента. А потом просто вытащил шприц и уколол женщину в плечо. Сначала она удивилась, а потом ее глаза расширились от ужаса. Она все поняла за несколько секунд до того, как упасть в руки Меркальскому. Он загрузил ее в джип, а сам занял место водителя.

Об этом жокей вспоминал с чувством триумфа. Теперь же у него дрожали руки от ощущения, что мир вокруг рушится. Его прекрасный план трещал по швам, и полицейские наступали на пятки. И они знали, кто он! Это было хуже всего. Он не может скрыться, пока не завершит начатое, а значит, рискует попасться. От подобной перспективы сводило кишки, но жокей знал: он пойдет на риск, но постарается убить всех, кого должен!

Впереди показался дом, где жила одна из намеченных жертв. Меркальский сунул руку в карман, чтобы убедиться, что нож на месте. Отлично!

Он свернул во двор и, паркуясь, поставил машину так, чтобы можно было сразу уехать. Затем вышел и направился к подъезду. Максимум десять минут здесь – и дальше, к следующей жертве!

* * *

Самсонов набрал на домофоне номер квартиры Вересковой, но никто не ответил.

– Может, ушла куда-нибудь, – предположил Коровин. – Или на работе.

Самсонов достал телефон и снова позвонил Вересковой. На этот раз женщина ответила:

– Да?

Полицейский выдохнул с облегчением: по крайней мере, она жива!

– Старший лейтенант Самсонов, – проговорил он. – Где вы сейчас находитесь?

– Дома. А что?

– Я звоню вам в домофон, и никто не отвечает.

– Наверное, не слышала. Только что вышла из ванной. Попробуйте еще раз, и я вам открою.

Самсонов набрал номер квартиры.

– Входите, – сказала Верескова, и замок пикнул.

Полицейские вошли в подъезд.

– Похоже, мы успели, – проговорил Коровин.

– Сюда – да, – без энтузиазма ответил Самсонов. – Но если бы Меркальский поехал к Вересковой, он бы нас опередил. Значит, он направился к кому-то другому.

Они поднялись на нужный этаж, Верескова ждала их на пороге.

– Здравствуйте, – сказала она. На женщине был полосатый халат, на голове – полотенце. – Что случилось?

– Одевайтесь, поедете с нами.

– Почему? – испуганно спросила женщина.

– Вы задержаны по подозрению в нападении на Андрея Витальевича Меркальского.

Верескова изменилась в лице.

– Какое… еще нападение? – проговорила она, запинаясь.

– В управлении разберемся. Собирайтесь.

– Вы же сказали, что мне грозит опасность, и чтобы я была осторожна, а теперь…

– Собирайтесь! – нетерпеливо повторил Самсонов. – Опасность грозит не только вам, а мы теряем время!

Через пять минут полицейские вместе с Вересковой сели в машину.

– Теперь к Нестеровой, – сказал Коровину Самсонов.

По дороге он позвонил Поленову.

– Как дела? Нашли кого-нибудь? – спросил он.

– Кремниева у нас, – ответил следователь уголовки. – Едем за Нестеровой.

– Мы сами туда направляемся. Лучше поезжайте к Ляпиной.

– Хорошо. Встретимся в управе?

– Да.

Верескова за весь путь до дома Нестеровой не проронила ни слова. Полицейские ни о чем ее не расспрашивали: нападением на психолога занимался другой отдел, сейчас Самсонова волновало лишь одно: уберечь от убийцы тех, кого еще можно.

Полицейские остановились возле подъезда дома, где жила Нестерова.

– Надеюсь, она дома, – сказал Коровин.

– Ты останешься в машине, – отозвался Самсонов. – Я один поднимусь.

Он вышел и направился к подъезду, когда железная дверь распахнулась, и на крыльце появился Александр Меркальский. Он был в дождевике, штанах с лампасами и сапогах – своей жокейской форме. Полиэтилен был мокрым, но едва ли от дождя – скорее, убийца смывал с него кровь в квартире жертвы. Лицо у Меркальского было бледное, рот перекошен. Он сразу увидел полицейского и остановился как вкопанный.

Самсонов рванул молнию ветровки, чтобы достать из кобуры пистолет. Меркальский сорвался с места и помчался по улице. Полицейский, проклиная все на свете, бросился следом. Он помнил, какую скорость способен развить жокей, и понимал, что в честном соревновании едва ли сможет догнать его.

Сзади взвизгнули колеса – это Коровин присоединился к погоне на своем автомобиле.

* * *

Полицейские машины остановились перед железными воротами, одна из створок которых была приоткрыта. Можно было видеть, как за оградой водят по кругу лошадей. Повсюду возвышались хозяйственные постройки, несколько машин, включая пару небольших грузовиков, стояли около забора. Это была конюшня, где тренировался Меркальский.

Дремин взял на себя командование. Через пять минут полицейские в сопровождении обеспокоенного и не понимающего, в чем дело, хозяина конюшни приступили к обыску территории. Дремин обстоятельно разъяснил ему, что на данной территории может быть спрятан труп, и тот дал разрешение осмотреть все постройки. Кажется, мысль, что Меркальский может быть убийцей, он счел абсурдной, но полицейский говорил так уверенно, что он не стал протестовать. К тому же Дремин уверял, что женщина еще может быть жива и ее спасение зависит от минут, если не секунд.

– В первую очередь нас интересуют постройки, куда доступ имел только Меркальский, – говорил Дремин хозяину конюшни. Они стояли около небольшого искусственного пруда, в котором выращивали рыбу на продажу. Что-то в нем смущало следователя, но он не мог уловить, что именно. Кроме того, он разговаривал с хозяином конюшен и одновременно следил за действиями опергруппы. Помимо Рогожина и Морозова, он прихватил еще несколько полицейских, и теперь вся команда рыскала по территории и искала Корчакову. Дремин надеялся, что женщина где-то здесь, но, конечно, Меркальский должен был принять меры, чтобы ее не обнаружили работники конюшен, так что искать надо было тщательно.

– У Сашки есть свой домик, – сказал хозяин. Его фамилия была Борисов, и он смотрел на действия полицейских с каким-то отчаянием.

– Меркальский бывал здесь в последние дни?

– Да, он приезжал. Тренировался. Готовился к заезду в Луначарово.

Дремин снова посмотрел на пруд. Что с ним не так?

– Он был один? – спросил он.

– Да. Он всегда приезжал один.

– А по ночам?

– Что по ночам? – не понял Борисов.

– Он приезжал когда-нибудь ночью?

– Зачем? Тренируются днем, при хорошем освещении.

– Значит, нет?

– Я не знаю. Вообще, у него были ключи от ворот, но у нас дежурит сторож. Можно спросить у него.

– А кто здесь живет постоянно?

– Я и несколько конюхов. Остальные приходят на работу по утрам.

– Вы бы заметили, если бы Меркальский приезжал ночью?

– Дело в том, что у него домик с другой стороны, немного на отшибе. И там отдельный въезд. Мы могли и не услышать, ведь территория большая.

– Въезд с той стороны охраняется?

– Конечно. Там стоит камера, и сторожу все видно на мониторе.

– Идемте к сторожу.

Через пару минут Дремин и Борисов были возле будки, где сидел охранник.

– Да, Саша приезжал, – говорил тот, переводя взгляд с одного на другого. – И вчера ночью, и позавчера. У меня все записано в журнале. В камеру же все видно.

Дремин быстро просмотрел журнал сторожа. Все даты, когда были похищены женщины, совпадали с приездами Меркальского.

– Мне только странным показалось, что Сашка не на своей машине был, – добавил охранник. – Ну, когда в предпоследний раз приезжал. Но это было днем еще.

– А это был точно он? – насторожился Борисов.

– Да, я его видел. Он всегда мне машет в камеру.

– Что за машина?

– Не разглядел марку. Большая такая, черная.

– Джип?

– Может быть.

Корчакова ездила на черном джипе, и машину до сих пор не нашли.

– А уехал он на чем?

– Не знаю. По-моему, пешком ушел, а вернулся на своей уже.

– И где тогда джип?

Ни сторож, ни Борисов на этот вопрос ответить не смогли.

– Показывайте, где его домик, – сказал Дремин хозяину конюшни.

По дороге он подобрал Рогожина и Морозова.

– Ключи от домика есть? – спросил Дремин Борисова.

– Да, у меня от всех построек есть ключи.

– С собой?

– Да, вот. – Борисов продемонстрировал большую связку. Сам он походил на приземистого гнома с толстыми руками и ногами, мощными плечами и круглой, как мяч, головой.

Через несколько минут они были около одноэтажного домика с огромными окнами. Рядом имелся гараж.

– Ты открывай гараж, – велел Дремин Морозову, – а вы дом.

Борисов отдал один ключ оперу, а сам поднялся на крыльцо.

– Здесь пусто! – доложил через минуту опер. – Джипа нет.

Полицейские вошли в дом. Осмотр не занял много времени, потому что жилище состояло всего из двух небольших комнат. Похоже, Меркальский проводил здесь много времени. Демин быстро обыскал письменный стол и книжный шкаф. Литература была в основном о мифах и древних сказаниях. Издания показались следователю очень качественными – похоже, Меркальский коллекционировал подобные книги. На полках стояла также литература, посвященная конному спорту, истории судостроения и моделизму.

На стенах висели фотографии известных кораблей – «Титаника», «Великобритании», «Великого Востока» и других. Стеллаж около венецианского окна заполняли модели парусников, теплоходов и пароходов. Все были аккуратно подписаны. Вообще в комнатах царил исключительный порядок.

Пока Рогожин и Морозов ползали по полу в поисках люка в подвал, Дремин включил компьютер, но он был на пароле. Борисов топтался на пороге.

– Что вы ищете? – спросил он наконец. – Если подвал, то вход здесь. – Он указал на стенной шкаф.

– Где?! – быстро обернулся Дремин.

– Да вот же! – Борисов сделал несколько шагов и нажал на что-то справа от шкафа. – Сашка обожает такие штуки. Сам сделал механизм, который…

Полицейские его уже не слушали. Как только шкаф отодвинулся, стала видна запертая дверь.

– От нее у меня ключей нет, – сказал Борисов.

– Ломайте! – приказал Дремин.

Морозов сбегал в гараж за фомкой, и через несколько минут дверь с треском распахнулась. В лицо пахнуло чем-то влажным и прелым.

Полицейские устремились по узкой лестнице вниз.

В подвале было очень светло и пахло удобрениями. Запах листвы, земли, навоза и земли бил в нос. Он не чувствовался в доме, потому что дверь была обита звукоизоляцией – это сразу бросилось Дремину в глаза.

Он спустился первым.

Корчакова была растянула над аккуратной прямоугольной грядкой, из которой росли сочные зеленые стебли бамбука. Их было ровно восемь. Запястья и лодыжки женщины были прикручены кожаными ремнями к двум металлическим рамам, надежно вкопанным в пол.

Вся сцена освещалась яркими лампами, поставленными с двух сторон возле стен. От них шел не только свет, но и тепло, которое, похоже, регулировалось при помощи специального пульта с кучей датчиков. Все это напоминало кадр из старого готического фильма ужасов. Не хватало только безумного профессора в белом халате, кожаном фартуке и огромных защитных очках.

– О, господи! – вырвалось у Морозова, вошедшего вслед за Дреминым.

То, что полицейские опоздали, было ясно сразу: восемь стеблей давно прошли сквозь Корчакову. Она была словно воздета на копья. Зеленые стебли блестели красными полосами, голое тело было в крови, которая мерно капала на пропитанную ею землю.

Лица женщины было не видно из-за свисавших волос. Убийца не успел изуродовать гениталии – это единственное, что отличало труп от предыдущих.

Дремин подошел и присел на корточки, чтобы заглянуть в лицо жертве. На какое-то мгновение ему пришло в голову, что это может оказаться вовсе не Корчакова.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Рогожин.

– Это она, – сказал Дремин через несколько секунд. – Думаю, мертва уже давно. У нас не было шансов. Похоже, Меркальский принялся за дело, не откладывая, как только привез ее сюда. Надо вызвать Полтавина.

Полицейские поднялись в комнату.

– Ну, что там? – спросил Борисов.

– Мы опечатываем это помещение, – ответил Дремин. – Здесь место преступления. Скоро прибудет бригада криминалистов.

– Так что там?! – испуганно проговорил Борисов.

– Вам лучше не знать.

Выйдя на улицу, Дремин сделал несколько глубоких вдохов, чтобы провентилировать легкие. Его взгляд упал на землю перед домом, и он вдруг понял, почему его смущал пруд. На берегу едва виднелись следы автомобиля, и вели они прямо в воду! Так Меркальский спрятал концы после того, как привез Корчакову на ее собственной машине. Но почему она позволила ему сеть в джип?

Дремин достал телефон и набрал номер Полтавина. Криминалист ответил только через шесть гудков.

– Ну, что еще?! – спросил он, перекрикивая шум, доносившийся из динамика. – У меня выходной вообще-то!

– А у маньяков нет, – ответил Дремин. – Где ты находишься? Почему такой шум?

– Потому что люди радуются выигрышу, вот почему! Давай к делу, моя лошадь вот-вот придет первой!

– Ты на ипподроме?

– Естественно! Господи, давай! Давай!! – Последние призывы явно были обращены к скакуну, на которого поставил патологоанатом.

– Ты мне нужен. У нас новый труп, – сказал Дремин, но Полтавин, похоже, его не слушал.

У следователя ушло минут пять на то, чтобы привлечь внимание криминалиста и объяснить, что произошло. Еще пару минут Полтавин матерился, но поскольку его лошадь пришла-таки первой, наконец успокоился и обещал немедленно приехать.

– Только предупрежу ребят, чтобы прихватили мой комбез, – сказал он, прежде чем отключиться.

Закончив разговор с патологоанатомом, Дремин набрал Самсонова. Пришло время доложить обо всем.

* * *

Меркальский свернул налево и устремился к проволочной ограде. Казалось, его не смущает препятствие, он словно не видит его. Самсонов чувствовал, как горят от бега ноги. Увидев, что жокей направляется к стальной сетке, он испытал облегчение: теперь можно отдышаться, убийца никуда не денется. Он сбавил скорость и снова потянулся за пистолетом. Не для того, чтобы выстрелить, а чтобы угрожать. Самсонов решил во что бы то ни стало взять жокея живым.

Меркальский, не притормаживая, подпрыгнул, ухватился обеими руками за ограду, подтянулся и перебросил свое тело через ограду. Все его действия слились в один рывок. Миг – и он уже удирает по другую сторону сетки.

Чертыхаясь, Самсонов рванул пистолет из кобуры, прицелился и выстрелил – теперь уже было не до миндальничанья, убийца запросто мог уйти. Меркальский пригнулся, но не остановился. Полицейский подбежал к сетке и полез через нее. У него ушло секунд пятнадцать, чтобы преодолеть ее, и за это время жокей успел домчаться до железнодорожных путей, на которых стояли вагонетки. Это была территория какого-то завода, и по узкоколейке доставляли грузы из одного цеха в другой. Самсонов видел, как Меркальский нырнул под одну из вагонеток и исчез из виду.

Полицейский побежал туда. Справа за проволочной оградой мелькнула машина Коровина – следак искал ворота, чтобы въехать на территорию завода. На это у него уйдет несколько минут, а за это время Меркальский или спрячется в лабиринте фабричных построек, или выберется в какую-нибудь дыру.

Самсонов добежал до узкоколейки, пробрался под вагонеткой и остановился, чтобы сориентироваться. Вокруг столбом стояла пыль, смешанная с черной копотью. Из распахнутой железной пасти ворот доносился ритмичный грохот. Земля, казалось, вибрировала, гудение проникало в череп, заставляя его дрожать в одном ритме со станками. Самсонов снова вытащил оружие, которое пришлось убрать, чтобы перелезть через ограду. Он зашагал по направлению к цеху, из которого вели два стальных рельса, заросшие пожухлой от копоти и мазута травой.

Меркальский больше никуда не мог деться: вокруг не было других построек, только голое пространство. Дальше высились башни из грязно-коричневого кирпича, из них валил густой едкий дым, но туда жокей не успел бы добежать.

Самсонов вошел в цех, но не увидел внутри ни одного рабочего. Наверное, они трудились где-то в глубине. Полицейский огляделся. Все гудело и дрожало, лязгал металл, над головой с визгом сновали туда-сюда на стальных тросах какие-то автоматы.

Меркальского старший лейтенант заметил, только когда двинулся между рядами огромных контейнеров, подвешенных к потолку на толстых цепях. Жокей карабкался по одной из металлических лестниц в сотне метров впереди. Куда он направлялся, Самсонов понять не мог, но последовал туда, огибая выступающие края станков и ныряя под раскаленные трубы. Он старался не потерять Меркальского из виду, но тот уже вскарабкался на металлическую площадку, обогнул какую-то конструкцию и скрылся в клубах пара.

Самсонов побежал, едва не врезаясь в торчащий со всех сторон металл, ежесекундно пригибая голову. Он добрался до подножия вертикально уходящей вверх лестницы, снова сунул пистолет в кобуру и начал карабкаться. Ноги постепенно наливались свинцом, но Самсонов лез и лез, стараясь думать лишь о том, что убийца совсем рядом и упустить его он не имеет права.

Наконец он оказался на площадке и направился туда, где в последний раз видел Меркальского.

В горло лезла удушливая вонь, казалось, она покрывает слизистую какой-то едкой пленкой. Полицейский немного опустил голову и натянул на нижнюю часть лица футболку. Он шел сквозь пар, обливаясь потом, со слезящимися глазами.

Вдруг эта завеса исчезла, и старший лейтенант очутился на террасе, сваренной из длинных труб, между которыми в качестве пола была натянута плотная металлическая сетка. При каждом шаге она прогибалась и вибрировала, издавая заунывный стон. Зато терраса вела лишь в одном направлении, и Самсонов пошел туда, где виднелся перекинутый к каким-то гигантским цилиндрам мостик. Он был подвешен на цепях и сильно раскачивался – было ясно, что Меркальский совсем недавно пробежал по нему.

Полицейский перебрался через мостик, держась за перила обеими руками и стараясь не смотреть вниз. Здесь, наверху, клубились черные ядовитые испарения, и дышать было практически невозможно.

Впереди теснились ржавые трубы, покрытые здоровенными вентилями, изо всех щелей сочился белый пар. Пройдя между ними, Самсонов увидел еще одну лестницу, которая вела метров на десять вверх, к железной двери. Других проходов не было.

Самсонов вытащил пистолет в очередной раз. Он надеялся, что в последний. Кажется, теперь убийце действительно некуда было бежать. Разве что он попытается спуститься при помощи техники паркура, которую уже применил во время их первой погони. Самсонов не собирался давать ему шанс выкинуть нечто подобное. Он поспешно поднялся по дрожащим ступенькам и толкнул дверь. Она распахнулась с протяжным скрипом, старший лейтенант шагнул вперед и неожиданно оказался в темноте.

Самсонов постоял несколько секунд, давая глазам привыкнуть к отсутствию света. Здесь, в каком-то подсобном помещении, воняло не лучше, чем снаружи, и вдобавок было очень влажно.

Меркальский где-то затаился – до слуха Самсонова не доносилось ни звука, кроме ритмичного грохота станков, содрогавшихся внизу, словно желудок гигантского чудовища.

Полицейский сделал шаг, и под ногами захрустели птичьи скелеты. Значит, отсюда все-таки есть выход на крышу! Или, по крайней мере, слуховое окно, через которое внутрь пробирались голуби и воробьи.

Сердце билось все сильнее. Так всегда происходило, когда где-то поблизости была опасность, – адреналин быстро начинал поступать в кровь, и Самсонов весь обращался в сжатую пружину. Он был готов ко всему!

Ко всему, кроме звонка мобильного телефона! Мелодия разрезала удушливый воздух, как удар хлыста. Самсонов вздрогнул от неожиданности и разразился руганью. Вытащив одной рукой сотовый, он прижал его к уху, вглядываясь в темноту.

– Да?! – проговорил он.

Около минуты он слушал доклад Дремина.

– Да, очень жаль, – ответил он на сообщение о том, что последнюю жертву спасти не удалось. – Слушай, я тебе перезвоню.

Он отключился, убрал телефон и двинулся дальше. Пахло мазутом, гарью, кошачьей мочой и птичьим дерьмом. И крысами. Знакомый запах мертвой гниющей плоти, к которому Самсонов никак не мог привыкнуть.

Самсонов сделал еще один шаг и заметил впереди на высоте около полутора метров небольшой просвет. Маленький жокей вполне мог выбраться через него на крышу. Старший лейтенант двинулся туда, осторожно ставя ноги, чтобы ни обо что не споткнуться.

И тут его бок что-то обожгло!

Он отпрыгнул влево, одновременно разворачиваясь. Указательный палец спустил курок, и часть помещения на миг осветилась, выхватив из темноты убегающую фигуру. Самсонов выстрелил еще раз, но, похоже, промахнулся. Со стуком распахнулась дверь, и Меркальский выскочил из подсобки. Самсонов, проклиная все на свете, кинулся следом. На ходу он прижал ладонь к тому месту, где обожгло, и, выбравшись наружу, увидел на ладони кровь: похоже, Меркальский полоснул его ножом.

Жокей улепетывал, перепрыгивая сразу через три ступеньки. Самсонов встал на верхней площадке и прицелился. С такого расстояния он мог легко подстрелить Меркальского: его спина была отличной мишенью. Но полицейский хотел видеть убийцу на скамье подсудимых, а затем за решеткой.

Когда Меркалський совершал очередной кульбит, Самсонов выстрелил. Пуля не задела жокея, но попала в трубу справа от него. Искры и куски ржавчины брызнули Меркальскому в лицо как раз тогда, когда он собирался сигануть еще через несколько ступенек. Вскрикнув, жокей дернулся, споткнулся и кубарем полетел с лестницы. Самсонов бросился вниз.

Он настиг Меркальского, когда тот пытался подняться, и с разбега ударил его носком ботинка в бок, почувствовав, как прогнулись сломанные ребра. Жокей заорал от боли и рухнул, распластавшись на железном полу. Самсонов заломил ему руку и, не торопясь, убрал в кобуру пистолет. Затем достал наручники и сковал Меркальского по всей форме. Поднявшись, он отдышался и осмотрел рану. Она была не слишком глубокой, но зашивать придется. Самсонов наклонился и перевернул Меркальского на спину. Поймал устремленный на себя взгляд, полный ненависти и страха.

– Я бы тебя прикончил! – проговорил Меркальский дрогнувшим голосом. – Если бы не темнота!

– Да, со связанными женщинами у тебя лучше получалось, – ответил Самсонов. Он быстро обыскал жокея и достал у него из-за пояса окровавленный нож. Аккуратно положил его на пол, чтобы не стереть отпечатки.

– Корчакову вы не спасли! – проговорил Меркальский, извиваясь на спине. Судя по безвольной ноге, он ее сломал во время падения.

Самсонов всем своим весом наступил ему на колено и достал мобильник. Разговаривать с Коровиным пришлось под истошные вопли жокея и ритмичные удары станков.

Эпилог

Ливень снова заливал город. В нескольких районах было наводнение, люди ходили в воде по щиколотку. Самсонов стоял у окна и наблюдал за тем, как подсвеченный красной неоновой вывеской дождь пытается проделать дыру в асфальте. Мелькнул человек в дождевике, и полицейский невольно вздрогнул.

Самсонов недавно прочитал дело Меркальского, вернее, Саши Рожкова, попавшего в приют после смерти родителей. Ему было четыре года, когда отец и мать в очередной раз поссорились. Только в тот день дело осложнилось дракой, и мать, дородная женщина, весившая килограммов на десять больше мужа, толкнула его так, что тот выпал из окна двенадцатого этажа и напоролся на ветки росшего во дворе дерева. Они пробили его насквозь, смерть была мгновенной.

Жена пыталась схватить его, когда он начал падать, но только порезалась о торчавшие из рамы стекла. Рана оказалась глубокой – осколок вскрыл брюшную полость, но женщина, видимо, из-за шока этого не поняла и решила смыть кровь в ванной. Она отправилась туда и пустила воду, но потеряла сознание и упала в ванну, заткнув сливное отверстие своим телом.

Все это Саша Рожков наблюдал из первого ряда. Когда прибыла полиция, мальчика обнаружили сидящим за столом и играющим в кораблики. Он был в шоке, ни на что не реагировал и, казалось, полностью ушел в себя.

Все нашлось в архиве. Поленов лично откопал старое дело и принес Самсонову. Полицейский прочитал его за полчаса – оба супруга были мертвы, и судить было некого, так что все материалы быстро отправились на полку. Но остался ребенок, по словам соседей, обожавший отца и побаивавшийся мать. Кажется, время от времени она поколачивала его ремнем, несмотря на возраст. Мальчик видел вспоротый живот, вывалившиеся из него внутренности, растекающуюся кровь и распятого на дереве отца, насквозь пробитого ветками. И его страх перед матерью сменился ненавистью – чувством, которому раньше он не осмеливался дать волю. Наверное, она стала для него чудовищем, отобравшим отца. Хуже того, из-за нее он оказался в приюте. И когда появился человек, вернувший его в мир, давший ему то, чего он был лишен, Саша решил, что судьба дала ему нового отца. Как он относился к своей новой матери, неизвестно, но Меркальского он боготворил. Поэтому, когда тот стал инвалидом, когда его унизили, превратив в скопца, старая ненависть всплыла со дна подсознания и отравила его душу и разум.

Самсонов вспомнил, как вошел в квартиру Нестеровой – уже после того, как они с Коровиным погрузили Меркальского в машину, посадив его рядом с Вересковой. Коровин довез Самсонова до дома последней жертвы и высадил, а сам поехал в управление, чтобы передать с рук на руки убийцу и учительницу физкультуры. Меркальский вначале требовал, чтобы его отвезли в больницу, но никто ему не отвечал, и в конце концов он умолк.

Самсонов поднялся в квартиру. Он не торопился: теперь было некуда. Можно было спокойно осмотреть место преступления, прежде чем вызвать Полтавина с командой криминалистов.

Жокей успел убить женщину. Он действовал быстро – примерно в том же стиле, что и с Иртемьевым. Сначала ударил ее в живот и рассек брюшную полость вертикальным надрезом, чтобы выпустить кишки. Потом вырезал гениталии и завершил свой «подвиг» ударом в сердце. Хотя едва ли Нестерова была еще жива.

Вся комната была залита кровью, особенно Самсонову почему-то запомнился стеклянный журнальный столик, покрытый красными разводами. Половые органы убийца расположил на нем, наверное, стараясь придать им, как ему казалось, живописный вид. И это при том, что Меркальский торопился, ведь ему нужно было найти и убить еще трех женщин. Нестерову он оставил посреди комнаты, лежащей на ковре. Глядя на ее труп, Самсонов решил, что главной составляющей для Меркальского было уродование женских половых органов – от этого он не мог отказаться, даже когда время поджимало.

Полицейский вспомнил об этом, но тут же постарался переключиться: нельзя позволять воспоминаниям замещать настоящее.

Минут десять назад ему позвонил Поленов. Ляпина и Верескова не признались в нападении на Меркальского, а улик против них не было, так что их пришлось отпустить.

– Не думаю, что нам удастся их прижать, – сказал напоследок Поленов. – Мы даже Корчакову не можем обвинить в убийстве Меркальского, а эти два дела связаны неразрывно, потому что одно – это мотив другого.

– Да, думаю, это глухари, – ответил Самсонов. Его нисколько не расстроило сообщение Поленова. Он считал, что Меркальские получили по заслугам – и старший, и младший. Впрочем, суд над жокеем еще только должен был состояться. Он ни в чем не сознался и отрицал каждый пункт обвинения, но улик набралось столько, что у защиты оставался единственный шанс – признание Александра Меркальского невменяемым. В любом случае, видеть мир он теперь сможет только из-за решетки. А обвинение против Корчаковой и вовсе не имело значения, поскольку женщина умерла. После того как полицейские достали из пруда ее машину, в том, что именно она убила Меркальского, отпали всякие сомнения, поскольку в багажнике обнаружили кроссовки тридцать седьмого размера со следами крови. Корчакова так и не выбросила их – то ли не успела, то ли забыла, то ли не заметила, что на подошвах кровь.

После Поленова звонил Тавридиев. Он уже начал писать статью для психологического журнала и сообщил, что подумывает о книге. Надеялся, что Меркальский согласится дать ему интервью.

– Кстати, – сказал Тавридиев, перед тем как попрощаться, – журналисты уже придумали несколько названий для этого дела, так что можете выбирать. Зачитать заголовки?

– Не надо, – отказался Самсонов. – Это всегда успеется.

После этого разговора полицейский несколько минут стоял возле окна, глядя на ночной, тонущий город. Но вот он обернулся и остановил взгляд на лежавшем возле кипы журналов телефоне. Самсонов подошел и взял его. Подержав минуту в руке, снял блокировку и набрал номер Натальи.

– Привет! – сказал он, когда она ответила. – Я освободился.

Content

Александр Варго
Невыживший (сборник)

Александр Варго Тебя ждут дома

9 декабря 2015 года, 21.18, Лондон, Великобритания

30 декабря 2015 года, 14.30, Москва, Россия

14 июля 1993 года, 10.07, Москва, Россия

31 декабря 2015 года, 11.50, Москва, Россия

Михаил Киоса Сказка

Владислав Мешков Измена

Виктор Глебов Красный дождь

Глава 1 День первый

Глава 2 День первый

Глава 3 День первый

Глава 4 День первый

Глава 5 День первый

Глава 6 День второй

Глава 7 День второй

Глава 8 День второй

Глава 9 День второй

Глава 10 День третий

Глава 11 День третий

Глава 12 День третий

Глава 13 День четвертый

Глава 14 День четвертый

Глава 15 День четвертый

Эпилог