Николай Лебедев

Октябрьский детектив. К 100-летию революции

Автор благодарит за помощь в подготовке работы Юрия Михайловича Фомина.

«Скромное обаяние» англосаксов

Россия имеет многовековую историю противоборства с англосаксами, то есть с теми, кто входит, по выражению не к ночи помянутого Уинстона Черчилля, в «братскую ассоциацию англоговорящих народов». В эту ассоциацию, кроме Великобритании, входят США, Австралия, Канада и Новозеландия. Обращает на себя внимание, что все четыре указанных государства образовались на территориях, практически полностью зачищенных английскими переселенцами от коренного населения. Это, так сказать, англосаксонский тип глобализации. Именно следуя таким образцам, Гитлер желал в случае своей победы осваивать просторы России, мол, германский меч должен зачистить поле германскому плугу.

Интересен факт, что прямое вооруженное столкновение русских с англичанами состоялось лишь однажды, во времена Крымской войны. 20 тысяч убитых и столько же раненых бриттов надолго охладили пыл Империи пиратов сталкиваться с русскими лоб в лоб. А 25 октября 1854 года навсегда останется траурной датой в истории Англии, день, когда под Балаклавой бездарно погибла целая бригада легкой кавалерии, этот цвет британской аристократии. Поэтому в дальнейшем они старались всегда воевать с русскими чужими руками, натравливая, подзуживая, а то и просто покупая инородную военную силу. Как брякнул когда-то их широко известный лорд-воевода Пальмерстон:

«Как трудно жить, когда никто с Россией не воюет».

Однако все, что в этом плане происходило до начала XX века, в целом представляется сейчас как отдельные эпизоды. Лишь в конце XIX века англосаксы начали перманентное, длящееся уже более ста лет наступление на Россию. И пусть никто не обманывается фактом нашего периодического якобы союзничества. Ибо всегда, подчеркиваю, всегда за спиной нашего очередного врага стоял наш заклятый «друг». Российского Генштаба генерал А. Е. Едрихин еще в 1912 году по этому поводу записал:

«…Плохо иметь англосакса врагом, но не дай бог иметь его другом!»[1].

Суть наших взаимоотношений с британцами хорошо передают воспоминания И. Ф. Флоринского (брат матери автора), который в момент конфликта на КВЖД в 1929 был захвачен китайской контрразведкой и три месяца, как сотрудник администрации железной дороги, провел в китайской тюрьме. Допросы вел англичанин, который ему прямо сказал:

«Нам все равно, кто вы там, белые, красные. Вы русские. Вы нам мешаете самим своим существованием. Мы не успокоимся до тех пор, пока вас всех не уничтожим»[2].

Многие современные исследователи, например И. Н. Панарин, А. Б. Мартиросян, А. И. Фурсов и ряд других, подобное британское упорство объясняют через созданную в Англии в начале XX века геополитическую концепцию, в основу которой ее автор, оксфордский профессор географии сэр Хэлфорд Джон Маккиндер, положил якобы укорененное противостояние между, грубо говоря, народами «суши и моря». То есть между теми, кто населяет континентальные просторы Евразии, по терминологии Маккиндера — Хартленд, занимаемый в настоящий момент Россией и среднеазиатскими государствами, и теми, кто населяет обрамляющий его «внешний полумесяц» морских держав в составе обеих Америк, Австралии, Океании, Африки южнее Сахары, Британских островов и Японии. По мнению автора этой концепции, территории, промежуточные между Хартлендом и внешним полумесяцем, слагают «внутренний полумесяц». Это Центральная и Восточная Европа, Ближний и Средний Восток, Персия, Индия с Афганистаном и Пакистаном, а также Китай.

Исходя из обрисованной картины Мира, Маккиндер и его последователи объявляют, что в целях мирового доминирования народы, населяющие Хартленд, и морские державы ведут постоянную борьбу за территории внутреннего полумесяца исходя из принципа:

«Кто контролирует Восточную Европу (и другие промежуточные территории), тот командует Хартлендом. Кто контролирует Хартленд, тот командует Мировым островом (Европа + Азия + Африка). Кто контролирует Мировой остров, тот командует миром».

Описанная концепция явилась британским истолкованием длившихся более столетия столкновений Англии с Россией на Кавказе, в Средней, в Центральной и в Восточной Азии. Эти столкновения получили с легкой руки Киплинга название «Большая Игра». Свои цели в этом противостоянии англосаксы объясняли страхами правящих британских кругов за судьбу захваченной ими Индии. В их ушах набатом гремели слова, сказанные в 1812 году Наполеоном графу Нарбону перед его нападением на Россию:

«Александр Македонский достиг Ганга, отправившись от такого же далекого пункта, как Москва… Предположите, что Москва взята, Россия повержена, царь пошел на мир или погиб при каком-нибудь дворцовом заговоре, и скажите мне, разве невозможен тогда доступ к Гангу для армии французов и вспомогательных войск, а Ганга достаточно коснуться французской шпагой, чтобы обрушилось это здание меркантильного величия (Англия)»[3].

Уже не было Наполеона. Уже Франция превратилась лишь в блеклую тень своего былого сияния. Но оставалась существовать победительница Наполеона — Россия. Генерал Ермолов объяснял поступательное движение России на Кавказ и далее на Туркестан тем, что российская южная степная граница издревле была открыта для вторжений как войск того же Батыя, Тимура и других, а также различных бандитских шаек. В Хорезме и Самарканде, в Хиве и Бухаре, а также на территории Персии и Турции постоянно существовали рынки, где продавались русские невольники. На их выкуп казне приходилось тратить огромные деньги. Таким образом, возникала потребность сокрушить этот варварский бизнес.

Начало движению России на юг связывается обычно с Персидским походом Петра 1722–1723 года и походом в 1801 году по приказу императора Павла на Индию 20-тысячного отряда казаков атамана Платова. Если первый поход закончился победно — Россия вошла в Закавказье, то второй поход завершился смертью Павла при прямом соучастии посла Англии лорда Уитворта.

Вершиной подлости англосаксов является их участие в русско-персидской войне 1804–1813 годов. В марте 1812 года, когда предстоящее вторжение в Россию Великой армии Наполеона уже стало очевидным и неизбежным, посол Великобритании в Персии сэр Гор Оусли заключил договор, по которому Англия выступала союзницей Персии в войне с Россией. Недаром у нас в ряду героев Отечественной войны 1812 года, таких как Ермолов, Раевский, стоит имя генерала Котляревского, победителя англо-персидской армии в двухдневной битве 19–20 октября на берегах Аракса у Асландуза. Читатель, обрати внимание, что практически в тот же момент, 12 октября, в сражении у Малоярославца решалась судьба не только России, но и собственно Англии.

В ряду подобных случаев с участием англосаксов находятся: едва не закончившаяся трагически поездка Н. Н. Муравьева-Карского в 1818 году в Хиву; убийство в 1828 году великого русского поэта и одновременно русского посла в Персии А. С. Грибоедова; прямая поддержка оружием выступлений против России вайнахских (чеченцы, ингуши) и черкесских (лезгины, адыги) народностей. Чего стоит дело британской шхуны «Виксен», задержанной русским кораблем у нынешнего Новороссийска с грузом в 8 орудий, 800 пудов пороха и значительного количества винтовок. Касаясь же Кавказкой войны, то необходимо заметить, что изначально Ермолов не предполагал воевать с северокавказскими народами. Была пробита Военно-Грузинская дорога, обеспечивающая связь с Грузией и Арменией, попросившихся под защиту «дружественных штыков» от персов и турок. Более того, он пытался договориться с местными владетелями о ненападении их на терскую, кубанскую линии и Военно-Грузинскую дорогу. Однако британцы и турки сделали все, чтобы война в тех местах заполыхала по полной программе.

Глядя на действия англосаксов, естественно, не сидели сложа руки ответственные чины в Главном Управлении Российского Генерального Штаба. Необходимо заметить, что его руководители прекрасно понимали, к чему клонит туманный Альбион. Что вслед за установлением контроля над Индией и над Китаем рано или поздно англосаксы попытаются сделать то же самое и с Россией. Поэтому проискам британской разведки и военным потугам англичан в этой «Игре» они противопоставили детальное изучение возможного театра боевых действий. Путешествия Семенова-Тяньшанского, Пржевальского, Потанина, Песцова, Роборовского, Козлова, Обручева и других хоть и делались под эгидой Российского Географического Общества, но одновременно выполнялись как задания департамента квартирмейстеров Генерального Штаба. То есть тех, кто отвечал перед страной и ее народом на случай войны за разведку и контрразведку, за изучение местности, за подготовку ее карт. Детально проработанные карты районов Средней и Центральной Азии стали главным результатом всех этих исследований.

В целом же движение России в Казахстан и в Среднюю Азию началось еще при Федоре Иоанновиче и Борисе Годунове. Вначале мирные казахские роды и отдельные семьи, спасаясь от бесчинств ногайцев и джунгар, переселялись ближе к русским укреплениям в Южной Сибири. Затем сами казахи просили построить на их землях русские укрепления. Так возникли города Гурьев, Семипалатинск, Усть-Каменогорск. При Анне Иоанновне казахи, населяющие Младший Жус (земли северного Приаралья и Прикаспия), попросились под опеку «белой царицы». Затем то же сделали казахи Среднего Жуса (земли к востоку от Приаралья и к северу от озера Балхаш). Эта опека заключалась в строительстве линий укрепленных поселений, таких как Кокчетав, Акмолинск, Новопетровск (ныне Форт-Шевченко), Иргиз, Тургай и ряд других. В 1854 году было основано укрепление Верное (ныне Алма-Ата). Еще при жизни Александра I большинство родов Старшего Жуса (земли южного Казахстана) запросили у России защиту от притеснений уже кокандцев.

Дальнейшая активизация русских в южном направлении была спровоцирована намерениями Англии завоевать Афганистан и выйти на просторы Средней Азии. В 1838–1842 годах состоялась первая англо-афганская война. Затем в 1878–1881 годах состоялась вторая англо-афганская война. Обе войны закончились поражениями англичан. Тем временем, воспользовавшись, как предлогом, непрекращающимися набегами кокандцев на подданных России казахов Старшего Жуса, в 1839 году началась русско-кокандская война, длившаяся более двадцати пяти лет. Эта война постепенно переросла в покорение Россией не только Коканда, но и Бухары, Хивы и в целом Туркестана. В основном она закончилась в 1885 году. Именно в этой войне получили широкую известность генералы Перовский, Кауфман, Черняев, Скобелев ряд других.

«Большая Игра» была приостановлена в 1895 году размежеванием между сферой русских и британских интересов. К Российской империи, кроме Средней Азии, был присоединен Памир, к Британской Индии — Кашмир. Афганистан остался независимым, и им стал править эмир Абдурахман, старавшийся лавировать между русскими и британцами.

Чуть более ста лет назад мир оказался разделенным между европейцами, а вся планета в целом перешла на товарно-денежные отношения. Началась, по Ленину, эпоха империализма, главным содержанием которой, по Хазину[4], являлся так называемый кризис эффективности капитала, а по теории товаризации[5] — начало мирового экономического кризиса, а точнее, его этап «вырождения товарного хозяйства». Происходящие изменения были обусловлены исчезновением товарной прибыли и ее перерождением в свою противоположность, псевдоприбыль, этакую форму дополнительного налога на потребителя. С этого момента количество произведенной продукции в стоимостном выражении хронически превышает платежеспособный спрос, отраженный в себестоимости. «Свободный» рынок умирает. Его захватывают монополии, допускающие появление на нем лишь подконтрольным им мелких и средних производителей. Следствием произошедшего является непрекращающаяся инфляция как реакция на превышение предложения над спросом.

Первой почувствовала перемены старая бандитка — Британская Империя. Ее расходы на содержание колониальной администрации по всему свету плюс расходы на поддержку инфраструктуры, в которую входят пути сообщений, порты, военные базы и прочее взяли за горло британскую экономику, приводя ее к дисбалансу между доходами и расходами. Однако одержимая жаждой поддержания своего статуса державы номер один, британская элита, представляемая Букингемским дворцом, Банком Англии и Лондонской биржей, решила произвести коренной передел мира с ликвидации конкурентов в лице сразу четырех мировых империй: Германии, Австро-Венгрии, Турции и России. Для этого была организована Первая мировая война. Ее длительность ряд исследователи ведут с 1914 по 1945, где период с 1918 по 1939 воспринимается как временное перемирие. Глядя же с высоты сегодняшних событий, позволительно прибавить к указанным срокам и период холодной войны с последующим далеко не мирным двадцатипятилетием. Другими словами, начатая еще тогда война на самом деле продолжается до сих пор.

Но вернемся к тем временам. Указанный ранее Пальмерстон заявил:

«Поэтому я утверждаю, что недальновидно считать ту или иную страну неизменным союзником или вечным врагом Англии. У нас нет неизменных союзников, у нас нет вечных врагов.

Лишь наши интересы неизменны и вечны, и наш долг — следовать им»[6].

Британская разведка являлась тем основным рычагом, которым Англия старалась проталкивать свои интересы. Образ рыцарей «плаща и кинжала» (Cloak and Dagger) как минимум лет триста олицетворяет политику англосаксов по всему миру. Ибо если где-то происходило политическое убийство, как в случае Грибоедова, то за ним слишком часто оказывались «тихие и скромные люди». Особое место среди них имели и имеют даже не прямые агенты разведки, а так называемые «агенты влияния». Так, в первой половине XX века в Европе не было государства, где бы у его руля и даже на самом высшем уровне не оказывался кто-нибудь из них. Например, Родзянко и Милюков в России, Бенеш в Чехословакии, Муссолини в Италии, Франко в Испании.

В Советской России подобную роль очень долго играл заместитель наркома, а потом нарком по иностранным делам Литвинов Максим Максимович. Партийная кличка «Папаша». По паспорту гражданин Англии. Настоящее имя Меер-Генох Моисеевич Валлах. Ближайший и давнишний, еще с 1903 года, друг знаменитого Троцкого. Стоит ли удивляться, что сразу после Революции Троцкий, сам став наркомом иностранных дел, тут же назначает Максима Максимовича, находящегося в тот момент в Лондоне, дипломатическим представителем Советской России в Великобритании. При его назначении он явно учитывал, что Литвинов был вхож в высшие финансовые круги Англии, включая лично Ротшильдов. Он же, несомненно, знал, что заодно еще со времен революции 1905–1907 годов его подопечный имел связь и с английской разведкой, ибо только под ее покровом можно было осуществлять снабжение тогдашних российских революционеров деньгами и оружием. О фактах такого рода деятельности нашего героя «Википедия» с гордостью сообщает:

«Летом 1905 года на острове Нарген близ Ревеля (Таллина) Литвинов подготовил приемку английского парохода John Grafton, доверху наполненного оружием и динамитом. Пароход не дошел до места назначения, так как наскочил на мель. А в 1906 году, закупив большую партию оружия для кавказских революционеров, Литвинов с помощью македонского революционера Наума Тюфекчиева доставил его в Болгарию в Варну. Для дальнейшей перевозки оружия по Черному морю на Кавказ Литвинов купил в Фиуме яхту. Однако отправленная Литвиновым яхта из-за шторма села на мель у румынского берега, команда разбежалась, а оружие было растащено румынскими рыбаками. Из-за крушения судов эти два случая стали известны, однако, сколько кораблей с оружием дошло до места назначения, остается тайной».

Кстати, это было время, когда складывалось «сердечное согласие», Антанта, то есть союз Англии, Франции и России. Степень сердечности во всей полноте передает, например, Тульский инцидент, произошедший в ночь на 22 октября 1904 года. Если Правительство Его Величества Великобритании в лице Букингемского дворца, исходя из своих дальнейших планов развязывания мировой бойни, сохраняло якобы нейтралитет, то банк Англии и Лондонская биржа даже не скрывали своих антироссийских настроений, включающих в себя прямое финансирование и вооружение Японии. Вместе с ними и английская разведка шла на любые провокации, дабы максимально нагадить России.

Так, еще при проходе через Копенгаген 2-й Тихоокеанской эскадры, направляющейся из Балтийского моря в осажденный Порт-Артур, ее командующего адмирала Рождественского некие «доброхоты» предупредили, что в Северном море эскадру поджидают для атаки японские или британские миноносцы. Замечательно, что перед этим Британия отказала России в продаже угля для кораблей эскадры. Естественно, адмирал дает по эскадре приказ:

«На походе ночью не позволять никакому судну пересекать путь эскадры и приближаться к ней расстояние менее 4 кабельтовых; выстрелом под нос остановить приближающееся судно, указать ему курс выхода из запретной зоны или ожидать, пока эскадра не пройдет; в случае невыполнения судном требований применять по нему все виды оружия; суда, не мешающие эскадре, освещать прожектором».

Уже 21 октября, около 22.00, несколько отставший по техническим причинам от эскадры транспорт «Камчатка» в районе Доггер-банки был обстрелян четырьмя миноносцами неизвестной национальной принадлежности. Дело происходило в тумане. Поэтому, когда почти тут же какие-то неизвестные корабли без зажженных огней стали надвигаться на основную колонну эскадры, то, в соответствии с отданным командующим приказом, наши корабли в целях самозащиты открыли огонь. В результате, со слов британской стороны, пострадали якобы какие-то рыбаки. Причем наши офицеры и матросы впоследствии утверждали, что они отчетливо видели среди этих кораблей миноносцы. Однако уже тогда европейская Фемида показала свое русофобство и прислужничество перед владычицей морей. Собранная по требованию Англии европейская комиссия вынесла следующий вердикт:

«Большинство комиссаров полагает, что ни среди рыбаков, ни вообще в этих местах не было никакого миноносца; в виду этого открытие адмиралом Рожественским огня не оправдывалось».

Вопрос же, кто атаковал и обстрелял транспорт «Камчатка», так и остался без ответа.

Генерал Нечволодов, Маркс и «золотой стандарт»

К концу XIX и началу XX века в недрах Главного Управления Российского Генерального Штаба и прежде всего в департаментах курирующих разведку и контрразведку, стали появляться офицеры и генералы, глубоко озабоченные существовавшим тогда мироустройством и местом в нем России. В отличие от нигилистически настроенной либерально-демократической интеллигенции это были не разрушители, а созидатели. Многие из них, как будет показано далее, проявили себя в годы Германской войны в качестве прекрасных командиров, а в годину революции — в качестве верных сынов России. Однозначно их лицом являлся Александр Дмитриевич Нечволодов, не только блестящий офицер и генерал, но и писатель, историк и экономист. Его работа «От разорения — к достатку», как сказано в аннотации к ней, является высшим достижением аналитики российских спецслужб в области экономики. Работа содержит сознательно и долговременно скрываемую информацию о действительных причинах экономического и политического краха Российской Империи. Наш современник профессор доктор экономических наук В. Ю. Катасонов пишет о генерале Нечволодове:

«Александр Дмитриевич, будучи офицером Генерального штаба и занимаясь разведкой, очень неплохо разбирался в таких вопросах, как международные финансы и масонство. По его мнению, разрушительный характер финансовой и денежно-кредитной политики правительства Российской империи был обусловлен не просто ошибками чиновников Минфина и Государственного банка, а сознательной подрывной деятельностью ряда агентов влияния, связанных с масонскими кругами и банкирами Европы и Америки. Цель этой подрывной деятельности — превращение России в колонию Запада».

Рис. 1. Генерал Нечволодов — разведчик, историк, экономист.

Прежде чем конкретно перейти к работе генерала Нечволодова, сделаем краткий обзор финансово-экономических идей.

В обыденной жизни среди простых людей с помощью средств массовой дезинформации и околонаучных пропагандистов широко распространено вульгарное мнение, что в любой стране количество используемых в ней денежных знаков должно быть приравнено к суммарной стоимости потребляемых в этой стране товаров с учетом скорости оборота этих знаков. То есть чем больше товаров, тем денег в обороте должно быть больше, и чем быстрее деньги обращаются, тем денежных знаков должно быть меньше. Из этого мнения рождается идея, лежащая в основе ныне господствующего в финансово-экономической сфере монетаризма: эмиссия (предложение) денег должна расширяться с такой же скоростью, как и темп роста реального внутреннего валового продукта (ВВП). Ибо дело не в деньгах, а в их количестве, что вполне резонно, но исключительно на примитивном уровне. Жизнь, как всегда, сложнее всяких оторванных от нее схем типа: будет расширяться спрос — необходимо расширять предложение денег, а если спрос сужается — необходимо денежную массу «санировать», удалять из оборота. Наш современник, борец с вульгарщиной монетаризма, академик С. Ю. Глазьев пишет:

«В этих механистических моделях экономика представляется как множество ориентированных на максимизацию прибыли экономических агентов, обладающих совершенным знанием, работающих в условиях совершенной конкуренции и моментальной доступности любых ресурсов. В них увеличение предложения денег, как и любого товара, влечет снижение их цены, что равносильно повышению инфляции. И наоборот, повышение цены денег (процентной ставки) влечет снижение их предложения и падение инфляции. На этом основании в излюбленном монетаристами тождестве Фишера (один из идеологов монетаризма. — Н. Л.) постулируется прямо пропорциональная зависимость между ростом денежной массы и цен. И хотя она статистически не подтверждается, апологеты этой теории упорно исповедуют догму о прямой линейной зависимости между приростом денежной массы и уровнем инфляции, а также, соответственно, обратной зависимости между последним и процентной ставкой. В силу своей простоты дилетантам она кажется очевидной, благодаря чему легко навязывается общественному мнению. Это все равно что лечить все болезни кровопусканием, которое практиковали средневековые врачи в отношении доверчивых пациентов»[7].

Если следовать рецептам монетаризма, то на первый план выходит проблема оптимизации и контроля за обеспечением ходящей в стране денежной массы, что с древнейших времен решалось с помощью того, что мы называем сейчас золотовалютными резервами (ЗВР). То есть наличием у государства в запасе неких универсальных общепризнанных ценностей. К таковым постоянно относили металлическое золото, а ныне еще так называемые «резервные валюты» — доллары США, фунты стерлингов Великобритании и так далее. Очевидно, что в настоящий момент даже самые богатые страны не могут на сто процентов осуществить подобное обеспечение. Поэтому во всех странах имеется лишь частичное покрытие ЗВР своих денежных знаков.

В 1821 году, по окончании Наполеоновских войн, по инициативе Натана Ротшильда, чрезвычайно разбогатевшего на этих войнах, подмявшего под себя даже Банк Англии, был введен золотой стандарт. В. Ю. Катасонов так определяет его:

«Золотой стандарт — денежная система, которая предусматривает использование золота не только и не столько как непосредственного средства обращения (золотые монеты), сколько как средства обеспечения бумажных денежных знаков (банкнот), выпускаемых центральным банком. Золотой стандарт предусматривает фиксированный процент покрытия эмиссии бумажных денежных знаков драгоценным металлом, который находится в резервах центрального банка. Сторонники золотого стандарта обосновывают необходимость его использования тем, что, мол, такая денежная система гарантирует защиту от злоупотреблений властей “печатным станком” и обеспечивает доверие общества к денежным знакам»[8].

После этого произведенного краткого введения вглядимся в собственно работу Александра Дмитриевича. Он ее начинает с анализа финансового положения России сложившегося к 1906 году:

«Из сопоставления количества денежных знаков в Империи с величиной государственной задолженности и государственной росписью (бюджетом. — Н. Л.) на 1906 год, мы видим: а) всех денег в России почти в пять раз меньше, чем одних только государственных и гарантированных Правительством долгов. б) Всего количества денег в России не хватает даже для исполнения одной только государственной росписи расходов на 1906 год.

Из рассмотрения же нашей государственной денежной системы видно, что для каждого нового выпуска кредитных билетов, согласно ВЫСОЧАЙШЕМУ Указу 29 августа 1897 года, необходимого для удовлетворения настоятельным потребностям денежного обращения, обязательно соответственное увеличение запаса золота в Государстве, по крайней мере, рубль за рубль.

Это же увеличение запаса золота может быть произведено только пятью способами:

1) Золотом, ежегодно добываемым в России из недр земли. (Сумма по сравнению с другими источниками ничтожна. — Н. Л.)

2) Путем прилива золота из-за границы вследствие заключения расчетного баланса в пользу России (сальдо между экспортом и импортом. — Н. Л.).

3) Путем внешних займов.

4) Золотом, вкладываемым иностранцами в промышленные предприятия страны.

5) Путем завоевания для своего вывоза новых рынков и расширения старых»[9].

Пункты 1, 2 и 5 для современного читателя очевидны. Обратим внимание на понимание автором рассматриваемой работы пунктов 3 и 4.

«3) Займы. Значение в государственной жизни займов золота — сводится к тому, что проценты и погашение уплачиваются по ним золотом же, почему пассив золота все более и более увеличивается.

4) Привлечение иностранных капиталов в отечество. Привлечение иностранных капиталов в Государство сводится: к эксплуатации этими капиталами отечественных богатств и рабочих рук страны, а затем и вывоза за границу золота, приобретенного в стране за продажу продуктов производства. При этом общее благосостояние местности, где возникают крупные капиталистические производства, обязательно понижается, по законам, выведенным Генри Джорджем в его “Прогрессе и бедности”. Таким образом, результаты введения иностранного капитала в Государство следующие: понижение общего благосостояния в прилежащей местности и высасывание золота из страны».

«Из приведенного краткого обзора тех пяти способов, какими можно увеличить количество золота в стране при существующей денежной системе, мы выводим заключение, что, несмотря на то что страна наша находится на пути самого потрясающего разорения, на что указывал еще в 1901 году Государственный Контролер на страницах 55 и 56 Всеподданнейшего Отсчета, единственное возможное направление нашей дальнейшей государственной жизни, чтобы временно удержать у себя наши золотые деньги, это идти к еще большему разорению и идти при этом неудержимо все в большую и большую кабалу к владельцам золота».

Здесь необходимо добавить в свете современных представлений, что одним из важнейших факторов невозможности погашения государственных долгов, тем более в золоте, является не только малое количество металлического золота, но прежде всего известное в практике хозяйственной жизни еще со времен Риккардо правило — постоянного и непременного снижения во времени нормы прибыли, которое, согласно ранее указанной теории товаризации, завершилось к концу XIX века. Товарная прибыль полностью исчезла. Ведь весь мир оказался разделен, и товарная сфера замкнулась. Нет, многие прибыль все-таки получают, но только за счет убытков других. Это явление, так же как правило Риккардо, имеет среднестатистический характер. Ибо в ходе подъема происходит надувание товарно-денежного пузыря, а в ходе следующего за ним спада происходит его сдутие. А в целом общая картина маскируется инфляцией.

«Вот неизбежная и математически точная картина будущего при настоящей денежной системе. В этой картине мы видим две партии: с одной стороны — небольшую группу международных торговцев деньгами, людей, обладающих только золотом, т. е. предметом, не имеющим никакого практического применения, кроме выделки из него мелких украшений и пломбирования зубов, а с другой стороны — огромные Государства, обладающие землею и сотнями миллионов населения, представляющего из себя гигантскую рабочую силу, т. е. обладающие обоими источниками, которые только и служат для производства всего земного богатства, могущества и прогресса. Казалось бы, на первый взгляд, — первая партия не имеет никакого значения перед второй, а в действительности, благодаря существующей денежной системе, первая группа неуклонно идет к полному порабощению себе второй и дошла в этом движении уже очень далеко».

Далее автор указывает на два явления общественной жизни, способствующие ускоренному обогащению первых и обнищанию вторых: революции и войны. Так, он указывает:

«Анархия, в которую была погружена Франция во время революции, вызвала страшное вздорожание денег и очень обогатила всех, кто ими торговал (подразумеваются банкиры в основном еврейского происхождения. — Н. Л.).

«Еще более обогатили евреев войны Империи; результатом их явилось, между прочим, колоссальное богатство Ротшильдов».

Под этим углом зрения необходимо посмотреть на два события одного года — 1848. Первое событие — всеевропейская Революция. Второе — опубликование «Манифеста Коммунистической партии». С золотым стандартом эти события связаны тем, что их повивальными бабками были одни и те же люди — Натан Ротшильд и лорд Пальмерстон, а сами события представляют звенья одной цепи, именуемой глобализацией. Где под глобализацией понимается процесс изменения структуры мирового хозяйства от совокупности национальных хозяйств, связанных друг с другом лишь системой международного разделения труда, до слияния их всех в единый мировой рынок, сопровождаемый разрушением национальных государств, являвшихся главным препятствием глобализации. Создание Наполеоном под своим руководством объединенной Европы, этакого прообраза будущего Евросоюза, подтолкнуло мысль обоих деятелей к созданию такого же объединения, но уже под руководством Англии, точнее Банка Англии, а еще точнее Ротшильда. Посовещавшись, они решили, что пойдут, в отличие от Наполеона, другим путем. Первым шагом в этом направлении и была попытка унификации валют путем введения золотого стандарта сначала в Англии.

Однако в Европе эта инициатива не была поддержана из— за сильной конкуренции национальных государств между собой. Франция не указ Испании, Испания не указ Германским государствам и так далее. Тогда заговорщики решили поджечь национальные государства революциями, благо горючего материала — недовольства простых людей своими правителями в Европе того времени — было предостаточно. Воспользовавшись неурожаем 1845–1846 годов, при соответствующей пропаганде идей социально-политического «прогресса», при подготовке бунтарей типа Мадзини и снабжении их групп деньгами и оружием, цель была достигнута. Париж, Берлин, Вена, Варшава, вся Италия и Балканы заполыхали дружно и одновременно. И Ротшильд, и Пальмерстон потирали руки. Теперь оставалось одно — подбрасывать в зажженный костер горючее: деньги и советы. Бунтарям нужны были деньги, чтобы свергнуть правительства, а правительствам — чтобы удержаться у власти. Кто победит, безразлично. Но когда костер потухнет, а деньги придется отдавать или с процентами, или с выполнением политических условий. Например, Луи Наполеону или Сардинскому королю Виктору-Эммануилу ничего не надо было в Крыму, но долг платежом красен. И вот их августейшие особы, как простые британские наемники, поперли за три моря в далекую Россию подставлять своих солдат под пули защитников Севастополя.

Прямым результатом Революции 1848 года было отстранение от власти родовой аристократии с ее родовыми претензиями и захват власти денежными мешками, где Ротшильды — Амшель в Франкфурте-на-Майне, Натан в Лондоне, Соломон в Вене, Калман в Неаполе, Джеймс в Париже — стали лидерами среди банкиров. Но, несмотря на это, лишь в 1873 году все Европейские государства и США ввели золотой стандарт.

29 августа 1897 года у Императора Николая II Министром Финансов России статс-секретарем С. Ю. Витте, будущим графом «Полусахалинским», был испрошен Указ о введении в России золотой валюты. Именной Высочайший указ от 29 августа 1897 года обязывал Государственный банк выпускать кредитные билеты в размере, строго ограниченном потребностями денежного обращения. Этим же указом устанавливались правила и ограничения эмиссии банкнот. Так, вся совокупность кредитных билетов, превышающих сумму в 300 миллионов рублей, должна была иметь полное золотое обеспечение.

Итак, перед нами типичная реформа имени Гайдара 1991 года, скрупулезно проводимая до сих пор Набибулиной, Шуваловым, Дворковичем и другими под мудрым руководством Медведева, интеллект которого известен всем по попытке укрупнить часовые пояса в России. Так что о результатах подобных «реформ» мы можем судить не понаслышке. Резкое сужение денежной массы и соответствующее повышение цены денег отразилось прежде всего на составлявшем свыше 85 процентов населения крестьянстве, оставшихся без оборотных средств. Выиграли же на этом деле прежде всего банкиры, получившие возможность закабалять человеков через неподъемные кредиты и ипотеку, скупщики зерна, ибо зерно у крестьян резко подешевело, а также придворная камарилья крупнейших землевладельцев с великими князьями во главе. Отсюда еще большую силу получил лозунг Вышеградского, предыдущего министра финансов: «Недоедим, но продадим». Поэтому голод застучал в двери русских домов с удвоенной силой.

Как отмечал выше генерал Нечволодов, нехватку золота в ЗВР пришлось компенсировать займом у Франции в два с половиной миллиарда франков.

Но вишенкой на торте под названием «Крах финансовой системы императорской России» являлась финансовая афера по перекачке сбережений мелких французских держателей русских акций в Россию в 1910–1914 годах. Но не просто так, а, разумеется, под 14 процентов годовых и под русскую кровь, которую России предстояло пролить в сражениях с германской армией за масонскую ложу Франции «Великий Восток». Эта афера была организована лично С. Ю. Витте при содействии одесско-еврейской банковской мафии в лице банкира Животовского, дяди Лейбы Бронштейна (Троцкого), и финансиста, агента Министерства финансов России в Париже, Рафаловича. Выручка от продажи облигаций русских займов дала гигантскую сумму в 30 миллиардов золотых франков, 21 из которых перекочевал в Россию, а 9 миллиардов достались соучастникам аферы. А за все это должен был заплатить золотом и кровью русский народ.

Что говорить о какой-то полунелегальной афере теневых банковских и масонских кругов, если генерал рассказывает:

«Даже в России, где и мысли, казалось бы, не могло быть о том, чтобы финансовой политикой страны руководили какие— либо другие интересы, кроме интересов Государства, золотая валюта была проведена совершенно своеобразным порядком, путем испрошения в Беловеже, где в это время ГОСУДАРЬ был на охоте, 29 августа 1897 года, Именного Указа Министру Финансов о реформе, без предварительного рассмотрения в Государственном Совете, несмотря на то что в Указе тому же Министру Финансов от 4 января того же 1897 года прямо было сказано:

“Для устранения некоторых силою обстоятельств и времени возникших недостатков денежного обращения Империи МЫ повелеваем вам внести на рассмотрение Государственного Совета выработанные в Особом Комитете предложения об установлении новых, соответствующих изменившимся условиям оснований нашей монетной системы и правил выпуска государственных кредитных билетов. По своей важности и сложности дело это может еще потребовать продолжительного обсуждения”».

Итак, распятие народов России на золотом кресте состоялось, и горячий патриот России генерал А. Д. Нечволодов с горечью констатирует:

«Цель масонства ясна: создать всемирное царство главарей капитала на развалинах современных Государств, причем бессознательными каменщиками, разрушающими свой государственный строй, а вместе с ним свою свободу, силу, здоровье и нравственность, являются сами же народы, вследствие существующей пагубной для них денежной системы, сущность которой затемняется целой армией гнусных мошенников из подкупленных государственных людей, проводимых масонами подкупом же к заведованию государственным хозяйством, и из ученых масонов, проповедывающих на строго “научных” началах неизбежность разрушения современного строя, чтобы вновь создать его для осуществления всемирного счастья и братства».

Одним словом, по Интернационалу:

«Весь мир насилья мы разрушим

До основания, а затем

Мы наш, мы новый мир построим —

Кто был никем, тот встанет всем».

Сей глас вопиющего в пустыне в надежде, что кто-то его услышит и расскажет другим, Александр Дмитриевич подкрепляет свое исследование вскрытием «тайны золота». Его рассуждения об этой тайне столь ценны и точны, что я привожу их целиком с минимальными сокращениями. Так, он в своей работе пишет:

«Установим, прежде всего, некоторые положения:

а) золото в деньгах само по себе никакой реальной ценности не имеет, так как не имеет никакого практического применения, а служит лишь знаком обмена всех остальных реальных ценностей для человека: земли, хлеба, угля, предметов роскоши и проч.;

б) по общепринятому ходячему понятию ценность золота неизменна вследствие его неизменяемости от времени и незначительности ежегодного прироста из земли; цена на это золото изменяема и зависит от спроса и предложения. Последнему учит отец всей современной политической экономии Адам Смит, и этому положению все поверили. С конца XVIII века книга его “О богатстве народов” послужила краеугольным камнем экономической политики всех цивилизованных наций и в результате привела к концу XIX века — к почти полному переходу этих богатств из рук народов в руки торговцев золотом.

Создатель же современного социализма Карл Маркс, строя всю свою теорию на строго “научных” началах, доказал также строго научным способом — неизменную ценность золота. “Деньги как мера стоимости, — говорит Карл Маркс, — есть необходимая форма проявления внутренней меры стоимости товаров — рабочего времени”. “Цена есть денежное название рабочего времени, овеществленного в товаре”. “Вследствие того, — продолжает он, — что товары выражают в золоте свою относительную стоимость, золото относительно их играет роль меры стоимостей (всеобщего эквивалента)”»[10].

«Это научное доказательство неизменной стоимости золота, основанное на количестве рабочих часов, необходимых для его извлечения из недр земли, заключает в себе величайшее недоразумение, на котором построено, однако, все учение Маркса о капитале, вся неизбежность выводов научного социализма, а также все без исключения современные теории политической экономии и социального устройства, причем нигде не разбирается вопрос об истинном значении современных денег, т. е. золота, а потому их конечные выводы и невозможны для осуществления на практике.

Недоразумение заключается в следующем:

1. Именно ценность золота не может определяться количеством рабочих часов, истраченных для его добычи, так как условия ее совершенно различны: они всецело зависят от процента содержания руды в земле, колеблющегося от 2 долей до нескольких золотников на сто пудов земли, от орудий промывки, от потребного времени, чтобы добраться до рудника из мест постоянного жительства, и прочее. Наконец, случается, что золото находят в виде жил или целыми самородками. Так что даже по одному этому определять стоимость золота в зависимости от количества рабочих часов, потраченных на его разработку, — явно нелепо.

2. Главное же недоразумение заключается в следующем: допустив даже, несмотря на явную нелепость, что при извлечении золота из недр земли затрачивается в среднем на каждые две унции — 40 рабочих часов, мы все-таки отнюдь не можем его считать эквивалентом для определения стоимости продуктов человеческого труда, и вот почему:

Золото, добытое из недр земли, остается навеки неизменным, а все продукты человеческого труда подвержены изменению и уничтожению, начиная от свежевыпеченного хлеба и кончая египетскими пирамидами. Поэтому если 2 унции золота и приняты в каждый момент при обмене равными по стоимости товару, на производство которого потрачено 40 рабочих часов, то громадная разница в положении потребителя товара и хозяина золота. Потребитель товара, для того чтобы вновь получить такое же количество его, должен истратить 40 рабочих часов на производство какого-либо труда, обменять это производство на 2 унции золота и купить на него известное количество нужного ему товара, а затем потребить его, опять же приняться за работу и т. д. Хозяева же золота не работают; они только отдают его взаймы для производства операции обмена, а затем получают его обратно, но уже с процентом в золоте же, купленным ценою человеческого труда, и так при каждом обороте. Поэтому каждые две унции заключают в себе не 40 часов, а миллиарды их, причем в виду того, что количество золота крайне мало, сравнительно с потребностями для человечества в знаках для обмена, стоимость его обладания хотя бы на самое короткое время, нужное для обмена, все возрастает, но не прямым путем его вздорожания, а скрытым, выражающимся в понижении стоимости товара, т. е. человеческого труда.

Вот истинная, чисто магическая ценность золота: в нем, благодаря его неизменяемости, незаметно сосредотачивается весь труд и капитал человечества, временно пользующегося им, лишь с целью обмена своих произведений труда.

Это, разумеется, отлично понимал Карл Маркс, как еврей. Но ему, конечно, невыгодно было объяснить тайную силу, заключающуюся в золоте, непосвященным, а потому он и дал научное определение его стоимости в рабочих часах, “как необходимой формы проявления внутренней (имманентной) меры стоимости товаров — рабочего времени”.

Исходя из этого якобы научного основания, он создал потом путем строго логического построения и всю теорию так называемого научного же социализма.

Если выяснить это недоразумение в понятии неизменности ценности денег, т. е. золота, поставленным Адамом Смитом и Карлом Марксом в основании их учений, то, конечно, все современные теории политической экономии, неизбежно приводящие к социалистическим принципам, совершенно неприменимы к жизни, сейчас же рухнут, и человечество может пойти по новым путям, имея впереди самые светлые и притом достижимые идеалы, — простым изменением своих понятий о деньгах.

В понятии этом необходимо поставить положение прямо противоположное поставленному Адамом Смитом и Карлом Марксом, а именно: ценность золота постоянно изменяется, так как на одно и то же количество золота возможно приобрести в разное время и при разных условиях — разное количество одного и того же товара, который представляет из себя всегда одинаковую реальную ценность для человечества».

Завершая свое исследование о золоте, генерал как бы мимоходом обращает внимание на одну важнейшую деталь в «научном» социализме:

«Замечательно также, что вожди социализма, призывая пролетариев всех стран к борьбе с существующим порядком и капиталистами, под последними разумеют только землевладельцев и фабрикантов, но ни слова не говорят — ни о банкирах, ни о биржах».

А вот это уже интересно. Как тут не вспомнить слова Бакунина о Марксе и его сторонниках:

«Это может показаться странным. Что может быть общего между коммунизмом и высокими банковскими сферами? Но дело в том, что коммунизм Маркса желает мощной централизации государства, а там, где есть централизация государства, сегодня обязательно должен иметься Центральный банк государства, а там, где подобный банк существует, паразитирующая нация евреев, спекулирующая на работе народа, всегда найдет средства к существованию….

Итак, весь этот еврейский мир, образующий эксплуатирующую секту, народ-пиявку, единого прожорливого паразита, тесно и глубоко организованного не только сквозь границы государств, но и через все разнообразие политических мнений, этот еврейский мир сегодня по большей части находится в распоряжении Маркса с одной стороны и Ротшильдов — с другой. Я уверен, что Ротшильды, со своей стороны, ценят заслуги Маркса и что Маркс, с другой, чувствует инстинктивную привлекательность и большое уважение к Ротшильдам»[11].

Однако в данном случае Бакунин приземляет замысел Маркса-Ротшильда. Их врагами, как указывает Александр Дмитриевич, является весь мир, состоящий из национальных государств. Идеи Маркса, в частности его теория классовой борьбы и теория прибавочной стоимости, значительно шире и имели глобальный характер. Они позволяли раскалывать промышленный класс, составляющий единый массив населения национальных государств, на эксплуататоров — промышленников и эксплуатируемых — пролетариат. А далее появлялась возможность осуществить проект «перманентной», или мировой, революции, приводящей к насильственному разрушению всех национальных государств с установлением диктатуры какого-либо «Центрального банка». Ибо на выходе получалось общество, состоящее из «атомистических, враждебно друг другу противостоящих индивидов», споры между которыми должны решаться все тем же «Центральным банком». А кому еще решать споры в обществе, где царят деньги, этого ревнивого «БОГА ИЗРАИЛЯ».

В конце концов генерал приходит к выводу:

«Установив изложенные выше положения, мы логически приходим к заключению, что разумная денежная система должна быть основана на следующем:

Делание и установление денежных знаков составляет исключительную прерогативу Государства, так как знаки эти служат для производства в нем операций обмена и выпускаются в том количестве, которое необходимо для страны, а потому должны изготовляться из такого товара, который отнюдь Государству не приходилось бы брать в долг, да еще вдобавок на невыразимо тяжелых условиях.

На практике это сводится к бумажным деньгам, невыразимым (неразменным) на золото».

Показательна дальнейшая судьба генерала Нечволодова. Как только свершился февральский переворот, новый военный министр, известный негодяй, по выражению царя Николая, и масон, Гучков отстраняет боевого генерала от командования 19-й дивизией. И сам отставленный, и его семья начинают подвергаться травле, им угрожают расправой, что заставляет Нечволодовых навсегда покинуть свою Родину. Там, во Франции, генерал продолжает свою борьбу с масонами, выступая в защиту истинности «Протоколов Сионских мудрецов». Умер он в 1937 году.

P. S. Как-то Александру Дмитриевичу сказали, что он антисемит. На что он ответил:

«Мне искренне жаль тех людей, которых сорок лет водили по пустыне. Но я от всей души ненавижу тех мерзавцев, которые их водили».

Снарядный голод

Но вот пришел 1914 год. Началась так лелеянная Британией война. С первых же дней в русской армии стали нарастать сложности в снабжении снарядами, винтовками, другим военным снаряжением. Все это получило в истории название «снарядного голода». При расследовании главным виновником был признан тогдашний военный министр генерал В. А. Сухомлинов.

12 июня 1915 года министр был уволен с должности по подозрению в измене и отдан под суд. За решение возникшей проблемы с вооружением взялся назначенный начальником Артиллерийского Управления Российского Генштаба генерал Алексей Алексеевич Маниковский, который привлек к выяснению обстоятельств возникшей ситуации курирующих военную контрразведку генералов Нечволодова и Бонч-Бруевича.

Результатами действий генерала Маниковского, его решительными организационными и финансовыми мерами восхитилось не только русское общество, но и Уинстон Черчилль, написавший:

«…Мало эпизодов Великой войны более поразительных, нежели воскрешение, перевооружение и возобновленное гигантское усилие России в 1916 году. К лету 1916 года Россия, которая 18 месяцев перед тем была почти безоружной, которая в течение 1915 года пережила непрерывный ряд страшных поражений, действительно сумела собственными усилиями и путем использования средств союзников выставить в поле — организовать, вооружить, снабдить — 60 армейских корпусов вместо 35, с которыми она начала войну…»[12].

Выяснилось, что снаряды отсутствовали только непосредственно на линии огня, в то время как в тылу склады были ими забиты (знакомая нам по 1991 году картина: в магазинах ничего нет, а склады ломятся от товаров). Генерал Маниковский прямо говорил, что предприниматели «организовали крестовый поход на казенный сундук под видом спасительных для армии предложений»[13]. Оказалось, что саботаж поставок был организован придворной камарильей, включая Великих князей и ближайших родственников царя, а также думской оппозицией во главе с Гучковым. Все они находились в доле с оружейными промышленниками.

Если с предпринимателями было все ясно, то Львов, Гучков, Милюков, Керенский жаждали, чтобы Россия потерпела жестокое поражение. Тем самым была бы окончательно дискредитирована российская монархия, и установился бы «республиканский строй», во главе которого встали бы они, члены масонской ложи «Великий Восток Русского Народа», действующие под эгидой масонской ложи «Великий Восток Франции». О чем они всегда помалкивали, это то, что масоны всегда и везде действовали под негласным покровительством триумвирата: Букингемский дворец — банк Англии — Лондонская биржа. Другими словами, «снарядный голод» стал начальной фазой первого ПЛАНА ПОРАЖЕНИЯ РОССИИ, который необходимо отличать от второго ПЛАНА ПОРАЖЕНИЯ, разработанного впоследствии Троцким и Тухачевским.

В результате проведенного контрразведкой Генштаба расследования на свет божий полезла из всех щелей такая грязь… взятки, контрабанда, мародерство вперемешку с прямым предательством и шпионажем. Ибо дело бывшего министра тут же обросло делом внештатного агента Московской полиции Н. Соловьева, нечистым на руку дельцом и фальшивомонетчиком, который втерся в доверие к жене Сухомлинова и через нее добился протекции министра и даже работы в контрразведке.

В общем-то, Сухомлинов обвинялся в двух деяниях: 1) в преступном бездействии; 2) в измене, шпионаже в пользу противников России в Первой мировой войне — Германии и Австро-Венгрии. Первый пункт обвинительного акта указывал на следующие факты:

а) несмотря на предуказания военного совета, выраженные там-то и там-то, допустил непринятие главным артиллерийским управлением необходимых мер… б) оставил без пересмотра для проверки степени достаточности запасов сообразно позднейшим данным и сведениям и по более современным обстоятельствам и ожиданиям потребностей войны, произведенные в прежние годы при участии генерального штаба и артиллерийского управления. в) допустил непринятие главным артиллерийским управлением необходимых мер, для того чтобы обеспечить казенным пороховым заводам и заводам взрывчатых веществ переход на случай войны…

И так далее. Всего 10 подпунктов.

Сейчас везде и всюду находятся люди, утверждающие о невиновности Сухомлинова. Однако куда денешься от простой логики. Факт нехватки оружия и боеприпасов в 1914–1915 годах был зафиксирован колоссальными потерями наших солдат на фронте. И этот факт, судя по тексту, ассоциируется в обвинении прежде всего с деятельностью Главного Артиллерийского Управления. Таким же фактом является и то, что приход в это учреждение генерала Маниковского решительно изменил ситуацию. Поэтому однозначно для истории: Сухомлинов или подлец, или дурак. Ответ на этот вопрос дает некий документ, находящийся в деле, в котором сообщается следующее:

«…Попав под влияние распутной циничной женщины (Сухомлинова Е. В., жена министра), он исключительно жил для нее и для ее капризов и прихотей. Интересы Родины у него стояли на сотом плане. Дом Сухомлинова в буквальном смысле слова сделался лавочкой бога Меркурия, где продавалось все, — вплоть до хозяйки дома, и где торговали всем: подрядами, заказами, честью, совестью и кровью наших героев, офицеров и солдат. Заказы он давал только тем заводам, которые предлагали большие взятки или в которых он состоял пайщиком, как, например, Максим Виккерс; взятки передавал инженер Балинский, дальше Русско-Балтийский завод и завод Промета. Свои нечистоплотные дела с этими заводами он начал за два года до войны: в 1913 году в июне по его настоянию завод Максим Виккерс получил огромный заказ, и Сухомлинов положил в карман пятьдесят тысяч рублей, после чего супружество Сухомлиновых отправилось немедленно в курорт Киссинген, куда была привезена нитка жемчуга за двадцать тысяч рублей ювелиром Маршаком из Киева. На Русско-Балтийском заводе брал взятки. Больше всего ожидалось прибыли за “Илью Муромца”…»[14].

Но этого мало. Как сказано выше, вторым пунктом обвинительного акта был пункт о шпионаже. Суть обвинений состояла в том, что Сухомлинов с 1912 по 1915 гг. сотрудничал с Германией и Австро-Венгрией и снабжал их многочисленными секретными данными о военных приготовлениях и военном потенциале России, передавая все эти сведения через агентов и шпионов вышеперечисленных государств, в частности через Мясоедова, Альтшиллера и Гошкевича (двоюродный брат жены Сухомлинова). Вместе с мужем к суду привлекалась и супруга генерала Сухомлинова, по первому мужу Бутович. Обвинительный акт в ее адрес содержал также два пункта. 1) В том, что она, Сухомлинова, с 1909 года до 21 июля 1912 года передавала агентам Германии и Австро-Венгрии через австро-венгерского подданного Александра Альтшиллера и полковника Сергея Мясоедова такого рода сведения, которые заведомо для нее долженствовали храниться в тайне от сих государств; 2) с 21 июля 1912 года способствовала правительствам Австро-Венгрии и Германии в собирании сведений, касающихся внешней безопасности России, предоставляя путем использования своих личных отношений с агентами — австро-венгерского подданного Александра Альтшиллера, инженера-технолога Николая Гошкевича и других лиц.

Вообще-то картина вокруг супругов Сухомлиновых примитивна. Началось все еще в Киеве. Прежде всего, центральной фигурой был Александр Альтшиллер, который, что было доказано в суде, являлся многолетним австрийским шпионом. Он обратил внимание на Екатерину Бутович, молодую 36 лет женщину легкого поведения, готовую все отдать ради роскошных нарядов и разгульной жизни. Альтшиллер устроил ее замужество с мужчиной из высших правящих кругов, но вдвое старше ее самой. Естественно, в соответствии с имеющимися в контрразведке материалами[15], оба супруга быстро очутились в сетях австрийской разведки. Уже в то время Командующий Киевским военным округом генерал Иванов стал сообщать, что контрразведке в округе удается иногда перехватывать корреспонденции австрийских агентов, посылаемые из Петербурга в Вену. Из корреспонденции, писал он, выясняется ужасающий факт: агенты эти очень хорошо осведомлены обо всем, что делается в ближайшем окружении военного министра, в его доме, вплоть до его разговоров с царем о военных делах[16].

Незаметно в ближайшем окружении Сухомлинова появляются и другие австрийские агенты, работавшие в Киевском военном округе. Одним из таких агентов был начальник Киевского охранного отделения Кулябко. Через Кулябко Сухомлинов знакомится с провокатором Богровым. В образовавшийся кружок по интересам инкогнито наведывались Романовы: Великая княгиня Мария Павловна и Великий князь Борис.

Стоп. Нити потянулись слишком высоко и слишком глубоко. Уж не по указанию Марии Павловны и Бориса Романовых при активном участии Сухомлинова и Кулябко в доме Богрова шла подготовка убийства Столыпина?[17] Не поэтому ли такое море защитников и самого Сухомлинова, и его супруги, а заодно пьяницы, взяточника, контрабандиста, мародера, немецкого шпиона полковника Мясоедова?

Ладно. Не будем углубляться в это грязное дело. Для нас важно понять тот психологический шок, которое испытало российское общество, включая офицеров и генералов Генштаба, когда это пикантное блюдо было поставлено перед ним.

Генерал Верховский, военный министр Временного правительства, впоследствии вспоминал о своих ощущениях, которые он испытал, впервые войдя в бывший кабинет Сухомлинова:

«Я вошел в кабинет военного министра, и невольное чувство брезгливости и отвращения охватило меня. Это была резиденция Сухомлинова, так тяжело виноватого перед родиной. Я осмотрелся. Громадная комната. Дешевый стиль модерн. Неподалеку от рабочего стола была устроена ниша, закрытая занавеской, за которой стоял уютный диванчик и была дверь, ведущая прямо в комнаты Сухомлиновой.

Невольно вспомнились слухи, ходившие по городу, что Сухомлинова и ее друзья за этой занавеской присутствовали при самых секретных докладах военному министру»[18].

Брусиловский прорыв

Важнейшим шагом в подготовке февральского переворота стал, как это ни странно, Брусиловский прорыв. А точнее, блеск задумки, впечатляющие тактические результаты, сочетающиеся со стратегическим пшиком.

Генерал Брусилов был назначен командующим Юго-западного фронта за два месяца до начала своего знаменитого наступления и исключительно благодаря отчаянным мольбам руководителя Ставки генерала Алексеева. Оно состоялось вопреки мнению двора, то есть все той же камарильи и связанной с ней либеральной «оппозиции».

Рис. 2. Первая мировая война. Австрийские пленные под Перемышлем.

Сам генерал Алексеев был неплохой военный, вряд ли уступающий по своим талантам другим знаменитым полководцам той войны: Жоффру, Фошу, Петену, Гинденбургу, Людендорфу, Макензену. Он отчетливо понимал, как дорого обошлось Германии и Австро-Венгрии «великое русское отступление 1915 года». При вытеснении русских из Польши, Литвы и Галиции союзники потеряли почти один миллион двести тысяч человек, при одном миллионе русских потерь. Отсюда он делал правильный вывод, что, не добившись решающей победы на Восточном фронте, немецкое командование, подобно раненому зверю, бросится на Запад. И действительно, 21 февраля французы и немцы сцепились в десятимесячной «мясорубке» у Вердена, а австрияки начали готовиться к разгрому итальянцев у Трентино.

Таким образом, предоставлялась возможность взять реванш за неудачи прошлого года. Наступление Алексеевым готовилось согласно царской директиве:

«Государь Император, утвердив 11 апреля журнал совещания, состоявшегося 1 апреля под личным председательством Его Величества, повелел:

1) Общая цель предстоящих действий наших армий — переход в наступление и атака германо-австрийских войск.

2) Главный удар будут наносить армии Западного фронта. Армии Северного и Юго-Западного оказывают содействие, нанося удары с надлежащей энергией и настойчивостью»[19].

То есть прорыв этот должен был выполнен силами войск Западного фронта генерала Эверта. Для этого туда должна была стянута вся тяжелая артиллерия, находящаяся в резерве. Для этого же туда предполагалось направить и общий резерв, находящийся в распоряжении верховного главнокомандующего. Однако не весь: часть его предназначалась и для передачи Северо-западному фронту генерала Куропаткина, который должен собрать достаточно внушительный кулак, чтобы ударить в прорыв на тот же Вильно, для выхода в более глубокий тыл германских войск. Что же касалось Юго-западного фронта, на который назначался Брусилов, то ему отводилась пассивная роль — ждать, когда его северные соседи достаточно глубоко вклинятся в боевые порядки немцев. Ценность же Брусилова на посту командующего Юго-западного фронта заключалась в том, что он единственный из высшего командного состава был настроен на наступление и мог помочь Алексееву сломить сопротивление своему плану остальных командующих фронтами.

Брусиловский или Луцкий прорыв стал единственной вразумительной операцией Первой мировой войны. Вот как излагал свои соображения по задуманному сражению сам Алексей Алексеевич:

«Что нам всем известно из опыта последнего года войны? Я не ошибусь, конечно, если суммирую этот опыт в немногих словах: наступательные действия противника удаются, как, например, всем хорошо памятный прорыв фронта третьей армии Макензеном, и приводят к неисчислимым потерям, а наступательные действия наши не удаются, как это мы видим на примере седьмой армии в Буковине и Галиции или как недавнее наступление на Западном фронте, у генерала Эверта. Возникает естественный вопрос: почему то, что удается противнику, не удается нам?

Все дело только в тактических приемах, которые наши руководители наступлений стремятся слепо заимствовать у немцев, вместо того чтобы создавать сообразно с обстоятельствами свои приемы. Прием немецких тактиков грубо прост и остается пока неизменным, а именно: собирается кулак против намеченного для прорыва места, и множество собранной артиллерии начинает долбить позиции, пока не продолбит брешь, в которую бросается пехота, а потом конница пускается по тылам, вот и все.

В дело должен быть введен другой прием, тоже, разумеется, весьма простой, но почему-то до сего времени никем не применявшийся: каждая из четырех армий вверенного мне фронта должна наметить свой участок для прорыва фронта противника, и, сообразно с тем, какая из армий будет действовать удачнее других, ее успех незамедлительно будет поддержан и развит силами общефронтового резерва. Но, кроме того, некоторые корпуса тоже должны будут начать земляные работы как подготовку к наступлению, причем это, разумеется, неминуемо станет известным противнику и неминуемо же собьет его с толку относительно настоящих направлений прорыва в каждой из армий. Противник будет видеть сверху, с аэропланов, и будет фотографировать, конечно, нашу подготовку на боевое сближение с ним в одном месте, в другом, в третьем, в четвертом, в пятом, в шестом, в седьмом, наконец, — и куда же именно командование его должно будет стягивать свои резервы? Между тем резервов у него немного, это известно нам. Вся сила его заключалась только в том, что эти резервы он умел стягивать к одному, нужному в тот или иной момент пункту, а мы этого не умели делать. Чем же он превосходил нас? Только ли тем, что у него более совершенная техника и более развитой транспорт? Нет, еще и тем, и главным образом тем, что держал в своих руках инициативу. Этот-то шанс мы и выбьем из его рук, когда начнем наступление сами»[20].

Впоследствии Брусилов с горечью напишет:

«Никаких стратегических результатов эта операция не дала, да и дать не могла, ибо решение военного совета 1 апреля ни в какой мере выполнено не было. Западный фронт главного удара так и не нанес, а Северный фронт имел своим девизом знакомое нам с японской войны “терпение, терпение и терпение”. Ставка, по моему убеждению, ни в какой мере не выполнила своего назначения управлять всей русской вооруженной силой. Грандиозная победоносная операция, которая могла осуществиться при надлежащем образе действий нашего верховного главнокомандования в 1916 году, была непростительно упущена»[21].

Были ли у него основания так написать? Да, были. В результате Брусиловского прорыва Юго-Западный фронт нанес тяжелейшее поражение австро-венгерской армии, фронт при этом продвинулся на небывалые для того времени расстояния, от 80 до 120 км вглубь территории противника, с занятием почти всей Волыни, почти всей Буковины и части Галиции. Австро— Венгрия и Германия потеряли более 1,5 миллионов человек. Только пленными более 500 тысяч. Для отражения русского наступления Австрии и Германии пришлось перебросить с Западного, Итальянского и Салоникского фронтов 31 пехотную и 3 кавалерийские дивизии (более 400 тыс. штыков и сабель), что облегчило положение союзников в сражениях под Верденом и на Сомме, а также спасло итальянскую армию от разгрома. Под влиянием русской победы Румыния приняла решение о вступлении в войну на стороне Антанты.

Но вот главная стратегическая задача, которую поставил себе Брусилов, — взятие Вены и вывод из войны Австро-Венгрии — оказалась неосуществленной. Уж очень много недоброжелателей такого развития событий были причастны к принятию решений по ведению войны. Здесь была значительная часть высшего генералитета Российской Империи, так называемые «манжурцы», горе-герои Русско-японской войны, посчитавшие Брусилова выскочкой, озабоченным лишь одним — отодвинуть их, «заслуженных», с занимаемых ими постов. «Манжурцев» поддерживал двор, мол, Брусилов даже академии не кончал. А вот либеральная «оппозиция» была просто в ужасе. Ведь он своими действиями укреплял царское самодержавие. Значит, он опаснее немцев.

Но за всеми этими фигурами маячили англосаксы. С их точки зрения, что же получается? Да, Брусилов своим наступлением облегчил положение западных союзников на фронтах, но это же входит в прямую «обязанность» лапотной России перед «мировой цивилизацией». К тому же британские планы не предусматривали русских в качестве победителей в войне. Ибо сначала дай им возможность взять Вену, а затем отдай им обещанные ранее Константинополь и черноморские проливы.

И в такой момент на свежие моральные раны брусиловских генералов, кстати, цвет будущей контрреволюции — Каледина, Крымова, Деникина, Сахарова и прочих, — Милюков сыпет горсть соли своим знаменитым вопросом:

«Что это — глупость или измена?»

Рис. 3. В окопах первой Мировой войны. Лейб-гвардии Финляндский полк и его командир барон Югенсбург.

Это было время, когда в штабы и на командные пункты фронтов, армий, корпусов и дивизий зачастили представители «патриотически озабоченной либеральной общественности» с целью просветить окопное «товарищество» в вопросах прогресса и либерально-демократических ценностей. Ну и конечно, они громогласно называли главных виновников всех бед России в соответствии с известными милюковскими высказываниями, которые оказались впоследствии наглой клеветой:

«В результате в заявлении 28 председателей губернских управ, собравшихся в Москве 29 октября этого года, вы имеете следующие указания: “мучительное, страшное подозрение, зловещие слухи о предательстве и измене, о темных силах, борющихся в пользу Германии и стремящихся путем разрушения народного единства и сеяния розни подготовить почву для позорного мира, перешли ныне в ясное сознание, что вражеская рука тайно влияет на направление хода наших государственных дел”».

«Особенно интересна была передовая статья в “Нейе Фрейе Пресс” от 25 июня. Вот что говорится в этой статье: “Как бы ни обрусел старик Штюрмер, все же довольно странно, что иностранной политикой в войне, которая вышла из панславистских идей, будет руководить немец. Министр-президент Штюрмер свободен от заблуждений, приведших к войне. Он не обещал, что без Константинополя и проливов он никогда не заключит мир. В лице Штюрмера приобретено орудие, которое можно употреблять по желанию. Благодаря политике ослабления Думы Штюрмер стал человеком, который удовлетворяет тайные желания правых, вовсе не желающих союза с Англией”».

«Это та придворная партия, победою которой, по словам “Нейе Фрейе Прессе”, было назначение Штюрмера: “Победа придворной партии, которая группируется вокруг молодой Царицы”».[22]

Генерал Маниковский и другие

Однако о будущем России думали и в других частях российского офицерского корпуса и его генералитета. В частности, в Оперативном управлении главного управления Генштаба в, среде тех, кто имел дела с разведкой и контрразведкой. Это, прежде всего, генералы Николай Михайлович Потапов, Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, Александр Александрович Самойло.

К ним же примыкал и упоминаемый ранее глава Главного Артиллерийского Управления Генштаба генерал Маниковский. Тот самый, который в 1916 году представил царю знаменитую докладную записку с планом реформирования оборонной промышленности России, которая получила впоследствии известность как «план мобилизационной экономики».

Согласно этому плану сильные государственные предприятия должны господствовать в промышленности страны в период войны, а в мирное время — служить регулятором цен и быть авангардом технического прогресса[23]. В своей записке генерал особо подчеркивает необходимость того, что мы называем сейчас импортозамещением на базе массового строительства казенных заводов, то есть на базе индустриализации страны. И все это под контролем государства и за его счет:

«Ныне перед нами встает иная задача, важности необыкновенной: хоть теперь стать на правильный путь, т. е. во что бы то ни стало избавиться по части боевого снабжения от иноземной зависимости и добиться того, чтобы наша армия все необходимое для себя получала бы у себя дома, внутри России».

Рис. 4. Генерал Маниковский. Начальник Главного Артиллерийского Управления. Один из главных организаторов Красного Октября.

Ибо:

«Также надо ясно представить себе, что если не заложить прочного основания нашего военно-заводского строительства теперь же, то это, может, не удастся сделать и совсем, так как по окончании войны у нас явятся опаснейшие конкуренты за границей, успевшие уже за войну развить у себя до крайности военную промышленность. Не подлежит никакому сомнению, что тотчас же по окончании войны начнется общая экономическая борьба, и эта борьба будет беспощадна».

Поэтому:

«Необходимо заранее составить строго обдуманный план мобилизации всей нашей промышленности для военных целей, положив в основу этой мобилизации твердый костяк казенных заводов, на котором можно будет впоследствии развить какую угодно мускулатуру частной промышленности; при таких условиях можно рассчитывать на быструю и продуктивную мобилизацию всей отечественной промышленности в ее целом».

Надо ли говорить, какую бешеную ответную реакцию вызвал этот план у либералов так называемого Прогрессивного блока во главе с Гучковым и Совета съездов [представителей] металлообрабатывающей промышленности во главе с Рябушинским. От того времени в истории сохранился интереснейший диалог:

«Николай II: На вас жалуются, что вы стесняете самодеятельность общества при снабжении армии.

Маниковский: Ваше Величество, они и без того наживаются на поставке на 300 %, а бывали случаи, что получали даже более 1000 % барыша.

Николай II: Ну и пусть наживают, лишь бы не воровали.

Маниковский: Ваше Величество, но это хуже воровства, это открытый грабеж».

Прошло сто лет, но поднятая в этом диалоге проблема так и не потеряла до сих пор своей актуальности. Ибо либералы того времени, как и ныне «успешные менеджеры», заявляли и заявляют:

«Казенные заводы работают вовсе не дешевле частных; их “дешевизна” лишь кажущаяся, являющаяся лишь результатом неправильного ведения коммерческого учета “себестоимости” и непринятия в расчет таких статей расхода, как на погашение имущества, на уплату казенных налогов и сборов, на страхование и на образование резервных фондов. Кроме того, казенные заводы находятся в привилегированном положении и по части получения сырья и топлива».

На что Алексей Алексеевич отвечал:

«По поводу этого следует отметить незнакомство Совета съездов с ведением дел на казенных заводах: бухгалтерия их, по существу, мало чем отличается от таковой же, принятой на частных заводах; при определении “себестоимости” изделий на казенных заводах во внимание принимается и погашение имущества, и содержание заводской администрации, и вообще все расходы, связанные с производством на заводах. Расходов на страхование и уплату налогов казенные заводы, правда, не несут, но в обшей стоимости изделий эти величины заметного влияния не имеют.

При приобретении сырых материалов казенные заводы поставлены, несомненно, в худшие условия по сравнению с частными заводами, ибо должны приобретать для себя эти материалы способами, обставленными массой формальных стеснений, сильно удорожающих эти материалы по сравнению с нормальными коммерческими приемами, практикуемыми частными заводами; также и в самой организации работ на казенных заводах много лишнего формализма, ложащегося бременем на цену изделий.

И если тем не менее в конечном результате цены изделий казенных артиллерийских заводов выходят все-таки дешевле цен частных заводов, то это объясняется единственно тем, что бухгалтерия казенных заводов дает истинную стоимость изделий этих заводов; от частных же заводов казна получает цены, заведомо преувеличенные против “себестоимости”».

Но разве можно остановить разговорами о пользе отечеству воров-олигархов, что нынешних, что тогдашних «братьев-разбойников» Рябушинских, когда на кону такие барыши. И тогда Алексей Алексеевич подготовил своим оппонентам из Совета съездов мощный ответ, оставшийся в истории как «реформа генерала Маниковского». Чтобы создать в отрасли преграду различного рода злоупотреблениям и хищениям, он пошел на организацию на всех оборонных предприятиях фабрично-заводских комитетов (ФЗК), составленных из наиболее авторитетных рабочих, инженеров и работников администраций предприятий. Не надо путать эти комитеты с профсоюзами, строившимися по профессиональному признаку, без жесткой привязки к конкретному производству. ФЗК, будучи органом рабочего самоуправления, объединяли всех — от директора, а порой и владельца предприятия до последнего сторожа — и контролировали конкретное производство. Сама идея о фабрично-заводских комитетах уводит нас в далекий уже тогда 1909 год к статье Сталина «Партийный кризис и наши задачи», в которой было сказано буквально следующее:

«Фабричные и заводские партийные комитеты — вот те органы партии, которые могли бы с наибольшим успехом развить такую работу в массах. Передовые рабочие, входящие в фабрично-заводские комитеты, — вот те живые люди, которые могли бы сплотить вокруг партии окружающие их массы. Необходимо только, чтобы фабрично-заводские комитеты неустанно вмешивались во все дела борьбы рабочих, отстаивали их повседневные интересы и связывали последние с коренными интересами класса пролетариев. Фабрично-заводские комитеты как основные бастионы партии — такова задача»[24].

Вначале ФЗК был создан на только что взятом в казну Путиловском заводе, а затем под давлением генерала распространились на всю отрасль. А когда они, ФЗК, явочным порядком стали вводить 8-часовой рабочий день и обязательность выплат пособий рожающим женщинам-работницам, то эти комитеты стали возникать и во всех остальных отраслях хозяйства страны.

Рис. 5 Семья московского рабочего.

Надо ли говорить, какое сопротивление это нововведение встретило в широких кругах предпринимателей. Чтобы сломить это сопротивление, Алексею Алексеевичу понадобилась мощная политическая сила. И естественно, с подачи Леонида Борисовича Красина, близкого друга Сталина, возглавлявшего в Петрограде пороховой завод Барановского, кстати проходившего по ведомству Артиллерийского Управления, и Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, в тот момент члена редакции газеты «Правда» и одновременно родного брата генерала Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича, генерал Маниковский обратил свое внимание на большевиков и лично на Сталина как одного из их лидеров.

К слову, само положение партии большевиков на момент февраля семнадцатого года было удручающим. Она внутри страны была организационно разгромлена охранкой еще в 1915 году. Основная же масса членов ЦК партии во главе со своим признанным лидером В. И. Лениным находилась за пределами России — в Женеве, в Стокгольме, в Лондоне, в Америке — и была отрезана от России войной. В самом Петрограде Русское бюро ЦК РСДРП(б) представляли лишь три молодых человека — Молотов, Залуцкий Шляпников. Прудникова Е. А. в своей книге про Сталина приводит слова Молотова о ситуации, сложившейся к февралю 1917-го:

«Вот я “Правду” выпускал, мне двадцать два года было, какая у меня подготовка? Ну что я понимал? Приходилось работать. А эти большевики старые — где они были? Никто не хотел особенно рисковать. Кржижановский служил, Красин — тоже, оба хорошие инженеры-электрики, Цурюпа был управляющим поместьем, Киров был журналистом в маленькой провинциальной газете…»[25].

Другими словами, Алексей Алексеевич был поставлен перед необходимостью, раз искомая политическая сила отсутствует, эту силу создать. Интенсификации этих действий поспособствовали обрушивавшиеся тогда на Россию события.

Февральский переворот

Начавшись 22 мая 1916 года (по старому стилю) бои на Юго-западном фронте продолжались чуть более двух месяцев и закончились 31 июля. Все это время английский посол Джордж Уильям Бьюкенен работал не покладая рук, сколачивая либеральный блок из октябристов, кадетов, социалистов и эсеров. Бывший министр иностранных дел России Сазонов, посол Франции Палеолог и сам Бьюкенен составили заговорщицкий триумвират. В разгар боев в Галиции, явившись во дворец, он тоном господина потребовал у царя срочного создания либерального правительства или, как он выразился, «министерства народного доверия» во главе с Родзянко. Получив отказ, Бьюкенен тут же приступил к организации прямого государственного переворота.

К первой половине января семнадцатого года все было уже подготовлено. Именно тогда, на своей последней встрече с Николаем, Бьюкенен выступил уже с прямой угрозой:

«Меня можно осуждать, но оправданием мне служит верность Вашему Величеству и Императрице, в которой я черпаю вдохновение. Увидев, что мой друг идет темной ночью пешком по лесной дороге, которая, как мне известно, заканчивается обрывом, не должен ли я буду, сэр, предостеречь его об опасности? И я тем более считаю своим долгом предупредить Ваше Величество о бездне, которая находится впереди Вас. Вы подошли, сэр, к развилке и должны теперь сделать выбор между двумя путями. Один приведет Вас к победе и славному миру, другой — к революции и катастрофе. Позвольте мне просить Ваше Величество выбрать первый»[26].

Рис. 6. Русская крестьянка начала XX века

Николай, по своему обыкновению, сделал вид, что ничего не понял, и пропустил угрозу мимо ушей. А зря. 29 января 1917 года в Петроград на союзную конференцию прибыли делегации Великобритании, Франции и Италии. Англию представлял военный министр лорд Мильнер. Члены делегаций побывали в Петрограде, в Москве, на фронте, встретились с Николаем II, с министрами, с виднейшими чиновниками и с руководителями фракций Думы. Кулуарно состоялись также встречи представителей Антанты с заговорщиками из генералитета, придворных кругов и думской оппозиции. Там были подтверждены и согласованы совместные планы по свержению Николая II. На одной из последних подобных встреч лорд Мильнер передал лидерам тогдашнего креативного класса России в лице Керенского, Гучкова, Львова и прочих чек на крупную сумму денег. По агентурным сведениям — 21 миллион франков.

Генералы-генштабисты, будучи разведчиками, и сотрудничавшие с ними большевики, будучи конспираторами, соблюдая особую осторожность, не стали разглашать эту информацию. Так, Сталин эти сведения озвучил лишь в августе 1917 года в своем выступлении на VI съезде РСДРП(б). Причем сделал этак мимоходом, естественно, без указания источников. Он просто сказал о прямой причастности к февральскому перевороту «союзного капитала»[27].

Фоном к февральскому перевороту послужила сложившаяся к концу шестнадцатого года картина, известная нам по все тому же 1991 году, связанная с усилением перебоев снабжения крупных городов продуктами питания. Хотя известно, что урожай 1916 года был ненамного меньшим, чем почти рекордный 1915, но, по свидетельству очевидцев, еще в середине года продовольственный кризис в городах стал принимать катастрофический характер. Хлеб отсутствовал, стояли огромные очереди у продовольственных магазинов в столицах. Тяжелым было положение и в других городах, даже на Черноземье, хотя в соседних с городами деревнях от хлеба ломились амбары.

Рис. 7. Русский крестьянин начала XX века

В Воронеже населению продавали только по 5 фунтов муки в месяц, в Пензе продажу сначала ограничили 10 фунтами, а затем вовсе прекратили. В Одессе, Киеве, Чернигове, Подольске тысячные толпы стояли в очередях за хлебом без уверенности что-либо достать. Еще в декабре 1916 года карточки на хлеб были введены в Москве, Харькове, Одессе, Воронеже, Иваново-Вознесенске и других городах, но по карточкам выдавали очень мало и нерегулярно[28]. За декабрь 1916 — апрель 1917 года Петербургский и Московский районы не получили 71 % планового количества хлебных грузов, на 80 % эта недоставка объяснялась отсутствием груза и лишь на 10 % — неподачей вагонов[29].

Все это неизбежно породило волну стихийных бунтов, где едва ли не большинство манифестантов составляли женщины, и, оседлав которую, вышеозначенная «группа товарищей» ровно через месяц после получения денег от Мильнера заставила царя отречься от престола. Другими словами, британский план поражения, разработанный еще до начала войны, наконец сработал.

Милюков в своих воспоминаниях приводит описание одного интересного инцидента приведенное В. Д. Набоковым, членом ЦК партии кадетов и управляющего делами Временного правительства:

«В какой мере германская рука активно участвовала в нашей революции — это вопрос, который никогда, надо думать, не получит полного исчерпывающего ответа. По этому поводу я припоминаю один очень резкий эпизод, произошедший недели через две (после переворота. — Н. Л.) в одном из закрытых заседаний Временного правительства. Говорил Милюков, и не помню, по какому поводу, заметил, что ни для кого не тайна, что германские деньги сыграли свою роль в числе факторов, содействовавших перевороту. Оговариваюсь, что не помню точных его слов, но мысль была именно такова, и выражена она была достаточно категорично. Заседание происходило поздно ночью в Мариинском дворце. Милюков сидел за столом. Керенский, по своему обыкновению, нетерпеливо и раздраженно ходил из одного конца залы в другой. В ту минуту, как Милюков произнес приведенные мною слова, Керенский находился в далеком углу комнаты. Он вдруг остановился и оттуда закричал: “Как? Что вы сказали? Повторите!” — и быстрыми шагами приблизился к своему месту у стола. Милюков спокойно и, так сказать, увесисто повторил свою фразу. Керенский словно осатанел. Он схватил свой портфель и, хлопнув им по столу, завопил: “После того как г. Милюков осмелился в моем присутствии оклеветать святое дело великой русской революции, я ни одной минуты здесь больше не желаю оставаться”. С этими словами он повернулся и стрелой вылетел из залы»[30].

Итак, перед нами полнокровное признание, своего рода нотариально заверенная расписка о получении группой иуд «тридцати сребреников». Ибо, как заметил Игорь Яковлевич Фроянов, изучавший этот вопрос:

«Как видим, ни Набоков, ни Милюков, ни министры Временного правительства, присутствовавшие при упомянутом инциденте, нисколько не сомневались в том, что “германские деньги сыграли свою роль в числе факторов, содействовавших перевороту”, т. е. Февральской революции».

Как называть эти деньги — германскими, английскими или французскими, — это в общем случае не играет никакой роли. Все деньги были еврейско-американские из средств Джекоба Шиффа, возглавлявшего тогда крупнейший инвестиционный банк Соединенных Штатов, второго по величине после J. P. Morgan — Kuhn, Loeb & Co. Ибо, как только образовалось революционное Временное правительство, уже 19 марта этот самый Джекоб Шифф, как глава антирусского еврейства, посылает в качестве «непримиримого врага тиранического самодержавия, безжалостно преследовавшего наших сородичей», поздравительную телеграмму Милюкову. В свете вышеописанного эпизода эту телеграмму необходимо расценивать как благодарность хозяина своему холопу за хорошо проделанную работу. Милюков, в свою очередь, отвечает ему крайне почтительной благодарственной депешей, начинающейся со следующих знаменательных слов: «Мы объединены с вами в нашей общей ненависти к старому режиму, ныне свергнутому»… Этот обмен телеграммами между господином и слугой — получателем заслуженных им денег от Шиффа — приведен в газете «New York Times» от 10 апреля (28 марта) под откровенным заглавием: «Благодарность Якову Шиффу».

О «немецких деньгах» большевиков

Англосаксы большие мастера заметать свои следы, запуская дымовые завесы. Таковой и является запущенная ими легенда о неком Парвусе, финансово-политическом авантюристе, агенте все тех же еврейско-американских банкиров, как якобы организаторе передачи Ленину денежных средств на разложение русской армии от Германского Генштаба. Для подобных близких целей бритты готовы даже мертвых заставлять «писать» мемуары, как, например, воспоминания некого Кривицкого, беглого коминтерновского агента, или Шелленберга, главу гитлеровской разведки[31]. Именно с их подачи эта версия звучит в любой взятой наугад либеральной и антибольшевицкой писанине. Но непонятно, как это согласуется с воспоминаниями А. И. Деникина:

«Позволю себе не согласиться с мнением, что большевизм явился решительной причиной развала армии: он нашел лишь благодатную почву в систематически разлагаемом и разлагающемся организме»[32].

По его мнению, первый главный толчок к развалу армии дал Приказ № 1, «унизив и обезличив командный состав»[33]. Приведем этот, так сказать, документ полностью:

«ПРИКАЗ № 1[34]

ПЕТРОГРАДСКОГО COBETA РАБОЧИХ И СОЛДАТСКИХ ДЕПУТАТОВ О ДЕМОКРАТИЗАЦИИ АРМИИ

1 марта 1917 г.

По гарнизону Петроградского округа всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения, а рабочим Петрограда для сведения.

Совет рабочих и солдатских депутатов постановил:

1) Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и отдельных службах разного рода военных управлений и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных воинских частей.

2) Во всех воинских частях, которые еще не выбрали своих представителей в Совет рабочих депутатов, избрать по одному представителю от рот, которым и явиться с письменными удостоверениями в здание Государственной думы к 10 часам утра 2 сего марта.

3) Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам.

4) Приказы военной комиссии Государственной думы следует исполнять, за исключением тех случаев, когда они противоречат приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов.

5) Всякого рода оружие, как то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее — должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам даже по их требованиям.

6) В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя в своей политической, общегражданской и частной жизни солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане. В частности, вставание во фронт и обязательное отдание чести вне службы отменяется.

7) Равным образом отменяется титулование офицеров: ваше превосходительство, благородие и т. п. — и заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. д.

Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов и, в частности, обращение к ним на “ты” воспрещается, и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами, последние обязаны доводить до сведения ротных командиров.

Настоящий приказ прочесть во всех ротах, батальонах, полках, экипажах, батареях и прочих строевых и нестроевых командах».

Любой человек, даже едва знакомый с принципами построения армии, сразу же скажет, что в условиях применения такого приказа сама армия существовать не может и мгновенно развалится. Цель принятия приказа откровенно высказал член Бунда некий Либер, Иосиф Гольденберг, член тогдашнего Петросовета:

«Приказ № 1 — не ошибка, а необходимость… В день, когда мы “сделали революцию”, мы поняли, что, если не развалить старую армию, она раздавит революцию. Мы должны были выбирать между армией и революцией. Мы не колебались: мы приняли решение в пользу последней и употребили — я смело утверждаю это — надлежащее средство»[35].

Заметим, что на лицо типичное разделение труда по выполнению проплаченных требований англосаксов и мистера Шиффа. За «чистую» работу, уговаривание командующих фронтами поддержать переворот и тем самым начать разрушать Россию, взялись главари «прогрессистов» (Родзянко, Милюков, Гучков, Керенский), а «грязную» работу по разрушению армии как оплота России в форме составления данного документа и воплощению его в жизнь, предоставили своим младшим партнерам, меньшевикам (Скобелев, Чхеидзе, Соколов). А отсюда и ноги растут у клеветы о предательстве большевиков. Ибо такой болтовней эти подонки попытались и пытаются отвлечь внимание от себя любимых.

О «немецких деньгах» Ленина сейчас не пишет только ленивый. Причем в этом хоре принимают участие все нынешние противники большевиков — от наследников дела «февральцев» до монархистов. Но тем не менее уже современные политически независимые исследователи однозначно приходят к выводу, что к настоящему моменту документальных подтверждений получения большевиками «немецких денег» просто нет. Так, по мнению историка-архивиста С. С. Поповой, дискредитация Ленина и большевиков была инициирована французской разведкой, где центральную роль играл некий Альбер Тома. В 1917 он, будучи социалистом и яростным противником Ленина, возглавлял министерство вооружений Франции. Тот же автор на основании изучения архивных документов делает вывод, что к моменту гонений большевиков в июле 1917 года у следователей отсутствовали какие-либо улики, подтверждавшие получение большевиками немецкого золота[36].

То же указывает историк Г. Л. Соболев. Он, в частности, приводит следующий факт, что 5 июля 1917 года в самый разгар компании по обвинению большевиков в предательстве представителями Временного правительства были захвачены все финансовые документы редакции «Правды». Был арестован и подвергнут допросам заведующий издательством и главный финансовый его распорядитель К. М. Шведчиков. Выяснилось, что все произведенные газетой расходы полностью покрывались ее вполне легальными и известными доходами (главным образом сбором пожертвований среди рабочих и солдат). Шведчиков после пяти допросов был отпущен без предъявления ему каких-либо обвинений[37]. А начальник Петроградского охранного отделения К. И. Глобачев, отмечая бедственное финансовое положении партии, утверждает:

«…денежные средства их организаций незначительны, что едва ли имело бы место в случае получения немецкой помощи»[38].

Действительно, с 1 декабря 1916 года по 1 февраля 1917 года в кассу партии поступила 1 тысяча 117 рублей 50 копеек. В марте же поступило всего 3 тысячи рублей в виде пожертвования от А. М. Горького. И лишь в апреле у большевиков появились деньги. Это факт. Зададимся двумя вопросами: откуда деньги и на какие цели.

Все тот же А. И. Деникин частично отвечает на эти вопросы. Он свидетельствует, что генерал А. Е. Гутор, с 15 апреля 1917 года командующий 11-й армии, а с 22 мая — Юго-Западным фронтом, открыл большевикам кредит в 100 тысяч рублей, а генерал В. А. Черемисов, с 12 апреля командующий 12-м корпусом, а с 9 сентября — Северным фронтом, герой Галича, субсидировал из казенных средств издание большевистской газеты «Наш путь»[39]. Назвав их, что называется, навскидку, Антон Иванович, сам того не осознавая, приоткрывает завесу над умозрением значительной части русских боевых генералов, начавших после приказа № 1 явно сочувствовать большевикам. Какими чувствами они руководствовались?

Ответ на этот вопрос дает в своих воспоминаниях военный агент (военный атташе) во Франции, тогда еще полковник, граф Алексей Алексеевич Игнатьев:

«Взирая на каску, завещанную деду Николаем I и хранившуюся под стеклянным колпаком в кабинете на Гагаринской, Игнатьевы должны были помнить, как понимал этот самодержец служение отечеству. “Я — первый слуга России, — будто бы говорил он, — вам, генералам, надлежит быть вторыми, в противном случае — в Сибирь!”».

И далее.

«Но сам-то царь, кто он теперь для меня? Мне предстоит отказаться только от него, а он ведь отказался от России.

Он нарушил клятву, данную в моем присутствии под древними сводами Успенского собора при короновании.

Николай II своим отречением сам освобождает меня от данной ему присяги, и какой скверный пример подает он всем нам, военным! Как бы мы судили солдата, покинувшего строй, да еще в бою? И что же мы можем думать о “первом солдате” Российской империи, главнокомандующем всеми сухопутными и морскими силами, покидающем в разгар войны свой пост, не помышляя даже о том, что станется с его армией?

Когда-то мой бравый молодой гвардейский улан… 3-го эскадрона отказался покинуть пост часового у дровяного склада до прихода разводящего.

Я тоже был воспитан в строю и, как старый гвардеец, останусь часовым при вверенном мне многомиллионном денежном ящике “до прихода разводящего”!..»

Упомянутый многомиллионный денежный ящик в приведенном контексте несет, конечно, образный смысл. Но дело в том, граф Игнатьев, будучи военным агентом России во Франции, тем более во время ведущейся войны, нес множество как легальных, так и нелегальных обязанностей. В его легальные обязанности входило доносить своему правительству обо всех изменениях в вооруженных силах государства своего пребывания, размещение военных заказов на вооружение, получение выполненных заказов, оплата их и отправка по назначению. Для выполнения этих функций в Банк де Франс на имя графа Игнатьева был открыт счет на сотни миллионов франков. Только он обладал правом подписывать денежные документы и чеки. Были у него и нелегальные и не афишируемые обязанности, впрочем, как и у любого военного атташе. Для выполнения уже этих функций он должен был обладать разветвленной агентурной сетью и финансовыми средствами, достаточными для ее поддержания. Так вот, в 1925 году, когда он пришел к «разводящему», а именно только что назначенному в связи с установлением между странами дипломатических отношений послу СССР во Франции, граф Игнатьев имел честь, как он выразился, передать Советскому правительству остаток денежных средств, принадлежавших России, в сумме 225 миллионов франков золотом, вложенные на его имя во французские и швейцарские банки, ранее ассигнованные ему на его деятельность. Почему он эти деньги не передал Временному Правительству? Как-никак он все же был разведчик. Видимо, по своим каналам он знал истинную ЦЕНУ этих «временщиков».

Рис. 8. Граф Игнатьев. Военный атташе во Франции. Разведчик. Впоследствии один из ближайших к Сталину людей.

12 марта из Ачинской ссылки в Петроград приезжает Сталин, 13 марта он берет в свои руки издание газеты «Правда», а 14-го уже появляется его статья, заканчивающаяся многозначительно:

«Рабочие, крестьяне, солдаты! Объединяйтесь повсеместно в Советы рабочих и солдатских депутатов, в органы союза и власти революционных сил России!

В этом залог полной победы над темными силами старой России.

В этом же залог проведения в жизнь основных требований русского народа: землю — крестьянам, охрану труда — рабочим, демократическую республику — всем гражданам России!»[40].

К концу марта, то есть еще до высадки «женевского» десанта во главе с Лениным, финансовые дела партии стали налаживаться. Большевики стали издавать 17 ежедневных газет общим тиражом в 320 тысяч экземпляров. К июлю количество газет поднялось до 41. К этому следует прибавить постоянное печатание листовок, притом что за один тираж листовок большевики платили по 10 тысяч рублей. Тогда же ЦК приобрел собственную типографию за 260 тысяч рублей. Очевидно, большевики после февральского переворота заполучили сразу три источника финансирования своей деятельности. Первый и главный — средства фабзавкомов и доходы от издательской деятельности. Второй — секретные фонды русской военной разведки, которую возглавляли генералы Потапов, Бонч-Бруевич, Самойло, граф Игнатьев. И наконец, немалую финансовую поддержку от ряда генералов высшего командного состава русской армии, глубоко уязвленных царем, покинувшим свой боевой пост в самую трудную для страны минуту, а также пришедшей ему на смену либеральной властью, начавшей свою деятельность с разрушения армии, этой основы русской государственности. Имея таких спонсоров, нужен ли был большевикам международный прохиндей Парвус, о необходимости избегать контактов с которым неоднократно говорил сам Ленин?

О чем тогда писали «Правда», «Наш путь», «Новое время» и другие? Не о высокой политике, а о том, как, в соответствии с указаниями Сталина от 1909 года, организовать работу фабрично-заводских комитетов, как решать трудовые споры с владельцами предприятий, как координировать свои действия со смежными и соседними предприятиями, то есть то, что больше всего интересовало тогда рабочих и служащих российских предприятий. Они расхватывали эту прессу как горячие пирожки, и создание фабрично-заводских комитетов пошло на поток. К концу марта 1917 года фабзавкомы были узаконены, и тогда же между работниками в лице фабзавкомов и владельцами предприятий началось массовое подписание соглашений о сотрудничестве. Вместе с ними лавинообразно стал расти авторитет и численность партии большевиков. Так, блестящий боевой генерал помог вечно ссыльному сыну сапожника воссоздать партию, а тот, в свою очередь, помог генералу в его борьбе с тогдашними олигархами.

В дальнейшем генерал Маниковский возглавлял Управление снабжения Рабоче-крестьянской Красной армии и одновременно поработал вместе с Кржижановским над планом ГОЭРЛО. Погиб трагически в 20-м году в железнодорожной катастрофе.

Временное правительство

Британскому историку XIX века Томасу Карлейлью принадлежит достаточно точное высказывание:

«Всякую революцию задумывают романтики, осуществляют фанатики, а пользуются ее плодами отпетые негодяи».

Если высказанную мысль применить к так называемой «февральской революции», то или мысль ошибочна, или это событие не является революцией. Ибо ее, как, впрочем, и переворот 1991 года, задумывали, осуществляли и пытались ею воспользоваться только отпетые негодяи.

Так, собравшиеся после удачного захвата власти заговорщики, обсуждая состав своего правительства, решили, что настоящая душа заговора и первый кандидат на премьерское место, Родзянко, им не нужен. У каждого из них были свои виды на это место. Именно поэтому поставили князя Львова, этакого толстовского толка «миротворца», за спиной которого так хорошо было обделывать свои грязные делишки. На место действительных вершителей судеб страны рванулись двое личных между собой врагов — Милюков и Керенский.

Милюков, будучи известным историком, состоял в личной дружбе с британским послом Бьюкененом и французским послом Палеологом, а по существу, был глазами и ушами Антанты. Поэтому не без основания крупный чиновник охранки того времени А. Т. Васильев в своих воспоминаниях написал:

«Если английское министерство иностранных дел когда-нибудь разрешит публикацию документов из своих архивов, это по-новому и не особенно благоприятно осветит ”патриотизм” Милюкова»[41].

В свою очередь, Керенский, щелкопер-адвокатишка, член масонской ложи «Великий Восток Русского Народа», пытался играть в России то роль Дантона, одного из деятелей Французской Революции, то роль Наполеона. На самом же деле был обычным демагогом. Чего стоит его фраза, что он согласился стать министром во Временном Правительстве, чтобы представлять там Петросовет рабочих и солдатских депутатов. В народе за ним сохранилось определение: мол, мужчина, но кличка женская — Александра Федоровна Керенская.

На первых парах большую роль в правительстве пытался играть Гучков, известный в то время бретер, скандалист, интриган, удостоившейся Высочайшего внимания от царя, назвавшего его негодяем. Ведя «широкий» образ жизни, он всегда нуждался в деньгах, которыми его постоянно подпитывали представители московской торгово-промышленной мафии братья Рябушинские. В своей деятельности на посту военного министра он прославился тем, что около 50 % русских боевых генералов были им уволены из армии. Одним из первых был уволен известный борец с масонством генерал Нечволодов, собственно раскрывший происки Гучкова и его друзей из промышленных кругов по организации «снарядного» голода.

Естественно, в этом «благородном деле» его поддержали предшественники нынешнего Порошенко два министра-капиталиста Терещенко и Коновалов, для которых министерские посты открывали широкую дорогу их бизнес-интересам.

Интереснейшей личностью во Временном Правительстве был некто Некрасов, глава масонской ложи «Великий Восток Русского Народа». Милюков характеризует его просто — предатель. Ибо «он умел казаться искренним и простодушным, но оставил впечатление двуличности, — маски, скрывающей подлинное лицо…». «…Первойроли играть» он не мог — и даже, не желая рисковать, к ней и не «стремился». Он более способен был играть роль наушника, тайного советчика, какой-нибудь eminence grise (серое преосвященство)[42]. В советское время Некрасов достаточно успешно сотрудничал с НКВД в его ягодинско-ежевском составе. Участвовал в проектировании и строительстве Беломорканала, а также канала Москва-Волга. Закончил жизнь он логично — в расстрельном подвале в 1939 году.

Первый правительственный кризис возник 18 апреля 1917 года, когда министр иностранных дел Временного правительства Милюков, этот мечтатель о Константинополе и черноморских проливах, сморозил очередную глупость, послав союзникам ноту о «всенародном стремлении довести мировую войну до решительной победы» и намерении Временного правительства соблюдать данные им обязательства. Ответом на это заявление стали большие антивоенные демонстрация 20 и 21 апреля. 2 мая 1917 года Милюков и Гучков были вынуждены выйти из состава правительства.

Второй взрыв произошел в июне, когда началось наступление на фронте. 16 июня войска Юго-Западного фронта под командованием генерала А. Е. Гутора перешли в наступление. Был достигнут некоторый тактический успех, но 20 июня наступление захлебнулось. 23 июня на северном фланге фронта перешла в наступление 8-я армия под командованием генерала Л. Г. Корнилова. Усилиями генерала Черемисова был взят Галич. Но к 1 июня наступательный порыв фронта иссяк. Войска просто отказывались идти в бой. Всем думающим лицам в России стало очевидно: приближается катастрофа. Правительство, потерявшее окончательно народную поддержку, обвиняло в этом провале большевиков и анархистов-коммунистов.

Первый всероссийский съезд советов заседал в Петрограде, в Таврическом дворце, в течение почти всего июня. Естественно, он сделался центром всех политических событий столицы. Съезд представлял 358 советов, армию, флот и тыловые учреждения, несколько крестьянских организаций и отдельных социалистических групп. Преобладающее большинство на съезде принадлежало двум главным социалистическим партиям России: 285 социалистов-революционеров и 248 социал-демократов меньшевиков. Большевиков было всего 105. Около сотни членов представляли отдельные социалистические кружки — более умеренных воззрений и один член был «анархистом— коммунистом». Многие члены съезда приехали из провинции, и общее настроение съезда вначале было довольно умеренное. Уже 6 июня обе главные партии большинством 543 против 126 при 52 воздержавшихся одобрили решение исполнительного комитета принять участие во власти в коалиции с буржуазией в качестве министров. А 8 июня резолюция съезда признала ответственными перед советами одних «министров-социалистов» на том основании, что «переход всей власти к Советам в переживаемый период русской революции значительно ослабил бы ее силу, преждевременно оттолкнув от нее элементы, еще способные ей служить».

На улице же главной действующей силой тогдашних событий выступила петроградская федерация анархистов-коммунистов, располагавшаяся во флигеле бывшей дачи царского министра Дурново, и где основное здание занимал штаб ФЗК Выборгской стороны. Опасаясь за свое существование, Правительство решило конфисковать это здание у рабочих. При штурме его анархисты оказали серьезное сопротивление. В ходе столкновения был арестован Железняков. Но это не помогло. К концу июня политическая ситуация накалилась до предела. Неудача на фронтах привела к правительственному кризису. Министры-кадеты вышли из правительства. Мой отец, Лебедев В. Г., очевидец и участник тех событий, вспоминал:

В этих условиях Петроградская федерация анархистов— коммунистов, уже понесшая существенные потери, приняла решение вывести людей на улицы под лозунгами ««Долой Временное правительство! Безвластие и самоустройство!». Главной их опорой считался 1-й пулеметный полк. Для усиления своих позиций 3 июля в Кронштадт направилась делегация. Там анархисты выступали со словами:

«Братцы! В Питере уже льется народная кровь».

Весть облетела крепость. Раздались возгласы:

«Бей буржуев! Освободим нашего Железняка!».

Свыше 10 тысяч человек решились ехать в Петроград.

4 июля, в середине дня, матросы Кронштадта присоединились к демонстрантам. Мы уже знали, что перед этим, 3 июля, правительственные войска открывали стрельбу на Невском проспекте, на Литейном, у Таврического дворца. Количество убитых исчислялось десятками, а раненых — сотнями. Теперь на улицах оказалось не менее 500 тысяч человек. Как только моряки вышли на Садовую улицу, там затрещали пулеметы.

«Вот тебе, братишка, и свобода», — прохрипел, обливаясь кровью, шедший рядом со мной моряк. Вдвоем мы добежали до ближайшей подворотни. Там на нас набросились три расфуфыренные дамы и стали бить зонтиками, крича:

«Так вам, хамам, и надо!».

Моряк упал. Я вытащил припрятанный за поясом револьвер и выстрелил вверх. Дамы тут же исчезли. На выстрел прибежали несколько матросов, подхватили на руки раненого и поспешили к причалам. У причалов уже скопилось много народа в черных бушлатах. Мы молча поднимались на борт катеров. Сквозь зубы звучали фразы:

«Теперь мы в Петроград вернемся на броненосцах и поговорим с этой сволочью с помощью двенадцатидюймовок»[43].

В этот напряженнейший момент Сталин и близкие к нему большевики проявили максимальную выдержку. Хотя Советы еще были под контролем меньшевиков и эсеров, Сталину с огромным трудом удалось происходящие выступления в основном превратить в мирную демонстрацию под лозунгом «Вся власть Советам!».

Все резко изменилось 5 июля, когда ЦИК дал министрам— социалистам полномочия «для борьбы с анархией». 6 июля был проведен обыск в штабе большевиков в особняке Кшесинской, устроен погром в типографии «Труд», где печатались большевистские и профсоюзные материалы, арестованы многие большевистские руководители. Тут подоспела и новая провокация. Петроградским газетам неизвестно откуда была передана информацию о том, что Ленин вроде бы получает деньги от немцев. Тут же припомнили и запломбированный вагон. Дело могло закончиться не столько судом, сколько погромом и кровавой бойней, к чему «временные» и клонили. Однако вновь в дело вмешался все тот же Сталин, выйдя на меньшевика Церетели. Сталин ему что-то доходчиво объяснил, и пришлось Церетели обзванивать все редакции для изъятия из тиража представленного материала. Но тем не менее 7 июля был отдан приказ об аресте Ленина. В своей истории Октябрьской Революции Троцкий дал задним числом следующую оценку июльским событиям:

«Если бы большевистская партия, заупрямившись на доктринерской оценке июльского движения как “несвоевременного”, повернула массам спину, полувосстание неизбежно подпало бы под раздробленное и несогласованное руководство анархистов, авантюристов, случайных выразителей возмущения масс и изошли бы кровью в бесплодных конвульсиях. Но и, наоборот, если бы партия, став во главе пулеметчиков и путиловцев, отказалась от своей оценки обстановки в целом и соскользнула на путь решающих боев, восстание приняло бы несомненно смелый размах, рабочие и солдаты под руководством большевиков завладели бы властью, однако только затем, чтобы подготовить крушение революции. Вопрос власти в национальном масштабе не был бы, в отличие от Февраля, решен победой в Петрограде. Провинция не поспела бы за столицей. Фронт не понял бы и не принял бы переворота. Железные дороги и телеграф служили бы соглашателям против большевиков. Керенский и ставка создали бы власть для фронта и провинции. Петроград был бы блокирован. В его стенах началось бы разложение. Правительство имело бы возможность бросить на Петроград значительные массы солдат. Восстание разрешилось бы при этих условиях трагедией Петроградской коммуны»[44].

Шестой съезд РСДРП(б)

С 26 июля (8 августа) по 3 (16) августа 1917 года в Петрограде проходил шестой съезд РСДРП(б). На нем в связи с нелегальным положением Ленина с отчетным политическом докладом выступил фактически возглавлявший партию с марта И. В. Сталин. В качестве содокладчиков выступили Свердлов Я. М. и Смилга И. Т.

За прошедшие четыре месяца ЦК под руководством Сталина проделало огромную работу. Из почти полностью разгромленной организации с номинальной численностью всего в 24 тысячи человек к августу была создана очень влиятельная сила в 240 тысяч человек. Партия уже имела крепкую финансовую базу, собственную типографию и 41 печатное издание, крепкий мобилизационный ресурс по всей стране в форме ФЗК. Кроме того, об этом знали лишь немногие из высшего руководства партии, на антиолигархической основе было установлено взаимопонимание с рядом высших офицеров и генералов Генерального штаба России.

Свою позицию Сталин сформулировал в первых же словах Отчетного Доклада:

«Прежде чем перейти к докладу о политической деятельности ЦК за последние 2½ месяца, я считаю нужным отметить основной факт, определивший деятельность ЦК. Я имею в виду факт развития нашей революции, ставящей вопрос о вмешательстве в область экономических отношений в форме контроля над производством, о передаче земли в руки крестьянства, о передаче власти из рук буржуазии в руки Советов Р. и С. Д. Все это определяет глубокий характер нашей революции. Она стала принимать характер социалистической, рабочей революции. Под давлением этого факта буржуазия стала организовываться и поджидать удобного момента для выступления. Таким моментом она считала момент отступления на нашем фронте или, вернее, момент отступления в случае, если Германии удастся на нас наступать»[45].

В приведенном абзаце привлекает внимание последняя часть, в которой Сталин констатировал, что тогдашний русский олигархат (Рябушинские, Третьяков, Коновалов, Терещенко и другие) вкупе с «союзным» капиталом под давлением факта приобретения революцией социалистического характера переорганизуется и лишь поджидает удобный момент для своего контрнаступления. Какова будет его форма? Об этом на съезде не говорилось прямо, но было очевидным — установление военной диктатуры с явной компрадорской (пробританской) антинародной сущностью по примеру мексиканского Порфирио Диаса и китайского Юань Ши Кая. Сталин утверждал:

«Есть еще третий фактор, усиливший контрреволюционные силы в России: это союзный капитал. Если союзный капитал, видя, что царизм идет на сепаратный мир, изменил правительству Николая, то ему никто не мешает порвать с нынешним правительством, если оно окажется неспособным сохранить “единый” фронт»[46].

В своих воспоминаниях о том времени Троцкий записал:

«Петроград кишел тайными и полутайными офицерскими организациями, пользовавшимися высоким покровительством и щедрой поддержкой. В секретной информации, которую давал меньшевик Либер (Марк Исаакович Гольдман) почти за месяц до июльских дней, упоминалось, что заговорщики-офицеры имели свой вход к Бьюкенену. Да и могли ли дипломаты Антанты не заботиться о скорейшем пришествии сильной власти?»[47]

Был даже выбран и кандидат на роль диктатора — генерал Корнилов, с пристегнутым к нему политическим советником — Савинковым, откровенным британским агентом влияния.

Решения съезда кое в чем не совпали с взглядами Сталина. Так, съезд снял лозунг «Вся власть Советам» и наметил курс на вооруженное восстание. Тут надо вспомнить, что еще в апреле Сталин выступил против «Апрельских тезисов» Ленина, задержав их публикацию в «Правде». Ибо в этих тезисах ему слышались известные слова Ильича «Превратим войну империалистическую в войну гражданскую». Ну не хотел он в тот момент гражданской войны. До 27 июля Сталин полагал:

«Противники приписывали нам попытку к захвату власти. Это клевета на нас: у нас не было таких намерений. Мы говорили, что у нас открыта возможность путем перевыборов Советов согласовать характер деятельности Советов с наступлением широких масс. Нам было ясно, что достаточно перевеса в один голос в С. Р. и С. Д. — и власть должна будет пойти иным путем. Поэтому вся работа в мае месяце шла под флагом перевыборов».

Но, имея несогласие в чем-то с решениями съезда, Сталин, как бы в назидание будущим своим оппонентам, не встает в позу, а принимает эти решения как руководство к действию. Так, 31 июля тут же, на съезде, он дает свой новый комментарий по тому же вопросу:

«Тем фактом, что мы снимаем прежний лозунг о власти Советов, мы не выступаем против Советов. Наоборот, можно и должно работать в Советах, даже в Центральном исполнительном комитете, органе контрреволюционного прикрытия. Хотя Советы теперь лишь органы сплочения масс, но мы всегда с массами и не уйдем из Советов, пока нас оттуда не выгонят. Ведь мы остаемся и в фабрично-заводских комитетах, и в муниципалитетах, хотя они не имеют в своих руках власти. Но, оставаясь в Советах, мы продолжаем разоблачать тактику социалистов-революционеров и меньшевиков»[48].

Шестой съезд РСДРП(б) стал в жизни Сталина знаковым, ибо на нем стартовала та, вначале глухая, а впоследствии открытая борьба, продолжавшаяся всю первую половину XX века, а в той или иной степени продолжающаяся до сих пор, существенно отразившаяся на истории России вообще. Дело в том, что одним из решений съезда стало присоединение к большевикам группы межрайоновцев во главе с Троцким, который на момент февральского переворота находился в США и который после получения первых же сведений о происходящих событиях срочно выехал в Россию.

Помощь Троцкому в поездке оказали, во-первых, американо-еврейский банкир, непреклонный враг России, Джекоб Шифф, дав деньги, и, во-вторых, президент США Вудро Вильсон, лично вручив срочно изготовленный для проезда в Россию американский паспорт. Заметим, что британские власти тоже оказались осведомлены о целях миссии Троцкого. В ней они увидели крайне нежелательную для себя попытку вмешательства США в русские дела. Поэтому этот, прямо сказать, представитель американских банковских кругов оказался в Петрограде лишь 4 мая 1917 года, ибо был задержан, правда на время, британской полицией еще в канадском Галифаксе.

Ленин, учитывая все прошлые идейные стычки лично с Троцким, отчаянно сопротивлялся этому присоединению, но не смог устоять под напором Свердлова и Крупской. Конфликт же со Сталиным у Троцкого был личностный, но с глубоким политическим подтекстом.

В личностном плане, необходимо вспомнить, как впоследствии в годы критики Сталина среди партноменклатуры нашла место легенда о якобы затруднениях коллег в общении со Сталиным и даже брошенной в 1921 году Лениным фразы о Сталине, мол «сей повар будет готовить только острые блюда». В это можно было бы поверить, если не знать о расколе в партии, произошедшем на VI съезде партии, о личностях тех, кто поддерживал Сталина и кто поддерживал Троцкого, а также и деятельности самого Троцкого, чьи идеи, приказы, интриги и происки стоили нашему народу нескольких миллионов человеческих жизней, тех, кого потом без разбора повесили на Сталина.

На политические же разногласия указывает сам Троцкий:

«Большевистская партия была со дня своего возникновения партией революционного социализма. Но ближайшую историческую задачу она видела по необходимости в низвержении царизма и установлении демократического строя. Главным содержанием переворота должно было стать демократическое разрешение аграрного вопроса. Социалистическая революция отодвигалась в достаточно далекое, во всяком случае неопределенное, будущее. Считалось неоспоримым, что она сможет практически стать в порядок дня лишь после победы пролетариата на Западе. Эти положения, выкованные русским марксизмом в борьбе с народничеством и анархизмом, входили в железный инвентарь партии. Дальше следовали гипотетические соображения: в случае если демократическая революция достигнет в России могущественного размаха, она сможет дать непосредственный толчок социалистической революции на Западе, а это позволит затем русскому пролетариату ускоренным маршем прийти к власти. Общая историческая перспектива не менялась и в этом наиболее благоприятном варианте; ускорялся лишь ход развития и приближались сроки»[49].

Далее Троцкий, как ортодоксальный марксист, утверждает:

«Крестьянство, как землевладельческий класс, сыграет в этой борьбе (за социализм) ту же предательскую неустойчивую роль, какую играет теперь буржуазия в борьбе за демократию». Поэтому, чтобы «сделать революцию непрерывной до тех пор, пока все более или менее имущие классы не будут устранены от господства»[50], для обеспечения своей победы пролетарский авангард «придет во враждебные отношения не только со всеми группировками буржуазии, но и с широкими массами крестьянства, при содействии которых он пришел к власти. Противоречия в положении рабочего правительства в отсталой стране с подавляющим большинством крестьянского населения смогут найти свое разрешение в международном масштабе, на арене мировой революции пролетариата»[51].

То, что крестьяне, составлявшие 90 % населения в тогдашней России, по Троцкому объявлялись врагами гипотетического прогресса и мирового пролетариата, для Сталина было неприемлемо. Отсюда его теоретические и практические поиски пути построения «социализма в отдельно взятой стране». В этих поисках он отталкивался от брошенной еще в 1915 году фразы Ленина:

«Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной отдельно взятой капиталистической стране»[52].

Но вернемся к съезду. Сталина на съезде поддержали в основном те партийцы, которые к февральскому перевороту находились в России. В тюрьме ли, в ссылке ли, в подполье — не важно. Для них возрождение партии практически с нуля было чудом, произошедшим у них прямо на глазах. А это чудо было обусловлено деятельностью Сталина. Для европейского же «десанта»: женевского, стокгольмского, лондонского или американского — все равно какого, «поднатоскавшегося ума» на страницах европейской или американской либеральной и социалистической прессы, указанные партийцы за редким исключением были если не «варварами», то уж точно неотесанными «туземцами». Ну а уж Сталин, бывший семинарист, сын сапожника, чтобы с ними выступал на равных… не бывать такому. В узких кругах, в междусобойчиках, в ходу были и более откровенные выражения:

«Ну, был бы русский. Уж куда бы ни шло. Но грузин…» (Можно подумать, что Чхеидзе и Церетели были других кровей).

Не буду называть имен, но это высказывание я услышал из уст старого якобы «большевика», бывшего бундовца. Боюсь утверждать со стопроцентной уверенностью, но где-то внутри убежден, что такой национал-социалистический шовинизм являлся одним из важнейших факторов, влияющих на неприятие личности Сталина многими его противниками в 20-е, 30-е, 40-е и 50-е годы. Уши его торчат и из нынешней медведевско-федотовской десталинизации.

Рис. 9. Крестьянская страда. Боронование пашни.

Рис. 10. Крестьянская страда. Пахота.

Европейская «десантура», обживаясь по приезде благодаря стараниям Сталина, первые месяцы молчала. Но уже в июньские дни начала роптать. Появление же на политической же сцене Троцкого она встретила «на ура»: хоть вроде бы и бывший идейный противник, но свой. Мол, вот кто способен поставить на место зарвавшегося выскочку. В результате на выборах в состав ЦК Троцкий хоть и ненамного, но все же опередил Сталина по количеству поданных за него голосов и занял четвертое место после Ленина, Свердлова, Зиновьева. Сталин же стал пятым.

И здесь же еще один момент. Свою силу Сталин набрал в ФЗК, в фабрично-заводских комитетах. Здесь, в кругу людей, непосредственно участвующих в производстве — рабочих, инженеров, работников администраций заводов и фабрик, — он без всяких межличностных затруднений не только знакомился с их условиями жизни, но и набирался технических знаний, объемом которых он потом, много лет спустя, поражал сталинских наркомов, сталинских директоров, сталинских конструкторов.

И здесь же добавим: Сталин недолюбливал профсоюзников, в особенности освобожденных, склонных, по его мнению, к меньшевизму, к соглашательству. Так, он часто тогда говорил: «Освобожденный от прямого участия в производстве человек уже чиновник, а как чиновник он делает только то, что ему надо, прикрываясь мнением производственников».

Дело в том, что в провозглашенной же съездом работе партии в профессиональных союзах, в самом призвании Съездом всех членов партии вступить в члены профсоюзов и принять активное участие в их работе он, к сожалению, не заметил подмену Троцким рабочего самоуправления администрированием, не увидел попытку подмять профсоюзами работу ФЗК, этого детища генерала Маниковского. В годы Гражданской войны, когда Сталин, отстраненный троцкистами от работы в центральных органах власти, мотался по фронтам, Троцкий с подручными поспешили ликвидировать ФЗК, объединив их с профсоюзами, тем самым нанеся тяжелый удар по провозглашаемому партией рабочему контролю над производством.

Корниловский мятеж

1 марта рухнула Российская монархия. И фактически тут же монархическая идея умерла, так как офицерский корпус России испытал шок. Первый солдат и первый дворянин империи отрекся от престола, от своей присяги, от России, которой клялся служить. Носители идеи монархии сразу превратились в маргиналов. О чем говорить, если даже генерал Лавр Георгиевич Корнилов вполне искренне заявлял:

«Когда ко мне приходят монархисты, я гоню их прочь».

А в образованных кругах использовались и такие исторические аспекты:

«Ведь Кобылины — Кошкины — Захарьины даже не Рюриковичи, а основатель их династии, Федор Никитич Романов, стал патриархом в лагере Тушинского вора».

Всего за пять месяцев семнадцатого года Россия прошла огромнейший путь. Вначале ей попытались подсунуть либеральный курс — кадетовщину, лицо которой представляли Гучков и Милюков. Их лозунги пропахли нафталином — победа до победного конца, а в вопросе о земле и рабочем контроле — «Виг вам, все по домам, собрание, то есть революция, окончена». Память о кадетовщине у потомков сохранилась в словах песни: «Как ныне сбирается красный солдат отмстить ненавистным кадетам…».

Затем был вытащен социал-демократический проект, гоцлиберданщина, лицо которой представляли Церетели, Гоц, Либер, Дан и иже с ними. Эти товарищи в кадетском проекте поменяли слова о «победе до победного конца» на «победу без аннексий и контрибуций», а вместо обещанного «индейского жилища» — учредительное собрание, которое, мол, все решит. Основной же смысл предшествующего проекта «все по домам» сохранился. А когда люди не захотели расходиться, то на Садовой затрещали пулеметы. Треск пулеметов разбудил русский офицерский корпус и его генералитет от прострации — Родину надо спасать. А для этого надо определяться.

Рис. 11. Семья русского офицера.

О том, как же так случилось, что значительная часть офицерского корпуса и даже генералитета России в ходе происходящих тогда событий добровольно поддержала большевиков, молчит такой историк революции, как Троцкий. А вслед за ним и историки от КПСС. А молчат они, потому что все это не вкладывается в их марксистскую классовую голову. Согласно их теории «столбовое» дворянство, составлявшее костяк офицерского корпуса должно было выступать на противоположной от большевиков стороне. Эти люди будто бы не читали «Поединка» и «Юнкеров» Куприна, в которых автор описывал реалии жизни офицеров России того времени, опровергая упрощенческий подход этих горе-историков.

Почти полное разорение дворян в годы, последовавшие за реформой 1861 года, является непреложным фактом. Дворянские поместья, включающие значительную часть российских пахотных угодий, многократно заложенные и перезаложенные, были для дворян не столько источником средств существования, сколько источником постоянной головной боли. Большевистский Декрет о земле, решающий вопрос в желательном или нежелательном для них направлении, в любом случае подводил жирную черту под их мытарствами, вырывал у банков закладные документы и вызывал чувство облегчения. Многие из «столбового» дворянства вполне осознанно одобряли переход земли в исключительное пользование государства, из рук которого они ее в свое время получили и которому они сами на протяжении веков обязаны были служить. Хотя Петр III в 1762 году и освободил их от такого закрепощения, тем не менее сам факт массового разорения превратил дворянство в вольнонаемный служилый класс, некий эквивалент пролетариата, где наниматель не какой-то там частник, а само государство. Хроническое безденежье, для успешности продолжения военной карьеры очень узкое горлышко для поступления в Академию Генерального штаба, обрекало большинство офицерства на «тупость» гарнизонной службы либо подталкивало его к более широкому взгляду на окружающий мир, в котором тема будущего России была отправной точкой. Ибо поведенческий импульс благородного сословия для значительной части его представителей оставался прежний: «Наши деды за Россию кровь проливали и нам наказали».

А тем временем в стране творилось черт знает что.

«По всей стране прокатились аграрные беспорядки. На станции Лиски солдаты, самовольно ехавшие с фронта, узнали своего барина, который бил и порол их в 1905 году, вытащили его из вагона и убили. В Донбассе владельцев копей вывозили на тачках. На фронте полки отказывались не только наступать, но даже становиться на позиции»[53].

Первым определился интеллектуальный цвет офицерства, антиолигархически настроенные генералы и офицеры Генерального штаба артиллерийского, оперативного, разведывательного и контрразведывательного направлений. Ибо они знали, что представляет собой Рябушинские, Третьяковы, Коноваловы, Терещенки, Прогрессивный блок с Милюковым и Гучковым. Знали, что за спиной кричащих о своем патриотизме заводчиков и фабрикантов стоят британские банки, немало вложившиеся и в их дела, и в «революцию», и что за земельными магнатами стоят французские и бельгийские банки, обладающие большинством закладных на русскую землю. В прямом разговоре с Керенским генерал Верховский, командовавший в июльские дни Московским ВО, отнюдь не большевик, прямо заявил:

«Надо, чтобы массы верили своему командному составу… Но для успеха нужно прежде всего идти на широкие реформы: дать землю крестьянам, заключить мир или по крайней мере резко сократить армию»[54].

Кто же тогда вольно или невольно поддерживал меркантильные интересы банкиров? В основном это были офицеры из разночинной буржуазной интеллигенции, пришедшие в армию во время мировой войны и своей личной храбростью на фронтах заслужившие золотые погоны. Тем самым они посчитали себя цветом русского народа. Но, будучи носителями буржуазной идеологии, видевшими только себя любимых в почете и славе, они никак не могли простить «хаму-простонародью» недооценки, по их мнению, своего «величия». Поэтому делали вывод: «хама» надо поставить на место. Тот же Верховский вспоминает: «Люди, окружившие меня, ждали многого от Государственного совещания в Москве. Они надеялись, что это будет нечто вроде земских соборов смутного времени, когда Минин призвал имущие классы к жертвам и когда благодаря этим жертвам удалось изгнать интервентов из Москвы и воссоздать русское национальное государство. Но настроения современных Мининых были совершенно не похожи на настроения их предков в 1613 году.

Перед самым совещанием Всероссийский торгово-промышленный съезд собрал съехавшихся со всей матушки Руси толстосумов всех видов: Тит Титычей в поддевках и московскую передовую промышленную знать с прямым английским пробором. Под истошный вой негодования, звериный рык своих друзей и единомышленников Рябушинский говорил о том, какие тяжелые чувства его волнуют. “Густой сумрак навис над русской землей! Временное правительство — пустое место, за спиной которого стоит шайка политических шарлатанов”. Бурными аплодисментами приветствовали собравшиеся выпад Рябушинского против Советов. “Советские лжеучителя направляют страну на путь гибели! Всего не хватает! Рабочие требуют себе первого места в государстве, но они даже не могут сохранить производительность труда на прежнем уровне; фабрики стали давать от 20 до 30 % того, что они давали до революции. О каком же первом месте в государстве может говорить такой класс (“Правильно!” — вопили заводчики)? Только костлявая рука голода образумит народ! Люди торговые! Спасайте землю русскую!”.

Но современные Минины совершенно не собирались жертвовать своими кошельками для спасения родины; они искали “Бову королевича”, который бы разгромил революцию. И этот “народный герой” ясно намечался — это был генерал Корнилов. Ему были отпущены кредиты на организацию “ударников”; его имя прославляли, ему обещали поддержку. От имени капиталистов к нему ездили гонцы. Аладьина командировали для освещения дел внешней политики. Завойко готовился расправиться с революцией в министерстве внутренних дел. Совет казачьих войск тоже присоединил свой голос к “реву” именитых торговых людей. Казачья верхушка начала дрожать от страха перед иногородними. Казаки, представленные на съезде казачества, постановили считать Корнилова несменяемым. Союз офицеров под бурю аплодисментов присоединился к этому требованию. Корнилов становился знаменем, вокруг которого собиралась вся махровая контрреволюция. Союз офицеров и казачество пошли дальше. Они постановили, что в случае смены Корнилова они призовут всех офицеров, все казачество и всех георгиевских кавалеров выступить с оружием в руках на его защиту»[55].

Первую пробу сил мятежники хотели устроить по приезде Корнилова в Москву на проходившем с 25 по 28 августа Государственном совещании. На его встречу собрались все «сливки» общества, включая Союз офицеров и Союз георгиевских кавалеров. Звучала бравурная музыка, под ноги «героя дня» летели цветы, и все это покрывалось многоголосым «ура». И вдруг уже настроившийся на полный триумф Лавр Георгиевич попал под холодный душ. При встрече на вокзале командующий округом генерал Верховский после своего официального рапорта неожиданно предупреждает Корнилова, что у него в казармах Москвы стоит под ружьем 15 тысяч солдат-фронтовиков, руководимых надежными офицерами, а в запасе до 400 тысяч человек рабочих Москвы. При малейшей попытке переворота он даст приказ войскам, а Совет бросит на улицу массы рабочих, и от всей возможной затеи не останется и следа.

Читатель, оцени глубину того, что происходило тогда на просторах матушки России, если русский боевой офицер, дворянин, занимающий высокий военный пост, вдруг напрямик угрожает своему начальнику в лице Верховного Главнокомандующего.

Но это еще не все. Уже в июльских днях чувствовались опытные руки генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба генерал-лейтенанта Николая Михайловича Потапова и генерал-квартирмейстера штаба Западного фронта генерал-майора Александра Александровича Самойло. Они и подчиненные им офицеры сумели произвести анализ соотношения сил Временного правительства и большевиков, их взаимное размещение и прямо высказали Сталину: мол, ребята, немедленно сворачивайте восстание. В настоящий момент ваше дело проигрышно из-за нехватки сил в целом по стране и стихийности вашего движения. К тому же готовится военный путч, а это значит, что ваш противник, не как вы, мобилизован. Вот после его разгрома, в ходе которого уже вы сами мобилизуетесь, победа будет за вами.

Развязка

В середине апреля 1917 года на Западном фронте во Франции началась Сен-Картенская операция англо-французских войск, получившая впоследствии название «бойня Невеля». К середине мая, к моменту выхода из Временного правительства главных англофилов Милюкова и Гучкова, начатое наступление окончательно заглохло, и до глубокой осени союзники активных действий больше не предпринимали. Без сомнений, за спиной России состоялся англо-германский сговор. Ее, выбивающуюся из-под их контроля, британцы решили просто отдать на растерзание немцам и диктатору Корнилову. Деникин вспоминает:

«Нужно заметить, что общественное мнение союзных стран и их правительств, вначале чрезвычайно благожелательно настроенных к Керенскому, после июльского разгрома армии резко изменилось. И посланный правительством для ревизии наших заграничных дипломатических миссий Сватиков имел полное основание суммировать свои впечатления следующими словами доклада: “Союзники смотрят с тревогой на то, что творится в России. Вся западная Европа — с Корниловым, и ее пресса не перестает твердить: довольно слов, пора приступить к делу”. Еще более определенные и вполне доброжелательные отношения сохранили к Верховному иностранные военные представители. Многие из них представлялись в эти дни Корнилову, принося ему уверения в своем почитании и искренние пожелания успеха; в особенности в трогательной форме это делал британский представитель. Слова и чувства. Реально они проявились только в декларации, врученной 28 августа Терещенко Бьюкененом в качестве старейшины дипломатического корпуса. В ней в изысканной дипломатической форме послы единодушно заявляли, что “в интересах гуманности и в желании устранить непоправимые действия они предлагают свои добрые услуги (посредников) в единственном стремлении служить интересам России и делу союзников”»[56].

Удивительно, что Деникин, в желании обелить Корнилова (заодно и себя лично) скрупулезно описавший личные и интимнейшие переговоры многих участников событий, предшествующих мятежу, не удосужился отметить одно событие. А именно — оставление 12-й армией Рижского плацдарма и самой Риги 19 августа по личному приказу Главнокомандующего генерала Корнилова, жаждавшего открыть дорогу немцам на Петроград. О том, чтобы сдать Ригу, он открыто угрожал еще на Государственном совещании в Москве 13 августа.

26 августа, когда последние русские подразделения покидали город, князь Львов передал Керенскому от Корнилова ультиматум:

«1) Объявить г. Петроград на военном положении.

2) Передать всю власть, военную и гражданскую, в руки Верховного главнокомандующего.

3) Отставка всех министров, не исключая и министра— председателя, и передача временного управления министерств товарищам министров, впредь до образования кабинета Верховным главнокомандующим».

Уже потом, когда все кончилось, в корниловских кругах пошли разговоры, что это был не ультиматум, а некие пожелания. А вообще история с ультиматумом была интригой Савинкова, который сам метил на роль диктатора. Инициатором этих разговоров были «сидельцы быховской тюрьмы», куда посадили руководителей мятежа.

Тем не менее Керенский знал, что еще в дни Московского совещания начались угрожающие передвижения верных Корнилову частей: на Петроград из Финляндии двигался кавалерийский корпус генерал-майора Долгорукова, а на Москву — 7-й Оренбургский казачий полк. Вслед за тем в районе Невеля, Новосокольников и Великих Лук были сконцентрированы наиболее надежные, с точки зрения Корнилова, части: 3-й кавалерийский корпус и «Дикая» дивизия под командованием весьма правого по политическим взглядам генерал-лейтенанта Краснова. Смысл этой концентрации, абсурдной с военной точки зрения, был прозрачен: создавался плацдарм для похода на Петроград.

В принципе, Керенский был не против ввода в Петроград 3-го конного корпуса генерала Крымова. Более того, кулуарно Керенский сам провоцировал мятеж. Он мало сомневался, что казаки разгромят большевиков, а заодно, по выражению Верховского, повесят всю гоцлибердановщину, то есть всю группу социальных интриганов в составе Чхеидзе, Церетели, Либера, Гоца, Дана и прочих. Но в этом случае существовала прямая опасность и самому попасть под горячую руку, оказавшись на фонарном столбе, тем более что Крымов считался его личным врагом, а в корниловском окружении ему заочно был вынесен смертный приговор.

Как и следовало ожидать, правительство отрешило Корнилова от командования и приказало остановить движение 3-го конного корпуса, который он, сняв с фронта, направил к Петрограду. Верховский в Москве отреагировал незамедлительно:

«Но ведь это измена родине. В то время как враг атакует Ригу, нельзя направлять лучший корпус в тыл».

Корнилов отказался выполнить и тот, и другой приказы. Так что это на его совести — начало Гражданской войны в России, длившейся четыре года и приведшей к миллионным жертвам.

Деникин вспоминает:

«Нравственной поддержки Корнилов не получил. 27-го на обращение Ставки из пяти главнокомандующих отозвалось четыре: один — “мятежным” обращением к правительству, трое — лояльными, хотя и определенно сочувственными в отношении Корнилова. Но уже в решительные дни 28-29-го, когда Керенский предавался отчаянию и мучительным колебаниям, обстановка резко изменилась: один главнокомандующий сидел в тюрьме; другой (Клембовский) ушел, и его заменил большевистский генерал Бонч-Бруевич, принявший немедленно ряд мер к приостановке движения крымовских эшелонов; трое остальных засвидетельствовали о своем полном и безоговорочном подчинении Временному правительству в форме достаточно верноподданной. Генерал Пржевальский, донося Керенскому, счел нужным бросить укор в сторону Могилева: “Я остаюсь верным Временному правительству и считаю в данное время всякий раскол в армии и принятие ею участия в гражданской войне гибельным для отечества”… Еще более определенно высказался будущий военный министр, ставленник Керенского, полковник Верховский, объявивший в приказе по войскам Московского округа: “Бывший Верховный главнокомандующий… в то самое время, когда немцы прорываются у Риги на Петроград, снял с фронта три лучших казачьих дивизии и направил их на борьбу с правительством и народом русским”»[57].

Керенский же, известный всей России как Главноуговаривающий, в момент своего самопровозглашения Главнокомандующим не нашел ничего лучшего, как предложить через Терещенко генералу Алексееву занять должность начальника своего штаба, ибо в противном случае на это место будет назначен генерал Черемисов. Старый генерал расплакался:

«Вы понимаете, что это значит? На другой же день корниловцев расстреляют!».

Тем временем события на «фронте» разворачивались своим ходом. Большевики вновь оказались без своего высшего руководства, ибо Ленин и Зиновьев отсиживались в Разливе, Свердлов исчез неизвестно куда, кажется в Екатеринбург, Троцкий на тот случай, если начнут вешать гоцлиберданщину, расположился в самом охраняемом месте — в тюрьме, «многознающая десантура» ушла в подполье. Организация же отпора «корниловщине» легла на плечи Сталина, Кирова и их сторонников. Первым делом они вытребовали от дрожавшего за свою шкуру Керенского вооружения рабочих города. Во-вторых, они связались с генералами оперативного управления Генштаба, которые, используя свои каналы связи, разогнали эшелоны Крымова по 8 железным дорогам в разные стороны от Пскова. Сами же большевики направили навстречу этим эшелонам кучу агитаторов. Верховский сообщает результаты всех этих действий:

«Туземная дивизия, направлявшаяся по железной дороге через Вырицу на Петроград, в ночь на 29 августа вынуждена была задержаться у Павловска, то есть в двадцати пяти километрах от столицы, так как путь оказался разобранным. Князь Гагарин, командир бригады, шедшей в голове с ингушским и черкесским полками, высадился из вагонов и в конном строю направился к Павловску, но был встречен огнем частей, высланных Петроградским Советом ему навстречу. Он не решился с двумя полками атаковать в то время, когда весь корпус в составе 86 эскадронов и сотен тянулся где-то далеко по железнодорожным путям, и стал ждать подкреплений и распоряжений.

Навстречу полкам выехали эмиссары из Петроградского Совета; они собирали на митинги солдат и казаков и объясняли им, что, собственно, происходит.

По инициативе С. М. Кирова для беседы с Туземной дивизией была выслана мусульманская делегация, рассказавшая горцам об истинных намерениях начальства.

Части ехали в Петроград, для того чтобы отразить германский десант (такова была корниловская легенда. — Н. Л.), и к этому были подготовлены. Но сражаться с Временным правительством и Советами они не собирались.

Крымов рассчитывал, что он без боя приведет свой корпус в Петроград, а там уж было бы время подготовить всадников для подавления “большевистского” восстания. То, что произошло, было совершенной неожиданностью, и корпус, не подготовленный к этому, начал быстро выскальзывать из рук»[58].

29 августа воинские части Московского ВО стали грузиться в эшелоны. В Москве под командованием самого Верховского они направлялись на Могилев против Корнилова, а в Орле под командованием генерала Николаева — на Дон против Каледина. 30 августа Корнилов сдался. Пятидневная вспышка Гражданской войны закончилась единственным выстрелом — генерал Крымов застрелился.

* * *

Вроде бы Керенский добился своего, стал диктатором. Он вроде бы Верховный Главнокомандующий и одновременно министр-председатель, то есть без согласований с кем либо, единолично мог назначать министров. Тем не менее он оказался в полном одиночестве, всеми презираемый и всеми ненавидимый. Прежде всего, его ненавидела и презирала армия вне зависимости, кто на какой стороне стоял во время мятежа, оценившая в полной мере его низость и подлость. Его ненавидели и презирали Советы, в которых во время мятежа под давлением ФЗК в массовом порядке меньшевиков и эсеров вытесняли большевики. Так, они прочно взяли под контроль не только Московский и Питерский Советы, но и Иваново-Вознесенский, Красноярский, Иркутский. Шла жесткая борьба за Екатеринбургский Совет. Лишь во главе ЦИК Советов все еще заседала гоцлибердановщина, гадая, кто же ее повесит — мятежные генералы или путиловские рабочие. С Керенским остались, а точнее, стояли за ним все те же Терещенко, Коновалов, Некрасов, Рябушинские, то есть те, кто стоял и за Корниловым.

«Таково было стратегическое развертывание сил после корниловщины. Буржуазия, разбитая в борьбе с оружием в руках, благодаря самоотверженной помощи соглашателей, получила время для подготовки новой военной авантюры.

Это был прямой вызов. Большевики справедливо назвали это правительство правительством гражданской войны»[59].

Чтобы хоть как-то разбавить одиночество, Керенский решил ввести в свой кабинет двух военных, занимавших резко антикорниловскую позицию: в качестве военного министра — уже нам знакомого Верховского, сделав его генерал-майором. А в качестве морского министра — адмирала Вердеревского, только что выпущенного из тюрьмы, посаженного туда в июльские дни самим Керенским, якобы за разглашение служебной тайны. Дело было в том, что, когда тому прислали секретный приказ топить большевистские корабли, он принес этот приказ в Совет.

Александр Иванович Верховский начал свою деятельность министром разработки реформирования армии и с расстановки соответствующих кадров. Своим заместителем он поставил самого уважаемого в русской армии человека — генерала Маниковского. Начальником Генштаба стал генерал Потапов. Командующим Северного фронта, в зону ответственности которого входил и Петроград, стал генерал Черемисов. Генерал Бонч-Бруевич стал начальником гарнизона Могилева, который вместе с генерал-квартиромейстером Западного фронта генералом Самойло контролировали действия Ставки. В том же духе действовал и адмирал Вердеревский. Начальником Военно-морского штаба стал адмирал Альфатер, а командующим Балтийским флотом — адмирал Развозов. Так что новая корниловщина была исключена. Даже с учетом того, что Ставку возглавил корниловец генерал Духонин, а 3-й конный корпус по-прежнему находился в Гатчине и зависал над Питером. Кто же на самом деле занимался этой расстановкой? Ясно, что не Керенский с Терещенкой и не Ленин с Троцким. Уж не Маниковский ли со Сталиным? Во всяком случае, документов, подтверждающих или опровергающих эту гипотезу, никто никогда и нигде не найдет.

Тем временем положение на фронте лавинообразно ухудшалось. Мечты нового военного министра о реформировании армии стремительно превращались в «маниловщину». Он пишет:

«На станциях происходило нечто невообразимое. Армия разбегалась. Домой ехали и те 600 тысяч сорокалетних, которые были отпущены по приказу Временного правительства во исполнение плана сокращения армии, предложенного мной, и миллионы, которые по этому же плану должны были быть отпущены, но которых правительство отказалось отпустить»[60].

А все-таки жаль, что г-н Соколов, тот, который написал пресловутый Приказ № 1, вместе со всей гоцлиберданщиной не оказался на фонарном столбе. Для всех их современных сторонников и последователей приведем выдержку из воспоминаний генерала Верховского:

«Под прикрытием огня линейного флота немцы произвели высадку в Моонзунде. “Большевистский” флот Балтики, на который не надеялись как на боевую силу, оказал мужественное сопротивление. (Чего стоит только подвиг экипажа линкора “Слава”, заслужившего поистине бессмертную славу. Он уходил на дно после многочасового боя со всей немецкой эскадрой, закрывая собой проход ее к Петрограду через Моозунский пролив со словами в флагах расцвечивания: “Погибаю, но не сдаюсь” — Н. Л.) Войсковая же масса просто и без затей отказалась сражаться. Полк, посланный с материка на остров Эзель, “митинговал”, когда его подняли с квартир и отправили для погрузки в вагоны. Стоял вопрос: “Ехать или не ехать?”. Уговорили! Второй раз тот же вопрос решался на берегу при посадке на транспорт. Снова уговорили! Третий раз на пароходах — сходить ли на берег? Наконец, на берегу было принято окончательное решение: ни в какие столкновения с врагом не вступать, полк перешел к немцам. В этом и заключается причина, почему весь Моонзундский архипелаг сдался немцам едва ли не в три дня. Где же родина, честь, народ, в силы которого мы верим?»[61]

И вот за неделю до Октября Керенский со товарищи услышали из уст военного министра большевистский ультиматум:

«Мы слышим в докладах министров, что во всех отраслях государственного управления неблагополучно: у министра финансов нет денег, в министерстве внутренних дел нет никакой возможности бороться с нарастающей анархией, в военном министерстве, как я докладывал недавно, не удается провести ни один пункт принятой правительством программы, в министерстве промышленности и торговли замирают фабрики, останавливаются копи. Мы должны обсудить положение и выяснить, что же делать дальше. Я лично считаю, что корень всех, наших бед лежит в том, что мы продолжаем войну, не имея больше ни сил, ни средств на это.

Я предлагал пересмотреть позицию правительства в вопросе о мире и наметить практические мероприятия к тому, чтобы мир был заключен в ближайшее время».

Далее он продолжает:

«Вы не учитываете, что мы стоим перед новой попыткой захвата власти большевиками, и на этот раз положение наше безнадежно. Мы противимся ясно выраженной воле народа заключить мир во что бы то ни стало. Тот, кто возьмет сейчас в свои руки дело приближения мира, тому народ вручит власть. Так пусть же возьмет в свои руки борьбу за мир и власть демократическая Россия! Наша родина требует от нас, чтобы мы, господствующие классы, поступились своими интересами и начали выполнять волю народа. Тысячи людей говорят мне об этом. Быть может, и удастся заключить более выгодный мир, если подождать, пока рухнет Германия, но народу нужен просто мир, без всяких захватов. Если мы сейчас это предложим, то, возможно, нам удастся заключить вполне приемлемый мир».

Верховский посмотрел на сидящих в кабинете. Терещенко смотрел в потолок, думая, вероятно, о тех эшелонах, которые катились в Петроград, чтобы показать демократии «достаток, свободу и право». Третьяков злобно постукивал карандашом по столу. Кишкин, массивный и равнодушный, видимо, думал: «Говори, говори, а мы послушаем!».

Все они стали врагами народа России.

«Войска, которые вы, Александр Федорович, вызываете с фронта, немедленно перейдут на сторону большевиков, ибо именно они отстаивают то, что народ признает единственно правильным. Если мы действительно правительство демократии, мы должны быть с народом в такую минуту, иначе он отвернется от нас и заклеймит нас именем предателей. Вот почему я не могу оставаться в составе правительства»[62].

Ультиматум принят не был. Время Верховского прошло. Мир между сторонами не состоялся. Не большевики развязали Гражданскую войну в России, а тогдашние олигархи. Для них, как и для нынешних воров-олигархов, прибыль превыше всего. Наступило время генерала Маниковского, занявшего освободившееся место, и Ленина с его декретами о мире, о земле.

Хроника событий октябрьского переворота

6(24.10) ноября

В ночь на 24 октября Временное правительство решается открыть наконец наступление на большевиков путем закрытия всех их газет. Ибо эти газеты — главный источник массовой антиправительственной пропаганды среди солдат Петроградского гарнизона и рабочих города.

В 05.00 большевистскую типографию захватывает отряд юнкеров, которые в первую очередь уничтожают логотипы. В ответ ВРК (Военно-революционный Комитет) направляет туда роту Литовского полка и часть 6-го саперного батальона. Под угрозой применения оружия юнкера изгоняются, а логотипы восстанавливаются.

Тогда же, в 05.00, у Троицкого моста был задержан патрулями генерал Маниковский и доставлен в казармы Павловского полка. Но после коротких объяснений он был немедленно освобожден.

В 11.00 правительство решило поставить во главе обороны одного из своих членов. Генерал Маниковский, так же как и адмирал Вердеревский, отказываются от подобной чести. Возглавлять оборону берется министр презрения Кишкин.

В 16.00 по приказу Временного правительства юнкера разводят петроградские мосты и берут их под охрану.

В 17.00 матросы отряда Макроусова, первым прибывшим из Кронштадта, занимают Главный телеграф и Петроградское телеграфное агентство.

В 18.00 юнкера с помощью персонала отбивают телеграф. В результате в Смольном тут же отключается телефон. Главные организаторы переворота, включая Троцкого, руководят восстанием через посыльных. Представляет интерес, что Сталин в Смольном отсутствует, ибо он, по мнению Троцкого, «отсиживается» в редакции газеты «Правда». Тем временем из Кронштадта начинает прибывать военная флотилия и происходит высадка матросов.

В 19.00 отряд моряков с «Авроры» при поддержке пушек эсминца «Самсон» изгоняет юнкеров с большинства мостов и берет их под свой контроль.

Поздно вечером в Смольном появляется Ленин. Он тут же делает нагоняй своим революционерам: почему отсутствует телефонная связь.

7 (25.10) ноября

В 01.25 моряки отряда Жука захватывают Главный почтамт.

В 02.00 моряки отряда Железнякова занимают Николаевский вокзал и Центральную электростанцию.

В 03.30 крейсер «Аврора» встает у Николаевского моста рядом с Зимним дворцом.

В 06.00 моряки отряда Мокроусова при содействии солдат 6-го саперного батальона занимают Государственный банк и закрывают редакции центральных газет.

В 07.00 наконец-то занята Центральная телефонная станция. По словам Троцкого, телефонистки дружно покинули станцию, а за коммутатор сели, что очень сомнительно, матросы и рабочие. Возможно, О. Стрижак[63] прав: за коммутатором оказались специалисты из Генштаба, ибо сразу без раскачки включается связь со Смольным и, наоборот, отключается в Зимнем дворце.

В 10.00 в печать направлено обращение ВРК «К гражданам России!», провозглашающее Временное правительство низложенным.

В этот же момент Керенский уезжает в Псков в штаб Северного фронта в машине посла США, одетый в платье сестры милосердия, оставив членов своего правительства в Зимним дворце «под охраной женских батальонов и детей-юнкеров»[64].

В 13.00 восставшие заняли Мариинский дворец. Предпарламент, или, как его тогда называли, Совет Республики, распущен.

В 18.00 начинают стягиваться к Зимнему дворцу действующие по всему городу революционные отряды.

В 19.00 Временному правительству от имени ВРК выставляется ультиматум. Военные члены правительства, Маниковский и Вердеревский, требуют его принять, но остальные отказываются.

В 21.00 прогремели холостые выстрелы с «Авроры» и из Петропавловской крепости как сигналы к началу штурма. Однако из-за отсутствия у Зимнего дворца моряков из Кронштадта начавшиеся столкновения были безрезультативные.

В 23.00 наконец подошли отряды Железнякова и Мокроусова, вследствие чего первые группы восставших сумели проникнуть в Зимний дворец. Защитники дворца разоружаются почти без вооруженной борьбы.

В 22.00 в Смольном открылся II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов.

8(26.10) ноября

В 02.10 Антонов-Овсеенко арестовал членов Временного правительства и препроводил их под охраной в Петропавловскую крепость. Утром генерал Маниковский и адмирал Вердеревский по требованию Ленина были выпущены.

В 05.0 °Cъезд Советов принимает воззвание «Вся власть Советам!».

Иностранцы, случайные свидетели событий, отмечают, что картины восстания они не наблюдали. Почти не было видно действий больших вооруженных масс. Изредка по улицам проходили хорошо организованные колонны матросов и солдат. Отсутствовали столкновения с войсками, баррикады, погромы и все то, что воображение людей связывает с понятием восстания. По Троицкому мосту продолжали ходить трамваи. По освещенному Невскому проспекту спокойно гуляла «чистая» публика. Работали магазины и рестораны. За порядком на улицах города наблюдали достаточно вежливые патрули в составе вооруженных солдат гарнизона. На некоторых перекрестках стояли броневики. Но к их виду за полгода революции публика привыкла. Оцеплен был лишь район дворца. Туда никого не пускали, так как там было опасно, ибо оттуда доносилась не очень интенсивная стрельба. Все это позволило Масарику, будущему чехословацкому президенту, заявить:

«Этот переворот — дело рук вождей, работавших из-за кулис сверху».

* * *

Известный историк Игорь Яковлевич Фроянов в своей работе «Октябрь семнадцатого» (Глядя из настоящего) выделяет три группы деятелей, боровшихся в тот момент за власть. Первая группа — те, для которых «Революция против России», вторая группа — для которых «Революция для России» и, наконец, те, для которых «Россия нужна для Революции», естественно Мировой революции.

1. Сэр Бьюкенен и Октябрь

Закулисным руководителем группы, условно названной И. Я. Фрояновым «Революция против России», был Полномочный посол Великобритании Джордж Бьюкенен. Простой народ тогда не сомневался в том, что «посол Англии для того и сверг царя, чтобы самому сесть царем в России». Поэтому представляет большой интерес его дневник, передающий в этом свете общую картину Октябрьского переворота[65].

3 ноября

«Военный министр Верховский подал в отставку. Он всегда заявлял, что, для того чтобы удержать войска в окопах, им необходимо сказать, за что они воюют, и что, следовательно, мы должны опубликовать свои условия мира и возложить ответственность за продолжение войны на германцев. На последнем заседании президиума Совета Республики вчера ночью он, по— видимому, окончательно потерял голову и заявил, что Россия должна немедленно заключить мир и что когда мир будет заключен, то должен быть назначен военный диктатор для обеспечения поддержания порядка. Когда Терещенко, поддержанный всеми прочими членами президиума, потребовал, чтобы это заявление было взято обратно, то он подал в отставку, которая была принята».

5 ноября

«Сегодня утром я слышал, что Исполнительный комитет Совета постановил образовать правительство, а в 12,5 часов один из кадет сообщил мне, что большевики сгонят министров с их постов в течение двух ближайших дней.

В час дня трое министров — Терещенко, Коновалов и Третьяков, — которых я пригласил к завтраку, явились совершенно спокойными. В ответ на мое замечание, что, после того что я слышал сегодня утром, я уже почти не ожидал их видеть, они заявили, что эти слухи по меньшей мере преждевременны. Терещенко затем сказал мне, что вчера вечером он зашел к Керенскому и убедил его издать приказ об аресте Исполнительного комитета Совета. Но, после того как он ушел, этот приказ был уничтожен по совету третьего лица. Они все трое уверяли меня, что правительство имеет за собой достаточную силу, чтобы справиться с положением, хотя Третьяков отзывался о Керенском очень презрительно, говоря, что он слишком социалист, для того чтобы можно было надеяться, что он подавит анархию. Я сказал ему, что не могу понять, почему правительство, уважающее себя, позволяет Троцкому возбуждать массы к убийству и грабежу, не арестовывая его. И Коновалов сказал, что он с этим совершенно согласен. Он заявил, что русская революция прошла через несколько фаз, и что теперь мы подошли к последней. Он думает, что, прежде чем я выеду в Англию, я увижу большие перемены. Обращаясь к Терещенко, я сказал: “Я не поверю, что мы действительно уедем, прежде чем мы не сядем в поезд”. — “А я, — возразил он, — не поверю, пока мы не переедем за шведскую границу”.

Если Керенский не согласится безоговорочно связать свою судьбу с теми из своих коллег, которые защищают твердую последовательную политику, то чем скорее он уйдет, тем будет лучше. Правительство является таковым только по имени, и положение не может быть много хуже, чем в настоящее время; даже если оно уступит дорогу большевикам, то последние не будут в состоянии продержаться долго и рано или поздно вызовут контрреволюцию.

Терещенко снова выступал сегодня вечером в Совете Республики, но когда вопрос был поставлен на голосование, то большинство оказалось против правительства. Хотя резолюция, принятая в конце концов, осуждает замышляемое большевиками восстание, однако она возлагает ответственность за кризис на правительство. Она заявляет, что положение может быть спасено только передачей распоряжения землей в руки земельных комитетов и побуждением союзников к опубликованию своих условий и к открытию мирных переговоров. Сверх того, чтобы покончить со всяким контрреволюционным или мятежным движением, резолюция предлагает образовать Комитет общественного спасения, составленный из представителей органов революционной демократии, который должен действовать в согласии с Временным Правительством».

6 ноября

«Терещенко говорит мне, что вчера ночью происходили беспорядки в пригородах и других частях города; что большевики намеревались организовать вооруженную демонстрацию; что в последнюю минуту у них не хватило храбрости, — и она была отменена. Кроме того, они организовали военно-революционный комитет, издавший приказ к войскам, воспрещающий им исполнять какие бы то ни было приказы, не контрассигнованные этим комитетом.

Сегодня в три часа утра были заняты типографии, в которых печатается несколько большевистских газет; последние правительство решило закрыть, и Терещенко ожидает, что это вызовет большевистское восстание. Он побуждает Керенского арестовать членов военно-революционного комитета и ни в каком случае не выедет в Лондон, пока положение не выяснится».

7 ноября

«Вчера вечером Исполнительный комитет совета решил арестовать министров и образовать свое правительство. Запросив сегодня утром по телефону министерство, я был уведомлен, что Терещенко отказался от всякой мысли ехать в Лондон и что он не может меня видеть. Несколько позже я услышал, что все войска гарнизона подчинились распоряжениям большевиков и что весь город, включая Государственный банк, вокзалы и почтамт, находится в их руках.

Все министры находятся в Зимнем дворце, а их автомобили, оставленные без охраны в соседнем сквере, либо попорчены, либо захвачены солдатами. Около десяти часов утра Керенский командировал офицера с поручением отыскать для него новый автомобиль. Офицер встретил Уайтгауза, одного из секретарей посольства Соединенных Штатов, и убедил его одолжить Керенскому свой автомобиль под американским флагом. Они поехали вместе назад в Зимний дворец. Керенский сказал Уайтгаузу, что он предполагает выехать в Лугу, чтобы присоединиться к войскам, вызванным с фронта; затем Керенский попросил его передать союзным послам просьбу не признавать большевистского правительства, так как он надеется возвратиться 12-го числа с достаточным количеством войск, для того чтобы восстановить положение.

В 4 часа сегодня утром Временное правительство вызвало казаков, но последние отказались выступить в одиночку, так как не могли простить Керенскому того, что после июльского восстания, во время которого многие из их товарищей были убиты, он помешал им раздавить большевиков, а также и того, что он объявил их любимого вождя Корнилова изменником. В 8 часов утра из Кронштадта прибыл крейсер “Аврора” и три других корабля и высадил десант из матросов. Между тем части автомобильной роты, первоначально объявившие себя за правительство, затем примкнули к большевикам. Хотя в течение дня происходила небольшая стрельба, но большевики практически не встретили никакого сопротивления, так как правительство не позаботилось о том, чтобы организовать какие-либо силы ради своей собственной защиты. После полудня я прошелся пешком по набережной в направлении Зимнего дворца и наблюдал с некоторого расстояния войска, окружавшие одно из правительственных зданий с требованием очистить его. Вид самой набережной был более или менее нормален, если не считать групп вооруженных солдат, стоявших постами близ мостов».

8 ноября

«Вчера в 6 часов вечера бронированные автомобили заняли позиции на всех пунктах, командующих над подходами к Зимнему дворцу, и вскоре затем туда явились делегаты от революционного комитета с требованием его безусловной сдачи. Так как на это не было дано никакого ответа, то в девять часов вечера был дан сигнал к атаке холостыми выстрелами из орудий с крепости и с крейсера “Аврора”. Последовавшая бомбардировка продолжалась непрерывно до десяти часов, после чего последовал примерно часовой перерыв. В одиннадцать часов бомбардировка началась снова, причем, как мы это наблюдали из окон посольства, по Троицкому мосту все время ходили трамваи, как и всегда. Гарнизон дворца состоял главным образом из кадет военного училища и одной роты женского батальона — русские женщины сражаются на фронте и подают блестящие примеры храбрости и патриотизма, которые должны были бы пристыдить мужчин. Однако организованной защиты не было, и число убитых с обеих сторон было незначительно. Тем временем министры должны были пережить страшную пытку, так как они переходили из комнаты в комнату, не зная предстоящей им судьбы. В половине третьего утра партии атакующих проникли во дворец боковыми ходами и разоружили гарнизон. Министры были арестованы и отведены сквозь враждебно настроенные толпы в крепость. По-видимому, обращение коменданта с ними было хорошим, так как он, очевидно, счел благоразумным обойтись по-дружески с нечестивцами, опасаясь, как он кому-то заметил, что счастье может некогда повернуться в другую сторону и что он сам может оказаться обитателем одной из камер крепости.

Сегодня после полудня я вышел, чтобы посмотреть, какие повреждения нанесены Зимнему дворцу продолжительной бомбардировкой в течение вчерашнего вечера, и, к своему удивлению, нашел, что, несмотря на близкое расстояние, на дворцовом здании было со стороны реки только три знака от попадания шрапнели. На стороне, обращенной к городу, стены были изборождены ударами тысяч пулеметных пуль, но ни один снаряд из орудий, помещенных в дворцовом сквере, не попал в здание».

2. Генерал Черемисов и Октябрь

Партийная номенклатура на протяжении всех 70 лет Советской власти всячески умалчивала о решающей роли генералов Генерального штаба в организации и проведении Октябрьского переворота. Ибо если бы это стало бы широко известно, то роль «организующей и руководящей силы» в этом перевороте свелась бы не более как к организации революционной массовки, а целый ряд так называемых «героев Октября» превращались в тех, кем они были на самом деле, — в болтунов и демагогов.

Однако сказанное не приуменьшает роль патриотически настроенной группы большевиков во главе со Сталиным, Красиным, Кржижановским, Кировым, Бонч-Бруевичем и другими, которые совместно с указанными генералами сумели, преодолевая социальные предрассудки, выступить единым фронтом на защиту своего народа от навязываемой ему иноземной диктатуры, подобно той, которая была перед этим установлена англичанами в Индии, в Китае, в Мексике.

Они сумели улучить момент, когда Керенского и слившуюся с ним в экстазе гоцлиберданщину возненавидели все: рабочие, обрекаемые политикой «временных» на нищенское прозябание, крестьяне, не дождавшиеся решения земельного вопроса, солдаты, так и дождавшиеся мира, как те, что разбегались по домам, так и те, что еще сидели в окопах, офицеры как левых большевистских, так и правых корниловских взглядов, у которых отняли честь.

Они сделали все, чтобы переворот прошел с минимальными жертвами и потрясениями, чтобы у команды Керенского власть просто растворилась в их же собственных руках. То есть они, генштабовские генералы и большевики Сталина, совершали революцию исключительно для России и ее народа.

Рис. 12. Генерал Черемисов. В Октябре командующий Северным фронтом. Один из главных организаторов Красного Октября.

Абсолютное большинство указанных генералов осталось в тени. Они каждый на своем месте молча выполнял свои задачи. Где саботировали те или иные решения правительства, где отдавали распоряжения по продвижению ранее разработанного плана. «Засветился» лишь генерал Черемисов, оказавшейся по воле судеб на острие событий, что и отразилось в воспоминаниях его современников.

По требованию Керенского генерал Черемисов организовал 17 (30) октября в Пскове, где находился штаб фронта, встречу делегации Петроградского Совета с командованием фронта. Это было уже после 10 октября, когда большевики определились с вопросом о вооруженном выступлении. Чтобы не допустить выступление, Временное правительство попыталось вывести из столицы заряженные большевизмом Петроградские полки. Требовать такого вывода было удобнее от имени фронта. Троцкий в своих воспоминаниях пишет:

«Из этих соображений Керенский подчинил Петроградский гарнизон главнокомандующему Северным фронтом Черемисову. Изымая столицу в военном отношении из собственного ведения как главы правительства, Керенский тешил себя мыслью, что подчиняет ее себе как верховному главнокомандующему»[66].

Но генерал Черемисов по собственной инициативе превратил эту встречу в театрализованное действо якобы для полноты воздействия на большевистски настроенное воображение прибывших делегатов. Троцкий пишет:

«В помещении штаба вокруг столов, покрытых внушительными картами, разместились господа генералы, высокие комиссары во главе с Войтинским (Верховный комиссар Северного фронта, меньшевик. — Н. Л.) и представители армейских комитетов. Начальники отделов штаба выступали с докладами о военном положении на суше и на море. Заключения докладчиков сходились в одной точке: необходимо немедленно вывести Петроградский гарнизон для защиты подступов к столице. Комиссары и комитетчики с негодованием отвергали подозрения насчет закулисных политических мотивов: вся операция продиктована стратегической необходимостью. Прямых доказательств противного у делегатов не было: в подобного рода делах улики не валяются на улице. Но вся обстановка опровергала доводы от стратегии. Не в людях испытывал фронт недостаток, а в готовности людей воевать. Настроения Петроградского гарнизона были совсем не таковы, чтобы упрочить расшатанный фронт. К тому же уроки корниловских дней были еще в памяти у всех»[67].

В результате проведенное действо произвело на делегацию Петросовета обратное желаемому Керенским воздействие. Не в силах сдержать своего раздражения, тот разразился упреками в адрес Черемисова. На что тот ответил многозначительной телеграммой:

«Секретно. 17.10.1917. Инициатива присылки войск Петроградского гарнизона на фронт шла от вас, а не от меня… Когда выяснилось, что части Петроградского гарнизона не желают идти на фронт, т. е. что они небоеспособны, то я в частном разговоре с вашим представителем-офицером сказал, что… таких частей у нас уже достаточно на фронте; но ввиду выражаемого вами желания отправить их на фронт я не отказывался от них и не отказываюсь от них теперь, если вы по— прежнему признаете вывод их из Петрограда необходимым»[68].

В свою очередь, Троцкий, не будучи в курсе соглашения Сталина с генералами, посчитал Черемисова человеком, пришедшим «к заключению, что лучше заблаговременно отгородиться от правительства в его конфликте с большевиками»[69]. Однако последующие события опровергли столь примитивный взгляд.

Октябрьский переворот для многих его рядовых участников, как, например, для моего отца, остался короткой яркой вспышкой:

«24 октября целая флотилия кораблей из Кронштадта вышла в Петроград с отрядом в десять тысяч моряков на борту. Во главе флотилии шел под красным знаменем линкор “Заря Свободы”. В его задачу входило сопроводить корабли до входа в Морской канал, ограждая их своими пушками от различных неприятностей, а затем прикрыть этот канал со стороны моря. Возглавлял десант сам Железняков. Моряки его отряда штурмовали телефонную станцию и Московский вокзал, а затем стали ударной силой при штурме Зимнего дворца, наступая через дворцовую площадь со стороны арки Генерального штаба.

25-го потери у нас были небольшие. Зато кровопролитный бой произошел на следующее утро при штурме Павловского юнкерского училища. Вся прокорниловская рать Петрограда собралась там, чтобы оказать отчаянное сопротивление сторонникам Советской власти. Лишь подогнав пушки, нам удалось сломить их сопротивление»[70].

Уже этот бесхитростный рассказ приводит к глубоким раздумьям. Как же так? Выход в плавание даже одного корабля — целая военная операция. А уж тем более учитывая, что германский флот буквально висел над Финским заливом. А тут целая эскадра, возглавляемая линкором.

Напомним ее состав. Крейсер «Аврора» находился в Петрограде на заводском ремонте. Получив приказ Военно-революционного Комитета № 1218, он отошел от заводской стенки и занял позицию на Неве, чуть ниже по течению Невы от Николаевского моста, против его разводной части. Пришедшие же из Кронштадта суда заняли следующие позиции. Чуть выше моста по течению Невы от «Авроры» и дворца встали миноносец «Самсон» и тральщики с бортовыми номерами 14 и 15. Вдоль набережной Васильевского острова пришвартовались минные заградители «Амур» и «Хопер», посыльное судно «Зарница», сторожевик «Ястреб» и учебный корабль «Верный». В Морском канале против Лигово занял боевую позицию линейный корабль «Заря Свободы». Встал на якорь неподалеку от «Авроры» миноносец «Забияка». Итого 11 судов.

Для проведения такой операции необходимо было произвести погрузку топлива (угля, нефти), боекомплекта и прочего. Все это получается с соответствующих складов, по соответствующим документам. Для проводки судов должны были выданы обновленные навигационные карты. Ведь корабли должны были пройти по самой мелководной части залива, а далее по Морскому каналу и по Неве. Навигационные карты выдавал лишь навигационный отдел Морского штаба. Баталер Дыбенко, как председатель Центробалта, мог лишь поставить на всех необходимых документах свою разрешительную подпись, но сами документы составлялись соответствующими специалистами служб того же Морского штаба. А Морской штаб возглавлял адмирал Альфатер. Команду на разработку всей предстоящей операции мог дать только командующий флотом адмирал Развозов, находящийся в оперативном подчинении у командующего Северным фронтом генерала Черемисова. И естественно, нет сомнений, что и Черемисов, и Развозов свое «добро» на все эти действия дали.

Тут уж стоит заметить, что основу отряда матросов, высадившихся в Петрограде, составляли герои сражения за Моозунд, проигранного армией, сдавшей Моозунский архипелаг, но выигранного Балтфлотом, сумевшем преградить прорыв Германского флота к Петрограду через Моозунский пролив. Так вот, перед сражением адмирал Развозов благословил моряков словами:

«Ну, раз вы не верите в бога, то уж деритесь, как черти».

А дрались они отчаянно. Десять эсминцев и шесть тральщиков германского флота были уничтожены и отправились на дно. Три линкора, четыре миноносца и три тральщика вынуждены были отступить перед беззаветной отвагой моряков эсминцев «Самсон» и «Забияка» а также героической «Славы». И вот теперь 10-тысячный десант этих «чертей» высаживался в Петрограде. Возглавляли его анархисты-коммунисты — Железняков Анатолий Григорьевич, Мокроусов Алексей Васильевич (Фома Матвеевич) и Жук Устин Петрович. Ясное дело, что этим бойцам, прошедшим огонь и воду, уже ни казаки, ни юнкера не могли противостоять.

Ну и напоследок еще один факт. К вечеру 25 октября в Петрограде стали распространяться слухи о якобы движении 3-го корпуса генерала Краснова вместе с Керенским на город. За ними, мол, идут другие войска. Шло время, а казаки корпуса так в городе и не появились. И тогда в Петрограде все заговорили об «измене» Черемисова. Стало известно, что он прямо в лицо Керенскому заявил, что снимать войска с фронта для поддержки Временного Правительства не собирается. А эшелоны войск, поднятых Красновым на Петроград же, по его личному приказу задержаны в пути.

Блеск и нищета Британской Империи

Уинстон Черчилль свою книгу «Мировой кризис»[71] открыл панегириком Британской Империи:

«Окончание Великой войны (Первой мировой. — Н. Л.) подняло Англию на небывалую высоту. Вновь в четвертый раз на протяжении четырех веков Англия организовала во главе Европы сопротивление военной тирании, и в четвертый раз война закончилась тем, что малые государства, ради защиты которых Англия объявила войну, сохранили полную независимость. Испания, Франция — королевство и империя, Германская империя — все они поочередно стремились к захвату этих областей или к господству над ними. В течение 400 лет Англия противодействовала их намерениям то военным, то дипломатическим путем. В список могущественных государей и военачальников, включавший уже имена Филиппа II, Людовика XIV и Наполеона, можно было теперь внести имя германского императора Вильгельма II. Эти четыре цепи великих событий, неизменно служивших одной и той же цели на протяжении жизней многих поколений и неизменно оканчивавшиеся успехом, представляют редкий пример настойчивости и последовательности; достижения, подобные ему, отсутствуют в истории древности, как и в истории нового времени.

Удалось добиться и других существенных выгод. Угроза со стороны германского флота была устранена, и высокомерное могущество Германии было на долгие годы подорвано. Российская империя, бывшая нашим союзником, уступила место революционному правительству, которое отказалось от всяких притязаний на Константинополь и которое, в силу внутренне присущих ему пороков и неспособности, не было в состоянии скоро стать серьезной военной угрозой для Индии. С другой стороны, со своим ближайшим соседом и самым старым противником — Францией — Англия была теперь связана узами общих страданий и общей победы, и узы эти казались сильными и прочными. Войска Британии и Соединенных Штатов впервые сражались бок о бок, и тем самым история обоих великих народов, составляющих англосаксонский мир, стала единой. Наконец Британская империя выдержала все потрясения и удары, связанные с долгим и страшным мировым катаклизмом».

Далее он пишет:

«В этот ноябрьский вечер (в день начала перемирия. — Н. Л.) владыками мира казались три человека, возглавлявшие правительства Великобритании, Соединенных Штатов и Франции (Ллойд-Джордж, Вильсон и Клемансо. — Н. Л.). За их спиной стояли огромные государства. В их руках были силы непобедимых армий и флота, без разрешения которого ни одно надводное или подводное судно не смело пересекать морей». И далее:

«Вместе они не побоятся учесть подлинные факты и их значение. Германская, австрийская и турецкая империи и все те мощные силы, которые так долго стояли поперек дороги сегодняшним победителям, сдались на капитуляцию; они беспомощны и безоружны».

А вот далее следуют интересные слова:

«Но поставленная цель еще не достигнута. Еще остались иные враги; у победителей оспаривают власть новые силы, препятствующие справедливому разрешению мировых проблем. Вовремя было вспомнить девиз древних римлян: “Щади побежденных и усмиряй войной гордых”».

К концу ноября 1918 года Вильсон, Ллойд-Джордж и Клемансо встретились на острове Уайте для устройства послевоенного мира, создания Лиги наций и решения русского вопроса, так как создание Лиги наций, как они считали, без России бессмыслица. По последнему вопросу они пришли к единому мнению: большевики не представляют русский народ, но русскому народу нужно предоставить возможность избрать национальное собрание.

Маршал Фош, когда его спросили, что он может сделать в России, ответил:

«Особых трудностей нам не представится, и вряд ли придется долго воевать. Несколько сот тысяч американцев, горячо желающих принять участие в мировых событиях, действуя совместно с добровольческими отрядами британских и французских армий с помощью современных железных дорог могут легко захватить Москву. Да и, кроме того, мы уже владеем тремя окраинами России. Если вы хотите подчинить своей власти бывшую русскую империю, для того чтобы дать возможность русскому народу свободно выразить свою волю, вам нужно только дать мне соответствующий приказ».

После некоторого размышления лидеры Запада пришли к единому мнению, что покорить Россию в материальном отношении вполне возможно, но в моральном отношении это слишком ответственная задача, чтобы ее могли выполнить одни лишь победители. Без Германии в Европе ничего нельзя сделать, а с ее помощью все окажется легким. Германию нужно пригласить помочь в «освобождении» России от большевиков. Так было принято решение о «нашествии четырнадцати держав» на Советскую Россию.

В нем, в этом нашествии, участвовали:

1) ГЕРМАНИЯ, оккупировавшая в 1918 по конец 1919 Украину, часть европейской России, Белоруссию и Прибалтику;

2) АВСТРО-ВЕНГРИЯ, действовавшая там же совместно с немцами;

3) ТУРЦИЯ, захватившая в феврале 1918 часть Закавказья;

4) ФИНЛЯНДИЯ, в 1918–1920 оккупировавшая часть территории Российской Карелии;

5) БОЛГАРИЯ, отправившая в сентябре 1918 года на рейд Севастополя крейсер «Надежда».

6) ВЕЛИКОБРИТАНИЯ, осуществляющая общее руководство и выставившая сама экспедиционный корпус общей численностью до 28 тысяч человек при участии нескольких танковых отрядов и эскадрилий, при поддержке британского флота силой в 6 линейных кораблей, трех десятков эсминцев и легких крейсеров, действовавших в Баренцевом (Мурманск), в Белом (Архангельск), в Балтийском (Ревель, Нарва), Черном (Севастополь, Новороссийск) и Каспийском морях (Баку, Красноводск), а также во Владивостоке. Английская интервенция продолжалась с марта 1918 года по август 1920 года. Кроме самой Британии, в интервенции принимали участие ее колонии и доминионы: Австралия, действующая в Архангельске и в Мурманске с октября 1918 года по июнь 1919 силой в 4 тысячи солдат; Канада — с октября 1918 по июнь 1919 в Архангельске и Мурманске численностью в 500 артиллеристов, а в Сибири силой 3500–4000 солдат; и наконец, Индия силой до батальона в Закавказье в 1919–1920 годах.

7) США приняли участие в интервенции с августа 1918 на Севере России силой в 6 тысяч и в Сибири 9 тысяч человек.

8) ФРАНЦИЯ, ее войска высадились в августе 1918 в Архангельске, а в ноябре 1918 года в Одессе, Херсоне и в Севастополе, при поддержке нескольких линейных кораблей, крейсеров и эсминцев. Они же действовали в Сибири силой до батальона. В составе французского экспедиционного корпуса находились алжирцы, сенегальцы, индокитайцы.

9) ИТАЛИЯ с сентября 1919 по август 1919 участвовала в оккупации Мурманска, Дальнего Востока и Сибири.

10) ГРЕЦИЯ участвовала в интервенции в Одессе с начала 1919 до апреля 1919, выставив около 2 тысяч человек, 2 линейных корабля, 1 линейный крейсер, 8 эсминцев, 1 госпитальное судно и 1 транспорт.

11). РУМЫНИЯ, оккупировавшая Бессарабию.

12) ПОЛЬША участвовала небольшим контингентом на севере России. На юге России и в Одессе 4-й дивизией генерала Желиговского и у Новосибирска 5-й дивизией полковника Румши.

13) ЯПОНИЯ оккупировала Приморский край от Владивостока до Хабаровска и Благовещенска, выставив две дивизии численностью примерно 28 000 штыков.

14) КИТАЙ выставил на Дальнем Востоке крейсер и часть пехотного полка, а в Забайкалье — пехотную бригаду, подчиненную японцам.

Интервенция началась в марте 1918 года, вскоре после подписания Брестского мира. Первая высадка войск интервентов произошла 9 марта в Мурманском порту. Свое вторжение в пределы Советской республики союзники попытались оправдать ссылками на необходимость обороны Мурманского края от немцев. Высадке союзников способствовала предательская позиция Троцкого, который, вопреки требованию Ленина, обязал Мурманский Совет и его председателя, некого Юрьева, «принять всякое содействие союзных миссий».

Усугубило положение Советской России чешская проблема. Еще в июне 1917 года русским командованием было решено начать формирование чехословацкого корпуса численностью в 80 тысяч штыков из пленных чехов с целью использования их в составе русской армии против австро-венгров. К началу 1918 года на фоне сплошной демобилизации русской армии совершенно неожиданно чехословацкий корпус оказался самой крупной и притом самой организованной боевой единицей на всей территории России.

Исходя из того, что изначально отношение чехов к Советской власти было лояльным, Сталин, выевший на юг для организации поставок продуктов в крупные города Центральной России, в марте встретился с командованием корпуса в Пензе. Ему удалось договориться с ним об эвакуации чехов на западный фронт через Архангельск и Мурманск. Их оружие было решено сдать организующейся Красной армии. Однако практически тогда же русское отделение чешского «Национального совета» во главе с Масариком получило от французского представителя 12 миллионов рублей золотом, а от английского консула — 80 тысяч фунтов стерлингов. Вследствие этого на совещании 14 мая в Челябинске представителям Антанты и правым эсерам удалось уговорить командование корпуса все переиграть. «Национальный совет» выдвинул Советскому правительству новое требование об эвакуации через Владивосток и отказался сдавать оружие. В ответ Троцкий приказал чехов разоружить силой. Где он собирался взять эту силу, неизвестно. Тем более что эшелоны с чехами растянулись по всему Транссибу от Сызрани до Владивостока. Плюс к этому 25 мая британскими агентами под Челябинском была организована провокация — обстрел чешского эшелона пленными венграми.

Чехи взбунтовались, взяв под свой контроль, по сути, весь Транссиб (Челябинск, Омск, Пенза, Владивосток, Самара). Используя этот инцидент как предлог, объявив действия большевиков предательством, президент Вильсон 4 июля подписал решение об «ограниченной интервенции» в Россию. Тут же американцы, французы, итальянцы и англичане начали высадку во Владивостоке. К ним немедленно присоединились две японские дивизии.

Фактически успех провокации и мятежа чехословацкого корпуса спровоцировал в России полномасштабную гражданскую войну, которая якобы только сопровождалась иностранной интервенцией. «Белые» до развернувшихся событий способны были лишь на локальные мятежи в отдельных городах. А тут они неожиданно почувствовали поддержку, и большая часть страны оказалась в руках противников Советской власти. Образовались четыре обширных плацдарма наступления на Москву: Мурманская и Архангельская области, Прибалтика и Польша, Дон и Кубань, Сибирь и Дальний Восток. Казалось, все. Многовековая мечта англосаксов о колонизации России совершилась.

Однако маршал Фош оказался как минимум недалеким человеком. Прежде всего, делая заявку на быструю победу над большевистской Россией, он не учел, что измотанная за годы войны Германия, к тому же ограбленная «союзниками», не пожелает воевать с русскими за интересы ее ограбивших держав. Что касается австрийцев, то у них самих возникли проблемы с поляками, чехами, словаками, венграми, босняками и так далее, и им уже было не до русских дел.

Американцы же, на которых Фош делал основную ставку, не горели желанием «таскать каштаны» для англичан. У них были свои планы, выраженные 8 января 1918 года в Конгрессе президентом Вильсоном, где он обнародовал четырнадцать пунктов по нормализации мирового конфликта. И прежде всего, в откровенно антибританских пунктах 2 и 3:

«2) Абсолютная свобода судоходства на морях вне территориальных вод как в мирное, так и военное время, кроме случаев, когда некоторые моря будут частью или полностью закрыты в международном порядке для исполнения международных договоров.

3) Устранение, насколько это возможно, всех экономических барьеров и установление равенства условий для торговли всех наций, стоящих за мир и объединяющих свои усилия к поддержанию такового»[72].

Поэтому участие в интервенции американцев было обусловлено далеко не жаждой задушить большевиков, а скорее их желанием контролировать действия англичан и французов, чтобы они, не дай бог, не вошли бы в противоречие с интересами США. Командующий американским экспедиционным корпусом известный генерал Грейвс прямо объявил, что он будет проводить политику «невмешательства во внутренние дела России» и «полного нейтралитета», то есть одинакового отношения к колчаковским силам и красным партизанам. В своей зоне ответственности американцы не противодействовали большевикам. В результате под защитой американцев в Приморье скоро были сформированы многотысячные «красные» партизанские силы. Это привело к конфликту между Грейвсом и атаманами Семеновым и Калмыковым, ориентировавшемся на японцев. Семенов обвинял Грейвса в поддержке красных, а Грейвс Семенова, Калмыкова и поддерживающих их японцев — в бандитизме и жестокости по отношению к местному населению.

Заметим, что той же политики американцы придерживались и в Мексике во время народного восстания против ставленника англичан Порфио Диаса. Там они обильно снабжали оружием и Панчу Вилья, и Сапату. И дело было не в каких-либо прорусских или промексиканских симпатиях. Англия была для Америки если уже не прямым врагом, то основным конкурентом. Американский молодой промышленный комплекс своими товарами просто завалил Европу, включая саму Англию, а доллар теснил фунт повсюду, проникая даже в святая святых — в Индию.

Кроме того, маршал Фош, опьяненный победной эйфорией, забыл, что он имел дело с русскими, теми самыми, кровью которых в основном и была спасена его Франция. Он своими мещанскими мозгами не мог себе представить, что сорок процентов русского офицерства и генералитета, увидев интервентов на территории России, добровольно пойдут в Красную армию, и лишь четверть русского офицерства уклонится от «братоубийственной» войны, следуя примеру генерала Брусилова. Генералы Поливанов, Лебедев, Клембовский и многие другие, уж не говоря о Маниловском, Потапове, Бонч-Бруевиче и Самойло, где смогли, возглавили отпор врагу, несмотря на то что на другой стороне воевали их бывшие друзья и сослуживцы.

Маршал забыл и свою историю, когда в ходе революционных войн французский народ выдвинул из своих рядов Мюрата, Нея, Ланна и других. Русский народ, в свою очередь, выдвинул из своих рядов Щорса, Богуна, Чапаева, Буденного, Думенко, Филиппа Миронова, Пархоменко. Фрунзе, разработав и проведя Уфимскую операцию, стал фактическим победителем Колчака, а разработав и проведя операцию по штурму Сиваша и Перекопа, стал победителем Врангеля. Сталин, чтобы не клокотали его ненавистники, разработал и привел в действие план разгрома Деникина.

Не потому ли интервенты, за исключением поляков, непосредственно в бои с Красной армией старались не вступать? Они в основном осуществляли лишь тыловую поддержку и частично военно-полицейские функции. Попадая же по случайности в огневой контакт с «красными», старались выйти из него, не гнушаясь порой откровенным бегством. Зато они с большим удовольствием занимались повальным грабежом безоружного местного населения. В этом отношении особо усердствовали формально не являвшиеся интервентами чехи. Именно они украли золотой запас России, который позволил им создать великолепный военно-промышленный комплекс и который впоследствии обеспечивал оружием и техникой гитлеровский вермахт аж до 9 мая 1945 года.

Но главный просчет совершили лидеры Антанты — Вильсон, Ллойд-Джордж и Клемансо. Они убедили себя в том, что им легко удастся навязать свою волю народам России, девяносто процентов которого, по их мнению, составляли нищие и безграмотные крестьяне. Но не тут-то было. Приход «белых» для этих крестьян был равнозначен возвращению к ненавистным старорежимным порядкам с их поголовными порками и столыпинскими галстуками, вытряхиванием недоимок. Для них уж лучше были эти не совсем понятные большевики. Они хоть дали крестьянству мир и землю. Да и в большинстве своем они такие же простые люди, с которыми всегда можно договориться. А вот с «беляками» и говорить-то было не о чем. Эти «господа» лишь указывали: делай, мол, что я сказал.

Англия, этот духовный и финансовый лидер Антанты, сделала три попытки сбросить большевиков.

Первый поход Антанты состоялся в марте и июле 1919 года. Его план состоял в нанесении скоординированных ударов «белых» армий Колчака, Деникина, Миллера и Юденича. Главный удар наносился с востока армией Колчака. Войска Деникина наступали с юга, рассчитывая соединиться с Колчаком в районе Среднего Поволжья. Войска Миллера наступали с севера от Архангельска, рассчитывая соединиться с колчаковскими силами в районе Перми. Планируемое объединение позволяло совместно наступать на Москву. Войска Юденича должны были нанести вспомогательный удар из Прибалтики на Петроград. Координацию ударов осуществлял находящийся в штабе Колчака британский генерал Нокс. Французский генерал Жанен отвечал за обеспечение наступающих войск всем необходимым. Поход закончился под Иркутском полным крахом колчаковщины.

Второй поход Антанты состоялся в июле 1919 года — марте 1920 года в виде одновременного наступления Добровольческой армии Деникина с юга и армии Юденича из Прибалтики на Петроград. Белополяки же наносили отвлекающий удар по Белоруссии и Украине. Черчилль в книге приводит хронику этого похода:

«По совету генерального штаба начиная с июля месяца Англия оказывала ему (Деникину. — Н. Л.) главную помощь, и не менее 250 тыс. ружей, двести пушек, тридцати танков и громадные запасы оружия и снарядов были посланы через Дарданеллы и Черное море в Новороссийск. Несколько сотен британских армейских офицеров и добровольцев в качестве советников, инструкторов, хранителей складов и даже несколько авиаторов помогали организации деникинских армий»[73].

Чуть ниже:

«Линии деникинских войск охватывали уже весь юг России и решительно двигались на север».

Еще ниже:

«Но все разбилось вдребезги. Колчак выбыл из строя; финны, разочарованные поведением союзников, пребывали в бездействии; Юденич один, без поддержки, потерпел поражение».

И наконец:

«В течение ноября деникинские армии растаяли, и весь его фронт быстро исчез, как будто то была пантомима в цирке».

Поход закончился в Новороссийске полным крахом деникинщины.

Третий поход Антанты состоялся в апреле 1920 года. Панская Польша при содействии армии Врангеля из Крыма напала на Украину и Белоруссию. Ей удалось сначала оккупировать почти всю Белоруссию и Правобережную Украину. Прорывом 1-й Конной армии Буденного под Киевом польские войска были отброшены до Львова и Варшавы. В результате авантюрных действий Тухачевского произошла варшавская трагедия, и Западные части Украины и Белоруссии остались за Польшей. Однако, собрав все лучшее, что было в Красной армии, был взят Крым.

Поход закончился в Севастополе полным крахом врангельщины.

* * *

25 октября 1922 года Красная армия вошла во Владивосток, выбросив окончательно из страны и интервентов, и всех их прихвостней. Как поется в известной песне:

Разгромили атаманов,

Разогнали воевод,

И на Тихом океане

Свой закончили поход.

Это был настоящий подвиг народов России. Ибо, преодолевая неимоверные и жесточайшие трудности, в условиях полной разрухи, голодные, разутые и раздетые, они сумели опрокинуть все планы Великобритании об их колонизации. Как тут не вспомнить панегирик Черчилля о «великих» достижениях британцев. Действительно, «достижения», подобные разгрому всех трех походов Антанты, «отсутствуют в истории древности, как и в истории нового времени». Удар по Британской империи был страшный. Не помогло ей привлечение со всего мира наймитов, и ей пришлось уползать из России, как побитой собаке, зализывая кровоточащие раны. Более того, Британия вынуждена была ввязаться в необъявленную двадцатипятилетнюю войну не только с Советской Россией, но и с Америкой. В августе 1941 года Черчиллю пришлось с США подписать акт капитуляции, который получил громкое название «Атлантическая Хартия». А уже в 1947 году с карты мира навсегда исчезла империя, в которой не заходило солнце.

Послесловие

За власть Советов

На втором съезде Советов от имени Ленина были зачитаны Декреты о земле и мире. После этого имя Ленина взлетело во мнении простого народа России до небес. То есть он стал необсуждаем, и на авторитет его не решились покуситься даже кронштадтские и тамбовские мятежники. Зачитывал же эти декреты человек маленького роста, тщедушный, в черной кожаной куртке и в докторском пенсне, но с поразительно громким «иерихонским» голосом — Яков Михайлович Свердлов. В памяти людей он устойчиво приобрел названием «черного человека», и не только из-за своей куртки.

Случилось то, что происходит в таких случаях всегда: «награждение непричастных и наказание невиновных». Тех, кто подготовил и совершил Октябрьский переворот, например Сталина отодвинули в сторону, направив на юг России решать продуктовую проблему. Зато в истории его место прочно занял Лев Давыдович Троцкий и его три «богатыря» — Дыбенко, Крыленко и Антонов-Овсеенко. Сразу после переворота, используя имя Ленина как идеологическую крышу, как знамя, Свердлов и Троцкий прибрали к рукам всю реальную политику, включая кадровую, и стали крутить свои дела. Например, в 1918 году взяли и сделали 18-летнего сына сторожа из белорусского местечка Старые Дороги, некого Фельдмана, командиром дивизии связи[74], а 18-летний Штерн в тот же год стал комиссаром стрелковой бригады. И таких назначений было море. Так, Гамарнику на момент Революции было 23 года, Якиру — 21. Это потом кто-то из них выпал из обоймы, зато кто-то взлетел.

Первым их громким черным делом стало отрешение от должности и арест уже 14 ноября 1917 года командующего Северным фронтом, героя Галича и Октября, все того же генераланшефа Владимира Андреевича Черемисова. Арест производили Крыленко и Антонов-Овсеенко. Сталин, еще находившийся в Питере, вмешался в это дело и восстановил справедливость. Генерала освободили, но ненавязчиво посоветовали «убраться с глаз долой». Владимир Андреевич все понял, срочно собрал семью и уехал во Францию. Тут же произошла расправа над генералом Духониным, которого Крыленко самолично сбросил из тамбура железнодорожного вагона на солдатские штыки.

Вторым их громким делом стала расправа над «народным адмиралом» — капитаном 1-го ранга Алексеем Михайловичем Щастным, организатором знаменитого «Ледового похода Балтийского флота». Это была операция по спасению кораблей Балтийского флота от захвата германскими и финскими войсками и переводу их из Ревеля и Гельсингфорса в Кронштадт. Проводилась она в тяжелых ледовых условиях февраля — мая 1918 года. В ее результате были спасены от захвата врагом 236 кораблей и судов, включая 6 линкоров, 5 крейсеров, 59 эсминцев, 12 подводных лодок. 27 мая Щастный был арестован и 22 июня расстрелян. Арест производился Дыбенко. Обвинителем стал Крыленко. Единственным свидетелем на суде был Троцкий, который заявил:

«Щастный, совершая геройский подвиг, тем самым создавал себе популярность, намереваясь впоследствии использовать ее против советской власти».

То есть смерть героям.

Третьим их громким делом стал расстрел царской семьи. Этим делом руководил лично Свердлов через руководителя Уралсовета А. Г. Белобородова, с которым у него были давнишние дружеские отношения.

Свердлов и Троцкий являются авторами директивы Оргбюро ЦК РКП(б) от 24 января 1919 года, предписывавшую осуществление жестких карательных мер при подавлении казацких и крестьянских волнений. Другими словами, они стояли у истоков расказачивания и раскрестьянивания. Они же стали главными инициаторами Декрета об антисемитизме от 18 апреля 1918 года, в котором Совнарком предписывал «всем Совдепам принять решительные меры к пресечению в корне антисемитского движения. Погромщиков и ведущих погромную агитацию предписывается ставить вне закона»[75]. То есть только за употребление слова «жид» человека должны были расстреливать. Жесткое применение этого декрета на практике вызвало взрыв негодования в народе. Свердлов был жестоко избит рабочими в Орле, вследствие чего умер.

После гибели Свердлова, да еще при таких обстоятельствах, резко изменился политический ландшафт на самом верху власти. С одной стороны, обозначился грозный призрак вспышки антисемитизма в стране. С другой стороны, как бы в противовес этому призраку замаячила перспектива установления военной диктатуры Троцкого, который опирался на маузеры верных ему комиссаров и лично им отобранных военспецов. Напуганные обоими вариантами Зиновьев и Каменев, преодолевая сопротивление Крупской, решили привлечь к высшей партийной работе Сталина.

Зададимся вопросом. Почему именно Сталина, а не кого-то другого? Неужели столь узок был круг претендентов, раз привлекался человек, отправленный после Октября на вторые роли?

Официально Сталин принимал участие в Гражданской войне в качестве члена Военного Совета фронта. Но его действия явно выходили за рамки политического советника. Уже тогда в нем проявились полководческие таланты, выдвинувшие Сталина в конце концов в величайшие стратеги XX века. Разберемся.

Под непосредственным руководством Сталина был проведен ряд частных операций. Например, при обороне Царицына в ночь на 17 октября 1918 года по его приказу скрытно была собрана в одном пункте вся артиллерия фронта (более 200 орудий). Риск оказался оправдан, ибо именно на этом участке атаман Краснов бросил свою Донскую армию в прорыв на Царицын. Всего за два часа было полностью уничтожено две белоказачьи дивизии, а сам Краснов был отброшен за Дон. Тогда же по настоянию Сталина, вопреки приказу Троцкого, не была сдана «белым» Астрахань.

В мае-июне 1919 года началось наступление Юденича на Петроград. В тылу Красной армии восстали гарнизоны фортов «Красная горка» и «Серая лошадь», входивших в систему обороны Кронштадта. Британский флот вошел в Финский залив для поддержки наступления «белых». Положение Петрограда стало критическим. Пошли разговоры о его сдачи. В этот момент Сталин неофициально возглавил командование Северо-западным фронтом. Им было принято решение: огонь мятежных фортов «Красная горка» и «Серая лошадь» подавить пушками линкоров «Андрей Первозванный» и «Петропавловск». Корабли должны были в ночь скрытно подойти на прямую наводку к фортам, несмотря на мелководье и возможное противодействие англичан. Риск оправдался. После подавления артиллерии мятежников высаженные десанты кронштадтцев в яростной атаке отбили у врага форты. В то же время эсминец «Гавриил» обратил в бегство четыре английских миноносца, а еще один миноносец потопила подводная лодка «Пантера». Британцы бежали. Потеряв их поддержку, начал отступать и Юденич.

Когда здесь все стало ясно, Сталин направляется на Южный фронт. Там он, рассмотрев разработанный военспецами Троцкого план наступления на Деникина, затем отвергает его и предлагает свой. Москва, вопреки сопротивлению главкома С. С. Каменева и самого Троцкого, новый план утверждает. В результате Деникин разгромлен.

Затем следуют Киевская операция, прорыв 1-й Конной армией польского фронта под Киевом, а чуть позже состоялся штурм Перекопа. И все это, как сейчас говорится, в режиме действий кризисного менеджера. Там, где очень плохо, появляется Сталин. Крах же Западного фронта Тухачевского под Варшавой был обусловлен отказом главкома Каменева выполнять требование Сталина об остановке наступления на так называемой линии Керзона.

Другими словами, у Зиновьева и Каменева действительно в тот момент выбор был невелик. Сталин был явным антиподом Троцкого, не уступающий ему по популярности как в народе, так и в армии. Человек он был способный как генерировать решения сложнейших проблем, так и действовать решительно. Так, при своем появлении в Москве он сразу дал указание революционным трибуналам — исключить в обвинительных актах ссылки на антисемитизм. Тем самым хоть немного снималось межнациональное напряжение между командирами Красной армии. Всем слишком хорошо было известно, что сотни и тысячи героев Гражданской войны были уже расстреляны «комиссарами». И только за то, что они, эти командиры, порой не очень лестно отзывались о выходцах из белорусских и украинских местечек. Так погиб, например, выдвиженец Сталина, один из победителей Деникина, командарм Думенко. Он был расстрелян по приказу Тухачевского якобы за «ведение систематической юдофобской и антисоветской политики», называя в форме оскорбительного ругательства ответственных руководителей Красной армии ««жидами». По распоряжению самого Троцкого был убит в Бутырской тюрьме другой легендарный командарм, Филипп Миронов, за слова «Долой самодержавие комиссаров!.. Кучки людей, вообразивших себя строителями социальной жизни»[76].

Атмосферу в стране сразу по окончании Гражданской войны иллюстрируют волнения в Петрограде и Кронштадтский мятеж. Эти события, судя по рассказу их участника Лебедева В. Г., развивались следующим образом.

Утром 24 февраля 1921 года занятия на 6 Петроградских пехотных командных курсах были приостановлены. Курсантам было выдано оружие, и они повзводно отправились на Васильевский остров, к так называемым Дерябинским казармам. Здесь проходила демонстрация рабочих Трубочного и Балтийского заводов. Курсантам была поставлена задача, учитывая возможное наличие между митингующими различного рода враждебных лиц и провокаторов, предотвратить беспорядки. Люди протестовали против условий жизни. В частности, против отсутствия в городе продуктов, хлеба и топлива, а также против закрытия ряда крупных предприятий. Особую ненависть они испытывали к Троцкому, а также к руководству города, которое возглавлял Зиновьев, считая их обоих главными виновниками своих бед. Митингующие выкрикивали лозунги:

«Долой коммунистов! Долой Троцкого! Зиновьева в Неву!».

Толпа разрасталась. Со всех сторон подходили родственники и просто прохожие. Чтобы избежать давки, курсанты, забросив за плечи винтовки, взялись за руки, образовав цепь. Медленно наступая на толпу, они уговаривали собравшихся разойтись по домам:

«Дорогие товарищи! Все вопросы жизни в городе сейчас решаются в Москве самим Лениным».

Здесь уместно сказать, что имя Ленина оказывало магическое воздействие. Напряжение стихало, и люди начинали расходиться. Неожиданно из толпы раздались три револьверных выстрела. Это была явная провокация. Один из курсантов оказался раненым. Люди оказали ему помощь, и инцидент прошел без последствий. При всей остроте волнения непосредственно на курсантов раздражение толпы не выливалось.

На следующее утро, 25 февраля, в городе было введено военное положение и комендантский час. Курсантам было поручено осуществлять патрульные функции. По настоянию Зиновьева штаб чрезвычайного Комитета обороны Петрограда возглавили такие видные троцкисты, как Лашевич, Анцелович и Авров, сторонники жестких действий.

Но в руководстве районных комитетов партии взяли верх не столь агрессивно настроенные люди. Большинство из них считали своей главной задачей разъяснительную работу среди жителей и прежде всего среди рабочих. Члены районных партийных комитетов и комитетов предприятий стали обходить дома, уговаривая всех успокоиться.

В продолжение этого курса утром 26 февраля газета «Петроградская правда» опубликовала вполне товарищеское обращение курсантов к рабочим и работницам города, написанное по поводу событий у Дерябинских казарм. А уже 27 февраля в городе были опубликованы меры, намеченные Советской властью по снятию социальной напряженности. Было объявлено о переходе от хлебной разверстки к натуральному хлебному налогу, об ограничении действия продовольственных отрядов, о ликвидации на территории губернии всех заградительных отрядов и о демобилизации всех привлеченных на работы по трудовой повинности.

В продолжение волнений в Питере 2 марта начался Кронштадтский мятеж. Сначала этому никто не верил. Но потом стало известно о попытке мятежников захватить М. И. Калинина, приехавшего на встречу с моряками. Петроград как бы проснулся, и большинство питерцев, даже тех, кто еще вчера участвовал в митингах протеста, единодушно признали мятежников предателями.

Конечно же, все ожидали, что в ходе ведущихся тогда переговоров конфликт разрешится мирно. Но события развивались по-другому. Постановлением Совета труда и обороны от 2 марта по настоянию Зиновьева, Лашевича, Анцеловича и Аврова в Петрограде было введено уже осадное положение. 8 марта 7-я армия под командованием Тухачевского была брошена на лед Финского залива. Эта была очередная его и Троцкого авантюра, так как производилась практически без всякой подготовки. Атака была отбита, притом с большими потерями для правительственных войск.

Настоящая работа по подготовке штурма началась лишь с приездом по настоянию Сталина Ворошилова с группой 300 делегатов 10-го съезда партии. Были образованы Северная и Южная группы войск. Северная группа, в состав которой вошел спешно сформированный 3-й пехотный полк красных курсантов, должна была штурмовать Кронштадт со стороны Сестрорецка. В ночь на 17 марта они перешли в наступление и утром ворвались в крепость. Курсанты наступали по линии так называемых Северных фортов, расположенных на гряде естественных и насыпных островов: форт Тотлебен, 6-й форт и другие. После ожесточенного боя к утру 18 марта мятежники были разгромлены.

Раскол в партии, начало которому было положено еще на шестом съезде, зафиксировал уже сам Троцкий:

«В 1917–1918 годах революционные рабочие вели за собою крестьянскую массу не только во флоте, но и во всей стране. Крестьяне захватывали и распределяли землю, чаще всего под руководством матросов и солдат, прибывших в родные волости. Реквизиции хлеба только начинались, притом главным образом у помещиков и кулаков. Крестьяне мирились с реквизициями как с временным злом. Но гражданская война затянулась на три года. Город почти ничего не давал деревне и почти все отбирал у нее, главным образом для нужд войны. Крестьяне одобряли “большевиков”, но становились все враждебнее к “коммунистам”. Если в предшествующий период рабочие вели крестьян вперед, то теперь крестьяне тянули рабочих назад»[77].

Уточним. Одобрявшиеся крестьянами «большевики», большевики-националисты, — это сторонники Сталина, а «коммунисты», или «коммунисты-интернационалисты», — это троцкисты. Если первые ставили на первое место интересы народов России, а к «Мировой революции» относились как к удаленному будущему, то вторые ставили на первое место «Мировую революцию», а борьбу за интересы России, переросшую затем в идею построения социализма в отдельно взятой стране, рассматривали, во-первых, как архаизм, противостоящий прогрессу и движению к светлым идеалам человечества, а во— вторых, как утопию, ибо, по их мнению, построить социализм в отдельно взятой стране невозможно. Поэтому все в стране понимали, что образовавшийся правящий триумвират — Зиновьев, Каменев, Сталин — создание ситуативное, направленное исключительно на сдерживание личных амбиций Троцкого, так как два первых триумвира и Троцкий имели близкие идейные позиции, а Сталин, в отличие от них, придерживался противоположного взгляда.

Еще в марте-апреле 1920 года совершился распад Бунда, так называемого «всеобщего еврейского рабочего союза», и значительная часть его влилась в ВКП(б), что серьезно усилило позиции Троцкого и Зиновьева. Почти в то же время Сталин был назначен Генеральным Секретарем и получил широкие полномочия в кадровой политике, что в некоторой степени нейтрализовало такое усиление. В 1922 году обострилась болезнь Ленина. С этого момента началось постепенное ослабление влияния Троцкого на политику. Сначала, сразу после смерти Ленина, Троцкий был снят с поста председателя Реввоенсовета Республики. А через год, в январе 1925, Троцкого освобождают от должности наркомвоенмора с назначением на эту должность явного сталинца Фрунзе. Проведенный тогда же «ленинский» призыв в партию рабочих и крестьян стал решительным ударом сталинцев по троцкистам. Теперь уже и Зиновьев, и Каменев стали отстраняться от руководства страной.

Раскол партии привел к оформлению в Красной армии двух противостоящих группировок под условными названиями «конноармейцы» и «комиссары». В первую входили в основном командиры, воевавшие в рядах 1-й и 2-й Конных армий и, естественно, поддерживающие Сталина. Вторую группировку составляли военспецы и армейские комиссары Троцкого. Взаимоотношения обеих групп живописует эпизод, когда на крупном совещании командного состава Красной армии известный в то время командарм из конноармейцев, выйдя на трибуну, развернулся к Тухачевскому, сидящему в президиуме, и заявил:

«…Вас, Михаил Николаевич, за 20-й год и за Варшаву вешать надо… Вы для Красной армии опаснее Пилсудского…».

Важным обстоятельством, обуславливающим неизбежность лобового столкновения обеих группировок, было то, что время «комиссаров», точнее их личного положения в военной среде, неумолимо истекало. Ибо с момента массовой демобилизации, которая последовала за окончанием Гражданской войны, по городам и весям России разъехались бывшие красные бойцы, разнося героику Красной армии. Самыми заинтересованными слушателями их рассказов были вихрастые деревенские мальчишки, для которых «буденовский шлем» превращался в символ доблести и становился розовой мальчишеской мечтой. Подрастая и попадая в армию, они постоянно усиливали собой позиции «конноармейцев», что не могло сказаться на настроениях «комиссаров». Именно этим мальчишкам предстояло закрыть своей грудью страну в Великую Отечественную войну.

Командарм Корк во время его допроса в 37-м году рассказывал о мнении Тухачевского о положении тогдашних дел:

«Наша русская революция прошла уже через свою точку зенита. Сейчас идет скат, который, кстати сказать, давно уже обозначился. Либо мы, военные, будем оружием в руках у сталинской группы, оставаясь у нее на службе на тех ролях, какие нам отведут, либо власть безраздельно перейдет в наши руки».

И далее:

«Вы спрашиваете, “майн либер Август” (он так продолжал разговор, похлопав меня по плечу), куда мы направим свои стопы? Право, надо воздать должное нашим прекрасным качествам солдата, но знайте, солдаты не всегда привлекаются к обсуждению всего стратегического плана. Одно только мы с вами должны твердо помнить: когда претендентов на власть становится слишком много — надо, чтобы нашлась тяжелая солдатская рука, которая заставит замолчать весь многоголосый хор политиков»[78].

Разговор этот состоялся в 1925 году, сразу после снятия Троцкого. В нем так и сквозит беспокойство за свою личную судьбу, за свою карьеру, ибо Сталин с его национальными интересами страны ему явно не нравился.

Октябрьский мятеж

Так называемые «демократы» при естественной поддержке западных политиков до сих пор утверждают, что никогда не было никакого заговора военных. Что это кровожадный Сталин все выдумал для уничтожения своих политических конкурентов. Именно конкурентов, а не противников. Ибо, по их мнению, все они были истинными борцами за народное счастье и «герои Октября». Признания же, мол, из обвиняемых были «выбиты» путем физического воздействия, пыток. Чтобы показать лживость этого утверждения, необходимо уделить особое внимание событиям 7 ноября 1927 года, которые после смерти Сталина из истории партии стали просто уходить в умолчание.

1927 год вошел в историю СССР как «год военной тревоги». Его начало ознаменовалось выступлением 23 февраля британского министра иностранных дел Джозефа Чемберлена с угрожающей дипломатической нотой в адрес Советского правительства с категорическим требованием прекратить «антибританскую» пропаганду и военно-политическую поддержку гоминьдановско-коммунистического правительства в Китае, образовавшегося в результате национально-освободительной революции 1925–1927 годов. Отказ СССР выполнить условия выдвинутого британского ультиматума стал поводом для английской разведки организовать целую серию антисоветских провокаций.

Так, 6 апреля 1927 года произошел налет на полпредство СССР в Пекине. Прямым его последствием стали победы антикоммунистических переворотов в Шанхае и в Ухани, а также разрыв гоминьдана с СССР. 12 мая произошел обыск английской полицией в офисе советско-английского акционерного общества «Аркос» в Лондоне. В результате этого обыска британское правительство Болдуина получило в свои руки секретные документы о подрывной деятельности Коминтерна в Великобритании и в Китае. 27 мая Британия, размахивая этими документами, разорвала торговые и дипломатические отношения с СССР. Одновременно с этими событиями произошла «засветка» 8 коминтерновских разведцентров за границей. Понятно, что вой, поднятый англосаксами в мировой печати по поводу коминтерновских шпионов, просто зашкаливал.

Уже тогда у наших разведчиков не вызывало сомнений, что найденные в офисе «Аркос» документы были подброшены зиновьевцами по указке Троцкого, точно так же, как произошел провал разведывательных резидентур. Таким образом ответила антисталинская оппозиция на отстранение в 1925 году Троцкого от руководства страной, а Зиновьева — от руководства Коминтерном. Вопрос, что общего между Чемберленом, Болдуином, Зиновьевым и Троцким, будем считать праздным, так как их действия явно были скоординированы. Ситуацию обострили результаты партийной дискуссии, проведенной в тот же год. В ней за позицию Троцкого проголосовало всего 4120 человек из 1 200 000 членов и кандидатов партии и 730 862 принявших участие. Это был полный разгром троцкизма.

Страна тогда отмечала десятую годовщину Октябрьской революции. Традиционно повсеместно проходили демонстрации. Состоялись демонстрации также в Москве и в Ленинграде. По поводу московской манифестации известная своей направленностью «Википедия» дает следующую картину:

«Параллельно с официальной демонстрацией в день 10-летия Октябрьской революции оппозиционеры организовали собственную параллельную демонстрацию. В Москве ее возглавили Троцкий, Каменев, Лашевич, Преображенский, Муралов, тогда как Зиновьев и Радек выехали в Ленинград.

С балкона 27-го Дома Советов на углу Тверской и Охотного (гостиница Националь. — Л. Н.) были вывешены оппозиционные лозунги, на балкон вышли Смилга и Преображенский, приветствовавшие колонны демонстрантов. Через некоторое время сторонники “генеральной линии” атаковали дом. С балкона противоположного 1-го Дома Советов из квартиры Подвойского в Преображенского и Смилгу начали бросать “льдинами, картофелем и дровами”. Ворвавшиеся в дом 20 человек избили оппозиционеров Грюнштейна, Енукидзе и Карпели, стащили с балкона Преображенского и Смилгу и сорвали оппозиционные лозунги. Во главе сторонников “линии ЦК” находился секретарь Краснопресненского райкома партии Рютин, впоследствии присоединившийся к “правому уклону”.

По заявлению члена партии А. Николаева, с его квартиры были сорваны оппозиционные лозунги “выполним завещание Ленина”, “Повернем огонь направо против нэпмана, кулака и бюрократа”, “За подлинную рабочую демократию”, а также портреты Ленина, Троцкого и Зиновьева.

Троцкий, Каменев и Муралов в это время находились в автомобиле у места сбора колонн. По заявлению члена партии Архипова, на эту машину было устроено нападение, член партии Эйденов пытался избить Троцкого. Ряд рядовых оппозиционеров были избиты, плакаты вырывались у них из рук. Имеются также свидетельства, что в машину Троцкого стреляли.

Малоизвестно, что в этот день слушатель военной академии имени Фрунзе Охотников Я. О., участвуя в охране Мавзолея, напал на Сталина, ударив его в затылок. Судя по всему, Сталин счел произошедшее недоразумением. Сам Охотников впоследствии был репрессирован, однако эпизод с нападением на Сталина в его деле не числился».

А вот что пишет тогдашний рупор троцкистов «Бюллетень оппозиции» о тех же событиях:

«Что произошло на самом деле 7 ноября 1927 года? В юбилейной демонстрации участвовала, разумеется, и оппозиция. Ее представители шли вместе со многими заводами, фабриками, учебными заведениями и советскими учреждениями. Многие группы оппозиционеров несли в общей процессии свои плакаты. С этими плакатами они вышли с заводов и других учреждений. Что ж это были за контрреволюционные плакаты? Напомним их:

1)“Выполним завещание Ленина”

2)“Повернем огонь направо — против нэпмана, кулака и бюрократа”

3)“За подлинную рабочую демократию”

4)“Против оппортунизма, против раскола — за единство ленинской партии”

5)“За ленинский Центральный Комитет”.

Рабочие, служащие, красноармейцы, учащиеся шли рядом с оппозиционерами, несшими свои плакаты. Никаких столкновений не было. Ни один здравомыслящий рабочий не мог рассматривать эти плакаты как направленные против советской власти или против партии. Лишь когда отдельные заводы и учреждения влились в общий поток манифестации, ГПУ, по распоряжению сталинского секретариата, выслало особые отряды для нападения на демонстрантов, мирно несших оппозиционные плакаты. После этого стали происходить отдельные столкновения, состоявшие в том, что отряды ГПУ набрасывались на манифестантов, вырывали у них плакаты и наносили им побои. Отборная группа красноармейских командиров, взломав дверь, ворвалась в квартиру Смилги, на балконе которой висели плакаты оппозиции и портреты Ленина, Троцкого и Зиновьева. Вот в чем состояло восстание 7 ноября 1927 года!»[79].

А вот что доложил партийному активу Заместитель Председателя ОГПУ Ягода вечером 6 ноября 1927 года:

«…Проиграв во внутриаппаратной схватке, Троцкий, Каменев, Зиновьев и прочие оппозиционеры решили взять власть иным путем — в ноябре этого года. Они рассчитывают, что 7 ноября станет днем начала новой, “настоящей” революции. Троцкий остается верен тактике десятилетней давности: на штурм государственных высот он хочет бросить не толпу, а тайно сформированные особые отряды. Заговорщики называют их “Красной гвардией”. Их вожди планируют захватить власть не путем открытого восстания рабочих масс (которые, разумеется, их не поддерживают), а в результате “научно подготовленного” государственного переворота…

…Готовящие переворот настолько уверены в своей победе, что даже особо не скрывают этого. Все слышали, как троцкист Шмидт (Д. А. комдив. — Н. Л.) публично оскорбил, пообещав лично “отрезать ухи”, товарища Сталина. Еще недавно бывший одним из (как ему казалось) “всесильных” руководителей партии Каменев вчера клятвенно заверил Троцкого, что “все пройдет, как задумывалось”. Цитирую дословно донесение личного секретаря Каменева Я. Е. Эльсберга: “Как только вы появитесь на трибуне рука об руку с Зиновьевым, партия скажет: ««Вот Центральный комитет! Вот правительство!»”.

…Теперь что касается собственно планируемого на завтра, 7 ноября, переворота. Он должен начаться с захвата технических узлов государственной машины и ареста народных комиссаров, членов центрального комитета и комиссии по чистке (как они ее называют) в партии. Заниматься этим должны специально сформированные отряды “красногвардейцев” Троцкого. Именно поэтому, товарищи, просьба ко всем присутствующим — сегодня остаться ночевать здесь, в Кремле. Дезактивацией “Красной гвардии”заговорщиков займется специальный отряд ОГПУ Невидимому натиску Троцкого мы противопоставим невидимую оборону… Все будет сделано тихо, чтобы не тревожить массы трудящихся, отмечающих первое десятилетие великого праздника нашей революции»[80].

События развивались следующим образом. В полночь с 6 на 7 ноября по приказу Шапошникова, командующего Московским ВО, была тихо поднята 2-я Московская пехотная школа им. Ашенбренера. Как рассказывал очевидец и участник тех событий и одновременно выпускник этой школы Лебедев В. Г., курсантам была поставлена задача немедленно занять, а потом забаррикадироваться внутри зданий центральной почты, телеграфа, телефонной станции и взять под особую охрану электростанцию. Применение оружия ограничивалось лишь крайними случаями. Более того, как потом выяснилось, командующий округом на всякий случай подтянул к Калужской Заставе два бронедивизиона.

Рис. 13. Курсанты 2-й пехотной школы им. Ашенбренера.

В 10 часов утра начался парад. К тому времени «красногвардейцы» Троцкого уже обошли все известные им квартиры членов ЦК, ответственных работников правительства и, не найдя никого, устремились на захват правительственных зданий, вокзалов, почты, телеграфа и телефонной станции. Тут они неожиданно для себя столкнулись с отрядами Маленкова, тогдашнего сотрудника Организационного отдела ЦК ВКП(б), организовавшего на отпор троцкистам рабочую молодежь заводских окраин Москвы. Возникли перепалки, местами переходящие в потасовки типа «стенка на стенку», что сразу исключило массовое применение огнестрельное оружие.

К 11 часам окончательно провалилась попытка захвата центральной электростанции. Курсанты выставили в окна пулеметы и предупредили штурмующих, что могут открыть огонь на поражение. Те тут же откатились.

Зная, что значительная часть высшего командного состава — его сторонники, но основная масса военнослужащих настроены против него, Троцкий задумал провокацию, в результате которой на мавзолее должна была начаться сумятица. А это, в свою очередь, дало бы повод военным, участвующим в параде, вмешаться в происходящее, где уже не играло бы никакой роли, кто за кого. В суматохе Сталина и его соратников можно было под шумок уничтожить. За организацию провокации взялся начальник Академии им. Фрунзе Эйдеман, один из ближайших подручных Тухачевского. Он выдал трем своим слушателям, одним из которых был Охотников, специальные пропуска в Кремль. Время провокации было подгадано к моменту объезда Ворошиловым парадных расчетов на Красной площади, когда внимание всех будет невольно приковано к этому действу.

Без помех попав в Кремль, провокаторы встретили сопротивление только у входа в туннель, ведущий на трибуну мавзолея (вот тебе и обещания Ягоды усилить охрану), а затем на самой трибуне. И там, и там возникли потасовки. Не без труда охране удалось скрутить злоумышленников. И хотя в какой-то момент Охотников нанес удар Сталину, большой сумятицы не возникло.

К половине двенадцатого до Троцкого дошло, что мятеж провалился. И тогда он бросил в бой свой последний резерв. В здании Московского университета в тот момент проходил съезд еврейского студенчества. Взбежав на трибуну, Троцкий призвал всех присутствующих выступить в защиту идеалов Октябрьской революции, давшей так много евреям, против антисемитски настроенных членов ЦК во главе со Сталиным. Студенты с энтузиазмом рванулись на улицу, где, слившись с участниками антиправительственной манифестации, попытались прорваться на Красную площадь. Но им преградила дорогу все та же молодежь, откликнувшаяся на призыв Маленкова. Вновь произошла потасовка, обернувшаяся синяками, ссадинами, разбитыми носами. До применения оружия, того, что жаждал Троцкий, дабы спровоцировать на вмешательство армейские части, принимавшие участие в параде, дело вновь не дошло.

И именно в этот момент Шапошников ввел в Москву свои броневики. Основная масса москвичей восприняла их появление как продолжение парада. Повсеместно локальные стычки прекратились, а люди, в них участвовавшие, стали расходиться. Откуда-то на площадях, в парках, в скверах появились музыканты. Зазвучали песни, начинались танцы. Большой праздник начал входить в свои права. Все задержанные милицией были распущены по домам. Отпущен был даже Охотников. Сталин так объяснил этот жест:

«Из апелляции к “улице” ничего у оппозиции не получилось, так как она оказалась ничтожной группой. Но это не вина, а беда ее. А что, если бы у оппозиции оказалось немного больше сил? Не ясно ли, что апелляция к “улице” превратилась бы в прямой путч против Советской власти? Разве трудно понять, что эта попытка оппозиции, по сути дела, ничем не отличается от известной попытки левых эсеров в 1918 году? По правилу, за такие попытки активных деятелей оппозиции мы должны были бы переарестовать 7 ноября. Мы не сделали этого только потому, что пожалели их, проявили великодушие и хотели дать им возможность одуматься»[81].

И это говорит «кровожадный диктатор». Сталин в то время, конечно, не обладал тем авторитетом и той полнотой власти, которую он приобрел впоследствии. Но на ход событий большую роль оказали чуть ранее опубликованные результаты навязанной троцкистами дискуссии в ВКП(б). Поэтому единомышленники Троцкого в рядах РККА (Тухачевский и др.), двурушники в ОГПУ (прежде всего сам Ягода), а также партийные бонзы (Эйхе, Постышев, Косиор и прочие) оказались деморализованными и решили поиграть в нейтралитет, посмотреть, как будут разворачиваться дела.

Но заговор-то уже существовал. Причем мог перерасти в открытое антинародное вооруженное восстание, как бы ни хотелось откреститься от этого антисталинским кругам — партноменклатуре и различного «разлива» либерал-демократам. Только заговорщики, действовавшие до описанных событий почти открыто, после последовавшей за ними ссылкой Троцкого и исключения из партии наиболее активных его сторонников ушли в подполье. А как сказано:

«В подполье можно встретить только крыс»[82].

Тем временем в Америке

Подобно «белому» принцу на белом коне американские войска вступали в 1917 году в разрушенную и окровавленную Европу, в которой стрельба шла везде и далеко не только на фронте. Стреляли во Франции, подавляя антивоенные бунты. По той же причине стреляли в Германии. В Англии конной полицией давили антивоенные манифестации. В Австро-Венгрии приходилось снимать с фронта войска, чтобы подавлять сепаратистские выступления в Праге, в Братиславе, в Будапеште и так далее. Сыны диких прерий с ужасом вглядывались в руины древних городов, наполненных обнищавшим и озлобленным населением и потерявшими всякую цивильность беженцами. В их глазах пыльные городки Дакоты, Арканзаса и Оклахомы казались им вершиной порядка и благополучия. Однако появляться непосредственно на фронте и таскать каштаны из огня для озверевших англичан и французов янки не спешили. Лишь через год в июне 1918 года они приняли участие во второй битве на Марне. Все россказни Черчилля о единодушии союзников — чушь. С появлением американцев в Европе англо-американская вражда не только не ослабела, но разгорелась с новой силой.

Развалившаяся по всему миру зеленой жабой империя, хоть и ослабленная войной, не желала терять ни единой крупицы из приобретенного ею за время многовекового повального грабежа. Мало этого, она не без удовольствия преступила к разделу и перевариванию немецкого и османского наследства. Получив в России крепко по зубам, Британия вынуждена была вернуться к традиционному для нее интриганству на русских южных рубежах — в Турции, в Персии, в Афганистане и в Китае.

Американская же молодая промышленность, возмужавшая на военных заказах, стала стремительно расширять свое производство и, соответственно, внимательно присматривалась к перспективным рынкам сбыта. Хотя, в отличие от британцев, США обладали и сами очень емким внутренним рынком. Но аппетит приходит во время еды. Для своего суперрасширенного развития США было достаточно всех необходимых природных ресурсов. Если чего-то не хватало, то рядом были Мексика и в целом вся остальная Латинская Америка. Но кто знает, что в дальнейшем понадобится. Нельзя сказать, что Европа и восточное побережье Атлантического океана для США тогда не представляли большого интереса. Представляли. Но, как говорится, «каждому овощу свое время». Именно поэтому тот период в истории Америки и называется эпохой изоляционизма.

И вот здесь необходимо учитывать, что к Западу от США раскинулся необъятный Тихий океан, господство на котором могло представлять американцам неисчислимые выгоды и где они столкнулись с интересами Англии и Японии. Тут-то и была зарыта собака. Вспомним о пунктах Вильсона, во-первых, требующих абсолютную свободу судоходства на морях вне территориальных вод как в мирное, так и военное время, читай — равенство в военно-морских вооружениях, и, во-вторых, устранение всех экономических барьеров и установление равенства условий для торговли всех наций, читай — свободный доступ американских товаров в английские колонии.

Кому же нужны были сказки Черчилля. Увы, правящие круги Америки не были едины. С одной стороны, промышленные круги, для которых, например, новорожденный СССР, как противник Британии, был союзником. С другой стороны, высокие банковские космополитические сферы в лице 12 крупнейших американских банков, большая часть которых контролировалась Банком Англии, читай Ротшильдами. Этими банками была выполнена максима — получен доступ к печатанью долларов путем создания пресловутой Федеральной Резервной Системы (ФРС), после чего США были в той или иной степени поставлены под контроль Лондона. Три американских президента заплатили своими жизнями и были убиты при попытках противостоять этим домогательствам — Линкольн, Гарфилд, Мак-Кинли.

Но самый страшный удар промышленники Америки получили от Ротшильдов в 1929 году.

Пока шло товарное освоение не тронутых хозяйственным оборотом Среднего Запада и Тихоокеанского побережья, этим промышленникам ни золотой стандарт, ни ФРС были не страшны, ибо товарная прибыль текла рекой. Но стоило этим территориям слиться со всеми остальными уже товаризованными территориями Штатов, как прибыль по-товарному исчезла[83]. А производство тем временем продолжало расти, так как на рубеже веков появились такие новые виды товаров, как автомобили, самолеты, радио. Количество товаров как валовое, так и по ассортименту увеличилось многократно. Продолжение роста товарной массы при ограничении денежной массы, связанное использованием в тот момент в США «золотого стандарта», привело к несоответствию спроса и предложения, к падению цен, к банкротству многих предприятий, к невозврату кредитов. Марксисты называют такое положение кризисом перепроизводства, Хазин — кризисом эффективности капитала. Необходима была перестройка всего хозяйства или приобретение новых рынков сбыта. Американские промышленники пошли вторым путем и стали помогать индустриализации СССР и восстановлению военно-промышленного комплекса нацисткой Германии. Но собственно сам крах Нью-Йоркской биржи был рукотворным, через маржинальные займы.

Суть займа проста: можно приобрести акции компаний, внеся всего 10 % от их стоимости. Например, акции стоимостью 1000 долларов можно приобрести за 100 долларов. Этот тип ссуды был популярен в 1920-е годы, потому что все играли на рынке акций. Но в этом займе есть одна хитрость. Брокер в любой момент может потребовать уплаты долга, и его нужно вернуть в течение 24 часов. Это называется маржевое требование, и обычно оно вызывает продажу акций, купленных в кредит. 24 октября 1929 нью-йоркские брокеры, которые выдавали маржевые займы, стали массово (!) требовать уплаты по ним. Все начали избавляться от акций, чтобы избежать уплаты по маржевым займам. Необходимость оплаты по маржевым требованиям вызвала нехватку средств в банках по сходным причинам (так как активы банков были вложены в ценные бумаги и банки были вынуждены срочно продавать их), что привело к краху шестнадцати тысяч банков и позволило международным банкирам не только скупить банки конкурентов, но и за сущие копейки скупить крупные американские компании. Когда общество было полностью разорено, банкиры Федерального резерва США решили отменить им теперь не нужный золотой стандарт. С этой целью они решили собрать оставшееся в США золото. Так под предлогом борьбы с последствиями депрессии была проведена конфискация золота у населения США. Весной 1932 года число безработных достигло отметки 12,5 млн человек (10 % от всего населения). Всего во время от 1929 по 1935 годы в США умерло от голода около 10 млн человек (Википедия).

Ежовщина

7 ноября 1937 года на Красной площади Москвы состоялся традиционный военный парад, посвященный 20-й годовщине Великой Октябрьской революции. Как всегда, парад открывался прохождением академий и частей Московского гарнизона. Затем площадь очищалась, и наступал черед военной техники. Участник того парада, Лебедев В. Г., впоследствии гвардии генерал-майор танковых войск, в своей автобиографии для личного дела вспоминал:

«В марте 1935-го меня уже в звании майора перевели командиром батальона средних танков в город Павловск в Ленинградский ВО, в 6-й тяжелый танковый полк, который в этот момент переформировывался в 6-ю танковую бригаду им. Кирова. Полком, а затем бригадой командовал известный в те годы танковый командир Александр Ильич Лизюков… Мои батальон, как лучший, имевший в своем составе десять именных танков с надписями и барельефами Сталина, Ворошилова, Жданова и других членов Политбюро, с 1934 по 1937 год два раза в году выезжал из Ленинграда на парады в Москву. После прохождения по Красной площади академий я на именном танке “Сталин” на большой скорости проезжал площадь с развернутым красным знаменем. Затем шел мой батальон, а за ним остальные мотомеханизированные части[84].

Однако здесь в автобиографии Виктор Григорьевич умалчивает, что именно в 1937 году на параде с ним произошел казус. Уже пройдя мавзолей и при приближении к собору Василия Блаженного, на несколько мгновений его танк потерял управляемость и стал надвигаться на памятник Минину и Пожарскому. Спасла положение удивительная реакция механика-водителя Федора Дудко, кстати будущего Героя Советского Союза. Он ухитрился в доли секунд, работая бортовыми фрикционами, совершить маневр и вернуть машину на положенную ось движения.

Рис. 14. Перед парадом 7 ноября на Красной площади.

Наверху в башне майор Лебедев В. Г.

Уже на банкете в Кремле полковник Лизюков доложил о произошедшем Наркому обороны Ворошилову. Из стоявших рядом командиров кто-то засмеялся и бросил:

«Ну ясно! Не иначе в фрикцион песочку подсыпали». Климент Ефремович несколько натужно улыбнулся:

«Бывает. Все хорошо, что хорошо кончается».

Здесь необходимо сказать, что 6-я танковая бригада занимала в тот момент особое место в развитии отечественного танкостроения, так как являлась испытательной площадкой для крупного производителя отечественных танков — цеха МХ-2 завода «Красный Путиловец» (с 1935 — Кировский завод). А. И. Лизюков, тогда считавшийся советским танкистом номер один, не только участвовал во всех обсуждениях конструктивных особенностей изготавливаемой на заводе техники, но по поручению Халепского Иннокентия Андреевича, начальника Вооружения Генштаба РККА[85] и одновременно начальника Автобронетанкового управления, возглавлял комиссию по приемке техники у завода. Так, в 1935 году ему за создание танка Т-28 и постановки его на вооружение вместе с ведущим инженером заводского КБ (СКБ-2), непосредственным разработчиком танка, Олимпием Митрофановичем Ивановым[86] был вручен орден Ленина. А весной 1936 года он уже лично доложил Ворошилову о взятии на вооружение первого из серии модернизированных танков Т-28А «Сталин» с заводским номером С-910.

После случившегося на параде события стали развиваться следующим образом. 13 ноября, уже через 6 дней, был арестован Халепский. Важный нюанс. Еще в апреле 1937-го он был освобожден от перечисленных должностей и назначен наркомом связи СССР, что, согласно нравам того времени, означало: человек находится в разработке органов НКВД. Почти через три месяца, 8 февраля 1938 года, был арестован Особым отделом Ленинградского ВО полковник Лизюков, а 26 марта был арестован и майор Лебедев.

Лизюкову позвонили по телефону, и вызвали в штаб округа, и там объявили об аресте. С Лебедевым поступили проще. По окончании рабочего дня на квартиру прибежал посыльный и сообщил Виктору Григорьевичу, что в штабе бригады началось внеурочное партийное собрание и ему необходимо срочно туда прибыть. Оказалось, что в зале собрался практически весь офицерский состав бригады и шло обсуждение действий и бездействий майора Лебедева на протяжении всей его службы в бригаде. Люди вставали и рассказывали, что вот был такой случай, а тогда-то такой. В конце концов приютившийся где-то сбоку капитан из окружной прокуратуры встал и сказал:

«Кончайте свой базар. За все, что вы тут наговорили, ему даже выговора не дадут. Подымите руку, кто слышал, как майор Лебедев ругал Советскую власть и вообще руководство страны».

Рис. 15. Полковник Лизюков. Герой Советского Союза. Погиб летом 1942 года.

В зале возникла гробовая тишина. А потом стали подниматься руки. Одна, другая, третья и, наконец, практически весь зал. После этого капитан объявил, что майор Лебедев задержан по подозрению в антисоветской деятельности и что он должен следовать за ним.

Шестого апреля Лебедев предстал перед следователем. Вот что он сам рассказал впоследствии:

«Отпустив конвоира, следователь в достаточно вежливой форме предложил мне сесть. После протокольных вопросов о фамилии, имени и отчестве, где родился и так далее, он заявил, что я обвиняюсь в преступлениях, предусмотренных статьями 58-1 пункт ««б» и 58-8, 58–11 УК РСФСР, а именно: участие в антисоветских, террористических и вредительских организациях, участие в антисоветском военном заговоре в РККА, в деятельности, направленной на подрыв ее боевой мощи. Так, по имеющимся у следствия сведениям, я еще в двадцатых годах состоял в связи с видными деятелями троцкистской оппозиции Томским и Василием Шмидтом, под влиянием которых, будучи командиром роты в 20-й стрелковой дивизии, вступил в группу антисоветски настроенных командиров, возглавляемой на тот момент командиром этой дивизии Урицким (С. П.) и начальником политотдела дивизии Марголиным. Затем, в тридцатых годах, я, будучи уже командиром танковой роты в городе Харькове, вступил в преступную связь с ныне арестованным Постышевым. Далее, командуя батальоном в 6-й танковой бригаде, вместе с ныне арестованным командиром бригады Лизюковым проводил вредительскую деятельность, направленную на подрыв военной мощи Красной армии. В частности, согласно находящемуся в моем деле протоколу заседания партийного актива бригады, состоявшегося на следующий день после моего ареста, 27 марта 1938 года, я виновен в срыве боевой и тактической подготовки в бригаде; в выведении из строя танков Т-28 путем проведения так называемых экспериментальных прыжков через препятствия на учениях 1935 года; в умышленной постановке на консервацию совершенно небоеспособных танков; в проведении в целях сокрытия своей и других участников подрывной работы организованного очковтирательства; в умышленном срыве создания боевых комплектов запасных частей для танков Т-28 и с этой же целью внесение путаницы в учет и отчетность бригады с целью порчи и приведения в негодность запчастей, умышленное хранение их под открытым небом. Но главное мое преступление — это попытка совершить террористический акт в отношении руководителей ВКП(б) и советского правительства на военном параде 1937 года.

На вопрос следователя, что я могу сказать в свое оправдание, я рассказал, что произошло на самом деле 7 ноября. Что касается Василия Шмидта и Томского, то уже лет пятнадцать как их не видел и никаких связей с ними не имею. С Урицким, Марголиным и Постышевым если я и встречался, то исключительно по делам службы. Каких-либо личных контактов с ними не имею. Все это легко проверяется. Те же прегрешения, которые мне инкриминируются согласно протоколу партийного собрания, то они просто смехотворны. А о вредительской деятельности Александра Ильича Лизюкова я вообще ничего сказать не могу.

Выслушав меня, следователь, встал, подошел к окну. Постучав пальцами по подоконнику, он произнес:

— Мне с вами, Виктор Григорьевич, все ясно. Партбюро штаба Ленинградского ВО уже после вашего задержания за подписью секретаря партбюро Н. Е. Чибисова представило следствию партийную характеристику на вас, из которой следует: первое — что вы для вашего командования далеко не подарок, а второе — что штаб Ленинградского ВО уверен по крайней мере в вашей преданности делу революции[87]. За вас хлопочет и ручается лично сам нарком обороны. Поэтому я получил от своего руководства указание провести с вами настоящую беседу. Но вы должны знать, что ваше дело еще не закрыто. Надеюсь, вы понимаете, что партия и советский народ должны быть уверены в чистоте помыслов каждого человека, которому она доверила свою защиту и вручила оружие. Пока это все. Вы свободны и можете идти».

Выйдя на свободу, Виктор Григорьевич узнал, что до выяснения всех обстоятельств он исключен из партии и уволен из армии. Лишь в конце января 1939 года Лизюков и Лебедев были восстановлены как в армии, так и в партии.

* * *

Необходимо указать, что Халепского вместе с Тухачевским, Якиром, Путной, Примаковым и Уборевичем в качестве руководителей заговора назвал на допросе 1 июня 1937 года его подчиненный, командир 8-й механизированной бригады Дмитрий Аркадьевич Шмидт, тот самый, который собирался резать «ухи» у Сталина. Как явствует из материалов следствия, комдив Шмидт вместе с майором Кузьмичевым, бывшими краскомами Яковом Охотниковым, Ефимом Дрейцером и другими составляли боевую террористическую группу заговора.

Напомним, общей целью организации Тухачевского был насильственный захват власти в СССР с дальнейшим разворотом внутренней и внешней политики в троцкистском направлении. Основными обвинениями организаторам были: передача в 1932–1935 годах представителям германского Генштаба секретных сведений военного характера; разработка в 1935 году подробного оперативного плана поражения Красной армии на основных направлениях наступления германской и польской армий. Была в этой цели и бонапартиская составляющая.

Согласно основному плану, разработанному Якиром и Уборевичем, Шмидт и его люди по команде Якира или Халепского должны были взять на себя руководство воинскими частями в вооруженном восстании и «захвате Кремля» с проведением террористических актов против членов Политбюро ЦК ВКП(б) и советского правительства. Другими словами, они брались непосредственно осуществить военный переворот 1937 года.

Халепский был расстрелян 29 июля 1938 года вместе с Алкснисом, Вацетисом, Великановым, Дубовым, Дыбенко, Левандовским, Седякиным, которые, вероятнее всего, непосредственно в заговоре участие не принимали, но что-то знали, а кто-то, возможно, даже сочувствовал. Об этом говорит тот факт, что сам Халепский на допросах назвал около 100 фамилий якобы соучастников, большая часть из которых вышли на свободу по приходу в НКВД Лаврентия Павловича Берия. Еще большее число подобного рода соучастников заговора назвал лишь Семен Петрович Урицкий, бывший начальник Разведуправления РККА.

* * *

Прошло пять лет. Где-то в середине апреля 1942 года, в один из очередных ночных докладов генералу Бирюкову (заместитель начальника Автотанкового Управления РККА) о состоянии дел по организации 96-й танковой бригады имени Челябинского комсомола, тот коротко бросил, не уточняя деталей, что в ближайшее время к полковнику Лебедеву должен обратиться уполномоченный НКВД по Челябинской области. Мол, это дело важное, и его необходимо выполнить. Все прояснилось на следующий день. За Виктором Григорьевичем заехала «эмка» и отвезла в Управление НКВД.

В кабинете уполномоченного он встретил майора с малиновыми петлицами, который предложил ознакомиться с шестью ранее осужденными командирами РККА достаточно высоких чинов. Суть вопроса заключалось в выяснении, не захотят ли они вернуться в действующую армию, так как ситуация с командирскими кадрами в тот момент была крайне напряженной. Майор сказал:

«Эти люди были арестованы еще в сороковом году по 58-й статье. Сейчас их приведут в кабинет, и вы переговорите с ними. Я же оставлю вас минут на тридцать один на один. Вам, как боевому командиру, все же легче будет разговаривать с ними, чем мне».

Так и решили. Через несколько минут конвойный ввел осужденных в кабинет.

Рис. 16. Генерал Лебедев. За разгром 2-й Венгерской армии под Россошью (январь 1943 года) награжден первым орденом Суворова 2-й ст. За ночной прорыв на Святошино под Киевом (ноябрь 1943 года) под вой серен и с зажженными фарами награжден вторым орденом Суворова 2-й ст.

Одеты они были в армейскую форму без знаков различия. Выглядели далеко не изможденными. Один из них, самый пожилой, был дивизионным комиссаром. Трое — полковники, один подполковник и один майор. Все до своего ареста служили в танковых войсках. Хозяин кабинета предложил им всем сесть, запер в сейфе лежавшие на столе бумаги и вышел. Виктор Григорьевич представился, сказал, что он только что с фронта, а потом объяснил, что действует по поручению генерала Бирюкова. Им предлагается написать заявление с просьбой направить на фронт. Все шестеро молчали. Виктор Григорьевич стал рассказывать о сложной обстановке на фронтах, как он ее видел. Попутно он заметил, что сейчас, когда решается судьба Родины, место военного человека — на линии огня. Где-то краем глаза он увидел, как поежились некоторые из присутствующих. Тут взял слово бывший дивизионный комиссар:

«Вы в Гражданскую войну воевали?».

Увидев утвердительный жест, он продолжил:

«Не знаю, как вы, но я воевал за счастье трудового народа, рабочих и крестьян. Вы же предлагаете меня воевать за какую— то родину. Но у трудового народа нет родины. Его родина там, где он счастлив. Мне все равно, на каком языке говорит этот трудовой народ. На русском, на немецком, на английском ли… Главное в том, чтобы принести ему освобождение от тех цепей рабства, в которых он находится, и где так называемый патриотизм — одно из центральных звеньев этих цепей.

Сталин предал дело Октябрьской революции. Он подмял под себя весь трудовой народ России. Он уничтожил тысячи верных бойцов Революции. Расстрелял, рассадил их по тюрьмам и по лагерям. Он подменил и исказил их цели и идеалы. Он восстановил проклятую богом и людьми Российскую империю. За это ему нет прощения.

Сейчас вновь Британская, Германская, Французская и Российская империи сцепились между собой. Рвут друг друга на куски, обманывая и науськивая трудовых людей друг на друга. И вы хотите, чтобы я, старый революционер, принял в этой вакханалии участие, чтобы я шел убивать трудовых людей другого языка только из-за того, что стоящие друг друга Сталин и Гитлер чего-то не поделили между собой? Чтобы я шел умирать за родину, за Сталина?

Никогда! Лучше поставьте меня к стенке или сгноите в тюрьме».

Как рассказывал потом генерал Лебедев, у него в тот момент предстали в глазах горящие избы деревни Югостицы и Великого Села, что под Ленинградом, многотысячные колонны беженцев, переходящих по мосту через Лугу, спасаясь от наступающей дивизии СС «Мертвая Голова». Эти бесконечные телеги и тележки со скарбом, собранным второпях. Лица затерроризированных немецкими воздушными бандитами русских женщин и детей. Он вспомнил улицы голодного и холодного Питера. Эти нарезки хлеба, которого и хлебом назвать трудно. Бесконечные буржуйки, которые и топить собственно нечем, кроме старых газет и книг.

Вскочив со стула, он в ярости потянулся к кобуре, забыв, что оставил револьвер в проходной. Вскочил и бывший дивизионный комиссар. В его черных с характерной поволокой глазах горела лютая ненависть.

В этот момент вошел хозяин кабинета. Мгновенно оценив обстановку, он скомандовал:

«На выход!».

Шествие возглавил бывший дивизионный комиссар. За ним понуро потянулись остальные. Вдруг у самой двери замыкавший шествие майор приостановился и, резко развернувшись, встал по стойке смирно. Затем громко и отчетливо сказал:

«Прошу направить меня на фронт рядовым, я русский человек…».

Тут же рядом с ним вырос и еще один. Четверо ушли.

Второй план поражения

Одним из главнейших обвинений Тухачевского и его подельников была разработка ими плана поражения СССР в случае войны с Германией. В поисках идейных основ этого плана мы приходим к соображениям Лева Давыдовича Троцкого.

О! Он был необыкновенно творческой натурой. Одним из главных его «научных» достижений принято считать разработку «научно подготовленного» государственного переворота. Се действо происходит путем создания небольших по численности, мобильных, хорошо подготовленных и обученных отрядов «революционеров», незаметно внедрявшихся в различные массовые организации и манифестации. Такие отряды должны быть способны перехватить инициативу, направить массы на захват жизненно важных узлов государства (почта, телеграф, телефон, вокзалы и прочее), что автоматически приводит к смене государственного строя, естественно под демагогический треск о «демократии» и борьбы с «тиранией». Как известно, ныне подобную тактику широко используют американцы в так называемых «бархатных» и «оранжевых» революциях от Берлина, Варшавы, Бухареста, до Белграда, Киева-04, Тбилиси, Ливии, Киева-14.

Но вот в чем незадача. Увенчать Троцкого лаврами «гения революций» не получается, так как мы имеем дело с типичным плагиатом. Ведь истинным создателем теории «революций», как уже говорилось ранее, является Генри Джон Темпл, лорд Пальмерстон. Вот кто был настоящий профессионал-революционер, коллекционирующий и кормящий всех карбонариев Европы от Мадзини до Маркса. Это он, составив великолепный дуэт с «денежным мешком» в лице Натана Ротшильда, в 1848 году одномоментно бросил всю свою «революционную» рать на свержение в Европе всех монархий — от Парижа, Вены до Варшавы. Ибо, по его «просвещенному» мнению, в мире должны существовать лишь пять королей: пик, треф, бубен, черви и его (ее) Великобританское Величество. А во всем остальном мире — да здравствует представительная демократия, при которой всех политиков можно скупать оптом и в розницу.

И все же Лев Давыдович хотя бы частично достоин быть увенчан лавровым венком, ибо его творческая мысль все же обогатила теорию «революций» Пальмерстона блестящим обоснованием идеи о ПЛАНЕ ПОРАЖЕНИЯ, разработанной в недрах британской разведки и однажды, правда не совсем удачно, уже апробированной в России. Идея прозрачна, как родниковая вода в зоне экологической стерильности. Сначала военные на границах организуют поражение и допускают врага на расстояние 80 км до столицы, после чего происходит военный или «оранжевый» переворот с приходом к власти тех, кто вел в тот момент бешеную, якобы пораженческую борьбу против либеральной буржуазной дряблости и нерешительности за свирепость и беспощадность или против тирании за народную диктатуру. С другой стороны, действия военных и политиков по проведению в жизнь плана поражения не являются пораженческими, а самыми что ни на есть оборонческими, ибо только так должна быть выметена, как мусор, политическая линия «невежественных и бессовестных шпаргальщиков».

Вот как эта мысль звучит в первоисточнике:

«Что такое пораженчество? Политика, направленная на то, чтобы содействовать поражению “своего” государства, находящегося в руках враждебного класса. Всякое другое понимание и толкование пораженчества будет фальсификацией. Так, например, если кто скажет, что политическая линия невежественных и бессовестных шпаргальщиков должна быть выметена, как мусор, именно в интересах победы рабочего государства, то он от этого никак еще не становится “пораженцем”. Наоборот, в данных конкретных условиях он-то и является подлинным выразителем революционного оборончества: идейный мусор победы не дает!

Примеры, и весьма поучительные, можно было бы найти в истории других классов. Приведем только один. Французская буржуазия в начале империалистической войны имела во главе своей правительство без руля и без ветрил. Группа Клемансо находилась к этому правительству в оппозиции. Несмотря на войну и военную цензуру, несмотря даже на то, что немцы стояли в 80 километрах от Парижа (Клемансо говорил: “Именно поэтому”), он вел бешеную борьбу против мелкобуржуазной дряблости и нерешительности — за империалистическую свирепость и беспощадность. Клемансо не изменял своему классу, буржуазии, наоборот, он служил ей вернее, тверже, решительнее, умнее, чем Вивиани, Пенлеве и Ко. Дальнейший ход событий доказал это. Группа Клемансо пришла к власти и более последовательной, более разбойничьей империалистической политикой обеспечила французской буржуазии победу. Были ли такие французские газетчики, которые называли группу Клемансо — пораженцами? Наверно, были: глупцы и клеветники тащатся в обозе всех классов. Но они не всегда имеют возможность играть одинаково значительную роль»[88].

Современный исследователь Г. Н. Спаськов, изучая ход событий в последние предвоенные дни[89], указывает:

«Начиная новую агрессию, Гитлер впереди Вермахта пускал пропаганду и пятую колонну. И в 1938-41 годах неизменно добивался ошеломляющего успеха. Его, по сути, программный тезис, который здесь приводился, не грех процитировать снова:

“Зачем мне деморализовать противника военными средствами, если я смогу это сделать лучше и дешевле другим путем?.. Через несколько минут Франция, Польша, Австрия, Чехословакия лишатся своих руководителей. Армия останется без генерального штаба. Все политические деятели будут устранены с пути. Возникнет паника, не поддающаяся описанию”.

Хотя Советский Союз в этом списке отсутствовал, но совершенно очевидно, что первую очередь это положение должно было касаться именно его. Ведь важнее всего перед войной максимально ослабить, а в идеале и вовсе обезглавить именно самого сильного своего противника.

Было ли в то время внутреннее положение СССР стабильным и прочным? И да, и нет. Как показала столь долгая и тяжелая война, власть большевиков поддерживалась подавляющим большинством советского народа. С другой стороны, все 20-30-е годы в рядах правящей партии и на вершине власти СССР шла острая политическая борьба, сопровождающаяся многочисленными заговорами и предательством. После драматических событий 1937-38 годов бури на вершине власти как будто бы стихли. Но значит ли это, что там не осталось недовольных политическим курсом руководства ВКП(б) во главе со Сталиным, а всех предателей и заговорщиков ликвидировали? И что Гитлеру накануне войны не на кого было опереться в своих попытках дестабилизировать положение если не во всем СССР, то по крайней мере в Красной армии?»

Естественно, множеством современных горе-историков существование плана поражения отрицается, так как, по их просвещенному мнению и как указывала партия, всю вину за ошибки и неудачи 41-го несет один Сталин. И это несмотря на имеющиеся собственноручные показания маршала Тухачевского. Вот их фрагмент:

Я уже показывал, что, изучив условия возможного развертывания операций немцев и поляков против БВО и КВО (Белорусского и Киевского военных округов. — Н. Л.) во время апрельской военно-стратегической игры 1936 года и получив незадолго до этого установку от германского генерального штаба через генерала Рундштедта на подготовку поражения на украинском театре военных действий, я обсудил все эти вопросы сейчас же после игры с Якиром и Уборевичем, а в общих чертах и с прочими членами центра. Было решено оставить в силе действующий оперативный план, который заведомо не был обеспечен необходимыми силами. Наступление Белорусского фронта с приближением, а тем более с переходом этнографической границы Польши должно было стать критическим и с большой долей вероятности опрокидывалось ударом немцев или из В[осточной] Пруссии в направлении Гродно или через Слоним на Минск.

Украинский фронт в первую очередь или после нанесения удара немцами на севере также, по всей вероятности, потерпит неудачу в столкновении со значительно превосходными силами польских и германских армий.

В связи с такой обстановкой на Уборевича была возложена задача так разрабатывать оперативные планы Белорусского фронта, чтобы расстройством ж.-д. перевозок, перегрузкой тыла и группировкой войск еще более перенапрячь уязвимые места действующего оперативного плана.

На Якира были возложены те же задачи, что и на Уборевича, но, кроме того, через Саблина он должен был организовать диверсионно-вредительскую сдачу Летичевского укрепленного района[90].

Проще говоря, Тухачевский планировал в случае нападения на СССР польско-германских войск под предлогом чрезвычайной важности для врага Украины (хлеб, уголь, железная руда, марганец, никель и так далее) собрать на ее территории, южнее Припяти, основные силы Красной армии. Если же враг свой главный удар будет наносить севернее Припяти, на Белоруссию, то собранный на Украине кулак Красной армии, в соответствии с теорией «фланговых ударов» Тухачевского, нанесет несимметрично из Украины во фланг и тыл наступающей вражеской группировки, в общем направлении на Будапешт. Ранее подобную идею выдвигал военный теоретик еще царского времени генерал Свечин. Оппонентом генерала тогда выступил Б. М. Шапошников, аргументированно объяснивший, что, когда сражаются миллионные армии, применение в стратегии войны тактических приемов XVIII–XIX веков есть авантюра. Но суть плана заключалась в другом, о чем и сообщает сам автор плана — открыть прямую кратчайшую дорогу врагу на Москву, то есть ту дорогу, по которой всегда ходили враги, пытаясь завоевать Россию.

«Белорусский театр военных действий только в том случае получает для Германии решающее значение, если Гитлер поставит перед собой задачу полного разгрома СССР с походом на Москву. Однако я считаю такую задачу совершенно фантастической»[91].

И вот, как показывает в своих воспоминаниях маршал Захаров[92] и в своих работах наши современные исследователи (А. Б. Мартиросян и О. Ю. Козинкин), нарком Тимошенко и его начальники Генштаба Мерецков и Жуков пытались реализовать в своих действиях именно этот план ответного и немедленного контрнаступления из Украины в ответ на наступление немцев в Белоруссии. Можно было бы говорить о заблуждениях, если не одно обстоятельство: указанные высшие военачальники совершили подлог. Ибо на 22 июня официально существовал лишь один план прикрытия страны[93], подписанный еще Шапошниковым в бытность его начальником Генштаба и поэтому утвержденный Сталиным. А в этом плане приоритетным было Белорусское направление. При своем же появлении в Наркомате и в Генштабе указанные выше генералы самовольно, оставляя политическое руководство страны (Сталина) в неведении, стали набивать войсками Киевский ВО, тем самым задействуя предательский план Тухачевского. Этому поспособствовала и главная ошибка Сталина — он не устоял перед давлением Тимошенко о переподчинении армейской контрразведки от НКВД Наркомату обороны.

Особое место в воспоминаниях маршала Захарова отводится тому факту, что с приходом в Наркомат Тимошенко в высших армейских кругах сформировалась «киевская мафия», состоящая из генералов выходцев Киевского ВО: Жуков, Ватутин, Маландин, Ширяев и прочие. Захаров отмечает:

«Сотрудники, выдвинутые на ответственную работу в Генштаб из Киевского Особого военного округа, в силу своей прежней службы, продолжали придавать более важное значение Юго-Западному направлению»[94].

Увы, не совсем убедительно. Но будем учитывать, что когда маршал писал, то он не мог прямо указать, что мы имеем дело с типичной (ОПГ) организованной преступной группой. Что ее возглавляет тот, кто в истории остался, в силу определенных причин, в тени. Почему ОПГ? Да потому, что обман высшего должностного лица — это уже государственное преступление. А повлекши за собой общенациональную катастрофу — тем более. Таким лицом не могли быть ни Тимошенко, ни Жуков. Не тот уровень. Киевскую мафию мог возглавить лишь человек официально, подчеркиваю, официально располагающий полнотой информации о действиях военных, то есть человек из высшего политического круга, к тому же способный и в послевоенные годы покрывать совершенное государственное преступление.

Проводя скрупулезнейшее исследование мероприятий, проводимых в Красной армии по приведению ее в боевую готовность, Г. Н. Спаськов указывает на главную опасность этих мероприятий — возникновение ситуации, когда виновником начала войны мог оказаться СССР. В этом случае вступали в действие положения Тройственного пакта, по которому автоматически в войну вступала не только Италия, но и Япония. Войны на два фронта — вот чего боялся Сталин, говоря об опасности немецких провокаций. Этого же обязаны были опасаться и высшие военные руководители. Но, к глубокому сожалению, под желание не допустить провокаций легко могли маскировать свои действия и те, у кого были совсем другие намерения.

Череда проводимых мероприятий по Спаськову выглядит так:

«1. Выход приграничных дивизий 18 июня на боевые позиции во всех западных округах.

2. Последующий отвод их 20 июня в Киевском и Западном округах назад.

3. Предупреждение в ночь с 20 на 21 июня командного состава округов о точных дате и времени немецкого нападения.

4. Повторное, в связи с этим, приведение войск в боеготовность в ночь с 20 на 21 июня.

5. Отвод войск и фактическая отмена их боеготовности днем 21 июня во многих местах с массовым “загоном” в некоторых округах и флотах командного состава вечером 21 июня на развлекательные мероприятия.

6. Саботирование рядом высших военачальников, включая наркома обороны с начальником Генштаба, выполнения даже ущербной “Директивы N1” в ночь на 22 июня и утром и даже Директивы N2 об отражении и уничтожении врага там, где он вторгся на нашу территорию».

Теперь внимание, или, как говорят немцы, ахтунг! Ахтунг! Ибо Спаськов продолжает:

«А теперь вспомним несколько важных и прямо-таки зловещих фактов из предыдущих глав (его книги. — Н. Л.). Как только начинался очередной крупный этап приведения в боеготовность войск Красной армии для отражения надвигавшейся агрессии, то практически каждый раз случалось чрезвычайное происшествие, фактически ставящее под угрозу его выполнение, а то и прямо его срывающее. Итак.

В конце апреля советское правительство приняло решение о начале стратегического развертывания Красной армии. В первую очередь к западной границе должны быть переброшены войска с Дальнего Востока и Забайкалья. На местах войска начали подготовку к переброске. Но через несколько дней, в начале мая, в связи с этим разразился крупный международный скандал. Войска еще не двинулись с мест, а японцы уже сообщили о переброске на весь мир! Пришлось вмешиваться самому Сталину, чтобы нейтрализовать последствия столь опасного инцидента. Обжегшись на нем, наркомат обороны в дальнейшем уже с большой опаской и излишней перестраховкой приступал к переброске войск в приграничную зону.

Через полтора месяца, 18 июня 1941 года, по приказу из Москвы приграничные дивизии стали выходить на свои боевые позиции по плану прикрытия. Но лишь только они заняли их, как буквально через несколько часов произошел опаснейший инцидент почти у самой границы. На железнодорожной станции Перемышль, в паре километров от границы, взорвался вагон с боеприпасами. Решив, что русские их опередили и первыми начали войну, немецкое командование объявило тревогу и приказало частям вермахта занять свои боевые позиции. Возникла реальная опасность начала войны по нашей вине. Чтобы разрядить обстановку и снизить вероятность повторения подобных инцидентов, Генштаб РККА приказал отвести от границы ряд частей прикрытия.

И вот теперь третье чрезвычайное происшествие, случившееся вечером 21 июня на территории СЗФ, возможно самое зловещее. Вечером этого дня, но еще засветло подразделение немецкой армии перешло границу и вступило в бой с советскими пограничниками и частями Красной армии.

К тому времени оперативное положение советских войск прикрытия уже сильно ухудшилось. Два направления главных ударов Вермахта — в полосе всего Западного округа и 5-й армии КОВО — к вечеру 21 июня фактически уже были оголены. Несмотря на некоторые потери, в основном боеготовым оставался только ПрибОВО-СЗФ генерал-полковника Кузнецова, который дальше отступать не собирался».

«Создается впечатление, что кто-то из ближайшего окружения наркома постоянно и умело нагнетал обстановку вокруг темы “провокаций”, ловко пользуясь его твердым намерением не допустить гибельной для СССР войны на два фронта. Кто им мог быть?»

Конечно же, этот человек должен был обладать возможностью быстро передавать информацию спецслужбам «дружественных» держав. То есть быть их агентом влияния. Сама логика приводит нас (выскажем как гипотезу) к тогдашнему Первому секретарю Украины Никите Сергеевичу Хрущеву, который и возглавлял Киевскую мафию, а также был связан дружескими отношениями с уже известным нам Максимом Максимовичем Литвиновым, бывшим Наркомом по иностранным делам, сохранившем свои связи и влияние не только в СССР, но и в Лондоне.

«Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты» — гласит древняя поговорка. Уже после прихода к власти наш народ узнал, кто ходил в друзьях у Хрущева. Первое. Сайрус Итон — канадо-американский миллиардер, личный друг семьи и давнишний деловой партнер Рокфеллеров. Второе. Бертран Рассел — идеолог создания мирового правительства и сторонник дикой смеси либерализма и троцкизма.

Что касается генералов Павлова, Климовских, Григорьева, Кобеца, Понеделина, Лукина и прочих, то день 21 июня стал идеальным моментом для всех предателей, заговорщиков и тех, кто заранее решил, что русское дело проиграно. Каждый из них на своем месте отказывался от сопротивления, спасая свою шкуру, и подставлял тысячи и сотни тысяч советских солдат на уничтожение или на муки плена.

Такова тайна 22 июня 1941 года.

Харьков-42

Но к этой тайне непосредственно примыкают близкие между собой британская тайна 22 июня 1941 года и тайна Харьковской операции 1942 года.

Относительно первой из указанных. Правительство Англии во главе с Черчиллем, воюя с Германией, в июне 1941 года страстно возжелало начать еще и войну с Советским Союзом. Так, в конце 1950-х годов известный английский исследователь Дж. Батлер, наводя тень на плетень, в книге «Большая стратегия» писал:

«В конце мая (1941 года) в Лондоне сложилось мнение, что, создав угрозу кавказской нефти, можно будет наилучшим образом оказать давление на Россию, с тем чтобы она не уступала немецким требованиям. 12 июня комитет начальников штабов решил принять меры, которые позволили бы без промедления нанести из Мосула силами средних бомбардировщиков удары по нефтеочистительным заводам Баку»[95].

Отсюда Г. П. Спаськов[96] делает вывод:

«Таким образом, в конце мая, сразу после визита Гесса, английское руководство задумало нанести удар по СССР, а уже 12 июня эта идея стала воплощаться в конкретные военные решения. Причем готовность к бомбардировкам должна быть немедленной. Иными словами, когда всему миру стало ясно, что немцы вот-вот нападут на СССР и Британия наконец-то получит могучего союзника, ее руководство вознамерилось этого союзника срочно… побомбить!»

Да! Да! Именно так. Как иначе понимать сведения, полученные на тот момент советской разведкой, согласно которым по настоянию Черчилля начальниками штабов главнокомандующему индийской армией была послана в те же дни следующая телеграмма N130:

««Ход развития советско-германских отношений может сделать для нас исключительно выгодным быть готовыми предпринять бомбардировку Бакинских нефтепромыслов с минимальной задержкой. В связи с этим предлагаем вам дать указания командующему войсками в Ираке совместно с командующим авиацией в Ираке и в сотрудничестве с командующим авиацией на Ближнем Востоке сделать все административные приготовления для этой операции, включая все требуемые расширения и улучшения выбранных посадочных площадок»[97].

Далее, Спаськов резонно замечает:

«…Бомбежкой получают не союзника, а врага; нанеся удар по Баку, Англия автоматически вступала в войну с СССР. Выходит, Черчилль с министрами сошли с ума? Нисколько! Таким способом Черчилль пытался спасти Великую Британскую империю»[98].

Ведь кроме СССР у Британской империи на тот момент был еще один страшный враг — США. Ибо при мощнейшей экономике США, сильном долларе и лучших американских товарах — экономическое поражение англичан и, как следствие, развал Британской империи становились только вопросом времени.

Назначив на 22 июня (!!!) начало бомбардировок Баку, Черчилль, по сути, становился прямым союзником Гитлера в войне с СССР и выходил из уже нацело проигранной им войны с Германией. Английскому обывателю преподносилось это как окончание кошмара бомбардировок. Именно это собирался сказать сэр Уинстон в своей вечерней речи в субботу 21 июня 1941 года, анонсированной, но не произнесенной. Помешало такому развитию событий письмо президента США Ф. Рузвельта, о котором сам Черчилль доносит для истории лишь краткую реплику:

«Американский посол, проводивший уик-энд у меня, привез ответ президента на мое послание. Президент обещал, что, если немцы нападут на Россию, он немедленно публично поддержит “любое заявление, которое может сделать премьер-министр, приветствуя Россию как союзника”. Уайнант передал устно это важное заверение»[99].

Этим американским послом был Джон Уайнант, преданный и надежный соратник Рузвельта и в то же время человек, симпатизирующий Советскому Союзу. Как сообщают исследователи, незадолго до вторжения немцев в СССР его вызвали в Вашингтон. После кратковременного пребывания на родине ранним утром 20 июня 1941 года он срочно вылетел обратно в Лондон на четырехмоторном бомбардировщике. Но в начале полета вышел из строя один из двигателей. Лететь на аварийном самолете дальше через весь океан было близко к самоубийству, поэтому командир корабля, военный летчик, справедливо предложил Уайнанту вернуться обратно. Но посол, сугубо гражданский чиновник, приказал продолжить полет. Уайнант не стал терять на смену самолета даже несколько часов, потому что вез срочное личное послание от президента Рузвельта премьер-министру Черчиллю, которое сам должен был тому передать[100]. Вот под таким давлением и родилась антигитлеровская коалиция.

* * *

С первых дней война в России развивалась бурно. В самом начале войны, когда германский вермахт неудержимым потоком несся по территории России, снося все перед собой, вряд ли кто мог предположить, что уже в феврале 1942 года на фронт пойдут эшелоны с танками, пушками и самолетами, изготовленными на перемещенных заводах. Операция по эвакуации промышленности на восток прошла блестяще. Ни до, ни после ни одна страна мира не продемонстрировала столь высокой организованности и скорости, с которой сталинский СССР переместил свой промышленный потенциал за тысячи километров от своего прежнего расположения. Потом последовало контрнаступление под Москвой. Пусть оно не отвечало высшим образцам военного искусства, но ошеломляла решимость и ярость, с которой шло это наступление. Вроде полностью разгромленная Красная армия вдруг возродилась как легендарная птица Феникс и нанесла тяжелейший удар по якобы непобедимому вермахту.

Сам Гитлер пришел в неистовость. «Стоять! Стоять! Стоять!» — кричал он на своих готовых уже бежать, бросая все и вся, генералов. Только так немецкая армия избежала судьбы Великой армии Наполеона. Он, фюрер, прекрасно понимал, что отступление слишком часто превращается в бегство, за которым следует разгром. Недаром в вермахте медаль «за зиму 1941-42-го года» была приравнена к Железному Кресту.

Но особо тяжелой гирей на душу недругов России стали сведения о создании Сталиным в глубоком тылу, между Тулой, Воронежем, Сталинградом и Саратовом, мощного инкубатора стратегических резервов в составе десяти общевойсковых армий и двадцати танковых корпусов. Ему, этому недругу, стало очевидным: если пустить все на самотек, то война может окончиться значительно раньше, чем было запланировано. Надо было предпринимать что-то кардинальное.

Известно, что «кому война, а кому — мать родная». Очевидно, для вот этих, кому мать родная, вложивших в развязывание войны огромные средства, каждый день войны — это миллионы и миллиарды прибылей. Поэтому их не устраивала окончательная победа Гитлера, точно так же, как и окончательная победа СССР. Как сказал небезызвестный Гарри Трумэн:

«If we see that Germany is winning we ought to help Russia and if Russia is winning we ought to help Germany, and that way let them kill as many as possible, although I don’t want to see Hitler victorious under any circumstances. Если мы увидим, что войну выигрывает Германия, нам следует помогать России, если будет выигрывать Россия, нам следует помогать Германии, и пусть они как можно больше убивают друг друга, хотя мне не хочется ни при каких условиях видеть Гитлера в победителях»[101].

В Хрущевские времена для объяснения успехов вермахта в начале лета 1942 года общественности было рассказано:

«Ставка признавала возможность наступления немецкой армии на юге, однако считала, что противник, державший крупную группировку своих войск в непосредственной близости к Москве, вероятнее всего нанесет главный удар не в сторону Сталинграда и Кавказа, а во фланг центральной группировке Красной армии с целью овладения Москвой и центральным промышленным районом. Неправильное определение советским Верховным Главнокомандованием (читай — Сталиным. — Н. Л.) направления главного удара противника на первом этапе летней кампании привело к стратегически ошибочным решениям. Вместо концентрации сил в полосе действий Юго-Западного и Южного фронтов и создание на левом фланге советско-германского фронта непреодолимой для врага глубоко эшелонированной обороны Ставка продолжала укреплять центральный участок фронта и усиливать Брянский фронт, войска которого группировались на правом крыле, прикрывавшем направление на Москву через Тулу»[102].

Итак, все перевернуто с ног на голову. Подготовка стратегических резервов выдана за усиление Брянского фронта. Проведение активных операций против немецких групп армий «Север» под Ленинградом и «Центр» на Ржевско-Вяземском участке, связывающих крупные силы противника в ходе всего периода боевых действий 1942 года и не позволивших в самые критические моменты перебрасывать на юг подкрепления, подается как обеспечение стратегической обороны Москвы. Но главное, за скобки выводится трагическая Харьковская операция. А если быть точным, она приравнивается к неудачам под Демьянском и в Крыму, хотя очевиден ее совершенно другой порядок. Там неудачи, а здесь катастрофа, резко ослабившая весь южный фланг советско-германского фронта и по своим результатам очень напоминавшая июньско-июльские дни 1941 года. Немцы оказались у стен Сталинграда и в предгорьях Кавказа, а война затянулась на лишний год.

По поводу Харьковской операции хрущевские историки пишут:

«Неудача наступления советских войск на харьковском направлении объясняется следующими основными причинами:

Советское Верховное Главнокомандование и руководство Генерального Штаба, несмотря на явные признаки подготовки немецко-фашистким командованием крупного наступления на юге, ошибочно ожидали возобновления противником уже на первом этапе летней кампании основных операций на московском направлении и поэтому не уделили необходимого внимания укреплению положения советских войск на Юго-Западном и Южном фронтах.

Утвердив план наступления Юго-Западного фронта на харьковском направлении, Ставка (читай — Сталин. — Н. Л.) не обеспечила это наступление достаточными силами и средствами. К тому же сам замысел Харьковской операции был неудачен. Нельзя было, располагая ограниченными силами, начинать крупную операцию нанесением главного удара из оперативного “мешка”, каким являлся барвенковский плацдарм»[103].

В этих заявлениях действительность искажена до неузнаваемости. Более или менее действительную картину дает Жуков, мстя Хрущеву за 1958 год, который вспоминает, что на совещании, состоявшемся в конце марта 1942 года, «Верховный (читай — Сталин. — Н. Л.) согласился с Генеральным штабом, который решительно возражал против проведения крупной наступательной операции группы советских фронтов под Харьковом».

Однако, уступая настояниям Тимошенко, как-никак маршал, и Хрущева, все-таки член Политбюро, он дал разрешение «на проведение силами юго-западного направления частной наступательной операции»[104].

А. М. Василевский уточняет:

«Б. М. Шапошников (читай — Генштаб. — Н. Л.), учитывая рискованность наступления из оперативного мешка, каким являлся Барвенковский выступ для войск Юго-Западного фронта, предназначавшихся для этой операции, внес предложение воздержаться от ее проведения. Однако командование направления продолжало настаивать на своем предложении и заверило Сталина в полном успехе операции. Он дал разрешение на ее проведение и приказал Генштабу считать операцию внутренним делом направления и ни в какие вопросы по ней не вмешиваться»[105].

Наступление началось 12 мая. Вначале оно развивалось успешно, но уже 17-го немецкий генерал фон Клейст нанес контрудар в тыл нашим наступающим войскам. Катастрофы можно было еще избежать, если бы наступление прекратилось, а войска развернулись для парирования нанесенного удара. Но Тимошенко с Хрущевым вновь заверили Ставку, что операция идет вполне по плану и ничего угрожающего не происходит. Версия о якобы тревожных сигналах, поступавших от Военных советов Южного и Юго-Западного фронтов, полностью опровергается Жуковым, который категорично заявляет:

«Хорошо помню, что Верховный (по телефону. — Н. Л.) предлагал С. К. Тимошенко прекратить наступление и повернуть основные силы барвенковской группы против краматорской группировки противника.

С. К. Тимошенко доложил, что Военный совет считает опасность краматорской группы явно преувеличенной и, следовательно, наступательную операцию прекращать нет оснований.

К вечеру 18 мая состоялся разговор по тому же вопросу с членом Военного совета фронта Н. С. Хрущевым, который высказал такие же соображения, что и командование Юго-Западного фронта: опасность со стороны краматорской группы противника сильно преувеличена, и нет оснований прекращать операцию. Ссылаясь на эти доклады Военного совета Юго-Западного фронта о необходимости продолжения наступления, Верховный отклонил соображения Генштаба».

И далее:

«Я это свидетельствую, потому что лично присутствовал при переговорах Верховного»[106].

В плане понимания сложившейся тогда ситуации представляет большой интерес Директива Верховного Главнокомандующего № 170464 от 26 июня 1942 года. Вот ее фрагмент:

«Тов. Баграмян не удовлетворяет Ставку не только как начальник штаба, призванный укреплять связь и руководство армиями, но не удовлетворяет Ставку даже и как простой информатор, обязанный честно и правдиво сообщать в Ставку о положении на фронте. Более того, тов. Баграмян оказался неспособным извлечь урок из той катастрофы, которая разразилась на Юго-Западном фронте. В течение каких-либо трех недель Юго-Западный фронт, благодаря своему легкомыслию, не только проиграл наполовину выигранную Харьковскую операцию, но успел еще отдать противнику 18–20 дивизий.

Это катастрофа, которая по своим пагубным результатам равносильна катастрофе с Реннекампфом и Самсоновым в Восточной Пруссии (намек на 1914 год. — Н. Л.). После всего случившегося тов. Баграмян мог бы при желании извлечь урок и научиться чему-либо. К сожалению, этого пока не видно. Теперь, как и до катастрофы, связь штаба с армиями остается неудовлетворительной, информация недоброкачественная, приказы даются армиям с запозданием, отвод частей происходит также с опозданием, в результате чего наши полки и дивизии попадают в окружение теперь так же, как и две недели тому назад.

Понятно, что дело здесь не только в тов. Баграмяне. Речь идет также об ошибках всех членов Военного совета и прежде всего тов. Тимошенко и тов. Хрущева. Если бы мы сообщили стране во всей полноте о той катастрофе, с потерей 18–20 дивизий, которую пережил фронт и продолжает еще переживать, то я боюсь, что с вами поступили бы очень круто»[107].

Итак, на лицо тягчайшее воинское преступление — осознанное введение в заблуждение своего непосредственного командования. Это преступление карается в условиях военного времени отдачей под трибунал. Но отдать под трибунал своего предшественника на посту наркома обороны, а вместе с ним члена Политбюро, и это в условиях разразившейся катастрофы? Сталин слишком хорошо знал историю и понимал, какую зловещую роль в исходе битвы при Ватерлоо и судьбе самого Наполеона сыграло недоверие солдат к его маршалам и генералам. Как тут не вспомнить знаменитое высказывание Сталина о том, что «других генералов у меня для вас нет». То есть надо уметь воевать с теми, кто есть в наличии. Обратим внимание, что во время войны через командование фронтами прошло около двух десятков человек, и лишь один Константин Константинович Рокоссовский как был назначен на этот пост, так и оставался на нем до конца войны.

Таким образом, хрущевские историки, описывая харьковскую трагедию, пытаясь обелить ее истинных организаторов — командующего Юго-Западным направлением Тимошенко, его начальника штаба Баграмяна, в свое время также входящего в Киевскую мафию, и члена Военного Совета направления Хрущева. Пройдет всего два дня после отдания указанной директивы, и страна смогла во всей полноте оценить услугу, которую оказала немцам, а также стоящими за ними кругам эта «великолепная тройка».

Зловеще выглядит и простое совпадение дат — в мае 1942 года устраивается побоище под Харьковом, и практически тут же, в начале июня, Черчилль дает добро на разгром арктического конвоя PQ-17, сформированного в Исландии для доставки стратегических материалов и оружия для СССР. Получается, что страну душили скоординированно: одни изнутри — другие извне. Сказанного достаточно, чтобы утверждать: не будь Харькова, не дошли бы немцы до Сталинграда, а ход войны был бы другим, не столь кровавым.

Ведь вот то, что готовилось. 28 июня 1942 года, взяв месяц паузы после Харькова, немецкая 4-я танковая армия генерала Гота совершила прорыв Брянского фронта, ведя наступление с выходом к Дону в районе Воронежа. Через два дня после этого, 30 июня 1942 года, немного южнее перешла в наступление 6-я армия Паулюса уже в направлении Сталинграда. Общее руководство обеими армиями, составившими группу армий «Б», осуществлял фельдмаршал фон Бок. А еще чуть позже перешли в наступление на Ростов войска группы «А» фельдмаршала Листа в составе 1-й танковой и 17-й полевой армий. Так обозначился стратегический план гитлеровского командования по разгрому всего ослабленного харьковской трагедией южного крыла советского фронта.

Этот план предусматривал мощное наступление на Воронеж, уничтожение советских сил в большой излучине Дона, выход к Волге и взятие Сталинграда, дабы в дальнейшем направить основную массу привлеченных войск на захват нефтяных промыслов Кавказа. На первом этапе Воронежу и Сталинграду уделялось особое внимание, так как их захват и создание в них опорных пунктов позволяло развернуть по реке Дон мощный естественный оборонительный рубеж, под прикрытием которого можно было смело проводить операции на Кавказе и в Закавказье. Вот почему Гитлер столь упорно требовал от своих генералов очищения от русских войск волжского правобережья у Сталинграда и почему ряд соединений 4-й танковой армии генерала Гота, вроде бы начавшей передислоцироваться на Кавказ, вынуждены были по приказу фюрера вернуться и надолго застрять на Волге.

Но это еще не вся правда. Выход немецких войск к Волге от Астрахани до Сталинграда должен был послужить поводом английским «союзникам» осуществить свою давнишнюю мечту оккупировать Закавказье и прежде всего нефтепромыслы Баку. Ничего личного, только бизнес.

Однако 19 ноября 1942 года, когда на междуречье Волги и Дона загрохотала артподготовка гигантского наступления из— под Воронежа, а в направлении Ростова на Дону рванули собранные и подготовленные Сталиным стратегические резервы, всем все стало ясно: все немецкие и британские планы в миг полетели в мусорную корзину. Начиналась уже другая история.

Так была перевернута последняя страница ОКТЯБРЬСКОГО ДЕТЕКТИВА.

Приложение

Некоторые данные о современном положении франкмасонства (1906 год)

(Записка военного агента русской армии, полковника А. Д. Нечволодова)[108]

Совершенно секретно.

С 15 сентября по 15 ноября 1906 года я совершил заграничную поездку с целью изучения вопроса о денежном обращении в Западной Европе и для сбора сведений о современном состоянии франкмасонства.

Собранные данные по последнему вопросу имеют, конечно, совершенно отрывочный характер, а потому настоящая записка и представляет из себя лишь последовательное изложение тех сведений об этом тайном обществе, какие мне удалось собрать по мере посещения различных городов.

18 сентября я прибыл в город Стокгольм и посетил нашего генерального консула В. А. Березникова; на мой вопрос о франкмасонстве в Швеции, о содействии со стороны шведов русской революции, о связи этих двух данных между собой, а также и о значении шведских евреев как во франкмасонстве, так и в государственной жизни, г. Березников ответил мне следующее: франкмасонство распространено в Швеции чрезвычайно сильно; начиная от королевской семьи и кончая кругом так называемого порядочного общества, принято принадлежать к той или другой ложе; чтобы быть членом парламента, надо почти обязательно быть масоном; в числе шведских масонов числятся много пасторов и офицеров; деятельность лож ограничивается, по-видимому, символическими обрядами и собраниями, а также и благотворительностью; евреи принимаются в число братьев; о выдающемся их значении в шведском масонстве ничего неизвестно; вообще же, они за последние годы сильно входят во все отрасли государственной жизни, и в настоящее время все банковые и крупные промышленные дела сосредоточены в их руках; участие шведов и даже высшей администрации в нашем революционном движении несомненно; только за самое последнее время, ввиду сильного развития в самой Швеции социализма, находящегося в связи с русскими событиями, высшее Правительство переменило свою тактику; затем г. Березников сообщил мне, что, несмотря на весьма плохую постановку дела, за отсутствием денежных средств, относительно нашей тайной разведки о влиянии шведов на русское революционное движение у него имеется список лиц, принимающих активное участие в этом движении посредством тайной доставки оружия, рассылки прокламаций, укрывательства наших государственных преступников и пр.

На вопрос мой, имеется ли какая-нибудь связь между этими лицами и франкмасонами, г. Березников ответил мне, что это ему совершенно неизвестно, так как ему никогда не приходило в голову делать подобное сопоставление, да и вообще по поводу масонства как нашей миссией в Стокгольме, так и русским центральным Правительством, насколько ему известно, никогда никаких вопросов не возбуждалось.

В этот же вечер я имел случай познакомиться с ротмистром шведской конной гвардии графом Розеном, при посредстве которого мне удалось достать полные списки (матрикулы) всех шведских масонов.

Из этих матрикулов, между прочим, можно усмотреть, а) что все шведские масоны, помещенные в списках, имеют только низшие степени посвящения и б) что шведские ложи находятся в связи с ложами всего мира, причем, кроме того, в числе шведских братьев числятся масоны и иностранных лож: король английский Эдуард, наследный принц датский и др.

Матрикулы эти были показаны мною В. А. Березникову и возбудили в нем живейший интерес, так как он тотчас же нашел в них фамилии нескольких шведов, принимающих деятельное участие в революционном движении в России.

Я просил г. Березникова сверить означенные матрикулы с его секретным списком и, сделав соответственные пометки, выслать затем мне их в Киссинген, что и было им исполнено с величайшей готовностью.

Из трех этих матрикул видно, что мои предположения о принадлежности шведов, содействующих нашей смуте, к франкмасонам вполне оправдались, так как все 40 человек, помещенных в секретном списке г. Березникова, оказались масонами, занесенными в матрикул.

Из Стокгольма я проехал в Копенгаген, где познакомился с неким г. Симкенсом, который при ближайшем знакомстве оказался мастером ложи Хирам-Абиф в Гааге; г. Симкенс начал убедительно уговаривать меня вступить в братство и в доказательство своей уверенности в том, что из меня выработается в самом непродолжительном времени выдающийся масон, подарил мне свой мастерский знак. Затем г. Симкенс предложил немедленно ввести меня в большую Копенгагенскую ложу, указывая на особые преимущества, связанные со вступлением в эту ложу, так как она имеет в среде своих братьев много членов различных царствующих фамилий; кроме того, при посредстве некоторых ее членов можно впоследствии достигнуть и посвящения в мартинизм.

Я отклонил любезное предложение г. Симкенса, объяснив ему, что русские служащие не могут принадлежать к тайным обществам; тогда он указал мне, что я могу поступить в ложу совершенно негласным образом и моя фамилия нигде не будет записана, причем добавил, что имеется значительное количество такого рода членов; я вынужден был вторично отказаться под предлогом скорого отъезда.

На следующий день после этого разговора я имел случай убедиться в справедливости слов г. Симкенса относительно значения Копенгагенской ложи, так как ее посетил прибывший накануне из Христиании норвежский король Гакон в обществе многих других весьма высокопоставленных лиц.

Из Копенгагена я направился в Киссенген, где познакомился с председателем Киссенгенского отделения Швейнфуртской ложи — доктором Дируфом. Доктор Дируф доставил мне франкмасонский календарь на 1907 год, из коего видна та сторона организации франкмасонства, которая не считается нужным быть скрытой.

Доктор Дируф с большой готовностью вызвался сообщить мне некоторые данные по масонству; по его словам, масонство — учение высокохристианское и борется с католицизмом; цель его — всемирное братство людей; никакой иудейской подкладки оно не имеет, в политику вовсе не вмешивается, и главнейшая тайна масонства заключается в том, что в нем вовсе нет ничего тайного.

Насколько был искренен доктор Дируф, я судить не берусь, но, согласно заявлениям лиц, виденных мною в Париже, большинство масонов действительно вовсе и не подозревают о том тайном верховном руководстве, которое направляет деятельность всех лож, а наивно считают, что братство служит исключительно гуманным целям, а тайной облечены только масонские обряды и символы.

По прибытии моему в Париж во время разговора на политические темы, которые я вел с двумя моими знакомыми, совершенно непричастными к какого бы то ни было рода общественной деятельности, герцогом Ришелье и виконтом де-ла Уссе, ими, между прочим, было высказано следующее: в настоящее время Франция управляется всецело франкмасонами, которые, в свою очередь, являются орудиями, с одной стороны, еврейства, а с другой стороны, английской политики, причем председатель Совета министров Клемансо, человек с гораздо большим значением, чем сам президент республики франкмасон Фальер, только по виду социалист; в действительности же Клемансо — вполне покорный слуга Англии, давно ею купленный; ввиду значительного недовольства во Франции современным порядком вещей возможен даже государственный переворот, но переворот этот, если и совершится, то он будет произведен только для вида, действительная же власть останется по-прежнему в руках Клемансо, франкмасонов, евреев и англичан.

Затем оба собеседника пояснили мне, что в ближайшем будущем, по тем данным, которыми они располагают, должно произойти решительное столкновение Англии с Германией, причем ныне ведется высшими английскими политиками с королем Эдуардом во главе подготовка к этому столкновению в следующем направлении: дабы воспрепятствовать Германии получить могущественного союзника на море в лице Соединенных Штатов, Англия, которая успела уже вернуть почти целиком свои капиталы, данные в долг Америке после междоусобной войны, вызовет столкновение между Японией и Соединенными Штатами, столкновение это, ввиду современного состояния флотов обеих сторон и неготовности Панамского канала, несомненно, должно решиться в пользу Японии; затем Англия в союзе с Францией вызовет войну с Германией, которую начнет с уничтожения флота последней державы, чем устранится всякая опасность высадки германских войск на побережье Соединенного Королевства; после этого Англия предоставит немецким войскам разгромить на суше Францию, в чем, по словам обоих лиц, говоривших мне это, не может быть, конечно, ни малейшего сомнения[109].

Таким образом, благодаря этой войне все выгоды получит только одна Англия, так как, несмотря на победу на суше, Германия все-таки навеки потеряет свою морскую торговлю, причем война одинаково разорит как ее, так и Францию, что опять— таки послужит только на пользу Англии.

Настоящее зловещее положение вещей сознается многими французами, искренне желающими избегнуть столкновения с Германией, но состав современного французского правительства таков, что оно всецело руководствуется инструкциями из Лондона, а других сколько-нибудь способных лиц, могущих сплотить около себя все националистические и патриотические группы, решительно не имеется. Все эти партии имели было надежду, что таким лицом явится Поль Думер, особенно после ссоры его с франкмасонами вследствие разоблачений их шпионской деятельности в армии, однако впоследствии и Поль Думер потерял доверие этих партий, так как он все-таки не порвал с масонами и вел за последнее время слишком очевидную двойную игру.

Затем оба мои собеседника высказали мне, что, хотя они лично стоят совершенно вне всяких политических партий, тем не менее охотно познакомят меня со всеми лицами, занимающимися борьбой с иудейством и франкмасонством, причем виконт де-ла Уссе вызвался даже, в случае если я пожелаю, сопутствовать мне в Лондоне для оказания помощи по изучению франкмасонства в Англии. В Лондоне мне, к сожалению, за недостатком времени побывать не удалось, но в Париже, благодаря любезному содействию упомянутых двух лиц, я вскоре познакомился с ближайшими помощниками Эдуарда Дрюмона, редактора «Свободного слова», — Гастоном Мери и Эрве де Ровиллем; с графиней Мирабо-Мартель (Жип), которая собирает в своем салоне всех светских антисемитов и антимасонов; с негласным агентом Рима в борьбе с масонством аббатом де-ла Бессонери и, наконец, с тремя главными деятелями антимасонства: Морисом Тальмейром, Андре Бароном и Копен-Альбанселли; последний был масоном, достиг степени розенкрейцера, но затем порвал с франкмасонством и объявил ему самую беспощадную борьбу, когда при посвящении в высшую степень ему было открыто, что означенное общество служит тайным целям иудейства и английской политики.

Упомянутые выше группы лиц, работающие, по моему убеждению, весьма деятельно, но не в достаточной связи между собой, собрали ныне уже весьма обширный материал для полного освещения иудо-масонства, материал, большей частью привезенный мной в Петербург, и ведут ныне самую энергичную пропаганду против захвата власти евреями и масонами во Франции.

Наибольшее количество данных доставили мне гг. Тальмейр, Барон и Копен-Альбанселли.

Они подтвердили мне, так же как и графиня Мартель, и гг. Мери и де Ровилль, что все нити нашей революции сосредоточены в иудейско-масонских руках, что из наших общественных деятелей некоторые находятся в несомненной связи с масонами и с главным раввином Парижа, что бывший член Государственной Думы г. Кедрин открыто появлялся на заседаниях «Великого Востока» и что вожди конституционно-демократической партии (Милюков, Струве и др.), несомненно, составили программу своей деятельности под непосредственным руководством высших франкмасонов; кроме того, они отметили в переданном мне списке «Масонского генерального штаба» фамилии лиц, принимающих активное участие в русском революционном движении, причем лица, наименее важные в этом отношении, отмечены черточкой, более важные — одним крестиком, а самые выдающиеся — двумя.

Затем г. Тальмейр передал мне также собственный экземпляр «Ежегодника Великого Востока», в котором на с. 277 прямо говорится о существовании франкмасонских лож в России в настоящее время.

По вопросу о современной политической программе Англии, изложенной мне гг. Ришелье и Уссе, упомянутые три лица вполне подтвердили ее существование, но сделали при этом следующее существенное дополнение: несомненно, таковая программа существует, и английские политики прилагают все усилия к ее осуществлению, и притом в самом ближайшем будущем, так как хотят ее провести при жизни короля Эдуарда, зная, что будущий король, принц Уэлльский, по своему характеру мало способен к активной деятельности; кроме того, крайне благоприятным обстоятельством для возможно скорейшего проведения этой программы являются в настоящее время полная подчиненность английскому влиянию современного французского правительства с Клемансо во главе и неготовность морских вооружений Соединенных Штатов и Германии; однако существует сильнейший тормоз к осуществлению этой программы в лоне самого франкмасонства; тормоз этот — франкмасоны-евреи, которые отлично понимают, что если будущая война послужит исключительно на пользу Англии, то она в это же время разорит Францию и Германию, а в последних двух государствах в настоящее время слишком много еврейских капиталов, неизмеримо больше, чем в Англии; поэтому евреи— франкмасоны и выступили решительными противниками английской программы.

По словам гг. Тальмейра, Барона и Копен-Альбанселли, евреи в этом вопросе на тайных франкмасонских советах одержали в настоящее время победу, но разногласие это вызвало впервые со времени существования франкмасонства сильнейший раскол между его английскими и еврейскими членами, раскол, который впоследствии может быть роковым для могущества самого франкмасонства.

Осторожно опрошенный мною на другой день после этого разговора по поводу современных политических обстоятельств масон третьей степени и бывший член Совета Великого Востока г. Поль Думер, с которым я имел несколько совещаний по чисто финансовым вопросам, несмотря на уклончивость своих ответов, тем не менее высказал мне совершенно определенно, что в настоящее время для Франции возможно только соглашение с Англией, что он этому соглашению вполне сочувствует и хотя и не верит в войну в ближайшем будущем, но находит, что, в случае ее возникновения, Франция должна искать реванш за 1870 год.

Относительно организации английского франкмасонства и связи его с французским гг. Тальмейр, Барон и Копен-Альбанселли сообщили мне, что между ложами этих двух фракций масонства связи нет, и они находятся между собою официально даже в разрыве, равно как «Великий Восток» Франции находится в разрыве с германскими ложами; но разрывы эти созданы умышленно, чтобы скрыть от низших масонов интернациональный и антипатриотический характер этого братства; главные же руководители французского и английского франкмасонства находятся между собою в самой тесной связи; при этом мне было пояснено, что истинные главари масонства не всегда имеют высшие степени посвящения, а иногда даже вовсе и не числятся масонами, как, например, Ротшильды и главный раввин Парижа, но тем не менее они именно и направляют деятельность лож всего мира, лож, в которых большинство членов преследуют свои личные мелкие карьерные и денежные интересы и далеки от понимания того, орудием чего они служат.

Относительно участия членов английского масонства в событиях в России гг. Тальмейр, Копен-Альбанселли и Барон затруднились дать мне какие-либо положительные сведения, но указали, что английским центром, где сосредоточена активная деятельность против России, являются лондонское «Общество иудейской территориальной организации» и лондонское же «Общество помощи русским евреям». По данным «Таймса»[110], членами советов этих обществ являются: а) «Общества иудейской территориальной организации» — Израэль Зангвиль, Артур Коген, Эдер, Тармель Гольшмид, Филип Гартог, Павел Гирш, Вениамин Киш, Макс Лангерман, Лазарь Лангдон, Виль Родштейн, Клемен Саламан, Соломон И. Соломон, Исидор Шпильман, Турнер, Люсьен Вольф, Юдифь Зангвиль; б) «Общества помощи русским евреям» — лорд Ротшильд, Самуил Монтегю, Давид Александр, Н. С. Иосиф, Клавдий Монтефиори, Леонард Коген и Стюарт Самуэль.

Через несколько дней после этого разговора я виделся с моим старым знакомым по Петербургу, германским послом в Париже, князем Радолиным.

Во время этого свидания я завязал разговор с князем по вопросам международной политики, причем спросил его, вероятно ли в будущем столкновение Англии и Германии при условиях, которые очерчены выше. На это князь выразил мне, что я совершенно верно оцениваю обстановку и, к сожалению, экономическая борьба между Германией и Англией все более и более обостряется[111]; относительно войны он, как дипломат, может мне сказать, что в самом ближайшем будущем ее ожидать нельзя, но за то, что произойдет через несколько месяцев, он поручиться не может, и, во всяком случае, не подлежит ни малейшему сомнению, что современное французское правительство всецело на стороне Англии, так как состоит исключительно из франкмасонов; можно поручиться, что Германия ничего не сделает для обострения современных отношений, которые в настоящую минуту вполне удовлетворительны, но, конечно, это обострение всегда может быть вызвано с другой стороны.

Когда я высказал князю Радолину мою мысль, что следовало бы создать в противовес Англии и Японии тесное соглашение между Россией, Францией и Германией, он ответил мне с большой живостью и откровенностью, которая даже несколько удивила меня, следующее: «То, о чем вы говорите, было всегда моим руководящим взглядом; скажу вам более, год тому назад, во время возникновения Мароккского вопроса, у нас, немцев, были все козыри в руках, чтобы это соглашение состоялось, и история покажет, что не я был причиною того, что события приняли, к сожалению, совершенно другой оборот. Как же исправить современное положение вещей — это вопрос очень трудный и, во всяком случае, в настоящее время ничего в этом отношении сделать нельзя, я даже не вижу и для ближайшего будущего, в чем будет заключаться тот благоприятный повод, который даст возможность совершить этот поворот».

Переходя к вопросу о русских внутренних делах и отмечая твердость, проявленную нашим Правительством в подавлении революции, князь Радолин сказал: «Придет время, когда Россия оценит политику Горемыкина, стоявшего за распущение Государственной Думы; теперь пишут, что у вас готовятся дать равноправие евреям; я отнюдь не берусь за разрешение еврейского вопроса в России, но могу с уверенностью сказать, что если им будет дано равноправие, то его уже никогда нельзя будет взять назад, а что будет при этом через 20 лет с Россией, нетрудно предвидеть, имея перед глазами современную Францию и Австрию; да и у нас более трех четвертей капитала принадлежит иудеям, а в Берлине на улицах вы встретите больше евреев, чем немцев».

Из остальных данных, собранных мною в Париже по франкмасонству, заслуживают внимания беседа с аббатом дела Бессонери и некоторые сведения о мартинизме.

С аббатом де-ла Бессонери познакомил меня виконт дела Уссе; аббат этот лично не играет никакой заметной роли в Париже, так как ведет всю антимасонскую деятельность через аббата Турмантена, но тем не менее именно он является истинным агентом Рима в борьбе с иудео-масонством. Аббат де-ла Бессонери выразил мне, что ему хорошо известно про участие масонов в русской революции, но так как события в России не касаются непосредственно Ватикана, то он особенно не следил за этим вопросом; он глубоко убежден в том, что в настоящее время все христианские государства должны соединиться для борьбы с иудео-масонством, и предложил мне поддерживать с ним переписку, причем обещал сообщать мне данные по масонству, имеющие связь с событиями в России.

О мартинизме я услышал в Париже впервые от Инфанты Евлавии, которая неоднократно говорила мне, что это тайное общество, особенно распространенное среди высшей аристократии и царствующих фамилий, хотя и признает Христа, но Христа чисто гностического, и является, в сущности, очень ловким и опасным оружием того иудейства, которое руководит и масонством.

Андрэ Барон мне также показывал массу рукописных материалов по современному мартинизму и вполне подтвердил общность этого учения как с иудейством, так и с масонством.

Покинув Париж, я посетил на обратном пути Берлин.

В Берлине мне не удалось за краткостью времени собрать каких-либо существенных данных по масонству, и я успел лишь войти в сношение с главой германских антисемитов в Рейхстаге — бароном Либерманом фон Зоннебергом, который предложил мне свои услуги для совместной деятельности по исследованию еврейского вопроса.

Между прочим, барону Либерману удалось в самое последнее время войти в весьма знаменательное сближение с Бебелем, который, являясь главой социалистов, прозрел наконец, что евреи под флагом социализма преследуют исключительно свои расовые цели, почему он, подобно Анри Рошфору во Франции, оставаясь при своей крайне радикальной программе, ныне переходит вместе с тем на сторону антисемитов.

Общие впечатления моей поездки по вопросу о франкмасонстве следующие:

1) многие русские государственные люди и дипломаты недостаточно знакомы с масонством; в этом отношении заслуживают внимания германские дипломаты в Париже, которые очень считаются с франкмасонством и внимательно его изучают;

2) ввиду очерченной выше английской политической программы можно ожидать новой войны России с Японией в ближайшем будущем лишь в том случае, если еврейская партия в высшем масонстве окончательно возьмет верх над английской и в верховном масонском совете будет безусловно решено сохранить на несколько лет без изменения существующее политическое положение Соединенных Штатов, Англии, Франции и Германии. В противном же случае едва ли Япония ввяжется в новую войну с Россией, имея в виду, что ей одновременно может понадобиться огромное напряжение сил и для борьбы с Соединенными Штатами.

[Следующий абзац зачеркнут. — О. П.]

Во всяком случае, если нам предстоит новая война с Японией, план кампании с нашей стороны должен быть соображен так, чтобы затянуть ее на долгий срок, пока мы не будем в состоянии дать решительного сражения с надеждой на успех; до этого же следует избегать всего, что дало бы японцам возможность иметь отдельные успехи, в виде ли поражения наших передовых отрядов или взятия далеко выдвинутых укрепленных пунктов.

Так как неизвестно, как окончательно сложится политическая программа в высшем масонстве, и так как есть сильные шансы на победу иудейской партии, которая в настоящую минуту имеет верх, России теперь же следовало бы решить все вопросы, связанные с возможностью новой войны на Дальнем Востоке;

3) несмотря на огромную силу современного иудо-масонства, в настоящее время против него ведется уже ожесточенная борьба, и борьба успешная; во Франции все уже стали интересоваться этим обществом; истинные его цели перестают быть тайной, и число антимасонов растет с каждым месяцем. Гг. Тальмейр, Барон и Копен-Альбанселли твердо убеждены, что при их еще жизни им удастся быть свидетелями начала падения могущества франкмасонства и еврейства.

В Англии ныне образовался в лоне самого масонства непримиримый раскол на почве столкновения английских и иудейских интересов.

Наконец, в Германии сильно растет и охватывает все большие и большие круги населения крайнее недовольство против евреев;

4) для более успешной борьбы с иудео-масонством всем антисемитам и антимасонам необходимо войти между собой в более тесное соглашение.

В этом отношении для России было бы особенно важно теперь же завязать по этому вопросу сношения с Ватиканом, который, по словам аббата де-ла Бессонери, пойдет нам навстречу с самой большой готовностью.

А. Нечволодов.

1 декабря 1906 г.

С.-Петербург

Меморандум генерала Маниковского[112]

С. секретно

№ 165392

Доверительно. № 12

Военному министру через генерала Фролова

I.

Настоящая война застала Россию неподготовленной во многих отношениях, но ни в одном эта неподготовленность не имела столь роковых последствий, как по части артиллерийского снабжения армии.

Главнейшей причиной этого следует признать непредвидение масштаба настоящей войны, а потому и непринятие заблаговременно надлежащих мер к обеспечению армии необходимым для нее боевым снабжением.

Грешны в этом отношении оказались не мы одни, а и все наши союзники. И только одна Германия, по-видимому, ясно отдавала себе отчет о масштабе грядущей войны, понимала ее неизбежность, упорно к ней готовилась и принимала все меры к тому, чтобы не быть застигнутой ею врасплох. Ее исключительно развитая промышленность оказала ей при этом величайшую услугу.

Здесь, конечно, не место вдаваться в исследование наших стратегических заданий по части боевого снабжения армии; цель настоящего доклада — указать лишь на последствия, происшедшие от неудовлетворительности этих заданий, чтобы на основании этого горького опыта попытаться найти правильный путь не только для отдаленного будущего, но и для ближайшего настоящего.

Итак, в чем же, собственно, состояла наша неподготовленность? Главным образом в том, что в предположениях о потребности в боевом снабжении для будущей войны мы, базируясь на опыте нашей Маньчжурской кампании, масштаб которой, конечно, не мог быть отнесен к большой европейской войне, определили слишком незначительную норму этой потребности, вследствие чего и не развили заблаговременно надлежащим образом ни наши казенные заводы, ни те из частных, которые в мирное время изготовляли предметы боевого снабжения. Точно так же мы предполагали, что возимых комплектов батарей и тех местных артиллерийских парков, которые с началом мобилизации должны были быть собраны (из готовых запасов) Главным артиллерийским управлением, хватит по крайней мере на целый год большой войны, между тем как их хватило всего на 4 месяца, и уже в декабре 1914 года наша армия стала ощущать острый недостаток в боевом снаряжении.

Тогда пришлось наскоро мобилизовать всю нашу промышленность — и казенную, и частную, работавшую и не работавшую на оборону, а также вызывать к жизни совершенно новые предприятия, способные принять участие в изготовлении боевых припасов.

Дело это, — до крайности трудное вообще и приносящее ощутительные результаты очень нескоро даже в странах с хорошо развитой промышленностью, у нас двигалось совсем медленно, так как наша промышленность до войны была развита очень слабо. Поэтому поневоле пришлось прибегнуть к самой крайней мере — к заказам за границей, главным образом в Америке и у наших союзников Англии и Франции, которые, впрочем, и сами в то же время испытывали недостаток в боевом снабжении, и их промышленность также не успевала полностью удовлетворять потребности своих армий.

Им, как и нам, пришлось прибегнуть к тому же американскому рынку, загрузив его при этом до последней степени. Что же получилось в результате?

А то, что этот рынок, будучи, в общем, слабо подготовлен к военным заказам, не обладая совсем технической гибкостью и находясь к тому же под сильным германским влиянием, лишь в ничтожной степени удовлетворил наши потребности в наиболее горячее время, несмотря на громадные цены, которые нам пришлось платить.

Таким образом, без особо ощутительных результатов для нашей армии, нам пришлось влить в американский рынок колоссальное количество золота, создать и оборудовать на наши деньги массу военных предприятий; другими словами, произвести на наш счет генеральную мобилизацию американской промышленности.

В меньшей степени, но все же довольно значительной мы сделали то же самое и для промышленности Англии, Франции и Японии.

В итоге мы сознательно помогли и этим странам в столь трудном деле, как развитие военной промышленности.

Естественно, возникает вопрос: была ли крайняя, что называется, до зарезу необходимость в этих заграничных заказах, поглотивших столько миллиардов? Приходится ответить, что при создавшихся условиях нашей собственной неподготовленности многие заказы, как, например, на порох, взрывчатые вещества, станки и металлы, были действительно неизбежны.

В то же время необходимо отметить, что при более спокойном и внимательном отношении к этому делу можно было бы в значительной степени сократить число потраченных миллиардов, если бы, ограничиваясь заказами перечисленного выше и приобретением необходимого заводского оборудования, обратиться к развитию военной промышленности у себя и тем самым не допустить развития ее в других государствах за наш счет. Если бы так было поступлено с того момента, как выяснился истинный масштаб войны, то ныне картина была бы, конечно, иная.

Но упущенного все равно не вернуть, и бесполезно заниматься дальнейшими рассуждениями на эту тему. Ныне перед нами встает иная задача, важности необыкновенной, — хоть теперь стать на правильный путь, т. е. во что бы то ни стало избавиться по части боевого снабжения от иноземной зависимости и добиться того, чтобы наша армия все необходимое для себя получала бы у себя дома, внутри России.

При колоссальных, неисчерпаемых естественных богатствах России в этом нет ничего неосуществимого, и добиться этого можно и должно, тем более что ведь совершенно неизвестно, когда кончится война и как сложатся обстоятельства не только после нее, но и в недалеком будущем в отношении возможности беспрепятственного получения из-за границы предметов боевого снабжения. Именно на такую же точку зрения стали Франция и Англия, как это явствует из программных речей гг. Тома и Монтэгю. И действительно, без полной самостоятельности в этом отношении трудно остаться Великой державой, несмотря ни на какие условия территории и внутренних богатств страны.

Какие же меры должны быть приняты немедленно для выполнения поставленной задачи?

Эти меры ясны сами по себе, они частью уже принимаются и ныне, необходимо только не затормозить их дальнейшего развития, а именно: надо в самом спешном порядке развивать свою отечественную промышленность, и притом в расчете не только на потребности текущей войны, но и в предвидении будущей.

Но при этом необходимо использовать одно важнейшее указание минувшего опыта: для каждого отдельного производства боевого снаряжения должна быть организована своя самостоятельная группа заводов.

В каждой такой группе основное ядро, так сказать постоянный кадр группы, должны составить казенные заводы, которые в случаях мобилизации не только соответственно развернутся сами, но и выделят из себя соответствующий технический персонал для инструктирования остальных членов группы, т. е. однородных производств частной промышленности.

Вне такой постановки дела немыслимо получение вполне удовлетворительных результатов в необходимый кратчайший срок. Вся мобилизация нашей промышленности в той ее части, которой пришлось мобилизоваться путем самостоятельной импровизации, может служить лучшим подтверждением вышесказанного.

Действительно, даже такое элементарно простое производство, как ручных гранат, мин, разного рода осветительных приборов и т. п., долго не могло наладиться собственными силами частной промышленности именно вследствие незнакомства ее с подробностями производств и отсутствия компетентного руководительства. И только когда была оказана надлежащая помощь со стороны специалистов-техников, дело пошло на лад.

Еще лучшей иллюстрацией может служить особая организация, которой было поручено ГАУ установить на отечественных заводах производство простейшей цельнотянутой 3-дм гранаты французского образца.

Это производство, несмотря на то что к исполнению были привлечены солидные заводы (каковы: Коломенский, Люберецкий, Гельферих Садэ, Лист, Гоппер, Динамо, Гакенталь, Добров и Набгольц, Мальцева, Шодуар и др.), а в качестве инструкторов — наши опытные военные техники и, кроме того, в помощь была дана еще специальная миссия французских техников, — все же дело долго не налаживалось именно потому, что привлеченные заводы раньше снарядов не делали, а сами ближайшие руководители, будучи хорошими техниками вообще, до тех пор не стояли непосредственно у производства снарядов.

И только после того, как были командированы настоящие специалисты снарядного дела, получились соответствующие результаты; таких примеров из практики отечественной промышленности можно привести сколько угодно.

Не менее характерные примеры можно привести из практики и заграничной промышленности. Так, всемирно известные и действительно великолепно оборудованные и мощные заводы Ремингтона и Вестингауза в Америке, а также не менее известные заводы Канадской компании долго не могли справиться с нашими военными заказами, главным образом потому, что они раньше совсем не вырабатывали предметов военного снаряжения, и их солидному техническому персоналу волей-неволей пришлось пережить все длительные «детские болезни» нового производства.

Наконец, прямо поразительный пример: всемирно известный завод Шнейдера в Крезо еще дольше, чем американцы, не мог справиться с изготовлением наших 22-сек. трубок, хотя он их нам же готовил 12 лет тому назад (в японскую войну). И если в неуспехах американских заводов нельзя отрицать известной доли немецкого влияния, то завод Шнейдера заподозрить в этом уже никак нельзя. В конце концов дело у него наладилось лишь после того, как его инструктировал по части наших 22-сек. трубок наш генерал Гермониус (бывший начальник Трубочного завода) и был командирован туда наш специалист по трубкам полковник Плазовский. Этот пример в высшей степени характерен, и его следует твердо запомнить: он указывает, как легко забывается и расстраивается даже хорошо налаженное производство мощного завода, работающего к тому же все время на военный рынок, и как любое производство может быть сведено почти на нет, если оно было прекращено без оставления хотя бы небольших кадровых мастерских, где производство продолжалось бы хотя в малом размере. Поэтому было бы грубой ошибкой считать, что налаженное с такими великими трудностями производство военных припасов в нашей частной промышленности будет сохранено и для более или менее отдаленного будущего, если ему не давать заказов и в мирное время, а предоставить его собственной судьбе.

С полной уверенностью можно утверждать, что в последнем случае их постигнет участь Шнейдера с тою лишь разницей, что у них производство забудется гораздо скорее и восстанавливать его придется с еще большими трудностями, т. е., что называется, с азов.

Но так как всю мобилизованную во время войны промышленность или хотя бы даже сколько-нибудь значительную часть ее нельзя будет питать казенными заказами и в мирное время, то ей неизбежно предстоит по окончании войны «демобилизация» и возвращение к обычным производствам мирного времени. А чтобы при этом не пропали столь трудно давшиеся наука и опыт войны, то в соответствующих заводах должны быть сохранены «ячейки» военных производств под непосредственным наблюдением и контролем Главного артиллерийского управления.

Из приведенного ясно, что необходимо заранее составить строго обдуманный план мобилизации всей нашей промышленности для военных целей, положив в основу этой мобилизации твердый костяк казенных заводов, на котором можно будет впоследствии развить какую угодно мускулатуру частной промышленности; при таких условиях можно рассчитывать на быструю и продуктивную мобилизацию всей отечественной промышленности в ее целом. И если бы такой план был выработан и осуществлен у нас своевременно, то, конечно, нам не пришлось бы переживать самых тяжелых дней настоящей войны.

Но этого, к великому несчастию России, своевременно сделано не было; так хоть теперь надо поспешить исправить прежние грехи и доделать поскорее то, что было упущено раньше. Ждать для этого окончания войны или все рассчитывать на «заграницу» нельзя.

Не надо теперь терять ни одной минуты, и все, что можно сделать сегодня, мы не имеем права откладывать на завтра.

Только при полном напряжении всех сил в этом направлении возможно вывести Россию на новый путь — полной независимости по части боевого снабжения нашей армии от заграничных рынков.

В Главном артиллерийском управлении это сознавалось уже давно, задолго до настоящей войны, но в силу обстоятельств, главным образом экономического характера, не удавалось осуществить программы обширного заводского строительства. К первым робким шагам этого строительства, в масштабе, правда, довольно мизерном (определенном из опыта японской войны), было преступлено еще до начала войны. Но с началом ее и эти работы замерли, так как считалось, что «все равно для этой войны не поспеем», а потому и не стоит отвлекать силы и средства от работ непосредственно на оборону.

Так потеряли почти год, после чего с великими трудностями удалось двинуть наконец заводское строительство, особенно по части развития и расширения уже существующих заводов, и результаты этого уже сказались довольно ощутительно.

В настоящее время окончательно выработана полная программа в соответствии с тем масштабом, какой показала эта война. Отдельные эпизоды этой новой программы уже проводятся в жизнь в той мере, как это диктуется обстоятельствами и удается по соображениям финансовым. В целом эта программа представляется в конце настоящего доклада.

Но прежде чем перейти к ней, необходимо отметить, что ГАУ отнюдь не закрывает глаз на все трудности осуществления ее, как существующие, так [и] еще могущие возникнуть в обстоятельствах переживаемого времени, но так как действительность повелительно требует преодолеть их во что бы то ни стало, то ГАУ считает своим долгом настаивать на немедленном выполнении этой программы во всем ее объеме.

Здесь уместно остановиться несколько подробнее на этих трудностях, так как они служат неизменными поводами для постоянных возражений при рассмотрении в междуведомственной комиссии всех представлений Главного артиллерийского управления о постройке новых заводов.

I. Главнейшим и действительно наиболее существенным из этих возражений является следующее.

Сейчас Россия напрягает все свои силы для удовлетворения насущных потребностей своей армии. И всем известно, что пока еще не настал тот счастливый момент, когда можно было бы с облегчением сказать, что эти потребности удовлетворены полностью. Главнейшие причины этого в настоящее время — в недостатке: рабочих, транспорта и разных сырых материалов. Поэтому было бы совершенно нецелесообразно отнимать эти элементы, столь необходимые для насущных нужд данного момента, для сооружений неопределенного будущего, причем во многих случаях можно с уверенностью предсказать, что ощутительных результатов для текущей войны от этих сооружений не будет, так как даже при самом ускоренном темпе стройки они в условиях переживаемого времени не поспеют ранее как через 2–3 года. Следовательно, пользы ожидать от этих сооружений для текущей войны нельзя, а вред обороне в ее настоящем положении будет нанесен несомненный.

II. При теперешнем недостатке техников вообще, а военных в особенности, представляется крайнее затруднение в образовании строительных комиссий, вследствие чего придется отнимать опытных техников от заводов, уже работающих на оборону, которой опять-таки будет нанесен чувствительный ущерб.

III. Время для построек теперь самое неподходящее, так как цены на все — и на рабочие руки и на строительные материалы — стоят очень высокие и имеют определенное стремление повышаться и далее. Так будет, вероятно, до самого конца войны. Кроме того, валюта дается нелегко, ее приходится урывать от обороны. Поэтому в интересах и государственного казначейства, и той же обороны следовало бы отложить до окончания войны все те сооружения, которые не могут быть использованы еще в течение текущей войны.

Вот к чему сводятся главнейшие возражения против целесообразности и своевременности широкого строительства новых заводов во время войны.

Конечно, в этих возражениях есть свои основания, но при более подробном исследовании их с государственной точки зрения они оказываются не столь существенными, чтобы из-за них затормозить начатое строительство.

И вот почему.

I. По вопросу о рабочих прежде всего следует отметить, что собственно для постройки завода требуются не те специалисты-мастеровые, которые столь ценны на выстроенных уже и пущенных в ход заводах и фабриках (токари, слесари, фрезеровщики, инструментальщики, лекальщики и им подобные квалифицированные специалисты), а самые заурядные строительные рабочие: каменщики, бетонщики, плотники, столяры и просто чернорабочие. Эти категории рабочих сколько-нибудь значительного участия в работах на предметы собственно обороны не принимают и теперь. Затем, число их даже для очень больших построек требуется ограниченное, и они легко могут быть пополняемы и из команд нижних чинов, и из кадров военнопленных, которые на наши заводы и фабрики, работающие на оборону, допускаются ныне лишь в очень незначительном количестве.

II. Опасения о недостатке техников для постройки новых заводов и о неизбежном якобы ослаблении технического персонала, уже работающего на оборону, сильно преувеличены. Хотя, конечно, избытков в военных техниках не имеется, но ГАУ озаботилось уже подготовкой на время войны соответствующего кадра из техников гражданских. И что дело от этого не страдает, лучшим доказательством служит всем известная успешная деятельность наших казенных заводов и инструктируемых нами частных. Поэтому если ГАУ надеется найти, хотя, конечно, не без труда, соответствующий персонал для образования строительных комиссий новых заводов, то оно имеет для этого достаточные основания.

Наконец, если бы затруднения в этом отношении оказались бы действительно столь серьезными, что могли бы угрожать работам на оборону, то можно будет прибегнуть к резерву артиллерийских академиков, находящихся в действующей армии, куда, к слову сказать, их вовсе не следовало бы отпускать, а с самого начала войны надлежало немедленно командировать на заводы, где их прямое место.

III. Также преувеличенными представляются опасения в отношении затруднительности транспорта громадного количества строительных материалов для вновь строящихся заводов и угрожающая нехватка металла.

Здесь прежде всего следует указать, что постройку всех больших заводов, требующих солидных сооружений и такового же оборудования, предположено завершить действительно в течение двух-трех лет. Конечно, этот срок можно и должно сократить по меньшей мере вдвое, если поставить это дело, как и подобает, на более коммерческую ногу и избавить строительные комиссии от многих бюрократических пут; пока этого нет, волей-неволей приходится тянуть постройки 2–3 года. Но, когда обстановка повелительно потребует, эти путы, конечно, будут разорваны.

Обращаясь к количеству строительных материалов, надо отметить, что, во-первых, все заводы строятся в таких пунктах, вблизи которых уже имеются кирпичные заводы; а во многих же случаях дело начинается с того, что возводятся собственные кирпичные заводы; следовательно, перевозка этого главного и наиболее громоздкого материала, как доставляющегося к пунктам стройки местными средствами, лишним обременением железнодорожного транспорта не угрожает.

Что касается цемента, то, исходя из нормы потребности его на постройку одноэтажных зданий в количестве 20 пудов на одну кв. саж. пола постройки и исчисляя общую площадь полов всех строящихся заводов, за округлением в 250 тыс. кв. саж., получаем: 250 тыс. х 20 = 5 млн пуд в 2 года, а в 1 год — 2,5 млн пуд., что составит в день:

2 млн 500 тыс.: 360 = 6945 пуд., т. е. около 7 вагонов.

Наконец, по отношению к строительному металлу: так как в видах безопасности в пожарном отношении здания новых заводов проектированы с железобетонными перекрытиями потолков и с железными стропильными конструкциями, то действительно может показаться, что постройки потребуют значительного количества железа.

Сделанные для этой цели подсчеты показывают, что общее количество железа, потребное на сооружение всех заводов, намеченных приводимой в конце доклада «Программой», максимально исчисляется всего в 6 млн пудов и будет расходоваться в течение минимум двух, а для некоторых заводов — трех лет.

Следовательно, ежемесячная потребность железа в большей мере будет: 6 млн: 24 = 250 тыс. пуд., т. е. 250 тыс.: (1 тыс. х 30) = 8,333 вагона в день, что, конечно, не может вызвать особых затруднений, а тем более расстройства в железнодорожном транспорте.

Обратимся теперь к рассмотрению вопроса, в какой мере исчисленное выше общее количество строительного железа, потребное на постройку новых артиллерийских заводов, отразится на уменьшении общего количества производных железа, идущего непосредственно на оборону?

По последним данным, потребность в металле всех отечественных предприятий, обслуживающих оборону государства, определяется до 25 млн пудов в месяц, тогда как в тот же период времени постройка новых заводов потребует максимально около 250 тыс. пудов, что составит менее 1 % от всей потребности обороны.

Ясно, что столь ничтожное соотношение не может сколько-нибудь заметным образом влиять на производительность предприятий, обслуживающих оборону.

Кроме вышеизложенного по отношению к опасениям за перегрузку транспорта и понижение производительности заводов на нужды обороны, уместно указать на два следующих обстоятельства, имеющих существенное значение при рассмотрении затронутых вопросов:

а) Как то явствует из записки, представленной министром путей сообщения председателю Совета министров, провозная способность отечественных железных дорог остается фактически в значительной степени неиспользованной, причем % неиспользованности для различных районов империи колеблется от 5 и до 70 %.

б) При всех расчетах металла предполагается, что весь добываемый и переработанный металл полностью проходит через контроль соответствующих правительственных органов и поступает лишь на нужды обороны. Между тем на деле получается нечто совершенно иное: многие сотни тысяч пудов металла в сыром виде и в изделиях служат на рынке предметами самой бессовестной и открыто происходящей спекуляции.

Поэтому позволительно думать, что при лучшем использовании перевозок по железным дорогам и при установлении более действительного контроля за частными металлургическими и металлообрабатывающими предприятиями потребность в металле и перевозках для вновь строящихся заводов легко и незаметно удовлетворится без всякого ущерба для обороны.

IV. Затем переходим к следующему возражению, а именно о «невыгодности постройки новых заводов во время воины в финансовом отношении».

Конечно, нельзя отрицать, что эти заводы при теперешних обстоятельствах обойдутся значительно дороже, чем они обходились в период до войны, но еще большой вопрос — во что они обойдутся после войны? Да и во что бы они ни обошлись, все же это будет дешевле, чем заказывать за границей то, что должно быть изготовлено на этих заводах.

В своих речах гг. Тома и Монтэгю дали блестящее доказательство этому: их заводы, построенные по бешеным ценам военного времени, с лихвой окупились и принесли еще громадную экономию против заграничных заказов, а ведь если мы своих заводов не построим, то крупных заграничных заказов не избежать.

Кроме того, необходимо еще иметь в виду следующие обстоятельства:

а) Во-первых, неизвестно, когда кончится война. Все делавшиеся на этот счет предсказания до сих пор не оправдались. Враг еще не сломлен и не проявляет никаких признаков своего желания заключить мир на приемлемых для союзников условиях. Поэтому разговоры о том, что война скоро кончится, не могут иметь реального значения. Она кончится лишь тогда, когда у нас окажется несомненный перевес в боевом снабжении, именно артиллерийском, так как только артиллерия решает ныне участь сражений, а это возможно лишь при наличии заводов, указанных в «Программе».

б) Во-вторых, также совершенно неизвестно, какова будет политическая конъюнктура по окончании войны, т. е. во время выработки условий мирного договора и в следующий затем период. С уверенностью можно сказать, что в это время ни у кого из наших союзников не будет «лишних» боевых припасов, которые они могли бы уступить нам так охотно, как они это делают в настоящее время. Несомненно, что и нейтральные государства попридержат у себя из благоразумной предусмотрительности до окончательной развязки даже те боевые припасы, которые их заводы должны были бы послать нам по контрактам. В конечном результате каждый будет предоставлен своим собственным силам, и горе тому, у кого к этому времени не будут подготовлены свои средства.

Вот когда сослужат великую службу наши новые заводы, даже если к тому времени они и не будут вполне закончены, так как принятием соответствующих мер (именно уничтожением всяких «формальностей») представится возможность в ускоренном порядке закончить недостроенное и приступить к фабрикации хотя бы во временных сооружениях. Здесь важно то, что уже будет выбрано место, заказано и частью получено оборудование, приступлено к работам, а главное, готова организация всего дела, и не придется прибегать, как раньше, к бестолковым импровизациям.

в) В-третьих, ведь еще менее известно, как сложится для нас и финансовая конъюнктура по окончании войны. Теперь, во время войны, наши союзники дают нам и деньги (займы), и принимают наши заказы благодаря финансовому соглашению, по паритету. Это им приходится делать, так как иначе мы воевать не можем. Но по отношению к будущему нельзя предаваться опасным иллюзиям и считать, что все так сохранится и после войны. Напротив, более чем вероятно, что тогда заграничные займы для нас будут если не невозможны, то крайне обременительны, и уж наверное, за заграничные заказы нам придется тогда платить не по паритету, а в валюте. А каков будет курс нашего рубля после войны, предсказать, конечно, трудно, но, по всем данным, предаваться в этом отношении особому оптимизму нет оснований.

Вследствие всего этого неизвестно, когда наше финансовое положение будет затруднительнее — ныне или после войны? Похоже на то, что если заводы придется строить не теперь, а после войны, причем оборудование их все равно придется заказывать за границей (иначе оно недопустимо запоздает, а многого важнейшего и не получить у нас совсем), то особой экономии получить не удастся.

Между тем как немедленная выдача заказов на оборудование новых заводов за границей, где мы пока имеем кредит, решает вопрос вполне целесообразно: мы сразу станем на ноги и после войны уже не будем нуждаться в заграничных заказах, что будет способствовать в самое тяжелое для наших финансов время накоплению денежных средств внутри России, поддержанию курса наших кредитных билетов и уменьшению ввоза, что, конечно, улучшит наш баланс.

V. Безотлагательного приступа к работам по постройке новых заводов требует еще и то соображение, что ведь почти все наше боевое вооружение, находящееся ныне на фронтах, к концу войны придет в такое состояние, что потребуется или полная его замена, или столь капитальный ремонт, который возможен только на заводах с солидным специальным оборудованием. И сейчас принимаются все меры к тому, чтобы хотя частично заменять и исправлять приходящие в негодность предметы боевого снабжения армий. Но, конечно, полное решение этого вопроса — в связи с вопросом о введении более совершенных образцов (перевооружение армии) на основании указания опыта войны — может получиться только по ее окончании, и уж тогда это должно быть исполнено в кратчайший срок. Вот и спрашивается: мыслимо ли и допустимо ли эту грандиозную и великой государственной важности работу передать после войны «за границу» или ждать окончания [постройки] своих заводов, сооружаемых тогда же в нормальном порядке? Ответ ясен: передать это дело «за границу» и недопустимо, и не хватит для этого никаких средств. Ждать тоже нельзя. Значит, надо поскорее подготовлять свою военную промышленность и строить свои заводы.

Не менее острая нужда будет в изготовлении всего боевого снабжения для наших крепостей, будь то возвращенные нам немцами или вновь создаваемые на новой стратегической линии.

Наконец, образование новых запасов военного времени — при колоссальности сказавшегося уже масштаба настоящей войны и при безусловной необходимости значительного сокращения мобилизационного периода армии — также потребует наличия громадной мощности заводов именно в ближайшее время после войны, к каковому эти заводы и должны быть готовы.

VI. Также надо ясно представить себе, что если не заложить прочного основания нашего военно-заводского строительства теперь же, то это, может, не удастся сделать и совсем, так как по окончании войны у нас явятся опаснейшие конкуренты за границей, успевшие уже за войну развить у себя до крайности военную промышленность. Не подлежит никакому сомнению, что тотчас же по окончании войны начнется общая экономическая борьба, и эта борьба будет беспощадна.

Если мы не будем готовы к ней, то могучая техника и наших друзей, и наших врагов раздавит нашу все еще слабую технику. При этом все они, чтобы покрепче и понадежнее захватить нас в свою кабалу, пойдут, может быть, сперва на предательски заманчивые для нас условия, что будет им особенно легко при вполне окупленном уже (частью на наших же заказах) оборудовании.

Но если мы попадемся на эту удочку, то результат будет тот же, что и перед настоящей войной, т. е. мы будем зависеть от милости заграничных заводов. А ведь именно вследствие отсутствия своих заводов и необходимости прибегать к помощи «заграницы» мы и оказались столь беспомощными и неподготовленными во время настоящей войны.

С другой стороны, если воспользоваться теперь тем обстоятельством, что многие заграничные заводы кончают наши заказы и пока охотно, по дешевой цене уступят свое оборудование (если мы им не дадим новых заказов), то, получив его, мы скоро можем пустить в ход свои новые заводы. Если же мы захотим это проделать после войны, то уже такой дешевки может и не быть, так как заводы могут тогда перейти на другое производство или распродать свои станки, ликвидировать свои дела.

VII. Нельзя, наконец, закрывать глаза и на то, что по окончании войны государственному казначейству предстоят колоссальные ассигнования на культурные потребности государства, столь жестоко урезываемые в настоящее время, и что более чем вероятны значительные сокращения во имя государственной экономии по сметам и военного ведомства, в частности и по программе Главного артиллерийского управления. Тогда денег для новых заводов уже не дадут. И к новой войне Россия окажется отставшей от своих будущих противников еще в большей степени, чем теперь, так как эти противники уже успели так развить свою промышленность, что от них не потребуется впредь ни особых усилий, ни особых жертв.

Неизбежным выводом из всего приведенного выше является убеждение, что к выполнению намеченной Главным артиллерийским управлением программы военно-заводского строительства следует приступить немедленно, не теряя ни одной минуты.

Этого настоятельно требует государственная необходимость, и здесь более чем где-либо полезно вспомнить завет Великого Петра: «Утрата времени — смерти подобна». Хотя осуществление программы потребует несомненных жертв финансовыми средствами, но эти жертвы не только будут в полном соответствии с высокой целью, ради которой они приносятся, но и скоро окупятся сторицей, как это уже и случилось у наших союзников.

II.

Ниже приводятся соображения, на основании которых была составлена в ГАУ вышеупомянутая «Программа» казенного заводского строительства.

I. Прежде всего, была подсчитана полная потребность армии в главнейших предметах боевого снабжения. Эта потребность слагается из трех отдельных слагаемых: а) из текущей потребности армии, в том числе и на новые формирования (согласно нормам Ставки), б) из потребности для пополнения и ремонта состоящего на фронтах вооружения и в) из потребности для восстановления вооружения крепостей.

Сумма этих трех слагаемых дает представление о той общей потребности в боевом снабжении, какая предъявляется к Главному артиллерийскому управлению в настоящее время, т. е. при масштабе нынешней войны. Каков будет масштаб следующей войны — неизвестно, но с уверенностью можно утверждать, что он окажется не меньше нынешней.

II. Затем было подсчитано, какая часть вышеизложенной общей потребности и каким образом могла бы быть удовлетворена: а) казенными заводами (существующими, вновь построенными и строящимися), б) частными заводами по непосредственным заказам Главного артиллерийского управления,

в) частными заводами по заказам г.-л. Ипатьева и г.-м. Ванкова,

г) заказами за границей.

III. Разница чисел I и II представляет собою фактический дефицит в боевом снабжении армии, который остается непокрытым по настоящее время и который показывает, какое раздолье и простор остаются для деятельности нашей промышленности.

Все относящиеся сюда расчеты сведены в особую Ведомость, помещенную в Приложении № 1 к настоящему докладу.

Из рассмотрения этой ведомости видно: во-первых, какое громадное количество предметов боевого снабжения заказано нами за границей и, во-вторых, какой при всем том дефицит все же получается. При этом необходимо иметь в виду, что при подсчетах принята во внимание производительность и тех наших казенных заводов, которые пока только предположены, но к постройке которых пока еще не приступлено.

Не ясно ли из этого, с какой поспешностью следует заняться развитием нашей промышленности, могущей работать на оборону?

Сомнений тут, конечно, быть не может, и остается вопрос о том, как поделить удовлетворение нужд армии в боевом снабжении между заводами казенными и частными?

На этом вопросе стоит остановиться особо ввиду его исключительной государственной важности, тем более что начавшееся развитие казенного строительства вызвало уже страстные протесты со стороны части представителей нашей частной промышленности, а именно Совета съездов [представителей] металлообрабатывающей промышленности.

В записках от 13 июня и 31 августа с. г., поданных на имя председателя Совета министров, означенный Совет съездов приводит ряд возражений против казенного строительства. Часть этих возражений уже рассмотрена нами выше, поэтому здесь остается рассмотреть только следующие:

1) Казенные заводы работают вовсе не дешевле частных; их «дешевизна» лишь кажущаяся, являющаяся лишь результатом неправильного ведения коммерческого учета «себестоимости» и непринятия в расчет таких статей расхода, как на погашение имущества, на уплату казенных налогов и сборов, на страхование и на образование резервных фондов. Кроме того, казенные заводы находятся в привилегированном положении и по части получения сырья и топлива.

По поводу этого следует отметить незнакомство Совета съездов с ведением дел на казенных заводах: бухгалтерия их, по существу, мало чем отличается от таковой же, принятой на частных заводах; при определении «себестоимости» изделий на казенных заводах во внимание принимается и погашение имущества, и содержание заводской администрации, и вообще все расходы, связанные с производством на заводах. Расходов на страхование и уплату налогов казенные заводы, правда, не несут, но в общей стоимости изделий эти величины заметного влияния не имеют.

При приобретении сырых материалов казенные заводы поставлены, несомненно, в худшие условия по сравнению с частными заводами, ибо должны приобретать для себя эти материалы способами, обставленными массой формальных стеснений, сильно удорожающих эти материалы по сравнению с нормальными коммерческими приемами, практикуемыми частными заводами; также и в самой организации работ на казенных заводах много лишнего формализма, ложащегося бременем на цену изделий.

И если тем не менее в конечном результате цены изделий казенных артиллерийских заводов выходят все-таки дешевле цен частных заводов, то это объясняется единственно тем, что бухгалтерия казенных заводов дает истинную стоимость изделий этих заводов; от частных же заводов казна получает цены, заведомо преувеличенные против «себестоимости».

2) Порядок дачи заказов казною частной промышленности — нецелесообразный: практикуемые ныне ««торги» должны быть заменены сдачею заказов без торгов наиболее надежным и оборудованным заводам.

По поводу этого должно заметить следующее.

Предметы военного снабжения на рынке не обращаются, ибо единственный их потребитель есть казна, а потому цены на эти предметы, предъявляемые частными заводами казне, и не могут быть регулируемыми основным законом спроса и предложения.

Сдерживать эти цены в разумных границах можно только или зная действительную их величину по опыту казенного завода, или прибегая к системе торгов.

Последний способ, конечно, никто не признает надежным, но он является единственным, когда у казны нет своих соответствующих заводов.

Только имея свои заводы и зная потому действительную возможную цену изделий при современном состоянии техники и промышленного рынка, военное ведомство могло бы прибегнуть к способу распределения заказов на частных заводах не по торгам, а по твердым ценам.

3) Все равно без частной промышленности военному ведомству не обойтись, и действительность показала, что эта промышленность во время войны удовлетворяет потребности армии в гораздо большей степени, чем казенные заводы, и что, кроме того, она вообще в гораздо сильнейшей мере, чем казенная, способна к быстрому развертыванию.

Никто и не отрицает, что без частной промышленности военное ведомство обойтись не может, и никто не собирался всю потребность армии удовлетворять одними казенными заводами. Это было бы возможно, если бы эта потребность была постоянна. Но этого нет, и потому базироваться на одни казенные заводы нецелесообразно.

Сильное сокращение потребности в боевом снабжении в периоды мирного затишья может быть без значительного обременения государственного казначейства осуществлено только при условии приспособления военного оборудования заводов для частного рынка в тех случаях, когда это по роду изделий является возможным.

Такое приспособление с успехом могут выполнить только частные заводы, и именно по этой причине военное ведомство по преимуществу и базируется в таких случаях на частных заводах, оставляя при этом казенные заводы только для регулировки цен и технического совершенства производства.

Когда же характер военного производства требует сохранения его и в мирное время, то это приходится делать искусственно, с несомненным убытком для казны, и это целесообразнее делать на заводах казенных, а не на частных.

Кроме того, необходимо иметь в виду, что многие предметы военного снабжения очень сложны и трудны в производстве, почему и оказываются не по силам даже солидным заводам частной промышленности. Это обстоятельство необходимо учитывать при всех соображениях о боевом снабжении армии во время войны.

Практика текущей войны вполне оправдала указанные рассуждения, коими и ранее руководствовалось военное ведомство при выработке плана организации заводов, изготовляющих предметы военного снабжения.

Действительно, фабрикация предметов общего типа металлообрабатывающей техники (главным образом снаряды, мины и т. п.) хотя и с трудом и с значительным запозданием, но все же была установлена во время войны на частных заводах России. В то же время предметы специальной военной техники (ружья, пулеметы, патроны, взрыватели, дистанционные трубки и т. п.) или совсем не устанавливались на частных заводах, не делавших ранее этих предметов, или устанавливались с исключительными затруднениями и все же очень слабо; это одинаково справедливо не только по отношению к русским частным заводам, но даже и к заграничным, как было уже указано выше.

Здесь же следует обратить внимание на то обстоятельство, что при отсутствии у нас в мирное время особых казенных артиллерийских заводов для изготовления целого ряда военных предметов, и особенно снарядов, пришлось во время войны приспособить к этому делу почти все частные металлообрабатывающие заводы; в результате не только непомерно возросла цена на самые снаряды, но и почти совсем перестали удовлетворяться все частные потребности страны, ранее обслуживаемые этими заводами, что создало голод на эти предметы и страшную дороговизну жизни.

Все приведенное выше лучше всего убеждает, что без казенных заводов нельзя оставлять ни одной отрасли военной потребности. Что же касается того, что частная промышленность показала якобы способность в большей мере, чем казенные заводы, к более быстрому развертыванию, то это совершенно неверно. Просто частных заводов неизмеримо больше, чем было до войны казенных, почему первые и стали поставлять больше, чем вторые (после того, конечно, как им удалось наладиться). Но, чтобы делать заключение о способности заводов развертываться, надо рассмотреть каждый из них в отдельности, и вот тут-то и окажется, что частные заводы не могут идти ни в какое сравнение с казенными.

Этот факт до такой степени общеизвестен, столько раз он отмечался во всех комиссиях и совещаниях и признан всеми иностранными специалистами, что просто удивительно, для чего понадобилось Совету съездов так извращать его в своих записках? Достаточно указать хотя бы наш Тульский завод, который, будучи оборудован в мирное время на выход 700 пулеметов в год, ныне подает 1200 пулеметов в месяц; или на наши трубочные, патронные и другие заводы. Частные же заводы, напротив, очень медленно развивали свою деятельность в отношении предметов мало-мальски сложного изготовления и брали только числом самих заводов, да и то лишь после того, как их основательно инструктировали наши же военные техники.

Так что если бы к началу войны казенных заводов было побольше, то и дело снабжения армии предметами боевого снабжения оказалось бы неизмеримо лучше: сами наши заводы подавали бы гораздо больше, а их инструкторская роль была бы значительно шире.

Также нельзя оставить неотмеченным еще одного преимущества казенных заводов, весьма рельефно обнаружившегося во время войны, а именно — исключительной надежности их работы. В то время как частные заводы переживают постоянные забастовки, на казенных они лишь самое редкое явление. Лучшей иллюстрацией в этом отношении может служить самый крупный частный завод — Путиловский, который только тогда стал как следует работать на оборону, когда перешел в казенное управление.

Также выяснилось, как трудно заставить частный завод перейти к новому (однородному) производству, хотя бы и очень важному для армии, но хоть немножко менее выгодному, чем уже установившееся. На казенных же заводах и речи быть не может о каких-либо затруднениях при таких переходах. Как иллюстрацию можно привести ту неохоту, с какой некоторые частные заводы переходили от 3-дм снарядов к более крупным, хотя имели и прессы, и остальное оборудование для сих последних. Этот пример особенно характерен, так как всем было известно, сколь остра была и есть нужда для армии в тяжелых снарядах. И здесь как пример можно привести тот же Путиловский завод, который до перехода в казенное управление почти не делал 6-дм снарядов; ныне же он подает почти половину всего изготовляемого в России количества этих снарядов.

4) Путь насаждения новых казенных заводов представляется в высшей степени опасным. Целесообразная промышленная политика, как показал опыт Англии (Виккерс), Франции (Шнейдер) и Германии (Крупп), должна искать решения вопроса в частной промышленности.

Совет съездов видит в развитии казенного строительства опасность в том, что казенные заводы отнимут у частных большую часть их работы на предметы обороны, вследствие этого частная промышленность окажется отстранена от нее, а потому в мирное время она может совсем зачахнуть без казенных заказов, а когда понадобится (к новой войне), то окажется снова неподготовленной к быстрой мобилизации.

Такое опасение Совета съездов ровно ни на чем не основано.

Как будет видно из сведений, приведенных в конце доклада, значительная часть нашей потребности остается неудовлетворенной, даже учитывая производительность не только существующих, но и проектированных казенных заводов, из чего следует, что по казенным заказам работы хватит еще надолго, с избытком, на всех: и на казенные заводы, и на частные.

Что касается казенных заводов, особенно металлообрабатывающих, то таковые строятся лишь в таком количестве, чтобы, как указано выше, обслуживая только известную часть потребности военного ведомства, — служить в то же время надежным регулятором цен на предметы боевого снабжения. В этом, как показала настоящая война, ощущается насущнейшая потребность; действительно, наша частная промышленность, особенно металлообрабатывающая, взвинтила цены на все предметы боевого снабжения до степени, прямо ни с чем не сообразной. В доказательство чего ниже приводится ряд цен наших частных заводов в сравнение с ценами на те же предметы казенных заводов военного и горного ведомств.

Сравнительная таблица заготовительных цен на частных и казенных заводах в 1916 году (в рублях)

Из рассмотрения этих цен видно, что уже далее идти некуда, а между тем цены все растут и растут… Предел этому могли бы положить только мощные казенные заводы, если бы их было достаточно, а так как их, к сожалению, очень немного, то они и оказываются бессильными против этого явного грабежа казны.

Хотя при сравнении заготовочных цен наших союзников с ценами нашей частной промышленности и выясняется, насколько дешевле им обходятся предметы боевого снаряжения в сравнении с нами, но все же следует отметить, что в общем промышленники — и наши, и в союзных странах — проявили непомерные аппетиты к наживе.

По затронутому Советом съездов вопросу в высшей степени поучительно справиться с тем, что делается за границей, особенно в Англии — этой классической стране свободной промышленности. Оказывается (см. речь министра снабжений г. Монтэгю), что и там без «правительственного» строительства не обошлись. Именно за время войны там было построено Министерством снабжений 18 арсеналов, и состоит в ведении сего Министерства 32 «национальных» завода для изготовления снарядов. Следовательно, и английское правительство нашло необходимым во время войны само строить арсеналы по страшно преувеличенным ценам и взять в свое непосредственное ведение часть заводов, работающих на оборону. Значит, идея «казенного» строительства вовсе уж не находится в таком противоречии со здоровой промышленной политикой, как это старается выставить Совет съездов.

Что же касается вопроса, поставленного Советом: что делать частным заводам по окончании войны? — то ответ ясен сам собой: работать на великий русский рынок, который до войны в значительной степени заполнялся заграничными фабрикатами, а во время войны был совершенно обездолен, так как все работали только на оборону. Вот поистине благодарная задача для нашей частной промышленности — завоевать свой собственный рынок. В то же время казенные заводы должны напрячь все свои силы, чтобы освободить ее от других задач и дать ей возможность действительно избавить нашу Родину от иноземного засилья.

Если же отечественная промышленность будет рассчитывать только на казенные заказы, правда безмерно обогатившие гг. банкиров и промышленников в самую черную годину России, то она не исполнит своего долга перед Родиной. А чтобы в нужное время частные заводы смогли быстро «мобилизоваться», т. е. чтобы в них не вытравилось налаженное дело, то для этого они должны сохранить под контролем Главного артиллерийского управления ячейки тех «военных производств», на оборудование коих эти заводы получили от казны колоссальные суммы. На поддержание же работы этих ячеек казенных заказов хватит и в мирное время.

Итак, казенные заводы должны быть в каждом производстве всех важнейших предметов боевого снабжения армии, и притом в количестве достаточном. Этот последний вопрос, т. е. о количестве (производительности) их, должен быть решен на основании опыта настоящей войны, причем некоторые исключительно важные и столь же сложные производства должны быть целиком переданы казенным заводам.

<…> Так вот, на основании этого грандиозного опыта и можно с полной уверенностью утверждать, что при надлежащей энергии может быть удовлетворена в самой России русскими техническими силами вся приведенная выше потребность наша в порохе и взрывчатых веществах.

ГАУ не замедлит в ближайшем будущем представить подробную дополнительную программу по этому вопросу.

Начальник Главного артиллерийского управления генерал— лейтенант Маниковский.

Ко всем трудящимся, ко всем рабочим и солдатам Петрограда

Товарищи!

Тяжелые дни переживает Россия.

Трехлетняя война, поглотившая неисчислимые жертвы, довела страну до истощения. Расстройство транспорта и продовольственная разруха грозят массовым голодом. Промышленная разруха и приостановка заводов расшатывают самые основы народного хозяйства.

А война все идет, обостряя общий кризис, доводя страну до полного развала.

Временное правительство, призванное «спасти» страну, оказалось неспособным выполнить свою задачу. Более того, — оно еще больше запутало дело, начав наступление на фронте и затянув тем самым войну — главную причину общего кризиса в стране.

В результате — состояние полной неустойчивости власти, кризис и развал власти, о котором все кричат, но против которого не предпринимают никаких серьезных мер.

Уход кадетов из правительства лишний раз вскрыл всю искусственность и нежизнеспособность коалиционного министерства. А отступление наших войск на фронте после известного их наступления, обнаружив всю пагубность политики наступления, довело кризис до крайних пределов, уронив престиж власти и лишив ее кредита у буржуазии как «отечественной», так и «союзной».

Создалось критическое положение.

Перед «спасителями» революции открывались два пути.

Либо продолжение войны и дальнейшее «наступление», и тогда — неизбежная передача власти контрреволюционной буржуазии, для того чтобы добыть деньги путем внутреннего и внешнего займов, ибо в противном случае буржуазия не вошла бы в правительство, внутренний заем не состоялся бы, Англия и Америка отказали бы в кредите, причем «спасти» страну в таком случае — значит покрыть расходы войны за счет рабочих и крестьян в угоду русским и «союзным» акулам империализма.

Либо переход власти в руки рабочих и неимущих крестьян, объявление демократических условий мира и прекращение войны для того, чтобы, двинув дальше революцию, передать землю крестьянам, поставить рабочий контроль в промышленности и привести в порядок разваливающееся народное хозяйство за счет барышей капиталистов и помещиков.

Первый путь ведет к усилению власти имущих классов над трудящимися и к превращению России в колонию Англии, Америки, Франции. Второй путь открывает эру рабочей революции в Европе, разрывает опутывающие Россию финансовые нити, расшатывает самые основы буржуазного господства и очищает дорогу для действительного освобождения России.

Демонстрация 3–4 июля была призывом рабочих и солдатских масс, обращенным к социалистическим партиям, — стать на второй путь, на путь дальнейшего развития революции. В этом ее политический смысл и величайшее историческое значение.

Но Временное правительство и министерские партии эсеров и меньшевиков, черпающие свою силу не в революционных действиях рабочих и крестьян, а в соглашательских комбинациях с кадетской буржуазией, — предпочли первый путь — путь приспособления к контрреволюции. Вместо того чтобы протянуть руку демонстрантам и, взяв власть, вместе с ними повести борьбу с «союзной» и «отечественной» империалистической буржуазией за действительное спасение революции, — они заключили союз с контрреволюционной буржуазией и обратили свое оружие против демонстрантов, против рабочих и солдат, натравив на них юнкеров и казаков.

Тем самым они предали революцию, широко открыв двери контрреволюции.

И поднялась со дна жизни черная муть, залившая грязью все честное, благородное. Обыски и разгромы, аресты и побои, истязания и убийства, закрытие газет и организаций, разоружение рабочих и расформирование полков, роспуск финляндского сейма, стеснение свобод и восстановление смертной казни, разгул громил и контрразведчиков, ложь и грязная клевета — все это с молчаливого согласия эсеров и меньшевиков — таковы первые шаги контрреволюции.

Союзно-русские империалисты с партией кадетов, высший командный состав с юнкерами, казаками и контрразведчиками — вот они, силы контрреволюции.

Под диктовку этих групп составляются списки членов Временного правительства, причем министры появляются и исчезают, как марионетки. По указке этих групп происходит выдача большевиков и Чернова, чистка полков и судовых команд, расстрелы и расформирования на фронте, превращение Временного правительства в игрушку в руках Керенского, превращение Центрального исполнительного комитета Советов в простой придаток этой игрушки, постыдный отказ «революционной демократии» от своих прав и обязанностей, восстановление в своих правах упраздненной недавно царской Думы.

Дело доходит до того, что на «историческом совещании» в Зимнем дворце (21 июля) недвусмысленно сговариваются (заговор!) насчет дальнейшего обуздания революции, причем, боясь обличений со стороны большевиков, не приглашают их на это совещание. А впереди проект «московского совещания», где они собираются похоронить вконец кровью добытую свободу…

Все это при участии меньшевиков и эсеров, трусливо сдающих позицию за позицией, униженно бичующих себя и свои же организации, преступно попирающих завоевания революции… Никогда еще «представители» демократии не вели себя так недостойно, как теперь, в эти исторические дни! Никогда еще не доходили они до такого позорного падения, как теперь!

Можно ли удивляться после всего этого, что контрреволюция обнаглела, обливая грязью все честное и революционное? Можно ли удивляться после этого, что продажные наемники и трусливые клеветники осмеливаются открыто «обвинять» вождей нашей партии в «измене», разбойники пера из буржуазных газет нагло размазывают это «обвинение», а так называемая прокурорская власть с открытым челом публикует так называемые материалы «по делу Ленина» и пр.?

Эти господа рассчитывают, очевидно, расстроить наши ряды, посеять между нами сомнения и растерянность, развить недоверие к нашим вождям.

Жалкие! Они не знают, что никогда еще не были так дороги и близки рабочему классу имена наших вождей, как теперь, когда обнаглевшая буржуазная сволочь обливает их грязью!

Продажные! Они и не догадываются, что чем грубее клевещут буржуазные наймиты, тем сильнее любовь рабочих к вождям, тем безграничнее их доверие к ним, ибо они знают по опыту, что, когда враги поносят вождей пролетариата, это — верный признак того, что вожди честно несут свою службу пролетариату.

Позорное клеймо бесчестных клеветников — вот вам наш подарок, гг. Алексинские и Бурцевы, Переверзевы и Добронравовы. Примите это клеймо от имени избравших нас 32 000 организованных рабочих Петрограда и носите его до гроба. Вы его заслужили.

А вы, гг. капиталисты и помещики, банкиры и спекулянты, попы и контрразведчики, все вы, кующие цепи народам, слишком рано торжествуете победу, слишком рано принялись вы хоронить Великую Русскую Революцию.

Революция живет, и она еще даст о себе знать, гг. могильщики.

Война и разруха идут, и не дикими репрессиями излечить наносимые ими раны. Подземные силы революции живут, ведя свою неустанную работу по революционизированию страны.

Крестьяне не получили еще земли. Они будут бороться, ибо они не могут жить без земли. Рабочие не добились еще своего контроля на заводах и фабриках. Они будут добиваться, ибо промышленная разруха угрожает им безработицей. Солдат и матросов хотят отбросить назад, к старой дисциплине. Они будут бороться за свободу, ибо они заслужили свободу.

Нет, господа контрреволюционеры, революция не умерла, она только притаилась, для того чтобы, собрав новых сторонников, с новой силой ринуться на врагов.

«Мы живы, кипит наша алая кровь огнем неистраченных сил!»

А там, на Западе, в Англии и Германии, во Франции и Австрии, — разве там уже не взвивается знамя рабочей революции, разве там уже не организуются Советы рабочих и солдатских депутатов! Будут еще битвы! Будут еще победы!

Все дело в том, чтобы достойно и организованно встретить грядущие битвы.

Рабочие! На вас выпала почетная роль вождей русской революции. Сплачивайте массы вокруг себя и собирайте их под знамя нашей партии. Помните, что в тяжелые минуты июльских дней, когда враги народа стреляли в революцию, партия большевиков была единственная, которая не покинула рабочих кварталов. Помните, что в те тяжелые дни меньшевики и эсеры были в лагере тех, которые громили и разоружали рабочих.

Под наше знамя, товарищи!

Крестьяне! Ваши вожди не оправдали ваших надежд. Они поплелись за контрреволюцией, а вы остаетесь без земли, ибо, пока господствует контрреволюция, вам не получить помещичьих земель. Рабочие — вот ваши единственные верные союзники. Только в союзе с ними добьетесь земли и воли. Сплачивайтесь же вокруг рабочих!

Солдаты! Силы революции в союзе народа и солдат. Министры приходят и уходят, а народ остается. Будьте же всегда с народом и боритесь в его рядах!

Долой контрреволюцию!

Да здравствует революция!

Да здравствует социализм и братство народов!

Газета «Рабочий и Солдат» № 2, 24 июля 1917 г.

Статья без подписи.

Автор Сталин.

Письмо Ленина членам ЦК

Товарищи!

Я пишу эти строки вечером 24-го, положение донельзя критическое. Яснее ясного, что теперь, уже поистине промедление в восстании смерти подобно.

Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы даже съездами Советов), а исключительно народами, массой, борьбой вооруженных масс.

Буржуазный натиск корниловцев, удаление Верховского показывает, что ждать нельзя. Надо во что бы то ни стало сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство, обезоружив (победив, если будут сопротивляться) юнкеров и т. д.

Нельзя ждать! Можно потерять все!

Цена взятия власти тотчас: защита народа (не съезда, а народа, армии и крестьян в первую голову) от корниловского правительства, которое прогнало Верховского и составило второй корниловский заговор.

Кто должен взять власть?

Это сейчас неважно: пусть ее возьмет Военно-революционный комитет «или другое учреждение», которое заявит, что сдаст власть только истинным представителям интересов народа, интересов армии (предложение мира тотчас), интересов крестьян (землю взять должно тотчас, отменить частную собственность), интересов голодных.

Надо, чтобы все районы, все полки, все силы мобилизовались тотчас и послали немедленно делегации в Военно-революционный комитет, в ЦК большевиков, настоятельно требуя: ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом; решать дело сегодня непременно вечером или ночью.

История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя потерять все.

Взяв власть сегодня, мы берем ее не против Советов, а для них.

Взятие власти есть дело восстания; его политическая цель выяснится после взятия.

Было бы гибелью или формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября, народ вправе и обязан решать подобные вопросы не голосованиями, а силой; народ вправе и обязан в критические моменты революции направлять своих представителей, даже своих лучших представителей, а не ждать их.

Это доказала история всех революций, и безмерным было бы преступление революционеров, если бы они упустили момент, зная, что от них зависит спасение революции, предложение мира, спасение Питера, спасение от голода, передача земли крестьянам.

Правительство колеблется. Надо добить его во что бы то ни стало!

Промедление в выступлении смерти подобно.

Написано 24 октября (6 ноября) 1917 г.

Декрет о мире

Принятый единогласно на заседании II Всероссийского съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов 26 октября 1917 года.

Рабочее и Крестьянское правительство, созданное революцией 24–25 октября и опирающееся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире.

Справедливым или демократическим миром, которого жаждет подавляющее большинство истощенных, измученных и истерзанных войной рабочих и трудящихся классов всех воюющих стран, — миром, которого самым определенным и настойчивым образом требовали русские рабочие и крестьяне после свержения царской монархии, — таким миром Правительство считает немедленный мир без аннексий (т. е. без захвата чужих земель, без насильственного присоединения чужих народностей) и без контрибуций.

Такой мир предлагает Правительство России заключить всем воюющим народам немедленно, выражая готовность сделать без малейшей оттяжки тотчас же все решительные шаги впредь до окончательного утверждения всех условий такого мира полномочными собраниями народных представителей всех стран и всех наций.

Под аннексией или захватом чужих земель Правительство понимает сообразно правовому сознанию демократии вообще и трудящихся классов в особенности всякое присоединение к большому или сильному государству малой или слабой народности без точно, ясно и добровольно выраженного согласия и желания этой народности, независимо от того, когда это насильственное присоединение совершено, независимо также от того, насколько развитой или отсталой является насильственно присоединяемая или насильственно удерживаемая в границах данного государства нация. Независимо, наконец, от того, в Европе или в далеких заокеанских странах эта нация живет.

Если какая бы то ни было нация удерживается в границах данного государства насилием, если ей, вопреки выраженному с ее стороны желанию — все равно, выражено ли это желание в печати, в народных собраниях, в решениях партий или возмущениях и восстаниях против национального гнета, — не предоставляется права свободным голосованием, при полном выводе войска присоединяющей или вообще более сильной нации решить без малейшего принуждения вопрос о формах государственного существования этой нации, то присоединение ее является аннексией, т. е. захватом и насилием.

Продолжать эту войну из-за того, как разделить между сильными и богатыми нациями захваченные ими слабые народности, Правительство считает величайшим преступлением против человечества и торжественно заявляет свою решимость немедленно подписать условия мира, прекращающего эту войну на указанных, равно справедливых для всех без изъятия народностей условиях.

Вместе с тем Правительство заявляет, что оно отнюдь не считает вышеуказанных условий мира ультимативными, т. е. соглашается рассмотреть и всякие другие условия мира, настаивая лишь на возможно более быстром предложении их какой бы то ни было воюющей страной и на полнейшей ясности, на безусловном исключении всякой двусмысленности и всякой тайны при предложении условий мира.

Тайную дипломатию Правительство отменяет, со своей стороны выражая твердое намерение вести все переговоры совершенно открыто перед всем народом, приступая немедленно к полному опубликованию тайных договоров, подтвержденных или заключенных правительством помещиков и капиталистов с февраля по 25 октября 1917 года. Все содержание этих тайных договоров, поскольку оно направлено, как это в большинстве случаев бывало, к доставлению выгод и привилегий русским помещикам и капиталистам, к удержанию или увеличению аннексий великороссов, Правительство объявляет безусловно и немедленно отмененным.

Обращаясь с предложением к правительствам и народам всех стран начать немедленно открытые переговоры о заключении мира, Правительство выражает со своей стороны готовность вести эти переговоры как посредством письменных сношений, по телеграфу, так и путем переговоров между представителями разных стран или на конференции таковых представителей. Для облегчения таких переговоров Правительство назначает своего полномочного представителя в нейтральные страны.

Правительство предлагает всем правительствам и народам всех воюющих стран немедленно заключить перемирие, причем со своей стороны считает желательным, чтобы это перемирие было заключено не меньше как на три месяца, т. е. на такой срок, в течение которого вполне возможно как завершение переговоров о мире с участием представителей всех без изъятия народностей или наций, втянутых в войну или вынужденных к участию в ней, так равно и созыв полномочных собраний народных представителей всех стран для окончательного утверждения условий мира.

Обращаясь с этим предложением мира к правительствам и народам всех воюющих стран, Временное рабочее и крестьянское правительство России обращается также в особенности к сознательным рабочим трех самых передовых наций человечества и самых крупных участвующих в настоящей войне государств, Англии, Франции и Германии. Рабочие этих стран оказали наибольшие услуги делу прогресса и социализма, и великие образцы чартистского движения в Англии, ряд революций, имевших всемирно-историческое значение, совершенных французским пролетариатом, наконец, в геройской борьбе против исключительного закона в Германии и образцовой для рабочих всего мира длительной, упорной дисциплинированной работе создания массовых пролетарских организаций Германии — все эти образцы пролетарского героизма и исторического творчества служат нам порукой за то, что рабочие названных стран поймут лежащие на них теперь задачи освобождения человечества от ужасов войны и ее последствий, что эти рабочие всесторонней решительной и беззаветно энергичной деятельностью своей помогут нам успешно довести до конца дело мира и вместе с тем дело освобождения трудящихся и эксплуатируемых масс населения от всякого рабства и всякой эксплуатации.

Председатель Совета Народных Комиссаров

Владимир Ульянов-Ленин.

Декрет был оглашен В. И. Лениным на втором заседании съезда 26 октября (8 ноября) и в одиннадцатом часу вечера единогласно принят.

Четырнадцать пунктов президента Вильсона

Открытые мирные договоры, открыто обсужденные, после которых не будет никаких тайных международных соглашений какого-либо рода, а дипломатия всегда будет действовать откровенно и на виду у всех.

Абсолютная свобода судоходства на морях вне территориальных вод как в мирное, так и военное время, кроме случаев, когда некоторые моря будут частью или полностью закрыты в международном порядке для исполнения международных договоров.

Устранение, насколько это возможно, всех экономических барьеров и установление равенства условий для торговли всех наций, стоящих за мир и объединяющих свои усилия к поддержанию такового.

Справедливые гарантии того, что национальные вооружения будут сокращены до предельного минимума, совместимого с государственной безопасностью.

Свободное, чистосердечное и абсолютно беспристрастное разрешение всех колониальных споров, основанное на строгом соблюдении принципа, что при разрешении всех вопросов, касающихся суверенитета, интересы населения должны иметь одинаковый вес по сравнению со справедливыми требованиями того правительства, права которого должны быть определены.

Освобождение всех русских территорий и такое разрешение всех затрагивающих Россию вопросов, которое гарантирует ей самое полное и свободное содействие со стороны других наций в деле получения полной и беспрепятственной возможности принять независимое решение относительно ее собственного политического развития и ее национальной политики и обеспечение ей радушного приема в сообществе свободных наций при том образе правления, который она сама для себя изберет. И более, чем прием, также и всяческую поддержку во всем, в чем она нуждается и чего она сама себе желает. Отношение к России со стороны наций, ее сестер, в грядущие месяцы будет пробным камнем их добрых чувств, понимания ими ее нужд и умения отделить их от своих собственных интересов, а также показателем их мудрости и бескорыстия их симпатий.

Бельгия — весь мир согласится — должна быть освобождена и восстановлена, без попытки ограничить суверенитет, которым она пользуется наравне со всеми другими свободными нациями. Никакое другое действие не может более, чем это, послужить к восстановлению между народами доверия к тем законам, которые они сами установили и определяли в качестве руководства для своих взаимных сношений. Без этого целительного акта все построение и все действие международного права будет навсегда поражено.

Вся французская территория должна быть освобождена и оккупированные части возвращены, а зло, нанесенное Франции Пруссией в 1871 году в отношении Эльзас-Лотарингии, которое нарушало всеобщий мир почти что 50 лет, должно быть исправлено, чтобы мирные отношения могли снова быть установлены в интересах всех.

Исправление границ Италии должно быть произведено на основе ясно различимых национальных границ.

Народы Австро-Венгрии, место которых в Лиге Наций мы хотим видеть огражденным и обеспеченным, должны получить широчайшую возможность автономного развития.

Румыния, Сербия и Черногория должны быть освобождены. Занятые территории должны быть возвращены. Сербии должен быть предоставлен свободный и надежный доступ к морю. Взаимоотношения различных балканских государств должны быть определены дружественным путем в соответствии с исторически установленными принципами принадлежности и национальности. Должны быть установлены международные гарантии политической и экономической независимости и территориальной целости различных балканских государств.

Турецкие части Османской империи, в современном ее составе, должны получить обеспеченный и прочный суверенитет, но другие национальности, ныне находящиеся под властью турок, должны получить недвусмысленную гарантию существования и абсолютно нерушимые условия автономного развития. Дарданеллы должны быть постоянно открыты для свободного прохода судов и торговли всех наций под международными гарантиями.

Должно быть создано независимое Польское государство, которое должно включать в себя все территории с неоспоримо польским населением, которому должен быть обеспечен свободный и надежный доступ к морю, а политическая и экономическая независимость которого, равно как и территориальная целостность, должны быть гарантированы международным договором.

Должно быть образовано общее объединение наций на основе особых статутов в целях создания взаимной гарантии политической независимости и территориальной целости как больших, так и малых государств.

Приказ народного комиссара обороны Союза ССР о результатах рассмотрения главным военным советом вопроса о событиях на озере Хасан и мероприятиях по оборонной подготовке дальневосточного театра военных действий

№ 0040

4 сентября 1938 года

г. Москва

31 августа 1938 года под моим председательством состоялось заседание Главного военного совета РККА в составе членов военного совета: тт. Сталина, Щаденко, Буденного, Шапошникова, Кулика, Локтионова, Блюхера и Павлова, с участием Председателя СНК СССР тов. Молотова и зам. народного комиссара внутренних дел тов. Фриновского.

Главный военный совет рассмотрел вопрос о событиях в районе озера Хасан и, заслушав объяснения комфронта тов. Блюхера и зам. члена военного совета КДфронта тов. Мазепова, пришел к следующим выводам: 1. Боевые операции у озера Хасан явились всесторонней проверкой мобилизационной и боевой готовности не только тех частей, которые непосредственно принимали в них участие, но и всех без исключения войск КДфронта.

2. События этих немногих дней обнаружили огромные недочеты в состоянии КДфронта. Боевая подготовка войск, штабов и командно-начальствующего состава фронта оказались на недопустимо низком уровне. Войсковые части были раздерганы и небоеспособны; снабжение войсковых частей не организовано. Обнаружено, что Дальневосточный театр к войне плохо подготовлен (дороги, мосты, связь).

Хранение, сбережение и учет мобилизационных и неприкосновенных запасов как фронтовых складов, так и в войсковых частях оказалось в хаотическом состоянии.

Ко всему этому обнаружено, что важнейшие директивы Главного военного совета и народного комиссара обороны командованием фронта на протяжении долгого времени преступно не выполнялись. В результате такого недопустимого состояния войск фронта мы в этом сравнительно небольшом столкновении понесли значительные потери — 408 чел[овек] убитыми и 2807 чел[овек] ранеными. Эти потери не могут быть оправданы ни чрезвычайной трудностью местности, на которой пришлось оперировать нашим войскам, ни втрое большими потерями японцев.

Количество наших войск, участие в операциях наших авиации и танков давало нам такие преимущества, при которых наши потери в боях могли бы быть намного меньшими.

И только благодаря расхлябанности, неорганизованности и боевой неподготовленности войсковых частей и растерянности командно-политического состава, начиная с фронта и кончая полковым, мы имеем сотни убитых и тысячи раненых командиров, политработников и бойцов. Причем процент потерь командно-политического состава неестественно велик — 40 %, что лишний раз подтверждает, что японцы были разбиты и выброшены за пределы нашей границы только благодаря боевому энтузиазму бойцов, младших командиров, среднего и старшего командно-политического состава, готовых жертвовать собой, защищая честь и неприкосновенность территории своей великой социалистической Родины, а также благодаря умелому руководству операциями против японцев тов. Штерна и правильному руководству тов. Рычагова действиями нашей авиации.

Таким образом, основная задача, поставленная Правительством и Главным военным советом войскам КДфронта — обеспечить на Д[альнем] В[остоке] полную и постоянную мобилизационную и боевую готовность войск фронта, — оказалась невыполненной.

3. Основными недочетами в подготовке и устройстве войск, выявленными боевыми действиями у озера Хасан, являются:

а) недопустимо преступное растаскивание из боевых подразделений бойцов на всевозможные посторонние работы.

Главный военный совет, зная об этих фактах, еще в мае с. г. своим постановлением (протокол № 8) категорически запретил разбазаривать красноармейцев на разного рода хозяйственные работы и потребовал возвращения в части к 1 июля с. г. всех бойцов, находящихся в таких откомандировках. Несмотря на это, командование фронта ничего не сделало для возвращения в свои части бойцов и командиров, и в частях продолжал существовать громадный некомплект в личном составе, части были дезорганизованы. В таком состоянии они и выступили по боевой тревоге к границе. В результате этого в период боевых действий пришлось прибегать к сколачиванию из разных подразделений и отдельных бойцов части, допуская вредную организационную импровизацию, создавая невозможную путаницу, что не могло не сказаться на действиях наших войск;

б) войска выступили к границе по боевой тревоге совершенно неподготовленными. Неприкосновенный запас оружия и прочего боевого имущества не был заранее расписан и подготовлен для выдачи на руки частям, что вызвало ряд вопиющих безобразий в течение всего периода боевых действий. Начальник управления фронта и командиры частей не знали, какое, где и в каком состоянии оружие, боеприпасы и другое боевое снабжение имеются. Во многих случаях целые арт[иллерийские] батареи оказались на фронте без снарядов, запасные стволы к пулеметам заранее не были подогнаны, винтовки выдавались непристрелянными, а многие бойцы и даже одно из стрелковых подразделений 32-й дивизии прибыли на фронт вовсе без винтовок и противогазов. Несмотря на громадные запасы вещевого имущества, многие бойцы были посланы в бой в совершенно изношенной обуви, полубосыми, большое количество красноармейцев было без шинелей. Командирам и штабам не хватало карт района боевых действий;

в) все рода войск, в особенности пехота, обнаружили неумение действовать на поле боя, маневрировать, сочетать движение и огонь, применяться к местности, что в данной обстановке, как и вообще в условиях Д[альнего] В[остока], изобилующего горами и сопками, является азбукой боевой и тактической выучки войск.

Танковые части были использованы неумело, вследствие чего понесли большие потери в материальной части.

4. Виновными в этих крупнейших недочетах и в понесенных нами в сравнительно небольшом боевом столкновении чрезмерных потерях являются командиры, комиссары и начальники всех степеней КДфронта, и в первую очередь — командующий КДФ маршал Блюхер.

Вместо того чтобы честно отдать все свои силы делу ликвидации последствий вредительства и боевой подготовки КДфронта и правдиво информировать наркома и Главный военный совет о недочетах в жизни войск фронта, т. Блюхер систематически, из года в год, прикрывал свою заведомо плохую работу и бездеятельность донесениями об успехах, росте боевой подготовки фронта и общем благополучном его состоянии. В таком же духе им был сделан многочасовой доклад на заседании Главного военного совета 28–31 мая 1938 года, в котором он скрыл истинное состояние войск КДФ и утверждал, что войска фронта хорошо подготовлены и во всех отношениях боеспособны.

Сидевшие рядом с Блюхером многочисленные враги народа умело скрывались за его спиной, ведя свою преступную работу по дезорганизации и разложению войск КДфронта. Но и после разоблачения и изъятия из армии изменников и шпионов т. Блюхер не сумел или не захотел по-настоящему реализовать очищение фронта от врагов народа. Под флагом особой бдительности он оставлял вопреки указаниям Главного военного совета и наркома незамещенными сотни должностей командиров и начальников частей и соединений, лишая таким образом войсковые части руководителей, оставляя штабы без работников, не способными к выполнению своих задач. Такое положение т. Блюхер объяснял отсутствием людей (что не отвечает правде) и тем самым культивировал огульное недоверие ко всем командно начальствующим кадрам КД фронта.

5. Руководство командующего КД фронтом маршала Блюхера в период боевых действий у озера Хасан было совершенно неудовлетворительным и граничило с сознательным пораженчеством. Все его поведение за время, предшествующее боевым действиям, и во время самих боев явилось сочетанием двуличия, недисциплинированности и саботирования вооруженного отпора японским войскам, захватившим часть нашей территории. Заранее зная о готовящейся японской провокации и о решениях Правительства по этому поводу, объявленных тов. Литвиновым послу Сигемицу, получив еще 22 июля директиву народного комиссара обороны о приведении всего фронта в боевую готовность, — тов. Блюхер ограничился отдачей соответствующих приказов и ничего не сделал для проверки подготовки войск для отпора врагу и не принял действенных мер для поддержки пограничников полевыми войсками. Вместо этого он совершенно неожиданно 24 июля подверг сомнению законность действий наших пограничников у озера Хасан. Втайне от члена военного совета т. Мазепова, своего начальника штаба т. Штерна, зам. наркома обороны т. Мехлиса и зам. наркома внутренних дел т. Фриновского, находившихся в это время в Хабаровске, т. Блюхер послал комиссию на высоту Заозерная и без участия начальника погранучастка произвел расследование действий наших пограничников. Созданная таким подозрительным порядком комиссия обнаружила «нарушение» нашими пограничниками Маньчжурской границы на 3 метра и, следовательно, «установила» нашу «виновность» в возникновении конфликта на оз. Хасан.

Ввиду этого т. Блюхер шлет телеграмму наркому обороны об этом мнимом нарушении нами Маньчжурской границы и требует немедленного ареста начальника погранучастка и других «виновников в провоцировании конфликта» с японцами. Эта телеграмма была отправлена т. Блюхером также втайне от перечисленных выше товарищей.

Даже после получения указания от Правительства о прекращении возни со всякими комиссиями и расследованиями и о точном выполнении решений Советского правительства и приказов наркома т. Блюхер не меняет своей пораженческой позиции и по-прежнему саботирует организацию вооруженного отпора японцам. Дело дошло до того, что 1 августа с. г., при разговоре по прямому проводу тт. Сталина, Молотова и Ворошилова с т. Блюхером, тов. Сталин вынужден был задать ему вопрос: «Скажите, т. Блюхер, честно, — есть ли у вас желание по-настоящему воевать с японцами? Если нет у вас такого желания, скажите прямо, как подобает коммунисту, а если есть желание, — я бы считал, что вам следовало бы выехать на место немедля».

От всякого руководства боевыми действиями т. Блюхер самоустранился, прикрыв это самоустранение посылкой наштафронта тов. Штерна в район боевых действий без всяких определенных задач и полномочий. Лишь после неоднократных указаний Правительства и народного комиссара обороны о прекращении преступной неразберихи и устранении дезорганизации в управлении войсками и только после того, как нарком назначил тов. Штерна командиром корпуса, действующего у озера Хасан, специального многократного требования применения авиации, от введения в бой которой т. Блюхер отказывался под предлогом опасения поражений корейского населения, только после приказания т. Блюхеру выехать на место событий т. Блюхер берется за оперативное руководство. Но при этом более чем странном руководстве он не ставит войскам ясных задач на уничтожение противника, мешает боевой работе подчиненных ему командиров, в частности командование 1-й армии фактически отстраняется от руководства своими войсками без всяких к тому оснований; дезорганизует работу фронтового управления и тормозит разгром находящихся на нашей территории японских войск. Вместе с тем т. Блюхер, выехав к месту событий, всячески уклоняется от установления непрерывной связи с Москвой, несмотря на бесконечные вызовы его по прямому проводу народным комиссаром обороны. Целых трое суток при наличии нормально работающей телеграфной связи нельзя было добиться разговора с т. Блюхером.

Вся эта оперативная «деятельность» маршала Блюхера была завершена отдачей им 10 августа приказа о призыве в 1-ю армию 12 возрастов. Этот незаконный акт явился тем непонятней, что Главный военный совет в мае с. г. с участием т. Блюхера и по его же предложению решил призвать в военное время на Д[альнем] В[остоке] всего лишь 6 возрастов. Этот приказ т. Блюхера провоцировал японцев на объявление ими своей мобилизации и мог втянуть нас в большую войну с Японией. Приказ был немедля отменен наркомом.

На основании указаний Главного военного совета

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. В целях скорейшей ликвидации всех выявленных крупных недочетов в боевой подготовке и состоянии войсковых частей КДФ, замены негодного и дискредитировавшего себя в военном и политическом отношении командования и улучшения условий руководства, в смысле приближения его к войсковым частям, а также усиления мероприятий по оборонной подготовке Дальневосточного театра в целом — управление Дальневосточного Краснознаменного фронта расформировать.

2. Маршала т. Блюхера от должности командующего войсками Дальневосточного Краснознаменного фронта отстранить и оставить его в распоряжении Главного военного совета РККА.

3. Создать из войск Дальневосточного фронта две отдельные армии с непосредственным подчинением народному комиссару обороны:

а) 1-ю Отдельную Краснознаменную армию в составе войск согласно приложению № 1, подчинив военному совету 1-й армии в оперативном отношении Тихоокеанский флот, Управление армии дислоцировать — г. Ворошилов. В состав армии включить полностью Уссурийскую область и часть областей Хабаровской и Приморской. Разграничительная линия со 2-й армией — по р. Бикин;

б) 2-ю Отдельную Краснознаменную армию в составе войск согласно приложению № 2, подчинив военному совету 2-й армии в оперативном отношении Амурскую Краснознаменную флотилию.

Управление армии дислоцировать — г. Хабаровск. В состав армии включить Нижне-Амурскую, Хабаровскую, Приморскую, Сахалинскую, Камчатскую области, Еврейскую автономную область, Корякский, Чукотский национальные округа;

в) личный состав расформировываемого фронтового управления обратить на укомплектование управлений 1-й и 2-й Отдельных Краснознаменных армий.

4. Утвердить:

а) Командующим 1-й Отдельной Краснознаменной армией — комкора тов. Штерна Г. М., членом военного совета армии — дивизионного комиссара тов. Семеновского Ф. А., начальником штаба — комбрига тов. Попова М. М.;

б) командующим 2-й Отдельной Краснознаменной армией — комкора тов. Конева И. С., членом военного совета армии — бригадного комиссара тов. Бирюкова Н. И., начальником штаба — комбрига тов. Мельника К. С.

5. Вновь назначенным командующим армиями сформировать управления армий по прилагаемому проекту штатов.

6. До прибытия в Хабаровск командующего 2-й Отдельной Краснознаменной армией комкора тов. Конева И. С. во временное командование вступить комдиву тов. Романовскому.

7. К формированию армий приступить немедленно и закончить к 15 сентября 1938 года.

8. Начальнику управления по комначсоставу РККА личный состав расформировываемого управления Дальневосточного Краснознаменного фронта использовать для укомплектования управлений 1-й и 2-й Отдельных Краснознаменных армий.

9. Начальнику Генерального штаба дать соответствующее указание командующим 1-й и 2-й армиями о распределении между армиями складов, баз и проч[его] фронт[ового] имущества. Иметь в виду при этом возможность использования начальников родов войск РККА и их представителей, находящихся в данное время на Дальнем Востоке, для быстрого выполнения этой работы.

10. Военному совету 2-й Отдельной Краснознаменной армии к 1 октября с. г. восстановить управления 18-го и 20-го стрелковых корпусов с дислокацией: 18 ск — Куйбышевка и 20 ск — Биробиджан.

На восстановление этих корпусных управлений обратить расформировываемые управления Хабаровской оперативной группы и 2-й армии КДфронта.

11. Военным советам 1-й и 2-й Отдельных Краснознаменных армий:

а) немедля приступить к наведению порядка в войсках и обеспечить в кратчайший срок их полную мобилизационную готовность, о принятых мероприятиях и проведении их в жизнь военным советам армий доносить народному комиссару обороны один раз в пятидневку;

б) обеспечить полное выполнение приказов народного комиссара обороны № 071 и 0165–1938 год. О ходе выполнения этих приказов доносить через каждые три дня, начиная с 7 сентября 1938 года;

в) категорически запрещается растаскивание бойцов, командиров и политработников на различного вида работы.

В случаях крайней необходимости военным советам армий разрешается только с утверждения народного комиссара обороны привлекать к работам войсковые части при условии использования их только организованно, чтобы на работах были целые подразделения во главе со своими командирами, политработниками, сохраняя всегда полную их боевую готовность, для чего подразделения должны своевременно сменяться другими.

12. О ходе формирования управлений командующим 1-й и 2-й Отдельными Краснознаменными армиями доносить мне по телеграфу шифром 8, 12 и 15 сентября.

Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза К. Ворошилов

Начальник Генерального штаба РККА командарм 1 ранга Б. Шапошников

СОВ. СЕКРЕТНО.

ТОЛЬКО ЛИЧНО.

Народному комиссару обороны Союза ССР

Маршалу Советского Союза тов. К. Е. Ворошилову[113]

Хочу изложить вам свои впечатления по прошедшему 11.6.37 процессу контрреволюционной военной фашистской организации на заседании специального присутствия Верховного суда Союза ССР по обвинению в измене Родине, шпионаже, вредительстве и диверсионной деятельности Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка, Эйдемана, Фельдмана, Примакова, Путна.

При открытии заседания суда подсудимым было зачитано обвинительное заключение, которое произвело на них исключительно сильное, подавляющее впечатление. Особенно растерялись Эйдеман и Фельдман, хотя и все подсудимые с точки зрения мужества производили весьма жалкое впечатление. Внешне они выглядели жалкими ничтожными слюнтяями.

Допрос начался в следующем порядке: Якир, Тухачевский, Уборевич, Корк, Эйдеман, Путна, Примаков, Фельдман. В таком же порядке им было предоставлено последнее заключительное слово.

В своем выступлении на заседании суда Якир остановился на сущности заговора, перед которым стояли задачи реставрации капитализма в нашей стране на основе фашистской диктатуры. К этому они должны были прийти двумя путями: во-первых, свержением существующей власти внутренними силами при помощи вооруженного переворота и, во-вторых, если первое не будет осуществлено, то при помощи военного поражения с участием интервентов в лице германского фашизма, японского империализма и Польши. При последнем варианте в виде компенсации интервентам им отдавалась часть территории нашего государства: Украина — Германии, Дальний Восток — Японии.

Для поражения советских армий у заговорщиков была договоренность с германским Генштабом в лице генерала Румштедт и генерала Кестринга, и специально составлялся план поражения РККА во время войны.

Как в первом, так и во втором случаях средства для свержения Советского правительства и руководства партии применялись все без исключения. Ничем не брезговали: террор, шпионаж, диверсия, вредительство, провокация, компрометация руководителей партии, правительства, армии и советской власти.

По словам Якира, у них было решено, что для данного дела все средства хороши.

Возникновение заговора относится, по сути дела, к 1934 году, а до этого начиная с 1925 года, по выражению Якира, происходила «беспринципная групповщина». Другими словами, шли разговоры о неудовлетворительном руководстве армией, неправильном отношении со стороны руководства партии и правительства к «известным» «большим» людям зиновьевско— троцкистской и правой оппозиции. Также были подвергнуты резкой критике мероприятия партии и правительства при коллективизации 1930-31 годов.

В 1934 году от этих «беспринципных разговоров» перешли к объединению единомышленников, и в своем кабинете Тухачевский заявил, что от слов пора переходить к делу, и тогда же было решено, что деловыми вопросами должны стоять вербовка единомышленников в РККА. Для этого наиболее подходящими в армии были троцкисты, зиновьевцы и правые. Было решено этих людей всячески популяризировать в общественно-армейском мнении и продвигать по службе на ответственные посты по строевой, политической и хозяйственной линии, а также по вооружению и организационно-мобилизационной работе.

Как на политическую фигуру заговорщики ориентировались на Троцкого и его блок, в который входили троцкисты, зиновьевцы, правые, националисты, меньшевики, эсеры и т. д.

Считалось, что для выполнения всех этих задач должна быть прежде всего строжайшая армейская конспирация. Для этой цели применялась тактика двурушничества в партии и очковтирательство в работе.

К концу Якир заявил, что в нем сочетались два Якира. Один, дескать, советский, а другой — враг народа, шпион, предатель, диверсант, террорист — все что хотите.

В последующих выступлениях подсудимых, по сути дела, все они держались в этих же рамках выступления Якира.

Тухачевский в своем выступлении вначале пытался опровергнуть свои показания, которые он давал на предварительном следствии. Тухачевский начал с того, что Красная армия до фашистского переворота Гитлера в Германии готовилась против поляков и была способна разгромить польское государство. Однако при приходе Гитлера к власти в Германии, который сблокировался с поляками и развернул из 32 германских дивизий 108 дивизий, Красная армия по сравнению с германской и польской армиями по своей численности была на 60–62 дивизии меньше. Этот явный перевес в вооруженных силах вероятных противников СССР повлиял-де на него, Тухачевского, и в связи с этим он видел неизбежное поражение СССР, и что это и явилось основной причиной стать на сторону контрреволюционного военного фашистского заговора.

Тухачевский пытался популяризировать перед присутствующей аудиторией на суде как бы свои деловые соображения в том отношении, что он все предвидел, пытался доказывать правительству, что создавшееся положение влечет страну к поражению и что его якобы никто не слушал. Но тов. Ульрих, по совету некоторых членов специального присутствия, оборвал Тухачевского и задал вопрос: как же Тухачевский увязывает эту мотивировку с тем, что он показал на предварительном следствии, а именно, что он был связан с германским Генеральным штабом и работал в качестве агента германской разведки еще с 1925 года. Тогда Тухачевский заявил, что его, конечно, могут считать и шпионом, но что он фактически никаких сведений германской разведке не давал кроме разговоров на словах, хотя тут же признает, что это тоже шпионаж.

После этого тов. Ульрих ему зачитал его же показания, где Тухачевским было написано, что он лично передал письменный материал агенту германского Генштаба по организации, дислокации и группировке мотомехчастей и конницы БВО и УВО и что по его же, Тухачевскому, заданию Аппога передал германскому агенту график с пропускной способностью военных сообщений, а Саблин, по его же заданию, передал схему северной части Летичевского укрепленного района.

После вышесказанного Тухачевский показал то, о чем уже говорил Якир, с разницей в некоторых вариациях.

Уборевич в своем выступлении держался той же схемы выступления, что и Якир. Ничего нового не добавил, но пытался отрицать свое участие в заговоре до 1934 года, и что до 1934 года он-де, Уборевич, работал честно. Между тем при заданном вопросе Тухачевскому, как их заговорщический центр оформился и кто входил в этот центр, Тухачевский ответил, что специальной конституции о центре заговорщиков писано не было, но активными участниками центра были: Тухачевский, Гамарник, Якир, Уборевич, Корк, Фельдман, Примаков, т. е. что это был сговор.

Заговорщическая деятельность между Тухачевским и Гамарником была распределена следующим образом: Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк работали по Западу, а Гамарник — по Востоку. Якир заявил, что он был особо близко связан с Гамарником обоюдной информацией и что Якир информировал Гамарника о своей деятельности в УВО, а Гамарник информировал Якира по Дальнему Востоку. Якир показал, что он не помнит случая, чтобы Гамарник обсуждал вопросы совместно с Тухачевским, Уборевичем, Якиром и Корком. Это подтвердил и Уборевич, добавив, что он, Уборевич, с Гамарником по заговорщическим вопросам вообще не разговаривал, но знал, что он является членом центра.

Корк в своем выступлении показал, что он являлся участником заговора и членом центра с 1931 года. В связи с этим Корк высказал свое недоумение в том отношении, что Тухачевский, Якир и Уборевич знали о кремлевском заговоре с 1931 года, которым руководил Енукидзе, и даже знали все детали плана этого заговора, но почему-то на суде об этом не говорили, считая себя заговорщиками только с 1934 года.

Корк показал, что о кремлевском заговоре он, Корк, докладывал Тухачевскому в 1931 году в присутствии Якира и Уборевича, и отсюда Корк делает вывод, что Тухачевский, Уборевич и Якир официально вступили в заговор в 1931 году, а не в 1934 м. «Неужели же они, — говорит Корк, — слушая мой доклад о кремлевском заговоре, еще не были членами и соучастниками заговора? Все это они скрывают от суда, скрыли и от следствия».

Дальше Корк показал, как должен был развернуться заговор в самом Кремле, в который были вовлечены: он, Корк, Горбачев, Егоров, бывший начальник школы им. ВЦИК, и Именинников, помполит школы ВЦИК.

В остальном Корк говорил то же, что уже показывал на предварительном следствии. Но особенно Корк подчеркнул вопрос о пораженческом плане в отношении Красных армий во время войны, и в связи с этим планом он остановился на последних военных играх, проводимых Генштабом РККА, где считалось, что Латвия, Литва и Эстония будут нейтральными государствами во время войны, тогда как на самом деле немцы должны были организовать главную группировку своих сил с таким расчетом, чтобы ударить в правый фланг красным армиям именно через нейтральные государства.

На мой вопрос, почему же Корк считает, что немцы должны наносить главный удар с территории нейтральных государств, откуда ему это известно и знал ли Корк о том, что такой сговор нейтральных государств с немцами имеется уже теперь, или же он сам предполагает, что немцы не будут считаться с нейтралитетом этих государств, Корк ответил, что это ему известно со слов Тухачевского и других источников он не знает. Однако он, Корк, считает, что этот вариант является явно вредительским и пораженческим именно потому, что Генштаб РККА в своих планах исходил из того, что нейтралитет упомянутых государств немцами нарушен не будет. На военной игре Тухачевский играл за «синюю» сторону и умышленно держался указанного взгляда Генштаба РККА, т. е. что нейтралитет этих государств Германией нарушен не будет, и поэтому Тухачевский направлял главный удар германских армий несколько южнее, чтобы не создать впечатление, что Германия будет бить со стороны нейтральных государств.

Несмотря на то что этот исключительно актуальный вопрос все же не был уточнен дополнительными показаниями Тухачевского, тем не менее члены суда считали, что по этому вопросу Тухачевского спрашивать не следует. Я же лично полагаю, что этот вопрос весьма интересный с той точки зрения, что, видимо, Тухачевскому было известно о сговоре Германии по этому вопросу с так называемыми нейтральными в период войны Прибалтийскими государствами.

После этой игры, показывает Корк, заговорщики считали, что они добились самого главного во вредительстве, преследующего целью поражение Красной армии.

Далее Корк показал, что он, будучи командующим войсками Московского военного округа, проводил при помощи Енукидзе, Ягоды, Горбачева, Векличева, Аронштама, Германовича, Егорова и Именинникова подбор командного и начальствующего состава, с тем чтобы московский гарнизон, помимо заговора в Кремле, был бы способен совершить вооруженный переворот. Для этой цели Тухачевский, Гамарник, Уборевич, Якир и он, Корк, подбирали специальные кадры. Они стремились назначать своих людей на должности командиров войсковых частей и соединений, начальников складов, строительства, работников по вооружению, мобилизационной работе, боевой подготовке и т. д. Между прочим Корк заявил, что ряд вопросов, которые ему стали известны только на самом суде, раньше для него не были известны. Видимо, предполагает Корк, руководители заговора в лице Тухачевского от него многое скрыли, как, например, работу Гамарника по Востоку и связь с Троцким, Бухариным и Рыковым. Однако Корк показал, что ему все же было известно, что руководители военно-фашистской контрреволюционной организации смотрят на связь с Троцким и правыми как на временное явление. Об этом Тухачевский говорил Корку в том смысле, что троцкисты, правые и т. д. только попутчики до поры до времени, а когда будет совершен вооруженный переворот, то он, Тухачевский, будет в роли Бонапарта. И 29 ноября 1934 года, как показывает Корк, Тухачевский у него на квартире об этом заявил совершенно определенно при всех присутствовавших там.

Эйдеман на суде ничего не мог сказать, а просто поднялся и сказал, что он, Эйдеман, ничего больше, кроме того, что он показал на предварительном следствии, показать не может и признает себя виновным.

Путна — этот патентованный шпик, убежденный троцкист современного типа троцкизма, действующего под знаменем фашизма, — показал, что, состоя в этой организации, он всегда держался принципов честно работать на заговорщиков и в то же самое время сам якобы не верил в правильность своих действий. На вопрос тов. Дыбенко об издевательствах над т. Беловым в Берлине Путна ответил, что это только один небольшой эпизод из совершенных им более важных и серьезных преступлений.

Примаков держался на суде с точки зрения мужества, пожалуй, лучше всех. Но в своем выступлении ничего, кроме того, что он показал на предварительном следствии, не добавил. Примаков очень упорно отрицал то обстоятельство, что он руководил террористический группой против тов. Ворошилова в лице Шмидта, Кузьмичева и других, а также и то, что он якобы до ареста руководил ленинградской террористической группой в лице Бакши — бывшего начальника штаба мехкорпуса и Зюка. Отрицал он это на том основании, что якобы ему, Примакову, Троцким была поставлена более серьезная задача — поднять в Ленинграде вооруженное восстание, для чего он, Примаков, должен был строго законспирироваться от всех террористических групп, порвать свои связи со всеми троцкистами и правыми и тем самым завоевать авторитет и абсолютное доверие со стороны партии и армейского командования.

Примаков, однако, не отрицал, что он раньше руководил террористической группой и для этого просил Шмидта на должность командира мехкорпуса.

В связи с этим специальным заданием Троцкого Примаков обрабатывал 25-ю кавдивизию во главе с командиром дивизии Зыбиным. По его словам, Зыбин должен был встретить на границе Троцкого при овладении повстанцами Ленинградом. Для этой же цели подготавливали одну сд и мк. Какую именно сд — я не помню, но по его выступлению можно установить.

Фельдман показал то же самое, что и Корк, в том смысле, что Фельдману тоже не все было известно о планах заговорщиков, и он узнал много нового из обвинительного заключения и в процессе суда. Тем не менее Фельдман признал себя активным членом центра с 1934 года, но подчеркнул, что обработка его Тухачевский началась уже с тех пор, когда он служил в Ленинградском военном округе, которым командовал Тухачевский.

Фельдман признает, что именно в этот период он сблизился с Тухачевским, и, когда Тухачевский, будучи уже зам. наркома, поставил перед Фельдманом вопрос о существовании заговора, Фельдман заколебался: взять ли Тухачевского за шиворот и выдать или присоединиться к заговорщикам. Сделал последнее.

Далее Фельдман показал, что по заданию Тухачевского и Гамарника он подбирал сторонников организации на соответствующие должности. Причем, когда он однажды доложил Тухачевскому о результатах своей работы, Тухачевский был очень недоволен ею, так как Фельдман еще не завербовал никого из более [или] менее известных фигур. И поэтому когда Фельдман лично завербовал Аппогу, Ольшанского, Вольпе и других, то этим Тухачевский остался доволен.

Фельдман признает, что многих из намеченных организацией кандидатов на ответственные должности назначить не удалось, потому что народный комиссар обороны часто не соглашался с его, Фельдмана, предложениями, хотя эти предложения и проходили с большим нажимом на наркома со стороны Якира, Уборевича, Гамарника и Фельдмана.

Заключительные слова подсудимых

Якир:

Якир говорил 5–7 минут. Заявил, что он был честным бойцом до 1934 года, после чего изменил и стал врагом революции, партии, своего народа и Красной армии, но в нем все время сидели два человека: один Якир — красноармейский, другой Якир — враг. Вместе с тем Якир считает, что эти два человека — один враг, а другой советский — довлели на него включительно до того времени, пока он не попал в стены НКВД, а когда он, Якир, будучи арестованным, сказал всю правду следствию, говорит всю правду суду и всем присутствующим на суде, что он, Якир, разоружился как контрреволюционер и стал настоящим гражданином Союза, что он «любит» армию, «любит» советскую страну, «свой» народ и снова готов работать «по— честному», как «большевик», что он «предан» без остатка тов. Ворошилову, партии и тов. Сталину, — поэтому просит смотреть на него теперь так, каким он был прежде.

Что касается его вредительства в РККА, то он показал то же, что и на предварительном следствии.

Тухачевский:

Тухачевский не добавил ничего, кроме того, что показал на предварительном следствии, но в то же время пытался очень туманно сказать, что в нем также сидели два человека: один — советский, а другой — враг, и что он также просит суд учесть, что он до 1934 года работал как «честный большевик и боец».

Тухачевский с самого начала процесса суда при чтении обвинительного заключения и при показании всех других подсудимых качал головой, подчеркивая тем самым, что, дескать, и суд, и следствие, и все, что записано в обвинительном заключении, — все это не совсем правда, не соответствует действительности. Иными словами, становился в позу непонятого и незаслуженно обиженного человека, хотя внешне производил впечатление человека очень растерянного и испуганного. Видимо, он не ожидал столь быстрого разоблачения организации, изъятия ее, такого быстрого следствия и суда.

В конце концов Тухачевский виновным себя признал.

Уборевич:

Уборевич в своем заключительном слове выступил по— военному кратко.

Суть его речи заключалась в том, что он сказал: «Я прошу, граждане судьи, учесть, что я честно работал до 1934 года и мое вредительство на авиационные части и на выбор укрепленных районов с точки зрения их тактической полезности не распространялось, потому что укрепленные районы выбирались тогда, когда я не был еще вредителем и врагом. В последующем я вредил тем, что их не вооружил по-настоящему и некоторые амбразуры на точках укрепленных районов были направлены не в сторону противника, а в сторону, невыгодную для обороняющегося, т. е. преследовал цель поражения укрепленных районов».

Что касается плана поражений, то Уборевич предлагал построить эшелоны вторжения таким образом, что они должны были в первые дни войны погибнуть, особенно конница.

Дальше Уборевич сказал: «Я, Уборевич, совершил перед партией и советским народом ничем не искупаемое преступление. Если бы было у меня тысячу жизней, то и они не смогли бы искупить преступления. Я изменил, как солдат, присяге. Меня за это должны наказать со всей строгостью советских законов. Но я также прошу учесть, что я раскаялся в стенах НКВД, когда показал честно и до конца все свои преступления».

Корк:

Корк в своем заключительном слове сказал:

«Я совершил преступление перед правительством и народом, перед Советской страной. До 1931 года я был честным бойцом и командиром, а потом сделался врагом, шпионом, агентом, диверсантом, предателем…». Когда Корк произносил эти слова, в его голосе слышался плач, он прослезился, после чего сделал полуминутную паузу и продолжал: «Прошу суд учесть, что я был честным бойцом до 1931 года и теперь разоружился, и считаю себя советским гражданином, и умираю как советский гражданин. Пусть об этом знает наша партия, Советская власть и народ. Я совершил такое преступление, которое одной жизнью искупить нельзя. Пусть на моем примере учатся другие. Пусть знают, что Советской власти изменять нельзя. Мы видим, как развивается в нашей стране социализм. Во время коллективизации сельского хозяйства я колебнулся* и попал в лагерь фашизма.

Надеюсь, что Советская власть на основе сталинской Конституции, где сказано в одной из статей, что советский народ великодушен и что он даже врагов может помиловать, — учтет это».

Эйдеман:

Эйдеман для произнесения заключительного слова еле поднялся на ноги, уперся обеими руками на впереди стоящие перила и начал свою речь с того, что он-де, Эйдеман, случайно попал в эту организацию, будучи обижен при присвоении военных званий, будучи недоволен руководством армией, а также политикой партии в деревне при коллективизации, что он, Эйдеман, невольно примкнул к этой контрреволюционной организации и совершал по ее заданию (и прежде всего по заданиям Тухачевского и Гамарника) невероятные преступления.

Он говорил: «Я, Эйдеман, упал в такую пропасть, у которой нет дна. Я давал задания людям, которые мною были завербованы, и они перечислены мною в материалах предварительного следствия, — я давал задание взорвать Донской мост. Это задание я давал через Иванова; задание взорвать мост через Волгу я давал через председателя горьковского краевого Осоавиахима. Взрывы мостов должны были быть выполнены во время войны. Эти задания я получал непосредственно от Тухачевского. Я насаждал контрреволюционные повстанческие организации среди донских и кубанских казаков по заданиям Тухачевского и Гамарника. Кто именно готовил эти восстания, об этом знает зампредседателя Осоавиахима в Ростове и зампредседателя ОСО в Горьковском крае.

Во мне, Эйдемане, было также два человека. Нелегко было давать эти задания, когда я видел развитие победоносного шествия социализма. Я много раз думал: кто я — больше советский человек или враг? И тогда на меня давила наша контрреволюционная организация, и я выполнил ее задания. В то же время, когда я давал задания, я чуть не плакал. Я понимал, что я враг народа, народа, который меня любит и доверяет.

Я прошу суд учесть, что я был преданным бойцом до 1934 года, потом стал врагом. Думаю, что моя контрреволюционная работа все же меньше имеет результатов, чем работа советская. Я прошу суд это учесть».

Путна:

Путна в своем заключительном слове сказал: «Конечно, никакой пощады от суда я не прошу, но прошу суд учесть, что я — командир РККА, во время революции дрался за нее. Тем не менее после Гражданской войны я стал крепким сторонником Троцкого. Я считал: то, что говорит Троцкий, — это все правда. Разумеется, я не вникал в большевистскую сущность революции, хотя органически чувствовал, что я с большевиками, но тем не менее оставался троцкистом. Я никогда не задумывался о том, куда меня приведет моя троцкистская позиция. Я должен честно сознаться перед судом, что, так же как и у других подсудимых, у меня теперь создалась определенная вера в “наше” великое большевистское государство. Я чистосердечно раскаялся в стенах НКВД и стал честным советским гражданином. Во мне тоже сидели два человека: один — красноармеец, другой — предатель, преступник, — что хотите. Я нарушил нашу красноармейскую присягу, а в ней говорится, что “тот, кто изменил Советской власти, правительству и Красной армии, карается беспощадной революционной рукой” Поэтому я не прошу никакой пощады, но надеюсь, что граждане судьи учтут мое честное пребывание командиром в РККА ранее и сделают отсюда соответствующие выводы».

Примаков:

Примаков в своем заключительном слове выступил с такой речью:

«Я, Примаков, хочу, чтобы суд и судья знали, с кем они имеют дело. Нам, восьмерке подсудимых, я хочу дать анализ: во-первых, подсудимым; во-вторых, нашей контрреволюционной фашистской организации; в-третьих, под чьим знаменем мы шли.

Кто такие подсудимые по социальному положению?

Эти люди в социальном отношении представляют из себя сброд. Кто такой Тухачевский? Этот тип принадлежит к обломкам контрреволюционных офицерских заговоров против Советов. Его родина — фашистская Германия.

Корк, Уборевич, Эйдеман и Путна имеют свою родину в своих странах. Там у них и семьи, и родные. Это и есть их родина.

Якир — этот купец 2-й гильдии в Румынии, там имеет семью. Там у него и родина.

Фельдман — американский купец. Родина, семья и родня у него в Америке. Там у него и родина.

А я, Примаков, являюсь охвостьем так называемой мелкой буржуазии с троцкистскими настроениями, прошедший школу троцкизма от начала до конца в течение 18 лет. В этой школе сосредоточились отбросы человеческого общества. Самым злым и заядлым врагом являлась и является троцкистская оппозиция и люди, в ней участвующие.

Скажите же, граждане судьи, где у них и у меня родина? Советский Союз для них временное пристанище. Родина подсудимых там, где живут их семьи, с кем они связаны. Там их родина, а не в СССР.

Я не желаю никому на свете попасть в эту фашистско-троцкистскую яму.

Я должен сказать честно и открыто перед судом, что мы нарушили красноармейскую присягу и нас всех надо расстрелять и уничтожить как гадов, преступников и изменников советскому народу. Мы все знаем, что советский народ и его партия, большевики, ведут страну к счастью — к коммунизму.

Я, так же как и другие, был человеком двух лиц.

Я должен также передать суду свое мнение о социальном лице контрреволюционной организации, участником которой я являлся. Что это за люди? Я знаю половину людей этой организации как самого себя — это человек 400. Вторую половину я тоже знаю, но несколько хуже. А всех 800-1000 человек в нашей армии и вне ее.

Если дать социальную характеристику этим людям, то, как ни странно, я пытался вербовать людей из рабочих, но из этого ничего не получилось. В нашей организации нет ни одного настоящего рабочего. Это суду важно знать. А отсюда я делаю вывод, что мы, заговорщики, вообразили, что можем руководить великой страной, советским народом и что для этого нужно полдюжины или дюжина Наполеонов. Мы были Наполеонами без армии. Мы работали на фашистскую Германию. Но совершенно ясно, что из этой полдюжины Наполеонов остался бы один Наполеон и именно тот, который беспрекословно выполнял бы волю Гитлера и фашистской Германии».

Фельдман:

Фельдман в своем заключительном слове остановился на том, что их центр сложился не в 1934 году, а в 1931 году, и больше того, что он показал на предварительном следствии, показать не может.

Тем не менее Фельдман пытался объяснить, как он запутался в этом деле, и указал, что его предварительно обрабатывал Тухачевский еще будучи в Ленинградском военном округе, а потом он стал на контрреволюционную позицию и выполнял задания Тухачевского.

Относительно своей родины Фельдман сказал, что он до Советской власти не имел никакой родины и был гоним как еврей. В старой армии он служил ефрейтором, а в Красной армии дослужился до комкора, что соответствует чину генерал-лейтенанта. И все же это не помешало ему стать контрреволюционером. Будучи самым близким человеком к наркому обороны, облеченный властью и доверием, он врал и обманывал наркома обороны как враг.

Далее Фельдман говорил, что он работал как честный красноармеец до оформления себя как контрреволюционера, и просит суд при всех присутствующих на суде снисхождения к себе, что он якобы запутался и попал в это дело совершенно несознательно. Вместо того чтобы взять за шиворот Тухачевского и привести его к наркому, он был малодушен.

Фельдман просит суд простить его, обещает честно работать, что он в стенах НКВД разоблачился, снял с себя всю грязь и хочет на деле смыть это своею кровью, быть до конца преданным партии и Советской власти.

ВЫВОД:

17.0 Тухачевский, Гамарник, Корк, Якир, Уборевич, Примаков, Путна, Фельдман и Эйдеман — это патентованные шпионы, и не с 1934 года, а с 1931 года, а некоторые и раньше затесались к нам с самого начала революции. А для того чтобы скрыть свою шпионскую и контрреволюционную деятельность до 1934 года, подсудимые, разоблаченные в этом Корком, пытались выставить Корка как вруна и путаника.

17.1 Участие Гамарника в заговоре все подсудимые, безусловно, пытались скрыть, по-видимому, из тех соображений, что Гамарник, представляя из себя политическую фигуру, вербовал политсостав в армию и, видимо, был связан не только с верхушкой правых, троцкистов и зиновьевцев, известных нам, но и с рядом других ответственных гражданских работников.

17.2 Из показаний подсудимых Тухачевского, Корка, Якира и Уборевича видно, что план поражения красных армий во время войны они решили разработать по своей инициативе и только после этого согласовать его с германским Генеральным штабом.

В связи с этим во время оперативных игр, проводимых Генштабом РККА, они делали для своего пораженческого плана соответствующие наметки, но, ввиду своего ареста, они его недоработали и якобы не успели передать германскому Генштабу.

От генерала Румштедта Тухачевский получил указание, чтобы в пораженческом плане были предусмотрены вероятные направления главных ударов германских армий: одно на Украине — Львов, Киев и второе — захват повстанцами Ленинграда, что было бы наиболее выгодно Германии, так как последняя может оказать помощь повстанцам своей довольно значительной авиацией, причем эта авиация должна была рекламироваться как авиация, перешедшая со стороны красных войск к повстанцам.

Кроме помощи авиацией предполагалась помощь Германии в вооружении и всем необходимым для успешного развития операции по захвату Ленинграда.

Подсудимые хотя и заявили о том, что они поражен[чес] кого плана германскому Генштабу не успели передать, я же считаю, что план поражения красных армий, может быть не столь подробный, все же германской разведке был передан. Это облегчалось тем, что Кестринг почти постоянно находился в Москве и мог его получить тотчас же по окончании оперативной военной игры Генштаба РККА. Не обязательно было передавать письменный материал, когда это можно было сделать и на словах.

17.3 Будет ли использована территория нейтральных во время войны Прибалтийских государств для сосредоточения и удара германских армий по правому флангу наших армий Западного фронта?

Мне кажется, этот вопрос сомнений не вызывает. Я считаю, что немцы этим, безусловно, воспользуются. Все данные разведывательного характера, с которыми я имел возможность знакомиться, говорят именно за это. Достаточно даже бегло изучить аэродромную сеть Латвии, Литвы и Эстонии, форсированно развивающуюся первые последние годы, чтобы понять, что эти аэродромы как по количеству, так и емкость их не рассчитаны на малочисленную авиацию Прибалтийских государств, а рассчитываются на многочисленную авиацию Германии.

Поэтому я считаю необходимым еще раз просмотреть оперативно-стратегические планы и наметить вытекающие отсюда мероприятия.

Не могу не высказать своего мнения в отношении «дружеского» приезда Мунтерса именно в связи с разоблачением контрреволюционной и шпионской шайки. Мне кажется, его приезд связан с провалом и разоблачением этой организации как маскировка и, видимо, по указке Гитлера.

Исходя из последнего, я считаю абсолютно необходимым всеми возможными средствами это дело проверить.

МАРШАЛ СОВЕТСКОГО СОЮЗА /С. Буденный/ <Подпись>

26 июня 1937 г. № 0039 Москва.

№ 1048/6

ЦК ВКП(б) товарищу И. В. СТАЛИНУ

При этом направляем заявление арестованного Фриновского от 11.Ш.39.

Допрос Фриновского продолжаем.

Приложение: по тексту.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР БЕРИЯ

НАРОДНОМУ КОМИССАРУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦ. РЕСПУБЛИК — КОМИССАРУ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ 1 РАНГА:

БЕРИЯ Л. П.

От арестованного ФРИНОВСКОГО М. П.

ЗАЯВЛЕНИЕ[114]

Следствием мне предъявлено обвинение в антисоветской заговорщической работе. Долго боролась во мне мысль необходимости сознаться в своей преступной деятельности в период, когда я был на свободе, но жалкое состояние труса взяло верх. Имея возможность обо всем честно рассказать вам и руководителям партии, членом которой я недостойно был последние годы, обманывая партию, — я этого не сделал. Только после ареста, после предъявления обвинения и беседы лично с вами я стал на путь раскаяния и обещаю рассказать следствию всю правду до конца как о своей преступно-вражеской работе, так и о лицах, являющихся соучастниками и руководителями этой преступной вражеской работы.

Стал я преступником из-за слепого доверия авторитетам своих руководителей ЯГОДЫ, ЕВДОКИМОВА и ЕЖОВА, а став преступником, я вместе с ними творил гнусное контрреволюционное дело против партии.

В 1928 году, вскоре после моего назначения командиром и военкомом Дивизии Особого назначения при Коллегии ОГПУ, на состоявшейся районной партийной конференции я был избран в состав пленума, а пленумом — в состав бюро партийной организации Сокольнического района.

Еще на конференции я установил контакт с бывшим работником ОГПУ (в 1937 году покончил самоубийством в связи с арестом ЯГОДЫ) — ПОГРЕБИНСКИМ, который информировал меня о наличии групповой борьбы среди членов райкома. В последующем я примкнул в составе бюро к большинству, оказавшемуся правыми, и вел работу совместно с этой группой членов бюро до ее разоблачения в районной партийной организации.

На следующей партийной конференции в 1929 году это большинство бюро, в том числе и я, и другие работники ОГПУ — МИРОНОВ, ЛИЗЕРСОН, ПОГРЕБИНСКИЙ, — были до конца разоблачены. Я и МИРОНОВ выступали с покаянными речами на конференции, однако не порвали полностью с правой группой в районе.

После конференции в ОГПУ состоялось совещание руководящего состава в связи с указанием ЦК, осуждавшим втягивание партийной организации ОГПУ в групповую борьбу в Сокольническом райкоме.

После районной партийной конференции я заколебался и решил стать на правильный партийный путь, порвать с этой группой. Однако вскоре после этого я был вызван ЯГОДОЙ для служебного доклада по делам дивизии. После доклада ЯГОДА перешел со мной на разговор о делах партийной организации. Он начал всячески ругать меня, говоря: «Как вы, командир и военком, струсили, начали на конференции каяться, как вам можно доверять после этого дивизию?». И тут же он сказал: «Имейте в виду, что за вами были еще кое-какие грехи». Я недоуменно спросил: какие? ЯГОДА ответил: «У вас были попытки дискредитировать РЫКОВА». Я говорю: «Когда это было?». — «Давно, документы о попытке дискредитации РЫКОВА находятся в моих руках, вы имейте это в виду». Когда я спросил ЯГОДУ, в чем же дело, он рассказал, как в 1920 году в Харькове во время приезда РЫКОВА с группой работников в том особняке, где он проживал, мною был произведен обыск. Тут же ЯГОДА мне сказал: «Вы имейте в виду, РЫКОВ возьмет свое». И добавил: «Постарайтесь в политических делах полностью ориентироваться на меня и почаще советоваться, в частности с ПОГРЕБИНСКИМ. А по политической работе в дивизии вы советуйтесь с МИРОНОВЫМ; он человек политически грамотный и укажет, как вести это дело».

В том же 1929 году в Москву приехал ЕВДОКИМОВ в связи с намечаемым переводом его в качестве начальника СОУ ОГПУ Я был у него в номере гостиницы «Селект». Вначале ЕВДОКИМОВ расспрашивал меня, как идут дела в Москве, потом сообщил, что он переводится в Москву и что ЦК предлагает ему наладить оперативную работу ОГПУ.

В этой же беседе я поделился с ЕВДОКИМОВЫМ и сообщил, что попал в правые на практике.

В это время уже имели место осложнения в деревне в связи с коллективизацией сельского хозяйства. Я спросил ЕВДОКИМОВА: как у вас на Северном Кавказе идут дела? Он говорит: «Дела сложны, колхозы в казачьих и национальных районах прививаются туго, сопротивление идет большое», и он выразился так: «Черт его знает, выйдет ли из этого дела что-нибудь».

За время нахождения ЕВДОКИМОВА в Москве, а потом уже после его переезда в Москву у меня с ним было несколько встреч. В процессе этих встреч ЕВДОКИМОВ говорил, что ЦК допускает много безобразий в деревне и «черт его знает, к чему все это приведет».

В 1930 году, после решительного наступления партии и правительства на кулачество, в результате допущенных на местах перегибов начались восстания, и особо сложные формы эти восстания приняли в национальных областях Северного Кавказа, в частности в Дагестане. Меня вызвали в Коллегию ОГПУ и направили в Дагестан. Поговорить с ЕВДОКИМОВЫМ перед отъездом мне не удалось.

Следующая встреча с ЕВДОКИМОВЫМ у меня состоялась уже во время приезда в Закавказье в 1930 году, когда он объезжал районы, в которых проводились операции по борьбе с повстанчеством.

После официальных разговоров я имел с ЕВДОКИМОВЫМ интимную беседу, во время которой он мне говорил, что вооруженным путем, как думает ЦК, колхозов не создашь. Вот, говорит он, в Дагестане население говорит, что колхозам капут, и это не только в национальных областях, что обстановка очень сложна и в центральной России. Может так получиться, говорил ЕВДОКИМОВ, что кулака-то мы разорим и физически уничтожим, а осложнений у нас в стране может быть много и хозяйства в деревне партия не создаст.

На этом разговор с ним и кончился. Пробыв несколько дней, ЕВДОКИМОВ уехал.

Последующая встреча с ЕВДОКИМОВЫМ у меня была в 1930 году перед отъездом на работу в Азербайджан. Встретились мы в кабинете у ЕВДОКИМОВА. Я спрашивал его указаний. Наряду с оперативно-служебными указаниями он заявил мне, что в успех начавшейся операции по ликвидации кулачества как класса он, ЕВДОКИМОВ, хотя на него и возложено проведение этой операции по СССР, — не верит. В целесообразность проводимой по решению Центрального Комитета операции он также не верит, считая, что это может привести к обнищанию деревни и деградации сельского хозяйства.

За это время в Азербайджане я никакой антисоветской работы не вел.

В 1933 году, вскоре после назначения меня начальником ГУПВО ОГПУ и приезда в Москву, я встретился с ЕВДОКИМОВЫМ у него на квартире. Он приехал из Ростова.

ЕВДОКИМОВ повел со мной разговор о том, что обстановка в стране, несмотря на, казалось бы, некоторое улучшение положения в деревне с промтоварами и с продовольствием в городах, — все же чрезвычайно сложная. И вот тут же ЕВДОКИМОВ начал со мной откровенный разговор. Он спросил: «Как у тебя правые настроения, которые у тебя были, — изжились или нет?». Я говорю: «Черт его знает, изжились или нет, не знаю, а что?» — «Видишь ли, рано или поздно правым удастся доказать Центральному Комитету неправоту линии Центрального Комитета и правильность линии правых». Я попытался возразить, заявив, что положение колхозов становится прочным. Он ответил: «Подожди, колхозы-то начали существовать, но это только начало, а что будет дальше — неизвестно. Кадры правых — большие, правыми ведется большая подпольная работа и по вербовке кадров, и по созданию недовольства против правительства и Центрального Комитета».

Дальше ЕВДОКИМОВ спросил: «Ты ГУПВО принял или нет?». После моего утвердительного ответа он сказал: «Тебе надо было бы заинтересоваться как следует вопросами войск. Войска будут играть большую роль в случае каких-либо осложнений внутри страны, и ты должен прибрать войска к своим рукам».

Зная, что моими заместителями по ГУПВО являются КРУЧИНКИН, ЛЕПИН и РОШАЛЬ, ЕВДОКИМОВ, коснувшись их, заявил: «КРУЧИНКИН, видимо, ягодинский человек, но это ничего. ЯГОДА сам войсками занимается, но и это не страшно». Тут же ЕВДОКИМОВ сообщил мне о том, что сам ЯГОДА также является правым, рекомендовал: «Все же в отношениях с ЯГОДОЙ далеко не заходи и полностью ему, и в особенности его окружению, не доверяйся, так как эти люди способны на преступления, на этих преступлениях провалятся и могут выдать тебя, а КРУЧИНКИНА прибери к рукам». И тут же ЕВДОКИМОВ рассказал о том, что КРУЧИНКИН, будучи в командировке в Средней Азии в бытность там ЕВДОКИМОВА, при проведении операций из-за своей трусости операцию провалил. Я поставил вопрос перед ЯГОДОЙ, говорил ЕВДОКИМОВ, об отдаче КРУЧИНКИНА под суд, но что-то молчат.

Осторожно нужно его к себе потянуть, но начинай также заводить и свои кадры в войсках ОГПУ.

Я спросил, что нужно конкретно делать по войскам? Во— первых, говорил ЕВДОКИМОВ, заимей своих совершенно надежных людей и так прибери их к рукам, чтобы в случае осложнений они выполняли твою волю.

В том же 1933 году ЯГОДА, после моей с ним стычки по служебному вопросу, начал вновь приближать меня к себе при помощи БУЛАНОВА. БУЛАНОВ часто зазывал меня к себе на дачу под видом рыбной ловли и игры в бильярд. В одну из таких поездок к БУЛАНОВУ в выходной день на дачу приехал ЯГОДА, который после обеда и выпивки имел со мной разговор в отдельной комнате.

ЯГОДА начал разговор с того, что я не прав, настраиваясь против него, и что, видимо, здесь орудует рука ЕВДОКИМОВА, и тут же сказал мне: «Имейте в виду: о том, что вы остаетесь правым, — мне известно, что вы ведете работу, я также знаю, и не лучше ли вам смириться с той обстановкой, которая существует у нас в центральном аппарате, свой гонор сбавить и слушаться меня». И тут же, продолжая разговор, ЯГОДА спросил меня: «Как идут дела в ГУПВО, у вас там много замов, не лучше ли было бы освободиться кое от кого. Как вы думаете, кого лучше оставить: КРУЧИНКИНА или ЛЕПИНА?».

Не дожидаясь моего ответа, ЯГОДА сказал, что КРУЧИНКИН — человек надежный. Я понял, что КРУЧИНКИН связан с ним по преступной деятельности.

В отношении ЛЕПИНА ЯГОДА сказал, что тот колебался, ориентировался на АКУЛОВА и БАЛИЦКОГО, когда они работали в ОГПУ. «Может быть, его и предложить БАЛИЦКОМУ, — сказал он, — пусть поедет к нему. РОШАЛЯ надо обломать, а на отдел боевой подготовки вам надо было бы взять КРАФТА или РЫМШАНА». После этого ЯГОДА стал приглашать поехать к нему на дачу, но из-за позднего времени я отказался. Прощаясь, ЯГОДА сказал: «Ну, — мировая и полный контакт».

Во исполнение заданий, которые я получил от ЕВДОКИМОВА, и после разговора с ЯГОДОЙ я начал всячески приближать к себе КРУЧИНКИНА и вскоре повел с ним открытый разговор. Я спросил КРУЧИНКИНА, какую работу он ведет по заданиям ЯГОДЫ в войсках. Сначала КРУЧИНКИН сделал недоуменный вид, а после начал говорить, что особых заданий он не получает, главным образом ведет работу по части подбора людей и их воспитанию в духе бесконечной преданности персонально ЯГОДЕ.

О проделанной им работе и ряде людей, которые им были завербованы и вели работу внутри войск ОГПУ, КРУЧИНКИН мне окончательно рассказал по своем возвращении его из Синьцзяна в 1934 году.

Развернув полную картину своей антисоветской работы, КРУЧИНКИН назвал мне следующих людей: КРАФТА, РЫМШАНА, который в это время был уже из ГУПВО откомандирован в РККА, РОТЕРМЕЛЯ, ЛЕПСИСА, ЗАРИНА, БАРКОВА, КОНДРАТЬЕВА, командующего в это время дивизией особого назначения, причем оговорил, что с КОНДРАТЬЕВЫМ прямую связь имеют ЯГОДА и БУЛАНОВ и что у КОНДРАТЬЕВА имеются свои люди в дивизии.

ЛЕПИН в это время уже работал на Украине начальником УПВО, причем, несмотря на то что его согласился взять БАЛИЦКИЙ к себе, отношения у него с БАЛИЦКИМ сложились не совсем нормальные, а ЯГОДА ему не мог простить его ориентировки в свое время на АКУЛОВА и БАЛИЦКОГО.

В очередной свой приезд в Москву в 1934 году ЛЕПИН пожаловался мне. Я вызвал КРУЧИНКИНА, и вместе с ним мы заявили ЛЕПИНУ, что мне стало известно об участии ЛЕПИНА во вражеской работе под руководством КРУЧИНКИНА. ЛЕПИН вначале удивился, а потом, узнав о том, что я также принимаю участие в этой работе и начал уже руководить ею в погранохране, мы раскрылись друг перед другом. После этого ЛЕПИН попросил урегулировать вопрос его взаимоотношений с ЯГОДОЙ и БАЛИЦКИМ. Нам удалось это сделать прямым разговором с ЯГОДОЙ о том, что ЛЕПИН — наш человек и нельзя ставить его в такое положение, тем паче на Украине, где в наших интересах он должен связаться и с украинскими людьми и узнать, что делается на Украине. С БАЛИЦКИМ я сам говорил, чтобы он ЛЕПИНА не обижал.

От ЛЕПИНА я узнал о том, что у него складывается такое впечатление, что на Украине также ведется работа правых внутри органов и войск ОГПУ Я и КРУЧИНКИН дали задание ЛЕПИНУ, чтобы он связался с украинцами, не выдавая им своих связей в Москве и не говоря ничего о ЯГОДЕ, обо мне и КРУЧИНКИНЕ, влезть в среду БАЛИЦКОГО и, если они будут его вербовать, пойти на это.

Примерно в первых месяцах 1935 года ЛЕПИН в свой очередной приезд в Москву рассказал мне о том, что он связался с БАЛИЦКИМ и что БАЛИЦКИЙ связал его с рядом лиц из пограничной охраны, в частности с начальником политотдела УПВО — САРОЦКИМ, начальником пограничного отряда в Одессе — КУЛЕШОМ и зам. начальника УПВО Украины — СЕМЕНОВЫМ.

За это же время — 1934 год — у меня с ЕВДОКИМОВЫМ было несколько встреч при его приезде в Москву. На этих встречах он постепенно открывал мне свою практическую работу и говорил о работе центра правых и по Союзу. В частности, он говорил о том, что он имеет ряд людей внутри аппарата ГПУ, и назвал РУДЯ, ДАГИНА, РАЕВА, КУРСКОГО, ДЕМЕНТЬЕВА, ГОРБАЧА и других. Говорил о том, что заимел связи по национальным областям: в Дагестане — через МАМЕДБЕКОВА, в Чечне — ГОРШЕЕВА или ГОРШЕНИНА, и тут же сказал, что ему трудно приходится только с КАЛМЫКОВЫМ, у которого своя собственная линия, и ЕВДОКИМОВ никак не может его обломать, но характеризовал КАЛМЫКОВА как человека полностью «нашего» — правого, но, видимо, имеющего самостоятельную линию.

Я его спрашивал, а что вообще в Союзе делается? ЕВДОКИМОВ говорил, что ведется большая работа, целый ряд людей, занимающих большое положение в ряде других областей СССР, перешли к правым. И вот здесь он заявил: «Видишь, как сейчас приходится вести борьбу с Центральным Комитетом: когда-то боролись с повстанчеством, а сейчас самим приходится искать нити, связи с повстанчеством и, чтобы его организовать, приходится идти в низовку. Это очень сложная и опасная работа, но без низовки — секретарей райкомов, председателей РИКов или людей, которые связаны с деревней, — мы возглавить повстанчество не сумеем, а это одна из основных задач, которая стоит перед нами».

ЕВДОКИМОВ расспрашивал, что я делаю по войскам. Я полностью рассказал ему обо всем, в частности и о встрече с ЯГОДОЙ, о разговоре с ним. ЕВДОКИМОВ дал мне вновь такую установку, что этой связи с ЯГОДОЙ не порывать, но до конца не идти и главным образом ничего не говорить ЯГОДЕ о моей связи с ним — ЕВДОКИМОВЫМ.

В одну из встреч ЕВДОКИМОВ предложил мне связаться с быв. зам. наркома внудел ПРОКОФЬЕВЫМ и прощупать его настроения. Когда я спросил, какая цель, он ответил: «Потом скажу».

Во исполнение задания ЕВДОКИМОВА я близко сошелся с ПРОКОФЬЕВЫМ. После я узнал, что ЕВДОКИМОВ искал связей с ПРОКОФЬЕВЫМ с целью связаться с ним самому лично, что он по существу и выполнил через меня. Первая встреча у них была на моей даче, а после этого во время своих приездов в Москву он стал заезжать к ПРОКОФЬЕВУ. Спустя некоторое время ЕВДОКИМОВ мне рассказал, что сближением с ПРОКОФЬЕВЫМ он преследовал цель проверить, не связан ли КАЛМЫКОВ с ОГПУ.

В 1934 же году, разворачивая работу в ГУПВО, мы вместе с КРУЧИНКИНЫМ пытались поближе связаться с быв. командиром дивизии особого назначения ОГПУ — КОНДРАТЬЕВЫМ, поскольку КОНДРАТЬЕВ непосредственно получал задания от ЯГОДЫ и БУЛАНОВА. Мы хотели знать, какие именно задания он получает по дивизии. Однако разговор КРУЧИНКИНА с КОНДРАТЬЕВЫМ результатов не дал, и только после инспекции дивизии, которую удалось провести во время отпуска ЯГОДЫ, и вскрытия ряда фактов о безобразном состоянии частей дивизии нам удалось заставить КОНДРАТЬЕВА рассказать о проводимой им заговорщической работе по дивизии.

КОНДРАТЬЕВ рассказал, что большинство командиров полков дивизии, а также многие из работников политаппарата им завербованы. КОНДРАТЬЕВ сказал также о том, что ГОЛЬХОВ — начальник политотдела дивизии (прибыл с КОНДРАТЬЕВЫМ с Дальнего Востока) — привлечен к заговору.

Дальше КОНДРАТЬЕВ рассказал, что ЯГОДА дал ему задание (и это отрабатывается им), чтобы командный состав, завербованный и привлеченный к работе, проработал план возможных действий дивизии в условиях Москвы. План этот в основном заключался в оцеплении и изоляции Кремля от остальной части города. Кроме того, он сказал, что в случае осложнений имеется войсковая группа из состава дивизии, которая должна сразу же поступить в распоряжение ЯГОДЫ. И наконец, он сообщил, что командиры, назначаемые в состав наряда для дежурства внутри ОГПУ, на броневиках, выделяются главным образом из состава участников заговора. Рассказав это, КОНДРАТЬЕВ, тут же оробев, начал говорить о том, что он хотел бы, чтобы ЯГОДА не знал о его разговорах с нами, пока он не уладит с ним этого вопроса. Одновременно КОНДРАТЬЕВ сказал, что ему от БУЛАНОВА известно, что КРУЧИНКИН и я ведем работу.

В 1935 году ЕВДОКИМОВ стал спрашивать меня: нет ли руки ЯГОДЫ в деле убийства КИРОВА и не имею ли я об этом данных? Причем он указал, что, если ЯГОДА участник этого дела, поступок нехороший не с точки зрения сожаления о потере КИРОВА, а с точки зрения усложнения положения и тех репрессий, которые начались вскоре после убийства КИРОВА.

Во время этой беседы к нему на квартиру зашел ЛИФШИЦ Яков, быв. зам. наркомпути, который, поздоровавшись со мной, сказал: «Живем в одном городе и не встречаемся». ЕВДОКИМОВ тут же сказал: надо было бы встретиться, полезно было бы для обоих. Это было под выходной день, и ЛИФШИЦ пригласил нас к себе на дачу на выходной день.

После отъезда ЛИФШИЦА от ЕВДОКИМОВА я спросил его, что по-честному ли раскаялся ЛИФШИЦ? ЕВДОКИМОВ ответил: «По-честному такие, как Яшка, не каются», — и добавил, что ЛИФШИЦ ведет соответствующую работу.

На второй день я и ЕВДОКИМОВ были на даче у ЛИФШИЦА. Заговорщических разговоров у нас не было, но ЕВДОКИМОВ все время подчеркивал необходимость тесной связи с ЛИФШИЦЕМ, с которым мы условились о дальнейших встречах.

В одну из этих встреч во время верховой поездки ЛИФШИЦ сказал мне: «Слышал я от ЕВДОКИМОВА о тебе, откровенно говоря, не ожидал, что ты тоже с нами, молодец». Я начал с ЛИФШИЦЕМ говорить, а как, мол, ты? Он ответил: «Тебе же ЕВДОКИМОВ сказал о том, что я работаю». Я его еще спросил: а большую работу ведешь? Он сказал, что работу ведет большую, имеет связь с центром через ПЯТАКОВА, имеет большое количество людей и не порывает связей с украинцами.

При следующей встрече, в связи с начавшимися арестами ряда троцкистов, ЛИФШИЦ дал мне задание, хотя я и работал в ГУПВО и прямого отношения к оперативной работе не имел, — прислушиваться, какие показания дают арестованные троцкисты, и информировать его.

В 1935 году, осенью, был пробег жен украинских пограничников в Москву. ЯГОДА разрешил мне организовать их прием у меня на даче, а утром этого же дня я ездил верхом с ЛИФШИЦЕМ и говорил ему об этом приеме. ЛИФШИЦ спросил: а кто у тебя будет? Я говорю, что приглашаю начальников отделов. Тогда он сказал: пригласи и МОЛЧАНОВА, и нельзя ли мне быть на этом приеме. Я сказал, что ничего особенного не будет, приходи как будто невзначай. ЛИФШИЦ под вечер действительно пришел ко мне на дачу. Приехал и МОЛЧАНОВ. После обеда ЛИФШИЦ и МОЛЧАНОВ сидели рядом, выпивали, а после этого ушли в сад гулять. ЛИФШИЦ уехал, когда остальные присутствующие еще не разъезжались, и только спустя дней десять я спросил ЛИФШИЦА, о чем ты говорил с МОЛЧАНОВЫМ, не сказал ли ему что-нибудь обо мне? Он ответил, что говорил с ним о троцкистах. «Видишь ли, МОЛЧАНОВ тоже не совсем чистый человек, но фанаберию со мной разводил. Прямого разговора у меня с ним не было, а я его щупал, какие показания дают троцкисты».

В одну из встреч в 1935 году ЕВДОКИМОВ у него на квартире рассказал мне о ряде людей, которые им привлечены к работе в Пятигорске. Он назвал ПИВОВАРОВА, большую группу чекистов: БОЯРА, ДЯТКИНА и ШАЦКОГО. Здесь же он мне рассказал о его связях с ХАТАЕВИЧЕМ, причем всячески его расхваливал как знатока деревни; с ЭЙХЕ, о части ленинградской группы — ЧУДОВЕ, ЖУКОВЕ, причем тут же меня предупредил — иметь в виду с ними не особенно встречаться, потому что ленинградцы пьянствуют и вообще в ЦК слывут как люди подмоченные, разложившиеся на почве пьянства.

В этот же его приезд ЕВДОКИМОВ говорил: нельзя ли как— нибудь через ЯГОДУ протянуть ДАГИНА на оперативный отдел. «Хотя ПАУКЕР — ягодинский человек, но он — дурак, и, если ему что-нибудь серьезное поручить, он обязательно провалит», — сказал ЕВДОКИМОВ. При этом он предупредил, что если будешь пытаться протянуть ДАГИНА на первый отдел, то надо это делать очень осторожно, учитывая обстановку.

ЕВДОКИМОВ говорил и о том, что в ряде районов Северного Кавказа удалось возглавить своими людьми повстанческие группы, и о том, что проводившаяся перед этим чистка партии помогла в смысле вербовки людей.

Во время процесса ЗИНОВЬЕВА, КАМЕНЕВА и других, когда было опубликовано в печати о БУХАРИНЕ, перед концом процесса, ЕВДОКИМОВ был в Москве. Он очень волновался и в разговоре со мной говорил: «Черт его знает, как удастся выкрутиться из всего этого дела. Никак не понимаю ЯГОДУ, что он там делает, зачем расширяет круг людей для репрессий, или у этих поджилки слабы — выдают. Но можно было бы поставить таким образом ход следствия, чтобы всячески обезопасить себя».

Тут же он расспрашивал меня в отношении ЛИФШИЦА: проходит ли ЛИФШИЦ где-либо по чекистским материалам? ЛИФШИЦА в этот момент в Москве не было, он был в отпуске. Я ЕВДОКИМОВУ рассказал, что присутствовал на одном из оперативных совещаний, где МОЛЧАНОВ докладывал показания на ЛИФШИЦА, и что эти показания идут с Украины. ЕВДОКИМОВ при этом сказал: «ЛИФШИЦ скоро вернется из отпуска, ты открыто с ним не встречайся». Я в это время уже собирался в командировку на Дальний Восток, а с ЛИФШИЦЕМ как-то в одну из поездок верхом, перед его отпуском, мы говорили относительно возможной совместной поездки на Дальний Восток.

Я ЕВДОКИМОВУ говорю, что мы собирались вместе с ЛИФШИЦЕМ ехать на Дальний Восток. Он сказал, что, если можешь, лучше в этой обстановке поезжай один. ЕВДОКИМОВ интересовался, кто из чекистов ведет следствие и агентурную разработку по троцкистам и правым. Сам он был очень подавлен.

Перед моим отъездом на Дальний Восток ЛИФШИЦ вернулся из отпуска, но я перестал с ним встречаться, учитывая наличие на него показаний и возможную мою компрометацию.

Когда я уезжал на Дальний Восток, ЯГОДА дал мне письмо ДЕРИБАСУ содержание которого мне неизвестно, и, кроме того, просил на словах передать ДЕРИБАСУ о том, что Центральный Комитет не совсем доволен работой ДЕРИБАСА, что у него в части удара по троцкистам обстоит неважно, и тут же добавил: «Вы ему укажите, что хочет он этого или не хочет, но делать надо, он поймет». Я спросил ЯГОДУ, а если он будет спрашивать о моем отношении к вам и о ваших делах? ЯГОДА мне ответил: «ДЕРИБАС умный человек, и я думаю, что он этого делать не будет, расскажите, что мы здесь пережили после убийства КИРОВА».

С ДЕРИБАСОМ у меня этот разговор был, и ДЕРИБАС интересовался главным образом фамилиями людей уже репрессированных и людей, которые проходят по материалам. Я ему рассказал о ЛИФШИЦЕ и ПЯТАКОВЕ, которые — на грани разоблачения.

По дороге с Дальнего Востока в Москву, уже после назначения меня заместителем наркома, на одной из ж.-д. станций зашел ко мне в вагон агент и сказал, что на следующей станции со мной хочет поговорить зам. наркомпути ЛИФШИЦ. И действительно, я встретился с ЛИФШИЦЕМ на следующей станции. Я сознательно вышел из вагона, чтобы не разговаривать с ним в вагоне, поскольку со мной ехал ряд сотрудников. ЛИФШИЦ подошел ко мне вместе с РУТЕНБУРГОМ — начальником дороги. ЛИФШИЦ просил разрешения проехать со мной одну станцию. Он рассказал, что с должности заместителя наркома снят, что в Москве у него были очные ставки с арестованными. Он всячески ругал людей, которые его выдали, нервничал и просил меня, как уже заместителя наркома, как-нибудь сделать так, чтобы из этого дела ему выкрутиться. Я его, в свою очередь, просил: «Уж если ты попадешь, поскольку так далеко зашло дело, так держись как следует».

На следующей станции он ушел. Встретившись с ЛИФШИЦЕМ, я немножко сам струхнул, как бы на этой почве не было каких-нибудь неприятностей, и принял план, что по приезде в Москву я об этом расскажу ЕЖОВУ и расскажу в таком контексте, что ЛИФШИЦ клялся и божился, что он невиновен, страшно нервничает и практической работой старается доказать свою преданность Центральному Комитету. По возвращении в Москву я так и сделал.

Вскоре после вступления в должность заместителя наркома ЕЖОВ начал меня приближать к себе, выделять из остальных замов, вести со мной более откровенные разговоры в оценке других замов, высказывать некоторое недовольство АГРАНОВЫМ. Перед распределением обязанностей между замами, помимо того, что я продолжал быть начальником ГУПВО, ЕЖОВ предложил мне интересоваться и оперативными вопросами, а примерно в 1937 году, после ареста ЯГОДЫ, он начал со мною вести разговоры в отношении возможного моего назначения первым заместителем Наркома. Во время одного из таких разговоров ЕЖОВ мне сказал: «Я предрешил этот вопрос, но хочу с тобой поговорить, только давай — по-честному: за тобой есть грешки кое-какие».

Вначале я совершенно опешил, думая: пропало дело. Увидев мою растерянность, ЕЖОВ начал говорить: «Ты не бойся, расскажи по-честному». Тогда я ему рассказал об истории с сокольническим делом, о своей связи с ЯГОДОЙ, связи с ЕВДОКИМОВЫМ и через него с ЛИФШИЦЕМ. Тогда ЕЖОВ сказал: «Грехов у тебя столько, хоть сейчас тебя сажай, ну ничего, будешь работать, будешь на сто процентов моим человеком». Я растерянно посмотрел на него и пытался отказаться от назначения на должность первого зам. наркома, но он сказал: «Садись, работай, будем вместе работать и отвечать будем вместе».

До ареста БУХАРИНА и РЫКОВА, разговаривая со мной откровенно, ЕЖОВ начал говорить о планах чекистской работы в связи со сложившийся обстановкой и предстоящими арестами БУХАРИНА и РЫКОВА. ЕЖОВ говорил, что это будет большая потеря для правых, после этого вне нашего желания по указанию ЦК могут развернуться большие мероприятия по правым кадрам и что в связи с этим основной задачей его и моей является ведение следствия таким образом, чтобы, елико возможно, сохранять правые кадры. Тут же он развернул план этого дела. В основном этот план заключался в следующем: «Нужно расставить своих людей, главным образом в аппарате СПО, следователей подбирать таких, которые были бы или полностью связаны с нами или за которыми были бы какие-либо грехи и они знали бы, что эти грехи за ними есть, а на основе этих грехов полностью держать их в руках. Включиться самим в следствие и руководить им». «А это заключается в том, — говорил ЕЖОВ, — чтобы записывать не все то, что говорит арестованный, а чтобы следователи приносили все наброски, черновики начальнику отдела, а в отношении арестованных, занимавших в прошлом большое положение и занимающих ведущее положение в организации правых, протоколы составлять с его санкции». Если арестованный называл участников организации, то их нужно было записывать отдельным списком и каждый раз докладывать ему. Было бы неплохо, говорил ЕЖОВ, брать в аппарат людей, которые уже были связаны с организацией. «Вот, например, ЕВДОКИМОВ говорил тебе о людях, и я знаю кое-кого. Нужно будет их в первую очередь потянуть в центральный аппарат. Вообще, нужно присматриваться к способным людям и с деловой точки зрения из числа уже работающих в центральном аппарате, как-нибудь их приблизить к себе и потом вербовать, потому что без этих людей нам работу строить нельзя, нужно же ЦК каким-то образом работу показывать».

В осуществление этого предложения ЕЖОВА нами был взят твердый курс на сохранение на руководящих постах в НКВД ягодинских кадров. Необходимо отметить, что это нам удалось с трудом, так как с различных местных органов на большинство из этих лиц поступали материалы об их причастности к заговору и антисоветской работе вообще.

Для сохранения этих кадров и их формальной реабилитации арестованные, дававшие такие показания, вызывались в Москву, где путем передопросов приводили их к отказу от данных ими показаний (дело ЗИРНИСА, дело ГЛЕБОВА и других).

Наряду с этим взамен арестованных ягодинцев (которых не удавалось сохранить) по указанию ЕЖОВА на руководящую работу в центральный аппарат и местные органы НКВД усиленно стягивались и назначались северокавказские кадры чекистов.

Значительное количество этих чекистов, составлявших кадры ЕВДОКИМОВА, было взято и на работу в отдел охраны НКВД. Как я указал выше, эти кадры использовались ДАГИНЫМ для подготовки к осуществлению ими по указанию ЕЖОВА в необходимый момент террористических актов против руководителей партии и правительства.

После ареста ПАУКЕРА ЕЖОВ поставил вопрос о подборе начальника первого отдела и сам же предложил КУРСКОГО, который был назначен на должность начальника 1-го отдела. Вскоре после назначения КУРСКОГО в Москве был ЕВДОКИМОВ. ЕВДОКИМОВ спрашивал меня, что делается. Я ему рассказал об установлении связи с ЕЖОВЫМ. ЕВДОКИМОВ тогда сразу перешел к первому отделу, говоря, что КУРСКОГО неудачно назначили на первый отдел, хотя этот человек и наш, говорил он, но он неврастеник и трусоват; я тебе говорил, что ДАГИНА надо было назначить.

Я рассказал ему о настроениях КУРСКОГО уже в процессе работы, что он всячески хочет освободиться от должности начальника 1-го отдела. ЕВДОКИМОВ предложил воспользоваться этими настроениями и во что бы то ни стало назначить на место КУРСКОГО ДАГИНА. КУРСКИЙ был освобожден, и назначен был ДАГИН.

В эту же встречу с ЕВДОКИМОВЫМ он говорил: «При вас тоже будет продолжаться ягодинская линия; будем сами себя истреблять. Доколь это будет продолжаться?».

Я ему рассказал о состоявшемся разговоре с ЕЖОВЫМ и указал, что мы принимаем сейчас меры, елико возможно, сохранять кадры.

ЕВДОКИМОВ посоветовал мне поскорее провести дела на арестованных и намечаемых к аресту чекистов. «Видишь ли, — говорил он, — ягодинские кадры не скроешь, они всем известны, не сегодня завтра будет вытолкнут каждый из них, просто коллективы с низов поднимутся против них, так что здесь надо скорее эти дела провернуть».

Дальше он говорил, что особо осторожным нужно быть с ЯГОДОЙ. ЯГОДА человек такой, что начнет болтать на следствии несусветные вещи, и посоветовал, чтобы следствие по делу ЯГОДЫ вел КУРСКИЙ.

Об этом разговоре с ЕВДОКИМОВЫМ я рассказал ЕЖОВУ. ЕЖОВ сказал: это хорошо, что ты мне рассказываешь, но зря ты ЕВДОКИМОВУ рассказываешь о том, что мы с тобой говорили, давай лучше условимся так: ты будешь говорить ЕВДОКИМОВУ только то, что я тебе скажу.

После октябрьского пленума ЦК в 1937 году я и ЕВДОКИМОВ первый раз встретились вместе на даче у ЕЖОВА. Причем разговор начал ЕВДОКИМОВ, который, обращаясь к ЕЖОВУ, спросил: «Что у тебя не так получается, обещал выправить ягодинское положение, а дело все больше углубляется и теперь подходит вплотную к нам. Видно, неладно руководишь делом». ЕЖОВ сперва молчал, а потом заявил, что «действительно обстановка тяжелая, вот сейчас принимаем меры к тому, чтобы сократить размах операций, но, видимо, с головкой правых придется расправиться». ЕВДОКИМОВ ругался, плевался и говорил: «Нельзя ли мне пойти в НКВД, я окажу помощи больше, чем другие». ЕЖОВ говорит: «Было бы хорошо, но ЦК едва ли пойдет на то, чтобы тебя передать в НКВД. Думаю, что дело не совсем безнадежно, но тебе надо поговорить с ДАГИНЫМ, ты имеешь на него влияние, надо, чтобы он развернул работу в Оперативном отделе, и нам быть готовым к совершению террористических актов».

Не помню, ЕЖОВ или ЕВДОКИМОВ говорили, что нужно посмотреть, как были расставлены кадры у ПАУКЕРА и ЯГОДЫ, и их убрать. Раз люди остались, без управления они могут сделать глупости, пойти на самостоятельные действия. Здесь ЕВДОКИМОВ сказал, что было бы неплохо завести в наружной охране, непосредственно на дачах, людей из националов Северного Кавказа, этот народ будет служить честно, ведь охраняли же ингуши царя. После этого ЕЖОВ опять стал говорить, что работу ни в коем случае не надо прекращать и сворачивать, но нужно уходить больше в подполье и ни в коем случае ему самому (ЕВДОКИМОВУ) не завязывать дополнительных связей по краю. «Есть же у тебя люди, пусть они сами потихоньку проверяют и заводят людей».

Возвращаясь из Монголии, я узнал о том, что стоит вопрос о моем переводе из НКВД в Наркомат обороны — зам. наркома.

В день открытия пленума я спросил об этом ЕЖОВА. Он говорит, что вопрос еще не решен. На мой вопрос, соответствуют ли действительности разговоры в аппарате о переводе ЗАКОВСКОГО в Москву на должность первого заместителя наркома, ЕЖОВ ответил: ЗАКОВСКОГО хотим взять в аппарат в качестве начальника отдела с правом заместительства. Этот человек, сказал он, наш полностью, но человек, за которым надо иметь присмотр, и потом его нужно из ленинградской обстановки перебросить, потому что в отношении его связей с ЧУДОВЫМ и КОДАЦКИМ большие идут разговоры. В ЦК также говорят о разложении ЗАКОВСКОГО.

После одного из заседаний пленума, вечером, на даче у ЕЖОВА были ЕВДОКИМОВ, я и ЕЖОВ. Когда мы приехали туда, там был ЭЙХЕ, но ЭЙХЕ с нами никаких разговоров не вел. Что было до нашего приезда у ЕЖОВА с ЭЙХЕ, ЕЖОВ мне не говорил. После ужина ЭЙХЕ уехал, а мы остались и почти до утра разговаривали. ЕВДОКИМОВ главным образом напирал на то, что подбираются и под нас, в частности, он начал говорить о себе и выражал недовольство, почему ЕЖОВ направил к нему в край ДЕЙЧА, который подбирает на него материалы.

Во время этого же пленума у меня была еще одна встреча с ЕВДОКИМОВЫМ. Он все время нажимал на то, что надо Николая ЕЖОВА все время держать в руках, что «вы не можете справиться с этим делом, берете свои собственные кадры и расстреливаете», и тут же ЕВДОКИМОВ предложил: «Я бы советовал не отправлять ленинградских арестованных (ЧУДОВ, КОДАЦКИЙ, СТРУППЕ) в Ленинград, потому что хотя ЗАКОВСКИЙ и наш человек полностью, а кто с ним работает, черт их знает, как бы не начали мотать». ЕВДОКИМОВ продолжал: «Я считаю, что вы рано начали награждать орденами. Ведь люди награждаются не только наши, но и другие, порыв борьбы растет, а это надо было бы попридержать, ордена же — стимул людям, которые с нами органически и организационно не связаны и потому могут расширять операции». И здесь ЕВДОКИМОВ и ЕЖОВ уже вместе говорили о возможном сокращении операций, но, так как это было признано невозможным, договорились отвести удар от своих кадров и попытаться направить его по честным кадрам, преданным ЦК. Такова была установка ЕЖОВА.

Забыл упомянуть об одном обстоятельстве, для дела имеющем существенное значение.

Осенью 1935 года на даче у ЛИФШИЦА состоялась встреча ЕВДОКИМОВА, меня, ДАГИНА и ЛИФШИЦА, на которой ЕВДОКИМОВ в крайне раздраженном состоянии стал говорить о том, что он не совсем верит в успешность подготавливаемых троцкистами и правыми террористических актов против СТАЛИНА. ЕВДОКИМОВ при этом прямо заявил о том, что только силами отдела охраны НКВД может быть реально осуществлен теракт против СТАЛИНА.

ЕВДОКИМОВ усиленно сожалел, что ему не удалось ДАГИНА назначить начальником отдела охраны еще в бытность своей работы начальником СОУ ОГПУ, и предлагал мне осторожно при удачном случае рекомендовать ДАГИНА вместо ПАУКЕРА.

Вскоре ЕВДОКИМОВ был переведен на работу в Москву. Встречи у нас стали происходить чаще, как у ЕЖОВА непосредственно с ЕВДОКИМОВЫМ, так и нас троих.

Тут я считаю необходимым отметить следующее:

После арестов членов центра правых ЕЖОВ и ЕВДОКИМОВ, по существу, сами стали центром, организующим:

1) сохранение по мере возможности антисоветских кадров правых от разгрома; 2) нанесение удара по честным кадрам партии, преданным Центральному Комитету ВКП(б); 3) сохранение повстанческих кадров как на Северном Кавказе, так и в других краях и областях СССР с расчетом на их использование в момент международных осложнений; 4) усиленную подготовку террористических актов против руководителей партии и правительства; 5) приход к власти правых во главе с Н. ЕЖОВЫМ.

По возвращении с Дальнего Востока по просьбе ЕЖОВА я, не заезжая домой, поехал в Наркомат. Я ЕЖОВА вообще никогда в таком удрученном состоянии не видел. Он говорил: «Дело дрянь», — и сразу же перешел к вопросу о том, что БЕРИЯ назначен в НКВД вопреки его желанию. Паршивое дело будет, говорил он. Боюсь, что все будет вскрыто и рухнут наши планы.

27-28 августа 1938 года позвонил мне ЕВДОКИМОВ и попросил зайти к нему на квартиру. Весь наш разговор ЕВДОКИМОВ свел к тому, что, если есть какие-либо недоделки, по которым может начаться разворачиваться наше причастие к преступным делам, до приезда БЕРИЯ закончить, и тут же мне ЕВДОКИМОВ сказал: «Ты проверь, расстреляли ли ЗАКОВСКОГО и расстреляны ли все люди ЯГОДЫ, потому что по приезде БЕРИЯ следствие по этим делам может быть восстановлено и эти дела повернутся против нас». Я проверил и установил, что ЗАКОВСКИЙ, МИРОНОВ и группа других чекистов была расстреляна 26–27 августа.

Перехожу к практической вражеской работе, проведенной ЕЖОВЫМ, мною и другими заговорщиками в НКВД.

Следственная работа

Следственный аппарат во всех отделах НКВД разделен на «следователей-колольщиков», «колольщиков» и «рядовых» следователей.

Что из себя представляли эти группы и кто они?

«Следователи-колольщики» были подобраны в основном из заговорщиков или скомпрометированных лиц, бесконтрольно применяли избиение арестованных, в кратчайший срок добивались «показаний» и умели грамотно, красочно составлять протоколы.

К такой категории людей относились: НИКОЛАЕВ, АГАС, УШАКОВ, ЛИСТЕНГУРТ, ЕВГЕНЬЕВ, ЖУПАХИН, МИНАЕВ, ДАВЫДОВ, АЛЬТМАН, ГЕЙМАН, ЛИТВИН, ЛЕПЛЕВСКИЙ, КАРЕЛИН, КЕРЗОН, ЯМНИЦКИЙ и другие.

Так как количество сознающихся арестованных при таких методах допроса изо дня в день возрастало и нужда в следователях, умеющих составлять протоколы, была большая, так называемые «следователи-колольщики» стали каждый при себе создавать группы просто «колольщиков».

Группа «колольщиков» состояла из технических работников. Люди эти не знали материалов на подследственного, а посылались в Лефортово, вызывали арестованного и приступали к его избиению. Избиение продолжалось до момента, когда подследственный давал согласие на дачу показания.

Остальной следовательский состав занимался допросом менее серьезных арестованных, был предоставлен самому себе, никем не руководился.

Дальнейший процесс следствия заключался в следующем: следователь вел допрос и вместо протокола составлял заметки. После нескольких таких допросов следователем составлялся черновик протокола, который шел на «корректировку» начальнику соответствующего отдела, а от него еще не подписанным — на «просмотр» быв. народному комиссару ЕЖОВУ и в редких случаях — ко мне. ЕЖОВ просматривал протокол, вносил изменения, дополнения. В большинстве случаев арестованные не соглашались с редакцией протокола и заявляли, что они на следствии этого не говорили, и отказывались от подписи.

Тогда следователи напоминали арестованному о «колольщиках», и подследственный подписывал протокол. «Корректировку» и «редактирование» протоколов в большинстве случаев ЕЖОВ производил, не видя в глаза арестованных, а если и видел, то при мимолетных обходах камер или следственных кабинетов.

При таких методах следствия подсказывались фамилии.

По-моему, скажу правду, если, обобщая, заявлю, что очень часто показания давали следователи, а не подследственные.

Знало ли об этом руководство наркомата, т. е. я и ЕЖОВ? — Знали.

Как реагировали? Честно — никак, а ЕЖОВ даже это поощрял. Никто не разбирался, к кому применяется физическое воздействие. А так как большинство из лиц, пользующихся этим методом, были врагами заговорщиками, то ясно шли оговоры, брались ложные показания и арестовывались и расстреливались оклеветанные врагами из числа арестованных и врагами — следователями невинные люди. Настоящее следствие смазывалось.

Был арестован МАРЬЯСИН — быв. пред. Госбанка, с которым ЕЖОВ до ареста был в близких отношениях. К следствию по его делу ЕЖОВ проявил исключительный интерес. Руководил следствием по его делу лично сам, неоднократно бывая на его допросах. МАРЬЯСИН содержался все время в Лефортовской тюрьме. Избивался он зверски и постоянно. Если других арестованных избивали только до момента их признания, то МАРЬЯСИНА избивали даже после того, как кончилось следствие, и никаких показаний от него не брали.

Однажды, обходя кабинеты допросов вместе с ЕЖОВЫМ (причем ЕЖОВ был выпивши), мы зашли на допрос МАРЬЯСИНА, и ЕЖОВ долго говорил МАРЬЯСИНУ что он еще не все сказал, и, в частности, сделал МАРЬЯСИНУ намек на террор вообще и теракт против него, ЕЖОВА, и тут же заявил, что «будем бить, бить и бить».

Или еще: у арестованного ЯКОВЛЕВА на первом же или втором допросе после его ареста ЕЖОВ в пьяном виде добивался показаний о подготовке ЯКОВЛЕВЫМ террористического акта против ЕЖОВА. ЯКОВЛЕВ говорил, что это — неправда, но он был избит ЕЖОВЫМ и присутствующими, и после этого ЕЖОВ ушел, не добившись признания. Спустя несколько дней появились показания о теракте, готовившемся против ЕЖОВА — ЯКОВЛЕВЫМ.

Сознательно проводимая ЕЖОВЫМ неприкрытая линия на фальсифицирование материалов следствия о подготовке против него террористических актов дошла до того, что угодливые следователи из числа «колольщиков» постоянно добивались «признания» арестованных о мнимой подготовке террористических актов против ЕЖОВА.

Арестованный КРУГЛИКОВ (быв. предс. Госбанка) в своих показаниях также давал тергруппу, готовящую убийство ЕЖОВА. Я присутствовал на предопросе КРУГЛИКОВА ЕЖОВЫМ. КРУГЛИКОВ заявил, что он налгал в вопросе о теракте против ЕЖОВА. ЕЖОВ после этого замечания поднялся, не стал разговаривать с КРУГЛИКОВЫМ и вышел. Следом за ним вышел следователь, который допрашивал КРУГЛИКОВА, подошел к ЕЖОВУ. Последний ему что-то сказал, и я с ЕЖОВЫМ уехали в Наркомат. Что он сказал следователю, не знаю, но знаю, что наутро было заявление КРУГЛИКОВА, в котором он свой отказ объяснил тем, что он, увидя ЕЖОВА, «растерялся» и не хотел ему лично в глаза подтверждать своих показаний.

КРУГЛИКОВА заставили подтвердить эти показания, а ЕЖОВ после этого ни разу не поинтересовался, где же правда.

При проведении следствия по делу ЯГОДЫ и арестованных чекистов-заговорщиков, а также и других арестованных, особенно правых, установленный ЕЖОВЫМ порядок «корректировки» протоколов преследовал цель — сохранение кадров заговорщиков и предотвращение всякой возможности провала нашей причастности к антисоветскому заговору.

Можно привести десятки и сотни примеров, когда подследственные арестованные не выдавали лиц, связанных с ними по антисоветской работе.

Наиболее наглядными примерами являются заговорщики ЯГОДА, БУЛАНОВ, ЗАКОВСКИЙ, КРУЧИНКИН и др., которые, зная о моем участии в заговоре, показаний об этом не дали.

Как подготавливались арестованные к очным ставкам, и особенно к очным ставкам, которые проводились в присутствии членов правительства?

Арестованных готовили специально, вначале следователь, после начальник отдела. Подготовка заключалась в зачитке показаний, которые давал арестованный на лицо, с которым предстояла ставка, объясняли, как очная ставка будет проводиться, какие неожиданные вопросы могут быть поставлены арестованному и как он должен отвечать. По существу, происходил сговор и репетиция предстоящей очной ставки. После этого арестованного вызывал к себе ЕЖОВ или, делая вид, что он случайно заходил в комнату следователя, где сидел арестованный и говорил с ним о предстоящей ставке, спрашивал, твердо ли он себя чувствует, подтвердит ли, и между прочим вставлял, что на очной ставке будут присутствовать члены правительства.

Обыкновенно ЕЖОВ перед такими очными ставками нервничал даже и после того, как разговаривал с арестованным. Были случаи, когда арестованный при разговоре с ЕЖОВЫМ делал заявление, что его показания неверны, он оклеветан.

В таких случаях ЕЖОВ уходил, а следователю или начальнику отдела давалось указание «восстановить» арестованного, так как очная ставка назначена. Как пример можно привести подготовку очной ставки УРИЦКОГО (начальник Разведупра) с БЕЛОВЫМ (командующий Белорусским военным округом). УРИЦКИЙ отказался от показаний на БЕЛОВА при допросе его ЕЖОВЫМ. Не став с ним ни о чем разговаривать, ЕЖОВ ушел, а спустя несколько минут УРИЦКИЙ через НИКОЛАЕВА извинился перед ЕЖОВЫМ и говорил, что он «смалодушничал».

Подготовка процесса РЫКОВА, БУХАРИНА, КРЕСТИНСКОГО, ЯГОДЫ и других.

Активно участвуя в следствии вообще, ЕЖОВ от подготовки этого процесса самоустранился. Перед процессом состоялись очные ставки арестованных, допросы, уточнения, на которых ЕЖОВ не участвовал. Долго говорил он с ЯГОДОЙ, и разговор этот касался главным образом убеждения ЯГОДЫ в том, что его не расстреляют.

ЕЖОВ несколько раз беседовал с БУХАРИНЫМ и РЫКОВЫМ и тоже в порядке их успокоения заверял, что их ни в коем случае не расстреляют.

Раз ЕЖОВ беседовал с БУЛАНОВЫМ, причем беседу начал в присутствии следователя и меня, а кончил беседу один на один, попросив нас выйти. Причем БУЛАНОВ начал разговор в этот момент об отравлении ЕЖОВА. О чем был разговор, ЕЖОВ мне не сказал. Когда он попросил зайти вновь, то говорил: «Держись хорошо на процессе — буду просить, чтобы тебя не расстреливали». После процесса ЕЖОВ всегда высказывал сожаление о БУЛАНОВЕ. Во время же расстрела ЕЖОВ предложил БУЛАНОВА расстрелять первым и в помещение, где расстреливали, сам не вошел.

Безусловно, тут ЕЖОВЫМ руководила необходимость прикрытия своих связей с арестованными лидерами правых, идущими на гласный процесс.

По существу отравления ЕЖОВА. Мысль об его отравлении подал сам ЕЖОВ, изо дня в день заявляя всем замам и начальникам отделов, что он плохо себя чувствует, что, как только побудет в кабинете, чувствует какой-то металлический привкус и запах во рту. После этого начал жаловаться на то, что у него из десен стала появляться кровь и стали расшатываться зубы. ЕЖОВ стал твердить, что его отравили в кабинете, и тем самым внушил следствию добиться соответствующих показаний, что и было сделано с использованием Лефортовской тюрьмы и применением избиения.

Массовые операции.

По массовым операциям в самом начале была спущена директива ЕЖОВА в полном соответствии с решением правительства, и первые месяцы они протекали нормально.

Вскоре было установлено, что в ряде краев и областей, и особенно в Орджоникидзевском крае, были случаи убийства арестованных на допросах, и в последующем дела на них оформлялись через тройку как на приговоренных к расстрелу. К этому же периоду стали поступать данные о безобразиях и из других областей, в частности с Урала, Белоруссии, Оренбурга, Ленинграда и Украины.

Особенно сильно возросли безобразия, когда дополнительно к проводимым массовым операциям в краях и областях была спущена директива о репрессировании инонациональностей, подозрительных по шпионажу, связям с консульствами иногосударств, перебежчиков. В Ленинградской, Свердловской областях, Белорусской ССР, на Украине стали арестовывать коренных жителей СССР, обвиняя их в связи с иностранцами. Нередки были случаи, когда никаких данных о подобной связи не было. Дела по этой операции рассматривались в Москве специально созданной тройкой. Председателем тройки были вначале ЦЕСАРСКИЙ, а затем — ШАПИРО.

Принятое ЕЖОВЫМ, мною и ЕВДОКИМОВЫМ решение о невозможности приостановить и отвести удар от своих — антисоветских повстанческих кадров — и необходимости перенести удар на честные, преданные родине и партии кадры практически нашло свое выражение в преступном проведении карательной политики, которая должна была быть направлена против изменников родины и агентуры иностранных разведок. Честные работники НКВД на местах, не подозревая предательства со стороны руководства НКВД СССР и многих руководителей УНКВД, причастных к антисоветскому заговору, принимали наши вражеские установки за установки партии и правительства и объективно оказались участниками истребления ни в чем не повинных честных граждан.

Поступающие к нам массовые сигналы о так называемых «перегибах», по существу разоблачающие нашу вражескую работу, по указанию ЕЖОВА оставлялись без всякого реагирования. В тех случаях, когда не было возможности вследствие вмешательства ЦК прикрыть, заглушить тот или иной разоблачительный сигнал, шли на прямые подлоги и фальсификацию.

Так, например, в 1938 году по поручению ЦК ВКП(б) в Орджоникидзевский край ездил ШКИРЯТОВ для расследования поступивших материалов о преступных извращениях при массовых операциях, проводимых органами НКВД в крае.

ЕЖОВ с целью показать ЦК ВКП(б), что он своевременно реагировал уже на сигналы, вручил ШКИРЯТОВУ «приказ», якобы изданный им по НКВД. На самом же деле такого приказа он не издавал.

В других случаях в целях прикрытия вражеской работы заговорщиков к судебной ответственности привлекались рядовые работники НКВД.

Обман партии и правительства

ЕЖОВ, придя в НКВД, на всех совещаниях, в беседах с оперативными работниками, заслуженно критикуя существующую среди чекистов ведомственность, изоляцию от партии, подчеркивал, что он будет прививать работникам партийность, что он не скрывал и не будет скрывать ничего и никогда от партии и от СТАЛИНА. Фактически же обманывал партию как в серьезных, больших вопросах, так и в мелочах. Разговоры же эти ЕЖОВ вел не для чего иного, как усыпления бдительности у честных работников НКВД.

ЕЖОВ себе сам создавал, а после и его ближайшие помощники, начиная с меня, ореол славы лучшего из лучших, бдительного из бдительных. Нередко ЕЖОВ говорил, что, если бы не он, в стране был бы переворот, в результате его работы и вскрытых дел оттянули войну и т. д. Критиковал вражески и дискредитировал отдельных членов Политбюро. Говорил о ряде из них открыто как ненадежных, шатающихся. Нередко в присутствии ряда подчиненных работников бросал крылатые фразы о близких связях отдельных членов политбюро с разоблаченными и репрессированными заговорщиками. О некоторых отзывался как о слепых, не видящих, что делается вокруг них, проморгавших врагов в своем окружении. Все это были фразы, прикрывающие его обман партии и ЦК и его преступную деятельность. Было бы, может, и достаточно тех фактов, которые я раньше изложил, но хочу привести еще несколько примеров.

Быв. нач. разведупра РККА УРИЦКИЙ начал давать показания на командующего БВО — БЕЛОВА, который был вызван в Москву, где предполагалась очная ставка БЕЛОВА с УРИЦКИМ. Очная ставка намечалась на вечер. ЕЖОВ был вызван в Кремль на квартиру СТАЛИНА и спустя некоторое время — звонит по телефону ко мне в кабинет и говорит: «Надо срочно разыскать БЕЛОВА и попросить его приехать в НКВД». На мой вопрос, а где он может быть, ЕЖОВ повышенным тоном ответил: «Я же отдал вам распоряжение установить наружку за БЕЛОВЫМ?». При моей попытке сказать ЕЖОВУ, что он об этом мне никаких указаний не давал, ЕЖОВ, не выслушав меня, положил трубку.

Проверкой было установлено, что никакого наблюдения за БЕЛОВЫМ установлено не было и ЕЖОВ обманул ЦК.

Второй факт, о котором мне стало известно после ухода из НКВД. ЕЖОВ скрыл от ЦК и СТАЛИНА показания, присланные из Грузинского НКВД на ЛЮШКОВА и других заговорщиков при назначении ЛЮШКОВА начальником управления НКВД ДВК.

По заданию ЕЖОВА мною была проведена «проверка» этих показаний на ЛЮШКОВА путем допроса ЯГОДЫ. Допрос сознательно был проведен с таким расчетом, что ЯГОДА этих показаний на ЛЮШКОВА не подтвердил, в то время как ЛЮШКОВ являлся одним из самых его близких людей. ЛЮШКОВ, как известно, бежал за границу.

Третий факт. О группе заговорщиков и террористов в Кремле (БРЮХАНОВ, ТАБОЛИН, КАЛМЫКОВ, ВИНОГРАДОВА).

Не знаю, есть ли смысл писать это, гражданин Народный Комиссар, так как вам это известно, но все же считаю необходимым сообщить, что протокол показаний на БРЮХАНОВА и других был тотчас же по их получении сдан ЕЖОВУ, оставлен им у себя якобы для доклада СТАЛИНУ и МОЛОТОВУ А необходимость в этом была, так как БРЮХАНОВ являлся мужем ВИНОГРАДОВОЙ, а последняя работала по обслуживанию СТАЛИНА и его секретариата. Однако ЕЖОВ, как это мне стало известно по возвращении из Дальнего Востока, скрывал эти материалы от партии и правительства на протяжении семи месяцев.

Настоящее заявление далеко не исчерпывает всей суммы фактов моей преступной работы.

В последующих моих показаниях я с исчерпывающей полнотой расскажу следствию все, что мне известно, и не скрою ни одного известного мне врага коммунистической партии и советской власти, и назову всех лиц, причастных к антисоветской заговорщической работе независимо от того, арестованы они на сегодня или нет.

М. ФРИНОВСКИЙ

11 апреля 1939 года.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 373. Л. 3-44. Подлинник. Машинопись.

Примечания

1

Вандам А. Е. (А. Е. Едрихин) Наше положение. Геополитика и геостратегия. М., 2002. С. 104.

2

Лебедев Н. В. Судьбы гвардии. М. изд. Рунета. 2011 г. С. 133.

3

Тарле Е. В. Наполеон. М. Воениздат. 1939. С. 294.

4

Кобяков А. Б., Хазин М. Л. Закат империи доллара и конец «Pax Americana». — М.: Вече, 2003.

5

Лебедев Н. В. Мировой кризис — крах товарного хозяйства. Изд. Алгоритм. 2015.

6

Речь Дж. Пальмерстона в Палате общин 1 марта 1848 г.

7

Глазьев С. Ю. О политике Центробанка РФ: «Простота хуже воровства» http://cont.ws/post/65910

8

Катасонов В. Ю. Русский генерал А. Д. Нечволодов о тайне золота. Часть 2. Око планеты 17-04-2014, 10:5

9

Нечволодов А. Д. «От разорения — к достатку». С-Петербург. Ш. войск Гвардии и Петербургского ВО. 1906.

10

Маркс. Капитал, том I, стр. 38-118.

11

Бакунин М. А. Личные отношения с Марксом http://black-rat.org/?p=115

12

Черчилль У Мировой Кризис. Т 1. 1916–1918.

13

Маниковский А. А. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. — М.: Госвоенизд, 1937. С. 84.

14

А. В. Евдокимов. Судебный процесс и итоги дела Сухомлинова при Временном Правительстве http://www.opentextnn.ru/nooroia/comp-hist-arch/?id=4974

15

Сейдаметов Д., Шляпников Н. Германо-австрийская разведка в царской России. — М.: Воениздат, 1939. С. 16–17.

16

Там же.

17

Там же.

18

Верховский А. И. На трудном перевале. М.: Воениздат, 1959. С. 347.

19

ГАРФ. Ф. 601, оп. 1, д. 654.

20

Сергеев-Ценский С. Н. Преображение России. Бурная весна. М. изд. Правда. 1989.

21

Брусилов А. А. Мои воспоминания. — М.: Воениздат, 1983. С. 215, 214.

22

Речь П. Н. Милюкова на заседании Государственной думы 1 ноября 1916 г. Выдержки. http://klio.webservis.ru/doc00/06.htm

23

Докладная генерала Маниковского № 165392, ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 549. Л. 329–340.

24

Сталин И. В. Сочинения. Т 2. 1 и 27 августа 1909 г.

25

Цитируется по Прудникова Е. А. Иосиф Джугашвили.

26

Бьюкинен Дж. Автобиография. Перевод с английского изд. Том 2. 12 января 1917. С. 49.

27

Протоколы VI съезда РСДРП (большевиков). М., 1958. С. 110.

28

Погребинский А. П. Сельское хозяйство и продовольственный вопрос в России в годы Первой мировой войны//Исторические записки. 1950. Т 31. С. 54–56.

29

Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М, 1991. С. 288.

30

Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. Политиздат. С. 476.

31

Мартиросян. А. Б. Заговор маршалов… Вече, 2003.

32

Жилин А. П. К вопросу о морально-политическом состоянии русской армии в 1917 году // Первая мировая война: дискуссионные проблемы истории. М.: Наука, 1994, с. 164.

33

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. М.: 2003, с. 223.

34

Хрестоматия по истории СССР. 1861–1917. М… 1970. С. 528–529.

35

Деникин А. И. Очерки русской смуты.

36

Попова С. С. Между двумя переворотами. Документальные свидетельства о событиях лета 1917 года в Петрограде (по французским и российским архивным источникам). М.: Ладомир, 2010.

37

Соболев Г. Л. Тайна «немецкого золота». СПб. Издательский дом «Нева»; М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002, с. 182–183.

38

Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. — М., 2009.

39

Деникин А. И. Очерки русской смуты.

40

Сталин И. В. «О Советах рабочих и солдатских депутатах». Газ. «Правда» № 8, 14 марта 1917 г.

41

Васильев А. Т Охрана: русская секретная полиция. М.: Новое литературное обозрение, 2004. Т. 2. С. 464.

42

Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. Политиздат. С. 477–478.

43

Лебедев Н. В. Лебедев В. Г. Судьбы гвардии. М. изд. Рунета. 2011. С. 29.

44

Троцкий Л. Д. История Русской Революции. Т 2. Ч. 1.

45

Сталин И. В. Сочинения. — Т. 18. — Тверь: 2006. С. 1.

46

Сталин И. В. Сочинения. — Т. 18. — Тверь: 2006. С. 13.

47

Троцкий Л. Д… История Русской Революции. Т 2. Ч. 1. http://www.pseudology.org/trotsky/trotl009.htm

48

Сталин И. В. Сочинения. — Т. 18. — Тверь: 2006. С. 20.

49

Указанное ранее http://www.pseudology.org/trotsky/trotl009.htm

50

К. Маркс, Ф. Энгельс. Собрание сочинений. 2 издание, Т 7, с. 261.

51

Троцкий Л. Д. 2-е изд., М., 1922. С. 4.

52

Ленин В. И. О Лозунге Соединенные штаты Европы. Газ. Социал-Демократ № 44, 23 августа 1915 г.

53

Там же.

54

Там же. С. 298.

55

Верховский А. И. На трудном перевале. — М.: Воениздат, 1959. С. 302, 303.

56

Деникин А. И. Очерки русской смуты.

57

Деникин А. И. Очерки русской смуты.

58

Верховский А. И. На трудном перевале. — М.: Воениздат, 1959. С. 337.

59

Там же. С. 370.

60

Там же. С. 372.

61

Там же.

62

Верховский А. И. На трудном перевале. — М.: Воениздат, 1959. С. 383–386.

63

Стрижак О. И приснился мне сон… http://o-strizak.liveiournal.com/58554.html

64

Врангель П. Н. Записки. http://militera.lib.ru/memo/russian/vrangel1/index.html

65

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. — М.: Международные отношения, 1991. С. 300 305.

66

Указанное ранее http://www.pseudology.org/trotsky/trotl009.htm

67

Указанное ранее http://www.pseudology.org/trotsky/trotl009.htm

68

Там же.

69

Там же.

70

Лебедев Н. В. Судьбы гвардии. М. изд. Рунета. 2011 г. С. 30–31.

71

Черчилль В. Мировой кризис. — М.; Л.: Госвоениздат, 1932.

72

Системная история международных отношений в четырех томах. 1918 2000. Том 2. Документы 1910 1940-х годов. М. 2000. С. 27–28.

73

Черчилль В. Мировой кризис. — М.; Л.: Госвоениздат, 1932. С. 167.

74

Фельдман А. Е. Рядовой дело. М. Мемориал, 1993. С.8.

75

Декреты Советской власти. — М.: Политическая литература, 1964. —Т. 3.

76

Медведев Р. А. Жизнь и гибель Филиппа Кузьмича Миронова. М., 1989, с. 232, 222.

77

Троцкий Л. Шумиха вокруг Кронштадта. www.komintern-online.com/trotm434.htm.

78

ЦА ФСБ РФ, АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. «Судебное производство». Протокол допроса Корка А. И. от 16 мая 1937 года, л. 111, 130–133.

79

Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев) № 27, март 1932 года. Восстание 7 ноября 1927 года.

80

Малишевский Н. 18 брюмера Иосифа Сталина http://webkamerton.ru/2013/01/16-bryumera-iosifa-stalina/

81

«Правда» № 282, 9 декабря 1927 года.

82

Григоренко П. Г. (1907–1987) — генерал-майор (1959), участник ВОВ, а затем диссидентского движения.

83

Лебедев Н. В. Мировой кризис — крах товарного хозяйства. М. «Алгоритм», 2015.

84

ЦАМО. Ф. л/д, Лебедева В. Г. оп. № 4877020, л.л. 4,5.

85

Кстати, он принял эту должность у Тухачевского.

86

Арестован 20 ноября 1936 г. Обвинялся по ст. 58-6-7-8-9-11 УК РСФСР. Выездной сессией Военной коллегией Верховного суда СССР в г. Ленинграде 7 мая 1937 г. приговорен к расстрелу. Расстрелян 8 мая 1937 г.

87

ЦАМО. Ф. л/д, Лебедева В. Г. оп. № 4877020, л. 24.

88

Из письма Троцкого тов. Орджоникидзе от 11 июля 1927 года. Цитируется по И. В. Сталину. Полное собрание сочинений т.10, Речь 1-го августа.

89

Спаськов Г. Н. «Привести в боеготовность» http://samlib.ru/s/spasxkow_g_n/boegotovnost41.shtml

90

ЦА ФСБ РФ. Арх. — след. дело № Р-9000. Т. 1. С. 277–316.

91

Там же.

92

Захаров М. В., Накануне великих испытаний в кн.: Захаров М. В. Генеральный штаб в предвоенные годы. — М.: ACT: ЛЮКС, 2005. с. 179.

93

Мартиросян А. Б. 22 июня. Блицкриг предательства. М. Вече. 2012. 36.

94

Захаров М. В. С. 180.

95

Дж. Батлер. Большая стратегия. Сентябрь 1939 — июнь 1941. — М.: Иностранная литература, 1959, с. 497.

96

Спаськов Г. П. Начало войны. Газета «Своими именами» http://svoim.info/201338/?3861

97

Агрессия. Рассекреченные документы службы внешней разведки РФ 1939–1941. — М.: РИПОЛ классик, 2011, с. 488–489.

98

Спаськов. Там же.

99

Черчилль У «Вторая мировая война». — М., Воениздат, 1991, с. 167168.

100

Верховский Я. Г., Тырмос В. И. «Сталин. Тайный “Сценарий” начала войны». — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005. С. 471.

101

Гарри Трумэн «New York Times”, 24.07.1941.

102

История ВОВ СССР, 1941–1945, Т 2, Воениздат, М. 1963. С. 404.

103

История ВОВ СС 1941–1945, Т 2, Воениздат, М. 1963. С. 415.

104

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т 2. М.: Олма-Пресс, 2002. С. 62.

105

Василевский А. М. Дело всей жизни. М.: Политиздат, 1978. С. 194.

106

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т 2, М.: Олма-Пресс, 2002. С.64.

107

ЦАМО. Ф. 148а. Оп. 3763. Д. 107. Л. 199–203.

108

Архив Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле (США), фонд Н. Ф. Степанова; публикуется впервые.

109

К сожалению, этот же взгляд разделяется и всеми виденными мною французскими офицерами.

110

От 8 октября и 13 декабря 1905 г.

111

Во время посещения мною Гамбурга при проезде из Копенгагена в Киссенген мне были показаны статистические отчеты, из коих видно, что торговые обороты Гамбурга превосходят ныне обороты Лондона.

112

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 549. Л. 329–340.

113

За исключением фрагментов, помеченных ссылками и сохранивших стилистику автора, текст документа публикуется с учетом современных правил пунктуации и орфографии.

114

На полях документа имеются рукописные пометы Сталина. См. на сайте: http://www.alexanderyakovlev.org/

Content

Николай Лебедев
Октябрьский детектив. К 100-летию революции

«Скромное обаяние» англосаксов

Генерал Нечволодов, Маркс и «золотой стандарт»

Снарядный голод

Брусиловский прорыв

Генерал Маниковский и другие

Февральский переворот

О «немецких деньгах» большевиков

Временное правительство

Шестой съезд РСДРП(б)

Корниловский мятеж

Развязка

Хроника событий октябрьского переворота

Блеск и нищета Британской Империи

Послесловие

За власть Советов

Октябрьский мятеж

Тем временем в Америке

Ежовщина

Второй план поражения

Харьков-42

Приложение

Некоторые данные о современном положении франкмасонства (1906 год)

Меморандум генерала Маниковского

Ко всем трудящимся, ко всем рабочим и солдатам Петрограда

Письмо Ленина членам ЦК

Декрет о мире

Четырнадцать пунктов президента Вильсона

Приказ народного комиссара обороны Союза ССР о результатах рассмотрения главным военным советом вопроса о событиях на озере Хасан и мероприятиях по оборонной подготовке дальневосточного театра военных действий

Заключительные слова подсудимых

Примечания