Оливер Боуден

Assassin's Creed. Ренессанс

Oliver Bowden

ASSASSIN’S CREED: RENAISSANCE

© И. Иванов, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016 Издательство АЗБУКА®

* * *

Когда я думал, что учусь жить, я учился умирать.

Леонардо да Винчи

1

Высоко в небе, на башнях палаццо Веккьо и Барджелло, то вспыхивало, то затухало пламя факелов. Чуть севернее редкие фонари освещали площадь перед собором. Также свет горел на причалах по берегам реки Арно, где даже сейчас, в достаточно позднее время, все еще продолжалась работа. В сумраке мелькали фигуры матросов и грузчиков. Первые торопились закончить латание снастей и сматывали канаты, аккуратно укладывая их на отдраенных палубах. Вторые завершали разгрузку, перетаскивая тюки и ящики в прибрежные склады, имевшие крепкие двери и такие же крепкие запоры.

Еще светились окна питейных заведений и борделей, однако их посетителей можно было пересчитать по пальцам. Семь лет минуло с тех пор, как во главе городской власти встал Лоренцо Медичи. Когда его избрали на этот пост, ему было всего двадцать. Лоренцо сумел создать хотя бы видимость порядка и спокойствия в городе, где не утихало ожесточенное соперничество между несколькими семействами, заправлявшими финансами и торговлей. Стараниями этих семейств, имевших обширные связи с другими государствами, Флоренция сделалась одним из богатейших городов мира. И все же борьба за влияние никогда не утихала. Временами она становилась настолько ожесточенной, что выплескивалась на улицы и площади, поскольку каждая из соперничавших сторон стремилась установить свое влияние. Одни проявляли гибкость, меняя союзников, другие сохраняли постоянство и никогда не мирились с заклятыми врагами. Флоренция в 1476 году от Рождества Христова, даже наполненная ароматом жасмина, который почти заглушал зловоние, исходившее от вод Арно (если ветер дул не с реки), была отнюдь не тем местом, где после захода солнца можно спокойно бродить по улицам.

На кобальтово-синем небе сияла луна, окруженная свитой многочисленных звезд. Ее свет падал на открытое пространство, где Понте Веккьо соединялся с северным берегом Арно. Людный днем, сейчас мост был тих и пуст. В темноте дремали фасады его лавок и магазинчиков. Внезапно лунный свет обрисовал силуэт человека в черном плаще, который стоял на крыше церкви Санто-Стефано аль Понте. Это был юноша, который в свои семнадцать лет отличался высоким ростом и гордым характером. Тщательно оглядев окрестные улочки, он сунул пальцы в рот и издал негромкий, но пронзительный свист. В ответ на его сигнал вначале появился один, затем трое, дюжина и, наконец, двадцать его сверстников. Почти все – в черных плащах с кроваво-красными, зелеными и лазурными капюшонами или широкополыми шляпами. У каждого на поясе меч или кинжал. Они выходили на площадь из темноты улиц, строились веером. Шайка устрашающего вида юнцов, в движениях которых прослеживались дерзость и самоуверенность.

Юноша, появившийся на площади первым, посмотрел на бледные лица соратников, обращенные к нему. Он взмахнул кулаком, приветствуя собравшихся:

– Мы вместе!

В ответ ему над головами остальных взметнулись кулаки или оружие.

– Вместе!

Юноша с кошачьей ловкостью перебрался на недостроенный портик церкви и оттуда спрыгнул вниз. Ветер раздул полы его плаща. Через мгновение предводитель благополучно приземлился. Соратники окружили его, ожидая объяснений.

– Тишина, друзья мои!

Он поднял руку, дав стихнуть последнему возгласу, затем мрачно улыбнулся:

– Знаете, зачем сегодня я созвал вас? Попросить о помощи. Слишком долго я молчал, пока наш враг… Все вы знаете, о ком я говорю, – о Вьери де Пацци! Так вот, наш враг хозяйничал в городе. Он клеветал на моих близких, топтал в грязи наше имя и всячески пытался запятнать честь моего рода. Обычно я не обращаю внимания на тявканье шелудивых псов, но…

Речь юноши неожиданно прервал большой камень, прилетевший со стороны моста и упавший к ногам оратора.

– Хватит молоть чушь, grullo![1]

Юноша и его соратники разом повернулись на знакомый голос. С южной стороны моста к ним двигалась другая шайка. Впереди вразвалочку шел молодой человек в красном плаще, перехваченном золотой застежкой с изображением дельфинов и крестов на голубом фоне. Под плащом виднелся темный бархатный камзол. Лицо юноши было не лишено привлекательности, хотя все портил жестокий рот и слабый подбородок. Он был полноват, однако в руках и ногах ощущалась несомненная сила.

– Buona sera[2], Вьери. Мы тут как раз говорили о тебе. – Юноша, в которого бросили камень, поклонился с изысканной вежливостью, хотя и не скрывая своего удивления. – Но ты должен нас простить. Мы не ожидали увидеть тебя собственной персоной. Для грязных дел семейство Пацци, как правило, использует наемников, чтобы не мараться самим.

Вьери и его шайка остановились в нескольких метрах от молодого оратора.

– Эцио Аудиторе! Ты, избалованный щенок! По-моему, это как раз твое семейство счетоводов при малейшей опасности зовет охрану. Codardo![3] – Вьери сжал рукоятку своего меча. – Боишься решать дела самостоятельно.

– Знаешь, ciccione[4] Вьери, когда я в последний раз виделся с твоей сестрой Виолой, она была весьма удовлетворена моей самостоятельностью в нашем с ней деле. – И Эцио широко улыбнулся своему врагу.

Смешки за спиной юноши пришлись как нельзя кстати.

Но он понимал, что зашел слишком далеко. Вьери побагровел от ярости:

– Берегись, щенок! Сейчас увидим, умеешь ли ты держать меч, или папочка научил тебя только трепать языком. – Вьери повернулся к своим и взмахнул мечом. – Прикончим этих тварей! – крикнул он.

В воздухе мелькнул второй камень, который задел Эцио, – на лбу выступила кровь. Юноша попятился, прикрывая голову. Выпустив град камней, люди Вьери так проворно сбежали с моста и устремились на Аудиторе и его товарищей, что последние не успели схватиться за оружие. Шайки сошлись врукопашную.

Бились жестоко, не щадя противников. Удары наносились кулаками и сапогами. То тут, то там хрустели ломаемые кости. Некоторое время шансы у обеих сторон были одинаковыми, но потом Эцио заметил, что его шайка начинает уступать. Кровь из раны на лбу заливала глаза. Стерев ее, Аудиторе увидел, что головорезы Пацци одолели двух лучших его бойцов. Вьери, оказавшийся рядом, захохотал и замахнулся. Однако Эцио успел припасть к земле, и тяжелый камень рассек воздух.

Положение соратников Аудиторе становилось все хуже. Поднимаясь, Эцио успел выхватить кинжал и со всей силы всадить в бедро коренастому парню из шайки Пацци, который полез на него с мечом и кинжалом. Лезвие вошло глубоко, по-видимому задев сухожилие. Нападавший взвыл от боли, выронил оружие и обеими руками схватился за рану, пытаясь удержать хлынувшую кровь. Эцио поднялся на ноги и огляделся. Шайка Пацци почти окружила его друзей, тесня их к церковной стене. Недавняя слабость в ногах прошла. Юноша бросился выручать своих. Путь ему преградил еще один головорез с мечом. Эцио пригнулся, затем выпрямился как пружина и с размаху ударил нападавшего в челюсть, уколов пальцы о щетину. Зато как приятно было смотреть на вылетевшие зубы и оторопевшую физиономию их хозяина. Аудиторе крикнул своим, подбадривая их, хотя уже всерьез подумывал об отступлении. И вдруг, среди шума сражения, он услышал громкий, веселый и очень знакомый голос, который раздался за спинами его противников:

– Эй, fratellino![5]

Сердце Эцио радостно забилось.

– Привет, Федерико! А ты что тут делаешь? Я думал, где-нибудь кутишь, как обычно!

– Я бы и кутил себе на здоровье, но узнал, что ты тут что-то затеваешь. Вот и решил взглянуть, умеет ли мой младший братец постоять за себя. Похоже, парочка дополнительных уроков не помешает.

Федерико был несколькими годами старше Эцио. Первенец в семье Аудиторе был рослым и крупным молодым мужчиной, отличавшимся изрядной склонностью к выпивке, женщинам и войне. Пробивая путь к младшему брату, он мимоходом стукнул лбами двоих молодцов из шайки Пацци, а третьего угостил ударом сапога в челюсть. Ожесточенная схватка его ничуть не касалась в прямом и переносном смысле. Воодушевленные соратники Эцио удвоили свои усилия. Люди Пацци, наоборот, растерялись. Поодаль несколько грузчиков собрались поглазеть на стычку. В потемках Вьери посчитал их вражеским подкреплением. А тут еще этот зычноголосый Федерико, машущий кулаками направо и налево, и воспрянувший духом Эцио, который быстро усваивал уроки старшего брата…

– Отходим!

Голос Вьери срывался от напряжения и злости. Поймав взгляд Эцио, он прорычал какую-то угрозу и отступил в темноту Понте Веккьо. Вместе с главарем ретировались все члены его шайки, способные двигаться. Соратники Аудиторе жаждали пуститься за ними в погоню, но тут на плечо вспыльчивого юноши легла массивная рука брата.

– Не торопись.

– Что значит «не торопись»? Нельзя их отпускать!

– Остынь. – Федерико осторожно потрогал лоб брата и нахмурился.

– Подумаешь, царапина, – усмехнулся Эцио.

– То-то и оно, что не царапина, – еще больше хмурясь, возразил старший брат. – Надо показать тебя лекарю.

Эцио даже плюнул с досады:

– Некогда мне бегать по врачам. И потом… – Он сокрушенно вздохнул. – Денег на лечение у меня тоже нет.

– Ха! Полагаю, спустил их на женщин и вино? – улыбнулся Федерико и нежно потрепал брата по плечу.

– Не то чтобы спустил… И потом, посмотри на себя – какой пример ты мне подаешь? – Эцио улыбнулся, но тут же почувствовал страшную головную боль. – Хотя, пожалуй, ты прав. Действительно стоит показаться врачу. Одолжишь несколько флоринов?

Федерико похлопал по своему кошельку. Там не звякнуло ни одной монеты.

– По правде говоря, я и сам поиздержался.

Видя смущение старшего брата, Эцио невольно улыбнулся:

– А на что спустил деньги ты? Полагаю, на мессы и индульгенции?

– Ну что ж, – засмеялся Федерико, – упрек принимается.

Он осмотрелся по сторонам. Троим или четверым соратникам Эцио крепко досталось. Остальные сидели на земле, стонали, однако улыбались, довольные победой. Схватка была жестокой, но для людей Аудиторе обошлось без сломанных рук, ног, носов и ребер. А вот с полдюжины приспешников Пацци валялись без сознания, причем двое, судя по дорогой одежде, были из состоятельных семей.

– Давай-ка проверим, не найдется ли у наших павших врагов того, чем они готовы поделиться, – предложил Федерико. – Как-никак наши потребности превосходят их собственные. Вот только бьюсь об заклад, что ты не сумеешь облегчить кошельки, не пробудив хозяев от сладкого сна.

– А это мы еще посмотрим, – возразил Эцио и взялся за дело.

Через несколько минут благосостояние братьев было пополнено изрядным количеством золотых монет. Эцио торжествующе улыбался и тряс кошельком в подтверждение своих слов.

– Хватит! – сказал ему Федерико. – Оставь этим несчастным на извозчика. И потом, мы не воры. Это наш боевой трофей. А вот твоя рана внушает мне все больше опасений. Поторопимся к лекарю.

Эцио кивнул и в последний раз обвел глазами поле сражения. Теряя терпение, старший брат тронул его за плечо:

– Пошли.

Федерико зашагал с такой быстротой, что пострадавшему в битве Эцио было нелегко за ним поспевать. Если младший брат вдруг отставал или сворачивал не туда, Федерико торопился ему на выручку.

– Прости, Эцио, но я хочу как можно быстрее привести тебя к medico[6].

Идти было не слишком далеко. Вот только сил у Эцио с каждой минутой становилось все меньше. Наконец братья оказались в полутемном помещении, где на столах в изобилии лежали загадочные инструменты и стояли ряды медных и стеклянных банок. С потолка свешивались пучки сухих трав. Здесь их семейный врач принимал своих пациентов и даже проводил хирургические операции. Эцио уже еле держался на ногах.

Dottore[7] Череза вовсе не обрадовался полуночным гостям. Но стоило ему взглянуть на рану Эцио, как он тут же перестал ворчать.

– На этот раз, молодой человек, вы превзошли себя, – без тени улыбки произнес Череза. – Неужели нельзя найти себе иные развлечения, чем превращать друг друга в куски отбивного мяса?

– Уважаемый доктор, это была не просто драка, – вставил Федерико. – Эцио защищал честь семьи.

– Понимаю, – бесстрастным тоном ответил Череза.

– Ничего страшного, – сказал Эцио, хотя его состояние свидетельствовало об обратном.

– Дорогой доктор, заштопайте его лоб по всем канонам вашего искусства, – попросил Федерико, как всегда пряча свое беспокойство за шуткой. – Смазливое личико – это все, что у него есть.

– Fottiti[8], – процедил сквозь зубы Эцио, сопровождая ругательство столь же неприличным жестом.

Не обращая внимания на перепалку братьев, врач вымыл руки, осторожно пощупал рану, затем взял тряпочку, плеснул на нее прозрачной жидкостью из какой-то банки и приложил ее к ране. Защипало так, что Эцио чуть не вскочил со стула, скорчив болезненную гримасу. Удовлетворенно оглядев промытую рану, доктор Череза достал иглу и тонкую кетгутовую нить[9].

– А вот теперь будет чуть-чуть больно, – сказал он.

Наложив швы, врач перевязал Эцио голову.

– За эти процедуры с вас три флорина, – ободряюще улыбнулся Череза. – Через несколько дней я приду к вам домой и удалю швы. Тогда заплатите еще три флорина. У вас будут сильные головные боли, но они пройдут. В ближайшие дни вам желательно отдыхать… если отдых свойствен вашей натуре! А насчет раны не беспокойтесь: она выглядит страшнее, чем есть на самом деле. Думаю, шрам если и останется, то совсем незаметный. Так что в будущем ваша внешность не разочарует дам!

Когда братья снова оказались на улице, старший обнял младшего за плечо и протянул ему фляжку.

– Не вороти нос, – сказал он, видя настороженность Эцио. – Это лучшая граппа нашего отца. Для человека в твоем состоянии она полезнее материнского молока.

Оба хлебнули из фляжки. Граппа сначала обожгла им горло, но затем приятным теплом разлилась по груди.

– Ну и ночка, – протянул Федерико.

– Согласен. Вот если бы все остальные были такими же веселыми, как нынешняя… – Эцио осекся, видя, что Федерико улыбается во весь рот. – А, стой! А ведь так и есть! – засмеялся Эцио.

– Но прежде чем возвращаться домой после сегодняшних приключений, тебе не помешает немного подкрепиться и взбодриться, – сказал Федерико. – Час, конечно, поздний, хотя я знаю поблизости одну таверну… Там открыто до самого утра и…

– И вы amici intimi[10] с тамошним oste?[11]

– Как ты догадался?

За час с небольшим братья успели угоститься ribollita[12] и bistecca[13], запив все это бутылкой брунелло[14]. После трапезы Эцио почувствовал приток сил. Заштопанный лоб почти не болел. Эцио был еще очень молод, а в таком возрасте растраченные силы возвращаются намного быстрее. К тому же в его крови по-прежнему бурлил огонь победы над шайкой Пацци, что тоже ускоряло выздоровление.

– А теперь, братишка, пора домой, – сказал Федерико. – Отец наверняка нас хватится. Но помочь ему в банковских делах можешь только ты. Моя голова, к счастью, не воспринимает цифры. Думаю, поэтому отец ждет не дождется, чтобы запихнуть меня в политику!

– Или в цирк. Там ты точно преуспеешь.

– А какая разница?

Наследовать семейное дело полагалось старшему брату, но отец сделал своим преемником не Федерико, а Эцио. Юноша знал, что брат не в обиде. Обреченный вести жизнь финансиста, Федерико помер бы со скуки. По правде говоря, и Эцио не горел желанием продолжать дело их отца. Но день, когда ему предстояло облачиться в черный бархатный камзол и повесить на шею золотую цепочку флорентийского финансиста, наступит еще не скоро, и потому он решил сполна насладиться неповторимым временем свободы и безответственности. Ему было невдомек, какими недолгими окажутся эти чудесные дни.

– Давай поторапливаться, а то как бы родитель не устроил нам нагоняй.

– Думаешь, он волнуется за нас?

– Нет. Отец знает, что мы умеем постоять за себя. – Федерико выразительно посмотрел на брата. – Но нам лучше не мешкать… Может, наперегонки? – вдруг спросил он.

– Куда побежим?

– Побежим… – Взгляд Федерико скользнул по залитым луной улицам и остановился на башне, возвышавшейся на некотором расстоянии от них. До нее было не слишком далеко. – Тебя устроит Санта-Тринита? Конечно, если ты еще в силах бежать. Но оттуда до нашего дома – рукой подать. Только побежим не по улицам… – Федерико лукаво подмигнул брату, – а по крышам.

Эцио втянул в себя прохладный ночной воздух:

– А что? Я готов!

– Тогда вперед, маленький tartaruga![15]

Не произнеся больше ни слова, Федерико с проворством ящерицы влез по грубо оштукатуренной стене на крышу ближайшего дома. Там он остановился, раскачиваясь на красных округлых плитках. Не знавшим Федерико могло показаться, что он вот-вот упадет. Но это было всего лишь уловкой для Эцио. Когда младший брат влез на ту же крышу, Федерико успел одолеть не менее двадцати метров. Эцио бросился его догонять. В крови снова разгорелся огонь. Погоня возбуждала. Вскоре старший брат совершил головокружительный прыжок через черную пропасть и легко опустился на крышу серого палаццо. Пробежав еще немного, Федерико остановился. Он ждал младшего брата. В душе Эцио шевельнулся страх: пропасть уходила вниз на восемь этажей. Но он был готов скорее умереть, чем показать Федерико собственную нерешительность. Собрав все свое мужество, Эцио добежал до края, оттолкнулся и прыгнул. Пролетая, он видел внизу серые камни мостовой, ярко освещенные луной. Как же далеко сейчас они были от его ног! Мелькнула мысль: правильно ли он рассчитал прыжок? Ему даже показалось, что он вот-вот ударится о серую стену и полетит вниз. Но пропасть благополучно миновала, и Эцио опустился на крышу палаццо. Ладони слегка задели черепицу, однако он тут же выпрямился. Юноша стоял, радуясь своему маленькому подвигу. Если бы еще научиться дышать так, чтобы сейчас не хватать ртом воздух.

– Моему братишке еще учиться и учиться, – поддразнил его Федерико и побежал дальше.

Его тень мелькала между рядами труб, темневших на фоне белесых ночных облаков. Эцио бросился вперед и снова растерялся. Внизу простирались другие пропасти: узкие принадлежали переулкам, широкие – проезжим улицам. Федерико опять исчез из виду. Зато впереди вдруг выросла громада колокольни Санта-Тринита, она вздымалась над красной пологой церковной крышей. Эцио вспомнил: церковь стояла в самом центре площади и расстояние от ее крыши до соседних заметно превышало все расстояния, которые он до сих пор преодолевал по воздуху. Но юноша не снижал набранной скорости. Он лишь надеялся, что церковная крыша расположена ниже той, откуда он сейчас прыгнет. Если оттолкнуться с достаточной силой, все остальное за него сделает земное притяжение. Секунду или две он будет лететь как птица. Усилием воли он прогнал из головы все мысли о последствиях неудачного прыжка.

Эцио стремительно добежал до края крыши, оттолкнулся и… полетел. В ушах свистел ветер, от которого слезились глаза. Церковная крыша казалась невероятно далекой. Ему никогда ее не достичь. Еще немного, и для него кончится все: смех, сражения, женские ласки. У Эцио перехватило дыхание. Он закрыл глаза и…

Его тело согнулось пополам. Аудиторе вцепился в крышу руками и ногами, вновь ощутив их опору. Он совершил невозможное: приземлился почти на самом краю, но все-таки перепрыгнул!

Но где же Федерико? Эцио подошел к основанию колокольни и обернулся, чтобы еще раз взглянуть на путь, проделанный по воздуху. В этот момент он заметил подлетающего к крыше брата: тот приземлился на обе ноги, но своим весом сдвинул несколько красных черепиц, отчего едва не поскользнулся. Черепица поползла к краю и через несколько секунд со звоном разбилась о булыжники мостовой. К тому времени Федерико снова твердо стоял на ногах. Как и Эцио, он тяжело дышал, однако на губах играла горделивая улыбка.

– А ты не такой уж tartaruga, – сказал он, подходя и хлопая младшего брата по плечу. – Пронесся мимо меня будто молния.

– Сам не знаю, как это у меня получилось, – выпалил Эцио, все еще успокаивая дыхание.

– Зато на колокольню я взберусь быстрее тебя.

И, оттолкнув брата, Федерико начал карабкаться по стене широкой приземистой башни.

Отцы города давно собирались разобрать ее и заменить другой, более современной по своим очертаниям. Федерико действительно оказался первым. Он даже протянул руку младшему брату, который чуть не падал от усталости. Оба молодых человека шумно дышали и любовались родным городом, тихим и безмятежным в эти предутренние часы – на востоке уже светлела серовато-белая полоска зари.

– Замечательная жизнь у нас с тобою, брат, – с непривычной для него торжественностью произнес Федерико.

– Самая лучшая из возможных, – согласился Эцио. – Вот бы она не менялась.

Оба замолчали. Однако вскоре старший из братьев не выдержал, нарушив величие момента:

– Пусть и мы навсегда останемся такими, как сейчас, fratellino… Идем, нам пора возвращаться. Крыша нашего палаццо совсем рядом. Молю Господа, чтобы наш отец не корпел всю ночь над своими цифрами, иначе нам влетит. Пошли.

Федерико подошел к краю колокольни, чтобы спуститься на церковную крышу. Заметив, что Эцио не двигается с места, он спросил:

– В чем дело?

– Подожди еще чуть-чуть.

– На что это ты смотришь?

Федерико вернулся к брату, понял, куда тот смотрит, и усмехнулся:

– Ах ты… Дай хоть бедной девочке поспать!

– Не дам. Думаю, Кристине пора вставать.

С Кристиной Кальфуччи Эцио познакомился совсем недавно, но они уже были неразлучны, вопреки недовольству родителей обоих, считавших их слишком юными для брачного союза. Эцио не был согласен с их мнением, однако Кристине было всего семнадцать, и ее отец и мать не выказывали теплых чувств к ее кавалеру. Пусть сначала оставит свои дикие замашки, тогда, быть может, и они изменят свое отношение к нему. Разумеется, все это лишь еще больше распаляло Эцио.

Юноша навсегда запомнил первую встречу с Кристиной. В тот день Эцио и Федерико отправились на главный городской рынок. Приближались именины их сестры, и они накупили ей разных безделушек, милых девичьему сердцу. Покончив с покупками, оба глазели на хорошеньких девушек, вышедших в город со своими accompagnatrice[16]. Девушки переходили от прилавка к прилавку, рассматривая кружева, ленты и шелка и приценяясь к ним. Одна из них была заметно красивее и грациознее сверстниц. Эцио мог поклясться, что прежде такие красивые девушки ему не встречались.

– Ой! – вырвалось у Эцио. – Посмотри, какая она красивая!

– Что ж, – отозвался брат, отличавшийся житейской практичностью, – почему бы тебе не подойти к ней и не поздороваться?

– Ты что! – Такое предложение повергло Эцио в ужас. – И потом, ну подойду к ней, поздороваюсь, а дальше что?

– А дальше попытаешься завязать разговор. Расскажешь, что́ купил сам. Спросишь о ее покупках. Тема разговора не так уж важна. Понимаешь, братец, большинство мужчин настолько боятся красивых девушек, что любой отважившийся на беседу мгновенно оказывается в выигрышном положении… Ты сомневаешься? Или думаешь, девушки не хотят, чтобы их заметили? Не хотят немного поболтать с мужчиной? Конечно же хотят! А ты собой недурен и к тому же из семейства Аудиторе. Так что вперед! А я отвлеку ее компаньонку. По-моему, эта дама тоже не лишена привлекательности.

Эцио помнил, как он подошел к Кристине и буквально застыл на месте: все слова вылетели из головы, он думал лишь о красоте ее темных глаз, длинных темно-рыжих волосах и вздернутом носике…

– Ну и?.. – спросила девушка, пристально поглядев на него.

– Вы о чем? – промямлил он.

– Зачем вы стоите передо мной как столб?

– Я… это… потому что я хотел кое о чем вас спросить.

– И о чем же?

– Как ваше имя?

Девушка закатила глаза. Эцио мысленно отругал себя за дурацкий вопрос. Ей наверняка задавали его по сотне раз на дню.

– Вряд ли оно вам когда-нибудь понадобится, – ответила она и отошла.

Эцио оторопело смотрел ей вслед, а затем бросился догонять.

– Постойте! – крикнул он, задыхаясь сильнее, чем если бы пробежал марафон. – Я не успел подготовиться к разговору. Я собирался быль галантным. Утонченным! И остроумным! Вы дадите мне еще один шанс?

Девушка лишь обернулась, не замедлив шага, и посмотрела на него с едва заметной улыбкой. Эцио был в отчаянии. Федерико, слышавший каждое слово, тихо подозвал брата:

– Не сдавайся! Я видел, как она тебе улыбнулась. Она тебя запомнит.

Набравшись смелости, Эцио двинулся следом, стараясь ни в коем случае не попасться красавице на глаза. Три или четыре раза ему пришлось нагнуться, скрываясь за прилавком, пару раз – вжаться в стену, а один раз даже спрятаться в дверях чужого дома. Так он добрался до особняка, где, по-видимому, жила прекрасная незнакомка. Неожиданно какой-то молодой человек перегородил девушке проход. Эцио попятился назад и затаился.

– Вьери, я уже говорила вам, что вы мне неинтересны, – заявила Кристина, сердито глядя на живую преграду. – А теперь дайте мне пройти.

Вьери де Пацци! Ничего удивительного.

– А вот мне, синьорина, вы интересны. Очень интересны, – ответил Вьери.

– Тогда становитесь в очередь.

Кристина попыталась обойти его, однако Вьери снова встал у нее на пути.

– У меня другое мнение на этот счет, amore mio[17]. Я устал ждать, пока вы добровольно раздвинете свои прекрасные ножки.

Пацци грубо схватил ее за руку одной рукой, а другой столь же грубо обнял. Кристина безуспешно пыталась вырваться из его объятий.

– Сдается мне, ты не понимаешь простых слов, – сказал Эцио, неожиданно появившись перед Вьери и глядя наглецу в глаза.

– Кто это тут тявкает? А-а-а, малыш Аудиторе. Cane rognoso![18] Какого черта ты лезешь не в свое дело? Проваливай отсюда!

– И тебе, Вьери, buon giorno[19]. Прошу прощения за вмешательство, но я вижу, что ты задался целью испортить этой синьорине день.

– А что еще ты видишь? К сожалению, моя дражайшая, нам помешали. Сейчас я проучу этого выскочку.

Вьери оттолкнул Кристину и бросился на Эцио, выставив правый кулак. Юноша легко отразил удар и поспешно отступил. Обидчик успел замахнуться вторично, но инерция собственного удара и подножка, подставленная Эцио, лишили его равновесия, и Вьери распластался в уличной пыли.

– Ну что, дружок? Одного раза хватит? – с издевкой спросил Эцио.

Однако враг уже снова был на ногах. Разъяренный, он кинулся на Эцио, намереваясь ударить противника в челюсть. Юноша левой рукой парировал этот удар и врезал противнику сначала в живот, а затем, когда тот согнулся от боли, по зубам. Эцио повернулся, чтобы взглянуть, не пострадала ли Кристина от грубых объятий непрошеного ухажера. Шатающийся Вьери тем временем схватился за кинжал. Заметив блеск стали, Кристина вскрикнула, и Эцио, предупрежденный этим криком, мгновенно повернулся и успел сдавить противнику запястье. Вьери выронил кинжал, и тот с лязгом упал.

– Это все, на что ты способен? – сквозь зубы спросил Эцио, тяжело дыша.

– Заткнись, иначе я, ей-богу, тебя убью!

Эцио засмеялся:

– Упрямо навязываешься прекрасной девушке, для которой ты ничем не лучше навозной кучи. Впрочем, чему тут удивляться, если ты идешь по стопам своего папаши: тот тоже пытается силой заставить всю Флоренцию выплачивать ему проценты!

– Дурак! Это твой отец нуждается в уроках смирения!

– Знаешь, нам надоело терпеть оскорбления от семейства Пацци. Вы только и способны, что орудовать своим гнилым языком, а не кулаками.

У Вьери была сильно разбита губа.

– Ты заплатишь за это, – прошипел он, вытирая кровь рукавом. – Ты и вся твоя семейка. Этого, Аудиторе, я тебе не забуду!

Плюнув Эцио под ноги, Вьери нагнулся за кинжалом, после чего пустился бежать.

Все это Эцио вспоминал сейчас, стоя на крыше колокольни и глядя в сторону дома Кристины. Как он обрадовался тогда, повернувшись к ней и увидев, что теперь она смотрит на него совсем по-другому: в ее глазах появилась теплота.

– Надеюсь, синьорина, вы не пострадали? – спросил он.

– Благодаря вам – нет.

Она хотела сказать еще что-то и не решалась, а когда заговорила, ее голос дрожал от страха:

– Вы давеча спрашивали мое имя. Меня зовут Кристина. Кристина Кальфуччи.

Эцио поклонился:

– Почту за честь познакомиться с вами, синьорина Кристина. Разрешите представиться: Эцио Аудиторе.

– Вам знаком тот человек?

– Вьери? Наши пути часто пересекаются. Но у наших семей нет оснований для взаимных симпатий.

– Я больше не хочу его видеть.

– Если вы согласитесь на мою помощь, то больше он здесь не появится.

Кристина застенчиво улыбнулась:

– Я вам очень благодарна, Эцио, и в знак благодарности готова дать вам еще один шанс!

Она тихонько рассмеялась, затем поцеловала его в щеку и скрылась в своем особняке.

Их поединок с Вьери собрал горстку зрителей, наградивших победителя аплодисментами. Эцио с улыбкой поклонился и зашагал домой. Этот день принес ему одного милого друга и одного заклятого врага.

– Дай Кристине поспать, – еще раз сказал Федерико, возвращая брата к реальности.

– У нее будет время выспаться… потом. Я должен ее видеть.

– Ну, раз уж ты так настаиваешь, постараюсь выгородить тебя перед отцом. Но будь осторожен. Не удивлюсь, если люди Вьери все еще рыщут в округе.

Сказав это, Федерико спустился на крышу церкви, а оттуда спрыгнул в телегу с сеном, которая стояла на той же улице, что и палаццо семейства Аудиторе.

Эцио проводил его взглядом, а затем решил повторить трюк брата. С крыши казалось, что до телеги очень далеко, но Эцио вспомнил все, чему его учили, успокоил дыхание, затем успокоился сам и сосредоточился. И после этого прыгнул.

Похоже, все его сегодняшние прыжки не шли ни в какое сравнение с прежними. На мгновение мелькнула коварная мысль: вдруг он промахнулся? Эцио тут же прогнал ее, а еще через мгновение благополучно приземлился в сено. Это был настоящий подвиг, хотя и небольшой. Радуясь очередному достижению и поправляя сбившееся дыхание, Эцио выбрался из телеги.

Солнце еще только-только поднималось над восточными холмами. Прохожих было совсем немного. Эцио уже собирался пойти к дому Кристины, когда громкие шаги за спиной вынудили его поспешноскрыться в тени церковного крыльца. Сомнений не оставалось: снова Вьери, только на сей раз в сопровождении двоих караульных из отцовской охраны.

– Молодой синьор, дальше нам нет смысла искать, – сказал старший караульный. – Их давно и след простыл.

– Будешь мне тут указывать! – огрызнулся Вьери. – Я их носом чую.

Вместе с караульными он двинулся вокруг площади. Сколько еще они тут проторчат? Солнце поднималось все выше, отчего тени сжимались и исчезали. Эцио снова забрался в сено и провел там, казалось, целую вечность. Ему не терпелось увидеть Кристину. Один раз Вьери прошел совсем близко. Эцио даже почуял его запах. Наконец, убедившись в бесплодности дальнейших поисков, Пацци сердито махнул караульным, и все трое удалились. Аудиторе выждал еще какое-то время, потом выбрался из телеги и быстро зашагал в сторону дома своей возлюбленной. Только бы никто из семейства Кальфуччи не вздумал подняться раньше времени! Особняк выглядел спящим, хотя наверняка в задней его части слуги уже разожгли кухонные очаги. Эцио знал окно Кристины. Набрав камешков, он начал по одному бросать их в створки ее ставен. Звук показался ему оглушительным. Юноша настороженно ждал. Но через мгновение ставни открылись, а затем открылась и балконная дверь. Кристина вышла в ночной сорочке, облегавшей ее изящную фигурку. Эцио смотрел на нее во все глаза, охваченный любовной страстью.

– Кто там? – негромко спросила Кристина.

Эцио немного отошел, показываясь ей:

– Я!

– Эцио! – В ее голосе слышалось легкое недоумение, но никак не обида или злость. – Я так и подумала.

– Можно подняться к тебе, mia colomba?[20]

– Поднимайся, – шепотом ответила она, предварительно оглянувшись назад. – Но только на минутку.

– Большего мне и не надо.

– В самом деле? – улыбнулась она.

Эцио смутился:

– Нет… прости… я совсем не то хотел сказать! Я сейчас.

Убедившись, что рядом никого нет, Эцио закинул ногу в одно из тяжелых железных колец, вделанных в серую стену дома. К ним привязывали лошадей, но сейчас кольцо послужило юноше ступенькой. Он подтянулся и полез к балкону. В щербатой каменной кладке было достаточно выступов, чтобы ухватиться за них руками, и углублений, чтобы поставить в них ноги. За считаные секунды он добрался до балюстрады, перемахнул через нее и крепко обнял Кристину.

– Эцио! – вздохнула она, отвечая на его жаркий поцелуй. – Что у тебя с головой? И почему в такую рань ты уже на ногах?

– С головой? Царапина, – улыбнулся Эцио. – Знаешь, мне что-то не спалось. Может, впустишь меня? – осторожно спросил он.

– Куда?

– В твою спальню, – с детским простодушием ответил Эцио.

– Ну… Только если ты уверен, что тебе хватит одной минутки…

Не размыкая объятий, они толкнули двойные двери и очутились в спальне Кристины.

Через час их разбудил яркий солнечный свет, струившийся из окна, скрип телег и голоса прохожих, а также еще голос, который – что было хуже всего – принадлежал отцу Кристины.

– Кристина! – позвал он, входя в спальню. – Девочка моя, пора вставать. Твой учитель будет здесь с минуты… Что за черт? Ах ты, сукин сын!

Эцио торопливо, но крепко поцеловал Кристину.

– Кажется, мне пора, – пробормотал он, хватая одежду и бросаясь к окну. Юноша мгновенно спустился вниз и уже натягивал камзол, когда на балкон выбежал Антонио Кальфуччи. Он был вне себя от ярости.

– Perdonate, messere[21], – пробормотал Эцио.

– Я тебе покажу «perdonate, messere»! – взревел Кальфуччи. – Эй, стража! Ко мне! Схватите этого cimice![22] Принесите мне его голову! И его coglioni[23] тоже!

– Я же извинился… – начал было молодой человек, но тут же осекся.

Двери дома распахнулись, и оттуда, размахивая мечами, выскочили стражники семейства Кальфуччи. Полуодетый Эцио бросился бежать, огибая телеги и проталкиваясь между прохожими. Навстречу ему степенно шли какие-то важные люди в строгой черной одежде (так одевались финансисты и управляющие мануфактурами), торопливо семенили прохожие в коричневом и красном (торговое сословие) и, опустив голову, почти бежали простолюдины в домотканых камзолах. В одном месте на пути юноши встала церковная процессия, и он едва не сбил с ног нескольких монахов в черных клобуках, несших статую Богоматери. Эцио петлял по переулкам, перескакивая через стены. Наконец он остановился и прислушался. Тишина. Не то чтобы он испугался стражников, просто связываться не хотелось.

Оставалось надеяться, что синьор Кальфуччи его не узнал. Кристина его не выдаст – в этом Эцио не сомневался. И потом, отец ее обожал и всегда шел на уступки. Но даже если синьор Кальфуччи и узнал его, тоже ничего страшного. Отец Эцио владел одним из крупнейших финансовых домов, который со временем переплюнет финансовый дом Пацци и, быть может (кто знает?), самого Медичи.

Окольными путями Эцио вернулся домой. Первым, кого он встретил, был Федерико. Вид у старшего брата был чрезвычайно строгий и серьезный, что не сулило ничего хорошего.

– Отец хочет тебя видеть, – сказал Федерико. – И не говори, что я не предупреждал.

2

Кабинет Джованни Аудиторе помещался на втором этаже. Две пары двойных окон смотрели в сад, разбитый позади палаццо. Каждая пара имела выход на общий широкий балкон. Кабинет был обшит панелями из темного рельефного дуба. Красивая потолочная лепнина отчасти смягчала суровый облик стен. В кабинете стояли два письменных стола, один напротив другого. Тем, что побольше, пользовался сам Джованни. За его спиной тянулись полки, забитые расходными книгами и пергаментными свитками с тяжелыми красными печатями. Кабинет был устроен так, чтобы внушить любому посетителю: здесь царят богатство, респектабельность и доверие. Финансовый дом Аудиторе вел дела с разными странами, специализируясь на предоставлении займов германским государствам в пределах тех земель, что именовались (пусть и номинально) Священной Римской империей. Будучи главой финансового дома, Джованни Аудиторе прекрасно сознавал всю весомость и ответственность занимаемого положения. Он надеялся, что его старший и средний сыновья наконец пресытятся юношескими забавами, возьмутся за ум и разделят с ним ношу, унаследованную Джованни от своего отца. Однако время шло, а сдвигов в поведении сыновей не наблюдалось. И тем не менее…

Сейчас Джованни восседал за столом и сердито поглядывал на среднего сына. Эцио стоял возле другого стола. Там обычно сидел отцовский секретарь, который сейчас благоразумно удалился, дабы не мешать разговору с глазу на глаз. Эцио побаивался, что разговор этот может оказаться весьма болезненным (в прямом и переносном смысле). Время едва перевалило за полдень. Все утро Эцио с ужасом думал о том, как предстанет перед отцом. Впрочем, это не помешало ему уснуть на пару часов, помыться и привести себя в порядок.

– Сын мой, уж не думаешь ли ты, что я слеп и глух? – негодовал Джованни. – Или ты считаешь, будто я настолько погружен в дела, что вообще ничего не слышал о твоей ночной стычке с шайкой Вьери Пацци? Порой, Эцио, мне кажется, что ты лишь немногим лучше его. Кстати, Пацци – опасные враги.

Эцио раскрыл было рот, но отец предостерегающе поднял руку:

– Будь добр, позволь мне закончить! – Джованни вздохнул. – Мало того что ты восстановил против себя все их семейство, так ты еще начал волочиться за Кристиной Кальфуччи. Ее отец – один из самых преуспевающих тосканских купцов, человек, уважаемый в нашем городе. И добро бы ваши отношения ограничились прогулками и поцелуями. Нет, ты забрался к ней в постель! Это недопустимо! Ты вообще думал о репутации нашей семьи? – Отец умолк и, как показалось Эцио, подмигнул ему. – Ты хоть понимаешь, что́ все это значит? – в прежнем тоне продолжал Джованни. – Известно ли тебе, кого ты мне напоминаешь?

Эцио опустил голову. К его удивлению, отец встал из-за стола, подошел к нему, обнял за плечо и вдруг… широко улыбнулся:

– Чертенок! Ты напоминаешь мне меня, когда я был в твоем возрасте! – Улыбка тут же исчезла с его лица, и Джованни вновь стал суровым. – Думаешь, если бы не крайняя нужда в твоей помощи, я бы оставил твои выходки безнаказанными? Нет. Я бы наказал тебя по всей строгости. Попомни мои слова: если бы не стечение обстоятельств, я бы отправил тебя к твоему дяде Марио, в его отряд кондотьеров. Военная муштра повышибла бы из тебя дурь! Однако повторяю: мне понадобится твоя помощь. Возможно, тебе еще не хватает мозгов для понимания некоторых событий. Тогда поверь мне на слово: наш город переживает тяжелые времена… Кстати, как твоя голова? Не болит? Смотрю, ты уже и повязку снял.

– Отец, мне намного лучше.

– В таком случае ничто не помешает тебе выполнить мое поручение. Оно займет остаток дня.

– Обещаю тебе, отец, я его выполню.

– Изволь сдержать свое обещание.

Джованни вернулся к столу, выдвинул ящик и извлек оттуда письмо, запечатанное его личной печатью. Он подал Эцио письмо, к которому добавил два пергаментных свитка, помещенные в кожаный футляр.

– Все это ты должен незамедлительно передать в финансовый дом Лоренцо Медичи.

– Отец, могу ли я узнать, что в этих письмах?

– Содержание документов тебя не касается. А письмо… я извещаю Лоренцо о наших сделках с Миланом. У меня на это письмо ушло все утро. Я мог бы вообще обойтись без объяснений, но если сейчас не оказать тебе доверия, ты никогда не научишься быть ответственным… Ходят слухи о заговоре против герцога Галеаццо. Все это грязно и отвратительно, но Флоренция не может позволить, чтобы обстановка в Милане стала взрывоопасной.

– Кто входит в число заговорщиков?

Джованни прищурился:

– Основными заговорщиками называют Джованни Лампуньяни, Джироламо Ольджати и Карло Висконти. Но, судя по всему, к заговору причастен и наш дорогой Франческо Пацци. Похоже, замыслы заговорщиков шире и касаются не только политики двух наших городов-государств. Пока что флорентийский гонфалоньер[24] распорядился на время арестовать Франческо, однако семейству Пацци это очень не понравится. Я… – Джованни умолк. – Довольно. Я и так сказал тебе слишком много. Сделай так, чтобы письмо и документы как можно скорее оказались у Лоренцо. Я слышал, он на днях собирался отправиться в Карреджо подышать чистым деревенским воздухом. Кот из дома…

– Я сейчас же пойду к Лоренцо.

– Вот это мне в тебе нравится. Удачи, сынок!

Эцио отправился пешком, стараясь выбирать тихие, неприметные улочки. До финансового дома Медичи было рукой подать, когда перед Эцио откуда ни возьмись появился Вьери. Эцио хотел было улизнуть, но люди Пацци отрезали ему пути к отступлению.

– Эй, поросеночек! – крикнул он Вьери. – У меня сейчас нет времени, чтобы еще раз устроить тебе трепку.

– Нет, трепку сейчас устроят тебе, – ответил его заклятый враг. – Ты окружен со всех сторон. Но не волнуйся. Я обязательно пошлю красивый венок тебе на могилу.

Люди Пацци надвигались с двух сторон. Несомненно, Вьери уже знал об аресте отца. Эцио отчаянно озирался. Вокруг – высокие дома. Ни переулков, ни дворов. Понадежнее закрепив на груди важный груз, юноша бросился к ближайшему дому и стал карабкаться вверх. Грубый камень, из которого была сложена стена, облегчал задачу. Вскоре Эцио достиг крыши. Там он обернулся на рассерженного Вьери.

– У меня даже нет времени помочиться на тебя, – сказал молодой Аудиторе и бросился бежать по крышам.

Ни Вьери, ни его люди лазить по стенам не умели, и потому Эцио достаточно быстро ушел от погони. Уже через пару минут он постучался в двери финансового дома Лоренцо. Ему открыли. Войдя, Эцио увидел Боэцио – одного из самых надежных слуг Лоренцо Медичи. Какая удача! Молодой человек бросился к нему.

– Здравствуй, Эцио! Ты никак бегом сюда бежал? – удивился Боэцио. – С чего такая спешка?

– Боэцио, я не мог терять ни минуты. Отец поручил мне передать Лоренцо это письмо и важные документы.

Слуга развел руками, перестав улыбаться:

– Ahimè[25], Эцио. Ты прибежал слишком поздно. Мой господин уже уехал в Карреджо.

– Тогда позаботься, чтобы он как можно скорее их получил.

– Не волнуйся. Герцог уехал всего лишь на день или два. В нынешние времена…

– Я уже кое-что знаю о нынешних временах! Боэцио, все это нужно отдать Лоренцо прямо в руки. И как можно скорее!

Вернувшись домой, Эцио сразу направился в отцовский кабинет. Федерико, разлегшийся в тени дерева, звал его поболтать, но юноша лишь отмахнулся. Еще одну попытку удержать его предпринял Джулио – секретарь отца. Тот молча показал на плотно закрытые двери, однако Эцио смело их распахнул. Отца он застал за оживленным разговором со своим давним другом Уберто Альберти – главным судьей Флоренции и городским гонфалоньером, к которому Эцио привык относиться как к родному дяде. Судя по насупленным лицам мужчин, разговор их отличался от обычной дружеской беседы.

– Эцио, мой мальчик! – радостно воскликнул Уберто. – Как поживаешь? Опять где-то носился? – (Эцио вопросительно посмотрел на отца.) – А я вот пытаюсь успокоить твоего отца, – продолжал Уберто. – Сам знаешь, времена сейчас не самые спокойные, но… – Он повернулся к Джованни. – Угроза предотвращена.

– Ты выполнил мое поручение? – быстро спросил Джованни.

– Да, отец. Но герцог Лоренцо уже уехал.

Джованни нахмурился:

– Не думал, что он уедет так скоро.

– Я все оставил Боэцио, – продолжал Эцио. – Он не забудет. Герцог получит твои послания сразу же, как вернется.

– Мы упускаем драгоценное время, – мрачно произнес Джованни.

Уберто ободряюще похлопал друга по спине:

– Пара дней погоды не сделает. Франческо сидит у нас под замком. Ну что может случиться за столь короткое время?

Слова Уберто несколько успокоили Джованни, но по всему чувствовалось: присутствие Эцио мешает мужчинам продолжить беседу.

– Проведай мать и сестру, – сказал Джованни сыну. – А то можно подумать, что, кроме Федерико, у тебя и близких нет! И хорошенько отдохни. Потом ты мне снова понадобишься.

Отец махнул рукой, давая понять, что больше не задерживает Эцио. Юноша вышел из кабинета и почти сразу же наткнулся на Джулио. Тот вернулся на свой пост, нагруженный бумагами и свитками. Лицо секретаря, как всегда, было озабоченным. Где бы Джулио ни находился, он думал только о делах. Вновь отклонив предложение брата поболтать, Эцио решил не злить отца и отправился проведать мать и сестру. Последнюю он нашел на лоджии, где та сидела с книгой сонетов Петрарки в руках, однако мысли ее явно бродили где-то далеко. «Опять по своему парню тоскует», – подумал Эцио, а вслух произнес:

– Ciao[26], Клаудия!

– Ciao, Эцио. Где ты пропадал?

– Выполнял отцовское поручение.

– И не только, – улыбнулась сестра, однако ее улыбка была мимолетной и какой-то неживой.

– А где наша мама?

Клаудия вздохнула:

– Отправилась в мастерскую одного молодого живописца. Сейчас только и разговоров что о нем. Да ты, наверное, и сам слышал. Он недавно закончил учебу у Верроккьо[27].

– Нет, не слышал.

– Конечно, куда тебе! Мама заказала этому живописцу несколько картин. Она считает это выгодным вложением денег.

– В этом вся наша мать! – усмехнулся Эцио.

Клаудия не ответила. Он только сейчас заметил, насколько мрачно лицо сестры. Печаль делала Клаудию старше ее шестнадцати лет.

– Что случилось, sorellina?[28] – спросил Эцио, усаживаясь рядом.

Клаудия вздохнула, заерзав на каменной скамье.

– Дуччо, – ответила она, сопровождая ответ грустной улыбкой.

– Никак его поколотили?

Глаза сестры наполнились слезами.

– Я узнала, что он мне неверен.

Эцио нахмурился. Клаудия была почти что помолвлена с Дуччо, хотя официально о помолвке пока не объявляли…

– Кто тебе это сказал? – спросил Эцио, обнимая сестру за плечи.

– Наши девчонки, кто же еще! – Клаудия вытерла глаза. – Я считала их своими подругами, а они… Слышал бы ты, с каким злорадством они мне рассказывали об этом.

Эцио нахмурился:

– Какие они тебе подруги? Они немногим лучше гарпий! Ты прекрасно обойдешься без них.

– Но я его любила!

– Ты уверена? – после недолгого размышления спросил Эцио. – Быть может, тебе это лишь казалось. А что сейчас ты чувствуешь к нему?

В глазах Клаудии не осталось ни слезинки.

– Хочу, чтобы он страдал, хоть чуть-чуть. Эцио, он сделал мне больно.

Брат посмотрел на сестру. В ее глазах была не только печаль, но и гнев. Это придало ему решимости.

– Пожалуй, я нанесу ему визит.

Дуччо Довици не оказалось дома, но домоправитель рассказал Эцио, где его искать. Юноша пересек Понте Веккьо и пошел вдоль южного берега реки в сторону греческой церкви Святого Иакова. Поблизости находился тенистый сад – излюбленное место свиданий. Эцио было обидно за сестру, но он решил не полагаться на девичьи сплетни. Что-то подсказывало Эцио, что он получит неопровержимые доказательства вины неверного возлюбленного.

Подойдя к саду, Эцио заметил светловолосого, модно одетого юношу. Тот сидел на скамейке, наслаждаясь видом реки и обнимая какую-то девушку. Юноша был Эцио знаком – это и был Дуччо, а вот его темноволосую спутницу защитник чести своей сестры видел впервые. Он осторожно приблизился к парочке.

– Дорогой, какое же оно красивое, – говорила девушка, любуясь бриллиантовым колечком.

– Для тебя, amore, только самое лучшее, – проворковал Дуччо, привлекая красавицу к себе для поцелуя.

– Не так быстро. – Девушка отстранилась. – Меня нельзя купить. Мы с тобой еще так мало знаем друг друга. И потом, я слышала, будто ты помолвлен с Клаудией Аудиторе.

Дуччо досадливо сплюнул:

– С ней у меня все кончено. Отец говорит, что я могу найти себе кого-то получше, чем Аудиторе. – Он игриво похлопал девушку по заду. – Например, тебя.

– Brigante![29] Давай немного прогуляемся.

– У меня на уме есть кое-что поинтереснее прогулки, – сказал Дуччо, просовывая руку между ног девушки.

Эцио решил, что с него достаточно.

– Ах ты, lurido porco![30]

Появление Эцио было для Дуччо полнейшей неожиданностью. Он поспешно убрал руку.

– Эцио? Привет, дружище! – За напускной приветливостью скрывалось беспокойство: давно ли Эцио появился здесь и много ли успел услышать? – Ты ведь, кажется, не знаком с моей… двоюродной сестрой?

Взбешенный таким вероломством, Эцио влепил бывшему другу пощечину:

– Как тебе не стыдно, Дуччо? Мало того что ты тут забавляешься с этой… puttana[31], так ты еще при ней оскорбляешь мою сестру!

– Это кого ты называешь puttana? – заверещала девица, вскакивая со скамейки.

– По-моему, даже такая, как ты, могла бы найти себе ухажера получше, чем это ничтожество! – бросил ей Эцио. – Или ты веришь, что он сделает из тебя знатную даму?

– Не смей о ней так говорить! – зашипел Дуччо. – Она куда щедрее на ласки, чем твоя сестрица-недотрога. Думаю, у Клаудии в дырке сухо, как у монашки. Я бы, конечно, мог кое-чему ее научить, но, как говорится…

– Заткнись! – оборвал его Эцио. – Ты и так разбил ей сердце.

– Неужели? Вот уж не ожидал.

– А чтобы ты на своей шкуре прочувствовал, каково ей сейчас, я сломаю тебе руку.

Подружка Дуччо с визгом убежала. Эцио схватил руку обманщика и придавил ее своей рукой к краю каменной скамьи. Дуччо, не отличавшийся особой силой и мужеством, заскулил. Не верилось, что совсем недавно он, изнемогая от желания, лез этой рукой девице под платье. Эцио надавил еще сильнее. Скулеж Дуччо превратился во всхлипывания.

– Эцио, остановись! Умоляю, пощади меня! Я у отца – единственный сын.

Эцио с отвращением посмотрел на него, потом разжал пальцы. Дуччо повалился на землю, продолжая всхлипывать. Его дорогой камзол был в нескольких местах порван и испачкан.

– С тобой даже связываться противно, – бросил ему Эцио. – А чтобы я не передумал, впредь держись подальше от Клаудии. И от меня тоже.

Домой Эцио снова пошел кружным путем по берегу реки. Через какое-то время вышел в поля, где и остановился. Солнце клонилось к закату, удлиняя тени. Разум Эцио немного успокоился.

– Если я позволю гневу повелевать собой, мне никогда не стать мужчиной, – рассуждал он вслух.

На подходе к дому он увидел младшего брата, который не попадался ему на глаза со вчерашнего утра.

– Ciao, Петруччо, – тепло поздоровался он. – Что ты здесь делаешь? Улизнул от наставника? И вообще, не пора ли тебе ложиться спать?

– Не говори глупостей. Я почти совсем взрослый. Еще несколько лет, и я одолею тебя в любом поединке!

Братья улыбнулись. Петруччо прижимал к груди маленькую резную шкатулку из грушевого дерева. Крышка была открыта. Внутри лежало несколько белых и коричневых перьев.

– Это орлиные перья, – пояснил мальчишка, затем махнул рукой в сторону соседней с их домом башни. – Там старое гнездо. Наверное, орлята выросли и улетели. Зато их перья остались. Видишь, сколько их? Эцио, ты не смог бы туда слазить и собрать мне еще немного? – спросил Петруччо, умоляюще глядя на брата.

– Зачем тебе перья? – поинтересовался Эцио.

– Это секрет, – глядя себе под ноги, ответил Петруччо.

– Если я слазаю за перьями, ты пойдешь домой? Уже поздно.

– Пойду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Договорились.

«Если сегодня я помог Клаудии, почему бы не помочь и малышу Петруччо?» – подумал Эцио.

Влезть на башню оказалось не так-то просто. Она была сложена из гладких камней. Эцио ни на секунду не ослаблял внимания, выискивая едва заметные уступы и щербины между камнями. Возле крыши ему помогли лепные украшения. Эцио потратил около получаса на эту затею, но в итоге отдал Петруччо не меньше пятнадцати перьев.

– Одно пропустил, – заныл Петруччо, показывая наверх.

– А ну марш спать! – рявкнул на него Эцио.

Петруччо как ветром сдуло.

Эцио быстро разгадал «секрет» Петруччо и подумал, что матери понравится подарок младшего сына.

Улыбаясь, Эцио вошел в дом и тихо прикрыл за собой дверь.

3

Наутро Эцио проснулся поздно. К счастью, у отца не было для него никаких срочных поручений. Юноша спустился в сад, где застал мать. Она наблюдала за слугами, занимавшимися вишневыми деревьями. Пора цветения заканчивалась, и земля покрывалась опавшими цветками. Увидев сына, мать улыбнулась и подозвала его к себе. Мария Аудиторе была высокой, статной женщиной сорока с небольшим лет. Ее длинные черные волосы, заплетенные в косу, были скрыты под белой муслиновой шапочкой, расшитой черными и золотыми полосами – фамильными цветами Аудиторе.

– Buon giorno, Эцио.

– Доброе утро, madre[32].

– Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, тебе уже лучше? – спросила Мария, осторожно дотрагиваясь до раны на голове сына.

– Я совершенно здоров.

– А отец говорил, что тебе стоит побольше отдыхать.

– Мама, я не нуждаюсь ни в каком отдыхе!

– Во всяком случае, утром тебя не ждут никакие приключения. Отец просил меня проследить за тобой. Я ведь знаю, что́ у тебя на уме.

– Мама, ты о чем?

– Эцио, не пытайся меня одурачить. Мне известно о твоей драке с Вьери.

– Он слишком долго говорил разные гадости о нашей семье. Я решил, что хватит ему безнаказанно трепать языком.

– Вьери не все делает по собственной воле. На него давят. Особенно сейчас, после ареста его отца. – Мария помолчала. – Франческо Пацци отнюдь не ангел, но я бы никогда не подумала, что он способен примкнуть к заговорщикам, собравшимся убить герцога.

– Что теперь его ждет?

– Вскоре его будут судить. Когда вернется герцог Лоренцо, отец выступит на суде в качестве главного свидетеля.

Эцио стало не по себе.

– Успокойся, мой мальчик, – сказала мать. – Тебе нечего бояться. Я не собираюсь давать тебе никаких неприятных поручений. Я всего лишь прошу тебя сходить вместе со мной к одному человеку. Это ненадолго. Думаю, тебе там даже понравится.

– Я с удовольствием помогу тебе, мама.

– Тогда пошли. Это недалеко.

Выйдя из дверей палаццо, мать и сын пешком направились в сторону собора, точнее – в небольшой квартал, где размещались мастерские флорентийских художников. У знаменитого Верроккьо и восходящей звезды Алессандро ди Мариано Филипепи, за которым закрепилось прозвище Боттичелли, мастерские были большими и шумными, со множеством учеников и помощников, занятых растиранием и смешиванием пигментов. У не столь известных живописцев мастерские были куда скромнее. Возле одной неприметной двери Мария остановилась и постучала. Им сразу же открыли. На пороге стоял красивый, хорошо одетый молодой человек; щеголеватый, но крепкого телосложения, с копной темно-каштановых волос и роскошной бородой. Он был где-то лет на шесть или семь старше Эцио.

– Госпожа Аудиторе! Добро пожаловать! Я ждал вашего прихода.

– Buon giorno, Леонардо! – Мария и художник поцеловались. Поцелуй был сдержанным, отвечавшим правилам флорентийской вежливости, однако Эцио подумал, что они давно и хорошо знакомы. Леонардо ему сразу же понравился. – Это мой сын Эцио.

Художник поклонился.

– Леонардо да Винчи, – представился он. – Molto onorato, signore[33].

– Здравствуйте, маэстро.

– Вряд ли я пока дотягиваю до этого звания, – улыбнулся Леонардо. – Что же это я держу вас на пороге? Прошу вас, входите. Сейчас скажу моему помощнику, чтобы принес вам вина, пока я упаковываю ваши полотна.

Мастерская Леонардо была невелика и при этом почти доверху забита всяким хламом. На столах громоздились скелеты птиц и каких-то зверьков. С ними соседствовали стеклянные банки, в которых, погруженные в бесцветную жидкость, плавали чьи-то внутренности или что-то в этом роде. Ничего подобного Эцио прежде не видел и даже отдаленно не догадывался о содержимом банок. В углу стоял широкий верстак, где лежали деревянные, искусно вырезанные предметы. Их назначение тоже было загадкой для молодого человека. Слева от верстака застыли два мольберта с недоконченными портретами. Оба были выполнены в достаточно темных тонах и не отличались прорисовкой деталей. Мать с сыном уселись на стулья. Вскоре из внутреннего помещения вышел юноша приятной наружности. В руках он держал поднос с вином и сладкими хлебцами. Выставив угощение на стол, юноша застенчиво улыбнулся и исчез.

– Леонардо очень талантлив, – сказала Мария.

– Верю тебе на слово, madre. Я плохо разбираюсь в искусстве.

Дальнейшая жизнь виделась Эцио в не слишком радужных тонах. Он вынужден будет пойти по отцовским стопам. Но глубоко внутри его обитал неукротимый дух бунтаря и искателя приключений. То и другое никак не соответствовало образу жизни флорентийского финансиста. Как и старший брат, Эцио считал себя человеком действия, далеким от мира художников и ценителей искусства.

– Чтобы понимать жизнь и наслаждаться ею сполна, человеку крайне необходимо самовыражение, – сказала Мария, внимательно глядя на сына. – Тебе, дорогой, оно тоже бы не помешало.

Слова матери задели его самолюбие.

– У меня с ним проблем нет, – ответил Эцио.

– Я не имела в виду уличные драки или сомнительных девиц, – сухо пояснила Мария.

– Мама!

Мария невозмутимо пожала плечами:

– Тебе было бы очень полезно подружиться с таким человеком, как Леонардо. Уверена, его ждет большое будущее.

Эцио с сомнением обвел глазами хаос, царивший в мастерской:

– Что-то слабо верится.

– Оставь свои колкости при себе!

Их разговор был прерван возвращением Леонардо с двумя какими-то ящиками, один из которых он опустил на пол.

– Вы поможете мне отнести картины к вам домой? – спросил он Эцио. – Я мог бы попросить Аньоло, но ему нужно сторожить мастерскую. И потом, боюсь, бедняга не настолько силен.

Эцио нагнулся и поднял ящик. Тот оказался на удивление тяжелым.

– Осторожнее! – крикнул Леонардо. – Полотна, которые там лежат, требуют бережного обращения. К тому же ваша матушка заплатила мне за них немалые деньги!

– Идемте, – заторопила их Мария. – Мне не терпится увидеть эти картины на стенах нашего дома. Я уже и место для них присмотрела. Думаю, вы одобрите мой выбор, – добавила она, обращаясь к Леонардо.

Последняя фраза матери немного задела Эцио. Неужели этот молодой, никому не известный художник достоин такого почтения?

Пока они шли, да Винчи развлекал их разговорами, и спустя какое-то время Эцио нехотя признался себе, что подпал под обаяние художника. Но вместе с тем в Леонардо было что-то… настораживающее, что ли? Может, юношу задевала некоторая холодность нового знакомого? Чувство отстраненности от других? Возможно, это и было «витание в облаках», свойственное, как считалось, большинству художников.

– Позвольте узнать, Эцио, чем вы занимаетесь? – поинтересовался художник.

– Помогает отцу, – ответила за сына Мария.

– Значит, идете по финансовой стезе? Что ж, вы родились в подходящем городе!

– Наш город подходит и для художников, – сказал Эцио. – Столько богатых покровителей.

– Только нас еще больше, – посетовал Леонардо. – Трудно привлечь к себе внимание. Потому-то я так признателен вашей матушке. Поверьте мне, у нее очень меткий глаз!

– Живопись – не единственное ваше занятие? – спросил Эцио, вспомнив все эти загадочные штуки в мастерской.

Леонардо задумался.

– Непростой вопрос вы мне задали. По правде говоря, сейчас, когда я предоставлен самому себе, мне трудно сосредоточиться на чем-то одном. Я обожаю живопись и знаю, что могу весьма преуспеть в ней, но… иногда я вижу результат прежде, чем до него доберусь. Поэтому мне порой так трудно закончить картину. И не только картину. Меня нужно подстегивать! Но и это еще не все. Часто у меня возникает ощущение, что моя работа лишена… даже не знаю, какое слово подобрать… цели, наверное. Имеет ли смысл все, чем я занимаюсь?

– Леонардо, вам нужно больше верить в себя, – сказала Мария.

– Спасибо. Но бывают моменты, когда я предпочел бы заняться чем-то более практическим. Тем, что можно применить в повседневной жизни. Мне хочется понять, как устроена жизнь. Хочется понять устройство всего.

– Тогда вам пришлось бы вобрать в себя целую сотню людей, – заметил Эцио.

– И вобрал бы, если б мог! Я ведь знаю, что́ меня привлекает. Архитектура, анатомия, инженерное дело. Я не хочу лишь запечатлевать мир своей кистью. Я хочу его менять!

Леонардо говорил с такой пылкостью и страстью, что его слова не раздражали, а восхищали Эцио. Этот человек не хвастался, не красовался перед ними. Чувствовалось, он терзается нескончаемыми замыслами, бурлящими внутри. «Сейчас он нам скажет, что вдобавок не чужд музыки и поэзии», – подумал Эцио.

– Эцио, не хотите немного передохнуть? – спросил Леонардо. – Возможно, эта ноша тяжеловата даже для вас.

Эцио скрипнул зубами:

– Нет, grazie[34]. И потом, мы почти пришли.

Едва войдя в дом, Эцио со всей осторожностью, на какую были способны его саднящие мышцы, опустил ящик на пол и почувствовал неимоверное облегчение, в чем не хотел до конца признаваться даже самому себе.

– Эцио, спасибо тебе за помощь, – сказала Мария. – Дальше мы справимся сами. Но если ты хочешь помочь нам и в развешивании картин…

– Нет, мама, – вежливо отказался Эцио. – Думаю, здесь я вам буду только мешать.

– Был очень рад познакомиться с вами, Эцио, – сказал Леонардо, протягивая ему руку. – Надеюсь, наши пути вскоре снова пересекутся.

– Anch’io[35].

– Эцио, пусть кто-нибудь из слуг выйдет и поможет Леонардо, – попросила Мария.

– Нет, – возразил художник. – Эту работу я предпочитаю делать сам. Вдруг кто-нибудь уронит один из ящиков?

Леонардо наклонился и подхватил ящик, оставленный Эцио.

– Куда нам идти? – спросил он.

– Вот туда, – сказала Мария и повернулась к сыну. – Надеюсь, сегодня ты не опоздаешь к обеду.

Эцио смотрел, как Леонардо несет оба тяжеленных ящика. Нет, этот человек явно заслуживал уважения. Юноша успел перекусить и отдохнуть, прежде чем под вечер к нему примчался вечно куда-то спешащий Джулио и сказал, что отец немедленно требует его к себе. Эцио двинулся вслед за секретарем по длинному, облицованному дубом коридору в заднюю часть дома.

– Эцио! Входи, мой мальчик.

Сегодня отец был очень серьезен и даже напряжен. Он встал из-за стола, на котором лежали два объемистых письма, завернутые в тонкий пергамент и скрепленные печатями.

– Я слышал, герцог Лоренцо возвращается завтра. Самое позднее – послезавтра, – сказал Эцио.

– Я знаю, но нельзя терять ни минуты. Эти письма ты отнесешь моим… помощникам.

– Конечно, отец.

– И наведайся в голубятню, что на площади, в конце улицы. Думаю, почтовый голубь уже там. Постарайся, чтобы никто тебя не видел.

– Постараюсь.

– Отлично. Когда все выполнишь, сразу же возвращайся домой. Мне нужно обсудить с тобой кое-что важное.

– Да, отец.

– Поэтому на сей раз будь предельно осторожен. Никаких стычек по дороге!

Эцио решил вначале заглянуть в голубятню. Близились сумерки. Сейчас площадь почти безлюдна, но очень скоро она заполнится флорентийцами, совершающими passeggiata[36]. Забравшись на крышу, Эцио заметил на стене за голубятней крупную надпись. Когда она успела там появиться? А может, раньше он просто не обращал на нее внимания? В аккуратно выведенных строчках он узнал слова из Книги Екклесиаста: «Кто умножает познание, умножает скорбь». Чуть ниже шла другая надпись, точнее, торопливо начертанный вопрос: «Где же пророк?»

Но размышлять над увиденным было некогда. Почтового голубя юноша заметил почти сразу. К лапке птицы была привязана записочка. Эцио снял ее и на секунду задумался. Имел ли он право прочитать содержание записки? Она не была запечатана. Молодой человек быстро развернул свернутый в трубочку клочок пергамента. На нем значилось только одно имя: Франческо де Пацци. Эцио пожал плечами. Наверное, его отцу это послание скажет больше, чем ему. Но зачем отправлять с почтовым голубем то, что отец и так уже знал? Да, Франческо – один из заговорщиков, решивших убрать герцога Галеаццо. Может, отцу требовались дополнительные подтверждения?

Однако время подгоняло. Эцио спрятал послание в сумку и поспешил вручить первое письмо по назначению. Адрес несколько смутил его: дом этот находился в местном квартале красных фонарей. До знакомства с Кристиной он частенько бывал там вместе с Федерико, но всегда чувствовал себя неуютно. Подойдя к грязному, сумрачному переулку, указанному в письме, Эцио для большей уверенности положил руку на эфес кинжала. Местом вручения значилась убогая, скверно освещенная таверна, где в глиняных кувшинах подавали дешевое кьянти.

Со слов отца Эцио понял, что его будут ждать снаружи. Он огляделся. Никого. Беспокойство юноши возросло.

– Ты от Джованни, парень? Сынок его? – вдруг послышалось откуда-то сбоку.

Эцио повернулся и увидел крупного угрюмого мужчину, от которого разило луком. Рядом стояла женщина. Наверное, лет десять назад ее сочли бы хорошенькой, однако последующие годы стерли с ее лица почти все следы былой привлекательности. Если что и осталось, так это ясные смышленые глаза.

– Мог бы и не спрашивать, дурень, – бросила спутнику женщина. – Или не видишь, что он как две капли воды похож на него?

– Ты нам кое-что принес, – сказал мужчина, пропуская ее колкость мимо ушей. – Давай сюда.

Эцио колебался. Он еще раз взглянул на адрес. Да, именно эта таверна.

– Давай письмо, приятель, – сказал мужчина, подходя ближе и исторгая целое облако луковой вони.

Эцио положил письмо на протянутую ладонь, которая тут же сомкнулась. Еще через мгновение оно исчезло в кожаной сумке, висевшей на поясе любителя лука.

– Вот и умница, – заулыбался мужчина.

Улыбка преобразила его лицо – оно озарилось неожиданным… благородством, чего нельзя было сказать о его словах.

– Да ты не бойся. Мы не заразные… Во всяком случае, я, – добавил он, взглянув на спутницу.

Женщина засмеялась и ущипнула его за руку. Оба исчезли столь же внезапно, как и появились.

Покинув злачный переулок, Эцио облегченно вздохнул. Теперь его путь лежал на улицу, находящуюся чуть западнее баптистерия, – в куда более приятный квартал, обычно пустевший по вечерам. Эцио прибавил шагу.

Возле арки, за которой начиналась нужная ему улица, его дожидался рослый, крепко сбитый человек, похожий на солдата. Кожаная одежда делала этого человека похожим на крестьянина, но, в отличие от большинства представителей этого класса, он пах мылом и свежестью и вдобавок был гладко выбрит.

– Иди сюда, – подозвал он Эцио.

– У меня для вас послание от…

– Джованни Аудиторе? – шепотом спросил человек.

– Sì[37].

Человек в кожаной одежде огляделся по сторонам, затем обвел взглядом улицу. Поодаль маячила фигура фонарщика.

– За тобой следили?

– Нет. А что, должны были?

– Ладно, забудь. Давай письмо. Живее!

Эцио подал ему письмо.

– Становится все жарче, – сказал человек. – Передай отцу: они выступят сегодня вечером. Пусть спешно перебирается в безопасное место.

Эцио оторопел:

– Что? О чем вы говорите?

– Я и так сказал тебе больше, чем нужно. Поторопись домой.

Человек растворился в окружающем сумраке.

– Постойте! – крикнул Эцио. – О чем вы говорили? Вернитесь!

Напрасно.

Эцио подбежал к фонарщику:

– Который сейчас час?

Фонарщик прищурил глаза и взглянул на небо:

– Почитай, час назад я вышел на работу. Наверное, двадцатый сейчас будет.

Двадцатый. Выполнение отцовских поручений заняло у него не менее двух часов. Отсюда до дому – минут двадцать. Предчувствуя недоброе, юноша бросился бежать, и, еще только завидя палаццо Аудиторе, он понял: что-то случилось. В доме не светилось ни одно окно. Массивная входная дверь была широко распахнута.

– Отец! Федерико! – закричал Эцио, вбегая в дом.

В большом зале было пусто и темно. Впрочем, не настолько темно, чтобы не увидеть опрокинутых столов и сломанных стульев. Под ногами хрустело битое стекло и фарфор. Кто-то сорвал со стен картины Леонардо, вдобавок исполосовав их ножом. Из темноты слышались женские рыдания. Эцио похолодел: он узнал голос матери!

Он пошел на этот голос, когда неожиданно перед ним выросла чья-то фигура. Эцио увернулся от удара и схватил нападавшего за руку, в которой был зажат тяжелый серебряный подсвечник. Только сила и ловкость спасли юношу от удара, который мог оказаться смертельным. Он резко вывернул нападавшему руку. Тот взвыл от боли и выронил подсвечник. Эцио ногой отшвырнул подсвечник подальше и, не выпуская руки неведомого врага, поволок его к окну, желая расправиться с ним как можно быстрее. Молодой Аудиторе уже выхватил было кинжал…

– Господин Эцио, это вы? Слава богу!

Юноша сразу понял, кто собирался ударить его подсвечником. Это была их домоправительница Анетта – простолюдинка со сварливым характером, много лет служившая у семейства Аудиторе.

– Что здесь случилось? – спросил он, тряся и без того напуганную женщину.

– Городские стражники… они вломились в дом. Арестовали вашего отца и Федерико. Даже малыша Петруччо не пощадили. Вырвали прямо из рук матери.

– А где она? Где Клаудия?

– Мы здесь, – ответил из темноты дрожащий голос сестры.

Клаудия вывела мать. Разыскав целый стул, Эцио пододвинул его матери. Анетта зажгла свечу. Эцио увидел, что лицо сестры в кровавых подтеках, а одежда порвана в нескольких местах. Мать присела на стул и принялась раскачиваться, всхлипывая и что-то бормоча. В руках она сжимала шкатулочку с орлиными перьями, которые Петруччо подарил ей только вчера… Как давно это было!

– Бог мой, Клаудия, ты в порядке? – Эцио захлестнула волна гнева. – Они тебя…

– В порядке. Они пытались выведать у меня твое местонахождение, но быстро оставили свои попытки. А вот мама… Эцио, они забрали отца, Федерико и Петруччо в палаццо Веккьо!

– Ваша мать не может оправиться от потрясения, – сказала Анетта. – Она оказала яростное сопротивление, и они… Bastardi![38]

«Думай! Думай быстрее!» – приказывал себе Эцио.

– Оставаться здесь небезопасно. Анетта, ты знаешь какое-нибудь надежное место, где можно было бы спрятать маму и Клаудию?

– Да… знаю… У моей сестры. Там их никто не найдет.

Обычно голосистая, Анетта сейчас с трудом выговаривала каждое слово. Чувствовалось, она сама напугана и глубоко потрясена.

– Тогда нужно уходить отсюда, и побыстрее. Стражники наверняка вернутся за мной. Клаудия, мама! Вы меня слышите? Вам нельзя здесь оставаться. Сейчас вы пойдете с Анеттой. С собой ничего не берите. Клаудия, поднимай маму. Пусть обопрется на тебя.

Действиями Эцио сейчас руководил не столько разум, сколько инстинкт. Он вывел женщин из разоренного дома, но не пошел с ними, вручив мать и сестру заботам верной Анетты. Домоправительница быстрее всех начала оправляться от потрясений этого вечера.

Оставшись один, Эцио прислонился к стене и стал думать. Мысли неслись лихорадочным потоком. Его прежнего мира больше не существовало, и теперь он должен жить и действовать в новых обстоятельствах. Юноша отчаянно пытался выстроить хоть какую-то картину случившегося. С чего начинать? Что предпринять ради спасения отца и братьев?..

Прежде всего он должен повидать отца. Узнать обстоятельства ареста и его причину. Но отца и братьев поместили не куда-нибудь, а в палаццо Веккьо! Этот дворец был укреплен не хуже боевой крепости и всегда усиленно охранялся. А уж сегодня охрану наверняка удвоят.

Сейчас ему требовались спокойствие и ясность мыслей. Эцио твердил себе об этом, пробираясь к площади Синьории. Там он остановился и, выбрав место потемнее, задрал голову, оглядывая палаццо и башню. На парапетах дворца и на башне горели факелы, освещая громадную красную лилию – символ Флоренции – и не менее громадные часы в основании башни. Эцио прищурился, напрягая зрение. Ему показалось, что он видит слабый свет, мерцающий в зарешеченном окошке, что находилось почти под самой крышей. Гвардейцы охраняли вход в палаццо Веккьо – массивную двустворчатую дверь. Стояли они и на парапете. Однако крыша башни была пуста, а ее парапет находился как раз над окном, к которому юноше нужно было попасть.

Эцио покинул площадь, свернув на узкую улочку, тянувшуюся вдоль северной стены дворца. Здесь было довольно людно. Горожане прогуливались, наслаждаясь вечерней прохладой. Юноше вдруг показалось, что все они живут в ином мире и, нагулявшись, скоро отправятся по домам и лягут спать. Им и невдомек, что жизнь его семьи напрочь выбита из привычной колеи. Мысли породили новый поток гнева и страха. Сердце сжалось. Нет, так нельзя. Так он ничем не поможет отцу и братьям. Усилием воли Эцио заставил себя думать о том, как достичь окошка башни.

Стена перед ним была отвесной и головокружительно высокой. Если бы не темнота, Эцио пришлось бы отказаться от своей затеи. Грубые камни стены изобиловали выступами для рук и углублений для ног. Правда, с северной стороны на парапете тоже могли оказаться гвардейцы, но о них он будет думать, когда туда доберется. Эцио надеялся, что большинство стражей порядка сосредоточены у западной, фасадной стены. Юноша огляделся. На улице не осталось ни души. Он подпрыгнул, ухватился за ближайший выступ, подтянулся и полез на стену. Как предусмотрительно он сегодня надел мягкие кожаные сапоги.

Достигнув парапета, Эцио мягко спрыгнул на него. Мышцы ног саднили от напряжения. Поблизости он увидел двоих гвардейцев. К счастью, они стояли к нему спиной, глазея на освещенную площадь. Юноша замер. Вскоре он убедился, что издаваемые им звуки не настораживают гвардейцев. Все так же пригибаясь, Эцио устремился к караульным и лишь за их спинами выпрямился во весь рост. Схватив каждого за шею, он опрокинул их на спину. Гвардейцы даже ахнуть не успели. За считаные секунды Эцио сорвал с них шлемы и что есть силы стукнул лбами. Теперь оба валялись у его ног без сознания. На лицах застыло недоумение. Если бы этот трюк не сработал, юноша, не задумываясь, перерезал бы им глотки.

Он выпрямился, переводя дыхание. Теперь на башню. Она была сложена из более гладких камней, что затрудняло подъем. Что еще хуже, ему предстояло обогнуть башню, перебравшись с северной стены на западную, куда выходило окно камеры. Только бы никому из караульных на парапете дворца и на площади не вздумалось посмотреть вверх. Иначе его ждет арбалетная стрела в спину. Нет, об этом лучше не думать.

Угол, где северная стена соединялась с западной, был на редкость гладким. Эцио замер, безуспешно пытаясь найти хотя бы маленький выступ. Глянув вниз, он вдруг заметил, что один из караульных на парапете задрал голову. Эцио видел его бледное лицо и даже глаза. Только этого еще не хватало! Эцио вжался в стену. Темная одежда выдавала его с потрохами. Шансов остаться незамеченным у него было не больше, чем у таракана на белой скатерти. Однако караульный опустил голову и побрел дальше. Заметил ли он Эцио или посчитал, что ему привиделось? От напряжения у Эцио сдавило горло. Убедившись, что гвардеец больше не смотрит на стену, он шумно выдохнул.

Подъем забрал все его силы. Хорошо, что под окном камеры тянулся узкий карниз. Взобравшись на него, Эцио возблагодарил Бога за милосердие, увидев фигуру отца. Джованни стоял к нему спиной и что-то читал при тусклом свете единственной тонкой свечки.

– Отец! – тихо позвал Эцио.

Джованни резко обернулся:

– Эцио! Боже мой, как тебе…

– Не важно. Главное – я здесь. – (Руки отца были в ссадинах и пятнах запекшейся крови. Лицо бледное, осунувшееся.) – Отец, что они с тобой сделали?

– Поколотили немного. А так – ничего. Мне важнее знать, как мама и Клаудия?

– Они в безопасном месте.

– С Анеттой?

– Да.

– Слава богу.

– И все-таки, отец, что случилось? Ты ожидал чего-то в этом роде, не так ли?

– Ожидал, но не так скоро. Твоих братьев тоже арестовали. Наверное, держат где-то рядом. Будь сейчас Лоренцо в городе, события развивались бы по-другому. Жаль, я не продумал запасных вариантов.

– О чем ты говоришь?

– Сейчас уже бесполезно рассуждать о том, чего я не предусмотрел! – с досадой сказал отец. – А теперь слушай меня внимательно. Вернешься в наш дом. У меня в кабинете отыщешь потайную дверь и войдешь в комнату за ней. Там стоит сундук. Возьмешь все, что лежит в сундуке. Слышишь? Все без исключения! Бо́льшая часть содержимого покажется тебе странной. Но поверь мне: это очень, очень важно.

– Хорошо, отец.

Эцио крепко держался за оконные решетки. Смотреть вниз он не отваживался. Долго ли он сумеет оставаться неподвижным?..

– Среди прочего в шкафу лежит письмо и несколько документов. Их ты сегодня же… слышишь?.. сегодня же должен отнести мессеру Альберти!

– Гонфалоньеру?

– Да. Ему. А теперь иди!

– Но отец… – Слова давались Эцио с трудом. Он жалел, что отец не поручает ему более серьезных дел, чем доставка документов. – За всем этим стоит семейство Пацци? Я прочитал послание, которое принес почтовый голубь. Там было…

Джованни приложил палец к губам. Эцио услышал, как в двери камеры заскрипел ключ.

– Меня сейчас поведут на допрос, – мрачно сообщил Джованни. – Тебе пора уходить, иначе… Ты вырос смелым юношей и будешь достоин своей судьбы. А теперь – иди!

Эцио слез с карниза. Он слышал, как уводят отца. Все это было невыносимо, но юноша тут же напомнил себе, что его ждет путь вниз. Спускаться всегда труднее, чем подниматься, хотя за последние двое суток он изрядно поупражнялся в этом деле. Спускаясь с башни, Эцио пару раз оступился, но сумел удержаться и достичь дворцового парапета. Караульные лежали там, где он их оставил. Оба так и не пришли в сознание. Еще один подарок судьбы! Хорошенько же он столкнул их лбами. Даже сейчас не хотелось думать, как повернулись бы события, если бы за то время, пока он лез на башню и говорил с отцом, кто-то из двоих молодцов очнулся и поднял тревогу.

Но Эцио некогда было раздумывать о том, что случилось или не случилось. Он перемахнул через парапет и взглянул вниз. Дорога́ была каждая минута. Когда глаза привыкли к темноте, он стал искать подходящее для спуска место и заметил навес над пустым лотком. Рискнуть или нет? Если повезет, он сэкономит несколько драгоценных минут. Если нет, в лучшем случае – сломанная нога, а в худшем… Но времени на раздумья не оставалось.

Эцио набрал в легкие побольше воздуха и нырнул в темноту.

Он прыгал с достаточно большой высоты, и навес обрушился под тяжестью его тела. Но поскольку рама навеса была прочно закреплена, натянутая ткань все-таки спружинила и смягчила падение. Эцио ударило о доски прилавка, но не сильно – ребра целы, к утру раны превратятся в царапины. Итак, он уже был внизу! И никто из караульных не примчался на шум.

Эцио выбрался из-под сломанного прилавка и побежал к месту, которое еще несколько часов назад считал своим домом. Добравшись туда, он вспомнил, что отец не сказал, а он не спросил, где именно искать потайную дверь. Джулио наверняка знал о ее существовании, вот только где теперь сам Джулио?

К счастью, караульных возле дома не оказалось. Ничто не помешало Эцио войти в пустой особняк, однако он на секунду замешкался. Он не мог заставить себя толкнуть дверь и войти. Казалось, это теперь чужой дом… И вновь Эцио пришлось усилием воли направить мысли в нужное русло. Глупо сокрушаться из-за битой посуды и ломаной мебели, когда речь идет о судьбе его близких. Она сейчас напрямую зависела от быстроты и успешности его действий. Юноша вошел в дом, миновал несколько непривычно темных и пустых помещений и вскоре оказался в отцовском кабинете. Там горела единственная свеча.

В кабинете все было перевернуто вверх дном. Чувствовалось, стражники забрали немалое количество финансовых документов отца. Они не церемонились: опрокидывали полки, вываливали на пол содержимое ящиков письменного стола, ломали стулья. Книги и свитки были раскиданы повсюду. Все это отнюдь не облегчало поисков. Но Эцио хорошо знал отцовский кабинет. Его глаза даже при тусклом свете оставались острыми, а мозг, хотя и взбудораженный событиями последних часов, продолжал исправно работать. Все стены отцовского кабинета были толстыми, и дверь в потайную комнату могла располагаться в любом месте. Однако Эцио решил начать поиски с той стены, где располагался большой камин. Эта стена была самой толстой, поскольку внутри пролегал дымоход. Держа в руке свечу и постоянно прислушиваясь, не вернулись ли стражники, юноша осмотрел стену. Ему показалось, что с левой стороны от рельефного мраморного обрамления камина он увидел едва различимые очертания двери. Дверь была замаскирована дубовой панелью. Если он не ошибся, то где-то рядом с потайной дверью должно находиться устройство, которое ее открывало. Эцио пригляделся. Тяжелую каминную доску держали на своих плечах мраморные атланты. Нос у левой фигуры выглядел так, словно когда-то был отколот и потом приклеен. В месте соединения виднелась тонкая трещина. Юноша слегка надавил пальцем на мраморный нос, и тот сдвинулся. Затаив дыхание, молодой Аудиторе сдвинул нос фигуры еще чуть-чуть. Деревянная панель бесшумно повернулась на пружинах, открыв вход в каменный коридор, который уходил влево.

Эцио вошел. Едва его правая нога нажала на плитку, показавшуюся ему незакрепленной, по стенам коридора вдруг сами собой вспыхнули масляные лампы. Коридор был достаточно коротким и имел легкий наклон вниз. Пройдя по нему, Эцио очутился в круглом помещении, убранство которого скорее напоминало Сирию, нежели Италию. Эцио сразу вспомнилась картина, что висела в личном кабинете отца. Там был изображен замок Масиаф, некогда бывший оплотом древнего ордена ассасинов… Однако времени на раздумья у юноши не было. Коридор закончился круглой комнатой, в которой почти не было никакой мебели. Посередине стоял массивный, окованный железом сундук с двумя тяжелыми замками. Эцио огляделся в поисках ключа. Ключа не было ни на самом сундуке, ни на полу комнаты. Может, пойти в личный кабинет отца и поискать там? Но где искать и есть ли у него время на поиски? Рука Эцио случайно коснулась замка, и тот вдруг бесшумно открылся. С такой же легкостью он открыл и второй замок. Интересно, замки сундука были настроены так, чтобы открываться, когда до них дотронется кто-то, кому это позволено? Очередная загадка, над решением которой размышлять было совершенно некогда.

Подняв крышку, Эцио увидел белый костюм с капюшоном. Чувствовалось, этому костюму немало лет. Материя была шерстяная, но незнакомой ему фактуры. Что-то побудило Эцио надеть странное облачение. Едва сделав это, он сразу же почувствовал прилив странной, неизвестной ему силы.

Следом за костюмом Эцио вынул из сундука кожаный наруч и зазубренное кинжальное лезвие. Вместо эфеса у кинжала был диковинный механизм, незнакомый молодому Аудиторе. Затем он достал меч, лист тонкого пергамента, испещренный странными знаками (вероятно, часть какого-то чертежа), а также письмо и документы для Уберто Альберти. Опустошив сундук, Эцио захлопнул крышку, вернулся в кабинет и тщательно закрыл потайную дверь. На полу валялась вместительная сумка, в которой Джулио носил документы. Эцио переложил туда содержимое сундука, а меч прицепил к поясу. Сумку он повесил себе на грудь. Продолжая недоумевать по поводу странной отцовской коллекции, хранимой в потайной комнате, Эцио задул свечу и на цыпочках направился к выходу.

Едва выйдя во дворик, примыкавший к дому, Эцио увидел двоих стражников. Те шли ему навстречу. Прятаться было поздно.

– Стой! – крикнул один из них, и оба прибавили шагу.

Отступать было некуда. Стражники держали мечи наготове.

– Зачем вы явились? Арестовывать меня?

– Нет, – ответил тот, кто требовал остановиться. – Нам приказано тебя убить.

Второй стражник молча бросился на Эцио. Юноша выхватил меч и приготовился к бою. Оружие было незнакомым, но меч сразу понравился ему своей легкостью и прекрасной балансировкой. Вскоре Эцио показалось, будто он всю жизнь сражался этим мечом. Стражники наступали на него одновременно, но он легко отражал их удары. Искры сыпались от трех схлестнувшихся лезвий. Невзирая на легкость отцовского меча, само лезвие было крепким и позволяло наносить ощутимые удары. Едва второй стражник замахнулся, намереваясь отсечь Эцио руку, юноша совершил обманный выпад вправо, перенес центр тяжести на правую ногу, поставленную впереди левой, и бросился на стражника. Тот потерял равновесие, и его меч плашмя ударил Эцио по плечу. Не теряя времени, молодой Аудиторе вскинул свой меч, на который и упал стражник. Удар пришелся в самое сердце. Эцио качнулся, вырвал меч из груди мертвого противника и быстро повернулся к другому. Этот был вооружен более тяжелым мечом, нежели его убитый товарищ.

– Сейчас ты умрешь, traditore![39] – зарычал стражник, занеся меч над головой.

– Я не предатель. И среди моих близких предателей нет.

Меч противника пропорол Эцио рукав и оцарапал руку. Юноша поморщился, но думать о ране было некогда. Стражник надвигался на него, уверенный в собственном превосходстве. Эцио позволил ему сделать еще один выпад, а затем ловко сделал подножку. Стражник пошатнулся, и тогда молодой Аудиторе одним точным ударом отсек ему голову, успев сделать это раньше, чем тело стражника рухнуло на землю.

Стало удивительно тихо. Эцио тяжело дышал. Его трясло. Это были первые убийства в его жизни… Впрочем, первые ли? Он ощущал в себе чью-то другую, более долгую жизнь. Жизнь человека, умевшего и привыкшего убивать.

Это ощущение испугало его. События нынешнего вечера и так состарили Эцио на несколько лет. Однако новые ощущения воспринимались им как пробуждение какой-то темной силы, сокрытой глубоко внутри. Они превосходили ужасающие потрясения, пережитые им за эти несколько часов. Понурив плечи, Эцио направился к дому Альберти. Он шел по темным улицам, то и дело оглядываясь и замирая от каждого звука. Едва переставляя ноги от усталости, он достиг особняка, в котором жил гонфалоньер. Там светилось единственное окно. Подойдя к двери, Эцио постучал в нее эфесом меча.

Ответа не последовало. Это насторожило Эцио, и он постучал снова, уже громче и нетерпеливее. И снова тишина.

На третий раз скрипнул засов, дверь чуть приоткрылась и тут же закрылась снова. Но уже через мгновение она широко распахнулась. На пороге, недоверчиво поглядывая на Эцио, стоял вооруженный слуга. Юноша сбивчиво объяснил, зачем пришел. Слуга впустил его и проводил на второй этаж в кабинет Альберти. Гонфалоньер сидел за столом, сплошь заваленным бумагами и свитками. Эцио показалось, что у догорающего очага сидел еще один человек, высокий и властный, и его профиль едва проступал из сумрака.

– Эцио? – Альберти встал из-за стола. В его голосе слышалось удивление. – Что привело тебя ко мне в столь поздний час?

– Я… я не…

Альберти подошел к нему и положил руку на плечо:

– Не торопись, дитя. Отдышись. Соберись с мыслями.

Эцио кивнул. Здесь ему ничего не грозило, и от этого он вдруг почувствовал свою полную беззащитность. На него навалились все события этого долгого вечера. Эцио не верилось, что совсем недавно он вышел из отцовского кабинета с письмами для парочки очень странных людей. Среди бумаг гонфалоньера на бронзовом постаменте стояли часы. Время двигалось к полуночи. Неужели каких-то двенадцать часов назад Эцио-юноша ходил вместе с матерью в мастерскую художника за картинами? Он был готов расплакаться, но сдержал слезы, и с Альберти говорил уже Эцио-мужчина.

– Отца и братьев арестовали и заточили в камеры. Кто отдал приказ об их аресте – я не знаю. Мать и сестра прячутся в надежном месте, а в нашем доме стражники учинили настоящий погром. Отец поручил мне передать вам письмо и несколько документов…

Эцио полез в сумку.

– Спасибо, мой мальчик.

Альберти надел очки, взял письмо Джованни и подвинул к себе подсвечник. В кабинете стало тихо, если не считать тиканья часов и потрескивания остывающих углей. Эцио совсем забыл о том, что в кабинете был кто-то еще.

Прочитав письмо, Альберти взялся за документы, один из которых он бережно спрятал в кармане своего черного камзола. Остальные аккуратно сложил отдельной стопкой.

– Дорогой Эцио, произошло чудовищное недоразумение, – сказал Альберти, снимая очки. – Против твоего отца выдвинуты обвинения… серьезные обвинения… и завтра состоится суд. Однако, как я вижу, кто-то проявил чрезмерное рвение, о причинах которого я могу только гадать. Но ты не тревожься. Я все улажу.

– Как? – не веря своим ушам, спросил Эцио.

– Документы, которые ты мне принес, доказывают наличие заговора против твоего отца и нашего города. Завтра утром я представлю эти доказательства в суде, и Джованни вместе с твоими братьями сразу же освободят. Это я тебе гарантирую.

Эцио почувствовал несказанное облегчение.

– Как мне вас благодарить? – спросил он, сжимая руку гонфалоньера.

– Эцио, меня не за что благодарить. Справедливость – мое ремесло. Я служу правосудию. Я не меньше твоего потрясен таким поворотом событий, не говоря уже о том, что… – здесь он почему-то запнулся, – твой отец – мой давний и верный друг. – Альберти улыбнулся. – Я же совсем забыл о законах гостеприимства! Даже не предложил тебе бокал вина. – Уберто помолчал. – И потом, где ты собираешься ночевать? К сожалению, я не могу уделить тебе больше времени. Неотложные дела. – Альберти указал рукой на стол. – Но мои слуги позаботятся, чтобы ты был накормлен, напоен и уложен в теплую постель.

Эцио сам не понимал, что́ заставило его отказаться от столь заманчивого предложения Альберти.

Дом гонфалоньера он покинул в первом часу ночи. Снова надев капюшон, молодой человек крался по пустым и темным улицам, пытаясь собраться с мыслями. Но он точно знал, куда идти.

Он удивился, с какой легкостью забрался на балкон. Наверное, чрезвычайные обстоятельства добавили проворства его мышцам. Постучавшись в ставни, Эцио тихо позвал:

– Кристина! Amore! Проснись! Это я.

Он замер, будто кот возле мышиной норы, и стал ждать. Изнутри донеслись звуки, свидетельствующие о том, что Кристина проснулась. Вскоре из-за ставен послышался ее испуганный голос:

– Кто там?

– Эцио.

Она торопливо открыла ставни.

– Что случилось?

– Я тебе все расскажу. Пожалуйста, впусти меня.

Сидя на постели Кристины, Эцио пересказал ей всю цепь ужасающих событий.

– Я чувствовала: что-то назревает. Отец весь вечер был чем-то встревожен. Но главное – завтра этот кошмар закончится.

– Позволь мне переночевать у тебя. Не волнуйся, я уйду на рассвете. И еще. Мне нужно на время спрятать у тебя вот это. – Он снял сумку, все еще висевшую у него на плече. – Я должен быть уверен в тебе.

– Эцио, можешь на меня положиться.

Кристина обвила его шею руками, и в ее объятиях Эцио забылся тревожным сном.

4

Утро выдалось пасмурным. Город придавили низкие серые облака, отчего воздух на флорентийских улицах быстро сделался душным и влажным. Увидев запруженную народом площадь Синьории, Эцио немало удивился. И когда они успели собраться? Возле палаццо Веккьо высился помост со столом, накрытым парчовой скатертью с гербом города. За столом стояли Уберто Альберти и высокий крепкий мужчина с большим носом и внимательными, все подмечающими глазами. Этого человека в темно-красном плаще Эцио видел впервые. Но разглядывать незнакомца он не стал, ибо на том же помосте, чуть поодаль, стояли закованные в цепи отец и братья Эцио. За их спинами проглядывало сооружение с крепкой поперечной балкой, откуда свешивались три петли.

Эцио шел сюда, испытывая смешанные чувства. Разве гонфалоньер не пообещал ему вчера, что утром все уже будет улажено? Теперь молодой Аудиторе испытывал совсем иные чувства. Что-то было не так, совсем не так. Эцио хотел пробиться поближе к помосту, но зрители стояли плотным кольцом, и в какой-то момент молодому человеку почудилось, что толпа вот-вот раздавит его. Напрасно он приказывал себе успокоиться, напрасно пытался обдумывать свои дальнейшие действия. Оттолкнув плечом напиравших сзади, Эцио поглубже натянул капюшон и поправил меч, пристегнутый к поясу. Неужели Альберти его обманул? Такое просто не укладывалось в голове. Внимание Эцио снова привлек незнакомец в темно-красном плаще. Судя по покрою одежды и чертам лица, это был испанец. Его холодные синие глаза так и буравили толпу. В памяти молодого человека что-то шевельнулось. Может, он уже где-то видел этого испанца?

Гонфалоньер, облаченный в судейскую мантию, поднял руки, требуя тишины. И сейчас же площадь замерла.

– Джованни Аудиторе, – властным голосом начал Альберти, однако за этой властностью Эцио послышался страх, – вы и ваши сообщники обвиняетесь в государственной измене. Имеются ли у вас доказательства, опровергающие это обвинение?

Вопрос явно удивил и смутил Джованни.

– Да. Минувшей ночью вам принесли документы. Там содержатся все необходимые доказательства.

– Обвиняемый Аудиторе, я подобных документов не получал и ничего о них не знаю.

Эцио сразу понял, что суд является спектаклем. Но такое откровенное предательство со стороны Альберти…

– Это ложь! – крикнул молодой Аудиторе, но его голос потонул в гомоне толпы.

Эцио еще раз попытался прорваться к помосту, распихивая зрителей. Те сердито огрызались и пихали его самого. До помоста было далеко, а толпа стояла очень плотно.

– Доказательства вашей вины были тщательно собраны и изучены, – продолжал Альберти. – Поскольку вам нечего представить в свое оправдание, то я, исполняя возложенные на меня обязанности, объявляю вас и ваших сообщников Федерико и Петруччо, а также – in absentia[40] – вашего сына Эцио виновными в упомянутом преступлении.

Гонфалоньер снова взмахнул рукой, требуя тишины.

– Все вы приговариваетесь к смертной казни. Приговор должен быть немедленно приведен в исполнение!

Толпа опять загудела. По сигналу Альберти палач подошел к виселице и взялся за левую петлю. Первым его подручные поволокли Петруччо, который изо всех сил старался не заплакать. На шею мальчишки накинули петлю. Петруччо торопливо прочел молитву. Священник окропил ему голову святой водой. Затем палач нажал особый рычаг. Под ногами Петруччо открылся люк, и петля крепко затянулась вокруг его шеи. Он отчаянно задергал руками и ногами, но очень быстро затих.

– Нет! – крикнул Эцио, едва веря своим глазам. – О боже, только не это!

Слова застряли у него в горле, и чувство потери близкого человека захлестнуло все остальные.

Следующим к виселице поволокли Федерико. Тот громко кричал о своей невиновности и невиновности всего семейства Аудиторе. Федерико даже пытался отбиваться от дюжих подручных палача. Эцио не понимал, почему стоит и спокойно смотрит на все это. Похоже, из всех чувств у Эцио осталось только зрение. Он видел, как Федерико – его старший брат и лучший друг – забился в петле. Федерико был старше и сильнее Петруччо, и его прощание с жизнью продолжалось дольше. Но вот затих и он. В пронзительной тишине было слышно, как поскрипывает балка. Разум Эцио отказывался воспринимать происходящее. Неужели такое возможно наяву? По толпе пронесся шепоток, но твердый и громкий голос Джованни Аудиторе заставил людей умолкнуть:

– Это ты, Уберто, предатель и изменник! Ты, один из моих ближайших друзей и сподвижников, кому я доверил собственную жизнь! Какой же я был глупец! Почему раньше не увидел, что ты – один из них? – Голос Джованни зазвучал еще громче, превратившись в крик, полный гнева и боли. – Сегодня ты лишаешь жизни нас. Но попомни мои слова: однажды мы придем за твоей жизнью и жизнью твоих сообщников!

Джованни замолчал, склонив голову. Тишину, повисшую над площадью, нарушало лишь бормотание священника. Тот семенил за старшим Аудиторе, который спокойно шел к виселице, дабы отправить свою душу в последнее великое путешествие.

В первые секунды Эцио был слишком шокирован произошедшим, чтобы скорбеть. Его как будто ударили громадным железным кулаком. Но когда и под Джованни открылся люк, Эцио не выдержал и надтреснутым голосом крикнул:

– Отец!

И сразу же глаза испанца нашли юношу в толпе и впились в него. Может, этот человек обладал сверхъестественным зрением? Медленно, как будто двигаясь во сне, испанец наклонился к Альберти, что-то прошептал на ухо и ткнул пальцем туда, где находился Эцио.

– Стража! – заорал Альберти, указывая в том же направлении. – Там! Там еще один из них! Схватить его!

Прежде чем те, кто окружал Эцио, успели сообразить, что к чему, он стал выбираться из толпы, без разбору молотя кулаками по каждому, кто оказывался у него на пути. Но на выходе его уже ждал стражник с мечом, который тут же бросился к Эцио, откинув ему капюшон. Аудиторе не обдумывал своих действий, доверившись подсказкам интуиции. Его правая рука потянулась к мечу. Левой он схватил стражника за горло. Тот был застигнут врасплох и не успел защититься. Эцио все сильнее сжимал стражнику горло, одновременно проталкивая меч в его живот. Когда молодой человек рывком высвободил свой меч, следом из дыры в мундире стражника на камни вывалились окровавленные внутренности. Оттолкнув мертвого противника, Эцио повернулся в сторону помоста и крикнул, обращаясь к Альберти:

– Я убью тебя!

Инстинкт самосохранения брал верх над гневом и ненавистью, требуя как можно скорее покинуть место казни.

Ему помешали двое ретивых стражников, бросившихся наперерез. Они настигли Эцио у самого конца площади, загородив путь. Сзади к ним на подмогу бежало еще с полдюжины стражников. Молодой человек, не раздумывая, вступил в поединок сразу с обоими. Неудачно отраженный удар стоил ему потери меча. Эцио успел уже привыкнуть к этому оружию, однако собственная жизнь была дороже. Ему оставалось только бежать со всех ног. И тут произошло то, чего Эцио никак не ожидал. Из узкой улочки, которую он наметил себе для отступления, вдруг выскочил неопрятно одетый человек. С быстротой молнии он бросился на стражников и длинным кинжалом перерезал им сухожилия на правой руке. Неожиданный помощник двигался с умопомрачительной скоростью. Эцио не успел заметить, как тот подобрал оброненный меч. Молодой человек ловко подхватил брошенный ему меч и тут же почувствовал уже знакомую ему луково-чесночную вонь. Однако сейчас этот запах был для Эцио слаще аромата дамасской розы.

– Уноси ноги! – крикнул ему безымянный союзник и тут же исчез.

Теперь Эцио кружил по переулкам, которые хорошо знал по ночным похождениям с Федерико. Шум и крики остались позади. Попетляв еще немного, Эцио выбрался к реке и спрятался в пустой сторожке, что находилась за складами, принадлежавшими родителям Кристины.

Казнь отца и братьев подвела черту под юношеством Эцио, сделав его мужчиной. На его плечи лег груз ответственности, в сравнении с которым тяготы финансиста казались пустяками. Эцио знал: он не успокоится, пока не отомстит всем, кто предал его отца и обрек на смерть ни в чем не повинных Федерико и Петруччо.

Эцио повалился на груду грязных пустых мешков. Его трясло. Отец… Федерико… и, что было особенно чудовищно, малыш Петруччо… все мертвы. И не просто мертвы. Убиты. Обхватив голову руками, молодой человек дал волю слезам, и вместе с ними из него выходили горе, страх и ненависть. Лишь спустя несколько долгих и мучительных часов Эцио смог отнять свое лицо от рук. В его глазах, как и в его крови, была лишь жажда мести. Эцио знал, что его прежней жизни настал конец, он больше не был тем беспечным парнем, каким был еще несколько дней назад. Отныне его жизнь будет подчинена одной-единственной цели – возмездию.

Уже намного позднее тем же днем, прекрасно осознавая, что городская стража по-прежнему ищет его повсюду, кружными путями Эцио добрался до дома Кристины. Он знал, что своим приходом подвергает ее опасности, но во что бы то ни стало нужно было забрать сумку с ее драгоценным содержимым. Подойдя к дому, Эцио затаился в нише, где воняло мочой, и стал ждать. Даже крысы, снующие по ногам, не заставили его пошевелиться. Он ждал, пока свет в окне Кристины не погаснет, давая тем самым понять, что девушка легла спать.

– Эцио! – радостно воскликнула она, увидев его на балконе. – Слава богу, ты жив! – Однако лицо Кристины тут же погрустнело. – Но твой отец и братья… – И она умолкла, опустив голову.

Эцио обнял ее, и несколько минут они простояли, крепко прижавшись друг к другу.

– Ты безумец! – встрепенулась Кристина. – Почему ты до сих пор не бежал из Флоренции?

– Потому что у меня остались здесь незавершенные дела, – мрачно ответил Эцио. – Я к тебе ненадолго. Не хочу навлекать подозрения на твою семью. Если власти узнают, что ты меня укрывала… – (Кристина молчала.) – Принеси мне сумку, и я уйду.

Кристина сходила за сумкой, но прежде, чем отдать ее Эцио, спросила:

– А что с твоей матерью и сестрой?

– Спрятаны в надежном месте. Но сейчас моя главная забота – похоронить отца и братьев. Я не допущу, чтобы их, как бродяг и преступников, сбросили в общую яму и засыпали известью.

– Я знаю, куда их повезут.

– Откуда?

– Все только об этом и говорят. Близ ворот Святого Николая есть место, где хоронят нищих и бродяг. Тела твоих родных привезут туда. Для них уже и яма вырыта. Но ночью никто хоронить не будет, поскольку телеги с известью приезжают только утром. Ах, Эцио!..

– Я должен сделать все, чтобы достойно проводить отца и братьев в последний путь, – со спокойной решимостью произнес Эцио. – Я не смогу заказать для них заупокойную мессу, но хотя бы избавлю их тела от поругания.

– Я пойду с тобой! – заявила Кристина.

– Нет! А что, если тебя схватят вместе со мной? – (Кристина опустила глаза.) – И потом, я должен позаботиться о безопасности матери и сестры. И лишить жизни одного негодяя. Это тоже мой долг перед семьей. – Он помолчал. – А после всего этого я покину Флоренцию. Возможно, навсегда. Скажи, ты поедешь со мной?

Кристина отпрянула. По ее глазам было видно, что в ней борются противоположные чувства. Она искренне любила Эцио и наверняка мечтала связать с ним свою жизнь. С момента их первого поцелуя прошло не так уж много времени, но для Эцио все это было как будто в другой жизни. События последних дней сделали его значительно взрослее, тогда как Кристина по-прежнему оставалась юной мечтательной девушкой. Мог ли он требовать от нее такой жертвы?

– Я бы хотела, Эцио, ты даже не представляешь, как бы я хотела уехать с тобой… Но моя семья… Это погубило бы моих родителей.

Эцио посмотрел на нее с нежностью и еще раз убедился: оставаясь ровесниками по возрасту, они теперь жили в разных мирах. Он не был рад своему внезапному взрослению, но судьба не спрашивала его мнения на этот счет. Прежней семьи, служившей ему опорой, у него больше не было. Остались лишь долг и ответственность. Тяжелая ноша для семнадцати лет.

– Я напрасно тебя спросил. И потом, кто знает? Может быть, однажды, когда все беды будут позади…

Эцио снял с шеи тяжелый серебряный кулон на тонкой золотой цепочке. Кулон не отличался вычурностью линий: всего лишь серебряная буква «А» – начальная буква их фамилии.

– Я хочу, чтобы это осталось у тебя. Возьми.

Тихо всхлипывая, Кристина взяла кулон, проведя пальцами по теплому серебру. Ей хотелось подобрать какие-то слова, чтобы оправдать свое решение… Но когда она подняла глаза, Эцио на балконе уже не было. Кристина даже не успела поблагодарить его за подарок.

Ворота Святого Николая, или Порта Сан-Никколо, находились на южном берегу реки Арно. Эцио сразу нашел унылое место, где была вырыта глубокая яма, рядом с которой лежали тела покойников. Это место охраняли двое унылых солдат. Судя по лицам – новобранцы. Свои алебарды они не столько носили, сколько волочили по земле. При виде их мундиров внутри Эцио снова вспыхнул гнев. Первой мыслью было убить караульных. Но сегодня он вдоволь насмотрелся на смерть. И потом, чем провинились перед ним эти простые деревенские парни? Тем, что устали заниматься тяжелым крестьянским трудом и подались в караульные? У Эцио сжалось сердце, когда он увидел тела отца и братьев. С них даже не были сняты веревки.

Сторожить покойников ночью караульные не собирались – вряд ли они сбегут. Отложив алебарды, непутевые стражники улеглись и вскоре захрапели. Теперь ничто не мешало Эцио перенести тела отца и братьев в открытую лодку, которую он предварительно наполнил хворостом.

Был третий час ночи. На востоке уже розовела узкая полоска зари, когда Эцио завершил свое скорбное дело. Стоя на берегу, он смотрел, как пылающая лодка медленно уносит тела дорогих ему людей вдаль, к морю. Молодой человек провожал ее взглядом, пока мерцающий огонек не растаял в темноте…

Он вернулся в город. Твердая решимость заглушала в нем горечь потери. Ему предстояло еще много дел. Но вначале он должен отдохнуть. Эцио вернулся в сторожку и улегся спать, соорудив из мешков подобие постели. Он знал, что вряд ли проспит больше нескольких часов. Как и вчера, это была скорее дрема, чем сон. Эцио погружался в нее с мыслями о Кристине.

Он примерно знал, где находится дом Паолы – сестры Анетты, но никогда там не бывал и саму Паолу тоже ни разу не видел. Анетта его вынянчила. Уж если кому и доверять, то в первую очередь ей. Знает ли Анетта о казни его отца и братьев? Должна знать. Другой вопрос, рассказала ли она об этом матери и Клаудии.

К дому Паолы Эцио шел с величайшей осторожностью, кружа и петляя. Часть пути он проделал по крышам, пригибаясь к черепице. Это позволяло ему не показываться на людных улицах, где Уберто Альберти наверняка расставил своих дозорных. Молодой человек не мог забыть как вероломства «старого друга», так и последних слов отца. О какой фракции говорил он на эшафоте, кто такие эти «мы»? И что заставило Альберти обречь на смерть одного из своих давних друзей и союзников?

Эцио знал, что дом Паолы стоял на улице, что находилась к северу от собора. Однако он не знал, какой именно дом на этой улице ему нужен. На некоторых из домов были вывески, однако Аудиторе не мог себе позволить долго изучать их все, поскольку боялся быть узнанным. Эцио уже собирался уйти, как вдруг увидел Анетту, которая шла со стороны площади Сан-Лоренцо.

Спрятав лицо под капюшоном, молодой Аудиторе двинулся ей навстречу. Он заставлял себя идти обычным шагом, ничем не выделяясь среди прохожих. Эцио прошел мимо Анетты и чрезвычайно обрадовался тому, что женщина его не узнала. Пройдя еще немного вперед, он затем вернулся и встал у бывшей домоправительницы за спиной.

– Анетта! – тихо позвал молодой человек.

Ей хватило ума не обернуться.

– Эцио! Вы в безопасности.

– Я бы так не сказал. А что с матерью и сестрой?

– За них можете не волноваться. Они под защитой… Ох, Эцио! Бедный ваш отец… Бедный Федерико!.. И… – она всхлипнула, – малыш Петруччо. Я возвращаюсь из Сан-Лоренцо. Поставила свечку святому Антонию за упокой их души. Говорят, герцог скоро вернется. Быть может…

– Скажи, мать и Клаудия знают о казни?

– Мы решили, что им пока лучше не говорить.

Эцио задумался.

– Пожалуй, так действительно лучше. Я сам им скажу, когда настанет время. Ты отведешь меня к ним? Я ведь даже не знаю, как выглядит дом твоей сестры.

– Я как раз туда иду. Идите за мной, только держитесь в нескольких шагах.

Эцио выждал немного и пошел за Анеттой, стараясь не терять ее из виду.

Внешне дом Паолы, как и многие флорентийские дома, был больше похож на крепость. Но, войдя внутрь, Эцио немного растерялся.

Он оказался в очень просторной, богато убранной передней с высокими потолками, которую вполне можно было бы назвать залом. Здесь царил полумрак и было душновато. Эцио поразило обилие темно-красных и темно-коричневых бархатных портьер, которые перемежались восточными шпалерами с изображением сцен немыслимой роскоши и телесных утех. В канделябрах горели свечи. В воздухе разливался аромат благовоний. Мебель состояла из мягких кушеток с дорогими парчовыми подушками и низких столиков, на которых поблескивали серебряные графины с вином, бокалы венецианского стекла и золотые чаши с засахаренными фруктами. Но больше всего молодого человека удивили обитатели этого странного зала: дюжина привлекательных девушек в желтых и зеленых платьях. Их шелковые и атласные наряды были сшиты по флорентийской моде, но подолы имели боковые разрезы, доходящие до бедра. Еще одной особенностью платьев был глубокий вырез, не столько будивший воображение, сколько обозначавший место, где взгляд не должен задерживаться. Присмотревшись к портьерам, Эцио заметил, что они закрывают собой двери в трех стенах.

Он не знал, на чем остановить взгляд.

– Ты уверена, что мы не ошиблись домом? – спросил он Анетту.

– Ma certo![41] А вот и моя сестра. Вы с ней еще не знакомы.

К ним вышла изящная женщина лет сорока, выглядевшая слишком хорошо для своих лет. Она была одета наряднее других и красива, как principessa[42]. В ее глазах таилась печаль, что только усиливало распространяемую ею чувственность. А притягательность этой женщины была очень велика. Невзирая на все недавние события и грустные мысли, обуревавшие его, Эцио почувствовал возбуждение.

Подойдя, женщина протянула ему руку. У нее была узкая ладонь и длинные, унизанные кольцами пальцы.

– Здравствуйте, мессер Аудиторе, – произнесла она, благосклонно глядя на Эцио. – Анетта всегда была очень высокого мнения о вас. Теперь я вижу, что не напрасно.

– Спасибо за добрые слова, госпожа, – ответил Эцио, покраснев, как мальчишка, и мысленно отругав себя за смущение.

– Пожалуйста, зовите меня Паолой.

Эцио поклонился:

– Госп… Паола, вряд ли мне хватит слов, чтобы поблагодарить вас за заботу о моей матери и сестре.

– Это все, чем я могла им помочь.

– Они у вас, в этом доме? Я могу их повидать?

– Их здесь нет. Это место вряд ли подошло бы им в качестве укрытия. Среди моих посетителей есть люди, принадлежащие к самой верхушке городской власти.

– Так это место… простите… Это место – то, что я думаю?

– Ну конечно! – засмеялась Паола. – Но я надеюсь, что оно весьма отличается от жалких клоповников возле гавани! Время для нашей… работы еще очень раннее, однако мы стремимся всегда быть наготове. К нам иногда заглядывают и по пути на службу. Правда, сегодня пока никого. Так что вы пришли очень удачно.

– И все-таки где моя мать? Где Клаудия?

– Не волнуйтесь, Эцио. Они в надежном месте, но проводить вас туда я не могу. Зачем рисковать их безопасностью?

Паола подвела Эцио к дивану. Они сели. Анетта, отодвинув портьеру, исчезла за одной из дверей.

– Вам троим лучше при первой же возможности покинуть Флоренцию, – продолжала Паола. – Но вначале вам нужно хорошенько отдохнуть. Особенно это касается вас, Эцио. Отдохнуть, набраться сил, поскольку вас ждет долгая и утомительная дорога. Быть может, вы хотели бы…

– Вы очень добры, Паола, – деликатно перебил ее Эцио, – и я был бы рад согласиться на ваше предложение, но сейчас я никак не могу здесь остаться.

– Почему? Куда вы направляетесь?

Разговаривая с Паолой, Эцио все больше обретал столь нужное ему спокойствие. Мысли уже не неслись лихорадочным потоком. Потрясение и страх оставались позади. Он принял решение. Он нашел цель. То и другое было окончательным и бесповоротным.

– Я намерен убить Уберто Альберти, – сказал Эцио.

Его слова насторожили Паолу.

– Мне понятно ваше желание отомстить. Но гонфалоньер – могущественный человек, а вы, Эцио, не являетесь опытным убийцей.

«Жизнь заставила меня набраться опыта», – подумал Эцио.

– Простите, но мне сейчас не до наставлений, – как можно вежливее произнес молодой человек.

– Однако я могу помочь вам набраться опыта, – не обращая внимания на его слова, сказала Паола.

– С чего бы вам учить меня убивать? – недоверчиво спросил Эцио.

– Чтобы вы научились выживать, – ответила она.

– Это я и так умею.

Паола лишь улыбнулась:

– Я догадываюсь, что́ вы чувствуете сейчас. Уверена, у вас есть прекрасные природные способности. Так позвольте мне их отшлифовать. Считайте мои уроки еще одним оружием в вашем арсенале.

Обучение началось в тот же день. Себе в помощь Паола взяла девушек, которые не были заняты с посетителями, а также слуг, пользовавшихся ее доверием. За домом, в саду, огороженном высокими стенами, она собрала двадцать человек, разделив их на пять равных групп. Казалось, сад полон гуляющей публики. Люди встречались и расходились, оживленно разговаривая и смеясь. Некоторые девушки дерзко поглядывали на Эцио и улыбались. Но молодой человек, на плече которого и сейчас висела драгоценная сумка, оставался невосприимчив к их чарам.

– Осторожность крайне важна для моей профессии. Мы должны уметь свободно ходить по улицам, но так, чтобы все нас одновременно видели и не замечали. Вам тоже необходимо обучиться нашему искусству смешиваться с толпой. – Эцио уже собирался возразить, но Паола махнула рукой, показывая, что еще не закончила. – Предвижу ваши возражения. Анетта говорила мне, что вы не отличаетесь беспечностью, однако лишние навыки вам не помешают. А сейчас выберите себе одну из групп и постарайтесь стать неотличимым от них. Двигайтесь так, чтобы я вас не замечала среди других. Вспомните, как в день казни вас едва не схватили.

Слова Паолы больно ужалили Эцио, но он напомнил себе, что эта женщина хочет ему помочь, и быстро успокоился. Ее задание не показалось молодому человеку таким уж трудным, поскольку он считал себя достаточно сведущим в искусстве маскировки. Но под пристальным взором Паолы быть незаметным оказалось сложнее, чем он ожидал. Эцио то задевал кого-то плечом, то спотыкался о чьи-то ноги. Это заставляло девушек и слуг разбегаться в разные стороны, делая Аудиторе заметным для потенциальных врагов. Сад Паолы был чудесным местом, полным сочной растительности и солнечного света, но для Эцио он превратился в лабиринт опасных городских улиц, где каждый прохожий мог оказаться его противником. Паола была беспощадна, и ее замечания уязвляли его самолюбие.

– Осторожнее! – то и дело говорила она. – Нельзя идти напролом!.. Где ваша галантность?.. Мои девушки не заслуживают такого обращения!.. Ваши движения не должны пугать!.. Как вы собираетесь смешиваться с толпой, если вы расталкиваете окружающих?.. Эцио, я ожидала от вас большего!

На третий день занятий поток колких замечаний поиссяк, а утром четвертого дня Эцио ухитрился несколько раз пройти у Паолы под самым носом, оставшись незамеченным. Минут через пятнадцать она крикнула:

– Эцио, я сдаюсь! Я не смогла вас увидеть. Где вы?

Довольный собой, Эцио появился из-за спин ее девушек, являя собой точную копию слуг Паолы. Улыбающаяся женщина захлопала в ладоши. Остальные тоже зааплодировали.

Однако на этом уроки не закончились.

– Итак, смешиваться с толпой вы научились, – утром следующего дня объявила Паола. – Теперь я покажу вам, как применять эти навыки для… воровства. – Эцио начал возмущаться, но Паола пояснила: – Это умение может вам очень пригодиться. Без денег человек – ничто, а вам далеко не всегда удастся их честно заработать. Я знаю, что вы себе не позволите ограбить бедняка или друга. Представьте умение воровать… дополнительным лезвием в перочинном ноже, которым можно не пользоваться, но при этом все же неплохо иметь его про запас.

Научиться залезать в карманы чужих людей было непростой задачей. Эцио наметил себе жертву: девушку с кошельком на поясе. Некоторое время он шел рядом с нею, но стоило ему сунуть руку в ее кошелек, как девушка завопила: «Al ladro!»[43] – и бросилась прочь. В другой раз Аудиторе удалось украсть несколько монет. Он остановился, наслаждаясь успехом, однако через мгновение ему на плечо легла чья-то тяжелая рука. «Ti arresto!»[44] – пробасил слуга, игравший роль городского стражника. Он добродушно улыбнулся, а вот лицо Паолы было мрачнее тучи.

– Запомните, Эцио: вам ни в коем случае нельзя задерживаться на месте кражи. Украли – и исчезли.

Молодой Аудиторе учился все быстрее и успешнее, понимая, что никакие навыки не будут лишними для его миссии. Когда ему удалось незаметно забраться в кошельки десяти девиц (причем последние пять краж остались не замеченными суровой наставницей), Паола объявила, что учеба завершена.

– Идите работать, девушки, – сказала она своим помощницам. – Игры кончились.

– Так рано? – сетовали девушки, неохотно покидая сад. – Он такой милый, такой невинный…

Но Паола была непреклонна.

В саду они остались вдвоем. Как всегда, рука Эцио сжимала висевшую на плече сумку.

– Итак, незаметно подкрадываться к врагу вы научились, – сказала Паола. – Осталось найти для вас подходящее оружие. Меч для подобных дел слишком заметен.

– И что вы мне посоветуете?

– Вряд ли сыщется что-то лучше этого!

В руках у Паолы появилось ломаное кинжальное лезвие и наруч, взятые Эцио из отцовского сундука. То и другое лежало у него в сумке, с которой он не расставался. Оторопев, молодой человек проверил свою драгоценную ношу – сумка была пуста.

– Паола, как, черт побери, вам удалось…

– …выкрасть их? – засмеялась она. – Да с помощью все тех же навыков, которым я учила вас. А это пусть послужит вам дополнительным уроком. Научившись успешно чистить чужие карманы, вы научитесь оберегать свои от тех, кто владеет тем же искусством!

Паола протянула ему наруч и щербатое лезвие.

– Думаю, здесь все держалось на этом странном механизме, – сказал Эцио, угрюмо глядя на отцовское наследие. – Сейчас он сломан, а без него это всего лишь кожаный нарукавник и заурядное лезвие без эфеса.

– Согласна. Здесь нужен исправный механизм. Но вы ведь уже знакомы с мессером Леонардо?

– С каким Леонардо? Да Винчи? Да, мы встречались однажды… – Эцио замолчал, не желая погружаться в болезненные воспоминания. – Но как живописец поможет мне починить неведомое оружие?

– Он не просто живописец. Отнесите ему эти части, и сами в этом убедитесь.

В словах Паолы был смысл, и Эцио кивнул:

– Пожалуй, я сейчас же к нему и пойду. Но прежде можно вас кое о чем спросить?

– Разумеется.

– Что заставило вас так охотно помогать мне – совершенно чужому человеку?

Паола грустно улыбнулась. Вместо ответа она закатала левый рукав своего богатого платья, обнажив бледную, изящную руку. На ней чернели длинные шрамы, тянувшиеся крест-накрест. Эцио все понял: в свое время эту утонченную женщину пытали.

– Мне тоже знакомо предательство, – сказала Паола.

И Эцио понял, что встретил родственную душу.

5

От дома наслаждений сестры Анетты до оживленной улочки, где находилась мастерская Леонардо, было недалеко. Однако путь Эцио лежал через просторную, запруженную народом Пьяцца дель Дуомо (или Соборную площадь). Оказавшись там, он по достоинству оценил уроки Паолы: Эцио видели и в то же время не замечали. С момента казни отца и братьев прошло целых десять дней. Наверное, Альберти решил, что молодой Аудиторе давным-давно покинул Флоренцию, но Эцио не собирался испытывать судьбу. Предатель, видимо, тоже, о чем свидетельствовало скопление гвардейцев на площади и вокруг нее. Здесь же наверняка толкались и осведомители гонфалоньера, переодетые простолюдинами. Эцио шел опустив голову; особенно когда проходил между собором и баптистерием, в наиболее людном месте площади. Он миновал колокольню Джотто, возвышавшуюся над городом без малого полторы сотни лет, и красную громаду купола собора (творение великого Брунеллески), даже не подняв головы. Зато восхищенные путешественники (судя по речи – французы и испанцы) вовсю глазели на это чудо архитектуры. В сердце Эцио шевельнулась гордость за свой город. Вот только его ли это теперь город?..

Отогнав мрачные мысли, молодой человек быстро прошел остаток площади и свернул на нужную улицу, к мастерской Леонардо. Ему сказали, что художник дома и находится на заднем дворе. Войдя в мастерскую, Эцио заметил, что хаоса в ней заметно прибавилось с момента его последнего посещения, – так, например, с потолка теперь свисало еще более странное деревянное сооружение, похожее на скелет громадной летучей мыши. К одному из мольбертов был прикреплен большой лист пергамента со сложным узором из узелков; в уголке было что-то написано неразборчивым почерком Леонардо. Аньоло и второй помощник художника – Инноченто – пытались навести в мастерской некое подобие порядка, нумеруя предметы и записывая их в каталог.

– Вы проходите, – сказал Аньоло, указывая нужную дверь. – Маэстро не будет возражать.

Эцио застал Леонардо за любопытным занятием. Во Флоренции повсюду можно было купить певчих птиц в клетках. Горожане вешали эти клетки себе на окна, наслаждаясь трелями, а когда птички умирали, тут же покупали себе новых. Вокруг Леонардо стояло не менее дюжины таких клеток. Выбрав одну, художник открывал плетеную дверцу, поднимал клетку на вытянутых руках и смотрел, как сидевшая там коноплянка, робко потолкавшись возле открытой дверцы, выпархивала на свободу. Леонардо провожал ее взглядом и нагибался за следующей клеткой. Не успев открыть ее, он заметил Эцио.

Тепло улыбнувшись, Леонардо поспешил к нежданному гостю и крепко его обнял. Улыбка была недолгой. Художник, конечно же, знал о случившемся.

– Эцио, друг мой! Вот уж не ожидал увидеть вас здесь после всего, что выпало на вашу долю. Но я рад, очень рад вашему приходу. Поскучайте еще несколько минут. Это не займет у меня много времени.

Одну за другой Леонардо открывал дверцы клеток, выпуская на волю дроздов, снегирей, жаворонков и соловьев, которые стоили намного дороже остальных птиц. Каждого выпущенного пленника он провожал внимательным взглядом.

– Чем это вы занимаетесь? – спросил удивленный Эцио.

– Всякая жизнь драгоценна, – бесхитростно ответил Леонардо. – Мне невыносимо сознавать, что из-за сладкозвучных голосов люди отнимают свободу у наших пернатых собратьев.

– Это единственная причина, заставляющая вас выпускать птиц?

Леонардо улыбнулся, но прямого ответа на поставленный вопрос не дал.

– Я отказался и от мяса. Почему несчастные животные должны умирать лишь оттого, что нам нравится их вкус?

– Но тогда разорятся крестьяне, выращивающие скот.

– Они могли бы выращивать пшеницу.

– Многие сочли бы это скучным занятием. К тому же возникли бы излишки зерна и неизбежное затоваривание.

– Я все время забываю, что вы – finanziatore[45]. И вдобавок забываю об обязанностях гостеприимного хозяина. Начал болтать о своем и даже не спросил о цели вашего визита. Что привело вас ко мне?

– Леонардо, мне нужна ваша помощь.

– В чем?

– Мне от отца… кое-что досталось в наследство. Но, увы, в неисправном состоянии. Я бы хотел, чтобы вы починили эту вещь, если вам нетрудно.

Глаза Леонардо вспыхнули.

– Конечно. Пройдемте сюда, в мой кабинет. В мастерской работать решительно невозможно. У этих мальчишек не закрываются рты. Иногда я удивляюсь: и зачем только я их нанял!

Эцио улыбнулся. Он начинал догадываться об истинной причине и в то же время чувствовал, что первой любовью Леонардо была и всегда будет работа.

– Прошу сюда.

Комнатка, называемая Леонардо кабинетом, была еще захламленнее, чем мастерская. Книги, предметы и листы, испещренные неразборчивыми каракулями, громоздились повсюду. Эцио казалось, что хозяин кабинета должен был бы выглядеть под стать обстановке. Однако, как и в прошлый раз, костюм Леонардо был безупречен, как и аромат, исходивший от него. Художник принялся разгребать пространство чертежного стола, складывая книги в стопки и выстраивая горки из листов.

– Простите, что заставляю вас ждать. Но теперь у нас есть оазис посреди этой пустыни! Показывайте ваше наследство. Или, может, вы хотите выпить вина для начала?

– Нет, благодарю.

– Что ж, тогда показывайте! – с нескрываемым нетерпением попросил Леонардо.

Эцио осторожно выложил лезвие, наруч и механизм, завернутый им в лист тонкого пергамента, взятый в сундуке. Леонардо тут же попытался соединить все части механизма в единое целое, но у него ничего не вышло. На лице художника промелькнуло отчаяние.

– Увы, Эцио, – вздохнул он. – Этот механизм стар, очень стар. Но принцип его действия и сам замысел превосходят даже наше время. Удивительно! – Леонардо поднял голову. – Ничего подобного я еще не видел. Говорю это не столько с восхищением, сколько с сожалением. Боюсь, без чертежей изготовителей этого механизма я вряд ли смогу вам помочь.

Леонардо взял пергамент, намереваясь снова завернуть в него принесенные части, но, всмотревшись в знаки, начертанные на нем, радостно воскликнул:

– Постойте-ка!

Он разгладил пергамент, прищурился, затем потянулся к полке, где лежали старинные книги и манускрипты. Вытащив две книги, Леонардо перенес их на стол и принялся листать.

– Что вы делаете? – спросил Эцио, начинавший терять терпение.

– Интересно… Очень интересно… – бормотал Леонардо. – Похоже, что вместе с этим устройством вы принесли страницу из Кодекса.

– Из чего? – не понял Эцио.

– Страницу из старинной книги. Рукописной, поскольку печатать книги тогда еще не умели. Поверьте мне, этой странице не одна сотня лет. Может, у вас есть и другие страницы?

– Нет.

– Жаль. Нельзя вырывать страницы из книг. Особенно из таких. – Леонардо задумался. – Если только все вместе…

– Что?

– Так, мысли вслух… Но содержание этой страницы зашифровано. Впрочем, если мое предположение верно… судя по рисункам…

Эцио ждал дальнейших объяснений, однако Леонардо как будто погрузился в свой мир, забыв о госте. Молодому человеку не оставалось ничего другого, как ждать. А да Винчи снимал с полок и доставал из-под развалов еще какие-то книги и свитки, что-то сверял, перепроверял и делал пометки. Писал он левой рукой, зеркально переворачивая буквы. «Значит, я не единственный, кому приходится жить, постоянно оглядываясь», – подумал Эцио.

Наверное, если бы церковь пронюхала, чем синьор да Винчи занимается в мастерской, новый друг Аудиторе не избежал бы допроса у инквизиторов.

Наконец Леонардо поднял голову.

– Замечательно, – пробормотал художник и повторил уже громче, чтобы разбудить задремавшего было Эцио: – Замечательно! Если переместить буквы, а затем выбрать каждую третью…

Он принялся за работу, пододвинув к себе наруч, лезвие и механизм. Нагнувшись, Леонардо выдвинул из-под стола ящик с инструментами, разыскал тиски, приладил их и снова забыл о присутствии Эцио, с головой уйдя в работу. Прошел час, второй… Эцио безмятежно спал, убаюканный тихими поскрипываниями и постукиваниями инструментов мастера. И наконец…

– Эцио! Просыпайтесь!

– Что?

– Смотрите!

Леонардо указал на стол. Кинжальное лезвие теперь было соединено со странным механизмом, а тот, в свою очередь, прикреплен к наручу. Старинная вещь выглядела так, словно Леонардо только что сам ее изготовил, но поверхность не блестела.

– Я решил сделать ее матовой, – пояснил Леонардо. – Как римские доспехи. Блестящие предметы отражают солнце и потому способны выдать своего хозяина.

Эцио взял незнакомое оружие, повертел в руках, удивляясь его легкости. Лезвие из прочного металла было прекрасно сбалансировано. Ничего подобного молодому человеку еще не приходилось видеть. Перед ним был пружинный кинжал, который легко было спрятать в рукаве. Достаточно лишь согнуть руку, и лезвие бесшумно выскользнет из наруча, готовое полоснуть по чужому горлу или проткнуть чужое сердце.

– А я считал вас миролюбивым человеком, – сказал Эцио, вспомнив отпущенных птиц.

– Идеи захватывают, – без тени улыбки ответил ему Леонардо. – Какими бы они ни были. – Он нагнулся к ящику с инструментами, достал молоток и стамеску. – Так, если не ошибаюсь, вы правша? Тогда будьте любезны положить ваш безымянный палец правой руки на эту доску.

– Что вы задумали?

– Прошу прощения, но иначе вы не сможете пользоваться клинком. Это требует от своего владельца некоторых жертв.

– Каких еще жертв? – насторожился Эцио.

– Клинок устроен таким образом, что безымянный палец владельца оказывается помехой. Его требуется отсечь.

Эцио оторопел. Перед его мысленным взором встали следующие картинки: дружеское расположение Альберти к его отцу, умело разыгрываемое гонфалоньером; лживые заверения Альберти после ареста отца, накануне суда; суд, казнь; его собственное положение преступника, на которого объявлена охота…

– Я готов, – сказал Эцио и стиснул зубы.

– Пожалуй, я лучше воспользуюсь топориком. Рана будет аккуратнее. – Топорик лежал у Леонардо в ящике стола. – Укладывайте палец… così[46].

Эцио собрал все свое мужество в кулак. Леонардо поднял топорик. Аудиторе закрыл глаза. Лезвие просвистело в воздухе и с шумом вонзилось в дерево. Боли Эцио не почувствовал. Неужели, когда отсекают пальцы, совсем не больно?

Он открыл глаза. Топорик застыл в доске рядом с его пальцем.

– Грязный подонок! – Эцио был потрясен и взбешен жестокой, бессмысленной шуткой.

Леонардо поднял руки в примирительном жесте:

– Успокойтесь, друг мой! Это была всего лишь шутка. Жестокая, согласен. Но я не мог удержаться. Хотел проверить вашу решимость. Однако я вас не обманул. В прошлом скрытые клинки действительно требовали от своих владельцев подобной жертвы – что-то вроде обряда посвящения. Я сумел кое-что изменить в механизме, и потому вам незачем расставаться с безымянным пальцем. Взгляните! Лезвие выскальзывает на безопасном расстоянии от ваших пальцев. Еще я добавил откидной эфес. При выдвинутом лезвии он не будет лишним. Главное, помните: когда выталкиваете лезвие, держите пальцы веером – тогда ваш безымянный ему не помешает. Но я бы посоветовал вам надевать перчатки. Лезвие у этой старинной штучки очень острое.

Эцио был слишком изумлен, чтобы долго сердиться на Леонардо. И конечно же, он был очень благодарен этому удивительному человеку.

– Уму непостижимо, – повторял Аудиторе, то выдвигая, то убирая лезвие клинка.

Вскоре он мог делать это с закрытыми глазами.

– Невероятно!

– Согласен, – подхватил Леонардо. – Вы уверены, что у вас больше нет ни одной страницы?

– Там, где я брал эту, других не было.

– Если вдруг они вам где-то попадутся, пожалуйста, принесите их мне.

– Даю вам честное слово. А сколько я должен за?..

– Нисколько. Я имел удовольствие познакомиться с удивительным механизмом. Поэтому никаких…

Их разговор был прерван громким стуком в дверь мастерской. Леонардо поспешно покинул свой кабинет.

– Именем флорентийской гвардии приказываю: отворяйте! – послышалось снаружи.

– Сейчас открою! – крикнул Леонардо и шепнул Эцио: – Не выходите из кабинета.

Он открыл дверь и встал в проеме, загораживая вход в мастерскую.

– Это вы будете Леонардо да Винчи? – громко и грубо спросил стражник, явно привыкший вламываться в чужие дома.

– Что вам угодно? – поинтересовался Леонардо, выступая вперед и поневоле вынуждая незваного гостя отступить.

– Я уполномочен задать вам несколько вопросов, – объявил стражник.

Леонардо успел выйти из мастерской и обогнуть стражника. Тому не оставалось ничего другого, кроме как снова попятиться и встать спиной к проему.

– В чем дело?

– Согласно доносу, вы недавно якшались с заклятым врагом нашего города.

– Кто, я? Якшался? Какая нелепость!

– Когда вы в последний раз виделись или говорили с Эцио Аудиторе?

– С кем?

– Нечего тут кривляться передо мной, словно портовая шлюха! – отбросив вежливость, закричал рассерженный стражник. – Мы знаем: ты водил знакомство с той семьей. А мать этого щенка покупала твою мазню. Может, тебе освежить память?

Древком алебарды стражник ударил Леонардо в живот. Застонав от боли, художник скрючился и упал.

– Ну что, теперь разговорчивее станешь? – Стражник пнул его тяжелым сапогом. – Терпеть не могу художников. Все вы охочи до мальчишечьих задов.

Пока длилась эта отвратительная сцена, Эцио сумел неслышно подобраться к двери и встать у стражника за спиной. Улица была пуста – отличная возможность испытать новую игрушку. Молодой человек поднял руку. Лезвие клинка неслышно выскользнуло из паза. Вспомнив наставления Леонардо, Эцио растопырил пальцы и ударил стражника в шею. Заточенное лезвие было пугающе острым – яремную вену оно перерезало без малейших усилий. Стражник умер раньше, чем его тело упало в уличную пыль.

Эцио помог Леонардо встать.

Ошеломленный художник пробормотал слова благодарности.

– Я не хотел его убивать, но… сами понимаете…

– Иногда жизнь не оставляет нам выбора. Впрочем, мне пора бы привыкнуть, – вздохнул да Винчи.

– Вы о чем?

– Меня допрашивали по делу Сальтарелли.

Эцио вспомнил, как около месяца назад молодого натурщика Якопо Сальтарелли анонимно обвинили в мужеложстве, а Леонардо и еще троих – в сводничестве. Дело развалилось за отсутствием доказательств, однако репутация самого натурщика и четверых его «покровителей» оказалась запятнанной.

– Я сам не порицаю мужеложства. Кажется, немцы называют таких людей Florenzer[47]. – Художник грустно посмотрел на труп стражника. – И тем не менее эта страсть здесь считается противозаконной, – сухо продолжал он. – За это штрафуют. А когда городом правят такие, как Альберти…

– Что нам делать с трупом?

– Будем считать его… жертвой несчастного случая, – ответил Леонардо. – Помогите втащить его в дом, пока никто не видит. Пусть полежит вместе с другими.

– Несчастного случая? – растерянно переспросил Эцио. – С какими другими?

– У меня есть глубокий погреб. Там довольно холодно. Трупы выдерживают неделю. Мне время от времени привозят из больницы… бесхозные трупы. Разумеется, в неофициальном порядке. Я вскрываю их и изучаю внутренности. В научных целях. – (Эцио с нескрываемым любопытством посмотрел на друга.) – Я ведь вам говорил: мне хочется понять устройство всего.

Они втащили убитого стражника в мастерскую, где Аньоло и Инноченто взяли труп из их рук и поволокли по узкой каменной лесенке в погреб.

– А вдруг начальство его хватится и пошлет других стражников узнать, почему он не вернулся?

Леонардо пожал плечами:

– Я скажу, что ко мне никто не приходил. – Он подмигнул. – И потом, Эцио, у меня в городе есть весьма влиятельные друзья.

– Завидую вашей уверенности, – хмуро откликнулся молодой человек.

– Только я вас попрошу нигде не упоминать о случившемся.

– Конечно, я буду молчать. Спасибо вам, Леонардо. Вы мне очень помогли.

– Мне было очень интересно повозиться с этой штучкой. И не забудьте… – В глазах художника вспыхнул голодный огонек. – Если вы когда-нибудь найдете другие страницы Кодекса, пожалуйста, принесите их мне. Вдруг и там окажутся какие-нибудь удивительные чертежи!

– Обещаю!

Эцио возвращался к дому Паолы в приподнятом настроении, что не мешало ему сохранять бдительность.

Увидев его, женщина облегченно вздохнула:

– Я думала, вы вернетесь раньше.

– Леонардо любит поговорить.

– Надеюсь, он не ограничился одними разговорами?

– Нет, конечно. Смотрите!

Эцио продемонстрировал Паоле действие скрытого клинка, церемонно взмахнув рукой. На его лице играла мальчишеская улыбка.

– Впечатляет, – лаконично ответила женщина.

– Еще как! – восхищенно подхватил молодой Аудиторе. – Нужно лишь немного поупражняться, чтобы ненароком не оттяпать себе пальцы.

Лицо Паолы вновь сделалось серьезным.

– Что я могу сказать вам, Эцио? Вы основательно подготовились. Я передала вам полезные навыки. Леонардо починил ваше диковинное оружие. – Она вздохнула. – Теперь у вас есть все необходимое для осуществления задуманного.

– Да. – Улыбка сползла с лица молодого человека. – Вот только как мне подобраться к этому мессеру Альберти?

Паола задумалась.

– Кстати, герцог Лоренцо вернулся. Он раздосадован самоуправством Альберти, и прежде всего казнями. Но не в его власти открыто обвинить гонфалоньера. Так что на помощь Медичи надеяться бесполезно… Есть другая возможность. Завтра вечером маэстро Верроккьо будет показывать одну из своих последних работ. Местом выставки он избрал двор монастыря Санта-Кроче. Там соберется вся флорентийская знать, включая Альберти. Вам бы тоже не мешало… взглянуть на шедевр Верроккьо.

Эцио узнал, что скульптор покажет бронзовую статую Давида – библейского героя, с которым отождествляла себя Флоренция. Ей противостояли сразу два Голиафа: на юге – Рим, а на севере – жадные до чужих земель французские короли. Статую заказало семейство Медичи для палаццо Веккьо, куда ее собирались перенести сразу после выставки. Свою работу маэстро Верроккьо начал три или четыре года назад. Ходили слухи, что голову Давида он скопировал с головы своего тогдашнего ученика – некоего Леонардо да Винчи. Флорентийская знать с нетерпением ждала открытия выставки, обсуждая, во что нарядиться для торжества. Но у молодого Аудиторе были заботы поважнее нарядов.

– Позаботьтесь о моей матери и сестре, пока меня не будет, – попросил он Паолу.

– Позабочусь как о собственных родственниках.

– Если со мной что-то случится…

– Верьте в себя, и с вами ничего не случится.

На следующий день Эцио пришел к базилике Санта-Кроче заблаговременно. С утра он усиленно готовился, упражняясь со скрытым клинком, пока не достиг удовлетворяющих его результатов. Перед глазами мелькали сцены казни отца и братьев, а в ушах звенел жестокий, неумолимый голос Альберти, произносящий слова приговора.

Подойдя к месту выставки, Эцио заметил впереди двух человек, окруженных небольшим отрядом телохранителей. На мундирах этих двоих были нашиты эмблемы: пять красных шаров на желтом фоне – герб рода Медичи. Идущие о чем-то спорили. Эцио приблизился, чтобы расслышать их разговор. Оба остановились перед портиком церкви. Молодой человек растворился в темноте и замер. Разговор велся вполголоса и, похоже, был неприятен обоим. Одним из споривших был Уберто Альберти, другим – худощавый мужчина лет тридцати, на волевом лице которого выделялся крупный нос. Его плащ и шапочка были красного цвета. Поверх плаща он накинул серебристо-зеленую мантию. Герцог Лоренцо – Il Magnifico[48], как называли его сподвижники. Этот неофициальный титул заставлял морщиться семейство Пацци и их сторонников.

– Вы не можете упрекать меня в содеянном, – говорил Альберти. – Я действовал на основании полученных сведений и неопровержимых доказательств. Я руководствовался законом и не выходил за пределы собственных полномочий!

– Нет, гонфалоньер, вы именно что вышли за пределы собственных полномочий. Вы воспользовались тем, что меня не было во Флоренции. Вы допустили самоуправство, и я более чем недоволен вами.

– Да кто вы такой, чтобы говорить о пределах? Вы захватили власть над Флоренцией, сделались флорентийским герцогом, не получив на то официального согласия Синьории и вообще кого бы то ни было!

– Ничего подобного!

Альберти саркастически рассмеялся:

– Ну конечно! Я и не ожидал услышать от вас что-либо иное! Вы – сама невинность! Очень удобная позиция. В Карреджо вы окружили себя людьми, большинство из которых считаются опасными вольнодумцами: Фичино, Мирандола и этот пресмыкатель Полициано! Нам представилась возможность проверить, далеко ли простирается ваше влияние. Так вот, оказалось, что в действительности его… нет. Мне и моим союзникам это послужило ценным уроком.

– Да. Вашим союзникам. Семейству Пацци. Признайтесь, ради них все и затевалось?

– Советую выбирать выражения, ваша светлость, – сказал Альберти, отрываясь от разглядывания своих ногтей. – Это может привлечь нежелательное внимание.

Но в его тоне звучала неуверенность.

– По-моему, это вам надо выбирать выражения, гонфалоньер. Передайте этот совет и вашим сторонникам. Считайте мои слова дружеским предостережением.

Сказав это, Лоренцо вместе с телохранителями скрылся в дверях церкви. Альберти поплелся следом. Эцио показалось, что гонфалоньер осыпает себя проклятиями.

Часть дворовой колоннады была украшена золотой парчой, в которой ярко отражались сотни свечей. В центре, возле фонтана, был воздвигнут помост, где сидело несколько музыкантов. На другом помосте стояла удивительно красивая бронзовая статуя высотой в половину человеческого роста. Колоннада и отбрасываемые ею тени помогали Эцио оставаться незаметным. Когда он вошел, Лоренцо как раз высказывал свое восхищение автору работы. Здесь же находился и загадочный человек, которого Эцио видел рядом с Альберти в день казни своих отца и братьев. Сейчас он был в плаще с глубоким капюшоном.

Сам Альберти стоял поодаль, окруженный восторженными сторонниками из числа местной знати. Улавливая обрывки разговоров, Эцио понял: все они поздравляли гонфалоньера с избавлением города от такой опасной заразы, как семейство Аудиторе. Молодой человек привык считать, что у его отца было множество друзей. Но он никогда не думал, что у покойного Джованни в городе было столько врагов. Многие таились, выжидали и осмелились выступить против отца, только когда Лоренцо – его главный союзник – уехал из Флоренции. Эцио улыбнулся, услышав, как одна знатная дама выразила надежду, что герцог оценил рвение Альберти. Слова наверняка больно ранили гонфалоньера. Но потом Аудиторе услышал кое-что посерьезнее.

– У них же был и третий сын. Эцио, кажется? – спросил какой-то аристократ. – Ему удалось скрыться?

Альберти выдавил улыбку:

– Этот юнец не представляет для нас никакой угрозы. Слабые ручонки и еще более слабая голова. Еще до конца нынешней недели его схватят и казнят.

Его приспешники одобрительно засмеялись.

– А куда теперь вы направите свои стопы, Уберто? – спросил другой аристократ. – Наверное, станете председателем Синьории?

– Это как Богу будет угодно, – развел руками Альберти. – Мое единственное стремление – служить Флоренции преданно и верно.

– Что бы вы ни выбрали, знайте: мы вас поддержим.

– Рад, бесконечно рад это слышать. Поживем – увидим, как говорится, – сдержанно улыбнулся Альберти. – А сейчас, друзья мои, предлагаю забыть о политике и насладиться красотой этой изумительной статуи, щедро подаренной нашему городу благородным Медичи.

Эцио подождал, пока спутники Альберти не уйдут к помосту со статуей Давида. Гонфалоньер остался на месте. Взяв бокал вина, он стоял, разглядывая собравшихся. Удовлетворение в глазах Альберти то и дело сменялось настороженностью. Аудиторе понимал: вот она, долгожданная возможность отомстить. Внимание всех сейчас было приковано к статуе. Верроккьо, запинаясь, произносил речь.

– Представляю, как вы давились словами, вознося эту последнюю хвалу, – прошипел Эцио. – Но уж такова ваша природа – быть неискренним до конца.

Альберти в ужасе выпучил глаза, узнав говорившего по голосу.

– Ты!

– Да, гонфалоньер. Это я, Эцио. Я пришел отомстить за убийство моего отца, считавшего вас своим другом, и моих братьев, которые не сделали вам ничего плохого.

Альберти услышал негромкий металлический лязг, затем увидел лезвие клинка, нацеленное ему в горло.

– Прощайте, гонфалоньер, – холодно произнес Эцио.

– Погоди! – выдохнул Альберти. – В моем положении ты бы сделал то же самое. Ты бы защищал тех, кого любишь. Прости меня, Эцио. У меня не было выбора.

Мольбы Альберти были для Эцио пустым звуком. Он пододвинулся ближе. У гонфалоньера был выбор. Предатель мог с честью выйти из затеянной игры, но не захотел разочаровывать свору Пацци и остальных своих союзников.

– А вам не кажется, что я сейчас делаю то же самое – защищаю тех, кого люблю? Если бы вы дотянулись до моей матери и сестры, вы бы не пощадили и их. Вам хотелось извести под корень все семейство Аудиторе. Отвечайте, куда вы спрятали документы, которые я вам принес по просьбе отца? Или сожгли, боясь, что однажды тайное станет явным? Хотя бы перед смертью скажите правду.

– Тебе их не достать. Я постоянно ношу их при себе!

Альберти попытался оттолкнуть Эцио и поднять тревогу, но молодой человек быстро вонзил лезвие ему в горло, перерезав яремную вену. Даже не захрипев, гонфалоньер рухнул на колени. Его руки инстинктивно потянулись к ране в безуспешной попытке остановить кровь, которая потоком лилась на землю. Едва Альберти упал, молодой Аудиторе склонился и срезал с его пояса бумажник. В последние мгновения жизни гонфалоньер сказал правду: отцовские документы действительно находились при нем.

Во внутреннем дворе стало тихо. Верроккьо умолк на полуслове. Гости недоуменно вертели головой, пытаясь понять, что произошло. Эцио выпрямился и посмотрел на толпу.

– Да! Вам не почудилось! – крикнул им молодой человек. – Вы видите свершившееся возмездие! Семейство Аудиторе не уничтожено. Я, Эцио Аудиторе, перед вами!

Едва он замолчал, раздался пронзительный женский крик:

– Assassino![49]

Всех собравшихся охватила паника. Телохранители Лоренцо быстро окружили своего господина и обнажили мечи. Остальные гости заметались по двору. Кто-то убегал, иные, кто посмелее, делали вид, будто они пытаются задержать Эцио, однако приблизиться к нему не отваживался никто. Аудиторе заметил, как человек в плаще с капюшоном быстро скользнул в тень. Верроккьо заслонил грудью свой шедевр. Женщины визжали, мужчины кричали. Городские стражники, появившиеся во дворе, растерянно озирались, не зная, за кем гнаться. Вся эта неразбериха была Эцио только на руку. Он взобрался на крышу колоннады и по ней перебежал в другой внутренний двор, открытые ворота которого выходили на площадь перед церковью. Там уже собралась толпа зевак, привлеченная шумом и криками, которые все еще доносились изнутри.

– Что там происходит? – спросил кто-то.

– Торжество справедливости, – ответил Эцио и поспешил к дому Паолы.

По пути, найдя тихий уголок, он остановился и проверил содержимое бумажника Альберти. Там лежали все документы, которые Эцио принес ему той страшной ночью. Помимо них, молодой человек обнаружил письмо, написанное рукой гонфалоньера. Рассчитывая узнать что-то важное для себя, он сломал печать и развернул лист. Письмо было адресовано Альберти своей жене. В процессе чтения Эцио начал понимать, что именно толкнуло гонфалоньера на предательство.

Любовь моя!

Я доверяю эти мысли бумаге, надеясь, что когда-нибудь наберусь мужества и открою их тебе. Рано или поздно ты узнаешь, что я предал Джованни Аудиторе, обвинил его в государственной измене и приговорил к смерти. Историки будущего увидят в этом политическую интригу и корыстные интересы. Но ты должна понять, что вовсе не судьба вынудила меня так поступить, а страх.

Когда Медичи лишили нашу семью всего, чем мы владели, я испугался. За тебя. За нашего сына. За будущее. На что может рассчитывать в этом мире человек, не имеющий достаточных средств? Что же касается других, они предложили мне за пособничество деньги, землю и титул.

Вот так я пошел на предательство своего близкого друга. Каким бы чудовищным ни был этот поступок, мне он тогда показался необходимым.

И даже сейчас, оглядываясь назад, я не вижу иного выхода…

Эцио аккуратно сложил письмо и спрятал вместе с остальными бумагами. Он решил, что снова запечатает послание покойного Альберти и проследит, чтобы оно было доставлено по месту назначения. Аудиторе твердо решил никогда не становиться на путь подлости и предательства.

6

– Сделано, – коротко сказал он Паоле.

– Я очень рада видеть вас живым и невредимым, – ответила она, порывисто обняв Эцио.

– Теперь мы можем покинуть Флоренцию.

– И куда вы думаете отправиться?

– У моего дяди Марио – брата отца – есть имение близ Монтериджони. Мы поедем туда.

– Эцио, охота на вас уже началась. Теперь, когда есть печатные станки, власти быстро разошлют во все уголки объявления о розыске, да еще снабдят их подобием вашего портрета. А городские глашатаи будут рассказывать разные ужасы о вас и вашей семье. – Паола задумалась. – Я, конечно, пошлю своих, чтобы срывали объявления везде, где увидят. Глашатаев подкупить тоже несложно. Несколько флоринов, и они будут болтать о чем-нибудь другом. – Паола снова погрузилась в размышления. – Но это не главное. Перво-наперво я займусь выправлением дорожных документов для вас троих.

У Эцио из головы не выходило признание Альберти в собственном предательстве.

– В каком мире мы живем, если чужими убеждениями так легко управлять?

– Альберти попал в положение, которое считал безвыходным. Ему не хватило стойкости, хотя это и не оправдывает его. – Паола вздохнула. – Правда – товар, которым торгуют ежедневно. К этому вам тоже придется привыкнуть.

– Спасибо вам за все, – сказал Эцио, беря ее за руки.

– Надеюсь, скоро во Флоренции станет легче дышать, особенно если новым гонфалоньером изберут кого-то из людей герцога Лоренцо. А пока вам нельзя терять время. Ваши мать и сестра здесь. – Она хлопнула в ладоши. – Анетта!

Вскоре появилась бывшая домоправительница Аудиторе, а вместе с ней Мария и Клаудия. Сестра обрадовалась, увидев Эцио целым и невредимым. Он сразу заметил, что состояние матери почти не улучшилось. Она по-прежнему сжимала в руках шкатулку с перьями, подаренными ей Петруччо. Словно во сне, Мария обняла сына и тут же снова принялась перебирать орлиные перья. Паола смотрела на нее с грустной улыбкой на лице.

Клаудия буквально повисла на брате:

– Эцио! Где ты пропадал все это время? Паола и Анетта были очень заботливы, но наотрез отказывались отпускать нас домой. А мама до сих пор не произнесла ни слова. Так и молчит с тех пор, как… – Клаудия закусила губу, чтобы не заплакать. – Может, отец объяснит нам с мамой, что все это значило? Я так понимаю, произошло чудовищное недоразумение… Эцио! Почему ты молчишь?

– Наверное, теперь пора, – тихо сказала ему Паола. – Рано или поздно им все равно придется узнать правду.

Клаудия недоуменно смотрела то на Эцио, то на Паолу, то снова на брата. Анетта усадила Марию на диван и обняла за плечи. Мать отрешенно улыбалась, гладя крышку шкатулки.

– Эцио, в чем дело? – испуганно спросила Клаудия.

– Кое-что произошло.

– Ты о чем? – (Эцио молчал, не зная, с каких слов начать, но его лицо сказало Клаудии все.) – Боже мой, нет!

– Клаудия…

– Скажи мне, что это неправда!

Эцио опустил голову.

– Нет, нет, нет, нет, нет! – вскрикивала Клаудия.

– Тише! – попытался успокоить ее брат. – Piccina[50], я сделал все, что мог.

Клаудия уткнулась ему в грудь и зарыдала. Она плакала долго, неистово, а Эцио терпеливо пытался ее успокоить. Он с тревогой поглядывал на мать, но та, кажется, не замечала рыданий дочери. Возможно, внутренним чутьем Мария уже знала страшную правду. За эти дни молодой человек стал гораздо спокойнее. И вот теперь, глядя на отрешенную мать и бьющуюся в рыданиях сестру, он впервые со дня казни почувствовал безудержное отчаяние. Он стоял, обнимая вздрагивающие плечи Клаудии, и вновь ощущал груз ответственности перед семьей. Защита доброго имени Аудиторе теперь лежала на нем. Прежний Эцио мог бы позволить себе заплакать вместе с сестрой, но теперешний – ни за что… Он собрался с мыслями и стал ждать, когда Клаудия немного успокоится.

– Послушай меня. Никакими слезами мы не вернем отца и братьев. А нам троим нужно как можно быстрее покинуть город. Мы отправимся туда, где вы с мамой будете в безопасности. Но для этого нужно перестать плакать и собраться с духом. Теперь ты – моя единственная помощница. На тебе лежит забота о нашей матери. Понимаешь?

Клаудия всхлипнула в последний раз, вытерла глаза и посмотрела на брата.

– Да, – тихо сказала она.

– Тогда займись сборами в дорогу. Бери только то, что действительно нужно. Лишняя ноша – напрасная трата сил. Мы пойдем пешком. Карета была бы слишком заметна, а потому опасна. Надень самую простую одежду. Нам нельзя привлекать к себе внимание. И давай поживее!

Анетта взялась помочь со сборами.

– Вам бы стоило помыться и переодеться, – предложила ему Паола. – Легче станет.

Спустя два часа их дорожные документы были готовы, и теперь ничто не удерживало остатки семьи Аудиторе во Флоренции. Эцио в последний раз тщательно проверил содержимое сумки. Возможно, дядя сумеет объяснить ему важность документов, которые молодой человек забрал от Альберти. Он должен знать отцовские секреты. Скрытый клинок Эцио прикрепил на правое предплечье. Клаудия вывела Марию в сад, где в стене имелась потайная дверь. Там же стояла Анетта, изо всех сил старавшаяся не заплакать. Молодой человек повернулся к Паоле:

– Прощайте. Еще раз спасибо за все.

Паола обняла его и поцеловала почти в губы.

– Берегите себя, Эцио. Будьте бдительны. У вас впереди длинная дорога.

Он молча поклонился, натянул капюшон и повесил на другое плечо мешок с пожитками матери и сестры. Они расцеловались с Анеттой и вышли через потайную дверь из дома Паолы. Клаудия вела мать под руку. Эцио продолжал думать о громадной ответственности, которую принял на себя. Он молил Бога, чтобы ему хватило сил выдержать все это, хотя ему уже сейчас приходилось нелегко. Отныне он не имел права даже на минутную слабость. Ничего, он выдержит. Он будет сильным. Ради Клаудии. Ради их несчастной матери, которая, похоже, целиком ушла в себя.

Они достигли центра города, когда Клаудия начала говорить – ее было не остановить, она буквально засыпала брата вопросами. Эцио нравилось, что в голосе сестры появилась твердость.

– Как такое могло случиться с нами? – допытывалась Клаудия.

– Не знаю.

– Как ты думаешь, мы когда-нибудь сможем вернуться?

– И этого я тоже не знаю.

– А что будет с нашим домом?

Эцио лишь покачал головой. Все эти дни ему было не до палаццо Аудиторе. И надежных людей, которым он мог бы поручить заботу о флорентийском гнезде их семьи, у него тоже не было. Возможно, герцог Лоренцо распорядится, чтобы дом закрыли и взяли под охрану, но в это слабо верилось.

– Их… их хоть похоронили достойно?

– Да. Я… сам об этом позаботился.

Этот вопрос Клаудия задала, когда они переходили Арно. Эцио невольно бросил взгляд на реку и благодарил Бога, что им удалось беспрепятственно добраться до южных городских ворот. Здесь он пережил несколько тревожных минут. Власти усилили посты на выезде из города. К счастью, фальшивые документы Паолы с честью выдержали испытание. Стражники придирчиво вглядывались в лица одиночных молодых путников и потому не обратили внимания на скромно одетую семью простолюдинов.

Их путь лежал на юг. Первый привал они рискнули сделать, только когда отошли на приличное расстояние от города. У местных крестьян Эцио купил хлеба, сыра и вина. Подкрепившись, путники позволили себе короткий отдых возле пшеничного поля, в тени раскидистого дуба. Молодому Аудиторе приходилось обуздывать собственное нетерпение. До Монтериджони было почти полсотни километров. Не так уж и далеко, но Эцио и Клаудия были вынуждены примеряться к шагу матери. Горе изрядно подорвало силы Марии и заметно состарило ее. Она так и не оправилась от потрясения. Молодой человек надеялся, что дядя Марио позаботится об их несчастной матери. Но какими бы прекрасными ни были созданные ей условия, выздоровление все равно наверняка не будет быстрым. Если по пути не случится ничего неожиданного, Эцио рассчитывал достичь дядиного имения под вечер следующего дня.

Ночь они провели в заброшенном сарае, где нашлось чистое, теплое сено. Поужинав остатками купленных припасов, брат и сестра устроили для матери мягкую постель и уложили спать. Женщина ни на что не жаловалась и, казалось, даже не понимала, где находится. Но когда Клаудия попыталась взять у нее шкатулку Петруччо, чтобы та не мешала ей спать, Мария пришла в неистовство, оттолкнула дочь и обрушила на нее поток брани, какую можно услышать разве что из уст рыночных торговок. Потрясенные, брат и сестра молча переглядывались.

К счастью, спала Мария спокойно и наутро выглядела отдохнувшей. Все трое вымылись в соседнем ручье и выпили чистой воды, заменившей им завтрак. Путь продолжался. День выдался теплым, но не жарким. Приятный ветерок обдувал им лица. За все время пути им встретилось лишь несколько повозок. У людей, работавших на полях и в садах, трое путников не вызывали никакого интереса. Эцио сумел купить фруктов для матери и Клаудии. Сам он не чувствовал голода. Беспокойство, не покидавшее его все это время, отбивало желание есть.

Сердце молодого человека радостно забилось, когда во второй половине дня он увидел вдали залитые солнцем стены городка Монтериджони. Правда, до холма, на котором он стоял, было еще далеко, но уже через пару километров начинались земли, подвластные Марио Аудиторе. Дядя был умелым и рачительным хозяином. Вдобавок он заботился о безопасности своих владений. Близость Монтериджони заставила всех троих ускорить шаг.

– Мы почти у цели, – сказал Эцио, улыбаясь Клаудии.

– Grazie a Dio[51], – ответила она и тоже улыбнулась.

Увы, радость оказалась преждевременной. За поворотом дороги их ждал старый «приятель» Эцио, которого Аудиторе никак не рассчитывал увидеть здесь. Человек этот был не один. Его сопровождало не менее дюжины солдат в голубых, расшитых золотом мундирах. У одного из них в руках был ненавистный Эцио штандарт с золотыми дельфинами и крестами на голубом фоне.

– Эцио! Buon giorno! Смотрю, ты не один, а с семейством. Точнее, с его остатками. Какая приятная неожиданность!

Он кивнул своим людям, и те с двух сторон перегородили путникам дорогу, взяв алебарды наперевес.

– Вьери!

– Представь себе. Едва моего отца выпустили из тюрьмы, он с великой радостью дал мне этих бравых солдат и щедро оплатил их участие в охоте. Но ты меня обидел. Как ты мог покинуть Флоренцию, даже не попрощавшись со мной?

Эцио вышел вперед, загораживая собой Клаудию и мать:

– Вьери, чего ты хочешь? Разве тебе мало того, что удалось достичь вашему семейству? По-моему, ты должен только радоваться.

Вьери вскинул руки:

– Чего я хочу? Даже не знаю, откуда начать. У меня столько желаний. Посмотрим… Большой дворец, двух новых скакунов, красавицу-невесту… Ах да, еще убить тебя!

Вьери обнажил меч, дав своим людям сигнал быть наготове, а сам двинулся к Эцио.

– Я удивлен, – ответил молодой человек. – Неужто ты собираешься одолеть меня в одиночку? Впрочем, ты не очень-то рассчитываешь на свои силы, раз взял с собой столько головорезов!

– Ты недостоин пасть от моего меча, – заявил Вьери, убирая меч в ножны. – Чтобы тебя прикончить, мне хватит и кулаков. Прошу прощения, если тебя это огорчит, tesora[52], – обратился он к Клаудии. – Но ты не волнуйся, я управлюсь с ним быстро, а потом поищу способ утешить тебя и даже твою мамочку!

Эцио, не мешкая, рванулся вперед и ударил Вьери в челюсть. Противник, застигнутый врасплох, зашатался, но устоял на ногах. Махнув солдатам, чтобы не вмешивались, он с яростным рычанием бросился на Эцио. Удары сыпались градом. Молодому Аудиторе удавалось их отражать, но неистовство Пацци не позволяло ему нанести ответный удар. Они сцепились, борясь за контроль над противником. Иногда их расталкивало в разные стороны, но уже через мгновение они с удвоенной прытью снова бросались друг на друга. Как известно, гнев во время поединка лишь множит ошибки. Вьери было не совладать со своим бешенством, и Эцио этим воспользовался. Предвидя сильный удар правой, задуманный Пацци, Аудиторе чуть сдвинулся, и кулак противника просвистел мимо его плеча. По инерции Вьери начал заваливаться вперед, Эцио поставил ему подножку, и наследник семейства Пацци рухнул в дорожную пыль лицом вниз прямо под ноги солдат. Там Вьери встал, потрогал кровоточащие ссадины на физиономии и оцарапанными руками принялся отряхивать пыль.

– Я устал с тобой возиться, – сказал он и крикнул солдатам: – Прикончите Аудиторе и его женщин! Зачем мне этот тощий маленький головастик и carcassa[53], которую они зовут матерью?

– Coniglio![54] – крикнул тяжело дышащий Эцио и выхватил меч.

Но «охотники» Вьери окружили его со всех сторон, держа алебарды наготове.

Круг сужался. Эцио размахивал мечом, стараясь заслонять собой мать и сестру, но его положение становилось все тяжелее. Вьери гадко посмеивался, стоя в стороне и предвкушая скорую победу. Вдруг в воздухе что-то просвистело. Слева от Эцио двое солдат зашатались и упали, выронив свои алебарды. У каждого из спины торчала рукоятка метательного ножа. Бросок был сделан мастерски. На голубых мундирах, будто цветы, расцвели ярко-красные пятна крови.

Вскоре и третий солдат упал с ножом в спине. Остальные попятились.

– Что за колдовство? – завопил Вьери, выхватывая меч и дико озираясь по сторонам.

Теперь ему явно было не до смеха. Зато раскатисто рассмеялся кто-то другой зычным низким смехом.

– Это не колдовство, мальчишка, а мастерство!

– Покажись! – взвизгнул Вьери.

Из-за деревьев вышел могучий бородатый человек в легких доспехах и высоких сапогах. За ним виднелось еще несколько людей, одетых схожим образом.

– Исполнено, ваша сопливая светлость, – язвительно ответил бородач.

– Наемники! – зарычал Вьери и повернулся к солдатам. – Чего вы ждете? Убейте их! Убейте всех!

Главный наемник подошел к Вьери, с неподражаемым изяществом забрал у него меч и переломил лезвие о колено, словно прутик.

– Не тебе распоряжаться нашей жизнью, малыш Пацци. Но должен сказать, ты вполне достоин семьи, в которой вырос.

Вьери лишь повторил свой приказ солдатам, и те с явной неохотой двинулись на невесть откуда взявшихся противников. Молодой Пацци, схватив алебарду убитого солдата, бросился на Эцио и сумел выбить у него меч, который отлетел на приличное расстояние.

– Эцио, держи другой! – крикнул ему бородач, бросая свой.

Меч воткнулся в землю у самых ног Эцио. Оружие было тяжелым – молодому человеку пришлось взяться за эфес обеими руками. Он с легкостью перерубил древко алебарды и начал наступать на своего заклятого врага. А тот, видя, что наемники силой и ловкостью превосходят его солдат и что потери его отряда растут, скомандовал отступление и бросился наутек, осыпая проклятиями Эцио и его неожиданных союзников. Широко улыбаясь, главарь наемников подошел к молодому Аудиторе.

– Рад, что отправился вам навстречу, – сказал он. – Похоже, мое появление оказалось весьма своевременным.

– Я не знаю, кто вы, но вы действительно появились здесь как нельзя более кстати. Примите мою искреннюю благодарность.

В ответ на его слова бородач захохотал, и в его голосе Эцио послышалось что-то знакомое.

– Я, случайно, не встречал вас раньше?

– Давно это было. И все же я удивлен, как ты мог не узнать родного дядю!

– Дядя Марио?

– Он самый!

Марио заключил племянника в медвежьи объятия, затем подошел к Марии и Клаудии. Увидев, в каком состоянии находится его невестка, дядя помрачнел.

– Вот что, дитя мое, – сказал он, обращаясь к Клаудии. – Сейчас мы с Эцио отправимся в castello[55]. Мои люди останутся вас охранять. У них найдется, чем вас угостить, поскольку вы явно голодны. Я пошлю всадника вперед, он вернется с каретой. В ней вы проделаете остаток пути. На сегодня вы прошли уже достаточно. И потом, я вижу, что моя дорогая невестка… – Он помолчал и добавил почти шепотом: —…очень устала.

– Спасибо, дядя Марио.

– Тогда решено. Скоро увидимся.

Марио отдал распоряжение своим людям, потом обнял Эцио за плечи и повел в свой замок, возвышавшийся над городком.

– Как ты узнал, что мы идем к тебе? – спросил Эцио.

– Один мой флорентийский друг отправил ко мне гонца, – уклончиво ответил дядя. – Но мне известно о последних событиях. У меня не такие силы, чтобы двинуться на Флоренцию. Я лишь молю Бога, чтобы Лоренцо сумел держать Пацци в узде. Ты лучше расскажи, что случилось с моим братом и племянниками.

Эцио заговорил не сразу. Душевные раны были еще слишком свежими.

– Они… их всех казнили по обвинению в государственной измене… Я спасся по чистой случайности.

– Боже мой, – прошептал Марио, и его лицо сморщилось от боли. – А ты знаешь, почему это случилось?

– Нет. Я очень многого не знаю и надеюсь с твоей помощью найти кое-какие ответы.

Эцио рассказал дяде о потайной комнате, содержимом сундука, своей мести Альберти и документах, которые забрал у гонфалоньера.

– Самое важное – список имен, – добавил Эцио. – Дядя, я до сих пор не верю, что все это так внезапно обрушилось на нас, – дрожащим голосом прошептал он.

Марио похлопал его по руке.

– Мне кое-что известно о делах твоего отца, – сказал он. Эцио заметил, что Марио не особо удивился его рассказу о потайной комнате и содержимом сундука. – В остальном мы сообща разберемся. Но вначале нужно позаботиться о твоей матери и сестре. Мой замок мало приспособлен для женщин. Такие солдаты, как я, не приучены к размеренной жизни. В паре километров отсюда есть женский монастырь. Там Мария и Клаудия будут в полной безопасности и найдут заботливый прием. Если ты согласен, мы отвезем их прямо туда. А нам с тобой предстоит заняться делами.

Эцио кивнул. Оставалось убедить Клаудию, что это лучшее решение и к тому же – временное. Зная характер сестры, он сомневался, что даже после недавних потрясений ей захочется надолго остаться в монашеской обители.

За разговорами дядя и племянник незаметно подошли к городским стенам.

– Я думал, что Монтериджони – враг Флоренции, – сказал Эцио.

– Не столько Флоренции, сколько семейства Пацци, – ответил дядя. – Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать особенности союзов между городами-государствами. Большой город или маленький – значения не имеет. Так вот: в один год города дружат, в другой – враждуют, а потом снова дружат. И такая, с позволения сказать, игра длится без конца. Но тебе здесь понравится. Народ у нас честный и работящий. Одежда, что они шьют, крепка и долго носится. Местный священник – хороший человек. На вино не особо налегает, а главное – не лезет в мои дела. Я тоже не лезу в его дела. Мы с ним ладим, хотя я никогда не был особо верным сыном Церкви. Но чем славен наш городок – так это вином. Самое лучшее кьянти, которое тебе доводилось пробовать, – с моих виноградников. Идем, нам осталось совсем немного.

Замок Марио был родовым гнездом семейства Аудиторе. Его построили в середине XIII века на месте, прежде занятом более древней постройкой. Марио несколько перестроил и расширил замок, который сейчас был больше похож на роскошную виллу, хотя и огороженную толстыми, хорошо укрепленными стенами. Вместо сада перед замком располагался обширный плац. Эцио насчитал две с лишним дюжины молодых парней, занятых учебными поединками и совершенствованием воинских навыков.

– Casa, dolce casa[56], – сказал Марио. – Ты не был здесь с раннего детства. С тех пор я кое-что изменил. Как тебе мое скромное жилище?

– Дядя, я впечатлен.

Остаток дня был занят устройством на новом месте. Марио показал племяннику замок и комнату, в которой тот будет жить. Он потребовал подробный отчет у человека, отвозившего Марию и Клаудию в женский монастырь. По словам дяди, настоятельницей монастыря была его давняя добрая приятельница (ходили слухи, что в юности она была его любовницей). Утомленный дорогой и стычкой с Вьери, Эцио рухнул на свою кровать и провалился в сон. Он рассчитывал, что дядя даст ему несколько дней на то, чтобы привыкнуть к новой жизни. Однако на следующее утро слуга достаточно рано разбудил молодого человека и сообщил, что дядя ждет его.

Кабинет у дяди был просторный, с высокими потолками. На стенах висело множество карт, блестящих доспехов и оружейных стоек. Из мебели здесь был лишь тяжелый дубовый письменный стол и несколько таких же массивных стульев.

– Сейчас ты отправишься в город, – почти что приказным тоном сообщил племяннику Марио. – Обзаведешься необходимым снаряжением. Я пошлю с тобой одного из своих людей. Когда закончишь, возвращайся, и мы начнем.

– Начнем что, дядя? – растерялся Эцио.

– Я думал, ты прибыл сюда, чтобы учиться, – ответил не менее удивленный Марио.

– Нет, дядя. Я здесь совсем по иной причине. Монтериджони – первое, что пришло мне на ум, когда я решился бежать из Флоренции. Сейчас моя главная забота – мать и сестра.

Похоже, Марио ожидал от него другого ответа. Лицо дяди стало предельно серьезным.

– А как же дело твоего отца? Думаешь, он не хотел, чтобы ты пошел по его стопам?

– По каким стопам? Финансового дома Аудиторе больше нет… если только герцог Лоренцо не заставит Пацци вернуть награбленное.

– Я не это имел в виду… Разве Джованни ничего тебе не рассказывал?

– Прости, дядя, но я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь.

Марио покачал головой:

– Вот и я не понимаю, о чем думал твой отец. Может, считал, что время еще не настало. А жизнь распорядилась по-иному. – Он пристально посмотрел на Эцио. – Нам с тобой предстоит долгий и серьезный разговор. Оставь мне документы, которые ты захватил с собой из Флоренции. Я внимательно их изучу, пока тебе будут подбирать снаряжение. Вот список необходимого, а вот деньги.

Смущенный таким поворотом событий, Эцио отправился в город. Его сопровождал Орацио – седовласый сержант, бывший сослуживец Марио. У оружейника они купили боевой кинжал и легкие доспехи. Потом завернули к врачу – за бинтами и средствами для оказания первой помощи. Вернувшись в замок, молодой человек увидел, что дядя его уже ждет.

– Salute[57], – по-военному приветствовал дядю Эцио. – Все твои требования выполнены.

– И достаточно быстро. Ben fatto![58] А теперь нам предстоит научить тебя достойно сражаться.

– Дядя, ты меня прости, но я тебе уже говорил. У меня нет намерения оставаться здесь.

Марио закусил губу.

– А вспомни-ка свой поединок с Вьери. На одной храбрости далеко не уедешь. И если бы я не появился… – Дядя на секунду замолчал. – Я не вправе удерживать тебя силой. Если так надо, уезжай. Но вначале хотя бы научись правильно сражаться и защищаться, иначе первая же неделя пути может стать последней.

Эцио молчал, обдумывая дядины слова.

– Если не ради меня, то сделай это ради матери и сестры.

Эцио понимал, что дядя прав.

– Ну хорошо. Раз уж ты так расщедрился на мою экипировку…

Марио улыбнулся и похлопал племянника по плечу:

– Вот и отлично! Поверь: ты еще не раз скажешь мне спасибо.

Обучение военному искусству заняло несколько недель. За это время Эцио имел возможность неоднократно убедиться в правоте дядиных слов. Помимо плаца, молодой человек много времени проводил в библиотеке, где все больше узнавал об истории рода Аудиторе и секретах, которые отец так и не успел ему раскрыть. Чем больше Эцио читал, тем больше тревожных мыслей наполняло его голову. Все они были связаны с его будущим. Молодому человеку казалось, что жизнь уготовила ему судьбу, далеко превосходящую его прежние самые смелые мечты.

– Ты говорил, что мой отец не был простым финансистом? – как-то спросил он своего дядю.

– Нет, не был. Твой отец был опытным, виртуозным убийцей, – серьезно ответил Марио.

– Этого не может быть. Сколько помню, он всегда говорил только о денежных делах: займы, долговые обязательства, договоры… Ну как такой человек мог быть убийцей?

– Он был не просто убийцей. Он был рожден и взращен, чтобы убивать. Джованни Аудиторе был старшим членом ордена ассасинов. – Марио ненадолго умолк. – Что касается самого ордена, ты можешь найти кое-какие сведения о нем в книгах моей библиотеки. А сейчас давай поговорим о документах, которые отец поручил тебе передать Альберти и которые – хвала Всевышнему – у тебя хватило ума забрать у этого мерзавца. Ты, наверное, и сам догадался, что тот список имен – это не перечень должников твоего отца, а имена тех, кто повинен в смерти Джованни. Они – часть более обширного заговора.

Что-то внутри Эцио и сейчас сопротивлялось дядиным словам. Получалось, все, что он знал об отце, было лишь полуправдой. Но почему глава их семейства скрывал от него столь важные сведения? Все это просто не укладывалось в голове. Молодой человек старательно подбирал слова: должно быть, у отца были веские причины не раскрывать ему другие стороны своей жизни.

– Я принимаю тот факт, что отец не рассказывал мне всего. И прости, если своими сомнениями я обидел тебя, дядя. Но скажи, к чему вся эта скрытность?

Марио ответил не сразу.

– Ты что-нибудь знаешь об ордене тамплиеров? Их еще называли рыцарями-храмовниками.

– Я слышал о них.

– Их орден был основан несколько веков назад, вскоре после Первого крестового похода. За короткое время они превратились в элитные вооруженные силы воинов Господних. По существу, это были воины-монахи. Вступая в орден, они давали обет воздержания и обет бедности. Годы шли, и положение тамплиеров менялось. Со временем они были вовлечены в международные финансовые дела и вели их весьма успешно, надо сказать. Это вызывало недовольство у других рыцарских орденов – госпитальеров и тевтонцев. Постепенно богатство и независимое положение тамплиеров начали всерьез тревожить даже королей. Тамплиеры обосновались на юге Франции, где планировали создать нечто вроде своего государства. Они не платили налогов во французскую казну, имели собственную армию и все заметнее вмешивались в государственные дела Франции и других стран. Наконец, около двухсот лет назад, тогдашний французский король Филипп Красивый выступил против тамплиеров. Борьба с ними растянулась на годы. Тамплиеров арестовывали, бросали в тюрьмы, высылали, убивали десятками и сотнями. Папа римский объявил их еретиками и отлучил от Церкви. Но уничтожить тамплиеров под корень не удалось. В Европе насчитывалось пятнадцать тысяч их капитулов. Тем не менее их земли и имения были отобраны. Они лишились своих огромных богатств и, казалось, исчезли с лица земли.

– Но что с ними стало на самом деле?

Марио покачал головой:

– А на самом деле это была хитроумная уловка, чтобы сделать орден еще более могущественным. Тамплиеры ушли в подполье, сохранив значительную часть своих богатств и саму структуру ордена. Такое положение еще лучше способствовало достижению их главной цели.

– И какой же была их главная цель?

– Не была. Она существует и поныне! – Глаза Марио вспыхнули ярким пламенем. – Их главная цель – не что иное, как мировое господство. И единственная сила, веками не дающая им сделаться властителями мира, – это орден ассасинов, куда входил твой отец и куда имею честь входить я.

Эцио понадобилось некоторое время, чтобы переварить услышанное.

– Значит, Альберти был тамплиером?

Марио угрюмо кивнул:

– Да. И он, и все остальные в списке твоего отца.

– А Вьери?

– Несомненно. Его отец Франческо и вообще все семейство Пацци – тамплиеры.

Эцио задумался.

– Это многое объясняет… Я сейчас кое-что тебе покажу.

Закатав рукав, он показал дяде скрытый клинок.

– Молодец! – похвалил племянника Марио. – Ты мудро поступил, сначала убедившись, что можешь полностью мне доверять. А я часто думал об этом клинке. Смотрю, тебе удалось его починить. Этот клинок перешел к твоему отцу от нашего отца, а к нему – от нашего деда. Много лет назад Джованни сломал клинок, участвуя в… столкновении. Потом он так и не смог найти искусного мастера, способного починить это оружие. А ты, как я погляжу, справился с этой задачей.

– И все равно эти рассказы об ассасинах и тамплиерах мне кажутся похожими на старинную легенду. От них веет чем-то… фантастическим.

Марио улыбнулся:

– Чем-то похожим на старый пергамент, испещренный таинственными письменами?

– Тебе известно о странице Кодекса?

– Ты ведь сам отдал мне ее вместе с остальными документами. – Марио пожал плечами.

– А ты можешь рассказать мне, что это за Кодекс?

Эцио не хотел без крайней необходимости упоминать имя Леонардо.

– Тот, кто чинил твой клинок, сумел расшифровать по крайней мере часть таинственных письмен. – Эцио открыл было рот, но дядя знаком попросил дать ему договорить. – Не буду тебя расспрашивать. Я же вижу, что ты хочешь сохранить имя этого человека в тайне, и я уважаю твое решение. Но в Кодексе содержатся не только чертеж скрытого клинка и пояснения к его устройству. Его страницы разбросаны по всей Италии. Кодекс повествует об устройстве ордена ассасинов, его происхождении, цели и методах – это нечто вроде нашего Символа веры. Твой отец считал, что в Кодексе содержится некий могущественный секрет, позволяющий изменить мир. – Марио задумался. – Возможно, это и стало причиной его ареста.

Голова Эцио гудела от лавины сведений, обрушившихся на него.

– Ассасины, тамплиеры, этот странный Кодекс, – растерянно пробормотал он.

– Я буду твоим проводником, Эцио. Но ты обязательно должен научиться держать свой разум открытым и всегда помнить два принципа. Первый: «Ничто не истинно». И второй: «Все дозволено».

Сколько Эцио ни приставал к дяде с дальнейшими расспросами, Марио больше не сказал ему ничего нового. Зато неутомимо продолжал муштровать племянника, обучая военному ремеслу и не делая никаких поблажек. Все дни, от рассвета до заката, юноша проводил на плацу, упражняясь вместе с молодыми кондотьерами. Он так уставал, что сразу валился спать. Но вот однажды…

– Ты славно потрудился, племянник, – сказал ему Марио. – Думаю, теперь ты готов.

– Спасибо, дядя, – ответил польщенный Эцио, – за все, что ты сделал для меня.

– Ты же моя родня. – Марио крепко обнял племянника. – Это мой долг. И мое желание.

– Я рад, что ты убедил меня остаться.

– Значит, передумал уезжать? – спросил Марио, испытующе глядя на него.

Эцио выдержал дядин взгляд:

– Прости, дядя, но я не передумал. Я по-прежнему намерен уехать и делаю это ради безопасности мамы и Клаудии. Я думаю добраться до побережья, а там найти корабль и отправиться в Испанию.

Марио не скрывал своей досады:

– И ты прости меня, племянник, но воинским премудростям, которыми ты теперь владеешь, я учил тебя не для собственного удовольствия и не затем, чтобы они пригодились тебе в жизни. Все это я сделал, чтобы подготовить тебя к борьбе с нашими врагами.

– Если они меня найдут, я сумею дать им достойный отпор.

– Стало быть, ты намерен уехать? – с горечью спросил Марио. – Уехать и бросить все, за что боролся и погиб твой отец? Отринуть свое наследие? Я не собираюсь делать вид, что меня это не задевает. Задевает, и еще как. Но и удерживать тебя я не вправе. Когда решишь, что твоя мать достаточно окрепла для путешествия, Орацио проводит тебя в монастырь и поможет со сборами. Желаю тебе buona fortuna[59].

Марио ушел, больше не сказав племяннику ни слова.

Из-за матери Эцио был вынужден отложить отъезд еще на несколько дней. Настоятельница не советовала ему вырывать Марию из столь целебных для нее тишины и покоя. Эцио занимал себя сборами в дорогу, но тяжесть на сердце не проходила. Он решил побывать в монастыре, взглянуть на состояние матери и все обсудить с сестрой. Пребывание в монастырских стенах пошло на пользу обеим. Мать с сестрой выглядели лучше, чем он мог предполагать. Клаудия успела подружиться с молодыми монахинями. Похоже, ей начинала нравиться монастырская жизнь, что удивляло, но вовсе не радовало Эцио. Мать же медленно, но верно начала поправляться. Узнав, что Эцио собирается везти своих близких в Испанию, настоятельница принялась его отговаривать, предлагая подождать еще какое-то время. Молодой человек возвращался в дядин замок, полный мрачных предчувствий. Надежд на то, что они развеются, у него не было. Скорее наоборот.

Тем временем в Монтериджони начались какие-то военные приготовления. Эцио не придавал им особого значения, но сегодня они впервые заставили его насторожиться. Он поспешил на поиски дяди. Марио нигде не было. Заглянув в дядин кабинет, Эцио увидел там Орацио.

– Что происходит? – спросил молодой Аудиторе. – Где мой дядя?

– Готовится к сражению.

– К сражению? С кем?

– Если бы ты оставался, дядя посвятил бы тебя во все подробности. Но мы слышали, ты собрался уезжать.

– И все-таки…

– Дело такое. Твой давний дружок Вьери Пацци обосновался в Сан-Джиминьяно. Он утроил тамошний гарнизон и заявил, что вскоре намерен выступить и сровнять Монтериджони с землей. Мы решили опередить его и раздавить этого змееныша раньше, чем он поползет сюда. Семейка Пацци получит урок, который не скоро забудет.

Эцио глубоко вздохнул. Новость, сообщенная ему Орацио, меняла все. Возможно, это было знамение судьбы, которого он подсознательно просил и ждал.

– Так где мой дядя?

– В конюшне.

Едва дослушав, Эцио выскочил из кабинета.

– Эй, ты куда?

– В конюшню. Там наверняка найдется лошадь и для меня!

Орацио лишь улыбнулся, глядя ему вслед.

7

Глубокой ночью в середине весны 1477 года Марио остановил свой конный отряд на подступах к Сан-Джиминьяно. Эцио ехал рядом с ним. Эта вылазка знаменовала собой начало ожесточенного противостояния.

– Напомни-ка мне еще раз, почему ты передумал? – Решение, принятое племянником, продолжало радовать душу дяди.

– Для тебя это вроде любимой сказки.

– А если и так? Я ведь и тогда понимал, что твоя мать оправится не скоро. И лучше, чем в нашем монастыре, ей нигде не будет. Там они с Клаудией в полной безопасности. Ты это знаешь не хуже моего.

Эцио улыбнулся:

– Я уже говорил, что не хотел перекладывать ответственность за мать и сестру на чужие плечи. К тому же Вьери угрожает тебе из-за меня. Это я тоже уже говорил.

– И я тебе говорил, молодой человек, что у тебя сильно развито чувство собственной значимости. На самом деле Вьери угрожает нам потому, что он тамплиер, а мы – ассасины.

Разговор не мешал Марио осматривать высокие башни Сан-Джиминьяно, стоявшие достаточно близко друг от друга. Казалось, эти квадратные сооружения почти упираются в небо. Эцио почудилось, будто нечто подобное он уже видел. Но это могло быть либо во сне, либо в другой жизни, поскольку раньше он никогда здесь не бывал.

Верхушки нескольких башен ярко освещались факелами, которые горели и на парапетах городской стены, а также возле ворот.

– Что ж, люди у него есть, – сказал Марио. – Судя по факелам, Вьери нас ждет. Жаль, конечно, что мы не застанем его врасплох, но я не удивляюсь. У него в нашем стане есть шпионы, как и у меня в его крепости. – Марио умолк, вглядываясь в крепостные стены. – На бастионах полно лучников. И эти ворота тщательно охраняются. – Он снова помолчал. – И все-таки Вьери не хватает людей для защиты всех ворот. Те, что с южной стороны, защищены слабее. Судя по всему, он не ждет, что мы ударим с юга. Значит, именно сюда мы и нанесем удар.

Марио пришпорил лошадь, одновременно подав знак своим людям. Эцио по-прежнему ехал рядом с дядей.

– Так и поступим, да, – повторил Марио. – Я со своими ребятами отвлеку караульных у ворот, а ты найдешь способ перебраться через стену, достигнешь ворот и откроешь их изнутри. Нужно, чтобы все было сделано быстро и тихо. – Марио подал племяннику бандольер с метательными ножами. – Возьми. Используй ножи, чтобы убрать лучников.

Подъехав на достаточное расстояние, отряд спешился. Марио отобрал лучших бойцов и повел их к южным воротам городка, где толкались караульные. Эцио, пробираясь между кустов, одолел последнюю сотню метров и оказался у подножия стены. Там он накинул капюшон, от которого в свете факелов на стену падала странная тень, похожая на орлиную голову. Он прикинул высоту стены – метров пятнадцать, если не выше. Отсюда было не увидеть, пуст парапет в этом месте или там кто-то есть. Надежно закрепив дядин бандольер, Эцио полез вверх. Отесанный камень затруднял подъем. Выступы и впадины можно было пересчитать по пальцам. Но бойницы, тянущиеся под парапетом, оказались очень кстати: поставив на них ноги, молодой человек подтянулся и осмотрелся. Слева от него двое лучников перегнулись через парапет, готовясь пустить стрелы по отряду Марио. Эцио не колебался: или он лишит жизни этих двоих, или они убьют двоих дядиных соратников. Вот когда он по достоинству оценил умение метать ножи (и упорство дяди в том, чтобы племянник овладел этим искусством). Сосредоточившись, Аудиторе прищурился и с потрясающей меткостью, один за другим, отправил ножи по назначению. Первый ударил лучника в затылок. Удар был смертельным: лучник распластался на зубчатой стене, не успев даже вскрикнуть. Второй нож пошел ниже и ударил другого лучника в спину. Сила удара была такова, что лучник, испустив сдавленный крик, свесился с зубчатки и рухнул в ночную темноту.

С внутренней стороны от парапета к воротам вела узкая каменная лестница. Эцио еще раз убедился, что Вьери не хватает людей для полноценной охраны городских стен. С внутренней стороны у ворот не было никого. Эцио буквально слетел по ступенькам и вскоре оказался возле рычага, открывавшего и закрывавшего тяжелые засовы на крепких дубовых воротах. Собрав всю силу, он потянул на себя рычаг. Такие ворота открывали вдвоем, если не втроем. Тем не менее Эцио сумел сдвинуть засовы. Взявшись за массивное железное кольцо левой створки, он надавил плечом, и ворота медленно открылись. К этому времени отряд Марио добивал последних караульных. Двое ассасинов были убиты. Со стороны Вьери в гости к Богу отправилось двадцать солдат.

– Молодчина, Эцио! – тихо похвалил племянника Марио.

Пока никто в стане противника не поднял тревогу, но это был всего лишь вопрос времени.

– Вперед! – приказал Марио. – Только тихо.

Затем он повернулся к одному из своих сержантов:

– Возвращайся в замок и выводи основные силы!

Улочки города были пусты. Должно быть, Вьери установил здесь нечто вроде комендантского часа. В одном месте они едва не напоролись на караул солдат Пацци, совершавших обход. Спрятавшись в тени, ассасины пропустили караульных вперед, после чего с беспощадной точностью ударили им в спину, уложив всех.

– Куда теперь? – спросил Эцио.

– Нужно разыскать здешнего командира. Его зовут Роберто. Он должен знать, где сейчас Вьери. – (Эцио еще не видел дядю таким напряженным.) – Время дорого. Будет лучше, если мы разделимся. Я знаю этого Роберто. В это время ночи он либо пьянствует в своей любимой таверне, либо уже успел напиться и дрыхнет где-нибудь в цитадели. Цитадель вручаю твоим заботам. Возьмешь себе в помощь Орацио и дюжину ребят покрепче. – Марио взглянул на небо, начинавшее светлеть. Прохладный воздух тоже свидетельствовал о скором наступлении утра. – Встретимся возле собора, когда начнет светать. Доложишь об успехах. Да, командование этой шайкой головорезов я возлагаю на тебя.

Марио приветливо улыбнулся «головорезам» и со своим отрядом двинулся по улочке, что вела на вершину холма.

– Цитадель, монсеньор, находится в северо-западной части города, – сказал Орацио, улыбаясь Эцио.

Остальные «головорезы» тоже улыбались. Чувствовалось, они привыкли подчиняться Марио и были удивлены, что он поручил командовать ими зеленому юнцу.

– Тогда идем! – не обращая внимания на усмешки, скомандовал Эцио. – За мной! По моему сигналу.

Цитадель одной стороной выходила на главную городскую площадь. От нее до собора было рукой подать, как и до невысокого холма, на котором стоял город. Они без труда достигли цитадели, но прежде, чем войти внутрь, Эцио заметил у ворот двух караульных. Велев своим людям держаться поодаль, Эцио стал пробираться вперед. Он двигался бесшумно, словно лиса, прячась в тени. Вскоре он подошел на достаточное расстояние, чтобы слышать, о чем говорят караульные. Судя по всему, им обоим опостылела служба под командованием Вьери.

– Говорю тебе, Тебальдо, – сетовал один из них, более крепкий на вид, выплескивая наболевшее, – мне совсем не в радость прислуживать этому щенку Вьери… Он в горшок-то не может поссать и не промазать, что уж говорить про оборону города против регулярных войск. Ну и наш бравый Роберто тоже хорош. Пьет не просыхая. Не командир, а бутылка кьянти, на которую напялили мундир.

– Болтаешь ты много, Дзоане, – предостерег его Тебальдо. – Помнишь, что случилось с не в меру разговорчивым Бернардо?

Тот, кого звали Дзоане, осекся и согласно кивнул:

– Ты прав… Поговаривали, Вьери приказал ослепить беднягу.

– Вот-вот, а мне пока дороги оба моих глаза. Так что хватит языки чесать. Мы не знаем, сколько из наших думают так же, а у Вьери повсюду уши.

Довольный услышанным, Эцио вернулся к своим. Если хотя бы треть гарнизона настроена схожим образом, одолеть их особого труда не составит. Однако Вьери может делать главную ставку на небольшие, но хорошо подготовленные силы сторонников Пацци. Что же касается остальных солдат, Эцио на собственном опыте убедился, каким успешным командиром бывает страх. Он оглядел площадь. Она была пуста, если не считать этих караульных.

– Орацио!

– Да, монсеньор, – ухмыльнулся сержант.

– Вы сумеете прикончить этих вояк? Быстро и по-тихому. Я сейчас влезу на крышу и посмотрю, нет ли караульных во внутреннем дворе.

– Мы за этим сюда и пришли, монсеньор.

Орацио вернулся к товарищам. Эцио проверил бандольер, где еще оставалось достаточно метательных ножей. Он бросился на боковую улочку, примыкавшую к цитадели, взобрался на крышу ближайшего здания, а оттуда перепрыгнул на крышу цитадели. Внутренний двор был пуст. Эцио поблагодарил Бога за еще одно упущение Вьери. Тот не удосужился разместить посты караульных на высоких башнях богатых домов. Их в городе было достаточно. Оттуда Сан-Джиминьяно просматривался как на ладони. Зато основные силы Марио не преминут захватить башни. В этом Эцио не сомневался. С крыши цитадели он перепрыгнул на колоннаду, а затем – на влажную траву двора. Здешние ворота открылись без труда. Бесшумно ступая, ассасины втащили внутрь тела убитых караульных и спрятали в тени колоннады. Ворота, чтобы не вызывать лишних подозрений, они снова закрыли за собой.

Похоже, внутри цитадель была пуста. Но вскоре со стороны площади послышались громкие голоса; ворота распахнулись, и во двор вошло несколько солдат Вьери. Двое из них вели под руки достаточно грузного человека в мундире, который был в стельку пьян.

– Куда подевались эти чертовы караульные у ворот? – заплетающимся голосом спросил толстяк. – Только не говорите мне, что этот щенок Вьери снова снял их с поста и отправил в дозор.

– Мессер Роберто, не желаете ли прилечь? – почтительно спросил один из солдат, поддерживающих толстяка под руку.

– Чё ты сказал? Я же как-то сумел добраться сюда! У меня целая ночь впереди!

Солдатам все-таки удалось усадить своего командира на край фонтана, что находился посреди двора. Окружив Роберто, они переминались с ноги на ногу, не зная, как им быть.

– Все подумают, что я плохой командир, – обиженно заявил толстяк.

– Вовсе нет, мессер Роберто, – заверил солдат, стоявший рядом с ним.

– А вот Вьери считает меня плохим командиром, – сказал Роберто. – Вы бы слышали, как он говорит обо мне! – Он оглядел подчиненных, стараясь сфокусировать взгляд на ком-то одном, и тоном обиженного ребенка продолжил: – Вы глазом моргнуть не успеете, как он меня сместит! Или того хуже… – Толстяк снова замолчал, шмыгая носом и озираясь по сторонам. – Где эта чертова бутылка? Вернуть немедленно!

Ему подали бутылку. Роберто припал к горлышку и мгновенно перелил в себя остатки вина. Убедившись, что бутылка пуста, командир швырнул ее под ноги.

– Это все Марио виноват! Я не мог поверить, когда мне донесли, что он вырвал своего племянничка прямо из лап Вьери. Щенок до сих пор злой как черт. А я теперь должен сражаться с моим старым compagno![60] – Роберто обвел сонными глазами стоявших вокруг солдат. – Старина Марио! Мы же с ним когда-то были соратниками, вы в курсе? Но он отказался пойти со мной на службу к Пацци. А здесь и денег больше, и казармы получше, и оружие – причем в разы лучше! Жаль, его тут нет. Мы бы с ним…

– Простите? – перебил толстяка Эцио, выходя вперед.

– Чё… – начал было Роберто. – Ты ваще кто такой?

– Позвольте представиться. Я – племянник Марио.

– Что-о-о?! – взревел Роберто. Он неуклюже вскочил на ноги, безуспешно пытаясь выхватить меч. – Арестуйте этого паршивца!

Роберто наклонился к Эцио, обдав его густой волной перегара вперемешку с луком.

– А знаешь, Эцио, – пьяно улыбнулся толстяк, – я могу тебе даже спасибо сказать. Теперь, когда ты в моих руках, Вьери ничего для меня не пожалеет. Может, я даже уйду в отставку. Куплю себе домик на берегу…

– Осень еще не настала, чтобы цыплят считать, capitano[61], – сказал ему Эцио.

Оглядевшись, Роберто увидел, что его солдаты окружены наемниками-ассасинами, вооруженными до зубов.

– А-а-а, – сказал толстяк, снова плюхаясь на чашу фонтана.

Весь его боевой запал испарился.

Караульных Пацци заковали в кандалы и заперли в тюрьме цитадели. Роберто принесли новую бутылку, и они с Эцио уселись за столом в комнатке, выходящей во внутренний дворик, и долго разговаривали. Наконец слова молодого человека убедили старого пьяницу.

– Вам нужен Вьери? Я скажу, где его искать. Со мной и так все кончено. На площади, близ северных ворот, стоит палаццо Дольфино. Там у него проходит встреча…

– С кем встречается Вьери? Вы знаете?

Роберто пожал плечами:

– Со своими людьми, прибывшими сюда из Флоренции, видать. Слышал, они и подкрепление с собой привели.

Разговор был прерван Орацио, который выглядел озабоченным.

– Эцио! Быстрее! Возле собора развернулось настоящее сражение. Нам лучше поторопиться!

– Хорошо! Пошли!

– А с этим что делать?

Эцио взглянул на осоловевшего Роберто:

– Оставь его. Думаю, Роберто наконец выбрал, на чьей он стороне.

Утреннюю тишину нарушали звуки битвы. Бой разгорелся возле самых ступеней собора. Подбежав ближе, Эцио увидел, что дядин отряд вынужден отступать под натиском довольно крупного отряда Пацци. Эти противники были посерьезнее ленивых караульных. Метнув несколько ножей, Эцио пробился к Марио и кратко пересказал дяде все, что сумел узнать.

– Рад за Роберто, – сказал Марио, продолжая кромсать нападавших. – Я всегда жалел, что он пошел на службу к Пацци. Хоть сейчас одумался, и то хорошо… Не стой здесь. Выведай, что еще затевает Вьери.

– А как же ты? Сумеешь сдержать натиск?

Дядя нахмурился:

– На какое-то время я их задержу. Но наши главные силы уже должны захватить башни – если не все, то большинство, – а после присоединиться к нам здесь. Так что торопись, Эцио! Не дай Вьери улизнуть!

Палаццо Дольфино находилось на северной окраине городка, вдалеке от сражения, но солдат здесь было гораздо больше, чем на парапетах и возле ворот. Значит, Роберто не соврал: флорентийцы действительно позаботились о подкреплении. Эцио двигался с крайней осторожностью, чтобы его не заметили.

Появился он вовремя. Похоже, встреча уже закончилась. Четверо, закутанные в плащи, шли к коновязи. Эцио узнал Якопо Пацци, его племянника Франческо, самого Вьери и (Эцио едва не вскрикнул от удивления) высокого испанца, присутствовавшего тогда на казни. К еще большему удивлению молодого человека, нашивки на плаще свидетельствовали о том, что незнакомец является кардиналом. Возле коновязи все четверо остановились. Эцио спрятался за деревом и обратился в слух. Четверка разговаривала вполголоса, однако и услышанного было достаточно, чтобы насторожить молодого Аудиторе.

– Значит, решено, – произнес испанец. – Вьери, вы останетесь здесь и как можно скорее восстановите наше положение. Франческо подготовит наши силы во Флоренции и будет дожидаться подходящего времени для нанесения удара. Вы, Якопо, готовьтесь утихомиривать жителей после того, как мы захватим власть. И не торопите события. Чем тщательнее продумано каждое наше действие, тем выше вероятность успеха.

– Мессер Родриго, а что мне делать с этим ubriacone[62] Марио? – спросил Вьери.

– Избавьтесь от него! Он ни в коем случае не должен узнать о наших намерениях.

Человек, которого звали Родриго, забрался в седло. На мгновение Эцио очень ясно увидел его лицо с холодными глазами и орлиным носом. Испанцу было лет сорок пять.

– Марио всегда доставлял нам хлопоты, – с неприязнью пробурчал Франческо. – Совсем как этот bastardo, его братец.

– Не волнуйтесь, padre, – сказал Вьери. – Скоро я помогу им встретиться – на том свете.

– Едем! – властно произнес Родриго. – Мы и так слишком задержались.

Якопо и Франческо сели на лошадей. Караульные уже открыли северные ворота.

– Да направит Отец Понимания всех нас!

Ворота быстро закрылись за всадниками и их свитой. Эцио секунду раздумывал над тем, не прикончить ли ему Вьери прямо сейчас. Однако вокруг младшего Пацци было слишком много охраны. К тому же от мертвого подлеца не будет никакого толку, а если захватить его живым и допросить, можно будет узнать что-то ценное. Эцио тщательно запомнил все имена, подслушанные в разговоре, чтобы затем добавить их к отцовскому списку врагов. Наверняка все они причастны к готовящемуся заговору.

В это время на площади появился еще один отряд, командир которого, завидев Вьери, сразу бросился к нему.

– Что там у вас? – раздраженно спросил младший Пацци.

– Comandante[63], плохие новости. Отряд Марио Аудиторе нашел брешь в нашей обороне – они прорвались через южные ворота.

– Ему только кажется, что он нашел брешь, – презрительно усмехнулся Вьери. – Гляди! – Он указал на внушительный отряд у себя за спиной. – Флоренция прислала нам подкрепление. Еще до восхода солнца мы выдавим этих блох из Сан-Джиминьяно. – Вьери повернулся к флорентийским солдатам и закричал: – Вперед! Навстречу врагу! Давите эту мразь!

Издав пронзительный боевой клич, воинство Пацци быстро построилось и двинулось в южную часть города, горя нетерпением схватиться с кондотьерами Марио. «Только бы дядю и наших не застигли врасплох!» – с тревогой подумал Эцио. На площади у собора и так было жарко. Новые силы существенно увеличивали шансы Пацци на победу. Между тем сам Вьери отправился под защиту стен палаццо. С ним остались только телохранители. Трусом он не был. Значит, либо у него оставались дела, связанные с недавней встречей, либо он шел, чтобы сменить камзол на доспехи. Как бы там ни было, но скоро уже взойдет солнце, – сейчас или никогда.

Эцио вышел на свет, откинув капюшон.

– Доброе утро, мессер де Пацци, – поздоровался он. – Тяжелая выдалась ночка, не так ли?

Вьери повернулся на голос и застыл: шок и страх на секунду промелькнули на его лице. Однако младший Пацци быстро совладал с собой:

– Я так и думал, что ты скоро появишься. Прочти свои последние молитвы, Эцио. У меня есть дела поважнее, чем поединок с тобой. Ты – всего лишь пешка, которую давно пора смахнуть с доски.

Телохранители Вьери бросились к Эцио, но он успел приготовиться. Одного из нападавших он уложил последним метательным ножом, оставшимся в бандольере. Нож взмыл в воздух не бесшумно, как прежние, а с каким-то зловещим пением, что не помешало лезвию вонзиться во вражеское горло. Выхватив меч и боевой кинжал, Эцио стал наступать на остальных телохранителей. Молодой человек наносил удары слева и справа, взметая фонтаны крови. Он не делал лишних движений, но каждое было точно рассчитанным и несло смерть. Эцио не останавливался до тех пор, пока последний телохранитель не рухнул на землю и не пополз, оставляя кровавый след. Младший Аудиторе не стал его добивать.

Расправляясь с охраной, Эцио краем глаза следил за Вьери и видел, что тот успел подбежать к своей лошади и вытащить из седельной сумки тяжелый боевой топор. Аудиторе качнулся в сторону. Его доспехи частично погасили удар, однако Вьери удалось сбить его с ног. Хуже того – падая, Эцио выронил меч, и Вьери отшвырнул его подальше. Сам он навис над младшим Аудиторе, замахнувшись топором для второго удара. Собрав остатки сил, Эцио ударил противника ногой в пах. Вьери предвидел удар и успел отскочить. Эцио воспользовался паузой, чтобы подняться на ноги. И тут младший Пацци метнул топор, целя в левую руку противника. Рана, появившаяся на тыльной стороне, была глубокой. Усмехающийся Вьери выхватил свой меч, а затем и кинжал.

– Хочешь, чтобы работа делалась как надо, делай ее сам, – сказал Вьери. – И за что я только платил этим так называемым телохранителям?.. Вот и все, Эцио. Прощай! – И двинулся на своего противника.

Левая рука Эцио была горячей от крови и пульсирующей боли. Голова плыла. Окружающий мир превратился в белую мглу – верный признак скорой потери сознания. Но инстинкт воина оказался сильнее. Эцио вспомнил все, чему его учили, и доверился интуиции – она помогла ему мгновенно собраться, и, когда Вьери замахнулся, чтобы нанести последний, решающий удар по безоружному противнику, младший Аудиторе согнул правую руку и растопырил пальцы. И тут же лезвие скрытого клинка выскользнуло из наруча, тускло сверкнув на утреннем солнце. Поднятая рука Вьери открывала его бок – именно туда и нанес свой удар Эцио.

Несколько мгновений молодой Пацци смотрел на Эцио, затем, выронив меч и кинжал, стал оседать. Кровь красным водопадом хлестала у него между ребер. Аудиторе подхватил его, не дав упасть.

– Времени у тебя мало, – торопливо произнес Эцио. – Прочти свои последние молитвы. Но пока ты не покинул этот мир, я хочу знать, о чем вы совещались? Каковы ваши планы?

– Вам никогда нас не одолеть, – слабо улыбнулся умирающий противник. – Семейство Пацци вам не по зубам, не говоря уже о Родриго Борджиа.

Эцио понимал, что уже через пару мгновений он будет разговаривать с трупом. Поэтому необходимо было проявить настойчивость.

– Отвечай, Вьери! Мой отец раскрыл ваши планы? Это стало причиной его казни?

Но лицо Вьери уже стало пепельно-серым. Он крепко сжал руку Эцио. Изо рта вытекла струйка крови. Глаза начинали стекленеть. Однако у Вьери еще оставались силы, чтобы иронично улыбнуться:

– Эцио, на что ты надеешься? На чистосердечное признание? Увы, на это у меня уже нет… времени. – Он шумно втянул воздух, и струйка крови стала шире. – А знаешь, мне… жаль. В другом мире мы с тобой могли бы даже стать… друзьями.

Пальцы Вьери разжались.

Но рука Эцио продолжала болеть. Последние слова Вьери всколыхнули в нем воспоминания о казни отца и братьев, наполнив душу холодной яростью.

– Друзьями? – переспросил Аудиторе, обращаясь к трупу. – Друзьями! Ты, кусок дерьма! Ты даже недостоин похорон! Бросить тебя на обочине, как дохлую ворону. Никто не будет сожалеть о твоей поганой смерти! Жаль только, что ты мало помучился! Я…

– Эцио, – послышалось у него за спиной, – довольно! Имей уважение к противнику.

Молодой человек резко обернулся. За спиной стоял его дядя.

– Уважение? После всего, что было? Думаешь, если бы он победил, он бы не приказал вздернуть нас обоих на ближайшем дереве?

Марио был весь в пыли вперемешку с кровью, но держался твердо и уверенно.

– Но он не победил, Эцио. И ты не такой, как он. И никогда не становись таким, каким был он. – Марио склонился над трупом и, не снимая перчатки, закрыл ему глаза. – Да дарует тебе смерть мир, которого искала твоя несчастная, злая душа. Requiescat in pace[64].

Эцио молча наблюдал за дядей.

– Сражение кончилось? – спросил он, когда Марио поднялся с колен.

– Нет. Битва еще идет. Но исход ее почти предрешен. Роберто привел часть своих бойцов на нашу сторону. Так что наша победа – всего лишь вопрос времени. – Он помолчал. – Но у меня есть и печальные вести… Орацио мертв.

– Орацио? – встрепенулся Эцио.

– Перед смертью он успел мне сказать, что ты действовал смело. Постарайся быть достойным его похвалы, Эцио.

– Постараюсь.

Жизнь в лице дяди преподала ему еще один урок, хотя признаваться в этом он не желал даже самому себе.

– Мне пора вернуться к своим людям, – сказал Марио. – Но я принес тебе кое-что. Письмо, которое мы изъяли у одного из здешних священников. Оно предназначалось отцу Вьери. Но Франческо все равно уже уехал. Прочти это письмо. Оно поможет тебе лучше понять твоего врага. – Дядя протянул Эцио лист со сломанной печатью. – Этот же священник займется похоронами убитых. Я дам ему в помощь одного из моих сержантов.

– Мне нужно сообщить тебе кое-что важ…

– Потом! – резко прервал племянника Марио. – Сначала надо завершить то, ради чего мы здесь. После неудачи, которую они потерпели, наши враги не смогут действовать так же быстро, и надеюсь, герцог Лоренцо сообразит, что к чему, и примет надлежащие меры. Пока что преимущество на нашей стороне… Мне пора. А ты, Эцио, прочти письмо и подумай над его содержанием. И позаботься о своей руке.

Дядя ушел. Эцио оставил тело Вьери и устроился под деревом, за которым прятался чуть ранее. Над лицом мертвого Вьери уже носились мухи. Развернув письмо, Эцио начал читать.

Мессер Франческо!

По Вашей просьбе я поговорил с Вашим сыном. С Вашими суждениями о нем согласен, но лишь частично. Да, Вьери дерзок и склонен к необдуманным поступкам. Да, он привык обращаться с подчиненными как с игрушками, заботясь о них не более, чем о шахматных фигурах, и забывая, что они – живые люди, а не предметы, вырезанные из дерева или слоновой кости. Его наказания провинившихся отличаются жестокостью. Мне известно по меньшей мере о трех случаях, когда виновные остались калеками.

Но в отличие от Вас, я не считаю его неисправимым. Наоборот, способ исправить его поведение существует, и он весьма прост. Вьери ищет Вашей похвалы. Вашего внимания. Вспышки его гнева являются результатом его внутренней неуверенности, а она, в свою очередь, вызвана тем, что Вьери считает себя не соответствующим Вашим требованиям. Он часто говорит о Вас, и всегда в уважительном тоне. У него есть желание быть ближе к Вам. И если он бывает криклив, груб и сердит, все это вызвано не порочностью его характера. Он просто хочет, чтобы его заметили. Он жаждет Вашей любви.

Что касается изложенного мною, действуйте так, как сочтете нужным. Но я вынужден настоятельно просить Вас о прекращении нашей переписки. Если только Вьери узнает о содержании наших писем, у меня появятся все основания опасаться за свою жизнь.

Искренне Ваш,

фра Джокондо.

Прочитав письмо, Эцио еще долго раздумывал над его содержанием. Потом снова взглянул на труп Вьери и только сейчас заметил у него на поясе небольшую сумку. Взяв ее, он вернулся под дерево и принялся извлекать из сумки все, что в ней лежало. Первым ему попался миниатюрный портрет какой-то женщины, затем – маленькая записная книжка с чистыми страницами и, наконец, аккуратно свернутый лист пергамента. Дрожащими руками Эцио развернул пергамент и сразу же понял: перед ним – еще одна страница из Кодекса…

Солнце поднималось все выше… Вскоре откуда-то появилась группа монахов с деревянными носилками, положила на них тело Вьери и тихо унесла куда-то.

Весна опять сменилась летом. Мимозы и азалии уступили место лилиям и розам. На землю Тосканы вернулся хрупкий мир. Эцио радовался медленному выздоровлению матери, однако ее душевное состояние после трагедии по-прежнему было настолько шатким, что стены монастыря казались ему единственным местом, где она сможет жить. Клаудия готовилась принести первые обеты и стать послушницей, что вовсе не радовало Эцио. Но у них с сестрой были одинаково упрямые характеры, и потому любые попытки отговорить Клаудию могли бы лишь укрепить ее решимость сделаться монахиней.

Марио много помогал своему давнему другу Роберто в управлении Сан-Джиминьяно. Воспрянувший духом Роберто оказался весьма толковым градоначальником. Сан-Джиминьяно и окрестности более не представляли собой прежней угрозы. Последние очаги сопротивления сторонников Пацци были погашены. Монтериджони наслаждался миром. В городе устроили торжества по случаю победы. Кондотьеры Марио получили честно заработанный отпуск. Каждый распорядился им по-своему: кто проводил время с семьей, кто – за кружкой вина, а иные – у местных жриц любви. Но даже во время отпуска Марио требовал от своих «головорезов» регулярно являться на учения. Оружейники по-прежнему следили, чтобы кинжалы и мечи оставались острыми, а доспехи не ржавели. Каменщики и плотники трудились над укреплением городских стен и замка. Тоскана переживала благословенное время, когда ее внешние враги были погружены в собственные заботы. На севере французский король Людовик XI воевал с остатками английских захватчиков, одновременно наблюдая за герцогом Бургундским, доставлявшим ему немало хлопот. На юге папа Сикст IV – потенциальный союзник Пацци – занимался возвышением своих родственников, а также пристально наблюдал за возведением новой величественной капеллы, которой предстояло украсить Ватикан.

Марио и Эцио часто и подолгу беседовали о той угрозе, которая, как оба понимали, никуда не исчезла.

– Я должен рассказать тебе о Родриго Борджиа, – как-то сказал племяннику Марио. – Он родился в Валенсии, но учился в Болонье и после учебы так и не вернулся в Испанию. Италия представляется ему более благоприятным местом для осуществления его честолюбивых замыслов. В настоящее время он занимает видное место в Римской курии, но его амбиции всегда были и остаются высокими. Родриго – один из самых могущественных людей в Европе, но он не только хитрый и ловкий церковный политик. – Марио понизил голос: – Родриго – нынешний глава ордена тамплиеров.

Эцио показалось, что его сердце переместилось из левой части груди в правую.

– Тогда понятно, почему он присутствовал на казни моего отца и братьев. Альберти – лишь послушный исполнитель. Все было сделано по приказу Родриго.

– Да. И он тебя не забыл, потому что именно из-за тебя он лишился своего важного оплота в Тоскане. Родриго знает, из какого рода ты происходишь и какую опасность представляешь для него. Ты всегда должен помнить: Родриго расправится с тобой при первой же возможности.

– В таком случае я должен убить его, если хочу получить обратно свою свободу.

– Мы должны постоянно держать его в поле нашего зрения. Но сейчас нам следует уделить внимание делам домашним. Идем в мой кабинет.

Они покинули сад, где прогуливались, вошли в замок и оказались во внутреннем помещении. В кабинет можно было попасть по коридору из зала, где у Марио хранились карты и оружие (прежде Эцио думал, что это и есть дядин кабинет). В комнате было не слишком светло, но и не слишком сумрачно. Вдоль стен тянулись полки с книгами. Эцио скорее поверил бы, что кабинет принадлежит какому-нибудь accademico[65], чем командиру кондотьеров. Помимо книг и рукописей, на полках стояли и лежали иноземные предметы, попавшие сюда откуда-нибудь из Турции или Сирии. Многие надписи на корешках книг были сделаны арабской вязью. Всякий раз, когда Эцио спрашивал дядю о содержании этих книг, Марио давал весьма туманные ответы.

Придя в кабинет, дядя достал из сундука кожаную сумку, из которой вынул пачку бумаг, – некоторые из документов были хорошо знакомы Эцио.

– Вот список твоего отца, мой мальчик. Правда, мне уже не следует так тебя называть. Ты теперь мужчина, настоящий воин… Так вот, к этому списку я добавил имена, которые ты подслушал в Сан-Джиминьяно. Тебе пора начинать работу, – сказал Марио, вручая ему список.

– Мой клинок найдет каждого тамплиера из этого списка, – твердо заявил Эцио. При виде имени Франческо де Пацци его глаза вспыхнули. – С него я и начну. Он – самый фанатичный в их семействе. Его ненависть к нашим союзникам Медичи не знает границ.

– Ты вправе так говорить, – согласился Марио. – Значит, начнешь готовиться к возвращению во Флоренцию?

– Да, таково мое решение.

– Хорошо. Но я должен рассказать тебе еще кое-что. Идем.

Марио подвел его к одной из стен с книжными полками и нажал потайную кнопку. Одна из полок отошла в сторону, обнажив каменную стену с выдолбленными квадратными углублениями. Пять углублений были заполнены, остальные пустовали.

Присмотревшись, Эцио радостно улыбнулся. В углублениях дядя хранил страницы из Кодекса!

– Вижу, ты узнал, какие сокровища у меня здесь спрятаны, – сказал Марио. – Я не удивляюсь. Здесь и страница, которую сумел расшифровать твой смышленый флорентийский друг. Остальные найдены твоим отцом. Он добился ощутимых успехов в их расшифровке.

– Но есть еще одна страница. Та, что я забрал у мертвого Вьери. Ее содержание для меня – полная загадка.

– Увы, ты прав. Джованни был более склонен к научным изысканиям, чем я. Но благодаря тому, что он сумел расшифровать, и с помощью книг, которые я здесь собрал, я сумел приблизиться к разгадке этой тайны. Взгляни! Видишь, слова будто перемещаются со страницы на страницу? А слияние символов видишь?

Эцио вгляделся, и его охватило странное чувство дежавю. Может, в нем пробудилась наследственная память? Но письмена на страницах Кодекса ожили, и перед ним начал раскрываться их смысл.

– Смотри, дядя! Там, внизу… что-то вроде картины! Или карты!

– Джованни – а вслед за ним и я – пришел к выводу, что на страницах Кодекса записано что-то вроде пророчества, однако смысл его мне пока так и не открылся. Там упоминается какая-то «частица Эдема». Кодекс был составлен очень давно, таким же ассасином, как мы. Вроде бы его звали Альтаир. Он писал про «нечто, скрытое под землей, нечто древнее и могущественное». К сожалению, ни у твоего отца, ни у меня не было и нет никаких догадок на этот счет.

– Добавь к этим пяти страницам шестую, которую я забрал у Вьери, – предложил Эцио.

– Не сейчас! До твоего отъезда я сниму с нее копию. А оригинал ты отвезешь своему другу во Флоренцию. У него блестящий ум, однако ему незачем знать все, о чем я тебе сказал, – это может быть для него очень опасным. Потом оригинал этой страницы займет свое место в стене, и мы еще немного продвинемся в разгадке.

– А другие страницы Кодекса? Где нам их искать?

– Я только знаю, что они существуют, – ответил Марио. – Не забивай пока себе голову поисками. Сосредоточься на более важной задаче.

8

Намерение Эцио вернуться во Флоренцию не означало немедленного отъезда из Монтериджони. Молодому человеку нужно было побольше узнать о Кредо ассасина и приобрести дополнительные навыки для выполнения поставленной перед ним задачи. К тому же необходимо было позаботиться об относительной безопасности его жизни в городе, которого Эцио не видел почти два года. Флорентийские шпионы Марио сообщали, что семейное палаццо Аудиторе заперто, а окна первого этажа заколочены. Оно находилось под охраной семейства Медичи и потому не было разграблено. Дата отъезда несколько раз откладывалась, и Эцио уже начинал терять терпение. Наконец, мартовским утром 1478 года, дядя велел ему собираться в путь.

– Зима была долгой, – сказал Марио.

– Даже слишком, – посетовал Эцио.

– Но время настало, – невозмутимо продолжал дядя. – Хочу тебе напомнить, что большинство побед является результатом скрупулезных приготовлений. А теперь слушай меня внимательно. Моя флорентийская приятельница нашла для тебя надежное жилье неподалеку от ее дома.

– А кто она такая?

– Ее имя тебе все равно ни о чем не скажет. Но доверять ей ты можешь не меньше, чем мне. Сейчас она временно покинула Флоренцию. Если понадобится помощь, обратись к вашей бывшей домоправительнице Анетте. Она по-прежнему живет у сестры, но работает теперь у Медичи. Вообще же, чем меньшее число людей будет знать о твоем возвращении во Флоренцию, тем лучше. Однако есть человек, с которым тебе обязательно нужно будет встретиться, хотя найти его – задача не из легких. Я написал его имя. Но расспрашивай о нем с осторожностью. Можешь поинтересоваться у своего ученого друга, когда понесешь ему страницу Кодекса. Но еще раз предупреждаю: лишнего не говори. Это для его же блага. А вот и адрес твоего жилья. – Марио протянул ему два клочка бумаги, добавив к ним кожаный мешочек с деньгами. – Здесь сто флоринов. На первое время этого должно хватить. Твои подорожные документы в полном порядке. И наконец самая приятная для тебя новость: ехать можешь хоть завтра.

В оставшийся до отъезда срок Эцио успел съездить в монастырь, чтобы проститься с матерью и сестрой, собрать кое-какие вещи и оружие, а также проститься с дядей и людьми из города и замка, которые были его соратниками и союзниками все это время. Утром следующего дня молодой Аудиторе выехал из ворот замка. Он уезжал с легким сердцем, исполненный решимости. Долгий путь до Флоренции он проделал без приключений и уже под вечер переступил порог своего нового флорентийского жилища. Город, с которым Эцио расставался на два года, ничуть не изменился. Но возвращение не вызвало в молодом человеке сентиментальных чувств. Передохнув, Эцио тут же принялся за дело. Разрешив себе лишь в последний раз пройти мимо фасада фамильного дома, он направился в сторону мастерской Леонардо да Винчи. Чем раньше страница Кодекса, отобранная у Вьери, окажется у художника, тем лучше.

Оказалось, Леонардо расширил свои владения и купил соседнее здание, находившееся слева от мастерской. Бывший склад как нельзя лучше подходил для осуществления замыслов да Винчи. Художник обзавелся двумя громадными столами, тянущимися во всю длину помещения. Столы представляли собой щиты из досок, уложенные на козлы. К дневному свету, что лился из высоких окон, добавлялся свет многочисленных масляных ламп. Теперь Леонардо не надо было напрягать зрение. На столах и прямо на полу стояли, лежали и громоздились каркасы и части каких-то устройств и механизмов. Стены были завешаны сотнями чертежей, рисунков и набросков. Среди этого творческого беспорядка трудилось не менее полудюжины помощников Леонардо. За их работой наблюдали Аньоло и Инноченто – повзрослевшие, но не утратившие обаяния. Больше всего Эцио поразил макет круглой повозки, из которой торчали пушки. Повозка имела не менее странную железную башенку, похожую на поднятую крышку от кастрюли. В башенке имелось отверстие, позволявшее тем, кто находился внутри, высовывать голову и следить за направлением движения повозки. На стене внимание Эцио привлек рисунок лодки, похожей на акулу. В задней части лодки возвышалась уже не башенка, а башня. Судя по всему, лодка предназначалась для плавания… под водой!

У молодого Аудиторе в глазах рябило от обилия карт и анатомических набросков. Строение глаза, соитие мужчины и женщины, плод в материнском чреве, – непонятного здесь было гораздо больше, чем понятного. В новой мастерской, как и в старой, не было ни одного свободного уголка на столе, ни одного свободного участка стены. Здесь царил памятный Эцио хаос, только умноженный на сто. Похоже, Леонардо не видел границ между реальностью и фантазией: изображения вполне реальных зверей соседствовали с тщательно исполненными рисунками сверхъестественных существ. И снова макеты, начиная от водяных насосов и кончая оборонительными сооружениями.

Но что притягивало взгляд Эцио сильнее всего, так это диковинное сооружение, свешивавшееся с потолка. Похожая на скелет летучей мыши, прежняя модель была совсем маленькой. Нынешняя же была выполнена почти в натуральную величину и в один прекрасный день могла превратиться в настоящую машину. Она и сейчас напоминала скелет летучей мыши. Деревянные остовы крыльев покрывала прочная кожа какого-то животного. Поблизости, на мольберте, усеянном записками и расчетами, Эцио попались строчки, написанные вполне разборчивым почерком:

…пружина из рога или стали, прикрепленная к ивовому пруту и помещенная внутрь тростника.

Птиц во время полета удерживает в воздухе сила скольжения; их крылья не сжимают воздух и даже бывают подняты вверх.

Если человек, весящий сто килограммов и находящийся в точке n, поднимает крыло с помощью блока, имеющего вес около семидесяти килограммов, а сила подъема достигает ста сорока килограммов, тогда он окажется способен поднять себя на двух крыльях…

Эцио ровным счетом ничего не понял, но хотя бы смог разобрать написанное. Должно быть, это Аньоло постарался и переписал каракули учителя. Заметив, что ученик следит за ним, Эцио оторвал взгляд от мольберта. Он помнил, насколько скрытен Леонардо.

Наконец из старой мастерской появился сам да Винчи. Он бросился к молодому человеку и тепло его обнял:

– Дорогой Эцио! Ты вернулся! Как я рад тебя видеть! После всего, что произошло, мы думали…

Леонардо умолк, не докончив фразы. На лице художника мелькнуло беспокойство. Эцио попытался вернуть ему веселое расположение духа:

– Что за мастерская теперь у тебя! Конечно, для меня твои занятия – полнейшая абракадабра, но главное – ты сам понимаешь, что к чему и зачем. Стало быть, живопись ты забросил?

– Нет, – возразил Леонардо. – Просто увлекся… другими вещами… Ты же знаешь, я интересуюсь всем подряд.

– Это я помню. Итак, ты расширил мастерскую. Видимо, дела идут неплохо. Эти два года были для тебя благоприятными.

В словах Эцио Леонардо уловил скрытую печаль. Да и лицо его друга стало суровее.

– Можно сказать и так. Меня просто оставили в покое. Те, кто борется здесь за полную власть над городом, одинаково считают, что я им пригожусь… Правда, сам я не уверен, что кто-то из них добьется успеха, – сказал художник и тут же сменил тему: – Но довольно обо мне. Что нового у тебя, мой друг?

Эцио поднял глаза на Леонардо:

– Надеюсь, у нас будет время обсудить и мои новости. Тогда я тебе расскажу, где был и чем занимался. Но сейчас мне опять нужна твоя помощь.

– К вашим услугам, синьор Аудиторе, – церемонно поклонился да Винчи.

– У меня есть кое-что для тебя, что, возможно, будет тебе интересно.

– Тогда идем в мой кабинет. Там не так шумно.

Как только они перешли в кабинет Леонардо, Эцио разложил на столе привезенную им страницу Кодекса.

У Леонардо от возбуждения округлились глаза.

– Ты помнишь ту, первую?

– Разве такое забудешь? – Художник жадно вглядывался в пергамент. – Какой удивительный сюрприз! Можно?

– Разумеется.

Леонардо водил пальцами по пергаменту, внимательнейшим образом рассматривая буквы и символы, изображенные на нем. Затем, схватив перо и бумагу, принялся их перерисовывать. Он часто вскакивал, заглядывая в свои книги и манускрипты. Как и два года назад, Леонардо целиком погрузился в работу. Обрадованный таким вниманием, Эцио терпеливо ждал.

– Как интересно, – произнес наконец художник. – Слова написаны на незнакомом, во всяком случае мне, языке. Но у них есть некий общий узор. Я обнаружил пояснения на арамейском, которые несколько проясняют содержание основного текста. – Леонардо поднял голову. – Знаешь, если соединить эту страницу с другой, получается что-то вроде руководства… руководства в различных способах убийства. Но это на одном уровне. Подозреваю, есть и другие, хотя это лишь мои догадки. Мы сейчас находимся на самой поверхности. Главное скрыто в глубине. Чтобы прояснить картину, нужно собрать другие страницы. Но ты ведь даже не знаешь, где они.

– Не знаю.

– И сколько их вообще – тебе тоже неизвестно?

– Это… можно было бы узнать.

– Ага, – усмехнулся Леонардо. – Тайны! Что ж, я должен отнестись к ним с уважением. – Он снова вгляделся в пергамент. – Надо же! Ты посмотри!

Эцио заглянул ему через плечо, но увидел лишь тесные кучки клиновидных символов.

– Что это?

– Сам толком не понимаю. Но если я прав, в этой части записан состав неизвестного нам металла или сплава. Причем такого, который по законам логики вообще не может существовать!

– А что еще ты нашел на странице?

– Расшифровать одну запись оказалось совсем легко. По сути, это чертеж оружия. Похоже, оно дополняет твой скрытый клинок. Но его мне пришлось бы целиком делать самому.

– И что это за оружие?

– Очень простое по устройству. Металлическая пластина, вделанная в кожаный наруч, которая позволила бы отражать удары мечей и даже топоров. Но есть одна особенность. Металл, который нам придется отлить самим, очень прочен, но невероятно легок. Кстати, пластина предназначена не только для защиты. Здесь тоже предусмотрен двулезвийный клинок с пружинным механизмом.

– Тебе по силам изготовить все это?

– Да, хотя мне понадобится некоторое время.

– Его у меня совсем немного.

Леонардо задумался.

– Все необходимое для работы у меня есть. Мои помощники достаточно сведущи и в литейном, и в кузнечном деле.

Художник вновь замолчал, по-видимому погрузившись в собственные мысли и расчеты.

– Работа займет у меня два дня, – сказал он наконец. – Приходи по истечении этого срока, и мы проверим работу нового устройства.

Эцио поклонился другу:

– Леонардо, я безмерно тебе благодарен. И в этот раз я могу заплатить тебе за работу.

– Нет, это я благодарен тебе. Страницы Кодекса расширяют мои познания. Прежде я считал себя изобретателем, но информация, содержащаяся в этих страницах, ставит в тупик даже меня. – Леонардо улыбнулся и почти шепотом добавил: – Ты даже не представляешь, каким должником я себя чувствую перед тобой за то, что ты показал мне эти страницы. Если ты найдешь новые, обязательно принеси их мне. Где ты их найдешь – меня не касается. Главное, чтобы о них никто не узнал за пределами твоего узкого круга… кроме меня, разумеется. Это будет лучшей платой за мою работу.

– Это я тебе обещаю.

– Grazie! Тогда до пятницы? Приходи на закате.

– До пятницы.

Леонардо и его помощники сдержали обещание и уложились в отведенные сроки. Новое оружие, предназначенное в первую очередь для обороны, оказалось исключительно полезным. Несколько помощников Леонардо имитировали нападение на Эцио (используя при этом настоящее оружие), а молодой человек храбро оборонялся. Металлический наруч при всей своей легкости превосходно отражал даже самые отчаянные удары, даже от двуручных мечей и боевых топоров.

– Леонардо, это великолепное оружие!

– Согласен.

– Однажды оно вполне может спасти мне жизнь.

– Будем надеяться, что к твоему шраму на левой руке новых не добавится, – сказал Леонардо.

– Это был прощальный подарок от старого… друга, – ответил Эцио. – А сейчас мне нужен твой совет.

– Помогу, чем смогу, – скромно пожал плечами художник.

Эцио оглянулся на помощников да Винчи:

– Может, поговорим наедине?

– Пошли.

Они вернулись в кабинет. Там Эцио протянул Леонардо дядин клочок бумаги с именем.

– Дядя велел мне встретиться с этим человеком, но добавил, что прямые расспросы ни к чему не приведут.

Леонардо долго изучал кусок бумаги с написанным на нем именем. Когда он поднял голову, взгляд выражал тревогу.

– Знаешь, кто это?

– Знаю только имя – Ла Вольпе. Думаю, это прозвище.

– Оно значит Лис. Но даже прозвище лучше не произносить вслух и в присутствии других. Этого человека никто не видел, зато у него повсюду есть свои глаза.

– И все-таки где мне его найти?

– Сказать невозможно. Но для начала… повторяю, будь очень осторожен… попробуй сходить на Меркато Веккьо[66].

– Говорят, что каждый вор, не успевший попасть в тюрьму или на виселицу, промышляет на Меркато Веккьо.

– Вот почему я и призываю тебя быть осторожным. – Леонардо опасливо оглянулся, словно их могли подслушать. – Я… быть может… сумею с ним переговорить. Иди туда завтра, после вечерни… Возможно, тебе повезет… или нет.

Вопреки дядиным предостережениям Эцио решил повидаться еще с одним человеком. Все эти долгие месяцы он не переставал думать о ней. Сейчас от сознания того, что девушка совсем близко, любовь его все возрастала. Он пытался себя убедить, что риск, хотя и существует, не настолько велик. За два года Эцио повзрослел и возмужал. Даже лицо изменилось, став более угловатым. Хотя в нем по-прежнему легко было узнать все того же сорванца Эцио, каким он был когда-то. Молодого человека выручал капюшон, позволяя «исчезать» в толпе: он надвигал его как можно глубже, полностью скрывая лицо. Формально власть в городе оставалась за Медичи, но из ядовитой пасти Пацци были вырваны не все зубы. Противники выжидали и не теряли бдительности. В том и другом Эцио не сомневался. Если люди Пацци застигнут его врасплох, они его убьют, и никакой Медичи тут не поможет. И тем не менее на следующее утро ноги сами понесли его к особняку Кальфуччи.

Эцио подошел в тот момент, когда дверь дома открылась и на залитый солнцем дворик вышла Кристина. Она стала стройнее, возможно даже чуть выше ростом, превратившись из девочки в молодую женщину. Молодой человек окликнул ее.

Увидев его, Кристина сильно побледнела. Эцио испугался, что она сейчас упадет в обморок. К счастью, этого не случилось. Сказав что-то своей спутнице (после чего та развернулась и направилась в сторону дома), Кристина раскинула руки и бросилась к Эцио. Он быстро увел ее под арку ближайшего дома, желтые стены которого обвивал плющ. Обняв Кристину, Эцио заметил у нее на шее цепочку его кулона, хотя сам кулон был спрятан на груди.

– Эцио! – воскликнула она.

– Кристина!

– Что ты здесь делаешь?

– Я здесь по делам отца.

– Где ты был все это время? За два года я ничего не слышала о тебе.

– Я был… в отъезде. Это тоже было связано с делами моего отца.

– Говорили, что ты… убит. И твоя мать с сестрой – тоже.

– Судьба распорядилась иначе. – Эцио помолчал. – Я не мог тебе написать, но я постоянно думал о тебе.

Глаза Кристины, в которых плясали радостные огоньки, вдруг помрачнели. В них появилось беспокойство.

– Что случилось, carissima?[67] – спросил Эцио.

– Ничего.

Кристина пыталась вырваться из его объятий, но Эцио ее не выпускал.

– Нет, что-то все-таки произошло. Доверься мне!

Она подняла голову. Ее глаза были полны слез.

– Ах, Эцио! Я помолвлена и скоро должна выйти замуж!

Молодой человек был настолько ошеломлен, что потерял дар речи. Он разжал руки, только сейчас сообразив, что обнимал Кристину слишком крепко. Он вновь почувствовал себя одиноким и несчастным.

– Это все мой отец, – продолжала Кристина. – Он не давал мне покоя и требовал, чтобы я согласилась. Ты исчез. Я считала тебя погибшим. Потом в наш дом зачастил молодой д’Арценто. Он из семьи торговцев драгоценными металлами. Они переселились сюда из Лукки. Это было вскоре после твоего исчезновения. Эцио, знал бы ты, как они давили на меня с двух сторон: его родители и мои. Убеждали «не позорить семью» и согласиться на выгодную партию, пока мне еще делают предложения. Я думала, что никогда тебя не увижу. И теперь…

Ее слова оборвал испуганный девичий крик, раздавшийся со стороны небольшой площади, на которую выходила эта улица.

– Это Джанетта! – спохватилась Кристина. – Помнишь ее?

Крики Джанетты стали еще неистовее, но теперь можно было расслышать, что именно она кричит:

– Манфредо! Манфредо!

– Поспешим туда, – сказал Эцио, и они оба бросились к площади.

Кроме Джанетты, Эцио увидел еще одну, незнакомую ему девушку, а также пожилого мужчину. Кажется, тот служил у отца Кристины старшим писарем.

– Что случилось? – спросил молодой человек.

– Манфредо! – воскликнула Джанетта. – Опять карточные долги! На этот раз его точно убьют!

– Что с ним? – Голос Кристины почти сорвался на крик.

– Прошу прощения, синьорина, – залепетал писарь. – Он задолжал деньги каким-то двум молодым людям. Они потащили его к Новому мосту и сказали, что выбьют из него долг. Еще раз, синьорина, прошу прощения. Я ничем не мог им помешать.

– Не кори себя, Сандео. Позови домовую стражу. А я лучше пойду…

– Подожди, – остановил ее Эцио. – Кто такой, черт побери, этот Манфредо?

Кристина посмотрела на него словно из-за решетки тюремного окна:

– Мой fidanzato[68].

– Обойдемся без стражи, – сказал Эцио и побежал по улице, которая вела к мосту.

Вскоре он уже был на набережной. Внизу, близ первой опоры моста, тянулась узкая полоска земли, соседствуя с желтыми, неспешно текущими водами Арно. От реки тянуло густым зловонием. На земле Эцио увидел распростертого молодого человека в модном черном камзоле, расшитом серебром. Еще двое молодых людей, потея от натуги и бормоча ругательства, били его руками и ногами.

– Клянусь, я верну долг! – стонала жертва.

– Мы по горло сыты твоими обещаниями, – сказал один из мучителей. – Ты и так выставил нас круглыми дураками. Теперь мы тебя проучим, чтобы другим неповадно было.

Носком сапога он придавил должнику шею, ткнув лицом в грязь. Второй мучитель ударил его под ребра.

Первый нацелился ударить должника по почкам, когда вдруг почувствовал, как кто-то схватил его самого за шиворот и фалды. Мучитель взлетел в воздух и вскоре плюхнулся в воду, полную нечистот и мусора, облепивших первую опору моста. Зловонная вода попала ему в горло, он закашлялся и не заметил, как его напарник тоже полетел в воду.

Эцио протянул руку замызганному грязью должнику, помогая тому встать.

– Grazie, синьор. Думаю, они действительно хотели меня убить. Глупцы! Мертвые долгов не платят, а так я бы мог вернуть им все деньги. Честное слово!

– А вы не боитесь, что они снова на вас нападут?

– Теперь они будут думать, что у меня появился телохранитель.

– Кстати, забыл представиться. Эцио… де Кастроново.

– Манфредо д’Арценто, к вашим услугам.

– Я не ваш телохранитель, Манфредо, и не собираюсь им быть.

– Не важно. Вы спасли меня от этих фигляров, за что я вам благодарен. Вы даже не представляете насколько. Я должен вас вознаградить. И не противьтесь. Но сначала я немного почищу свой камзол, и мы с вами отправимся промочить горло. Невдалеке от Виа Фьордализо есть маленький игорный дом…

– Постойте, – сказал ему Эцио, видя приближающуюся Кристину и ее спутниц.

– Что такое?

– Вы проводите много времени за азартными играми?

– А почему бы и нет? Лучшего времяпрепровождения я не знаю.

– Вы ее любите? – не выдержал Эцио.

– Вы о ком?

– О вашей fidanzata[69] Кристине. Вы ее любите?

Манфредо насторожила горячность его спасителя.

– Разумеется, люблю… если это вообще вас касается. Убейте меня на месте, и я умру, продолжая любить ее.

Эцио задумался. Судя по всему, этот картежник не врал.

– Тогда слушайте: вы больше никогда не притронетесь к картам. Слышите?

Он сказал это так сурово и выглядел при этом так внушительно, что молодой д’Арценто сначала оторопел, а потом испугался не на шутку.

– Д-да, – заикаясь от страха, ответил Манфредо.

– Поклянитесь! – все так же жестко потребовал Эцио.

– Клянусь!

– Вы даже не знаете, как вам повезло, – сказал он уже мягче. – Вы должны пообещать мне, что будете ей хорошим мужем. А если я узнаю, что вы опять взялись за свое, я выслежу вас и убью собственными руками.

Манфредо чувствовал, что его спаситель не шутит. Холодные серые глаза Эцио почему-то показались ему знакомыми. В памяти что-то шевельнулось.

– А мы с вами точно не встречались? Странно, но мне кажется, что я вас где-то видел.

– Нет, мы не встречались, – сказал ему Аудиторе. – И надеюсь, не встретимся, если только… – Он замолчал и посмотрел на Кристину, которая стояла возле моста, глядя вниз. – Идите к ней и сдержите свое обещание.

– Сдержу. – Манфредо топтался на месте. – Я действительно ее люблю. Честное слово! Наверное, мне нужно было получить сегодня этот урок. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы сделать ее счастливой. И не нужно приставлять клинок к моему горлу, чтобы выбить из меня это обещание.

– Надеюсь. А теперь идите!

Манфредо стал торопливо подниматься на набережную. Глаза Эцио были прикованы к Кристине. На мгновение их взгляды встретились, и он слегка махнул ей на прощание, затем повернулся и зашагал прочь. С самого дня казни его отца и братьев на сердце молодого Аудиторе не было так тяжело. Субботний вечер застал Эцио в мрачном расположении духа. В такие моменты ему казалось, что он потерял все: отца, братьев, дом, положение, дело, которому собирался посвятить жизнь, а теперь – жену! Но затем он напомнил себе о доброте и поддержке со стороны дяди Марио, о матери и сестре, которых он сумел уберечь. Что же касалось будущего и дела, которому можно посвятить жизнь, – у него было и то и другое. Просто его жизнь потекла вразрез с юношескими мечтаниями. Ему нужно было выполнить поставленную задачу, и тоска по Кристине ничем ему в этом не поможет. Конечно, он вряд ли сумеет вырвать Кристину из сердца, но судьба обрекает его на жизнь одиночки, и он должен принять это как данность. Может, таков путь ассасина? Может, ради верности Кредо ассасина он должен принести такую жертву?

Настроение Эцио ничуть не улучшилось, когда он покинул дом и направился к Меркато Веккьо. Люди из круга его прежних друзей и знакомых старались обходить это место стороной. Сам он был там всего один раз. Старая рыночная площадь встретила его грязью и запустением. Такими же были здания вокруг самой площади и на окрестных улочках. Тут то и дело сновали люди, но это отнюдь не было вечерней прогулкой. Все они спешили куда-то с определенной целью, времени понапрасну не теряли и двигались опустив голову. Эцио оделся простолюдином. Меч с собой он не взял, хотя к обеим рукам прикрепил наручи, полагая, что тайное оружие может оказаться далеко не лишним. Он уже привык смешиваться с толпой. На площади Меркато Веккьо перед ним стояла другая задача: держать ухо востро и не дать толпе обступить себя. Молодой человек ненадолго остановился, решая, куда идти. Скорее всего, в обшарпанное питейное заведение на углу площади. Там, присмотревшись к посетителям, он постарается осторожно расспросить о таинственном Лисе. В этот момент перед ним, словно из воздуха, появился тощий вертлявый парень и как бы ненароком задел его локтем.

– Scusi, signore[70], – вежливо извинился парень, потом улыбнулся и поспешил дальше.

Рука Эцио инстинктивно ощупала пояс. Все ценное и важное он оставил на съемной квартире, а сюда пришел с поясным кошельком, где лежало несколько флоринов. Кошелек исчез. Обернувшись, Эцио заметил, что воришка направился к узкой улочке, чтобы поскорее убраться с площади. Молодой человек поспешил за ним. Заметив погоню, парень бросился бежать, норовя скрыться из виду. Эцио догнал его на Виа Санто-Анджело, у самого входа в высокий, унылого вида дом.

– Верни мой кошелек! – потребовал Эцио.

– Не знаю, о чем это вы, – пробормотал воришка, но в глазах появился испуг.

Эцио очень хотелось приставить к горлу юного наглеца клинок, но он погасил вспышку гнева. А вдруг этот воришка знает, где искать Лиса?

– Вот что, парень. Бить тебя я не буду, хотя стоило бы. Отдай мне кошелек и проваливай.

Убедившись, что ему не вырваться, парень грустно вздохнул.

– Ваша взяла, – буркнул он и полез в свою сумку, висевшую у него через плечо.

– Только ответь на один вопрос.

Воришка снова насторожился:

– Какой еще вопрос?

– Ты, случайно, не знаешь, где мне найти человека по прозвищу Ла Вольпе?

Вопрос испугал парня сильнее, чем перспектива быть поколоченным.

– Не слыхал я про такого. Берите, синьор, ваши деньги и пустите меня.

– Пока не скажешь – не отпущу.

– Погоди-ка, – раздался сзади низкий, грудной голос. – Пожалуй, я смогу тебе помочь.

Эцио обернулся и увидел широкоплечего человека одного роста с собой, но старше лет на десять или даже пятнадцать. У незнакомца был такой же капюшон, частично скрывавший лицо, но из-под капюшона на молодого человека смотрели два сверлящих фиолетовых глаза. Глаза такого цвета и такой силы он видел впервые.

– Будь любезен, отпусти моего коллегу, – сказал странный незнакомец. – Я отвечу вместо него. – И повернулся к воришке. – А ты, Коррадин, верни синьору деньги и сгинь с глаз моих. Мы с тобой потом поговорим.

Человек говорил с такой властностью, что Эцио невольно разжал руку. Коррадин сунул ему украденный кошелек и исчез за дверью высокого унылого дома.

– Кто вы? – спросил Эцио.

Человек неспешно улыбнулся:

– Меня зовут Джильберто, однако у меня много имен: убийца, tagliagole[71], вор. Но друзья зовут меня просто Лисом.

Он слегка поклонился, не сводя с Эцио своих пронзительных фиолетовых глаз.

– К твоим услугам, мессер Аудиторе. Я ждал тебя.

– Откуда… откуда вам известно мое имя?

– Я обязан знать все, что происходит в этом городе. И я в курсе, как мне кажется, почему ты веришь, что я смогу тебе помочь.

– Ваше имя мне сообщил мой дядя… – (Лис снова улыбнулся, но ничего не сказал.) – Мне нужно найти одного человека и по возможности быть на шаг впереди него.

– И кого же ты ищешь?

– Франческо де Пацци.

– Понятно. Он – важная птица. – Лис перестал улыбаться. – Возможно, в этом я смогу тебе помочь. – Он замолчал, словно что-то вспоминая. – Я слышал, что недавно сюда приплыли несколько гостей из Рима. Они явились на встречу, о которой не должна знать ни одна живая душа. Вот только они не в курсе, что есть я и у меня по всему городу есть глаза и уши. А устраивает встречу тот, кто тебе нужен.

– И когда она состоится?

– Нынешним вечером! – Лис опять улыбался. – Только ты, Эцио, не усматривай в этом перст судьбы. Если бы ты меня не нашел, я бы послал за тобой. Но мне уж очень захотелось тебя испытать. Из тех, кто старается меня найти, это удается очень немногим.

– Так это вы подослали ко мне Коррадина?

– Прости мне этот маленький спектакль. К тому же мне нужно было убедиться, что за тобой не следят. Коррадин еще слишком молод. Для него это тоже было чем-то вроде проверки. Я мог бы раскрыть свои карты, но решил не говорить, куда и зачем его посылаю. Малец думал, будто я нашел ему жертву, которую можно пощупать. – Тон Лиса стал серьезнее. – Тебе нужно найти способ пробраться на их встречу, но это будет нелегко. – Он посмотрел на небо. – Солнце уже садится. Надо торопиться, а самый быстрый путь – по крышам. Давай за мной!

Не сказав больше ни слова, Лис с удивительным проворством полез на стену. Эцио едва за ним поспевал. В лучах закатного солнца они бежали по красным черепичным крышам и перепрыгивали через пропасти улиц. По-кошачьи бесшумно, быстро, как лисы, они неслись в северо-западную часть города, пока впереди не выросли величественные очертания церкви Санта-Мария Новелла. Здесь Лис остановился. Эцио догнал его через несколько секунд и с удивлением отметил, что тот почти не запыхался, в отличие от молодого Аудиторе. А ведь Лис был намного старше его.

– У тебя был хороший учитель, – сказал Лис.

Но Эцио понял, что, доведись им состязаться, Ла Вольпе с легкостью обошел бы его по всем статьям. Это открытие подстегнуло решимость молодого человека совершенствовать свои навыки. Однако сейчас их ждало дело поважнее состязаний или игр.

– Вот здесь мессер Франческо и проводит свою встречу, – сказал Лис.

– В церкви?

– Под ней. Пошли!

В это время площадь перед церковью была почти безлюдной. Лис спрыгнул с крыши, на которой они стояли, и грациозно приземлился на корточки. Эцио прыгнул следом. Они быстро пересекли площадь и побежали вдоль церкви, пока не оказались возле незаметной двери. Лис толкнул ее, увлекая за собой Эцио, – так они попали в капеллу Ручеллаи. Лис остановился возле бронзового надгробия в центре зала.

– Под городом есть разветвленная сеть катакомб, – сказал он. – Она тянется во всех направлениях. Я часто использую ее для своих нужд, но, к сожалению, я там не единственный хозяин. Правда, о существовании этих катакомб знают немногие. Еще меньше тех, кто способен не заблудиться в них. Однако Франческо Пацци – как раз один из таких людей. Неудивительно, что встречу со своими римскими гостями он устроил именно здесь. От этого надгробия ближе всего до места, где они соберутся. Но туда ты пойдешь один. Когда спустишься, иди вправо. Пройдешь примерно пятьдесят метров. Там будет подземная часовня – часть давно заброшенной усыпальницы. Ступай очень осторожно. В катакомбах слышен каждый шорох. Сначала придется идти в темноте. Нужно, чтобы твои глаза к ней привыкли. Потом уже пойдешь на свет из часовни.

Лис надавил рукой на каменный завиток, вделанный в пьедестал надгробия. Плита под ногами, казавшаяся цельной, опустилась на невидимых петлях вниз, обнажив узкие каменные ступеньки.

– Buona fortuna, Эцио, – отойдя в сторону, сказал Лис.

– Так вы не пойдете? – переспросил Эцио, хотя слышал, что вниз ему придется спускаться одному.

– Это излишне. При всем моем умении двое производят больше шума, чем один. Я буду ждать тебя здесь. Va! Иди!

Спустившись, Эцио нащупал каменные стены коридора. К счастью, коридор был неширок, что позволяло идти, касаясь руками обеих стен. Мокрый земляной пол гасил звук шагов. От коридора в разные стороны уходили другие туннели. Эцио не столько видел, сколько чувствовал их, когда то одна, то другая рука хватала пустоту. На мгновение он представил, каково заблудиться здесь, не имея даже маленькой свечки. Его насторожило тихое шуршание. Потом он догадался: это крысы. Но когда одна из серых тварей пробежала у него по ногам, молодой человек чуть не вскрикнул. В стенных нишах, затянутые густой паутиной, чуть белели черепа тех, кто был погребен здесь неизвестно сколько веков назад. Эти катакомбы с крысами и древними черепами вызвали у Эцио какой-то первобытный страх, который он тут же подавил в себе усилием воли.

Наконец впереди забрезжил свет. Эцио замедлил шаги, ступая со всей осторожностью, на какую был способен. Прячась в тени, он подобрался достаточно близко, чтобы слышать, о чем говорят пятеро собравшихся. Эцио видел лишь их силуэты, очерченные светом нескольких лампад тесной и очень старой часовни.

Невысокого, жилистого, суетливого Франческо он узнал сразу. Тот склонился перед двумя священниками с тонзурами на голове. Старший из них громким гнусавым голосом читал благословение: «Et benedictio Dei omnipotentis, Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, descendat super vos et maneat semper…»[72] Потом священник повернулся к свету, и Эцио узнал его. Это был Стефано да Баньоне – секретарь Якопо Пацци, дяди Франческо. Сам Якопо стоял рядом.

– Спасибо, padre, – произнес Франческо, когда благословение завершилось, а затем выпрямился и обратился к четвертому человеку, стоявшему рядом со священниками: – Бернардо, что вы имеете нам сообщить?

– Все готово. Мы располагаем обширным арсеналом мечей, дубинок, топоров, луков и арбалетов.

– Для подобных дел хватило бы и обыкновенного кинжала, – заметил священник помоложе.

– Это, Антонио, будет зависеть от обстоятельств, – ответил ему Франческо.

– Яд тоже неплох, – продолжал Антонио. – Главное – отправить его на тот свет. Я никогда не прощу ему захват моей родной Вольтерры. Это единственный город, где я чувствовал себя как дома.

– Успокойтесь, – посоветовал ему тот, кого звали Бернардо. – У всех нас есть основания желать его смерти. А теперь, благодаря папе Сиксту, у нас появились и возможности осуществить желаемое.

Из дальнего конца раздался голос шестого участника встречи, скрытого темнотой:

– Он благословляет задуманное вами, но при условии, что никто не будет убит. Я дословно передаю вам его слова.

Говоривший вышел на свет. У Эцио перехватило дыхание. Он сразу узнал человека в красном плаще с капюшоном, хотя видел лишь губы, скривленные в усмешке. Это был главный римский гость – Родриго Борджиа! Il Spagnolo![73]

Остальные заговорщики тоже понимающе улыбнулись. Они прекрасно знали, чему верен нынешний папа. Знали они и то, что приехавший к ним кардинал, по сути, управляет Сикстом. Но папа, естественно, не мог открыто потворствовать кровопролитию.

– Хорошо уже то, что мы наконец-то сможем осуществить задуманное, – сказал Франческо. – Мы слишком долго мешкали и выжидали. И все-таки убийство в стенах собора навлечет на нас суровое осуждение.

– Это наша последняя и единственная возможность, – властным тоном произнес Родриго. – А поскольку, избавляя Флоренцию от подобного сброда, мы вершим богоугодное дело, место, где оно свершится, не так уж важно. К тому же, когда город окажется в нашей власти, пусть людишки ропщут на нас… если осмелятся.

– Учтите, что они постоянно меняют свои замыслы, – напомнил тот, кого называли Бернардо. Эцио догадался, что это, должно быть, Барончелли – банкир Пацци. – Я даже собираюсь послать надежного человека к его младшему брату Джулиано. Пусть проследит, чтобы не опоздал к торжественной мессе.

Четверо засмеялись. Испанец даже не улыбнулся. Якопо тоже было не до смеха.

– Что вас тревожит, Якопо? – спросил Борджиа старшего Пацци. – Думаете, они могут что-то подозревать?

– Такого просто быть не может! – воскликнул порывистый Франческо, не дав сказать дяде. – Эти Медичи слишком высокомерны и слишком глупы. Где им заметить то, что творится у них под самым носом?

– Глупо недооценивать наших врагов, – упрекнул племянника Якопо. – Не на деньги ли Медичи в Сан-Джиминьяно была устроена кампания против нас?

– На этот раз проблем не будет, – огрызнулся племянник, возмущенный тем, что его одернули перед соратниками.

В его памяти была еще слишком свежа гибель собственного сына, Вьери.

Некоторое время все молчали. Затем Бернардо повернулся к Стефано да Баньоне:

– Padre, мне нужно одолжить у вас несколько сутан для завтрашнего утра. Пусть думают, что их окружает духовенство. Это их успокоит.

– Кто нанесет удар? – спросил Родриго.

– Я! – ответил Франческо.

– И я! – хором добавили Стефано, Антонио и Бернардо.

– Хорошо. – Родриго задумался. – Думаю, лучшим оружием будут кинжалы. Их намного легче спрятать. К тому же в узком пространстве они удобнее мечей. Но не стоит забывать и о папском арсенале. Не сомневаюсь, что после устранения братьев Медичи нам придется спрятать все концы. – Подняв руку, он перекрестил заговорщиков. – Dominus vobiscum[74], синьоры. Да направит нас Отец Понимания. – Он огляделся по сторонам. – Полагаю, мы обсудили все, что требовалось. А сейчас я вынужден вас покинуть. У меня есть еще ряд важных дел. Ночью я отбуду в Рим. Я не хочу, чтобы меня видели во Флоренции в день, когда правление Медичи обратится в прах.

Вжавшись в стену, Эцио ждал, когда все шестеро покинут часовню. Убедившись, что он совсем один, молодой человек достал фонарь, высек огонь и зажег фитиль.

Он вернулся тем же путем. Лис ждал его в сумраке капеллы Ручеллаи. Ощущая тяжесть на сердце, Аудиторе пересказал ему все, что услышал.

– Выходит, завтра утром они собираются убить Лоренцо и Джулиано Медичи… прямо в храме, во время торжественной мессы, – сказал Лис, выслушав рассказ. Чувствовалось, он сильно встревожен. – Это же святотатство! Но что еще хуже: если Флоренция станет вотчиной Пацци, нам всем несдобровать.

Эцио был погружен в свои раздумья.

– Вы могли бы сделать так, чтобы я тоже мог присутствовать на завтрашней службе? – спросил он у Лиса. – Хорошо бы мне расположиться у алтаря, как можно ближе к Медичи.

Лис помрачнел:

– Задача трудная, но выполнимая… Я догадываюсь, что́ у тебя на уме. Только одному тебе не справиться.

– Я попытаюсь застичь их врасплох. Учтите, Пацци знают местную aristocrazia[75]. Одно незнакомое лицо они могут не заметить, а несколько уже будут подозрительны. Но вам, Джильберто, обязательно нужно сделать так, чтобы я попал в собор.

– Зови меня Лисом, – ответил Ла Вольпе с улыбкой. – Только лисы сравнятся со мною в хитрости. – Он задумался. – Встретимся перед собором за полчаса до начала мессы, – сказал он, с каким-то новым уважением глядя на молодого человека. – Если сумею, я тебе помогу, мессер Эцио. Отец гордился бы тобой.

9

Воскресным утром 26 апреля Эцио проснулся на рассвете и сразу же поспешил к кафедральному собору. Людей на площади было совсем немного. Лишь монахи торопились вознести хвалу Богу. Помня, что ему нельзя привлекать к себе внимание, молодой человек влез на колокольню и уже там встречал восход солнца. А площадь постепенно заполнялась горожанами всех сословий. К собору шли супружеские пары и целые семьи. Шли простолюдины, богатые торговцы и знать. Воскресная утренняя месса считалась главной службой недели, и на ней, за редким исключением, всегда присутствовали герцог Лоренцо и его младший брат и соправитель Джулиано. Эцио пристально вглядывался в лица прихожан. Заметив Лиса, Эцио с ловкостью обезьяны спустился по боковой стене колокольни. Он еще раз напомнил себе о необходимости ничем не выделяться из толпы и не особо поднимать голову. Сегодня он облачился в лучшую одежду, какая у него была. Аудиторе усмехался, глядя на церемониальные мечи, висевшие на поясе у многих торговцев и знатных горожан мужского пола. Он не взял даже кинжала. Только скрытые клинки. Его глаза инстинктивно пытались разглядеть в толпе Кристину, но безуспешно.

– Тебе повезло, – шепнул ему Лис. – Я сумел оставить за тобой место в третьем ряду, у прохода.

В это время толпа на ступенях собора расступилась. Герольды, выстроившиеся цепью, затрубили в фанфары.

– Ну вот и они, – добавил Лис.

Первыми со стороны баптистерия появились Лоренцо Медичи и его жена Клариче. Она держала за руку Лукрецию – самую старшую из их детей. Рядом с отцом гордо шагал пятилетний Пьеро. Позади, сжимая руку няньки, семенила трехлетняя Маддалена. Вторая нянька несла малыша Лео, запеленатого в белый атлас. За ними шел Джулиано со своей любовницей Фьореттой. Внушительный живот Фьоретты свидетельствовал о том, что вскоре и она станет матерью. Народ на площади кланялся семейству Медичи. А на ступенях, у входа в собор, их приветствовали двое священников, в которых Эцио с ужасом узнал Стефано да Баньоне и уроженца Вольтерры. Лис сообщил ему, что того зовут Антонио Маффеи.

Первым внутрь собора вошло семейство Медичи, затем священники и только потом – горожане, соблюдая сословный порядок. Лис пихнул Эцио локтем, кивнув вправо. Среди идущих Эцио заметил Франческо Пацци и еще одного заговорщика – Бернардо Барончелли, нарядившегося дьяконом.

– Пора, – шепнул Лис. – Держись к ним поближе.

А люди все шли и шли внутрь, пока собор не заполнился целиком. Тем, кому не хватило места, пришлось стоять у открытых дверей. Внутри собралось десять тысяч прихожан. Лис еще ни разу не видел столь внушительной мессы. Он молча молился за успех Эцио.

В зале было нестерпимо жарко. Вопреки ожиданиям Аудиторе не удалось сесть в непосредственной близости от Франческо и остальных заговорщиков, но он постоянно следил за ними, мысленно прикидывая, как быстрее добраться до них, как только они решатся напасть. А пока флорентийский епископ занял место перед алтарем, и месса началась.

Епископ благословлял хлеб и вино, когда Эцио заметил, что Франческо и Бернардо переглянулись. Семейство Медичи сидело впереди них. Еще ближе к Лоренцо и Джулиано были Баньоне и Маффеи, стоявшие на нижних ступенях алтаря. Оба бросали осторожные взгляды в зал. Епископ повернулся лицом к прихожанам, поднял золотую чашу и произнес:

– Кровь Христова…

Дальше все произошло очень быстро. Барончелли вскочил на ноги и с криком «Creapa, traditore!»[76] ударил Джулиано кинжалом в затылок. Хлынувший фонтан крови забрызгал Фьоретту, которая с отчаянным криком рухнула на колени.

Джулиано зажимал рану обеими руками, безуспешно пытаясь остановить кровь.

– Дай мне добить этого гада! – закричал Франческо.

Отпихнув Барончелли, он столкнул Джулиано на пол, склонился над своей жертвой и начал наносить удар за ударом. Ярость настолько ослепила Франческо, что один удар пришелся ему в собственное бедро. Джулиано был давно уже мертв, когда обезумевший Пацци нанес ему последний, девятнадцатый по счету удар. Тем временем Лоренцо закричал, а затем развернулся, чтобы вступить в схватку с убийцами брата. Клариче и няньки торопились увести детей и Фьоретту. Началась паника. Лоренцо на службах никогда не окружал себя телохранителями, считая, что даже сам отъявленный мерзавец не посмеет устроить покушение в церкви. Теперь его охрана, стоявшая у входа, изо всех сил старалась пробиться к герцогу. Ей мешали обезумевшие от ужаса прихожане. Люди толкались, давили друг друга, чуть ли не по головам пробираясь к дверям, подальше от этой бойни. Положение усугублялось жарой внутри зала и жуткой скученностью, не позволявшей двигаться…

Единственным местом, где можно было бы развернуться, остался алтарь. Епископ и двое его помощников словно приросли к своему месту. Но Баньоне и Маффеи, видя, что Лоренцо повернулся к ним спиной, выхватили из-под сутан кинжалы и бросились к герцогу.

Священники редко бывают опытными убийцами. Как бы оба ни верили в успех своего замысла, они сумели лишь легко ранить Лоренцо, прежде чем тому удалось увернуться от более точных ударов. Но заговорщики снова набросились на герцога. К ним спешил Франческо, хромающий от раны. Ненависть клокотала в нем, заставляя забыть о боли. Изрыгая проклятия, он подобрался совсем близко к Лоренцо. Баньоне и Маффеи, истратив все свое мужество на убийство младшего брата Медичи, кинулись в сторону апсиды. Лоренцо поднялся с пола пошатываясь – кровь струилась по его правой руке, которая, по всей видимости, была парализована.

– Твое время кончилось, Лоренцо! – крикнул ему Франческо. – Ты и твое нечестивое семейство падет от моего меча!

– Infame![77] – крикнул в ответ Лоренцо. – Я сам тебя убью!

– Какой рукой? – усмехнулся Франческо и занес кинжал для удара.

Но его руку как клещами сжала другая сильная рука, заставив развернуться. И Пацци столкнулся лицом к лицу еще с одним своим заклятым врагом.

– Эцио? – прорычал он. – Ты?! Здесь?

– Ты ошибся, Франческо. Это твое время кончилось!

Телохранители Лоренцо были совсем близко. К Франческо подбежал Барончелли.

– Уходим, иначе нас схватят! Все кончено! – крикнул он.

– Сначала я добью этих шелудивых псов, – упрямился Франческо, однако лицо его заметно побледнело.

Рана на бедре сильно кровоточила.

– Нет! Нам нужно бежать!

Франческо бешено вращал глазами, но уже не спорил.

– Я до тебя еще доберусь! – пообещал он Эцио.

– Скорее я до тебя доберусь. И ты от меня не скроешься, Франческо. Я не успокоюсь, пока не оборву твою поганую жизнь.

Еще раз сердито взглянув на Эцио, Франческо поспешил вслед за Барончелли и скрылся за алтарем. Должно быть, апсида имела свою дверь. Эцио решил последовать за заговорщиками.

– Стойте! – послышался сзади надтреснутый голос. – Не догоняйте их. Все равно они далеко не уйдут. Вы нужны мне здесь. Мне требуется ваша помощь.

Повернувшись, Эцио увидел герцога, лежащего между двумя опрокинутыми стульями. Неподалеку, сбившись в тесный комок, на разные голоса плакала его семья. Перепуганная Клариче крепко прижимала к себе старших детей. Фьоретта оцепенело смотрела туда, где в скрюченной позе лежал обезображенный труп Джулиано.

Наконец к Лоренцо пробились его телохранители.

– Поручаю вам мою семью, – сказал им герцог. – В городе вот-вот начнутся беспорядки… если уже не начались. Отведите моих близких в палаццо и забаррикадируйте двери. – Он повернулся к Эцио. – Вы спасли мне жизнь.

– Я лишь исполнил свой долг. Теперь Пацци заплатят за содеянное. С процентами!

Эцио помог Лоренцо встать, потом осторожно усадил на стул. Епископ и другие священники исчезли. А прихожане, превратившиеся в обезумевшее стадо, по-прежнему рвались к главному выходу из собора.

– Я должен догнать Франческо! – снова сказал Эцио.

– Нет! – возразил Лоренцо. – Самому мне не выбраться отсюда. Вы должны мне помочь. Отведите меня в Сан-Лоренцо. Там у меня друзья.

Эцио разрывало между желанием догнать Франческо и необходимостью помочь герцогу. Он помнил, как много сделал Лоренцо для семьи Аудиторе. Молодой человек понимал, что не вправе упрекать Лоренцо за смерть отца и братьев. Все случилось слишком быстро… А сегодня жертвой стал сам Лоренцо. Правда, он был еще жив, но, если Эцио ему не поможет и не отведет в безопасное место, герцог разделит участь своего несчастного брата. Церковь Сан-Лоренцо находилась совсем недалеко от баптистерия.

Порвав рубашку на лоскуты, Эцио как мог перевязал раны старшего Медичи. Потом снова поднял его на ноги.

– Обопритесь левой рукой о мое плечо, – сказал он герцогу. – Идемте за алтарь. Там должна быть дверь…

Они уходили тем же путем, что и их враги. Апсида действительно имела небольшую дверь, которая сейчас была открыта. На пороге темнели пятна крови. Именно этим путем ушел Франческо. А вдруг не ушел, а затаился где-то и выжидает, чтобы ударить исподтишка? Эцио прикинул свои шансы. Даже со скрытыми клинками трудновато одновременно сражаться и поддерживать слабеющего Лоренцо. Случись такое, вся тяжесть сражения достанется левой руке. Но в этом было и преимущество: левый наруч имел броню.

Они вышли на площадь через северную стену. Здесь царил хаос и замешательство. Эцио набросил на плечи Лоренцо свой плащ, закрыв камзол с гербом Медичи. Между собором и баптистерием сторонники Медичи и Пацци схватились врукопашную. Все они были настолько поглощены битвой, что Эцио без труда провел Лоренцо мимо сражающихся. Но в створе улицы, которая вела к церкви Сан-Лоренцо, путь им преградили двое солдат. На мундирах красовались дельфины и кресты. У обоих на поясе болтались жуткого вида кривые мечи.

– Стоять! – крикнул один из них. – Куда это вы собрались, а?

– Я должен увести этого человека в безопасное место, – ответил Эцио.

– А ты кто ваще такой? – встрял второй солдат.

Он прищурился, недоверчиво глядя на Лоренцо. Герцог, едва державшийся на ногах, отвернулся. Плащ соскользнул с его плеча, обнажив герб Медичи.

– Ого! – присвистнул второй солдат. – Гляди-ка, Терцаго! Похоже, мы с тобой поймали очень крупную рыбку!

Эцио лихорадочно соображал, как быть. Оставить Лоренцо без опоры он не мог: рана герцога продолжала кровоточить. Но, придерживая Лоренцо, он не сможет воспользоваться клинком. Тогда Эцио левой ногой ударил солдата в поясницу. Тот упал, распластавшись на камнях. К нему тут же кинулся его товарищ, угрожающе подняв кривой меч. Левым наручем Эцио парировал удар, полоснув солдата двулезвийным кинжалом. Но убить солдата из такого положения он не мог. А с земли уже поднялся первый нападающий. Второй же отшатнулся, недоумевая, почему его меч не отсек Эцио руку.

Тем же приемом Эцио отразил удар второго меча, но на этот раз успел схватить нападавшего за руку и что есть силы вывернуть запястье. Взревев от боли, солдат выронил меч. Эцио поймал чужое оружие, не дав мечу упасть. Молодой человек замахнулся и ударил солдата по шее, не дав опомниться. Второй, разъяренный гибелью товарища, кинулся на Аудиторе, которого снова спас железный наруч. Однако солдат, не зная об этой хитрости, продолжал наносить бессмысленные удары. У Эцио отчаянно болела рука, сам он едва держался на ногах и удерживал Лоренцо. И вдруг он понял, как ему расправиться и со вторым солдатом. У того ослабли завязки шлема, но солдат, задавшись целью отсечь Эцио руку, этого даже не замечал. Эцио совершил обманный маневр: взмахнул отобранным мечом, якобы промахнулся, но в последний момент сумел сбросить шлем с головы солдата. Прежде чем тот успел сообразить, что к чему, Эцио ударил его мечом по голове. Тяжелое кривое лезвие рассекло череп надвое и застряло в нем. Несколько секунд солдат стоял, удивленно вытаращив глаза, а затем рухнул на пыльные камни. Быстро оглядевшись по сторонам, Эцио потащил Лоренцо к церкви.

– Осталось совсем немного, altezza[78].

До церкви они добрались без приключений, но ее двери оказались запертыми. Эцио обернулся: возле тел убитых солдат уже толпились их товарищи, поглядывая в сторону церкви. Молодой человек забарабанил в дверь, и в смотровой щели показался чей-то внимательный глаз.

– Лоренцо ранили, – выдохнул Эцио. – За нами гонятся! Откройте дверь!

– Мне нужен пароль! – откликнулись из-за двери.

Аудиторе растерялся, но Лоренцо узнал говорившего.

– Анджело! – сердито крикнул он. – Это я, Лоренцо! Открывай, черт тебя подери!

– Клянусь Трижды Величайшим, – пробормотал Анджело. – А мы уже считали вас убитым… Открывайте дверь! – крикнул он кому-то. – Живее!

Щель захлопнулась. Послышался скрип отодвигаемых засовов. Тем временем люди Пацци бросились к церкви. Наконец тяжелая створка двери открылась, впустив Эцио и Лоренцо. Люди, прятавшиеся в церкви, спешно задвинули засовы. С улицы доносились ужасные звуки битвы. Эцио же оказался лицом к лицу с молодым человеком лет двадцати четырех, с утонченными чертами лица и спокойными зелеными глазами.

– Анджело Полициано, – представился он. – Я послал надежных людей. Они перехватят этих крыс Пацци. Думаю, самое страшное уже позади.

– Эцио Аудиторе, – представился в свою очередь спаситель герцога.

– А! Лоренцо говорил о вас… – И Анджело тут же осекся. – Поговорим позже. Сейчас я помогу вам довести герцога до скамьи. Надо осмотреть его раны.

– Раны не настолько серьезные, чтобы угрожать жизни герцога, – сказал Эцио.

Двое служителей бережно подхватили Лоренцо под руки и повели к каменной скамье у северной стены.

– Мы остановим кровотечение и наложим новые повязки, – сказал один из них. – Когда герцог передохнет и оправится, мы перевезем его в палаццо. Не беспокойтесь, Эцио, здесь он в полной безопасности. Мы никогда не забудем того, что вы сделали для него.

Однако Эцио думал уже не о герцоге, а о Франческо Пацци. За это время он вполне мог хорошенько спрятаться.

– Мне пора, – сказал молодой человек.

– Постойте! – окликнул его Лоренцо. – Подойдите ко мне.

Кивнув Полициано, Эцио подошел к скамье.

– Синьор, я перед вами в долгу. Даже не знаю, почему вы решили мне помочь, а главное – как вы узнали о готовящемся заговоре, когда даже мои шпионы были не в курсе. – Лоренцо поморщился от боли, когда служитель стал промывать рану в плече. – Я ведь даже имени вашего не знаю.

– Его зовут Эцио Аудиторе, – подсказал Полициано, подходя к Эцио и опуская руку ему на плечо.

– Эцио! – воскликнул растроганный Лоренцо. – Ваш отец был великим человеком и моим добрым другом. Я считал его одним из самых надежных моих союзников. Он понимал, что такое честь и верность, и никогда не ставил свои интересы выше интересов Флоренции. Но… – Лоренцо снова поморщился от боли, затем слегка улыбнулся. – Я видел смерть Альберти. Это сделали вы?

– Да.

– Ваше возмездие было скорым и беспощадным. Увы, я оказался не настолько успешным. Но безмерные амбиции семьи Пацци стали тем кинжалом, который наконец перерезал им глотки. Я молю Бога, чтобы…

В зал церкви вбежал один из тех, кого отправляли на поимку Пацци. Человек этот тяжело дышал. На потном лице блестела кровь.

– Что случилось? – спросил встревоженный Полициано.

– Плохие новости, синьор Анджело. Сторонники Пацци окружили палаццо Веккьо и пытаются прорваться внутрь. Наших сил надолго не хватит.

Полициано побледнел:

– Да, действительно плохие новости. Если они захватят дворец, то уничтожат всех наших сторонников. А если они захватят власть…

– Если они захватят власть, – перебил его Лоренцо, – мое сегодняшнее спасение окажется лишь отсрочкой. Они не пощадят никого. – Лоренцо попытался встать, но тут же сел снова, морщась от боли. – Анджело! Бери всех, кто здесь есть, и…

– Нет! Мое место рядом с вами. Мы должны как можно скорее переправить вас в палаццо Медичи. Там мы перегруппируем силы и нанесем ответный удар.

– Я пойду, – сказал Эцио. – Я пообещал мессеру Франческо, что еще доберусь до него. А обещания нужно выполнять.

– Вы и так достаточно нам помогли, – сказал ему Лоренцо.

– Нет, ваша светлость, я привык доводить начатое до конца. Анджело прав: ему нужно поскорее переправить вас в палаццо.

– Синьоры, я ведь еще не все сказал, – спохватился отдышавшийся солдат. – Я видел, что Франческо Пацци повел отряд к задней стене палаццо Веккьо. Он попытается проникнуть в Синьорию с тыла.

– Идите, Эцио, – заторопил его Полициано. – Выберите себе оружие из нашего арсенала, возьмите небольшой отряд и поторопитесь к палаццо Веккьо. Этот человек пойдет с вами и будет вашим проводником. Он покажет вам безопасный выход из церкви. Отсюда вы доберетесь до палаццо минут за десять.

Эцио поклонился, готовый уйти.

– Флоренция никогда не забудет того, что вы делаете для нее, – сказал ему Лоренцо. – Ступайте с Богом.

Над городом плыл колокольный звон, перекрывая звон мечей и кинжалов. Отовсюду слышались крики и стоны. В городе царили беспорядки. На улицах полыхали опрокинутые телеги. Отряды солдат или неслись куда-то, или сходились в ожесточенных схватках. На улицах и площадях повсюду валялись тела убитых, однако хаос, творимый живыми, отпугивал даже самых дерзких ворон, не давая им пировать на трупах. Рассевшись по крышам, птицы нетерпеливо глядели вниз, сердито сверкая бусинками черных глаз.

Западные двери палаццо Веккьо были распахнуты настежь. Судя по звукам, сражение шло где-то во внутреннем дворе. Эцио велел своему небольшому отряду остановиться. Мимо пробегал другой отряд сторонников Медичи.

– Что там происходит? – спросил у командира Эцио.

– Люди Пацци сумели проникнуть во дворец с тыла. Кто-то открыл им заднюю дверь. Но наши силы не пускают их дальше внутреннего двора. Мы рассчитываем взять их в кольцо.

– А где сейчас Франческо Пацци?

– Он с группой своих людей охраняет задний вход во дворец. Если мы сумеем окружить их силы во дворе, то наверняка доберемся и до него.

Эцио повернулся к своему отряду.

– За мной! – скомандовал он.

Они быстро пересекли площадь и устремились в узкую улочку вдоль северной стены дворца. Два года назад Эцио бежал по ней, чтобы влезть на башню, где в камере томился арестованный отец. Каким неопытным и самонадеянным был он тогда!

Завернув за угол, они увидели Франческо. Людей у него было немного.

– Опять ты? – вскричал Пацци. – Странно, что ты еще жив. Но сейчас мы это исправим. Ты ответишь за убийство моего сына!

– Который несколько раз пытался убить меня! – в тон ему крикнул Эцио.

– Что вы стоите? – завопил своим Франческо. – Убейте его! Немедленно!

Ненависти хватало с обеих сторон. Бились яростно и отчаянно. Сторонникам Медичи нужно было во что бы то ни стало прорваться к своим. Франческо же всеми силами стремился сохранить путь для отступления. Сердце Эцио наполняла холодная ярость. Он сосредоточенно пробивался к двери, которую загораживал собой Франческо. В арсенале церкви Аудиторе выбрал себе прекрасный меч из толедской стали с хорошо сбалансированным лезвием. Но оружие было ему незнакомым, что сказывалось на результатах ударов. Эцио не столько убивал, сколько калечил противников. Пацци это заметил.

– Ну что, сопляк? Возомнил себя опытным воином? А даже убить как следует не можешь. Сейчас я покажу тебе, как это делается.

Они сошлись в поединке. Звенели лезвия мечей, рассыпая искры. Но у Франческо было меньше пространства для маневра. К тому же, будучи на двадцать лет старше Эцио, он начал уставать.

– Караульные! Ко мне! – крикнул Пацци наконец.

Но его уцелевшие сторонники отступили под натиском сил Медичи. Франческо остался один на один с Эцио. Единственный путь к отступлению вел через дворец. Повернувшись, Пацци побежал по каменной лестнице наверх. Аудиторе прикинул расклад сил. Большинство сторонников Медичи находились сейчас перед главным входом и вряд ли могли послать кого-то для защиты тыла. Эцио бросился вслед за Франческо.

Помещения пустовали. Все, кто был способен сражаться, находились во внутреннем дворе, сдерживая натиск сил Пацци. Полдюжины испуганных писарей, увидев Франческо и Эцио, разбежались в разные стороны. Противники миновали несколько роскошных помещений с высокими потолками и позолоченной лепниной и наконец достигли балкона, выходящего на площадь Синьории. Шум сражения внизу долетал и сюда. Напрасно Франческо звал на помощь. Его никто не слышал, а путь к отступлению был отрезан.

– Остановись и прими бой, – потребовал Эцио. – Здесь нас только двое.

– Maledetto![79]

Эцио полоснул ему по левой руке. Показалась кровь.

– Смелее, Франческо! Ты же был таким храбрым, когда замышлял убийство моего отца. И когда сегодня утром добивал Джулиано. Куда девалось твое мужество?

– Чтоб ты сгорел в аду, дьявольское отродье!

Франческо сделал выпад, но промахнулся – сказывалась усталость. Эцио отскочил в сторону и ногой ударил по лезвию меча противника. Пацци свалился вместе с мечом.

Подняться он не успел. Эцио наступил ему на правую руку, заставив разжать пальцы. Меч Франческо упал на каменный пол. Самого Пацци Аудиторе опрокинул на спину, и когда тот попытался встать, молодой человек жестоко ударил его ногой по лицу. Франческо потерял сознание. Склонившись над ним, Эцио принялся его обыскивать. Развязал легкие доспехи, расстегнул камзол, обнажив бледное, жилистое тело. Однако никаких документов при Франческо не оказалось – только несколько флоринов в поясной сумке.

Отшвырнув меч, Эцио выдвинул лезвие скрытого клинка. Встав на колени, другой рукой он приподнял шею Франческо. Теперь их лица почти соприкасались. Пацци открыл глаза, полные неподдельного ужаса.

– Пощади меня! – прохрипел он.

Со стороны внутреннего двора донесся громкий победный клич. Вслушавшись, Эцио понял: сторонники Медичи обратили своих противников в бегство.

– Пощадить тебя? – переспросил Эцио. – Я скорее пощажу бешеного волка.

– Нет! – закричал Франческо. – Умоляю тебя!

– Это тебе за моего отца, – сказал Эцио, ударив его в горло. – Это за Федерико… Это за Петруччо… А это – за Джулиано!

Кровь хлынула из ран Франческо. Эцио был готов снова и снова вонзать кинжал в горло своей жертвы, но ему вдруг вспомнились слова Марио: «Никогда не становись таким, каким был он». Аудиторе присел на корточки. Глаза Пацци начинали стекленеть. Жизнь уходила из него, но губы еще шевелились. Эцио склонился над ним.

– Священника… священника… Умоляю, приведи мне священника…

Эцио был потрясен – теперь, когда ярость внутри начала утихать, – кровожадностью, с которой он убил своего врага. Это противоречило Кредо ассасина.

– Нет времени, – тихо сказал молодой человек. – Я сам прочту над тобой отходную молитву.

Голова Пацци запрокинулась, рот широко открылся – из горла вместо слов выходили лишь булькающие звуки; руки и ноги стремительно деревенели. Он вел последнюю, отчаянную схватку с невидимым противником, сражение с которым однажды ждет каждого из нас. Через мгновение Франческо осел, как пустой мешок.

– Requiescat in pace, – прошептал Эцио, глядя на щуплое, неподвижное тело своего врага.

Крики на площади стали громче. С юго-запада туда спешило более полусотни солдат, которых вел сам Якопо – дядя убитого Франческо. Над их головами реяло знамя с гербом Пацци.

– Libertà! Libertà! Popolo e libertà![80] – кричали наступающие.

Силы Медичи устремились им навстречу, но люди Лоренцо устали и, как успел заметить Эцио, были в численном меньшинстве. Аудиторе взглянул на тело убитого врага:

– Что ж, Франческо, хоть ты и мертв, я предоставлю тебе возможность частично отплатить за содеянное.

Он схватил труп под мышки и потащил к балкону. Тело убитого оказалось на удивление легким. К балкону была прикреплена веревка с флагом. Эцио быстро срезал ее, затем срезал и флаг. Один конец веревки он обвязал вокруг шеи Франческо, второй прикрепил к толстой каменной колонне. Подняв труп над головой, Эцио перекинул его через парапет. Веревка поползла следом и крепко натянулась. Безжизненное тело Франческо раскачивалось, словно маятник.

Эцио спрятался за колонной и, сложив ладони рупором, громко крикнул:

– Якопо! Якопо де Пацци! Смотри! Смотрите все! Ваш предводитель мертв. Ваш заговор провалился!

Якопо поднял голову и застыл на месте. Остановились и солдаты, которых он вел. Люди Медичи тоже задрали голову. Вид Франческо, болтающегося на веревке, воодушевил их, и они бросились на противника. Но сторонники Пацци и так уже бежали со всех ног.

Через несколько дней с властью Пацци во Флоренции было покончено. Они лишились всех богатств и владений. Их гербы срывали и топтали. Невзирая на призывы Лоренцо к милосердию, флорентийская толпа убивала каждого сторонника Пацци, который попадался им в руки. Однако некоторым удалось скрыться. Из захваченных в плен помиловали только одного – Раффаэле Риарио, племянника папы римского, которого, по мнению герцога, обманом вовлекли в заговор. Многие советники Медичи считали поступок Лоренцо в большей степени проявлением гуманности, чем политической дальновидности.

Сикст IV был в бешенстве и наложил на Флоренцию папский интердикт, однако на большее его власти не хватило. Флорентийцам от его угроз было ни жарко ни холодно.

Эцио одним из первых пригласили в палаццо герцога. Лоренцо стоял на балконе, глядя на воды Арно. Ему по-прежнему делали перевязки, однако он быстро шел на поправку. На лице появился румянец. Высокий, горделивый, он целиком заслуживал титул Великолепного, который даровала ему Флоренция.

Они поздоровались. Лоренцо махнул рукой в сторону реки:

– А знаете, Эцио, когда мне было шесть лет, я упал в Арно и начал тонуть. Я чувствовал, как погружаюсь во мрак, и был уверен, что скоро умру. Когда я очнулся, то увидел рыдающую мать. Рядом с ней стоял незнакомый мужчина. Он был насквозь мокрым, но улыбался. Мать сказала мне, что этот человек, по фамилии Аудиторе, спас мне жизнь. Так началась дружба между нашими семьями… Простите, что не спас вашего отца и братьев, – вздохнул Лоренцо.

Эцио было тяжело подобрать слова. Он понимал, но не принимал холодный, расчетливый мир политики, где подчас трудно увидеть разницу между истиной и ложью.

– Я знаю, вы бы их спасли, если бы это было в вашей власти, – сказал он герцогу.

– Мне удалось спасти хотя бы ваш дом. Он сейчас находится под охраной города. Ваша бывшая домоправительница Анетта присматривает за ним. Его охрану я оплачиваю из собственной казны. Вы можете туда вернуться когда пожелаете.

– Вы очень добры, ваша светлость.

Эцио вдруг подумал о Кристине. Может, еще не поздно убедить ее расторгнуть помолвку с Манфредо? Они бы поженились, и семейство Аудиторе начало бы возрождаться. Однако за неполные два года Эцио изменился до неузнаваемости. У него были иные обязательства – обязательства перед Кредо ассасина.

– Мы одержали великую победу, – наконец сказал Эцио. – Но война еще не выиграна. Многим нашим врагам удалось бежать.

– Но безопасность Флоренции теперь обеспечена. Папа Сикст думал, что Неаполь послушается его и выступит против нас, но я убедил Фердинандо не делать этого. Болонья и Милан тоже отказались идти на нас войной.

Эцио не знал, посвящен ли Лоренцо в тайны ассасинов и до какой степени, а потому не мог рассказать ему о неутихающей войне между орденами.

– Для большей безопасности Флоренции я прошу вашего разрешения выследить Якопо Пацци.

Лицо Лоренцо помрачнело.

– Этот трус бежал! – сердито произнес он. – Раньше, чем мы сумели до него добраться.

– Вам известно, куда он мог отправиться?

– Нет, – покачал головой Лоренцо. – Они хорошо спрятались. Мои шпионы доносят, что Барончелли, скорее всего, попытается уплыть в Константинополь. Что же касается остальных…

– Назовите мне их имена.

В голосе Эцио было столько твердости, что Лоренцо почувствовал: перечить такому человеку смертельно опасно.

– Разве я могу забыть имена убийц моего брата? Если вы сумеете их выследить и найти, я буду у вас в вечном долгу. Итак, это священники Антонио Маффеи и Стефано да Баньоне. Бернардо Барончелли я уже называл. Есть еще один человек. К убийству Джулиано он непричастен, но он весьма опасный союзник наших врагов. Я говорю о Франческо Сальвиати – архиепископе Пизы. Он тоже из семейства Риарио – папских охотничьих псов. Его двоюродного брата я помиловал. Не хотелось уподобляться им. Правда, иногда я сомневаюсь в том, что поступил мудро.

– У меня есть список, – сказал Эцио, не вдаваясь в подробности. – Я добавлю туда их имена.

Он собрался проститься.

– Куда вы теперь? – спросил Лоренцо.

– Назад в Монтериджони, к дяде Марио.

– Тогда езжайте с Богом, друг Эцио… Чуть не забыл. У меня есть кое-что, что может вас заинтересовать… – Из кожаной сумки на поясе Лоренцо достал тонкий лист пергамента. Эцио сразу понял, что это. – Несколько лет назад мы с вашим отцом говорили о древних документах – мы оба ими интересовались. Я знаю, что он сумел расшифровать часть записей. Возьмите этот лист. Нашел среди бумаг Франческо Пацци. Ему он уже не понадобится, а вам, как и Джованни когда-то, он может быть интересен. Добавьте этот лист в… коллекцию вашего отца.

– Я вам очень благодарен, ваша светлость.

– Я так и думал, – ответил Лоренцо.

«Так знает он что-то или нет?» – снова подумал Эцио.

– Надеюсь, трофей Пацци вам пригодится.

Прежде чем собрать вещи и покинуть Флоренцию, Эцио навестил Леонардо да Винчи, чтобы показать ему еще одну страницу из Кодекса. Несмотря на события последней недели, в мастерской продолжалась обычная работа.

– Эцио, как я рад видеть тебя целым и невредимым! – сказал художник, выходя ему навстречу.

– И я рад, что недавние потрясения тебя не коснулись, – ответил Эцио.

– Я же тебе говорил: меня оставили в покое. Я для них либо слишком безумен, либо чересчур плох и, быть может, опасен. Они предпочли со мной не связываться. Но давай выпьем по бокальчику. Правда, мне тебя нечем угостить, кроме хлебцев. Надеюсь, они не зачерствели. Моя домоправительница – на редкость забывчивая особа. Но прежде чем мы усядемся, расскажи, что намерен делать дальше.

– Я уезжаю из Флоренции.

– Так скоро? Мне рассказывали – ты был героем дня. Почему бы немного не погреться в лучах славы?

– Некогда.

– Продолжишь охоту на врагов?

– А ты откуда знаешь?

Леонардо улыбнулся.

– Спасибо, что зашел попрощаться, – сказал он, не отвечая на вопрос.

– Я зашел не с пустыми руками. Принес тебе еще одну страницу из Кодекса.

– Отличные новости! Можно взглянуть?

– Конечно.

Леонардо осторожно развернул пергамент.

– Я начинаю все лучше разбираться в этих страницах, – сказал он. – Общий смысл по-прежнему от меня ускользает, но сами записи читаются легче. Похоже, на этой странице опять дан чертеж оружия.

Он принес несколько старинных, хрупких на вид книг.

– Так, посмотрим… Изобретатель, который все это писал, намного опередил свое время. Уже сами механизмы…

Леонардо задумался.

– Ага! Теперь понятно! Это описание еще одного клинка. Ты можешь установить его вместо первого.

– А какая между ними разница?

– Если я не ошибаюсь, то это оружие еще более опасное. Здесь внутри лезвия проходит трубка. На конце – едва заметная дырочка, видишь? Ударяя свою жертву, ты одновременно впрыскиваешь ей яд. Любой удар становится смертельным. Этот кинжал сделает тебя практически непобедимым.

– Ты можешь его изготовить?

– На тех же условиях, что и прежде?

– Разумеется.

– Прекрасно. Сколько времени у меня в запасе?

– До конца недели хватит? У меня есть еще тут дела. И потом, надо будет проститься… с одним человеком. Но особо задерживаться я тоже не хочу.

– Времени немного. Но инструменты в порядке, да и руки у моих помощников пока тоже не отсохли. Так что не вижу причин, почему бы нам не успеть.

Оставшееся время Эцио употребил на мелкие дела. Вещей у него по-прежнему было немного. Он отправил в Монтериджони курьера с письмом – предупредить дядю о возвращении. Еще одно дело он откладывал до последнего. Наконец, за день до отъезда, он снова пошел к дому Кальфуччи. Его ноги будто налились свинцом. Однако, приблизившись, он заметил, что в доме не светилось ни одного окошка. Понимая собственное безрассудство, Эцио влез на балкон Кристины. Все окна были наглухо закрыты ставнями. Балконные настурции в горшках завяли. Сердце Аудиторе похолодело. Он не помнил, как спустился вниз. Словно во сне, Эцио стоял возле двери, не в силах сделать ни шагу. Наверное, за ним следили, поскольку на втором этаже соседнего дома вдруг открылось окошко и показалась голова женщины.

– Разве вы не знаете, что они уехали? – удивилась соседка. – Как только все началось, синьор Кальфуччи не захотел рисковать и увез семью в Лукку. Жених его дочери оттуда родом.

– В Лукку?

– Да. Слышала, их семьи очень сблизились.

– А когда они вернутся?

– Понятия не имею… Я вас, часом, раньше не видела?

– Нет, – ответил Эцио и поспешил уйти.

Ночью ему снилась то Кристина, то кровавая смерть Франческо.

Утро выдалось пасмурным, под стать настроению молодого Аудиторе. Радуясь тому, что сегодня покинет Флоренцию, он пошел к Леонардо. Новое лезвие было готово. Художник отлил его из серой стали, сделав поверхность матовой. Лезвие получилось очень прочным и острым, способным перерубить подброшенный в воздух шелковый платок. Дырочка в острие была едва заметной.

– Смотри: яд залит в эфес. Чтобы впрыснуть его в лезвие, достаточно нажать потайную кнопку. Будь осторожен. Кнопка отзывается на малейшее прикосновение.

– А каким должен быть яд?

– Я залил крепкий настой болиголова. Когда исчерпаешь запас, обратись к любому врачу.

– Яд? У врача?

– В сильно концентрированном виде то, что лечит, может и убить.

– Я опять перед тобой в долгу.

– Вот твоя страница из Кодекса. Скажи, тебе действительно нужно так спешно уезжать?

– Флоренция в безопасности, но лишь пока. А у меня остались незаконченные дела.

10

– Эцио! – с сияющей улыбкой на губах воскликнул Марио. Его борода стала еще более колючей, а лицо – еще более смуглым на тосканском солнце.

– Дядя!

Лицо Марио стало серьезным.

– Вижу, досталось тебе за это время. Вымойся, отдохни с дороги, потом мне все расскажешь… – Он помолчал. – До нас доходили новости из Флоренции. Знаешь, я… я даже молился, чтобы ты остался в живых. Однако ты не только жив-здоров, но и сумел переломить ситуацию не в пользу Пацци! Теперь ты заклятый враг тамплиеров, Эцио.

– Я тоже не питаю к ним дружеских чувств.

– Иди отдыхай. Потом поговорим.

Вечером они уединились в кабинете Марио. Эцио подробно рассказал ему обо всем, что происходило во Флоренции. Он вернул дяде страницу Кодекса, найденную у Вьери, и добавил к ней подарок Лоренцо. Рассказав о лезвии, способном впрыскивать яд, молодой человек показал новое изделие Леонардо. Марио по достоинству оценил хитроумное оружие, однако его больше интересовала страница из Кодекса, найденная у Франческо.

– Мой друг сумел расшифровать лишь описание оружия, – сказал Эцио.

Вот и хорошо. Не все страницы Кодекса содержат чертежи оружия. О других ему знать необязательно. – В тоне Марио чувствовалось предостережение. – Общий замысел Кодекса нам откроется, лишь когда мы соберем его целиком. Однако эта страница, если ее соединить с находкой у Вьери, должна помочь нам продвинуться на шаг.

Марио поднялся, открыл потайную дверь и стал подыскивать в хранилище нишу для новых страниц. Одна из них легко соединялась с остальными, другая подходила лишь углом.

– По идее, Вьери и его отец должны были владеть соседними страницами. Так, посмотрим… – Марио погрузился в раздумья. – Хм… – сказал он наконец, и в его голосе Эцио послышались тревожные нотки.

– Дядя, так это действительно шаг вперед? – не выдержал он.

– Не уверен. Мы по-прежнему бредем впотьмах. Но вот здесь… упоминается какой-то пророк. Не из Библии, но либо живущий в наше время, либо… еще не родившийся на свет.

– Кто бы это мог быть?

– Давай не будет торопиться. – Марио склонился над страницами, шевеля губами. По-видимому, он говорил на каком-то иностранном языке, незнакомом Эцио. – Насколько я могу судить, здесь написано примерно следующее: «Это откроет только пророк…» Смотри, тут говорится о двух «частицах Эдема». Но я понятия не имею, что бы это могло значить. Надо запастись терпением и подождать, пока мы не отыщем другие страницы Кодекса.

– Дядя, я не оспариваю важность Кодекса, но есть дела более спешные, чем раскрытие древних тайн. Якопо Пацци удалось бежать из Флоренции. Я должен найти предателя.

– Думаю, из Флоренции он бежал куда-то на юг. – Марио замолчал, словно решая, стоит ли продолжать. – Эцио, мне не хотелось затевать с тобой этот разговор сегодня. Собирался выждать пару дней. Но теперь вижу: тебя это волнует не меньше моего. А потому начнем готовиться без промедлений. За это время моего старого друга Роберта прогнали из Сан-Джиминьяно. Тамплиеры снова завладели городом. Оттуда слишком близко до Флоренции. И до нас тоже. Нельзя терпеть гнездо тамплиеров у себя под носом. Сдается мне, что Якопо нашел себе прибежище не где-нибудь, а именно там.

– У меня есть имена и других заговорщиков, – сказал Эцио, доставая из сумки список имен и передавая его дяде.

– Хорошо. Некоторые из этих людей не обладают столь обширными связями, как Якопо, и их будет легче выследить. Утром я пошлю своих шпионов. Пусть порыщут по окрестностям и разнюхают, что к чему. А мы пока будем готовиться к возвращению Сан-Джиминьяно под наше правление.

– Пусть твои шпионы собирают сведения. Я не намерен сидеть сложа руки. У меня свои счеты с этими убийцами.

– Возможно, ты прав, – поразмыслив, сказал Марио. – Подчас от одиночки больше толку, чем от целой армии. С этой мразью надо расправляться, пока они думают, что находятся в безопасности… Разрешаю тебе действовать. Отправишься туда и разведаешь, что к чему. Теперь ты вполне умеешь постоять за себя.

– Спасибо, дядя.

– Не торопись, Эцио! Разрешение я тебе даю при одном условии.

– При каком?

– Ты отправишься туда не раньше чем через неделю.

– Через неделю?!

– Для вылазки, которую ты задумал, тебе понадобятся не только скрытые клинки. Да, теперь ты взрослый мужчина, храбрый боец за дело ассасинов. Это заставляет тамплиеров еще сильнее, чем прежде, жаждать твоей крови. Ты многое умеешь, но остались навыки, которыми ты пока не владеешь.

Эцио нетерпеливо покачал головой:

– Прости, дядя, но целая неделя!..

Марио нахмурился и слегка повысил голос. Этого было достаточно.

– Эцио, я слышал о тебе не только хорошие вести. Были и дурные. Убивая Франческо, ты потерял самообладание. Ты поддался своим чувствам к Кристине, и это чуть не увело тебя с избранного пути. Твой долг – служить Кредо ассасина. Если ты об этом забудешь, твоя жизнь потеряет смысл… – Он выпрямился и произнес очень серьезно: – Когда я требую от тебя послушания, я говорю от имени твоего отца.

Эцио показалось, что дядя стал шире в плечах и выше ростом. Его слова больно ударяли по самолюбию, но отрицать их справедливость молодой Аудиторе не мог. Он угрюмо поклонился.

– Хорошо, – сказал Марио уже мягче. – Потом спасибо мне скажешь. Учеба начнется завтра, с утра. И запомни: подготовка – это все!

Неделя прошла в напряженной учебе. Подготовившись, Эцио выехал верхом, держа путь к Сан-Джиминьяно. Марио расставил на подступах к городку свои патрули и велел племяннику переговорить с одним из кондотьеров, который хорошо знал обстановку. На ночь Эцио остановился в лагере.

Здешними кондотьерами командовал сержант Гамбальто – двадцатипятилетний крепыш. Обилие шрамов на его лице и руках говорило о том, что он не отсиживался за крепостными стенами. Гамбальто выложил на стол ломоть хлеба с овечьим сыром, добавив к угощению кружку крепкого верначча[81]. Пока Эцио ужинал, сержант рассказывал ему об обстановке в Сан-Джиминьяно.

– Жаль, что этот Антонио Маффеи уехал из своей Вольтерры. Он просто свихнулся на ненависти к Лоренцо и почему-то считает, что герцог разрушил его родной город, тогда как Медичи всего-навсего взял Вольтерру под крыло Флоренции. Теперь Маффеи окончательно спятил. Каждый день взбирается на башню собора вместе с несколькими лучниками Пацци и проповедует оттуда. А кто кажется ему подозрительным, по тем он велит стрелять. Задумал всех горожан склонить на свою сторону. Жители его ненавидят, но, пока продолжается его террор, они бессильны против него.

– То есть его нужно нейтрализовать.

– Это бы точно ослабило власть Пацци в городе.

– Насколько хорошо они защищены?

– Караул есть и на башнях, и у ворот. Сменяются на рассвете. Уверен, человек с твоими навыками вполне сумеет пробраться в город незамеченным.

Эцио задумался, не станет ли расправа с Маффеи помехой его основной миссии – поимке Якопо? Но он постарался не сосредотачиваться на деталях, а увидеть картину в целом: Антонио был сторонником Пацци, и Эцио посчитал своей обязанностью – обязанностью ассасина – устранить этого сумасшедшего.

Наутро только очень наблюдательные жители городка могли бы заметить худощавого человека в капюшоне, который, словно призрак, бесшумно двигался в сторону соборной площади. Торговцы уже расставляли прилавки и раскладывали товар. Их день только начинался, тогда как дежурство караульных подходило к концу. Усталые, равнодушные ко всему, они дремали стоя, опираясь на алебарды. Западная стена колокольни тонула в густой тени, и никто не видел, как по ней с паучьей ловкостью вскарабкался кто-то в черном.

Исхудавший, с запавшими глазами и всклокоченными волосами, Маффеи уже занял свое место. Четверо усталых арбалетчиков стояли по углам башни. Не слишком доверяя им, Антонио сжимал в левой руке Библию, а в правой – кинжал-рондель. Он уже начал свою проповедь, и вскоре Эцио стал одним из невольных слушателей.

– Жители Сан-Джиминьяно! Внемлите моим словам! Покайтесь и молите Бога о прощении… Дети мои, соединитесь со мной в молитве, и будем вместе противостоять тьме, окутавшей нашу любимую Тоскану! Внимайте, небеса, и я скажу вам. И ты, земля, слушай слова, исходящие из моих уст. Пусть мои слова падают на вас как дождь. Они чисты, как роса на нежных травах. Они – живительная влага для лугов и полей, ибо я проповедую во имя Господа! Он – скала незыблемая! Совершенны дела Его и все пути Его прямы! Праведен и справедлив Он. Однако те, кто погряз в грехах, вовсе не дети Его, а нечестивое отродье! Жители Сан-Джиминьяно, помните ли вы о Господе? О глупый и несмышленый народ! Если вы не считаете Его своим Отцом, кто же тогда вас породил? Очиститесь же светом Его милосердия!

Эцио легко перепрыгнул через парапет и встал возле открытого люка, в квадратном отверстии которого виднелись ступени лестницы. Арбалетчики сразу заметили его и подняли свое оружие. Но молодой человек не стоял на одном месте, что мешало им целиться. Пока двое качали арбалетами, пытаясь взять его на мушку, Эцио незаметно подобрался к третьему и, схватив за щиколотки, скинул его с парапета. С отчаянными воплями арбалетчик пролетел метров шестьдесят и разбился о камни. Не дав караульным опомниться, Аудиторе ударил второго в руку. Тот лишь усмехнулся маленькой ранке, однако еще через мгновение лицо караульного посерело. Он замертво рухнул на каменный пол крыши. Клинок с ядом действовал безотказно. Эцио предпочел бы честный поединок, но такое благородство могло бы стоить жизни ему самому. К тому же он не собирался затягивать свое пребывание в Сан-Джиминьяно. Третий караульный, бросив арбалет, кинулся к люку, надеясь прошмыгнуть мимо Эцио. Молодой человек ударил его ногой в поясницу. Караульный упал головой вниз и покатился по деревянным ступенькам, сломав себе шею на первом же пролете. Четвертый тоже бросил арбалет. Он стоял с поднятыми руками и что-то бормотал. Мельком взглянув на него, Аудиторе понял, что солдат со страху обмочился. Он отвесил караульному шутовской поклон, указав на люк. Испуганный караульный бросился вниз, едва не зацепившись за искалеченный труп товарища. И вдруг сзади кто-то ударил Эцио в шею тяжелым эфесом кинжала. Это был Маффеи, очнувшийся от шока неожиданной атаки. Аудиторе подался вперед.

– Я поставлю тебя на колени, грешник! – завопил священник, на губах которого выступила пена. – Проси прощения!

«И почему люди треплют языком, когда надо действовать?» – подумал Эцио, который, пока Маффеи разглагольствовал, успел оправиться от удара и повернуться лицом к противнику.

Они кружились на узкой крыше. Маффеи суетливо размахивал тяжелым кинжалом. Сражаться он не умел, но отчаяние и фанатизм делали священника опасным противником. Эцио то и дело приходилось уклоняться от его выпадов. Наконец молодому человеку удалось схватить его за руку и почти вплотную притянуть к себе.

– Я отправлю тебя в ад, где стенания и скрежет зубовный, – прорычал Маффеи.

– Прояви хотя бы немного уважения к смерти, друг мой, – ответил ему Эцио.

– Я покажу тебе уважение!

– Сдавайся! Я дам тебе время, чтобы помолиться.

Маффеи плюнул Эцио в лицо, заставив разжать руку. Затем с воплем ударил его в левую руку, но металлический наруч Леонардо отразил удар.

– Какой демон тебя защищает? – зашипел Маффеи.

– Ты слишком много болтаешь. – С этими словами Эцио нанес ему легкий удар в шею.

Яд попал Маффеи прямо в яремную вену. Священник застыл, разинув рот, но оттуда вырвалось лишь зловонное дыхание. Антонио еще сумел оттолкнуть молодого человека и, шатаясь, добрести до парапета. Там он вытянулся во весь рост и тут же упал в руки смерти.

Склонившись над трупом, Эцио обшарил его сутану и нашел письмо, которое тут же прочитал.

Предводитель!

Со страхом в сердце пишу эти строки. Пророк уже здесь. Я это чувствую. Птицы ведут себя не так, как обычно. Они беспорядочно кружат в небе. Я слежу за ними со своей башни. Я не смогу исполнить ваше требование и быть на встрече, ибо боюсь появляться на публике из страха, что демон может там меня найти. Простите мне непослушание, но я должен следовать своему внутреннему голосу. Да направит вас Отец Понимания. И меня тоже.

Брат А.

Гамбальто оказался прав: этот человек действительно потерял рассудок. Памятуя дядины наставления, Эцио закрыл покойнику глаза и произнес:

– Requiescat in pace.

Сознавая, что отпущенный им арбалетчик вполне мог поднять тревогу, Эцио глянул вниз. Но там все было по-прежнему. Караульные Пацци зевали, опираясь на алебарды. К прилавкам тянулись редкие покупатели. Без сомнения, пощаженный им караульный дал деру и сейчас торопился домой, предпочтя дезертирство военному суду и, возможно, пыткам. Эцио осторожно убрал скрытый клинок, стараясь касаться его только рукой в перчатке. Вниз он спускался по лестнице. Солнце стояло уже достаточно высоко, и спускаться по стене колокольни было небезопасно.

Эцио вернулся в лагерь, где его встретил возбужденный Гамбальто.

– Твое появление принесло нам удачу, – сказал сержант. – Наши дозорные выследили архиепископа Сальвиати!

– Где они его нашли?

– Совсем неподалеку. Видишь ту виллу на холме?

– Вижу.

– Он там. – Гамбальто хлопнул себя по лбу. – Capitano, я же не спросил, как прошла вылазка в город.

– Больше никто не будет «проповедовать на кровлях», исходя ненавистью.

– Жители города перед тобой в неоплатном долгу, capitano.

– Я никакой не капитан.

– Для нас ты самый настоящий капитан, – улыбнулся Гамбальто. – Возьми моих людей – они с радостью пойдут за тобой. У Сальвиати полно охраны. Да и сам дом достаточно хорошо укреплен.

– Хорошо, когда яйца кладут если не в одно гнездо, то хотя бы в соседние, – тоже улыбнулся Эцио.

– Думаю, что и остальные скрываются где-то неподалеку. Пока ты ходишь в гости к архиепископу, мы еще пошарим по окрестностям.

Выбрав дюжину лучших бойцов, привычных к рукопашным схваткам, Эцио повел их через поля к холму, где в старинном доме с толстыми стенами прятался Сальвиати. Шли рассыпавшись веером, но так, чтобы один наемник мог без труда расслышать соседа, при этом обходя или нейтрализуя посты Пацци на подступах к вилле Сальвиати. На пути к дому архиепископа отряд Эцио потерял двоих. Аудиторе рассчитывал на внезапность их атаки, но, когда отряд уже был совсем близко от массивных главных ворот, на стене вдруг появилась фигура в сутане архиепископа, как будто когтями вцепившаяся в парапет. Хищное лицо глянуло вниз и тут же исчезло.

– Вон он, Сальвиати, – шепнул себе Эцио.

Караульных с внешней стороны ворот не было. Молодой человек велел своим людям подойти к стенам как можно ближе, чтобы лучники не смогли в них прицелиться. Скорее всего, Сальвиати сосредоточил остатки своей охраны внутри дома, чьи старые, высокие и крепкие стены внешне казались неприступными. Эцио подумывал, не повторить ли ему свой давний трюк, когда в Сан-Джиминьяно он перелез через стену и открыл ворота изнутри. Тогда это удалось, но сейчас не ночь, и его появление обязательно заметят из дома.

Махнув своим, чтобы не высовывались, Эцио поспешил обратно в поле, где лежало тело последнего караульного, убитого ими на подступах к вилле. Молодой Аудиторе переоделся во вражеский мундир, свернув свою одежду в узел и спрятав под мышкой.

Когда он вернулся, отряд насторожился, приняв его за врага. Эцио молча подал одному из бойцов узел с одеждой, а сам подошел к воротам и громко постучал эфесом меча.

– Именем Отца Понимания – откройте! – крикнул он.

Прошедшая минута показалась Эцио вечностью. Он чуть отошел от ворот, чтобы его было видно со стены. Наконец послышался лязг отодвигаемых тяжелых засовов.

Едва ворота приоткрылись, молодой Аудиторе и его люди ворвались внутрь и сразу же вновь заперли их, чтобы охрана архиепископа не сбежала. Дом имел три крыла, соединенные переходами. Сальвиани стоял на крыльце среднего. Его окружало не менее дюжины крепких, до зубов вооруженных охранников. Остальные надвигались с разных сторон двора.

– Вероломные нечестивцы! – выкрикнул архиепископ. – Обманом вы проникли сюда, но назад вам уже не уйти. Убейте их! – скомандовал он своим людям. – Всех до единого!

Остатки гвардии Пацци окружили Эцио и его кондотьеров. Но у солдат Пацци не было такого учителя, как Марио Аудиторе. Численное превосходство их не спасло. Наемники двигались мало, зато каждый нанесенный ими удар достигал цели. Эцио же бросился по лестнице к архиепископу. Он выпустил клинок, впрыскивающий яд, и разил им людей Сальвиати без разбору. Не важно, куда он бил: любая рана, даже самая незначительная, оборачивалась мгновенной смертью.

– А ты и в самом деле демон, обитающий в четвертом кольце девятого круга! – произнес ошеломленный Сальвиати, когда вокруг не осталось ни одного живого охранника.

Спрятав ядовитый клинок, Эцио вытащил свой боевой кинжал, схватил архиепископа за воротник мантии и приставил лезвие к его горлу.

– Тамплиеры перестали быть христианами, когда превратились в банкиров, – с холодной яростью сказал Эцио. – Наверное, вы уже забыли, что написано в Евангелии? А там сказано: «Нельзя служить Богу и мамоне». Но у вас есть шанс искупить свою вину. Говорите, где Якопо?

Сальвиати с ненавистью поглядел на него:

– Вам никогда его не найти!

Эцио слегка вдавил лезвие в горло Сальвиати. На шее выступила кровь.

– Вы разочаровываете меня, arcivescovo[82]. Я думал, вы сообразительнее.

– Ночь оберегает наши встречи. А теперь – закончи начатое.

– Значит, вы, как и положено убийцам, собираетесь под покровом ночи. Спасибо, это уже кое-что. Но не все. Еще раз спрашиваю: где?

– Отец Понимания знает: я делаю это для общего блага, – холодно отчеканил Сальвиати и вдруг обеими руками схватил руку Эцио с кинжалом и вонзил лезвие себе в горло.

– Говори! – закричал молодой человек.

Но на губах архиепископа уже пузырилась кровавая пена. Сальвиати сполз на пол. На его величественном желто-белом облачении уже расцветали кроваво-красные цветы.

Только через несколько месяцев Эцио получил новые сведения о разыскиваемых заговорщиках. Все это время он вместе с дядей разрабатывал план по захвату Сан-Джиминьяно и освобождению жителей от жестокого ига тамплиеров, которые, усвоив прошлые уроки, взяли город в железные тиски. Зная, что тамплиеры тоже охотятся за недостающими страницами Кодекса, Эцио стремился их опередить, но поиски не приносили результата. Утешало лишь то, что имеющиеся страницы надежно хранились в дядином замке, а без них тамплиеры все равно не могли раскрыть тайну Кодекса.

Как-то в Монтериджони прискакал курьер из Флоренции. Он привез Эцио письмо от да Винчи. Молодой человек вооружился зеркалом, чтобы прочесть зашифрованное послание Леонардо. С первых же строк его сердце наполнилось ликованием.

Любезный Эцио!

Герцог Лоренцо просил меня сообщить тебе новости… о ком бы ты думал? О Бернардо Барончелли! Оказалось, что он сумел бежать в Венецию, где намеревался сесть на корабль и отплыть в Константинополь, рассчитывая получить убежище при дворе оттоманского султана. Однако он прежде не был в Венеции и не знал, что горожане недавно заключили с турками мир. Они даже отправили одного из своих лучших живописцев – Джентиле Беллини – для написания портрета султана Мехмеда. И потому стоило Барончелли ступить на землю Венеции, как он тут же был изобличен и арестован.

Тебе несложно представить оживленную переписку, завязавшуюся между Блистательной Портой и Венецией. Но поскольку венецианцы являются и нашими союзниками, а герцог Лоренцо отличается недюжинными дипломатическими способностями, Барончелли был закован в кандалы и доставлен во Флоренцию. Здесь он подвергся допросу с пристрастием. Уж не знаю, назвать ли его упрямцем, глупцом или смельчаком, но он вынес и пытки на дыбе, и раскаленные щипцы, и порку, и сырую камеру, где крысы грызли ему ноги. Он сообщил лишь, что заговорщики встречались по ночам в старой и давно заброшенной усыпальнице под церковью Санта-Мария Новелла. Как и следовало ожидать, поиски в указанном месте ничего не дали. Вскоре Барончелли был повешен. Я сделал неплохой набросок сцены его казни, который непременно покажу тебе при нашей встрече. Думаю, что с анатомической точки зрения рисунок вполне достоверен.

Distinti saluti[83],

твой друг

Леонардо да Винчи.

– Хорошо, что этот негодяй мертв, – сказал Марио, которому Эцио дал прочитать письмо. – Он был из тех, кто у родной матери последний кусок хлеба отнимет. Но своих не выдал, а потому мы по-прежнему не знаем, что́ еще замышляют тамплиеры и где прячется Якопо.

В этот приезд молодой Аудиторе также нашел время, чтобы навестить мать и сестру, по-прежнему находившихся в тишине и покое монастырской обители, на попечении заботливой настоятельницы. Увы, состояние матери почти не улучшилось. Ее волосы раньше времени поседели, в уголках глаз появились морщины. К ней вернулась речь, хотя говорила она мало. Радовало то, что Мария обрела внутренний покой. О казненном муже и сыновьях она говорила с воодушевлением и гордостью. На столике возле ее постели по-прежнему стояла шкатулочка Петруччо с орлиными перьями. И стоило ей бросить взгляд на подарок сына, как глаза несчастной женщины наполнялись слезами. Клаудия теперь была novizia[84]. Эцио считал, что монастырская жизнь лишь погубит ее красоту и независимый характер. Но лицо сестры озарялось, когда она рассказывала о своих обязанностях послушницы. Брату не оставалось ничего иного, как смириться с решением сестры и порадоваться за девушку. Под Рождество он еще раз побывал в монастыре, а с Нового года приступил к упражнениям на плацу. Внутри у него все бурлило от нетерпения. Чтобы занять племянника, Марио назначил его заместителем командира охраны замка, и Эцио без конца посылал шпионов и лазутчиков на поиски вражеского гнезда.

Наконец как-то утром в конце весны, когда Марио и Эцио совещались за столом, заваленным картами, на пороге появился Гамбальто:

– Отличная новость, синьоры! Мы нашли Стефано да Баньоне! Он скрывается в монастыре Асмодео. Это в паре десятков километров к югу от нас. Все это время он был у нас под носом!

– Эти псы всегда держатся сворой, – проворчал Марио, быстро рисуя маршрут на ближайшей к нему карте. – Но этот пес – один из вожаков стаи. Секретарь Якопо! Если мы не сможем вытрясти из него ни слова…

Но Эцио рядом уже не было. Приказав седлать лошадь, молодой человек поспешил к себе. На этот раз лезвие, впрыскивающее яд, он заменил простым клинком. Эссенцию болиголова, залитую Леонардо, молодой Аудиторе, по совету местного врача, заменил беленой, заполнив резервуар до краев. Эцио решил применять это оружие осмотрительно, поскольку всегда существовал риск уколоться самому. Вот почему он всегда надевал мягкие, но достаточно плотные кожаные перчатки.

Монастырь находился близ Монтечиано, чей древний замок возвышался над остальными строениями городка, стоящего на холме. Солнце заливало пологий склон холма. Монастырь окружала кипарисовая роща. Само здание было относительно новым, построенным не более ста лет назад из дорогого привозного желтого песчаника. Сам монастырь имел внутренний двор, в центре которого стояла церковь. Ворота были распахнуты настежь. Монахи в сутанах охристого цвета трудились на окрестных полях и в садах, а также на винограднике, расположенном выше по склону. Монастырское вино настолько славилось, что его отправляли даже в Париж. Эцио сумел раздобыть охристую монашескую сутану. Лошадь он оставил в конюшне постоялого двора, куда приехал под видом государственного курьера. На подходе к монастырю он переоделся в сутану и теперь внешне ничем не отличался от местной братии.

Стефано он увидел почти сразу по прибытии. Тот вел разговор с монастырским госпитальером – толстым, похожим на бочку монахом. Незаметно подобравшись, Эцио стал вслушиваться в их разговор.

– Давайте помолимся, брат, – предложил госпитальер.

– Молиться? – переспросил Стефано, даже здесь не снявший черной сутаны и напоминавший паука на блине. – О чем? – язвительно добавил он.

– О защите Господа, – ответил удивленный монах.

– Брат Джироламо, ты правда веришь, будто Всевышнего интересуют наши дела? Подумай хорошенько! Но если это помогает тебе убить время, то пожалуйста, обманывай себя и дальше.

Брат Джироламо оторопел от таких слов:

– Вы богохульствуете!

– Нет. Я говорю правду.

– Но отрицать существование Господа…

– Это единственно разумный ответ на заявление о том, что на небе живет какой-то невидимый безумец. Судя по тому, что написано о нем в твоей драгоценной Библии, он точно спятил, уж поверь мне.

– Как вы можете говорить подобные вещи?! Вы же сам священник!

– Я человек дела. Сутана священника позволила мне подобраться к этим проклятым Медичи, чтобы в один прекрасный день извести их всех под корень, как того желает мой Господин. Но прежде нужно расквитаться с неким ассасином по имени Эцио. Слишком долго он был занозой у нас в пятке. Настало время вырвать эту колючку.

– Вот здесь вы говорите истинную правду. Это гнусный демон!

Стефано криво улыбнулся:

– Рад, что хоть в этом мы с вами согласны.

– Говорят, дьявол наделил его сверхъестественной силой и скоростью, – шепотом продолжал Джироламо.

– Дьявол? – насмешливо переспросил Стефано. – Эти качества он приобрел сам годами неустанных упражнений.

Стефано задумался, что было видно по его сухопарой фигуре, изогнутой вопросительным знаком.

– Знаете, Джироламо, меня настораживает, что вы не признаете за людьми естественного развития их способностей и качеств. Если кто-то выделяется из серой толпы, вы немедленно усматриваете в этом козни дьявола. Хорошо, что вы не служите в инквизиции, а то бы вы всех отправили на костер.

– Я прощаю вам маловерие и змеиный язык, – благочестиво произнес Джироламо. – Вы ведь все равно Его дитя.

– Я же вам говорил… – резким тоном начал Стефано, но тут же махнул руками и поморщился. – Что толку? С меня довольно! Говорить с вами – все равно что с ветром!

– Я помолюсь за вас.

– Как вам угодно. Только делайте это тихо. Мне надо быть начеку. Пока этот ассасин не будет убит и погребен, всем тамплиерам грозит опасность.

Госпитальер поклонился и исчез. Стефано остался во дворе один. Ударил церковный колокол, возвещая первую кауму, затем вторую. К этому времени вся братия собралась в монастырской церкви. Эцио словно призрак выскользнул из тени. Воздух был тяжелым и жарким от полуденного солнца. Стефано расхаживал взад-вперед вдоль северной стены, словно ворона. От него так и веяло тревогой и беспокойством. Если бы прежде Аудиторе не слышал его здравых рассуждений, то наверняка решил бы, что видит перед собой одержимого.

Увидев Эцио, Стефано ничуть не удивился.

– Я безоружен, – сказал он. – Я сражаюсь мечом разума.

– Разум служит только живым. Чем еще вы способны защищаться?

– Вы собрались хладнокровно меня убить?

– Я вас убью, потому что необходимо, чтобы вы умерли.

– Хороший ответ. А вы не думаете, что я знаю секреты, которые могут вам пригодиться?

– Такой, как вы, не выдаст их даже под пытками.

Стефано одобрительно посмотрел на него:

– Сочту ваши слова комплиментом, хотя сам я в этом не настолько уверен. Но в научном смысле это любопытно. – Он помолчал, затем продолжал своим тонким голосом: – Вы упустили свой шанс, Эцио. Жребий брошен. Дело ассасинов обречено. Я знаю: вы убьете меня независимо от любых моих слов или молчания. Я буду мертв раньше, чем окончится полуденная месса. Но моя смерть не принесет вам никакой выгоды. Тамплиеры следят за вами, и развязка близка.

– Этого вы знать не можете.

– Я вот-вот встречусь с Творцом… если Он действительно существует. Интересно будет проверить. Зачем мне лгать перед смертью?

Эцио выдвинул лезвие скрытого клинка.

– Как умно, – усмехнулся Стефано. – Что еще изобретет кровожадный ассасинский ум?

– Искупите свои грехи, – предложил ему Эцио. – Расскажите мне то, что знаете.

– И что вы желаете узнать? Местонахождение моего господина Якопо? – с улыбкой спросил Стефано. – Это несложно. Вскоре он встречается со своими сподвижниками. Ночью, в тени римских богов. – Он опять помолчал. – Надеюсь, мой ответ вас удовлетворит. Больше я вам ничего не скажу, что бы вы со мной ни делали. Но сказанное мною особого значения не имеет, ибо в глубине сердца я знаю: вы опоздали. Жаль только, я не увижу вашей собственной гибели. Однако кто знает? Возможно, загробный мир действительно существует, и я оттуда буду взирать на вашу смерть. А сейчас давайте побыстрее закончим это неприятное дело.

Вновь ударил церковный колокол. Времени у Эцио почти не оставалось.

– Вы могли бы многому меня научить.

– Только не в этом мире, – печально вздохнул Стефано, обнажая свою шею. – Сделайте мне одолжение: отправьте меня в ночь без лишней канители.

Эцио нанес ему всего один удар: глубокий и точный.

– К юго-западу от Сан-Джиминьяно есть развалины храма Митры, – задумчиво произнес Марио, выслушав рассказ племянника. – Это единственные известные мне римские развалины на километры вокруг. Ты говоришь – «в тени римских богов»?

– Это его слова.

– И тамплиеры скоро должны там встретиться?

– Да.

– Тогда не будем терять время. Установим наблюдение за развалинами начиная с сегодняшней ночи.

Эцио вздохнул:

– Да Баньоне говорил, что мы бесповоротно упустили время и теперь их не остановить.

– В таком случае докажем ему, что он ошибался, – улыбнулся Марио.

Наступила третья ночь дозора. Марио вернулся в замок – продолжать подготовку к захвату Сан-Джиминьяно. Эцио остался с пятерыми надежными кондотьерами, среди которых был и Гамбальто. Они прятались в густых зарослях, окружавших развалины храма Митры, который состоял из нескольких строений, возведенных в разные века. Последним его хозяином был Митра – римские легионеры были главными приверженцами культа этого бога, который, как считалось, приносил победу. Но здесь же находились развалины небольших храмов, посвященных Минерве, Венере и Меркурию. Между ними помещался театр под открытым небом: сцена и полукружие каменных скамеек, идущих ярусами. Теперь там обитали мыши и скорпионы. Обломки колонн облюбовали для своих гнезд совы. Развалины стен густо поросли плющом и буддлеей. Лишь кое-где проглядывала источенная временем, покрытая пятнами мраморная облицовка. Бледный свет луны делал пейзаж еще более жутким. Бойцам Марио, не боявшимся практически никого, здесь было явно не по себе.

Эцио решил, что наблюдение за развалинами будет продолжаться не меньше недели. Теперь, глядя на кондотьеров, он сомневался, выдержат ли они такой срок. Здесь обитали призраки языческого прошлого, которым ночь давала особую силу.

К полуночи от неподвижного лежания в засаде у ассасинов болели все мышцы. Казалось, и эта ночь пройдет в напрасном ожидании. Но в тишине вдруг раздался стук копыт. Эцио и его люди насторожились. Вскоре среди ветвей замелькали факелы. К развалинам театра подъехало не менее дюжины солдат. Они сопровождали троих всадников. Эцио и его кондотьеры прокрались поближе.

Приехавшие спешились. Солдаты расположились кругом. В одном из троих Аудиторе с удовлетворением узнал Якопо Пацци – седобородого мужчину лет шестидесяти. Вид у него был обеспокоенный. Второй был Эцио не знаком, зато третьего он знал очень хорошо. Человек с орлиным носом, в темно-красном плаще с глубоким капюшоном. Родриго Борджиа! Мрачно усмехнувшись, Эцио приладил на правую руку скрытый ядовитый клинок.

– Вам известно, зачем я вызвал вас сюда, – начал Родриго. – Особенно вам, Якопо. Я дал вам более чем достаточно времени, однако вы до сих пор ничего не сделали для исправления своих ошибок.

– Простите, commendatore[85], но я сделал все, что мог. Ассасины оказались хитрее, чем я ожидал.

– Вы не отбили Флоренцию у Медичи. – (Якопо понурил голову.) – Вы даже не смогли оторвать голову Эцио Аудиторе, а он – всего-навсего щенок! Но с каждой победой над нами он становится все сильнее и опаснее!

– В том была вина моего племянника Франческо, – пробормотал Якопо. – Нетерпение сделало его безрассудным. Он переоценил свои силы. Я же старался внимать голосу разума и…

– Уж скажите лучше – голосу трусости, – резко перебил его третий.

Якопо повернулся к нему. Чувствовалось, этот человек не вызывал у него такого почтения, как Родриго.

– Кто бы говорил, мессер Эмилио. Лучше бы вы поставляли нам качественное оружие, а не тот хлам, который вы, венецианцы, называете вооружением! Впрочем, семейство Барбариго известно своим крохоборством.

– Довольно! – загремел Родриго, снова поворачиваясь к Якопо. – Мы доверились вашей семье. Чем вы отплатили нам за доверие? Бездействием, помноженным на неумение. Знаю: сейчас вы скажете, что сумели отбить Сан-Джиминьяно. Браво! И что? Враги беспрепятственно проникают туда, творят свои гнусности и спокойно уходят… с вашего, так сказать, позволения. Брат Маффеи, при всех его странностях, был ценным служителем нашего дела. Вы его не уберегли. Вы не уберегли даже своего секретаря, а да Баньоне стоил десятка таких, как вы!

– Ваша светлость! Дайте мне шанс все исправить, и вы увидите… – (Лица спутников Якопо были каменными.) – Я сумею вам доказать…

Затем лицо Родриго несколько смягчилось. Он даже слегка улыбнулся:

– Якопо, мы сами знаем, что нам делать. Оставьте это нам. Подойдите ко мне. Я хочу вас обнять.

Якопо насторожился, но подошел. Левой рукой Родриго обнял его за плечи, а правой выхватил из-под плаща стилет и с силой вонзил Пацци под ребра. Якопо дернулся и соскочил с лезвия. Борджиа смотрел на него с отеческой укоризной, как отец смотрит на неразумного сына. Пацци обеими руками зажимал рану. Стилет испанца не задел ни одного жизненно важного органа. Быть может…

Но теперь к нему подошел Эмилио. Якопо инстинктивно загородился окровавленными руками, увидев в руке Барбариго зловеще поблескивающий базелард[86] с зазубренной кромкой лезвия. Посередине тянулась борозда для стекания крови.

– Нет! – заскулил Пацци. – Я делал все, что было в моих силах! Я всегда верно служил делу тамплиеров. Всю свою жизнь! Прошу вас… Пожалуйста, не…

Эмилио зло рассмеялся:

– Что «не», жалкий кусок дерьма?

Разорвав на Якопо камзол, Эмилио полоснул зазубренным лезвием по груди старшего Пацци – тот с криком упал на колени, затем повалился на бок, корчась и безуспешно пытаясь унять кровь. А над ним уже стоял Родриго Борджиа с узким мечом.

– Магистр, будьте милосердны! – хрипло прошептал Якопо. – Еще не слишком поздно. Дайте мне последний шанс, чтобы все исправить…

Он закашлялся собственной кровью.

– Ах, Якопо, – все с той же укоризной произнес Родриго, – как же вы меня разочаровали!

Подняв меч, Родриго ударил Якопо в шею. Удар был настолько сильным, что лезвие прошло насквозь, повредив позвоночник. Борджиа повернул меч, а затем медленно вытащил его. Пацци еще ухитрился встать. Его рот был весь в крови. Но удар испанца оказался смертельным. Якопо снова рухнул на землю, забился в судорогах и наконец затих.

Родриго вытер меч об одежду своей жертвы и убрал в ножны под плащом.

– Какая мерзость, – пробормотал он.

Потом он повернулся туда, где прятался Эцио, и с улыбкой крикнул:

– Эй, ассасин! Можешь выходить. Прости, что лишил тебя удовольствия расправиться с твоим врагом!

Эцио даже не успел толком удивиться, как его схватили двое дюжих солдат. На их мундирах он увидел герб своего главного врага – красный бык на желтом щите. Эцио окликнул Гамбальто – ответа не было. Тем временем солдаты Борджиа поволокли его к сцене древнего театра.

– Приветствую тебя, Эцио! – произнес Родриго. – Жаль, конечно, твоих людей. Но неужели ты всерьез думал, что я не ждал твоего появления здесь? Что я не подстроил твой визит к римским руинам? Или ты думаешь, Стефано да Баньоне по собственному почину назвал тебе точное время и место нашей встречи? Должен тебя разочаровать: он это сделал с моего ведома и одобрения. Разумеется, нам пришлось тебя немного потомить ожиданием, иначе ты бы распознал ловушку. – Испанец засмеялся. – Бедняга Эцио! Как видишь, мы начали эту игру гораздо раньше, чем в нее включился ты. И мои люди прятались в лесу задолго до твоего появления. Твоих верных соратников захватили врасплох, как и тебя. Но мне захотелось еще раз увидеть тебя живым, прежде чем ты нас покинешь. Можешь называть это моим капризом. Теперь я удовлетворен. – Борджиа улыбнулся. – Благодарю вас, друзья, – сказал он солдатам, удерживавшим Эцио. – Теперь можете его убить.

Родриго и Эмилио уселись на лошадей и вместе с охраной исчезли в ночной темноте. Эцио смотрел им вслед, лихорадочно соображая. Сколько у него противников? Явно больше, чем эти двое. Сколько своих людей Борджиа спрятал в лесу, чтобы устроить засаду?

– Молись, парень, – сказал молодому Аудиторе один из солдат.

– Послушайте, я на вас зла не держу. Я знаю, вы просто выполняете приказ. Отпустите меня, и тогда я вас пощажу. Как вам такая сделка?

Солдат, предложивший ему помолиться, с явным удивлением посмотрел на Эцио:

– Ты хоть сам понимаешь, что несешь? Я еще ни разу не видал такого, как ты. Надо же, вздумал шутить, когда…

Он не договорил. Лезвие скрытого клинка укололо его в правую руку. Яд подействовал мгновенно, и солдат, шатаясь, замертво рухнул на землю. Прежде чем второй успел опомниться, Эцио ударил его под мышку – в единственное место, не прикрытое доспехами. Расправившись с солдатами, молодой человек затаился в тени возле сцены и стал ждать. Его ожидание не затянулось. Вскоре из-за деревьев вышли десять солдат Родриго, устроивших засаду на кондотьеров. Одни испуганно озирались по сторонам, другие склонились над убитыми товарищами. Двигаясь со скоростью рыси, Эцио бросился на них, нанося удары в любую открытую часть тела. Застигнутые врасплох, солдаты Борджиа испугались и повернули обратно в лес. Пятеро остались лежать на щербатых камнях. Аудиторе смотрел вслед убежавшим. Вряд ли они сообщат Родриго о случившемся – в таком случае их могли повесить за невыполнение приказа. Скорее всего, они попросту дезертируют. Испанец хватится их не сразу, а когда хватится, поймет, что его сатанинский замысел провалился.

Эцио склонился над телом Якопо. Бывшие союзники не только зверски убили его, но и заставили перед смертью испить полную чашу унижений. Окровавленный труп жалкого старика – вот и все, что осталось от некогда гордого и самоуверенного главы семейства Пацци.

– Не завидую я тебе, – сказал молодой человек. – Честно говоря, я не на шутку рассердился, когда Родриго лишил меня возможности самому расправиться с тобой. Но теперь, теперь…

Он потянулся, чтобы закрыть мертвецу глаза. И вдруг увидел, что глаза Якопо смотрят на него. Каким-то чудом Пацци был еще жив! Он открыл рот и попытался что-то сказать, но оттуда не вырвалось ни звука – старик находился на последнем издыхании. Первой мыслью Эцио было оставить его мучиться до конца. Но глаза Якопо умоляюще смотрели на него. Молодой Аудиторе вспомнил Кредо ассасина, требовавшее быть милосердным даже к тем, кто не был милосерден к тебе.

– Покойся с миром, – сказал Эцио, поцеловав Якопо в лоб, после чего вонзил кинжал в сердце своего давнего противника.

11

Когда Эцио привез герцогу весть о том, что с последним Пацци было покончено, Лоренцо сначала обрадовался, но затем огорчился, узнав, какую цену пришлось заплатить за безопасность Флоренции и семейства Медичи. Споры и недоразумения Лоренцо предпочитал улаживать дипломатическим путем, и это разительно отличало его от правителей других итальянских городов-государств.

Он наградил Эцио церемониальной мантией, которая давала своему носителю ряд преимуществ.

– Ваша светлость, вы сделали мне удивительный подарок, – сказал ему молодой Аудиторе. – Вот только боюсь, у меня мало времени, чтобы насладиться всеми привилегиями.

– Что? – удивился Лоренцо. – Вы опять собираетесь нас покинуть? Я надеялся, что вы останетесь, переселитесь в ваше семейное палаццо и войдете в городской совет. Мне очень нужны такие помощники, как вы.

Эцио учтиво поклонился:

– Простите за откровенность, ваша светлость, но я считаю, что с падением семейства Пацци опасности, грозящие Флоренции и вам, отнюдь не кончились. Пацци были лишь одним щупальцем гигантского спрута. Есть и другие, и это заставляет меня ехать в Венецию.

– В Венецию?

– На последней встрече Родриго Борджиа с Якопо присутствовал один человек из семейства Барбариго.

– Это одно из наиболее могущественных семейств в La Serenissima[87]. Вы считаете того человека опасным?

– Да, поскольку он – союзник Борджиа.

Лоренцо задумался.

– Знали бы вы, Эцио, как мне не хочется вас отпускать, – сказал он, разводя руками. – Но я – ваш вечный должник, а это означает, что я не вправе вам приказывать. И потом, мне думается… дело, которое вы взялись исполнить, в конечном итоге послужит благу нашего города, хотя я, быть может, до этого и не доживу.

– Не говорите так, ваша светлость.

Лоренцо невесело улыбнулся:

– Надеюсь, я ошибаюсь, но жизнь в Италии в наши дни подобна жизни у подножия Везувия. Она столь же опасна и неопределенна.

Перед отъездом Эцио навестил Анетту, которая снова жила в старом палаццо Аудиторе. Ему не хотелось заходить внутрь, и они поговорили на улице. Молодой человек передал ей подарки и рассказал последние новости. Дом Кальфуччи он на этот раз обошел стороной. Заглянул он и к Паоле. Та обрадовалась его приходу, но вела себя как-то странно, словно ее мысли были далеко. Последним, кого решил навестить Эцио, был его друг Леонардо. Придя в мастерскую, он застал там лишь Аньоло и Инноченто.

– Ciao, Эцио! – с улыбкой приветствовал его Аньоло. – Как давно вы у нас не были!

– Очень давно! – подхватил Эцио, но при этом вопросительно посмотрел на помощника художника.

– Вы, наверное, хотите спросить, где Леонардо? – догадался тот.

– Насколько понимаю, он уехал.

– Да, но не насовсем. Часть своих сокровищ он взял с собой, однако забрать все не мог. Мы с Инноченто остались сторожить их до его возвращения.

– И куда же он направился?

– Забавно. Маэстро долго вел переговоры с миланским семейством Сфорца, как вдруг граф де Пексаро пригласил его в Венецию. Заказ на пять портретов членов семьи графа… – Аньоло понимающе улыбнулся. – Если у Леонардо хватит времени для живописи. Похоже, совет дожей больше заинтересован в других дарованиях нашего маэстро. Механика, фортификация… Ему там пообещали мастерскую, помощников и все необходимое. Так что, дорогой Эцио, если хотите повидаться с Леонардо, вам придется поехать в Венецию.

– Именно туда-то мне и нужно! – воскликнул Эцио. – Прекрасные новости. А как давно он уехал?

– Два дня назад. Но вы без труда его нагоните. Леонардо едет в громадной повозке, запряженной двумя волами.

– Скольких людей он взял с собой?

– Двух погонщиков да пару всадников для охраны. Они выехали по Равеннской дороге.

Эцио взял с собой лишь то, что поместилось в седельные сумки. Через полтора дня пути за очередным поворотом дороги он увидел двух волов и массивную телегу с холщовым пологом. Телега была нагружена весьма необычным скарбом, тщательно уложенным для перевозки.

Однако сейчас повозка никуда не ехала. Погонщики стояли рядом, почесывая в затылках. Чувствовалось, что между ними недавно произошла перепалка. Всадники – двое худосочных молодых людей, вооруженных арбалетами и копьями, – стояли на придорожном холмике, совершенно безучастные к происходящему. Леонардо мастерил из подручных средств что-то вроде рычага, когда, подняв голову, заметил молодого человека.

– Эцио, дружище! – воскликнул он. – Какая удача!

– Здравствуй, Леонардо. Что тут у вас случилось?

– Маленькая неприятность, какие нередки в дороге. Колесо слетело… – Леонардо указал на заднее колесо, которое теперь валялось рядом. – Вся загвоздка в том, что нужно приподнять край повозки, иначе колесо на ось не насадить. Но ты сам видишь, как сильно она нагружена. Я так тщательно все увязал… Разгружать ее просто немыслимо, а чтобы приподнять ее в нагруженном состоянии, нам не хватает сил. Я тут попробовал сделать рычаг, но высота подъема недостаточна. Ты не возражаешь…

– Ничуть, – ответил Эцио, понимая, что никакие рычаги тут не помогут.

Он подозвал погонщиков – крепких, сильных мужчин, толку от которых было больше, чем от тощих всадников. Втроем они сумели приподнять край повозки и удерживать достаточное время, чтобы Леонардо успел насадить колесо обратно на ось и надежно закрепить стопорящим клином. Удерживая повозку, Эцио рассматривал ее содержимое, в том числе и странную конструкцию, похожую на скелет летучей мыши. Чувствовалось, она претерпела немало изменений.

Через какое-то время повозка снова тронулась в путь. Леонардо уселся на скамью рядом с погонщиком. Второй погонщик вел волов под уздцы. Всадники ездили взад-вперед, поднимая пыль. Эцио пустил лошадь шагом, и они с художником погрузились в разговор. Со дня их последней встречи прошло немало времени. Тем для беседы накопилось предостаточно. Аудиторе рассказывал другу то, что мог рассказать, а да Винчи с восторгом говорил о новой работе и о неожиданной возможности своими глазами увидеть Венецию.

– Я так рад, что у меня появился попутчик! – признался Леонардо. – Ты уверен, что я тебя не задерживаю? Один ты бы добрался намного быстрее.

– Я тоже рад попутчику, да еще такому, как ты. Заодно прослежу, чтобы ты благополучно добрался до места.

– У меня есть сопровождающие.

– Леонардо, прости меня, если я лезу не в свое дело, но любой молокосос, промышляющий разбоем, прихлопнет их с такой же легкостью, как ты – докучливого комара.

Эти слова сначала удивили Леонардо, затем, похоже, обидели, но после рассмешили.

– В таком случае я вдвойне рад твоей компании. – Он хитро улыбнулся. – Думаю, у тебя есть свой интерес в том, чтобы я целым и невредимым добрался до Венеции.

Эцио улыбнулся, но не ответил.

– Смотрю, ты продолжаешь возиться с тем диковинным сооружением, – сказал он.

– С каким?

– Ты знаешь с каким.

– Ах, с этим… Так, ничего особенного… Забава от скуки. Но оставить ее во Флоренции я не смог.

– Скажи, а что это такое?

Леонардо пожал плечами:

– Вообще-то, я не люблю говорить о незаконченных замыслах…

– Леонардо! Ты убедился, что можешь мне доверять, – сказал Эцио и уже шепотом добавил: – Я рассказал тебе немало секретов.

Художник боролся со своей всегдашней скрытностью, однако на этот раз сделал исключение:

– Хорошо, но ты должен пообещать, что никому об этом не будешь рассказывать.

– Promesso[88].

– Тебя все равно сочтут за сумасшедшего, если ты проболтаешься. – Голос Леонардо зазвучал взволнованнее. – Мне кажется, я придумал устройство, с помощью которого человек может летать!

Эцио недоверчиво посмотрел на художника и засмеялся, решив, что Леонардо шутит.

– Придет время, когда тебе эта мысль не покажется такой уж смешной, – убежденно заявил да Винчи.

Он переменил тему и заговорил о «светлейшей» Венеции. Единственная из всех итальянских городов, она больше смотрела на восток, чем на запад. Отчасти это объяснялось торговыми интересами, отчасти – близким соседством с оттоманскими турками, захватившими половину северного побережья Адриатики. Леонардо говорил о красоте и вероломстве Венеции, где стяжательство у людей в крови. Он восхищался ее ricchezze[89]. Потом заговорил о странном устройстве самого города, возникшего на болотистых землях лагуны. Великолепные палаццо и убогие лачуги держались на сотнях тысяч крепких деревянных свай, а знаменитые каналы были не столько украшением города, сколько суровой необходимостью. Леонардо восхищала неукротимая независимость венецианцев и их политическое могущество. Почти триста лет назад, во времена Крестовых походов, тогдашний венецианский дож Энрико Дандоло сумел заставить крестоносцев двинуться на Константинополь вместо Святой земли. Это устранило торговое и военное соперничество между Венецией и Византийской империей, поставив последнюю на колени. Все больше увлекаясь, Леонардо говорил о черных водах лагуны, хранящих немало тайн; о залитых огнями дворцах, о странном диалекте венецианцев, отличающемся от итальянского языка. Он говорил об удивительной тишине над утренними каналами. Его восхищало великолепие венецианских нарядов. Естественно, Леонардо не мог умолчать о венецианских художниках. Он жаждал познакомиться с Джованни Беллини, их «князем». Да Винчи мечтал услышать дивную венецианскую музыку, собственными глазами увидеть знаменитые маскарады. Помимо прочего, в этом городе, кичащемся своим богатством и роскошью, было чрезвычайно развито искусство… отравления.

– И все это я знаю только из книг, – вздохнул Леонардо. – Мне не терпится увидеть, каким все это окажется в действительности.

«А окажется оно грязным и противоречивым, как сам человек, – холодно подумал Эцио. – Города могут отличаться своей архитектурой, но люди везде одинаковы». Впрочем, эти мысли он оставил при себе, с улыбкой слушая восторженные слова друга.

Незаметно они въехали в ущелье, и теперь их голоса эхом отражались от каменистых, почти отвесных склонов. Чтобы увидеть их вершины, приходилось задирать голову. Эцио почувствовал внезапное напряжение. Двое сопровождавших их всадников уехали вперед, но в замкнутом пространстве цокот лошадиных копыт обычно бывает слышен на большом расстоянии. Эцио напрягал слух, но ничего не слышал. Ущелье наполнилось легким туманом, отчего сразу похолодало. Все это лишь усилило тревогу молодого человека. Леонардо, казалось, не замечал перемены, продолжая говорить о Венеции. Эцио увидел, что и погонщики как-то беспокойно переглядываются.

И вдруг со склона на дорогу скатились мелкие камешки. Лошадь Эцио испуганно заржала. Молодой человек запрокинул голову и сощурился. Высоко в небе висело равнодушное солнце. Оно светило прямо в глаза, мешая смотреть. Эцио удалось разглядеть лишь парящего орла.

Даже Леонардо почувствовал неладное.

– В чем дело? – шепотом спросил он.

– Мы не одни, – сказал Эцио. – Возможно, на скалах прячутся вражеские лучники.

Едва он успел это сказать, как сзади послышался громкий топот копыт. Молодой Аудиторе быстро развернул лошадь. К ним приближалось с полдюжины всадников под знаменем с красным быком на желтом щите.

– Борджиа! – пробормотал Эцио, выхватывая меч.

Арбалетная стрела со свистом ударила в борт телеги. Погонщики, бросив поводья, удирали со всех ног. Даже равнодушные волы почуяли опасность и сами, без понуканий, побрели вперед.

– Бери поводья и поезжай! – крикнул молодой человек другу. – Они охотятся за мной, а не за тобой. Что бы ни случилось, продолжай ехать и не оборачивайся!

Леонардо не спорил. Эцио поскакал навстречу всадникам. При нем был замечательный меч – один из лучших мечей Марио с прекрасно уравновешенным эфесом. Его лошадь была легче и проворнее, чем лошади противников. Но людей Борджиа защищали доспехи, что делало потайные клинки бесполезными. Пришпорив лошадь, Эцио врезался в гущу всадников. Его внезапное появление испугало двух лошадей, и те встали на дыбы. Защитный наруч на левой руке отразил немало ударов. Противников это застигло врасплох. Один удивленно разинул рот, не понимая, как такое может быть, за что тут же поплатился.

Довольно скоро Эцио сумел расправиться с четырьмя из шести нападавших. Двое уцелевших пустились наутек. Чтоб не позволить им вернуться к Родриго, молодой человек погнался за ними и убил сначала одного, а потом и другого.

Аудиторе быстро обыскал этих двоих, но ничего важного не обнаружил. Тогда он оттащил их на обочину, где забросал камнями и обломками скал. Потом вернулся туда, где валялись трупы еще четверых, и тоже убрал их с дороги. Камней не хватало, и тогда он сверху прикрыл тела ветками. К этому времени вражеские лошади, оставшиеся без всадников, унеслись неведомо куда.

Эцио снова удалось уйти от возмездия Родриго. Но он знал, что кардинал Борджиа не успокоится, пока не увидит его мертвым. Забравшись в седло, он догнал повозку. Леонардо выкрикивал имена погонщиков, но они как сквозь землю провалились. Худосочные всадники, нанятые художником, тоже бесследно исчезли.

– Я же столько денег ухлопал на повозку и волов, – ворчал Леонардо. – Вряд ли я когда-нибудь снова их увижу.

– В Венеции продашь то и другое.

– Зачем повозка и волы горожанам, которые ездят на гондолах?

– На окрестном побережье достаточно полей и виноградников.

– Честное слово, Эцио, мне нравится твоя практичность!

Дальше они ехали без приключений и добрались до старинного города Форли, нынче ставшего небольшим городом-государством. Оттуда повернули на Равенну и наконец достигли порта. Там они погрузились на судно и поплыли в Венецию, двигаясь вдоль берега. Убедившись, что никто из пассажиров и команды корабля не представляет опасности, Эцио немного успокоился. Но когда стемнело, он снова насторожился. Даже на таком маленьком судне можно было незаметно полоснуть по горлу жертвы, а потом сбросить тело за борт, в иссиня-черные воды. И потому Аудиторе пристально следил за каждым новым пассажиром.

Через несколько дней корабль благополучно пришвартовался в венецианских верфях. Здесь Эцио ожидал новый сюрприз.

Между гаванью и островным городом существовало паромное сообщение. Вскоре подошел паром. Матросы помогли Леонардо вкатить туда повозку (под ее тяжестью паром закачался на волнах). Капитан приветствовал художника и сообщил, что на венецианской пристани его будут ждать люди графа де Пексаро, которые займутся его устройством на новом месте.

– А теперь, синьор Леонардо, позвольте вашу подорожную, – все так же учтиво улыбаясь, попросил капитан. – Она ведь у вас есть?

– Разумеется, – ответил Леонардо, доставая из кармана сложенный лист.

– А у вас, синьор? – вежливо обратился капитан к Эцио.

Молодой человек замешкался. Он приехал без приглашения и ничего не знал о местных законах.

– У меня нет подорожной, – ответил он.

– Вы не беспокойтесь, – вступился за Эцио да Винчи. – Этот человек со мной. Я ручаюсь за него и думаю, что граф…

– Извините, синьор, – прервал его капитан. – Правила, установленные городским советом, обязательны для всех. Никому не позволяется ступать на землю Венеции без соответствующих документов.

Леонардо собрался было возразить, однако Эцио его остановил:

– Не беспокойся, друг. Я найду обходной путь.

– Сожалею, что ничем не могу вам помочь, синьор, – сказал капитан. – Я вынужден выполнять приказы властей.

Капитан повернулся к пассажирам и, сложив ладони рупором, объявил:

– Прошу внимания! Паром отправится сразу же, как пробьет десять часов!

Эцио понял, что у него совсем мало времени.

Его внимание привлекла богато одетая супружеская пара. Эцио видел их не впервые. Они плыли на том же корабле, что и он с Леонардо, и занимали самую лучшую каюту, из которой почти не выходили. Сейчас супруги стояли возле пустых гондол и изощренно переругивались.

– Любимая моя, прошу тебя, – говорил муж, слабый, заурядного вида человек, лет на двадцать старше своей норовистой рыжеволосой супруги с огненными глазами.

– Джироламо, ты редкостный дурень! Одному Богу известно, зачем я вообще вышла за тебя. Но Бог знает и то, сколько я настрадалась, живя с тобой! Ты запер меня, как курицу, в своем жутком провинциальном городишке. А теперь – теперь ты даже не можешь нанять гондолу, чтобы отвезти нас в Венецию! Просто не верится, что ты – племянник папы римского! Влияния у тебя ни на грош. Бесхребетный слизняк – вот ты кто!

– Катерина…

– Нечего мне тут катеринкать! Поторопи этих чертовых матросов, чтобы поскорее выгрузили наши вещи. И доставь меня, черт подери, в Венецию! Я хочу вымыться с дороги и выпить приличного вина!

Слова жены задели Джироламо.

– Знаешь, мне все больше хочется оставить тебя здесь и отправиться в Порденоне одному.

– Говорила тебе – надо ехать по суше.

– Нынче ездить по дорогам опасно.

– Для такой никчемности, как ты, все опасно!

Джироламо замолчал. Эцио продолжал наблюдать за ними. Затем мужчина улыбнулся и как ни в чем не бывало предложил жене:

– Дорогая, садись в ту гондолу. Я мигом найду пару гондольеров.

– Боже мой, наконец-то я услышала от тебя разумные слова!

Джироламо подал ей руку, помогая забраться в гондолу. Едва женщина уселась, как ее супруг быстро развязал канат, приналег на узкую корму и вытолкнул гондолу на простор лагуны.

– Buon viaggio![90] – язвительно крикнул он жене.

– Bastardo! – крикнула женщина в ответ, но потом, увидев, что в гондоле нет шеста, закричала: – Aiuto! Aiuto![91]

Джироламо, равнодушный к ее крикам, подошел к матросам, выгрузившим на причал весь багаж супругов. Он им что-то сказал, и матросы понесли вещи на соседний причал, где стоял паром поменьше. Джироламо подозвал хозяина парома и стал о чем-то с ним договариваться.

Эцио было смешно. Этот Джироламо оказался не таким уж дурнем, если сумел обхитрить порядком досадившую ему жену. Однако самой Катерине было не до смеха. Увидев, что молодой человек наблюдает за ней, она замахала руками и закричала:

– Эй, вы! Не стойте столбом! Не видите разве – мне нужна помощь!

Эцио отстегнул меч, снял камзол и сапоги и нырнул в воду лагуны.

Вновь оказавшись на причале, улыбающаяся Катерина протянула мокрому Эцио руку.

– Мой герой, – сказала она.

– Пустяки, – улыбнулся ей Эцио.

– Я могла утонуть! А этой porco наплевать! – Она с восхищением смотрела на Эцио. – Но какой же вы сильный! Никогда бы не поверила, что вы способны утянуть за собой гондолу с пассажиркой.

– Легкую как перышко.

– Льстец!

– Я хотел сказать, что тянуть гондолу легче, чем обычную лодку.

Катерина нахмурилась.

– Я счел за честь помочь вам, синьора, – заглаживая неловкость, сказал Эцио.

– Я умею помнить добро и когда-нибудь обязательно помогу вам, – сказала она, выразительно сверкая глазами. – Кстати, как вас зовут?

– Эцио Аудиторе.

– А я Катерина. Куда держите путь?

– Собирался в Венецию. Но у меня нет подорожной, и капитан парома…

– Basta![92] – перебила его Катерина. – Значит, этот жалкий капитанишка отказался пустить вас на паром?

– Да.

– Сейчас разберемся!

Не дожидаясь, пока Эцио оденется и обуется, Катерина стремительно зашагала в сторону парома. Когда он подошел, рыжеволосая женщина распекала капитана, не давая тому вставить слово. Самое удивительное, тот без конца кланялся и только бормотал:

– Да, ваша светлость… Как скажете, ваша светлость… Все, что вам угодно, ваша светлость.

– И не вздумайте меня обмануть, иначе вашу отрубленную голову насадят на пику и выставят для всеобщего обозрения! Вот и он! Живо сходите за его лошадью. И извольте извиниться перед синьором за отказ. Повторяю: пытаться обмануть меня бесполезно. Я все равно узнаю, и тогда…

Капитан бегом бросился к лошади Эцио. Катерина повернулась и посмотрела на молодого человека.

– Ну вот, видите? Все улажено, – сказала она.

– Спасибо, донна.

– Долг платежом красен. Надеюсь, мы еще встретимся. – Катерина снова протянула Эцио руку. – Я из Форли. Загляните туда как-нибудь. Я буду рада принять вас в нашем доме.

Катерина повернулась, готовая уйти.

– А разве вы не поплывете в Венецию? – удивился Эцио.

Красавица взглянула сначала на него, затем на паром.

– На этом корыте? – поморщилась она. – Не смешите меня!

Она стремительно пошла к нанятому мужем парому, где заканчивалась погрузка вещей.

– Ваша лошадь, синьор, – подобострастно произнес вернувшийся капитан. – Примите мои искренние извинения за возникшее недоразумение. Синьор, если бы я знал…

– Когда приплывем в Венецию, нужно будет найти конюшню для моей лошади.

– Это, синьор, я сделаю с превеликим удовольствием.

Паром заскользил по свинцовым водам лагуны. Леонардо, видевший всю сцену, криво усмехнулся:

– Ты ведь наверняка знаешь, кто она.

– Моя новая дама сердца? – улыбнулся Эцио.

– Будь осторожен, друг мой! Это Катерина Сфорца, дочь миланского герцога. А ее муж – герцог Форлийский и к тому же племянник папы римского.

– А как его зовут?

– Джироламо Риарио.

Эцио умолк. Знакомая фамилия колоколом зазвенела у него в мозгу.

– В таком случае он женился на зажигательном ядре.

– Согласен, – подхватил Леонардо. – Потому и говорю тебе: будь осторожен.

12

В 1481 году Венеция, управляемая дожем Джованни Мочениго, была в целом вполне благоприятным местом для жизни. Она заключила мир с турками и процветала. Морские и сухопутные торговые пути стали безопасными. Процентные ставки были достаточно высокими, но желающие вкладывать деньги в благосостояние Венеции играли на повышение, и это радовало всех, включая и людей со скромным достатком. Богатой была и венецианская Церковь, что способствовало притоку художников. Наиболее талантливые находили себе покровителей, и не только духовных, но и светских.

Леонардо и Эцио, сошедшие с парома летним утром, любовались розовым мрамором и искусной кирпичной кладкой Дворца дожей, его высоченной колокольней, широкой площадью, на которой он стоял, и, конечно же, самими худощавыми венецианцами, в одежде которых преобладали темные тона. Словно тени, жители города двигались по terra ferma[93] или плыли по лабиринтам своих зловонных каналов на всевозможных лодках, начиная от элегантных гондол до обшарпанных барж. Последние перевозили всевозможные товары: от фруктов до кирпичей.

Слуги графа де Пексаро позаботились о повозке да Винчи, а также, по просьбе художника, позаботились о лошади молодого Аудиторе, пообещав найти сыну флорентийского финансиста подобающее жилье. Когда они ушли, рядом с Леонардо и Эцио остался лишь толстый молодой человек с выпученными глазами и землистым цветом лица. Его рубашка была насквозь мокрой от пота, а сладкая улыбка своей приторностью могла бы посрамить самый густой сироп.

– Добро пожаловать, дорогие гости, – жеманно произнес он. – Разрешите представиться. Я Неро, личный funzionario da accoglienza[94] графа. Моей приятной обязанностью будет устроить для вас краткое путешествие по нашему прекрасному городу, прежде чем граф вас примет…

Здесь Неро умолк, с беспокойством поглядывая на обоих и пытаясь понять, кто же из них Леонардо, приглашенный графом. Один показался ему больше похожим на воина. Значит, второй – и он обратился к художнику:

– Мессер Леонардо, перед обедом граф с удовольствием побеседует с вами за бокалом венето. Сам обед будет подан в верхней столовой для слуг. – Неро поклонился и шаркнул ножкой. – Идемте. Наша гондола ждет вас…

В течение получаса Эцио и Леонардо не оставалось ничего иного, как любоваться красотами «светлейшей» – с гондолы они были видны лучше всего. Ею управляли два умелых гондольера, стоявшие на носу и корме. Но удовольствие портила болтовня Неро. Аудиторе было интересно разглядывать архитектуру города, разительно отличавшегося от Флоренции. Но он не успел еще толком обсохнуть после спасения синьоры Катерины. Давала знать и накопившаяся усталость. И молодой человек вскоре задремал. Его разбудили громкие голоса.

Невдалеке от дворца маркиза де Феррара, на узкой полоске берега, двое стражников в мундирах остановились возле лотка уличного торговца.

– Вам же было велено сидеть дома, синьор, – сказал один из стражников.

– Но ведь я заплатил налог в городскую казну. У меня есть полное право продавать здесь свой товар.

– Простите, синьор, но мессер Эмилио установил новые правила. Боюсь, у вас серьезные неприятности, синьор.

– Я буду жаловаться в Совет десяти!

– На это нет времени, синьор, – сурово сказал второй стражник, поддел ногой и опрокинул лоток.

Все кожаные изделия торговца упали на грязные камни. Стражники выбрали себе то, что понравилось, остальное побросали в канал.

– Надеюсь, синьор, в следующий раз вы будете посговорчивее, – пригрозил торговцу первый стражник, и они неспешно двинулись дальше, унося награбленное.

– Что здесь происходит? – спросил Эцио у Неро.

– Ничего особенного, ваша светлость, – масляно улыбнулся Неро. – Небольшие недоразумения местного масштаба. Прошу вас не обращать на них внимания. А теперь мы проплывем под знаменитым деревянным мостом Риальто – единственным мостом через Гранд-канал. Этот мост знаменит тем, что…

Молодой Аудиторе и рад бы был перестать думать о несчастном торговце, но ему не давало покоя услышанное имя – Эмилио. Вполне распространенное христианское имя. Вот только не Барбариго ли этот Эмилио?

Возле городского рынка Леонардо потребовал остановиться. Его интересовали торговцы детскими игрушками. Он тут же бросился к одному из лотков.

– Гляди, Эцио! – закричал художник.

– Что ты там нашел?

– Куклу на шарнирах, которые иногда заменяют художникам натурщиков. Мне нужна парочка таких кукол. Ох, но кажется, я оставил свой кошелек в повозке. Ты не одолжишь мне денег?

И в этот момент мимо них пронеслась стайка подростков, один из которых попытался срезать кошелек молодого человека.

– Эй! – закричал Эцио. – Стой, coglione![95]

Он бросился вдогонку. Воришка на мгновение обернулся, тряхнув гривой медно-рыжих волос, – девчонка! Еще через мгновение воровка исчезла в толпе своих спутников. Они продолжили свой тур в тишине. Счастливый Леонардо сжимал в руках две шарнирные куклы. Эцио не терпелось избавиться от общества их болтливого толстого проводника. Даже художник был сейчас ему помехой. Молодому человеку отчаянно хотелось остаться одному и подумать.

– А сейчас мы приближаемся к знаменитому палаццо делла Сета, – монотонно возвестил Неро. – Это дом его светлости Эмилио Барбариго, который известен своими неутомимыми попытками упорядочить венецианскую торговлю и поставить ее под надзор городских властей. Замысел в высшей степени похвальный и потому находит всяческую поддержку благоразумных граждан, но наталкивается на сопротивление разного рода мелких бунтарей…

Мрачный, похожий на крепость дом Барбариго стоял чуть в стороне от канала. Между входными дверями и спуском к воде располагалось узкое пространство, мощенное плиткой. У пристани покачивались на воде три гондолы. В здание пытался войти какой-то человек, но его не пускали караульные. Присмотревшись, Эцио узнал торговца, ограбленного стражниками. На мундирах стражников был вышит герб семейства Барбариго: семейное серебро, пересекаемое лазурной полосой с тремя золотыми львами, по бокам от которой располагаются шесть бород.

– Мой лоток сломали, товар загублен! – кричал рассерженный торговец. – Я требую возмещения ущерба!

– Простите, синьор, но сейчас не принимают, – ответил торговцу караульный, наставив на него свою алебарду.

– Я этого так не оставлю! Я пожалуюсь Совету!

– То-то тебя там ждут с твоими жалобами! – усмехнулся второй караульный, постарше.

В это время из дверей вышел человек в офицерском мундире и с ним еще трое солдат.

– Кто тут нарушает общественный порядок? – загремел офицер.

– Нет, я…

– Арестовать смутьяна! – распорядился офицер.

– Что вы делаете? – закричал в испуге торговец.

Эцио беспомощно и с нарастающей злобой смотрел на происходящее. Он хорошо запомнил это место. Солдаты поволокли упирающегося торговца к небольшой, окованной железом дверце. Открыв ее, они втолкнули беднягу внутрь и тут же снова захлопнули ее за ним.

– Может, ты выбрал и самый красивый город, но уж точно не самый лучший, – сказал Эцио.

– Я тоже начинаю жалеть, что не поехал в Милан, – ответил Леонардо. – Но работа есть работа.

13

Простившись с Леонардо и едва взглянув на отведенное ему жилье, Эцио поспешил к палаццо делла Сета. Он представлял, в каком направлении надо идти, но добраться туда оказалось не так-то просто в этом городе узких переулков, змеящихся каналов, крошечных площадей и тупиков. Однако местонахождение палаццо знали все и охотно подсказывали молодому человеку направление. Правда, жителей немного удивляло, зачем он идет туда по доброй воле. Пару раз ему предложили нанять гондолу, однако Эцио хотел, во-первых, лучше узнать город, а во-вторых, подойти к палаццо незамеченным.

День уже клонился к вечеру, когда Эцио подошел к дому Барбариго, больше похожему на крепость или тюрьму, чем на дворец. Главное здание скрывалось за стенами, имевшими парапеты. От соседних домов его отделяли узкие улочки. Сзади к палаццо примыкал достаточно большой сад, также обнесенный высокой стеной. А со стороны канала, на узкой площади, снова было людно. У входа выстроились солдаты Барбариго. Их дразнила разношерстная ватага молодых ребят, которые легко ускользали от алебард и копий караульных. Вели они себя достаточно нагло: бросались в стражников камнями, обломками кирпича, тухлыми яйцами и гнилыми фруктами. Похоже, наглость эта имела свою цель. Разнузданное поведение было отвлекающим маневром. В стороне от стычки молодой человек заметил фигуру человека, взбирающегося по стене палаццо. Он невольно восхитился умением смельчака. Стена была настолько гладкой, что даже сам Эцио подумал бы дважды, прежде чем лезть по ней. Однако смельчак легко и незаметно достиг парапета, а затем с изумительной легкостью перепрыгнул на крышу одной из сторожевых башен. Молодой Аудиторе понимал, что целью незнакомца была крыша самого дворца, чтобы затем пробраться внутрь. Эцио запомнил чужие действия – мало ли, вдруг когда-нибудь пригодится? Однако караульные внутри башни услышали звук прыжка и предупредили товарищей, охранявших дворец. Из чердачного окошка высунулся лучник и выстрелил. Смельчак ловко подпрыгнул, и стрела пролетела мимо, ударившись в черепицу. Однако во второй раз трюк не удался – сдавленно вскрикнув, юный акробат схватился за раненое бедро.

Лучник выстрелил снова, но промахнулся. Смельчак отступал тем же путем: с крыши сторожевой башни прыгнул на парапет, куда уже бежали караульные, затем перемахнул через него и соскользнул по стене вниз, почти упав на землю.

А на площадке перед палаццо обозленные караульные «выдавили» юных озорников в переулки и пустились за ними в погоню. Смелый прыгун убегал в противоположном направлении. Воспользовавшись этой неразберихой, Эцио побежал за ним.

Поравнявшись с ним, Эцио удивился почти мальчишеской легкости его атлетической фигуры. Он уже собирался предложить помощь, как раненый повернулся, и… молодой Аудиторе узнал лицо девчонки, утром попытавшейся срезать у него кошелек.

Эцио был удивлен, смущен и – что интересно – сбит с толку.

– Дай мне руку, – резко потребовала девчонка.

– А ты меня не помнишь? – спросил Эцио.

– А что, должна?

– Я тот, кого ты сегодня утром пыталась ограбить там, на рынке.

– Прости, мне сейчас не до приятных воспоминаний. Если мы поскорее не уберемся отсюда, нас превратят в два куска тухлого мяса.

Словно в подтверждение сказанного, мимо них просвистела стрела. Эцио обвил руку девчонки вокруг плеч, а сам обнял ее за талию. В свое время он таким же образом вел раненого Лоренцо.

– Куда теперь?

– К каналу.

– Ну конечно! – язвительно бросил Эцио. – В Венеции ведь лишь один канал, не так ли?

– Для приезжего ты слишком наглый. Бежим сюда. Потом скажу, куда свернуть. И быстрее! Видишь? Они уже гонятся за нами.

Так оно и было. Гулко стуча сапогами по камням, за ними гнался небольшой отряд солдат Барбариго. Зажимая рану на бедре и морщась от сильной боли, девчонка подсказывала, куда идти. Они без конца сворачивали в переулки, похожие один на другой, пока Эцио совсем не запутался. Голоса преследователей становились все тише, потом совсем смолкли.

– Наемники с материка! – с величайшим презрением бросила девчонка. – Где им тягаться с местными. Слишком легко сбить их с пути. Идем же!

Очередной переулок вывел их к маленькой пристани на канале Милосердия. В неприметной лодке сидели двое. Увидев Эцио и девчонку, один стал отвязывать канат, второй помог им забраться в лодку.

– А это кто такой? – спросил он, кивнув на молодого Аудиторе.

– Сама не знаю. Но он подвернулся нам очень кстати. И уж явно не из друзей Эмилио.

Эцио показалось, что она вот-вот потеряет сознание.

– Ее ранили в бедро, – сказал он.

Человек посмотрел на обломок стрелы, торчавший из бедра.

– Здесь я стрелу вытаскивать не буду. Все равно нет с собой ни бинтов, ни мази. Надо двигать, и побыстрее, пока вонючие крысы Эмилио нас не сцапали… Кто ты и откуда? – спросил он у Эцио.

– Меня зовут Эцио Аудиторе. Я из Флоренции.

– Хм… Я – Уго. Ее зовут Роза, а парня с веслом – Паганино. Вообще-то, мы не жалуем чужаков.

– А сами вы кто? – спросил Эцио, пропустив последнюю фразу мимо ушей.

– Мы – профессиональные освободители людей от их собственности, – ответил Уго.

– Воры, – со смехом пояснил Паганино.

– Нет в тебе поэтической жилки, – грустно вздохнул Уго и вдруг насторожился. – Берегись! – крикнул он, и сейчас же в борт лодки ударили две стрелы, пущенные откуда-то сверху.

Напрасно молодой Аудиторе думал, что люди Барбариго оставили воришек в покое. На крыше ближайшего дома он увидел двоих солдат с тяжелыми луками, в которые они вкладывали новые стрелы. Уго, не мешкая, достал со дна лодки небольшой, видавший виды арбалет, зарядил и выстрелил по лучникам. Эцио метнул в них пару ножей. Лучники с воплями покатились по крыше и рухнули в канал.

– Этот выродок везде своих головорезов наставил, – проворчал Уго, обращаясь к Паганино.

Оба были коренастыми, широкоплечими парнями лет двадцати пяти. Они умело правили лодкой и лабиринт каналов знали, по-видимому, как свои пять пальцев. Несколько раз Эцио казалось, что лодка уткнется в каменную стену, но та вдруг превращалась в низкую арку, проплыть под которой можно было, только пригнувшись.

– А зачем вы напали на палаццо делла Сета? – спросил Аудиторе.

– Тебе-то не все равно? – вопросом на вопрос ответил Уго.

– Роза была права: я не из друзей Эмилио Барбариго. Возможно, нам стоит объединить усилия.

– С чего ты решил, что нам нужна твоя помощь? – настороженно спросил Уго.

– Да брось, Уго, – не выдержала Роза. – Слушай, этот малый только что спас мне жизнь. По стенам я лазаю лучше всех вас, вместе взятых. Без меня вам никогда не проникнуть в это змеиное гнездо. – Она повернулась к Эцио. – Эмилио старается прибрать к рукам всю здешнюю торговлю. Человек он влиятельный, держит нескольких городских советников на коротком поводке. Короче говоря, он хочет, чтобы все торговцы играли по его правилам. А всем несогласным он затыкает рот.

– Но вы же не торговцы, а воры.

– Профессиональные воры, – поправила его Роза. – С индивидуальными предпринимателями нам легче работать, чем с монополией. В любом случае многие лавки застрахованы. И страховщики выплачивают компенсацию, правда только после того, как обдерут до нитки своих клиентов. Так что все счастливы. А Эмилио хочет сломать эту систему. И для нас тогда Венеция будет все равно что пустыня.

– Да этот Эмилио – просто кусок дерьма, – вставил Уго. – Он не только здешнюю торговлю – весь город прибрать к рукам хочет. Антонио тебе лучше растолкует.

– Антонио? А он кто?

– Скоро сам узнаешь, синьор флорентиец.

Наконец они остановилась у какого-то пирса. Оставив Паганино с лодкой, Уго и Эцио повели, а точнее, потащили Розу, которая находилась почти при смерти, по извилистому переулку, где первые этажи домов были из темно-красного кирпича, а вторые – сплошь деревянными. Переулок вывел их на небольшую площадь, с колодцем и одиноким деревцем в центре. Площадь окружали неприглядные, грязные строения с облупившейся штукатуркой.

Уго остановился возле замызганной красной двери и постучал. Это был не просто стук, а довольно сложное чередование коротких и длинных ударов. В двери открылась щель, которая тут же закрылась. Потом открылась сама дверь и тоже быстро закрылась, впустив пришедших. При всем запустении, царившем вокруг, Эцио заметил, что все замки, засовы и петли были хорошо смазаны и нигде не было видно ни малейших следов ржавчины.

За дверью был коридорчик, ведущий в такой же неприглядный внутренний двор, окруженный полосатыми серыми стенами, в которых поблескивали окошки, устроенные без всякой симметрии. Две деревянные лестницы вели на галереи, которые опоясывали второй и третий этажи. Между окошками темнели двери.

Людей, собравшихся во дворе, Эцио уже видел возле палаццо делла Сета. Уго тут же начал раздавать приказы:

– Где Антонио? Сходите за ним! Освободите место для Розы. Принесите покрывало, мазь, горячую воду, острый нож, бинты и…

Какой-то парень бросился по лестнице и исчез за дверью второго этажа. Две женщины расстелили почти чистую подстилку, на которую осторожно уложили Розу. Третья быстро принесла мазь и бинты. Роза очнулась. Увидев Эцио, она протянула к нему руку и слабым голосом спросила:

– Где мы?

– Должно быть, там, где живешь ты и твои друзья. Главное – ты среди своих.

– Прости, что пыталась ограбить тебя там… на рынке, – сказала Роза, стискивая ему руку.

– Забудь об этом.

– Спасибо, что спас мне жизнь.

Эцио беспокоила ее мертвенная бледность. Нужно как можно скорее заняться ее раной, если они хотят спасти ее.

Торопливо сбежав по лестнице, во двор спустился хорошо одетый мужчина лет сорока. В левом ухе у него болталась тяжелая золотая серьга. Голова была повязана платком. Подбежав к Розе, он опустился на колени и щелкнул пальцами, требуя мазь и бинты.

– Антонио, – прошептала она.

– Что с тобой приключилось, моя дорогая малышка? – Он говорил с сильным акцентом коренного венецианца.

– Вытащи из меня эту штуку! – прорычала Роза.

– Вначале давай на нее посмотрим. – Антонио тщательно осмотрел рану. Чувствовалось, он встревожен. – Твое счастье, что стрела прошла навылет и кость не задета. Радуйся, что в тебя стреляли из лука, а не из арбалета.

– Вытащи… ее… и поживее! – скрипнув зубами, потребовала Роза.

– Дайте ей какую-нибудь ветошь в зубы, – распорядился Антонио.

Он проворно снял со стрелы остатки оперения, обернул головку тряпкой, обильно смазал мазью раны на входе и выходе, после чего взялся за тряпку и потянул головку на себя.

Роза выплюнула тряпку и заорала от боли.

– Прости, piccola[96], – сказал Антонио, зажимая ладонями обе раны.

– Засунь себе в задницу свои извинения! – заорала Роза, в то время как другие женщины держали ее.

Антонио оглядел собравшихся:

– Микиэль! Сходи за Бьянкой! А ты, – он повернулся к Эцио, – помоги мне. Возьми чистые лоскуты и, как только я уберу руки, сразу прикладывай их к ранам. Потом мы как следует перевяжем ее.

Эцио молча подчинился. Он чувствовал жар, исходящий от бедра Розы; чувствовал, как встрепенулось ее тело от прикосновения его рук. Он старался не встречаться с ней глазами. Антонио действовал быстро. Оттолкнув Эцио локтем, он принялся перевязывать раненое бедро.

– Вот так. Некоторое время отдохнешь от лазанья по парапетам и стычек с солдатами. Думаю, твое выздоровление не затянется. Но пожалуйста, прояви терпение. А то я тебя знаю!

– Ты не мог поаккуратнее, неуклюжий idiota?[97] – вместо благодарности накинулась на него Роза. – Чума на твою голову, мерзавец! Чтоб тебя и твою шлюху-мать!..

– Отнесите ее в дом, – улыбаясь, распорядился Антонио. – Уго, побудь с нею. Ей надо отдохнуть.

Четыре женщины взялись за углы подстилки и унесли громко возмущавшуюся Розу куда-то на первый этаж. Антонио провожал их взглядом.

– Спасибо за помощь, – сказал он, поворачиваясь к Эцио. – Эта маленькая сучка мне очень дорога. Если бы я ее потерял…

– Я всегда питал слабость к женщинам, попавшим в беду, – ответил Эцио.

– Тогда я рад, Эцио Аудиторе, что Роза этого не слышала. Твоя слава бежит впереди тебя.

– Я не помню, чтобы Уго называл вам мое имя, – сказал Эцио, сразу насторожившись.

– Он и не называл. Но нам известно о твоих флорентийских подвигах. И про Сан-Джиминьяно мы тоже знаем. Хорошая работа, хотя и грубоватая.

– А кем будете вы и все эти люди?

Антонио развел руками как бы в знак приветствия:

– Добро пожаловать в штаб-квартиру гильдии профессиональных воров и сутенеров Венеции. Я – Антонио де Магианис, здешний amministratore[98]. – Он иронично поклонился. – Разумеется, мы грабим только богатых и щедро делимся нашей добычей с бедными. И конечно же, наши шлюхи предпочитают называть себя куртизанками.

– А вы знаете, зачем я здесь?

Антонио улыбнулся:

– Есть у меня догадка, но я не спешу делиться ею с моими… работниками. Идем ко мне в кабинет. Там поговорим.

Кабинет Антонио был настолько похож на кабинет дяди Марио, что Эцио даже смешался. Он слабо представлял, как должен выглядеть кабинет главаря гильдии воров, и потому очень удивился обилию дорогих книг в кожаных переплетах. Пол и стены устилали роскошные турецкие ковры. Мебель была из орехового дерева и самшита. Кабинет освещался настольными и настенными канделябрами из позолоченного серебра.

Середину кабинета занимал внушительный стол, на котором молодой Аудиторе увидел большой, искусно сделанный макет палаццо делла Сета и прилегающих зданий. Вокруг и внутри было расставлено множество деревянных человеческих фигурок. Антонио предложил гостю сесть, а сам подошел к изящной плите в углу. Оттуда тянуло приятным, но незнакомым Эцио запахом.

– Не желаешь подкрепиться? – спросил Антонио на манер дяди Марио, и Эцио вновь почувствовал себя неловко. – Biscotti? Un caffè?[99]

– Простите, что?

– Кофе. Интересный напиток. Варить его научил меня один турецкий купец. Вот, попробуй.

Антонио протянул Эцио белую фарфоровую чашечку, наполненную горячей черной жидкостью. Запах был резким и очень странным. Молодой человек осторожно сделал глоток. Кофе обжигал губы, но был довольно приятным на вкус. Эцио похвалил напиток и, не подумав, добавил:

– Неплохо было бы добавить сахар или сливки.

– И этим совершенно убить вкус! – обиженно возразил Антонио.

Пока они молча пили кофе, Эцио ощущал, как по телу разливается бодрость, и решил при встрече обязательно рассказать о напитке Леонардо.

Антонио отставил чашечку и указал на макет дворца:

– Вот так все выглядело бы, сумей Роза пробраться внутрь и открыть одну из боковых дверей. Но когда ее заметили и подстрелили, нам, как ты знаешь, пришлось отступать. Пока мы готовимся к новой атаке, у Эмилио будет время усилить охрану дворца. Сквернее всего то, что эта вылазка стоила мне кругленькой суммы. Я потратился едва ли не до последнего сольдо.

– У Эмилио денег более чем достаточно, – сказал Эцио. – Почему бы не напасть на дворец снова и не разжиться его деньгами?

– Ты чем меня слушал? Мало того что мы потеряли большие деньги на этой вылазке, так еще и насторожили Барбариго. А значит, нам придется резко менять стратегию и рассчитывать только на внезапность. И потом, у него есть солидная поддержка в лице его могущественных двоюродных братьев, Марко и Агостино, хотя последний вроде бы и неплохой человек. Что же касается старого Мочениго, дож – милый, порядочный человек, но не от мира сего. Многое он перепоручает другим, а те щедро подмазаны Эмилио. – Антонио пристально посмотрел на Эцио. – Мне думается, ты бы смог помочь нам пополнить содержимое наших сундуков. Сделаешь это, я поверю, что ты – союзник, достойный нашей помощи. Ну как, любитель сахара и сливок, возьмешься за такое?

– Возьмусь, – улыбнулся Эцио.

14

Спустя довольно долгое время, после не слишком приятного разговора с главным казначеем гильдии воров, Эцио наконец смог показать, на что способен. Вот когда ему по-настоящему пригодились навыки, усвоенные у Паолы. Наряду с другими ворами Эцио грабил богатых венецианцев – сторонников Эмилио. Через несколько месяцев он, теперь уже почетный член гильдии, вместе с другими ворами собрал две тысячи дукатов, столь необходимых Антонио для нового выступления против Барбариго. Однако цена этого успеха была велика: не всем членам гильдии удалось счастливо избежать поимки. И если прежде Антонио не хватало денег, теперь ему не хватало людей.

Однако самоуверенный Эмилио Барбариго допустил очень серьезную ошибку. Решив сделать арестованных живым примером того, как власть поступает с возмутителями спокойствия, он приказал посадить их в тесные железные клетки и выставить в той части города, где чувствовал себя полноправным хозяином. Заточи он их в тюрьму палаццо делла Сета, сам Бог не вызволил бы их оттуда. Однако Эмилио устроил зрелище для горожан: арестованных держали без пищи и воды, а как только те начинали засыпать, стражники будили их пиками. Барбариго собирался уморить их голодом и жаждой прямо на глазах у изумленной публики.

– Без воды они не продержатся и шести дней, – сказал Уго.

– Что говорит Антонио? – спросил Эцио.

– Говорит, что тебе решать, как их спасти.

«Ну сколько еще мне доказывать Антонио свою верность?» – раздраженно подумал Эцио и вдруг понял, что ошибается. Принц воров уже ему доверял, раз поручил освобождение своих людей. Только времени на их спасение у молодого Аудиторе почти не было.

Эцио и Уго втайне наблюдали за перемещением стражников. Уходя, караульные оставляли клетку без охраны, полагаясь на прочность железных прутьев. Вокруг каждой клетки толкалось множество зевак, среди которых могли быть и шпионы Барбариго. Эцио и Уго это знали, но решили пойти на риск. Они дождались позднего вечера, когда число зевак уменьшилось, дали караульным отойти на достаточное расстояние и быстро вскрыли не слишком хитрые замки. Зрители, получив дополнительную порцию развлечений, нестройными выкриками приветствовали освобождение пленников. Конечно, кто-то мог поднять тревогу, но верх одержала жажда дармовых зрелищ. Часть зевак отправилась смотреть, как будут открывать вторую и третью клетки. Двадцать семь узников провели в клетках почти три дня и находились в удручающем состоянии. К счастью, почти на всех венецианских площадях имелись колодцы, и освобожденные воры смогли тут же утолить мучившую их жажду.

Клетки стояли на достаточном расстоянии друг от друга, и миссия Эцио, начавшаяся поздно вечером, закончилась лишь глубокой ночью. Уго и освобожденные смотрели на молодого Аудиторе с глубоким уважением.

– Спасение моих братьев и сестер – не просто акт милосердия, – заявил Уго. – В ближайшие недели моим… коллегам предстоит сыграть важную роль. – Его голос стал торжественным. – Наша гильдия в неоплатном долгу перед тобой.

Освобожденные растворились в ночной темноте, и до штаб-квартиры каждый добирался в одиночку, чтобы лишним шумом не привлечь внимания городской стражи. Антонио ждал Эцио во дворе. Он обнял молодого человека, однако лицо принца воров было мрачноватым.

– Как Роза? – спросил Эцио.

– Лучше. Но рана оказалась серьезнее, чем я думал. А она, едва встав на ноги, уже пытается бегать.

– Это на нее похоже.

– Это ей свойственно, – поправил его Антонио. – Кстати, она хочет тебя видеть.

– Польщен.

– С чего бы? Ты ведь сегодня – герой дня. Точнее, ночи.

Через несколько дней Эцио позвали к Антонио – тот стоял в своем кабинете, склонившись над макетом палаццо делла Сета и расставляя по новым местам деревянные фигурки. В углу стола громоздились бумаги с пометками и расчетами.

– А, это ты, Эцио!

– Здравствуйте, синьор.

– Я недавно вернулся с небольшой вылазки в стан врага. Нам удалось захватить три лодки, доверху нагруженные амуницией солдат Эмилио. Теперь мы сможем устроить небольшой маскарад, переодевшись в мундиры лучников Барбариго.

– Замечательно! – обрадовался Эцио. – Тогда мы сможем почти в открытую подойти к вражеской крепости. Когда начинаем?

Антонио поднял руку:

– Не так быстро, друг мой. Есть одна сложность. Я позвал тебя, чтобы посоветоваться.

– Вы делаете мне честь.

– Нет. Я просто ценю твои здравые суждения. Из надежных источников я узнал, что Эмилио подкупил кое-кого из моих людей и они стали его доносчиками. – Антонио помолчал. – Пока мы не обезвредим предателей, атаковать палаццо делла Сета было бы равносильно самоубийству. Я знаю, что могу на тебя положиться. Если я расскажу тебе, где находятся предатели, ты сумеешь с ними расправиться? С собой можешь взять Уго и тех, кого сочтешь нужным.

– Мессер Антонио, падение Эмилио одинаково важно и для вас, и для меня. Так что объединим усилия.

Вор улыбнулся:

– Только такого ответа я от тебя и ждал.

Он позвал Эцио к другому столу, возле окна, где лежали карты.

– Это подробный план города. Мне доложили, что предатели собираются в таверне «Веккьо спеккьо»[100]. – Антонио ткнул пальцем в карту. – Здесь они якшаются с людьми Эмилио, передают им сведения и получают приказы.

– Сколько их?

– Пятеро.

– Как прикажете с ними поступить?

– Убить, друг мой. Только так, – ответил Антонио.

Эцио взял с собой Уго и еще нескольких человек. В таверну отправились на следующий день, после заката. Чтобы не вызывать подозрений, Аудиторе велел всем переодеться в мундиры лучников Барбариго, недавно захваченных Антонио. По словам главаря гильдии воров, Эмилио ничего не знал о нападении на лодки и считал, что те просто затонули. Дождавшись, пока стемнеет, Эцио, Уго и четверо их помощников переступили порог «Старого зеркала». Посетителей в таверне было немного: несколько посторонних и воры-предатели. Они приняли вошедших за людей Эмилио и не обратили на них никакого внимания. И, только увидев, что их столик плотно окружен, предатели насторожились. Уго откинул капюшон. Тусклого освещения таверны хватило, чтобы предатели увидели, кто стоит перед ними. Изумление на их лицах сменилось неподдельным страхом. Они попытались было бежать, но безуспешно. Движения Эцио были скупыми и точными. Лезвие его скрытого клинка вошло между глаз ближайшего к нему предателя. Уго и его товарищи столь же тихо расправились с остальными.

Бедро Розы заживало медленнее, чем ей хотелось бы. Она утверждала, что уже совсем здорова, однако пока была вынуждена ходить, опираясь на палку. Ей по-прежнему делали перевязки. Эцио без конца мысленно извинялся перед Кристиной Кальфуччи, но изрядную часть свободного времени проводил в обществе Розы.

– Salute, Роза, – поздоровался он, придя к ней в очередной раз. – Как ты? Смотрю, ноге твоей с каждым днем все лучше.

Роза пожала плечами:

– Жду, когда эта чертова рана окончательно затянется. А ты как? Как тебе наш милый маленький городок?

– Прекрасный город. Вот только как вы терпите такую вонь?

– Привыкли. Вряд ли мне понравилась бы флорентийская пыль и грязь. Что привело тебя ко мне на этот раз?

Эцио улыбнулся:

– То, о чем ты думаешь, а также то, о чем ты не догадываешься. – Он помолчал. – Я хочу научиться лазить по стенам, как ты.

Роза постучала по своему бедру:

– Сегодня не получится. Да и завтра тоже. Но если тебе некогда ждать, мой дружок Франко может тебя поучить. Он лазит почти так же, как я… Франко! – крикнула она.

Почти мгновенно в дверях появился худощавый темноволосый парень. Эцио, удивляясь себе, вдруг испытал вспышку ревности. Роза заметила перемену в его лице и улыбнулась:

– Не волнуйся, tesoro[101]. Его влекут мальчики, а не девочки. Но парень он смышленый… Франко, покажи Эцио кое-что из наших штучек.

Роза выглянула в окно. Напротив стоял пустовавший дом, опоясанный строительными лесами из бамбуковых палок, скрепленных кожаными веревками.

– Для начала погоняй Эцио по этому дому, – сказала она Франко.

Целых три часа молодой Аудиторе гонялся за Франко под неусыпным наблюдением Розы. Под конец он уже мог взбираться на головокружительную высоту почти с той же скоростью и проворством, что и его учитель. Он даже научился прыгать с нижнего уступа на верхний, чего раньше не умел. И все же Эцио сомневался, что когда-нибудь сравняется в ловкости с Розой.

– Перекуси, но не наедайся, – без единой похвалы сказала ему рыжая бестия. – Учеба еще не закончена.

В послеполуденные, самые знойные часы, когда все, кто мог, торопились укрыться от солнца, Роза повела Эцио на площадь, где стояла массивная кирпичная церковь Санта-Мария Глориоза деи Фрари. Оба смерили глазами внушительные размеры здания.

– Лезь, – сказала ему Роза. – На самый верх. Сумей подняться и спуститься раньше, чем я досчитаю до трехсот.

Эцио обливался по́том. От напряжения у него кружилась голова.

– Четыреста тридцать девять, – сообщила Роза, когда он, тяжело дыша, вернулся к ней. – Давай снова.

В конце пятой попытки, когда Эцио настолько утомился, что его единственным желанием было съездить Розе по физиономии, он спустился и тут же забыл о своем желании.

– Двести девяносто три. Задание выполнено, – с улыбкой сказала девушка.

Кучка зрителей наградила его аплодисментами.

15

Гильдия воров еще не один год готовилась к новому нападению на палаццо делла Сета. Антонио старался учесть и предугадать каждую мелочь.

Как-то утром на квартиру Эцио пришел Уго и сказал, что молодого человека ждут на собрании. Упаковав свои скрытые клинки в сумку, Эцио отправился в штаб-квартиру гильдии, где он нашел Антонио в чрезвычайно возбужденном состоянии. Макет палаццо делла Сета вновь окружали голубые фигурки деревянных солдатиков. Молодой Аудиторе решил, что главарь воров стал слегка одержим идеей мести Барбариго. Роза, Франко и еще несколько старших членов гильдии также присутствовали на встрече.

– А, Эцио! – улыбнулся Антонио. – Благодаря твоим успехам мы снова можем атаковать жилище Эмилио, а точнее, склад, что находится рядом с палаццо. Смотри, как мы будем действовать!

Антонио постучал пальцем по макету, указывая на фигурки, расставленные по периметру склада.

– Это лучники Эмилио. Для нас они представляют самую серьезную опасность. Под покровом темноты ты, Эцио, и еще пара наших должны будете проникнуть на крыши зданий, примыкающих к складу. Благодаря тренировкам Розы ты без труда справишься с этой задачей. Нужно будет без лишнего шума убрать лучников. Затем наши люди, переодетые в мундиры Барбариго, которые мы так удачно… позаимствовали, подтянутся из переулков и займут места убранных стрелков.

– А как быть с охраной внутри? – спросил Эцио, указывая на красные фигурки.

– Когда вы покончите с лучниками, мы соберемся здесь… – Антонио ткнул пальцем в карту. Место это находилось неподалеку от новой мастерской Леонардо. – И обсудим дальнейшие действия.

– Когда начинаем? – спросил молодой человек.

– Сегодня вечером!

– Прекрасно! Тогда я возьму с собой… Уго, Франко, пойдете со мной? – (Оба, улыбаясь, кивнули.) – Мы позаботимся о лучниках и будем ждать тебя в условном месте.

– Наши люди заменят лучников Эмилио, и остальные солдаты ничего не заподозрят.

– А что потом?

– После захвата склада атакуем палаццо. Но помните, двигаться нужно бесшумно, словно призраки! Чтобы не было даже малейшего подозрения!

Антонио улыбнулся и сплюнул на пол.

– Удачи вам, друзья! In bocca al lupo![102] – сказал он, хлопая Эцио по плечу.

– Crepi il lupo![103] – ответил Эцио и тоже сплюнул.

Вылазка прошла на удивление гладко. Лучники Барбариго так и не узнали, кто на них напал. Караульные, находившиеся внутри склада, ничего не слышали. Вскоре и их постигла та же участь.

Антонио хотел без промедления атаковать палаццо. Эцио убедил его, что вначале нужно разведать обстановку. Роза вызвалась идти вместе с ним. Антонио был категорически против, чем сильно ее разозлил. Аудиторе подумал, что главарь воровской гильдии скорее согласится пожертвовать им, чем Розой, но тут же прогнал эту мысль. Он проверил скрытые клинки: двулезвийный на левой руке и оригинальный простой – на правой. Лезвие, впрыскивающее яд, он взять не отважился, поскольку ему предстояло карабкаться по стене, и в таких обстоятельствах ядовитый клинок становился смертельным оружием, причем не столько для врагов, сколько для своего хозяина.

Поплотнее натянув капюшон, Эцио прыгнул вверх, как учили его Роза и Франко. Оказавшись на крыше палаццо, он неслышно переместился в сторону сада. Там он увидел двоих человек, поглощенных разговором. Они направлялись к боковой двери, которая вела на узкий канал, окружавший палаццо с задней стороны. У маленькой пристани стояла гондола с двумя гондольерами в черном. Ее фонари были погашены. Ловкий и цепкий, как ящерица, Эцио быстро спустился вниз и спрятался за деревом, где мог беспрепятственно слышать разговор. В одном из собеседников он с содроганием узнал Эмилио Барбариго. Вторым оказался не кто иной, как Карло Гримальди – человек из свиты дожа Мочениго. Их сопровождал секретарь Эмилио – тощий, в сером камзоле, с тяжелыми очками, которые постоянно сползали у него с носа.

– Ваш карточный домик рушится, Эмилио, – говорил Гримальди.

– Это лишь мелкие неудачи, только и всего. Ну кто мне противостоит? Отдельные торговцы? Или этот кусок дерьма Антонио де Магианис? Так его не сегодня завтра или убьют, или бросят в тюрьму, или отправят на галеры.

– Я говорю об ассасине. Он сейчас в Венеции, и вы это знаете. Потому-то Антонио и осмелел. Нас всех ограбили, а караульных обвели вокруг пальца. Скажите спасибо, что мне пока удается отвлекать внимание дожа и он в это дело не суется.

– Ассасин? Здесь?

– Да вы просто тупица, Эмилио! Если бы великий магистр знал, что вы настолько глупы, вы бы давно были куском тухлого мяса. Вам напомнить, сколько вреда причинил нам этот наглец во Флоренции и в Сан-Джиминьяно?

Эмилио сжал пальцы в кулак.

– Я раздавлю его, как клопа! – прорычал он.

– Глядите, как бы этот клоп прежде не высосал из вас кровь. Кто знает, вдруг он сейчас притаился где-нибудь поблизости и слушает наш разговор?

– Карло, вы мне еще скажите, что верите в призраков!

Гримальди смерил его взглядом:

– Эмилио, высокомерие ослепило вас. Вы не видите всей картины. Приятно сознавать себя крупной рыбой. Вот только пруд, где вы плаваете, маловат.

Эмилио сердито вцепился Гримальди в камзол и, притянув к себе, зашипел:

– Венеция будет моей! Попомните мое слово. Я поставил во Флоренцию достаточно оружия. Не моя вина, если этот идиот Якопо не смог им воспользоваться. И не пытайтесь поссорить меня с магистром. Если бы я захотел, то мог бы рассказать ему кое-что о вас, что бы…

– Успокойтесь, а то вы уже пыхтите от натуги. Мне пора. Не забудьте: встреча состоится ровно через десять дней, на площади перед собором Сан-Стефано, близ заведения Фьореллы.

– Не забуду, – буркнул Эмилио. – Там магистр узнает…

– Магистр будет говорить, а вы – слушать, – возразил Гримальди. – Прощайте!

Эцио наблюдал, как Карло забрался в гондолу и она бесшумно заскользила в ночной тишине.

– Cazzo![104] – пробормотал Эмилио, глядя, как гондола вывернула в Гранд-канал и исчезла. – А что, если он прав? Что, если этот проклятый Эцио Аудиторе действительно где-то рядом? – Он задумался. – Вот что. Давай сюда гребцов. Если эти дуралеи дрыхнут, растолкай их, – приказал он секретарю. – Ящики погрузите немедленно. Лодка должна быть готова через полчаса. Заметь время по своим водяным часам. Если Гримальди не соврал, мне нужно спрятаться хотя бы до дня встречи. Магистр найдет способ разделаться с этим ассасином…

– Наверное, ассасин работает вместе с этим Антонио де Магианисом, – вставил секретарь.

– Я в курсе, идиот! – прошипел Эмилио. – Идем со мной, поможешь мне собрать документы, о которых мы говорили перед визитом нашего дорогого друга Гримальди.

Они пошли в сторону палаццо. Эцио последовал за ними. Он двигался бесшумно – как призрак, в которых не верил Эмилио. Аудиторе знал: без его сигнала Антонио не начнет атаки на палаццо. Но вначале надо разузнать о документах, упомянутых Барбариго.

– Ну почему люди такие бестолковые? – продолжал Эмилио. – Свобода! Возможности! Звучит красиво, а на деле оборачивается умножением грабежей и убийств. Государство должно управлять всеми сторонами жизни народа. Кому следует давать свободу, так это финансистам и людям с деньгами. Тогда общество процветает. А если недовольным приходится затыкать глотки… За процветание надо платить. Ассасины с их болтовней о свободе личности отстали от времени. Они не понимают главного: в первую очередь нужно печься об интересах государства, а не отдельных личностей. – Барбариго покачал головой. – Прямо как Джованни Аудиторе, а ведь он был финансистом! Казалось бы, уж кто-кто, а он должен был это понимать.

Услышав имя отца, Эцио резко втянул воздух, но тут же совладал с собой, напомнив себе, зачем он здесь. Тем временем Эмилио и секретарь прошли в кабинет, собрали бумаги и вернулись на пристань, где Барбариго уже ждала гондола. Она была больше гондолы Гримальди.

Эмилио взял у секретаря мешок с бумагами, отдав последнее распоряжение:

– Одежду мне пришлешь… сам знаешь куда.

Секретарь молча поклонился и ушел. Телохранителей Эмилио с собой не взял – только пару гребцов. Гондола готовилась отчалить.

Эцио выпрыгнул из укрытия прямо на гондолу, отчего она закачалась на волнах, рискуя опрокинуться. Двумя быстрыми ударами молодой человек столкнул гребцов в воду, после чего схватил Эмилио за горло.

– Стража! Стража! – закричал Барбариго, пытаясь выхватить кинжал, висевший у него на поясе.

Эцио как клещами сжал ему руку, отвернув лезвие от собственного живота.

– Не так быстро, – сказал он.

– Ассасин! Ты! – зарычал Барбариго.

– Да.

– Я убил твоего врага!

– Это не делает тебя моим другом.

– Убивая меня, ты ничего для себя не приобретешь.

– Зато Венеция избавится от докучливого… клопа, – сказал Эцио, приводя в действие скрытый клинок. – Requiescat in pace.

И сразу же лезвие потайного кинжала вошло Эмилио между лопаток. Смерть наступила мгновенно.

Сбросив тело Барбариго в воду, молодой Аудиторе торопливо стал просматривать сумку с бумагами – многие из них наверняка заинтересуют Антонио. Но рассматривать каждый документ Эцио было некогда. Однако один лист тонкого пергамента сразу привлек его внимание. Этот свернутый и запечатанный лист наверняка был страницей из Кодекса!

Охваченный любопытством, Эцио уже собирался сломать печать, как вдруг из темноты с легким свистом прилетела стрела и вонзилась в древесину буквально у него между ног. Молодой человек распластался на дне гондолы и с осторожностью повернул голову в направлении выстрела. На парапетах палаццо расположился целый отряд лучников Барбариго.

Потом один из них приветственно помахал рукой и спрыгнул с высокой стены… Через мгновение Роза уже была в его объятиях.

– Прости, Эцио. Понимаю, что проделка до жути дурацкая. Но нам было не удержаться.

– Роза!

Девушка поплотнее прижалась к молодому человеку:

– Вот теперь я чувствую себя совсем здоровой и готовой к новым заварушкам! – Ее глаза сияли от радости. – Мы взяли палаццо делла Сета! Освободили всех торговцев, которые сопротивлялись Эмилио. Там, где он был хозяином, теперь распоряжаемся мы. Идем! Антонио намерен отпраздновать победу, а про винный погреб Барбариго ходят легенды!

Время шло, но волнения в городе так и не вспыхнули. Никто не оплакивал смерти тирана. Многие думали, что он по-прежнему жив и уехал по делам. Например, в Неаполитанское королевство, с которым у него были давние торговые связи. Антонио постарался, чтобы всё в палаццо делла Сета лишь подтверждало эту теорию. Поскольку смерть Эмилио не нанесла ущерба ничьим интересам и не сказалась ни на чьих доходах, никого не заботила смерть коварного купца, каким бы амбициозным или успешным он ни был.

Эцио и Роза сблизились, однако соперничество между ними продолжалось. И теперь, когда она полностью выздоровела, ей хотелось доказать свое первенство. Как-то утром, явившись к нему, она сказала:

– Слушай, Эцио, думаю, тебе нужна «перенастройка». Хочу посмотреть, крепко ли ты усвоил наши с Франко уроки. Как ты насчет того, чтобы немного побегать?

– Побегать?

– Да.

– И куда?

– Отсюда до Пунта-делла-Догана. Побежали!

Не дав молодому человеку опомниться, рыжая бестия выпрыгнула из окна. Она неслась по крышам, грациозно перепрыгивая через каналы, разделявшие здания. Скинув камзол, Эцио бросился догонять.

Наконец они ноздря в ноздрю достигли деревянного строения на окраине района Дорсодуро. Здание выходило на канал Святого Марка и лагуну. На другом берегу канала стоял невысокий монастырь Сан-Джорджо Маджоре. Напротив в лучах утреннего солнца сверкали розовые мраморные стены Дворца дожей.

– Кажется, я победил, – сказал Эцио.

– Чепуха! – фыркнула Роза. – По твоим словам сразу видно, что ты – не венецианец и напрочь лишен галантности. Впрочем, чего еще ждать от флорентийца? – Она задумалась. – В любом случае ты лжец. И победила я.

Эцио пожал плечами и улыбнулся:

– Как скажешь, carissima.

– Как победительница, я имею право на трофеи.

Притянув молодого человека к себе, Роза страстно поцеловала его в губы. Ее тело, сплошь состоящее из мускулов, сейчас было удивительно теплым, мягким и бесконечно зовущим.

16

И хотя Эмилио Барбариго уже никак не мог прийти на площадь перед собором Сан-Стефано, молодой Аудиторе не собирался пропускать назначенную ему встречу. Ранним осенним утром 1485 года он появился на площади, где уже было достаточно людно. Продолжалась жестокая, непримиримая борьба с орденом тамплиеров. Дело, которому посвятили себя отец и дядя Эцио, незаметно стало делом и его жизни.

Скрыв лицо под глубоким капюшоном, Эцио растворился в толпе. Через какое-то время он заметил Карло Гримальди. Тот был не один, а вместе с аскетичного вида человеком, чьи рыжие волосы и борода никак не гармонировали с синюшно-бледным лицом. На нем был темно-красный плащ государственного инквизитора. Молодой человек слышал о нем – это был Сильвио Барбариго, родственник Эмилио, по прозвищу Il Rosso[105]. Чувствовалось, что инквизитор чем-то рассержен.

– Где Эмилио? – нетерпеливо спросил инквизитор.

– Я назвал ему место встречи, – пожимая плечами, ответил Гримальди.

– Сами назвали? Лично?

– Да, – с раздражением ответил Гримальди. – Сам! Лично! Меня задевает ваше недоверие.

– Меня тоже, – пробормотал Сильвио.

Гримальди скрежетнул зубами, однако инквизитор равнодушно оглядывался вокруг, не замечая или не желая замечать состояние его спутника.

– Возможно, он подойдет вместе с остальными. Давайте пройдемся.

Они двинулись вдоль широкой четырехугольной campo[106], прошли мимо церкви Сан-Видаль и дворцов, выходящих на Гранд-канал, затем снова вернулись к церкви Сан-Стефано. Иногда их взгляд ненадолго задерживался на лотках, где утренние торговцы уже разложили свои товары. Эцио шел за ними по пятам, стараясь оставаться незамеченным. Это было непросто, поскольку Гримальди беспрестанно оборачивался.

– Пока ждем, вы могли бы рассказать мне про обстановку во Дворце дожей, – предложил Сильвио.

Гримальди развел руками:

– Что ж, честно говоря, все непросто. Мочениго доверяет только своим друзьям. Я пытался подготовить почву, как вы просили, высказал несколько предложений, отвечающих интересам нашего дела. Но я не единственный, кто добивается его внимания. Мочениго хотя и стар, но хитер как лиса.

Сильвио остановился перед лотком, взял искусно выполненную стеклянную статуэтку, повертел в руках и поставил обратно.

– В таком случае, Гримальди, нужно проявить больше усердия. Вы должны войти во внутренний круг.

– Я и так считаюсь одним из его ближайших и наиболее доверенных помощников. И на это ушли годы терпеливых расчетов, выжидания. А сколько унижений мне пришлось вытерпеть!

– Да, да, – нетерпеливо согласился Сильвио. – Но где результаты?

– Задача оказалась труднее, чем мне казалось.

– Это почему же?

Гримальди в отчаянии махнул рукой:

– Сам не знаю. Я изо всех сил стараюсь работать на благо государства… Но факт остается фактом: Мочениго меня недолюбливает.

– Интересно, с чего бы, – холодно произнес Сильвио.

Гримальди был слишком погружен в свои мысли и потому не заметил пренебрежения в тоне собеседника.

– Это не моя вина! Я стараюсь изо всех сил, чтобы ублажить этого высокородного мерзавца. Я успел изучить его вкусы и пристрастия. Изысканное варенье из Сардинии – пожалуйста! Модная одежда прямо из Милана – да сколько угодно…

– А может, дож попросту не любит подхалимов.

– Как вы меня назвали?!

– Тряпкой, льстецом, лизоблюдом… Мне продолжать?

– Не смейте меня оскорблять, инквизитор! – вспыхнул Гримальди. – Вы не представляете, каково мне! Вам не понять, как сильно на меня давят…

– Думаете, я не понимаю, что значит быть под давлением?

– Нет, не понимаете! Вы – всего лишь государственный чиновник, а я – приближенный самого дожа и нахожусь при нем день и ночь! Я знаю, вы хотели бы оказаться на моем месте и уверены, что справились бы лучше меня, но…

– Вы закончили?

– Нет! Послушайте, я почти у цели. Я всю жизнь посвятил, чтобы упрочить свое положение в свите дожа. Говорю вам: я убежден, что смогу привлечь Мочениго на нашу сторону. Просто… мне нужно время.

– У вас его было более чем достаточно.

Сильвио умолк. Эцио видел, как он махнул рукой, подзывая богато одетого пожилого человека с окладистой седой бородой, которого сопровождал громила-телохранитель.

– Доброе утро, кузен, – поздоровался подошедший. – Здравствуйте, Гримальди.

– И тебе доброго утра, Марко, – ответил Сильвио и огляделся. – Но где же Эмилио? Мы думали, что он подойдет вместе с тобой.

Услышав это, Марко Барбариго удивился, затем печально вздохнул:

– Значит, вы еще ничего не знаете.

– Что-то случилось?

– Эмилио мертв!

– Что?! – Сильвио и в этот раз возмутился, что его двоюродный брат обо всем узнает раньше его. – Как?

– Я догадываюсь как, – мрачно проговорил Гримальди. – Ассасин.

– Вот именно, – подтвердил Марко, награждая его резким, холодным взглядом. – Вчера поздно вечером тело Эмилио выловили из канала. Скорее всего, труп находился в воде уже давно, поскольку сильно распух. Потому и всплыл.

– Но где же прячется этот ассасин? – спросил Гримальди. – Мы должны найти и уничтожить его раньше, чем он еще кого-нибудь убьет.

– Он может прятаться где угодно! Потому я и хожу повсюду в сопровождении Данте. Без него я чувствую себя беззащитным. – Марко замолчал, озираясь по сторонам. – Этот ассасин может быть где угодно. Даже здесь.

– Надо действовать быстро, – сказал Сильвио.

– Ты прав, – согласился Марко.

– Но, Марко, я близок к успеху! Я это чувствую. Дайте мне еще несколько дней! – взмолился Гримальди.

– Нет, Карло, времени у вас было предостаточно. Нам сейчас не до телячьих нежностей. Если Мочениго не присоединится к нам, мы будем вынуждены его устранить и заменить кем-то из наших. И сделать это надо в течение недели!

Громила Данте, глаза которого не переставали обшаривать площадь, впервые за все время подал голос:

– Синьоры, нам нельзя задерживаться.

– Да, – спохватился Марко. – Магистр ждет нас. Пошли!

Эцио двинулся следом, стремясь держаться к тамплиерам достаточно близко, чтобы ничего не упустить из их разговора. Четверка свернула на улицу, что вела к площади Святого Марка.

– Магистр согласится с нашей новой стратегией? – спросил Сильвио.

– Он будет глупцом, если не согласится.

– Ты прав. У нас нет другого выбора. – Сильвио повернулся к Гримальди. – Вы становитесь вроде как лишним, – язвительно бросил он.

– Это решать не вам, а магистру, – тем же тоном ответил Гримальди. – Мы пока не знаем, кому он определит занять место Мочениго – вам или вашему двоюродному брату Марко. Но зато я знаю, что никто, кроме меня, не даст ему лучшего совета!

– А я и не знал, что вопрос подлежит обсуждению, – сказал Марко. – По-моему, выбор очевиден для всех.

– Согласен, – раздраженно произнес Сильвио. – Выбор должен был бы пасть на человека, который спланировал все это дело и своим умом додумался, как спасти наш город!

– Дорогой Сильвио, я бы не посмел недооценивать тактическую сметку, но прежде нее правитель должен обладать мудростью. Не забывай об этом, – торопливо произнес Марко.

– Успокойтесь, синьоры, – одернул их Гримальди. – Магистр может лишь что-то посоветовать Совету сорока одного на выборах нового дожа. Но он не в силах повлиять на их решение. И потом, совсем не факт, что магистр выберет кого-то из семьи Барбариго…

– Уж не на себя ли вы намекаете? – недоверчиво спросил Сильвио.

Марко лишь пренебрежительно усмехнулся.

– А почему бы и нет? Это ведь я выполнял всю черную работу, – с гордостью произнес Карло.

– Синьоры, прибавьте шагу, – поторопил их Данте. – Разговаривать внутри намного безопаснее.

– Конечно, – согласился Марко, и все четверо пошли быстрее.

– Твой телохранитель – настоящая находка, – сказал Сильвио. – Сколько ты ему платишь?

– Меньше, чем он того заслуживает, – ответил Марко. – На него можно положиться – он дважды спасал мне жизнь. Вот только разговорчивостью не отличается.

– Кому нужен разговорчивый телохранитель?

– Мы пришли, – сказал Гримальди.

Они остановились возле незаметной боковой двери дома, находившегося рядом с площадью, где стояла церковь Санта-Мария Дзобениго. Эцио, вынужденный принимать в расчет излишнюю бдительность Данте, старался держаться от них на безопасном расстоянии. Еще хорошо, что он вовремя завернул за угол и видел, куда они входят. Молодой человек огляделся по сторонам. Никого. Тогда он быстро забрался по стене дома на балкон, расположенный над дверью. Окна комнаты были открыты. Эцио осторожно заглянул внутрь… Узкий обеденный стол был завален бумагами. За столом, в массивном дубовом кресле, восседал Испанец. Сегодня он был в пурпурном бархатном камзоле. Аудиторе затаился в тени и стал ждать, готовый слушать и запоминать все, о чем пойдет речь.

Настроение у Родриго Борджиа было отвратительное. Этот проклятый Эцио уже несколько раз ломал его планы. Все попытки расправиться с ассасином провалились. Теперь молодой Аудиторе перебрался в Венецию и убил одного из главных союзников кардинала. И как будто этого было недостаточно, целых пятнадцать минут Родриго был вынужден слушать их дурацкие споры о том, кто станет новым дожем. Ну что они понапрасну тратят время? Он уже сделал свой выбор, ради осуществления которого щедро подмазал самых влиятельных членов Совета сорока одного. А этим идиотам только бы спорить. Выбор Родриго пал на самого старшего, наиболее тщеславного, но притом и самого сговорчивого из троих.

– Замолчите все! – наконец прикрикнул он на спорящих. – Мне от вас нужна дисциплина и непоколебимая преданность делу, а не эти жалкие потуги самовозвышения. Достаточно того, что я принял решение и оно будет осуществлено. Новым дожем станет Марко Барбариго. Выборы состоятся в течение недели после смерти Джованни Мочениго. Учитывая, что нынешнему дожу семьдесят шесть лет, его смерть вряд ли вызовет подозрения. И тем не менее все должно быть обставлено так, чтобы его кончина выглядела естественной. Гримальди, вам по силам это устроить?

Гримальди поглядел на братьев Барбариго. Марко прихорашивался. Сильвио всячески старался не показывать своей досады. До чего же они глупы! Дожи или нет, они так и остались пешками в руках Великого магистра, который самую ответственную часть работы поручает ему, Карло.

– Конечно, магистр, – ответил Гримальди, надеясь, что его услуга не будет забыта.

– Насколько вы близки к нему?

– Я могу свободно гулять по Дворцу дожей. Хотя Мочениго и недолюбливает меня, я пользуюсь полным его доверием.

– Прекрасно. Отравите его. При первой же возможности.

– Но у него есть дегустаторы.

– Бог мой, вы что, думаете, я этого не знаю? Кажется, венецианцы весьма преуспели в искусстве отравления. Дождитесь, когда дегустаторы попробуют, скажем, его мясное блюдо, и добавьте туда яду. Я слышал, Мочениго обожает варенье из Сардинии. Тоже удобный повод угостить его отравой. Придумайте что-нибудь, а иначе… пеняйте на себя!

– Предоставьте это мне, ваша светлость, – сказал Гримальди.

Родриго повернулся к Марко и, не скрывая раздражения, спросил:

– Думаю, вам не составит труда раздобыть подходящий яд?

– Такое больше по части моего двоюродного брата, – пренебрежительно улыбнулся Марко.

– Трудновато, но я сумею достать некоторое количество cantarella, – спокойно ответил Сильвио.

– И что это?

– Разновидность мышьяка. Действует почти мгновенно. Обнаружить очень трудно.

– Прекрасно. Позаботьтесь об этом!

– Магистр, нам не дает покоя один вопрос, – подобострастно произнес Марко. – Мы искренне восхищены, что вы принимаете личное участие во всем этом. Но не опасно ли это для вас?

– Ассасин не осмелится на меня напасть. Он умен, но со мной ему не тягаться. И потом, у меня есть веские основания для личного участия. Флорентийское семейство Пацци подвело нас. Я искренне надеюсь, что венецианское семейство Барбариго не даст мне повода для разочарований…

Родриго посмотрел на братьев. Взгляд его по-прежнему оставался сердитым.

– Кто такие Пацци? – усмехнулся Сильвио. – Кучка глупцов…

– Пацци, – перебил его Родриго, – были влиятельным и уважаемым семейством, но их уничтожил один молодой ассасин. Так что не стоит недооценивать врага, который сейчас находится в вашем городе. Иначе и семейство Барбариго разделит судьбу Пацци.

Родриго умолк, давая сказанному отложиться в голове слушающих.

– А теперь ступайте. Действуйте быстро и наверняка. Мы не можем себе позволить еще один провал!

– Что вы намерены делать дальше, магистр?

– Я возвращаюсь в Рим. Время сейчас дороже всего!

Родриго порывисто встал и вышел. Эцио продолжал наблюдать за ним с балкона. Борджиа шел один. Он пересек площадь. Целая стая голубей, оказавшаяся у него на пути, испуганно поднялась в воздух. Испанец направлялся к Венецианской гавани. Вскоре разошлись и остальные участники встречи. Едва выйдя на площадь, каждый из них повернул в свою сторону. Выждав еще немного, Аудиторе спрыгнул вниз и поспешил к Антонио.

Его встретила Роза, наградив жарким поцелуем.

– Убери свой кинжал в ножны, – улыбнулась она, обнимая Эцио.

– Ты – единственная, кто заставил меня его обнажить. И только у тебя для него есть подходящие ножны, – добавил он и тоже улыбнулся.

– Тогда идем, – сказала Роза, беря его за руку.

– Нет, Роза, mi dispiace veramente[107], не могу.

– Никак я успела тебе наскучить?

– Ты же знаешь, что нет. Но мне нужно видеть Антонио. Срочно.

Холодные серо-голубые глаза светились решимостью. Роза поняла: Эцио сейчас не до утех.

– Ну хорошо. На этот раз я тебя прощаю. Антонио у себя в кабинете. Мне кажется, он очень тоскует по макету палаццо делла Сета. Представляешь? Даже сейчас, когда он заполучил настоящий. Идем!

– Эцио! – воскликнул Антонио, увидев, кто пришел. – Почему у тебя такой мрачный вид? Все в порядке?

– Если бы… Я подслушал очень важный разговор. Карло Гримальди и братья Барбариго – Сильвио и Марко – в заговоре с… одним человеком, которого я очень хорошо знаю. Его называют Испанцем. Они замышляют убить дожа Мочениго и заменить его одним из своих.

– Ужасные новости. Если дожем станет кто-то из них, в их руках окажется вся венецианская торговля и флот. – Антонио помолчал. – И они еще называют преступником меня!

– Антонио, ты поможешь мне их остановить?

– Я на твоей стороне, брат, как и все мои парни.

– И женщины тоже, – вставила Роза.

– Grazie, amici[108], – улыбнулся Эцио.

Антонио задумался.

– Но ты должен понимать, Эцио: такие дела с наскоку не делаются. Дворец дожей настолько тщательно охраняется, что по сравнению с ним палаццо делла Сета – открытый парк. И времени строить макет дворца у нас нет…

– Смелость города берет, – убежденно произнес молодой человек.

Антонио и Роза посмотрели на него, а затем вдруг де Магианис рассмеялся, а девушка озорно улыбнулась.

– Смелость города берет! – повторила она. – Вот за это мы и любим нашего Эцио!

Позже тем же вечером, когда народу на улицах стало поменьше, Антонио и Эцио отправились к Дворцу дожей.

– Предательством меня давно уже не удивишь, – говорил Антонио, пока они шли. – Дож Мочениго – хороший человек. Даже странно, что он так долго продержался на своем посту. В детстве нас учили, что дворяне – добрые и справедливые. И я верил в это. Отец у меня был сапожником, мать – посудомойкой, но я мечтал выбиться в люди. Усердно учился, преодолел кучу трудностей, но в правящее сословие так и не попал. Если ты не отпрыск знатного рода, то для дворян всегда будешь человеком низшего сорта. Так скажи мне, Эцио, кто настоящие аристократы в Венеции? Люди вроде Гримальди или братья Барбариго? Нет! Это мы! Воры, наемники, шлюхи. Благодаря нам жизнь в Венеции кипит, а порядочности у каждого из нас больше, чем у всей этой правящей своры! Мы любим Венецию, тогда как для них она – просто дойная корова.

Эцио слушал и кивал, однако свои мысли держал при себе. При всем уважении к Антонио, он не мог представить этого человека в corno ducale[109].

Вскоре они вышли на площадь Святого Марка и увидели сам дворец. Антонио был прав: он тщательно охранялся. Боковую стену собора, примыкавшего к дворцу, опоясывали строительные леса. Антонио и Эцио удалось незаметно туда забраться. Перепрыгнуть на крышу дворца тоже не составило труда. Однако доступ к внутреннему двору был закрыт. На крыше их встретила высокая решетка, верх которой был усеян несколькими рядами острых шипов, торчащих вовне и загнутых вниз. А во внутреннем дворе – надо же такому случиться! – стоял не кто иной, как Джованни Мочениго собственной персоной. Держался он горделиво, однако видом своим этот старик напоминал сморщенную куклу, наряженную в богатые одежды и шапку правителя города. Мочениго вел разговор с Карло Гримальди и даже не подозревал в последнем своего убийцу.

Эцио превратился в слух.

– Ваша светлость, неужели вы не понимаете, что́ я вам предлагаю? – спросил Карло. – Пожалуйста, выслушайте меня внимательно, это ваша последняя возможность…

– Да как вы смеете говорить со мной подобным образом?! Как вам хватает наглости мне угрожать?! – возмутился дож.

– Простите меня, господин. – Гримальди залепетал извинения. – Я не хотел вас оскорбить. Заверяю вас: ваша безопасность всегда была и есть главным предметом моих забот.

Не слушая его, Мочениго пошел к дверям. Гримальди засеменил следом. Вскоре оба скрылись внутри дворца.

– У нас очень мало времени, – сказал Антонио, прочитав мысли своего спутника. – А через эту решетку не переберешься. Но даже если бы и случилось такое чудо, гляди, сколько там караульных. Diavolo![110]

Антонио досадливо взмахнул рукой, спугнув голубей. Те, недовольно крича, поднялись в воздух.

– Посмотри на этих птиц! Как у них все просто: взмахнули крыльями и полетели. Вот если бы мы могли так летать…

Эцио вдруг улыбнулся. Пожалуй, пришло время навестить своего старого друга Леонардо да Винчи.

17

– Эцио! Давненько мы не виделись!

Да Винчи обрадовался молодому Аудиторе даже не просто как другу, а как блудному младшему брату. Венецианская мастерская художника все больше напоминала флорентийскую. Главное место в ней занимало странное устройство, напоминавшее громадную летучую мышь. Когда-то Эцио со смехом воспринял слова Леонардо, что это вовсе не игрушка. Сейчас он пришел, чтобы поговорить об этой машине всерьез. Однако художник не знал о цели его прихода и потому заговорил о своем:

– Эцио, через очень приятного молодого человека по имени Уго ты прислал мне еще одну страницу Кодекса. Я думал, вскоре ты и сам появишься, а тебя все не было. Неужели ты был так занят?

– Да уж, дел было невпроворот, – ответил Эцио, только сейчас вспомнив про страницу, найденную среди бумаг Эмилио Барбариго.

– Возвращаю ее тебе. – Леонардо порылся в своем хаосе и довольно быстро нашел аккуратно свернутый пергамент. Даже печать на нем была восстановлена. – Новых чертежей оружия я здесь не обнаружил. Но, судя по записям… Я так думаю, что это арамейские или даже вавилонские письмена… страница очень важна для разгадывания вашей головоломки. Похоже, здесь что-то вроде карты… – Художник поднял ладонь. – Нет, только ничего не говори! Меня интересуют лишь изобретения, которые попадаются на страницах Кодекса. Об остальном я знать не желаю. Безопасность таких людей, как я, зависит от степени их полезности. Но если кто-то пронюхает, что синьор художник знает слишком много… – Леонардо выразительно провел пальцем по горлу. – Однако довольно об этом. Эцио, я привык, что ты не приходишь просто так. Поэтому давай выпьем по бокальчику этого жуткого венето – как же я скучаю по кьянти! – а если ты голоден, могу угостить рыбными котлетами.

– Ты закончил обещанные портреты?

– Граф – терпеливый человек. За его здоровье! – Леонардо поднял свой бокал.

– Скажи, Лео, эта твоя машина… она действует? – спросил Эцио.

– Ты хочешь знать, летает ли она?

– Да.

Леонардо поскреб подбородок:

– Образец все еще находится на стадии разработки… Однако без лишней скромности могу сказать – да! Она полетит. Одному Богу известно, сколько времени я потратил на нее. Эта навязчивая идея прочно засела в моей голове.

– Лео, а можно мне испытать твою машину?

Неожиданный вопрос явно шокировал художника.

– Конечно нельзя! Ты что, спятил? Летать на ней очень опасно. И чтобы она полетела, для начала нужно подняться с ней на очень высокую башню…

Назавтра, едва восточный край неба начал розоветь, Леонардо с помощниками перенесли разобранную летательную машину на плоскую крышу башни палаццо, где жил граф Пексаро. Естественно, заказчик да Винчи ничего не знал об испытании. Эцио, помогавший нести части машины, смотрел на спящий город. Караульных не было видно нигде, даже на крыше Дворца дожей. Предрассветные сумерки называли часом волка – в такое время вампиры и призраки имеют полную силу. Ни одному здравомыслящему человеку и в голову бы не пришло высовывать нос наружу в столь страшный час.

– Готово, – сказал Леонардо. – Слава богу, вокруг – ни души. Если бы кто и увидел мою машину, не поверил бы собственным глазам. Но если бы кто-нибудь узнал, что это мое изобретение… Мне пришлось бы спешно уносить отсюда ноги.

– Я быстро, – пообещал Эцио.

– Постарайся ее не сломать, – умоляюще произнес Леонардо.

– Это ведь пробный полет, – дипломатично заметил Эцио. – Но я буду осторожным. Напомни мне еще раз, как действует твоя bambina[111].

– Ты когда-нибудь наблюдал за полетом птиц? – спросил Леонардо. – Дело не в том, чтобы быть легче воздуха, а в том, чтобы сохранять равновесие! Ты должен использовать вес тела, чтобы менять высоту и направление! Крылья сами тебя понесут. – Лицо да Винчи сделалось очень серьезным. Он крепко сжал руку Эцио. – Buona fortuna, друг мой. Надеюсь, ты… войдешь в историю.

Подмастерья тщательно закрепили на молодом человеке все ремни летательной машины. У Эцио над головой застыли громадные перепончатые крылья. Сам он оказался в тесной кожаной люльке и ухватился руками за деревянный рычаг управления, соединенный с рамой. К ней и были прикреплены крылья.

– Помни, о чем я тебе говорил! Двигая рычаг влево и вправо, ты управляешь рулем. А движения вверх и вниз задают угол размаха крыльев.

– Спасибо, – произнес Эцио.

Ему стало тяжело дышать. Он знал: если машина не полетит, этот прыжок станет последним в его жизни.

– С Богом.

– До встречи, – нарочито уверенным голосом ответил Аудиторе, хотя ему было не по себе.

Он уравновесил машину, добежал до края крыши и прыгнул. Сначала Эцио показалось, будто его живот прилип к спине, но вскоре молодого человека охватило странное ликование. Венеция разворачивалась перед его взором во всей своей красе. Его кружило, качало, а потом летающая машина почему-то задрожала и начала падать. Эцио спасло лишь самообладание и наставления Леонардо. Двигая рычагом, он сумел выровнять машину и опуститься на крышу графского дворца. Тяжелые крылья потянули его вперед, заставляя бежать. И только благодаря изрядному напряжению мускулов и проворству он сумел остановиться.

– Боже милосердный! Она работает! – вопил обрадованный Леонардо, забыв о мерах предосторожности. Он торопливо расстегнул все ремни и горячо обнял своего друга. – Ты – удивительный человек, Эцио! Ты летал!

– Клянусь Богом, так оно и было, – ответил Эцио, тяжело дыша. – Но не так далеко, как мне нужно.

Он вгляделся в очертания Дворца дожей. Нужно, чтобы летательная машина перенесла его туда, во внутренний двор. А времени на предотвращение убийства Мочениго у него очень мало.

Позже, вернувшись в мастерскую, Эцио и художник-изобретатель тщательно осмотрели состояние летательной машины. Леонардо разложил все ее чертежи.

– Сейчас посмотрим, – говорил он, всматриваясь в листы. – Может, я найду способ увеличить дальность полета.

Однако его размышления прервало неожиданное появление Антонио.

– Эцио, как хорошо, что я тебя застал! Важная новость! Мои шпионы сообщили, что Сильвио раздобыл яд и успел передать Гримальди.

– Бесполезно! – вдруг крикнул Леонардо. Его голос дрожал от отчаяния. – Я проверил и перепроверил все чертежи. Ничего не выйдет! Я не знаю, как увеличить дальность полета. Дурацкая затея!

Он принялся смахивать чертежи со стола. Несколько листов попали в камин, где вовсю пылал огонь. Они горели, поднимаясь при этом вверх. Леонардо следил за ними, и выражение его лица менялось.

– Эврика! – наконец завопил он, широко улыбаясь. – Ну конечно! Гениально!

Леонардо бросился вытаскивать из огня те чертежи, что еще не успели сгореть, сбивая с них пламя.

– Нельзя давать волю чувствам, – сказал он, обращаясь к ничего не понимающим Антонио и Эцио. – Это может быть контрпродуктивно.

– И что же вас остановило? – полюбопытствовал Антонио.

– Видите? Пепел поднимается вверх. А что его поднимает? Горячий воздух! Я столько раз наблюдал орлов в полете. Они совсем не машут крыльями, однако подолгу парят в воздухе. А принцип очень прост. Нужно всего лишь применить его к нашей машине.

Леонардо отыскал карту Венеции и разложил на столе. Взяв карандаш, он крупными крестиками пометил дом графа и Дворец дожей. Соединив их прямой линией, он поставил еще несколько крестиков поменьше.

– Антонио! Ваши люди могли бы сложить на крышах несколько костров и зажечь их один за другим?

Главарь воров взглянул на карту:

– Ну, это устроить несложно. Только зачем?

– Неужели не понятно? Это маршрут, по которому полетит Эцио. Костры позволят машине продержаться в воздухе подольше, и наш друг легко достигнет своей цели. Теплый воздух не даст ему упасть!

– А что делать с караульными? – спросил Эцио.

– Для тебя главное – долететь, – сказал ему Антонио, сразу оценив замысел Леонардо. – Караульных оставь нам. Часть из них все равно будет занята другим. Мои шпионы сообщили еще одну любопытную новость. К нам из Китая – есть такая страна далеко на востоке – привезли какие-то странные трубочки, заполненные разноцветным порошком. Уж не знаю, что в них ценного, но власти над ними дрожат. Целую толпу караульных выделили.

– Фейерверки, – вполголоса пробормотал Леонардо.

– Что?

– Нет, это я так. Мысли вслух.

К вечеру на крышах зданий, указанных Леонардо, люди Антонио подготовили все необходимое для костров. Оставалось только зажечь их. Позаботился Антонио и о том, чтобы в местах, над которыми полетит Эцио, не было ни стражников, ни зевак, которые могли бы предупредить власть имущих о том, что происходит у них под носом. Помощники да Винчи снова перенесли части летательной машины на крышу палаццо графа. Аудиторе, вооруженный лишь скрытыми клинками, занял место в люльке. Антонио стоял рядом, следя, как подмастерья подтягивают ремни.

– Лучше ты, чем я, – признался он.

– Это единственный способ попасть во дворец. Ты сам это говорил.

– Никогда не думал, что мои слова воплотятся в жизнь. Мне все еще трудно в это поверить… Если бы Бог позволил людям летать, будто птицам…

– Антонио, вы готовы подать сигнал вашим людям? – спросил его Леонардо.

– Разумеется.

– Тогда подавайте, а мы поднимем Эцио в воздух.

Де Магианис подошел к краю и глянул вниз. Затем он достал из кармана большой красный платок и несколько раз взмахнул им. Далеко внизу вспыхнул первый костер, затем второй, третий, четвертый и пятый.

– Прекрасно, Антонио. Мои поздравления, – сказал Леонардо и повернулся к Эцио. – Помни, о чем я тебе говорил. Ты должен перелетать от костра к костру. Их жар поднимет машину и поможет тебе удержаться на нужной высоте. И так – до самого Дворца дожей.

– И будь осторожен, – сказал главарь гильдии воров. – Будь осторожен – на крышах лучники! Не дай себя подстрелить, иначе твой полет будет очень коротким. Они сочтут тебя демоном, летящим прямо из ада.

– Жаль, что нельзя одновременно управлять машиной и наносить удары мечом, – посетовал Эцио.

– Ну… ноги-то у тебя свободны, – заметил ему рассудительный Леонардо. – Если сумеешь подлететь к лучникам достаточно близко и не попасть под их стрелы, сможешь легко сбросить их с крыши.

– Буду иметь в виду.

– Тебе пора. Удачи!

Эцио взмыл с крыши в темное небо и взял курс на первый костер. Подлетая, он почувствовал, что теряет высоту. Но потом невидимая сила снова подняла летательную машину. Теория Леонардо подтверждалась! Пролетая, он видел задранные головы ликующих воров. Однако они были не единственными зрителями его полета. На крыше собора и зданиях возле Дворца дожей братья Барбариго расставили своих лучников. Пара стрел ударила в деревянную раму машины, однако сам Эцио не пострадал. Нескольких лучников он сшиб ударами ног. Но на подлете к Дворцу дожей караульные Мочениго выстрелили по нему горящими стрелами. Одна попала в правое крыло машины, и оно моментально вспыхнуло. Эцио был бессилен что-либо сделать. Машина быстро теряла высоту. Он увидел молодую знатную даму с красивым испуганным личиком. Она что-то кричала о дьяволе, явившемся за ее душой, однако «дьявол» пролетел мимо. Выпустив из рук бесполезный теперь рычаг, Эцио торопился выпутаться из кожаной люльки. Буквально в последний момент он выскочил из нее и, перекувырнувшись в воздухе, благополучно пролетел над решеткой с рядами острых шипов и опустился на крышу Дворца дожей со стороны внутреннего двора. Оглянувшись, молодой человек увидел, как машина Леонардо, охваченная огнем, рухнула на колокольню собора Святого Марка. Оттуда пылающие обломки полетели вниз, вызвав изрядную панику у всех, кто был на площади. Даже дворцовые караульные на время утратили бдительность. Воспользовавшись этим, Эцио быстро спустился вниз. В окне третьего этажа он заметил Мочениго.

– Ma che cazzo?[112] – спросил дож. – Что там такое?

Рядом с дожем Эцио увидел Карло Гримальди.

– Наверное, дети балуются хлопушками. Идемте. Вы не допили свое вино.

Услышав про вино, Эцио замер возле подоконника. У него на глазах дож опустошал бокал! Прыгнув в комнату, молодой человек бросился к правителю Венеции:

– Остановитесь, ваша светлость! Не пейте…

Ошеломленный дож посмотрел на него. По язвительной улыбке Гримальди Эцио понял, что опоздал.

– В этот раз наш юный ассасин не рассчитал времени! – сказал отравитель. – Очень скоро мессер Мочениго покинет нас. Яда, выпитого им, хватило бы, чтобы свалить быка.

– Что? – вскричал дож. – Что ты сделал?

– Вам стоило прислушаться к моим словам, – с притворным сожалением сказал Гримальди.

Дож зашатался и наверняка упал бы, если бы не подоспевший Эцио. Он подхватил Мочениго и усадил на стул.

– Я так устал… – слабеющим голосом произнес дож. – В глазах темнеет…

– Простите, ваша светлость, – беспомощно пробормотал Аудиторе.

– Пора вкусить горечь поражения, – язвительно бросил ему Гримальди. Подбежав к двери, отравитель широко распахнул ее и крикнул: – Стража! Сюда! Дожа отравили! Я поймал убийцу.

Эцио метнулся к двери. Оттащив Гримальди, он захлопнул ее и задвинул засов. Секунду спустя стражники замолотили в дверь.

– Горечь поражения, говоришь? – спросил Эцио, поворачиваясь к заговорщику. – Придется как-то поправить дело.

Блеснуло лезвие скрытого клинка.

Гримальди улыбнулся:

– Меня ты можешь убить. Но вам никогда не одолеть тамплиеров.

Эцио ударил его клинком в сердце со словами:

– Покойся с миром.

– Спасибо, – послышался слабый голос сзади.

Молодой человек быстро обернулся. Лицо дожа было мертвенно-бледным, но жизнь еще не покинула его тело.

– Я позову врача.

– Не надо. Врач тут не поможет. Но мне легче умирать с осознанием того, что мой убийца отправился во тьму раньше меня. Спасибо вам. – Дыхание дожа стало прерывистым. – Я давно подозревал в нем тамплиера, но я был слишком слаб… и доверчив. При нем должны быть бумаги. Посмотрите. Там наверняка найдется то, что пригодится для вашего дела и поможет отомстить за мою смерть.

Эти слова дож произнес с улыбкой, которая через мгновение застыла на его губах, глаза остекленели, а голова склонилась набок. Эцио дотронулся до его шеи. Пульс не прощупывался. Тогда молодой человек закрыл дожу глаза, прочел краткую молитву и поспешил к поясной сумке Гримальди. Бумаг там было немного, но среди них он увидел еще одну страницу Кодекса.

Караульные продолжали ломиться в запертую дверь, которая начинала потихоньку поддаваться. Эцио подбежал к окну и взглянул вниз. Весь двор был полон солдат охраны. Выбравшись из окна, Эцио полез по стене на крышу. Над головой и по бокам шипели стрелы, ударяясь в камень стены. На крыше он увидел еще нескольких лучников, но те стояли к нему спиной и не успели оказать сопротивление. Оставался еще один противник – решетка! Если прежде она не впускала его, то теперь отказывалась выпускать. Подбежав к ней, Эцио понял, что ошибался. Решетка служила преградой лишь для проникновения извне. Ее прутья с шипами были изогнуты наружу и вниз. Собрав оставшиеся силы, Эцио с разбегу забрался на решетку и уже через мгновение оказался по другую сторону. Караульным оставалось лишь топтаться возле решетки и посылать проклятия. Тяжелые доспехи не позволяли им повторить трюк молодого человека, да и их проворство оставляло желать лучшего… Добежав до края крыши, Эцио перепрыгнул на леса у стены собора и по ним спустился вниз. Покинув площадь Святого Марка, он быстро растворился в толпе.

18

Смерть дожа Мочениго и наблюдавшийся в тот же вечер полет демона, имевшего облик странной птицы, еще много недель будоражили Венецию. Горящие обломки летательной машины Леонардо упали на площадь Святого Марка и, поскольку никто не осмелился приблизиться к ним, в скором времени превратились в пепел.

В установленный срок избрали нового дожа – Марко Барбариго. Он торжественно поклялся выследить и схватить дерзкого ассасина, подозреваемого в убийстве дожа и благородного Карло Гримальди, много лет верой и правдой служившего Венеции. На поимку молодого воина семейство Барбариго направило всю личную гвардию и городскую стражу. Караульные стояли на каждом углу. Их патрульные лодки день и ночь сновали по рекам и каналам. Эцио, по совету Антонио, укрылся в главном логове гильдии воров. Молодой человек корил себя за то, что не сумел спасти Мочениго. А тут еще и Леонардо на время уехал из города, вынужденный сопровождать графа де Пексаро. Даже Розе не удавалось вывести Аудиторе из мрачного состояния.

В самом начале нового, 1486 года де Магианис позвал его к себе в кабинет.

– Эцио, у меня для тебя есть две хорошие новости, – широко улыбаясь, сообщил Антонио. – Первая: вернулся твой друг Леонардо. И вторая: в Венеции начинается carnevale![113] Почти все ходят в масках, и ты…

Эцио уже был почти у самой двери.

– Постой! Куда ты!

– Повидаться с Леонардо!

– Подожди! Я еще не все сказал. Я хочу познакомить тебя с одной женщиной.

– Кто она?

– Ее зовут сестра Теодора.

– Монахиня?

– Увидишь.

Спрятав лицо под капюшоном, Эцио быстро шел по улицам Венеции. Антонио был прав: почти все, кто попадался ему навстречу, были в масках. Нарядные мужчины и женщины толпились на улицах и плавали в празднично разукрашенных гондолах. Караульных заметно убавилось, но глаз сразу же выхватывал их среди праздничной толпы. Гибель Гримальди печалила Марко Барбариго не больше, чем смерть его предшественника, которую они замышляли сообща. Теперь он мог с чистой совестью прекратить поиски ассасина и убрать с улиц дополнительные посты караульных, дорого обходившиеся городской казне. Но Эцио знал: появись у нового дожа возможность схватить и убить Эцио, Марко не колебался бы. Пока молодой Аудиторе жив и остается колючкой в боку тамплиеров, они будут продолжать вести на него охоту. Так что ему надо постоянно держать ухо востро.

По дороге обошлось без приключений. Эцио незамеченным подошел к дому Леонардо и тихонько скрылся за дверью.

– Как я рад снова тебя видеть! – воскликнул художник, приветствуя друга. – Я уж думал, что тебя нет в живых. С того вечера я ничего о тебе не слышал. Город был полон слухов о смерти Мочениго и Гримальди. А тут еще моему графу взбрело в голову путешествовать. Он настоял, чтобы я вместе с ним отправился в Милан. Я так хотел построить новую летательную машину, но у меня совсем не было времени. Венецианский флот загрузил меня работой. Как они мне докучают! – поморщился Леонардо и тут же улыбнулся. – Но главное – ты жив и здоров!

– И вдобавок меня разыскивают по всей Венеции!

– Да уж! Обвинение в убийстве двух выдающихся государственных деятелей…

– Надеюсь, ты не веришь в эти домыслы.

– Если бы верил, тебя бы здесь не было. Ты же знаешь: мне и моим помощникам можно доверять. Ведь это мы отправили тебя в полет к Дворцу дожей. – Леонардо хлопнул в ладоши. Появился один из его подмастерьев с бутылкой вина и бокалами. – Лука, у нас не найдется лишней карнавальной маски для нашего друга? Сдается мне, она может очень пригодиться.

– Grazie, amico mio. А у меня есть кое-что для тебя, – сказал Эцио и протянул ему новую страницу из Кодекса.

– Отлично!

Леонардо освободил место на столе, бережно развернул пергамент и, казалось, забыл о госте.

– Смотри-ка! – через несколько минут воскликнул он, поднимая голову. – На этом листе опять чертеж оружия, причем довольно сложного. Похоже, и оно крепится к наручу, но на сей раз это не клинок.

Художник опять склонился над чертежом:

– Теперь понял! Это огнестрельное оружие… совсем крошечное. Прямо-таки колибри.

– Разве такое возможно? – спросил Эцио.

– Проверить, так это или нет, можно лишь одним способом: изготовив стреляющую малютку. К счастью, мои венецианские помощники весьма сведущи в механике. Сегодня же и займемся.

– А как же остальная твоя работа?

– Подождет, – легкомысленно ответил да Винчи. – Мои венецианские покровители считают меня гением. Я не пытаюсь их разуверить. Главное – они не вмешиваются в мои дела!

За несколько дней Леонардо с помощниками изготовили диковинное оружие. Несмотря на крошечные размеры, оно имело невероятную силу и дальность стрельбы. Как и скрытые клинки, новое оружие крепилось к наручу и выдвигалось с помощью пружинного механизма. За считаные секунды Эцио мог выдвинуть ствол, выстрелить и снова убрать его.

– Странно, как это я сам не додумался до чего-то подобного? – риторически спросил Леонардо.

– Еще более странно, что это придумал человек, живший сотни лет назад, – сказал молодой человек.

– Как бы там ни было, это замечательное изобретение! Надеюсь, оно сослужит тебе добрую службу.

– Думаю, новая игрушка появилась очень своевременно, – убежденно произнес Эцио.

– Тебе виднее, – сказал Леонардо. – Чем меньше я знаю, тем лучше. Хотя догадываюсь, это может быть как-то связано с новым дожем. Я плохо разбираюсь в политике, но иногда даже я чую обман и надувательство.

Аудиторе многозначительно кивнул.

– На такие темы тебе лучше говорить с Антонио. И перед выходом на улицу советую надеть маску. Пока длится карнавал, ты в безопасности. Игрушку без надобности никому не показывай. Просто помни, что она спрятана у тебя в рукаве.

– Кстати, я как раз иду к Антонио, – сказал Эцио. – Он собрался познакомить меня с какой-то монахиней. Ее зовут сестра Теодора. Это где-то в Дорсодуро[114].

– А-а-а, сестра Теодора! – улыбнулся Леонардо.

– Ты ее знаешь?

– Она наша общая знакомая. Тебе она понравится.

– А кто она такая?

– Увидишь, – снова улыбнулся художник.

Эцио отправился по адресу, который ему указал Антонио. Снаружи здание было не похоже на монастырь. Молодой человек несмело постучался. Его впустили. Оказавшись внутри, он подумал, что произошла ошибка. Помещение, куда он попал, больше напоминало флорентийскую гостиную Паолы, нежели монастырскую обитель. И красивые молодые женщины, мелькавшие перед ним, явно не были монахинями. Эцио уже собирался надеть маску и уйти, как вдруг услышал Антонио. Молодой человек обернулся на голос и увидел главаря гильдии воров под руку с привлекательной женщиной. У нее были пухлые губы, а глаза пылали страстью. Но одета она была как монахиня.

– Эцио! Ну наконец-то, – сказал слегка нетрезвый Антонио. – Позволь тебе представить… Сестра Теодора. А ты, Теодора, познакомься… так сказать, с одним из наиболее талантливых людей Венеции!

– Здравствуйте, сестра, – поклонился Аудиторе. – Антонио, может, я чего-то не понимаю? Я никогда не замечал в тебе религиозного рвения.

Де Магианис захохотал, зато сестра Теодора даже не улыбнулась. И тон ее был предельно серьезным.

– Это, дорогой Эцио, зависит от вашего восприятия религии. Утешение требуется не только душам.

– Выпей, Эцио! – предложил Антонио. – Потом мы поговорим, но вначале отдохни. Здесь ты в полной безопасности. Ты уже успел познакомиться со здешними девочками? Кто-нибудь тебе приглянулся? Да ты не беспокойся, Розе я ничего не скажу. А ты должен мне рассказать…

Его слова потонули в истошном женском крике. Вскоре одна из внутренних дверей распахнулась. На пороге, бешено вращая глазами, стоял мужчина с окровавленным ножом. Позади, на залитой кровью постели, корчилась девушка.

– Задержите его! – крикнула она. – Он пырнул меня ножом и украл мои деньги!

Яростно рыча, безумец схватил другую девушку, приставив нож к ее горлу.

– Уйдите с дороги, а то я и эту распотрошу! – гнусавым голосом потребовал он и царапнул острием по горлу несчастной. Показалась кровь. – Я не шучу!

Мгновенно протрезвевший Антонио посмотрел сначала на Теодору, затем на Эцио. «Монахиня» тоже смотрела на молодого Аудиторе. А затем заговорила спокойным, ровным голосом:

– Что ж, Эцио, вам представился случай проявить себя.

Грабитель волок свою жертву к входной двери, возле которой стояла стайка девушек.

– Открывайте! – потребовал он, но девицы от страха застыли на месте. – Открывайте эту чертову дверь, а не то вашей девке конец!

Он еще глубже вдавил острие ножа в горло жертвы. Кровь потекла сильнее.

– А ну, отпусти ее! – потребовал Эцио.

Грабитель повернулся к нему, скорчив отвратительную гримасу:

– А ты кто такой? Ишь, benefattore del cazzo[115] выискался. Не вынуждай меня!

Эцио посмотрел на дверь, потом на безумного грабителя – тот почему-то мешкал. Девушка, которую он держал, потеряла сознание и теперь была для него лишь помехой. Скорее всего, он сейчас ее отшвырнет и бросится бежать. Молодой человек сосредоточился на поставленной задаче, но она осложнялась окаменевшими от страха девицами. Нужно точно рассчитать момент и действовать быстро. А с новым оружием он почти не успел поупражняться.

– Открой дверь, – твердым голосом приказал Эцио одной из дрожащих куртизанок.

Когда та повернулась к двери, безумец с ножом выпустил свою окровавленную жертву. Путь к бегству был открыт. Внимание грабителя сместилось, и в этот момент Эцио выхватил свой маленький пистолет и выстрелил.

Ощущение было такое, словно его ударили палкой в плечо. Казалось, у него между пальцев сверкнуло пламя, после чего руку окутало пороховым дымом. Изумленно тараща глаза, грабитель стал оседать на пол. В самой середине его лба чернела дырочка. Дверной косяк был забрызган мозгами. Куртизанки с воплями бросились врассыпную. Грабитель упал ничком. Теодора деловито начала отдавать распоряжения. Прибежавшие слуги закрыли дверь и занялись удалением следов убийства. Двое унесли раненую девушку. Спасти первую жертву не удалось. Она умерла от потери крови.

– Примите нашу благодарность, Эцио, – сказала Теодора, когда порядок был восстановлен.

– Одну из ваших девушек я так и не сумел спасти.

– Зато спасли остальных. Если бы вы не вмешались, он мог устроить здесь настоящую бойню.

– И какой же магией ты свалил этого паршивца? – спросил ошеломленный Антонио.

– Никакой магии. Секретное изобретение. Что-то вроде дальнего родственника метательного ножа.

– Вовремя появилась у тебя эта штучка. Наш новый дож уже перепуган сверх всякой меры. Окружил себя караульными и не выходит за пределы дворца. – Де Магианис помолчал. – Я так думаю, следующим в твоем списке значится Марко Барбариго?

– Он для меня такой же враг, как и его покойный братец Эмилио.

– Мы вам поможем, – сказала Теодора. – И случай скоро представится. Во время карнавала дож задумал устроить роскошное празднество, на которое потрачена уйма денег. Цель ясна: купить поддержку венецианцев, раз не удается ее завоевать. Мои шпионы докладывают, что он даже заказал фейерверки прямо из Китая! А все это значит, что ему придется покинуть дворец.

– Потому я и позвал тебя сюда, – пояснил Антонио. – Сестра Теодора – одна из наших. Она постоянно держит руку на пульсе Венеции.

– Как мне получить приглашение на это торжество? – спросил Эцио.

– Это непросто, – ответила Теодора. – Чтобы туда попасть, вам понадобится золотая маска.

– А разве ее так сложно раздобыть?

– Каждая маска сама по себе является приглашением. Они пронумерованы. – Сказав это, Теодора улыбнулась. – Не отчаивайтесь. У меня есть идея. Возможно, мы выиграем вам маску. Идемте, прогуляемся по двору.

Теодора вывела Эцио в небольшой внутренний двор, где журчал фонтан, изливаясь в мозаичную чашу.

– Завтра начинаются карнавальные игры. В них может участвовать каждый. Игры проходят в четыре этапа. Победитель получит золотую маску и станет почетным гостем празднества. Эцио, вы должны победить, потому что доступ на празднества даст вам доступ к Марко Барбариго. Советую вам захватить с собой эту огненную игрушку. Вряд ли вы сумеете подойти к нему слишком близко, чтобы ударить кинжалом.

– Можно вас кое о чем спросить?

– Спросить можно, но я не гарантирую вам ответ.

– Мне любопытно. Почему вы носите монашеское одеяние, если монахиней не являетесь?

– Кто сказал, что я не монахиня? Уверяю вас, сын мой: я невеста Господа нашего.

– Тогда я ничего не понимаю. Вы же куртизанка, управляете борделем.

Теодора улыбнулась:

– Здесь нет никакого противоречия. Я сама решаю, как поступать со своей верой… и со своим телом. Это мой выбор, и я вольна его делать. – Она задумалась. – В юности меня очень привлекала религия. Годы шли, и я постепенно разочаровалась в так называемых верующих. Бог для мужчин – это некое представление, живущее у них в голове, но не в сердце и не в теле. Эцио, вам понятен ход моих рассуждений? Чтобы спасти свою душу, мужчины должны научиться любить. Этому мы с девушками и учим наших прихожан. Естественно, ни одна из религий не согласилась бы со мной, поэтому я создала свою религию. Пусть она отличается от традиционной, но благодаря нам дух мужчин становится тверже.

– И не только дух, надо полагать.

– А вы циник, Эцио, – улыбнулась Теодора и протянула ему руку. – Приходите завтра. Вместе подумаем насчет вашего участия в играх. Берегите себя и не забудьте вашу маску. Я знаю, вы можете постоять за себя, но наши враги по-прежнему жаждут расправиться с вами.

Испытав новое оружие, Аудиторе понял, что необходимы кое-какие мелкие доработки. По пути в штаб-квартиру он завернул к Леонардо. Художник очень обрадовался его приходу.

– А ты оказался прав насчет сестры Теодоры. Настоящая вольнодумка.

– Церковь давно бы уже расправилась с ней, не имей она могущественных покровителей.

– Представляю.

Да Винчи был рассеян и как-то странно поглядывал на молодого человека.

– Лео, у тебя что-то случилось? – не выдержал Эцио.

– Наверное, было бы лучше ничего тебе не говорить. Но если ты случайно узнаешь, это будет только хуже. Послушай, Кристина Кальфуччи с мужем приехали на венецианский карнавал. Разумеется, она теперь Кристина д’Арценто.

– Где она остановилась?

– Они с Манфредо – гости моего покровителя. Потому я и узнал.

– Я должен ее увидеть!

– Эцио, ты уверен, что это хорошая затея?

– Пистолет я заберу завтра утром. Чувствую, он мне понадобится. Придется заняться одним неотложным делом.

– Эцио, я бы не пошел на встречу безоружным.

– Скрытые клинки по-прежнему со мной.

Эцио поспешил к палаццо Пексаро. Сердце у него готово было выпрыгнуть из груди. Увидев будку писца, он велел написать короткую записку:

Моя дорогая Кристина!

Сегодня вечером, в девятнадцатом часу, мне необходимо встретиться с тобой наедине и не в доме наших хозяев. Буду ждать тебя возле солнечных часов на Рио-Терра-дельи-Оньисанти.

Подписавшись «Манфредо», Эцио передал записку привратнику у дверей палаццо графа и стал ждать.

Затея была рискованной, но она удалась. Вскоре Кристина вышла из дома в сопровождении служанки и направилась в сторону Дорсодуро. Молодой человек двинулся следом. Придя в назначенное место, она что-то сказала служанке, и та отошла. Эцио шагнул навстречу. Карнавальная маска скрывала лишь часть лица Кристины. Аудиторе видел: ее красота ничуть не увяла. Не в силах сдержаться, он обнял Кристину и нежно поцеловал.

Наконец она вырвалась из его объятий и, сдернув маску, недоуменно посмотрела на него. Раньше, чем он успел произнести хоть слово, Кристина сорвала и его маску.

– Эцио!

– Кристина, прости меня. Я…

Он заметил, кулона на ее шее больше нет. Конечно, ведь теперь Кристина замужем.

– Что, черт побери, ты здесь делаешь? Почему ты позволяешь себе целовать меня… вот так?

– Кристина, все хорошо…

– Все хорошо? Я целых восемь лет ничего не знала о тебе!

– Я боялся, что иначе ты не придешь, потому и решился на эту маленькую хитрость.

– Ты прав. Я бы действительно не пришла, если бы знала. Когда мы виделись в последний раз, ты целовал меня прямо на улице, после чего великодушно спас моего жениха от двух негодяев и преспокойно исчез, не мешая мне выходить за него замуж.

– Я не мог поступить иначе. Он любил тебя, и я…

– Какое мне дело, кого любил он? Я любила тебя!

Эцио не знал, что сказать. Земля уходила у него из-под ног.

– Впредь меня не ищи. – Глаза Кристины были полны слез. – Я такого больше не вынесу. Да и у тебя теперь совсем другая жизнь.

– Кристина…

– Когда-то тебе было достаточно поманить меня пальцем, и я бы… – Она не договорила. – Прощай, Эцио.

Он мог лишь беспомощно смотреть ей вслед. Кристина окликнула служанку, и вскоре обе скрылись за углом. Она ни разу не оглянулась.

Проклиная себя и свою судьбу, Эцио вернулся в штаб-квартиру гильдии воров.

Наутро он проснулся в состоянии мрачной решимости. Прежде всего молодой человек заглянул к Леонардо, чтобы взять пистолет, а вместе с ним и страницу из Кодекса. «Эх, хорошо бы переправить эти бумаги дяде Марио», – подумалось ему. Затем он зашел в дом Теодоры, а уже оттуда все вместе они направились на площадь Сан-Поло – место проведения состязаний. Посередине площади воздвигли помост и поставили стол, за которым сидело несколько чиновников, записывающих имена участников. Среди собравшихся Эцио заметил сухопарую фигуру Сильвио Барбариго. Вид у него был болезненный. Рядом стоял могучий телохранитель, Данте Моро.

– Это ваш противник, – сказала Теодора. – Как думаете, справитесь?

– Если придется.

Когда чиновники записали имена всех участников (Эцио назвался вымышленным именем), к краю помоста подошел рослый человек в ярко-красном плаще – ведущий.

Состязания проходили в четыре этапа, и в каждом из них участники соревновались между собой. Окончательного победителя должна была определить коллегия судей. Эцио повезло: во время карнавала участникам разрешалось состязаться в масках, и он был не единственным, кто скрывал свое лицо.

Первым было состязание в ходьбе. К немалой досаде Сильвио и Данте, Эцио легко выиграл его. Второе оказалось посложнее. Здесь требовалось проявить силу воли и смекалку. Каждый участник получил флаг и должен был не только уберечь свой от посягательств противников, но и суметь отобрать их флаги.

И во втором этапе победителем объявили Эцио. Он видел, как помрачнели лица Сильвио и Данте, и ему стало не по себе.

– Третий этап чем-то похож на два предыдущих, однако имеет свои особенности, – объявил распорядитель состязаний. – На этот раз вам придется не только показать скорость и смекалку, но еще и проявить свою харизму и обходительность.

Широким жестом ведущий указал на нескольких модно одетых женщин, встретивших его слова веселым хихиканьем.

– Часть этих дам находится на площади. Остальные прогуливаются по окрестным улицам. Некоторые встретятся вам даже в гондолах. Вы узнаете их по лентам, вплетенным в волосы. Ваша задача, многоуважаемые участники, – собрать как можно больше лент к моменту, когда весь песок в моих часах окажется внизу. Вас об этом известит удар церковного колокола. Кому-то повезет больше, кому-то меньше, но могу без преувеличения сказать, что третий этап станет самым увлекательным событием дня! Тот, кто вернется сюда с наибольшим числом лент, будет объявлен победителем. Он на шаг приблизится к получению золотой маски. Но помните: окончательного победителя состязаний выберет коллегия судей. Она назовет имя того, кто отправится на празднество, устраиваемое нашим дожем. А теперь – вперед!

Как и обещал ведущий, время прошло быстро и весело. Когда в верхнем конусе часов оставались последние крупицы песка, распорядитель подал сигнал, и звонарь церкви Сан-Поло ударил в колокол. Вернувшиеся участники протянули судьям собранные ленты. Одни улыбались, другие даже покраснели от досады. Только лицо Данте оставалось каменным, но и оно побагровело, когда судьи подсчитали число собранных лент и распорядитель состязаний вновь поднял руку Эцио.

– Что ж, таинственный молодой человек, фортуна благоволит вам сегодня, – сказал ведущий. – Будем надеяться, она не отвернется от вас и в последнем испытании.

За это время стол исчез, а сам помост огородили веревками, превратив его в ринг.

– Дамы и господа! Заключительный этап состязаний коренным образом отличается от трех предыдущих. Это поединок грубой телесной силы. Порядок такой: участники дерутся в парах, проигравшие выбывают, число претендентов сокращается… и так до последней пары. Их поединок будет продолжаться, пока один из них не окажется сбитым с ног. А после наступит момент, которого вы все так ждете! Коллегия судей назовет имя окончательного победителя и вручит ему золотую маску. Но делайте ставки с осторожностью – впереди еще достаточно времени для сюрпризов и разочарований!

Данте брал реванш за поражения в предыдущих этапах. Он легко одолел своего соперника, но и Эцио, используя быстроту и ловкость, сумел победить своего… Наконец их осталось только двое. Могучий телохранитель пошел на него, размахивая похожими на кувалды кулаками. Аудиторе выручило проворство, и потому опасные удары громилы пришлись по воздуху. Сам Эцио ухитрился нанести противнику апперкот и правый хук.

Поединок шел без перерывов, и через какое-то время молодой человек заметил, что Данте устал. Краешком глаза он увидел еще кое-что: Сильвио Барбариго оживленно переговаривался с ведущим и судьями. Те расположились под навесом, невдалеке от помоста. Эцио показалось, будто увесистый кожаный кошелек поменял хозяина, перейдя от Сильвио к ведущему. Но молодой Аудиторе мог и ошибиться, ведь отвлекаться он не мог: разъяренный Данте снова шел на него, размахивая своими ручищами. Эцио пригнулся, затем нанес противнику два стремительных удара в подбородок и грудь. Могучий телохранитель пошатнулся и упал.

– Это еще не конец, – прорычал он, но сил подняться у него не было.

Эцио махнул рукой, подзывая ведущего. Человек в ярко-красном плаще больше не улыбался. Он стоял с каменным лицом, а потом вдруг спросил:

– Можем ли мы быть уверенными, что все претенденты вышли из борьбы? Все до единого? Пока мы в этом не убедимся, судьи не смогут назвать победителя!

В толпе зашептались. Откуда-то появились двое угрюмого вида мужчин и направились к помосту. Эцио вопросительно посмотрел на судей, но те дружно отвернулись. Громилы приближались, и у каждого из сомкнутой ладони торчало едва заметное лезвие.

– Что ж, вот как вы решили, да? – спросил их Эцио. – Никаких запрещенных приемов?

Он ловко вывернулся от лежащего Данте, который пытался схватить его за ноги и опрокинуть. Подпрыгнув, Эцио ударил одного из новых противников ногой в лицо. Нападавший выплюнул выбитые зубы и отпрянул. Второму он что есть силы наступил на левую ногу, покалечив ее в подъеме. Затем последовал удар в живот, а когда нападавший согнулся от боли – удар в подбородок. Взвыв, нападавший повалился на пол. Он прокусил себе язык и теперь плевался кровью.

Не оглядываясь, Эцио перепрыгнул через помост и подошел к ведущему. Судьи опасливо косились на молодого человека.

– Думаю, у нас есть победитель, – сказал Эцио, обращаясь к ведущему.

Тот испуганно переглянулся с судьями, а затем с Сильвио Барбариго, стоявшим рядом. После этого ведущий снова поднялся на помост, стараясь не наступить на пятна крови. Там он долго откашливался, прежде чем заговорить.

– Дамы и господа! Думаю, вы согласитесь со мной: сегодня мы имели возможность насладиться на редкость впечатляющим и честным поединком.

Толпа одобрительно загудела.

– В подобных случаях бывает очень трудно выбрать настоящего победителя…

Собравшиеся недоуменно переглянулись. Эцио нашел глазами Теодору, которая стояла с краю.

– Судьям и мне было нелегко, – продолжал ведущий, вытирая вспотевший лоб, – но победитель в любом случае должен быть определен, и мы, посовещавшись, сделали свой выбор.

Ведущий наклонился и с заметным трудом приподнял Данте, переместив его в сидячее положение.

– Дамы и господа! Звание победителя и золотую маску получает… синьор Данте Моро!

Это решение толпа встретила сердитыми криками и свистом. Ведущему и судьям пришлось спешно ретироваться. Обозленные зрители бросались в них всем, что попадалось под руку. Эцио поспешил к Теодоре. Оба видели довольную ухмылку на синюшном лице Сильвио. Он помог Данте сойти с помоста и быстро увел на боковую улочку.

19

Вернувшись в «обитель» Теодоры, Эцио изо всех сил сдерживался, а Теодора с Антонио с тревогой следили за ним.

– Я видела, что Сильвио подкупил ведущего и судей, – сказала Теодора. – Но я ничего не могла сделать.

Антонио язвительно засмеялся, за что Эцио тут же наградил его сердитым взглядом.

– Понятно, почему Сильвио купил Данте золотую маску, – продолжала Теодора. – Они до сих пор трясутся за свои шкуры и не хотят, чтобы с дожем Марко приключилась какая-нибудь беда. Они успокоятся не раньше, чем увидят вас мертвым.

– Тогда их ждет множество бессонных ночей.

– Надо что-то придумывать. Празднество уже завтра.

– Я найду способ проследить за Данте, когда он отправится на торжество, – решил Эцио. – Подкрадусь к нему, сорву маску и…

– Как? – поинтересовался Антонио. – Убьешь этого несчастного stronzo?[116]

– А у тебя есть предложения получше? – накинулся на него Эцио. – Или ты не знаешь, что́ поставлено на карту?

Антонио примирительно поднял руки:

– Пойми, Эцио: если ты его убьешь, они отменят празднество и Марко скроется в своем дворце. И снова мы впустую потратим время! Нет, все, что нам нужно, – это украсть маску.

– Мои девочки вам помогут, – сказала Теодора. – Они все равно отправятся туда для увеселения гостей. Они отвлекут Данте, а вы завладеете маской. На празднике вам нечего бояться. Я там тоже буду.

Эцио недовольно кивал. Он не любил, когда ему указывали, как действовать, но сейчас он понимал, что Антонио и Теодора правы.

– Va bene[117], – сказал он.

Назавтра Эцио заблаговременно пришел туда, где, как он знал, должен будет пройти Данте. Солнце только что село. Поблизости прогуливались девушки Теодоры. Наконец появился и огромный телохранитель. Чувствовалось, он переусердствовал со своим нарядом: при всей дороговизне тканей одежда Данте выглядела достаточно безвкусно. Золотая маска болталась у него на поясе. Увидев его, проворные девицы взялись за дело: обступили Данте со всех сторон и, хихикая, повисли у него на руках. Постепенно маска передвинулась назад. Смеясь и болтая, куртизанки проводили Данте до места, где должно было начаться празднество. Точно рассчитав момент, Эцио бесшумно подкрался к телохранителю и срезал маску. Пока Данте отбрыкивался от девиц, молодой человек надел маску и быстро прошел мимо караульных, охранявших вход. Они ничего не заподозрили. Вскоре к ним подошел Данте. Ухмыляясь, он протянул руку за маской и обнаружил срезанные тесемки. Девушки, сопровождавшие его, растворились в толпе и успели надеть свои маски, став неузнаваемыми.

Данте сердито препирался с караульными, которым было строго-настрого приказано: без золотых масок никого не пускать. Эцио протолкнулся между гостями и остановился возле Теодоры.

– Вы добились желаемого. Поздравляю! – восхищенно сказала она. – Теперь слушайте. Марко предельно осторожен. Он не сойдет на берег, а останется на своем буцентавре[118]. Решил обезопасить себя полосой воды. Совсем близко к нему вам будет не подобраться. Придется искать наилучшее место для атаки.

Она подозвала нескольких куртизанок.

– Мои девчонки будут вам прикрытием.

Куртизанки, наряженные в серебристые и красные платья из атласа и шелка, вовсю хохотали и кокетничали с гостями. Внимание Эцио привлек высокий, благородного облика человек лет шестидесяти пяти. У него были ясные умные глаза и белая окладистая борода. Он разговаривал с венецианским аристократом, похоже своим ровесником. Маски обоих были узкими, оставлявшими бо́льшую часть лица открытой. В первом Эцио узнал Агостино Барбариго, младшего брата Марко. Случись что-нибудь с нынешним дожем, судьба Венеции, скорее всего, окажется у него в руках. Аудиторе подошел ближе и встал так, чтобы слышать их разговор.

– Честное слово, этим празднеством мой брат только опозорился, – посмеиваясь, сказал Агостино.

– Вы не имеете права так о нем говорить, – возразил аристократ. – Он – дож!

– Да, да. Он – дож. Я все время об этом забываю, – ответил Агостино, пощипывая бороду.

– Это его празднество. Его карнавал, и он тратит деньги так, как считает нужным.

– Он всего лишь номинальный глава Венеции, – уже резче сказал Агостино. – И тратит он деньги города, а не свои собственные… Карнавал – лишь часть его игры. Замах у него гораздо шире, и вы это знаете, – понизив голос, добавил младший брат дожа.

– Марко был законно избран правителем Венеции. Я помню, ваш отец считал его непригодным для правления и думал, что Марко никогда не поднимется так высоко. Но какое значение это имеет теперь, учитывая сложившееся положение вещей?

– Кстати, я никогда не хотел быть дожем.

– В таком случае поздравляю вас. Вам это удалось, – холодно произнес аристократ.

Чувствовалось, слова собеседника рассердили Агостино, но он сдержался.

– Поймите: власть – это нечто большее, чем благосостояние. Неужели мой брат всерьез считает, что его избрали из-за каких-то политических качеств, а не из-за богатства?

– Его избрали за мудрость и лидерские качества.

Их разговор был прерван треском фейерверков. Взглянув на разноцветные огни, Агостино сказал:

– Уж не это ли проявление его мудрости? Фейерверки? Марко прячется во Дворце дожей, а город трещит по швам. Можно, конечно, тешить себя иллюзиями, будто дорогостоящие зрелища заставят людей позабыть все свои беды.

Собеседник Агостино махнул рукой, давая понять, что ему наскучил этот разговор.

– Люди обожают зрелища. Такова человеческая природа. Вот увидите…

В толпе гостей Эцио вдруг заметил внушительную фигуру Данте. Он был с отрядом караульных и, несомненно, высматривал того, кто украл его маску. Молодой Аудиторе смешался с толпой, продолжая искать удобное место, где можно подобраться к дожу, если тот все-таки решится сойти с буцентавра, стоявшего в нескольких метрах от берега.

Затрубили фанфары. Фейерверки прекратились. Гости умолкли, но вскоре разразились рукоплесканиями, приветствуя дожа. Марко подошел к правому борту своего церемониального корабля.

– Дамы и господа! – звонким голосом выкрикнул паж. – А теперь к вам хочет обратиться наш любимый дож – правитель Венеции!

– Benvenuti! – заговорил Марко. – Добро пожаловать, друзья мои, на самое грандиозное празднество этого времени! Карнавал – наша незыблемая традиция. В мирные и в военные годы, процветающая или обедневшая, Венеция всегда праздновала и будет праздновать карнавал!..

Речь продолжалась. К Эцио незаметно подошла Теодора.

– Отсюда слишком далеко, – шепнул ей молодой человек. – А он не собирается сходить на берег. Значит, придется мне плыть на его посудину. Merda![119]

– Я бы не стала рисковать, – тоже шепотом ответила Теодора. – Вас сразу заметят.

– Тогда я силой пробьюсь…

– Подождите!

А дож тем временем продолжал свою речь:

– Сегодня мы празднуем наше величие. И потому наши огни ярко сверкают над миром!

Марко развел руки. Небо расцвело новым фейерверком. Гости и огромное число зрителей за пределами огороженной площадки восторженно кричали и хлопали в ладоши.

– Я придумала! – сказала Эцио Теодора. – Выстрелите в него из пистолета! Я до сих пор помню, как вы утихомирили того негодяя в моем заведении. Стреляйте, когда снова запустят фейерверки. Их грохот заглушит звук выстрела. Момент очень удобный. А после вы сумеете незаметно выскользнуть отсюда.

– Мне нравится ход ваших мыслей, сестра, – улыбнулся молодой человек.

– Только цельтесь с предельным вниманием. Второго шанса у вас не будет. – Она сжала руку Эцио. – Buona fortuna, сын мой. Я буду ждать вас в своем борделе.

Теодора исчезла в пестрой толпе гостей. Эцио видел, что Данте и караульные так и не оставили попыток найти похитителя маски. Усмехнувшись, молодой человек подошел почти к самой кромке воды. К счастью для него, яркие одежды Марко и обилие света на берегу и на корабле делали дожа превосходной мишенью. Дож все продолжал говорить. Эцио подготовился и ждал, когда Барбариго сделает паузу и вновь вспыхнут фейерверки. Все должен будет решить точный выбор времени.

– Все мы знаем, что нам пришлось пережить беспокойные времена, – говорил Марко. – Но мы с честью пережили их, и Венеция стала еще сильнее… Передача власти всегда сопровождалась трудностями, и мы спокойно, с достоинством выдерживали их. Но когда город теряет дожа в расцвете лет, это вызывает совсем иные чувства. Особенно угнетает сознание того, что убийца нашего дорогого брата Мочениго до сих пор разгуливает на свободе и не понес заслуженного наказания. Остается утешаться лишь мыслью… Думаю, я ничем не оскорблю память покойного, если скажу, что в последнее время его правление вызывало у горожан все большее недовольство. Люди были не уверены в завтрашнем дне и чувствовали, что путь, избранный Мочениго, ведет нас вниз.

В толпе послышались одобрительные выкрики. Улыбающийся Марко поднял руки, призывая к тишине:

– Друзья мои, могу сказать, что я снова вывел город на правильный путь. И я вижу, куда ведет нас эта дорога! В прекрасное будущее, когда Венеция станет еще могущественнее и еще богаче. Мы построим флот такой силы, что наши враги будут трепетать от страха так, как никогда еще не трепетали! Мы расширим наши торговые пути. Они уйдут за дальние моря, и по ним в Венецию потекут пряности и сокровища, каких город не знал со времен Марко Поло! – Глаза дожа сверкали, а голос звучал угрожающе. – Обращаюсь к тем, кто сопротивляется нам: крепко подумайте о том, какую сторону вы выбираете. Или вы с нами, или – на стороне зла. А мы не потерпим, чтобы рядом с нами обитали враги! Мы выследим каждого из вас и уничтожим, навсегда вырвав с корнем эту заразу! – Марко воздел руки к небу и провозгласил: – А Венеция всегда будет ярчайшим бриллиантом в короне цивилизации!

Торжествующе глядя на собравшихся, он опустил руки, и сейчас же грянул мощнейший фейерверк. Это был заключительный аккорд речи Марко, превративший ночь в день. Фейерверк сопровождался оглушительным грохотом, в котором потонул смертоносный выстрел пистолета. Эцио тут же заторопился к выходу и не видел, как Марко Барбариго – один из самых недолгих правителей в истории Венеции – схватился за сердце и рухнул замертво на палубу своего буцентавра.

– Requiescat in pace, – прошептал молодой человек, скрывшись в темноте.

Но весть о внезапной смерти дожа разлетелась мгновенно и достигла «обители» Теодоры раньше, чем туда вернулся Эцио. Куртизанки встретили его с восхищением.

– Должно быть, вы сильно утомились, – сказала Теодора, уводя его во внутренние покои. – Вам надо отдохнуть.

Навстречу вышел улыбающийся Антонио.

– Спаситель Венеции! – воскликнул он. – Что я могу сказать? Не прав я был, что позволил себе усомниться раньше времени. Теперь у нас есть возможность посмотреть, как будут развиваться события…

– Довольно об этом, – возразила Теодора. – Идемте, Эцио. Вы перенапряглись, сын мой. Чувствую, как ваше уставшее тело жаждет отдыха и восстановления сил.

Эцио быстро ухватился за ее слова и подыграл ей:

– Вы правы, сестра. У меня все тело болит и ломит. Похоже, мне требуется изрядный отдых. Надеюсь, у вас я его найду.

Теодора улыбнулась:

– Я не собираюсь исцелять вашу боль одна. Девочки!

Стайка хохочущих куртизанок прошмыгнула мимо Эцио в смежную комнату. Там посередине стояла внушительная кровать, а рядом – еще одно ложе, похожее на кушетку, но с ремнями, цепочками и веревками, перекинутыми через колесики блоков. Казалось, сюда переместился кусочек мастерской Леонардо, хотя каким целям все это служило в «обители» Теодоры, Эцио мог только гадать.

Переглянувшись с хозяйкой борделя, молодой человек последовал за ней в комнату, плотно закрыв за собой дверь.

Через пару дней отдохнувший и посвежевший Эцио стоял на мосту Риальто и смотрел на прохожих. Близился ora di pranzo[120], и он думал, не выпить ли ему перед этим пару бокальчиков венето. Неожиданно Аудиторе заметил направлявшегося к нему посланника Антонио.

– Эцио! Эцио! Мессер Антонио желает видеть вас по важному делу, – выпалил посланец.

– Тогда идем, – коротко ответил молодой человек, покидая мост.

Главарь гильдии воров был не один. В его кабинете Эцио (к своему удивлению) увидел Агостино Барбариго. Антонио представил их друг другу.

– Считаю за честь познакомиться с вами, синьор, – сказал молодой Аудиторе. – Примите мои соболезнования по поводу кончины вашего брата.

Агостино махнул рукой:

– Принимаю ваши соболезнования, но, по правде говоря, мой брат был глуп и целиком находился под властью римской фракции Борджиа. Я бы не пожелал Венеции такой участи. К счастью, какой-то добрый смельчак отвел опасность от нашего города, убив Марко весьма… хм… необычным способом. Конечно, будет расследование, но лично я не берусь гадать, куда оно нас приведет…

– Мессер Агостино вскоре будет избран дожем, – сообщил Антонио. – Хорошая новость для Венеции.

– На этот раз Совет сорока одного действовал быстро, – сухо заметил Эцио.

– Думаю, они учли ошибки своего прежнего курса, – лукаво улыбнулся младший Барбариго. – Но я не хочу быть лишь номинальным правителем, как мой брат. А потому – переходим к делу, ради которого я здесь. Наш двоюродный братец Сильвио занял Арсенал – место, где сосредоточены верфи, мастерские и оружейные склады. Он привел туда двести наемников!

– Но разве вы, став дожем, не сможете потребовать, чтобы они оттуда ушли? – спросил Эцио.

– Хотелось бы так думать, – ответил Агостино, – но прихоти Марко истощили городскую казну. Нам не на что снарядить свое войско. А без Арсенала я не смогу управлять Венецией, даже если меня изберут уже завтра.

– В таком случае мы должны поднять на борьбу собственные силы, – сказал Эцио.

– Золотые слова! – во весь рот улыбнулся Антонио. – У меня есть на примете подходящий человек. Ты слышал про Бартоломео д’Альвиано?

– Конечно, – ответил Эцио. – Кондотьер. Прежде служил Папской области. Потом, насколько мне известно, обратился против нее.

– И сейчас он в Венеции. Сильвио он не жалует, поскольку мой двоюродный брат тоже пляшет под дудку кардинала Борджиа, – сказал Агостино. – Люди Бартоломео расположились в Сан-Пьетро, к востоку от Арсенала.

– Тогда я отправлюсь к Бартоломео, – вызвался Аудиторе.

– Не торопись, Эцио, – удержал его Антонио. – Мессер Агостино кое-что принес для тебя.

Агостино достал старинный пергаментный свиток со сломанной черной печатью на замызганной красной ленте.

– Нашли среди бумаг брата. Антонио подумал, вам это может быть интересно. Считайте это платой за… оказанные услуги.

Эцио взял свиток, сразу догадавшись, что это.

– Благодарю вас, синьор. Уверен, ваша находка очень пригодится нам в грядущей битве, которая начнется очень скоро.

Вооружившись, Эцио поспешил в мастерскую Леонардо. К его удивлению, художник был занят сборами в дорогу.

– Куда это ты собрался? – спросил Эцио.

– Опять в Милан. Хотел уведомить тебя запиской и заодно послать пулек для твоего пистолетика.

– Рад, что я тебя застал. Я сумел раздобыть еще одну страницу из Кодекса. Смотри!

– Чудесно! Сейчас посмотрим. Если опять какое-нибудь оружие, Лука и мои помощники сумели бы его изготовить. За время работы со мной они многому научились. Жаль, я не могу взять их всех с собой.

– Что ты намерен делать в Милане?

– Лодовико Сфорца сделал мне весьма привлекательное предложение, от которого невозможно было отказаться.

– А как же твои работы в Венеции?

– Заказы флота отменены. У них нет денег. Похоже, прежний дож распотрошил казну. Те же фейерверки я мог бы изготовить для него и здесь. Не понадобилось бы заказывать их в Китае и платить сумасшедшие деньги. Впрочем, Венеции сейчас ничего не грозит. С турками у нее мир. Мне говорили, что я всегда могу сюда вернуться и они будут только рады. Наверное, я им понравился. И потом, здесь остается Лука. Он хорошо знает дело и сумеет закончить те работы, что я уже начал. Что касается графа Пексаро, ему очень понравились семейные портреты. Правда, я думаю, он мог бы заказать мне еще несколько картин.

Леонардо принялся разворачивать свиток.

– Посмотрим, что ты принес мне на этот раз.

– Обязательно сообщи мне, когда вернешься.

– Обещаю, мой друг. А ты, если сможешь, держи меня в курсе своих перемещений.

– Хорошо.

Художник вгляделся в загадочные письмена:

– Так… опять чертеж двулезвийного клинка для твоего наруча с броней… Незаконченный. Кажется, это ранний вариант. А все остальное имеет смысл только в соединении с другими страницами. Опять что-то вроде карты. И рисунок. Странные узоры вроде тех, над которыми я ломал голову, когда у меня хватало времени на размышления. – Леонардо бережно свернул пергамент. – На твоем месте я бы добавил эту страницу к тем двум, что ты мне показывал, и хранил их в надежном месте. Они наверняка имеют очень большое значение.

– Лео, раз ты поедешь в Милан, можно попросить тебя об одолжении?

– Конечно.

– Когда ты будешь в Падуе, ты бы смог найти надежного курьера и переправить все три страницы моему дяде в Монтериджони? Он… любитель древностей. Ему это… будет интересно. Но повторяю: для перевозки нужен надежный человек.

Леонардо едва заметно улыбнулся. Не думай сейчас Эцио о своем, он бы решил, что художник тоже причастен к этой тайне.

– Мои вещи отправятся прямиком в Милан. А я намерен проведать Аньоло и Инноченто. До Флоренции я сам буду твоим курьером. Потом отправлю Аньоло в Монтериджони. Так что за драгоценные страницы можешь не опасаться.

– Это лучше, чем я мог надеяться. – Эцио крепко сжал руку да Винчи. – Лео, ты прекрасный и удивительный друг.

– Надеюсь, что так. А пока здесь найдется, кому за тобой присмотреть… Желаю тебе успехов в твоих делах. Надеюсь, когда-нибудь они у тебя закончатся и ты сможешь отдохнуть.

Леонардо показалось, что Эцио сейчас где-то далеко. Его серо-стальные глаза смотрели отрешенно.

– Прости, мне пора, – сказал молодой человек. – Есть одно неотложное дело. Те две страницы я тебе пришлю с надежным человеком. А сейчас – addio[121].

20

От мастерской Леонардо до Сан-Пьетро быстрее всего можно было добраться по воде, наняв лодку на набережной Фундамента-Нуова. Но оказалось, это не так-то просто. Паромы почему-то не ходили, а лодочники качали головой. Только за плату, в несколько раз превышающую обычную, двое молодых гондольеров взялись отвезти Эцио.

– А что случилось? – спросил он.

– Да, говорят, жарко там было, – ответил кормовой гребец, отталкиваясь от берега. – Сейчас вроде бы все стихло. Какие-то местные разборки, судя по всему. Но паромщики пока не рискуют вновь открыть сообщение. Мы высадим вас на северной береговой полосе. А дальше – глядите в оба.

Гондольеры исполнили свое обещание. Вскоре Эцио очутился один на илистой прибрежной полосе. Он побрел к уцелевшей кирпичной стене, с которой был виден шпиль церкви Сан-Пьетро ди Кастелло. Кроме шпиля, молодой человек увидел несколько струек дыма. Они поднимались над приземистыми кирпичными строениями, что стояли к юго-востоку от церкви. Это были казармы Бартоломео. С тревожно бьющимся сердцем Эцио поспешил туда.

Еще на подходе его насторожила странная тишина. Вскоре молодой Аудиторе понял ее причину. Куда ни глянь, лежали тела убитых солдат. На мундирах одних был герб Сильвио Барбариго. Второй герб был Эцио не знаком. Пройдя еще немного, он наткнулся на тяжело раненного сержанта. Тому удалось доползти до невысокой стены и привалиться к ней.

– Прошу… помогите, – прохрипел сержант.

Эцио зачерпнул воды из ближайшего колодца. На вид она была чистой и свежей. Моля Бога, чтобы нападавшие не отравили колодец, молодой человек наполнил стакан, валявшийся неподалеку, и поднес раненому. Он напоил сержанта и как мог смыл кровь с закопченного лица.

– Спасибо, друг, – прошептал сержант.

Аудиторе всмотрелся в нашивку на его мундире – должно быть, это знак отряда Бартоломео. И, судя по всему, солдатам д’Альвиано и впрямь пришлось жарковато под натиском превосходящих сил Барбариго.

– Нас застигли врасплох, – сообщил сержант. – Нашлась у Бартоломео сука, предала нас.

– Куда они ушли?

– Люди инквизитора? Обратно в Арсенал. Там у них гнездо. Решили закрепиться прежде, чем новый дож получит власть над городом. Сильвио ненавидит своего родственничка, поскольку тот не желает пачкать руки. – Сержант закашлялся, выплевывая кровь. – Нашего капитана взяли в плен. Уволокли с собой. Самое смешное… мы ведь сами собирались на них напасть. Бартоломео ждал… посланника из города.

– А где теперь остатки вашего отряда?

Сержант огляделся:

– Кто-то убит, кого-то в плен взяли, остальные разбежались. Теперь залягут на дно в самой Венеции и на островах лагуны. Нужно, чтобы кто-то повел их за собой. Они будут ждать сигнала капитана.

– А он – пленник Сильвио?

– Да. Он…

Сержант умолк, силясь вздохнуть, Но что-то не пускало воздух в его легкие. Потом из горла вдруг хлынул поток крови, залив траву на несколько метров вокруг. Когда поток иссяк, остекленевшие глаза сержанта смотрели в сторону лагуны, но уже ничего не видели.

Эцио закрыл умершему глаза и сложил ему руки на груди.

– Requiescat in pace.

Молодой человек подтянул пояс, на котором висел меч. На левую руку был надет наруч, но клинок с маленьким пистолетом, порохом и пулями Эцио оставил в поясной сумке. А к правому наручу он приладил свое самое опасное оружие – клинок, впрыскивающий яд. Натянув пониже капюшон, Аудиторе поспешил к деревянному мосту, соединявшему Сан-Пьетро с Кастелло. Оттуда он быстро и беспрепятственно добрался до широкой улицы, что вела к Арсеналу. Местные жители выглядели настороженными, однако продолжали заниматься повседневными делами. Чтобы торговая и ремесленная жизнь в Венеции полностью замерла, нужны события пострашнее местной стычки, хотя кое-кто в Кастелло знал, насколько важен для города исход этого противостояния.

Сам Эцио тогда и не подозревал, что этот конфликт растянется надолго, захватит и будущий год. Он думал о Кристине, о матери и сестре и чувствовал себя бездомным скитальцем, чьи годы идут вперед, а не назад. Но его служение Кредо ассасина было важнее всего остального. Вряд ли люди когда-нибудь узнают, что их мир мог оказаться под полным владычеством тамплиеров. Однако последним противостоял орден ассасинов, и из века в век его члены – лучшие из лучших – делали все, чтобы разрушить замыслы противника. Иногда – ценой собственной жизни.

Первейшей задачей Эцио было узнать местонахождение Бартоломео д’Альвиано и, если получится, освободить его. Но так просто к Арсеналу было не подобраться – он занимал восточную оконечность города и состоял из укрепленных стен, ряда построек и корабельных верфей. Его охраняла личная армия Сильвио, численность которой заметно превосходила две сотни наемников, о которых говорил Агостино Барбариго. Пройдя мимо величественных главных ворот – творения архитектора Гамбелло, Эцио шел вдоль периметра по суше, пока не обнаружил еще одни ворота: крепкие, но не слишком приметные. Понаблюдав за ними, молодой человек понял, что через эти ворота входят солдаты очередной смены караула, а выходят те, кто сменился. Спрятавшись, он приготовился ждать. Прошло не меньше четырех часов. Предвечернее солнце пекло неимоверно, что в сочетании с влажным воздухом переносилось особенно тяжело. Весь окружающий мир замер и обмяк. Только Эцио бодрствовал, не позволяя жаре взять верх над собой. Новую смену караула он встретил в полной готовности. Незаметно пристроившись в хвост отряда, молодой человек подошел к воротам. Увидев нишу в стене, он быстро нырнул в нее и затаился. Ворота охранялись всего одним караульным. Когда смена вышла из ворот, Эцио воспользовался моментом и мгновенно перерезал горло караульному и закрыл ворота. Уставшие караульные ничего не заметили. Повторялась та же ситуация, что была несколько лет назад в Сан-Джиминьяно. У Сильвио не хватало солдат, чтобы расставить караул повсюду. Но сейчас он владел Арсеналом – военным сердцем Венеции. Без власти над ним Агостино не будет иметь власти над городом.

Эцио сравнительно легко прошел между внушительными зданиями Cordelie и Artiglierie[122], мимо сторожевых башен, а главное – мимо верфей. Тени становились все длиннее, что облегчало его задачу. Молодой человек умело прятался от караульных, лениво бродивших внутри. Но он был один среди многочисленных врагов, и это заставляло его сохранять предельную бдительность.

Вскоре Аудиторе услышал взрывы грубого хохота и возгласы и пошел на звуки. Они привели его к одному из сухих доков. Там стоял большой галеон. На крепкой, толстой стене висела железная клетка. В ней был заперт Бартоломео, верзила лет тридцати. Вокруг собралась толпа наемников Сильвио. Наверняка половина из них сейчас должна была бы нести караул и заниматься другими делами, а не потешаться над беспомощным противником. Сильвио мог себя мнить Великим инквизитором, но командир из него был никудышный.

Скорее всего, Бартоломео томился в клетке с самого утра, однако плен не уменьшил ни его сил, ни злости. Это было тем более удивительно, что, очевидно, за все это время его не кормили и не давали воды.

– Luridi codardi! Грязные тру́сы! – кричал пленник своим мучителям.

Один из них решил обмануть верзилу. Обмакнув губку в уксус, солдат нацепил ее на копье и протянул д’Альвиано – тот выплюнул отраву.

– Я все равно расправлюсь с вами! Со всеми! Одной рукой. Нет, двумя руками, связанными за спиной. Я сожру вас живьем! – смеялся Бартоломео. – Что? Думаете, это невозможно? Дайте мне только вырваться отсюда, и я с удовольствием вам покажу, miserabili pezzi di merda![123]

Караульные инквизитора выли от смеха. Они тыкали в Бартоломео шестами и древками копий, заставляя клетку раскачиваться. Днища она не имела, и пленник был вынужден цепляться ногами за прутья, чтобы сохранить равновесие.

– У вас нет ни чести, ни доблести! Я уж не говорю о добродетели!

Собрав во рту побольше слюны, Бартоломео плюнул в них.

– А жители Венеции недоумевают, почему звезда их города клонится к закату. – Его голос зазвучал почти умоляюще: – Тех, кому достанет мужества меня освободить, я пощажу. Но всем остальным суждено умереть. От моей руки! Клянусь!

– Не отравляй нам воздух своим зловонным дыханием, – сказал кто-то из солдат. – Сегодня сдохнешь только ты, мешок с дерьмом. Ты один!

Эцио прятался в тени кирпичной колоннады, окаймлявшей другой док, где стояло еще несколько военных галеонов поменьше. Он напряженно думал о том, как ему спасти бравого кондотьера. Вокруг клетки стояло с десяток солдат; все – спиной к молодому человеку. Кроме них, поблизости не было никого. Доспехов солдаты не носили. Эцио проверил клинок, впрыскивающий яд. Убрать десятерых труда не составит. Но, кроме них, мимо клетки время от времени проходили караульные. Аудиторе засек время: караульные появлялись всякий раз, когда тень от стены удлинялась сантиметров на восемь. Однако этим сложности освобождения Бартоломео не исчерпывались. Надо убедить капитана затихнуть, пока Эцио освобождает его из клетки. Само освобождение должно быть быстрым. Молодой Аудиторе крепко задумался. Времени у него было очень мало.

– Что за мразь продает честь и достоинство за несколько кусков серебра? – громогласно вопрошал Бартоломео.

Но жажда начинала донимать и его, а железная воля не спасала от усталости.

– А ты-то сам кто? Скажешь, не наемник?

– В отличие от вас, я никогда не служил трусу и предателю! – возразил д’Альвиано, и его глаза вспыхнули. Стоявшие внизу смешались. – Думаете, я не знаю, почему вы запихнули меня в клетку? Или вы считаете, я не знаю, каков ваш начальничек Сильвио? Он здорово насобачился дергать вас за ниточки. А я сражался против изворотливого хитреца, который сам дергает Сильвио за ниточки. И начал я это, когда большинство из вас еще мамкину титьку сосали!

Эцио слушал с интересом. Какой-то солдат, схватив обломок кирпича, сердито швырнул в пленника. Кирпич ударился о прутья и раскололся, не причинив Бартоломео вреда.

– Ну давайте, сукины дети! – хрипло закричал им верзила. – Валяйте, дразните меня. Клянусь вам: едва я выберусь отсюда, я голыми руками поотрываю вам головы и запихну в ваши изнеженные задницы! А у остальных я поменяю их местами, хотя особой разницы никто не заметит, да, грубияны?

Это всерьез разозлило солдат. Если бы не приказ, они бы закололи Бартоломео пиками или сделали бы его своей мишенью. Удобно стрелять из лука по живой мишени, которая даже сопротивляться толком не может. Эцио успел заметить, что замок на дверце клетки был невелик. Клетка висела высоко, и это успокаивало солдат. Расчет тех, кто посадил туда Бартоломео, был прост: дневной зной и ночной холод в сочетании с нарастающей жаждой и голодом сломают его волю и сделают сговорчивее. Но, судя по глазам пленника, он был готов скорее умереть, чем сдаться.

Пришло время действовать. Вскоре здесь опять появятся караульные. Выдвинув лезвие ядовитого клинка, Эцио с быстротой и изяществом волка бросился вперед. За считаные секунды яд уложил пятерых. Остальные и опомниться не успели. С ними Аудиторе расправился мечом, нанося удары жестоко и беспощадно. Пики солдат отскакивали от его левого наруча. Бартоломео с выпученными глазами и разинутым ртом смотрел на эту расправу. Убив последнего солдата, молодой человек задрал голову и спросил:

– Прыгнуть оттуда сумеешь?

– Если откроешь дверцу, выпрыгну не хуже блохи.

Эцио схватил ближайшую пику. Наконечник был железным, а не стальным, и литым, а не кованым. Именно то, что надо. Зажав копье в левой руке, Аудиторе пригнулся и прыгнул. Правая рука уцепилась за прутья клетки.

Глаза Бартоломео округлились еще больше.

– Как у тебя получаются эти штучки? – спросил он.

– Упражняться надо, – ответил молодой человек, улыбаясь одними губами.

Он подсунул наконечник пики под накладку, на которой висел замок, и потянул древко на себя – почти сразу та отскочила вместе с замком. Эцио распахнул дверцу и с кошачьей легкостью спрыгнул на землю.

– Теперь прыгай ты, – приказал он Бартоломео. – И побыстрее.

– Кто ты? – спросил д’Альвиано.

– Прыгай, пока сюда караульных не набежало!

Заметно волнуясь, он подошел к дверце, замер и только потом прыгнул. Приземлился он шумно и тяжело, дыша от натуги ртом. Но когда Эцио протянул ему руку, помогая встать, Бартоломео ее оттолкнул.

– Сам встану, – пропыхтел он. – Просто я не приучен к трюкам циркачей.

– Кости не сломал?

– Иди ты! – заулыбался верзила. – Но спасибо за помощь.

К удивлению Эцио, спасенный заключил его в медвежьи объятия.

– И все-таки кто ты? Уж не архангел ли Гавриил, черт бы побрал его задницу?

– Меня зовут Эцио Аудиторе.

– Бартоломео д’Альвиани. Рад знакомству.

– У нас нет времени для обмена любезностями, – резко ответил Эцио. – Сам понимаешь.

– Знаешь, акробат, не надо учить меня моему ремеслу, – огрызнулся Бартоломео, все еще не веря, что свободен. – Но я перед тобой в долгу!

Эцио был прав: они уже потеряли немало времени. С парапетов заметили неладное и ударили в колокола. Из соседних зданий выбегали солдаты, торопясь к сухому доку.

– Смелее, молокососы! – громогласно зазывал их Бартоломео, размахивая кулачищами, в сравнении с которыми кулаки Данте Моро показались Эцио обычными молотками.

Теперь уже Аудиторе с восхищением смотрел, как д’Альвиано встречал подбегающих солдат, беря реванш за издевательства и унижения. Вдвоем они пробились к воротам и наконец выбрались наружу.

– Надо побыстрее сматываться отсюда! – крикнул Эцио.

– Разве ты не хочешь расшибить еще дюжину-другую этих пустых голов?

– Хочу, но не сейчас.

– Ты никак испугался?

– Нет. Я просто реально оцениваю соотношение сил. Наемников Сильвио раз в сто больше, чем нас.

Бартоломео задумался.

– А ты прав. Я же все-таки командир и должен думать как командир и не допускать, чтобы юнцы вроде тебя тыкали меня носом в очевидные вещи. – Он нахмурился и озабоченно вздохнул. – Я лишь надеюсь, что с моей малышкой Бьянкой ничего не случилось.

У Эцио не было времени спрашивать Бартоломео о его сердечных привязанностях или вообще думать о чем-то постороннем. Они кружили по улочкам, заметая следы и держа путь к логову д’Альвиано в Сан-Пьетро. Однако им пришлось сделать пару вынужденных остановок, чтобы бывший пленник Барбариго сообщил своим доверенным в Рива-Сан-Базио и Корте-Нуова о том, что снова на свободе, а потому все его солдаты, кто жив и не в плену, должны вновь собраться для перегруппировки сил.

В Сан-Пьетро они вошли вместе с сумерками. Бартоломео ждала горстка кондотьеров. Выбравшись из укрытий, те хоронили успевшие распухнуть на жаре тела своих товарищей и пытались навести хотя бы какое-то подобие порядка. Появление живого и невредимого капитана воодушевило их, однако сам д’Альвиано едва замечал происходящее вокруг. Он бегал по своему развороченному лагерю и горестно звал:

– Бьянка! Бьянка! Где ты?

– Кого он ищет? – спросил Эцио у какого-то сержанта. – Кого-то милого его сердцу?

– Конечно, синьор, – улыбнулся сержант. – Самую верную из всех.

Аудиторе поспешил к Бартоломео:

– Все в порядке?

– А сам как думаешь? Видишь, во что эти скоты превратили мой штаб? Но где моя бедная Бьянка? Если с ней что-то случилось…

Они подошли к сараю, наполовину вросшему в землю. Дверь в сарай висела на одной петле. Верзила сорвал дверь, швырнул на землю и устремился внутрь. До нападения у него здесь было что-то вроде кабинета и хранилища карт. Бартоломео принялся рыться в обломках и вдруг торжествующе завопил:

– Бьянка! Дорогая моя! Слава богу, они тебя не тронули! – Д’Альвиано вытащил громадный боевой меч и замахал им над головой. – Ты не пострадала! Я никогда не сомневался в моей Бьянке! Познакомься… Напомни мне еще раз свое имя.

– Эцио Аудиторе.

Бартоломео наморщил лоб, словно что-то припоминая.

– Ах, ну да. Слава бежит впереди тебя, Эцио.

– Рад это слышать.

– Что привело тебя сюда?

– Неоконченные дела с Сильвио Барбариго. По-моему, он загостился в Венеции.

– Сильвио! Этот ссохшийся кусок дерьма! Утопить бы его в ближайшем сортире, где ему и место!

– Я подумал, что могу рассчитывать на твою помощь, – сказал Эцио.

– После этого спасения? Да я тебе жизнью обязан!

– Сколько солдат у тебя здесь?

– Сержант, сколько наших осталось в живых?

Уже знакомый Эцио сержант подбежал и отсалютовал:

– Двенадцать, капитан, включая вас, меня и этого синьора.

– Тринадцать! – завопил Сильвио, размахивая Бьянкой.

– А их – две сотни, – вздохнул Эцио. – Сколько наших взято в плен? – спросил он, поворачиваясь к сержанту.

– Думаю, больше сотни. Нас захватили врасплох. Кому-то удалось бежать, но очень многих солдаты Сильвио заковали в цепи и увели с собой.

– Эцио, давай распределим обязанности, – предложил Бартоломео. – Я соберу здесь всех, кто остался жив. Разгребем завалы, похороним павших. Потом я произведу смотр оставшихся сил. А ты пока наведаешься в Арсенал и узнаешь, куда эти мерзавцы запихнули моих ребят. У тебя это здорово получается. Согласен?

– Intensi[124].

– Возвращайся поскорее вместе с ними. Удачи!

Проверив свое оружие, Эцио отправился к Арсеналу. А вдруг Сильвио переправил пленных куда-то в другое место? Откуда у Бартоломео такая уверенность в том, что его ребята все еще там? Эцио стал вспоминать свою дневную вылазку. У него сложилось впечатление, что, кроме Бартоломео, других пленных там не было.

Темнота облегчала ему задачу. Достигнув внешних стен, Эцио стал вслушиваться в разговоры караульных.

– А большие клетки ты видал? – спросил один из караульных.

– Нет, – ответил другой. – Но слышал, что бедняг напихали туда как сардин в бочки. Если бы капитан Барто победил, он бы не стал так обращаться с нами.

– Еще как стал бы! А ты свои благородные мыслишки лучше держи внутри головы, если не хочешь с нею расстаться. Почему бы нам просто не опустить клетки в воду и не утопить этих бродяг?

От таких слов Эцио стало не по себе. Арсенал имел три громадных водных дока, каждый из которых вмещал по тридцать галеонов. Все они находились в северной части, обнесенные толстой кирпичной стеной. Чтобы уберечь суда от природной стихии, сверху над доками были возведены деревянные крыши. Если Бартоломео держали в клетке одного и не над водой, то его солдатам наемники Барбариго устроили более изощренную пытку. Сколько таких клеток висело на цепях над водой одного или двух bacini?[125]

– Все полторы сотни хорошо обученных наемников? – продолжил разговор второй караульный. – Зачем же впустую тратить такой хороший ресурс? Ставлю на кон месячное жалованье – Сильвио надеется склонить их на свою сторону.

– А что? И в самом деле, они такие же наемники, как мы. Почему бы и нет?

– Только для начала надо бы остудить их пыл. Показать, кто здесь хозяин.

– Spero di sì[126].

– Слава богу, они не знают, что их командир сбежал.

– Он долго не протянет, – ответил первый караульный и плюнул под ноги.

Эцио поспешил к уже знакомым неприметным воротам. Дожидаться очередной смены караула он не стал. Луна еще не успела подняться над горизонтом. Часа два в запасе у него есть. Решив не тратить яд понапрасну, он быстро сменил клинок в правом наруче и полоснул им по горлу толстому пожилому солдату (оригинальное оружие костюма ассасина было по-прежнему его любимым). Оттолкнув тело, чтобы брызнувшая кровь не запачкала ему одежду, Эцио быстро отер лезвие о траву, потом снова сменил лезвие на клинок с ядом. Перекрестив убитого, он приоткрыл ворота и проник внутрь.

При тусклом свете луны и нескольких звезд Арсенал выглядел совсем не так, как днем. Но Эцио знал, куда идти. Он крался вдоль стен, то и дело оглядываясь, чтобы не наткнуться на караульных. Наконец он достиг первого дока. В проеме арки темнела водная гладь, на которой покачивались галеоны. Молодой человек перебрался ко второму доку. И там тихо. Зато на подходе к третьему он услышал голоса.

– Еще не поздно перейти на нашу сторону. Одно ваше слово, и вас освободят, – насмешливо предлагал кто-то из инквизиторских сержантов.

Эцио вжался в стену. Неподалеку сидела дюжина караульных. Их оружие валялось рядом, а в руках они держали бутылки. Глаза всех были устремлены вверх, где на крепких веревках покачивались три огромные железные клетки. Невидимый механизм неумолимо опускал их вниз, к воде. Никаких галеонов в этом доке не было. Только черная, маслянистая вода, бурлящая от чьего-то невидимого, но пугающего присутствия.

Однако среди караульных инквизитора был тот, кто не прикладывался к бутылке, а постоянно держался начеку, словно ожидая нападения из темноты. Эцио мгновенно узнал Данте Моро! После гибели прежнего хозяина телохранитель быстро нашел себе нового, тем более что Сильвио и раньше восхищался силой и преданностью этого человека-горы.

Аудиторе осторожно двинулся вдоль стены и вскоре наткнулся на механизм, состоявший из шестеренок, блоков и хитросплетения веревок. Его ничуть не удивило бы, если бы создателем механизма оказался Леонардо. Всей этой механикой управляли водяные часы, заставляя клетки опускаться все ниже. Выхватив обычный кинжал, Эцио воткнул его между двух шестеренок, застопорив механизм. Клетки к этому времени уже почти соприкасались с водой. Караульные, хотя и подвыпившие, сразу встрепенулись и кинулись проверять, все ли в порядке. Кто-то бросился к механизму и был встречен легким уколом ядовитого клинка. Двое с криками повалились в черную, маслянистую воду. Эцио бросился навстречу остальным, но они в страхе побежали прочь. Не струсил лишь Данте. Он стоял, возвышаясь, словно башня.

– Теперь ты – пес Сильвио? – спросил Эцио.

– Лучше быть живым псом, чем дохлым львом, – ответил Данте, норовя сбросить молодого человека в воду.

– Не мешай мне! – крикнул ему Аудиторе, уворачиваясь от его рук. – У меня есть счеты с твоим хозяином, но не с тобой!

– Заткни свою пасть! – Данте поймал его за воротник и толкнул к стене. – Может, лично мне ты тоже ничего плохого не сделал, но я должен предупредить своего господина. Если к моему возвращению ты еще будешь здесь, я тебя точно скормлю рыбам!

Данте ушел. Эцио мотнул головой, оправляясь после удара. Пленные в клетках что-то кричали. Молодой человек сообразил, что крики обращены к нему, и обернулся. Предупреждение было очень своевременным: к механизму подползал караульный, явно намереваясь вырвать кинжал. Аудиторе поблагодарил Бога за уроки метания ножей, полученные в Монтериджони. Нож, брошенный им в караульного, вошел тому между глаз. Караульный взвыл, тщетно пытаясь вырвать застрявшее лезвие.

Увидев возле стены багор, Эцио схватил его и, рискуя свалиться в воду, подтянул к себе ближайшую клетку. Дверца запиралась на обычную задвижку – он рывком ее отодвинул. Наемники д’Альвиано быстро выбрались наружу и помогли подтянуть оставшиеся две клетки и освободить своих товарищей.

Уставшие и измученные, солдаты Бартоломео громко благодарили своего спасителя.

– Не будем терять время! – сказал им Эцио. – Я должен вернуть вас вашему командиру.

Смяв малочисленную охрану возле доков, освобожденные солдаты вернулись в Сан-Пьетро, где их встретили с большой радостью. Пока Эцио освобождал пленных в Арсенале, к Бартоломео вернулись бежавшие солдаты, и теперь лагерь д’Альвиано снова был in perfetto ordine[127].

– Salute, Эцио! С возвращением! Как здорово у тебя все получилось! Ей-богу! Я знал, что могу рассчитывать на тебя. – Верзила тряс Эцио руки, зажав в своих ручищах. – Ты – сильнейший из союзников. Можно подумать… – Бартоломео осекся и сказал совсем другое: – Благодаря тебе моя армия восстановлена в ее прежнем величии. Вскоре наш дружок Сильвио поймет, какую серьезную ошибку он допустил!

– Что будем делать дальше? – спросил Эцио. – Возьмем Арсенал штурмом?

– Нет. Они рассчитывают на лобовую атаку. Сильвио стянет к воротам все силы, и, если мы сунемся, нас просто перебьют. Я намерен рассредоточить своих людей вокруг и досаждать Сильвио то здесь, то там. Это оттянет большинство солдат.

– То есть Арсенал почти опустеет, и…

– …мы возьмем его с небольшим отрядом моих лучших бойцов.

– Будем надеяться, что Барбариго заглотнет наживку.

– Сильвио – инквизитор. Он умеет запугивать тех, кто попал к нему в лапы. Но он не солдат. И стратег никудышный.

На размещение кондотьеров Бартоломео вокруг Кастелло и Арсенала ушло несколько дней. Когда все было готово, с д’Альвиано и Аудиторе остался небольшой отряд. Эцио старался подобрать самых умелых и ловких.

Нападение на Арсенал готовилось тщательно. Одного наемника отправили на башню Сан-Мартино. Когда луна поднялась достаточно высоко, солдат Бартоломео зажег там большую римскую свечу[128], сделанную в мастерской Леонардо. Это было сигналом к атаке. Одетые в легкие кожаные доспехи, кондотьеры взобрались на стены Арсенала со всех четырех сторон. Словно призраки двигались они по притихшей крепости. (Расчет Бартоломео оправдался: основные силы Барбариго находились за пределами Арсенала.) Очень скоро сопротивление горстки защитников было подавлено. Эцио и Бартоломео оказались лицом к лицу со своими злейшими врагами – Сильвио и Данте.

Моро был вооружен железным кастетом и кистенем. Он размахивал кистенем, защищая хозяина. Бартоломео и Эцио приходилось держаться на расстоянии.

– Такого потрясающего телохранителя еще поискать! – хвастливо прокричал Сильвио, прячась за стены парапета. – Считайте, что вам повезло. Пасть от его руки – большая честь!

– Пососи мои яйца, мразь! – крикнул ему в ответ Бартоломео.

Изловчившись, д’Альвиано взмахнул боевым жезлом, защемил в нем цепь кистеня и вырвал оружие из рук Данте, заставив великана отступить.

– За мной, Эцио! Нужно поймать этого grassone bastardo![129]

Но в руках Данте появилось новое оружие: железная дубина, утыканная кривыми гвоздями. Бартоломео сумел увернуться от первого удара, но на плече осталась кровавая борозда.

– Ах ты, мешок дерьма с поросячьими глазами! – взревел Бартоломео. – За это я тебя голыми руками раздавлю!

Пользуясь возникшей суматохой, Эцио выстрелил в Сильвио из пистолета, но промахнулся. Пуля ударила в стену. Посыпались искры и кирпичные осколки.

– Эй, Аудиторе, думаешь, я не знаю истинную причину твоего появления здесь? – пролаял Сильвио. Чувствовалось, выстрел его всерьез испугал. – Но ты опоздал. Тебе нас не остановить!

Эцио перезарядил пистолет и выстрелил снова. Но слова Сильвио рассердили и смутили его, отчего он и на этот раз промахнулся.

– Ха-ха! – презрительно фыркнул Сильвио из-за парапета, пробитого ударами Данте и Бартоломео. – Притворяешься, что не знаешь! Впрочем, когда Данте покончит с тобой и твоим мускулистым дружком, вряд ли это будет иметь значение. Ты повторишь путь своего глупого папочки! А хочешь знать, о чем я больше всего сожалею? О том, что сам не был палачом Джованни. С каким наслаждением я бы потянул за рычаг и потом смотрел, как твой жалкий отец болтается в петле и дрыгает ногами. Потом бы настал черед этой ходячей винной бочки, этого ciccione, твоего дядюшки Марио. А дальше… дальше я бы перешел к женской части вашего семейства. К твоей мамочке Марии, которая кое на что еще годна, хотя вымя ее обвисло. Зато земляничинка Клаудия – в самом соку. Знал бы ты, как давно в моей постели не было бабенок моложе двадцати пяти! Честное слово, этих двух я бы сохранил себе для путешествия. А то в море бывает так одиноко!

Ярость красным туманом заволокла все вокруг. Собрав волю в кулак, Эцио ловил важные сведения, которые ненароком мог выболтать вошедший в раж инквизитор.

Тем временем солдаты Сильвио получили подкрепление и начали теснить кондотьеров Бартоломео. Кастет Данте ударил их предводителя в грудь. Тот зашатался. Эцио выстрелил в третий раз. Он целил Сильвио в шею, но пуля прошла рядом, застряв в одежде. Показалась тонкая струйка крови, однако Сильвио не упал. Он подозвал Данте, и они скрылись из виду. Аудиторе знал: с внутренней стороны есть лестница. В двух шагах – пристань. Опасаясь, как бы оба не сбежали на лодке, Эцио крикнул Бартоломео, чтобы следовал за ним, а сам бросился наперерез врагам.

Сильвио и Данте уже поднимались на борт большой парусной лодки. На лицах обоих Эцио увидел злость и отчаяние. Вскоре он понял, в чем причина. По волнам лагуны бесшумно скользил крупный черный галеон, держа путь на юг.

– Нас предали! – крикнул Сильвио, обращаясь к Данте. – Они отплыли без нас! Будь они прокляты! А я ведь был верен им. И вот чем они мне отплатили!

– Давайте их догоним, – предложил Данте.

– Слишком поздно. На этом утлом суденышке нам не доплыть до острова. Зато можно хотя бы унести ноги отсюда.

– Тогда плывем, ваша светлость!

– Ты прав.

– Отчаливай! – крикнул Данте испуганным матросам. – Поднять паруса! Шевелитесь!

В этот момент из темноты причала выпрыгнул Эцио. Перепугавшись еще сильнее, матросы покинули лодку, нырнув в мутные воды лагуны.

– Прочь от меня, убийца! – закричал Сильвио.

– Это было твое последнее оскорбление. – Двулезвийным клинком он ударил инквизитора в живот, медленно повернул лезвия. – За гадости, которые ты говорил о моей матери и сестре, я бы отрезал тебе яйца, но это уже лишнее. Ты и так не жилец.

Данте стоял не шелохнувшись. Эцио присмотрелся к нему и увидел, что великан устал.

– Игра окончена, – сказал молодой человек. – Ты опять выбрал себе не того хозяина.

– Может, и так, – согласился Моро. – Но я все равно тебя убью, грязный ассасин. Ты меня утомил.

Эцио поднял руку и выстрелил. Пуля попала Данте прямо в лицо. Он рухнул на палубу.

Затем Аудиторе склонился над умирающим Барбариго. Молодой человек уже успел успокоиться и готов был следовать Кредо ассасина: убивать только в том случае, если исчерпаны все остальные способы воздействия, и умирающего следует достойно проводить в последний путь.

– Куда ты собирался, Сильвио? Что это за галеон? Я думал, ты жаждешь стать дожем.

Сильвио с трудом улыбнулся:

– Это была… уловка. Мы собирались плыть…

– Куда?

– Слишком поздно, – улыбнулся Сильвио и умер.

Эцио повернулся к Данте и приподнял его гривастую голову.

– На Кипр мы собирались плыть, Аудиторе, – прохрипел Данте. – Быть может, я спасу душу, в последний раз сказав правду. Они хотят… Они хотят…

Он закашлялся, захлебываясь кровью. Через несколько секунд его не стало.

Эцио обыскал обоих, но не нашел ничего, кроме письма, написанного Данте его женой. Не без смущения он прочел его:

Любовь моя!

Не знаю, наступит ли такой день, когда эти слова снова обретут для тебя смысл. Я искренне сожалею о том, что поддалась увещеваниям Марко, ушла от тебя и стала его женой. Но теперь, когда его нет в живых… быть может, еще не все потеряно и мы могли бы соединиться вновь. Вот только не знаю, вспоминаешь ли ты обо мне? Или раны, нанесенные тебе в этой битве, оказались слишком тяжелыми? Могут ли мои слова оживить если не твою память, то хотя бы твое сердце? Быть может, они вообще не нужны, поскольку ты всегда оставался у меня в сокровенном уголке сердца. Любовь моя, я найду способ напомнить тебе. Возродить тебя…

Навеки твоя,

Глория.

Адреса не было. Эцио аккуратно сложил письмо и убрал к себе в сумку. Надо будет спросить Теодору: может, она знает эту странную историю и даже сумеет вернуть письмо отправительнице вместе с известием о смерти верного мужа неверной Глории.

Он перекрестил оба трупа, с грустью произнеся обычные слова:

– Requiescat in pace.

Эцио продолжал смотреть на поверженных им врагов, когда за спиной послышалось сопение Бартоломео.

– Смотрю, ты опять обошелся без моей помощи.

– Вы отбили Арсенал?

– Думаешь, я бы стоял здесь, если бы не отбили?

– Поздравляю!

– Evviva![130]

Разговаривая с Бартоломео, Эцио продолжал вглядываться в темную морскую даль.

– Да, мой друг, мы спасли Венецию, – сказал он. – Теперь Агостино может править, не опасаясь тамплиеров. А мне, чувствую, отдыхать особо не придется. Видишь галеон на горизонте?

– Вижу.

– Данте перед смертью успел сообщить, что галеон отплыл на Кипр.

– Зачем?

– Это, друг мой, мне и предстоит выяснить.

21

Была середина лета 1487 года от Рождества Христова. Эцио не верилось, что наступил двадцать восьмой день его рождения. Он стоял один, облокотившись на перила моста Кулаков, и смотрел в темную воду канала, в которой барахталась крыса с капустными листьями в зубах. По-видимому, она торопилась к дыре, черневшей между темными кирпичами берега.

– Вот ты где прячешься, Эцио! – послышался веселый женский голос.

Он узнал ее по крепкому мускусному запаху. Роза.

– Как давно мы не виделись! Я уж начала думать, что ты меня сторонишься.

– Я был… занят.

– Конечно. Ну что бы Венеция делала без тебя!

Эцио грустно покачал головой. Роза подошла к перилам моста и встала рядом.

– А что у тебя такой серьезный вид, мой bello?[131] – спросила она.

Молодой человек невозмутимо посмотрел на нее и пожал плечами:

– Да так. Очередной день рождения праздную.

– У тебя сегодня день рождения? Ты не шутишь? Rallegramenti![132] Это же чудесно!

– Я бы так не сказал, – вздохнул Эцио. – Одиннадцать лет назад казнили моего отца и двух братьев. Они умирали у меня на глазах. Вот уже десять лет, как я выслеживаю тех, кто повинен в их казни. У отца был целый список. Потом я сам добавлял туда имена. Я расправился почти со всеми, кто значился в списке, но до сих пор не понял, во имя чего вся эта борьба и цепочка смертей.

– Эцио, ты посвятил свою жизнь благородному делу. Конечно, это обрекло тебя на одиночество и скрытность, но ты нашел свое призвание. И хотя твоим орудием стала смерть, ты всегда поступал по справедливости. Сейчас в Венеции дышится гораздо легче, и основная заслуга в этом – твоя. Так что взбодрись. И раз у тебя сегодня день рождения, держи подарок. Получается, очень точно подгадала!

В руках у девушки появилась небольшая конторская книжка в солидном кожаном переплете.

– Спасибо, Роза. Не совсем то, что я хотел бы от тебя получить… А кстати, что это?

– Так, одна… находка. Морской журнал из Арсенала. Там вписана прошлогодняя дата, когда твой черный галеон отплыл на Кипр.

– Серьезно? – Эцио потянулся к журналу, но Роза ловко перебросила книгу в другую руку. – Роза, не дразни меня. Это не шутка.

– Все имеет свою цену… – прошептала она.

– Как скажешь.

Эцио крепко обнял ее и долго не разжимал рук. Роза растаяла, и он быстро забрал у нее журнал.

– Эй, так нечестно! – засмеялась она. – Ладно, чтобы не томить тебя, скажу еще кое-что. Завтра этот галеон должен приплыть обратно!

– Знать бы, что у них на борту!

– Не удивлюсь, если что-то такое, ради чего можно поплыть и на другой конец света.

– А теперь идем праздновать! – предложил сияющий Эцио.

В этот момент его сзади хлопнули по плечу.

– Леонардо! – удивленно воскликнул молодой человек. – Я думал, ты все еще в Милане.

– Только что вернулся. Мне подсказали, где тебя искать… Здравствуй, Роза. Надеюсь, ты нас простишь? Нам с Эцио нужно поговорить.

– А разговор нельзя немного отложить?

– Увы, нет.

– Ладно, парни, – засмеялась Роза, – идите секретничайте. Я подожду.

Художник почти силой увел Эцио.

– Надеюсь, разговор того стоит, – пробормотал молодой человек.

– Еще как стоит, – заверил его да Винчи и кратчайшим путем повел Эцио к себе.

С угощением у Леонардо, как всегда, было неважно: теплое вино и черствые хлебцы. На пустой раскладной стол художник вывалил целую груду бумаг.

– Как я и обещал, страницы Кодекса благополучно достигли Монтериджони. Однако я не мог устоять перед искушением изучить их повнимательнее. Все, что мне удавалось обнаружить, я тщательно записывал. Даже странно, почему мне это раньше не пришло в голову. Все эти загадочные пометки, символы и древние алфавиты… их можно расшифровать. Похоже, мы напали на золотоносную жилу. Все три страницы оказались связанными между собой…

Он замолчал, отхлебнул из бокала и поморщился:

– Какое теплое! Я привык к сан-коломбано. После него венето кажется комариной мочой.

– Продолжай, – попросил Эцио, забывший про вино.

– Вот послушай, что у меня получилось. – Леонардо нацепил на нос очки и стал читать вслух: – «Пророк… явится… когда вторая частица будет принесена в плавучий город…»

Молодой человек затаил дыхание.

– Пророк? – повторил он. – «Только Пророку по силам это открыть»… «две частицы Эдема».

– Эцио? – Изумленный Леонардо снял очки и начал неосознанно грызть одну из дужек. – Тебе понятен смысл этой загадки?

Аудиторе посмотрел на друга. Казалось, внутри его созрело какое-то решение.

– Леонардо, мы с тобой давно знакомы. Даже очень давно. Если уж не доверять тебе, тогда я вообще не знаю, кому доверять… Слушай! Несколько лет назад дядя Марио рассказывал, что им с моим отцом удалось расшифровать отдельные страницы Кодекса. Там содержится пророчество о потайном древнем хранилище, в котором спрятано что-то очень могущественное!

– Да? Удивительно! – воскликнул художник и тут же умолк. – Если мы смогли расшифровать послание со страниц Кодекса, ты не думаешь, что братья Барбариго и другие твои враги тоже могли быть в курсе? Значит, и им известно о существовании хранилища, а это не очень хорошо.

– Погоди! – воскликнул Эцио, лихорадочно соображая. – Что, если это и было целью их путешествия на Кипр? Найти «частицу Эдема» и привезти ее в Венецию!

– «…когда вторая частица будет принесена в плавучий город…» Ну конечно!

– Я все понял! Только Пророку по силам открыть хранилище! Боже мой, Лео! Дядя Марио рассказывал мне о Кодексе, но я тогда был слишком молод и самонадеян. Я даже посчитал его слова старческим бредом. Теперь я понимаю: все было взаимосвязано! Убийство моего отца и братьев, убийство Джованни Мочениго, покушение на герцога Лоренцо и злодейское убийство его брата… Все ради одной цели – найти хранилище! И я знаю, кто стоит за всем этим. В моем списке он значится первым. С ним я еще не успел расправиться… Испанец!

Художник сразу понял, о ком шла речь.

– Родриго Борджиа, – прошептал он.

– Он самый! Галеон с Кипра возвращается завтра. Я должен его встретить.

– Удачи тебе, дорогой друг, – сказал Леонардо, крепко обняв Эцио.

Раннее утро Эцио, вооруженный скрытыми клинками и бандольером, полным метательных ножей, встречал в тени колоннады близ пристани. На сходнях стояли люди в неприметных мундирах. Все было сделано, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание, однако Эцио сумел разглядеть герб кардинала Родриго Борджиа. Надев перчатки из козьей шерсти, они по цепочке передавали небольшой ящик. Человек, стоявший последним, взвалил ящик себе на плечи и, сопровождаемый охраной, приготовился уйти. Потом то же самое сделали и остальные. Ящиков было пять. Неужели «вторая частица» была такой большой, что ее фрагменты распределили по нескольким ящикам? Или она находилась в каком-то одном ящике, а остальные служили для отвода глаз? Все носильщики выглядели одинаково, особенно издали. За кем идти?

Эцио уже готовился выйти из укрытия, когда заметил человека, который тоже прятался в тени колоннады и следил за разгрузкой. Приглядевшись, молодой человек едва не вскрикнул: это был не кто иной, как Марио Аудиторе. Эцио подавил желание окликнуть дядю или даже подойти к нему. Все пятеро людей с ящиками вместе с охранниками двинулись в путь. Похоже, драгоценный груз находился в самом первом ящике. И все-таки не обознался ли он? С чего вдруг Марио решил отправиться в Венецию? И почему именно сейчас?

Думать об этом было некогда. Эцио следовал по пятам гвардейцев Борджиа, стараясь не выпускать из виду первый ящик. Иногда его одолевало сомнение: действительно ли внутри лежит «частица Эдема»?

Люди Борджиа подошли к площади, откуда веером расходились пять улиц. Каждый носильщик, сопровождаемый охраной, двинулся по своей. Эцио мигом взобрался по стене на крышу, чтобы держать в поле зрения всех пятерых. Вскоре он увидел, как один носильщик, оставив сопровождающих, вошел в массивный кирпичный дом и оказался во внутреннем дворе. Там он поставил ящик на землю и осторожно открыл. Из дома к нему вышел еще один человек кардинала, по-видимому сержант. Эцио подобрался ближе, чтобы слышать их разговор.

– Магистр ждет, – сказал сержант. – Перекладывай осторожно. Сейчас же!

К этому времени во двор вышел слуга, держа в руках шкатулку из тикового дерева. Поставив ее на землю, он тут же исчез. Носильщик переложил в шкатулку какой-то предмет, тщательно упакованный в солому. Эцио лихорадочно соображал. Магистр! Так у тамплиеров именовали только одного человека – Родриго Борджиа! Перекладывание драгоценного груза из ящика в шкатулку делалось ради большей надежности. Но теперь Аудиторе знал, в чьих руках находится настоящий груз.

Вероятно, сержант что-то забыл, поскольку вернулся в дом. Эцио спрыгнул вниз и подкрался к носильщику. Ему хватило одной минуты, чтобы перерезать тому горло, спрятать тело в узком проеме между домами и надеть мундир, плащ и шлем убитого.

Молодой человек не мог побороть искушение – ему хотелось заглянуть внутрь шкатулки. Он уже поднял крышку, когда хлопнула дверь и из дома вышел сержант с пятью солдатами.

– Чего стоишь? Пошли!

– Так точно! – ответил Эцио.

– И чтоб под ноги смотрел. Не дай бог споткнешься. Сегодня тебе доверено дело исключительной важности. Второго такого в твоей жизни не будет. Понял?

– Так точно!

Сопровождающие окружили Эцио, и маленький отряд продолжил путь.

От городской пристани их путь лежал в северную часть, к площади Святых Иоанна и Павла, где мессер Верроккьо недавно воздвиг конную статую кондотьера Коллеоне. Свернув на набережную Нищих, отряд продолжил идти на север и наконец достиг заурядного на вид дома, возведенного близ канала, на насыпи. Сержант постучал в дверь эфесом меча – та мгновенно открылась. Первым вошел Эцио, за ним – сопровождающие. Лязгнули тяжелые засовы, и дверь закрылась.

Они очутились на лоджии, стены которой обвивал плющ. Их явно ждали. В кресле сидел носатый человек лет шестидесяти, одетый в бархатную сутану блекло-пурпурного цвета. Вошедшие отдали ему честь. Эцио сделал то же самое, стараясь не встречаться с синими ледяными глазами, которые он так хорошо знал. Испанец!

– Неужели оно здесь? – спросил Борджиа. – За вами не было слежки?

– Нет, ваша светлость. Все прошло в надлежащем…

– Докладывай!

Сержант откашлялся и только потом продолжил:

– Мы неукоснительно следовали вашим приказам. Кипрская миссия оказалась труднее, чем мы предполагали. В самом начале возникли… осложнения. Нескольких приверженцев нашего дела пришлось отстранить, поскольку они могли помешать успеху миссии. Но мы привезли то, за чем вы нас посылали, и доставили привезенное сюда, в точности выполнив все распоряжения вашей светлости. Мы уверены, что ваша светлость помнит о нашей договоренности и готов щедро вознаградить нас за проделанную работу.

Эцио не мог допустить, чтобы тиковая шкатулка и ее содержимое оказались в руках кардинала. Наступил щекотливый момент платы за оказанные услуги. Как всегда, исполнитель вынужден был слегка подтолкнуть заказчика к оплате «сверхурочных», и Эцио решил воспользоваться ситуацией. Как большинство богатых людей, кардинал был скуп и очень не любил расставаться с деньгами. Нажав пружины обоих скрытых клинков, молодой человек бросился на сержанта. Легкого укола в открытую шею оказалось достаточно. Пятеро караульных попытались взять его в кольцо, но младший Аудиторе, кружась, словно неистовый дервиш, наносил легкие, однако смертельные уколы. Вскоре все пятеро были мертвы.

Глядя на него, Родриго Борджиа тяжело вздохнул:

– Так-так, Эцио Аудиторе. Давненько мы с тобой не виделись.

Кардинал был совершенно невозмутим.

– Кардинал, – сказал Эцио, отвешивая ироничный поклон.

– Отдай ее мне! – потребовал Родриго, кивая на шкатулку.

– Сначала скажите, где он?

– Кто?

– Ваш Пророк. Что-то он не торопится показываться… – Эцио оглянулся вокруг, а затем продолжил более серьезным тоном: – Сколько человек умерло за содержимое этой шкатулки? А его все нет!

Смех Родриго больше напоминал стук костей.

– Ты же вроде истовостью в вере не отличался. А туда же. Разве ты не видишь Пророка? Он перед тобой! Я – Пророк!

Серые глаза Эцио округлились. Родриго был одержимым! Но какого свойства была эта одержимость, если ее сила превосходила разумное и естественное течение жизни? Секундные размышления стоили молодому человеку потери бдительности. Испанец выхватил из-под сутаны schianova – легкий, но весьма опасный меч с эфесом в виде кошачьей головы. Кардинал пружинисто вскочил на ноги, нацелив лезвие меча на горло Эцио.

– Отдай мне Яблоко! – прорычал Борджиа.

– Так вот что в этой шкатулке? Яблоко? Наверное, оно волшебное, – язвительно произнес Эцио, в мозгу которого дядин голос повторял: «частица Эдема». – Попробуйте отобрать, ваше святейшество!

Меч Родриго пропорол Эцио мундир – показалась кровь.

– Ты явился один? А где же твои верные друзья-ассасины?

– Чтобы расправиться с вами, они мне не нужны!

Эцио сражался обоими клинками. Левый наруч помогал отражать удары Родриго. Ему не удавалось дотянуться до кардинала правым клинком, но двулезвийный левый полоснул по сутане и ранил кардинала.

– Ах ты, маленький гаденыш! – выкрикнул Родриго, морщась от боли. – Вижу, в одиночку мне тебя не одолеть… Стража! Ко мне!

Внутренний двор вдруг наполнился караульными кардинала. Эцио знал, что в эфесе правого клинка осталось совсем мало яда. Он отступил, чтобы занять оборону. В этот момент одному караульному удалось выбить шкатулку из рук молодого человека. Схватив ее, караульный протянул шкатулку магистру.

– Благодарю, uomo coraggioso![133]

Трудно было вести бой против дюжины, но Эцио сражался хладнокровно, подчиняясь не эмоциям, а стратегическому расчету. Им владело желание отбить шкатулку. Убрав скрытые клинки, Аудиторе взялся за метательные ножи. Первый уложил того самого uomo coraggioso, второй выбил шкатулку из узловатых пальцев Родриго.

Испанец наклонился за шкатулкой, и третий нож пролетел мимо и ударился в каменную колонну. Только чудо спасло кардинала. Однако этот нож был брошен не Эцио.

Резко обернувшись, молодой человек увидел знакомое бородатое лицо. За эти годы дядя постарел, поседел, стал еще грузнее, но воинских навыков не утратил.

– Дядя Марио! – воскликнул Эцио. – Я уже видел тебя на пристани!

– Не хотел, чтобы все развлечение досталось тебе одному, – сказал Марио. – Но ты не волнуйся, nipote[134]. Ты тут не один!

Размахивая алебардой, на Эцио ринулся один из караульных Борджиа. Его удар мог бы отправить молодого человека в мир вечной ночи. Но за мгновение до него, словно по волшебству, в лоб караульного вонзилась арбалетная стрела. Караульный так и умер с изумленным лицом. Эцио повернулся в направлении выстрела и не поверил своим глазам. Ла Вольпе!

– Лис, а ты что тут делаешь?

– Да прослышал, что тебе может понадобиться наша поддержка, – ответил Лис, быстро перезаряжая арбалет.

Из дома на помощь гвардейцам Борджиа бежало подкрепление. Но и к Эцио спешили Антонио и Бартоломео.

– Не дай Борджиа улизнуть со шкатулкой! – загремел главарь гильдии воров.

Размахивая своей любимой Бьянкой как косой, Бартоломео врезался в ряды вражеских караульных, которые пытались одолеть его численным превосходством. Постепенно перевес в сражении оказался на стороне ассасинов и их союзников.

– Эцио, мы их тут быстро добьем, – сказал Марио. – Следи за Испанцем!

Родриго торопился к двери в конце лоджии. Младший Аудиторе бросился ему наперерез, однако кардинал уже ждал его с мечом в руке.

– Мой мальчик, эту битву тебе не выиграть, – хрипло бросил он. – Ты не можешь остановить то, о чем написано в пророчестве! Ты умрешь от моей руки, разделив участь твоего отца и братьев, ибо смерть ожидает всякого, кто посмеет противиться тамплиерам.

Однако в голосе Родриго уже не было прежней уверенности. Эцио видел, как убили последнего из караульных Борджиа. Он загородил кардиналу дверь, поднял свой меч и приготовился нанести удар.

– Это – за моего отца!

Но кардинал сумел пригнуться. Эцио потерял равновесие и упал. Решив, что собственная шкура дороже Яблока, Родриго бросил шкатулку и скрылся за дверью.

– Смотри не ошибись! – озлобленно бросил он на прощание. – Мы с тобой еще сразимся! И тогда я позабочусь, чтобы твоя смерть была медленной и мучительной.

С этими словами он исчез.

Эцио ловил ртом воздух, пытаясь встать. Неожиданно ему протянули руку. Он поднял голову. Паола!

– Родриго сбежал, – улыбаясь, сказала она. – Но это уже не важно. Мы получили то, за чем пришли.

– Нет! Ты слышала, что́ он сказал? Я должен догнать его и закончить начатое!

– Успокойся, – сказала другая женщина.

Это была Теодора. Оглянувшись, Эцио увидел вокруг всех своих союзников: дядю Марио, Лиса, Антонио, Бартоломео, Паолу и Теодору. Но был еще один, кого Эцио видел впервые: бледный темноволосый молодой человек с задумчиво-насмешливым выражением лица.

– А что вас всех сюда привело? – спросил Эцио, ощущая напряжение в своей «команде».

– Возможно, то же, что и вас, Эцио, – ответил незнакомец. – Надеялись увидеть явление Пророка.

Эцио несколько смутился и разозлился:

– Нет! Я пришел сюда, чтобы убить Испанца. Пророк меня не интересует, если он вообще существует. Но его здесь нет.

– Разве? – Молодой человек пристально смотрел на Эцио. – Ведь Пророк – это вы.

– Что?!

– Появление Пророка было предсказано. Вы столько времени находились рядом с нами, а мы даже не догадывались. Все это время вы и были тем, кого мы искали.

– Я ничего не понимаю. Кто вы вообще такой?

Молодой человек слегка поклонился:

– Меня зовут Никколо ди Бернардо деи Макиавелли. Я – член ордена ассасинов, обученный древним премудростям, чтобы обезопасить будущее человечества. Как и вы. Как и каждый, кого вы здесь видите.

Ошеломленный Эцио поочередно посмотрел на собравшихся.

– Дядя Марио, это правда? – наконец спросил он.

– Да, мой мальчик, – ответил Марио, подходя к нему. – Мы годами вели тебя, уча всему, что могло понадобиться для вступления в наши ряды.

В голове Эцио сразу же возникли тысячи вопросов. Он не знал, с чего начать.

– Прежде всего я хотел бы узнать новости о моей семье. Как там мама? Как Клаудия?

– Что ж, вполне своевременный вопрос, – улыбнулся Марио. – Обе живы и здоровы. Но теперь живут не в монастыре, а со мною, в Монтериджони. Конечно, горечь потери будет сопровождать твою мать до конца ее дней. Но она получает немалое утешение, занимаясь вместе с настоятельницей богоугодными делами. Что касается Клаудии, твоя сестра поначалу упрямилась, но настоятельница сразу поняла, что жизнь монахини – не для нее. Служить Господу можно и по-другому. Словом, Клаудию освободили от обетов. Она вышла замуж за моего капитана, и вскоре у тебя появится племянник или племянница.

– Отличные новости, дядя. Я всегда считал, что монастырская жизнь – не для Клаудии. Но у меня к тебе еще целая куча вопросов.

– Вскоре для них наступит подходящее время, – сказал Макиавелли.

– Нужно еще многое сделать, прежде чем мы снова увидим наших близких и отпразднуем встречу, – сказал Марио. – А может, встреча вообще не состоится. Сегодня мы вынудили Родриго бежать, бросив шкатулку. Он не успокоится, пока не заполучит ее содержимое. А нам во что бы то ни стало нужно этого не допустить. Даже ценой собственной жизни.

Эцио еще раз оглядел собравшихся ассасинов и только сейчас заметил у каждого странное клеймо, выжженное у основания безымянного пальца левой руки. Но он чувствовал неуместность своих дальнейших расспросов. Марио тоже обвел глазами всех:

– Думаю, пора…

Все согласно кивнули. Антонио вынул карту, развернул и показал Эцио место, помеченное крестиком.

– Приходи туда на закате, – торжественно-повелительным голосом произнес он.

– Идемте, – сказал Марио, обращаясь к соратникам.

Макиавелли взял шкатулку с ее драгоценным и загадочным содержимым. А затем ассасины бесшумно исчезли, оставив Эцио одного.

В тот вечер Венеция казалась как-то странно безлюдной. Большая площадь перед базиликой тоже была пустой и тихой, если не считать воркования обитавших здесь голубей. Колокольня уходила вверх на головокружительную высоту, но Эцио без раздумий начал подъем. Встреча, на которую его позвали, наверняка что-то прояснит. Интуиция подсказывала: некоторые ответы окажутся пугающими, но его жизнь предопределена, и он не вправе поворачиваться к судьбе спиной.

Приближаясь к вершине, молодой человек услышал приглушенные голоса. Одолев последние метры, он перелез через парапет и оказался на площадке под крышей. Посередине камни пола были очищены от пыли и сора. По периметру этого чистого круга стояли семеро ассасинов, лица которых скрывали капюшоны. В центре Эцио увидел небольшую жаровню, где пылал огонь.

Паола взяла его за руку и ввела в круг. Марио затянул нараспев:

– Laa shay’a waqi’un moutlaq bale kouloun moumkine… Эти слова, произносимые нашими предшественниками, лежат в основе нашего Кредо…

Выйдя вперед, Макиавелли сурово посмотрел на Эцио:

– Там, где другие слепо следуют за истиной, помни…

Младший Аудиторе вдруг понял, что знает окончание фразы, как будто произносил ее всю жизнь.

– Ничто не истинно.

– Там, где другие ограничены нравственными и иными законами, – продолжал Макиавелли, – помни…

– Все дозволено.

– Мы трудимся во тьме, дабы служить свету. Мы – ассасины, – произнес Макиавелли.

Собравшиеся повторяли в унисон:

– Ничто не истинно, все дозволено. Ничто не истинно, все дозволено. Ничто не истинно, все дозволено…

Марио взял Эцио за левую руку.

– Пора, – сказал он племяннику. – Современные ассасины не столь категоричны, как наши предшественники. Мы уже не требуем, чтобы вступающий в наши ряды жертвовал безымянным пальцем. Но печать, которую мы ставим, остается с человеком навсегда… Ты готов примкнуть к нам?

Словно во сне, но почему-то зная, как надо поступать и чего ждать, Эцио протянул свою руку.

– Готов, – без колебаний ответил он.

Антонио вытащил из жаровни устройство для клеймения, похожее на небольшие щипцы, и велел Эцио согнуть все пальцы, оставив безымянный.

– Больно будет совсем немного, брат, – предупредил Антонио. – Сам знаешь: нам многое доставляет боль.

Антонио поднес полукружия к основанию безымянного пальца Эцио и нажал рычаг. Запахло горелой кожей, но младший Аудиторе даже не вздрогнул. Главарь воров быстро убрал щипцы. Ассасины откинули капюшоны и окружили нового члена братства. Дядя Марио с гордостью похлопал племянника по спине. Теодора открыла склянку с густой прозрачной жидкостью, которой осторожно смазала место ожога.

– Это успокоит боль, – сказала она. – Мы гордимся тобой.

К Эцио подошел Макиавелли и многозначительно кивнул:

– Benvenuto[135], Эцио. Теперь ты – один из нас. Остается лишь завершить церемонию посвящения, а потом, друг мой, нас ждут серьезные дела.

Сказав это, Макиавелли глянул вниз, на копны сена, расставленные вокруг колокольни. Фураж для конюшен Дворца дожей. Отсюда они казались маленькими пятачками, куда невозможно приземлиться с достаточной точностью. Однако Макиавелли так и сделал. Полы его плаща развевались на ветру, пока длился полет. Затем прыгнули и все остальные. Эцио с ужасом и восхищением следил за безупречным приземлением каждого. Потом все семеро посмотрели вверх.

Эцио прекрасно умел перепрыгивать между крышами, однако прыжок с такой высоты был для него настоящим испытанием веры. Сумеет ли он приземлиться в маленький кружок? Однако никакого иного достойного способа спуститься не было. Каждая секунда промедления лишь утяжеляла задачу. Аудиторе несколько раз глубоко втянул в себя воздух и прыгнул в вечернюю темноту, подняв руки над головой и представив, что ныряет в воду.

Ему показалось, что прыжок длился несколько часов. Ветер свистел у него в ушах и складках одежды, ероша ему волосы. Копны сена рванулись ему навстречу. В последнее мгновение он закрыл глаза…

…и провалился в сено! У Эцио перехватило дыхание, но он поднялся на дрожащих ногах и, убедившись, что ничего себе не сломал, возликовал.

К нему подошли Марио с Теодорой.

– Думаю, он нам подходит? – спросил у монахини старший Аудиторе с легкой улыбкой на губах.

Тем же вечером Марио, Макиавелли и Эцио собрались в мастерской Леонардо, рассевшись вокруг его длинного стола, на котором лежал удивительный предмет, стоивший Родриго Борджиа стольких сил и чужих жизней. Все четверо с любопытством и благоговением посматривали на сокровище.

– Потрясающе, – в который уже раз повторил да Винчи. – Просто потрясающе!

– Но что это? – спросил друга Эцио. – И что с ее помощью можно сделать?

– Пока я теряюсь в догадках, – признался художник. – Это странное изделие хранит в себе немало древних тайн, а его устройство… по крайней мере, я ничего подобного нигде и никогда не видел. Механика этой вещи сложностью своей превосходит любые современные машины… Что же касается принципа действия, он мне понятен не больше, чем то, почему Земля вращается вокруг Солнца.

– Ты, наверное, хотел сказать: «Почему Солнце вращается вокруг Земли»? – спросил Марио, удивленно взглянув на Леонардо.

Однако художник смотрел только на диковинную машину, которую осторожно держал в руках, поворачивая в разные стороны. В какой-то момент она, словно почувствовав пристальное внимание к себе, замерцала призрачным светом, шедшим изнутри.

– Эта машина сделана из материалов, которых, согласно законам логики, не существует, – восхищенно продолжал да Винчи. – И вместе с тем это очень древнее устройство.

– О ней упоминается на страницах Кодекса, которые есть у нас, – вставил Марио. – Там приведено ее описание. Кодекс называет эту машину «частицей Эдема».

– А Родриго называл ее Яблоком, – добавил Эцио.

– Что-то вроде яблока с древа познания? – резко спросил Леонардо. – Яблока, которое Ева дала Адаму?

Взгляды всех снова сосредоточились на диковинном предмете. Свечение усилилось, и одновременно возрос его гипнотический эффект. Эцио испытывал не поддающееся объяснению, но нарастающее желание дотронуться до Яблока. От поверхности не исходило ни жара, ни даже тепла, а к удивлению добавилось чувство опасности, которая могла таиться внутри древней машины. Молодому ассасину вдруг подумалось: стоит прикоснуться к поверхности «частицы Эдема», и изнутри вырвутся молнии. Он забыл о своих спутниках. Вокруг стало темно и холодно. Казалось, во всем мире остались только он и этот… предмет.

Рука Эцио сама собой, перестав повиноваться его разуму, потянулась к Яблоку. Пальцы сжали гладкую поверхность.

Первой его реакцией был настоящий шок. Поверхность Яблока выглядела сделанной из неведомого металла, но на ощупь оказалась мягкой и нежной, как женская рука. Более того, она была словно живая! Однако Эцио даже не успел толком подумать об этом. Яблоко светилось все ярче, и в следующее мгновение оттуда вырвался ослепительный вихрь света и красок. Они слагались в непонятные образы. Младший Аудиторе прищурился, глядя на собравшихся. Никколо и Марио отвернулись, плотно закрыв глаза и обхватив голову. Похоже, обоим было страшно и больно. Леонардо застыл как статуя. Его глаза были полны благоговейного ужаса, а рот открыт, как у изумленного ребенка. Эцио снова повернулся к Яблоку. Теперь видения стали более четкими. Появилось что-то вроде большого сада, в котором расхаживали непонятные существа, похожие на чудовищ. Потом он увидел темный город, охваченный многочисленными пожарами, над которым поднимались странные грибовидные облака, высотой превосходя самые высокие соборы и дворцы. Затем молодой ассасин увидел марширующих куда-то солдат, причем они были не похожи на все, что он когда-либо видел. Через мгновение вместо армии появились изможденные люди в полосатой одежде. Другие плетками загоняли их в приземистые кирпичные строения. Эцио почудилось, что он слышит лай собак, которые были у людей с плетками. А позади кирпичных строений торчали высокие трубы, выплевывающие черный дым… Мелькали звезды и планеты, люди в диковинных блестящих доспехах плавали в черном пространстве. Появился еще один Эцио, потом двойники Леонардо, Марио и Никколо. Их число снова удвоилось, учетверилось. Младшему Аудиторе показалось, что само время раздвоилось и превратилось в беспомощную игрушку сильного ветра, бушевавшего в мастерской.

– Останови это! – крикнул кто-то.

Эцио стиснул зубы и, сам не зная почему, обхватил левой рукой правую и уже правой рукой снова коснулся Яблока.

В то же мгновение видения исчезли. Комната обрела свои прежние очертания и пропорции. Все четверо присутствующих посмотрели друг на друга. Никто из них не пострадал. Даже очки Леонардо не съехали у него с носа. А Яблоко лежало на столе – такое обычное, такое маленькое…

Первым заговорил да Винчи.

– Этот предмет ни в коем случае не должен попасть не в те руки, – сказал он. – Человек слабый может мигом лишиться рассудка…

– Согласен, – подхватил Макиавелли. – Мне самому было тяжело, когда все это началось. Я едва верил, что подобное возможно.

Надев перчатки, он осторожно взял Яблоко, убрал в шкатулку и плотно закрыл крышку.

– Как ты думаешь, Испанец знает о свойствах Яблока? – спросил у Макиавелли Эцио. – И способен ли Борджиа управлять им?

– Я знаю, что этот предмет никогда, ни при каких обстоятельствах не должен попасть к нему, – отчеканил Никколо и подал шкатулку Эцио. – Тебе надлежит оберегать Яблоко, применяя все навыки, каким мы тебя научили.

Эцио осторожно взял шкатулку и молча кивнул.

– Отвезешь ее в Форли, – сказал Марио. – Тамошняя цитадель имеет крепкие стены и пушки, а управляет ею наш самый надежный союзник. Точнее, союзница.

– И кто же? – спросил Эцио.

– Ее зовут Катерина Сфорца.

Эцио улыбнулся:

– Как же, помню… старая знакомая. Буду счастлив вновь с ней повидаться.

– Тогда готовься в дорогу, – сказал Марио.

– Я поеду с тобой, – заявил Макиавелли.

– Замечательно, – улыбнулся Эцио. – А что намерен делать ты, amico mio? – спросил он у Леонардо.

– Я? Закончу здешние дела и вернусь в Милан. Герцог ко мне благоволит.

– Когда снова будешь во Флоренции и у тебя выдастся свободный день, обязательно загляни в Монтериджони, – сказал ему Марио.

– Прощай, Леонардо. Надеюсь, однажды наши пути снова пересекутся.

– Я в этом не сомневаюсь, – ответил художник. – Если я тебе понадоблюсь, обратись к Аньоло. Он всегда знает, где меня найти.

– Счастливого пути.

Эцио обнял своего давнего друга.

– Возьми прощальный подарок. – Леонардо подал ему мешок. – Здесь пули и порох для твоего пистолетика, а также большой флакон яда для твоего страшного, но полезного клинка. Надеюсь, все это тебе не понадобится, но дополнительная защита никогда не бывает лишней.

Молодой ассасин поднял на него глаза, полные слез:

– Спасибо. Спасибо за все, мой добрый друг.

22

Плавание на галеоне было долгим и на редкость спокойным. В должное время корабль подошел к низинному, заболоченному берегу близ Равенны. Молодой Аудиторе и Макиавелли удивились, увидев на пристани Катерину в сопровождении нескольких слуг.

– Курьер предупредил меня о вашем прибытии, – сказала она. – Вот я и решила встретить вас не в Форли, а здесь. Вы мудро поступили, отправившись на галеоне дожа Агостино. На дорогах нынче неспокойно. Мы никак не можем покончить с разбойниками. Правда, для вас они бы не были такой уж помехой, – добавила она, улыбнувшись Эцио.

– Я польщен, синьора, что вы меня еще помните.

– Пусть это и было много лет назад, но вы произвели на меня впечатление… И вас, Никколо, я рада видеть, – сказала Катерина, поворачиваясь к Макиавелли.

– Так вы знакомы? – спросил молодой ассасин.

– Никколо давал мне… дельные советы в государственных делах. – Она быстро переменила тему: – А вы, Эцио, стали полноправным ассасином. Поздравляю.

Хотя Катерина приехала в карете, она сказала слугам, что обратно поедет верхом, – погода была отличной, да и ехать было недалеко. Забравшись в седло, Катерина предложила Эцио ехать рядом.

– Вам наверняка понравится Форли. Там вы будете чувствовать себя в безопасности. Наши пушки уже более сотни лет охраняют город, а стены цитадели считаются неприступными.

– Простите, синьора, но мне не дает покоя одна вещь…

– Какая же, позвольте узнать?

– Прежде я никогда не слышал, чтобы женщина управляла городом-государством. Я впечатлен.

– Разумеется, прежде городом правил мой муж, – улыбнулась Катерина. – Может, вы немного помните Джироламо? – Она помолчала. – Он умер.

– О, мне очень жаль.

– Не стоит. Я сама подстроила его убийство, – просто сказала Катерина.

Эцио попытался скрыть свое изумление.

– Позвольте мне кое-что пояснить, – сказал до сих пор молчавший Макиавелли. – Мы узнали, что Джироламо Риарио работал на тамплиеров. Он в то время заканчивал составление карты, показывающей местонахождение остальных страниц Кодекса.

– Я все равно никогда не любила этого сукина сына, – решительно призналась Катерина. – Никудышный отец, в постели полное недоразумение – словом, сплошная заноза в заднице… У меня потом было еще двое мужей. Так что мне есть с кем сравнивать.

Их разговор прервало появление странной лошади без всадника, которая галопом неслась навстречу. Катерина велела одному из слуг остановить испуганное животное. Остальные окружили ее и гостей, выхватив мечи. Все понимали: нужно как можно быстрее добраться до Форли. Вскоре им попалась опрокинутая повозка, колеса которой еще крутились в воздухе. Все, кто ехал в повозке, были убиты. Их тела валялись рядом.

Взглянув на следы расправы, Катерина нахмурилась и пришпорила лошадь. Эцио и Никколо последовали за нею.

Еще через какое-то время им повстречались местные крестьяне. Двое или трое зажимали кровоточащие раны.

– Что происходит? – спросила Катерина у крестьянки, шедшей впереди.

– Беда, ваша светлость, – всхлипывая, ответила женщина. – Они явились почти сразу, как вы уехали. Теперь готовятся осадить город!

– Кто «они»?

– Братья Орси, синьора!

– Sangue di Giuda![136]

– Кто такие эти Орси? – спросил Эцио.

– Негодяи, которых я в свое время наняла для убийства Джироламо, – ответила Катерина и плюнула на землю.

– Орси оказывают услуги всем, кто им заплатит, – пояснил Макиавелли. – Умом не блещут, но имеют репутацию добросовестных исполнителей… Думаю, что на сей раз за их спиной стоит Испанец.

– Но откуда он мог узнать, что мы везем Яблоко?

– Эцио, они охотятся не за Яблоком, а за картой Риарио, которая по-прежнему находится в Форли. Родриго, как и мы, ищет страницы Кодекса. Нельзя допустить, чтобы карта попала к нему!

– Да плевать мне на карту! – воскликнула Катерина. – У меня там дети. Ах, porco demonio![137]

Все трое пустили лошадей галопом. Ехали молча, пока не оказались на подступах к городу. В небо поднимались струйки дыма. Городские ворота были закрыты. На внешних парапетах стен расхаживали солдаты, а над их головой реяли флаги с медведем возле куста – гербом семейства Орси. Однако над цитаделью внутри города по-прежнему развевался флаг семейства Сфорца.

– Похоже, наемники захватили только часть города, но не цитадель, – сказал Макиавелли.

– А может, это их гнусная уловка? Мерзавцы! – снова плюнула Катерина.

Эцио спешно надел наручи со скрытыми клинками. Пистолет он пока оставил в сумке.

– Есть ли возможность пробраться в город так, чтобы меня не заметили со стен? – спросил он.

– Возможность есть, caro[138], – ответила Катерина. – Но это будет непросто. От канала к западной стене ведет старый туннель.

– Тогда я попытаюсь. Вы оба будьте наготове. Если я сумею открыть ворота изнутри, вы должны мигом проскочить внутрь и во весь опор нестись к цитадели. Если мы туда доберемся… если ваши люди без проволочек откроют ворота цитадели, у нас будет время спокойно обдумать дальнейшие шаги.

– Тут и обдумывать нечего, – прорычала Катерина. – Повесить этих кретинов, и пусть их трупы болтаются на ветру… Удачи вам, Эцио! Я сейчас отвлеку внимание солдат Орси.

Аудиторе спешился. Прячась за холмиками и кустами, он стал пробираться к западной стене. Тем временем Катерина, привстав в стременах, принялась отборной бранью поливать вражеских солдат.

– Эй, вы! Я к вам обращаюсь, бесхребетные псы! Решили захватить мой город? Вломиться в мой дом? Неужто вы думали, что я буду лишь смотреть и лить слезки в кулак? Ошибаетесь! Я намерена оторвать ваши coglioni, если они, конечно, у вас есть!

На парапетах кучками стали появляться солдаты. Кто-то поглядывал на Катерину с изумлением, а кто-то – с опаской. Она же распалялась все сильнее:

– И вы еще имеете наглость считать себя мужчинами? За жалкие гроши тех, кто вам платит, вы готовы выполнять любую их прихоть! Интересно, успеет ли мелькнуть в ваших пустых головах мысль о том, что вы – пешки в чужой грязной игре? Думаю, что не успеет. Скоро ваши никчемные головы слетят с плеч, а на ваши обезглавленные туловища я помочусь и потом подотрусь вашими волосами! Ваши яйца я насажу на вилку и зажарю у себя на кухне! Как вам такое будущее?

К этому времени на западном парапете не осталось никого. Канал тоже никем не охранялся. Эцио пришлось лезть в воду, однако достаточно скоро он увидел заросший кустарником вход в туннель. Выбравшись из воды, он поспешил в темноту.

Чувствовалось, туннель содержали в порядке. Внутри было чисто и сухо. Держась за стену, молодой ассасин двинулся вперед и через какое-то время увидел слабый свет. Он замедлил шаг. Теперь ему снова был слышен звонкий голос Катерины. Вскоре туннель уперся в каменную лестницу. Поднявшись по ступеням, Эцио оказался на первом этаже одной из западных башен – внутри было пусто. Выглянув в окошко, Аудиторе увидел на парапете солдат Орси, стоявших к нему спиной. Все они были поглощены выступлением Катерины и даже изредка ей аплодировали.

– …Будь я мужчиной, я бы быстро согнала ухмылки с ваших рож! Не обманывайтесь тем, что у меня есть сиськи… – Катерина поняла, что нашла новый стратегический ход. – Бьюсь об заклад, вам хотелось бы их увидеть. Угадала? Вы не отказались бы их потрогать, помять, облизать своими слюнявыми губами. Так почему бы вам не спуститься вниз и не попытать счастья? Только учтите: каждому я заеду ногой по яйцам так, что они полетят у вас мимо ноздрей! Lurido branco di cani bastardi![139] Вы бы лучше убирались восвояси, пока еще есть время. Пока вас не повесили на стенах и не посадили на кол! А может, я ошибаюсь? Может, вам нравится, когда кол протыкает вам задницу и ползет дальше у вас внутри? Впрочем, вы и этого недостойны. Никогда еще я не видела такого гнусного сборища дерьмовых солдат. Che vista penosa![140] Наверное, вы бы даже не почесались, если бы я кастрировала все ваше стадо.

Эцио выбрался наружу. Ближайшие ворота находились почти напротив того места, где сейчас ораторствовала Катерина. На их арке, рядом с массивным рычагом, стоял лучник. Молодой ассасин быстро и бесшумно взлетел на арку, ударил лучника клинком в шею и сбросил вниз. Потом приналег на тяжелую рукоять – и створки ворот сердито заскрипели и начали открываться.

Все это время Макиавелли внимательно следил за воротами. Едва увидев в них просвет, он наклонился к Катерине и что-то шепнул ей на ухо. Та, прекратив свои тирады, пришпорила лошадь – и вместе с Никколо и слугами ворвалась в город. Увидев, что их обманули, наемники Орси с криками и руганью повалили вниз, но всадников и след простыл. Схватив лук и стрелы, оставшиеся от убитого лучника, Эцио уложил трех ближайших к нему наемников, после чего вскарабкался на стену и побежал по крышам, двигаясь вслед за Катериной и остальными всадниками в сторону цитадели.

На узких улочках Форли царило смятение. Наемники бились за полную власть над городом, но пока что получали отпор. То здесь, то там мелькали флаги с голубыми змейками и черными орлами – гербом Сфорцы. Солдаты Катерины отчаянно сражались с наемниками. Горожане торопились укрыться за стенами своих домов. Некоторые, обезумев от страха, бегали вокруг, натыкаясь на опрокинутые прилавки. Где-то отчаянно кудахтали куры, напуганные не меньше людей. Сидя в глинистой луже, какой-то малыш громко вопил, зовя мать. Вскоре появилась и она, схватила ребенка и скрылась за дверью ближайшего дома. Эцио, пробираясь по крышам, следил за продвижением небольшого отряда. Несколько раз, видя, что наемники Орси слишком близко подбираются к Катерине и Макиавелли, он останавливался и пускал стрелу. Все они попадали точно в цель.

Наконец всадники достигли широкой площади перед цитаделью. Сама площадь и прилегающие к ней улицы были пусты. Эцио спустился вниз. На парапетах цитадели тоже не было никого. Массивные ворота были крепко заперты. Похоже, Катерина не преувеличивала: цитадель и впрямь выглядела неприступной.

– Эй! Открывайте, сборище редкостных дурней! Это я, la duchessa![141] Да поднимите же свои ленивые задницы!

На парапете появилось несколько солдат. Человек в мундире капитана крикнул:

– Subito[142], ваша светлость!

Люди исчезли, бросившись открывать ворота. Но в это время, оглашая воздух дикими воплями, на прилегающих улицах появились десятки наемников. Они окружили Катерину и ее спутников, загородив путь к отступлению. С другой стороны высились стены цитадели, где тоже не торопились открывать ворота.

– Они устроили засаду! – крикнул Макиавелли.

Вместе с Эцио и горсткой слуг он приготовился держать оборону.

– Aprite la porta! Aprite![143] – кричала Катерина.

Наконец массивные ворота открылись. Оттуда выбежали солдаты Катерины и бросились врукопашную на наемников Орси. Бой был ожесточенным, но недолгим. Он закончился сразу же, как только Катерина и ее спутники оказались внутри цитадели и снова накрепко закрыли ворота. Аудиторе и успевший соскочить с лошади Макиавелли, тяжело дыша, привалились к стене. Им почти не верилось, что они достигли цели. Катерина тоже спешилась, но ей было некогда даже дух перевести. Она побежала через двор к двери, возле которой стояли двое маленьких мальчишек и кормилица с младенцем на руках.

Сыновья бросились к матери. Она обняла каждого.

– Чезаре! Джованни! No preoccuparvi[144].

Она погладила малыша по голове:

– Здравствуй, Галеаццо, мой маленький… – а затем повернулась к кормилице. – Незетта, а где Бьянка и Оттавиано?

– Простите меня, госпожа. Когда на город напали, они играли за воротами, на площади… С тех пор мы их так и не нашли.

Ответ испугал Катерину. Она собралась что-то сказать Незетте, но в этот момент за стенами цитадели раздался радостный рев. К Эцио и Никколо подбежал капитан, которого прежде они видели на парапете.

– Наемники получили подкрепление с гор, – сообщил он. – Не знаю, сколько еще мы сумеем продержаться.

Он повернулся к лейтенанту:

– На парапет! Пушки к бою!

Капитан, лейтенант и артиллеристы побежали к лестницам. И вдруг сверху посыпались стрелы – это наемники Орси, притаившиеся на крышах окрестных домов, открыли беспорядочную стрельбу. Катерина велела кормилице и детям бежать в дом.

– Пушки! – не переводя дыхания, крикнула она Эцио. – Пушки – наша единственная надежда! Не дайте этим мерзавцам прорваться в цитадель!

Аудиторе вместе с Макиавелли бросились к пушкам.

Несколько артиллеристов были убиты стрелами. Та же участь постигла капитана и лейтенанта. Стонали раненые. Уцелевшие солдаты пытались опустить стволы тяжелых пушек, направляя их на скопление вражеских солдат внизу. Наемники получили не только заметное людское подкрепление: по улицам катили осадные башни и катапульты, а под стены цитадели приволокли тяжелый таран. Эцио понимал: какой бы неприступной ни была цитадель, осаду с нескольких сторон ей не выдержать. Пока что единственным их преимуществом была артиллерия. Значит, надо стрелять, и как можно скорее. Однако цели находились не на окрестных холмах, а внутри городских стен. Погибнут не только наемники, но и ни в чем не повинные жители. Оставив Никколо командовать артиллеристами, Эцио побежал искать Катерину. Последнее слово должно быть за ней.

– Их много. Слишком много. У них – осадные башни и катапульты. Но чтобы сдержать их натиск, мы должны стрелять прямо по улицам.

Взгляд Катерины поразил его ледяным спокойствием.

– Стреляйте, если иного выхода нет, – сказал она.

Аудиторе задрал голову. Макиавелли стоял на парапете, ожидая сигнала. Молодой ассасин решительно махнул рукой.

Он поднимался на парапет, когда грянул первый выстрел. Среди артиллеристов были опытные солдаты, знавшие, откуда начинать обстрел. Вскоре пушечное ядро разнесло первую осадную башню, затем вторую. Та же участь постигла катапульты. Узкие улочки Форли не годились для маневров. После нескольких пушечных выстрелов лучники и арбалетчики Катерины повели прицельную стрельбу по наемникам, еще остававшимся в городе. Враг отступал, и вскоре солдаты Сфорцы завладели парапетами городских стен. Не обошлось без жертв. Несколько домов превратились в дымящиеся развалины, под которыми погибли мирные жители. И победа, по меткому выражению Макиавелли, была больше похожа на временную передышку. Форли по-прежнему был окружен наемниками Орси и отрезан от поставок провизии и воды.

Вскоре Катерина, Никколо и Эцио поднялись на парапет внешней стены, чтобы самим оценить обстановку. Соотношение сил было не в пользу городского гарнизона. Жители Форли как могли наводили порядок на улицах. Особых запасов пищи, а тем более воды, в городе не было, и все это знали. Осунувшаяся, измученная Катерина думала только о своих детях – девятилетней Бьянке и восьмилетнем Оттавиано.

Братья Орси, которых до сих пор никто не видел, появились в тот же день. Во вражеском лагере пронзительно запела труба. Войско наемников расступилось, пропуская двоих всадников на гнедых лошадях. На обоих были кольчуги. Рядом ехали пажи, везя гербовой щит с изображением медведя и куста. Процессия приблизилась к стенам на расстояние арбалетного выстрела.

– Катерина! – выкрикнул один из всадников, привстав в стременах. – Катерина Сфорца! Я же знаю: вы прячетесь за стенами вашего милого городишка. Ответьте же мне!

– Чего вам надо? – сердито спросила Катерина, опираясь на парапет.

Всадник улыбнулся во весь рот:

– Мне? Ничего. Я лишь хотел узнать, не потерялись ли у вас… детишки?

Эцио встал рядом с Катериной. Всадник удивленно посмотрел на него:

– Так-так… Эцио Аудиторе, если не ошибаюсь? Рад познакомиться. Изрядно о вас наслышан.

– А вы, надо полагать, fratelli[145] Орси, – сказал Эцио.

Второй всадник поднял руку:

– Они самые. Я Лодовико.

– А я Чекко, – представился первый. – К вашим услугам! – добавил он, сухо рассмеявшись.

– Basta! – крикнула им Катерина. – Хватит! Где мои дети? Отпустите их!

Лодовико отвесил ей шутовской поклон:

– Непременно, синьора. Они нам не нужны. Мы охотно вернем их вам, но в обмен на кое-что. Прежде это принадлежало вашему незабвенному покойному муженьку. Плод его трудов на благо… наших друзей. – Его голос зазвучал жестче. – Я имею в виду некую карту!

– И еще – некое Яблоко, – добавил Чекко. – Вас удивляет, что мы о нем знаем? Мы не настолько глупы, как вам казалось. Или вы думали, что у нашего… заказчика нет шпионов?

– Да, – сказал Лодовико. – Яблоко вы тоже должны отдать. Или, быть может, вы хотите, чтобы я перерезал вашим малышам горлышки и отправил на свидание с их папочкой?

Катерина молча слушала. Ею снова овладело ледяное спокойствие. Когда настал ее черед говорить, она выкрикнула:

– Bastardi! Вздумали меня напугать своими пошлыми угрозами? Подонки! Вы ничего от меня не получите! Вам понадобились мои дети? Берите их. У меня есть орудие, с помощью которого я могу наделать еще! – И задрала подол своего платья.

– Катерина, меня не интересуют ваши выходки, – сказал Чекко, разворачивая лошадь. – И уж тем более меня не интересуют ваши прелести. Вы непременно передумаете, но на это мы вам даем всего час. Ваши сорванцы находятся в окрестной деревушке, больше похожей на трущобы, и пока что живы и здоровы. Но если время истечет и мы не получим того, за чем явились, мы умертвим ваше потомство, после чего вторгнемся в ваш городишко и силой заберем карту и Яблоко. Так что оцените нашу щедрость и проявите благоразумие. Никому из нас не нужны лишние жертвы.

Братья ускакали. Катерина привалилась к парапету, тяжело дыша. Чувствовалось, она была потрясена своими словами и поведением.

– Катерина, нельзя жертвовать жизнью ваших детей, – подойдя к ней, сказал Эцио. – Никакое дело не стоит подобных жертв.

– Даже спасение мира? – спросила она, и ее бледно-голубые глаза вспыхнули под гривой рыжих волос.

– Нам нельзя уподобляться им, – ответил молодой ассасин. – Преданность делу и фанатизм – не одно и то же.

– Эцио! Других слов я от вас не ожидала! – Катерина порывисто обняла его. – Дорогой мой, мы не можем рисковать жизнью моих детей. Но у меня язык не поворачивается просить вас вызволить их из плена и привести ко мне.

– Я попытаюсь, – сказал Эцио. – Никколо, я долго не задержусь. Во всяком случае, надеюсь. Но что бы со мной ни случилось, постарайся защитить Яблоко. И, Катерина… – Он повернулся к ней.

– Да?

– Вы знаете, где Джироламо спрятал карту?

– Я выясню.

– Найдите и оберегайте ее.

– Как ты намерен поступить с братьями Орси? – спросил Макиавелли.

– Я уже добавил их к своему списку. Они ничем не лучше тех, кто убил моих близких. Поначалу мною руководила только месть. Теперь я знаю: есть дело, служение которому выше жажды мщения.

Аудиторе и Макиавелли пожали друг другу руки, обменявшись понимающими взглядами.

– Buona fortuna, amico mio[146], – сурово произнес Никколо.

– Buona fortuna anche[147].

Деревушек вокруг Форли было несколько, но отыскать нужную Эцио не составило труда. Чекко проявил недопустимую беспечность, назвав ее «больше похожей на трущобы». Как и многие деревни Романьи, населенные подневольными крестьянами, эта тоже была маленькой и бедной. К тому же она недавно пережила последствия разлива реки, на которой стояла. Но жители вовсе не были лентяями и неряхами. Они заново, хотя и наспех, побелили стены своих домов и починили соломенные крыши. Дорога, проходившая через деревню, еще не успела полностью просохнуть. Однако во всем остальном это была обычная деревня, жители которой привыкли полагаться лишь на свои руки и довольствоваться тем, что имеют. Мирную обстановку Санта-Сальваццы портило лишь присутствие наемников Орси. Наверное, потому Чекко и выболтал, где его люди держат Бьянку и Оттавиано. Осталось выяснить – в каком из домов.

Эцио вооружился двулезвийным клинком, клинком с пистолетом и легким мечом. Он надел простой длиннополый плащ из грубой шерсти, какие носили крестьяне. Его лицо, как всегда, скрывал глубокий капюшон. Лошадь он оставил в придорожной рощице и дальнейший путь проделал пешком. Чтобы наемники Орси ничего не заподозрили, он взвалил себе на плечи вязанку хвороста, позаимствованную в ближайшем сарае. Согнув по-крестьянски плечи и опустив голову, он двинулся в Санта-Сальваццу.

Жители деревни занимались повседневными делами. Естественно, присутствие наемников никого не радовало. Солдаты приняли Эцио за одного из местных и не обратили на него внимания, зато крестьяне сразу заметили чужака. Узнав, что он из Форли, сочувственно закивали и подсказали, где следует искать детей Катерины. Молодой ассасин пошел к большому дому, стоявшему в самом конце деревни, на отшибе. Старуха, несшая воду с реки, сказала, что одного ребенка точно держат там. К счастью для Эцио, наемников в деревне было мало. Основные силы братья Орси стянули для осады Форли.

Времени на спасение детей Катерины у Аудиторе почти не было. Дверь дома была плотно заперта, как и ставни на окнах. К дому прилегали постройки, образуя внутренний двор. Оттуда слышался сердитый звонкий детский голос. Эцио быстро взобрался на крышу и увидел Бьянку Сфорцу – миниатюрную копию ее матери. Она распекала двух угрюмых солдат Орси.

– Вас двоих что, нарочно выбрали меня сторожить? Никого получше не нашлось? – презрительно спрашивала девчонка, не выказывая ни капли страха. Характером она тоже пошла в мать. – Stolti![148] Вам все равно несдобровать! Моя мама никому не позволит и пальцем меня тронуть. Чтоб вы знали: мы – женщины из рода Сфорца – не хрупкие цветочки! Мужчины бывают падки на нашу красоту, но она обманчива. Мой отец в этом убедился! – Солдаты туповато переглядывались. А Бьянка, передохнув, продолжала: – Надеюсь, вы не думаете, будто я вас хоть чуточку испугалась? Потому что вы ошибаетесь. И еще: если с головы моего брата упадет хоть волосок, моя мама выследит вас и съест живьем. Capito?[149]

– Пасть заткни, дурочка малолетняя, – не выдержал караульный, что был постарше. – Не перестанешь болтать – кляп тебе в рот запихнем!

– Как ты смеешь мне угрожать?! В любом случае ты несешь чушь. И тебе это с рук не сойдет, а я уже через час снова буду дома. Скучно мне тут с вами. Стоите как бараны и ждете, когда вас убьют!

– С меня хватит, – не выдержал караульный.

Он потянулся, чтобы схватить Бьянку за руку, но в этот момент Эцио выстрелил в него из пистолета. Пуля попала солдату прямо в грудь. Он зашатался и рухнул на траву. Мундир стал мокрым от крови. «А эта пороховая смесь получше прежней», – успел подумать ассасин и с кошачьим изяществом прыгнул вниз. Солдата помоложе он ударил двулезвийным клинком, не дав даже протянуть руку к грубому солдатскому кинжалу. Первый удар пришелся в предплечье. Лезвие клинка перерезало сухожилия, как ленты. Рука солдата повисла плетью. Второй удар пришелся под челюсть – лезвие пробило рот и достигло черепа. Эцио выдернул клинок и даже не посмотрел в сторону убитого.

– Их здесь только двое? – спросил он невозмутимую Бьянку, перезаряжая пистолет.

– Да! Не знаю, кто вы, но спасибо за помощь. Мама вас щедро вознаградит. Но нужно еще освободить моего брата Оттавиано.

– А ты знаешь, где его держат?

– Его повели к сторожевой башне возле разрушенного моста. Надо спешить!

– Будешь показывать мне дорогу. Но от меня – ни на шаг.

Башня находилась на некотором расстоянии от деревни. Эцио появился там очень вовремя. Если Бьянку стерегли двое караульных, то рядом с Оттавиано находился сам Лодовико Орси. Мальчишку он держал за воротник. В отличие от сестры, маленький Сфорца хныкал, прихрамывая на одну ногу.

– Ты?! – увидев Эцио, удивленно воскликнул Лодовико. – Зачем пожаловал? Брось девчонку и возвращайся к своей хозяюшке. Поторопи ее, не то эти детки станут покойничками.

– Я к маме хочу, – заныл Оттавиано. – Отпусти меня, противный злой дядька!

– Заткнись, marmocchio![150] – рявкнул на него Лодовико. – Эцио, ты меня слышал? Отправляйся за Яблоком и картой, иначе я порешу детишек Катерины.

– Я пи-пи хочу! – заявил Оттавиано.

– Chiudi il becco[151], черт тебя дери!

– Отпусти его, – потребовал Эцио.

– Хотелось бы посмотреть, что́ ты мне сделаешь! Не смей приближаться ко мне, дурень! Один твой шаг, и я перережу ему горло. Глазом моргнуть не успеешь!

До сих пор Лодовико держал Оттавиано двумя руками, толкая перед собой, однако сейчас был вынужден освободить одну руку, чтобы выхватить меч. Мальчишка попытался вырваться, но Орси поймал его за запястье. Воспользовавшись моментом, Эцио выстрелил.

На сердитом лице Лодовико отразилось недоумение. Пуля ударила его в шею, пробив яремную вену. Глаза похитителя округлились. Выпустив Оттавиано, он рухнул на колени, зажимая рану. Кровь струилась у него между пальцев. Мальчишка бросился к сестре.

– Stai bene[152], Оттавиано! – по-взрослому повторяла Бьянка, крепко обнимая брата.

Эцио не рисковал приближаться к Лодовико. Тот по-прежнему сжимал в руке меч. Кровь заливала ему камзол, из тонкой струйки превратившись в поток.

– Не знаю, каким оружием снабдил тебя дьявол, чтобы справиться со мной, – хрипло произнес Лодовико. – Только вынужден тебя огорчить: ты все равно проиграешь эту игру. Мы, Орси, вовсе не дураки, какими нас считают. Если кто и дурак, так это ты. Ты и Катерина!

– Ошибаешься. Ты все-таки глуп, Лодовико, – холодно, без всякой злости сказал ему Эцио. – Умереть ради мешка серебра. Неужели ты всерьез считаешь, что оно того стоило?

– Я знаю то, что неизвестно тебе, – морщась от боли, возразил Орси. – Тебя перехитрили. Что бы ты ни делал, Великий магистр все равно получит свое! – Его лицо превратилось в гримасу. Вся грудь Лодовико была мокрой от крови. – Лучше добей меня, Эцио, если в тебе есть хоть капля милосердия.

– Тогда умри достойно, Орси. Твоя смерть все равно ничего не значит. – Склонившись над ним, Эцио раздвинул края раны. Через мгновение Лодовико Орси не стало. Эцио закрыл ему глаза и произнес привычное: – Requiescat in pace.

Нужно было как можно скорее возвращаться в Форли. Эцио подошел к детям, смотревшим на него во все глаза.

– Идти сможешь? – спросил он у Оттавиано.

– Постараюсь. Только болит ужасно.

Аудиторе нагнулся, чтобы осмотреть ногу мальчишки: это было всего лишь растяжение, однако насчет боли маленький Сфорца не врал. Эцио посадил его к себе на плечи.

– Терпи, маленький duce[153], – сказал он. – Скоро вы оба будете дома.

– А можно мне сначала пи-пи? Я давно хочу.

– Можно, только быстро.

О том, чтобы вести детей через деревню, не было и речи. Для крестьянских ребят они были слишком нарядно одеты. К тому же солдаты Орси наверняка уже хватились Бьянки. Эцио переменил оружие, приладив ядовитый клинок. Оттавиано сидел у него на плече. Бьянка держалась за левую руку. Деревню они обходили перелесками. Достигнув пологого холма, молодой ассасин глянул на Санта-Сальваццу. Солдаты Орси бежали к сторожевой башне. В лесу было тихо. Дорога до места, где Эцио оставил лошадь, показалась ему вечностью. Усадив детей впереди, он забрался в седло, и они поехали в Форли.

Уже на подъезде Аудиторе поразила странная тишина, царившая в городе. И куда делись наемники Орси? Пытались ли они снова штурмовать город? Чуя неладное, Эцио пришпорил лошадь.

– Синьор, поезжайте к южному мосту, – попросила Бьянка, державшаяся за луку седла. – Оттуда ближе всего к дому.

Оттавиано дремал.

Подъехав к стенам города, молодой ассасин увидел, что южные ворота открыты. В это время оттуда выехал небольшой отряд, сопровождавший Катерину и Никколо. Эцио мгновенно понял, что его собрат-ассасин ранен. Он поспешил навстречу, быстро спешился и передал детей в руки матери.

– Ради бога, скажите, что тут произошло? – спросил Эцио, глядя то на Катерину, то на Никколо. – И почему вы покинули город?

– Ох, Эцио! – воскликнула Сфорца. – Простите! Мне так жаль!

– Что случилось?!

– Это была уловка. Они хотели застать нас врасплох, – с отчаянием в голосе ответила Катерина. – И похищение детей тоже было лишь отвлекающим маневром!

– Но город в безопасности? – спросил Аудиторе, глядя на Макиавелли.

– Да, город в безопасности, – вздохнул Никколо. – Орси он больше не интересен.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда мы отбили их наступление, то позволили себе ослабить бдительность. Решили немного передохнуть, заняться ранеными. И в тот момент Чекко контратаковал нас. Они все продумали заранее! Наемники налетели как саранча. Я бился с Орси врукопашную. Сражение было не из легких. Но его солдаты напали на меня сзади… А теперь, Эцио, я взываю к твоему мужеству. Чекко Орси забрал Яблоко!

Аудиторе на секунду утратил дар речи.

– Что?! Нет! Куда он скрылся? – допытывался Эцио, озираясь по сторонам.

– Получив желаемое, Чекко тут же скомандовал отступление. Его армия разделилась. Мы не знали, у кого находится Яблоко. И потом, мы были слишком измотаны сражением, чтобы тут же пуститься в погоню. Но Чекко с отрядом направились на запад, в горы.

– Значит… все потеряно?! – воскликнул Эцио.

Лодовико оказался прав: они недооценили братьев Орси.

– Слава богу, что карта осталась у нас, – сказала Катерина. – Чекко не рискнул тратить время на ее поиски.

– А вдруг теперь, когда у них есть Яблоко, карта им больше не нужна?

– Нельзя позволить тамплиерам одержать над нами верх, – мрачно произнес Макиавелли. – Нельзя! Мы должны догнать Чекко.

– Нет. Ты останешься здесь, – возразил Эцио, заметив, что его друг едва держится в седле. – Катерина о тебе позаботится. А я должен ехать. Немедленно! Возможно, я еще сумею его догнать!

23

Эцио ехал весь день, ограничивая отдых несколькими минутами, пока ему меняли лошадь. Он торопился достичь Апеннинских гор, а когда достиг, понял: найти младшего Орси будет труднее, чем он думал. Если Чекко отправился в свою родную Новеллару, тогда Эцио сможет перехватить его на длинной, извилистой дороге, что вела из тех мест на юг, в Рим. Нет никаких гарантий, что Орси не отправился прямо к святому престолу. Однако молодой ассасин предполагал, что, имея при себе столь драгоценный груз, как Яблоко, похититель решит временно осесть в родных местах, где можно рассчитывать на безопасность. И потом, прежде чем отправляться в Ватикан, разумнее послать туда курьеров и узнать, там ли сейчас Испанец.

Поэтому Аудиторе решил проникнуть в Новеллару тайком и выведать местонахождение Чекко. Однако младший Орси везде расставил своих шпионов, подозревая погоню. Чтобы спутать замыслы тамплиеров, Чекко послал Яблоко с двумя повозками.

В день, на который Орси назначил отъезд, Аудиторе с самого утра занял наблюдательный пост близ южных ворот. Вскоре, как он и ожидал, мимо прогрохотали две повозки и выехали за пределы города. Эцио прыгнул в седло, приготовившись их догнать, однако из боковой улочки вдруг вывернула третья повозка. Она была поменьше и полегче тех двух. На козлах сидел кто-то из приспешников Орси. Повозка перегородила дорогу. Испугавшись, лошадь Эцио встала на дыбы и сбросила своего седока. Чтобы не тратить понапрасну время, молодой ассасин прыгнул в повозку, одним ударом вышиб кучера с козел, хлестнул лошадей и пустился в погоню.

Вскоре он заметил повозки Чекко, которые, почуяв погоню, прибавили ходу. Петляющая горная дорога не была приспособлена для быстрой езды. Во второй повозке сидел отряд сопровождающих. Они уже готовились дать по Эцио залп из арбалетов, когда кучер слишком резко повернул. У лошадей порвались постромки. Животные, повернув, понеслись дальше, но повозка, лишившись управления, продолжала катиться прямо. Пробив невысокий парапет, она рухнула с высоты примерно пятидесяти метров в долину. Затаив дыхание, Аудиторе поблагодарил судьбу за оказанную милость. Он хлестнул своих лошадей, понимая, что заставляет их бежать из последних сил. Погоня продолжалась. Расстояние между повозками Эцио и Чекко неумолимо сокращалось.

Вскоре обе повозки поравнялись. Кучер Орси замахнулся на Эцио хлыстом, однако молодой человек вырвал у него хлыст. Выждав удобный момент, ассасин бросил поводья и перепрыгнул на крышу повозки Чекко. Лошади же с его повозки взвились на дыбы, а затем бешеным галопом понеслись вперед и скрылись из виду.

– Убирайся! – закричал испуганный кучер. – Откуда ты вообще взялся на мою голову? Спятил ты, что ли?

Без хлыста ему было куда труднее править лошадьми.

– Не валяй дурака, Эцио! – крикнул Чекко из повозки. – Из этой переделки тебе не выбраться живым!

Кучер нарочно ехал зигзагами, пытаясь сбросить Эцио, но молодой ассасин словно прирос к крыше повозки. Впереди показалась заброшенная каменоломня, где добывали мрамор. Ухищрения кучера принесли обратный результат: повозка опрокинулась набок. Кучер вылетел с козел и с размаху ударился о большую груду мраморных плит. Обезумевшие лошади, удерживаемые постромками, отчаянно били копытами, кроша мрамор. Аудиторе ловко спрыгнул и выхватил меч, приготовившись к сражению с похитителем Яблока. Долго ждать не пришлось: Чекко выбрался из опрокинутой повозки с перекошенным от злости лицом.

– Отдай мне Яблоко, Чекко! – потребовал Эцио. – Игра закончена.

– Идиот! Она закончится с твоей смертью!

Чекко замахнулся мечом на своего противника, и тут же один за другим посыпались удары с обеих сторон. Драться приходилось на самом краю обрыва.

– Еще раз повторяю: отдай мне Яблоко – и я оставлю тебя в живых. Ты даже не представляешь, каким могуществом оно обладает!

– Тебе его не видать! А когда оно окажется у нашего магистра, он получит безграничную власть. И мы с Лодовико тоже получим свою долю.

– Лодовико мертв. И неужели ты думаешь, что хозяин оставит тебя в живых, когда надобность в твоей помощи отпадет? Ты и так слишком много знаешь!

– Ты убил моего брата? Тогда вот тебе, получай! За Лодовико! – крикнул Чекко, бросаясь на Эцио.

Он ударил ассасина в левую руку, но металлический наруч отразил удар. Младший Орси оторопел, но лишь на мгновение. Он ударил по правой руке – рана оказалась достаточно глубокой, и Эцио выронил меч.

Чекко хрипло засмеялся, предвкушая скорую победу. Острие его меча было нацелено в горло противнику.

– Молить о пощаде бесполезно, – заявил Орси. – Ты достоин только смерти.

Он отвел руку, готовясь нанести смертельный удар. В этот момент раздался тихий щелчок. Взмахнув двулезвийным клинком, Эцио всадил оба лезвия в грудь своего противника.

Минуту или две Чекко не понимал, что произошло. Он смотрел на кровь, оставлявшую красные всплески на белой мраморной крошке дороги. Потом выронил меч и рухнул рядом с Эцио, схватившись за ногу противника. Молодой ассасин наклонился к нему.

– Ты снова забрал наше сокровище, – прошептал Чекко с кривой улыбкой на губах.

Кровь вовсю хлестала из его раны, а вместе с кровью уходила жизнь младшего Орси.

– Неужели оно стоило стольких жизней? – спросил Эцио.

Чекко засмеялся, а может, закашлялся. На его губах выступила кровь.

– Яблоко – опасная игрушка. Не думай, что оно долго пробудет в твоих руках. – Он дышал с большим трудом. – Я умираю сегодня, но завтра умрешь ты…

Глаза утратили блеск и закатились. Лицо застыло. Тело обмякло.

– Это мы еще посмотрим, мой друг, – сказал мертвецу Эцио. – Покойся с миром.

Сам он чувствовал себя прескверно. Голова болела и кружилась. Рана на правой руке продолжала кровоточить. Аудиторе заставил себя подойти к опрокинутой повозке. Он успокоил лошадей, обрезав постромки. Забравшись в повозку, быстро нашел драгоценную шкатулку. Открыв ее и убедившись, что Яблоко на месте, Эцио плотно закрыл крышку и взял шкатулку в левую руку.

Лошади с повозки, на которой ассасин преследовал похитителя, не успели далеко ускакать. Они бродили, пощипывая жесткую траву. Эцио смотрел на них, прикидывая, сумеет ли забраться на лошадиную спину и проехать хотя бы часть пути до Форли. Как-то там Никколо и Катерина? Аудиторе думал, что выслеживание Чекко займет у него меньше времени. Но главное, он вернул Яблоко ордену ассасинов. А то, что возвращение оказалось столь трудным… он и не рассчитывал на легкую победу. Во всяком случае, время потрачено не напрасно.

Эцио снова посмотрел на лошадей. Остановил выбор на коренном. Из всей четверки он показался молодому ассасину наиболее выносливым.

Держа шкатулку под мышкой, Аудиторе взялся левой рукой за гриву и попытался подтянуться, поскольку ни седла, ни стремян у лошади не было. Его зашатало, и он понял, что сегодня никуда не поедет. Он потерял слишком много крови. Поэтому перво-наперво следовало перевязать раны, а потом уже думать обо всем остальном. Но прежде чем заняться раной, Эцио привязал выбранную лошадь к дереву. Разорвав рубашку Чекко на лоскуты, перевязал рану. Тело убитого оттащил подальше от дороги и спрятал среди мраморных плит. Если кто-то поедет мимо и не будет особо приглядываться, решит, что повозка налетела на глыбу мрамора и опрокинулась. Однако время двигалось к вечеру, а в темноте по горным дорогам ездить было опасно.

Все это унесло остатки его сил. «Даже мне нужно иногда отдыхать», – устало подумал Эцио. Он уселся в тени дерева, слушая, как пасущаяся лошадь мягко перебирает копытами. Шкатулка стояла рядом с ним. Молодой ассасин еще раз осмотрелся по сторонам. Места были не из тех, где можно задерживаться надолго. Но веки Аудиторе уже отяжелели. Глаза закрылись сами собой. Эцио заснул, не заметив молчаливого наблюдателя, который следил за ним с придорожного холма, прячась за деревом.

Когда молодой ассасин проснулся, было уже темно. На небе светила неяркая луна, но ее света хватило, чтобы различить человеческую фигуру, двигавшуюся неслышно, словно призрак.

Острая боль в правой руке стала тупой. Эцио хотел встать, как вдруг увидел, что левая рука придавлена тяжелым куском мрамора, который кто-то принес из каменоломни. Тогда молодой ассасин попытался встать, но и это у него не вышло. Вспомнив о Яблоке, он повернул голову туда, где лежала шкатулка.

Но ее не было.

Незнакомец, одетый в черный cappa[154] и белую сутану доминиканского монаха, заметил, что Эцио проснулся. Повернувшись к нему, незнакомец передвинул обломок, еще сильнее придавив левую руку молодого убийцы. Руки монаха двигались быстро. На одной недоставало пальца.

– Постой! – крикнул Аудиторе. – Кто ты? Что ты делаешь?

Монах не отвечал. Потом он нагнулся и поднял шкатулку.

– Не трогай ее! Делай что хочешь, только не…

Но монах уже открыл крышку. Изнутри вырвался ярчайший свет, словно там было спрятано маленькое солнце.

Эцио показалось, что монах удовлетворенно вздохнул. Потом молодой человек снова провалился в сон.

Когда он пробудился, было утро. Все лошади исчезли. Сон частично восстановил его силы. Левая рука оставалась придавленной обломком мрамора, однако стоило ею пошевелить, и обломок чуть-чуть приподнимался. Оглядевшись вокруг, Эцио увидел достаточно толстую ветку. Наверное, ее сломало ветром, причем совсем недавно. Листья на ветке еще не успели пожухнуть. Стиснув зубы, молодой ассасин схватил ветку и подсунул под обломок. Правая рука сразу же отозвалась острой болью. Рана снова стала кровоточить. Аудиторе еще глубже протолкнул ветку под мраморный обломок и нажал на нее как на рычаг. В мозгу вспыхнуло изречение, которое Эцио когда-то учил в школе: «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю»… Он еще сильнее надавил на рычаг. Обломок чуть шевельнулся, но тут силы оставили ассасина, и плита снова придавила ему левую ладонь. Он лег, стараясь медленно дышать. Потом сделал еще одну попытку.

От третьей попытки у него заныло все тело. Казалось, жилы в раненой правой руке вот-вот оборвутся. Но Эцио приналег на импровизированный рычаг с такой решимостью, словно это был вопрос жизни и смерти… В какой-то момент проклятый обломок приподнялся, перевернулся и откатился в сторону.

Тяжело дыша, молодой ассасин сел. Левая рука болела, но все кости были целы.

Почему таинственный монах попросту не убил его, пока он спал? Наверное, не хотел брать грех на душу. Пока было ясно одно: доминиканец и шкатулка с Яблоком исчезли в неизвестном направлении.

Поднявшись на ноги, Эцио кое-как добрался до ручья, текшего неподалеку. Там он жадно напился, затем промыл и заново перевязал рану. Искать лошадей было бесполезно, и молодой Аудиторе пошел пешком, держа путь на восток, в сторону Форли.

Он шел несколько дней. Наконец вдалеке показались городские башни. К этому времени Эцио чувствовал себя выжатым до последней капли. Дело, которому он служил неустанно, забрало все его силы. Постигшая неудача омрачала душу. Никогда еще ему не было так одиноко. За дни пути он много думал о Кристине и о том, как сложилась бы его жизнь, не возьми он на себя этот крест. Но Эцио уже не мог изменить свою жизнь. И как он понял сейчас, не хотел.

Наконец он подошел к мосту возле южных ворот. На парапетах стояли караульные. Здесь чудовищное измождение наконец одолело его, и Эцио упал, потеряв сознание.

Очнувшись, он увидел, что лежит не на земле, а на кровати, укрытый безупречно чистым одеялом. Кровать стояла на солнечной террасе, стены которой были густо увиты плющом. Чья-то прохладная рука коснулась его лба и поднесла к губам кружку с водой.

– Эцио! Слава богу, вы очнулись! Как вы себя чувствуете? Что с вами приключилось? – засыпала его вопросами Катерина.

– Я… я не знаю…

– Вас заметили караульные на парапетах. Послали за мной. Даже не представляю, сколько дней вы провели в пути, да еще с такой ужасной раной.

Эцио напряг память:

– Кое-что припоминаю… Я сумел отобрать шкатулку у Чекко… потом появился другой человек. Он забрал у меня Яблоко.

– Кто?

– Он был в черном, будто монах… Кажется… без одного пальца! – Эцио с трудом сел на кровати. – Как давно я здесь лежу? Мне нужно ехать. Немедленно! – Он попробовал встать, но руки и ноги были свинцовыми. Голова отчаянно закружилась, вынуждая его снова лечь. – Надо же! Что этот монах сделал со мной?

– Эцио, сейчас вы никуда не поедете, – сказала Катерина, склоняясь над ним. – Прежде чем вернуться на поле боя, вам нужно поправиться и окрепнуть. А вас ждет долгий и нелегкий путь. Но не унывайте! Никколо вернулся во Флоренцию. Он будет зорко следить за положением дел. Не дремлют и остальные ваши собратья-ассасины. Так что позвольте себе отдых…

Катерина поцеловала его сначала в лоб, а потом в губы. Первый поцелуй был робким, остальные – все более смелыми.

– И если есть что-то, чем я могу… ускорить ваше выздоровление, скажите только слово.

Ее рука незаметно скользнула под одеяло и, пропутешествовав там, остановилась в известном месте.

– Ой! – улыбнулась она. – Кажется, вам уже становится лучше.

– Катерина Сфорца, вы – потрясающая женщина.

Она засмеялась:

– Tesoro, если бы мне однажды вздумалось написать историю моей жизни, мир был бы потрясен до основания.

Эцио был сильным и крепким тридцатилетним мужчиной. Он находился в расцвете лет. К тому же выучка, пройденная им, еще больше закалила его тело и характер. Неудивительно, что он поправлялся и восстанавливал силы значительно быстрее, чем большинство его сверстников. Однако правая рука, пострадавшая в поединке с Чекко, требовала особой заботы. Молодой ассасин знал: чтобы вернуть ей прежнюю силу, придется нещадно упражняться, не давая себе поблажки. Он больше не спорил с Катериной, проявлял терпение и старался с пользой проводить каждый день. Аудиторе любил сидеть на террасе, погруженный в одно из сочинений Полициано. Но чаще он занимался на открытом воздухе, вспоминая Монтериджони и уроки дяди Марио.

Как-то утром, заглянув к нему, Катерина увидела Эцио готовым отправиться в путь. Слуга помогал ему надевать сапоги для езды.

– Значит, время настало? – спросила она, присаживаясь на кровать.

– Да. Больше откладывать свой отъезд я не могу.

Катерина печально вздохнула и молча вышла, чтобы вскоре вернуться со свитком.

– Что ж, это должно было случиться рано или поздно. Видит бог, дело твоей жизни важнее наших утех. Но я надеюсь, что мы снова свидимся, причем довольно скоро! – Она протянула Эцио свиток. – Это мой прощальный подарок.

– Что это?

– То, что тебе непременно пригодится.

Катерина развернула свиток. Эцио увидел достаточно подробную карту Апеннинского полуострова от Ломбардии до Калабрии. Молодой человек сразу же обратил внимание на крестики, проставленные красными чернилами.

– Это и есть карта, о которой говорил Макиавелли? Карта твоего мужа…

– Моего покойного мужа, mio caro, – тут же поправила его Катерина. – Пока ты странствовал, мы с Никколо сделали пару важных открытий. Во-первых, мы весьма своевременно… устранили Джироламо, поскольку он был близок к разгадке. А во-вторых, карта эта поистине бесценна. Даже завладев Яблоком, тамплиеры без нее все равно не сумеют найти хранилище.

– Ты знаешь о существовании хранилища?

– Дорогой, иногда ты бываешь таким наивным! Конечно, я знаю о хранилище. – Ее тон стал более деловым. – Но чтобы полностью обезоружить наших врагов, ты должен вернуть Яблоко. Карта тебе поможет завершить это великое дело.

Их пальцы сами собой переплелись. Они смотрели друг на друга, не в силах оторваться.

– Неподалеку отсюда, в низинах, есть монастырь, – наконец сказала Катерина. – Доминиканский. Их орден носит черные плащи с капюшонами. Я бы начала оттуда.

Ее глаза увлажнились, и она отвернулась.

– А теперь – поезжай! Найди нам этого чертова монаха!

Эцио улыбнулся:

– Катерина, я буду по тебе скучать.

Она тоже улыбнулась (лучезарнее, чем то допускали приличия). Впервые в жизни смелость покинула ее.

– В этом я не сомневаюсь.

24

Монах, встретивший Эцио в низинах, был толстеньким и румяным, как большинство его собратьев, но хитрые глазки, огненно-рыжие волосы и акцент выдавали в нем иностранца. Эцио уже слышал такой выговор у кондотьеров дяди Марио, ирландцев по происхождению.

– Да пребудут благословения Господа с вами, брат, – произнес монах.

– Grazie, padre.

– Меня зовут брат О’Каллахан.

– Могли бы вы мне помочь в одном деле?

– Для этого мы здесь и существуем, брат. Правда, живем мы в трудные времена. Тяжело держать мысли ясными, когда в животе пусто.

– Вы хотели сказать, в кошельке пусто?

– Вы меня неправильно понимаете, брат. Я ни о чем вас не прошу. – Монах всплеснул руками. – Но Господь помогает щедрым.

Эцио протянул ему несколько флоринов:

– Если этого недостаточно…

Брат О’Каллахан задумался.

– Вы верно уловили мысль. Однако Господь охотнее помогает более щедрым.

Эцио отсчитал еще несколько монет. Взор брата О’Каллахана просиял.

– Орден по достоинству оценивает вашу щедрость, брат. – Монах сложил пухлые ручки на животе. – Так какое же дело привело вас в нашу скромную обитель?

– Я ищу монаха, носящего черный плащ с капюшоном. У него на одной руке недостает пальца.

– Дайте подумать… У брата Гвидо на ногах только девять пальцев. Вы уверены, что недоставало пальца именно на руке?

– Вполне.

– Есть еще брат Доменико, но у того вообще отсутствует левая рука.

– Нет. Простите, но я точно уверен, что у этого монаха недоставало пальца на руке.

– На руке, на руке… – бормотал брат О’Каллахан, погруженный в раздумья. – Погодите! Помню я монаха в черном плаще. У него действительно не хватало одного пальца… Да! Как я сразу не вспомнил? Я его видел в нашей тосканской обители, когда мы в прошлый раз праздновали День святого Винченцо.

– Я хорошо знаю ту обитель. Попробую расспросить там. Grazie.

– Ступайте с миром, брат.

– Я всегда ступаю только с миром.

Эцио пересек горы и отправился на запад, в Тоскану. Путешествие было долгим и утомительным. Наступавшая осень делала дни короче, а ночи – длиннее и холоднее. Чем ближе был молодой ассасин к цели своей поездки, тем тревожнее становилось у него на душе. Почти десять лет назад именно здесь он убил Стефано да Баньоне, секретаря Якопо Пацци, одного из участников заговора против Лоренцо Медичи. Как оказалось, настоятель монастыря был свидетелем той расправы.

– Простите, – начал Эцио, – я хотел спросить, не могли бы вы…

Но настоятель, узнав его, в ужасе попятился и закричал:

– Взываю к нашим небесным покровителям – архангелам Уриилу, Рафаилу, Михаилу, Сариилу, Гавриилу и Рагуилу! Употребите все ваше могущество и защитите нас! – Пылающий взгляд настоятеля опустился с небес на молодого ассасина. – Изыди, нечестивый демон!

– В чем дело? – спросил оцепеневший Аудиторе.

– В чем дело?! Он еще спрашивает, в чем дело?! Ты убил брата Стефано здесь, на священной земле!

Вокруг, стараясь держаться поодаль, собрались встревоженные монахи. Увидев их, настоятель снова закричал:

– Он вернулся! Убийца монахов и священников снова здесь!

Последние слова настоятель произнес громовым голосом и бросился бежать. Братия последовала за ним.

Эцио бросился вдогонку. Однако, в отличие от настоятеля и монахов, он не знал плана монастыря. Вскоре молодой ассасин устал от бессмысленной беготни по каменным коридорам и галереям и забрался на крышу, чтобы лучше оценить обстановку. Однако это повергло братию в еще большую панику, и они принялись кричать что есть мочи:

– Он пришел! Он пришел! Вельзевул в нашем монастыре!

Пришлось слезть с крыши и возобновить погоню.

Наконец Эцио их нашел. Монахи сгрудились во внутреннем дворике. Настоятель был весь мокрый и тяжело дышал. Как часто бывает, отчаяние придало этому человеку смелости.

– Изыди, демон! – выкрикнул настоятель, поворачиваясь к Эцио. – Оставь нас в покое! Мы грешим, но грехи наши несопоставимы с твоими!

– Выслушайте меня! – Аудиторе тоже устал от беготни и ловил воздух ртом. – Я всего лишь хочу кое о чем вас спросить.

– Мы не призывали демонов! И на тот свет пока не торопимся!

Эцио опустил руки ладонями вниз:

– Calma![155] Прошу вас. Я не причиню вам зла!

Но настоятель не слушал. Закатив глаза к небу, он снова запричитал:

– Бог мой, Боже милосердный, зачем Ты меня покинул? Я еще не готов войти в сонм ангелов Твоих!

Настоятель собрался было вновь спасаться бегством, но Эцио сбил его с ног и сам упал вместе с ним. Затем оба встали, отряхивая пыль со своей одежды. Монахи молча глазели на странную парочку.

– Не бегайте от меня, прошу! – взмолился Эцио.

– Нет! Помилосердствуйте! Я не хочу умирать!

Тщательно подбирая слова, молодой ассасин сказал:

– Выслушайте меня, отец настоятель. Я убиваю лишь тех, кто убивает других. А ваш брат Стефано был убийцей. Почти десять лет назад он пытался убить герцога Лоренцо. – Аудиторе помолчал, глотая воздух. – Я уверен, что вы, отец настоятель, не убийца.

Эти слова немного успокоили настоятеля, но его глаза все так же подозрительно смотрели на Эцио.

– Так что вам от меня надо? – наконец спросил монах.

– Хорошо. А теперь послушайте меня. Я разыскиваю одного человека. На нем было одеяние доминиканца, а на одной руке не хватало пальца.

Вопрос опять насторожил настоятеля.

– Говорите, пальца не хватало? Как у фра Савонаролы?

– Савонарола? – переспросил Эцио. – Кто он такой? Вы его знаете?

– Знал когда-то, синьор. Он был одним из нас… какое-то время.

– А потом?

Настоятель пожал плечами:

– Скорее всего, отправился в горы, чтобы вести отшельническую жизнь. Монастырский распорядок ему… не годился.

– Похоже, что и отшельническая жизнь ему наскучила. Вы знаете, куда еще он мог отправиться, кроме гор?

– Дайте подумать… – Настоятель наморщил лоб, что-то припоминая. – Если он решил прекратить отшельничество, то, скорее всего, вернулся во Флоренцию. Он там учился при церкви Санта-Мария дель Кармине. Поспрашивайте там.

– Спасибо вам, святой отец, – облегченно вздохнул Эцио. – Благослови вас Бог.

Молодой ассасин и не думал, что поиски приведут его в родной город, где он так давно не был. Столько воспоминаний… однако усилием воли Эцио остановил их поток. Обстоятельства требовали, чтобы о его возвращении никто не знал. Ему нельзя было видеться даже со старыми друзьями и союзниками, чтобы не спугнуть врагов.

Если город выглядел вполне спокойным, то церковь, к которой направлялся Аудиторе, бурлила, как потревоженный улей. У него на глазах оттуда выскочил перепуганный монах. Эцио преградил ему путь:

– Постойте, брат. Кто вас так напугал?

– Не вздумайте входить в церковь, друг мой, – прошептал монах, глядя округлившимися от ужаса глазами, – если вам дорога ваша жизнь!

– А почему? Что там происходит?

– Нашу церковь захватили солдаты из Рима. Разогнали всех наших братьев, пристают с какими-то бессмысленными вопросами. Без конца требуют, чтобы мы отдали им фрукты.

– Какие фрукты?

– Яблоки!

– Яблоки? Diavolo! Родриго опять меня обскакал! – пробормотал Эцио.

– Солдаты поволокли одного нашего брата-кармелита на задний двор! Думаю, они собрались его убить!

– Кармелита? Так вы не доминиканцы?

Оставив монаха, молодой ассасин бесшумно, как мангуст, готовящийся к поединку с коброй, двинулся вдоль внешних стен церкви. Достигнув церковного сада на заднем дворе, он перебрался на крышу. То, что творилось внизу, заставило похолодеть даже его, привыкшего видеть издевательства над людьми. Несколько солдат Борджиа избивали высокого монаха. На вид тому было лет тридцать пять.

– Говори! – требовал их командир. – Говори, иначе отделаем тебя так, что пожалеешь о своем появлении на свет. Где Яблоко?

– Сжальтесь! Я ничего не знаю. Я не знаю, о каком яблоке вы говорите!

Командир склонился к монаху:

– Признавайся! Тебя зовут Савонарола?

– Да. Я же вам сказал!

– Тогда отвечай нам, и мы тебя пощадим. Где это чертово Яблоко?

Монах молчал. Тогда командир ударил его ногой в пах – несчастный взвыл от боли и скрючился.

– Тебе это хозяйство все равно ни к чему! – загоготали солдаты.

Эцио с тревогой наблюдал за издевательствами над монахом. Если этот несчастный действительно Савонарола, головорезы Борджиа, не добившись от него ответа, попросту его убьют. Такого исхода молодой Аудиторе допустить не мог. Он и сам не питал симпатий к Савонароле, но тот оставался единственной ниточкой, связывающей его с Яблоком.

– Неужели тебе не надоело нам врать? – зашел с другого бока командир. – Моему хозяину очень не понравится, когда он узнает, что я забил тебя до смерти. Хочешь, чтобы у меня были неприятности?

– У меня нет никакого яблока, – всхлипывал монах. – Я простой смиренный монах. Пожалуйста, отпустите меня!

– Простой смиренный монах? Так я тебе и поверил!

– Я действительно ничего не знаю! – жалобно закричал монах.

Командир снова ударил его в пах.

– Если хочешь, чтобы я перестал тебя избивать, говори правду, брат Джироламо… Савонарола!

Монах закусил окровавленную губу, но с прежним упорством ответил:

– Я сказал вам все, что знаю!

Командир ударил его в третий раз, после чего кивнул солдатам. Те схватили монаха за ноги и поволокли по каменистой земле. Голова Савонаролы вздрагивала, ударяясь об очередной камень. Монах громко кричал, пытаясь сопротивляться.

– Ну что, еще недостаточно намучился, abominato?[156] – спросил командир и нагнулся над монахом. – Что, не терпится поскорее встретиться с Творцом? Похоже что так, иначе ты бы не злил нас своим упорным враньем.

– Я – простой монах, – всхлипывал кармелит. Эцио мысленно отметил, что его сутана по цвету и покрою не отличается от доминиканской. – У меня вообще нет никаких фруктов! Умоляю вас…

Солдаты продолжили бить монаха в одно и то же место, и тело несчастного корчилось от боли и унижения.

Молодой ассасин решил, что с него хватит. Неслышно, как и подобает призраку возмездия, он спрыгнул и пустил в ход оба своих клинка, один из которых впрыскивал яд. Не прошло и минуты, как он уложил всех головорезов Борджиа. Кто-то умер сразу, кто-то еще корчился в муках, похожих на те, что совсем недавно испытывал монах, который с рыданиями обхватил колени своего избавителя.

– Благодарю, благодарю, спаситель!

– Успокойтесь, брат, – сказал Эцио, поглаживая его по голове.

Аудиторе посмотрел на левую, затем на правую руку монаха. Все пальцы были целы.

– Так у вас… десять пальцев, – разочарованно протянул молодой ассасин.

– Да! – воскликнул монах. – У меня десять пальцев. И я не знаю ни про какие яблоки, кроме тех, что по четвергам нам привозят с рынка! – Он встал, отряхивая пыль с сутаны. – Боже милосердный, неужели Тебе угодно, чтобы мир сошел с ума?

– Кто вы? Почему они вас схватили? – спросил Эцио.

– Они узнали, что моя фамилия – Савонарола. Но разве я мог выдать брата этим душителям?

– Вы знаете, почему они его разыскивают?

– Я ничего не знаю! Он – такой же монах, как и я. Только он выбрал орден доминиканцев, отличающийся более строгими правилами. Но…

– У него недостает одного пальца?

– Да. Но как могли…

В глазах монаха что-то вспыхнуло.

– Что за человек Джироламо Савонарола? – допытывался Эцио.

– Мой двоюродный брат – человек набожный. Служитель Господа. А кем, позвольте спросить, являетесь вы, дабы я знал, кого мне поминать в своих молитвах?

– Я… у меня нет имени, – ответил Аудиторе. – Но сделайте одолжение, назовите мне свое.

– Фра Марчелло Савонарола, – тоном человека, привыкшего подчиняться, ответил монах.

В мозгу Эцио лихорадочно неслись мысли.

– Где сейчас может находиться Джироламо? – спросил он.

Чувствовалось, фра Марчелло решал, не будет ли сказанная правда сделкой с совестью.

– Мой брат всегда имел… свои воззрения на служение Богу. Это правда… Он открыто проповедовал эти воззрения… Возможно, вы найдете его в Венеции.

– Что он там делает?

Марчелло распрямил плечи:

– Я считаю… Джироламо избрал неверный путь. Он грозит людям адскими муками. Утверждает, что видит будущее. – Глаза Марчелло, распухшие от слез, были полны душевной боли. – Но по-моему, он безумен и заражает своим безумием других!

25

Эцио чувствовал, что потратил слишком много времени и сил на поиски, казавшиеся ему бесплодными. Поиски Савонаролы были равнозначны погоне за блуждающим огоньком, химерой или собственным хвостом. Но невзирая на его ощущения, поиски должны были продолжаться – неустанно и неумолимо. У этого служителя Господа недоставало одного пальца, но зато он владел Яблоком. Савонарола и представить себе не мог безграничное могущество, которое давал этот древний артефакт. Все усугублялось тем, что Яблоко находилось в руках религиозного фанатика, еще более непредсказуемого, чем сам Великий магистр Родриго Борджиа.

Эцио приплыл в Венецию на равеннском галеоне. Его встречала Теодора.

В 1492 году Венеция по-прежнему находилась под правлением довольно честного и справедливого дожа Агостино Барбариго. Город бурлил, обсуждая последнюю новость. Некий генуэзский мореплаватель по имени Христоффа Коромбо вознамерился переплыть океан в поисках нового пути в Индию. На снаряжение экспедиции требовались деньги, и поначалу он обратился за помощью к Венеции, которая отвергла его затею как безумную и разорительную. Зато испанцы отнеслись к замыслам Христоффы всерьез и ссудили его деньгами. Теперь корабли готовились к отплытию. Венецианцы чесали в затылке и спрашивали друг друга: неужели у Венеции не нашлось бы денег на снаряжение кораблей? Можно сколько угодно называть затею Коромбо безумной, но вдруг он и впрямь найдет морской путь в Индию? Тогда Европа перестанет зависеть от прежнего пути по суше, перегороженного сейчас оттоманскими турками.

Эцио слушал Теодору вполуха. Его не волновали чужие политические и торговые интересы. Мозг был занят совсем другими мыслями.

– Мы получили твои сведения, – сказала Теодора. – Но ты уверен в них?

– Это единственная зацепка, которая у меня есть. По-моему, сведения вполне достоверные. Яблоко находится в руках Савонаролы. Слышал, он проповедует адские муки, огонь и смерть. Все это в скором времени должно обрушиться на род человеческий.

– Я это слышала собственными ушами, – сказала Теодора.

– Так тебе известно, где его можно найти?

– Нет. Я слышала проповедь человека, которого называют Вестником. Он собирает толпы в той части города, где живут ремесленники, и грозит людям всеми ужасами, о которых ты упомянул. Возможно, он – ученик того монаха. А теперь идем. Думаю, ты остановишься у меня. Так будет удобнее во многих отношениях. Передохнешь с дороги, и потом мы пойдем туда, где проповедует Вестник.

Людям образованным и здравомыслящим, к числу которых принадлежали Эцио с Теодорой, было понятно, почему проповеди об адских мучениях начинают захватывать все большее число умов. Близился 1500 год, после которого начнется вторая половина тысячелетия. Многие верили, что наступит конец света и состоится второе пришествие Христа. «Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов – по левую»[157].

Страшный суд, описанный в Евангелии от Матфея, занимал воображение очень и очень многих.

– Этот Вестник и его наставник всерьез наживаются на febbre di fine secolo[158], – сказала Теодора. – Насколько я знаю, они сами верят в то, о чем вещают.

– Они и должны верить, – ответил Эцио. – Имея в руках Яблоко, они вполне могут вызвать страшные беды по всему миру, только это будет не Божья кара, а дьявольские козни… Слава богу, они еще не выпустили неведомую силу, заключенную в Яблоке. Сомневаюсь, что они смогли бы ею управлять. Думаю, сейчас они вполне довольствуются предсказаниями конца света. А это… – он невесело рассмеялся, – всегда было ходовым товаром.

– Все даже хуже, чем ты думаешь, – вздохнула Теодора. – Поневоле поверишь, что конец света не за горами. Ты слышал последние горестные новости?

– Я ни о чем не слышал с тех пор, как покинул Форли.

– Лоренцо Медичи скончался на своей вилле в Карреджо.

Аудиторе помрачнел:

– Действительно горестные новости. Лоренцо был верным другом нашей семьи. Он оберегал наш флорентийский дом. Теперь я вряд ли смогу там снова поселиться. Но это еще можно пережить. Боюсь, Флоренцию ждет обострение отношений с другими городами-государствами. Лоренцо был искусным дипломатом, хотя и в лучшие времена мир оставался слишком хрупким.

– Я сообщила тебе еще не все новости. Есть кое-что похуже, чем смерть Лоренцо. – Она замолчала. – Здесь, Эцио, я призываю тебя скрепить сердце. Родриго Борджиа… Испанец… избран папой. Теперь он правит Ватиканом и Римом как папа Александр Шестой.

– Что?! Что за чертовщи…

– Конклав завершился совсем недавно, в этом месяце. Ходят слухи, что Родриго попросту купил большинство голосов. За него голосовал даже Асканио Сфорца, который многим казался наиболее вероятным кандидатом. Четыре тяжело груженных мула – говорят, именно столько серебра Родриго потратил на подкуп.

– Но зачем ему было становиться папой? Чего он добивается?

– Разве такие люди, как он, удовлетворятся властью, которую уже имеют? – усмехнулась Теодора. – Теперь, Эцио, все мы находимся во власти волка. Вероятно, самого хищного и ненасытного из всех.

– Ты права, Теодора. Но Родриго стремится к власти, превосходящей папскую. Если Ватикан стал его вотчиной, это значит, его шансы найти хранилище заметно возросли. Он ведь до сих пор ищет Яблоко – «частицу Эдема», которая даст ему власть, сравнимую с Божьей!

– Будем молиться о том, чтобы ты вернул Яблоко в руки ассасинов. Родриго, сочетающий в одном лице папу римского и Великого магистра тамплиеров, очень опасен. Если он еще и заполучит Яблоко… Говоря твоими словами, он станет неодолимым.

– Надо же, как странно! – вдруг сказал молодой ассасин.

– Что странно?

– Наш друг Савонарола и не подозревает, что за ним охотятся сразу двое охотников.

Теодора проводила Эцио туда, где Вестник устраивал свои проповеди, но сама тут же ушла. Молодой Аудиторе остался на просторной площади один и быстро смешался с толпой. Люди все подходили, и вскоре вокруг небольшой деревянной сцены образовался плотный круг слушателей. На сцену вышел человек аскетичного вида, с холодными голубыми глазами и впалыми щеками. Его волосы были серо-стального цвета, в тон его сутане из грубой шерсти. Вестник воздел скрюченные руки к небу и заговорил, останавливаясь лишь в те моменты, когда одобрительные выкрики толпы становились слишком уж громкими. Эцио видел, как одному искусному человеку удавалось привести сотни людей в состояние слепой истерии.

– Соберитесь, дети мои, и услышьте глас вопиющего, ибо скончание времен совсем близко! Готовы ли вы к грядущим событиям? Готовы ли вы увидеть свет, которым мой брат Савонарола нас всех благословил? – Вестник взмахнул руками. Эцио хорошо понимал, о каком свете идет речь, и потому внимательно слушал. – На нас надвигаются темные дни. Но мой брат показал путь к спасению, к божественному свету, ожидающему нас. Однако свет этот снизойдет, только если мы готовы признать нашего брата духовным водителем. Сделайте это! Пусть Савонарола ведет нас, ибо он один знает, что ждет нас впереди. Он не заведет нас в пропасть.

На сцене стояло подобие кафедры, и Вестник облокотился на нее.

– Братья и сестры, готовы ли вы к окончательному решению? За кем последуете вы, когда наступит решительный час? – Он снова сделал паузу, давая толпе высказаться. – В церквях есть немало тех, кто предлагает спасение. Собиратели душ, дарователи прощения, безмозглые рабы суеверий… Но нет, дети мои! Все они находятся под властью папы из рода Борджиа. Под властью папы Александра, шестого и самого вероломного из всех пап, носивших это имя.

Толпа завопила. Эцио внутренне содрогнулся, вспомнив сцены пророчеств, виденные им в мастерской Леонардо: далекое будущее, ад на земле… если только он не сумеет этому помешать.

– Наш новый папа Александр – человек, лишенный духа. И души в нем тоже нет. Люди, подобные ему, покупают ваши молитвы и выгодно их перепродают. Все священники наших церквей – купцы в рясах! Только один человек среди нас является истинным человеком духа. Только он прозрел будущее и говорил с Богом. Этот человек – мой брат Савонарола! Он нас поведет!

Рискнул ли безумец Джироламо взять Яблоко в руки? – спрашивал себя Эцио. Показало ли оно и ему те же видения? «Человек слабый может мигом лишиться рассудка…» – сказал тогда Леонардо. Неужели произошло то, чего так боялся его друг?

– Савонарола поведет нас к свету, – говорил Вестник, завершая проповедь. – Савонарола скажет нам, чего ждать. Савонарола подведет нас к самым дверям рая! В новом мире, открывшемся Савонароле, мы не будем нуждаться ни в чем. Брат Савонарола идет путем Бога, который мы так давно искали!

Вестник снова воздел руки. Толпа зашлась в приветственных возгласах.

Эцио понимал: этот Вестник – единственный, кто способен привести его к Савонароле. Но нужно действовать так, чтобы не спугнуть фанатика и не вызвать подозрения у толпы. Аудиторе решил разыграть роль кроткого человека, желающего поговорить с паствой.

Задача оказалась не из легких. Его встретили настороженно и враждебно. Для них он был чужаком, а значит, тем, с кем надо держать ухо востро. Но Эцио улыбался, кланялся и даже прибегнул к последнему средству, безотказно действующему в подобных случаях:

– Я хочу сделать пожертвование на дело Савонаролы и тех, кто его поддерживает и верит в него.

Магия денег сработала.

Краешком глаза Эцио видел, что Вестник следит за ним со смешанным чувством изумления и презрения. В какой-то момент фанатик велел своим приверженцам расступиться и подал молодому человеку знак следовать за ним. Они перешли с большой площади на совсем маленькую, где могли спокойно поговорить. Эцио с удовлетворением заметил, что Вестник проглотил наживку.

– А где же сам Савонарола? – спросил молодой ассасин.

– Он – повсюду, брат, – ответил фанатик. – Он един со всеми нами, и все мы едины с ним.

– Послушай, друг. Я ищу человека, а не миф, – решительным тоном произнес Эцио. – Прошу тебя, скажи, где он.

Вестник косо поглядел на Эцио, и тот понял, что у проповедника поврежден рассудок.

– Я тебе уже сказал, где он. Пойми: Савонарола любит тебя таким, какой ты есть. Он покажет тебе свет. Он покажет тебе будущее!

– Но я должен поговорить с ним лично. Я должен увидеть великого вождя человечества! У меня есть богатства, которые я мог бы пожертвовать на его великий крестовый поход.

– Понимаю, – хитро улыбнулся Вестник. – Будь терпелив. Время еще не пришло. Но ты, брат, непременно присоединишься к нашему паломничеству.

И Эцио стал терпеливо ждать. Ждал он достаточно долго. Однажды ему передали, что Вестник желает встретиться с ним в сумерках на городской пристани. Эцио пришел заблаговременно, и на этот раз его ожидание было беспокойным и нетерпеливым. Наконец он увидел фигуру в темной одежде. Клочья вечернего тумана делали ее совсем призрачной.

– Я уже начинал думать, что ты не придешь, – сказал молодой ассасин проповеднику, вид у которого был весьма довольный.

– Брат, твоя проверка на истинность завершилась. Как и проверка временем. Теперь мы готовы. Наш великий вождь взял бразды правления в свои руки, дабы осуществить то, ради чего был рожден.

Вестник повел ассасина к причалу, где стоял большой галеон. Вокруг собралась толпа приверженцев Савонаролы – и фанатик обратился к ним:

– Дети мои! Наконец для нас настало время двинуться в путь. Наш брат и духовный водитель Джироламо Савонарола ждет нас в городе, который он наконец-то сделал своим!

– Да, сделал! Этот сукин сын, этот подонок поставил мой родной город на колени и теперь подталкивает его к полному безумию!

Повернувшись, Эцио увидел длинноволосого молодого человека в черном плаще. У юноши были пухлые губы и бледное, перекошенное гневом лицо.

– Мне едва удалось оттуда бежать, – продолжал он. – Ничтожество, именуемое королем Карлом, снюхавшись с этим «псом Господним» Савонаролой, вынудило меня покинуть родное герцогство!

Толпа угрюмо смотрела на дерзкого юнца. Его наверняка схватили бы и бросили в воду, если бы не предостерегающе поднятая рука Вестника.

– Пусть этот человек выскажется! – важно сказал он. – Брат, почему ты произносишь имя Савонаролы всуе? – спросил он, поворачиваясь к юноше.

– Почему? Почему? Видели бы вы, во что он превратил Флоренцию! Он правит городом. Синьория либо молчаливо поддерживает его, либо не имеет сил справиться с ним. Он помыкает толпой, как стадом баранов. И даже те, кого Бог не обидел умом, вроде маэстро Боттичелли, рабски следуют за ним. Они жгут книги, уничтожают картины, статуи – словом, все, что этот безумец объявляет безнравственным!

– Значит, сейчас Савонарола находится во Флоренции? – спросил юношу Эцио. – Вы уверены?

– Я бы очень хотел ошибаться! Я бы предпочел, чтобы он оказался на Луне или в преисподней! Говорю вам, я еле унес оттуда ноги!

– И кем же ты будешь, брат? – спросил Вестник, явно начинавший терять терпение и не скрывавший этого.

Юноша расправил плечи:

– Я – Пьеро де Медичи, сын Лоренцо Великолепного и законный правитель Флоренции!

– Рад встрече, Пьеро, – сказал Эцио, пожимая ему руку. – Ваш отец был моим верным другом.

– Я не знаю, кто вы, но благодарю за слова поддержки. Моему отцу посчастливилось умереть прежде, чем волна безумия захлестнула наш город. – Пьеро бесстрашно повернулся к обозленной толпе и крикнул: – Опомнитесь! Не поддерживайте этого фанатика! Он не только безумен, но еще и глуп, а размер его себялюбия может соперничать с куполом Флорентийского собора! Его нужно пристрелить, как бешеную собаку!

Толпа угрожающе зарычала.

– Еретик! – выкрикнул Вестник, поворачиваясь к Пьеро. – Сеятель злых мыслей!.. Слушайте меня, дети мои! Это с ним надобно поступить как с бешеным псом! Заткнуть ему поганый рот! Сжечь!

Пьеро и Эцио стояли рядом, держа мечи наготове, и смотрели на разъяренную толпу.

– Кто вы? – спросил Пьеро.

– Эцио Аудиторе.

– А! Sono grato del Suo aiuto[159]. Отец часто говорил о вас. – Пьеро покосился на толпу. – Думаете, мы выберемся отсюда живыми?

– Надеюсь. Правда, вы не были слишком тактичны по отношению к их вождю.

– Откуда мне было знать?

– Вы разрушили то, что готовилось долго и упорно. Впрочем, сейчас это уже не важно. Крепче держите меч!

Сражение было ожесточенным, но коротким. Толпа начала теснить Эцио и Пьеро к пустому складу. Там они и дали бой приверженцам Савонаролы. Увы, разъяренность паломников не могла заменить им умения сражаться. Увидев, как самые смелые и неистовые отступают, зажимая раны, остальные разбежались. Остался лишь Вестник, угрюмо следивший за исходом сражения.

– Обманщик! – крикнул он Эцио. – За свой обман ты навеки вмерзнешь в лед четвертого кольца девятого круга. И я отправлю тебя туда немедленно!

Выхватив из-под сутаны острый базелард, Вестник поднял его над головой и бросился на ассасина. Эцио, вынужденный отступить, споткнулся и едва не упал. Но Пьеро полоснул Вестника по ногам, а молодой Аудиторе всадил в живот фанатику свой двулезвийный клинок. Проповедник рухнул на пол. Он извивался, царапая ногтями грязные доски, и вскоре затих.

– Надеюсь, я загладил свою оплошность, – сказал Пьеро и невесело улыбнулся. – Идемте прямо во Дворец дожей. Расскажем Агостино о случившемся и попросим выслать городскую стражу, чтобы последила за этой сворой разъяренных псов и разогнала их по конурам.

– Спасибо за помощь. Но я должен ехать во Флоренцию.

Пьеро недоверчиво посмотрел на него:

– Что? Вы хотите поехать в самое пекло ада?

– У меня есть свои причины для встречи с Савонаролой. Возможно, еще не поздно остановить безумие, затеянное им в нашем родном городе.

– Какими бы ни были ваши причины, я желаю вам удачи, – сказал Пьеро.

26

В 1494 году у Флоренции появился новый правитель – сорокадвухлетний фра Джироламо Савонарола. Человек, измученный жизнью, гений с извращенным умом и религиозный фанатик самого отвратительного толка. Наиболее опасным в нем было то, что люди ему безоговорочно подчинялись. Он помыкал ими, подстрекая на самые отвратительные и разрушительные поступки. Все строилось на страхе толпы перед адскими муками и на учении самого Савонаролы, согласно которому все мирские блага, все творения рук человеческих объявлялись презренными и греховными. Только через полное самоотречение человек способен обрести истинный свет веры.

Обо всем этом Эцио размышлял по пути в свой родной город. Неудивительно, что Леонардо оставался в Милане. Если прежде мужеложство во Флоренции наказывалось лишь порицанием или необременительным штрафом, нынче оно было объявлено смертным грехом. Герцогу Лоренцо удалось собрать вокруг себя блистательных мыслителей, ученых, поэтов и создать настоящую школу вольнодумия и гуманизма. Появление Савонаролы разогнало их, заставив бежать из интеллектуальной пустыни, в которую стремительно превращалась Флоренция.

На подъезде к городу молодому ассасину все чаще встречались большие толпы монахов в черных сутанах и скромно одетые миряне. Все они тоже направлялись во Флоренцию. Выражение их лиц было серьезным и благочестивым. Все двигались склонив голову.

– Куда вы едете? – спросил Эцио у одного из них.

– Во Флоренцию. Припасть к ногам великого вождя, – ответил ему торговец с одутловатым лицом и вновь склонил голову.

Дорога была широкой и вмещала не только идущих во Флоренцию, но и тех, кто покидал город. Эти люди тоже шли с опущенной головой, но не от смирения, а от подавленности и перенесенных страданий. По обрывкам разговоров Эцио понял, что все они отправились в добровольное изгнание. Одни толкали перед собой тяжело нагруженные тележки, другие ограничились котомками и заплечными мешками. Это были беженцы. Кто-то был изгнан указом Монаха, кто-то уходил сам, не желая жить под властью безумца.

– Будь у Пьеро десятая доля отцовских способностей, мы бы не остались без крова, – донеслось до ушей Аудиторе.

– Не нужно было позволять этому безумцу оставаться в городе, – сетовал другой беженец. – Ты только посмотри, что он натворил…

– Я не понимаю, почему многие из нас терпели его издевательства, – сказала какая-то женщина.

– Нынче в любой дыре дышится легче, чем во Флоренции, – подхватила другая. – От нас требовали передать все наше имущество его дражайшему монастырю Святого Марка, а когда мы отказались, нас вышвырнули из собственного дома.

– Думаю, тут без колдовства не обошлось. Другого объяснения мне не найти. Даже Боттичелли подпал под чары Савонаролы… Маэстро уже под пятьдесят – стареет, вот и пытается заключить сделку с Небесами.

– Книги жгут, людей арестовывают. И эти его нескончаемые гнусные проповеди! Трудно поверить, что еще каких-то два года назад Флоренция была… маяком в океане невежества! А теперь мы снова вернулись в темные века! – (Дальнейшие слова беженки заставили Эцио навострить уши.) – Иногда я мечтаю, чтобы флорентийский ассасин вернулся в город и освободил нас от тирании Савонаролы.

– Мечтай, мечтай, – усмехнулась ее подруга. – Ассасин – это миф. Страшная сказка из тех, что рассказывают непослушным детям.

– Ошибаешься! Мой отец видел его в Сан-Джиминьяно. – Женщина горестно вздохнула. – Только это было давно.

– Да, да… se lo tu dici[160].

Аудиторе поехал дальше. На сердце у него было тяжело. Полегчало, лишь когда он увидел знакомого всадника, ожидавшего его на обочине.

– Salute, Эцио! – поздоровался Макиавелли.

Прошедшие годы сделали его насмешливо-серьезное лицо даже более привлекательным.

– Salute, Никколо.

– Хорошее время ты выбрал для возвращения в родной город.

– Ты же знаешь: где возникает болезнь, там появляюсь я, чтобы ее излечить.

– Мы всерьез нуждаемся в твоей помощи, – вздохнул Макиавелли. – Без Яблока Савонарола никогда бы не приобрел такой власти… Мне известно о том, чем ты занимался все это время. Пару лет назад Катерина отправляла из Форли курьера с письмом. А недавно я получил письмо из Венеции, от Пьеро.

– Я намерен вернуть Яблоко. Слишком долго оно находится в чужих руках.

– Отчасти мы должны быть благодарны этому безумцу Джироламо, – сказал Макиавелли. – Уж лучше он, чем наш новый папа.

– Борджиа опять пытался найти Яблоко?

– Он и не оставлял своих попыток. Ходят слухи, что новый папа намерен отлучить неистового доминиканца от Церкви. Только вряд ли в самой Флоренции это что-то изменит.

– Нужно без промедления браться за дело, – сказал Эцио.

– Боюсь, это будет труднее, чем ты думаешь.

– А когда подобные дела делались с легкостью? – спросил молодой ассасин, глядя на друга. – Лучше расскажи все, что тебе известно.

– Вернемся в город. По дороге расскажу тебе все. Впрочем, новостей не так уж много. Французскому королю наконец удалось поставить Флоренцию на колени. Пьеро бежал. Так вот, этот Карл – которого величают Любезным, хотя ему бы больше подошло прозвище Ненасытный, настолько он жаден до чужих земель, – отправился в Неаполь, а наш гадкий утенок Савонарола, видя, что Флоренция осталась без правления, решил воспользоваться моментом. Как и любой диктатор, он напрочь лишен политического опыта, зато имеет безмерную тягу к величию. Никакого чувства юмора и полная уверенность в правоте своего дела и непоколебимое чувство собственной значимости. Самый отвратительный, хотя и успешный тип правителя… Когда-нибудь я напишу об этом книгу.

– И Яблоко служит ему средством для достижения целей?

– Только отчасти, – разведя руками, ответил Никколо. – Как ни противно, но вынужден признать: очень многое проистекает из странного обаяния Савонаролы. Он «заколдовал» не столько жителей, сколько отцов города, которые сами помешаны на власти и влиянии. Конечно, поначалу кое-кто в Синьории противился ему, но теперь… – Макиавелли озабоченно вздохнул. – Теперь они все у него в кармане. Когда-то от него отмахивались, насмехались над ним, а нынче поклоняются. Всех, кто не согласен, вынуждают покидать город. Ты это и сам видел, пока ехал сюда. Городской совет притесняет горожан и следит, чтобы воля Монаха неукоснительно выполнялась.

– Неужели во Флоренции не осталось людей со здравым смыслом, не потерявших самоуважения? Они что, покорно выполняют самые нелепые приказы и молчат?

– Эцио, ты не хуже меня знаешь ответ, – печально улыбнулся Никколо. – Редко кто отваживается противиться сложившемуся порядку вещей. Мы должны его сломать и помочь людям увидеть, в каком дурмане они жили.

К этому времени оба ассасина достигли въезда во Флоренцию. Караульные на воротах по-прежнему служили городу, не терзаясь вопросами о законности или незаконности нынешней власти. Внимательно посмотрев дорожные бумаги Эцио и Никколо, они молча кивнули, разрешая въезд. Рядом из городских ворот выносили трупы солдат, на чьих мундирах красовался герб Борджиа. Аудиторе толкнул Макиавелли в бок:

– Как я и говорил, наш дружок Родриго… у меня язык не поворачивается называть его Александром… он не оставляет попыток. Отправляет своих солдат во Флоренцию, а та возвращает их обратно. Обычно по частям.

– Так он знает, что Яблоко по-прежнему здесь?

– Естественно, знает! Нам это лишь усложняет задачу.

– А где обосновался Савонарола?

– Он правит городом из церкви Святого Марка, почти не покидая монастырских стен. Слава богу, фра Анджелико не дожил до его появления там.

Они спешились, отвели лошадей в конюшню и отправились туда, где Никколо снял жилье для Эцио. Он пояснил, что заведение Паолы закрыто, равно как и все остальные бордели. Плотские утехи, азартные игры, танцы и уличные празднества были строжайше запрещены указами Савонаролы. Однако никому не возбранялось притеснять и даже убивать еретиков.

Дав Аудиторе устроиться и немного отдохнуть, Макиавелли повел его к внушительным строениям монастыря Святого Марка. Оглядев стены, Эцио покачал головой.

– Брать монастырь штурмом опасно, – сказал он. – Особенно когда Яблоко в руках Савонаролы.

– Ты прав, – согласился Макиавелли. – Но разве у нас есть выбор?

– Не считая правителей города, у остальных все еще своя голова на плечах?

– Оптимист, возможно, побился бы об заклад, что да, – сказал Макиавелли.

– Сдается мне, что они следуют за Монахом не по доброй воле, а из страха и по принуждению. Как тебе такая мысль?

– Согласен. Утверждать обратное может лишь сам Савонарола и его приспешники.

– Тогда я предлагаю воспользоваться сложившимся положением. Если мы устраним окружение Савонаролы и поднимем волну недовольства, это отвлечет его внимание, и у нас появится возможность нанести удар.

– Умный ход, – улыбнулся Макиавелли. – Надо будет придумать слово, обозначающее таких людей, как ты. Я переговорю с Ла Вольпе и Паолой. Они по-прежнему в городе, хотя и вынуждены скрываться. Они помогут нам устроить что-то вроде мятежа, а ты тем временем освободишь городские кварталы.

– Значит, договорились, – сказал Эцио.

Макиавелли видел: его друга что-то тревожит. Он повел Аудиторе к часовне, что стояла неподалеку. Они сели на скамейку в крохотном садике.

– Тебя что-то волнует? – спросил Никколо.

– Есть пара вопросов сугубо личного характера.

– Возможно, я смогу на них ответить.

– Что с нашим старым семейным домом? У меня духу не хватает пойти и взглянуть самому.

Макиавелли помрачнел:

– Мне тебя нечем обрадовать. Дом цел, но в тех местах тебе действительно лучше не показываться. Пока был жив Лоренцо, ваш дом находился под охраной города. Пьеро попытался идти по стопам отца, но сам знаешь: его власть была недолгой. Он бежал, а палаццо Аудиторе реквизировали под казарму для швейцарских наемников французского короля Карла Восьмого. Когда они покинули город, в ваш дом явились приспешники Савонаролы. Они вынесли оттуда все ценное, что еще оставалось, после чего заколотили двери. Хорошо, что не сожгли. Прояви терпение. Со временем ты вернешь ваше родовое гнездо.

– А что с Анеттой?

– Ей, слава богу, удалось бежать. Сейчас она в Монтериджони, вместе с твоей матерью.

– Рад слышать.

– А второй вопрос? – помолчав, спросил Никколо.

– Кристина, – шепотом произнес Эцио.

Макиавелли нахмурился:

– Ты вынуждаешь меня рассказывать страшные вещи, amico mio. Но ты должен знать правду… Кристины больше нет. В отличие от многих своих друзей, Манфредо отказался уезжать из Флоренции. Он выдержал чуму французского вторжения. Думал, что выдержит и вторую чуму – власть Савонаролы. Вскоре после своего воцарения Монах повелел устраивать на площади Синьории «костры тщеславия» и сжигать не только предметы роскоши, но и все, что, по его мнению, является греховным. Тем, кто не подчинится, грозило разграбление и сожжение их домов.

Эцио слушал, заставляя себя оставаться спокойным, хотя его сердце было готово разорваться.

– Фанатики Савонаролы добрались и до жилища четы д’Арценто, – продолжал Никколо. – Манфредо с горсткой слуг пытался обороняться, но тех, кто его ненавидел, было слишком много… Кристина отказалась покинуть мужа… – Макиавелли надолго умолк, борясь с подступающими слезами. – Толпа была ослеплена ненавистью. Убив Манфредо, они убили и ее.

Эцио смотрел на белую стену часовни и с предельной ясностью видел каждую трещину в штукатурке.

27

Насколько тщетны наши упованья,

Какою ложью помысел чреват,

Насколько мир невежеством объят,

Покажет Смерть, царица мирозданья.

Тем любы песни, пляски и ристанья,

Те светлым благочестием горят,

В тех лютый гнев разлился, точно яд,

Те скрытны и не падки на признанья.

Все тлен – заботы, мысли, имена,

Разнообразны судьбы, как известно,

И дольний мир исправить невозможно.

Все мимолетно здесь, все легковесно,

Фортуна злоковарна, ненадежна,

И только Смерть незыблема одна[161].

Эцио выронил из рук книгу сонетов Лоренцо. Гибель Кристины сделала его еще решительнее в стремлении уничтожить зло, именуемое Савонаролой. Флоренция достаточно настрадалась под властью этого безумца. Его чары действовали на людей всех возрастов и сословий, одинаково захватывая образованных и неграмотных. Те же, кто отказывался принимать бредни Монаха, подвергались гонениям и были вынуждены либо уходить в глубокое подполье, либо покидать город.

– Правление Савонаролы выгнало из Флоренции многих, кто мог бы нам помочь, – говорил ему Макиавелли. – Пока что его власть сильна. У Монаха достаточно врагов за пределами нашего города. Миланский герцог, например. Я уж не говорю о нашем старинном приятеле Родриго. Но ни тот ни другой не в силах выбить Савонаролу из города.

– А что это за «костры тщеславия»?

– Самая безумная из всех затей Савонаролы и круга ближайших его приспешников. Они науськали своих последователей, чтобы те ходили по домам и выискивали у владельцев вещи, которые Монах объявил безнравственными и греховными. Пудра, румяна, зеркала, не говоря уже о книгах и картинах… Богопротивными объявлены и все игры – даже шахматы. То же относится и к музыкальным инструментам, поскольку услаждение слуха отвращает человека от религии. Все это стаскивалось на площадь Синьории, складывалось в громадные костры и сжигалось. – Никколо покачал головой. – Флоренция безвозвратно лишилась множества удивительнейших и красивейших вещей.

– Но ведь когда-нибудь город устанет от этого безумства?

– И усталость станет нашей лучшей союзницей, – улыбнулся Макиавелли. – Мне думается, Савонарола искренне верит, что Судный день вот-вот наступит. Вот только никаких зримых признаков нет. Даже те, кто поначалу безоговорочно верил ему, начинают колебаться. Жаль, что многие влиятельные люди продолжают слепо верить Савонароле и поддерживать его. Если мы сумеем устранить их поддержку…

Для Эцио началось жаркое время. Он выслеживал и уничтожал наиболее заметных сторонников Савонаролы. Это были люди из всех слоев и сословий: известный художник, старый солдат, купец, несколько священников, врач, крестьянин. Была даже пара людей знатного происхождения, фанатично цеплявшихся за учение, внушенное им Монахом. Некоторые перед смертью прозревали и видели страшные последствия своих заблуждений. Другие умирали с именем Савонаролы на устах. Выполняя эту тяжелую и неблагодарную миссию, Аудиторе сам зачастую бывал на волосок от смерти. Но вскоре по городу поползли слухи. Поздними вечерами, в грязных тавернах и темных переулках, люди шепотом передавали друг другу: «Ассасин вернулся. Ассасин явился спасать Флоренцию…»

Эцио до глубины души огорчало нынешнее состояние его родного города. Здесь он родился и вырос, здесь были его корни. Флоренция знала разные времена, но никогда еще на ее улицах не полыхал такой губительный огонь ненависти, а в воздухе не разливался дурман извращенного религиозного рвения. Скрепя сердце Аудиторе продолжал вырывать из жизни сторонников Савонаролы. Каждый удар его клинков был как порыв ледяного ветра, очищающего поруганный город от тех, кто лишил Флоренцию ее славы. Убивал Эцио лишь после того, как были исчерпаны все иные способы воздействия на разум и душу заблудших и далеко отпавших от Бога. Он проявлял сострадание к своим жертвам и даже в самые мрачные часы ни разу не отступил от Кредо ассасина.

Постепенно общий настрой города стал меняться. Савонарола видел, что число его безоговорочных (и бездумных) сторонников начинает уменьшаться. Макиавелли, Ла Вольпе и Паола помогали Эцио, занимаясь настойчивым просвещением горожан. В городе вспыхивали очаги недовольства, которые медленно, но неумолимо разгорались.

Последним из тех, кого Эцио наметил своей целью, был проповедник, несомненно обладавший даром слова. Аудиторе выследил его, когда тот разглагольствовал перед толпой возле церкви Святого Духа:

– Жители Флоренции! Подходите! Слушайте внимательно! Конец света близок! Настало время покаяться и умолять Бога о прощении! Если ваши глаза не видят происходящего, пусть ваши уши внемлют моим словам. Знамения конца света окружают нас повсюду. Мятежи! Голод! Болезни! Стяжательство! Все это – предвестники тьмы! Мы должны твердо стоять в нашей вере, дабы тьма не поглотила нас! – Лихорадочно блестевшие глаза проповедника внимательно оглядывали толпу. – Вижу, вы сомневаетесь. Считаете меня спятившим. Но разве римляне не считали безумцем Иисуса? Знайте: когда-то и я сомневался. Но это было до моей встречи с Савонаролой. Он показал мне истину! Наконец мои глаза открылись. И сегодня я стою перед вами в надежде, что, быть может, и мне удастся открыть вам глаза!

Проповедник умолк, переводя дыхание.

– Поймите же: мы стоим на краю обрыва. На той стороне сияет в лучах своей славы Царство Божие. Внизу – бездонная пропасть отчаяния и страданий! Вы давно топчетесь у этого края, и нельзя сказать, что вина целиком лежит на вас. Те, кто прежде правил городом и вами и кого вы называли своими господами, – все эти Медичи и иже с ними – стремились к богатству и мирским благам. Они отказывались от истинной веры в угоду мирским наслаждениям, подавая вам пример для подражания.

Он снова умолк, теперь намеренно.

– Наш мудрый пророк однажды сказал: «Единственное, за что мы можем быть признательны Платону и Аристотелю, так это за множество доводов, которые оказываются нам полезны в борьбе с еретиками. Однако и они, и остальные философы нынче горят в аду». Если вы печетесь о своих бессмертных душах, вы отвратитесь от лживых речей и искренне воспримете учение нашего пророка Савонаролы. Тем самым вы освятите свое тело и дух и обрящете Славу Божию! Вы наконец станете такими, какими вас и замышлял Создатель, – верными и послушными слугами!

Однако речь проповедника не вызвала желаемого действия. Пока он говорил, люди постепенно расходились. Под конец осталась жалкая горстка слушателей. Эцио приблизился к проповеднику.

– Полагаю, ваш разум согласен с тем, о чем вы проповедуете, – сказал он.

Проповедник засмеялся:

– Для убеждения не всегда нужны уговоры или принуждение. Я сам уверовал. Все, что я говорю, – истинно!

– Ничто не истинно, – ответил Эцио. – И то, что я вынужден делать, я делаю с тяжелым сердцем. – Скрытый клинок ударил проповедника в грудь. – Requiescat in pace.

Натянув капюшон поглубже, молодой ассасин оставил бездыханное тело у церкви и скрылся в ближайшем переулке.

Дорога была длинной и тяжелой, но к концу Савонарола, сам того не желая, стал союзником ассасина. Финансовое могущество Флоренции было подорвано, ибо Монах ненавидел торговлю и все, что относилось к финансам, – два столпа прежнего процветания города. А Судный день так и не наступал. Один либерально настроенный францисканский монах предложил Савонароле пройти испытание огнем. Джироламо отказался, и его авторитет еще больше пошатнулся. В начале мая 1498 года недовольная городская молодежь вышла на улицы. Их выступление быстро переросло в бунт против власти Савонаролы. После этого снова начали открываться таверны. Люди вернулись к пению, танцам, азартным играм и телесным утехам. Словом, к мирским наслаждениям. Медленно, с опаской, в город начала возвращаться торговля. Появлялись кварталы, где власть Савонаролы не признавали. Позиции Монаха еще оставались достаточно сильными, а сам он отчаянно цеплялся за власть, однако стало понятно: падение Савонаролы неминуемо.

– Ты хорошо потрудился, Эцио, – сказала Паола.

Они стояли у ворот монастыря Святого Марка, дожидаясь Ла Вольпе и Никколо. Здесь же собралась изрядная толпа из освобожденных кварталов города. Люди были возбуждены и казались неуправляемыми.

– Спасибо, Паола, – ответил Аудиторе, разглядывая толпу. – А что здесь происходит?

– Смотри сам, – сказал подошедший Макиавелли.

Над их головой шумно распахнулась дверь. На балконе появилась сухопарая фигура в черном. Монах сердито оглядывал собравшихся.

– Тишина! – крикнул он. – Я требую тишины!

Сама того не желая, толпа подчинилась и затихла.

– Зачем вы здесь? – сердито спросил Савонарола. – Почему нарушаете мой покой? Вам надлежит очищать свои жилища от скверны!

Теперь собравшиеся сердито загалдели.

– От чего? – выкрикнул кто-то. – Ты уже забрал у нас все!

– Вы добровольно отдали! – крикнул в ответ Савонарола. – Но теперь вы будете делать то, что я велю. Вы мне подчинитесь!

Он достал из сутаны Яблоко и поднял над головой. Аудиторе заметил, что на руке Монаха недостает пальца. Яблоко засветилось изнутри. Оторопевшая толпа попятилась назад. Но Макиавелли, не потерявший присутствия духа, метнул нож, ударивший Савонаролу в предплечье. Вскрикнув от боли и ярости, Монах выронил Яблоко, которое скатилось с балкона и упало в толпу.

– Не-е-ет! – теперь уже отчаянно завопил Савонарола.

И вдруг с ним произошла перемена. Он стал как будто меньше ростом, а его лицо, когда-то внушавшее трепет, сделалось жалким и испуганным. Толпе было этого достаточно. Она устремилась на штурм монастырских ворот.

– Эцио, скорее найди Яблоко! – распорядился Ла Вольпе. – Оно не могло укатиться далеко.

Молодой ассасин сразу увидел Яблоко. Оно спокойно катилось между людских ног. Эцио нырнул за ним. Его толкали, пихали, но наконец ему удалось схватить Яблоко и убрать в сумку. К этому времени ворота монастыря были настежь открыты – толпа хлынула внутрь и через несколько минут появилась снова, неся на плечах кричащего и отбивающегося Савонаролу.

– Отнесите его во дворец Синьории, – распорядился Макиавелли. – Пусть там его допросят!

– Идиоты! Богохульники! – вопил Савонарола. – Бог видит ваше святотатство! Он видит, какие поношения принимает от вас Его пророк!

Его крики почти потонули в сердитых возгласах толпы, но испуг придал его голосу дополнительную силу. Если не разум, то интуиция подсказывала Монаху: это его последняя проповедь.

– Еретики! За ваши деяния все вы будете гореть в аду! Вы меня слышите? Гореть будете!

Эцио и остальные ассасины шли вместе с толпой. Савонарола выкрикивал угрозы вперемежку с увещеваниями:

– Меч Господень падет на землю быстро и неотвратимо. Освободите меня, ибо только я могу спасти вас от Божьего гнева! Дети мои, внемлите мне, пока не стало слишком поздно! Есть только одно истинное спасение, однако в погоне за мирскими благами вы презрели его! Если вы вновь не подчинитесь моей воле и не покаетесь, вся Флоренция познает гнев Божий. Ее постигнет участь Содома и Гоморры, ибо Богу ведома глубина вашего предательства. Aiutami, Dio![162] Меня волокут десять тысяч иуд!

Эцио шел достаточно близко и потому слышал, как один горожанин, несший Монаха, сказал ему:

– Довольно твоего вранья. Ты с самых первых дней только и делал, что изливал на нас свою ненависть. Хорошенькое спасение, если ты разорил целый город! А где у тебя Бог? В голове? Возможно. Но до твоего сердца, Монах, Он так и не добрался.

Чем ближе было к площади Синьории, тем громче становились торжествующие выкрики идущих.

– Довольно с нас страданий! Мы снова станем свободными людьми!

– Свет жизни вскоре вернется в наш город!

– Наказать предателя! Он и есть настоящий еретик! Это он извратил Слово Божье себе в угоду! – выкрикнула какая-то женщина.

– Наконец-то мы сбрасываем ярмо религиозной тирании! – подхватила другая. – Савонаролу должна постичь заслуженная кара.

– Истина озарила нам путь, и страх бежал! – крикнул парень, шедший рядом с нею. – Твои слова, Монах, потеряли всякую силу!

– Ты именовал себя Божьим пророком, но твои слова были полны тьмы и жестокости. Ты называл нас марионетками дьявола. Но если кто и был настоящей марионеткой, так это ты сам!

Эцио и его друзья не вмешивались. Механизм, который они привели в действие, набрал обороты, и теперь все колесики и шестеренки крутились в полную силу. Отцы города торопились спасти свою шкуру и сохранить власть. Они выбегали из дворца Синьории, торопливо заявляя о своей поддержке. На площади соорудили помост, установив три столба: для Савонаролы и двух его самых оголтелых приспешников, которых удалось схватить. Всех их вначале поволокли в Синьорию для короткого и жестокого допроса. Как некогда беспощаден был сам Савонарола, так беспощадны были и его судьи. Вскоре всех троих, закованных в кандалы, снова вывели на площадь, заставили подняться на помост и привязали к столбам.

– Господь мой и Бог мой, – взывал Савонарола, – спаси меня из когтей зла! Окруженный грехом, взываю к Тебе о спасении!

– Забыл, как ты хотел сжечь меня? – крикнули ему из толпы. – Теперь получай то, на что обрекал нас!

Палачи подожгли охапки хвороста. Эцио смотрел на казнь и вспоминал отца и братьев, чья жизнь оборвалась на этой же площади.

– Infelix ego! – громко возопил Савонарола, и голос его был полон не только душевной, но и телесной боли. – Omnium auxilio destitutus…[163] Я нарушил все законы неба и земли. Куда мне обратиться? К кому бежать? Кто проявит сострадание ко мне? Я не осмеливаюсь устремлять свой взор к Небесам, ибо многогрешен я перед ними. И на земле не найти мне пристанища, поскольку и здесь я покрыл себя позором…

Эцио протиснулся к помосту. «Этот человек принес немало горя мне и многим другим, – думал он. – Но даже такой злодей, как Савонарола, не должен умирать тяжелой и мучительной смертью». Аудиторе достал пистолет и быстро приладил к наручу. Савонарола увидел это. Безумный пророк смотрел на Эцио со страхом и надеждой.

– Ты! – произнес Савонарола, перекрывая треск пламени, хотя их разговор по большей части происходил на уровне мыслей. – Я знал: этот день наступит. Брат, прошу тебя: прояви ко мне милосердие, в котором я тебе тогда отказал. Я бросил тебя во власть волков и псов.

Молодой ассасин поднял руку.

– Прощай, padre, – сказал он и выстрелил.

В шуме ликующей толпы никто не увидел его действий и не услышал звука выстрела. Голова Савонаролы свесилась на грудь.

– Ступай с миром, и пусть твой Бог будет тебе судьей, – прошептал Эцио. – Requiescat in pace.

Он оглянулся на двух сжигаемых монахов – Доменико и Сильвестро. Оба ревностных последователя Савонаролы уже были мертвы. Огонь с шипением вспорол им животы и пожирал их внутренности. В воздухе разливалось густое зловоние от горящего человеческого мяса. Толпа постепенно успокаивалась. Затихли крики. Вскоре на площади Синьории был слышен лишь треск огня, довершавшего свой страшный труд.

Эцио отошел от помоста и увидел, что Никколо, Ла Вольпе и Паола внимательно смотрят на него. Макиавелли ободряюще кивнул. Аудиторе понял, чего от него ждут. Он поднялся на помост, отойдя подальше от догоравших костров. Сотни пар глаз обратились к нему.

– Жители Флоренции! – звонким голосом начал Эцио. – Двадцать два года назад я стоял на этой площади и смотрел, как умирают мой отец и братья. Их предали те, кого я считал друзьями. Мой разум был затуманен жаждой отмщения. Огонь мести столь же беспощаден, как огонь этих костров. Наверное, я сгорел бы в том огне, не встреться на моем пути люди, научившие меня смотреть дальше побуждений кровной мести. Эти люди не давали готовых ответов на мои вопросы, а учили находить их у себя внутри.

Эцио видел, что к его друзьям-ассасинам присоединился дядя Марио и приветственно махнул племяннику.

– Друзья мои, – продолжал молодой Аудиторе, – мы прекрасно можем жить и действовать без чьих-либо подсказок. Ни Савонарола, ни Пацци, ни даже Медичи не должны руководить нами. Мы вольны самостоятельно идти по жизни… Но есть те, кто не прочь лишить нас этой свободы, равно как достаточно тех, кто готов – увы! – охотно ее отдать. Однако все мы наделены внутренней силой выбора. Мы можем сами выбирать, что считать истинным, и следовать своему выбору. Эта сила и делает нас людьми. Не существует такой книги и такого учителя, которые дали бы нам ответы и показали путь. А потому – выбирайте ваш собственный путь! Не надо следовать ни за мной, ни за кем-либо другим!

Мысленно улыбаясь, Эцио видел, как беспокойно переглядываются отцы города. Возможно, человечество так никогда и не изменится, но порою все-таки стоило встряхнуть людей и напомнить им об их главном праве.

Произнеся свою краткую речь, молодой ассасин спрыгнул с помоста, поглубже натянул капюшон и покинул площадь. Он двинулся по улочке, тянувшейся вдоль северной стены Синьории (дважды он уже ходил здесь в судьбоносные моменты своей жизни), и исчез из виду.

Впереди был поединок, который Эцио считал главным в своей жизни и к которому нужно было тщательнейшим образом подготовиться. Но прежде необходимо было найти оставшиеся страницы великого Кодекса. Макиавелли помогал Аудиторе на каждом шагу. Они позаботились о том, чтобы с карты, некогда составленной Джироламо Риарио, было сделано достаточно копий. Снабдив ими своих флорентийских и венецианских собратьев-ассасинов, Эцио направил их во все уголки Апеннинского полуострова. Ассасины исходили и изъездили итальянские земли вдоль и поперек. Немало времени (возможно, больше, чем следовало) заняли поиски на острове Капри. Ассасины пересекли Тирренское море, чтобы продолжить поиски на острове Сардиния, известном похищениями людей. Побывали они и на Сицилии, где разбойничьи шайки вели многолетние войны между собой. Они встречались с королями и герцогами. Порою схлестывались с тамплиерами, тоже занятыми поисками страниц Кодекса… Миссия ассасинов завершилась полным успехом.

Закончив поиски, основные их участники вновь собрались в Монтериджони. Прошло пять долгих лет. Родриго Борджиа, он же папа Александр VI, по-прежнему правил Ватиканом. Он заметно постарел, но все еще был силен. И тамплиеры, утратившие прежнюю власть, все так же представляли собой смертельную угрозу.

Впереди было еще много дел.

28

Эцио встретил свой сорок четвертый день рождения в Монтериджони. Виски успела тронуть седина, но его борода сохраняла прежний темно-каштановый цвет. Было начало августа 1503 года. Как-то утром дядя Марио позвал его к себе в кабинет. Там уже сидели Паола, Никколо, Ла Вольпе, Теодора, Антонио и Бартоломео.

– Эцио, час настал, – торжественно произнес Марио. – Яблоко в наших руках. Мы собрали все недостающие страницы Кодекса. Так закончим же то, что когда-то давно мы начинали с моим братом и твоим отцом Джованни… Быть может, нам наконец-то откроется смысл пророчества, зашифрованного в Кодексе, и мы навсегда лишим тамплиеров их власти.

– В таком случае, дядя, мы прежде всего должны узнать местонахождение хранилища. И я надеюсь, страницы Кодекса помогут нам в этом.

Марио открыл свой тайник. Все ниши были заполнены пергаментными страницами. Тут же, на подставке, покоилось Яблоко.

– Я расположил страницы по степени их связанности друг с другом, – пояснил собравшимся Марио. Те молча рассматривали древнее сокровище. – Похоже, здесь представлена карта мира, но более обширного, чем мы знаем. На западе и юге изображены земли, о которых нам пока ничего не известно. Однако я уверен в их существовании.

– Кодекс полон и других изображений, – сказал Макиавелли. – Вот там, слева, видны очертания предмета, похожего на епископский посох. Рискну предположить, что это папский посох. Справа – изображение Яблока. А на средних страницах – дюжина точек, образующих некий узор, смысл которого по-прежнему остается для нас загадкой.

Пока он говорил, Яблоко вдруг засветилось: вначале мягко, затем все ярче и ярче. Свет стал ослепительным и залил все страницы Кодекса, словно объединяя их. Так же неожиданно Яблоко погасло, вернувшись в прежнее состояние.

– Что заставило его вспыхнуть, и непременно сейчас, когда мы говорили о Кодексе? – спросил Эцио.

Как жаль, что сейчас среди них не было Леонардо. Тот объяснил бы или хотя бы высказал какое-то предположение… Эцио пытался вспомнить, что́ его друг говорил о свойствах древнего предмета. Леонардо называл Яблоко машиной, но, судя по поведению этой «частицы Эдема», Яблоко могло быть и… живым существом. И все же, чем бы оно ни было, ассасин верил ему.

– Еще одна неразгаданная загадка, – сказал Ла Вольпе.

– Но кто мог составить эту карту? – спросила Паола. – Кто знал о неоткрытых континентах?

– Возможно, те, кто жил до нас. А континенты ждут, когда их заново откроют, – ответил Эцио, голос которого был полон изумления.

– Неужели это действительно так? – спросила Теодора.

– Быть может, ответы мы найдем в хранилище, – ответил Макиавелли.

– Только сначала надо найти само хранилище! – со своей всегдашней практичностью напомнил Антонио.

– Постойте, постойте… – бормотал младший Аудиторе, вглядываясь в страницы Кодекса. – Между точками проведены линии. Если проследить за ними… Смотрите! Они сходятся в одном месте. – Эцио отошел на несколько шагов и снова вгляделся в рисунок линий. – Быть того не может! Похоже, это хранилище находится в Риме!

Он повернулся к собравшимся. Те без слов поняли его мысль.

– Вот почему Родриго из кожи вон лез, чтобы стать папой, – сказал Марио. – Одиннадцать лет он правит святым престолом, но так и не проник в главную тайну. Хотя он наверняка знает, что хранилище находится совсем рядом.

– Разумеется! – усмехнулся Макиавелли. – В чем-то он заслуживает нашего восхищения. Родриго сумел не только установить местонахождение хранилища, но и завладеть Посохом!

– Посохом? – переспросила Теодора.

– В Кодексе постоянно упоминается две «частицы Эдема», – сказал Марио. – Два ключа. Другого значения у них быть не может. Один – Яблоко.

– А второй – папский посох! – воскликнул Эцио. – Ну конечно! Папский посох – это вторая «частица Эдема»!

– Совершенно верно, – согласился Макиавелли.

– Вы правы, черт побери! – загремел Марио, и его лицо посуровело. – Подумать только! Годами… десятками лет мы искали эти ответы.

– Не мы одни. Испанец их тоже искал, – напомнил Антонио. – Мы даже не знаем, существуют ли копии Кодекса. Быть может, Родриго собрал свою коллекцию. Даже если она уступает нашей, у него достаточно сведений, чтобы…

Антонио шумно выдохнул:

– А если Родриго найдет вход в хранилище… – Он понизил голос: – Возможно, там спрятано нечто такое, по сравнению с чем Яблоко покажется детской игрушкой.

– Ключей два, – напомнил Марио. – Доступ в хранилище открывается двумя ключами.

– Нам ни в коем случае нельзя рисковать, – спохватился Эцио. – Я немедленно должен поехать в Рим и найти это хранилище!

Никто ему не возражал.

– А что намерены делать вы? – спросил Эцио, оглядывая собравшихся.

Заговорил до сих пор молчавший Бартоломео. В его словах было меньше обычной бравады.

– Я займусь тем, что у меня получается лучше всего, – устрою в Вечном городе небольшую заварушку. Это отвлечет внимание, и ты, Эцио, сможешь спокойно заняться своим делом.

– Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы тебе помочь, – сказал Макиавелли, улыбаясь младшему Аудиторе.

– Ты, дорогой племянник, только дай нам знать, когда будешь готов, и мы прикроем тебя с тыла, – пообещал Марио. – Tutti per uno e uno per tutti![164]

– Спасибо, друзья, – сказал Эцио. – Я знаю: в нужный момент вы всегда оказываетесь рядом. Но основную ношу я все-таки взвалю на свои плечи. Одной рыбешке легче проскользнуть через расставленные сети. А уж в тамплиерских сетях недостатка не будет.

Времени зря не теряли. Не прошло и двух недель, как младший Аудиторе, отправившись в путь по Тибру (вместе с драгоценным Яблоком), сошел с корабля на пристани близ старинного римского замка Сант-Анджело. Он старался быть предельно осторожным, но либо Родриго помогал сам дьявол, либо папские шпионы отличались редкой пронырливостью. У ворот пристани ассасина поджидал целый отряд солдат Борджиа. Это вынудило его с боем пробиваться к Пассетто ди Борго – короткой насыпной дороге, соединявшей Сант-Анджело с Ватиканом. Теперь, когда Родриго узнал о его появлении, время начало работать против Эцио и его друзей. Единственным решением была быстрая, целенаправленная атака. С проворством рыси он прыгнул в воловью упряжку, что отъезжала от пристани, доверху нагруженная бочками. Ассасин забрался на самую высокую бочку, а оттуда перепрыгнул вверх, на балку, к которой крепился блок для подъема грузов. Разинув рот, солдаты смотрели на эти трюки. Не задерживаясь на балке, Аудиторе спрыгнул на конного сержанта, который вскоре полетел вниз с перерезанным горлом, а у лошади появился новый всадник. Все это произошло настолько быстро, что солдаты не успели схватиться за мечи. Эцио без оглядки поскакал вверх по Пассетто. Солдатам Борджиа было за ним не угнаться.

Ворота оказались слишком низкими и узкими. Проехать через них на лошади было невозможно. Пришлось спешиться. Почти не задерживаясь, быстрыми и точными ударами скрытых клинков Эцио убрал двоих караульных, охранявших ворота. В своем достаточно уже зрелом возрасте он неустанно муштровал себя упражнениями и потому ловкостью и быстротой не уступал молодым. Аудиторе находился в расцвете сил. Он был непревзойденным ассасином, настоящей жемчужиной своего ордена.

Пройдя ворота, Эцио оказался в узком дворике, на другом конце тоже были ворота. Караульных там он не увидел. Ворота открывались рычагом. Ассасин уже протянул к нему руку, когда с парапета послышалось:

– Задержите злоумышленника!

Первые ворота с шумом захлопнулись, и Аудиторе оказался в ловушке.

Он приналег на рычаг. В него уже целились с парапета, но, прежде чем лучники дали залп, Эцио удалось проскочить в щель между створками ворот. А стрелы продолжали сыпаться, застревая в дереве.

Так ассасин проник в Ватикан. Неслышно, как подкрадывающийся кот, Эцио двигался по лабиринтам коридоров, ныряя в тень при малейшей опасности наткнуться на караульных. Он знал, что ни в коем случае не должен выдавать своего присутствия, особенно теперь, когда охрана наверняка шла по его следу. Наконец он достиг цели своего путешествия – Сикстинской капеллы. Внутри она была похожа на пещеру.

Гениальное творение Баччо Понтелли – Сикстинская капелла – начало строиться при папе Сиксте IV (давнем враге ассасинов). Строительство завершилось двадцать лет назад. Несмотря на обилие зажженных свечей, в капелле было довольно темно. Из сумрака проступали стенные фрески Гирландайо, Боттичелли, Перуджино и Росселли. Роспись потолка еще продолжалась.

Эцио пробрался в Сикстинскую капеллу через украшенное витражом окно, открытое по причине ремонта. Он застыл в амбразуре окна, оглядывая громадный зал. Внизу Александр VI в золотом папском облачении служил мессу, читая из Евангелия от Иоанна:

– In principio erat Verbum, et Verbum erat apud Deum, et Deus erat Verbum. Hoc erat in principio apud Deum. Omnia per ipsum facta sunt, et sine ipso factum est nihil quod factum est…[165] В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его. Был человек, посланный от Бога; имя ему Иоанн. Он пришел для свидетельства, чтобы свидетельствовать о Свете, дабы все уверовали чрез него. Он не был свет, но был послан, чтобы свидетельствовать о Свете. Был Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир. В мире был, и мир чрез Него начал быть, и мир Его не познал. Пришел к своим, и свои Его не приняли. А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими, которые ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, но от Бога родились. И Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как единородного от Отца…

Эцио дождался конца мессы. Почти все прихожане разошлись. Остался лишь сам папа с помощниками – кардиналами и священниками. Знал ли Испанец о том, что ассасин придет сюда? Замышлял ли столкновение с ним? Об этом Аудиторе мог только гадать. Зато ему предоставлялась редчайшая возможность избавить мир от самого опасного в мире тамплиера. Оттолкнувшись, Эцио спрыгнул с амбразуры, приземлившись напротив папы. Он мгновенно выпрямился и… Ни сам папа, ни служители не успели и глазом моргнуть, как потайной клинок Эцио вонзился в ожиревшее тело Александра VI – он беззвучно рухнул на пол и замер у ног ассасина.

Тяжело дыша, Эцио наклонился к нему:

– Я думал… я думал, что преодолел в себе это. Думал, что смогу подняться над местью. Но не смог. Я всего лишь человек. Я ждал слишком долго и слишком много потерял… А ты – раковая опухоль на теле мира, которую надо было вырезать ради всеобщего блага. Requiescat in pace, sfortunato[166].

Аудиторе собрался уйти, но тут случилось нечто странное. Рука Родриго обхватила Посох, и тот сейчас же вспыхнул ослепительным белым светом. Пространство Сикстинской капеллы начало кружиться. Синие глаза Испанца резко открылись.

– Ты просчитался, ничтожество, – сказал Борджиа. – Я еще не готов и не собираюсь упокоиться с миром.

Последовала новая яркая вспышка. Священники, кардиналы, а также несколько прихожан, еще не успевших покинуть зал, рухнули на пол, крича от боли. Над ними поднимались струйки светящегося дыма, которые тянулись к сверкающему Посоху, что папа крепко сжимал в руке. К этому времени Испанец успел подняться на ноги.

Эцио бросился к нему, но Родриго закричал:

– Не приближайся ко мне, ассасин!

Борджиа замахнулся на Аудиторе. Раздался звук, похожий на треск молнии, и в то же мгновение невидимая сила подняла Эцио в воздух и отбросила в дальний конец зала, перенеся через тела стонущих и корчащихся от боли священников и прихожан. Родриго ударил Посохом в пол возле алтаря. От распластанных тел снова потянулись светящиеся струйки дыма.

Вскочив на ноги, ассасин бросился к своему врагу.

– Да ты настоящий демон! – воскликнул Борджиа. – Почему ты все еще жив?

Вскоре папа понял, в чем дело. Сумка на поясе Эцио, в которой лежало Яблоко, ярко светилась.

– Вот оно что! – Глаза Родриго вспыхнули. – Яблоко при тебе! Как предусмотрительно ты его захватил. А теперь отдай его мне!

– Vai a farti fottere![167]

– Боже, как вульгарно! – засмеялся Испанец. – Но боец ты неукротимый. Совсем как твой отец. Радуйся, дитя, ибо скоро ты с ним встретишься!

Родриго дотянулся Посохом до шрама на тыльной стороне левой руки Эцио, и ассасин ахнул от боли. Шатаясь, Аудиторе попятился назад, но не упал.

– Ты мне все равно его отдашь, – прошипел Испанец, приближаясь к своему противнику.

У Эцио не оставалось времени на раздумья. Он знал о некоторых свойствах Яблока. Значит, нужно рискнуть, даже если попытка будет стоить ему жизни.

– Как пожелаешь, – сказал он, выхватил Яблоко из сумки и поднял над головой. Оно вспыхнуло маленьким солнцем. На мгновение в зале Сикстинской капеллы стало светло как днем. Когда свет померк, Родриго увидел перед собой восьмерых Эцио.

Трюк не удивил старого тамплиера.

– Оно плодит твоих двойников! – засмеялся он. – Как впечатляюще! Поди, и не отличишь, где ты, а где – химера. Быть может, при других обстоятельствах этот трюк и спас бы тебе жизнь, но не здесь и не сейчас.

Родриго сражался с двойниками Посохом, и всякий раз, когда «частица Эдема» соприкасалась с мнимым Эцио, тот исчезал, оставляя облачко дыма. Двойники ассасина подражали его движениям, делали ложные выпады и кружились, однако могли лишь отвлекать внимание Борджиа, не причиняя Испанцу никакого вреда. Наносить удары мог только настоящий Аудиторе, но ему мешала сила Посоха. И тем не менее сражение быстро истощало силы тамплиера. Расправившись со всеми семью двойниками, Испанец тяжело дышал, вытирая вспотевший лоб. Безумие бывает мощным источником силы, а Борджиа был безумен, как никто другой. Его также подпитывала сила Посоха. Но он по-прежнему оставался толстым семидесятидвухлетним стариком, страдающим от сифилиса.

Эцио убрал Яблоко в сумку.

Утомленный сражением, Испанец опустился на колени. Эцио без сил встал над ним. Родриго схватился за Посох:

– Тебе не отнять его у меня!

– Все кончено, Родриго. Положи Посох на пол, и я дарую тебе быструю, милосердную смерть.

– Как щедро с твоей стороны, – язвительно усмехнулся папа. – Интересно, а ты бы сдался, оказавшись на моем месте?

Собрав все силы, он вдруг порывисто поднялся на ноги и ударил наконечником Посоха о пол. Священники и прихожане, о существовании которых Эцио почти забыл, снова застонали от боли. Струйки чужой силы потекли в Посох, и затем Родриго, взмахнув своим оружием как кувалдой, сбил ассасина с ног.

– Как тебе такое начало? – зловеще улыбаясь, спросил Великий магистр.

Теперь он встал над Эцио. Ассасин попытался снова достать Яблоко, но было слишком поздно. Испанец тяжелым сапогом наступил ему на руку, и Яблоко выкатилось. Борджиа нагнулся за ним.

– Наконец-то! – прошептал он. – А теперь… я разделаюсь с тобой.

Родриго поднял Яблоко, и оно вспыхнуло. Для Эцио этот свет был губителен. Он лежал, не в силах шевельнуться. Полный ярости, Испанец склонился над противником, но быстро успокоился, видя, что тот целиком находится в его власти. Выхватив из-под сутаны короткий меч и глядя на распростертого врага, Родриго ударил Эцио в бок. Казалось, Борджиа сожалел о случившемся, но жалость его была с оттенком брезгливости.

Как ни странно, нанесенная рана словно приглушила силу Яблока. Эцио по-прежнему лежал неподвижно. Боль туманила его зрение, но он хотя бы мог следить за происходящим. Считая себя в полной безопасности, Родриго повернулся к фреске Боттичелли «Искушение Христа». Встав рядом с нею, он поднял Посох. Неведомая сила, заключенная в Посохе, отодвинула часть стены, открыв потайную дверь. В последний раз торжествующе взглянув на поверженного врага, Борджиа направился к двери. Эцио оставалось лишь беспомощно смотреть, как дверь закрылась снова. Он сумел запомнить ее местоположение и провалился в темноту.

Аудиторе не знал, долго ли он пробыл без сознания. В зале уже не было ни священников, ни прихожан. Эцио лежал в луже крови, однако рана, нанесенная Родриго, оказалась не смертельной. Ассасин поднялся на ослабевшие ноги. Опершись о стену, он старался дышать глубоко и равномерно. В голове немного прояснилось. Вырвав из рубашки лоскут, Эцио как мог перевязал рану. Потом приладил на левую руку наруч с двулезвийным клинком, а на правую – клинок, впрыскивающий яд. Подготовившись таким образом, он шагнул к фреске Боттичелли.

Эцио помнил: дверь находится где-то справа, на месте фигуры женщины, несущей вязанку хвороста. Подойдя, он вгляделся в роспись и заметил едва проступавшие очертания двери. Скорее всего, дверь открывалась не только Посохом. Аудиторе стал рассматривать фигуры по правую и левую сторону от женщины. Возле ее ног был изображен ребенок с поднятой рукой. Приглядевшись к детским пальчикам, Эцио нашел на одном из них бугорок и надавил на него. Дверь бесшумно открылась. Он вошел, и дверь сразу же закрылась. Ничего, выход он найдет. Потом.

Ассасин очутился в каком-то проходе с грубыми каменными стенами и земляным полом. Но стоило ему пройти несколько шагов, как стены сделались гладкими и начали светиться бледным светом, а под ногами заблестел мрамор.

Рана ослабила его, однако Эцио заставлял себя идти дальше, испытывая не столько страх, сколько неподдельное изумление. Это не мешало ему сохранять бдительность. Ведь Борджиа наверняка все еще находился где-то поблизости.

Коридор вывел его в просторное помещение. Стены здесь были блестящими, как стекло. Они также светились каким-то неземным светом, только намного ярче. Посередине стоял невысокий пьедестал. Судя по углублениям, он предназначался для Яблока и Посоха.

Задняя стена помещения была испещрена сотнями дырочек, расположенных на одинаковом расстоянии друг от друга. Перед стеной стоял Испанец, отчаянно тыча в них Посохом. Он был слишком поглощен этим занятием и не заметил появления ассасина.

– Ну открывайся! Открывайся, черт тебя побери! – гневно и досадливо восклицал он.

– Все кончено, Родриго, – сказал Эцио, подойдя вплотную к своему врагу. – Признай поражение. Твои усилия не принесли результатов.

Магистр ордена тамплиеров резко повернулся к нему.

– Обойдемся без хитростей и уловок, – сказал ассасин, отстегивая наручи и бросая их на пол. – Никаких древних артефактов, никакого оружия. Посмотрим, из какого теста ты вылеплен, vecchio[168].

На морщинистом лице Родриго появилась улыбка.

– Ну что ж… Если ты этого хочешь.

Борджиа сбросил тяжелую сутану, оставшись в рубашке и облегающих панталонах. Его ожиревшее тело было еще достаточно сильным. По ткани рубашки струились маленькие молнии – ручейки силы, полученной от Посоха. Размахнувшись, он ударил Эцио в челюсть так сильно, что ассасин зашатался.

– И что твоему отцу не сиделось на месте? – спросил Родриго, приготовившись ударить Эцио ногой в живот. – Путался у нас под ногами… Ну да, он же не принадлежал себе… Ты весь в него. Все вы, ассасины, такие. Вбили себе в голову невесть что. Вас, как назойливых клопов, нужно давить везде и всюду. Я очень жалею, что этот идиот Альберти еще двадцать семь лет назад не повесил тебя вместе с отцом и братьями.

– Зло обитает не в нас, а в вас, тамплиерах, – ответил Аудиторе, выплевывая выбитый зуб. – Вы считаете людей – простых, добропорядочных людей – пешками, которыми можно играть, как вам вздумается.

– Ах, дорогой Эцио, – сказал Родриго, нанося ему удар под ребра, – они и есть пешки. Отродье, сброд, которым нужно управлять. Так всегда было и всегда будет.

– Побереги силы, – тяжело дыша, бросил ему ассасин. – Это сражение – не главное. Нас ждет другое, куда более значимое. Но вначале скажи: что тебе нужно в хранилище, куда ты безуспешно пытался проникнуть? Разве тебе мало той огромной власти, которой ты уже обладаешь?

– Так ты не знаешь, что находится в этой сокровищнице? – Испанец удивленно смотрел на противника. – Неужели великому и могущественному ордену ассасинов это до сих пор неведомо?

Его язвительный и в то же время суровый тон заставил Эцио забыть о поединке.

– О чем ты говоришь?

Глаза Родриго вспыхнули.

– Там Бог! Да, за стеной, в сокровищнице, обитает Бог!

Аудиторе потерял дар речи.

– Думаешь, я поверю, что Бог обитает в ватиканском подземелье? – только и смог вымолвить он.

– А разве это менее логичное обиталище Бога, чем какое-нибудь облако? Тебе вбили в голову, что Бог живет на небесах, окруженный поющими ангелами и херувимами. Красивая картинка, однако правда еще интереснее.

– Но что Богу делать в подземелье?

– Он ждет, когда Его освободят.

Эцио шумно вздохнул:

– Допустим, я поверю твоим словам. И что, как ты думаешь, сделает Бог, когда ты сумеешь открыть дверь?

– Меня это не волнует, – улыбнулся Борджиа. – Мне нужно не Его одобрение, а Его власть!

– И ты считаешь, что Бог безропотно отдаст ее тебе?

– Что бы ни находилось по другую сторону стены, оно не сможет устоять перед объединенной силой Посоха и Яблока. – Испанец помолчал. – Эти орудия были созданы для свержения любых богов, к какой бы религии те ни принадлежали.

– Но Господь Бог является вездесущим и всемогущим. Неужели пара древних штучек может причинить Ему вред?

Родриго высокомерно усмехнулся:

– Мальчик мой, ты ничего не знаешь. Ты представляешь Бога, каким Он описан в старой книге, составленной людьми.

– Но ты же папа римский! Как ты можешь отрицать священный текст своей Церкви?

– Неужели ты и впрямь так наивен? – засмеялся Испанец. – Я стал папой потому, что мне нужна власть! Знай: я никогда не верил ни единому слову этой глупой книжонки! Все написанное там – ложь и предрассудки. Таковы и остальные якобы священные книги, написанные людьми с тех пор, как они изобрели письменность!

– За подобные речи тебя могли бы убить, не посмотрев, что ты папа.

– Возможно. Но мне это не мешает спокойно спать. – Он опять помолчал. – Видишь ли, Эцио, тамплиеры презирают человечество вовсе не потому, что они такие злодеи. Просто мы очень хорошо понимаем суть рода людского.

Ассасин в ужасе продолжал слушать словоизлияния тамплиера.

– Когда я завершу мои здешние дела, – продолжал Родриго, – то займусь разрушением церкви. Пусть люди наконец возьмут на себя ответственность за свои поступки! И будут судимы за них, а не за какие-то там грехи. – Борджиа блаженно улыбался. – Новый мир тамплиеров будет удивительно красивым. Мир, управляемый Разумом и Порядком…

– Тебе ли говорить о разуме и порядке, когда твоей жизнью правили жестокость и безнравственность?

– Эцио, я знаю о своем несовершенстве. – Испанец с притворной набожностью сложил ладони. – Но в этом мире нравственность не вознаграждается. Берешь то, что можешь взять, и стараешься не выпустить из рук. Вот правило этого мира. И потом, – он развел ладони, – живем-то мы всего один раз.

– Если бы все жили по твоим принципам, мир погряз бы в безумии, – возмущенно произнес Аудиторе.

– Да ну? Можно подумать, люди никогда так не жили! – Родриго ткнул в него пальцем. – Ты никак проспал свои уроки истории? А тебе наверняка рассказывали, что еще несколько сот лет назад наши предки жили в полном дерьме и беспросветном невежестве. Религиозный фанатизм заменял им знания. В каждом углу им мерещился дьявол, отчего они боялись собственной тени.

– Но человечество с тех пор прошло большой путь, став сильнее и мудрее.

– В каком прекрасном сне ты живешь! – снова засмеялся Борджиа. – Оглянись вокруг. Нескончаемые кровопролития. Насилие всех видов. Пропасть между богатыми и бедными, которая почему-то становится все шире. – Его глаза вперились в Эцио. – Здесь никогда не будет равенства. Я с этим смирился. Пора бы смириться и тебе.

– Никогда! Ассасины всегда будут бороться за лучшую участь для человечества. Быть может, рай на земле – недостижимая мечта, красивая утопия, но мы не оставляем надежд. Каждый день, проведенный нами в борьбе, помогает людям выбираться из болота.

– Sancta simplicitas![169] – вздохнул Родриго. – Прости меня, но я устал ждать, когда человечество проснется. Я стар. Я достаточно повидал на своем веку, и жить мне осталось не так уж много…

Он вдруг умолк, потом хрипло засмеялся:

– Хотя кто знает? Возможно, сокровищница изменит и это?

И вдруг Яблоко засветилось. Его свет становился все ярче, пока не стал ослепительным. Родриго упал на колени. Щурясь и прикрывая глаза ладонью, Эцио увидел, как на стене, испещренной отверстиями, появилась карта из Кодекса. Он схватил Посох и подошел ближе.

– Нет! – закричал Испанец, силясь отнять Посох, но его скрюченные пальцы хватали лишь воздух. – Ты не смеешь туда войти! Не смеешь! Это мое предназначение. Мое! Я – Пророк!

Только сейчас Аудиторе с предельной ясностью понял то, что его собратья-ассасины увидели еще давно, в Венеции, но с чем он тогда не пожелал согласиться. Пророк действительно находился здесь, в этом помещении, и готовился исполнить свое предназначение.

Ассасин посмотрел на Великого магистра, испытывая почти что жалость.

– Ты никогда не был Пророком, несчастная, заблудшая душа.

Родриго отступил. В нем не осталось даже недавнего папского величия. Перед Эцио был жалкий грузный старик.

– Плата за поражение – смерть, – сокрушенно произнес Борджиа. – Окажи мне последнюю милость.

Аудиторе покачал головой:

– Нет, старый глупец. Зачем мне тебя убивать? Твоя смерть не воскресит моего отца. Не вернет Федерико и Петруччо. А также многих других, что погибли, сражаясь с тобой или бездумно служа тебе. Я устал убивать.

Глаза Родриго тоже потеряли прежнюю силу. Они уже не пронзали. Они подернулись пеленой, и в них отчетливо читался страх. Это были глаза старика, уставшего жить.

– Ничто не истинно, – сказал Эцио. – Все дозволено. Для тебя настало время примириться с собой.

С этими словами ассасин повернулся к стене, взял Посох и поочередно коснулся им отверстий, обозначенных на карте. Перед ним появлялись очертания широкой двери. Когда Посох коснулся последнего отверстия, дверь открылась.

Перед Эцио была широкая галерея со стеклянными стенами, уставленная древними скульптурами из камня, мрамора и бронзы. В многочисленных нишах галереи стояли саркофаги с руническими надписями. К удивлению ассасина, он смог прочитать все надписи. То были имена древнеримских богов. Крышки всех саркофагов были плотно закрыты.

Аудиторе двинулся дальше. Его поражала непривычность архитектуры и убранства галереи. То и другое представлялось ему странным смешением чего-то очень древнего с нынешним временем и с чем-то совершенно незнакомым, что его интуиция относила к далекому будущему. Стены не везде были гладкими. Их украшало множество барельефов, изображавших события древности. Они показывали развитие Человека и Силы, управляющей им.

Многие фигуры казались Эцио вполне человеческими, но облаченными в странные одеяния. Были и другие. Он не понимал, являются ли они скульптурами, картинами или частью воздуха, сквозь который он проходил. Лес, обрывающийся в море, обезьяны, яблоки, посохи, мужчины и женщины, саван, меч, пирамиды, фигуры великанов, ступенчатые башни, причудливые колесницы, корабли, плывущие под водой, большие сверкающие окна, передающие какие-то знания и сообщения…

Среди всего этого многообразия ассасин увидел не только Яблоко и Посох, но и гигантский меч и плащаницу Христа. Все это держали в руках существа, похожие на людей, но не люди. Интуиция снова подсказала ему, что перед ним – история Первой цивилизации.

Хранилище оказалось протяженнее, чем Эцио себе представлял. Наконец он остановился возле массивного гранитного саркофага. Едва Аудиторе подошел к нему, тот осветился, словно приглашая поднять крышку. И как только ассасин прикоснулся к ней, послышалось шипение, но сама крышка поднялась легко, будто прилипнув к его пальцам. Из недр гробницы струился удивительный желтый свет – теплый и живительный, как свет солнца. Эцио прикрыл глаза ладонью.

Из саркофага поднялась фигура, чье лицо ассасин увидел не сразу, но понял, что перед ним женщина. У нее были огненные глаза, меняющие цвет. Женщина посмотрела на Эцио, потом заговорила. Вначале ее слова напоминали птичье щебетанье, но постепенно превратились в слова его родного языка.

Голова женщины была увенчана шлемом. На плече сидела сова. Ассасин поклонился.

– Приветствую тебя, Пророк, – сказала богиня. – Я десять тысяч лет ждала твоего появления.

Эцио не осмеливался поднять голову.

– Хорошо, что ты пришел, – продолжала она. – У тебя с собой Яблоко. Позволь мне на него взглянуть.

Аудиторе покорно подал ей Яблоко.

Рука женщины гладила воздух над Яблоком, не касаясь его поверхности. Яблоко засветилось пульсирующим светом. Глаза женщины снова устремились на Эцио.

– Нам надо поговорить.

Она наклонила голову, словно раздумывая о чем-то. Эцио показалось, что на ее сверкающем лице мелькнула улыбка.

– Кто ты? – решился спросить он.

– У меня множество имен, – вздохнула она. – Когда я умерла, меня звали Минервой. Прежде я звалась Мервой, Мерой… каждое время давало мне свое имя. Гляди!

Она указала на ряды саркофагов, мимо которых проходил Эцио. Каждый из них вспыхивал бледным лунным светом.

– Это моя семья… Юнона, чье прежнее имя было Уни… Юпитер. Его когда-то звали Тинием.

Ассасин остолбенел.

– Так вы… боги?

Послышался звон, похожий на звук разбитого стекла. Так могла звучать падающая звезда. Это был смех Минервы.

– Нет, не боги. Мы просто пришли… раньше вас. Но даже когда мы еще были в этом мире, люди пытались объяснить наше существование. Мы были более… развиты. Это самое близкое слово, какое есть в твоем языке… Ваш разум и сейчас еще не готов нас понять… – Она помолчала. – Время еще не пришло. А может, и никогда не придет… Но сейчас важно другое. – Ее голос стал чуть суровее. – Ты можешь не понимать нас, но должен понять наше предостережение…

Минерва замолчала.

– Пока что из сказанного тобой я почти ничего не понял, – признался Эцио.

– Дитя мое, эти слова предназначены не тебе… Они для…

Она посмотрела в сумрак хранилища. В темноту, простирающуюся за пределы стен и времени.

– В чем дело? – спросил ассасин, ощущая испуг и собственную ничтожность. – О чем ты говоришь? Здесь больше никого нет!

Минерва приблизилась к нему, наклонив голову. От нее исходило материнское тепло, окутывающее все его уставшее, израненное тело.

– Я намерена говорить не с тобой, но через тебя. Ты – Пророк.

Она воздела руки, и потолок хранилища стал небесным сводом. На ее сверкающем бесплотном лице появилось выражение бесконечной печали.

– Ты сыграл свою роль… Ты держишь Его здесь… А теперь, прошу тебя, помолчи… это необходимо для нашего общения. – Ее лицо по-прежнему было исполнено грусти. – Слушай!

Эцио видел все небо и звезды. Он слышал их музыку. Он видел вращающуюся Землю, будто смотрел на нее откуда-то из небесных высей. Океаны, континенты. Ассасину показалось, что он разглядел даже несколько городов.

– Когда мы были живы и полны сил, а дом наш был цел, род человеческий предал нас – ваших создателей, что подарили вам жизнь!

Минерва вздохнула. Эцио не знал, способны ли богини плакать, но в ее глазах блестели слезы. Появились видения древней войны. Размахивая грубыми подобиями мечей и копий, люди бились с теми, кто их создал.

– Мы были сильны. Но вас было больше. И обе стороны жаждали войны.

Снова появилось изображение Земли. Она уменьшалась и вскоре стала одной из планет, которые вращались вокруг большой звезды – Солнца.

– Мы так были заняты земными делами, что перестали смотреть на небо. А когда посмотрели…

Пока Минерва говорила, Эцио увидел обширную корону, появившуюся вокруг Солнца. От нее исходил нестерпимо яркий свет, лучи которого достигали Земли.

– Мы подарили вам Эдем. Однако война, вспыхнувшая между нами, превратила рай в кромешный ад. Мир пылал, пока не сгорел дотла. Тогда и должен был прийти всему конец. Но мы создали вас по своему образу и подобию. Способными выжить.

Теперь Земля была густо покрыта пеплом. Насколько Эцио мог понять слова Минервы, жизнь на Земле уничтожила война между людьми и богами, а кара, насланная с Солнца, лишь все усугубила… Аудиторе видел, как из-под груды обломков высунулась рука, густо покрытая пеплом. Появилась новая картина: бесплодная равнина под серыми небесами, ветер гонит пепел и пыль. По равнине шли люди – усталые, сломленные, но храбрые.

– Мы возродили жизнь, – продолжала Минерва. – Это потребовало напряжения сил, самопожертвования и сострадания, но все это было не напрасно. Раны Земли постепенно затягивались. Жизнь возвращалась. К солнцу снова потянулись зеленые побеги… Мы постарались сделать все, чтобы подобная трагедия больше никогда не повторилась.

Ассасин поднял голову к потолку. Там тянулась линия горизонта. Он увидел храмы и другие строения, каменные плиты, испещренные надписями, библиотеки, полные свитков, корабли, города. Он видел странные танцы и слышал странную музыку. Все это относилось к цивилизации глубокой древности, но было создано людьми…

– А теперь мы умираем, – сказала Минерва. – И время работает против нас… Истина превратилась в легенду. Наши цели превратно истолкованы, но это послание сохранит их для потомков.

Появилось изображение нескольких помещений, внешне напоминающих хранилище.

Эцио смотрел на них как во сне.

– Пусть мои слова подарят кому-то надежду. Вы должны отыскать другие храмы, подобные этому. Их построили те, кто знал, как отвратиться от войны. Они работали, дабы защитить нас, спасти от Огня. Если вы сумеете найти эти храмы, спасти плоды их трудов, тогда, быть может, вы сохраните и ваш мир.

Эцио снова увидел Землю. Потолок хранилища показывал ему город, похожий на многократно увеличенный Сан-Джиминьяно. Это был город будущего. И его башни высотой своей превосходили башни Сан-Джиминьяно, отчего на улицах царил сумрак. Город занимал собой большой остров. Потом он исчез, растворившись в лучах солнца.

– Вы должны действовать быстро, – сказала Минерва. – Времени мало. Остерегайтесь креста. Многие попытаются встать на вашем пути.

Теперь солнце над головой Эцио сердито пылало и словно чего-то ждало. Потом оно взорвалось, и в этом взрыве ассасин различил очертания креста тамплиеров.

Видение быстро меркло. Минерва и Эцио остались вдвоем. Ему казалось, что слова богини исчезают в бесконечно длинном туннеле.

– Свершилось… Мой народ должен покинуть этот мир… Все мы… Но Послание передано… Остальное зависит от вас. Мы уже ничем не можем вам помочь.

Через мгновение стало темно и тихо. Хранилище превратилось в склеп, где ничто не напоминало о недавних видениях.

Эцио вернулся… Родриго лежал на скамье. Изо рта вытекала струйка зеленой желчи.

– Я умираю, – прошептал Борджиа, – приняв яд, который был у меня припасен на случай поражения. Для меня не осталось места в этом мире. Но скажи мне… скажи, прежде чем я навсегда покину это место гнева и слез… что ты видел в сокровищнице? Кого ты там встретил?

– Ничего я там не видел, – ответил Эцио. – И никого не встретил.

Он беспрепятственно покинул Сикстинскую капеллу, выйдя на яркое и жаркое солнце. Друзья уже ждали его.

Им предстояло строить новый мир.

Действующие лица

Джованни Аудиторе – отец семейства Аудиторе

Мария Аудиторе – мать семейства Аудиторе

Эцио Аудиторе – второй сын Джованни

Федерико Аудиторе – старший сын Джованни

Петруччо Аудиторе – младший сын Джованни

Клаудия Аудиторе – дочь Джованни

Марио Аудиторе – брат Джованни

Анетта – домоправительница семьи Аудиторе

Паола – сестра Анетты

Орацио – слуга Марио Аудиторе

Дуччо Довици – бывший ухажер Клаудии

Джулио – секретарь Джованни Аудиторе

Доктор Череза – семейный врач Аудиторе

Гамбальто – сержант Марио Аудиоторе

Кристина Кальфуччи – девушка Эцио (в молодости)

Антонио Кальфуччи – отец Кристины

Манфредо д’Арценто – выходец из богатой семьи; впоследствии муж Кристины

Джанетта – подруга Кристины

Сандео – писарь у отца Кристины

Якопо де Пацци – член семейства Пацци (флорентийские банкиры XV в.)

Франческо де Пацци – племянник Якопо

Вьери де Пацци – сын Франческо

Стефано да Баньоне – священник, секретарь Якопо

Отец Джокондо – священник в Сан-Джиминьяно

Терцаго, Тебальдо, капитан Роберто, Дзоане, Бернардо – солдаты и караульные на службе у семейства Пацци

Галеаццо Мария Сфорца (Галеаццо) (1444–1476) – миланский герцог

Катерина Сфорца (1463–1509) – дочь Галеаццо

Джироламо Риарио (1443–1488) – форлийский герцог, муж Катерины

Бьянка Риарио (1478–1522) – дочь Катерины

Оттавиано Риарио (1479–1523) – сын Катерины

Чезаре Риарио (1480–1540) – сын Катерины

Джованни Риарио (1485–1557) – сын Катерины

Незетта – кормилица ребенка Катерины

Лодовико Сфорца (1452–1508) – миланский герцог, брат Галеаццо

Асканио Сфорца (1455–1505) – кардинал, брат Лодовико и Галеаццо

Лоренцо де Медичи (Лоренцо Великолепный; 1449–1492) – итальянский государственный деятель

Клариче Орсини (1453–1487) – жена Лоренцо де Медичи

Лукреция де Медичи (1470–1553) – дочь Лоренцо де Медичи

Пьеро де Медичи (1471–1503) – сын Лоренцо де Медичи

Маддалена де Медичи (1473–1528) – дочь Лоренцо де Медичи

Джулиано де Медичи (1453–1478) – брат Лоренцо

Фьоретта Горини – любовница Джулиано де Медичи

Боэцио – слуга Лоренцо де Медичи

Джованни Лампуньяни (ум. 1476) – участник заговора убийц Галеаццо

Карло Висконти (ум. 1477) – участник заговора убийц Галеаццо

Джироламо Ольджати (1453–1477) – участник заговора убийц Галеаццо

Бернардо Барончелли – участник заговора убийц Джулиано де Медичи

Уберто Альберти – гонфалоньер Флоренции (глава совета магистратов)

Родриго Борджиа (1431–1503) – испанец; кардинал, затем папа Александр VI

Антонио Маффеи – священник, участник заговора убийц Джулиано де Медичи

Раффаэле Риарио (1451–1521) – сторонник Пацци, племянник папы римского

Франческо Сальвиати Риарио – архиепископ Пизы; был вовлечен в заговор Пацци

Лодовико и Кекко Орси – братья, наемники

Никколо ди Бернардо дей Макиавелли (1469–1527) – философ и писатель

Леонардо да Винчи (1452–1519) – художник, скульптор, ученый и т. д.

Аньоло и Инноченто – помощники Леонардо да Винчи

Джироламо Савонарола – доминиканский священник и политический лидер (1452–1498)

Марсилио Фичино (1433–1499) – философ

Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494) – философ

Полициано (Анджело Амброджини; 1454–1994) – ученый, поэт, воспитатель детей де Медичи

Боттичелли (Алессандро ди Мариано Филипепи; 1445–1510) – художник

Якопо Сальтарелли (р. 1459) – натурщик

Фра Доменико да Пешиа и фра Сильвестро – монахи, сторонники Савонаролы

Брат Джироламо – монах в аббатстве Монтечиано, двоюродный брат Савонаролы

Джованни Мочениго (1409–1485) – венецианский дож

Карло Гримальди – член свиты Мочениго

Граф де Пексаро – покровитель Леонардо в Венеции

Неро – помощник графа де Пексаро

Эмилио Барбариго – венецианский купец, союзник Родриго Борджиа

Сильвио Барбариго (Рыжий) – государственный инквизитор, двоюродный брат Эмилио Барбариго

Марко Барбариго – двоюродный брат Сильвио и Эмилио

Агостино Барбариго – младший брат Марко

Данте Моро – телохранитель Марко

Бартоломео д’Альвиано – наемник

Джильберто Лис, Ла Вольпе – ассасин

Коррадин – помощник Лиса

Антонио де Магианис – главарь венецианской гильдии воров

Уго – член воровской гильдии

Роза – член воровской гильдии

Паганино – член воровской гильдии

Микиэль – член воровской гильдии

Бьянка – член воровской гильдии

Сестра Теодора – содержательница борделя

Те, кого автор считает своим долгом поблагодарить за участие в выпуске этой книги:

Ив Гильмо

Серж Аскоэ

Алексис Нолан

Ришар Дански

Оливье Анрио

Себастьен Пюэль

Патрис Дезиле

Кори Мэй

Джейд Реймонд

Сесиль Рюссель

Джошуа Мейер

Марк Мураччини

Юридический отдел компании Ubisoft

Крис Маркус

Даррен Боуэн

Эми Дженкинс

Кэролайн Ламаш

От переводчика

«Ренессанс» – книга Оливера Боудена, новеллизация игровых сценариев «Assassin’s Creed II». В отличие от игры, действие книги разворачивается исключительно в XV веке, без каких-либо упоминаний о событиях наших дней.

Несмотря на то что роман представляет собой новеллизацию игровых сценариев, между его фабулой и фабулой игры есть несколько существенных отличий. Кроме того, некоторые события игры были перенесены в следующую книгу серии – такие, например, как воспоминания Кристины.

Ниже приведены самые значительные отличия.

Персонажи

В книге упоминается настоящее имя Ла Вольпе – Джильберто, хотя Эцио и остальные персонажи по-прежнему зовут его Лисом. В игре сказано, что Ла Вольпе – всего лишь прозвище, однако настоящее имя Лиса нигде не фигурирует.

Имя бывшей жены Данте Моро было изменено с Карлотты на Глорию.

Первая любовь Эцио, Кристина, носит фамилию Кальфуччи, а не Веспуччи.

В книге упоминается, что у Марио Аудиторе была густая борода, а сам он был гораздо выше и мощнее Эцио. В игре же у Марио есть лишь небольшие усики, а сам он ростом и телосложением схож с Эцио.

Полное имя Антонио звучит в книге как Антонио де Магианис.

В книге упомянут Джулио, секретарь Джованни Аудиторе.

Также упоминается Боэцио – слуга Лоренцо Медичи.

Аньоло и Инноченто, помощники Леонардо да Винчи, появляются в книге несколько раз.

Дезмонд Майлс и другие современные ассасины в книге не упоминаются вовсе.

Отношения между персонажами

В книге рассказывается о том, как познакомились Эцио и Кристина. Упоминается, что к девушке был неравнодушен заклятый враг Эцио, Вьери Пацци, и однажды он даже попытался взять ее силой, но молодой Аудиторе спас свою возлюбленную и тем самым заслужил ее благосклонность.

В книге также говорится о том, что Эцио неоднократно посещал дом Кристины и ее родителей – например, после казни отца и братьев и перед встречей с Ла Вольпе.

В книге Эцио помогает жениху Кристины, Манфредо д’Арценто, который в игре носит фамилию Содерини. Этот эпизод взят из игры «Assassin’s Creed: Brotherhood».

Отношениям Эцио с Розой в книге уделено гораздо больше внимания. Тогда как в игре они просто флиртовали друг с другом, в романе они стали любовниками.

Клаудия Аудиторе в книге выходит замуж за капитана гвардии Марио Аудиторе.

После битвы за Форли Эцио имеет близкие отношения с Катериной Сфорцей в течение нескольких месяцев, пока восстанавливает свои силы.

Оружие и экипировка

Эцио часто переодевается, чтобы не выделяться из окружающей обстановки, – так, например, надевает одежду монаха, когда собирается в монастырь, или лохмотья, отправляясь в деревню за пределами Форли. В игре снаряжение Эцио в целом не меняется.

Скрытый клинок впервые был прикреплен к правому предплечью Эцио вместо левого.

Второй скрытый клинок Эцио является двулезвийным. Об этом упоминается в романе «Assassin’s Creed: Revelations», где он носил по клинку на каждой руке.

В книге Эцио часто меняет клинок, впрыскивающий яд, на обычный скрытый клинок между миссиями. В игре же, когда Эцио получает ядовитый клинок, он может на ходу менять один вид оружия на другой.

Пули для пистолета Эцио в книге изготовил Леонардо, тогда как в игре это были кузнецы.

В книге не упоминаются броня и меч Альтаира.

В книге Эцио часто использует меч вместе с кинжалом или скрытым клинком, тогда как в игре он может пользоваться одновременно только одним видом оружия.

В книге часто упоминается, что Марио был недоволен тем, что Эцио показывает страницы Кодекса Леонардо, – дядя сомневался, что художнику можно доверять.

В книге Эцио обнаруживает большинство страниц Кодекса на трупах своих врагов (например, Вьери Пацци или Эмилио Барбариго). В игре же Эцио получает большинство страниц Кодекса из банков тамплиеров.

В книге Леонардо первым догадывается о том, что на страницах Кодекса спрятана карта, а уже потом Эцио видит ее очертания позади полного собрания страниц Кодекса. В игре же Эцио нашел карту сам, используя орлиное зрение.

Во время битвы с Эцио в Сан-Джиминьяно Вьери Пацци сражался сначала боевым топором и лишь затем вытащил меч и кинжал. В игре же он использовал только меч.

Убийства персонажей

В книге Эцио перерезал Уберто Альберти горло, в то время как в игре он ударил несколько раз в грудь.

В книге перед смертью Якопо Пацци Эцио поцеловал его в лоб. Чтобы прекратить его страдания, в игре Эцио перерезал ему горло, тогда как в книге заколол ударом в сердце.

В книге Эцио сделал крестное знамение над трупами Сильвио Барбариго и Данте Моро.

В книге Эцио, покинув хранилище, стал свидетелем того, как Родриго Борджиа выпил яд, полагая, что не достиг своей главной цели и не попал в хранилище. В игре Эцио пощадил Испанца.

Эта сцена состоялась в 1503 году, в отличие от игры, где она произошла в 1499 году.

В следующем романе Эцио, вернувшись, не находит трупа Борджиа – тот покинул хранилище, оставив после себя только папскую шапочку.

Прочие события

В самом начале романа Вьери Пацци бросает в Эцио камень и ранит его в лоб. В игре Вьери ударил Эцио в челюсть, оставив характерный шрам, такой же, как у Альтаира и Дезмонда.

Сцена драки в романе происходит поздно вечером, в то время как в игре она состоялась во второй половине дня.

Сражаясь с Вьери, Эцио использует кинжалы и мечи, хотя в игре Эцио получил свое первое оружие, только когда обнаружил в тайнике отца костюм ассасина.

Джованни поручает Эцио доставить письмо Лоренцо Медичи, тот вскрывает письмо и таким образом узнает о заговоре против герцога Галеаццо Сфорцы в Милане. Это не было упомянуто в игре, хотя подразумевалось, что событие имело место.

Возлюбленного Клаудии в книге зовут Дуччо Довици (а не Дуччо де Лука, как в игре).

Анетта много помогает Эцио в романе, тогда как в игре о ней не упоминается после посещения Эцио дома Паолы.

В книге нет ни единого намека на орлиное зрение.

Когда Эцио приходит в голубятню, чтобы получить записку отца, он замечает надписи на стене: «Кто умножает познания, умножает скорбь» и «Где же Пророк?». В игре эти надписи не упоминаются.

В игре отец и братья Аудиторе были казнены одновременно, в то время как в книге первым казнят Петруччо, затем Федерико и, наконец, Джованни. Также в игре, в отличие от книги, на эшафоте видны четыре петли, одна из которых предназначена для Эцио.

В отличие от игры, в книге Эцио выкрадывает тела своих родных и совершает над ними погребальный обряд, отправляя трупы в лодке вниз по течению Арно.

В книге упоминается о внутреннем дворе в мастерской Леонардо, где тот наблюдает за полетом птиц. В игре, когда Эцио приходит к художнику с просьбой починить скрытый клинок, в мастерской нет ни помощников, ни внутреннего двора.

В книге не рассказывается о святилище, оно появляется только в книге «Brotherhood» как путь к отступлению для жителей Монтериджони.

В игре после убийства Уберто Эцио должен снизить свою известность в городе, срывая плакаты и подкупая глашатаев. В книге он почти сразу же отправляется с семьей в Монтериджони.

В книге Бернардо Барончелли был повешен без участия Эцио, в то время как в игре Эцио сам находит его и убивает.

Вместо Альвизе в книге экскурсию по Венеции проводит Неро.

Мария и Клаудия Аудиторе после побега из Флоренции поселяются в монастыре недалеко от Монтериджони. В игре они остаются на вилле Марио.

В книге упоминается Роберто, пьяный капитан Вьери, и его разговор с Эцио, тогда как в игре Роберто отсутствует.

В романе сцена, где Эцио впервые встречает Катерину Сфорцу, немного отличается от сцены в игре.

В книге Эцио ехал в Форли на одной лошади с Леонардо и убил людей Борджиа. В игре Эцио ехал в фургоне Леонардо. Кроме того, у Леонардо были телохранители, которые сбежали, едва почуяв опасность.

В книге при посвящении Эцио в ассасины другие члены ордена одеты в характерные капюшоны, а в игре на них обычная одежда.

События эпизодов «Битва за Форли» и «Костер тщеславия» упоминаются в романе. Однако сами эти эпизоды являются дополнительно загружаемым контентом для игры.

Битва с Чекко Орси в романе описывается иначе.

Джироламо Савонарола, как говорится в книге, был казнен вместе с двумя другими людьми, Доменико и Сильвестро.

Не Эцио, а Никколо Макиавелли бросает нож, который обезоружил Савонаролу. В игре же Никколо бросит нож, только если игрок не нажмет кнопку подсказки во время заставки.

В книге Эцио в поисках Савонаролы едет в Венецию, где встречается с неким Вестником, приспешником Джироламо, и знакомится с Пьеро Медичи.

В книге Эцио застрелил Савонаролу из пистолета. В игре он рванулся вперед и ударил Савонаролу скрытым клинком.

Путешествие Эцио в Испанию и конфронтация с инквизиторами не были упомянуты в романе.

Во время разговора Эцио и Минервы в хранилище богиня не упоминает о Дезмонде или современных ассасинах. Тем не менее она говорит, что ее сообщение предназначено не для Эцио.

Примечания

1

Дурак, болван, тупица (ит.).

2

Добрый вечер (ит.).

3

Трус! (ит.)

4

Толстячок, пухляшка (ит.).

5

Братишка, братец (ит.).

6

Врач, доктор (ит.).

7

Доктор (ит.).

8

Грубое итальянское ругательство, что-то вроде «клал я на тебя».

9

Нить из высушенных кишок крупного рогатого скота. Использовалась в хирургии вплоть до конца XIX в.

10

Близкие друзья (ит.).

11

Хозяин постоялого двора, таверны и т. п. (ит.).

12

Тосканский густой овощной суп (ит.).

13

Бифштекс (ит.).

14

Сорт тосканского красного вина.

15

Черепаха (в прямом и переносном смысле) (ит.).

16

Компаньонки, гувернантки, сопровождающие (ит.).

17

Любовь моя (ит.).

18

Шелудивый пес! (ит.)

19

Доброго дня (ит.).

20

Моя голубка (ит.).

21

Прощу прощения, господин (ит.).

22

Клоп (ит.).

23

Яйца (мужские) (ит.).

24

Гонфалоньер (ит. gonfaloniere – знаменосец) – с середины XIII в. глава ополчения объединявшихся в цехи торгово-ремесленных слоев населения городов Северной и Центральной Италии.

25

Увы (ит.).

26

У этого слова в итальянском языке двойная функция: приветствие при встрече и прощание при расставании.

27

Андреа Верроккьо (1435–1488) – итальянский живописец и скульптор, учитель Леонардо да Винчи.

28

Сестренка, сестричка (ит.).

29

Жулик (ит.).

30

Грязный боров (ит.).

31

Шлюха, проститутка (ит.).

32

Мама (ит.).

33

Весьма польщен, синьор (ит.).

34

Благодарю, спасибо (ит.).

35

Я тоже (ит.).

36

Вечерняя прогулка (ит.).

37

Да (ит.).

38

Ублюдки! (ит.)

39

Предатель (ит.).

40

В отсутствие (лат.).

41

Конечно же! (ит.)

42

Принцесса (ит.).

43

Держите вора! (ит.)

44

Ты арестован! (ит.)

45

Финансист (ит.).

46

Вот так (ит.).

47

Флорентиец (нем.).

48

Великолепный (ит.).

49

Убийца! (ит.)

50

Малышка (ит.).

51

Слава богу (ит.).

52

Дорогая (ит.).

53

Мощи (ит.).

54

Жалкий трус! (ит.)

55

Замок (ит.).

56

Дом, милый дом (ит.).

57

Здравия желаю (ит.).

58

Хорошая работа (ит.).

59

Удачи (ит.).

60

Товарищ, соратник (ит.).

61

Капитан, командир (ит.).

62

Пьяница (ит.).

63

Командир, командующий (ит.).

64

Покойся с миром (лат.).

65

Ученый (ит.).

66

Старый рынок (ит.).

67

Дражайшая (ит.).

68

Жених (ит.).

69

Невеста (ит.).

70

Прошу прощения, синьор (ит.).

71

Головорез (ит.).

72

«И благословение Бога всемогущего, Отца, и Сына, и Святого Духа, да снизойдет на вас и пребудет всегда». Заключительные слова из папского благословения «Urbi et Orbi» («Городу и миру») (лат.).

73

Испанец (ит.).

74

Да пребудет с вами Господь (лат.).

75

Аристократия (ит.).

76

Умри, предатель! (ит.)

77

Мерзавец! (ит.)

78

Ваша светлость (ит.).

79

Будь ты проклят! (ит.)

80

Свобода! Свобода! Народ и свобода! (ит.)

81

Сорт виноградного вина.

82

Архиепископ (ит.).

83

С наилучшими пожеланиями (ит.).

84

Послушница (ит.).

85

Командир, командующий (ит.).

86

Разновидность кинжала. Впервые такое оружие стали делать в швейцарском Базеле, откуда и его название.

87

Светлейшая (ит.). Это слово входило в официальное название Венецианской республики.

88

Обещаю (ит.).

89

Богатства, роскошь, великолепие (фр.).

90

Счастливого пути! (ит.)

91

Помогите! (ит.)

92

Довольно! (ит.)

93

Суша (ит.).

94

Помощник, отвечающий за прием гостей (ит.).

95

Болван (ит.).

96

Малышка (ит.).

97

Идиот (ит.).

98

Управляющий (ит.).

99

Печенье? Кофе? (ит.)

100

«Старое зеркало» (ит.).

101

Сокровище (ит.).

102

Итальянский аналог пожелания «Ни пуха ни пера!».

103

Итальянский аналог «К черту!» (ответ на пожелание «Ни пуха ни пера!»).

104

Грубое итальянское ругательство, означающее мужской член.

105

Рыжий (ит.).

106

Площадь (ит.). Слово «campo» в итальянском языке имеет и другие значения.

107

К моему величайшему сожалению (ит.).

108

Спасибо, друзья (ит.).

109

Шапка особой формы, которую носили венецианские дожи.

110

Черт! (ит.)

111

Малышка (ит.).

112

Итальянское ругательство; нечто вроде «что это за хрень?».

113

Карнавал (ит.).

114

Один из шести исторических районов Венеции.

115

Грубое итальянское выражение; что-то вроде «благодетель хренов».

116

Дерьмо, засранец (ит.).

117

Ну хорошо (ит.).

118

Церемониальное судно венецианского дожа.

119

Проклятие! (ит.)

120

Час обеда (ит.).

121

До свидания (ит.).

122

Итальянские названия канатного и пушечного цехов Арсенала.

123

Жалкие куски дерьма (ит.).

124

Постараюсь, приложу все силы (ит.).

125

Доки (ит.).

126

Надеюсь, что это так (ит.).

127

В полном порядке (ит.).

128

Разновидность фейерверка.

129

Жирный ублюдок (ит.).

130

Ура! (ит.)

131

Красавец (ит.).

132

Поздравляю! (ит.)

133

Храбрец, смелый человек (ит.).

134

Племянник (ит.).

135

Добро пожаловать (ит.).

136

Иудина кровь! (ит.)

137

Дьявольское отродье (ит.).

138

Дорогой (ит.).

139

Грязная свора сукиных сынов! (ит.)

140

Какое ужасное зрелище! (ит.)

141

Герцогиня (ит.).

142

Сейчас (ит.).

143

Открывайте ворота! Открывайте! (ит.)

144

Не волнуйтесь, не бойтесь (ит.).

145

Братья (ит.).

146

Удачи, друг мой (ит.).

147

И тебе удачи (ит.).

148

Дурачье! (ит.)

149

Понятно (ит.).

150

Сопляк (ит.).

151

Заткнись (ит.).

152

Все хорошо, все в порядке (ит.).

153

Предводитель, вождь (ит.).

154

Плащ, обычно с капюшоном (ит.).

155

Успокойтесь! (ит.)

156

Подлец, негодяй (ит.).

157

Мф. 25: 31–33.

158

Лихорадка, вызванная концом века (ит.).

159

Признателен за вашу помощь (ит.).

160

Если тебе так угодно (ит.).

161

Перевод Александра Триандафилиди.

162

Боже, помоги мне (ит.).

163

«О я несчастный! Лишен я всяческой помощи…» (лат.) Строки из стихотворения в прозе, написанного Савонаролой накануне казни. Стихотворение называется «Размышление о Пятидесятом псалме». Реальные обстоятельства суда над Савонаролой и его казни, естественно, отличаются от версии автора этой книги.

164

Все за одного, и один за всех! (ит.)

165

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть (лат.) (Ин., 1: 1–3. Далее (по-русски) идут стихи 4–14).

166

Покойся с миром, несчастный (ит.).

167

Грубое итальянское ругательство; что-то вроде «иди и трахнись сам с собой».

168

Старик (ит.).

169

Святая простота (лат.).

Content

Оливер Боуден
Assassin's Creed. Ренессанс

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Действующие лица

От переводчика

Персонажи

Отношения между персонажами

Оружие и экипировка

Убийства персонажей

Прочие события

Примечания