Валерий Большаков

Варварский берег

© Валерий Большаков, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Глава 1,

в которой Олегу Сухову приходится туго

Бискайский залив, близ устья Шаранты и острова Олерон. 1671 год

Ядро просвистело по-над самой палубой «Ретвизана», ломая балясины фальшборта[1].

Горячий чугунный шар махнул совсем рядом с Олегом – снаряд гадостно зудел, так и норовя оттяпать руку или ногу, а то и вовсе располовинить организм. По спине сквозануло холодком.

– Залп верхним деком! Последовательно! – скомандовал Сухов и дал отмашку.

Пушки на палубе с левого борта зарявкали, по очереди выбрасывая ядра и кутаясь в плотные клубы порохового дыма.

Голландская шнява почти успела развернуться к «Ретвизану» кормой, сверкнув затейливо выложенными буквами: «Мауритиус». Чуть в стороне от нее вскинулись белые фонтаны воды, ядрами взбитой в пену.

Перелет.

– Попал!

Парочка чугуняк все-таки достала верткую шняву, проковыряв в борту черные зияния, но выше ватерлинии – волны в пробоины захлестывать не будут. А жаль.

«Мауритиус» огрызался, открывал огонь из мушкетов, «горячие голландские парни» даже пушку перезарядили и пальнули картечью.

– Тысяча чертей! – процедил Олег. – К повороту оверштаг, морячки-корсарчики!

Флейт «Ретвизан» держал курс на юг. С левого борта открывался вид на остров Олерон – песчаные пляжи, хвойные леса да соленые болота. На фоне елей белела цитадель.

– Поворот!

«Мауритиус» болтался между островом и флейтом – слишком далеко от пушек Шато-д’Олерон, зато от «Ретвизана» – на дистанции мушкетного выстрела. – Лево руля! Раздернуть фока и кливеров шкоты!

Корабль покатился к ветру.

– Фок на вантах! – доложили с бака.

– Отдать грота-шкот! Грот на гитовы!

«Морячки-корсарчики» живенько убрали грот и взялись за бизань, вынося паруса на ветер.

– Отдать фока-галс!

Все паруса на фок-мачте были быстро обрасоплены, шкоты кливеров перенесены налево, шустро и бегом. Флейт плавно разворачивался к «Мауритиусу» правым бортом.

– Капитан! – крикнул Ташкаль. – Этим идти подкрепление!

Сухов раздвинул подзорную трубу.

Слева по борту, в открытом море, хорошо был виден голландский бриг, спешивший на помощь шняве. Он шел круто к ветру, задувавшему с берега, выписывая зигзаг переменными галсами.

Ну, пока бриг дотелепается, бравые канониры «Ретвизана» успеют перезарядить орудия.

Нет, но какова наглость! Чуть ли не на пороге Рошфора, базы, между прочим, Флота Океана, напасть на французскую галеру!

Вон она, качается на волнах – фок-мачта перекосилась, грот-мачта и вовсе сбита, весла – в дрова…

Зато надстройка на корме разукрашена, изузорена, вызолочена. Как галерку окрестили хоть? Сухов поднес к глазам трубу.

«Реаль». Ну, конечно…

Кабы не «Ретвизан», голландцы с «Мауритиуса» накрыли бы галеру вторым залпом, а так все ядра достались Олегу со товарищи. Ну не бросать же своих – как-никак, на мачте флейта полоскался белый флаг Королевства Франции.

Пиратствуя с Генри Морганом по городам и весям Вест-Индии, Сухов не слишком-то интересовался происходящим в Старом Свете.

Вроде как Нидерланды, в союзе с Испанией и еще с кем-то, были на ножах с Францией и Англией. «Голландская война».

Но сейчас-то перемирие!

– Готово, капитан! – проорал Илайджа, черный от сажи, как негр, и белозубо оскалился.

– Залп лагом!

Загрохотали пушки по правому борту, накрывая нахальную шняву.

Палуба под ногами капитана вздрогнула, жаром пальбы дохнуло в лицо.

«Реаль» сделала попытку развернуться, дабы сказать свое веское слово и ударить с кормы, где у галеры имелось пять орудий приличного калибра, но маневр выходил плоховато.

Впрочем, «Мауритиусу» и без того досталось.

– Капитан! Там еще один!

– Ах, чтоб вас…

Вражеский бриг раздвоился будто – на подмогу шняве торопилось сразу два корабля!

В трубу было хорошо видно, как из-за ближнего к «Ретвизану» двухмачтовика вышел дальний, словно зеркальное отражение. Только красно-бело-синие вымпелы на мачтах относило в одну сторону.

Оба брига шли к берегу, лавируя, и решение к Сухову пришло как бы само собой.

– Илайджа! Бастиан! Кэриб! Это самое… Пушки верхней палубы зарядить книппелями! Каждую третью – картечью! Пушки нижней – ядрами!

– Да, капитан!

– Айюр! Ташкаль! Готовьте своих – чувствую, без абордажа не обойдемся!

– Сделаем, капитан!

Из двери, ведущей в надстройку, показалась Флора.

Олег сделал грозное лицо, и девушка понятливо скрылась.

– Сеть натянуть! Мушкетеры – готовсь!

Команда забегала, развешивая над палубой сеть, сплетенную из обрывков троса, – этого требовала «техника безопасности».

Ежели пушкари с подоспевших бригов окажутся меткими, то обломки рангоута не попадают на головы, а задержатся в ячеях сети.

Чернокожий Прадо сноровисто выводил мушкетеров, Айюр расставлял стрелков из фальконетов.

На шняву Сухов уже не обращал никакого внимания. С одной порядком потрепанной мачтой, с внушительными брешами в борту, с перебитыми снастями – «Мауритиус» не внушал опасений.

Но французская галера развернулась-таки и дала залп. Двадцатичетырехфунтовые снаряды, выпущенные почти что в упор, с грохотом и треском взломали шняве корму, а тут и остальные бойцы-галерщики открыли огонь из фальконетов – ядра величиной с яблоко проламывали доски и рвали тела немногих уцелевших на борту «Мауритиуса». Отомстили, называется.

– Проснулись! – захохотал рулевой, рукой тыча в сторону острова.

И впрямь – бастионы Ле-Шато-д’Олерон окутались дымом.

Глухо донеслось громыханье канонады, но даже дальнобойные орудия цитадели ничем не могли навредить голландцам. Попугать разве.

– К повороту фордевинд! Поворот!

Со скрипом и шорохом натянулись снасти. Заполоскал фок, но живо поймал ветер и снова надулся, округлился.

Флейт заскользил в море, навстречу бригам.

На шканцы поднялись Айюр, Бастиан, Голова, Джимми Кид, Ташкаль.

– Отдубасим голландцев? – ухмыльнулся Малыш.

Олег кивнул.

– Кстати, да. Это самое… Выбора особого нет. Или будем сопровождать галеру до Рошфора, хотя бы до олеронской цитадели, и тогда голландцы нападут на нас, или атакуем сами – сейчас, с попутным ветром!

В двух словах изложив незамысловатый план, Сухов отпустил своих офицеров.

Оба брига шли в лавировку, зигзагом. Ход почти против ветра лишал их особого маневра, и всё же…

Двое на одного. Хотя…

На каждом из бригов по дюжине пушек, шесть орудий на борт. Скорее всего, не шибко серьезные четырехфунтовки – даже для одной такой, чтобы обслужить, требуются усилия троих пушкарей. Не будут же голландцы возить с собой целую ораву канониров!

А «Ретвизан» вооружен восьмифунтовками – двадцать четыре штуки на обеих палубах.

Получается, что по числу стволов флейт сравнялся с бригами, зато его бортовой залп мощнее вдвое.

Вот такая нехитрая арифметика.

И есть еще парочка длинноствольных трехфунтовок в носовых портах. С них и начнем.

– К бою!

О чем думали голландцы, наблюдая за флейтом, следующим им навстречу, неясно.

Возможно, решили, что французы перещеголяли их в наглости. Переть напролом, поправ всякую осторожность…

И бриги стали расходиться, решив, видно, взять «Ретвизан» в два огня. Ну-ну…

– Илайджа! Засади-ка по тому, что справа, из погонных! – Слушаюсь, капитан!

Вглядевшись в трубу, Олег различил название правого – «Грооте Маане». Сейчас мы тебя!..

Носовые орудия грохнули дуплетом, посылая свои ядра по бригу, правым бортом наполовину развернувшемуся к флейту.

– Право руля!

Один из снарядов угодил по фальшборту «Грооте Маане», совсем рядом с портом, из которого торчал ствол пушки, и сбил канонира, как кеглю.

Другой расколотил блок, натягивавший фока-шкот. Снасть хлестнула бичом, и угол паруса захлопал, выворачиваясь и полоща.

Голландцы не стерпели – борт окутался дымом, и грянул залп. Что и требовалось доказать.

Взяв вправо, «Ретвизан» подставлял бригу практически один нос, так что усилия голландских канониров пропали даром – лишь одно ядро втесалось в скулу флейту, особых бед не причинив.

Однако носовые орудия флейта целились сразу в двух зайцев – уберегаясь от «Грооте Маане», Сухов развернул «Ретвизан» бортом к другом бригу (название которого Олегу всё никак не удавалось рассмотреть), провоцируя голландца на залп.

И тот поддался. Пальнул лагом, хоть и пребывал далековато от флейта.

Ядра всё же наделали бед: перебили снасть, продырявили парус, с треском вломились в борт.

– Нижний левый дек – огонь!

Залп расколол воздух, туча дыма застила голландский бриг, а когда клубы рассеялись, Сухов убедился, что калибр имеет значение – за проломленным фальшбортом «голландца» виднелись две разбитые пушки и мертвые тела.

Корсары дружно взревели: неплохо они всыпали любителям тюльпанов! Будут помнить!

– Верхний дек – огонь!

Теперь в дело вступили книппели и картечь. Словно невидимые руки злобного великана, принялись они рвать снасти и паруса, кромсать человеческие тела.

– На абордаж! – крикнул Олег, рукою с палашом указывая на «Грооте Маане».

На палубе брига царила суета сует и полная неразбериха – моряки бегали, то за снасти хватаясь, то кидаясь к пушкам.

– Нижний правый дек – огонь! Верхний – огонь!

Флейт ощутимо тряхонуло.

Тяжелые ядра впивались в борт голландского корабля, застревая или проламывая крепко сбитое дерево. Книппели, со зловещим гудением раскручиваясь, сбривали ванты и головы, картечь язвила живую силу, дырявила паруса, будто железной метлой вычищая палубу.

– Мушкетеры – товсь! Пли!

Ряд абордажников в гребенчатых шлемах-морионах поднялся из полуприседа, вскидывая тяжелые ружья. Выстрелили вразнобой и тут же уступили место парням, раскручивавшим цепи с абордажными крючьями.

Разлапистые кошки со стуком и грохотом вонзались в фальшборт брига, а корсары, крича непристойности, подтягивали «Грооте Маане», пока оба корабля не сошлись.

И наступила самая кровавая фаза морского сражения: экипаж «Ретвизана» – опытные, закаленные в боях пираты – с ревом и воем повалил на палубу брига.

Голландцев оказалось куда больше, чем Олег ожидал увидеть, но остановить его молодцев не смог бы и сам дьявол.

Несколько пистолетных выстрелов мигом угасли в лязге и звоне скрестившихся клинков, в рыке и уханье свирепых рубак.

Джимми Кид, широкоплечий гигант, неистовствовал, орудуя двумя абордажными саблями зараз, снося противникам головы, отрубая руки, распарывая животы, накалывая печенки…

Чернокожий Прадо, пуча глаза и щерясь злобно, лихо набрасывался на врагов и, нанося травмы, не совместимые с жизнью, отскакивал. И снова накидывался, пока противник не падал, бездыханный.

– Бей их!

– Руби! Коли!

– Ташкаль, сзади!

– Готов!

– Врежь гаду!

– Илайджа, заряжай!

– Заряжаем! Скоро уже!

Олег, стоя на шканцах, наблюдал за вторым бригом.

Досталось тому изрядно, но голландцы не сдавались – корабль, описывая широкую дугу, заворачивал влево, спеша на выручку «Грооте Маане». Или попросту развернется, да и махнет до дому.

Сухов ухмыльнулся. Ну, пока они там будут кренделя по воде выписывать, он успеет поучаствовать в общей свалке!

А то давно уже никого не абордировали, грех упускать такой случай – кровь согреть!

Корпус флейта в разрезе походил на грушу – это хитрые голландцы так придумали, чтобы пузатый трюм был шире палубы. Пошлину платили меньшую.

А при абордаже округлый борт не позволял сойтись с призовым судном впритык. Ну да перескочить с палубы на палубу – не проблема.

Заткнув пистолет за кушак, Олег ухватил покрепче палаш и перепрыгнул на шканцы «Грооте Маане» почти без разбега.

А бой был в самом разгаре.

Команда на команду – этот этап уже прошли, сражение распалось на малые очаги, где бились один на один. Или три на одного, это уж как получится.

Приседая после прыжка, Сухов заодно уберег свою голову от режущего воздух палаша.

Бледнолицый голландец, судя по камзолу, офицер, уже не поспевал покончить с Олегом обратным движением абордажной сабли – суховский палаш прободал его от низа живота и до… И до смерти. Готов.

Выдернуть увязший клинок Сухову помешали двое бросившихся к нему наперегонки.

Олег выхватил пистолет и разрядил его в первого из пары голландцев. Пуля, пройдя навылет, окропила горячей кровью бежавшего следом, и тот круто затормозил, вдруг сделав открытие – так ведь и убить могут!

Осознать это и перековаться в пацифиста не хватило времени – лезвие Олегова палаша распороло живот так и не добежавшему.

Олег оглянулся – на шканцах никого, одни мертвяки. Зато на палубе – гвалт и лязг. Корсары брали верх, они врубались в голландцев, как сборщики в сахарный тростник.

Бой был близок к завершению, и Сухов решил, что хватит ему тактикой баловаться, пора и о стратегии подумать.

Вернувшись на палубу «Ретвизана», он взбежал по ступеням на шканцы.

Второй бриг уже развернулся, явно намереваясь уходить на север, от греха подальше.

Правда, пушки с его правого борта заряжены. Как только корабль выйдет на дистанцию, он даст залп. Может дать…

Неожиданно прямо на палубе голландской посудины вспухли клубы дыма. Докатился грохот – по звуку Сухов опознал мортиру-двенадцатифунтовку.

«Не дай бог, бомба!» – мелькнуло у него.

Бомбические пушки были большой редкостью, но они все-таки встречались. Правда, вести прицельный огонь из мортиры не получалось, а заряжать бомбами длинноствольные орудия было небезопасно – снаряды не выдерживали.

Надо полагать, голландцы держали мортиру ради обстрела береговых крепостей.

Бомба рванула чуть ли не у самого борта «Ретвизана».

Флейт выдержал, а вот капитана снесло в море взрывной волной – еще один начиненный порохом снаряд бабахнул на перелете, прямо в воздухе.

Бизань-мачта заслонила Сухова, приняв на себя осколки, но от взрывной волны не уберегла.

Олег и сам не понял, что с ним, когда мощный толчок раскаленного воздуха сбил его с ног, опрокинул вверх ногами.

«Мортир было две…» – мелькнуло в гудевшей голове.

Глава 2,

в которой Олег попадает на губу

Ухнув в холодную водичку, Сухов слегка очухался, хоть в ушах и продолжало звенеть.

Море и небо содрогнулись – голландский бриг дал залп и пошел чертить дугу поворота.

Ругаясь и отплевываясь, Олег сбросил ботфорты и поплыл, всё еще чувствуя приступы дурноты.

Минуту спустя до него дошло, что плывет он не туда, куда надо бы, не к «Ретвизану». Тут и муть, колыхавшаяся в черепушке, осела.

Сухов будто протрезвел, разглядывая качавшуюся корму голландского брига. Он назывался «Миддельбурх».

В этот самый момент бриг ударил по «Ретвизану» со всех орудий, и бил он восьмифунтовыми ядрами. Прицельно.

Олег зло сплюнул. Проиграл! Он проиграл голландцам!

– Стратег хренов!

…Круглая мушкетная пуля рассадила Сухову кожу выше уха и цвиркнула в воду. Свет померк.

…В конце февраля «Ретвизан» покинул берега обобранной Панамы и двинулся на север извечным путем галеонов – между Юкатаном и Кубой, а после огибая Флориду. И в океан…

Удивительно, но штормы миновали флейт, лишь краешком трогая порывами свежего ветра, заставлявшими скрипеть мачты, а снасти – гудеть внатяг.

Прекрасная Испанка, она же донна Флора Состенес, не комсомолка, не спортсменка, зато пророчица и просто красавица, занимала отдельную каюту, а чтобы было меньше разговоров, с ней вместе поселили суровую дуэнью – пожилую индианку с величественными манерами королевы в изгнании.

Звали ее Анакаона, а выглядела она именно так, как и должна выглядеть скво: неспешная в движениях, смуглая, с бесстрастным лицом, на котором жили только непроницаемо черные глаза.

Флора частенько навещала капитана Драя, то бишь Олега Сухова, и дуэнья всякий раз скромно устраивалась в уголку, занимаясь рукоделием, с улыбкой слушая милую девичью болтовню.

В последнее утро, когда заря занималась над тонкой линией берега, Прекрасная Испанка, шурша юбками, продефилировала к большому окну, выходившему на корму, и сказала задумчиво:

– А мне опять было видение… Удивительно… Я никогда ранее не различала твою судьбу, всё было как в тумане, а вот теперь увидела – немножечко, самый краешек, но всё равно. Скоро ты встретишь старых друзей, а потом вам поможет некая влиятельная особа…

Сухов кивнул, поняв всё по-своему.

Что за друзей он повстречает, ясно ему не было. Быть может, речь о графе Жане д’Эстре, вице-адмирале? А влиятельная особа – это, без сомнения, французский король.

Олег намеревался добиться аудиенции у Людовика XIV, дабы монарх, милостью своей, принял его под свою руку, а «Ретвизан» стал бы еще одной боевой единицей Флота Леванта. Иначе никак.

Где-то на Варварском берегу, в Алжире кажется, стоит древняя крепость времен Карфагена.

Местные обходят руины стороной, ибо их выбрали пристанищем ифриты, порождения тьмы.

Порою высокие ворота Крепости ифритов, названные в честь богини Танит, озарял сиреневый свет, нездешний и пугающий, – это срабатывал межвременной портал.

Арабы и берберы, завидя сполохи, истово молились, отводя зло.

Кому как, усмехнулся про себя Сухов. Для него та пуническая крепость – единственная возможность вернуться домой, в родное время.

А в одиночку такое дело не провернуть. Даже если взяться всею командой «Ретвизана», миссия окажется невыполнимой, ибо берег тот не зря назван Варварским.

Там правит ага, вассал турецкого султана, а янычары и берберские пираты просто кишат.

Они держат в страхе всё Средиземноморье, никому спуску не дают – грабят корабли и приморские города, берут в полон тысячи христиан и продают в рабство, режут, жгут, убивают направо и налево…

Явиться на берег обетованный можно только в составе эскадры Флота Леванта. Только стопушечные фрегаты способны перетопить берберские шебеки и фелюги да зачистить бережок.

А уж потом можно и к крепости отправляться.

Совершить марш-бросок да закрепиться, дожидаясь открытия врат. И держать оборону, пока не случится чудо.

– А я выйду замуж, – тихим голоском сказала Флора и шмыгнула носом.

– А как зовут твоего избранника?

– Граф д’Эбервиль.

– Так чего же ты плачешь, глупенькая? – Потому что…

… – А ну, встать! – прорезался грубый властный голос, и Олега окатили водой из ведра, обрывая полусны-полувоспоминания.

И приводя в чувство.

Олег сразу ощутил твердые доски палубы, и…

Резво повернувшись на бок, Сухов открыл рот, изливая мутную воду. Полегчало.

Хрипло дыша и отплевываясь, он огляделся. Ноги вокруг. Исходное положение – шире плеч.

В ношеных сапогах, в грубых башмаках, в подобии туфель, плетенных из кожаных ремешков. В нечищеных ботфортах.

Обладатель ботфорт, белобрысый и толстогубый, повторил свою команду на корявом французском:

– Встать!

Олег сплюнул и внятно сказал:

– Если я встану, ты ляжешь.

Левый сапог с замызганными кружевами на отворотах заехал носком Сухову в бок, метя в печенку, но Драй был наготове – выставил блок.

А после ударил обидчика обеими ногами в живот – белобрысого отнесло на стоявших кругом матросов.

Олег вскочил.

Было тошно, мутило изрядно, рана на голове пульсировала, словно какой злобный зверек вгрызался в плоть с каждым ударом сердца.

Корабль шел на север – синяя полоса земли тянулась по правому борту.

А далеко-далеко на юге белел ма-аленький кораблик, окутанный серым дымом. Наверное, это был «Ретвизан».

– Экий лягушатник прыткий попался! – заорал расхристанный матрос на полупонятном наречии.

– Отметелить лягушатника!

Толпа вокруг была настроена на драку в стиле «все на одного, один на всех», да и что с них взять?

Вчерашние босяки, бросившие свои наделы в болотистых польдерах, погнавшиеся за длинным гульденом, да и зашанхаенные на флот, что они видели в жизни?

Вон с каким азартом ждут продолжения.

– Вставайте, минхер!

– Минхер Маус…

– Щас мы этого прыткого…

Выкрикивая брань и угрозы, моряки помогли подняться белобрысому.

Побледневший, с искаженным лицом, тот набросился на Сухова, маша кулаками, как та мельница на польдере, что воду откачивает.

Олег увернулся, ушел в сторону и заехал как следует Маусу по почкам. Тот аж выгнулся.

Но не сдался – ударил с разворота, обратной стороной кулака.

Сухов пригнулся и всадил кулак в печень «мышу в сапогах». Хотел добавить локтем, да противник отбил удар, тут же обрушив на Олега добрую порцию прямых и хуков по корпусу.

Маус оказался не таким уж и хилым, каким выглядел.

Что называется – жилистый. Удары его костистых кулаков были весьма болезненны.

Сделав обманное движение, «мыш» провел прямой в голову – Сухов увернулся в последнее мгновение.

Костяшки противника всё же достали его, попав в бровь, но вызвали лишь «непрошеную слезу». Лишь!..

На целую секунду Олег перестал четко видеть, всё расплылось перед ним, и Маус тотчас же воспользовался своим преимуществом – что есть силы заехал Сухову в солнечное сплетение, сбивая дыхание.

Олег вслепую отбил следующий удар, судорожно пытаясь подавить конвульсии бедного организма и восстановить дыхалку, однако «мыш» не унимался – перейд я в наступление, он так и сыпал ударами, вынуждая Сухова перейти в глухую оборону и отшагнуть. Толпа победно ревела, потрясая кулаками.

Судорожно вздохнув, Олег ощутил прилив холодной ярости. Нарочито вяло отбив очередной хук, он внезапно атаковал «мыша», врезав тому как следует – костяшками пальцев под нос, ребром ладони по горлу, «пяткой» ладони в подбородок.

Маус, обливаясь слезами и кровью, упал на доски палубы. Живо загреб ногами, откатываясь, и поднялся.

Тяжело дыша, подтирая красную юшку, капавшую из носа, он закружил, накапливая силы.

Сухов восстановил дыхание, огрызаясь по мелочи, дожидаясь, когда же голландец откроется.

Попавшись на ложный финт, тот дернул левой, прикрывая бок, – и получил по ребрам.

– Что, «мыш в сапогах», – выдохнул Сухов, – больно? Спасибо, конечно, что спасли, век буду помнить. Это самое… что, решили, если уж победу одержать не удается, то хоть пленного взять? В-вояки сраные… Тут на него накинулись все.

Прикрывая голову, Олег давал сдачи, чувствуя, что долго не выдержит – «купание» отняло много сил.

Но и прогибаться он не привык.

Изнемогая, Драй работал локтями, кулаками и пятками, увеча всех подряд, но желающих отметелить чужака было куда больше.

…И еще одно ведро воды пролилось на него.

Глаза заплыли так, что еле открывались. В щелочки Сухов разглядел всё ту же толпу.

Белобрысый «мыш в сапогах» возвышался над ним, уперев руки в боки.

– Кто таков? – спросил он, гнусавя после ха-арошего хука с правой, прилетевшего от Олега.

– Корсар его величества Олегар де Монтиньи, – ответил Сухов и криво усмехнулся: наверное, он впервые представлялся лежа. – А ты кто?

Минхер Маус потер скулу, зверски выворачивая челюсть.

– Ян Якобсзоон Маус, – представился он, – капитан «Миддельбурха».

– А-а… – протянул Олег, опираясь на локти, подтягивая ноги и усаживаясь. Болело всё. – Предлагаю сделку. Разворачивай корабль и дуй обратно. С почетом доставляешь меня на борт «Ретвизана», получаешь вознаграждение – и свободен.

Маус кривовато усмехнулся.

– Ах ты, лягушатник драный… – глухо проговорил он. – По вашей милости сгибли ребята с «Мауритиуса» и «Грооте Маане». И ты еще смеешь вякать?! А ну, пузом вниз его!

Дюжие матросики живо перевернули Олега, как тюленя, и ухватились, держа за руки и ноги.

Ян Якобсзоон вооружился стеком и пошел стегать по широкой суховской спине.

– Я ж тебя убью, сволочь мышастая! – прорычал Сухов, пытаясь вырваться.

Маус ударил так, что сломал стек, и отшагнул, шумно дыша.

Тут из толпы вышел узкоплечий молодчик в потасканом камзоле и, дергая ртом, высказался:

– Да что с ним цацкаться! Что у нас, веревки не найдется? Вздернуть гада, и всего делов! Или вон, по доске пускай прогуляется!

– Можно и так, – медленно проговорил Маус, глумливо усмехаясь, – но уж слишком быстро! Не-ет… Мы его кормить будем, холить и лелеять, чтоб живехоньким и здоровеньким в Роттердам доставить… И на галеры!

Толпа восторженно взревела, а белобрысый снял свою шляпу и сделал вид, что раскланивается перед Суховым:

– Пожалуйте на гауптвахту, шевалье!

Глава 3,

в которой Олег «держит зону»

Угрюмый хромой профос сопроводил Олега в нижний трюм. По крутому трапу вниз, в темноту и сырость, затхлость и вонь.

При свете масляного фонаря Сухов различал лишь крутые бока бочкотары да толстый ствол нижней мачты.

Загремев засовом, профос отпер тяжелую дверь и мотнул Олегу головой: заходи, мол.

Олег зашел. А что было делать? Убить провожатого несложно, а дальше что?

В одиночку захватить корабль? Не смешно. Прыгать за борт – и саженками к земле?

И вовсе глупо – до берега миль восемь, а в апреле вода, знаете ли, бодрит.

Сухов раздраженно пожал плечами и скривился от боли в спине. Что ж, судьба воинская изменчива.

Уж сколько раз доводилось в плену побывать, то по невезению, то по трезвому разумению, и всегда удавалось волю себе воротить.

А всё почему? Потому что думал и, прежде чем свободы добиваться, слабые места вражьи выведывал, время нужное подгадывал… Короче, ждем-с.

На губе не воняло – смердело. Под ногами плюхала вода, решетчатый настил тонул в ней, изображая нижнюю палубу.

По сути, гауптвахта представляла собой одну большую-пребольшую парашу.

Нары тоже присутствовали – покрытые невообразимым тряпьем, они служили ложем для исхудалой троицы.

Заросшие, оборванные, они сидели, вжимаясь спинами в переборку, и блестели глазками, настороженно приглядываясь: бить будут или покормят? Люди-крысы.

– Добро пожаловать в нашу обитель! – натужно пошутил профос и сам же расхохотался.

– А поесть? – проскулил один из осужденных, лысый, с блестящим, словно отполированным, черепом.

– Тебе, Клаас, только бы жрать, – проворчал хромец, запирая дверь и лязгая засовом.

Олег огляделся, больше угадывая, чем созерцая в тусклом свете фонаря.

Выбрав топчан получше, он согнал с него тощего, длинного, как жердь, «зэка» и устроился сам. Хоть посидеть спокойно.

Посидишь тут, пожалуй… Эта сволочь, которая «мыш в сапогах», всю спину ему исполосовала.

И рубаху шелковую порвала, и кожу рассекла до крови. Даже промыть нечем…

Покривившись, Сухов пристроился боком к выгибу шпангоута, чувствуя, как бурлит в душе нерастраченное бешенство.

Вспомнил «мыша в сапогах», морду его похабную.

«Убью!»

Мосластый «зэк» покинул свое место и воздвигся рядом с Суховым.

«Зону держит», – догадался Олег.

Растягивая гласные, «авторитет» заговорил, но Сухов прервал его речь французским «не понимаю!».

Поморгав, его визави заговорил на языке Мольера и Рабле, в равной пропорции перемежая его иными наречиями, включая английский и испанский:

– Ты прогонять Карстена. Я тебя наказать.

– Заткнись, – невежливо прервал его Олег. – Зовут как?

Мосластый нахмурился, но ответил-таки:

– Я есть Маартен Фокс.

– Сядь, Фокс, и успокойся, а то пасть порву.

Маартен не внял доброму совету и замахнулся. «Господи, как же вы мне все надоели…»

Сухов, не вставая, ударил Фокса ногой по яйцам, а когда «авторитет» засипел от боли, врезал пяткой в грудину.

Маартен отлетел к бревенчатой переборке, звучно приложившись, аж гул пошел.

Тут же оттолкнувшись, он снова бросился на Олега, сжимая здоровенные кулаки. Как вальки.

Жалея истерзанную спину, Сухов бил Фокса ногами, пробивая тому пресс.

Маартен согнулся, сипя от боли и хапая воздух ртом.

Удобная позиция.

Олег врезал ему в подбородок ребром стопы – «авторитет» завалился назад, нелепо вскидывая руки. Готов.

– Хватит баловаться! – резко сказал Олег. – Эй, длинный! Как бишь тебя… Карстен. Иди сюда.

«Длинный» не посмел ослушаться, чуя, что в их маленькой стае завелся по-настоящему матерый зверь.

– Садись, – хлопнул Сухов ладонью по нарам и сказал погромче, чтоб всем было слышно: – Сторожить будешь. Если эти подойдут, разбудишь. Я их убью – и можешь занимать второй топчан. Понял?

Карстен истово закивал, в глазки заглядывая новому вожаку…

…Заснув сразу, Олег и проснулся быстро – от толчка.

Широко раскрыв глаза, он разглядел испуганного Карстена, а напротив стоял Фокс с ножом в руке.

Похоже, что клинок знавал и лучшие времена – это был кинжал-обломыш с лезвием длиной в ладонь.

Впрочем, ежели всадить в бок такую коротышку – «скорую помощь» не тревожь. Летальный исход.

Рыкнув на «сторожа», Маартен бросился к Сухову, отводя руку с оружием – банальный прием гопника, не сведущего в военном деле.

Олег отпрянул, пропуская блеснувшую сталь. Фокс тут же полоснул ножом в обратную сторону, спеша распороть, пустить кровь, убить!

Перехват, залом – и Сухов ознакомил «авторитета» с еще одним популярным приемом – «фейсом об тэйбл», то бишь о топчан.

– Ах ты, чмо приблудное!

Удерживая Маартена в позе удивленного тушканчика, Олег стал выворачивать ему руку.

Вот стон перешел в визг, пальцы у «зэка» разжались, и клинок упал, втыкаясь в лежак.

– Я тебя предупреждал? – холодно спросил Сухов.

– Да! Да! Да! – прошипел Фокс. – Сдаюсь! Больше не буду!

– Не будешь.

Олег отпустил голландца, вооружаясь ножом. Маартен тут же развернулся, сжимая кулак, и Сухов вогнал ему нож между ребер.

Хоть и короток был обломыш, но до сердца достал.

Фокс содрогнулся и обмяк. Рухнул, продавливая решетчатый настил, плюхая и напуская еще одну порцию вони. Последнюю.

Лысый Клаас и жердяй Карстен стояли как громом пораженные. Сухов, аккуратно вытерев нож, спрятал его, сунув под рванье на нарах, и в этот самый момент послышались тяжелые шаги. Загремел засов.

Длинный неожиданно метнулся к борту, сочившемуся влагой, сунул руку в щель между брусьями и вытащил заначку – здоровенный бронзовый гвоздь.

Подскочив к мертвяку, он успел воткнуть его в рану и выпрямиться по стойке смирно.

Профос вошел, держа фонарь впереди себя, и замер, увидав труп. Глянул подозрительно на Сухова.

– Ах, он такой неловкий! – вздохнул Олег. – Как поскользнется – и напоролся.

Посопев, тюремщик-золотарь поставил фонарь на полку, а потом ткнул толстым пальцем в лысого и длинного:

– Ты и ты! Хватаете Фокса – и наверх!

«Зэки» радостно засуетились – наконец-то на свежий воздух!

– В море? – уточнил Карстен.

– Нет, – фыркнул профос, – капитану в каюту. В море, конечно!

Лысый с длинным суетливо вытащили Маартена, а тюремщик, ворча себе под нос, плюхнул в общую миску местный деликатес под названием лабскаус – это была жидкая кашица из мелкорубленой вареной солонины с соленой селедкой, хорошенько сдобренной перцем.

В карте вин значился кваст – полный кувшин теплого лимонада.

– А вот тут вода, – ворчливо сказал тюремщик. – Промоешь. И рубаху сними, присохнет ведь.

Сухов стащил рваную сорочку, промыл, как смог, ссадины, после чего поинтересовался:

– Как тебя звать?

– А тебе зачем? – буркнул хромой. – Ну Йохан я.

– Что там с «Мауритиусом» сталось?

– Потоп «Мауритиус».

– А «Грооте Маане»?

– Не рассмотрел.

Посопев, Йохан добавил:

– Хорошо ты Маусу врезал. Аж на душе потеплело! – Тут же решив, что слишком разоткровенничался, профос засопел громче, раздувая ноздри: – Где их носит?

Послышался гулкий топот, и отбывающие наказание вернулись на гауптвахту, веселые и довольные, – на прогулке побывали, вкусили убогой радости бытия.

Надо полагать, безвременная кончина Фокса никого особо не опечалила. По крайней мере настолько, чтобы делать оргвыводы…

Профос удалился, а Олег продолжил скромное пиршество.

– А вам что, – спокойно спросил он, – особое приглашение требуется?

Отъев ровно треть, Сухов отвалился к «своему» шпангоуту и отхлебнул кваста. Ну не квас, конечно, но пить можно.

Клаас с Карстеном вооружились ложками, глянули неуверенно на вожака и набросились на еду…

Через неделю лысого с длинным освободили, и Олег остался один.

Никто его не тревожил, не требовал к ответу за убийство. Кормили скудно, но, как говорится, и на том спасибо.

Раны на спине оказались несерьезными, заживали хорошо. «Оскорбление действием» жгло куда сильней.

От нечего делать капитан Драй сплел себе подобие мокасин из кожаных полосок и шнурков – обычная моряцкая обувка, удобная тем, что ноги в ней не скользили по мокрой палубе.

Единственным развлечением для Сухова остались одинокие думы, воспоминания да редкие встречи со старым профосом. Йохан частенько проговаривался, так что Олег был в курсе событий.

«Миддельбурх» постоянно мотался из Роттердама в Бильбао, поддерживая связь между Соединенными Провинциями и союзной Испанией.

Близилась война с Англией и Францией, вот голландцы и суетились.

До Роттердама ходу оставалось – неделя, как минимум, но скучать Сухову не пришлось.

Однажды вечером (хотя Олегу было без разницы время суток в его-то темном закутке) лязгнул засов.

Драй насторожился, полез под тряпки, чтобы достать нож-обломыш, но тут в приоткрытую дверь протиснулся Карстен Утенхольт.

Переминаясь, он сказал:

– Я тут… это… выпустить могу. Погулять. Сейчас темно уже, никто и не увидит…

– Спасибо, Карстен, – улыбнулся Сухов. – Подышу хоть…

Поднявшись на палубу, он с наслаждением вдохнул свежего воздуха. Господи, хоть пей его… Большими глотками.

– Только… это… – прошептал Утенхольт боязливо.

– Всё нормально, – успокоил его Олег, – погуляю и вернусь. Кают-компания где? Перехвачу хоть чего-нибудь вкусненького.

Длинный довольно толково объяснил, где можно разжиться вкусняшками.

Может, он и раскаивался уже в своем добром порыве, но поздно переживать.

Темень стояла не полная, звезды светили ярко, смутно выделяя паруса.

Кормовые фонари расплывались сияющими шарами, а море угрюмо чернело, серым намечая барашки волн.

«Слово надо держать», – усмехнулся Сухов, неслышно ступая вдоль борта.

Увидеть его мог только рулевой, стоявший на вахте, да и то вряд ли – пялится небось на компас, подсвеченный фонарем, а смотреть на огонь ночью не рекомендуется. Ничего потом не разглядишь в темноте, кроме цветовых пятен.

Прокравшись к надстройке, Олег проскользнул в коридор, идущий вдоль оси корабля.

Ближе к корме проход расширялся в продолговатое помещение с длинным столом, стульями, буфетами и прочим – это и была кают-компания, где господа офицеры трапезничали.

С кормы кают-компанию освещало большое, часто зарешеченное окно, а по сторонам располагались двери кают.

Капитанская была последней слева. Приблизившись к ее дверям, Сухов замер и прислушался. Храпит.

Он потянул дверь на себя – не заперто. Чудненько. Не надо ковыряться с замком.

Воротив нож на место, за пояс, Олег проскользнул в капитанскую каюту.

Здесь было душно. «Мыш в сапогах» дрых, откинув одеяло, в длинной ночной рубашке и со смешным колпаком на голове.

Приблизившись к изголовью кровати, Сухов вжался в переборку – капитан неожиданно закашлялся.

Сонно бормоча и прочищая горло, Маус сел, опуская на пол волосатые ноги. Нащупал початую бутылку.

Приложившись как следует, он вытер рот ладонью.

Капитан брига не видел Олега у себя за спиной.

Даже когда Сухов вспрыгнул на кровать, не сообразил, что к чему. Ну и ладно.

Олег не любил дешевых эффектов, поэтому действовал, как учили: хладнокровно и расчетливо – ухватился за голову в ночном колпаке и резко свернул «мышу» шею.

Мокрый хруст позвонков засвидетельствовал причинение смерти.

Осталось изобразить неловкое падение Мауса с кровати, и мавр мог уходить.

Рыться в пожитках капитанских Драю было противно, да и к чему улики?

Ненадолго задержавшись в кают-компании, дабы поживиться объедками с ужина, Сухов удалился.

– Разжился? – шепнул Карстен. В голосе его чувствовалось облегчение.

– Ну! – подтвердил Олег и усмехнулся. – Пошли, запрешь…

Возвращаться в затхлость и мерзость губы не хотелось, но что делать прикажете?

Берег далеко, а шлюпку спустить на ходу… Лучше даже не пробовать. Как и прежде, ждем-с.

И Сухов снова уединился «у себя», с удовольствием уминая нечаянные гостинцы. Совесть его была спокойна: он сдержал данное «мышу» слово.

Глава 4,

в которой сбывается пророчество

Суматоха на корабле поднялась лишь на другой день, да и то ближе к обеду, когда вахтенный матрос обнаружил Яна Якобсзоона Мауса мертвым.

Криков хватило. Многие ли поверили в несчастный случай, было неясно, хотя кто-то из офицеров не поленился спуститься на нижнюю палубу, чтобы подергать дверь гауптвахты, запертую на засов. Не придерешься.

Старый Йохан, скорее всего, догадался, чьих это рук дело. Во всяком случае, в тот день у Олега в меню было мясное рагу гюцпот и густой гороховый суп снерт.

В начале третьей недели бриг вошел в лабиринт проток, каналов и островов, выбираясь к Роттердаму.

В городишке том проживало тысяч двадцать жителей, но был Роттердам богат – именно сюда прибывали корабли из Нидерландской Ост-Индии, с полными трюмами пряностей, индиго, сахара, красного дерева и прочего колониального товара.

Сухов прислушивался. «Миддельбурх» шел всё медленнее, пока не качнулся у причала, со скрипом притираясь бортом.

С прибытием вас, товарищ Сухов…

Не сразу, но за Олегом пришли. Хмурый профос отворил дверь, и двое дюжих матросов с опаской шагнули в вонючее узилище.

– Я сам, ребятки-зверятки! – ухмыльнулся Сухов, только что успевший привязать к ноге нож – короткие штаны едва прикрывали оружие.

Поднявшись на палубу, он поневоле прикрыл глаза – яркий свет дня слепил его, как сову, сдуру вылетевшую из дупла в полдень.

Моргая, Драй ничего не видел за слезами – всё расплывалось. Но на слух не жаловался. Команда брига желала ему всех благ на новом поприще:

– Месяц точно протянет!

– Полгода! Спорим?

– На галере-то? Да они там мрут, как мухи перед зимой!

– Этот-то здоровый…

– Ну жирок с него быстро сгонят! А после и мясцо!

– Подумаешь! Кости-то останутся.

– А с них самый навар!

– Га-га-га!

– Ну и откормили же мы кабана этого…

– Во-во! Хватит уж ложкой черпать, пора на весло переходить!

– Не обделайся с натуги!

– Гы-гы-гы!

Жмурясь и щурясь, Олег протопал по сходням на пристань, где его торжественно передали на попечение суровой страже в темных кафтанах и шляпах, штанах и сапогах.

И безо всяких там бантиков и прочих финтифлюшек.

– Желаю приятно провести время! – издевательски сказал и. о. капитана брига, узкоплечий лейтенантишка. Он едва сдерживал прорывающийся хохот. – В увеселительной прогулке… на галере!

– Чтоб вам всем попередохнуть! – от всего сердца пожелал Сухов.

В одних штанах, он ежился от ветра, гулявшего вдоль каменных купеческих домов, слепившихся боками, как пельмени.

Впрочем, идти пришлось недолго – бревенчатый барак для шиурмы, как звали гребцов галер, располагался неподалеку, всё на том же берегу Ньиве-Маас, грязноватой роттердамской речушки.

Вели Олега пятеро – четыре стражника во главе с ундер-офицером, чей статус выдавал широкий красный кушак, обмотанный вокруг пояса.

Барак с гребцами и вовсе целый десяток мушкетеров охранял.

В темноватой пристройке Сухова деловито обыскали, отобрали нож, зато выдали две казенных серых рубахи, две пары нижнего белья и пару чулок, плащ из толстого сукна, кафтан из красной пряжи, подбитый белым холстом, короткие широкие штаны и колпак, опять-таки алого цвету.

Вся эта одежка выдавалась раз в два года.

Столь долго задерживаться на галерах Олег не собирался, но зачем об этом знать посторонним? Огорчатся еще.

Толстый сердитый чиновник что-то спросил его недовольно по-голландски, а Сухов возьми да и ляпни на «великом и могучем»:

– Не понимаю!

– Московит? – оживился толстяк, переходя на корявый русский. – Самеч-чательно! У нас уже есть четферо тфоих соо-течес-тфенник, будешь пятым – и загребным! Эй, Пауль! Этого обрить и остричь. Прикуешь к нашей четверке. Галера «Нептунус». – Слушаюсь, экселенц…

Очень быстро Сухов лишился не только воли, но и усов с холеной бородкой, и длинных своих волос.

«Оболванили!»

Ничего, удобней будет парики носить – мода такая…

Олега ввели в сумрачный зал, где на деревянных помостах, прямо на досках, сидели и лежали гребцы-галеотти, как их звали венецианцы.

На галере «Нептунус» было пятьдесят два длинных и тяжелых весла, по пять гребцов на весло.

Если точно, то пятьдесят одно – вместо одной из скамей-банок по центру левого борта располагался очаг для готовки.

Выходит двести пятьдесят пять галеотти.

Вся эта вонючая разноголосая шиурма делилась на три категории: на добровольцев, которых стригли наголо, как всех, но дозволяли носить усы, на каторжников и рабов, лишенных подобной вольности.

Гребцы-волонтеры получали кое-что за свои труды, они свободно ходили днем с колодкой на ноге, а вот каторжников с невольниками могли и вовсе на берег не пустить.

Так и ночуй на узкой скамье или под нею, прикованный. И без удобств.

– Сюда, – буркнул кузнец, указывая Сухову на четверых бритоголовых, сидевших в рядок с краю помоста.

Олег остановился. Сердце дало сбой. Шурка Пончев. Ярик Быков.

Этого не могло быть, но вот же они! Сидят, на него таращатся. А это кто с ними? Да никак Паха с Жекой! Сбылось…

– Привет, – сказал Сухов и уселся, подставляя левую лодыжку кузнецу.

Тот ловко приковал Олега цепью к общим кандалам «московитов».

– Пр-рывет! – завопил Пончик, подскакивая и гремя кандалами.

Тут уж все бросились к Олегу, до смерти напугав кузнеца.

– Ёш-моё! Ну, вообще!..

– Здорово, блин!

– Нет, ну это надо же, а?! Угу… – Понч, как эта пятерка называется?

– Какая?

– Ну пятеро гребцов, скованных одной цепью! Не бригада, а…

– Бранкада! Угу…

– Во-во! Это мы и есть!

Сухов тоже радовался. Как увидел, так и всё – радость великая, надежды лучащиеся.

Да само появление людей оттуда, из будущего, – это уже как обещание! И… впятером – лучше.

Одному в чужих временах, может, и вольготнее, но трудней – даже словом не с кем перемолвиться.

Не посторожит никто, когда ты с ног валишься. Не прикроет спину.

А тут – вон, сразу четверо друзей, боевых товарищей, не раз проверенных в деле.

Шурик, он же Пончик. Пухлощекий интеллигентлиберал, врач по образованию, домосед по призванию. Верный Санчо-Панса, Шурик не отставал от Олега и на Руси, и в Византии, и в Орде.

Яр Быков. Невысокий, плотный мужчина лет тридцати с небольшим, со смазливым лицом, полногубым и круглощеким, с задранным носом и лопухастыми ушами. Немного фат и позер, всё мечтал попаданцем стать, и – «сбылась мечта идиота».

Женька Комов и Пашка Лобов. Здоровяки-десантники, по дурости угодившие в X век, да так там и оставшиеся, – понравилось им в «мрачном Средневековье». Как говорится, нашли себя.

– Что, Жека? – спросил Сухов, ухмыляясь. – Это самое… выбросило?

– Еще как… – вздохнул Комов. – Блин, дурацкая эта физика!

– Ничего. Нас с Пончем только с третьего раза добросило. Как там Витька говаривал? «Кольцевой ретросдвиг с двадцатилетним радиусом». Трижды Т-кольцо замыкалось. Это самое… сначала нас из IX в X закинуло. Лет тринадцать прошло, и фьюить – в XIII! И только потом домой попали, в родимый XXI. А из какого вас?

– Из 962-го, – грустно сказал Евгений. – У нас уже и лодья своя была, и дружинка малая. Вот, блин!

– Ага, мы как раз по Непру плыли, – подхватил Павел. – Ну у вас тут бают Днепр. Ой, да ты ж в курсах, сиятельный!

– В курсах, – улыбнулся Олег.

– Ага… И вдруг как полыхнет сиреневым, а потом сразу туман голубой. И всё! И на Украине мы. Нас там чуть русскими шпионами не объявили! Еле через границу прошли. А чё делать? Ни паспортов, ничего! Хорошо, хоть золотишко при нас было. Переоделись, на попутках до Москвы доехали и сразу к тебе. А там Елена твоя. Так и так, говорит, пропал Олег, канул в век семнадцатый, да и с концами!

– Витёк наш чуть не убил своих научников, – хихикнул Быков, – решил, что это они напортачили. А там вообще не понять что. Короче говоря, накрылся тот портал, что в «Скале веков». Давай мы новый высматривать…

– А в Алжире не искали? В крепости карфагенской?

Пончик выпучил глаза.

– Так мы ж оттуда как раз! Ты тоже знаешь про то место?

– А что делать? – усмехнулся Сухов. – На ПМЖ тут оставаться?

– Витька долго искал, пока ему один таджик-гастарбайтер не подсказал. Есть, мол, странное место в Юр-Тепе, на Памире. Акимов туда, и точно – есть портал! Ёш-моё… Только откроется он аж зимой, а самое нехорошее, что мёбиус-вектор там не действует, плюс ко всему еще и перемещение в пространстве. То бишь войдешь в Юр-Тепе, а выйдешь где-то в Туркмении. Или в Иране. Не помню, в каком-то античном храме, что ли… Зато Витька нашел там одного интересного типа, зовут Терентий Воронов. Он-то и дал подсказку насчет карфагенской крепости. Батек мой живо всё организовал, проплатил, и мы всей толпой в Алжир ломанулись!

– Типа, археологи, – вставил слово Лобов.

– Типа, – кивнул Ярослав. – Крепость там действительно карфагенская, а называют ее Нур-и-Дешт. – Как обсерваторию в ефремовском рассказе! Угу… – Или Крепость ифритов!

– Витька сразу определил, где портал, и пошли мы таскать все эти хроностабилизаторы, активаторы… А мы с Пончем в эти подались… в хрононавты.

– Хренонавты, – хмыкнул Шурик. – Тебя спасать решили. Угу…

– Ёш-моё! Кто бы нас теперь самих спас! – хохотнул Быков.

– А вот! – Пончев хлопнул по плечу Олега.

– Так вас местные повязали?

– Ну! Километров пять прошагали, и всё – человек десять янычар, как из-под земли! С ятаганами своими, с карамультуками, на верблюдах. Мигом в невольники определили! Ну парочку мы уделали-таки, но всё равно один-ноль не в нашу пользу…

– Помнишь, Комок, как того турка мочканул?

– Было дело…

– А потом нас один странный персонаж выкупил, – криво усмехнулся Шурик. – Такой… не разобрать даже, то ли молодой он, то ли старый. В черной мантии, главное, на этого похож, на Северуса Снейпа из «Гарри Поттера». Волосы длинные, черные, сосульками, бритый, а на щеке шрам такой – на «Х» похожий или на «икс»…

– Не выкупил, а купил по дешевке! – оспорил Яр. – Ёш-моё! Отвез на Мальту и перепродал голландцам.

И вот, здрасте, приехали – шаурма!

– Шиурма, – поправил его Пончик. – Ты не всё видел, Яр. Этот, который в мантии, поднялся на тот же фрегат, что и мы. Только нас в трюме держали, а он, наверное, каюту занял. Зачем, спрашивается?

– Ой, опять ты! – поморщился Быков и обернулся к Олегу: – Шурка в конспирологи записался. Считает, что тот наш купец и впрямь к темным искусствам отношение имеет!

– А зачем тогда он именно нас купил и в Роттердам доставил? Там же рабов было – миллиард тыщ! А выбрал нас. Знаешь зачем? Я только сейчас понял! Чтобы мы все встретились здесь!

Ярослав демонстративно закатил глаза.

– Понимаешь, Олег, – заговорил Пончик, – тут два варианта. Либо этот «темный» – хранитель врат, и ему надо было сделать так, чтобы мы встретились и поскорее убрались из этого времени, либо он… ну не знаю… регулятор, что ли! И его задача – удалить нас от портала. Угу.

– Угукало ты наше, – ласково проговорил Яр. – А что ему мешало выкупить нас – и утопить, скажем? Мы же рабы! Никто бы ему и полслова не сказал. А он нас в Роттердам потащил!

– Выходит, он знал, что Олег окажется именно тут, – настаивал на своем Шура. – Угу…

– Допустим. И что теперь? Раз уж все в сборе? Можно нас и в расход? Мило! А что, по очереди нас уже никак не одолеть? Сначала нас четверых, а потом одного Олега!

– Слушай, чего ты ко мне пристал! – рассердился Пончик и обернулся к Сухову: – Лучше расскажи, как ты здесь, что делал. Пиратствовал небось?

Олег усмехнулся.

– С Генри Морганом Маракайбо грабил и Панаму…

Он рассказывал о своих приключениях не спеша, и ему было приятно их внимание, сопереживание, какая-то мальчишеская зависть.

А в самом-то деле, разве не занятным вышло его «попаданство»? Один «ягуар-оборотень» чего стоит!

А долгое «бродилово» с Франсуа Олонэ? А как они в Маракайбо всю испанскую эскадру на дно пустили? А как индейские пирамиды грабили во славу последнего вождя майя? Как в «баскетбол» сыграли, где проигрыш был тождественно равен гибели?

Нет, есть что вспомнить…

Когда Сухов закончил «дозволенные речи», он потянулся, и кандалы угрюмо брякнули, напоминая о грубой действительности.

– Здорово!.. – сказал Шурик впечатленно.

– Кино и немцы! – поддакнул Лобов.

– Ёш-моё… – протянул Яр и подтащил к себе оковы. – Когда на волю, сиятельный?

– Когда в море выйдем, – серьезно ответил Олег.

Глава 5,

в которой друзья предаются воспоминаниям, а Олег учит голландский

Развить тему помешали «гости» – мосластые, жилистые гребцы-добровольцы. Они сразу узнавались по длинным усам, обвисавшим сосульками по углам ртов.

Колодки в виде чурбачков они небрежно носили под мышкой, рукою подбирая звякавшую цепь.

В балахонистых штанах и рваных рубахах, волонтеры представляли собой жалкое зрелище, тем не менее смотрели они на «коллег» свысока, с плохо скрываемой заносчивостью.

Сухов усмехнулся, не теряя из виду «гостей».

– Помните анекдот про золотарей? – спросил он. – Это самое… папа с сыном подъезжают к выгребной яме. Отец, как старший и опытный, лезет в дерьмо, черпает его ведром и передает наверх, наследнику. Тот неловко обливает батю, а батя и говорит: «Экий ты нескладный!

Так и проторчишь всю жизнь наверху!» Бранкада рассмеялась.

– Ты про этих? – Яр подбородком показал на добровольцев.

– Про них, убогих. Неистребимое качество человека – чваниться, даже если ты в дерьме по уши!

Говорили они на русском, и предводитель волонтеров, с оселедцем на голове, нахмурился, оглядывая пятерку.

– Чего регочете? – спросил он сиплым, пропитым голосом, выражая свои мысли на дикой смеси голландского, французского, английского да по всем правилам подворотен и портовых закоулков. – Вы последние не скинулись, гоните пеннинг!

– Не скинулись на что? – изобразил Сухов удивление.

– На что надо! – рявкнул предводитель, топорща жидкие усы. – Я – Виллем Косматый! Я главный на галере! Понял?

Олег сокрушенно покачал головой.

– Виллем, – сказал он ласково, – тебя кто-то подло обманул. На галере главный – капитан, а ты всего лишь обычный ушлепок. Как бы тебе попонятнее объяснить… Ученая обезьянка на цепи. Или у тебя есть возражения?

Возражения были. Поняв, что на кону его репутация «крутого», Косматый выпустил колодку и крутанул ее, будто кистень. Чурбачок, правда, был увесистый, и с первого маха у Виллема не получилось. А дожидаться, пока он сделает второй, бранкада не стала.

Олег со товарищи соскочили разом, по команде, чтобы кандалы не путались.

Свободной ногой Сухов врезал Косматому по причинному месту и сам ухватился за брошенную колодку.

Остальные добровольцы не стерпели покушения на честь и достоинство их главаря – всем скопом они набросились на «суховцев».

Как говорится, не на тех напали. Яр подхватил обрывок цепи, брошенный кузнецом.

Павел отодрал доску от помоста и с треском развалил ее на две – себе и Жеке.

Даже Понч вооружился, подобрав камень-голыш. И пошла веселуха.

Оковы мешали всем. Шурик дернулся было влепить глыбкой ближнему волонтеру, худому и длинному, да цепь натянулась, стреноживая, и метательный снаряд угодил соседу худого, правда удачно – свернув тому челюсть. А ты хулу не изрыгай!

Ярослав от души вмазал цепью-обрывком по колену противнику – вонючему добровольцу в одних штанах с подозрительными пятнами.

Тот потерял равновесие, и Быков добавил пяткой.

А уж Лобов с Комовым веселились от души, с треском припечатывая вражин своим «пиломатериалом», охаживая всех желающих по мясистым частям тела.

У Сухова был свой маневр – мигом набросив цепь Виллему на шею, он схлестнул ее, удавливая главного.

Правда, желания довести мокрое дело до конца у Олега не было, да и зачем?

Глубокомысленно следя за тем, как синеет его оппонент, Сухов раздумывал, что с ним дальше делать. Тут ему помогла стража.

Перекрывая гвалт, заорали мушкетеры.

Ворвавшись в барак, они принялись пинать гребцов и расталкивать, щедро делясь зуботычинами и тумаками.

Олег со товарищи дружно отступили и уселись на лавку с самым невинным видом, наблюдая, как менее расторопных приводят в чувство. Гребцы быстро угомонились, видно, был у них опыт общения со стражниками.

Когда потасовка стихла и были слышны одни лишь стоны да приглушенные проклятия, явился аргузин – значимое лицо на галере, хотя должность он занимал куда ниже капитана, старшего офицера, комита и сукомита.

Аргузин надзирал за гребцами, иначе говоря, был старшим надсмотрщиком.

Весь в черном, мрачно зыркая по сторонам, он сжимал в руке символ своей власти – кнут, сплетенный из полосок воловьей кожи. Короткое кнутовище блестело, как лакированное. Надо полагать, от долгого употребления.

Небольшого росточку, аргузин был коренаст, силен, а шею имел настолько короткую, что чудилось, голова его была насажена на плечи.

Оглядевшись вокруг, он щелкнул кнутом – хлесткий звук, как от выстрела, разошелся испуганным эхом.

– Не баловать! – низким утробным голосом сказал аргузин, обводя гребцов упорным, тяжелым взглядом из-под мохнатых бровей.

Приметив Сухова, он сосчитал бранкаду и удовлетворенно кивнул – полный комплект.

– Новенький? – вопросил аргузин. – А ну сними рубаху.

Олег спокойно подчинился, заголяясь. Надсмотрщик придирчиво оценил мышечную массу и кивнул.

– Будешь загребным, – решил он. – Занимаете первую банку с кормы по правому борту. Грести-то умеешь?

– Лучше всех.

– Ну-ну…

Аргузин развернулся и двинулся к выходу, рыкнув на прощание: «Не баловать!»

Остаток дня и ночь прошли спокойно.

Шиурме постелили даже – разрешили натрусить соломы на дощатое лежбище.

Сухова больше не задевали, но было ясно, что до мира и благоволения во человецех еще как до луны.

Подали и ужин – бобовый суп и сухари.

Тут, можно сказать, Олегу повезло, ибо кормили шиурму через день. Надо полагать, чтоб не растолстели.

Вообще, гребцов старались беречь, как-никак – двигатель галеры. А мотор, он и есть мотор: не заправишь – не поедешь.

Стало вечереть, потянуло зябкой сыростью, и в бараке запалили костры в очагах из камней. Дым, как в старину, уходил через дымогоны в крыше.

Сухов сразу припомнил длинные дома Альдейгьюборга – родовые «общежития», типовые постройки северной расы.

– Жека, – сказал он лениво, – а вы где обретались хоть? В Киеве или в Новгороде?

– В Скирингсалле! У норегов. Когда Инегельд Боевой Клык помер, в князья вышел сын его, Тудор. В Ладоге стало бедно жить, все в Новогород подались, а там свои порядки да хозяева.

И Тудор решил за море двинуть, к норегам, тамошнему конунгу послужить, Хакону Доброму, младшему сыну Харальда Прекрасноволосого, и брату Эйрика Кровавая Секира. Сперва-то Хакон сговорился с ярлом Сигурдом из Хладира, и они с ним прогнали Эйрика за море. Сыновья Кровавой Секиры сразу стали данов подзуживать и конунга ихнего, Харальда Синезубого, чтобы Хакона скинуть, вот Доброму и занадобились воины. А тут мы!

Эйрика зарубили в Нортумбрии, это в Англии, а вдова его, Гуннхильд, в Данию бежала – Харальд-конунг ей братом приходился. Санта-Барбара, короче! Мы с викингами Хакона отбили данов, по всей Ютландии и Сёлунду прошлись… Так и служили конунгу, пока не прибили его. Вроде как в 961-м, в битве у Фитьяра. Народищу тогда полегло… Кино и немцы!

– Мы даже в Константинополе отметились! – воскликнул Паха. – Ага! Княгиню Ольгу сопровождали, с нею тогда малолетний Святослав был, ромеи его Сфендославом звали. Спокойно так всё прошло, только на Днепре кочевников погоняли малость.

– Да-а… – вздохнул Пончик. – Были схватки боевые… Угу…

– Еще какие! Набили мы тогда мошну, что и говорить. Ну и двинулись до дому, в Гардарики наши. А потом, когда по Днепру шли, нас – фьюить! – и в двадцать первый.

– Неужели вам совсем не хотелось в родимое будущее? – полюбопытствовал Быков.

– Да как тебе сказать… И да и нет. Интернет да телик – это, конечно, хорошо, можно всякие эти… блокбастеры глядеть. Да только в прошлом весь этот экшн не нарисованный, а самый что ни на есть настоящий. Да там всё настоящее! Даже здесь, и то…

– И не говори…

Пончик вздохнул. Он уже успел соскучиться по своим, по Гелле ненаглядной да по Глебке – когда «малявочке», когда «засранцу»…

И всё же, как бы он ни ругал прошлое, все эти Средние века, ностальгия тоже присутствовала.

Как-никак, полжизни оставил в тех самых столетиях, было что вспомнить.

…Стояло жаркое лето 858 года от Рождества Христова, хотя никто на Руси не ведал еще имени Спасителя.

Да и самой Руси тоже нельзя было еще найти на картах. Просто жил-был такой народец – русь. Белокурые бестии.

Они крепко держали весь путь из варяг в греки, строили крепости, подчиняли местные племена – и венедов, и северу, и прочую голядь.

Те им платили дань, за что русская гридь чисто конкретно «крышевала» аборигенов, не пущая ворогов.

В эти-то места и выбросило Пончика с Суховым.

Олег, тот сразу себе увесистый меч вырезал из дерева и давай упражняться – в свободное время от основной рабской деятельности.

А куда деваться Александру Игоревичу Пончеву, молодому врачу-терапевту из городской поликлиники? Он и в армии-то не служил, куда ему с мечом-то?

Тогда-то и нашла его Чара, ведунья местная, знахарка и травница. Молодая, красивая, налитая красотой и здоровьем.

Днем и ночью она таскала его, будто интерна, по лесам и лугам, топким болотам и величественным борам.

Учила травы понимать да как собирать их – одну лишь на рассвете, пока роса обильная, иные былинки – только в полночь, когда светит луна. Наука была трудная.

Он молча подчинялся, не спорил, зубрил древние знания.

Поначалу тоска была дикая, душа страдала от потери родного, привычного – работы, магазинов, дивана с телевизором…

А потом привык как-то. Смирился с реалом. Чара помогла. Блуждая за красивой девушкой, волей-неволей испытаешь амурные чувства…

…День 23 июня 859 года очень напоминал 1 Мая, каким он его помнил с детства.

Та же веселая суматоха и перепутаница, так же валит сдобный дух из окон, девки принаряжаются, роются в сундуках, бегают друг к дружке посоветоваться.

Весь двор украсился зеленью – резные ставенки были окружены березовыми веточками, еловые лапы оплетали балясины крыльца, девицы понадевали пахучие веночки и даже коровам увили рога зелеными гирляндами.

Молодежь, галдя и хохоча, шарила по всей округе, стаскивая в кучу хворост, старые метлы, рассохшиеся бочки, сломанные колеса – всё старое и ненужное, что могло гореть, должно быть сожжено этой ночью, самой короткой ночью в году, брачной ночью для Хорса, ответственного за свет и тепло, и девы Зари, невесты «Солнышка светлого и трижды светлого».

…Ясный день сменился белой ночью, а на берегу реки, на выгоне, на холму, у развилки дорог запылали костры, затрещали буйно.

Галдели шалые девки, уворачиваясь от хохочущих гридней; Жучка, огромная матерая волкодавица, носилась кругами и восьмерками, как малый щенок, и радостно брехала.

И уже где-то запевали, и в лад бренчали гусли, соревнуясь с кантеле, трубил рог турий, дудочники выводили заполошные ноты, а гудки, словно пародируя будущие скрипки, запиливали плясовые ритмы.

– На реку! На реку! – веселым звонким голосом воскликнула Чара и потянула Пончика к восточным воротам.

Крепко держась за руки, они выбежали на берег Ила-дьоги. Все дворовые уже были здесь. Они ждали невесту.

Возбуждение владело нарядной толпой, люди смеялись, спорили, махали факелами, галдели, орали и пели.

На пригорке стояли Хакон-конунг с Асмудом, рядом с ними – Аскольд, а чуть поодаль – знать рангом пониже.

Внезапно шум утих. Близилась песня – полумолитва-полугимн, славящий Хорса, уговаривающий бога не творить безлетья человекам, а умыться добела, встать завтра ясно и послать всякого приплоду.

Чара подпрыгивала, не в силах углядеть процессию за широкими спинами, и Пончик подсадил ее к себе на плечо.

Толпа расступалась, пропуская поющих девушек к реке, и смыкалась за ними.

А впереди подруг молча шагала Рада – в одной рубахе, босая, похожая на валькирию после ночи любви – томную и благостную. В руках валькирия несла угощение божеству – гору дымящихся блинов и горшочек меду.

Гордо подняв голову, девушка ступила в тихую воду Ила-дьоги.

Подруги-певуньи остановились на берегу, а валькирия прошла шагов на сорок, пока вода не поднялась по пояс ей.

Девушка протянула свои дары и отдала их реке.

– Хорс светел!

Единым взывом исторглись людские крики, и Пончик тоже поддержал глас народа.

Подпрыгивая на плече, радостно визжала Чара и лохматила Пончику волосы.

– А ну! – ужасным голосом крикнул конунг.

Вдвоем с Аскольдом они зажгли громадное колесо о четырех спицах, знаменующее собой Солнечный крест, и покатили гудящее коло с горки в реку, повторяя вечный солноворот.

Пылающий круг не погас, скача под горку, только разгорелся пуще, въехал в воду, взбурлил ее и пропал.

Обеспечено доброе лето!

Хотя, если честно, Пончик не досмотрел зрелище. Он в это время любовался выходящей из воды валькирией.

Мокрое платье облепило великолепную фигуру, выпячивая каждую округлость.

– Куда глазопятишься?! А? – Ладони Чары повернули голову Пончика налево и подняли вверх, к смеющемуся лицу, тщетно напускавшему на себя гневливость. – На меня смотри, понял?

– Понял, – кротко ответил Пончик.

– Ой, спусти меня скорей! Скорей, батя смотрит!

Засмеявшись, Пончик снял ее, крепко вжимая ладони в налитое, упругое, горячее. Чара замерла, встав на цыпочки и вытянувшись стрункой.

У Пончика толклась на языке куча нежных глупостей, но тут подруги Чарины со смехом разъяли его руки и увели ведуницу с собою – вести священный русальский хоровод, бросать, замирая, венки в черную воду реки, где колеблются отблески огней и горячего дыма.

Пончик, улыбаясь настоящему, не печалясь более о будущем, шел через толпу, уворачиваясь от плясуний, от девчонок в одних рубашках, но с обязательными венками на ворохах волос.

Из потемок вынырнул Олег, хлопнул пятерней об его пятерню и поволок дальше виснущую на нем девицу, ту самую блондинку-валькирию.

Чуть поодаль Пончик со спины узнал Ошкуя – тот, живо поводя руками, толковал с белолицей девою, «приукрашая сотней врак одну сомнительную правду».

Пончик шлялся по поляне, захаживал на выгон. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что парень чем-то расстроен и сильно переживает или просто устал и ищет уединения. А он просто шел и думал. Обо всем сразу и ни о чем.

Сжился он с этим миром, принял его, нашел в нем место для себя – и все его страхи, отчаяние ушли.

А ведь всего какой-то год прошел!

Незаметно он поднялся на холм, что стоял против кузни Олежкиной.

Здесь тоже полыхал костер, и девки с парнями сигали через него, держась за руки. Считалось, что, если руки не расцепятся, любовь будет долгой и крепкой.

– Вот ты где! – догнал его сердитый голосок Чары. Пончик обрадованно повернулся навстречу.

Девушка стояла руки в боки, грозно нахмурив брови, но Пончика смешило ее негодование – очень уж не шло оно к облику Чары, к характеру ее – милому, доброму и нежному.

– Ах, ты уже не хочешь со мной прыгать? – завела девушка. – С той беляночкой, поди, скакал?!

– Глупенькая ты… Угу… – засветился Пончик и протянул Чаре руку.

Девушка ответила улыбкой ослепительной радости, и они помчались к костру. Их встретили криками.

Пламя поднималось высоко, горело жарко – Пончик даже испугался, не опалит ли оно Чарочку, – и прыгнул, сжав девичью ладошку. Пахнуло жаром, шибануло дымом, и они приземлились не разняв рук.

– Ты мне чуть пальцы не склеил, – радостно сказала ведуница, дуя на ладонь.

– Прости, пожалуйста.

– Да ладно… – улыбнулась Чара и закричала: – Купаться, купаться!

Молодежь завопила и, на ходу стаскивая рубахи, понеслась к реке.

Пончик ринулся за ними, но Чара вцепилась в него двумя руками:

– Побежали на озеро!

Навалилась из полутьмы кузня и отвалилась. Накинуло запахом тины из пруда. А вот и озеро, посеребренное луною.

Чара скинула венок и стащила через голову рубаху.

Лунный свет облил ее тело, скатился, очерчивая округлости, обрамляя тени в ложбинках.

Пончик распустил гашник, развязал тесемки, поскидал всё с себя и, снова взяв Чару за руку, завел девушку в озеро.

– Ой, какая теплая! – запищала Чара и поплыла.

Пончик нырнул следом. На глубине вода была холодной, но поверху ее будто подогрели.

Наплескавшись, Пончик и Чара вышли на берег.

Поодаль, за деревьями, клубились светящиеся дымы, ветер доносил до них безутишные песни и выкрики.

Девушка прижалась к Пончику спиной, и он, чуя холодок услады, положил ладони на упругие, не по возрасту большие груди, ощутил, как деревенеют соски, и бросился целовать шею лебединую, плечи царственные…

Обцеловав всю спину жарко вздыхавшей Чары, Пончик добрался до тугих ягодиц – не больно-то и ущипнешь! Но целовать их – одно удовольствие.

– Ладушко мое… – умирающе сказал девичий голос. – Чарочка…

Их ложем была поляна. В изголовье шумел бор, оттуда тянуло смолой и хвоей. В ногах плескалось озеро.

Муаровая тучка была шторкой, задернувшей нескромный лунный фонарь.

И лишь большая серая сова, отдыхавшая в старой кузне после охоты, следила, как свивались два нагих тела, становясь одним целым, как скрещивались ноги и соприкасались губы.

Птицу пугал горячий шепот любви, и сладкие стоны, и бурное дыхание.

Но потом двое изнемогли, «из жара страсти вернулись вновь во хлад и явь», счастливые и умиротворенные. Сова сердито нахохлилась и задремала…

…Возвращаться в страшный, опасный, вонючий реал было гадко и мерзко. Шурик вздохнул.

Всего год он прожил с Чарой, а потом сработал какой-то там гомеостазис мироздания, и их с Олегом перекинуло в будущее. Всего-то на шестьдесят с лишним лет, но о первой своей любви пришлось забыть навсегда – Чара, если и дожила до тех лет, была уже древней старухой.

Глаза запекло, и Шурка скривился.

– Может, отбой? – пробормотал он. – Ради разнообразия. Угу…

– Правда что. Спим!

Евгений Комов улыбнулся, не раскрывая глаз. Отбой…

Удивительно, но он ощущал покой и даже некую затаенную радость. Да, он раб на галере, ну и что?

Главное, что вокруг снова прошлое, где они с Пахой нашли себя. После дембеля их пристроила Валентина Федоровна, ушлая тетка, любившая, чтобы ее звали бизнес-леди.

Но кликуха в народе иная ходила – Валендра.

Валендра что-то такое-этакое мутила против Быкова-старшего, ну и велела проследить за Быковым-младшим.

А тот с Суховым в прошлое перешел! Ну и они следом, толком не понимая, куда попали.

В лето 938-е от Рождества Христова. О, как!

А обратно через двадцать четыре года вернулись, как Штирлицы. Мужики в полном расцвете сил, точно знающие, с какой стороны у меча острие.

И до чего ж смешно вспоминать себя тогдашнего, пацана-позорника! Как их тогда местные варяги прижучили!.. Срамота! Если б не сиятельный – всё, пипец котенку.

А как они в самый первый раз в Альдейгьюборг попали – кино и немцы!

…За рощицей древних, бугристых, необъятных ив открылся городишко – с крепостью, с избами и теремами, всё как полагается.

И Евгению сразу стало поспокойней – человечьим духом запахло. Товарищи по несчастью переглянулись и кивнули друг другу.

– Мы как будто в кино попали, – проговорил Павел.

Комов сумрачно кивнул. Толку-то, что спокою прибавилось. Всё равно не по себе ему было. Не то чтобы страшно, а как-то так вот… смутно, томно.

Холодок нет-нет да и пробегал по хребтине. Уж больно чужой мир простирался вокруг – неприветливый, опасный, злой.

На берегу торчали шесты с развешанными для просушки ловецкими сетями. Земля вокруг серебрилась, пересыпанная рыбьей чешуей, и здорово воняла.

Тут и там в воду уходили дощатые мостки на сваях, а у самой реки, простирая парной запах, стояли низкие баньки.

Евгений быстро оглядел крепость, базар у речки, толпу продавцов и покупателей, толчею судов, качавших мачтами.

Потом перевел взгляд на Павла. М-да. Спору нет, их камуфляжный прикид очень удобен, но в этом тридевятом царстве, тридесятом государстве так не ходят.

Почесав щетину на подбородке, Комов сообразил, что к чему, и снял с пальца огромный перстень-печатку с рубином.

– Пошли-ка, – бросил он.

– Куда?

– Упакуемся по-здешнему.

– А-а… Да.

У причалов отбою не было от мужиков, предлагавших прямо со своих здоровенных плоскодонок сухую рыбу и хмель, орехи, мед, соль, зерно и толокно.

Высмотрев пузатого купца в расшитой рубахе, с бородой, окрашенной по арабской моде в огненно-рыжий цвет, Евгений сунул работнику торговли под нос перстень, повертел, чтобы на солнце заблестело, и стал пальцами тыкать – в себя, в Паху, в торгаша.

– Одежда, понял? – сказал он, то свой комбез теребя, то рубаху на купчине щупая.

Глазки у торговца заблестели, как тот рубин, – он закивал головой, выражая полное взаимопонимание, и подозвал мальца, приказав тому что-то… не разбери-пойми что.

Вскоре пацаненок вернулся, волоча целую охапку одежд. Переобуваться Паха с Жекой не стали – с армии к берцам привыкли, но переоделись.

С рубахами-вышиванками они мигом разобрались, а вот со штанами закавыка вышла – ни ширинок на них, ни молний, только дырки на поясе, а сквозь них шнурок пропущен.

– А пуговицы где? – вознегодовал Лобов. – Жека, да они все пуговки пооторвали! Прикинь?

– Успокойся, – сказал Комов, – до пуговиц тут еще не додумались.

– Чё, в натуре?! А как тогда… – Подвязывай!

Затянувшись шнурком-гашником, Евгений помахал руками – нигде не жмет? Вроде нет.

– Держи!

Купец схватил перстень, не удержав хитренькой улыбочки.

– Думает, обдурил дурака, – хмыкнул Комов. – Да там того золота – тьфу!

– А камень?

– Да какой камень… Синтетика. Пошли!

Шагая в ногу, они отправились в город, дивясь деревянным мостовым и высоченным тынам, огораживавшим усадебки.

Не сразу и скажешь, что выше – стена крепостная или эти заборы.

Павел шел и спотыкался – никак на рубаху свою наглядеться не мог.

У ворота всё узорами расшито, и на груди, и по швам, а рукава – длиннее штанин! Если тесемками не подвязать в том месте, где нормальные люди запонки вставляют, будут висеть ниже колен.

Но всё равно красиво. Вот только…

– А чего девки на нас так пялятся? – поинтересовался Лобов.

– Первые парни на деревне! – ухмыльнулся Комов, горделиво прямя плечи. – А в деревне – один дом. – А чего тогда хихикают?

– Смущаются, наверное…

Встречные девицы таращились на них и прыскали в кулачки. Или косами прикрывались. Евгений почувствовал смутное беспокойство.

Оно резко усилилось, когда какой-то мужик, парившийся в кафтане, увидал дембелей. До того равнодушно созерцавший сцены уличной жизни, он встрепенулся, ощерил желтые зубы и гулко захохотал.

– Да чё такое?

Комов оглядел себя, но никаких изъянов не обнаружил. Чего тогда местных на «хи-хи» пробивает?..

Зашагав поживее, друзья оказались перед воротами в зеленом валу, открывавшими вид на громадную избу.

– Стопэ! – сказал Комов. – Нам туда нельзя. Тут какой-нибудь… этот… князь прописан.

– Или король!

– Или король.

– А давай обойдем?

– Давай.

Тут из ворот вышли самые настоящие витязи – в шлемах своих, в кольчугах. Викинги? Или варяги? Да один хрен…

Похохатывая, воины приблизились к «гостям из будущего» и стали что-то такое говорить… Понять бы, что.

Седой воин исполнил па странного танца, и витязи дружно захлопали дембелям: просим, просим!

– Па-аха… – осенило Евгения. – Да они нас за этих… за скоморохов держат!

– Зашибись! – вытаращился Лобов. – И чё?

– Танцуй!

– Ты базар-то фильтруй… – неуверенно молвил Павел.

– Танцуй, сказал!

Друзья пустились в странный пляс, бухая каблуками по толстым доскам, которыми была вымощена улица.

Воины подбодрили их лихим посвистом. Мигом набежала толпа местных, охочих до зрелищ.

Когда Лобов изобразил лунную походку, зрители завопили от восторга, и тут уж Комов не сплоховал – упав на спину, закрутился в нижнем брейке. Толпа неистовствовала…

Павел, раскрасневшийся от движения и всеобщего внимания, заревновал – и показал нечто в стиле хип-хоп.

Тут гашник его развязался, портки свалились. Запутавшись в мотне, Лобов и сам ляпнулся, загремев по мостовой. Успех был оглушительный.

Красный от стыда и злости, Паха вскочил, подсмыкивая штаны. Толпа ухахатывалась – и тут же чьи-то нежные ручки и загрубелые мозолистые лапы принялись совать ему пирожки, яйца, сухари…

Комов, тот полностью вошел в роль – кланяясь, обходил зрителей, собирая «плату» в подол, чем смешил всех до икоты. Витязи расщедрились – утирая слезы, они бросали Евгению половинки серебряных монеток, а то и целыми отдаривались.

Провожаемые смехом и добродушными тычками, дембели удалились, оглушенные – и ничегошеньки не разумеющие.

– Звезды, блин, – пробормотал Комов, стыдливо отворачиваясь.

– Отожгли по полной программе… – добавил Лобов.

По ту сторону маленькой крепости, на берегу неширокой речки, трудились мужики, тюкая топорами, забивая клинья в бревна и раскалывая те повдоль.

– Чего это они делают? А, братан?

– Да хрен их знает…

Забравшись в большой лодочный сарай, напарники пристроились у щели, поглядывая в нее по очереди, – отсюда, через вторые ворота, весь «королевский дворец» просматривался насквозь. Полнейшее неведение бесило Евгения, но запах съестного путал мысли – соображалка отказывалась работать на голодный желудок.

– Налетай!

Друзья, не евшие с утра, схомячили всё заработанное, и их потянуло в сон. Смеркалось.

Жека с Пахой устроились ночевать на грудах разлохмаченных канатов да на старых, прелых парусах.

Комов долго не мог уснуть. Мешало всё – чужие запахи, чужие звуки. Чужой мир.

В полнейшей тишине вдруг начинала ухать сова. Взлаивала собака. «Слу-уша-ай!..» – доносился голос ночной стражи.

«А вдруг мы тут на всю жизнь?! – пронзило Евгения. – На фиг, на фиг…»

Надо полагать, Лобова пугали похожие страхи – Паха всё ворочался, вздыхал тяжко.

– Чё не спишь?

– Да мысли всякие в голову лезут… – Кончай мыслить. Отбой.

…Комов захихикал. Сиятельный им потом объяснил, отчего они с Пахой такой успех имели, – торгаш, сволочь этакая, им девчачьи рубахи продал, убивальницы, в которые только невест наряжают, чтоб те плакали перед свадьбой, убивались понарошку.

Евгений так и заснул, с улыбкой на лице. Отбой… А вот Олега в сон не тянуло. Видать, на губе отоспался на неделю вперед.

Сухов сидел, сложив ноги по-турецки, и бездумно пялился в костер.

Мужчина в годах, но всё еще крепкий, с клеймом каторжника, добавил огню пару чурок, да и подсел к Олегу поближе.

– А ты, московит, сдюжил, – сказал он запросто, словно знаком был с Суховым с детства.

– Против Виллема-то? – лениво уточнил Олег.

Клейменый кивнул.

– Только следи теперь за ним, – проговорил он. – Косматый не только внешне волосом зарос, но, наверное, и внутри. Будет пакостить тебе и по мелочи, и покрупному. Так что бди.

– Спасибо, что предупредил, – серьезно сказал Сухов. – Сам-то кем будешь?

– Человеком, – пожал плечами каторжник. – Конченым, правда. Ну да Господу виднее. Наверное, и такие Ему нужны. А зовут меня Игнаас. Было время, когда ко мне обращались «ваше сиятельство», но всё проходит, в одну и ту же реку дважды не ступишь…

– Игнаас, – по-прежнему серьезно проговорил Олег, – я тоже, бывало, в шелках ходил, а не в этом тряпье. Это самое… теперь я никто, но это не навсегда. Пока ты жив, нельзя считать себя конченым – всему свой черед, зачем же торопить неизбежное?

И стоит ли ссылаться на Господа? Я верю в Бога, но жизнь вечная, муки ада и услады рая – это вздор, придуманный попами, страшилка, чтобы пугать паству и торговать благодатью в розницу. Срок, отмеренный нам, краток, но это всё, что дано человеку.

Игнаас тихонько захихикал.

– Зря я тебя предупреждал насчет Виллема, – сказал он, улыбаясь. – Для тебя это прах – отряхнул и дальше пошел. А я… Всё, что у меня было, я потерял – дом, богатство, семью. Всё! Живу будто по привычке. И чем жизнь раба хуже или лучше жизни владеющего рабами? Все мы дышим одним воздухом и щуримся на единое светило. А всё прочее – от лукавого. Нажить злата или нажить ума – что важнее? Как решишь, так и живешь. Сделал свой выбор – и топай, пока душа не расстанется с телом. Не знаю уж, что ты задумал, а только удачи тебе. Прощай.

– Погоди, – остановил его Сухов. – Спасибо, конечно, за пожелание, ну а если помочь?

Каторжник склонил голову к плечу.

– Чем?

– Голландский знаешь?

– Почти с рождения.

– Это самое… научи меня десятку-другому фраз.

А то, сам понимаешь, трудно безъязыкому.

– Да легко!

И весь остаток вечера Олег с Игнаасом посвятили уроку голландского…

Глава 6,

в которой Олег занимается греблей

Рано утром шиурму вывели на причал.

Шагая в шаркающей, звякающей, кашляющей колонне, Олег прислушивался к разговорам вокруг, хоть и понимал с пятого на десятое:

– Хмырь толкует – в Брюгге идем.

– Эт-хорошо…

– Чё хорошего?

– Близко…

– Слыхали? Самого Деда повезем!

– Иди ты!..

– Да правда! Сам слышал, как комит с чинами какими-то базарил.

– Ну и черт с ним. Главное, что не на войну.

– И не говори… Потопят если – все спасутся, кроме нас, грешных!

– Да уж… Помнишь Косого? Ну старикан такой был, всё косил! Двужильный прямо. Сам-то до костей усох, а всё одно крутил весло, как заведенный. Так он рассказывал, как однажды их галера тонула, и как ему повезло – брус прогнил, и он таки смог кандалы вырвать. – А толку? Они же сразу на дно утянут!

– Правда твоя. И утянули бы, коли б мачта срубленная не подвернулась. Так и до берега доплыл. Только собрался цепи разбить, а тут солдаты! «Живой? – говорят. – Молодец! Марш на новую галеру!»

– Суки…

Олег слушал и мотал на ус – фигурально, разумеется, поскольку усы у него были сбриты.

Пока что он понятия не имел, как быть и что делать. Знал только, что задерживаться на галере не собирается – ему есть чем заняться.

А вот известие насчет Деда – это здорово. Если слухи правдивы.

Дедом ласково звали Михаэля де Рюйтера, адмирала, насколько знаменитого, настолько и любимого флотскими – что капитанами, что простыми матросами.

Выходец из народа, де Рюйтер, по сути, стал отцом «правильной» – линейной тактики, когда корабли выстраивались в линию кильватера, обращаясь к противнику одним бортом.

Недаром трехдечные фрегаты так и назывались – линейными кораблями…

Смутная идея забрезжила, укрепляясь в мыслях.

Галера «Нептунус» выглядела внушительно – две мачты с косыми парусами, десятки мощных весел, сложенных на филаретах – особых стойках над постицами, этакими брусьями, вынесенными за борта на опорах, на них как раз и находились уключины.

За кормой на привязи качалась шлюпка – ялик на четыре весла с невысокой мачтой.

Правда, нипе, кормовая надстройка, выглядела куда скромней, чем на французском «Реале», сказывались республиканские модные тренды, помноженные на скромность, которую исповедовали протестанты.

Легкие стенки перекрывались поверху тентом-табернаклем, проседавшим на полукруглых дугах.

Между надстройкой и первыми банками места было совсем мало – три шага сделать, и то проблема.

И на этом-то крошечном пятачке суетились офицеры во главе с капитаном, толкаясь и мешая друг другу, – теснотища.

Матросы возились на носу и на длинном гальюне, что вытягивался в шпирон, надводный таран, смахивавший на бушприт.

По куршее, узкому помосту выше палубы, что тянулся от надстройки до бака, перебегали аргузин с помощникомсуаргузином – они словно готовились к приему гребцов.

Встречать шиурму вышел комит в черном камзоле, с серебряной дудкой на груди. Зычным голосом он стал командовать:

– Последняя пятерка по левому борту – марш! Последняя по правому борту – марш! Живее, живее, канальи!

Аргузин красноречиво покачивал смотанным кнутом, обещая в случае чего придать ускорение особо неторопливым.

Бранкада за бранкадой, поддерживая кандалы, перекинутые через плечо, гулко топали по куршее, спрыгивали к своим банкам, и рассаживались по всем правилам гребного искусства.

– У-ужас… – пробормотал Пончик, гремя цепью. – А помнишь, Олег, как викинги гребли? Да и варяги не хуже… Никогда бы они не посадили за весла презренного раба! Угу…

– Цепь подбери, презренный, – посоветовал ему Яр. – Скоро наша очередь. Ты первым, не забыл?

– Помню, – буркнул Шурик. – Угу…

– Кормовая бранкада по правому борту – марш!

Пончик ринулся по трапу, одолел полпалубы поперек и спрыгнул к своей банке, шустро занимая место у самого борта.

Рядом с ним плюхнулся Быков, следом уселись Паха с Жекой. С краю пристроился Сухов – старший по банке. И загребной.

Именно кормовые загребные задавали ритм гребле, сбиваться с которого было никак нельзя.

Во-первых, аргузин не пожалует, а, во-вторых, сам гребец, потянувший весло чуть раньше или позже остальных, рисковал получить по голове соседним веслом – сидели-то все впритык!

Вот уж где чувство локтя принимало характер буквальный.

По куршее прошелся суаргузин, раздавая деревянные кляпы на веревочках – гребцы их вешали на шею, чтобы по команде сунуть в рот.

Следовало беречь уши капитана от криков, стонов и проклятий, ежели будет приказано ускорить ход до крайности.

Или если ранит кого в бою – к чему портить офицерское настроение всяческими визгами?

Сукомит с аргузином, начиная с кормы, закрепили все кандалы.

– Готовность номер один, – пробурчал Быков.

Первую банку от кормы по левому борту заняли те самые добровольцы, что вчера задумали развести Сухова на деньги. Загребным у них сидел недодушенный Олегом Виллем Косматый.

– Здорово, Виллем, – ухмыльнулся Сухов. – Соседями будем!

Косматый злобно оскалился.

– Не злись, – миролюбиво сказал Олег. – Просто я не люблю, когда на меня наезжают. Кроткий я, смекаешь? Если меня ударят по левой щеке, я даю сдачи. Натура такая, что уж тут поделать. Это самое… хочешь быть главным на этой лоханке? Да ради бога! Лично мне тут скучно. Я, бывало, по приказу императора неугодных ему королей скидывал с трона, а покладистых – подсаживал.

– Ага! – хмыкнул Виллем и сплюнул под ноги. – Ври больше!

– Сиятельный не врет! – прогудел Паха.

– Да ладно, – фыркнул Сухов. – Я-то знаю, как дело было, этого достаточно.

– И я! – поддакнул Шурик. – Угу… – И я, – кивнул Быков.

– И мы! – подвели черту Лобов с Комовым.

– Разговорчики! – тут же взревел аргузин.

Бич щелкнул и протянул Олега по спине. Удар был слаб, даже рубаху не распорол, но унижение куда хуже боли.

Сухов не стал предупреждать надсмотрщика о том, какова именно будет его печальная участь, но ледяной взгляд, брошенный на человека-без-шеи, вместил в себе куда больше целой обвинительной речи.

– Олег! – шепнул Пончик.

– Что? – процедил Сухов.

– Смотри! Там, на берегу! Это тот самый, который купил нас в Алжире!

Олег посмотрел. На пристани стоял плотный человек, уже в возрасте. Одет он был во всё черное, от туфель с пряжками до шляпы, а плечи его покрывал длинный черный плащ.

Выражение лица черного разобрать было трудно, но исходящую от этого человека опасность и силу Сухов почуял – будь он псом, шерсть у него на загривке непременно встала бы дыбом.

Волосы из-под шляпы у черного выглядывали косицами, и крестовидный шрам на левой щеке выделялся довольно отчетливо.

Рассмотрев всё, что ему нужно было, человек в черном плаще резко развернулся и пошел себе.

Его тут же заслонила подъехавшая карета, запряженная шестеркой лошадей.

Впереди и позади экипажа гарцевали мушкетеры.

Всё начальство галеры тут же засуетилось, забегало, матросы выстроились, да и офицеры тянулись во фрунт.

Меж тем дверца кареты открылась, выпуская мужчину средних лет, статного, крепкого и ловкого. На его широком полноватом лице выделялись густые вздернутые усы.

Это был Михаэль де Рюйтер. Помахивая тростью из черного дерева, прикладываясь пальцами к фетровой шляпе, адмирал прошествовал к галере и поднялся на борт.

Заслушав капитана, кивнув офицерам, окинув взглядом шиурму, де Рюйтер вполголоса скомандовал отплытие:

– Отдать носовой! Отдать кормовой! Весла разобрать!

Весла были тяжеленные, чуть ли не пятнадцати метров в длину. С тупым громыханьем опускались они на место, проседали на уключинах, плюхались лопастями в воду.

Валек весла был толщиной в ногу – бревно бревном – и хвататься гребцам надо было за приделанные скобы. Сухов взялся за тонкую рукоятку, торчавшую с краю.

Оттолкнувшись от причала, галеру вывели на стрежень.

– Весла на воду! И – раз! И – два!

Тут вперед вышли мускулистый барабанщик и пара флейтистов. Пронзительные звуки флейт сочлись с мерными ударами в гулкий барабан, задавая ритм.

Уперев одну ногу в брус, другую в кормовой помост, Сухов вынес весло, погрузил – и потянул на себя.

Павел с Евгением живо подстроились под него, тягая в лад, – сказывался долгий опыт.

Яр больше помогал, чем мешал, а о Шурике можно было и не думать.

Вперед – назад. От себя – на себя. И – раз! И – два!

Прогибался Олег так, что почти доставал кормовую надстройку. И распрямлялся едва не ложась на колени загребному, сидевшему позади него. И – раз… И – два…

Тут молодой, но больно прыткий суаргузин решил самоутвердиться за счет Сухова.

А может, он просто захотел сделать приятное своему шефу, аргузину, укрепляя дисциплину?

Так или иначе, но этот шустрик замаячил сбоку от Олега, гнусненько ухмыляясь да поигрывая кнутом.

Он помахивал плетью, делая вид, что вот-вот огреет Сухова. Видимо, ожидал испуга, вжимания головы в плечи и прочих красноречивых телодвижений.

Однако Олег обращал на него ровно столько внимания, сколько на муху в жаркий день – та тоже жужжит, пристает, успевая избежать рокового шлепка.

Сухов глянул вверх и встретился со взглядом умных глаз де Рюйтера. Дед понятливо сощурился, намечая улыбку.

Не отличаясь особым умом, суаргузин спрыгнул с куршеи в узкий промежуток между скамьей и шкафутом. Теперь его кнут плясал прямо перед глазами Олега.

Неизвестно, что бы на это сказал аргузин, а Сухов отрывисто бросил:

– Пшел вон!

Молодой надсмотрщик пришел в замешательство от подобной наглости, взялся покрепче за кнут – и нога Олега, ранее упиравшаяся в брус, резко ударила суаргузина в промежность, после чего жестко припечатала к дощатому настилу шкафута.

– Х-ха! – сипло выдохнул суаргузин, роняя кнут.

Сухов убрал ногу, и надсмотрщик упал вслед за плетью.

Со шкафута вниз перевесился комит с болтавшейся дудкой, спросил, что с парнем, и Олег вежливо ответил: – Сомлел!

И – раз! И – два! От себя – на себя. Вперед – назад…

Глава 7,

в которой Олега выводят из себя

Хорошо сбалансированное весло слушалось гребцов. Галера спускалась по реке к морю, и ход был довольно-таки скорый.

С берега доносилось мычание коров, ржание лошадей, стук топоров и визг пил. Мимо, вверх по течению, тащились купеческие пинасы и флейты. Ветер дул с моря, наполняя паруса кораблей, а вот у галеры был иной привод.

Вскоре все звуки пригасли, подавленные скрипом уключин, плеском весел, уханьем и кряхтеньем, вырывавшимся из сотен глоток.

Порою ветер стихал, и тогда жар и смрад почти трех сотен разгоряченных тел полнил галеру. Слава Богу, снова налетал бриз, позволяя вольготно дышать.

Пока что Олег не испытывал особых неудобств от гребли. Напротив, тело, отвыкшее от движения на гаупт вахте, радовалось приложению сил.

Но тут капитан, желая выслужиться перед Дедом, приказал комиту прибавить скорости. Комит тут же взял в рот свою дудку и засвистел. Ему вторил сукомит.

Надсмотрщики разбежались по куршее, требуя сунуть в зубы затычку из пробки:

– Кляп в рот, канальи! Живо! Кляп в рот!

Барабанщик ускорился, отбивая ритм почаще, и Сухов приналег на весло. Когда он очередной раз прогнулся, спину его обжег кнут.

– Кляп в рот, кому сказано? – прорычал аргузин.

– Я тебя убью! – вырвалось у Олега.

Лицо человека-без-шеи исказилось, он замахнулся, распуская плеть, но властный голос де Рюйтера остановил его.

Сухов поглядел на Деда, и снова глаза – в глаза. Адмирал смотрел изучающе, игнорируя опасный блеск во взгляде Олега.

– Чего ты кляп не взял? – поинтересовался Пончик. – Он чистый, ты не думай. Их при мне резали из пробки. Угу…

– Да я не брезгливый, – выдохнул Сухов, загребая, – противно просто. Будет тут всякое чмо… – Не договорив, он выдохнул, прогибаясь вперед и занося весло.

А гребцы за его спиной мычали, стискивая кляпы, и этот надрывный стон ходил волнами, пуская мурашки по коже.

Ненужную гонку первым проиграл Пончик. Совсем немного времени потребовалось, чтобы он выдохся. Вторым в финал вышел Яр. Оба только качались, цепляясь за весло, но тягать его они больше не могли.

Быков был красный от стыда.

– Я… выложился… – хрипло выдавливал он, со всхлипом вбирая воздух. – Сдох…

Дышать было больно, легкие словно обжигало воздухом.

Яр сильно переживал – вроде и бицепсы-трицепсы накачаны, а вот, поди ж ты, уработался.

С Пончиком всё ясно: с выражением зомби на лице не Шурка весло тягает – весло тягает Шурку, мотыляя туда и обратно.

А Сухов гребет, как машина, как наглядное пособие для демонстрации возвратно-поступательного движения.

Быков припомнил, как он впервые повстречался с Олегом. Случилось сие на фестивале исторической реконструкции, до которой Яр был большой охотник.

Он тогда поединок затеял, дабы все полюбовались, какой он умелый рубака.

Противник его, Сёма Жестянщик, представлял викинга – он был в длинной кольчуге-бирни, с круглыми шлемом и щитом, а вот Быков щеголял в великолепных рыцарских доспехах XIV века, вороненых, с серебряной чеканкой, – денег хватало…

«Черный рыцарь» двигался быстро, лихо орудуя мечом. «Викинг», высокий, толстоватый парень, был неповоротлив, он отмахивался секирой от клинка, полагаясь на силу, и не поспевал за шустрым противником.

Вот рыцарский меч коснулся бычьей шеи «норманна», и обступившие поляну знатоки заголосили:

– Готов! Адекватно, Яр! Улоф Змеиный Глаз, ты убит!

Рыцарь, салютуя мечом, поднял щелястое забрало.

Сухов, упакованный в потертые джинсы и мокасины, в домотканую рубаху с богатой вышивой у ворота, стоял неподалеку, наблюдая за поединщиками. Его широкие плечи покрывала длинная куртка из оленьей шкуры, выделанной добела, щедро расшитой бисером и мелким речным жемчугом, а на ремне висели ножны с византийским мечом акуфием, чей не слишком длинный клинок пробивал кольчугу.

От Олега исходила спокойная холодная сила, а тут – типичный мажор, избалованное дите богатеньких родителей.

Яр мигом приметил Олегову усмешку, вспыхнул, как маков цвет, и, стащив с себя шлем бацинет, встряхнул длинными волосами, слипшимися в сосульки.

– Кто ты, дерзкий странник? – выспренно спросил он.

– Магистр Олегарий, – спокойно ответил Сухов. – Обращаясь ко мне, следует добавлять: сиятельный.

По толпе пробежал шумок, а Быков картинно вскинул меч.

– Я вызываю тебя на бой! – воскликнул он. – За непочтительность!

– Ладно, – пожал плечами Олег.

Пончик сказал негромко: – Это и есть Яр Быков. Угу… – Я так и понял.

– Эй, оруженосцы! – кликнул Яр. – Негоже биться в латах с бездоспешным!

Суетливые оруженосцы, больше похожие на студентов старших курсов, кинулись к нему – расстегивать кожаные ремешки и вскрывать рыцарский панцирь.

– Защищайся, сиятельный! – сказал Ярослав церемонно, тут же переходя в атаку.

Сухов отбил наскок легко, будто играючи, и совершил молниеносный выпад. Острие акуфия уткнулось «рыцарю» в шею.

– Убит, – сказал Олег.

– Это нечестно! – воспротивился Быков. – Я не успел!

– Потому и мертв, – пожал плечами магистр, пряча клинок в ножны.

– Давай сначала? – разгорячился Яр. – Выхватываем мечи на счет три. Борька, считай!

Белобрысый Борька повел счет:

– Ра-аз… Два-а… Три!

«Черный рыцарь» только потянул меч из ножен, когда Олегов акуфий чиркнул наискосок по его стеганому поддоспешнику. Сверкнул крылышком стрекозы, взвиваясь с шелестом в воздух, и легонько шлепнул Ярослава по плечу плоской стороной – голоменью.

– Я выпустил тебе кишки, – любезно сообщил Сухов, – и подрубил голову. Надеюсь, это уж точно несовместимо с жизнью?

Ошеломленный Быков только рот раскрыл. Из толпы крикнули:

– Неадекватно!

– Адекватно! – со злостью сказал мажор, швыряя в ножны меч. – Это ж надо, а? И я еще считал себя мастером! Ха! Ты где так навострился?

– В дружине Рюрика, – ответил Олег, намечая улыбку.

Заметив, что Шурик встревожился, Олег состроил пренебрежительную гримаску – дескать, всё равно никто не поверит! Так что страху нет…

– Рюрика? – поднял брови Яр. – Не помню такого…

– Был, был такой, – уверил его Сухов. – Рорик, сын Регинхери, рейкс вендский. Нормальный мужик, кстати. Ну бывай…

Повернувшись к мажору спиной, Олег двинулся на запах шашлычка…

– …И – раз! И… два!

Лобов с Комовым держались часа четыре, втроем с Суховым ворочая веслом.

В какой-то момент Олег растерял все мысли и желания, превращаясь в механизм для гребли. Силы подходили к концу, он держался на одной воле.

Мир оказался как бы заткан полупрозрачной пеленой, шум крови в ушах глушил все звуки.

Неожиданно из окутывавшей его тьмы возникла рука сукомита, сунувшая Олегу кусочек хлеба, смоченный в вине.

Находясь как бы в трансе, он схватил хлебец губами и умял, чувствуя, как проясняется в голове.

– Суши весла! – как глас с небес прозвучал приказ.

Медленно, напрягаясь до дрожи, Сухов, Павел и Женька закрепили весло в кожаной петле, и оно повисло над водою, роняя капли. Всё!

Теперь забегали матросы. Длинные рю, изогнутые, словно удилища, были стоймя закреплены у мачт, дабы не мешать гребле. Теперь их разворачивали, ставили паруса, и те ловили ветер.

Олегу, по правде говоря, было совершенно всё равно. Мышцы ныли и горели, сила их покинула. Плохо, очень плохо…

– В море вышли, – пробормотал Комов.

– Базара нет! – выдохнул Павел.

– На юг идем, – поделился наблюдением Пончик. – Угу.

Сухов не вступал в разговор, было ему хреновато.

Усталость телесная затронула и душу.

Он сам себе казался сейчас странником, поднявшимся на горный перевал, и всё ради того, чтобы убедиться – впереди долгая и трудная дорога, и находится он лишь в самом начале пути.

Олег усмехнулся. Кыш, дурные мысли! Устал он, видите ли. Ничего, потерпишь.

Когда две лягушки угодили в крынку со сливками, одна сразу лапки сложила и на дно пошла – всё равно ж помирать. А другая изо всех сил колотилась, тем и спаслась – спахтала масло да и выбралась из ловушки.

А истома пройдет. Главное – не сдаваться.

Приподнявшись со скамьи, Сухов осмотрелся. Море вокруг. Низменный берег Нидерландов почти сливался с кромкой вод. И никого, только белеет парус одинокий…

Выскочил капитан, угодливо раздвигая полог шатра.

На шкафут шагнул де Рюйтер и тоже огляделся вокруг.

В то же мгновение плечи Олега обожгло плетью.

– А ну сел!

Сухов молниеносно развернулся, хватаясь за плеть и дергая на себя. Аргузин не устоял, покачнулся, отпуская кнутовище, и упал Олегу под ноги. Тот, не думая, ударил безшеего по горлу костяшками пальцев, вбивая кадык.

Вырвав у надсмотрщика кнут, Сухов резко встал, раскручивая трофей.

Офицеры, столпившиеся на шкафуте, еще толком не осознали случившееся, слишком быстро всё происходило.

Свистнув, плеть обвила шею де Рюйтера. Адмирал, багровея, поднял руки, спеша освободиться, но Олег уже тянул кнут на себя.

Надо отдать должное Деду – приземлился он на ноги. Сухов тут же, лязгнув цепью, зажал шею де Рюйтера локтем, правой рукою выхватывая кортик из адмиральских ножен.

Уткнув острие во второй подбородок заложника, Олег громко оповестил офицерье на плохоньком голландском:

– Стоять всем и не дергаться! Я смертен, но Дед умрет первым! Скажите им, адмирал. Де Рюйтер просипел:

– Слушайтесь его…

– Понч, – позвал Сухов по-русски, – убери кнут.

Дотянешься?

– Д-дотянусь. Угу…

Без ременной удавки адмирал вздохнул свободнее – и тут же почувствовал холодное касание своего же кортика.

– Шлюпку к трапу! – приказал Олег. – Бранкаду расковать! Живо!

Капитан, видимо, готовился выступить резко против, но немигающий взгляд де Рюйтера оказался более чем красноречив. Неохотно, но приказы были отданы.

Виллем окрысился, пытаясь пнуть Сухова или сделать подсечку, однако Олег пресек его контрпродуктивную деятельность, заехав Косматому пяткой в нос.

Перепуганный суаргузин, опасливо переступая труп своего непосредственного начальника, живо расковал всю пятерку. Матросы уже подвели шлюпку к правому борту.

– Очистить шкафут! – велел Сухов. – И без глупостей, внучатки, если хотите застать Деда живым! Понч, Яр, Паха, Жека, – быстро в шлюпку!

Тем повторять нужды не было – моментом перебежали и спустились в ял. Сунули весла в уключины, подняли бледные лица.

Олег, ожидая удара в спину, неуклюже перелез в шлюпку, волоча адмирала с собой.

– Весла на воду!

Четверо из бранкады погребли с бешеным рвением, словно и не ворочали недавно веслами на галере.

«Нептунус» удалялся, и шиурма словно обезумела – вой, крики, чернейшая брань, свист, хохот разнеслись над морем, мешаясь с топотом и звоном кандалов. – Паха, Жека, суши весла! Это самое… мачту ставьте.

– Есть, капитан! – гаркнул Комов.

Привыкшие к съемным мачтам на лодьях и скедиях, Паха да Евгений живо справились с ялом, затягивая снасти.

– Парус поднять!

Ветер свежел, унося шлюпку к юго-востоку. Галера потихоньку шла следом, плавно переставляя весла, будто чудовищная водомерка.

Лишь теперь Сухов отпустил адмирала, подталкивая того к банке, и рухнул на место рулевого.

– Уф-ф! Вымотался совершенно…

– Олег! – вскричал Шурик и замотал головой, не находя слов.

– Присоединяюсь! – захохотал Яр.

Олег слегка поклонился де Рюйтеру и сказал:

– Прошу прощения, адмирал, за доставленные неудобства, но увеселительная прогулка на галере не входила в мои планы.

– Вы московит? – спросил Дед на довольно приличном французском. Страху в нем не наблюдалось.

– Мы тут все московиты.

– Этот человек, – адмирал кивнул на Евгения, – назвал вас капитаном…

– Я и есть капитан. Корсар его величества Олего Драй. Жаль, что мы с вами, минхер, в разных лагерях.

Де Рюйтер хмыкнул и прищурился.

– Скажите, капитан Драй… Будь вы адмиралом, когда за вашим флагманом стопушечные корабли, не выстроившиеся в линию, и еще одна колонна фрегатов, рангом поменьше, а ваш противник уже выстроен и готов дать залп? Что бы вы сделали?

Сухов ухмыльнулся, припоминая новации адмирала Ушакова.

– Дал бы приказ трехдечникам стать в правильный строй, не соблюдая порядка, – как встанут, так и встанут, лишь бы в линию.

– Сие вы называете правильным? – фыркнул адмирал.

– Для кабинетных стратегов это нарушение, но в предложенной вами ситуации оно позволит сэкономить время. – Ну хорошо, допустим! А дальше что?

– Ну-у, у меня же есть еще колонна фрегатов. Они бы зашли в тыл противнику.

– Зачем?!

– Чтобы взять супостата в два огня.

Адмирал покачал головой.

– Признаться, я испытываю одновременно негодование и восхищение! – сказал он. – Послушайте, а не желаете ли пойти ко мне на службу? Разумеется, стопушечный корабль я бы вам не доверил… ну, по крайней мере сразу, но фрегат под командование – почему бы и нет?

– Благодарю, экселенц, – улыбнулся Олег. – Поверьте, это для меня весьма лестное предложение. Однако я вынужден отказаться от него – у меня свой путь. Эй, гребцы, чего прижухли? И – раз! И – два!

Шлюпка, и без того подгоняемая ветром, ускорила свое движение. До берега было недалеко – полоска дюн с пучками прошлогодней травы вырастала за белой линией прибоя.

– Паруса долой!

Ялик с шорохом накатил на песок.

– Засим прощайте, минхер, – сказал Сухов, протягивая руку к шпаге адмирала: – Позвольте…

Де Рюйтер молча снял перевязь и протянул Олегу клинок. Отцепил и ножны кортика. А потом опорожнил кошель, висевший у него на поясе, и протянул Сухову жменю серебряных гульденов.

– Возьмите, пригодится.

Подумав, Дед стащил с пальца перстень с крупным изумрудом.

– И это тоже.

– Благодарю, экселенц, – серьезно сказал Олег. – Прощайте!

Глава 8,

в которой Олег играет в догонялки

Пончик, подхватив под мышки тючки, быстренько одолел высокую дюну. За ним двинулись Паха с Жекой и Быков. Отступая последним, Сухов оглянулся.

Адмирал потихоньку выгребал в море. Галера резко ускорилась, спеша навстречу Деду.

«Наверное, все с кляпами во рту, – усмехнулся Олег. – И нас клянут!»

Тут «Нептунус» стал разворачиваться к берегу кормой.

«А вот это уже хреново!» – у пары орудий солидного калибра суетилась прислуга.

Залп никак не повредит Деду – галера находится чуть в сторонке, а снаряды полетят навесом, по крутой дуге.

Но вот беглецов могут и накрыть.

– Ложись! – крикнул Сухов.

На корме «Нептунуса» вспух клуб дыма, за ним еще один. Глухой грохот озвучил выстрелы.

Ядра просвистели и взрыли дюну в полусотне шагов от удравших рабов.

– Бегом отсюда! – крикнул Олег. – Человек тридцать солдат на галере точно есть, могут и погоню организовать!

– Так ведь адмирал… – начал было Шурик.

– На адмирала надейся, а сам не плошай. Шустрее, Александр Игоревич!

В этот момент бабахнули фальконеты – галера опять разворачивалась.

– Ложись!

Увесистые снаряды зарылись в песок, а худшие опасения Сухова оправдывались – «Нептунус» шел к берегу.

Надо полагать, капитан галеры решил смыть с себя позор перед адмиралом и устроить показательную облаву. – Уходим!

Быстрым шагом, то и дело переходя на бег, «великолепная пятерка» удалялась на юг.

Поднявшись на очередную дюну, Олег высмотрел десант – солдаты в кирасах и шлемах, с тяжелыми мушкетами в руках перебирались с галеры на пляж, балансируя на перекинутых веслах. Они оскальзывались, падали в воду, но всё равно перли, грузной трусцой бросаясь в погоню.

«Великолепная пятерка» бежала налегке. Их преследователей, нагруженных железяками – один мушкет весит полпуда! – резвыми никак не назовешь.

Однако, как только между убегающими и догоняющими не окажется высоких дюн, последует залп, а уж на то, что со слабой плотью творит тяжелая мушкетная пуля, Олег насмотрелся вдосталь.

Дай Бог, чтобы никого не убило, но, если среди них окажется хотя бы один раненый, он свяжет остальных, а там недалеко и до поимки.

И уж тогда никто не избавит их от раскаленного клейма.

– Понч! – крикнул Сухов. – Да брось ты эти одежки!

– Ни за что! – пропыхтел Пончев, тиская пожитки. – Угу…

Сзади грохнул выстрел.

Олег оглянулся на бегу – солдат, раскорячившийся на верхушке песчаного бархана, махал рукою однополчанам, призывая тех на самую увлекательную из охот.

В азарт вошел, сволочь.

– Плохо дело! – завопил Яр. – Дюны кончаются!

Увы, прибрежные морщины дюн разглаживались в унылую болотистую местность. Кое-где, правда, произрастали одинокие, истрепанные ветром деревья, но играть в жмурки с солдатней как-то не хотелось.

– Там дом!

– Где?

– Вон, за деревьями!

– Тоже мне, дом! Без окон, без дверей!

– Без крыши!

Олег оглянулся – солдаты не отставали.

– У кого кортик? – осведомился он.

Паха обернулся на бегу, махнув клинком.

– За мной! А вы дуйте дальше!

Обежав старое здание, сложенное из камня, Сухов проник внутрь через дверной проем.

Стены были толстыми, перегородки – потоньше.

Они делили дом на несколько комнат.

Земляной пол был усеян полуистлевшими обломками балок и стропил, меж ними к солнцу тянулись молодые дубки.

– Ты туда, – скомандовал Олег, – я сюда. Ежели никто не заглянет, двинемся следом за солдатами. Может, и приветим кого. А вот ежели заглянет… – Понял! – ухмыльнулся Лобов.

– Только тихо чтоб!

– Базара нет!

Вскоре послышался топот и пыхтение. Солдаты устали, а посему переговаривались на выдохе:

– Ты!..

– Я?

– Ну!

– А-а…

В дом вломились сразу трое запарившихся вояк, двое со сбитыми на затылок шлемами, третий – в шляпе с перьями.

Офицеришка, видать. Вся троица надсадно дышала распяленными ртами.

Первым открыл счет Павел: вытянувшийся в нише, он быстро и плавно, как тореадор, развернулся, взмахивая кортиком, словно мечом, и прорубил в солдатском горле кровавую щель.

До оставшейся в живых парочки сразу дошла суть произошедшего, но беда их была в том, что оба развернулись лицом к Лобову. Настала очередь Сухова.

Вонзив шпагу в спину офицеру, не прикрытую кирасой, Олег выдернул клинок, отшагивая, и тут же проколол шею последнему из тройки.

– Сюрпри-из! – пропел Сухов, подхватывая мушкет.

– Аста ла виста, беби! – ухмыльнулся Павел.

Проверив оружие – заряжено! – Олег вручил его Лобову.

– Вот сюда жать будешь.

– Понял!

Сухов вооружился другим мушкетом и выглянул в оконный проем – солдаты бежали цепью шагах в двадцати, показывая спины.

– Огонь!

Мушкеты грохнули дуплетом, один из солдат впереди упал.

Капитан Драй мигом перебросил Павлу третье ружье и принялся заряжать первое со вторым – у Лобова в этом деле опыта не было.

Разорвав бумажные патроны, он засыпал в теплые стволы по порции пороха, забил пыжи, затолкал пули. Минута – и готово.

Глянув в окно, Олег убедился, что его план сработал: солдаты растерялись.

Одни продолжали бег за драпавшими гребцами, другие приближались к дому, не понимая, что произошло, а третьи и вовсе топтались на месте, не зная, на что же им решиться.

Зря офицер решил лично дом осмотреть… Или он просто перерыв сделал, чтобы передохнуть малость?

Тщательно прицелившись, Сухов уложил одного из наступающих вояк.

Тут же выстрелил Лобов – было видно, как пуля рванула солдата за бок, и кираса не спасла – кровь так и брызнула рубиновыми каплями.

Перекинув заряженный мушкет Пашке, Олег крикнул:

– Стреляй по толпе!

– Так точно, сиятельный!

Лобов долго целился, зато попал – один из «топтунов» взмахнул руками и рухнул.

В ту же секунду раздался залп, по дому стрелял десяток солдат, как минимум, – пули так и свистели, плющась о камни, высекая искры и крошки.

Еще раз перезарядив мушкеты, Сухов выругался: порох подходил к концу.

– Осталось на один залп! Паха!

– Чё, сиятельный? Выползаем?

– Погодь…

Голландцы не торопились идти в атаку, и Олег решил покреативить.

Напялив офицерскую шляпу, он примерил ботфорты. Чуток великоваты.

Отхватив с помощью кортика куски от солдатского камзола, он намотал на ноги портянки. Отлично, его размерчик.

Пристроив у порога и разваленных подоконников мушкеты, Сухов с Лобовым присоединили три кушака к спусковым крючкам.

Олег стянул свободные концы кушаков ремешком, завязав его на стволике дуба.

Поставил рядом полусгнивший обломок балки – если он упадет, то придавит ремень – и ружейные замки сработают.

– Шагов с двадцати попадешь камнем? – негромко спросил Сухов, выглядывая из-за стены: как там враг?

Враг проявлял беспокойство.

– Легко! – заявил Паха.

– Тогда выдвигаемся.

Неслышно покинув дом через пролом в стене, они отступили подальше к морю, невидимые для солдат.

– Давай!

Лобов подобрал голыш поувесистей, прицелился, размахнулся как следует…

Что ж, варяжские штудии даром не прошли – каменюка угодила по балке. Та качнулась, и… Грянул залп.

Время, хоть и случайно, было выбрано почти идеально – солдаты как раз приподнимались, смелея или полагая, что у неизвестных стрелков кончился порох.

Выстрелы не наделали больших бед, разве что ранили одного из голландцев, зато все дружно упали, приникая к земле.

Пользуясь моментом, Олег с Пахой сместились к югу, обходя дом по широкой дуге, прячась за буграми, за валунами и деревьями, проползая или крадясь на четвереньках.

Пончик с Быковым, выглядывавшие из зарослей, засвидетельствовали финиш.

– Это самое… все живы-здоровы?

– Все! Угу…

Сухов перебросил Яру трофейную шпагу и скомандовал:

– Бегом отсюда…

Глава 9,

в которой Олег справляет обновку

Добравшись до канала Зеебрюгге, чьи воды плескались почти вровень с сушей, Олег дождался первой баржи, следовавшей с моря.

Баржу, груженную золой, тащили бичевой два ленивых вола, неспешно ступая по натоптанной дорожке.

Погонщик испугался бритоголовых и позволил беглецам перескочить на свою лоханку, после чего оставалось лишь оттолкнуться шестами, чтобы приблизить корму к противоположному берегу. Форсировали.

Хозяин баржи перекрестился и заторопил своих крупных рогатых лодырей.

– Если топать вдоль берега моря, – проговорил Сухов, – выйдем к Вёрне, недавно оттяпанному французами, а там и Дюнкерк. Это самое… но как раз берег и будет, скорее всего, прочесан. Так что лучше двигать к Лиллю. Сейчас он тоже французский. До него верст семьдесят, если не больше, и я не собираюсь всю дорогу проделать пешком. В принципе, адмиральского перстенька хватит на полдесятка коняшек, но… Посмотрим, короче.

– Ёш-моё! – воскликнул Быков. – Да какая разница?! Мы свободны! Свободны!

– Дошло, наконец, – съехидничал Пончик. – Угу…

Павел, которому выпал жребий вооружиться кортиком, гордо сказал:

– Да мы и в цепях вольными были!

Часам к трем пополудни пятерка вышла к крошечной деревушке из десятка фахверковых домов, обступивших крохотную церковь.

Олег критично осмотрел себя и друзей.

Сам он щеголял в серой рубахе и коротких штанах из дорогой черной ткани, со шпагой в ножнах на перевязи через плечо.

И переобулся, и шляпа…

Но тем не менее все пятеро – голомозые. Ни своих волос, ни парика заемного.

Сухов с досадой потер бритую голову – каторгой так и несет. Не колпак же красный надевать.

– Тысяча чертей! Мы все как Юл Бриннер!

Друзья Сухова экипированы были еще хуже.

– Олег, глянь! – затормошил капитана Понч. – Там чучело!

– Я и так как чучело, – пробурчал Сухов. – Да ты не понял! На чучеле шляпа!

– Твоя очередь, Яр, – ухмыльнулся Олег.

– Ёш-моё…

Быков покривился, представив себя в этом ужасном головном уборе, рваном, с обвисшими полями.

Но это всё же лучше, чем ходить лысым!

Мрачно напялив шляпу, отобранную у пугала, Яр малость приободрился, положив ладонь на рукоять шпаги.

Сухов подумал, надел на палец перстень – и отобрал у Пончика тюки с прикидами для гребцов.

– Э, э! Куда?

– На продажу! – отрезал Олег. – Нельзя нам в красном светиться. Это всё равно, что доску на грудь повесить и написать: «Беглый раб». Ладно… Вон, видите мельницу? Ждите меня там, а я попробую толкнуть наше имущество.

Тронув край шляпы, Сухов пошагал к деревне.

Улица была пустынна, лишь вдали брел священник, опираясь на палочку, да погонял маленького ослика.

Углядев таверну с вывеской, качавшейся на ветру, Олег поежился. Было относительно тепло, плюс десять или что-то около того, но сильный ветер с моря здорово выстуживал.

У коновязи в гордом одиночестве скучал оседланный мерин.

Оглянувшись напоследок, Сухов толкнул дверь, ведущую в заведение общепита, и спустился на три ступеньки.

В просторном зале, чей потолок поддерживался массивными колоннами, было тепло, а разожженный камин добавлял уюта. Земляной пол покрывала нарезанная солома, а столы и лавки были выдержаны в общем основательном стиле – прочные, надежные, тяжелые.

За одним из столов, накрытым на большую компанию, сидел голландский мушкетер, седой не по годам, сам с собою играя в кости.

На нем была короткая синяя куртка, из-под которой выглядывали манжеты и воротник белой рубахи, а сверху ее обтягивал колет-безрукавка из оранжевой ткани с синей каймой. Штаны имели зеленовато-бурый цвет, а синяя шляпа, висевшая на крюке, вбитом в стену, пушилась красными и темно-голубыми перьями.

Можно было ожидать, что кабатчик должен выглядеть под стать таверне, однако он оказался сутулым худым субъектом с длинными прилизанными волосами.

– Чем могу служить? – поклонился он, профессиональным взглядом осматривая Олега.

Отсутствие парика на посетителе настораживало, однако дорогой перстень и шпага искупали сию странность.

– Хочу продать, – сказал Сухов, разворачивая тючки с казенными наборами для гребцов. – Это самое, всё новое.

Ежели хозяин таверны и удивился, то виду не подал.

Перебрав плащи, рубахи, штаны, носки, он покивал и назвал цену. Поняв, что посетитель плохо его разумеет, кабатчик выложил на прилавок три гульдена.

Олег стал торговаться – достав дареные сребреники, он выложил на ладонь шесть монет.

Кабатчик, еще более расположившийся к гостю – платежеспособен, однако, – добавил к выложенной им сумме еще один гульден и пяток пеннингов.

Сухов кивнул и сгреб плату.

Его малость напрягал мушкетер, вернее, накрытый стол перед воякой – если явятся сослуживцы, то возможны неприятности.

Увы, незаметно уйти не получилось – с улицы донеслось лошадиное ржание и людской гогот.

Грохнула, распахиваясь, дверь, и трое мушкетеров ввалились в таверну.

Судя по красным лицам и широким жестам, веселящее действие вина уже было ими испытано в полной мере.

Сбросив плащи защитного цвета, здорово походившие на плащ-палатки, и шляпы, вновь прибывшие заоглядывались в поиске развлечений.

Олег попытался скромно покинуть заведение, но судьба в образе раскрасневшегося усача в оранжевом колете помешала ему в этом. Мушкетер преградил Сухову дорогу и заговорил высоким штилем, напуская на лицо надменность.

– Не понимаю, – сказал Олег нетерпеливо, сказал по-французски, и усач обрадовался.

– Ребята, – воскликнул он, – да тут француз!

– Вражеский соглядатай небось, – налился нездоровым багрецом дружок усача, полноватый индивид с рыжей шкиперской бородкой.

– Арестовать шпиона! – вынес вердикт седой.

Четвертый из собутыльников, усатенький молодчик с жеманными манерами, вылез из-за стола и придал лицу постное выражение.

– Братья мои, – произнес он с чувством, переходя на дурной французский, – Христос заповедовал нам возлюбить врага. Думается мне, если шпион предложит нам четыре… нет, пять гульденов за свое спасение, то мы простим его грех. Верно?

– Вер-рна-а! – взревели мушкетеры.

– Денежки на стол, шпион, и свободен!

Сухов давно уж всё решил для себя: следовало учинить маленький турнир по фехтованию, ибо мушкетеры владели тем, в чем нуждались беглецы, – оружием, одеждой, обувью и лошадьми. Последнее перевешивало все возможные компромиссы.

Миг – и острие Олеговой шпаги уткнулось в шею усачу.

– Ты ошибся, – холодно усмехнулся Сухов, – превосходство не на вашей стороне. Оружие на стол! Куртки, штаны – туда же. Ботфорты – на пол. Если всё исполните и не станете нарываться, я вам не только свободу дарую, но и саму жизнь.

Усач по-прежнему торчал как столб, только глаза пучил – завис, наверное.

А вот молодчик дернулся, хватаясь за шпагу, и Олег проколол ему горло, успев пожалеть, что куртка мушкетерская окажется измазанной в крови. Отстирывай ее потом… Усатый, внезапно переставший ощущать острую сталь шеей, разом ожил. Отступил на шаг, весьма шустро достал клинок из ножен и кинулся на Сухова.

Фехтовальщиком он был средним, по всей видимости, заучил десяток приемов и связок, да и решил, что этого курса молодого бойца хватит для исправного несения службы.

А это смотря на кого нарвешься…

Усач успел совершить два выпада, после чего заработал укол в лоб – надо же было как-то уберечь от загрязнений свою будущую одежду. Хотя как раз лоб кровоточит обильно.

Седой и полный мушкетеры рванулись к Олегу, сметая со стола приборы.

Оба знали толк в дуэлях. Седой напал на Сухова слева, полный – справа.

Кружа между столами, наполняя душную таверну лязгом и клацаньем шпаг, Олег приметил кабатчика, полумертвого от страха, вжимавшегося в стену и мелко дрожавшего.

Скоро уже, потерпи, хозяин…

Отбив выпад седого, Сухов тут же скрестил клинки с полным. С размаху усевшись на стол, он крутанулся, перемахивая на ту сторону.

В эту самую секунду распахнулась дверь, и в таверну влетели Яр и Пашка, воинственно размахивая холодным оружием.

– Осторожно! – крикнул им Олег. – Не попортьте одежку!

Полный отвлекся всего на мгновение и тут же за это поплатился.

Седого Сухов оставил друзьям. Тот, может, и сдался бы, но, видать, слишком долго прикидывал за и против, отчего и пал смертью храбрых.

– Разуть и раздеть! – скомандовал Олег. – Я соберу оружие. Понч где?

– Лошадей прикармливает! – кисло улыбнулся Быков, с брезгливостью расстегивая колет на усаче.

– Физиономию попроще сделай, – посоветовал ему Сухов. – Или предлагаешь тряпки у портного заказать?

– Да нет, я так просто…

Хмыкнув, Олег натянул поверх своей рубахи трофейную куртку.

– А себе так без пятен выбрал!

– Цыц, – сказал Сухов добродушно. – Переодевайтесь здесь, чтоб на улице не светиться.

Закинув на плечо перевязи со шпагами, кинжалы в ножнах Олег понес на сгибе локтя, как дрова.

Любезно попрощавшись с кабатчиком, Сухов выбрался на улицу.

У коновязи перетаптывалось восемь лошадей – четыре оседланных и столько же запасных.

«Кому-то придется ехать в охлюпку», – улыбнулся Олег.

Пончик гладил вороного коня, скармливая животине кусок лепешки, посыпанной солью.

Коняка тянулся доверчиво мягкими губами и подбирал угощенье.

– А сколько их было?

– Четверо. Было.

– Мушкетеры? – спросил Женька. – Они, орелики… – Кино и немцы!

– А мы, как увидали, что эти едут, так сюда сразу!

Угу…

– Так, топайте вниз за обновками. Только быстро.

– Щас мы, сиятельный!

Пока Олег затягивал слегка распущенные подпруги, стали появляться его товарищи.

Вот только не из парадного, а через ворота на заднем дворе.

– Нас кабатчик припахал, – громогласно объявил Комов. – Мы всех мертвяков на телегу перетаскали, а он нам – во!

Жека поднял тючок со съестным и довольно вместительный кувшинчик.

– По коням!

Глава 10,

в которой Олег занимается раскулачиванием

Скакать без седла, пользуясь одной попоной, приходилось по очереди. Это укорачивало дневной переход, зато и лошади меньше уставали.

На полпути до Лилля пятерку застал вечер. Благо что хутор подвернулся довольно-таки богатый: два амбара, скотный двор, сыродельня, коптильня.

В общем, добротная усадьба.

Призыву открыть ворота сначала ответили собаки, потом и хозяин появился – весьма степенного обличья гражданин с широкими, обвисшими плечами и с заметным брюшком.

Видать, вкалывал полжизни, как проклятый, а нынче пожинает плоды.

– Куркуль, – буркнул Пончик.

– Ёш-моё, – вздохнул Быков. – А еще либерал! Где ж твоя политкорректность?

– Да иди ты… угу…

«Куркуль», вынув трубку из широкого рта, поинтересовался, что нужно господам в столь поздний час.

Наметанным глазом Олег углядел во дворе полдесятка парней с вилами и прочим крестьянским оружием, но остался любезен.

– Господам надо спать, – сказал он и махнул рукой в сторону амбара. – Только одну ночь. Мы заплатим.

В подтверждение своих слов, Сухов подбросил на ладони пять пеннингов – плата более чем приличная.

Разумеется, хозяин сразу расположился, моментом взял монетки и с поклонами повел дорогих гостей к амбару, но не к тому, что выбрал Олег, а к соседнему, уверяя, что там имеется печь, а ночи нонче холодные.

В амбаре было просторно и сена навалом.

И круглая печка имелась, кою Лобов тут же взялся растапливать, пока остальные ставили лошадей в конюшню, чистили, задавали им корму, а в поилках освежали воду.

Зато, когда Олег вернулся, он окунулся в тепло. Гудевшее пламя создавало уют, а масляный фонарь – загадочность. Тени так и шатались по стенам.

– Вот что, – решил Сухов, – поедим и выставим дозорного. Так и будем меняться до самого утра. Это самое… доверяй, но проверяй.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть, – поддержал его Быков.

– Да чё там, – пожал плечами Лобов. – Дайте мне чё поесть, и я засяду на чердаке, – он показал на лестницу, ведущую наверх. – А оттуда еще одна есть, прямо во двор. Да, братан?

Жека важно кивнул. На том и порешили.

Как оказалось, кабатчик не пожалел припасов: и мясца вареного передал, и ветчины шмат, и сыра чуть ли не полголовы, и пышный каравай.

Посуды не было, так что запивать приходилось по очереди, хлебая из кувшина. Вино тоже было ничего, в меру терпкое, скорее сладковатое, чем с кислинкой.

– Выпьем за Олега! – предложил тост Пончик. – Иначе мы сейчас сходили бы на берег в Брюгге. Может, даже и не сходили бы, а ночевали бы на палубе, – похлопав по плащу, в который был закутан, он провозгласил: – За твою решительность и бесчеловечность!

Сделав хороший глоток, Шурка опустил кувшин и растерялся – друзья смотрели на него очень серьезно и не совсем так чтобы доброжелательно.

– Блин, ну ты как скажешь! – покачал головой Комов.

– Ч-чучело, – процедил Быков, отворачиваясь.

– Да чего я такого сказал? – возвысил голос Пончик, сознавая прекрасно, где именно он допустил оплошность. Олег спокойно принял у него кувшин и отпил.

Сильный человек, он не обижался ни на кого, не позволяя себе даже такой роскоши, как ненависть.

Просто он привык радикально решать свои проблемы: если его обижал враг, то этого вражину хоронили, а если друг…

– Понч, – хладнокровно проговорил Сухов, – мушкетеров я убивал не корысти ради. Не спорю, их кони нам очень пригодились, но как еще я мог поступить с той четверкой? Человечно? А это как? Дать в зубы одному, подсечку другому и бежать? Куда? В чисто поле, чуя за спиной четырех конников? Или прямо к вам, к той мельнице? Это самое… Пойми, бой всё равно бы состоялся, но при каких условиях и с каким результатом? Даже если бы мы и одержали победу, кого из нас пришлось бы закапывать в землю? Меня? Тебя? Или вон Жеку?

– Или меня, – буркнул Яр.

Пончик до того покраснел, что даже в тусклом свете фонаря это было заметно.

– Прости, сиятельный… – выдохнул он.

– Вспомнил! – хохотнул Комов и добавил назидательно: – А вот мы с Пахой никогда об этом не забываем. Когда мы были трэлями у варягов, сиятельный в боярах ходил, а у греков он и вовсе до кесаря дорос! Ну представь себе, что мы у себя в XXI веке вот так вот трепаться будем с премьер-министром! Получится у тебя общаться с ним свободно, вот так – по-свойски?

Шурик лишь вздохнул покаянно.

– Ладно, – подытожил Олег, – закрыли тему.

Старательно прожевав кусочек мяска, Быков сказал:

– Слушай, может, ну его, это будущее? А? Пойдем королю служить, в графья выйдем, будем по очереди правом первой ночи пользоваться… А?

– А Ингигерда? – улыбнулся Сухов.

Ярослав вздохнул.

– Это да… Вреднющая! Стервочка! А вот не хватает ее!

– А я уже по Гелле соскучился, – пробормотал Шурик. – Угу.

Олег усмехнулся.

– А мне тогда что говорить? Вы-то в этом времени месяц от силы, а я три года тут срок мотаю! – Да-а…

– Ладно. Это самое, всем баиньки!

Часа в три ночи Сухов сменил Быкова на посту. Тихонько спустившись во двор, он омыл лицо из бочки. Ух, хорошо!

Холодная водица здорово отгоняла сон. Завернувшись в плащ, Олег бесшумно прошелся вдоль изгороди.

Расслышал собачье ворчание, но успокоил сторожа строгим: «Свои!» Пес внял.

Было темно, тихо и холодно. Не заметная днем, вдали манила парою огонечков деревня. Или городишко.

Так и тянуло в постельку, пусть даже на сено…

Неожиданно дверь хозяйского дома отворилась, и на крыльцо вышел «куркуль».

Негромко переговорив с кем-то в сенях, он двинулся к воротам, осторожно, чтобы не скрипнуть, открыл калитку и заспешил куда-то.

«Не зря я часовых выставлял», – подумал Олег.

Хорошие дела ночью не творят. А уж если и задумал добро, отчего ж не верхом поехать? Конюшня рядом!

Понятно отчего – чтобы гостей не будить.

Одолев изгородь, Сухов скрадом двинулся за хозяином усадьбы.

В общем-то шагать до самой деревеньки или городишки он не собирался, а поговорить с «куркулем» можно было. Да вот хотя бы у той рощицы.

«Куркуль» пыхтел и отдувался, переваливаясь.

– Стоять!

Неожиданный окрик будто сковал впереди идущего.

– Что? – каркнул он. – Кто?

– Я. Повернулся.

«Куркуль» сделал «кругом».

– Стало быть, не хватило тебе пяти сребреников, Иуда, – проговорил Олег. – Решил нас продать?

– Нет-нет-нет! – горячо заверил его иудушка. – Я… это… к старосте… Ага! Мы с ним… это… на рыбалку… Ага!

– А где ж твои удочки, рыбак?

– У старосты!

Сухов неторопливо достал шпагу, и «куркуль» тут же рухнул на колени.

– Бес попутал, пра слово! – взвыл он, ломая руки. – Я ведь что… Я как услыхал речь иноземца, так сразу и подумал: а ежели они оттуда? Надо же своих предупредить! Святое дело! А теперь понимаю – затмение у меня было!

Я… это… я и сам серебра могу дать, у меня есть!

Не сразу поднявшись, «куркуль» сунул руку за спину.

– Тут оно у меня… – бормотал он, делая шажки навстречу, пока не выхватил здоровенный нож и не взвизгнул: – Получите!

Олег даже с места не стронулся – шпага остановила порыв доносчика. Тот снова пал на колени, роняя нож. – Пощадите… – захрипел «куркуль», пуская струйки крови изо рта.

– Нет, – ответил Сухов и просадил недобитку горло.

Подумав мимоходом, что зря оспаривал свою «бесчеловечность». Да он просто машина для циничного убийства…

Воротясь, Олег потихоньку разбудил друзей, вполголоса объяснив причину раннего подъема.

– Уходим, – сказал он.

– Лучше-е недоспа-ать, – пробормотал Пончик, – чем недожи-ить… Угу… – Паха, собирайся.

– Базара нет!

Незаметно переместившись в конюшню, Сухов решил компенсировать недосып – оседлал не своего трофейного коня, а хозяйского гнедка, стройного и сильного.

– Понч, вон седло! Это самое, реквизируй.

– Экспроприируем экспроприатора! Угу.

Вскоре все пятеро вывели коней, прихватив по торбе зерна из запасов убиенного стукача. А ты не закладывай!

Было еще совсем темно, небо на востоке даже не думало светлеть. Уже за воротами Олег вскочил в седло.

Друзья последовали его примеру, и маленький отряд поскакал на юг, забирая к западу, в сторону Лилля.

Глава 11,

в которой Олег идет в гости

Граница между Голландией и Францией в XVII веке представляла собой воображаемую линию, и, где именно ее пересекли копыта гнедого, Сухов не разобрал.

Просто на рассвете они миновали явно голландскую деревушку, а ближе к полудню углядели явно французские приметы – в новеньких вывесках, в лазоревых плащиках куда-то спешивших мушкетеров.

Еще немного – и показалась окраина Лилля.

Узкой улочкой Олег выбрался к реке Дёль, посреди которой, на острове, крепко сидела новенькая цитадель Вобана.

Поплутав по переулкам, Сухов решил заехать на постоялый двор «Серебряное колесо», отличавшийся видом опрятным и даже уютным.

Передав усталых лошадей конюхам, Олег со товарищи решил перекусить, а заодно разузнать, где бы им прибарахлиться.

В том виде, в каком они разъезжали по Лиллю, вполне допустимо пребывать в пограничье и, вообще, в провинции. Однако в Париже им нечего делать – бедные прикиды и отсутствие париков могли вызвать массу ненужных вопросов, наглухо перекрывая подходы к Версалю.

Дресс-код они точно не пройдут.

Основательно подкрепившись, Сухов расплатился с хозяином и придержал его:

– А скажи-ка, любезный, где здесь можно купить приличную одежду и парики?

Содержатель постоялого двора посмотрел на него с сомнением, тогда Олег положил на стол перстень с изумрудом.

– У старого Курбэ найдется всё, что нужно шевалье, – тут же затараторил хозяин, глаз не отрывая от камушка в оправе. – Если шевалье желает продать…

– Шевалье желает, – подтвердил Сухов, – но дешево не продаст.

Поторговавшись, ударили по рукам.

Содержатель тут же выложил пять золотых монет в пол-луидора и стопочку серебряных ливров.

Занялись шопингом.

Паха с Жекой, исполнявшие роли простых солдат, покупок не делали.

Пончика, игравшего врача, обрядили в строгий черный камзол, обули в туфли с пряжками, на плечи накинули серый плащ, а на голову – простую шляпу нахлобучили.

Олег переоделся в свое любимое – черное с серебряным шитьем. Парик он себе тоже выбрал брюнетистый – дурацкий тренд, но бритые головы еще в моду не вошли.

Яр принарядился в костюм из коричневой тафты.

– Ёш-моё, – ворчливо проговорил Быков, – хоть на людей стали похожи.

– А что, удобно! – высказался Пончик, напяливая паричок. – С волосами не почешешься, а тут снял – и скреби себе на здоровье. И голову мыть не надо – тряпочкой протер, и готово! Угу…

– И не говори, – поддержал его Яр. – Постирал, выкрутил и сушиться повесил!

– Балда ты, – с укором ответил Шурик.

Внезапно он вздрогнул.

– Там… этот, – сказал Пончик изменившимся голосом, – черный купец!

Сухов посмотрел. И впрямь знакомая по Роттердаму фигура поспешно переходила улицу.

Решив разобраться с непонятками, Олег рванул следом, придерживая шпагу.

Черный оглянулся и заторопился. Сухов не отставал. Он подобрался настолько близко, что, когда «хранитель врат» обернулся в очередной раз, Олегу удалось рассмотреть лицо таинственного купца – ничем особым не примечательное, обычное, оно дышало силой, не пряча чувств, страха среди которых не было.

А красный шрам на бритой щеке выделялся, как клеймо.

Черный сорвался с места и побежал, резко сворачивая за угол.

Сухов метнулся следом – и замер.

За углом наличествовала глубокая ниша, скрывавшая статую Богоматери.

Рядом с грубоватым изваянием оставалось достаточно места, чтобы приютить в случае дождя двоих или даже троих человек, однако ниша была пуста.

– Где он? – воскликнул, подбегая, Пончик.

– Не знаю, – буркнул Олег. – Свернул сюда – и с концами.

– Может, тут дверь потайная?

– Кино и немцы…

– Ёш-моё, какая дверь? – проворчал Быков. – Тут каменная кладка.

– Упустили, короче.

– Да и черт с ним!

– Правда что…

– Ладно. Это самое, возвращаемся – и по коням.

– В Париж?

– В Париж!

Дорога до Парижа вела почти точно на юг, пролегая через Амьен.

Олег торопился не особо, ибо спешка ничего не могла изменить, разве что пыли на тебе больше осядет.

День за днем маленькая кавалькада продвигалась к столице королевства. Ночевали в гостиницах – на свежем воздухе было… мм… слишком свежо.

Где-то малость заплутав, Сухов в какой-то момент выбрал не ту дорогу.

Впрочем, цена ошибки была ничтожной – просто подъезжать к Парижу пришлось не с севера, через Сен-Дени, а с западной стороны, следуя через ворота Сент-Оноре.

Олег пустил гнедка шагом – до города оставалось каких-то десять верст от силы.

Сегодня они, дай бог, успеют снять мансарду или комнаты поприличнее, на сколько хватит их невеликих средств, а завтра придется искать пути в Версаль.

Просто так на прием к королю не попадешь, только по знакомству, а среди знакомых Сухова царедворцы не числились.

Олег не долго прикидывал способы решения этой задачки, его вниманием завладела милая заварушка – впереди, у поворота, человек десять конных остановили богатую карету и увлеченно ее грабили.

Ан нет – жертвы разбоя не были такими уж беспомощными! Раздался сухой треск выстрела, и один из конников схватился за плечо.

Тут же из кареты выскочил мужчина без шляпы, но со шпагой в руке.

Кучер вскинул мушкет, выпалил – и упал с козел, сраженный ответным выстрелом. Двое грумов с запяток храбро кинулись на разбойника-кавалериста, орудуя ножами.

Одного из них всадник рубанул палашом – рубаха на груме окрасилась алым, а другой и сам всадил клинок вражине, да хорошо так, по рукоять.

– Вперед! – бросил Сухов. – Поможем!

Товарищи только и ждали команды. Все пятеро пришпорили лошадей.

– А стоит ли? – крикнул Пончик. – Их там много!

Угу…

– Сейчас меньше станет! – ответил Быков.

Парочкой пистолетов-пуфферов вся огневая мощь «суховцев» и ограничивалась, но обе пули не пропали зря – одного из нападавших Олег убил, другого ранил в ногу.

А ты не разбойничай!

Грабители, пребывая в запале, не сразу поняли, что на них самих напали, стреляют и режут. Надо было воспользоваться эффектом неожиданности.

Выхватив шпагу, Сухов с ходу заколол грабителя, толстого и вонючего, вооруженного мушкетоном.

Ударил в спину – клинок вошел, как в масло. Так и не выстрелив, толстяк выпал из седла в дорожную пыль.

Его сосед-бородач развернулся в седле, щерясь и вытягивая руку с пистолетом.

Олег с размаху ударил по ней шпагой – бородач успел нажать на спусковой крючок, и в тот же момент «Флинтлок» подлетел вверх, переворачиваясь. Грохнул выстрел, пуля ушла в небо.

А шпага просадила разбойнику грудь – тот содрогнулся и упал на шею коню, обливаясь кровью.

Пончик живо спешился, подхватывая ружье, – с холодным оружием он не дружил, зато в огнестрелах знал толк.

Он тут же доказал это, зарядом картечи свалив усатого разбойника, чернющего, как араб.

Пара дробин досталась коню. Заржав, раненое животное встало на дыбки, сбрасывая мертвого всадника – и сбивая прицел еще одному «работнику меча и топора», стриженному под горшок. Нетерпеливо давая шенкелей коню, он выехал на пару шагов, снова вскидывая обрез – мушкет с коротким, отпиленным стволом.

Целился он в хозяина кареты, да чуток поторопился – увесистая круглая пуля чиркнула по крыше экипажа.

Зато нож, брошенный уцелевшим грумом, вошел стриженому в область ключицы. Подскакавший Быков добил торопыгу.

Паха с Жекой вдвоем набросились на следующего в очереди, длинного, как жердь, с громадным кадыком на тонкой шее.

Тот был не дурак подраться, да только десантники, прошедшие варяжскую школу, – это страшная сила.

Уделали кадыкастого.

В Быкова едва не разрядили пистолет, но, слава Богу, мимо. Зато Яр разозлился не на шутку и просадил стрелку грудь, едва не потеряв шпагу – клинок завяз.

Трое или четверо разбойничков, оценив расклад, дали деру, но никто их преследовать не стал. И как-то сразу стало тихо.

Сухов спрыгнул с гнедка и, удерживая коня за узду, спросил хозяина кареты, довольно молодого мужчину с узким лицом, обрамленным кудрями светлого парика, в дорогом сером камзоле:

– Не ранены? Всё в порядке?

– Благодарю, шевалье! – выдохнул тот, утирая пот. – Если бы не вы, я бы не совладал с этими мерзавцами! С кем имею честь?

– Олегар де Монтиньи, к вашим услугам.

Узколицый вздрогнул.

– Де Монтиньи? Уж не капитана ли Драя я вижу?

– Олего Драй – меня и так зовут, – удивился и насторожился Сухов.

– О, мой Бог! – вскричал хозяин кареты. – Да знаете ли вы, что уже второй раз спасаете меня? Я был на палубе галеры «Реаль», когда напали эти наглые голландцы! Если бы не «Ретвизан»…

– Как он? – набросился на него Олег. – Что с кораблем? С людьми? С Флорой?

Широко улыбаясь, визави Сухова ответил столь же лапидарно:

– Мадемуазель Флора обручилась с Роже Гранделем, графом д’Эбервилем. Экипаж «Ретвизана» здоров и бодр. Флейт чинится на верфях Рошфора рядом с моей галерой.

– Ну и слава Богу… Простите за невежливость, я так и не узнал, кого мне посчастливилось спасти.

Хозяин кареты слегка поклонился.

– Луи Виктор де Рошешуар, – представился он, – герцог де Вивонн, генерал галер Флота Леванта.

– Жизнь дается трижды, ваша светлость, – отвесил поклон Олег.

Герцог задумался и просиял, поняв скрытую мысль.

– Воистину, благородство не в рождении, а в деяниях! – провозгласил он. – Вас остригли, шевалье? Ну что ж, надо радоваться тому, что гнусное клеймо не попортило лица. А волосы отрастут!

– Вы правы, ваша светлость. Это самое… Позвольте вам представить моих старых друзей – мы встретились в плену и вместе совершили побег. Эжен!

Евгений неуклюже поклонился.

– Поль!

Павел, хоть и не сразу, тоже изобразил поклон, догадавшись, что Поль – это он и есть.

– Ярицлейв! Александр!

– Очень приятно, – светски улыбнулся герцог. – Позвольте узнать, куда вы держите путь, шевалье?

– В Париж, ваша светлость! Хочу представиться его величеству, дабы получить из рук короля офицерский патент – и послужить Франции на поприще борьбы с берберскими пиратами.

– О, выходит, вам прямая дорога во Флот Леванта!

– Да, – просто ответил Сухов. – А корабль у меня уже есть.

– Замечательно! – воскликнул де Вивонн. – Тогда вперед, и запомните: вы и ваши друзья – мои гости. А дорожка в Версаль мною протоптана – я лично провожу вас к моей сестрице, маркизе де Монтеспан. Уж ей-то известны все подходы к его величеству! Ха-ха-ха!

– Маркиза – фаворитка короля! – прошептал Пончик Комову на ухо.

– Здорово! – впечатлился Евгений. – А ты еще сомневался, стоит ли вмешиваться! Видишь, как полезно бывает вовремя подсобить?

Дом герцога де Вивонна располагался в Руасси.

Окруженный садом двухэтажный особняк с высокой острой крышей только на первый взгляд походил на обычное загородное имение.

Стоило присмотреться, и глаз отмечал узкие стрельчатые оконца первого этажа, полубашенки в углах, неприметные рвы с ажурными мостиками. Дом был неплохо укреплен и мог выдержать штурм или осаду.

Обстановка родового гнезда выглядела богато, хотя и носила оттенок легкой заброшенности – было заметно, что хозяин появляется тут редко, пропадая в Марселе и Тулоне.

Десятки слуг тут же забегали: барин приехал!

Олег терпеть не мог останавливаться у кого-то, предпочитая или становиться на постой, или вовсе ночевать на свежем воздухе, но огорчать его светлость ему хотелось еще меньше.

Луи Виктор мог стать для Сухова проводником в Версаль, лучшего и желать не надо!

Герцог выделил гостям всё левое крыло, и Олег первым делом велел слугам нагреть воды, да побольше.

В русской-то усадьбе можно было и баньку истопить, но европейцы непривычны к мытью – считалось, что от водных процедур все хвори.

А запах… Ну что – запах? На всякую вонь есть свой парфюм.

Кое-как отмывшись, не пожалев зеленого испанского мыла, Сухов переоделся в чистое и залег спать – вымотался в дороге.

Его друзья последовали его примеру, и вскоре слуги, бродившие по коридорам левого крыла, начали ступать на цыпочках, чтобы – не дай бог! – не разбудить хозяйских гостей.

«Завтра в Версаль…» – было последней мыслью Олега, перед тем как он заснул.

Глава 12,

которая уводит на Варварский берег

Алжир, Атласские горы, Крепость ифритов

Елена Сухова, в девичестве Мелиссина, оказалась завзятой водилой.

Большую часть жизни не разумевшая даже, что «самобеглые коляски» вообще могут существовать, по крайней мере не в сказках, она быстро утратила страх перед автомобилями, ласково называя их машинками.

И гоняла с упоением, выбирая спортивные модели, вроде «порше».

Но здесь, в Алжире, стране небогатой, не могущей похвастаться шикарными автострадами, Елена поневоле пересела за руль «тойоты», простенького внедорожника.

Именно что не навороченного «крузака», а истинного джипа, надежного железного коня для геологов, археологов и прочих «первопроходимцев».

Зато уж носиться на нем можно было уверенно, не боясь поцарапать гигантский хромированный бампер и прочие прибамбасы.

Держась за предохранительную дугу, Сухова привстала, наблюдая за стайками туристов, бродивших между колонн Тимгада – римского Тамугаса, берберами переиначенного в Тамугади.

Европейцы на Елену оглядывались – женщина была одета по-туарегски.

В легких шароварах, в длинной рубахе-гандуре, стянутой в поясе, и с платком-покрывалом на голове, свернутом в виде шлема, Мелиссина ничем не отличалась от гордого кочевника, жителя пустыни.

Из тени арки возник Махмуд, ученый-алжирец, ведущий раскопки рядом с римскими термами.

К экспедиции Акимова он относился с обидным снисхождением, принимая хронофизиков за полоумных «тарелочников».

– Мадам Элен! – воскликнул он, приставляя ладонь козырьком ко лбу. – Вы в Кусантину?

– Нет, я в крепость!

– Помедленнее, мадам, помедленнее!

Елена расхохоталась, плюхаясь на сиденье.

Мотор радостно взревел, словно предвкушая быструю езду, и «тойота» покатила на юг.

Легкая улыбка на губах Суховой увяла – тревога за Олега не пропадала, она то слабела, то усиливалась, но не отпускала насовсем.

И страх, этот постоянный, жилы вытягивавший страх!

Да, Олег – человек сильный, убить его нелегко, но все мы внезапно смертны. А самое ужасное – это пропасть лет, пролегшая между ними.

Ах, будь он хоть на краю света, одолеть тысячи миль – не вопрос. Но вот что делать, как быть, если до твоего любимого – века?

И Наташка грустит. Где ее любимый папулечка?

И как ребенку объяснишь, что папулечка угодил в чужое время? Тут и взрослый-то теряется, понять, представить себе не может.

Алёна вздохнула, выворачивая руль. В лицо дунул горячий ветер. Тамугас выстроен в горах, на перекрестке важных дорог.

При римлянах здесь было куда влажнее, нежели сейчас. Тут и хлеб родил, и коровки паслись, а нынче в этих местах прошла граница с великой Сахарой.

Пески наступают, покрывая зеленые пастбища, приносят зной и пыль.

Колеса прошелестели по бурой, выгоревшей траве и зашуршали по рыжим барханам. Поворот – и Крепость ифритов возникла сразу и вся целиком.

Невысокие, щербатые стены.

Ряд толстых, обточенных ветром колонн.

Парочка чудом сохранившихся арок.

Дальняя, ворота Иштар, была наполовину засыпана песком, а та, что поближе, звалась воротами Танит.

Выглядели врата монументально – метров семь в высоту. Две телеги свободно разъедутся под аркой.

Врата были сплошь истыканы, облеплены, уставлены блестящими стойками и стеллажами приборов, образуя как бы вторую арку – в стиле хай-тек.

К стеллажам тянулись змеившиеся кабели, в сторонке монотонно тарахтел дизель-генератор.

Хронофизики в просторных белых рубахах и штанах всё что-то настраивали, измеряли, проверяли, снимали показания…

Ученые трудились по-стахановски, постоянно устраивали мозговые штурмы, генерировали идеи, одна другой безумнее.

Физики словно чувствовали вину за то ЧП, когда вдруг, ни с того ни с сего, открылся межвременной портал, перед которым играла Наташка. Олег девочку спас, а самого его утянуло в прошлое.

Витька Акимов и вовсе усох от переживаний. Чуть не взбесился, когда оказалось, что портал спонтанно схлопнулся, коллапсировал. Ни в прошлое попасть, ни в будущее. Вход воспрещен.

Больше года рыскали, пока не вышли на Крепость ифритов. Хороший портал, активируется с полпинка.

Одна только проблема – шагая из века XXI в XVII, оказываешься точно в тех же местах, а в то время тут янычары, турки, арабы, пираты берберские…

Антоха не зря приделал на вратах Танит табличку «Не влезай – убьют!».

Елена затормозила, выпрыгнула из джипа.

Виктор Акимов оторвался от своих тестеров, приподнял и опустил шляпу – страхолюдный соломенный брыль.

– Там Антоха свеженькой «пепси» приволок, – сообщил он. – Шикарно!

– Испробую, – улыбнулась Елена. – А вы что, опять будете запускать? Рано же еще!

– Конечно же, – скривился ученый. – Мне просто хроностабилизатор не нравится, плохо выходит на режим. Вот будет здорово, если он гавкнется! Шикарно… Сейчас запустим, протестируем, проверим синхронизацию, конечно же. Если будет сбой, придется в Москву звонить, чтобы запасной выслали. Неделю потеряем, конечно же.

– Вот гадство! – огорчилась Мелиссина.

– И не говори, – вздохнул Акимов. – Шикарно… – Мамочка приехала! – прозвенел детский голосок.

Сухова подхватила свое визжащее сокровище, опустила конец покрывала, прятавшего пол-лица, и чмокнула дочечку в нос.

– Не баловалась? – строго спросила она.

– Не-а!

– Дядю Витю не обижала?

Наташа задумалась и честно призналась:

– Не знаю, он не говорил.

– Тогда ладно.

Взяв дочку за руку, Елена неторопливо направилась к огромному кемперу. После духоты окунуться в кондиционированную прохладу – это настоящее блаженство.

Непроизвольно Сухова оглянулась на врата Танит.

Пять дней подряд ученые всё проверяют, а потом, каждое воскресенье, ровно в полдень, открывают межвременной портал.

В 1671 год.

Ярослав с Пончиком, Павел и Евгений ушли в то лето от Рождества Христова еще две недели назад и до сих пор не вернулись. А теперь еще этот хроно… хреностабилизатор!

Когда Акимов соединяет 2014-й с 1671-м, за мерцающей рамкой портала мало что увидишь.

Разве что крепость в том времени выглядит поновей и поцелей, а за дальней аркой Иштар виднеется травянистый холм – это он в XVII столетии такой зеленый, а вот в XXI – сплошной песок.

Елену так и тянуло прогуляться в минувшее – говорят, перемещение омолаживает. А у нее уже морщинки у глаз, и вообще…

В кемпере она застала Ингигерду Быкову и Геллу Пончеву. Обе подруженьки, проводив в Средневековье своих суженых, изрядно погрустнели.

Гли-Гли, то бишь Галина Акимова, призналась однажды Мелиссине, что испытывает неловкость – ее-то муженек тут, с нею рядом, и беспокойство не мучает.

А им каково?

– Привет! – сказала Елена. – Что нового?

– Всё по-старому, – вздохнула Гелла, кормя с ложечки малолетнего Глеба Александровича.

– Я шам! – решительно заявил Пончев-младший и отобрал у мамы ложку.

Снаружи донеслось взревывание мотора – запускали второй генератор.

– Что, уже полдень? – вздрогнула Ингигерда.

– Без десяти, – глянула Елена на часы. – Сходим?

– А толку? – понурилась Быкова и тут же подняла бровки недоуменным домиком. – Стоп! Пятница же с утра была!

– Да они там чего-то тестируют.

– А-а…

Поколебавшись, Елена все-таки решилась покинуть прохладный кемпер.

Хронофизики расстарались – уже и вспышки сиреневого света разгорались под аркой.

– Хроностабилизаторы – норма! – крикнул Антон.

– Активация идет штатно, – доложил Владимир.

– Есть вход в темпоральный канал, – кивнул Виктор. – Точка входа и точка выхода зафиксированы. Шикарно… – Стабилизация канала – норма.

– Фокусировка. Есть темпоральная конфигурация!

– Канал стабильный. Мелкие флуктуации в пределах нормы.

Под аркой врат полыхнуло в полную силу, всю площадку залив сиреневым мерцанием.

В воздухе завис голубой туман, не горячий, не холодный, никакой. А пальцы так и колет.

И по позвоночнику, будто иголочками такими, иголочками…

Елена приблизилась к порталу, глядя в былое, на то, что существовало триста с чем-то лет назад.

– Шеф! – крикнул Вован. – Там что-то блестит! Бутылка, что ли?

– Может, от наших весточка? – предположил Ахмет.

– Кто сходит, проверит? – бодрым голосом спросил Антон.

– Я сейчас, – неожиданно решила Елена и шагнула к разверстому порталу.

В этот момент она думала лишь о том, что вернется обратно помолодевшей. Нет, в самом-то деле!

Она столько раз представляла себе, как сделает несколько шагов, минуя века, и вернется, оставив в прошлом морщинки и седые волоски.

Так чего ж ты? Вперед!

– Ты куда? – всполошился Антоха.

– Алёна! – сказал Акимов взволнованно.

– Да я быстро, – улыбнулась Сухова, – только туда и обратно!

Преодолевая в себе трусиху, она пересекла невидимую грань между временами.

В семнадцатом веке было так же жарко и душно. Мимоходом оглянувшись, Елена прошагала на тот самый блеск.

Не бутылка.

Нагнувшись, Сухова подобрала с песка горячий кинжал с длинным, острым клинком и рукоятью в форме золотой львицы с глазами из окатанных рубинов.

Обернувшись, Елена поспешила обратно, к махавшим ей хронофизикам, но в эту самую секунду арку ворот словно радужной пленкой заткало. Хроностабилизатор!

Фигуры людей в XXI веке сделались расплывчатыми, а их движения замедленными, и вдруг всё пропало, будто лопнул огромный мыльный пузырь.

Чпок! И никого.

Ни Виктора Акимова, ни ученых, ни кемпера. Ничего. Пусто. Только ветерок навевает песок да шелестит сухими злаками.

Елена сжала рукоятку кинжала и коротко выдохнула. Она осталась одна.

Нет, неправда. Где-то здесь, в этом огромном мире, ее муж и ее друзья.

– Олег! – шепнула Сухова. А в ответ – тишина…

Глава 13,

в которой Олег попадает в Версаль

Ночью Суховым вдруг овладела бессонница. Провалявшись часа два, измяв простыни, Олег заснул-таки, и приснился ему странный сон, чуть ли не вещий, – как он берет на абордаж берберскую шебеку.

И всё ярко так, живо. Кино и немцы, как Паха говорит.

…По трапу, ведущему на шканцы, спиной вперед поднимался бербер в громадном тюрбане, делавшем его похожим на чупа-чупс, довольно-таки искусно владевший саблей.

Во всяком случае, своего противника, Винченцо, «чупа-чупс» уделал и развернулся – яростный, в белой разорванной рубахе, забрызганной кровью, оскаленный и с горящими глазами: кто на меня?!

Смерть своего человека Олег никогда и никому не спускал. Палаши скрестились.

– Сдохни! – рявкнул Олегов визави.

Сухов отбил яростный наскок, подпрыгнул, уберегая ноги от секущего удара. Что-то дрогнуло в горящих глазах напротив. Может, узрел чего бербер?

В следующее мгновение палаш просадил ему печень, провернулся в ужасной ране и вышел вон с дымящимся лезвием…

Сухов поморщился. Может, у него тоже открылись… эти… паранормальные способности? А что?

Приснился же ему как-то штурм Чечен-Ицы, как там его Ташкаль от тольтеков отбивался? А месяц спустя, уже в этом времени, он и повстречал индейца из сна.

Фыркнув насмешливо, Олегар де Монтиньи бодро поднялся и сделал зарядку, после чего устроил водные процедуры и переоделся.

Очень вовремя – в усадьбу герцога де Вивонна пожаловали новые гости: Прекрасная Испанка и граф д’Эбервиль собственной персоной.

Олег поневоле залюбовался Флорой – молодой, яркой, прехорошенькой, а девушка, увидав Сухова, взвизгнула от радости, мгновенно теряя всю чопорность почти замужней дамы, и бросилась ему навстречу.

– Ты жив! Жив! – восклицала она. – Я так и знала!

В полушаге от Олега Флора замерла, не решаясь броситься на шею, что после обручения было непозволительно, но ее сияющие глаза выразили всё несказанное и несовершенное.

Сухов галантно поцеловал девушке руку, шепнув:

– Ты прелесть!

Флора расцвела и с прежним оживлением стала делиться новостями:

– Его светлость дал нам знать, что вы прибыли, и мы с утра – сюда!

– Кто ходит в гости по утрам, – улыбнулся Олег, – тот поступает мудро.

– Ага! Герцог говорил, что вы сегодня отправляетесь в Версаль. Это правда? И мы тоже!

Тут к ним приблизился, посмеиваясь, де Вивонн, представляя графа, молодого мужчину лет тридцати, сухопарого, с лицом простым и располагающим к себе.

– Позвольте познакомить вас, шевалье, с Роже Гранделем, графом д’Эбервилем. Граф, это шевалье Олегар де Монтиньи.

Олег пожал сухую, жесткую руку Гранделя.

Он терпеть не мог вялых ладошек всяких вельмож, похожих на сырые котлеты, но у графа рукопожатие было что надо. Бонус графу.

– Ну что, господа? – громко сказал герцог. – Позавтракаем – и в путь!

Отправились в двух каретах.

В одной ехали граф, Флора и ее дуэнья Анакаона, а в другой – Олег, Понч, Яр и его светлость.

Паха и Жека составили эскорт – и Сухов завидовал обоим.

Хоть повозки и могли похвастаться новомодными рессорами, смягчавшими тряску, дорога была просто ужасной – яма на яме.

Чтобы сократить путь, двинулись через Париж. Покружили по улицам, выбрались к предместьям, а там и Версаль.

Новый королевский дворец еще не был достроен и не представлял собой того великолепного зрелища, которое будет являть лет через двадцать.

Но черты будущего уже просматривались – в аллеях, фонтанах, роскошных фасадах.

Остаток пути проделали пешком.

Флоре всё было в новинку, она восторгалась на каждом шагу с пленяющим простодушием, присущим девице из провинции.

Олег заметил, как смотрит на свою избранницу Роже Грандель, и ощутил целую гамму эмоций, в том числе ревность – и удовлетворение.

Судя по всему, граф без ума от Флоры.

Сухову стало как-то спокойнее на душе – отдал девушку в хорошие руки. И сразу – грусть…

– Навестим сестрицу! – бодро предложил герцог.

Его светлость шагал по аллее, раскланиваясь с дамами и небрежно касаясь шляпы при встрече с придворными бездельниками.

В этом году сестрица де Вивонна, маркиза де Монтеспан, окончательно вытеснила из сердца короля его прошлую любовь, Луизу-Франсуазу де Ла Бом Ле Блан, герцогиню де Лавальер и де Вожур.

Хорошенькая де Лавальер действительно любила французского монарха, черствого себялюбца, но была слишком тиха, покорна и набожна, а вот пышненькая Франсуаза Атенаис де Рошешуар де Мортемар, маркиза де Монтеспан, голубоглазая блондинка, отличалась взбалмошностью.

Она брала обаянием и колким остроумием Мортемаров. Доставалось всем – Атенаис могла высмеять или заклеймить любого, кроме короля.

И один лишь Сухов ведал про то, что век «самодуры» продлится недолго – скоро маркизу разнесет так, что его величество совершенно охладеет к этой жирной тетке.

А жирная тетка от отчаяния не придумает ничего лучшего, чем вляпаться в дело о ядах.

Впрочем, маркиза и ныне бдительно стережет королевскую обитель, высматривая конкуренток и устраивая тем несчастные случаи.

Для тайных мокрых дел она держала при себе итальянца Азраэля, худющего и бледного, как вампир, холоднокровного, как рептилия, но рабски преданного де Монтеспан.

Надо полагать, Людовик не был особенно увлечен маркизой, просто любой самодержец – это чрезвычайно одинокий человек. Король испытывал голод по обычным для всех человеческим слабостям и капризам и утолял их с подачи де Монтеспан.

А уж та привередничала напропалую, устраивая скандалы даже его величеству, требуя роскоши, роскоши и еще раз роскоши.

Придворные ядовито шептались: «Золото на золоте: сверху кудрявое золото, затем вышитое золотом, золотом тканное золото!»

Людовик предоставил маркизе двухэтажные апартаменты рядом со своими покоями в новом крыле дворца, возле парадной лестницы Послов.

Туда-то Луи Виктор на пару с Олегом и поднялся, попадая в роскошную галерею с мраморными бюстами и колоннами.

Долго искать маркизу не пришлось – в окружении свиты она сама шла навстречу. Сухову маркиза не глянулась – чересчур много складок, а талию не найти.

И что в этой толстухе достойно воспевания?

– О, братец! – воскликнула Атенаис. – Наконец-то ты решился покинуть свои вонючие галеры! Тебя будто самого приковали к веслу!

– Соскучился по твоему ехидству, сестра, – ухмыльнулся герцог. – Кстати, я не один. Позволь представить моего спасителя, шевалье де Монтиньи, корсара его величества. Если бы не он, меня бы уже давно доели рыбы!

– Спасибо вам, шевалье, – улыбнулась де Монтеспан. – Луи – страшный зануда, но я к нему привыкла с детства!

– У шевалье есть корабль, есть команда и есть желание послужить на благо Франции во Флоте Леванта. Не хватает самой малости…

– Королевской милости, – улыбнулся Олег.

– Дайте угадаю! – воскликнула Атенаис. – Речь об офицерском патенте, не так ли?

– Вы поразительно догадливы, мадам, – слегка поклонился Сухов.

– А мы не будем терять время зря! – энергично высказалась де Монтеспан. – Я как раз направляюсь к его величеству. После завтрака король добреет! Братец, не уходи, погуляй пока. И вы, шевалье, подождите!

Маркиза зашагала, удаляясь по галерее. Следом за нею, шурша платьями, оглядываясь и перешептываясь, семенили конфидентки.

Олег прошелся, выглядывая на Королевскую площадь. Всё вроде бы складывалось удачно.

Атенаис, конечно, завзятая интриганка, но строить козни спасителю своего брата станет вряд ли. Да и зачем?

Следовательно, его дело будет рассмотрено быстро и положительно.

Тогда сразу – по коням и вперед. В Рошфор. Давненько он не ступал на палубу «Ретвизана».

– Шевалье, – раздался вкрадчивый голос, – прошу следовать за мной.

Сухов обернулся и смерил взглядом весьма упитанного господинчика, затянутого в камзол цвета семги.

– Его величество желает видеть вас лично! – торжественно провозгласил упитанный.

Герцог за его спиной торопливо закивал.

– Повинуюсь желанию короля, – сказал Олег и двинулся следом за своим провожатым.

Какими-то хитрыми закоулками и потайными коридорами Сухова вывели в светлую комнату, стены которой сияли золотом. Слуга в роскошной ливрее отворил дверь, и Олег оказался в личных покоях короля.

Людовик XIV, пребывавший до того в задумчивости, обернулся – и ожил.

– Приветствую ваше величество, – поклонился Сухов, перьями шляпы омахивая ковер.

– Шевалье де Монтиньи! – воскликнул король. – Он же Олего Драй! Рад, рад видеть вас, спасителя и воителя!

– Слухи о моих подвигах преувеличенны, ваше величество.

– Ах, не скромничайте! Адмирал д’Эстре писал о вас в самых восторженных выражениях. Как я понимаю, вы участвовали во всех походах этого «генерала пиратов», Генри Моргана?

– Довелось, ваше величество.

– Так чего же вы ждете? Рассказывайте! Живописуйте! Ах, в жизни короля так мало ярких красок, но столь много скучных обязанностей и серых будней… Повествуйте!

И Олег повел рассказ о серых буднях корсаров, о штормах и абордажах, о походах на Пуэрто-Бельо, Маракайбо и Панаму.

Он следил за словами, в то же время наблюдая за королем.

Это был человек среднего роста, грузноватый, в огромном черном парике, похожем на львиную гриву, одетый неброско, если не считать драгоценных подвесок на сером камзоле и бриллиантовых пряжек туфель.

В отличие от своего отца, простого, простоватого даже, умевшего и омлет приготовить, и ружейный замок починить, Луи под номером 14 отличался повышенным, можно сказать болезненным, себялюбием.

Когда придворные льстецы превозносили его, весьма скромные кстати сказать, заслуги, Король-Солнце относился к этому спокойно, считая, что так и должно быть, – место самодержца на самом верху, ну разве чуток пониже Господа Бога.

«Государство – это я!»

Людовик оттеснил, истребил, принизил все иные силы в королевстве, включая и закон, вознося надо всем единственный Великий Абсолют – самого себя, любимого.

Ну не объяснишь же ему, что это прямой путь к упадку, что сто лет спустя его потомок лишится головы, отсеченной гильотиной под радостный рев толпы? Да и зачем?

– Увы! – вздохнул король. – Похвастаться приключениями, подобными тем, что были пережиты вами, не могу. Мне передали, что вы изъявили желание послужить под флагом Франции?

– Да, ваше величество. Думаю, мне удастся, в меру моих сил, проредить ряды берберских пиратов.

– Это похвально, шевалье. Скажите, а почему вы покинули пределы Вест-Индии?

– Полагаю, ваше величество, что пиратству в тех водах приходит конец. Великие державы не станут более терпеть корсарскую вольницу. Стало быть, на плаву останутся самые отвратительные представители пиратского племени, коим уготовано одно будущее – виселица. А для меня понятия чести и достоинства – не пустые слова.

Король усмехнулся.

– Хорошо сказано, капитан де Монтиньи. Эммануэль!

Сгибаясь в поклоне, вошел Эммануэль-Теодоз де ла Тур, герцог д’Альбре, обер-камергер. На золотом подносе он вынес скрученный лист пергамента. Это был патент капитана, подписанный рукою короля.

– Вы заслужили право водить фрегаты нашего флота, – произнес Людовик. – Желаю новых побед над врагами Франции и вашего короля!

Олег принял вожделенный документ и отвесил прощальный поклон.

Глава 14,

в которой Елена преодолевает трудности

Елена поправила покрывало, словно надевая полумаску, отдышалась и сосчитала до десяти. Спокойствие, только спокойствие…

Пустыня и здешние племена не слишком-то ее и страшили – в своем родном веке она изъездила сотни и сотни опаснейших миль по землям Халифата, сговариваясь с эмирами, подбивая полудиких шейхов на восстания, вынюхивая, высматривая, вызнавая.

Знатная византийская дама занималась шпионажем не столько во благо империи, сколько для собственного увеселения – скучная жизнь при дворе с его интригами и подставами не влекла зосту патрикию Мелиссину.

Правда, в те достославные времена она всегда работала в паре с Игнатием Фокой, агентом византийским в арабских землях.

Игнатий имел титул спафарокандидата и мог спокойно обитать в Константинополе, отбывая непыльную службу при дворе императора.

Но скука гнала его с берегов Золотого Рога на берега Нила и Тигра, где Фоку поджидали опасности и труды. Елена хорошо понимала Игнатия – сама была такой же.

Нет, она не помогала Фоке сносить трудности, она командовала им. Зоста патрикия была главной в неразлучной паре, играя роль дочери.

Одинокий мужчина поневоле вызывает подозрения, но кого встревожит присутствие отца с дочкой? Так что с арабами или берберами она живо столкуется.

Правда, времена нынче не те, что в пору ее бесшабашной молодости.

Сейчас над Магрибом – Северной Африкой – властвует Османская империя, та самая Блистательная Порта, которая положила конец правлению базилевсов, перетолмачила имя Константинополь в Стамбул, а вокруг Святой Софии понаставила минаретов, превратив собор в мечеть.

Хотя как раз в Алжире царствует ага – Елена смотрела в Интернете.

Раньше паша правил, ставленник турецкого султана, а нынче янычары подсадили на трон агу, своего командира и предводителя. Хаджи Али-агу.

Пиратская та’ифа, буйная вольница, держала в страхе всё Средиземноморье, стычки пиратов с янычарами происходили постоянно, но до большой резни не доходило – те на море, эти на суше. Полумирное сосуществование.

Но это далеко не весь расклад, в Алжире всё куда сложней.

Вот есть тут такие мориски, изгнанные из Испании потомки андалузских мавров.

Эти полукровки очень злы на испанцев, да и на всех европейцев заодно. Местные реисы, капитаны пиратских кораблей, охотно берут их в команду, но на земле алжирской мориски считаются людьми второго сорта.

А еще тут проживают кулуглисы – солдатские сыновья, прижитые янычарами от мавританок. Эти тоже унижены и оскорблены.

И, наконец, туареги, всадники пустыни.

Власть головорезов-янычар кончается за южными отрогами Атласских гор, дальше пролегают пески Сахары. Туда никакой ага не сунется, боязно ему.

Сухова нахмурила соболиные брови: к чему эта инфа? Она что, собирается здесь оставаться?

Приблизившись к воротам Танит, Елена вытянула руку, словно надеясь отворить невидимую дверь, и медленно опустила.

Что же ей делать? Ждать, пока Акимову привезут запасной хроностабилизатор, и он ттуда откроет портал?

И когда же случится это событие? Через неделю? Через месяц?

А жить ей где всё это время? Питаться чем, где брать воду?

Без еды можно протянуть несколько дней, но не пить хотя бы сутки… В Сахаре это равносильно самоубийству.

А в Крепости ифритов ни воды, ни даже тени. И как быть?

Неясный шорох осыпавшегося песка разбудил в Елене давно уж задремавшие инстинкты.

Резко отпрыгнув в сторону, женщина отвела нож. На нее наступал худой бородатый тип в живописном одеянии – шаровары, полосатая, будто у зэка, рубаха, чалма – всё до ужаса грязное и вонючее.

В руках тип держал кривой кинжал, за поясом у него торчал пистолет с богато отделанной рукояткой. И не боится же ифритов!

– Прочь! – холодно сказала Елена по-арабски.

Бородач лишь ухмыльнулся, поигрывая ножом.

Это его и сгубило – привычный к женщинам забитым и робким, он не ожидал сопротивления. И зря.

Молниеносный выпад Мелиссины – и нож вошел типу под ребро. Мужик выпучил глаза, оседая на колени.

Яростный крик послышался от ворот Танит – под аркой перебирал ногами великолепный одногорбый верблюд, белый мехари. Оседлавший его араб потрясал кривым мечом-скимитаром.

Бородач еще был жив, когда Елена выхватила у него из-за пояса пистолет и разрядила во всадника.

Она сама изумилась содеянному – желая лишь напугать, поразила мишень в десятку.

Кровь окрасила просторную галабею, араб взмахнул руками и свалился с верблюда.

Оттолкнув бородатого, Сухова подбежала к испуганному мехари, успокаивающе воркуя:

– Животинка, животинка… Беленький, пушистенький… Не бойся!

Животинка, фыркая и косясь на женщину, позволила той забраться в седло.

– Хоро-оший мальчик, – ласково приговаривала Елена, понуждая верблюда к движению.

Выехав из скромной тени арки, она увидала скакавших навстречу арабов в полосатых галабеях, их было человек десять или пятнадцать.

Увидав ее, всадники заголосили, заорали, вытягивая сабли да ятаганы.

«Как быть, как быть…» – мелькнуло у Мелиссины.

Вот тебе и ответ! Спасибо этим сарацинам, избавили от долгих раздумий.

Понукая мехари, Елена направила его к югу, в пустыню.

Сзади послышался выстрел, но ответить женщине было нечем. Оставалось только надеяться на «скакуна», а белый верблюд был резв на диво…

Второй день нес Елену ее мехари, часами трусил, слегка покачиваясь, по плотным глинам солончаковсебхр, скользил по склонам песчаных холмов в узких проходах-таяртах.

Ветра, палящим своим дыханием, приносили песок и пыль, вихорьками закручиваясь на дне долин-уэдов.

Отвесные, слоистые стены гор обдавали сухим жаром – словно открывались невидимые глазу, но исполинские духовки.

Просторный рег – пустынная щебнистая равнина – дрожал и струился в зыбкой дымке горячего воздуха.

Совершенно черные лавовые плато перемежались с розовыми гранитными утесами; понижались, отходя назад, горные кряжи и утопали в светло-желтых песках, в поясах рассыпавшегося в щебень камня, в пестрых глинах со сверкающими выцветами солей.

Очень хотелось пить. Постоянно и много.

Холодненького бы чего-нибудь! Да где ж его возьмешь, холодненького? «Пепси» осталась в кемпере…

Проведя сухим языком по шершавым губам, Сухова сняла с передней крестообразной луки седла притороченный к ней бурдюк с верблюжьим молоком – ноу-хау туарегов.

Молоко на жаре быстро свертывалось, и можно было пить кисловатую сыворотку.

Впереди обозначилась возвышенность, а на макушку выехали трое кочевников в накидках клана кель-ахеммеллен.

Елена спокойно осадила верблюда – пришла пора знакомиться с хозяевами здешнего пекла.

Закутанных лиц туарегов было не видать, одни только удивленные глаза.

Хорошо еще, что у этих кочевников женщины в почете. Матриархат.

Навстречу Суховой выехал один из всадников, чьи повадки, а также дорогое оружие выдавали амрара, то бишь местного вождя.

– Меня зовут Ахитарель аг Ихемма, – с достоинством представился амрар, говоря на берберском наречии. – Это – Амеллаль и Азуэль. А кто ты, незнакомка?

– Имя мое – Хеллен, – отозвалась женщина, делая ударение на последний слог. – На меня напали арабы, двоих я убила, но их было больше десятка. Мне пришлось бежать. Надеюсь, что достойный амрар выведет меня к воде.

Ахитарель согласно наклонил голову и сделал приглашающий жест – дескать, следуй за нами, Хеллен.

«Ахитарель аг Ихемма…» – подумала Елена. Имечко… Будто заклинание. Или молитва жреца неведомого бога.

У туарегов оказался целый караван, и ближе к вечеру амрар привел всех к воде – укромной долине среди скал, заросшей тамариском.

Здесь находилось тайное убежище клана с настоящим колодцем, полным на удивление прохладной воды.

Верблюдов разгрузили и увели – попить да подкрепиться. Туареги – караванщики и воины – громко переговариваясь, ставили палатки-эханы.

Они крепили деревянные каркасы и покрывали их тентами из шкур муфлонов.

Возле кухни-навеса уже пылал очаг, сухие сучья акации потрескивали, булькала вода в казане – на ужин будет просяная каша – асинк и немного мяса, запеченного на углях.

Елена встала в седле, чтобы перекинуть ногу через высокую переднюю луку, и тяжело спрыгнула на землю. Устала.

Было еще совсем светло, но солнечный беспредел ослаб, и пологие волнообразные всхолмления пустыни, днем размытые в сероватой дымке раскаленного воздуха, теперь приобрели отчетливость очертаний.

По уплотненному бурями песку, прикрытому клиньями темноватой дресвы, Сухова спустилась в узкий уэд с редкими пучками злака – дрина, тонко шелестевшими на ветру.

По склонам пологих бугров с заметным шуршанием скатывался песок. И это были все звуки, рождавшиеся в предвечерье.

Пустыня, немая и величественная, изнемогшая в битве со светилом, будто отдыхала перед новым сражением и лежала, объятая покоем, ожидая ночных холодов и кропящей росы.

Елена присела на щербатый камень, но тут же встала – глыба еще хранила дневной жар, и сидеть, будто на остывающей печке, не находилось желания.

Зной страшно выматывал, лишал сил, делал тело вялым, притупливал ум и чувства.

Вечер и утро – единственное время дня, когда чувствуешь себя в пустыне человеком, а не плохо прожаренной котлетой. Покой…

– Хелле-ен!

Всё, вздохнула Сухова, кончился покой.

– Иду-у! – откликнулась она и стала подниматься к биваку.

Елене поставили отдельную палатку и постелили ковер.

Все уже сидели и плотоядно нависали над тремя плоскими деревянными блюдами овальной формы. На них дымилось мясо.

Амеллаль привел с собой сородичей – Азуэля аг Икадо и его жену, симпатичную молодую особу – женщины у туарегов лиц не закрывали.

Особу звали Шеку улт Анаба, и было ей от силы лет двадцать. Щебеча обо всём и ни о чем, Шеку положила в большую миску пшеничные лепешки тагелла, испеченные в золе, порезала их на куски, полила маслом.

– Благодарю, – кивнула Елена.

Было заметно, что Азуэль любит свою жену – они то и дело приникали друг к другу ноздрями и делали общий вдох.

Такой вот туарегский вариант поцелуя. Не губами же целовать! У мужчин этого народа существовало странное табу на рот – потому его, кстати, и прикрывали.

– Ну, вкусим щедрот, – потер ладони Амеллаль и пошел уплетать кашу.

Туареги тоже ели ложками, а как иначе в рот попасть?

Азуэль и Амеллаль слегка приподнимали нижние края покрывала и просовывали под него ложки.

«И чего мучатися?» – подумала Сухова.

После не слишком сытного ужина туареги заварили зеленый чай. Добавили для аромата кожуру какой-то табаракаты и раздали чашечки по кругу.

Пока остывал горячий чай, Елена, сдобрив порцию каши по туземной методе молоком и толчеными финиками, доскребала угощение ложкой.

Подошел Ахитарель, непринужденно уселся на ковер.

– Хеллен, – сказал он, – ты можешь жить с нами, сколько хочешь, но, возможно, у тебя иные желания?

Сухова кивнула.

– Демоны лет разлучили меня с мужем, – заговорила она. – Он – великий воин, смерти легко не дастся, но я не знаю, где искать его. Мои друзья, четверо воинов, отправились на разведку и пропали. Думаю, они угодили в засаду к берберам. Мне нужно найти хотя бы их и освободить. Коли твои воины, амрар, помогут мне в этом, я буду им очень благодарна и рада, если они вернутся с добычей.

Глаза у Ахитареля загорелись.

– Мы поможем, – сказал он, – а сейчас пора спать. И пусть злые духи не потревожат тебя в твоих снах, Хеллен!

Улеглась Сухова прямо на ковре, на туарегском ложе – двойной бараньей шкуре.

Ни один скорпион не подкрадется, боятся они овечьей шерсти – барашки эту членистоногую нечисть хрумкают только так.

Розовая мгла заката четко очертила пильчатый хребет на западе. Отбой.

Глава 15,

в которой Олег заступается за девочек

Добыв то, что хотел, Сухов далеко не сразу покинул Версаль – Флора не захотела отпускать его. Как же!

Скоро его величество отправится на мессу, шествуя среди почтительно склоняющейся толпы, и вот тогда-то ему и представят Прекрасную Испанку.

Как же можно пропустить такой волнующий момент?!

И Олег задержался, чтобы досмотреть церемонию до конца.

В огромном зале, сверкавшем роскошной отделкой, толпились сотни дворян, алчущих земель, орденов и прочих почестей.

Герцог де Вивонн занял место в первом ряду, плечом к плечу с графом д’Эбервилем, глаз не отрывавшим от Флоры – девушка, раскрасневшаяся от волнения, была чудо как хороша.

Сухов топтался в задних рядах. С его ростом было хорошо видно и Флору, тревожно оглядывавшуюся – видит ли он? – и маркизу де Монтеспан, отдалившуюся от ковровой дорожки по естественной надобности. Фаворитку короля сопровождал Азраэль, похожий на Кощея Бессмертного. Или на мумию. Неприятный тип.

Вот Атенаис привстала, ее служанка наклонилась и убрала горшок из-под обширного платья.

Что делать? В великолепном Версале не было ни одного туалета.

В это самое время все загомонили – показался король.

Его величество шествовал неторопливо, со снисхождением внимая лести.

– О, де Вивонн! – воскликнул он, благодушествуя. – И вы здесь!

– Позвольте представить Вашему Величеству графа д’Эбервиля и его невесту, Флору Состенес де Вальдес!

Король с удовольствием посмотрел на Прекрасную Испанку.

– Ваша невеста просто очаровательна, граф! – сказал он бархатным голосом. – Просто очаровательна!

– Приятно слышать это, ваше величество, – пролепетала Флора.

– Надеюсь увидеть вас снова, дитя мое, – молвил Людовик, не отказав себе в удовольствии слегка ущипнуть девушку за щечку.

Олег усмехнулся и поглядел на маркизу де Монтеспан.

Атенаис отвернулась к зеркальной стене, и только Сухову была видна ужасная злобная гримаса, обезобразившая лицо фаворитки.

Он почувствовал исходившую от нее ненависть, настолько сильную и ослепляющую, что готов был поверить – эта женщина готова на любую подлость, на любое безумство, на любое преступление, лишь бы убрать опасную соперницу, невесть откуда явившуюся.

Братцу тоже достанется, но основной удар придется по милой невинной Флоре.

Маркиза повернулась к Азраэлю, отдав тому резкий приказ. Итальянец уставился на Прекрасную Испанку и кивнул: всё будет сделано, госпожа.

Четверть часа спустя, когда король покинул зал, толпа придворных смешалась, и Олег не сразу обнаружил графа д’Эбервиля.

– Граф!

Роже Грандель, оживленный, полный надежд, обернулся – и расплылся в улыбке.

– Король был милостив сегодня, вы не находите, шевалье?

Сухов незаметно оглянулся и сказал:

– Королю не следовало распространять свою милость на мадмуазель Состенес.

– Да что вы такое говорите! – возмутился граф.

Олег крепко сжал его локоть.

– Судя по всему, маркиза де Монтеспан вынесла приговор Флоре. По крайней мере, она что-то велела своему Азраэлю.

Грандель побледнел.

– Вы шутите?

– Мне не до шуток. Если бы вы видели лицо Атенаис, когда король улыбался Флоре, то поняли бы, что значит – осатанеть от злобы! Кстати, а где Флора?

– Она… – пробормотал граф. – Она сказала, что ее всю распирает от чувств – и поехала домой.

– Одна?!

– С нею двое слуг и Анакаона.

Сухов чуть не застонал.

– Где ваш дом, граф?

– В квартале Марэ. Дом с тремя колоннами. О, боже! – Грандель побледнел. – Если с Флорой что-то случится… Едем, шевалье! – Давно бы так.

Быстрым шагом, переходя на бег и расталкивая знатных бездельников, гулявших по аллеям Версаля, они добрались до ворот. Сухову навстречу рванулись Паха и Жека.

– Беда, сиятельный! – выпалил Комов. – Опять этот гад черный появился! И двое серых мушкетеров с ним. Пока мы прикидывали, как этого чернушника за жабры брать, мушкетеры Шурку уволокли!

– Что-что?!

– Похитили! Яр за ними кинулся, а нас тут оставил.

– Чтоб вас всех!.. – выразился Олег, адресуя врагам сложную словесную конструкцию в три этажа. – Куда именно Яр упылил?

– На улицу Вот же жрал… Не! Вожирар!

– Так. Паха, ты дуй за Яром. Жека, ты со мной – надо Флору спасать.

– И ее хотят… того?

– Ее все хотят, – буркнул Павел, сноровисто затягивая подпругу. – По коням!

Олег вскочил на коня, оглянулся – Роже и «Эжен» рысили следом – и поскакал к Парижу.

Объезжая целый караван возов, громадных, влекущих горы сена, трое всадников пересекли границу Сен-Жерменского предместья, двигаясь по улице Бак.

Здесь находился «Отель мушкетеров», трехэтажные казармы, где держал своих бойцов капитан-лейтенант Шарль де Бац де Кастельмор, граф д’Артаньян.

По сути, он командовал первой ротой королевских мушкетеров, которых звали серыми из-за цвета их лошадей – сплошь серых в яблоках.

Соображая на ходу, Олег сгоряча допустил ошибку, заехав в самое логово… врага?

Сухов, и сам когда-то носивший плащ мушкетера, не хотел думать плохо о сегодняшних молодцах в голубых плащиках с крестами, однако похитители Пончика принадлежали как раз к этому воинственному племени.

Или же кто-то устроил маскарад?

Узнаем во благовремении.

На улице гарцевали несколько серых, и Олег постарался незаметно сквозануть мимо. Ему это не удалось.

Один из мушкетеров, без бородки, но с пышными усами, поворотил своего коня, загораживая Сухову проезд.

– Куда так спешите, сударь? – насмешливо спросил он.

– На ваши похороны, любезный, – холодно ответил Олег. – Дорогу!

– О-ля-ля! – вскричал мушкетер. – Мне еще рано на кладбище!

– А по-моему, самое время!

Сухов показал свой коронный номер – молниеносно выхватил шпагу. Острие клинка уперлось серому в шею, пустив кровь. – Дорогу!

Мушкетер не сдавался: он ухватился за рукоять, но не шпаги, а пистолета.

«Видит Бог, – подумал Олег, – я не хотел неприятностей!» И его шпага проколола мушкетерскую шею, отворяя вену.

Серый страшно заклекотал, сползая с коня, – Жека едва успел подхватить оброненный пистолет.

Слева от Сухова завершилась перебранка графа д’Эбервиля со своим противником, сменившись звоном шпаг.

Третий из мушкетеров, направившийся было к Олегу, передумал и решил помочь товарищу, заходя Гранделю в тыл.

Нехорошо убивать в спину.

Сухов скрестил шпаги с нехорошим, а Комов в это время деловито вооружался – сунув палаш в ножны, он взял трофейный пистолет в левую руку, свой собственный засунув за кушак.

В это время со двора казармы выехали еще четверо серых. Евгений, не дожидаясь приказа, выпалил, поразив в грудь одного из мушкетеров, и не медля выхватил второй пистолет. Выстрел.

Когда дым отнесло ветром, оказалось, что пуля перебила «следующему в очереди» правую руку.

Вроде не левша, так что еще один боец выведен из строя.

Оставшаяся в живых парочка разделилась: худой мушкетер ринулся к Олегу, полный – к Жеке.

И тут из ворот вынесся Быков верхом на заемном белом коне. Следом показался Павел.

Разглядев своих, они тут же бросились на выручку.

На Сухова наседали двое – слева худой, справа нехороший. Ярослав подскакал к ним со спины, забирая вправо, и Олег сосредоточился на худом, открываясь для нехорошего.

Тот осклабился, радуясь промашке неприятеля, да так и умер – шпага Быкова прободала его насквозь.

Нехорошо убивать в спину, но это как бы не считается, если речь о твоем враге. Двойные стандарты, однако.

Уделав худого, Сухов крикнул:

– Понч где?

– Ёш-моё! Почесал к Люксембургскому дворцу!

– Отлично! Нам туда же. Надо спасать Флору!

Вчетвером они доконали супротивника графа д’Эбервиля, весьма ловкого в обращении со шпагой, и поскакали прочь.

– А что с Флорой? – громко поинтересовался Яр, подбадривая коня.

– Маркиза, к-коза, приревновала! Встречный вопрос: что с Пончем?

– Ни хрена не понятно! Шурка говорит, что его взяли по приказу этого черного, то ли купца, то ли… не знаю! Хотели бы убить, убили бы, так нет же, «живьем брали демона».

– Ладно, разберемся!

На улице Вожирар к ним присоединился Понч – встрепанный, но живой и здоровый.

– Пр-рывет! – завопил он. – А вы куда?

– Флору спасать!

– Я с вами!

– Вперед!

Распугивая добропорядочных парижан, кавалькада пронеслась по Новому мосту и свернула к набережной.

Квартал Марэ, потихоньку обживаемый знатью, располагался неподалеку.

– Вон мой дом! – крикнул Грандель, вытягивая руку. – Вон, где три колонны!

Высмотрев двухэтажный домину, к глухой стене которого была присобачена ни к селу ни к городу маленькая колоннада, Олег разглядел и карету, стоявшую с распахнутой дверцей.

– Яр, Паха и вы, граф, к воротам! Другой вход есть?

– Есть, есть! С соседней улицы!

– Жека, за мной!

– И я с тобой! – провопил Шурик.

Подлетев к маленькой двери в высокой ограде, Сухов крикнул:

– Понч, проверь! Закрыто?

Шустро спешившись, Александр убедился, что дверь на засове.

– Закрыто!

Олег тут же вскочил в седло и, теряя равновесие, перепрыгнул на верх каменной стены, огораживавшей участок.

Слава Богу, бронзовых штырей тут вделано не было.

Соскочив во двор, Сухов быстро отпер дверь и, не задерживаясь, ринулся к дому, скрываясь под ветками нескольких старых раскидистых яблонь.

В скромный садик выходил балкон второго этажа.

С угла была приставлена высокая лестница, дотягивавшаяся до чердачного окна.

– Ну что? – громким шепотом поинтересовался Пончик.

Оглянувшись, Олег заметил Жеку и сказал:

– Это самое… помогите лестницу дотащить, только тихо.

– Понял…

Взобравшись по лестнице на балкон, Сухов перешагнул порог комнаты, сразу расслышав громкие, злые голоса:

– Наше дело – девку прикончить, и всё!

– Да ты глянь, какая краля! Грех не попользоваться! – Азраэль, скажи ему!

– Кончай, Коко. Соберите побрякушки – пусть думают, что грабеж. Удавка где?

– Да я руками, там шейка-то…

Взяв в левую руку пистолет-пуффер, в правой сжимая рукоять шпаги, Олег быстро и бесшумно прошел в соседнюю комнату.

Широко раскрытые глаза Флоры, связанной, с кляпом во рту, в изорванном платье, глянули, казалось, прямо Сухову в душу.

Связанная Анакаона недвижимо сидела в кресле, лицо ее было бесстрастным и даже чуток презрительным.

Убийца, здоровенный амбал, стоял рядом, ласково улыбаясь и разминая пальцы. Клинок вошел ему в печень.

Не издав ни звука, амбал содрогнулся всею своею тушей.

Олег выдернул шпагу, и наемник с грохотом упал, словно вязанку дров выронили.

В дверях моментально нарисовался бледный Азраэль. Вскинув пистолет, Сухов нажал на спусковой крючок.

Пуля поразила личного палача маркизы в живот, и в тот же момент чья-то шпага вылезла у Азраэля из груди.

Пихнув палача ногой, чтобы освободить клинок, на пороге возник граф д’Эбервиль.

– Флора! – крикнул он осипшим голосом.

– Жива! – бросил Олег.

Разминувшись с графом, Сухов кинулся в гостиную, но Быков с Пахой тоже знали, с какой стороны за шпагу браться, – зачистили по полной.

Упираясь руками в колени, Олег отдышался. Господи, как он устал…

– А с трупаками что делать? – поинтересовался Жека.

– Выносим во двор и грузим на телегу. Да хоть в карету.

– Олего!

Сухов живо обернулся. Зареванная Флора бросилась к нему и снова расплакалась.

– Ну почему, почему они все такие жестокие? Ну что я им сделала?

– Ты перешла дорогу маркизе де Монтеспан. Это самое… Сама подумай, ну на кого король обратит свое благосклонное внимание – на молодую красавицу или на жирную тетку?

Девушка улыбнулась сквозь слезы и шмыгнула покрасневшим носиком.

– Только вы не уходите пока, ладно? Оставайтесь у нас! Да, Роже?

– Конечно, милая!

– Граф, будьте начеку. Маркиза без Азраэля хвост подожмет, но всё равно напакостить может изрядно. Лучше всего не бывать в Версале, дабы не дразнить гусей, и подыскать надежных людей для охраны. И чтобы одна больше не гуляла, поняла?

– Поняла, – улыбнулась Флора. – Господи, как же я перепугалась!

– Ну всё, всё!..

«Груз 200» вывезли, не мешкая, верст за десять от Парижа, да и схоронили в лесном овраге.

До самого вечера слуги мыли, чистили, драили, скоблили покои, словно уничтожая улики.

Когда в камине разожгли огонь и толстая кухарка накрыла стол, уже ничто в доме не указывало на недавно разыгравшуюся кровавую драму.

Следы в воду, концы обрублены, выводы сделаны.

Гостям постелили в мансарде.

На Париж опустилась ночь, было тихо, только собаки брехали по соседству. Сухов прогулялся по двору, посмотрел на звезды.

Его тревога не унималась. Нет, Азраэль с подручными его не тревожили нисколько – «померла так померла», а вот мушкетеры…

Меньше всего он желал враждовать со своими, и именно тут могут быть проблемы.

Сойтись на нейтральной территории и рассудить – это было бы лучше всего, но… Не выйдет.

Тогда остается одно – с утра покинуть Париж. И в Рошфор!

На «Ретвизане» его никто не достанет, а если попробуют, то узнают, сколько весят ядра главного калибра.

Кивнув своим мыслям, Олег поднялся наверх, в гостиную. Там за большим столом сидела Флора и что-то писала.

Огоньки свечей в канделябре пугливо дрожали, клонясь от сквозняков.

Сухов решил на цыпочках подняться в мансарду, но его остановил оклик:

– Олег, подожди!

Порывисто встав, девушка свернула исписанный лист бумаги в трубочку и сунула его в кожаный футлярчик со шнурком.

– Олег, ты помнишь мои письма?

– Еще бы!

– Вот это – последнее мое письмо к тебе. Но только огромная просьба – ни в коем случае не читай его до поры. Это очень важно, иначе ты нанесешь огромный вред, и не только себе. Понимаешь?

– Понимаю, – серьезно сказал Сухов, принимая письмо и вешая себе на шею, как оберег. – А когда можно будет?

– Однажды на закате ты увидишь зеленый луч. Вот тогда можно – и ни днем раньше!

– Спасибо, Флора.

Девушка покачала головой и положила ему руки на грудь. Ее ладони скользнули Олегу на шею, Флора подтянулась и прижалась к его губам жадным ртом.

Неохотно отстранилась, поникла.

– Тебе спасибо. За всё, за всё! И – прощай. Завтра я не буду вас провожать, а то опять расплачусь. А Роже сильно переживает, когда я реву…

Сухов молча поцеловал ей руку и ушел.

Глава 16,

в которой Елена отправляется в путь

…И опять свинцово-серая мгла тяжкого зноя. Отряд из десяти всадников шел по склону плато, заваленного каменной россыпью и изъеденными ветром валунами.

Черными бастионами обрывались вниз откосы, прорезанные глубокими оврагами.

Под обрывом раскатывался гладью серир – малюсенькая равнинка, усыпанная сглаженными ветром глыбами сланца, с отдельно стоявшей высокой дюной – гурдом.

Опасно качаясь в седле, к Мелиссине подъехал Амеллаль.

– Хеллен! – сказал он. – Азуэль дождь обещает!

– Дождь?! – изумилась Сухова. – Здесь?

– И еще какой! – вскричал туарег. – Ливень! Видишь во-он те облака? Низко висят… Видишь? Азуэль предупредил, чтобы в уэдах не задерживались – может сель пройти, в момент тебя закатает в глину!

– Понятно…

Отряд по тинкерту – боковому отвершку уэда – спустился в ущелье. Всадники торопили вьючных и запасных верблюдов, те ревели обиженно, словно уверяя: мы и так спешим!

Вдалеке прогрохотало. Вскоре серые, косо-слоистые стены каньона опали по высоте, расширились, и отряд выбрался в ираззер, главное русло уэда.

Елена подбадривала мехари, тот сердился, вскидывал горделиво выпрямленную голову, складывая губы в гримасу презрения и высокомерия.

Откуда-то донесся гул, туареги заспешили еще пуще, выгоняя верблюдов на террасу.

Сухова поднялась вместе со всеми и разглядела внизу, за поворотом, яркие шатры явно арабского образца.

Рядом с палатками стояли двугорбые верблюды, их спешно навьючивали караванщики. Купцы, надо полагать. – Э-ге-гей! – закричала Елена. – Дурачье!

Пара человек вылезла из палаток, разморенно помахивая руками, и тут же похватала карамультуки, углядев туарегов, известных разбойников.

– Уходите! – надрывался Азуэль.

Амеллаль вторил ему на корявом арабском, неистово махая рукой или тыча ею в исток уэда.

Арабы растерянно топтались, не разумея, чего от них хотят эти дикари. А когда поняли, было уже поздно.

Грохочущий вал из песка, камней, разбухшей глины, превращенных ливнем в жидкое месиво, понесся на караван двумя ревущими языками.

Купцы забегали, пытаясь спасти себя и свой товар, но припоздали – вал накатился и подмял под себя яркие шатры, поглотил верблюдов.

Люди лезли на склоны, отчаянно цепляясь за клочки травы, а грязевой поток живо перетирал палатки, всплескивая и вертя мутные водовороты.

Поток схлынул так же быстро, как и начался. Вода сошла или впиталась в сухую землю, лишь кое-где блестя лужицами. Но недолго им блестеть – солнце выпьет их в минуты.

– Вниз, – спокойно скомандовала Елена.

Лагеря в уэде больше не было.

Имели место кучи мокрого грунта. Грязевой нанос у одинокой скалы. И отовсюду торчавшие трупы, тюки, корзины, кожаные мешки…

Оживленно переговариваясь, туареги спустились на влажный, парящий грунт.

– Надо же! – вскричал Азуэль. – Без единого выстрела – целый караван! Ха-ха-ха!

Воины живо откапывали… нет, не купцов, зачем им эти глупые торгаши?

Туареги тащили из вязкой жижи добычу – вороха тканей, кувшины с оливковым маслом, бочонки с порохом, кули с зерном, а когда Амеллаль выудил длиннющий мушкет, восторгу не было предела.

– Спасибо тебе, Хеллен! – возопил туарег. – Ты принесла нам удачу!

– Пожалуйста! – рассмеялась Мелиссина.

Настроение у нее было приподнятым – среди нечаянных трофеев она откопала зеркальце и вдоволь налюбовалась собою.

Спросите любую женщину, которой за сорок, желает ли она вернуть годы молодости, и ответ услышите однозначно положительный. А Елене это удалось в реальности.

Ну, молодость не молодость, но десяток лет она точно скинула!

Завершив «раскопки», воины решили припрятать добычу и хорошенько порыться в уэде на обратном пути.

Возбужденные туареги поскакали на север, к отрогам Атласских гор.

Почти не заплутав, Мелиссина вывела отряд к Крепости ифритов.

Воины малость оробели – их тоже пугали страшилками об этом месте. Но не показывать же свою боязнь Хеллен? Тем более что эта женщина нисколько не боялась злых джиннов.

Мертвых тел нигде не было видно. Живых, слава Богу, тоже.

Елена медленно прошла к вратам Танит, чувствуя разочарование и подступавшую тоску.

Неожиданно она вздрогнула – под аркой, на ноздреватом камне, было что-то написано фломастером. Подбежав, Елена прочитала скачущие буквы:

«Хроно-р получ., раб. Тебя не дожд. Алёна! Включ. только через месяц – сильные Т-эрупции. Дождись! Виктор»

«Дождешься тут с вами…» – вздохнула Мелиссина, сама не желая себе признаваться, что короткая записка из будущего весьма взбодрила ее, придала сил и надежды.

– Амеллаль! – крикнула она. – Наведаемся в Тамугади!

– Это можно!

И туареги с гиканьем, с улюлюканьем погнали своих боевых верблюдов на север.

Не доезжая до заброшенного города, Елена обратила внимание на черные шатры, возле которых, сгрудившись у поилки, толкались верблюды.

Но не это привлекло внимание Мелиссины, а обитатели палаток – они были в полосатых галабеях. Те самые?..

Поделившись своими предположениями с Азуэлем, Сухова добилась лихого: «А мы сейчас проверим!»

Неслышно трусившие мехари приблизились к лагерю полосатых настолько близко, что дозорные всполошились слишком поздно – короткие дротики да длинные стрелы, просаживая спины и грудины, обрывали все попытки крикнуть слова тревоги.

Но вот арабы распознали опасность и – нет, бежать они не стали. Буквально вшестером бросились на туарегов, размахивая скимитарами.

Двое вскинули тяжеловесные карамультуки, прогрохотали выстрелы, ранив одного из кочевников.

За это обоих стрелков уделали сразу. Покончили бы и с остальными, но Елена крикнула:

– Стойте! Не убивайте их!

Она узнала того самого, бородатого, которого намедни подстрелила. Живуч, однако!

Баюкая левую руку в косынке, свисавшей с шеи, араб нерешительно двигал правой, сжимая ятаган. Будто сомневался, биться ли ему или оставить это грязное дело?

Покинув седло, Мелиссина приблизилась к нему.

Тут же рядом с нею возник Азуэль – Елена сделала успокаивающий жест. Дескать, всё под контролем.

– Узнаешь меня? – спросила она бородача.

Тот замедленно кивнул.

– Кто такие? Арабы? Берберы?

– Кулуглисы, – буркнул подстреленный.

– Самого-то как звать?

– Саид я…

– Ответь мне, Саид, зачем вы охотились за мной? Да еще в Крепости ифритов? Неужто не страшно было?

– Еще как страшно, – проворчал Саид, ежась. – Нам приказали захватить женщину, одетую туарегом. Сказали где и когда. Ну и заплатили… Золотыми дукатами.

– Кто приказал?

Кулуглис снова поежился, да, видать, потревожил рану, от чего сморщился.

– Мы его не знаем. Он не из наших, то ли франк, то ли кто еще. Он… такой… опасный. Весь в черном, ни усов, ни бороды, а на щеке, вот здесь – шрам, как перекрестье.

– Ага… А раньше видали его?

– А то! – взбодрился Саид, уверовав в то, что смерть ему не грозит. – Видали, конечно. Чуть ли не месяц назад он нас в Алжире нашел и говорит: «Крепость ифритов покинут четверо христиан сакалиба. Надо их поймать и доставить на берег. Я куплю их у вас по хорошей цене». Ну мы и… сюда. С утра явились, а уже в полдень эти четверо появились. Двух наших, Хусейна и Мустафу, прибили, ну и мы им наваляли. Отвезли на берег и продали тому черному… Аллах свидетель, я не вру!

– Скажи, Саид, а как выглядели те четверо?

– Ну-у… Один такой невысокий и полный, другой повыше, а еще двое здоровенные, плечи – во!

– Понятно. Вот что, Саид. Я могу приказать, чтобы всех вас убили, и мои люди сделают это. Но у вас есть выбор – вы можете стать на мою сторону. Мне нужно попасть в Алжир и найти этого вашего заказчика, что со шрамом.

Не слишком высокий Саид будто вытянулся.

– Мы проводим тебя, госпожа, – клятвенно заверил он, – и произнесем слова верности, положа руку на клинки!

Амеллаль с сомнением покачал головой, но спорить не стал – пока что удача сопутствовала их прекрасной, но расчетливой и по-мужски решительной предводительнице.

Правду говорят странствующие поэты: «Красавица – это меч, разрубающий жизнь!»

Глава 17,

в которой Олег узнает себе цену

«Великолепная пятерка» собралась быстро, опыт имелся, и ранним утром, еще затемно, Олег со товарищи покинул дом графа д’Эбервиля и его будущей супруги.

Сухов перемогся-таки, не стал подниматься, дабы на прощание засвидетельствовать почтение Флоре. Бедняжка и без того проплакала весь вечер.

Шевалье де Монтиньи провожал граф и верная Анакаона, зато уж припасов в дорогу было столько, что впору вьючного тяжеловоза нагружать.

На рассвете покинули Париж, ехали весь день и остановились на ночь в Рамбуйе.

Постоялый двор выглядел не слишком, а потому, дабы не делить постель с клопами, все пятеро устроились на сеновале при конюшне.

Ночью тут хоть и зябко было, зато ни одного поганого кровопийцы. Мыши не в счет.

– Граф выглядит чересчур честным, – сказал Быков, позевывая, – таким блестящая карьера не светит.

– Зато жить будет спокойней всяких герцогов, – подал голос Пончик. – Угу…

– Понч, ты мне лучше скажи, чего от тебя хотел этот черный, – заговорил Сухов. – Кто он такой, вообще? Это самое, может, проговорился как-нибудь?

– Да странно всё, – пожал плечами Шурик, – непонятно как-то… Подъехали трое, ткнули в бок дуло пистолета и вежливо попросили сесть в седло да ехать туда, куда скажут. Я и поехал… А на перекрестке этот черный со шрамом показался из-за деревьев… Вспомнил! Тот мушкетер, который меня пистолетом тыкал, обращался к нему по имени – он черного господином Корнелием называл! Угу.

– Ну хоть что-то…

– Ага! А в казармы когда приехали, я даже спешиться не успел. Один мушкетер всё при мне был, тоже в седле. Я так понял, что мы еще куда-то ехать должны были, но тут Яр с Пахой вломились и все их планы сорвали… Угу.

– Чем дальше, – проворчал Олег, – тем всё страньше и страньше…

На второй день Сухов стал успокаиваться – никаких погонь и преследований они не заметили.

Легкой рысцой, жалея коней, пятерка выехала на дорогу к Орлеану.

Миновав деревянный мост, всадники свернули на неширокий тракт, который с обеих сторон обступили высокие деревья.

Олег подумал, что место весьма подходящее для засады, и тут же впереди выехали из зарослей пятеро серых мушкетеров.

Сухов оглянулся. Ну, разумеется…

Еще полдесятка перекрыли дорогу позади, отсекая пути к отступлению. И что делать?

Скомандовать «Вперед!» и двинуться на прорыв?

И скольким из их пятерки посчастливится выбраться живыми из этой передряги? Уж если тот, кто задумал подловить их, перекрыл вход и выход, можно быть уверенным, что и на флангах засели стрелки. Вот сейчас наводят свои мушкеты, ожидая команды.

– Стойте здесь, – негромко сказал Олег. – Если мне не повезет, ломитесь лесом.

– Ага, щаз-з! – проворчал Комов.

Сухов направил коня к мушкетерам, поджидавшим их впереди. Надо полагать, их специально подбирали по росту и комплекции – верзилы еще те, замучишься убивать.

Среди четверых здоровяков выделялся пожилой мужчина среднего роста, с длинными вьющимися волосами, изрядно отмеченными сединой.

Его загорелое скуластое лицо с тонким хрящеватым носом и проницательными глазами дышало волей и решимостью. Этого пугать не стоит, не из таковских.

– Я имею честь видеть перед собой графа д’Артаньяна? – спокойно спросил Олег.

– Кто вы, сударь? – проговорил пожилой голосом ровным, но весьма прохладным.

– Шевалье Олегар де Монтиньи, к вашим услугам.

– Шарль де Бац де Кастельмор, капитан-лейтенант роты мушкетеров, – церемонно представился д’Артаньян. – Боюсь, шевалье, что вы можете рассчитывать лишь на услуги тюремщика и палача!

– Да неужто? – хладнокровно возразил Сухов.

– Вы убили нескольких моих людей! – повысил голос капитан-лейтенант.

– Тогда, быть может, вы мне объясните, граф, за каким чертом эти ваши люди похищали моего человека? С какой стати они угрожали мне и моим товарищам оружием? Почему они ревностно исполняли приказы некоего Корнелия?

– У господина Корнелия на руках приказ его величества о вашем аресте, шевалье!

– Ложь!

Д’Артаньян дернулся, словно ему отвесили пощечину. – Вы посмели назвать меня лжецом?! – взревел он.

– Вы либо лжец, граф, – жестко заговорил Олег, – либо дурак, коли уж поверили явному вруну, взявшему себе имя Корнелий! Вот офицерский патент, подписанный королем в тот самый час, когда ваши люди похищали моего лекаря!

– Вы врете!

Шпага Сухова зазвенела, сверкнула игольчатым блеском, пугая лошадь капитана-лейтенанта.

– Я не любитель дуэлей, граф, – холодно сказал Олег, – но честь – это штука дорогая, за нее и крови не жаль.

Д’Артаньян долго и пристально смотрел на Сухова, пока в его взгляде не показалась растерянность.

– Позвольте ваш патент, – протянул он руку.

Олег передал ему требуемое. Граф вгляделся в изысканный почерк, в размашистую подпись Людовика, понюхал даже пергамент и вздохнул.

– Пахнет любимыми духами его величества… – пробормотал он.

Задумавшись, он встряхнулся и вернул патент Сухову.

– Тут недалеко по дороге есть неплохой трактир, – заговорил он глуховато. – Я вас больше не задерживаю, шевалье, но надеюсь, что вы расскажете мне всё как есть.

Олег усмехнулся.

– Выпивка за ваш счет, граф!

По случаю теплой погоды хозяин питейного заведения «Сломанный меч» вынес столы и скамьи на террасу, прикрытую лишь от дождя – опорные столбы удерживали решетку с плотно увязанными снопами почерневшей соломы.

С двух сторон террасу окружали стены постоялого двора, так что и светло было, и тепло, и не дуло.

Большую часть мушкетеров капитан-лейтенант отослал в Шартр, оставив при себе четверку тех самых здоровяков, что преграждали дорогу Сухову и компании.

Звали верзил кратко – Жан, Ив, Жюль и Пьер.

Недавние противники заняли весь стол, и уж кабатчик расстарался – вино было отменным, да и закуска не подкачала.

– Этот гад, который Корнелий, – рассказывал Яр, – выкупил нас – меня, Александра, Поля и Эжена – у берберов и тут же, по дешевке, продал голландцам. Те, когда добрались до Роттердама, отправили нас на галеры, а буквально через несколько дней рядом с нами за весло усадили Олегара!

– Корсар его величества, – Сухов приложил два пальца к краю шляпы. – Мой корабль отбил французскую галеру – на нее напали опять-таки голландцы, а потом им на выручку прибыли два брига, и нам пришлось худо. Короче, снесло мою тушку в море, где мне еще разок прилетело, – он коснулся шрама над ухом, – и очнулся я на палубе брига «Миддельбурх».

– А потом мы бежали! – вступил в разговор Пончик. – Угу… Но перед этим, в Роттердаме, видали того самого Корнелия. Я лично до сих пор понять не могу, что ему от нас надо! Если уж он хотел нас укокошить, то чего тогда сразу этим не озаботился? Корнелий же плыл на одном с нами корабле, на том, голландском! Только он наверху, а мы в трюме… И для чего я ему вдруг занадобился в Париже? И почему именно я? Чепуха какая-то! Угу…

Д’Артаньян мрачно кивнул. Ему эта история очень и очень не нравилась.

Выходило, что некий пройдоха использовал в своих темных делах мушкетеров короля, да еще прикрываясь бумагой, якобы подписанной рукой его величества!

Опасные игры. Заигрался Корнелий!

Олег отхлебнул вина и прищурился.

– Граф, – сказал он, – у меня такое ощущение, что не только нам, но и вам следует отныне беречься. Мы не знаем ничего об этом Корнелии. Кто за ним стоит? Какими силами он располагает? Хм… Боюсь, сейчас нам это станет ясно! Слева!

Сухов выскочил из-за стола, выхватывая пистолет, однако могутный Жюль еще раньше распознал прямую и явную угрозу: не меньше десятка крепких ребятишек со шпагами наголо ворвались во двор, мигом углядели выпивавших и закусывавших мушкетеров, и молча бросились к ним.

Одинаковые, как бобы в стручке, ребятишки были одеты по-простому, но у каждого за плечами развевался черный плащ.

Наступление развивалось столь стремительно, что выстраивать оборону по всем правилам военного искусства было просто некогда.

Пришлось нападать.

Жюль с Пьером попытались было заслонить собой капитан-лейтенанта, но не тут-то было – граф, урожденный гасконец, вскочил на стол и, сметая бутылки с тарелками, кинулся на врага. Здоровяки-мушкетеры ринулись следом.

Отряд нападающих разделился – одна половина атаковала д’Артаньяна, другая – Сухова.

Паха с Жекой работали в паре – прикрыв спины друг другу, они деловито сражались. Ноль эмоций, будто рубкой дров заняты.

– Там еще один!

– Достали, блин!

Первым пострадал добрый молодец в черном плаще – Жекин палаш почти снес ему голову.

– Один – ноль!

Павел, пинком отбросив наиболее настырного, рывком нагнулся к убиенному добру молодцу, выхватывая у того из-за кушака пистолет.

Выстрел в упор был удачен – круглая пуля порвала настырному требуху, вынося пару позвонков. После этого не живут.

– Готов!

Тут же и Пончик отметился, выстрелив из мушкетона, – заряд картечи разворотил грудь рыжему молодчику в черном плаще.

– Попал!

Пьер, Жюль и Жан дружно перешли в контрнаступление – в левой руке сжимая кинжал-дагу, в правой шпагу, мушкетеры ударили живым трезубцем, отбрасывая противника.

Но и «рыцари плаща и кинжала» тоже были не лыком шиты – поспешно отступив, они ударили с фланга, сцепившись с д’Артаньяном и Жюлем.

Раздался неожиданный пистолетный выстрел, и меткая пуля сразила мушкетера-великана.

Жюль стоял, качаясь, жизнь покидала громадное тело не сразу. Но вот искра мысли погасла в темных, широко раскрытых глазах, и гигант пал.

Граф словно обезумел – бешено фехтуя, он заколол ближайшего неприятеля, и на него набросились сразу двое.

– Яр! – крикнул Олег. – Смотри за Пончем!

Выстрелив из пуффера и не попав, Сухов метнулся к д’Артаньяну – уж больно умелыми оказались парнишки в черных плащах.

Едва он сцепился с одним из них, свирепо сопящим сквозь безобразные ноздри наполовину отрубленного носа, как Пьер, бледный от ярости, пронзил безносого насквозь.

Тут и Пончик, успевший зарядить мушкетон, внес свою лепту – пальнул, перебивая ногу тому самому умельцу, что наседал на капитан-лейтенанта.

С раздробленным коленом очень трудно фехтовать, поэтому Жан и граф в две руки уделали калеку. Чтоб не мучился.

Враг дрогнул.

– Окружай!

– Не дай им уйти!

Рыжий черноплащечник внезапно взял старт, обошел Быкова и ворвался на террасу. Видимо, рассчитывая уйти через кухню.

С грохотом опрокидывая скамьи, он ломился, пер, и Олег едва догнал его, настигнув в прыжке и повалив на пол.

Рыжий отбивался бешено, но пара хороших ударов по челюсти подействовала вразумляюще.

Сухов вывернул «задержанному» руку и спросил, упираясь коленом в спину:

– Кто такие?

Рыжий грязно выругался, но закончить витиеватое выражение не успел – Олег сломал ему безымянный палец.

– Кто вас послал?

Поток черной брани так и хлынул из ротового отверстия, сменяясь поросячьим визгом – сломался мизинец.

– Дружок, – ласково сказал Сухов, – у тебя еще восемь пальцев. Собираешься и дальше геройствовать? Валяй! Когда я сломаю десятый пальчик, я вернусь к безымянному и сожгу его. Потом сгорит мизинчик. А оно тебе надо?

После третьего пальца рыжий стал гораздо общительней и выложил, что всю их банду во главе с Бертраном по кличке Сивый нанял некий мрачный тип с крестообразным шрамом на щеке.

Он и денег дал, и с оружием подсобил, и эти дурацкие плащи выдал. Хотя чего зря хаять – ночью в лесу в них куда теплее.

Имени своего шрамолицый не назвал, но парочка слуг почтительно обращалась к нему: «Господин Корнелий».

Олег встал, поймал взгляд Пьера и кивнул. Мушкетер тут же заколол рыжего.

– Трое бежали! – воскликнул Пончик, выглядывая из ворот. – Паха с Жекой за ними дунули! И Жан!

– За ними!

Сухов, глянув мельком на бледного трактирщика, крестившегося в дверях, вскочил на коня и выехал на дорогу.

Путь отступления всё еще был виден – день был безветренный, и пыль оседала медленно.

– Вперед! Понч, дождись нас! И оружие собери!

– Понял… – буркнул Шурка. – Угу…

Олег погнал коня по пыльному шляху, да гнедок и сам разгорячился.

Вскоре впереди, за развилкой, показались люди и кони. Двое не хилых ворогов уходили на одной лошади – плащи так и трепетали.

У коняки не было шансов – споткнувшись, животина полетела кувырком, и беглецы почесали на своих двоих.

Жека или Паха – издали не разобрать – выстрелил из Шуркиного мушкетона, да не попал.

Не угодил в беглеца, зато перебил деревце у дороги, и один из плащеносцев с разгону задел его.

Да так хорошо приложился к земле-матушке, что свечку в руки да отпевай – шея у него была вывернута не по здорову.

А под ноги смотреть надо!

– Лови его! Держи!

Последнего из банды Сивого поймали за дорогой, у рощицы молодых дубков. Наподдали как следует, от души, да и повязали.

Подъехав, Сухов осадил коня и спросил бандюгана, дышавшего бурно и натужно – вот-вот веревки, стягивавшие грудь, порвет:

– Что вам приказал Корнелий?

Задышливо хапая воздух, плащеносец ответил:

– Мушкетеров… убить, а тебя… лекаря и еще одного… он всё время говорит «yosh-moyo»… обезоружить, связать… и приволочь в Орлеан. Корнелий… награду обещал за вас… по десять золотых за каждого!..

– Как нас ценят, ребята! – усмехнулся Олег.

Паха с Жекой хохотнули.

Сухов, поглядев на допрашиваемого, поинтересовался:

– Как звать?

– Тристан.

– Где именно Корнелий будет ждать вас в Орлеане? Бандит посмотрел на Олега исподлобья и отвернулся.

– Разговорить? – раздул ноздри Павел.

– Не стоит. Тристан, жить хочешь?

Пленный засопел.

– Мне повторить вопрос?

– Корнелий обещал ждать до вечера среды в монастыре Святого Германа, – пробурчал Тристан. – Надо обратиться к отцу келарю или к настоятелю и передать им два денье и еще половинку разрубленной монеты. И кто-то из них проведет к странноприимному дому – Корнелий будет там.

– Понятно… Ты всё сказал? Ничего не утаил? Мы ведь тебя так просто не отпустим, проверим сначала, всё ли так. И, ежели что не сойдется в обители Святого Германа, шкуру с тебя спустим. Усвоил?

– Усвоил, – зыркнул бандюган. – А только я всё по правде выложил.

– Ладно.

Сухов повернул коня, отъезжая. Быков и Жан вопросительно посмотрели на него.

Олег пожал плечами, и те сразу взялись за Тристана, распутывая на нем веревки.

Сначала бандюган даже помогал им в этом, а после стал беспокоиться. И не зря – Жан, скалясь в тридцать два зуба, затянул на шее у Тристана петлю, а Ярослав перебросил свободный конец через сук.

– Эй! Эй! – заорал наемник. – Ты же обещал мне жизнь!

Сухов сделал удивленные глаза:

– А разве я отнимаю ее?

В следующий момент веревка натянулась, и ноги Тристана оторвались от земли, задергались, словно в страшной пляске.

Досмотрев чужую смерть, Олег сказал:

– В Орлеан! Нам всё равно по дороге.

Глава 18,

в которой оскверняется святое место

Орлеан, выстроенный на берегах Луары, помнил еще кельтов, основавших город Ценабум.

Но он чем-то не полюбился Юлию Цезарю и был разрушен. Через триста лет император Аврелиан прикинул, что неплохо бы и восстановить городишко.

Сказано – сделано. Так и возник Аврелианум, перекрещенный варварами-франками в Орлеан, – «Между небом и Луарой», как гласит девиз на городском гербе.

Ориентируясь по колокольням собора Сен-Круа, Олег пробирался узкими улочками, плотно застроенными фахверковыми домами.

Мостовые были на удивление чисты – то ли сильный дождь прошел, смывая помои, то ли орлеанцы вдруг застеснялись опорожнять ночные вазы за окно. Скорее все-таки дождь был.

Монастырь Святого Германа отыскался на окраине.

Окруженная высокой каменной стеной, обитель отгораживалась от жилых кварталов обширным пустырем, заросшим великанской травой, где паслись козы.

С противоположной стороны пролегал зеленый луг, по которому бродило стадо коров. Буколика.

За оградой монастыря возвышался странноприимный дом, к которому с торца притулилась высокая звонница.

Подъехав к основательным, даже так – фундаментальным – воротам, Сухов спешился, ухватился за молоток, подвешенный на цепочке, и постучал.

Калитка отворилась неожиданно скоро.

Весь проем двери занял постного вида монах в черной, давно не стиранной рясе, подпоясанный веревкой, как то и полагалось бенедиктинцу.

– Что ищете в стенах обители сей? – сладко пропел он.

– Мне бы отца-келаря повидать, – ответил Олег, – или настоятеля.

– Я тут келарем тружусь, зовут меня Малахия, а их преподобие отъехали.

Сухов молча протянул ему два с половиной денье. Малахия напрягся, но монетки принял.

– Пойдемте, дорогие гости, – пробормотал он, – тут недалеко…

За стенами монастыря обнаружился просторный дворик-клуатр, почти со всех сторон застроенный службами и людскими – конюшнями, сыродельнями, коптильнями, больницей с травохранилищем и прочим хозяйством.

Рядом с подворьем тянулись возделанные гряды, а дальше, за домом аббата и почивальнями, торчали кладбищенские кресты.

Лошадей «великолепной пятерки» приняли юные послушники, с уважением поглядывавшие на шпаги и палаши дорогих гостей, и келарь этаким колобком покатился к странноприимным палатам.

Из церкви доносился смиренный хор, выводивший Dies Irae:

Tuba mirum spargens sonum

per sepulcra regionum

coget omnes ante thronum.

Mors stupedit et natura

cum resurget creatura

judicanti responsura…[2]

Величавая латынь разносилась надо всею обителью.

– Сюда, дорогие гости, – прогнулся отец келарь, отпирая двери и поднимаясь по винтовой лестнице на второй этаж. – Келья, что в самом конце коридора, отведена для брата Корнелия.

Сухов молча поклонился и зашагал по плитам, глушившим шаги. Малахия торопливо ковылял рядом.

Остановившись около двери последней кельи, он открыл ее, просовываясь внутрь и выпевая:

– Благодарение Господу…

Ответом ему был пистолетный выстрел, прогрохотавший резко и оглушающе.

Бедного келаря отбросило, а изнутри раздался вопль: – Это не он! Это келарь!

Быков ворвался в келью со шпагой наголо. Его встретили двое молодцев с клинками.

Олег, вошедший следом, заметил распахнутое окно и витой канат, свисавший с подоконника. Канат подергивался.

– Жека! – резко сказал он. – Паха! Мухой во двор!

Этот гад спускается по веревке!

– За мной, братан!

– Живьем брать демона!

Комов с Лобовым затопали по коридору, а Сухов бросился на помощь Яру.

Тому приходилось нелегко – «телохранов» Корнелий подобрал себе умелых.

Быков прижался к стене, ожесточенно отбиваясь, и Олег сразу же отвлек на себя одного из умельцев – остролицего, с проседью в длинных, но редких волосах.

Сухов, вооруженный палашом, решил воспользоваться преимуществом сабли и, отбив удар остролицего, полоснул его по боку.

Противник оказался вертким и не дался, заработав лишь неглубокую царапину, но тут же совершил молниеносный выпад, норовя провертеть в Олеге второй пупок.

Сухову эта идея пришлась не по вкусу – скрестив клинки, он ударил остролицего ногой в колено.

Тот утратил равновесие и нанес «крестьянский удар» – стегнул Олега шпагой.

Погорячился. А вот палаш сверкнул снизу вверх, оставляя кровоточащую рану на животе умельца с проседью.

В следующую секунду клинок ударил сверху, подрубая шею. Готов.

Ярослав заполучил рану на плече, не шибко опасную, но обильно сочившуюся кровью.

Выпад Сухова остановил дуэль, и Пончик тут же ринулся оказывать Быкову первую помощь.

Олег, не дожидаясь друзей, бросился в коридор – и чуть было не попал под пулю. Навстречу ему бежали трое монахов, вооруженные старыми фузеями.

Сухов метнулся в келью, и в тот же миг грохнул выстрел. В распахнутой створке образовалась дыра – кулак пролезет.

Олег выхватил свой излюбленный «флинтлок», пооглядывался – на топчане, где почивал брат Корнелий, валялся пистолет. Рукоятка еще одного выглядывала из-за пояса седого.

В следующий момент перед входом затормозил бенедиктинец, вскидывая свой чудовищный огнестрел.

Сухов оказался быстрее – выпалив из «флинтлока», он угодил монаху в грудь, и тот нажал на спуск уже отброшенный попаданием. Пороховой дым окутал проем двери, пуля ушла в притолоку.

– Заряженные?

– Оба!

Отступив, Олег бросил дымящийся пистолет на лежак, подхватывая парочку пуфферов, что протягивал ему Пончик или Яр – он не видел, кто именно, следя за входом.

Вооружившись, Сухов взял разбег и нырнул в коридор, падая на пол, умело приземляясь, проезжая скользом по полу и вскидывая пистолеты.

Первыми сработали фузеи, паля на уровне живота – и мимо. А вот Олег попал.

Правда, обе пули достались одному и тому же монаху, отброшенному к стене, так ведь напарнику его противопоставить было нечего.

А потому бенедиктинец ухнул по-молодецки, взялся за дуло фузеи своей да и замахнулся ею как дубиной.

Сухов перекатился, и первый удар пришелся по доскам пола, аж гул пошел.

Вскочив, Олег увернулся и хорошенько вмазал особе духовного звания по печени. Тот крякнул и выпустил свое оружие.

Однако силушки в нем хватало – дюжий бенедиктинец набросился на Сухова, бестолково размахивая кулаками. Каждый кулак, как гирька, но ими еще попасть нужно… Попал!

Олега отбросило к двери, а в следующую секунду раздался выстрел – это Пончик, эффектно присев и вытянув руки с заряженным «флинтлоком», пальнул в драчливого монаха.

Ему хватило.

– Кощун! – выдохнул Сухов, морщась, – хорошо его бенедиктинец приложил.

– Ага! – сказал Шурка.

– Уходим!

Подобрав пару трофеев, Олег помчался во двор.

Там он обнаружил Павла с Евгением, возносящих хулу и поношения.

– Удрал, гад! – воскликнул Комов.

– У него тут лошадь была привязана! Он сразу хоп – и рысью отсюда! Догнать?

– А смысл? – пожал плечами Сухов. – Я бы, конечно, задал ему пару вопросов, но гоняться за черным по лесам, по долам… Да ну его к лешему. Да и потом думается мне, что это не последняя наша встреча. Хотя я не Флора, могу и ошибиться. Это самое, вы точно видели Корнелия?

– Точно! – кивнул Паха. – И морда его, и шрам этот. Не сомневайся, сиятельный, он это был.

– Да и черт с ним. Поехали отсюда, пока монахи шум не подняли.

– Эти могут, – проворчал Жека. – Еще и келаря на нас повесят…

Дождавшись «доктора» с «пациентом», Сухов повел друзей прочь. Дорога им предстояла долгая, не стоило задерживаться зря.

Вслед им несся григорианский напев:

Salve, Regina, Mater misericordiae,

vita dulcedo et spes nostra, salve.

Ad te clamamus exsules filii Hevae,

Ad te susperamus, gementes et flentes

in hac lacrimarum valle…[3]

Глава 19,

в которой Олег поднимается на мостик

К Шаранте вышли вечером.

Добираться до Рошфора ночью дружно признали глупостью и расположились лагерем на берегу. А утром тронулись в путь.

Задолго до обеда показался Рошфор-сюр-Мер, столица французского кораблестроения.

Город был нов, его возводили по приказанию короля и под личным присмотром Кольбера, соблюдая все каноны тогдашнего зодчества: улицы Рошфора были прямыми, с рядами одинаковых домов, с шеренгами раскидистых лип и булыжными мостовыми (камень доставляли из Канады – в виде балласта).

А Королевская канатная фабрика, что стояла рядом с улицей Туфер, была самым длинным зданием в Европе – знай наших!

Отсюда открывался прекрасный вид на реку с парусниками – корабли опасались приближаться к топким берегам, и к суше вели деревянные понтоны.

– Красота-то какая! – выразился Быков. – Лепота!

– А где наши? – полюбопытствовал Шурик, приподнимаясь на стременах.

– Найдем!

По Арсенальной выбравшись на улицу Руаяль, Олег выспросил дорогу к докам и поспешил туда.

Галеру де Вивонна он обнаружил сразу, а вот «Ретвизана» видно не было – парусных дел мастера, влекущие на плечах новенький фок из овернского этамина, сообщили Сухову, что флейт «Ретвизан» еще позавчера вышел из ремонта и стоит ныне на рейде.

Стоило узнать такую новость, как Олег мигом различил знакомые обводы – «Ретвизан», чей корпус сиял свежей красной краской, а новые паруса еще не успели утратить белизны, стоял на якорях ближе к противоположному берегу Шаранты.

Нанять лодочника в порту оказалось делом несложным, и вот уже пара гребцов неспешно макает весла, приближая не так давно утерянный и уже чуток подзабытый корабль.

С борта «Ретвизана» заметили шлюпку, но не слишком-то подивились этому.

Но вот кто-то глазастый разглядел-таки среди подгребавших капитана, и весть разнеслась по кораблю со скоростью горящего пороха.

Крики множились, складываясь в недружный хор – ор! – и вот уже вся команда высыпала на палубу, махая руками и подбрасывая шляпы. В качестве апофеоза бабахнула пушка, салютуя.

Развернулся, опадая вниз, веревочный трап.

Посмеиваясь, Олег поднялся на борт. Было приятно, что тебя встречают столь бурно и однозначно.

Знакомые все рожи! Грубо? Да, но верно.

Вон Малыш Джим скалится. И как его рябую багровую физиономию с перебитым носом назвать лицом?

Да и не обидится Джимми Кид на «рожу».

– Здорово, орлы! – гаркнул Сухов.

– О-о-о! А-а-а! У-у-у! – вразнобой заорала команда, и лишь потом, когда Олега помяли как следует, потискали, похлопали по спине и плечам, чувства стали выражаться более членораздельно:

– Правильно Флора сказывала: живой наш капитан!

– Ух и сердилась! Аж ножкой топала!

– Ага! А Прадо чуть всю рожу не расцарапала!

– Ха-ха-ха! А чего он такой неверующий? Будет знать!

– Знакомьтесь: Александр, он же Понч. Ярицлейв, он же Яр. А это Поль и Эжен. Ну или Пол и Джин. Они по-нашему плоховато гутарят, ну да ничего, подтянутся. Мы с ними вместе с голландской галеры бежали.

– Кэриб! Узнаёшь?

– О, мой Бог! Понч?! Это ты?

– Я… Хм, юнгой называть… Не очень так чтобы очень… Угу.

– А меня тут все Беке зовут!

– Пр-рывет, Беке!

– Здорово! Ух, будто в молодость вернулся, честное слово!

– Ёш-моё! Ты только не шибко-то распространяйся об этом.

– Да ты что!

– Вас тут не слишком обижали?

– Га-га-га! Капитан, мы разве похожи на тех, кого легко обидеть?

– Спасибо его светлости, всё тут организовал, направил здешнюю шатию-братию на путь истинный!

– Ну! И паруса нам поменяли, и ядер выдали, и пороху… Всего, короче!

– А герцог на другой день отбыл морем в Гавр-де-Грас. Оттуда, говорит, в Париж. Ну это он не мне рассказывал, это всё Флора – девчонка вместе с его светлостью уплыла.

– И с женихом! Граф какой-то. Главное, утром ее увидал, а к вечеру явился и сразу – будь моей женой!

– Да видел я их всех. В Париже. И в Версале.

– Ух ты! А короля видал?

– Да как тебя! Мы с его величеством поболтали малость. Это самое… Отныне я капитан флота его величества, вот патент! – Гип-гип-гип… – Ур-ра-а!

– Так это что ж теперь, король нам платить будет?

– А куда он денется? Двинем в Тулон, берберов бить, а ежели захватим тамошнюю шебеку, то добыча нам не помешает. Или помешает?

– Не-е-е!

– Вы мне лучше расскажите, что тогда с голландцами приключилось? Когда бомба рванула, меня мало что за борт сбросило, так еще и пулей по башке! Очнулся на «Миддельбурхе»!

– Да чего там… Поперли голландцы… Ну, бешеные! А эти, с «Миддельбурха», ка-ак шваркнут всем бортом!

И пошла веселуха!

– Наших с десяток похоронили…

– А ты как хотел? Война! Всё равно голландцев куда больше поубивало!

– Это – да!

– К-капитан! Так мы, в-выходит, матросы ф-флота его величества?

– Хо-хо! Вот и Бастиан проснулся!

– Да я с-серьезно!

– Всё правильно, Бастиан. И… вот что, мужики, давайте сразу договоримся. Мне этот патент нужен для одного важного дела, я, может, и вовсе уйду этим летом или осенью… – Куда?

– Не скажу, Голова.

– Меньше знаешь, крепче спишь! Угу…

– Это самое… Я к тому, что не собираюсь зажимать вашу волю и гноить на службе. Если кто захочет на берег сойти, сойдет. Без разговоров и без обид. Жалованье у короля не ахти какое, зато и на рее никто нас не вздернет, как пиратов. Да и у берберов кое-что есть в загашнике, можно изъять, если постараться.

– Постараемся!

– Тогда готовимся к отплытию! Я на берег, дела всякие улаживать, а вы… Бастиан! Свежей водой запасись, фруктами, солониной… Ну, сам знаешь!

– Будет сделано, капитан!

И закрутилась, завращалась карусель – «Ретвизан», словно доброе чудовище, поглощал бочку за бочкой, тюк за тюком, сетку за сеткой.

До самой ночи шла погрузка – бочонки, кувшины и прочую тару распихивали по трюмам, каютам и прочим закуткам.

Десятки корсаров, вмиг оборотившихся в нижних чинов Флота Леванта, топали по палубе, поднимая гул.

В глубокой темноте всё стихло. Зажглись три фонаря на корме флейта, дозорные заняли свои места.

Ночевать Олег остался на корабле, уступив большую капитанскую каюту Яру с Пончем, а сам переселился в маленькую по соседству, где обитала Флора.

Уже растянувшись на постели, Сухов втянул нежный запах духов Прекрасной Испанки и вздохнул.

Нащупал под рубахой мягкую трубку с письмом, улыбнулся и закрыл глаза…

…На рассвете, когда зыбкая пелена тумана стлалась по реке, скрывая корабли до кромок бортов, а сумрак одинаково размывал свет и тени, матросы заухали, накручивая кабестан, поднимая якоря.

Течение мягко повлекло «Ретвизан» к морю, и ему в помощь развернулись паруса, шелестя и хлопая на ветру.

Бриз посвежел, сгоняя белесую марь, и заскрипели мачты, натянулись снасти.

В эти минуты флейт еще больше напоминал добродушного морского дракона, оживившегося и поспешавшего к океану.

Улыбаясь, Олег слушал монотонное биение колокола, предупреждавшего всех за клубами туманца об отплытии.

– Так держать!

– Отплывают?

– Да, мессир. Все пятеро на борту.

Человек с крестообразным шрамом на щеке замедленно кивнул.

С борта «Ретвизана» увидеть его было проблематично – туман и ветви дерева, покрытые молодой листвой, отлично укрывали.

Почти все корабли, бросившие якорь на стрежне Шаранты, напоминали сонные подворья – лишь редкие вахтенные слонялись по палубам, дожидаясь сменщиков.

А на флейте весьма энергично бегали, тянули снасти, ставили паруса.

Олегар, Александр, Ярицлейв, Пауль и Эжен покидали Францию, чтобы пристать к ее южным берегам.

– Седлаем коней, – велел Корнелий и поморщился, касаясь шрама. Человек, нанесший ему эту рану, давно уж мертв, но след, им оставленный, порой болит, не сильно, но достаточно для раздражения. – Посуху мы их обгоним. Отправляемся в Марсель.

– Мессир, а почему не сразу в Тулон?

– Капитан де Монтиньи слишком чуток и бдителен, чтобы не заметить нашего присутствия. Не хватало еще, чтобы он стал преследовать нас самих! Пусть выполняет предначертанное…

Глава 20,

в которой Олег приручает кота

Бискайский залив, известный своим коварством, остался позади. «Ретвизан», огибая берега Португалии, не видимые за горизонтом, вышел на простор Атлантики.

Океанские валы катились величаво и вольготно – отсюда и до самого Нового Света волны не встречали препятствий.

Флейт медленно задирал бушприт, словно указуя в небеса, и опускал в едином ритме с океаном.

Олег стоял на шканцах, чувствуя, что пора обвыкания минула – его сухопутные дела остались позади, ныне он попирает палубу корабля.

Боевой единицы Флота Леванта. Ну, по крайней мере король полагает именно так…

– Корабль справа по борту!

Задрав бровь, Сухов достал подзорную трубу. В самом деле…

Трехмачтовик с запада. Рыскает. И что-то не то с его парусами. Кливер на месте, и фок. Грота не видать, а вот от грот-марселя одни обрывки остались.

Такое впечатление, что корабль зацепило штормом, а морячки поленились убрать паруса. Их и сорвало.

И что у них за рулевой? Пьяный, что ли?

Олег в изумлении опустил трубу.

– Тысяча чертей! Да там ни одного человека!

Тут уж с десяток матросов подскочили к борту, всматриваясь в приближавшийся… фрегат?

Нет, скорее, большой пинас, торговое судно. Навио, как испанцы говорят.

В это время ветер переменился, и фок на встречном навио бешено заполоскал – он рвался, как дикий зверь, попавший в западню. Так и рей сломить недолго.

– Бастиан, взять рифы на парусах! Навестим эту лоханку!

– Это д-дело, капитан!

Матросы мигом разлаписто полезли по вантам, ловко заскользили по реям. С зарифленными парусами «Ретвизан» сразу потерял ход.

– Лево руля!

Сравняв скорость и курс, флейт осторожно пошел на сближение.

– Не будем рисковать, Бастиан! Спустить шлюпку! Пойду я, Яр, Малыш, Ташкаль, Паха и Жека!

Ловко перебирая перекладинки штормтрапа, Сухов спустился в шлюпку. Ухватившись за весло, он удерживал ялик, пока все не спустились.

– Весла на воду!

Приближаясь к навио, Олег не различал на встречном корабле следов боя или разгула стихии.

За исключением рваного паруса, всё выглядело чинно-благородно. И тишина…

Поскрипывали деревянные сочленения навио, гудели, натягиваясь, снасти, что-то перекатывалось по кренившейся палубе – и ни одного голоса человеческого.

– А как мы туда поднимемся? – осведомился Быков, задирая голову, – кромка борта находилась высоко.

– А кошка у нас зачем? – хмыкнул Джимми Кид, подхватывая абордажный крюк.

Раскрутив, он забросил его за борт. Подергал – держится вроде.

– Ну я пошел!

– Давай!

Вторым на борт навио, окрещенное, как оказалось, просто до оскомины – «Сан-Педро» – поднялся Олег.

Готовясь увидеть трупы или даже высохшие мумии, они не застали на палубе никого вообще, ни живых, ни мертвых.

– В твиндеке никого! – донесся глухой голос Джима. – Дьявол меня задери, они тут, похоже, обедали! Или завтракали… Сегодня! Каша совсем свежая! Остыла только. Или вчерашняя…

Сухов осторожно прошелся по кораблю-призраку.

Отворив дверь, проник в надстройку. Створки поскрипывали по всему коридору – день открытых дверей.

Заглянув в каюту, Олег увидал довольно аккуратное помещение, прибранное, но без признаков женской руки – типично мужицкое жилище, скорее всего, тут обитал штурман.

Карты, инструменты, здоровенный хронометр явно об этом свидетельствовали. И всё это, ценное и дорогое, осталось на месте.

В соседней каюте наблюдалась та же картина, а в капитанской даже ларец с серебряными песо стоял нетронутым.

Камзол, кстати, тоже висел на своем месте. И шпага, и шляпа.

В кают-компании был накрыт стол, суповая миска стояла посередине, полная аппетитного варева, а тарелки невинно белели нетронутым фаянсом.

Всё выглядело до жути обычно: матросня собралась подкрепиться у себя в кубрике, шкипер с капитаном и прочие «верхи» устроились в своей столовой – у испанцев было очень строго с социальной субординацией.

Всё, всё как обычно, кроме одной малости – людей на борту навио не имелось. Совсем.

– Что за чертовщина, капитан! – взревел Малыш Джимми. – Куда они все подевались?

– Это корабль-призрак, Джим, – серьезно сказал Олег. – Редко, но это случается. Вся команда будто с ума сходит… Шлюпки на борту?

Побледневший Малыш медленно развел губы в ухмылке.

– А вот ни одной! Они всё бросили и ушли на веслах! Ха-ха-ха! А я уж думал, не сам ли Сатана тут позабавился!

– Так, крикни там нашим, пускай подваливают к борту, здесь есть что «унаследовать». Только быстро, а то еще обвинят нас в пиратстве!

Трюмы навио были забиты крокодильими шкурами, ими Сухов не соблазнился, а вот серебро, оружие, дорогая посуда, ковры, одежда, хронометр и прочую утварь оставлять было жалко. Да и глупо.

Когда два корабля притянулись друг к другу, и их борта сплющили кранцы, команда живо перетаскала на «Ретвизан» нежданное «наследство».

Правда, обычных шуточек-прибауточек было не слыхать – люди были подавлены угнетающей, мистической даже, обстановкой.

Тягу к чужому добру корабль-призрак убавил не слишком, но напряжение чувствовалось.

– Капитан! – окликнул Олега Комов. – Тут… этот… кот тут!

– Кто-кто?

– Кот! Обычный котяра! Черный с белым брюшком и в чулочках! Шипит, зараза!.. Видать, выпугали его до смерти!

Сухов заглянул в просторную каюту с буфетом в одном углу и большим топчаном – в другом. На топчане, прижавшись к стенке, сидел кот.

Зверек весь дрожал – уши прижаты, глаза по пять копеек.

– Кис-кис-кис! – позвал его Олег.

Кот глянул на него, как дикий, но шипеть не стал.

– Всё, всё, киса, – сказал Сухов, безбоязненно протягивая руку и касаясь пушистой головы.

Кот вздрогнул, но мяучить не взялся, признавая Олега за старшего.

– Пошли с нами, – проговорил Сухов, подхватывая животинку, и кот не стал сопротивляться. Видать, до того набоялся, что сил уже не было.

А морячки-корсарчики враз заулыбались – хоть одну живую душу нашли, пускай и звериную!

Кот словно снял заклятье, и зловещая тайна «Сан-Педро» перестала пугать.

На «Ретвизане» кот облазил всю палубу, нервно дергая хвостом, приплелся в каюту Олега, из последних сил забрался на топчан и даже клубком не стал сворачиваться, так уснул.

А темный силуэт корабля-призрака всё отдалялся, задирая к небу голые мачты, похожие на кресты… – Кино и немцы… – пробормотал Лобов.

– Слушай, Паха, – улыбнулся Олег, – давно хотел у тебя спросить. Что это за выражение – про кино и немцев?

Лобов заулыбался.

– А-а! Это из Чечни привет! Мы там с Жекой служили, бандосов гоняли. И вот, раза три ловили этих моджахедов сраных, вооруженных не «калашами», а самыми настоящими «шмайссерами». Чё, думаем, за фигня? А потом нам Черим Шалахов, аксакал тамошний, рассказал про немецкие бункера. Там же в войну немцы были. Эсэсовцы. Доты ставили, укрепления всякие. А дед Черим наткнулся на целый подземный завод! Наверное, там раньше большие пещеры были, вот гитлеровцы их и приспособили – поделили на этажи, укрепили бетоном, понапихали всего – даже танков парочку закатили, броневик, а уж «шмайссеры» там на каждом шагу валялись. Дед Черим любил рассказывать, как он нашел подземелье. Ему тогда лет двадцать было. Он с пастбища спускался с горного, да вдруг потерял равновесие – и схватился за какую-то трубу. А та – раз! – и вывернулась! И вроде как люк открыла. Спустился Черим по лестнице, а там – ворота запертые, железные, прямо под насыпью, если снаружи глядеть. А перед воротами – мотоцикл ржавый, а в нем пара фрицев – скелеты в лохмотьях да в касках. Страшно ему стало, вернулся Черим и всё отцу рассказал. Тот не поверил, и тогда он снова отправился в подземелье. Расхрабрился, прошел дальше по туннелям. И потом ему всю жизнь кошмары снились – на том заводе пленные работали. Уж не знаю, чего они там выпускали такого секретного, но припахали их там сотни, а потом газом потравили всех. Вот и представь, каково было деду, когда он увидал неисчислимое количество скелетов в полосатых робах…

Короче, дед нам всё рассказал, мы с Жекой собрали парней и двинули.

…Солнце еще не встало над горами, скалистые вершины на востоке чернели, а снега отливали розовым, в долинах стаивал туман.

Друзья перевалили горушку и спустились в мрачное ущелье, сырое и узкое. Тропы не было, Руслан Шалахов вел команду, ориентируясь по одному ему известным приметам.

Ущелье раздвинулось и вывело в самшитник. С веток деревьев, обвитых лианами, свисал мох-бородач, похожий на водоросли, и доставал до самой воды, журчащей в каменном ложе ручейка.

А потом они зашагали по настоящему храму природы – вокруг них вздымались громадные тисы и буки, забираясь кронами куда выше десятого этажа. В лесу царил особый зеленоватый полумрак, а под деревьями уживались только папоротники и зеленчук.

– Посмотри, Жека, – негромко сказал Тагир, задирая голову, – этому тису две тысячи лет!

Комов глянул без особого любопытства.

– Наверное, не только немцев, – сказал он, – но и этих… скифов видывал.

– Так, еще бы!

Дорогу к подземелью Павел не запомнил, приходилось под ноги смотреть, чтобы не сверзиться с высоты, не оступиться на тропке между скалой и обрывом.

Подъемы, спуски, подъемы, спуски. Бесконечной чередой.

С сырого донышка долин на солнечные склоны. По каменному крошеву осыпи – в пьяный лес. Деревья, пробыв зиму под тяжестью привалившего их снега, так и не выпрямились, росли вкривь и вкось, гнулись дугою и утыкались в землю верхушками.

Но у любой дороги есть конец. В половине двенадцатого Руслан вывел команду к развалинам старинной башни.

Мало что осталось от фортеции – пол-этажа, сложенного из плоских камней.

– Дошли! – выдохнул Шалахов и сел на истертый камень. – Ф-фу!..

Лобов устроился рядом – ноги подломились, и он чуть не шмякнулся задом о каменные плиты.

Говорить не хотелось, на душе было смутно, да и мир вокруг не настраивал на праздную болтовню – горы волнами уходили вдаль, лесистые склоны прикрывали скалистый хребет, а из-за каменистых кряжей выглядывали вечные снега.

– Посидели? – бодро сказал Тагир. – Подъем!

– Здесь вам не тут! – хмыкнул Комов.

Получилось у него гнусаво – насморк одолел.

– Во-он там вход, – махнул рукой Руслан.

Он снял рюкзак и бочком просунулся в узкую малоприметную щель, раскалывавшую скалу сверху донизу.

Лобов втиснулся следом.

Неудобный ход не расширился, но и не сузился, разве что темнее стало. Последние метры Павел одолел в полном мраке, ногой нащупывая, куда встать, и вдруг каменные тиски будто разжались – расщелина вывела в подземную полость.

– Тут камень вместе с бетоном треснул, – послышался гулкий голос Шалахова. – Куда ж я его засунул… А, вот…

Щелкнул фонарь. Яркий голубой луч света пронизал тьму, упираясь в серую стену, шершавую и раковистую, с явными следами снятой опалубки.

– Хорошо хоть арматуры нету, – пыхтел Тагир, пропихивая тулово в косую щель.

– Была! – откликнулся Руслан. – Бандосы ее спилили.

– И где мы? – спросил Лобов, оглядывая потолок, где ржавели стальные профили и проседали железобетонные плиты.

Из узких щелей свисали желтоватые сосульки сталактитов.

– Тут был аварийный выход, – ответил Шалахов. – Когда немцы отступали, они рабочим газ пустили, а все входывыходы подорвали. Видел ту осыпь за скалой? Вот под ней как раз и ворота были. Деду моему повезло, ему открылся колодец к доту. Дот так и не построили – Сталинград случился, а колодец остался. Оползень его и вскрыл… Гляди!

Руслан посветил на дальнюю стену, пробитую аркой проема. Рядом довольно отчетливо читалась надпись «TOD».

– Смерть, – перевел Шалахов. – Открытие аварийного выхода каралось смертью. Ну пойдемте…

Там, где две стены полости сходились, открывался еще один длинный туннель – потерна. По ее стенам тянулись часто набитые кронштейны для кабелей, уходили в перспективу коробчатый воздуховод и облезлые трубы. Вверху вился провод, соединявший подвешенные к потолку фонари.

Здесь Лобов впервые увидел скелет, даже два скелета. Оба желтые, только на одном кости вылезали из полуистлевшей робы узника – полосатая шапочка прикрывала череп с ошметками скальпа, а на другом разлезался черный мундир.

– Обершарфюрер СС, – прокомментировал Руслан. – Видишь, у него на погонах по одной звездочке? – Больше на ромбик похоже, – не согласился Павел.

– Мало ли на что похоже, всё равно звездочка.

Туннель шел прямо, углубляясь в недра горы, пока не вывел в обширное помещение с низким потолком, подпертым мощными колоннами квадратного сечения.

Налево и направо вели железные двери, распахнутые настежь. За ними лучи фонарей высвечивали двухъярусные койки и груды серого тряпья.

– Казармы, – коротко сказал Шалахов.

За казармами проход делался шире и расходился под прямым углом вперед, вправо и налево.

– Нам направо, – подсказал Тагир. Руслан лишь сопел сосредоточенно.

– А слева чё? – полюбопытствовал Лобов.

– Там комнаты для офицеров, – ответил Шалахов.

Павел посветил за высокий узкий проем, и в круге света заплясал плакат – Адольф Гитлер при полном параде делает ручкой.

Ниже прыгали алые буквы, не поблекшие за годы: «Heil Hitler!»

– Будто в прошлое провалились, – гнусаво сказал Комов и зашмыгал носом.

– Можно подумать, настоящее лучше, – проворчал Тагир.

Отряд свернул направо, световые пятна заметались впереди, то сбиваясь, то бросая на стены прыгающие тени.

И вот коридор закончился. За широкими решетками дверей завиднелись ряды и шеренги толстых колонн, удерживавших гору над обширным залом, по площади равным парочке баскетбольных площадок.

Четкую разметку опор повторял строй ржавых станков и генераторов под сетчатыми кожухами, а всё свободное место было завалено скелетами в полосатом и ветхом. Задушенные «Циклоном Б» лежали вповалку, мешая кости в чудовищной катакомбе.

– Твою мать… – только и выговорил Лобов.

Перед его мысленным взором пронеслись, промелькнули кадры старинных хроник: усатенькое лицо, не лишенное мужественности, челка, спадающая на глаза.

«Хайль Гитлер!» – вопит кто-то невидимый, и тупая серая масса восторженно ревет в ответ: «Зиг хайль! Зиг хайль!»

Колючая проволока, тысячи живых костяков, закоптившиеся трубы крематориев… «Мессершмитты», изящ но ложащиеся на крыло и скользящие вниз над мирным городом…

Как это всё было далеко! И как стало близко.

– Сюда, – глухо сказал Руслан, посветив на пол, заделанный листами дырчатого железа.

Луч полоснул по черной пустоте, квадратному вырезу в ржавой желти, заметался, задрожал, высекая редкие блики на ступеньках трапа.

– Нам вниз.

Иволгин спустился вторым и осмотрелся. Точно такой же зал, что и наверху, разве что убиенных куда меньше – единицы. Зато все как один в зеленой форме вермахта.

И своих порешили. Засекретили.

– Ну ни фига себе, – присвистнул Комов, перебирая жирно смазанные МП-40, почему-то прозванные «шмайссерами». – Да их тут на роту хватит!

Лобов аккуратно оттер смазку, проверил ствол, взвесил пистолет-пулемет в руках.

– Кино и немцы! – хохотнул Руслан. – Вон запасные магазины.

– Ух ты! – восхитился Павел. – «Парабеллум»! Прикинь?

– Это «вальтер», – со знанием дела возразил Комов.

– Один хрен!

– Тихо! – насторожился Тагир. – Слышите?

Издалека, словно из недр горы, доносились гулкие шаги.

– Это внизу, под нами, – сказал Руслан. – За мной.

Шалахов осторожно спустился ярусом ниже. Шагать дальше было некуда – завал камней и кусков бетона преграждал путь.

Руслан, пробуя ногой каждый обломок, полез наверх.

– Обвал был, – сказал он негромко. – Или подрыв… Длинная очередь из автомата ударила четко и гулко. Не все пули попали в щель, а те, что залетели, чиркали по потолку и с отвратительным визгом рикошетировали, вонзаясь в груду обломков. Донеслось басистое:

«Алла-ах акбар!»

– Отползаем! – скомандовал Руслан.

– Сука ваххабитовская! – зло прошипел Тагир.

На четвереньках «разведчики» ушли с линии огня.

Когда Лобов стал спускаться с кучи, за его спиной прогремел взрыв. Оглушенный, Павел покатился вниз, ссаживая руки и ноги об острые выступы кусков бетона.

Загрохотали кувалды и ломы, и вот ворота, заложенные блоками шестьдесят с лишним лет назад, со страшным скрипом открылись. Распахнулась лишь одна створка, но и этого было достаточно, чтобы пропустить с десяток молодчиков в камуфляже, с автоматами наперевес, дюжих и ражих.

Тагир, спиною поднимаясь по трапу, вскинул старенький АКМ, посылая короткие очереди. Пули передавали всю свою убойную силу.

Бронежилеты на парочке бандитов, бородатеньком и усатеньком, они не пробили, но отшвырнули тела: один разбил голову о камень, другой накололся на торчавшую арматурину.

Ответные выстрелы прочертили кровавый пунктир поперек тощей груди Тагира – однополчанин задергался, закидывая голову, и свалился, ломая хлипкие перила.

Лобов с Комовым, прикрытые Русланом, взлетели на верхний ярус и открыли огонь из «шмайссеров».

Сухой кашель МП-40 прозвучал эхом из прошлого, поражая врагов полвека спустя.

– Жека! – крикнул Руслан. – Паха! Бегите! Я прикрою!

– Фиг ты угадал! Отступаем все!

Лобов бросился к трапу. Крутанувшись на первой ступеньке, он обернулся к бандосам и вскинул «вальтер», вовремя поразив чечена, бросавшего немецкую гранату «колотушку».

Первая пуля выбила пыль из черной куртки, а вторая, разодрав щеку, вошла в мозг. Чечен упал, а на счет «пять» рванула граната, подбрасывая двоих молодчиков в воздух.

Чтобы не гадать, убил – не убил, Паха подстрелил этих на лету, прижатый к ребристым ступенькам ударной волной.

Руслан что-то прокричал ему, но Лобов не услыхал товарища, только головой покивал.

Оскальзываясь, они оба влезли по трапу наверх, перекатились в сторону и побежали. В стальной настил снизу задолбили пули.

– Уходим! – прорезался голос Шалахова в гудении, переполнившем голову Павла.

Одолев цех, Руслан на мгновение замер, прислушиваясь. Топот и крики подтвердили, что погоня приближается.

Шалахов осклабился, неожиданно сорвался с места, будто что вспомнив, и скрылся за дверьми офицерских покоев.

Вскоре он вернулся, волоча на руке целую поленницу немецких гранат с длинными ручками.

– Разбирайте!

– Думаешь, не протухли? – спросил Евгений.

– А сейчас проверим!

Тут перед проемом входа показался бандос с автоматом. Он затормозил и бросился обратно, под защиту стен, но те ему не помогли – кувыркавшаяся граната упала за порогом решетчатых врат и взорвалась.

– Ложись!

Еще парочка улетела, с визгом меча секущие осколки.

Лобов вытянул шнурок с привязанным к нему фарфоровым шариком, дернул и швырнул сбоку, как биту при игре в городки. Рвануло. Решетчатые ворота не выдержали – сложились пополам и рухнули.

– Уходим!

Первым бежал Руслан, за ним несся Лобов, а замыкающим бежал Жека. Бежал и прихрамывал – левая штанина набухала кровью.

– Сильно задело? – спросил на бегу Павел.

– Пустяки! Дело житейское!

Самое трудное ждало друзей впереди – потерна.

Прямая и длинная, она не позволяла спрятаться, а пробежать ее за рекордное время не позволяло ранение – Комов всё сильнее хромал, однажды чуть не выстелился на бетонном полу, и Лобов с Шалаховым подхватили его под руки.

Они были примерно на середине туннеля, когда сзади зататакал пулемет MG-34.

Им очень повезло, что стрелок взял высоко, и пули лишь фонари на потолке расколачивали да искры выбивали из кронштейнов.

Но следующая очередь ляжет точнее… – Падай!

Пули крупного калибра просвистели над самой головой Лобова, с глухим звоном дырявя короба вентиляции и оставляя длинные щербины на трубах.

– Не вставайте! – раздался вдруг незнакомый голос, усиленный динамиком.

Павел приподнял голову и увидел родимую десантуру, парней в голубых беретах. Оглушительно задолбил ручной пулемет, противостоя немецкому Maschinengewehr 34.

– Выходите, выходите! – продолжал кричать десантник. – А мы тут зачистим малехо!

Лобов ничего не сказал. На четвереньках они с Русланом помогли встать Женьке и пошкандыбали к выходу…

– Вот так я с фашистами повоевал, – проговорил Лобов. – А чё? Неправда разве? Фашисты, в натуре!

– Правда, Паха, – серьезно сказал Сухов.

Глава 21,

в которой Елена попадает в сети

Елене было очень неуютно, когда она снова покидала Крепость ифритов. Неспокойно.

Но и выбрать пассивный вариант решения – сидеть на месте то ли неделю, то ли месяц, дожидаясь открытия врат, – она не могла.

Всё ее неуемное существо протестовало, хотелось немедленного деяния, прорыва, борьбы и победы.

И вот отряд туарегов с Хеллен во главе тронулся на север, к Кусантине.

И чем более отдалялась крепость, тем меньше тревог мучило Сухову. Она поступала правильно.

Кусантина возникла неожиданно, выстроенная в неожиданном месте, среди расчлененных каньонов и скал. Белые постройки, прилепленные к склонам гор, утопали в глянцевитой зелени.

Местечко это было облюбовано издревле.

Первыми тут отметились еще финикийцы, поставив город Цирту. Потом их сменили нумидийцы, переименовавшие Цирту в Сарим-Батим и провозгласившие град сей столицей своего царства.

Появление туарегов осталось незамеченным – через Константину постоянно проходили и проезжали, на повозках и верхом. Перекресток.

Ближе к морю земли стали выглядеть богаче и приветливей – вокруг раскинулись виноградники, оливковые рощи, чащи пробкового дуба и миндаля, пастбища, сады и поля.

Всё цвело и пахло. Даже места для ночевок походили на райские кущи.

Амеллаля красота природы подвигла на амурные приключения. Однако стоило ему приблизиться к Елене, переходя невидимую, но подразумеваемую грань, как острый клинок уперся туарегу в бок.

Мелиссина улыбнулась и сказала:

– Я замужем, Амеллаль. Не балуйся.

Кочевник отошел, еще больше зауважав предводительницу.

Удивительно, но всю дорогу до Алжира отряд Хеллен одолел без приключений. И вот он, белый город у синего моря!

– Нам нужно в Касбу! – возбужденно крикнул Саид. – Пираты там кучкуются, и Корнелий с ними!

– Веди, – обронила Елена.

Построенная на развалинах римского Икозиума, крепость Касба стала городом в городе.

Пират Хайр эд-Дин, прозванный Барбароссой, возвел здешние дома, зажимавшие узкие улочки, обнес их крепкими стенами и крутым валом, укрепил фортами и башнями.

Тысячи рабов годами обтесывали камни и обжигали черепицу, лишь бы только грозная фортеция стала надежным убежищем, куда вход ворогу заказан.

Город за стенами Касбы представлял собою россыпь белых домишек, выше которых задирались только перистые листья финиковых пальм.

Кое-где надо всею этой одноэтажностью поднимались мечети. Аль-Кбир была самой старой, зато мечети Кетшауа и Аль-Джадид, стоявшие рядышком, отливали новизной.

Впрочем, вниманием Мелиссины владели вовсе не достопримечательности, а население. Его не было.

Словно в пору нашествия, все жители попрятались, а по улицам носились отряды вооруженных молодчиков, кричавших что-то непонятное и воинственно махавших ятаганами, скимитарами и прочими железяками.

– Саид! – окликнула Елена. – Выясни, что происходит!

– Да, госпожа!

Кулуглис поскакал к перекрестку, куда сходились три кривые улочки. Туда как раз выходила, вернее, выбегала толпа янычар – от силы двадцать душ.

Потрясая ятаганами, они орали вразнобой:

– Трики! Трики!

Мелиссине было видно, как Саид попытался расспросить янычар, а те окружили его и живо стащили с седла.

– Вперед! – резко скомандовала Елена, понукая мехари. – Надо спасти Саида! Он наш!

– А янычары? – уточнил Амеллаль.

– Убить всех, кроме одного! Этого прикончим потом, когда он выложит нам всё!

Туарегам только скажи…

Крепконогие верблюды врезались в толпу, беснуясь и ревя. Исторгая дикие крики, кочевники с высоких седел разили неприятеля копьями и старинными, очень длинными мечами, бог весть с каких веков сохранившимися.

Янычары попробовали оказать сопротивление, но его подавили самым безжалостным образом.

Полдесятка воинов Аллаха, в халатах и чалмах, совершили попытку к бегству, но ее не засчитали – беглецов настигли и порубали в переулке.

Елена не была любительницей пускать кровь, но в данный момент это было необходимо – ничто так не сплачивает бойцов, как взаимовыручка.

Ко всему прочему, в городе затевалась неслабая заварушка, а в такие моменты резня – обычное дело, подозрения и преследования отряду туарегов и кулуглисов не грозят. Ну-у, если, конечно, свидетелей не оставлять.

Саид, потрепанный, но живой, ошалело покрутил головой, обозревая побоище.

Спешившийся Амеллаль подвел последнего из янычар, раненого, без чалмы, сверкавшего выбритой головой.

Глядя на него сверху вниз, Мелиссина холодно спросила:

– Что творится в городе?

Янычар долго и пристально смотрел на нее, задирая загорелое лицо со скобкой черных усов, пока Амеллаль не пнул пленника, побуждая того к ответу.

– Наши скинули Хаджи Али-агу, – проговорил янычар, задыхаясь, – не хотим, чтобы нами османы правили! Своего дея поставим! Хаджи Мехмед-агу!

– А почему вы кричали Трики?

– А так уж прозвали его – Хаджи Мехмед-ага Трики.

– Понятно, – сказала Елена и кивнула Азуэлю, стоявшему у пленника за спиной. Сверкнул клинок, и сабля врубилась янычару в шею, как топор в молодое дерево.

Готов.

– Уходим, – приказала Елена, разворачивая верблюда. – Веди, Саид!

– В Касбу?

– В Касбу!

Просто так уйти не получилось.

Противостояние сторонников аги с мятежниками, выступавшими за дея, усиливалось – отовсюду доносился треск мушкетных выстрелов, звон и лязг клинков, крики. Дважды даже пушки стрельнули.

Объезжая дворец Дар ас-Султан, Мелиссина выбралась на широкую улицу, уходившую в перспективу, где металась пара всадников.

Свернув в нужный переулок, отряд оказался на круглой площади.

Будто специально, именно это место выбрали для выяснения отношений две группы всадников-янычар.

Бравая пехота выглядела в седлах жалко, до кавалеристов им было далеко, зато ятаганами они размахивали умеючи.

Вылетев с двух улочек, янычары с ходу столкнулись, схлестнулись, смешались, устраивая ожесточенную рубку.

А тут – туареги! Неведомо, что уж там в янычарских мозгах крутанулось, а только недавние противники дружно набросились на отряд Мелиссины.

– Бей их! – скомандовала Елена, понукая своего мехари.

Янычар в засаленной чалме наехал на Азуэля, и кочевник вооружился длиннущим – почти в рост человека – мечом. Фехтовать с противником он не стал, а уколол острием клинка коня янычарского.

Тот заржал от боли и встал на дыбы, сбрасывая всадника наземь.

Верблюды в бою уступают коням, в этом отношении они животные никудышные.

Ни топтать врага, ни грызться верблюды не станут, что одногорбые дромадеры мехари, что их двугорбые сородичи бактрианы.

Сверхдлинный меч или короткое копье – это для обороны, а нападать туарегу лучше всего вооружившись луком и стрелами.

Правда, в упавшего янычара стрелять не пришлось – собственный конь наступил хозяину на голову.

Нечаянно.

Отбившись от янычара копьем, Елена снова крикнула:

– Бей их! Бей!

Стрелки растянули луки, загудели тетивы…

Это было похоже на расстрел – всадников сносило с седел, те умирали сразу же или в то краткое мгновение, пока падали в уличную пыль.

Янычары дрогнули, сгрудились, упрощая задачу кочевникам, – ни одна стрела даром не пропала! Но давний воинский навык тоже кое-что значил.

Нашелся во вражеском стане человек с командирскими замашками, построил своих, не деля по политическому признаку, и повел в бой.

С диким криком «Алла-а!» янычары ударили по туарегам клином, рассекая отряд надвое и разворачиваясь.

Двое кулуглисов погибли, оказавшись на острие удара.

Туарег-лучник пострадал из-за своего верблюда: тот не вовремя споткнулся – и потерял хозяина.

С одной половиной отряда осталась Мелиссина, с другой – Амеллаль и Азуэль.

– Бей их! – в который уже раз выкрикнула Елена, вонзая копье в ближайшего к ней янычара.

Тот зарычал, одной рукой хватаясь за древко, а другой отводя ятаган, и женщина добавила – кинжалом ударила в шею, чуть ли не падая с мехари, и тут же оттолкнулась от плеча убитого, возвращая равновесие.

– Уходим! – завопил Саид.

Сухова оглянулась – одна из улочек была свободна – и развернула своего верблюда. Туареги Амеллаля, дравшиеся с янычарами, отбросили противника, не добив, и поспешили за Мелиссиной.

Преследовать их никто не стал, вражинам было не до того.

– В Касбу!

В крепость проникли через ворота, из которых валил народ, пеший и конный, – жители Касбы не прятались, как в остальном Алжире, тут всем хотелось поучаствовать в «празднике непослушания».

Касба ничем особенным не отличалась от окрестных кварталов – те же беленые жилища, извилистые улочки, слепые фасады, скрывавшие за собой внутренние дворики, редкие окошки, крохотные и зарешеченные.

Но и разница тоже чувствовалась.

Касбой владели местные беи и реисы – пиратские капитаны. Здесь целые улицы были застроены унылыми бараками-баньос, где жили рабы-христиане, ночуя в гамаках, подвешенных один над другим.

Крепость была не так уж и велика – треугольная, она сужалась, уходя вверх от широкого основания, прилегавшего к колоннаде набережной и площади Мучеников, где было принято проводить казни и продавать в рабство.

В Касбе не росло ни единого деревца или кустика, не существовало площадей, а дома лепились не только боками вдоль улиц, но и над ними, смыкаясь верхними этажами и закрывая небо причудливыми сводами.

Узенькие переулки – легко упереться руками в стены домов напротив – вились замысловатой вязью, безо всякой логики, постоянно сменяясь каменными ступенями лестниц, пропадая в тени каменных туннелей, снова выныривая или заводя в тупик.

Площадь Мучеников открылась внезапно – очередной переулок, больше смахивавший на подземный ход, окончился вдруг, и перед путешественниками распахнулось обширное пространство.

На площади было людно, между торговых рядов, укрытых в тени колоннад, и по солнцепеку бродили пираты в живописных нарядах – широченных шароварах и рубахах, в безрукавках, усеянных блестяшками, и в огромных чалмах – сам султан позавидовал бы. Местные жители были в меньшинстве, как и гости заморские.

Отдельно кучковались мальтийские рыцари. У этих были благие намерения – рыцари выкупали из рабства христиан, чему берберы не препятствовали. Ведь свобода тоже стоит денег.

Хватало тут и верблюдов, и лошадей, и осликов, так что отряд Мелиссины не привлек особого внимания.

Здесь никого не боялись – Касба являлась надежным логовом пиратов, пушки цитадели держали под обстрелом весь порт, забитый фелюгами и шебеками.

Даже сам турецкий султан не станет рисковать, посылая сюда свой флот, лишь бы наказать непокорных, избравших себе дея, – отпор будет жестоким, сил у берберских пиратов немерено, с ними лучше не ссориться. – Сюда, сюда! – заторопился Саид.

Спешившись, он подошел к крытой галерее, где восседал достопочтенный старец с пышной бородой, в богатом халате и пышном тюрбане – истинный патриарх.

– Это тот самый арнаут, – сказал кулуглис, оборачиваясь к следовавшей за ним Елене, – что был с черным человеком, когда тот покупал у нас четверых пленников из Крепости ифритов!

Саид слегка поклонился арнауту, тот ответил ему доброжелательным кивком.

Мелиссина, обойдя кулуглиса, обратилась к торговцу:

– Ты видел, как некто в черном, с крестообразным шрамом на щеке, купил четырех мужчин, доставленных отрядом кулуглисов. Знаешь ли ты этого человека?

Арнаут важно покивал, оглаживая бороду.

– Аллах свидетель, – проговорил он неожиданно писклявым голосом, – видел и знаю. Зовут его Корнелием. Этот человек часто бывает здесь. Почти никогда не делает покупок, но уж если тратит деньги, то не скупится и берет самый лучший товар. Зачем он тебе, женщина?

– Я хочу увидеть его и задать пару вопросов.

Торговец покивал задумчиво, покряхтел, вставая, и сделал приглашающий жест:

– Пойдем, я провожу тебя. Корнелий должен быть у себя. Это недалеко.

Мелиссина оглянулась, но своих туарегов не приметила рядом – они топтались у торговых рядов, прицениваясь.

– Пойдем, – сказала она.

Арнаут семенил впереди, шаркая шлепанцами-кавушами, Саид шагал позади, держа ладонь на рукояти ятагана.

Отошли они совсем недалеко, углубившись в тень колоннады, когда на Елену пала крепкая сеть.

Кляня себя за глупую доверчивость, женщина мгновенно выхватила кинжал, но он ей не помог – Саид оказался проворнее и обезоружил Елену.

– Предатель! – выдохнула Сухова.

Кулуглис безразлично пожал плечами, помогая двоим расторопным прислужникам арнаута связать женщину.

– Это слова, – проговорил он, – слабый шум, что возникает и тает в воздухе, не имея ни значения, ни веса. А вот золотые дукаты весьма увесисты, хе-хе… И с какой стати я должен хранить верность именно тебе? Если уж на то пошло, то я по-прежнему верен Корнелию. О тебе он тоже говорил, как и о тех четверых. Вот мы и поджидали тебя. Не вышло в Крепости ифритов, получилось в крепости Касба! Ну что стоишь? Ты же хотела увидеть Корнелия?

Вот и шагай!

Суетливый арнаут отпер тяжелую толстую дверь, покрытую резьбой, и завел Елену вовнутрь. Там ее, будто по эстафете, приняли крепкие дебелые женщины.

Седобородый торговец неспешно отсчитал сребреники, скидывая их в протянутые руки Саида, после чего произнес не без удовольствия:

– За тебя, о женщина, можно просить любую цену! Хвала Аллаху, в мои сети угодила золотая рыбка! Ха-ха-ха!

Глава 22,

в которой Олег не оставляет свидетелей

Морской путь вокруг Испании оказался для «Ретвизана» мирным и спокойным. Вплоть до широты Балеарских островов.

Забавно, что в Средиземном море, особенно в тех местах, где простор зажат между Иберийским полуостровом и Африкой, судоходство было весьма оживленным – каждый божий день с палубы флейта можно было наблюдать хищные шебеки со стремительным силуэтом косых парусов, мелкие фелуки, испанские навио, шедшие в караване, мальтийскую галеру, пинас под бело-зеленым флагом герцога Тосканского.

Однажды даже турецкий фыркате, то бишь фрегат, показался.

И ничего, обходилось как-то.

А тут, чуть ли не в прямой видимости Майорки, показался испанский фрегат, видимо направлявшийся на историческую родину из Неаполя.

Фрегат следовал на юго-запад, «Ретвизан» – на северо-восток. Оба корабля ловили свежий норд-вест, проходя встречными курсами. Вот так бы и шли себе дальше, так нет же…

Олег посматривал на «испанца» в подзорную трубу. Фрегат был не из самых больших, по числу орудий примерно равный флейту.

И вот как раз вокруг этих орудий шла нездоровая суета – канониры спешно заряжали пушки, готовясь к бою.

– Понч! – окликнул Сухов своего главного комендора.

– Вижу, капитан! – отозвался Шурка.

В бытность свою корсаром при эскадре Моргана, Олег частенько жалел, что нету с ним рядом Пончика.

Поразительно, но Александр Игоревич Пончев, врач-терапевт по образованию, был пушкарем Божьей милостью.

Причем именно в старинных орудиях он знал толк, что выяснилось, когда он увлекся историческими реконструкциями. Клепать себе латы и рубиться на фестах Саше было не слишком интересно, зато пострелять из каких-нибудь бронзовых кулеврин – это только давай.

Понч будто чувствовал орудие, интуитивно понимая, сколько нужно пороху заложить, насколько приподнять ствол, дабы влепить ядро именно туда, куда нужно.

И ядра летели, как полагается, поражая цели с исключительной меткостью.

Вот и попробуй определи в человеке его главный талант! Живешь себе, живешь, уверив себя, что ты медик и место твое – в районной поликлинике, а тут раз – и выясняется, что здравоохранение вторично, что ты рожден для палубы пиратской бригантины – гонять канониров да палить из бронзовых пушек по испанским галеонам.

Йо-хо-хо, так сказать. И бутылка рому.

Сухов перевел трубу к шканцам фрегата, где собрались офицеры. Ну-у, назвать их офицерами можно было лишь с натяжкой. Сброд.

Явно не флот его католического величества. Но и на купцов бегавшие по палубе испанцы мало походили.

Пираты? Или купчишки, решившие малость поразвлечься? Знают же, собаки, что им ничего не будет за морской разбой против вероятного противника. Максимум, пожурят.

Но это в том случае, если разбойное дело увенчается успехом. А вот на это испанцы могут не надеяться.

– Бастиан! – крикнул Олег. – Джим! Быстро сеть натянуть!

– Понято!

– Мушкетеры – готовсь! Абордажная команда!

– Да мы завсегда!

Сухов ухмыльнулся, поймав себя на мысли, что ему даже хочется нападения испанцев.

– Давайте, давайте…

У него за плечами нет десятков лет опыта, как у иных «водителей фрегатов», бороздивших моря, зато насчет ха-арошей драки он тоже – завсегда! Пусть только сунутся.

– Идиоты, – пробормотал Пончик, наблюдая за тем, как нос испанского фрегата окутался дымом.

Вскоре долетел грохот залпа погонных орудий, и пара ядер подняла фонтаны брызг перед «Ретвизаном» – недвусмысленное приказание остановиться.

Кренясь, испанцы совершили поворот оверштаг.

Олег поднес трубу к глазам и прочитал название фрегата – «Маравильяс».

– Ну-ну…

Испанцы убрали лишние паруса, дабы поскорее сравняться с «Ретвизаном».

Вероятно, капитан «Маравильяс» был человеком бедовым и склонным к авантюрам. Во всяком случае, он явно страдал избытком самоуверенности.

Конечно, убегать флейту было некуда.

Назад? Особо шустро не развернешься, да и фрегату это только на руку – он пустится в погоню как раз по тому курсу, которым следовал изначально.

Податься к югу с попутным ветром? Так и тут погони не избежать. Короче, некуда деваться!

Вот только самонадеянному испанцу даже в голову не приходило, что «Ретвизан» никуда деваться и не собирается.

– Понч! Как только приблизимся на расстояние выстрела – залп нижним деком!

– Понял! А потом мы их картечью приголубим! Угу…

– Ну, тебя учить – только портить. Яр! Паха! Жека! Ташкаль! Убирайте своих с палубы! Пуля, она ж дура. Ваш выход чуть попозже.

Матросы флейта убрали паруса в самый последний момент, когда их корабль еще не сравнялся с испанским.

Понч тоже не стал дожидаться, пока «Маравильяса» окажется на траверзе.

Пусть даже чуток под углом, но тяжелые ядра наделают бед гордым идальго.

– Огонь!

Орудия с нижней палубы прогрохотали немного вразнобой, пуская над волнами пугающие громы.

«Ретвизан» сближался с фрегатом не параллельными курсами, а как бы расходясь, под углом, поэтому ядра ударили в борт «Маравильяса» вроде как малость сзади.

Половина или меньше чугунных шаров застряла в толстых брусьях левого борта фрегата, а остальные влетели точно в пушечные порты, ломая орудия, калеча и убивая прислугу.

Несколько пушек «Маравильяс» всё же выстрелило, но залп оказался жидковат.

Тут же грохнули орудия на верхней палубе фрегата, заряженные, как и на «Ретвизане», картечью.

От этой беды серьезно пострадал блинд, досталось гальюну, но никого из команды флейта не задело – поторопились испанцы!

Зато Пончик дождался-таки удачного расположения – едва фрегат нарисовался справа по борту, как вся батарея на верхней палубе «Ретвизана» выдала залп.

Сухов хищно улыбнулся, ощутив вздрог корабля и жар сгоревшего пороха.

Книппели, вращаясь с грозным гудением, пролетели по-над палубой «Маравильяса», сбривая снасти, мочаля и ломая реи, прорывая паруса.

Картечь сбривала живые души, зачищая палубу от испанцев, – те, в кирасах и гребенчатых шлемах, выстроились с мушкетами на изготовку. Парада не получилось.

– К повороту фордевинд! Поворот!

Забегали матросы, тягая снасти. Мушкетеры бдели, отстреливая особо прытких испанцев.

«Ретвизан» плавно развернулся перед носом «Маравильяса», не забыв садануть из погонных пушек, и перебросил паруса, сближаясь с фрегатом вполветра.

Прошло слишком мало времени, чтобы испанцы успели перезарядить орудия, зато канониры флейта раздували фитили.

– Паруса долой! Залп лагом! Огонь!

Сблизившись с испанским кораблем почти вплотную, «Ретвизан» сотрясся, поднимая тучу дыма.

Олег засмеялся – кот, нареченный Кошей, возбужденно кружился у его ног, мяукая и дергая хвостом.

Бойцовый котяра!

Ядра, выпущенные в упор, окончательно изуродовали левый борт «Маравильяса» – из проломов тянуло дымом, слышались крики и стоны.

Одна из мачт фрегата, подрубленная книппелями, не выдержала и повисла на снастях, угрожая свалиться команде на голову. Впрочем, как раз команды и не было видно.

Вернее, было, да всё мертвые тела. Ан нет, есть еще живые!

– На абордаж!

Якорьки-кошки на длинных цепях, раскрученные сильными руками, полетели на палубу испанского корабля, вонзаясь крюками в фальшборт, цепляясь за трапы.

– Тяни! Еще!

Две палубы стягивались в одно поле боя. Самые рьяные из экипажа «Ретвизана» не дожидались, пока флейт сойдется с фрегатом бортами, и с гиканьем перепрыгивали на испанскую территорию по-тарзаньи, на канатах.

Испанцев уцелело немало, один за другим они поднимались с нижней палубы, выбегали из надстройки, крича: «Да здравствует король!»

Вот только король был далеко, а палаши и пистолеты вчерашних корсаров – близко.

Навязанный испанцам бой, ожесточенный и яростный, ошеломил их. Пострадавшим от артиллерии, теперь кабальерос и прочим мучачос, приходилось отбиваться от рубак, не имевших понятия о правилах фехтования.

Малыш Джим, Паха, Кэриб, Айюр, Голова, Яр теснили высокомерных кастильцев, составив клин, что толчками разваливал поредевшую команду фрегата, пуская кровь и не реагируя на мольбы о пощаде.

Ташкаль, Ицкуат, Прадо, Бастиан заняли позиции на шканцах, деловито заряжая мушкеты, тщательно выцеливая врагов, убивая – и живо доставая пороховницы.

– Малыш! – крикнул Олег. – Пленных не брать!

Занятый делом Джимми Кид кивнул только, с маху обрушивая палаш на испанца, следующего в очереди на умертвие.

– Ты хочешь убить их всех? – поинтересовался Шурик.

– Нам не нужны свидетели, Понч. Ни одна сволочь не должна сболтнуть, что боевая единица Флота Леванта напала на испанский корабль.

– Да ведь они сами напали! Угу.

– Королю Испании этого не докажешь. Хм. А чего я стою? Надо и мне размяться!

И Сухов перемахнул на палубу «испанца».

– Веселей, ребятки! Шинкуй папистов!

– Га-га-га!

Честно говоря, Олегу даже жаль было экипаж «Маравильяса». Не все же из них жаждали крови, кому-то нынешнее боестолкновение абсолютно не нужно, однако делать нечего – свидетелей оставлять нельзя, это правда.

На службе королю им меньше всего нужны неприятности, иначе поставленных целей добиться не удастся.

Вдруг да командование косо смотреть станет, подозревать в нехороших вещах. И как прикажете, с подмоченной-то репутацией, в рейд отпрашиваться по берберским тылам? То-то и оно…

Сухов вспорол живот набежавшему на него испанцу, поморщился при виде вывалившихся кишок и вонзил палаш в шею, на которой болтался большой медный крест.

Не спас…

В это время обычный гвалт боя усилился – на нос фрегата из-под палубы полезли солдаты в черных камзолах.

В засаде сидели, что ли?

Бравая команда Джимми Кида сразу обратила взор на свежие жертвы, но Олег, напрягая глотку, докричался до них:

– Малыш! Отходите к шкафуту! Живо! Понч!

– Щас я!

Шурка без слов понял замысел командира и почесал на бак.

– Номера три, четыре и пять, – приготовиться к залпу по команде! – донесся его голос.

– Готово! – откликнулся Илайджа.

– Огонь!

Три орудия, расположенные в носовой части верхней палубы, выстрелили одновременно, множа гулкий грохот пальбы.

Картечь буквально смела испанцев, размозжила, растерзала их тела. И этот залп стал последним в недолгом сражении.

Испанцы сдавались, но их не брали в плен.

Кто-то из команды фрегата в отчаянье выпрыгивал в море – этих гасили и за бортом.

– Чисто, капитан! – проревел могучий Малыш Джим.

– Чисто, – проворчал Сухов, брезгливо кривя губы и выбирая место, не залитое кровью. – Ступить нек уда… Джимми Кид громогласно расхохотался.

– Так, слушать меня! Забираем отсюда всё ценное и поджигаем эту лоханку! Начали!

Пираты… то бишь законопослушные флотские, радостно заорали. Добыча? Любо!

Сам Олег прогулялся по каютам, приглядев для себя роскошный камзольчик, темно-индиговый, с искусным шитьем. И шпага хороша, подходит к костюмчику.

Часа за два «Маравильяс» освободили от всего маломальски ценного, включая увесистый сундучок с золотыми дублонами, и зажгли факелы.

Разбежавшись по всему кораблю, морячки-корсарчики поджигали всё, что горит, заботливо устраивая пожар.

Из трюма, из кают, из носового кубрика повалил дым.

Родился и набирал силу гул пламени, разгоравшегося под палубой. И вот огонь вырвался наружу, заметался, как хищный зверь, не знающий, что же ему пожрать сначала, а что потом.

«Ретвизан» поспешно отвалил от обреченного корабля, а пожар на «Маравильясе» разрастался, его зычный рев пугал даже на расстоянии.

Жар не достанет до флейта, а всё равно не по себе как-то…

– Целы? – спросил Олег, оборачиваясь к Пахе и Жеке.

– Да чё нам сделается! – ответил Лобов, не отрывая глаз от бушующей стихии.

Огонь взбирался на мачты, и те становились похожи на горящие кресты. Как апофеоз, рванула крюйткамера, раскалывая и бросая вверх чуть ли не половину прогоревшей палубы, роняя мачты.

Приток воздуха придал сил огню, косой столб дыма и вихри искр относило ветром к югу.

Прошло немного времени, и выгоревший корпус фрегата сложился, раскололся, расползся по воде грудами парящих углей.

– Спектакль окончен, – сказал Сухов. – Поднять паруса!

Пару дней спустя флейт «Ретвизан» вышел к южному берегу Франции.

Вскорости показалась Королевская башня, высившаяся на стрелке мыса, – тот прикрывал от бурь Тулон, важнейшую базу Флота Леванта.

Капитан де Монтиньи прибыл к месту прохождения службы.

Глава 23,

в которой Елену доводят до слез

Елена очутилась в довольно просторном помещении, но всевозможные занавеси, растянутые вдоль и поперек, скрывали размеры.

Пол был устлан толстым ковром, а потолок расписан узорами на кусках отлично выделанной кожи, прибитой к доскам тополевого дерева. Витал тяжелый аромат мускуса и ладана.

Смуглые крепкие женщины, шелестя длинными платьями джалабия, обступили Мелиссину и вежливо, но настойчиво повлекли во внутренние покои.

– Вряд ли меня хотят убить, – стала вслух размышлять Сухова, – следовательно, продадут в чей-нибудь гарем.

Старшая из служанок удивилась:

– Ты знаешь наш язык?

– Я много чего знаю! – отрезала Елена.

– Не сердись, – мягко сказала женщина, – старый Юсуф-челеби добр…

– Это арнаута зовут Юсуфом? – перебила ее Мелиссина.

– Его. Он евнух, он торгует самыми красивыми и умелыми женщинами, а его покупатели – эмиры, паши и даже сам падишах.

– Рада за них, – отрывисто сказала Елена.

– Разве ты не хочешь стать женой богатого владыки?

– Я и так замужем!

Служанка вздохнула.

– Юсуфа-челеби не волнуют такие мелочи.

– Ну тогда его бородатая голова недолго задержится на плечах!

Тут пара девушек торопливо внесла сложенные платья.

– Тебе надо переодеться.

Мелиссина раздраженно пожала плечами. Бежать сейчас, из хорошо охраняемого дома, было глупо – поймают. И впредь будут присматривать.

Нельзя позволять эмоциям возобладать над рассудком.

Коль уж ты оказалась в плену, надо тщательно просчитывать каждый шаг, обдумывать каждое слово, каждый взгляд.

Елена почувствовала прилив злости. Ну как можно было так глупо попасться? Наивно довериться… этому… этому…

Слов нет для выражения! Проклятый кулуглис!

Ничего, туареги – прекрасные следопыты, они обязательно найдут ее!

Мелиссина усмехнулась не без горечи: ты, подруга, реально помолодела. И не только телом, но и умом.

Амеллаль, может, и найдет ее – на суше. Однако как только «красивую и умелую женщину» отведут на корабль – всё.

Туарег и море несовместимы. Так что думай сама. И надейся только на себя. Олег непременно вызволил бы ее, но он не знает и не может знать о том, где она и что с нею.

Следовательно, запасемся терпением и не будем перечить тем людям, что простодушно считают тебя своею пленницей, которую можно выставить на продажу.

Стоп. Ты опять заносишься, подруга.

Тебя выставят на продажу, как породистую лошадь, как…

Спокойствие, только спокойствие. Помнится, как-то в Каире, когда Игнатий Фока представлялся купцом, ты изображала белую невольницу.

Было противно, да, но что же делать? Иногда необходимо принимать правила чужой игры, чтобы потом, выбрав нужный момент, сделать свой ход – и победить.

Терпи, подруга. И жди.

– Покажи, – потребовала Елена.

Служанка проворно развернула джалабию из дорогой ткани цвета красного коралла, с вышивкой золотом на вырезе и рукавах.

Стянув с себя накидку и рубаху, Мелиссина довольно приподняла руками свои груди, заметно подтянувшиеся и по-молодому упругие.

Хорошо выглядеть молодой! Особенно когда рассудок соответствует твоему реальному возрасту, давно уже не нежному.

Надев джалабию и сменив шаровары из грубой ткани на тончайшие и легкие, полупрозрачные, как колготки из лайкры, Елена прикрыла пышную гриву волос кокетливой шапочкой, вышитой мелкими жемчужинками и бисером, – головной убор с поклоном подала одна из девушек, с восторгом глядевшая на Мелиссину.

– Скажи-ка, – небрежно осведомилась Елена, – а известен ли тебе один тутошний торговец по имени Корнелий?

– Такой весь в черном и со шрамом на щеке, как буква «даль»?

– Он самый.

– Его тут все знают! Он и с Юсуфом-челеби дела имел. Две или три луны назад хозяин продал ему четырех белых мужчин. Корнелий сильно обрадовался и щедро заплатил Юсуфу-челеби.

– Эти мужчины… Их привел Саид?

Старшая служанка покривилась.

– Саид очень грязный и подлый. Да, это он привел тех четверых. Только… Корнелий – не торговец.

– Не торговец? А кто тогда?

– Не знаю… Только Юсуфу-челеби он заплатил куда больше за тех четверых, нежели выручил за них, продав голландцам.

– Голландцам? Тебе даже это известно?

Служанка польщенно улыбнулась.

– Пусть мужчины считают нас глупыми, но мы-то знаем, что тут и как на самом деле. К Юсуфу приходили рыцари с Мальты и рассказывали, как некий Корнелиус почти даром отдал четверых белых рабов на голландские галеры.

– Вот как… Так кто же он, этот Корнелий?

– Никто не знает, но все его… побаиваются. Говорят, колдун он.

– Красавица! – раздался писклявый голос.

Обернувшись, Елена оглядела Юсуфа-челеби как мерзкое насекомое, но тот лишь расплылся в сладчайшей из улыбок.

– Проводи ее, Лейла, – распорядился он.

Старшая служанка поклонилась и повела Мелиссину в довольно просторный внутренний дворик.

Он был замощен камнем, а дом, окружавший патио, выходил на него крытой галереей.

Тонкие колонны поддерживали резной навес, выложенный фаянсовой плиткой, синей с белым, как гжель.

Дом был выстроен в форме буквы «П», но высокий каменный забор замыкал стены в четырехугольник, надежно прикрывая двор и обеспечивая уединение.

Открытых мест, где бы чувствовался солнцепек, было мало – раскидистые деревья давали густую тень.

В патио хватало народу – купцы арабских кровей, в своих халатах, чалмах и тюрбанах, составляли живописную конкуренцию цветочным клумбам.

Прямо посреди дворика, в зыбкой тени пальм, был расстелен большой ковер. На нем пугливо жались три девушки в шароварах и блузах, просвечивавших на солнце.

Мужчины шумно оценивали их прелести, будто барышники, знающие толк в лошадях.

– Видишь того худого араба в белом бурнусе? – прошептала Лейла. – Это Толстый Абдулла, большой охотник до женщин. Он самый опасный из них изо всех. Тебе туда.

Презрительно фыркнув, Елена продефилировала на солнце, дразняще покачивая бедрами.

Ее бесили эти вонючие мужики, вздумавшие торговать бедными невольницами. Пусть у них хоть во рту пересохнет!

Появление новой красотки оборвало разговоры. Торговцы буквально пожирали Мелиссину глазами, а она отвечала им неласковой усмешкой.

Юсуф подсеменил и прошипел:

– Разденься!

Елена оглядела сборище купчиков, потевших от вожделения, и небрежно стянула платье. По патио пронесся стон.

– Пять тысяч курушей! – воскликнул Толстый Абдулла. Его остроносое лицо со впалыми щеками казалось изможденным.

– Семь тысяч! – подпрыгнул жирный, расплывшийся турок, колыхнув всеми своими многочисленными складками.

– Десять тысяч, – веско сказал бронзовокожий мавр великанского роста в роскошном тюрбане, спокойно разглядывавший Елену и, судя по всему, получавший от этого чисто эстетическое удовольствие, без налета эротики.

– Десять пятьсот!

– Одиннадцать!

– Пятнадцать тысяч! – выдохнул Абдулла, бледнея.

– Двадцать пять тысяч, – объявил мавр, и всеобщий выдох словно обозначил границу допустимого.

Ни слова не сказав, перекупщики словно признали: «Я – пас!»

Юсуф-челеби сделал суетливый жест Мелиссине: одевайся! Продана.

Елена прошла в дом, окунаясь в тень, как во мрак, а в ушах всё звучала цена, за которую ее продали. Ее! Продали!

Лейла сунула женщине в руку чашу с соком, и Сухова выпила его весь.

Ничего… Это еще не конец света.

Показался Юсуф, и Мелиссина еле сдержалась, чтобы не сдавить его грязную шею. Побрезговала.

– Тебя уже ждут, Хеллена, – сообщил торговец.

Небрежно подвинув Юсуфа, в комнату шагнул покупатель, тот самый мавр.

Дорогой халат еще пуще увеличивал его размеры, а голову увенчивал большой тюрбан, разукрашенный бусами и павлиньим пером.

– Меня зовут Каравулык, – представился он. – Я – кызлар-агасы, глава темнокожих евнухов гарема его императорского величества Мехмеда IV, падишаха Высочайшего Османского государства. Я доволен увиденным. Лелею надежду, что мой великий господин оценит по достоинству такую одалиску, как ты.

– Посмотрим, – вымолвила Мелиссина.

Дюжие османы окружили ее и повели, следуя за Каравулыком. Главный евнух шагал, не оглядываясь, к пристани, где слегка покачивался турецкий фрегат со смешным названием «Йылдырым», что означало «Молния».

Юсуф-челеби семенил рядом с Каравулыком, оживленно болбоча.

Всё произошло, когда процессия миновала колоннаду, запиравшую площадь Мучеников.

Грянули два выстрела, поразившие Юсуфа, и на османов набросились туареги.

Их было всего шестеро, Елена с радостью узнала Амеллаля, да вот только те османы, что стерегли ее, были не простыми охранниками, а опытнейшими янычарами.

Каждый из них таскал на перевязи по два пистолета, еще парочка стволов торчала у турок за поясом.

Туареги набросились на янычар, потрясая трофейными ятаганами, и напоролись на кинжальный огонь.

Трое умерли сразу, еще двоих добили контрольными выстрелами.

Израненный Амеллаль, прислонившись спиною к колонне, сполз на землю, пачкая камень кровью, и Мелиссина, оттолкнув усатого янычара, кинулась к нему.

Не обращая внимания на окрики, она присела рядом с туарегом, подхватила рукой его клонившуюся голову с развязавшимся платком, укрывавшим рот.

Туманившийся взгляд Амеллаля прояснился, губы кочевника дрогнули, кривясь в улыбке.

– Это непотребство – показывать то, чем ешь… – прошептал он.

– Дурачок, – ласково сказала Елена.

– Жалко как… Ничего-то я не смог… А Саида мы распяли! Тут, неподалеку, на красивой двери… Сдох уже, наверное…

– Так ему и надо. Спасибо тебе, Амеллаль.

– За что?

– За всё!

Туарег закрыл глаза, блаженно улыбаясь. И умер.

Мелиссина бережно опустила его, медленно поднялась.

Янычары не насмехались, они серьезно глядели на нее.

– Что уставились? – буркнула Елена. – Ведите!

Она бросила взгляд на Каравулыка, искренне желая ему той же участи, что постигла Саида, и главный евнух наметил улыбку. Понял, наверное…

Поднявшись на борт фрегата, Сухова гордо прошагала в отведенную ей каюту, опустилась без сил на скромное ложе и расплакалась.

Она сдерживала слезы, как могла, но они лились и лились, жгучие и обильные.

– Имею право, – сказала себе Елена, шмыгая носом. – Я женщина!

Мелиссина спрятала лицо в ладонях, и ее плечи затряслись от рыданий.

Выплакав всю черноту, что скопилась в душе, она испытала опустошение.

За тонкой переборкой запели – грустный женский голос выводил напев на незнакомом Елене языке.

Мелиссина горько усмехнулась – она не единственный «груз» на борту, хватает тут белого товара, лохматого золота.

Встав, Сухова подошла к единственному окну в частом переплете, выходившему за корму.

Берег медленно удалялся. Алжир, Касба, Амеллаль, Крепость ифритов – всё уходило назад, теряясь за ширившейся полосой моря.

– Олег, помоги! – тоскливо прошептала Елена. – Олежек!..

Глава 24,

в которой Олег прибывает на новое место службы

Тулон расположился в славном местечке, занимая западную окраину Ривьеры.

Здесь, на южных берегах, белые скалистые утесы чередовались с золотистыми песчаными пляжами и живописными бухточками-каланками, а дальше от моря тянулись невысокие холмы, гребенчатые от виноградников.

Выше всех поднималась гора Фарон, покрытая гарригами – древними лесами из сосен и кустарника.

Залив у Тулона просто создан для кораблей, и кардинал Ришелье не зря сказывал, что город сей «будет нашим первым военным оплотом на Средиземном море».

Правда, старая гавань Тулона была узковата, и лет за двадцать до описываемых событий ее расширили под чутким руководством Луи ле Ру д’Энфревиля, тогдашнего морского интенданта.

Когда «Ретвизан» вошел в бухту, у пристаней и на рейде стояло несколько десятков кораблей.

Тут была и всякая мореходная мелочь вроде флиботов и паташей, и огромные линейные корабли.

«Руаяль Луи» и «Солейль Руаяль» – трехпалубные громадины по сто десять орудий на каждом.

Неподалеку стоял 82-пушечный «Септр», рядом отражался в воде «Сен-Эспри», вооруженный семидесятью двумя орудиями.

И еще, и еще…

«Фидель», «Санс-Парейль», «Шеваль-Марин», «Фортюн», «Темерер»… У этих по пятьдесят – шестьдесят пушек.

– «Ретвизан» им не чета, – усмехнулся Сухов.

Его место во-он там, у причалов, где скромно притулились малые фрегаты, флейты и пинасы.

Если «Фортюн» или «Ассюр» – каждый при пятидесяти шести пушках – можно было считать крейсерами Флота Леванта, то «Ретвизан» и прочие здешние флейты приближались к рангу эсминца.

Отсюда и разница в тактике. Если большие корабли выстраивались в линию, дабы потрясти неприятеля мощью артиллерийского залпа, то флейты атаковали роем – дивизионом в три – пять судов набрасывались на стопушечный гигант.

Или отгоняли его, как лайки медведя, чтобы не лез куда не надо.

Сторожевая галера «Марешаль» подошла к борту «Ретвизана», и ее командир поинтересовался, за какой надобностью флейт заявился в расположение кораблей Флота Леванта.

Получив ответ, галерщик отвесил поклон Сухову и дал знак аргузину. Шиурма дружно загребла, увлекая «Марешаль».

А «Ретвизан» медленно, влекомый всего несколькими парусами, приблизился к свободному причалу. Портовики живо спустили кранцы и приняли швартовы.

Приехали.

Первым на берег сошел Олег.

В своем любимом черном камзоле с серебряным шитьем и брабантскими кружевами, в шляпе с перьями, он был неотразим.

Нынешнюю моду Сухов недолюбливал, особенно панталоны, да что же делать, коли все так ходят? Тренд, однако.

Скинув обычные ботфорты, он переобулся в туфли с дурацкими пряжками. С дурацкими, да, зато хоть ногам легче.

Олег неторопливо прошелся по пристани, обозревая базу королевского флота.

Вдоль берега тянулись приземистые пакгаузы, канатные мастерские, конторы, кузницы.

Грузчики катили бочки и волокли тележки, доверху нагруженные тюками.

Скрипучие лебедки с усилием перетаскивали на палубы толстые сетки с ядрами. Бочонки с солониной и прочими припасами закатывали по сходням.

Щеголеватые офицеры и матросы, одетые по-крестьянски, выглядели очень деловито, направляясь по исключительно важным делам. Например, горло промочить в ближайшей таверне.

Покрутив головой, Сухов приметил молодого офицера, чье лицо внушало доверие, и подошел к нему, приподнимая шляпу.

– Олегар де Монтиньи, – представился он, – капитан этой славной посудины.

– Анн Илларион де Турвиль, – поклонился его визави, – капитан во-он того красавца!

Тростью он указал на 50-пушечный фрегат «Дюк», едва заметно покачивавшийся на рейде.

– Каким ветром в наших краях, шевалье? – поинтересовался де Турвиль с улыбкой.

– Попутным! – рассмеялся Сухов. – Еще зимой мы били испанцев в Вест-Индии, а нынче, имея на руках королевский патент, полны желания колошматить берберов. Не подскажете ли, кому мне представиться?

– Лейтенант-генералу Дюкену, маркизу дю Буше. Я также имею честь служить под командованием этого способнейшего флотоводца, который не даст спуску и самому де Рюйтеру! Авраам Дюкен давно бы уж вышел в шефы д’эскадрэ, если бы не одно печальное обстоятельство – он гугенот.

– А, стало быть, – подхватил Олег, – все неумехи, но зато верные католики ставят Дюкену подножки.

– Именно! – воскликнул Анн Илларион. – Старине Аврааму по-дружески советовали перекреститься, но в вопросах веры он тверд. Или тут вся загвоздка в упрямстве. Между нами говоря, характер у лейтенант-генерала отвратительнейший!

– Лучше быть под началом ворчуна и зануды, – усмехн улся Сухов, – чем вельможного дурака, только и умеющего что ножкой шаркать.

– Полностью с вами согласен, шевалье! – горячо одобрил де Трувиль. – Постойте… Вы что-то говорили о Вест-Индии…

– Мы там корсарствовали, – ухмыльнулся Олег. – Гоняли испанцев в хвост и в гриву, грабили их и топили.

– О-о! Так и я прошел корсарскую школу! Только мальтийскую. Впрочем, испанцам от нас тоже доставалось. Ну, не буду отрывать вас более, шевалье. Рад был познакомиться! – Дружески пожав руку Сухову, Анн Илларион добавил: – Дюкен, скорее всего, находится на флагмане. Это «Сен-Эспри».

Раскланявшись с де Турвилем, Олег отправился искать плавсредство, готовое доставить его на флагманский корабль.

Он уже присмотрел небольшой гукер «Изольда», готовившийся к отплытию, и хотел было переговорить с командой насчет того, чтобы подбросить его к «Сен-Эспри», когда стоявший неподалеку человек, по виду старый матрос, окликнул его:

– Ищете кого, шевалье?

Сухов внимательно посмотрел на матроса.

Легкая небритость и потрепанная одежда флотского плохо сочетались с правильной речью и хорошими манерами.

Лицо у него выглядело усталым, а горькая складка в уголку рта выдавала человека, привыкшего к неудачам.

– Это ваш гукер? – полюбопытствовал Олег.

– Тут много моего… – неопределенно протянул матрос. – А к чему вам «Изольда»? Для увеселительной прогулки? Мм?

– Мне надо прогуляться к «Сен-Эспри», – усмехнулся Сухов, – представиться начальству.

– О, так вы капита-ан! Офицер пера? Мм?

– Офицер шпаги, с вашего позволения, – холодно поправил флотского Олег. – Хоть у меня в ножнах и палаш, сударь, я с удовольствием доказал бы вам, что умею с ним обращаться. Вот только у меня нет привычки затевать дуэль с безоружным.

– Не горячитесь так, шевалье, – криво усмехнулся матрос. Повернувшись к гукеру, чья немногочисленная команда молча наблюдала за разговором, он крикнул: – Готье! Погоди пока.

– Слушаюсь, ваша светлость! – долетел ответ.

– Ах, вон оно что… – медленно проговорил Сухов. – Уж не с маркизом ли дю Буше я имею честь беседовать?

– Уж, – буркнул флотский и отрекомендовался: – Лейтенант-генерал Дюкен.

Олег подтянулся.

– Олегар де Монтиньи, капитан флейта «Ретвизан», – отчеканил он. – Его величество удостоил меня офицерским патентом, а я выбрал местом службы Флот Леванта.

Дюкен протянул руку, и Сухов вручил ему свой патент и письмо от Луи-Виктора.

– Герцог де Вивонн просил передать вам лично.

Лейтенант-генерал, насупившись, с кислым видом, ознакомился с грамотой за подписью короля, а затем вскрыл письмо.

Лицо его несколько просветлело во время чтения.

– Так, значит, пират… – проворчал Дюкен. – Что ж, меня это устраивает – все эти корсары с флибустьерами, конечно, натуры необузданные, зато они с кораблем на «ты». Позвольте спросить, шевалье, а почему вы избрали именно Тулон?

Олег ухмыльнулся.

– Хочу надрать задницы берберам, господин лейтенант-генерал.

Тут всю ворчливость и занудство маркиза дю Буше как рукой сняло, и он весело расхохотался.

– Тысяча чертей! Мне это нравится! Только учтите, шевалье: берберы – дьявольски коварны, и сила за ними немалая. На море они опаснее испанцев и голландцев вместе взятых!

Сухов тонко улыбнулся.

– Это ничего, мы тоже не пальцем деланные.

– Как-как?! О, это надо запомнить! Что ж, на этом будем считать представление завершенным. Готовьтесь, шевалье! Вам первому сообщаю приятнейшее известие: через три дня выходим в море! Решено навестить Хаджи Хусейн-дея, прозванного Меццоморте и объявившего себя адмиралом пиратов. Надо будет поставить его на место!

– Слушаюсь, господин лейтенант-генерал!

Три дня прошли, но эскадра Дюкена так и не смогла покинуть пределы Тулона – офицеры пера не пустили.

Эти волокитчики повязали лейтенант-генерала массой формальностей и кучей бумаг.

Лишь на пятый день, окончательно рассвирипев и клятвенно пообещав лично килевать всех, от коменданта и ниже, Авраам Дюкен вывел корабли в море.

Эскадра была построена в две колонны – в левой шли большие корабли, следуя в кильватер за флагманом.

Передним мателотом «Сен-Эспри» был «Дюк», за «Дюком» поспешал 46-пушечный «Шеваль-Марин».

Справа рассекали волны четыре корабля поменьше: два флейта, «Ретвизан» и «Галлард», пинас «Хамекон» и 24-пушечный фрегат «Лежер».

Придерживая шляпу на ветру, Олег созерцал строй.

– Красиво идут! – послышался голос Быкова.

Сухов кивнул не оборачиваясь.

– Два лишних дня как дураки простояли, – пробурчал Пончик. – Любой лазутчик давно уже предупредил бы Меццоморте. Угу…

– Ну, если верить рассказам об этом пирате, – проговорил Олег, – бегать от нас он вряд ли станет. Скорей уж сам набросится.

Тут Быков замялся, но всё же задал давно мучавший его вопрос:

– А когда ж до дому, капитан?

Сухов вздохнул.

– Я разговаривал с Турвилем. Он говорит, что командование наметило поход в этом году на Алжир и Тунис. Это самое, скорей всего, двинем к Варварскому берегу летом, осенью погода непредсказуема.

– Летом, значит, – бодро сказал Яр.

– Именно. Обстреляем берег, высадим десант, устроим берберам маленький, но удаленький крестовый поход. А дальше вариантов два – либо мы, под покровом ночи, отходим к западу или востоку от скопления войск, тихонечко высаживаемся и на цыпочках уходим к Крепости ифритов, либо остаемся на месте и опятьтаки ночью высаживаемся. Переодетые, минуем вражий стан и – на юг.

– А что, сами мы не можем этого сделать? Без флота?

– А ты сможешь незаметно приблизиться к берегам Алжира? Подойдем в одиночку к тем местам днем – стопроцентно ввяжемся в сражение. И что ты сделаешь против целой флотилии шебек, фелюг и прочих галер? Нет, в этом случае мы обязательно попадем на берег, но только в кандалах, как рабы. Приблизиться к Варварскому берегу ночью? Понимаешь, у меня тут ни эхолота, ни радара нету. В этом времени только полный идиот высаживается на берег ночью, заранее не осмотревшись, не обнюхавшись, не промерив глубины. Разбиться о рифы или налететь на мель – легче легкого. В крайнем случае подойдем как тати нощные, но не к самой суше. Спустим шлюпку и уже на ней догребем. В этом случае шанс разбиться – пятьдесят на пятьдесят.

– То есть, – хмыкнул Шурка, – если развязать войну, то высадка выйдет безопасней?

– А вот представь себе! Флот потопит или разгонит пиратские корабли – уже плюс. На берегу будет царить столпотворение – пушки, янычары, конница… Пока светло, мы высмотрим местечко для высадки и в темноте выгребем туда. А там, пользуясь суматохой, скроемся.

– Я понял так, – сказал Быков, – что главное – это перетопить всякие шебеки.

– Именно. Пираты – вот главная опасность. И тут без флота – никуда. Нет, конечно, можно и рискнуть. Броситься на прорыв, увертываясь от пуль, с огнем в очах. Глядишь, половине из нас повезет. Вот только не собираюсь я объяснять Гелле или Инге, почему не приволок и не сдал им на руки Понча с Яром. Не терплю женских слез.

– Не терпит он, – буркнул Пончик. – А чего это сразу Гелла? Может, это мне придется объяснять Елене… – По-онч… – затянул Быков.

– Молчу.

Олег вздохнул.

– В том-то и дело, Шурка, что все мы внезапно смерт ны. А я хочу вернуться к своим без потерь среди личного состава. Понял?

– Чего тут не понять… Угу…

Эскадра повернула к востоку и следовала этим курсом до самых Леринских островов, что напротив Лазурного Берега.

На острове побольше размерами, нареченном Сент-Маргерит, сидела крепость Форт Руаяль, а за проливом к югу, на скалистом клочке суши с названием Сент-Оноре, располагался бенедиктинский монастырь.

Здесь к флотилии присоединился флейт «Бьенвеню», и Дюкен, не задерживаясь, повел корабли дальше на юг, мимо берегов Корсики и Сардинии, где постоянно ошивались берберские пираты.

Острова были малолюдные, а множество укромных бухточек подходили и как убежища, и как места для тайных рандеву.

Корсика принадлежала Наияснейшей Генуэзской Республике.

Северную половину Сардинии тоже генуэзцы присвоили, а вот на юг острова наложили лапу испанцы.

Перед отплытием, покидая Леринские острова, лейтенант-генерал собрал капитанов эскадры, дабы обговорить дальнейшие действия. На тот случай, если непогода или неприятель помешает кораблям быть вместе, предлагалось устроить рандеву у острова Галите, что неподалеку от Туниса.

Эскадра Авраама Дюкена, нигде более не задерживаясь, миновала пустынные берега Корсики. За нешироким проливом завиднелась Сардиния.

Глава 25,

в которой Елена попадает под дождь

Фрегат «Йылдырым», покинув Варварский берег, направился к Сицилии, обходя благодатный остров с запада и двигаясь в сторону Палермо.

Невольницы не сидели взаперти – белый товар для падишаха должен быть только первой свежести, зачем же будущим одалискам чахнуть? Пускай подышат свежим воздухом.

Елена стояла у борта, наблюдая за синей полосой берега на востоке, и думала о бренности мира, о тщете всего сущего и прочих веселых вещах.

Сицилией и арабы владели, и викинги, прозывая остров Сикилеей. Теперь вот испанцы прописались.

Пройдет время, и Сицилия снова сменит хозяев.

Время – это единственное, с чем спорить бесполезно, ибо вечность стирает всё, даже вырубленное в камне или отлитое в металле.

Мелиссина зябко поежилась – ветер заметно посвежел, задувая с юга, но с собою он нес не жаркое дыхание Сахары, а промозглость. Хотя солнце, клонившееся к западу, жарило по-прежнему.

– Любуешься? – спросил Каравулык.

– Думаю, – ответила Сухова.

Одинокий вечер и ночь располагали к думам.

К утру женщина успокоилась, сделав для себя пару выводов. Она жива-здорова, не лишена свободы, чего же боле?

Ей грозит участь одалиски, еще одной наложницы какого-то там падишаха? А что, раньше она не ведала угроз и опасностей?

Надо только ждать и надеяться – и всегда быть готовой использовать даруемый судьбою шанс.

– Тысячи женщин мечтают попасть в гарем его величества, – с укором проговорил кызлар-агасы, – а ты горюешь…

Мелиссина рассмеялась.

– Ну что вы, какое горе! И почему вы так уверены, что я стану-таки подстилкой падишаха? Вы же сами постоянно и кротко уверяете себя и прочих, что на всё воля Аллаха. Откуда вы можете знать, что случится через минуту или день спустя? Мы не ведаем судьбы своей – и слава Богу, ибо ноша всеведения не по силам человеческим. Живет человек, мучается – и умирает. Судьба!

– Кысмет, – вздохнул Каравулык и покосился на женщину: – Только не вздумай бежать с корабля, это будет самоубийством.

Елена улыбнулась.

– У меня и мыслей таких не было.

– Стало быть, ты полагаешься на Господа?

– Не только. На себя тоже. Бог или случай всегда предоставляют шанс. Просто его нужно разглядеть и воспользоваться. На первое у многих недостает зоркости, а на второе – решимости и отваги.

– Ты обладаешь этими качествами, – усмехнулся кызлар-агасы. – По-моему, даже в избытке!

Ветер, задувавший порывами, вдруг резко усилился – послышался глухой свист в снастях. Стихия словно на арфе играла.

Мелиссина оглянулась в сторону юга и ощутила холодок – там, расплываясь над морем, росла, набирая мощь, неровная полоса туч. Близилась буря.

К ней, кроме фрегата, готовился еще один корабль – шебека, едва видимая на фоне облачности.

Капитан «Йылдырыма», пышноусый Гюзельдже Али-ага, с тревогой посматривал на пухнувшую хмарь, наливавшуюся зловещей чернотой.

Он сыпал грозными командами на турецком, который Елена понимала с пятого на десятое, гонял матросов-айлакчи, но движения его обретали всё большую суетливость.

Али-ага боялся.

А тучи всё росли и росли, расходясь от горизонта до горизонта, вырастая до неба – тяжелые, клубящиеся, черно-фиолетовые да с лиловой опушью.

Влагой и холодом несло от них, то и дело прокатывались громы, сверкали перуны, просвечивая сквозь крутящуюся пелену.

На гребешках волн всё чаще вспенивались барашки, свист ветра переходил в тяжкий, несмолкаемый гул.

Пушкари-судагабо крепко-накрепко затягивали узлы, привязывая орудия.

Айлакчи спешно убирали паруса, но напор зюйда был так силен, что парусила сама корма, толкая фрегат на север.

Берег Сицилии отдалился, уберегая корабль от крушения. Это вселяло успокоение, но и рождало тревожное чувство оторванности.

Отныне фрегату и его команде предстояло самим бороться за жизнь, сопротивляться морю и небу.

Задыхаясь, Мелиссина ловила ртом первые капли дождя.

Вдруг ей в голову пришла мысль: а не тот ли это шанс, которого она ждала?

– Женщина! – крикнул Каравулык, словно настроившись на ее волну. – Думаешь, это послание Господа?

– А вдруг?

Слов главного евнуха Елена не услышала – гул ветра вдруг разом перешел в дикий рев, и корабль сотрясся.

Единственный кливер, трепетавший между фок-мачтой и бушпритом, сорвало и унесло.

Фрегат резко накренился, словно опрокидываясь, одновременно погружаясь носом.

Содрогаясь, «Йылдырым» выпрямился – пенные волны прокатились по палубе, кружась шипящими круговоротами, – и тут же с размаху осел, окуная в воду бушприт.

Вот нос корабля пошел вверх, с усилием стряхивая с себя целое озеро воды.

Сразу же, без предупреждения, хлынул ливень – потоки воды, уже пресной, лились по косой, мигом размыв всё окружающее, растворив, размазав в серую шатучую муть.

Лишь ближайшие волны, что дыбились сразу за бортом, достигая пугающей высоты, оставались видимыми.

Было полное впечатление, что корабль сносит между жидких холмов, и вот-вот разверзнется бездна, вбирая в себя хляби небесные да волны морские.

И ничтожную, неразличимую соринку – фыркате.

– Надо спуститься вниз! – проорал Каравулык.

Мелиссина замотала головой – нет!

– Смоет!

– Если нам суждено утонуть, я не хочу сгинуть в тесном ящике каюты, болтаясь там, как последний засахаренный орешек в коробке! Лучше привязаться!

Елена тотчас последовала своему же совету, наблюдая, как дюжий рулевой, кажется, Силахтар, напрягается изо всех сил, чтобы удержать корабль на курсе.

Ему на подмогу пришли два азеба из команды – Коджа Дервиш и Абдулкерим. Но даже втроем они едва справлялись со штурвалом – море и ветер были сильнее.

С неразличимым свистом лопнул штаг, притягивавший фок-мачту к носу корабля, – толстый канат, извиваясь змеей, забился, как живой, оплетая реи.

Елена не ушами, а через ступни восприняла стон и треск выкорчевываемой мачты.

С гулким пушечным ударом ее толстый ствол изломился на высоте человеческого роста.

Кренясь, мачта упала за борт, не отпуская корабль, удерживая его массой вант, шкотов, брасов, фалов… – Руби канат! – послышалась команда.

Матросы, скользя и падая, бросились к рухнувшей мачте, стали ожесточенно сечь снасти тесаками и топорами. Всё!

Дерево, удлиненное стеньгою, растопыренное реями, опутанное снастями, словно пойманное щупальцами чудища морского, уплыло в сторону, качаясь на волнах.

В тот же момент сдалась грот-мачта, лопнув точно посередине. Громадный обломок рухнул на палубу, проламывая доски, да так и застрял.

– О, Аллах! – разнесся вопль-молитва.

Елена зажмурилась, углядев, как хлещут оборванные снасти, словно бичи, полосуя палубу, а когда открыла глаза, увидела, как двоих или троих убитых матросов смывает в море.

Чудилось, фрегат не шел, а погружался. Погружался в первобытный хаос, где суша и вода сосуществовали неразделенные.

Тучи клубились над самой головой, чуть ли не задевая обломыш грот-мачты, молнии блистали, раскалывая мглу, иссеченную дождем. «Уа-а-у! – завывал ветер. – Уа-а-у-у!»

Буря разошлась и не унималась до самой ночи.

Темноту озаряли молнии, ослепляя дрожащим синим светом, вытягивая на миг шатавшиеся тени.

Елена словно оцепенела, утомившись до того, что лишь веревки, которыми она привязалась к перилам трапа, удерживали ее.

Иногда блеск зарницы выделял темный силуэт Каравулыка – главный евнух находился неподалеку, нахохлившийся и сильно ссутулившийся.

Рев ветра не пугал более Мелиссину, она свыклась со стихией и просто ждала, когда же всё это закончится.

И дождалась.

Сильнейший удар едва не сорвал ее – веревки больно впились в тело.

Раздался страшный грохот и треск, палуба под ногами задергалась, как спина огромного животного, зашаталась. – Нас выбросило на рифы! – проорал Каравулык.

Будто подтверждая его слова, вспыхнула молния, высвечивая округлые скалы за бортом и рокочущий прибой – извержение белой пены.

– Спасайся! – донесся панический крик.

– Стойте! – завопила Елена, ощутившая вдруг полную неподвижность. – Корабль застрял на скалах! Дождемся утра!

Но никто ее не слушал – матросы, один за другим, сигали с борта в сумятицу волн, надеясь выплыть на сушу.

Занятно, но стоило только кораблю наскочить на рифы, как буря стала сбавлять обороты.

Вернее, смещаться дальше на север.

Ветер постепенно стихал, окончился дождь. Рваные тучи сносило на полуночь, изредка открывая ясное ночное небо, с которого светила луна, холодная и отрешенная от всего земного.

Мелиссина отвязалась и присела у борта, лишившись всяческих сил. И заснула, измотанная до предела.

Глава 26,

в которой Елена устраивает пикник

Проснулась Мелиссина разбитой, чувствуя, как онемело тело, пролежавшее много часов на досках палубы.

Небо было ясным, занималась заря, море невинно хлюпало в борт, игриво плескалось и журчало, словно извиняясь за вчерашнее буйство.

Хватаясь за борт, Елена с трудом поднялась и оглядела то, что осталось от фрегата.

Осталось немного – большая половина, от кормы и почти до того места, где полагалось стоять фок-мачте.

Половинка держалась скособоченно, ибо левый, дальний от пролива и ближний к скалам, борт был снесен начисто, представляя собой одну огромную пробоину.

Кормовую надстройку почти всю разнесло.

Корабль крепко засел на камнях, преодолев линию прибоя, где каменные рифы скалили черные зубы в лохмотьях склизких водорослей.

Показалось солнце, осветив великолепную бухту, наполненную чистейшей водой тысячи оттенков бирюзового.

Заливчик сторожили невысокие розоватые скалы, перемежаясь с зарослями можжевельника, вереска и мастикового дерева. Лепота.

Утомленно вздохнув, Мелиссина приблизилась к Каравулыку и разбудила его:

– Эй, как тебя там… Кызлар-агасы! Подъем!

Главный евнух застонал, открывая глаза и направляя к небу страдальческий взор.

– Приехали, – сухо сообщила Елена и направилась к надстройке. Наверху ворочались трое рулевых – хоть эти не поддались панике.

В каютах и кают-компании Мелиссина обнаружила еще двоих – Маджара и Зурназена.

Оба были из арабов, хоть и носили османские имена – в империи иначе не проживешь.

Попасть к невольницам удалось легко – дверь снесло во время шторма. Девушки были напуганы, они сидели в рядок у переборки, стонали, плакали и молились.

– Хватит ерундой заниматься, – проговорила Елена по-арабски. – Пошли наверх. Пошли, пошли! Нечего тут сидеть!

Оглядевшись в коридоре, Мелиссина направилась к капитанской каюте.

Самого Али-аги не было. Смыло, наверное.

Зато в каюте Сухова нашла то, что искала, – пистолет с затейливой вязью на рукоятке, обещавшей стрелку милость Аллаха, нож и клинок. То ли короткий палаш, то ли длинный кортик. Ей в самый раз.

Вооружившись, Елена сразу почувствовала прилив сил. Все-таки был, был шанс! Теперь надо его использовать.

Поторапливая робких рабынь, Мелиссина вышла на палубу.

Пятеро матросов растерянно бродили, не зная, чем заняться, как быть.

– Собирайте оружие, еду – и уходим на берег! – распорядилась Елена.

– Не открывай рта, женщина, пока мужчина не приказал этого! – тут же окрысился Маджар.

– Заткнись, – посоветовала ему Мелиссина. – Если ты такой крутой и умный, то чего бродишь, как привидение? Давай действуй! Женщинам нужна крыша над головой и тепло. Строй хижину, добывай огонь! И на охоту сходить не забудь – нам есть нечего!

Турок пробурчал что-то, но перечить больше не стал.

А Мелиссина, никого более не дожидаясь, не слушая, спустилась в трюм. Там было светло – борт отсутствовал.

Ничего подходящего, чтобы утолить голод, она не нашла, зато смогла покинуть корабль, почти не замочив ног, – через гигантскую пробоину, с камня на камень, Елена добралась до пляжа, с удовольствием погружая босые ноги в мелкий белый песок.

С берега фыркате представлял собой жалкое зрелище. Душераздирающее.

Правда, ни одного мертвого тела не видать было, все унесло в море. Аминь.

Обувшись, Мелиссина поднялась по расщелине между скал повыше, на плоскую вершину холма, в которую вцепились корнями три кривые, растрепанные пинии.

Огляделась. Остров. Участок суши, со всех сторон окруженный водой.

Очень далеко на горизонте, почти сливаясь с морем, зеленела линия берега – словно карандашом провели. Вероятно, там Сардиния.

Елена улыбнулась, вспомнив, как она смеялась над книжкой про Робинзона Крузо.

Ее тогда наполняла уверенность в том, что Дефо писал о моряке из Йорка смеха ради. Поиздеваться решил, как Сервантес над Дон-Кихотом.

Нет, ну в самом деле, разве можно всерьез описывать, как потерпевшему кораблекрушение волной выбрасывает сундук с инструментами, с оружием… Комплект для робинзонов!

Приглядевшись, Мелиссина удивилась – то, что она посчитала скалой, на самом деле было круглой башней. Нурагом метров двадцати в высоту.

Добравшись до башни, Елена убедилась, что строение вполне подходит для жилища. Жизнь налаживалась!

Нураг был сложен из громадных глыб базальта, каждая под сотню пудов, без раствора, но мастерски пригнанных.

Небольшой вход открывался на уровне колен. Мелиссина проникла внутрь, погружаясь в прохладу и полутьму.

Места тут было достаточно. Каменные ступени вели в среднее помещение, лишенное окон, как и нижнее, зато в верхней, самой малой по площади комнате тоже имелась дверь.

Надо полагать, ею пользовались во время осады, спускаясь и поднимаясь по веревкам.

Елена усмехнулась: дом она нашла, да такой, что и не снился Робинзону Крузо. Остается обжить его.

Вернувшись на берег, Мелиссина застала там всех товарищей по несчастью.

Ирония судьбы: проданные невольницы оказались со своими покупателями в одной лодке.

– Каравулык! – окликнула она главного евнуха. – Там есть башня, в которой вполне можно укрыться. Командуйте своими – пусть перетаскивают туда всё, что может пригодиться. Оружие прежде всего. Порох. Даже эти ваши фальконеты… Как вы их называете?

Пранги? И их туда же.

– Пранги тяжелые, – ответил кызлар-агасы. Обычно выдержанный, неприступный даже, он широко улыбнулся: – Я восхищаюсь тобой, Хеллен! Как твое настоящее имя?

– Да такое же – Елена.

– Мы займемся переездом немедленно, – мягко сказал Каравулык, – останки корабля не продержатся долго, волны, приливы и отливы развалят их окончательно. Надо опередить море! Маджар! Силахтар! Зурназен!

Идите за мной, будем переселяться…

Мелиссина неторопливо приблизилась к стайке невольниц, хлопотавших у разведенного костра.

Привычные обязанности оживили девушек, вернули им долю уверенности в себе.

– Кашу готовим! – робко доложила Зухра.

– Каша – это хорошо, – улыбнулась Елена. – Что-то я Коджу Дервиша не наблюдаю… А Абдулкерим где?

Молчаливая испанка ответила ей:

– Эти отправились на охоту. Сказали, что видели следы коз.

– Козлятинка – это еще лучше.

Со стороны разбившегося корабля донесся грохот и треск.

Вскоре из огромного провала в корпусе показались четверо мужчин, тащивших на плечах две перекладины.

Между ними, подвязанный канатами, грузно качался пранги – мелкая пушчонка, стрелявшая ядрышками с персик величиной.

– Зухра, ты продолжай готовить, а мы потаскаем, – решила Елена.

С испанкой, которую, как выяснилось, звали Пилар, с Бейхан, Гюльфем и Фейрузой Мелиссина пробралась на корабль.

Собрав в тюки одеяла, тюфяки и прочее тряпье, женщины поволокли всё это добро наверх, к башне.

Нураг был не слишком заметен с моря, хотя и выдавался над вершиной холма, самой высокой точкой острова.

Даже в подзорную трубу башня представлялась верхушкой скалы.

Если там, на верху башни, выставить наблюдателя, всё море вокруг острова будет видно, никто не подкрадется незаметно.

А в здешних местах промышляли все, кто только хотел, – и берберы, и испанцы, и генуэзцы.

Причем надеяться на грозную силу Порты не стоило, и Каравулык это прекрасно понимал.

Османов тут не жалуют, никто им помогать не станет, а если нападут, то горе побежденным.

И вот Маджар с Силахтаром пыхтели, устраивая пранги на плоской вершине скалы – отсюда открывалась вся бухта.

– Перетащим еще хотя бы штуки четыре, – говорил Каравулык, играючи поднимая объемистый бочонок с порохом. – Отбиться, может, и не отобьемся, но беду врагу наделаем! Елена, ты умеешь стрелять из мушкета?

– Разумеется, – спокойно ответила Мелиссина, скидывая тюк с плеч.

– И я, – тихо добавила Пилар.

– А остальные будут заряжать ружья!

– Мы не умеем! – хором сказали Бейхан, Гюльфем и Фейруза.

– Научитесь! Куда вы денетесь…

Турки возмущенно сопели, им было невмоготу такое равноправие женщин, но они помалкивали. А то, не дай бог, самим всё делать придется.

Весь день ушел на то, чтобы перенести, перетаскать, переволочь с корабля сотни нужных и не очень нужных вещей.

Женщин устроили на втором этаже, турки разместились внизу.

К вечеру во дворе сложили очаг из отвалившихся глыб, развели огонь.

А тут и охотники пожаловали, очень гордые собой – оленя подстрелили!

Разделали небольшую тушу быстренько, да и насадили на вертел.

Скоро умопомрачительный запах поплыл над скалами, мучая голодных людей.

Женщинам было полегче – они не ждали, пока мясо прожарится, а пекли лепешки.

Елена, не принимая участия в готовке, отошла прочь – оленина пахла одуряюще, даже голова кружилась.

Обходя башню, она столкнулась с Абдулкеримом. Турок сразу ухватил ее за руку, потянул жадную руку к груди – и заработал удар ногой в пах.

Застонав, он согнулся в три погибели. Мелиссина хотела было добавить, попортив женолюбу небритое личико, но передумала.

– Я – не портовая девка, – холодно сказала она, – и не позволю какому-то уроду лапать меня. Если свербит и невтерпеж, поймай козу!

Абдулкерим упал на колени и вдруг вскочил, сжимая в руке нож. Дуло пистолета, выхваченного Еленой, закачалось перед его глазами.

– Только дернись, козлодер, – ласково проговорила женщина.

– Мы еще встретимся, – процедил турок, отступая.

– Если это случится, тебя похоронят.

Развернувшись, Мелиссина зашагала обратно к огню. Происшествие не напугало ее, скорее, взбодрило, усталость сменилась веселой злостью.

Тоже мне, нашелся герой-любовничек!

– Елена, ты куда пропала? – обернулся к ней Каравулык. – Мясо стынет!

– Учила кое-кого вежливому обращению с дамами, – небрежно ответила Елена.

Кызлар-агасы оглядел мужиков, жмущихся к огню, вычислил «недостачу», и усмехнулся.

Мелиссина, изо всех сил сдерживая жадность, приняла дымящийся кусок мяса и впилась в него.

Что сказать? Кто сутки голодал, работая, как проклятый, а после угостился свежениной, тот легко поймет наслаждение, испытанное Еленой!

Первый день робинзонады окончился весьма сносно. Жить можно! А дальше видно будет…

Глава 27,

в которой Олег играет в морской бой не по-детски

Эскадра Авраама Дюкена следовала вдоль западного берега Сардинии, изрезанного укромными бухтами.

Как на картинке: лазурное небо, бирюзовое море и белый песок. Классика!

Олег стоял на шканцах, как то и подобает капитану, обозревая окрестные земли и воды в подзорную трубу. Всё начало происходить на его глазах.

«Ретвизан» как раз проходил мимо тихого глубокого заливчика, когда по его водам заскользила большая красная шебека, влекомая одним лишь треугольным парусом, поднятым на передней мачте.

Остроносая, с сильно вытянутой кормой, она вызывала ассоциации с чем-то хищным и опасным.

Недаром шебека являлась излюбленным кораблем берберских пиратов.

В ее носовой части Сухов различил целую погонную батарею из четырех пушек для стрельбы прямо по курсу.

По восемь орудий на каждый борт, четыре ствола под кормовой надстройкой да еще столько же в самой надстройке – по паре справа и слева.

Двадцать восемь пушек, готовых стрелять в любую сторону!

Мало того, следом за красной шебекой выплывала черная – Олег насчитал на ней «всего» две дюжины пушек.

– Бербе-еры! – разнесся крик.

– Гляди, Олег! – завопил Шурик. – Вон они! И вон!

Да их тут миллиард тыщ! Угу…

Далеко впереди, буквально под носом у французского флагмана, постепенно появляясь из-за скалистого островка, вырисовывался большой фрегат.

– Это Мезаморта! – крикнул Айюр, взбегая по трапу на шканцы. – Это его корабль! «Аль-Музаффар»! А вон – «Аль-Мансурия»!

Было хорошо видно, как матросы-мураши ползли по вантам «Аль-Мансурии», как тяжелые полотнища парусов расправлялись на ветру, надувались, обретая «пузо».

И за кормой «Ретвизана» тоже происходили нехорошие события – шесть шебек вышли из потаенных бухт, устремляясь к французским кораблям.

– Это засада, капитан!

– А то я не вижу… – проворчал Сухов. – Понч! – Всё готово! Угу…

Едва слышный, с «Сен-Эспри» донесся звук горна, и тотчас же флагман украсился цветастыми сигналами – это была знаменитая трехфлажка, изобретенная незабвенным де Рюйтером.

Олег направил трубу на флажки.

– Эй! Нам приказано атаковать шебеки! Красную и черную!

В ту же минуту прогремел гром залпа – первыми открыли огонь пираты «Меццоморте».

«Аль-Мансурия» и «Аль-Музаффар» окутались тучами дыма, обстреливая «Сен-Эспри».

«Дюк» де Турвиля двинулся к западу, чтобы, меняя галсы, подойти флагману на выручку.

Приходилось лавировать, что для фрегата с полусотней орудий на борту было непросто.

Однако делать было нечего – встречный ветер с юга, задувший так не вовремя, помогал берберам и мешал французам.

Громадный «Сен-Эспри» заворочался, ломая строй, и ахнул всем бортом, поражая молодцев Мезаморты, но и самому флагману досталось – Олег даже дымки различил на его палубе.

Надо полагать, пираты стреляли калеными ядрами. – Еще один! – закричал Бастиан. – С с-севера!

В самом деле, третий по счету фрегат турецкого дерья-бея приближался, следуя за шестеркой шебек.

Он не стрелял, медленно продвигаясь под углом к ветру. Зато шебеки, выставившие косые паруса, шли довольно-таки шустро.

Первым от них пострадал пинас «Хамекон» – два пиратских корабля, обходя француза, открыли огонь из носовых и части бортовых орудий.

Вот только обгонять пинас они не стали, как можно было ожидать. Зачем подставляться?

Дав залп, шебеки отвернули, пропуская следующую парочку. И еще залп. Карусель устроили!

Грот-мачта на «Хамеконе» накренилась, пинас развернуло ветром, и тамошние пушкари тотчас же выстрелили, накрывая одну из шебек.

А той как с гуся вода.

Третий французский фрегат, «Шеваль-Марин», развернулся и двинулся с попутным ветром, экономно тратя снаряды.

Шебеки, словно волки на медведя, бросились к нему, окружая и паля из орудий.

– К-капитан! Ш-шебека!

– Вижу, Бастиан… Понч! – Готово!

– Нижним деком! Огонь!

«Ретвизан» вздрогнул, извергая облако белого дыма.

Когда оно рассеялось, на красной шебеке явно прибавилось работы плотникам – ядра кое-где вышибли фальшборт, зияли отверстия в надстройке.

Тут же прилетела ответка – восемь бортовых пушек с шебеки грохнули почти одновременно.

Флейт едва ощутимо вздрагивал, принимая подарки в два окка весом – фунта четыре или чуть больше. Ядрышки.

Подвернув кормой, красная дала залп из кормовых орудий.

– Понч! Верхним деком, пушки от носа до миделя! Огонь!

Рявкнули орудия, поражая шебеку. А тут и черная подошла за своей порцией.

– Понч!

– Да понял я, понял!

Оставшаяся половина пушек на верхней палубе, из тех, что ближе к корме, влепили ядра в черную шебеку.

Пиратам это очень не понравилось – вспышки выстрелов из мушкетов так и засверкали. – Мушкетеры – товсь! Пли! «Получите и распишитесь!»

– К повороту оверштаг! Поворот!

Морячки-корсарчики забегали, тягая снасти.

Неповоротливый флейт медленно, словно без охоты, подвинулся кормой к югу и сразу, с попутным ветром, обрел маневренность.

В это самое время черная шебека, прозванная «Селемие», поспешила вперед, на север, загораживая красную, которую тоже окрестили на турецкий лад – «Реал-Мустафа».

– Залп лагом! Огонь!

Грохнуло так, что у Олега в ушах зазвенело.

Причем берберы выпустили ядра почти одновременно с пушкарями «Ретвизана».

С юга тоже докатился гром – это «Сен-Эспри» долбил по врагу.

– Мы им н-неплохо врезали, к-капитан!

– Что хотели, то и получили!

В самом деле, обе шебеки замедлили ход, побитые ядрами.

Флейт так и продолжал двигаться на север, подгоняемый свежим, весьма свежим зюйдом – приближалась буря.

– Не одно, так другое, – проворчал Пончик, – не другое, так третье… Угу…

– Надо успеть до шторма, Понч! А ну-ка… Пушки зарядил?

– Только с левого борта. Не все еще.

– Заканчивай!

Сухова посетила идея, подсказанная шквалистым ветром с юга.

– К повороту фордевинд!

Обе шебеки, хоть и подраненные, сдаваться не собирались, разворачиваясь к «Ретвизану» правыми бортами – считай, два десятка заряженных орудий.

Лихие капитаны шебек учли всё, кроме одного – силы ветра. Зюйд здорово клонил пиратские корабли, и этот самый крен не позволял вести огонь, разве что в воду.

Флейт тоже поддавался порывам ветра, но для его батарей всё обстояло наоборот – из-за крена стволы пушек задирались вверх. Однако Пончу было без разницы, каким огнем накрыть шебеки, навесным или настильным.

– Пли!

Ядра, описав крутые дуги, обрушились на палубы берберских кораблей, проламывая их, иной раз доставая днища, калеча и убивая пиратов, укрыться которым было просто негде.

«Селемие» особенно досталось – восьмифунтовые гостинцы практически обрубили шебеке далеко выступающую корму и повредили руль.

Беспомощный корабль развернуло на волне, почти что укладывая набок.

– К повороту! Поворот!

«Ретвизан» снова занял выгодную – наветренную – позицию, стреляя против зюйда.

Залпом верхнего дека Олег покончил с черной шебекой.

Когда рассеялся дым, «Селемие» тонула – снаряды искурочили всю ее палубу, пробивая днище. «Редкий ракурс!» – орал Пончик.

«Реал-Мустафа» сочла «Ретвизана» слишком уж неудобным противником и направилась обратно в бухту, которую незадолго до этого покинула.

Впрочем, легче от этого не стало – подошли три шебеки с севера. Еще одна, двигаясь в лавировку, приблизилась с юго-запада.

На ее парусах расплывалась огромная звезда Давида, почитаемая мусульманами как печать Сулеймана.

– К-капитан! У них б-брандер!

– Вижу! Готовьте кошмы! Намочить не забудьте!

– С-слушаюсь!

– Олег! У них два брандера! Вон еще один! Угу.

Сухов, бормоча проклятия, наблюдал, как из-за корпуса шебеки, отмеченной шестилучевой звездой, выплывали две фелюги.

Их палубы были заставлены бочками и вьюками, между которыми бегали полуголые пираты с факелами.

Огни множились, вот уже и паруса фелюг занялись. Добровольцы-поджигатели попрыгали в воду, спасаясь, а брандеры, гонимые ветром, повлекло к «Ретвизану».

Пламя, раздуваемое дыханием близкой бури, бушевало вовсю, красные полотнища заворачивались, словно вытягивая огненные щупальца.

– К повороту фордевинд! Бастиан, начнете после моей команды, не раньше!

Брандеры, даже лишившись парусов, шли достаточно ходко. «Ретвизан» стоял к ним бортом, словно готовясь принять фелюги и возгореться сам.

Шебеки, подошедшие с севера, словно выжидали.

Зачем, дескать, тратить порох на обреченный флейт?

И так сгорит…

– Поворот! Давай, давай, давай!

«Ретвизан» медленно, плавно развернулся, пропуская брандеры вдоль бортов, и шебеки тут же открыли огонь.

Да только попасть флейту в его круглую корму куда сложней, чем в борт угодить.

Практически все выпущенные берберами ядра грохнулись в воду, кроме двух, пробивших «Ретвизану» обшивку чуть ниже золотых букв, составлявших название корабля.

А вот шебекам пришлось туго – разворачиваясь, чтобы уйти от приближавшихся брандеров, две из них сцепились длинными, изогнутыми, как удилища, рю – и перекрыли дорогу третьей.

И та с треском въехала бушпритом в борт соседке, продолжая двигаться по инерции, а затем ее собственный рю добавил путаницы, сцепляя все три шебеки в подобие трилистника.

Берберы взвыли, забегали с ятаганами и топорами, спеша расклинить опасную сцепку. Поздно!

Полыхающие фелюги, как по заказу, вошли в прогалы между шебеками, застревая и опаляя борта, снасти, паруса.

«Растопки» было предостаточно.

Огонь, раздуваемый ветром, охватил все три корабля разом. Он обвивал штаги и ванты, взбираясь на мачты. В косых парусах разгорались огромные дыры, пламенными кольцами сжирая ветрила.

Дым сносило, а огонь бушевал, жадно сокрушая шебеки.

– За что боролись, – провопил Пончик, подпрыгивая от возбуждения, – на то и напоролись! Так вам и надо, мезаморды! Ха-ха-ха!

Его настроение живо передалось команде – сосредоточенные лица корсаров расплывались в ухмылках, и вскоре гогот сотрясал «Ретвизан» не хуже орудийного залпа.

– Ёш-моё! – воскликнул Быков. – Ну ты им и устроил аутодафе!

– Да при чем тут я… Это самое… Повезло просто.

– Не скромничай!

– К-капитан! С ф-флагмана сигналят, ч-чтобы вся м-малышня роем напала на… «Аль-Кахиру». Это, н-наверное, вон тот ф-фрегат, что с с-севера!

– Наверное. Больше некому. К повороту!

Глава 28,

в которой Олег наблюдает редкое атмосферное явление

– Весь день вертимся, – пробурчал Шурик, – как уж на сковородке. Угу…

– Ты пушки давай заряжай, вертун! Ёш-моё…

«Аль-Кахира», почти потопившая пинас «Хамекон», вынуждена была перенести огонь своих орудий на флейты «Галлард» и «Бьенвеню», подбиравшиеся ближе к пиратскому фыркате.

С другой стороны кружил фрегат «Лежер». Ну, фрегатто он фрегат, конечно, однако пушек на нем было меньше, чем на «Ретвизане». Стало быть, тоже «малышня».

Тут «Лежер» расцветился флажками, оповещая своих о начале атаки.

– Бастиан! Поднять два красных – мы готовы! Поворот!

Флейт, кренясь и скрипя своими деревянными членами, развернулся носом к северу.

Погода разгулялась – ветер дул такой силы, что снасти гудели внатяг.

– А шторм неслабый идет! – крикнул Пончик. – Угу…

– Ёш-моё! Ты еще здесь? А пушки кто заряжать будет?

– Да зарядили давно! Сам бы не терся на мостике, а осваивал бы лучше моряцкую науку. …

– Цыц оба!

Рой из фрегата и трех флейтов кружил вокруг «Аль-Кахиры» – корабли словно хоровод водили.

Пройдя вдоль борта фыркате на приличном расстоянии, «Ретвизан» сблизился с ним у кормы – и разрядил три орудия, метясь в руль. И еще три…

«Аль-Кахира» принялась неуклюже разворачиваться, дабы накрыть наглеца бортовым залпом, и этим тотчас же воспользовался «Лежер», сам оказываясь в мертвой зоне, – пять или шесть его орудий изувечили «Аль-Кахире» нос.

Гальюн – в щепки, блинда-рей и вовсе в море.

Берберы ответили из погонных, но поторопились – ядра просвистели по-над палубой «Лежера».

Тут сказалось направление ветра: пока кружение шло на север, всё было хорошо, но как только «малыши» устремлялись к югу, их ход замедлялся.

Этим и воспользовались пираты, подловив «Бьенвеню», – флейт проходил в опасной близости к фыркате.

Правда, капитан флейта сделал попытку развернуться кормой к «Аль-Кахире», но он явно не поспевал – пираты ударили по «Бьенвеню» из орудий всего борта.

Флейту пришлось туго – тяжелые ядра подрубили фок-мачту, наделали дыр в бортах, в том числе над самой ватерлинией, и разгулявшиеся волны сразу стали захлестывать в пробоину.

– Лево руля! – заорал Сухов.

«Аль-Кахира», дав залп, перестала быть опасной с правого борта, и Олег поспешил воспользоваться этим обстоятельством.

– Залп лагом! Огонь!

Пушки по левому борту «Ретвизана» загрохотали вразнобой.

Флейт ушел вперед, а его место занял «Галлард» и тоже опустошил стволы своих орудий, отослав по фыркате добрую дюжину восьмифунтовых ядер.

Третьим в расстреле поучаствовал «Лежер». Попал.

Несмотря на обстрел, «Аль-Кахира» всё еще разворачивалась, хоть это и было сложно – много моряков на палубе фыркате получили ранения.

Заполоскал фок, не выдержал и лопнул вдоль. Ветер тут же доделал начатое – изорвал парус в клочья.

Надо отдать должное пиратам, они таки справились, завершая поворот.

Вот только проку в этом не было ни малейшего, ибо, пока «Аль-Кахира» вращалась, пересекая кормой линию ветра, «малышня» тоже продолжала кружить, по-прежнему держась у правого борта фыркате.

Да и куда спешить? На перезарядку тяжелых орудийзарбзанов уйдет полчаса, не меньше.

– Бастиан! Сигналь на «Лежер», пусть первыми уходят в поворот!

– П-понял!

Вскоре фрегат повернулся к фыркате другим бортом – и дал залп. Его примеру последовал «Галлард».

«Ретвизан» был третьим – Олег с глубоким удовлетворением наблюдал, как ядра изуродовали правый борт «Аль-Кахиры».

Зияния так и пестрили, а книппели буквально рвали и метали паруса да снасти.

– Будешь знать, как маленьких обижать! – заорал Ярослав.

И тут загрохотало – уже не канонада донеслась, а гром небесный.

Начиналась буря. Тревожно посвистывавший ветер загудел, завыл, напрягая корабль до стона.

– Паруса долой!

– Ёш-моё! Поиграли в войнушку, и хватит. Миру – мир!

Море потемнело, посерело, отражая плотный покров туч, скрывших ясное небо.

«Лежер» и «Галлард», оказавшись поближе, собирали уцелевших моряков с тонущего «Хамекона».

«Бьенвеню» еще держался, хотя и заметно осел носом в воду.

Далеко на юге видны были «Сен-Эспри» и «Дюк», уходившие на запад, подальше в открытое море.

«Аль-Мансурия», погруженная в воду кормой по гротмачту, явно не переживет разразившуюся бурю.

А вот «Аль-Музаффар», хоть и сильно потрепанный – фок-мачта и бушприт у него отсутствовали – удалялся курсом на север.

На одном фоке «Ретвизан» двинулся к берегу, к той самой бухте, откуда давеча появлялись черная и красная шебеки.

Вход в заливчик был довольно узким, напороться на скалы легче легкого, но флейт проскользнул-таки.

Бухта была почти круглой в плане, огороженная скалами, задерживавшими ветер.

Ближе к единственному пляжу стояла на якоре красная шебека «Реал-Мустафа».

То ли пираты не ждали гостей, то ли они большие потери понесли, неизвестно, а только орудия шебеки заговорили врозь – сначала одно, потом другое, за ним третье…

– Залп нижним деком! Огонь!

Грохнуло знатно.

– Понч, что у тебя наверху? Картечь имеется?

– Через одну!

– Давай сначала картечью, потом ядрами!

– Есть! Угу.

– Ёш-моё! На десерт им чугуняки!

Картечь зачистила палубу красной, но оставались недоработки.

– Джимми Кид! Твой выход! Нам такие соседи не нужны.

– Это мы завсегда! Прадо, за мной, головешка ты горелая!

– Сам ты головешка! Нашелся тут… белый господин…

– Давай-давай! Шевели своей черной задницей!

Переругиваясь, абордажники не забывали спешно облачаться в кирасы, нахлобучивать шлемы, подхватывать крючья или мушкеты – кому что полагалось.

– На абордаж!

«Ретвизан» завернул так, что всем бортом ткнулся о шебеку, аж гул пошел. Абордажные крючья удержали корабли, не позволяя им разойтись от толчка, а в следующую секунду народ с флейта повалил на палубу «Реал-Мустафы» – с ревом, со свистом, с гоготом, с непристойными словесами.

Правда, берберы, арабы и турки, составлявшие экипаж красной, не походили на трусливых купцов.

Эти сражались отчаянно, понимали или чуяли – двум кораблям в бухте не бывать.

– О, Аллах! – возносились к небу голоса, но небо, затканное грозовыми тучами, молчало.

Малыш Джим бился в манере негра, рубящего сахарный тростник.

Распоров живот очередному пирату, он перекинул свой палаш в левую руку, а правой подхватил трофейный ятаган. И пошел кроить…

Берберы и прочий пиратский интернационал дрогнули, подались к кормовой надстройке, а там как раз толпа пушкарей разворачивала орудие, наводя его на флейт.

Олег выстрелил со шканцев, снимая одного из осатаневших канониров, но нашлось, кому поднести фитиль.

Пушка грохнула, откатываясь и подминая пару незадачливых артиллеристов, – взвился тонкий поросячий визг и стих.

За четверть часа всё было кончено, на шебеке не осталось ни одного живого, кроме встрепанного попугая в каюте капитана, сплошь устланной и увешанной коврами.

Птица бесновалась в клетке и хрипло орала, надсаживаясь:

– Иншалла! Иншалла-а!

Добычи на шебеке хватало – те же ковры, серебряные светильники, дорогое оружие с ножнами, усыпанными каменьями, китайский фарфор, ларцы, набитые ювелиркой и золотыми монетами – луидорами, пистолями, динарами, дукатами.

– Пригодится в хозяйстве, – высказался Пончик. – Угу…

А ветер всё набирал и набирал силу, он ревел, трепля пинии, укоренившиеся между скал, задевал верхушки мачт, качая «Ретвизан», но основной напор ослабевал, принятый на себя скалами.

Потемнело, стало неуютно и тревожно. Чего стоил один лишь грохот прибоя, что бесновался у входа в бухту.

В такую погоду ни одному кораблю, пострадавшему в бою, не уцелеть. Тут и целый-то может ко дну пойти! К вечеру шторм подутих.

Тучи по-прежнему неслись по небу, лохматясь и разрываясь, но уже проступали закатные краски – все оттенки царственного багрянца и злата, любезного сердцу пирата.

Кроме знатной добычи, команда Джимми Кида захватила также здоровенный казан плова, еще теплого и не тронутого оголодавшими магометанами. Очень кстати!

Умолов свою порцию, Олег сошел на берег и поднялся на скалы.

Ветер унялся, хоть гребешки волн и белели пеной.

Как разразилась буря, так она и разрядилась. Бешено мчавшиеся тучи обещали рассеяться уже к полуночи.

Сухов внимательно оглядел море, но ничего, кроме гонимых ветром валов, не обнаружил – ни кораблей, ни обломков.

Солнце, алое, словно умытое, уже касалось краем горизонта, собираясь заходить.

Чувствуя сильнейший позыв к одиночеству, Олег присел на причудливо изогнутый ствол старого можжевельника и погрузился в неспешные думы.

О прошлом. О настоящем. О будущем.

– Всё будет хорошо, – уверил он себя, – и даже лучше!

Со стороны бухты донесся взрыв хохота, а после чей-то сильный голос запел старинную пиратскую песню.

Сухов улыбнулся: его люди неисправимы. Хоть трижды делай их законопослушными моряками флота его величества, в душе они всё равно останутся пиратами.

Радуются небось добыче…

Солнце кануло за море, оставляя на плаву ослепительный краешек, разлитое золото, и вскоре погасло.

И в тот же миг вспыхнул зеленый луч – словно язык яркого и дивного изумрудного пламени вырвался из-за горизонта.

Олег вздрогнул, моментально вспомнив о письме Флоры. Он хлопнул себя по груди и успокоился – на месте.

Быстро темнело, буквы можно было и не разобрать, а посему Сухов подхватился и бегом спустился со скал.

По трапу взбежал на палубу шебеки, а уже с нее перебрался на «Ретвизан».

Рассеянно хлопая по плечам знакомых и друзей, он быстро прошагал в свою каюту. Зажег все свечи в роскошном канделябре, сорвал с шеи футлярчик и вскрыл его.

Сразу же повеяло тонким запахом духов.

Олег грустно улыбнулся и развернул письмо.

«Дорогой Олег!

Сейчас ты очень далеко отсюда, далеко от меня, но мне хочется думать, что ты помнишь о Прекрасной Испанке.

Мне очень многое хочется сказать, но сейчас не до того, хоть и понимаю, что это последнее письмо к тебе. Не до того!

Помнишь, я сказала однажды, еще в Панаме, что не видела тебя в своих снах? Я воспринимала тебя как некий отвлеченный образ, как тепло, как свет, как добрую силу.

И лишь теперь, ступив на землю Франции, я впервые увидела тебя в своих… не знаю, как и сказать… видениях, что ли?

Первое было весьма туманным, и я сказала тебе о нем, открыв немногое, а большего мне и понять-то не удалось. И вот ты встретил своих друзей!

А теперь о главном. Твоя жена, Елена Мелиссина, совершенно случайно оказалась в нашем времени. Не пугайся!

Она жива и здорова. Ничего страшного не произошло, просто твоя Елена поступила весьма опрометчиво и неосторожно, отчего осталась в одном времени с тобой.

Если ты точно следовал моим напутствиям, то зеленый луч ты увидел на берегу острова Сардиния. Была сильная буря, да?

Та самая буря, которая выбросила турецкий корабль с названием «Молния» на рифы у необитаемого острова Монте-Смеральда. На этом корабле находилась твоя жена.

Сейчас она на острове, и ей грозит опасность. Слушай внимательно! Тебе нужно отплыть на рассвете, не раньше, но и не позже. Тогда всё сойдется как надо. Как раз и ветер переменится, задует с северо-запада.

Что будет дальше, я не знаю. Я даже совсем не уверена, что виденное мною соответствует действительности. Возможно, что ты сейчас не на корабле… Нет, раньше я никогда не ошибалась!

Ну вот, я начинаю саму себя успокаивать, что всё будет хорошо!

Помнишь, как ты сказал мне однажды? «Всё будет хорошо, и даже лучше!»

Повтори эти слова. Верь мне. И ты убедишься, что всё будет именно так, как я сказала.

Навеки твоя Флора».

Вздохнув, Олег позволил письму скрутиться.

Откинувшись в кресле, он стал бездумно смотреть за окно, где пронзительно-синие сумерки наливались чернотой ночи.

Елена здесь. Новость не поразила его. Прекрасно зная характерец Алёнки, можно было ожидать чего-то подобного.

Да и время… Когда его забросило ко временам Моргана, обрекая на разбойные подвиги, там шел 2012 год.

А Шурка с Яром и Паха с Жекой попали сюда из 2014-го! Два года его не было рядом с прекрасной Мелиссиной.

А долготерпением его возлюбленная не страдает. Это только звучит мило – Алёнка. Так и видится робкое, красивое, слабое создание… Ага! Щаз-з!

Не дай вам Бог вывести из себя робкую Алёнку! Недаром она и замуж не шла ни за кого, не желая жить со слабаком.

Сухов усмехнулся. Сама по себе женитьба уже статусна, коли невесту зовут Елена Мелиссина!

Можно гордиться собой и щеки надувать.

Упруго поднявшись, Олег развернул карту Сардинии, прижав углы чернильницей, песочными часами, пистолетом и бутылкой-луковицей, в которой плескался недопитый ром.

Монте-Смеральда…

Вот он, клочок суши, окруженный водой, близко к южному побережью Сардинии.

Слава Богу, ветер переменится, если верить Флоре… Верить!

Как будто она хоть раз обманывала его или ошибалась в своих пророчествах. Олег вздохнул. Прекрасная Испанка…

Флора реально была прекрасна. Прелестна и очаровательна. И, похоже, влюблена в него.

Это хорошо, что он не домогался ее, иначе не быть между ними тех дружеских, доверительных отношений, что сложились как бы сами собой.

Жаль, конечно, и ревность дает о себе знать. А то как же… Какой-то там д’Эбервиль будет тискать его Флору!

Да нет, всё правильно, всё совершенно верно и справедливо. Может, Флора и познала бы с ним минуты блаженства, но женщине нужно нечто иное – годы тихого счастья.

Олегар де Монтиньи не мог дать этого Прекрасной Испанке. Так что пусть будет счастлива графиня д’Эбервиль…

Тут в двери деликатно постучали, и в каюту заглянул Паха Лобов.

– Привет, сиятельный! – расплылся он в улыбке. – Там оленинка дожаривается, Илайджа приволок с охоты. Народ ждет капитана – и бочонок сам-знаешь-с-чем!

– Иду, – хмыкнул Сухов. – Бочонок им…

– Ёш-моё! – послышался радостный голос Быкова. – А как же! Надо ж спрыснуть радость! За победу, да не выпить? Нехорошо! Да и помянуть не мешало бы… Ярослав показался на пороге.

– Чего такой задумчивый?

– Я сегодня видел зеленый луч, – спокойно сообщил Олег.

Быков вздрогнул.

– И?..

– Елена здесь. На острове Монте-Смеральда. Полдня пути отсюда. Отплываем на рассвете, когда ветер переменится.

Глава 29,

в которой Елена перестает быть мужественной женщиной

Ночь в башне-нураге прошла спокойно. Только Фейруза частенько просыпалась, нарушая чуткий сон Елены, но под утро все устали бояться и более-менее выспались.

Погода, словно извиняясь за вчерашнее, приближалась к идеальной – было тепло, но не жарко, ветерок завевал игриво, море невинно голубело.

Женщины сразу, едва протерев глаза, впряглись в работу. Надо было и дров собрать, и воды принести, и лепешек напечь.

Абдулкерим еще на рассвете ушел на промысел, но, будет ли мясо на обед, неясно, а вот муки было в достатке. Чего ж теряться?

Мелиссина, отряхнув руки, покинула женское общество. Зосту патрикию учили многому, но только не стряпне.

Миновав заросли кустарника, Елена вышла к импровизированному укреплению – на краю обрыва врастали в землю здоровенные глыбы, походившие на зубцы, что окаймляют крепостную стену.

Как раз между ними и устанавливали пранги – те же фальконеты, только по-турецки.

Три пушчонки поставили на вертлюги, а еще парочку – на массивные лафеты. Благо досок и брусьев хватало.

Турки, блестя мокрыми спинами, сосредоточенно долбили и копали щебнистую землю, громоздя невысокий бруствер.

Каравулык вертелся рядом, сильно озабоченный, изредка покрикивая да подгоняя нерадивых.

Интересно, подумала Мелиссина, надолго ли хватит его авторитета?

Пока главный евнух является для турок, спасшихся при крушении, властью, представителем самого падишаха, сохраняется дисциплина, держится порядок.

Но стоит ему дать слабину, как всё пойдет в разлад и развал, а сплоченный отряд обратится в толпу, что равносильно гибели.

– Гуляешь? – осклабился Каравулык.

– Думаю, – ответила Елена. – Надолго ли мы тут? Лично я не собираюсь остаток своих лет провести на этом скучном острове.

Кызлар-агасы помрачнел.

– Я тоже размышлял об этом. Сардиния рядом, можно связать или сколотить плот, но там испанцы. Будут ли они рады нам? Сильно сомневаюсь!

– Остается ждать, надеяться – и думать. Ладно, кызлар-агасы, пройдусь-ка я по окрестностям, огляжусь. Может, лодку раздобуду. Или сундук с барахлом.

Каравулык рассмеялся.

– Раздобудь! Только будь осторожна.

– Всегда! – улыбнулась Мелиссина.

Миновав нураг, она вышла к скалам, спадавшим по южному берегу до кромки бесновавшегося прибоя.

Ну, по крайней мере можно не ждать нападения отсюда – тут ни причалить, ни высадиться.

И Елена потопала к восточному берегу, взбираясь на невысокие холмы, заросшие можжевельником, и спускаясь в сырые низинки.

Птиц было – море. Цветастые и горластые, пичуги словно соревновались между собой на громкоголосость и крикливость.

А вот зверье будто вымерло, хотя следы копытец попадались частенько. Распугали охотнички.

Взойдя на очередной холм, Мелиссина увидала перед собой покатую равнинку, уходившую к востоку и северу и там обрывавшуюся над морем. Обширные луга чередовались с густыми рощами.

Проверять, что за дичь таится в перелесках, Елена не стала, а пересекла равнинку и вышла к западному берегу.

Скалы здесь были самыми высокими, двумя мысами обнимая бухту.

С краю северного мыса, там, где скалы мельчали, переходя в скопище камней, лежал фыркате, похожий на выброшенного кита.

Видно Елене было хорошо – в этом месте скалы расступались, и вниз уходила широкая расщелина, покрытая наносами глины, полосатой от борозд, оставленных дождевыми потоками.

Стоило поскользнуться на этом крутом спуске, и на пляж свалится уже твой труп.

По левую руку от Мелиссины начинался подъем к маленькому плато, где и стоял нураг, – Елене была видна лишь самая макушка башни.

Она уже стала подниматься, когда вдруг послышался довольный голос:

– Ну вот мы и встретились!

Женщина даже не вздрогнула. Она неспешно, даже с какой-то ленцой, развернулась.

Абдулкерим смотрелся очень эффектно на фоне голубой бухты. В ярко-красных шароварах, в потной безрукавке и грязноватом тюрбане, он олицетворял османа-кочевника, безродного пастуха, возомнившего себя потрясателем вселенной.

Абдулкерим учел свои прежние промахи – в руке он держал пистолет.

Короткоствол, которым вооружилась Мелиссина, торчал у нее за поясом.

Выхватывать его и стрелять в обороте она не стала, потому что всё равно бы не успела, а помирать на этом дурацком острове не входило в ближайшие планы Суховой.

– Я же тебе сказала уже, – холодно проговорила Елена, – ищи козу и делай с ней что хочешь.

Ладонь она медленно положила на рукоятку «флинтлока».

– Руки! – дернулся Абдулкерим.

– Боишься меня? – мурлыкнула женщина.

– Еще чего! И хватит болтать! Заголяйся – и на травку! Живо!

Мелиссина пристально смотрела на турка, соображая, как же выйти из щекотливой ситуации.

Абдулкерим, по-своему поняв ее колебания, сказал с поганенькой ухмылочкой:

– Можешь кричать, если хочешь. Тебя всё равно никто не услышит, кроме меня. А мне плевать – хоть заорись!

– Ты дурак? Конечно, ты можешь меня застрелить, если повезет. Но уж я-то тебя точно убью! А оно тебе надо?

– Заткнись, женщина!

И тут Алёна увидела, как из-за скал выглянула остроносая шебека.

По ее палубе бегали загорелые мужики в головных платках-игалях, чалмах и тюрбанах. Пираты?

Решение пришло как бы само собой – Мелиссина нащупала пальцем спусковой крючок и выстрелила, не вытаскивая пистолет.

Дуло смотрело в сторону, и ногу не задело, разве что опалило, зато грохоту было!..

Елена сильно рисковала, но расчет ее оказался правильным – на шебеке сочли, что стреляют по ним, и тут же прилетела ответка.

Абдулкерим сильно вздрогнул, словив пулю, качнулся под звук мушкетного выстрела, стал отступать назад, слабо взмахивая руками, пытаясь поймать равновесие, и упал спиной, полетел по расщелине, закидывая ноги, кувыркаясь и переворачиваясь, сшибая камешки и поднимая пыль.

Мелиссина, державшаяся на линии огня и прикрытая телом «любовничка», метнулась в сторону, подхватывая оброненный Абдулкеримом пистолет.

Но пиратам уже было не до нее – с укреплений вокруг нурага грохнул залп из фальконетов.

Пять зарядов картечи сделали свое черное – мокрое дело, выкосив не менее десятка человек на палубе шебеки.

По еле заметной тропинке Елена бегом взобралась наверх, где столкнулась с Каравулыком.

– Цела? – рявкнул он.

– Они убили Абдулкерима, – быстро доложила женщина. – Вовремя. Кто это к нам пожаловал?

– Толстяк Абдулла! – мрачно улыбнулся кызлар-агасы. – Он наверняка ищет тебя, Хеллен. Толстяк из тех, кто готов затеять Троянскую войну, лишь бы обладать той женщиной, которую видит в своих мечтах.

– Мечтать не вредно, – фыркнула Мелиссина, подхватывая тяжелый мушкет. – А мне такой Парис и даром не нужен.

Пристроившись за обломком скалы, она удобно устроила ружье, прицелилась и выстрелила.

Облако дыма помешало убедиться в том, попала ли она в того, в кого метила.

А в следующую секунду град пуль обрушился на укрепление, высекая росчерки на камне и противно зудя рикошетами.

– Заряжай!

Турки суетливо возились вокруг пушчонок, засыпая порох, набивая пыжи, закладывая заряды картечи или ядрышки.

Подхватив мушкет, Елена махнула рукой женщинам, нерешительно выглядывавшим из-за кустов.

– Сюда все! Будете заряжать!

Выстрелив в расщелину, как через бойницу, по пиратам, Мелиссина тут же передала мушкет в руки Бейхан, торопливо обучая, что и как надо делать, чтобы оружие пальнуло снова.

Каравулык на минутку выглянул из-за укрытия, посылая пулю из роскошного мушкетона, и вздрогнул, зажимая бок. Брызнула кровь.

Елена живо подхватила главного евнуха и подозвала Фейрузу:

– Перевяжи!

Невольница дрожащими руками задрала рубаху Каравулыка, затампонировала рану и перевязала, как могла.

Лицо мавра посерело – так бледнеют темнокожие.

– Елена…

– Лежи, лежи…

– Я хотел сказать… ты – свободная женщина…

– Мой дорогой кызлар-агасы, – нежно протянула Мелиссина, – я и без того свободна, но всё равно – спасибо!

Каравулык слабо улыбнулся и закрыл глаза.

– Зурназен! – крикнула Елена. – Командуй! Кызлар-агасы ранен!

Смуглый осман только глянул на нее и тут же зычно сказал:

– Огонь!

В два приема рявкнули пранги, посылая вниз воющую картечь и посвистывавшие ядра.

Горячий металл вонзался в живые и мертвые тела, разбивал доски палубы или плюхал в воду.

Пираты разбегались по пляжу, ища укрытия в скалах.

– Силахтар! Пилар! К тропе! А то эти гады взберутся наверх!

Мелиссина, вооружившись пистолетом Абдулкерима, который так пока и не разрядила, и мушкетом, только что заряженным Бейхан, бросилась к расселине, где проходила тропа.

Сгибаясь в три погибели, она подоспела вовремя – троица пиратов уже карабкалась наверх.

Выпалив из пистолета, Елена тут же сунула его за пояс, подхватывая мушкет. Грянул дуплет – свою лепту, вернее пулю, внес Силахтар.

«Штурмовики» с проклятиями и подвыванием скатились обратно на пляж, Пилар стрельнула им вдогонку, поражая в спину одного из отступавших.

– Молодец! Так их!

– Заряжа-ай! – разнесся крик Зурназена.

Трижды стреляли мушкеты, и трижды перезаряжались неловкими – пока – руками рабынь.

– Маджар… – негромко позвал Каравулык, и Мелиссина даже вздрогнула – она-то сочла главного евнуха уже почившим.

– Да, кызлар-агасы, – подбежал турок.

– Возьми Зурназена и Коджу Дервиша… Ступайте на борт «Йылдырыма», только так, чтоб не заметили вас… – Каравулык задохнулся и еле выговорил: – Пушки…

– Всё понял, кызлар-агасы! – с жаром воскликнул Маджар и кликнул названных: – За мной!

Мелиссина оглядела поредевшие ряды защитников и кликнула женщин:

– Заменим бойцов. Больше некому.

Бейхан храбро взяла в руки мушкет, прицелилась… А после отвернула лицо, зажмурилась и выстрелила.

Елена отчитала ее, и второй выстрел вышел куда более удачным.

Пираты отвечали, но как-то вяло.

В какой-то момент стрельба вообще стихла, а затем Фейруза завопила радостно:

– Они уходят! Уходят!

Мелиссина осторожно выглянула между камней. Шебека действительно отплывала, медленно разворачиваясь в тесной бухте.

– Они не уйдут… – хрипло сказал Каравулык.

– Молчи, кызлар-агасы, – одернула его Елена, – тебе вредно. Зря радуешься, Фейруза. Пираты и в самом деле не уйдут. Просто они поняли, что наскоком нас не взять, мы тут неплохо укрепились. Скорей всего, они высадятся на северном или восточном берегу и явятся сюда всей толпой – очень жадные и очень злые. Надо перетащить пранги на восточный склон и соорудить новый бруствер. Что, подружки? Вон кайла, вон лопата! И вперед! Надеяться нам не на кого.

Мелиссина выглянула из-за скалы, наблюдая, как шебека медленно вытягивается из бухты.

Трое османов, посланных Каравулыком, до сих пор так и не дали о себе знать. То ли не получалось у них ничего, то ли изловили их, то ли…

В этот самый момент рявкнули две пушки с борта «Йылдырыма». Фрегат был полуразрушен и перекошен, сохранившиеся орудия стреляли под наклоном вниз, даже до противоположного берега пролива достать не могли.

Да только этого и не понадобилось – шебека проплывала мимо фыркате в каком-то десятке шагов, и оба ядра ударили пиратскому кораблю в борт, пробивая его практически в подводной части. Вода так и хлынула в трюм шебеки.

Люди Толстого Абдуллы забегали, заорали, всем бортом дали залп по «Йылдырыму», но останавливаться не стали.

– Молодцы какие! – завопила Фейруза, прыгая от радости. – Они потопили пиратов, да?

Мелиссина покачала головой.

– Это вряд ли, Фейруза. Воды они наберут до черта, но это же моряки, они к таким делам привычные. Законопатят пробоины и только злее будут. Они придут сюда, Фейруза. И мы должны их встретить как подобает. За работу!

Женщины под руководством важничавшего Силахтара принялись долбить и копать, рыть и таскать камни.

Отдыхать было некогда. Вместо рытья, когда руки и плечи утомлялись до полной потери сил, невольницы впрягались в подобие сбруи и перетаскивали фальконеты.

Вскоре вернулись Зурназен и Маджар. Кодже Дервишу не повезло…

Двое здоровых мужчин сразу взялись за дело – натаскали каменных глыб, упрочив насыпь, и даже подняли один из фальконетов на третий этаж нурага, где чернел проем двери.

Оттуда можно было хорошо приветить наступавших.

Мелиссина оглядела женщин. Здорово же они изменились за пару дней! Война, даже очень маленькая, кого угодно преобразит.

– Вот что, подруги, – сказала она. – Кому-то из нас надо сходить в разведку. Шебека повернула к югу. Там они не высадятся – сплошь скалы. Скорее всего, Толстый Абдулла пристанет к берегу восточней. Вот это и следует узнать: где он, когда собирается наступать, сколько бандитов пойдет вместе с ним. И побыстрее сообщить нам. Ну кто пойдет? Или бросим жребий?

– Я пойду, – решительно заявила Пилар. – Отец часто брал меня с собой на охоту, я умею ходить бесшумно, долго бежать, не уставая. Я всё узнаю и вернусь.

– С Богом, Пилар!

Девушка отошла, пропадая между холмов, и вскоре Елена увидела ее бегущей.

– Шустрая! – хмыкнул Маджар.

– Еще какая, – улыбнулась Сухова.

Между тем день близился к концу.

Раскрасневшаяся на бегу, даже как-то раскрепостившаяся Пилар обнаружила пиратов в узком, не слишком удобном заливе на восточном побережье острова.

Толстяк Абдулла даже не помышлял об уходе – сопротивление вводило его в еще пущий азарт, накручивало и возбуждало.

Не менее полусотни вооруженных головорезов готовились выступить по его приказу, но, когда он последует, этот приказ, известно не было.

Скорей всего, пираты нападут на рассвете, как это обычно делают все завоеватели. С другой стороны, кто бы им помешал атаковать нураг, пользуясь темнотой?

А посему ночь прошла тревожно. Яркая луна высвечивала подступы к башне, но серебристо-голубое покрывало лугов пестрело черными прогалами низин.

А вдруг именно оттуда подкрадывается враг?

Пираты собирались долго. Вот уже и солнце встало, докатилось до середины пути в зенит…

И лишь тогда Маджар, стоявший в дозоре, тихо поднял всех – большой отряд приближался со стороны восточного леса.

Пираты шли, соблюдая тишину, хотя уж совершенно бесшумно подкрасться они не могли. И не заметить их было сложно – негде укрыться на плоской равнине.

– По местам! – скомандовал Зурназен и глянул на верхний дверной проем башни – там засел Каравулык.

Затащить темнокожего наверх было очень нелегко, зато теперь, с помощью Фейрузы, кызлар-агасы сможет перезаряжать пранги и стрелять по врагу. Так, во всяком случае, он уверял остальных.

Мелиссина, вооружившись мушкетом, заняла свое место в скалах. С нею отправилась Бейхан, державшая второй мушкет.

Пока Елена будет целиться да палить, Бейхан займется перезарядкой. Всё быстрее выйдет.

Мелиссина посмотрела на Зурназена.

Кто бы мог подумать, что из этого вечно сумрачного, какого-то забитого человека может получиться такой решительный командир?

Причем не из тех, которым лишь бы покомандовать всласть, совершенно не беспокоясь о последствиях, а такое начальство, которое всё тщательно, но быстро обдумывает, прикидывает, какой вариант выбрать, ищет нетрадиционные ходы.

Молодец, короче. Может, и выйдет что из него… Если выживет.

Штурм начался как-то буднично – пираты, медленно придвигавшиеся к нурагу, рассеялись цепью и бросились бегом.

– Не стрелять! – резко сказал Зурназен. – Подпустим поближе! Елена, на тебе правый фланг. Кызларагасы! Бьете в центр!

– Мы поняли! – отозвался голосок Фейрузы, высокий и звонкий.

Пираты были всё ближе, до Елены уже докатывался звук дыхания, шелест травы, мягкий топот. Сейчас…

Сейчас…

– Огонь!

Мелиссина мягко, затаив дыхание, нажала на спуск. Мушкет дернулся в ее руках, как будто предваряя движение разбойника, взятого на мушку, – тот вздрогнул, спотыкаясь, и упал. Готов.

Гулко ударили пранги, но нападающие были настороже и дружно бросились на землю, спасаясь от стригущего полета картечи. Лишь трое замешкались – и упали, изрешеченные.

Пираты открыли огонь, стреляя не прицельно – лишь бы напакостить.

На холме неподалеку нападавшие завозились, устраивая собственный пранги, и тут свое веское слово сказал Каравулык – пушка с третьего уровня нурага выплюнула ядро, поражая одного из вражеских канониров.

Мелиссина тут же подхватила мушкет, протянутый ей Бейхан, и выстрелила, но поторопилась – попала точно в ствол пранги. Пуля глухо звякнула и отлетела рикошетом, задев пирата в одних шароварах. Тот аж подпрыгнул. А ты не нападай!

К полудню штурм выдохся, сражение напоминало вялые перестрелки позиционной войны.

Пиратов было значительно больше, чем защитников нурага, но в том-то и дело, что никто из атакующих не желал досрочно предстать перед пророком. Гурии там или не гурии, а им и на грешной земле неплохо живется! Елена первой заметила корабль, входивший в бухту.

Это была не шебека, а обычный для этого времени флейт или пинас – она не слишком хорошо разбиралась в типах судов.

Главное, что на мачте у этого флейта или пинаса развевался флаг Французского королевства! Это был шанс.

– Зурназен! – крикнула Мелиссина. – Корабль! Французский корабль! Мы спасены!

Правда, турок не разделял ее уверенности в том, что приход корабля – это обязательно позитив.

– Французы как-никак всё лучше берберов, – рассудил Маджар.

– Лучше, чтобы пираты не знали о корабле, – рассудила Пилар, поглаживая мушкет.

– Верно!

Вооружившись одним пистолетом, Елена отправилась встречать нежданных пришельцев.

Крикнуть им, чтобы не шумели? Берберы вполне могли открыть огонь по французам из той расщелины, по которой «спустился» Абдулкерим.

Мелиссина сошла по тропе и неуверенно остановилась. Было боязно одной оказаться среди матросни – европейцы и ныне, и в обозримом будущем ничем не отличались от дикарей.

Навстречу ей, поднимаясь по извилистой дорожке, шли пятеро, одетые, как пираты из суперблокбастера.

Впереди шагал высокий широкоплечий человек в черном камзоле, шитом серебром, в штанах того же цвета, заправленных в ботфорты. Одной рукой он придерживал ножны палаша, другой касался шляпы с пышным плюмажем.

Это было невозможно. Таких совпадений, таких встреч просто не могло быть!

Она узнала Олега по уверенной походке, по выверенным и точным движениям. Шляпа скрывала его лицо, но вот он взглянул на Елену – и замер.

Тут же счастливо улыбнулся, захохотал и бросился к ней. Схватил, стиснул, стал жадно целовать.

– Раздавишь! – пискнула Мелиссина.

Сама обхватила Олега за шею – и расплакалась.

– Ну вот! – нарочито вздохнул Сухов. – Я-то думал, Алёна мне обрадуется, а она в слезы. Где тут моя мужественная Мелиссина?

– Хватит с меня, – шмыгнула носом Елена, – теперь твой черед мужественность проявлять!

Быстро посвятив Олега в суть недавних событий, она смолкла, глядя, как по тропе поднимаются Яр с Пончиком, а следом и «десантура» – Павлик с Женькой.

– Пр-рывет, Ленка! – сразу завопил Шурик и осекся, увидав, как Мелиссина приложила палец к губам.

– Там пираты, – объяснил Сухов. – Яр, мухой на корабль, скажи Бастиану, пускай по тихой разворачиваются. И кликни сюда Прадо с его стрелками, человек шесть или восемь. Бегом марш!

– Есть!

Поднявшись на площадку возле нурага, Олег огляделся, совершенно по-приятельски кивая оборонцам.

Присев около Зурназена и Маджара, он заговорил, переходя на довольно скверный арабский:

– Слушайте меня внимательно. Мой корабль следует к берегам Алжира, там я могу вас высадить. Подходит?

– Вполне! – кивнул Маджар. – Но берберы…

– Мы приблизимся к Варварскому берегу ночью и незаметно высадимся. Если вам известны те места и глубины…

– Известны! – обнадежил его Зурназен. – Плавали.

– Замечательно! Раненые есть?

– Есть! Сам кызлар-агасы схлопотал пулю!

– Главный евнух?!

– Он меня купил в Алжире, – мило улыбнулась Елена.

Олег фыркнул только.

– Это самое, Паха, Жека, – поможете раненому.

Понч… Ну ты сам знаешь.

– Угу…

– Женщины спускаются первыми, затем вы с раненым. Мужики уходят последними.

Тут показался Прадо и с ним пятеро мушкетеров.

– Прадо, занимаешь позиции. Когда все спустятся на корабль, хорошенько постреляйте, чтобы берберам головы поднять было нельзя, и бегом к нам.

– Понял, капитан! – белозубо ощерился чернокожий.

Мелиссина дождалась, пока в проеме входа покажется Каравулык, поддерживаемый Комовым и Лобовым, и поманила за собой Фейрузу.

– Пошли скорей!

– Ой, что-то боюсь я этих французов!

– Там не только французы. А их капитан – мой муж.

– Ах! Это правда?!

– Истинная, беспримесная. Побежали!

Елена вспомнила давние дни в Константинополе, когда вредный базилевс решил любой ценой навредить ей, но тут явился Олег с варягами и всех спас.

Тогда она тоже испытывала похожие чувства – громадного облегчения и драгоценного чувства безопасности.

Олегов корабль покачивался у плоской скалы, самой природой созданной для причаливания – и глубина позволяла.

Ойкая, Фейруза поднялась по сходням на палубу и моментально прикрыла лицо вуалью – уж слишком много тут было представителей сильного пола, веселых и зубастых.

Олег шагнул Елене навстречу.

– Бейхан мне рассказала про стоянку пиратов, – проговорил он, обшаривая глазами скалы, – сейчас мы нанесем им визит вежливости!

Где-то наверху забухали выстрелы. Тут же поднялась пальба со стороны берберов, доносилась она глухо.

– Быстрее, быстрее… – процедил Сухов, барабаня пальцами по планширу.

Прадо не заставил себя ждать – вскоре вся его команда выбежала на пляж и почесала к кораблю.

– Все на борт! Поднять фок, поднять кливер!

Флейт медленно покидал бухту. Мелиссина стояла у борта, провожая глазами скалы и полуразвалившийся «Йылдырым».

Еще одна страничка ее жизни перелистнута…

Выйдя в море, «Ретвизан» прибавил парусов на мачтах и потянул в обход острова – мимо лесистого склона, над которым выглядывала верхушка нурага, мимо скал, прямо к узкому заливу, в котором не развернуться.

В глубине бухты-расселины стояла шебека.

– Понч!

– Всё готово!

– Залп по очереди обоими деками, с носа! Огонь!

Грохнули два передних орудия. Не попадать по неподвижной мишени Шурка просто не умел.

Одна за другой пушки опорожняли стволы, посылая ядра в шебеку, – та только вздрагивала.

В щепы распалась кормовая надстройка. Завалилась грот-мачта. Пара каленых ядер сработала как спичка для костра – из пролома на корме завился дымок, повалил гуще, а вот и огонь показался.

– Пусть теперь сами поробинзонят! – мстительно сказала Елена.

– Право руля! – крикнул Олег. – Курс на остров Галите.

Глава 30,

в которой Олег идет на разведку

Паче чаяния, остров Галите не оказался унылым клочком суши посреди пустынного моря.

Клочок – да, но довольно-таки живописный, скалистый, заросший деревьями, кустарником, травой и кактусами.

Люди здесь жили со времен Карфагена, но нынче перевелись, время было неспокойное.

«Ретвизан» плавно огибал остров, подбираясь к южной бухте.

Во все стороны плескалась вода, отливая изумрудом, но это была обманка – отсюда до африканских берегов всего-то миль двадцать.

– Дюкен уже здесь, – сказал Олег, опуская подзорную трубу.

В самом деле на рейде бухты стоял «Сен-Эспри». Рядом с ним едва заметно покачивались «Шеваль-Марин» и фрегат «Лежер».

– Бастиан! Это самое, станем на якорь в этой компании.

– Д-да, капитан.

Сухов спустился в каюту, улыбаясь еще за пару шагов от дверей – присутствие Алёны и радовало, и волновало, и тревожило.

Одно дело – скучать вдали, зная, что твоя любимая женщина в безопасности, и совсем другое, когда она рядом с тобой, и только от тебя зависит, надолго ли эта близость.

Шторм эмоций, вызванный встречей на Монте-Смеральда, улегся, а вопросы остались.

Не сказать что Олег очень уж переживал за свою женушку – знал ее буйный нрав и какова она в ярости.

Никогда бы Елена Мелиссина не стала византийской разведчицей, не будь она авантюристкой по натуре. И не продержалась бы долго в живых, коли не обладала бы качествами бойца и следопыта.

– Привет, – сказал Сухов, закрывая за собой дверь. – Привет, – ответила Елена.

Она была очень занята – ушивала для себя шаровары. Олег поневоле залюбовался ею, унимая ретивое.

Это как у магнитиков с разными полюсами – чем ближе подносишь их друг к другу, тем они сильнее притягиваются.

Ложбинка между грудей… Изящный изгиб бедра…

Открытая стройная шея… – А ты похорошела.

– Еще бы! – хмыкнула Мелиссина. – Не тебе же одному омолаживаться!

– Глупенькая…

Елена оставила шитье и поднялась, выпрямилась, потянулась, закидывая руки за шею. Сухов обнял ее пониже талии и усадил обратно, повалил на кровать… …Четверть часа спустя оба отдышались.

– Ты неугомонный.

– Станешь тут неугомонным! Я тебя три года не видел!

– Мальчишка.

– Девчонка!

Олег упруго сел, и Мелиссина подползла к нему на коленях, обняла со спины, положила подбородок на мужское плечо.

– Любой нормальный человек, – проговорила она невнятно, – давно бы с ума сошел от всех этих межвременных порталов. А мы скачем из века в век, как будто так и надо…

Сухов вздохнул.

– Знаешь, как бы мы ни молодели снаружи, внутри мы остаемся всё теми же – опытными, знающими, скучными дядьками и тетьками.

– Щас кто-то получит за «тетьку»!

Олег закинул руку, погружая пальцы в густые Алёнкины волосы.

– Мур-мур-мур… Мы выберемся отсюда?

– Обязательно. У меня эти парики со шпагами уже в печенках! Скоро, маленькая, скоро…

После недолгого молчания Елена пробормотала:

– Ты опять ко мне пристаешь?

– Я?

– А кто? Это чья рука?

– Где?

– Там! Мальчишка…

– Девчонка…

В колбе часов шуршали песчинки, отсчитывая минуты человеческой жизни…

В тот же день на рейде Галите бросили якоря «Дюк» и «Галлард».

Авраам Дюкен, не желая тратить драгоценное время, приказал капитанам прибыть на флагман.

Каюта лейтенант-генерала не впечатляла размерами, поэтому собрались в кают-компании.

Офицеры сидели за большим столом, а маркиз дю Буше мерил шагами помещение.

– Господа! – резко сказал он. – Не буду затевать разговор о наших удачах и промахах в сражении с Меццоморте. Все всё видели сами. Господин де Турвиль поделился со мной своими подозрениями насчет того, каким образом этот… дарья… дурья… как бишь его?

– Дерья-бей, – дал подсказку де Турвиль, пряча улыбку.

– Да, да! Он самый. Как именно Меццоморте сумел узнать, куда мы направляемся и когда отплываем, вопрос весьма интересный. Нам удалось взять в плен нескольких пиратских вожаков с потопленных фрегатов, и они в один голос указывают на некоего Корнелия, пославшего из Марселя весточку для Меццоморте, указав и цели, поставленные перед нашей эскадрой, и время отплытия, и точный маршрут.

– Корнелий? – переспросил Олег напряженным голосом. – Человек с крестообразным шрамом на левой щеке?

– Да, – холодным тоном сказал Дюкен. – Это ваш знакомый, господин де Монтиньи?

– Недобрый знакомый, – усмехнулся Сухов, – очень недобрый. Я приношу извинения за то, что прервал вас, господин лейтенант-генерал.

Тот кивнул и снова принялся ходить из угла в угол – офицеры водили головами в унисон, чтобы видеть флотоводца.

– Но и об этом загадочном Корнелии мы говорить не будем, – закончил он свои хождения. – Те же пленные сообщили весьма неприятную весть: два наших пинаса, «Ривьера» и «Сен-Мишель», не вернувшиеся в прошлом месяце в Тулон, были, оказывается, захвачены пиратами Меццоморте и отведены к берегам Алжира.

По кают-компании прошел шумок.

– Да, господа! – голос Дюкена окреп. – Это как пощечина – и Флоту Леванта, и Франции! И терпеть подобное непозволительно.

Мы не знаем, что с нашими моряками и кораблями ныне, но должны узнать – и принять меры к их освобождению. Именно об этом я и хотел переговорить с вами, господа капитаны. Прошу, высказывайтесь!

– Господин лейтенант-генерал, – взял слово де Турвиль. – А где именно они находятся? Варварский берег велик…

Дюкен кивнул и вытащил бумажку, по которой медленно, с запинкой, прочел туземное название:

– Альф-Раас.

– Тысяча голов? – Олег поднял бровь.

– Вы знаете арабский?

– Немного.

– Ага, Альф-Раас… Наверное, бухту потому так назвали, что она прикрыта с моря множеством мелких островов. Ну что скажете, господа капитаны?

– Господин лейтенант-генерал, – начал Сухов. – Уже после бури я потопил еще одну шебеку, тоже пиратскую, некоего Толстого Абдуллы, но не о нем речь. Случилось то потопление у острова Монте-Смеральда, где потерпел крушение турецкий фрегат. Мне удалось спасти тех немногих, кто спасся, и среди них – Каравулык.

– Главный евнух турецкого падишаха? – изумился де Турвиль.

– Он самый. Я что предлагаю… Давайте сделаем так. Я возьму на борт парочку пленных пиратов, кого не жалко, и вместе с турками высажу в Альф-Раасе. Насколько я помню из лоций, Альф-Раас не шибко крупный городишко, скорее уж, большая деревня. Поэтому не стоит ожидать, что на берегу нас встретит крепостная артиллерия. Тем не менее разведка необходима, и мой «Ретвизан» как раз и проведет ее, под предлогом высадки спасенного кызлар-агасы. Главное же заключается в том, что вместе с турками и пиратами на берег сойдет и мой человек. Его зовут Айюр, он родился на Варварском берегу, но вырос в Вест-Индии, где промышлял охотой. Он всё вызнает, а ночью мы его подберем – хотя бы с одного из тех островков, что прикрывают Альф-Раас с моря.

– К тому же еще во время… э-э… визита станет ясно, как подходить к гавани, – проговорил Леон Бельтан, капитан фрегата «Шеваль-Марин», – какие там глубины…

– Разумеется, – кивнул Олег. – Возможно, и пинасы наши углядим, и оборону оценим.

Авраам Дюкен постоял у окна, выходившего на корму «Сен-Эспри», поглядел на безмятежное море и решительно сказал:

– Хорошо, де Монтиньи. Мы передадим вам двоих… ладно, троих пиратских главарей и… Действуйте!

Глава 31,

в которой Олег устраивает большой переполох

Трое корсаров Меццоморте сидели рядком на палубе «Ретвизана», устроившись на решетке, прикрывавшей трюм, и тихонько переговаривались.

Посматривали они вокруг настороженно, видимо, не верили до конца неверным. Отчего вдруг такая милость – и жизни не лишают, и на свободу отпускают?

К ним пристроился Айюр, одетый по алжирской моде. Он изображал простого пирата-бербера и скромно сидел в сторонке, изредка поддакивая да потихоньку подбрасывая дезу, – мол, французы эти специально наняли капитана «Ретвизана», который и сам-то пират, чтобы высадить пленников на берег.

Зачем? А чтоб те рассказали местным, как их Флот Леванта разгромил! Пусть, дескать, все боятся!

Люди Меццоморте еще пуще разошлись, тогда уж к ним приблизился Сухов и на их же родной речи, посмеиваясь да вышучивая «этих глупых французов», присоветовал ни на что не обращать внимания, а просто радоваться близкой воле.

Альф-Раас находился ближе к тунисским берегам, чем собственно к алжирским (хотя границы на Варварском берегу либо отсутствовали, либо не признавались), а посему путь от Галите не занял много времени.

Уже на следующий день показались островки, скалистой грудью прикрывавшие «тысячеголовую» гавань.

Приближенный Мезаморты, угодивший в плен, небезызвестный Айдин-реис, по прозвищу Килиджи, лично поднялся на шканцы, указывая рулевому через посредничество Олега, куда поворачивать да где пройти.

К полудню «Ретвизан» оказался на рейде довольнотаки тесной бухты. Больших кораблей здесь не было, в основном фелюги да рыбацкие доу, зато стояли они тесно, борт к борту.

– К-как селедки в б-бочке, – проворчал Бастиан.

– Ты вон туда глянь, – сказал Быков.

– Пальцем не показывай! – осадил его Сухов. – Нельзя чтобы наши реисы догадались.

А показывал Яр на парочку французских пинасов, стоявших за скалистым гребнем, который делил бухту на две гавани, большую и маленькую.

Угнанные корабли занимали ту, что поменьше.

Сощурившись, Олег оглядел Альф-Раас. Фортов тут точно не было. Хотя артиллерийская батарея присутствовала – стволы орудий выглядывали над глиняным дувалом, полукругом своим изображавшим кронверк на вершине прибрежного холма.

Вплотную к батарее примыкал большой… сарай, что ли, тоже выстроенный из сырцового кирпича. Надо полагать, там хранились ядра, порох и канонирские причиндалы.

Сама деревня была неотличима от десятков прочих поселений, разбросанных по Варварскому берегу, – плоскокрышие белые домики вразброс, кое-где над глинобитными стенами колыхались перистые листья пальм.

По узким, кривым улицам брели аборигены, порой ведя в поводу осликов, загруженных сверх всякой меры. Казалось, споткнется бедный ишак – и груз раздавит его в котлету.

«Ретвизан» не стал бросать якорь – не то место, чтобы здесь задерживаться. Несколько фелюг мигом подошли к флейту, имея недобрые намерения, но вид приосанившихся деятелей из банды Меццоморте сразу снял напряжение.

А после и сам Каравулык показался, и хозяева фелюг чуть не передрались за право доставить на берег кызлар-агасы.

На Варварском берегу хоть и не слишком-то считались с падишахом, но чтили владыку османов.

Олег наблюдал со шканцев, как Айюр спускался на палубу юркого одномачтового суденышка. «Суперагент!»

Всё, что нужно, было с ним обговорено. Теперь оставалось отойти в море подальше и дожидаться ночи.

Последним борт «Ретвизана» покидал Каравулык.

Ему помогала Фейруза.

– Передайте Елене мои поздравления и мою благодарность, – церемонно сказал кызлар-агасы, но не выдержал и тихо рассмеялся: – Восхитительная женщина! Говорю это как человек, лишенный обычного для вас влечения. Просто я успел оценить не только красоту Елены, но и волю ее, и находчивость.

– Я тоже, – улыбнулся Сухов.

– Мне даже не жаль золота, потраченного на нее.

Встреча с Еленой стоила того. Удачи, капитан!

– И вам того же. Поднять паруса!

Ночь выдалась тихой и спокойной. Знойные ветерки, задувавшие из пекла Сахары, стихли. Слабый нордвест наполнил паруса флейта, подгоняя корабль к «Тысяче голов».

Луны не было, но чистый воздух семнадцатого столетия позволял видеть и при звездном свете. Во всяком случае, белую пену прибоя впередсмотрящий заметит обязательно.

Олег, настоявшись у штурвала, присел прямо на ступеньку трапа.

Рядом устроился Пончик. Ярослав сперва к перилам прислонился, но после и он стал моститься парой ступеней ниже.

– Как там Айюр, интересно? – вопросил Шурик.

Быков шумно вздохнул.

– Скоро узнаем, – пробормотал он. – Один Олег спокоен, а я уже чешусь от нетерпения!

– Блохи, наверное, завелись, – поставил диагноз Пончик. – Угу… – Молчи, смертный!

– А ведь мы у самого Варварского берега, – сказал Сухов. – Скоро нам сходить.

– Мужикам говорить будем? – деловито спросил Яр. Олег подумал.

– Думаю, не стоит. Это самое… Лучше нам без вести пропасть. Пусть потом легенды складывают да басни сочиняют. Будет о чем в портовых кабачках языком трепать!

– А я знаете о чем думаю? – негромко проговорил Шурка. – Вернее, о ком… – О Корнелии?

– Угадал. Вот чего ему от нас надо? Кто он вообще такой? Если бы просто купил нас тогда да продал подороже тем же голландцам, я бы понял! А так…

– Еще и следил за нами всю дорогу до Роттердама, пока на руки агурзину не сдал.

– Аргузину.

– Что? Да какая теперь разница!

– А я знаете что подумал? Олег ему тогда все планы поломал, когда пятым стал в бранкаде! Вот он и занервничал, заметался – то меня похитит, то мушкетеров подговорит. Угу…

– Это всё ерунда, Понч. Главное-то в другом: а зачем вообще вся эта колготня? Чего для?

– У меня в работе две гипотезы, – важно сказал Пончик. – Угу. «Регуляторы» и «Хранители». Помнишь, что Терентий нам рассказывал?

– Воронов который?

– Он. Рассказывал, что межвременные порталы известны чуть ли не от пещерных времен, и у них есть свои Хранители. Они из поколения в поколение передают тайну портала и бдят, чтобы всякие непосвященные не шатались по чужим временам. Может…

– Погоди, – перебил его Сухов. – Выходит, что этот Воронов знает о портале?

– Знает? Так это он нам и подсказал насчет Крепости ифритов! А, понял! Нет-нет, наши ему даже словом не обмолвились о хронодинамике всякой. Ты не думай! Мы постоянно пользовались легендами: одним говорили, что археологией занимаемся, другим еще чего, а Воронову сказали, что ищем места силы. В общем, эти Хранители бдят, и для посторонних у них вход в портал строго воспрещен. А уж если кто и проник куда не надо, то они этих нарушителей вылавливают и обратно в родимое времечко… того… пинка дают. А вот Регуляторы следят за тем, чтобы история шла своим чередом, чтобы никаких тебе хроноклазмов и эффектов бабочек! Но я так и не понял, кто такой Корнелий… Угу.

– Капитан! – крикнул вахтенный. – Огонь слева по борту!

– Ага! – оживился Олег.

Вскочив, он пригляделся. Далеко-далеко мерцали два огонька. Два костра, разожженные Айюром.

– Лево руля!

Прошло меньше часа, когда впереди завиднелся темный контур островка. Костры еще горели, а тут и факел зажегся, закружил в сторону от костров.

– Право руля! Паруса долой! Шлюпку на воду!

Еще недолго, еще чуть-чуть, и довольный Айюр очутился на палубе. Многие не спали или проснулись, так что встречали «суперагента» всем экипажем.

– Оба пинаса почти не охраняются, – докладывал взбудораженный бербер, – вся команда на них, в трюмах, а пираты поверху ходят, тюремщиков изображая!

– Отлично! – кивнул Олег. – Расскажешь всё Дюкену, скоро у нас рандеву. Бастиан, отходим мористее и дожидаемся эскадру!

Французские фрегаты появлялись из темноты безмолвными и пугающими громадами.

По слабому трепету свечи в единственном фонаре Сухов опознал «Сен-Эспри».

Разумеется, лейтенант-генерал не спал и принял капитана де Монтиньи тотчас же. Разговор был кратким, Олег вскоре покинул борт флагмана, а по всей эскадре разошелся приказ: заряжать пушки и калить ядра.

Если бы на островах архипелага, прозванного Тысячеголовым, кто-нибудь жил и вышел бы подышать свежим воздухом, то он увидел бы, как мимо, осиянные лунным светом, неторопливо проходят корабли.

Несомые ветром, фрегаты и флейты шли не быстро, угадывая путь, подсказанный заранее: справа от большого острова с раздвоенной вершиной, между двух островков, похожих на горбы верблюда.

Луна зашла, когда флотилия Дюкена приблизилась к Альф-Раас. Добровольцы на шлюпках погребли в сторону малой гавани – снимать часовых, освобождать своих, уводить «Ривьеру» и «Сен-Мишель» в открытое море.

А основные силы готовились затеять большую суматоху, да с фейерверком.

Сухов поймал себя на том, что нервничает. Закрыл глаза, сосчитал до десяти и подумал, что этим утром он выйдет в обратный путь. Сегодня всё решится… Расслышав шелест, он спросил:

– Ты чего не спишь? Рано еще.

– Да я всё равно не засну, – вздохнула Елена. – Колотит всю.

Олег обнял жену.

– Скоро уже. Ага!

С флагмана мигнул фонарь. Пора!

– Понч…

– Всё готово… Угу.

– Залп лагом. Огонь.

Безмятежность и тишину разорвал, расколол грохот выстрелов. Докрасна раскаленные ядра полетели прямо в массу судов, заполнивших бухту, и промахов не было.

Сухову даже показалось, что он видит во тьме красноватые прочерки, оставленные снарядами, а потом началось.

Грохот и треск дерева озвучивал самое начало представления, а вскоре в самых разных местах показались отсветы возгораний. Сначала робкие, они постепенно набирали силу, пуская подсвеченный дым. А вот уже и языки пламени возникли, выбиваясь из нутра проломленных палуб и бортов, иссушенных на солнце.

Бортовой залп «Сен-Эспри» был оглушителен, а тут и «Дюк» добавил гулу да грому.

Совсем немного времени прошло, а уже всю гавань охватило гудящее пламя. Огонь почти не отсвечивал в воде, поскольку той и видно не было – сплошь суда.

Фелюги и доу, багаллы и самбуки – всё горело одинаково хорошо и ярко, освещая дорогу захваченным пинасам.

В трепещущем свете огромного пожара было видно, как на «Ривьере» – или на «Сен-Мишеле» – расправляются паруса.

– Шлюпки на воду! – рявкнул Олег. – Айюр, твоя команда – к казармам янычар! Много их там?

– Десятка два от силы! Справимся!

– Добро. Яр, Понч, Паха, Жека! Вы в моей команде!

– А я?

– А ты и так со мной.

Пристально оглядывая оставляемый флейт и людей, проживших и переживших рядом с ним столь многое, Сухов дожидался своей очереди покинуть корабль.

Кэриб… Айюр… Голова… Джимми Кид… Ташкаль… Ицкуат… Тлатчли… Илайджа… Бастиан… И еще… И еще… – Капитан!

– Иду!

Мигом спустившись по канату в шлюпку, Олег махнул рукой провожающим.

– Весла на воду!

«Группа десанта», переодетая в местных и хорошо вооруженная, двинулась в обход чудовищного костра, полыхавшего по всей акватории порта. Лишь узкий канал оставался свободным, по нему и выгребли к берегу.

Айюр, блеснув в темноте зубами, повел своих бить янычар, а Сухов поспешил наверх, к арсеналу.

Полные пороховницы, заряженные с вечера мушкетоны и пистолеты – всё было при них.

Местные жители, носившиеся по улицам, как ополоумевшие, создавали тот самый хаос и кавардак, который как нельзя лучше мог скрыть отряд.

На батарее царила та же суета, что и на улицах. Парочка заспанных и обалдевших канониров бегала, не зная, что предпринять.

– Уходите скорее! – закричал Олег. – Сейчас они город начнут обстреливать!

Пушкари словно и ждали его слов – драпанули тотчас же.

– Яр! Конюшню ищи! Понч! – Порох тут! В бочках! Угу.

– Жека, помоги Шурке!

– Олег, нашел! Тут десяток коней и седла… И конюх! Был! Ах ты, зараза! Я т-те!.. Готов!

– Паха!

– Понял, сиятельный!

– Алёнка, дуй к Яру, седлайте коней! А мы тут пошалим немного…

Янычары взялись невесть откуда – забежали с улицы и резко затормозили, углядев хозяйничавших в арсенале.

– Шурка, продолжай! Пашка!

Вдвоем с Лобовым Олег набросился на янычар, пока у тех шок не прошел.

Паха рубил вражью силу от души, наотмашь, не жалея ни плоти, ни стали. Сухов бился более разборчиво, не позволяя себе устать, – дорога им светила дальняя. – Сиятельный! – донесся вопль Женьки. – Всё!

– Щас! – ответил Павел, смахивая голову длинношеему янычару.

Еще двое бойцов отступили, и Олег, налегая всем телом на створку правых ворот, ведущих на батарею, захлопнул их.

Лобов сунул брус в кованые ушки.

– Уходим! – выдохнул Сухов. – Понч!

– Готово!

– Поджигай!

– Всё!

Шурка вылетел из арсенала, как ошпаренный.

– Куда?!

– Вон, левые ворота!

У ворот уже перетаптывались, ржали, храпели, мотали головами испуганные лошади.

– По коням!

Жека открыл воротину и живо запрыгнул в седло. Опережая его, Олег поскакал прочь с обреченной батареи.

– Алёна, держись за мной!

– Держусь!

Кавалькада из коней, оседланных и запасных, галопом покидала батарею.

Разъяренные янычары вернулись с подкреплением, полезли через стену – и попали.

С гулким грохотом исчез арсенал. Ослепительная вспышка – и все сырцовые кирпичи, балки, пушки, бочки – всё вознеслось над крепостцой, над Альф-Раасом.

Было похоже на извержение вулкана – верхушка холма, окольцованная укреплениями, превратилась в огненное жерло, в действующий, развороченный кратер.

Взрывом разнесло и кронверк, и пару близстоявших зданий, а в предрассветных сумерках к небу всплыло грибовидное облако огня и дыма.

Утреннее солнце осветило совсем иной Альф-Раас, чем накануне.

Там, где стояла крепость, чернела гарь. Многочисленный флот, стоявший в бухте, превратился в груды головешек, колыхавшихся на грязных волнах.

Удушливый дым всё еще стелился чадным туманом, накрывая прибрежные улочки. И тишина…

Эскадра Дюкена возвращалась в Тулон с триумфом, но лейтенант-генерал был зол.

Вызвав на флагман офицеров «Ретвизана», он учинил им разнос.

– Почему, как только я получаю толкового капитана, он или бросает флот, или гибнет? – кричал Дюкен. – Почему вы не уберегли де Монтиньи?

– Г-господин л-лейтенант-генерал, – оправдывался Бастиан, – мы не нашли мертвого т-тела капитана.

– А вы искали?!

– Там хватало убитых янычар, – сказал Айюр, – а вот наших – ни одного.

– Вы хотите сказать, что де Монтиньи в плену?

– Я хочу сказать, что он пропал без вести.

И только Кэриб Уорнер хранил молчание. Он догадывался, что случилось, опыт был…

Глава 32,

в которой у Олега нет вопросов

…Покидая Альф-Раас, это логово берберских пиратов, Сухов оглянулся на гавань. Грохочущий «пороховой вулкан» хорошо осветил склоны холма, а пылавшие суда смахивали на излившуюся лаву.

Туча дыма, подсвеченная красным и желтым, клубилась, возносясь в небо, то и дело застилая корабли французской эскадры.

Но вот задул ветер, относя гарь, и словно раздвинул театральный занавес – громадный «Сен-Эспри», флагман адмирала Дюкена, показался во всей своей красе.

В одной линии с ним стояли «Дюк» и «Шеваль-Марин».

И снова их борта окутались облаками порохового чада, прогремели раскаты залпов.

Крушить в порту уже нечего было, ядра предназначались жилищам, складам и прочим постройкам – сухая глина изрядно пылила, закручиваясь пыльными вихрями в местах попаданий.

А пинасы,[4] захваченные некогда корсарами, угонялись снова, но теперь всё было по справедливости – оба корабля медленно уходили прочь от чужих берегов.

Развернув коня, Олег дал шенкелей, догоняя друзей – Алёна всё оглядывалась.

Поравнявшись с нею, Сухов мимолетно погладил жене руку, подбодрил улыбкой.

– Всё будет хорошо! – громко сказал он.

– И даже лучше! – рассмеялась Мелиссина.

Скачка продолжалась весь недолгий остаток ночи и утро. Всадники не привлекали к себе особого внимания.

Ну скачут себе и скачут.

Стало быть, надобность в том имеется.

К вечеру разбили лагерь в Атласских горах, в укромной долинке, где нашлась и вода, и трава.

Все были взбудоражены: и кони, и люди.

Приближалось то, к чему так стремились четверо всадников и одна всадница, а лошади просто радовались движению после скучного стояния в конюшне.

Комов с Лобовым собирали сучки, ветки и прочий хворост, Быков набрал воды в котелок и уселся, не желая шевелиться более, а Пончик как лег, так и лежал, погружаясь в дрему.

– Скоро уже… – пробормотал он сонно.

– Скорей бы… – вздохнул Ярослав.

– Поедим и отбой, – сказал Олег, обтирая коня пучком травы. – Подниму рано…

Рано – это четыре часа. Не поймешь – то ли утра, то ли ночи.

Погоню Сухов заметил, когда они проехали Константину – облако пыли над дорогой выдавало конный отряд.

Вычислили их или они сами где-то прокололись – думать об этом было некогда.

– Добавим прыти коняшкам, ребята и девчата, – серьезно сказал Олег. – Мы уже рядом!

Тамугади, он же Тамугас, проехали ближе к обеду, вот только трапезничать не получилось – не до того.

И вот она, Крепость ифритов, Нур-и-Дешт, а уж как ее звали в пору Карфагена, история умалчивала.

С ходу заехав в полосатую тень колоннад, Сухов крикнул:

– Коней привязывайте не туго, чтобы потом сами отцепились!

Спешившись, он живо вынул мушкетон из седельного чехла. Оглянулся на ворота Танит – нет, никакого сиреневого сияния.

«Нас тут не ждали!» – усмехнулся он.

– Паха! Жека! Будете держать оборону вот здесь и здесь! – Олег показал на невысокую стенку между колонн, она могла защитить от пуль, если присесть на корточки или встать на колени.

Стенка позволяла держать оборону с севера.

С юга каменная кладка была повыше, туда Сухов определил Пончика.

Западное направление возможного удара прикрывалось целой грудой обтесанных глыб, полузасыпанных песком.

Здесь устроился Быков.

Олег засел в нише, где когда-то стояла статуя.

Отсюда он мог поддержать огнем и Павла с Женькой, и Ярослава.

Елена находилась тут же, за спиной Сухова.

Судя по упрямой складочке между бровей, отсиживаться она не собиралась, да и мушкетон в ее руках присутствовал не ради красоты.

– Бдите!

– Ёш-моё…

– Бдим. Угу…

Преследователи не замедлили явиться – десяток всадников на разгоряченных конях замелькали между колонн.

Дважды бабахнули здоровенные карамультуки.

Осажденные открыли ответный огонь, Пончик и Олег сняли двух конников, остальные поспешно покинули седла и рассеялись – их черные накидки замелькали в прогалах между руин.

– Не дайте им подобраться близко!

– Да щас мы… Перезарядим только!

Сухов, передав жене свой дымящийся мушкетон, взял «ейный», заряженный.

Очень скоро он пригодился – некто, замотанный в черное, прошмыгнул между колонн.

Увесистая пулька высекла из камня снопик осколков, ранив «штурмовика».

Тот дернулся, показываясь наполовину, и Быков поставил жирную точку в его биографии.

– Готов!

– Не стреляйте! – крикнул кто-то на французском.

Олег сделал знак своим и ответил:

– Выходи, только без глупостей!

Помедлив пару секунд, из-за колонны показался человек в черной мантии.

Лицо его было бледно, и шрам на щеке в форме буквы «Х» выделялся розовым.

– Приветствую, Корнелий, – спокойно сказал Сухов.

Корнелий не ответил. Как завороженный, он смотрел за ворота Танит.

– Началось! – завопил Пончик. – Началось!

Даже при ярком свете солнца были приметны знакомые сиреневые сполохи.

– Кто ты, Корнелий? И что тебе от нас надо? – сухо поинтересовался Олег, одновременно испытывая громадное облегчение – «дверь до дому» отворяется!

– Ты и твои товарищи, – глухо проговорил Корнелий, – вы должны исполнить свое предназначение… В следующее мгновение что-то пошло не так.

То ли нападавшие испугались «спецэффектов», то ли еще что случилось, а только грянул выстрел.

Пуля поразила Корнелия в грудь.

Человек со шрамом упал как подкошенный.

Раскрывая рот, словно рыба, выброшенная на берег, он глядел за ворота Танит, где переливалась радужная пленка портала, мигали огоньками приборы, окаймлявшие арку ворот.

Поплыл голубой туман, и два века соединились.

За вратами кричали и прыгали хронофизики – Антоха, Вован, Витька Акимов.

Акимов не выдержал и сам перешел в семнадцатое столетие.

– Быстрее, быстрее! – вопил он.

– Пригнись! – скомандовал Сухов. – Алёна!

Мелиссина сорвалась с места, одолевая грань времен.

– Паха!

– Жека!

Звук выстрела долетел до Олега.

Он похолодел, но нет, Алёнка уже была там, и ей навстречу неслась Наташка, радостно визжавшая, – дитя видела и мамочку, и папулечку.

Чего же боле для счастья?

Пуля угодила в один из приборов, прикрепленных с внутренней стороны ворот Танит.

Сухов очень четко и ясно видел, или ему это показалось, как свинцовый шарик пропорол решетчатую панель, как выбил рикошетом мелкие детальки.

Полыхнуло так, что Олег зажмурился.

Бесшумная сиреневая вспышка заполонила всё вокруг, пригашая солнце, а потом мир скрылся в голубом тумане.

– Свершилось… – прохрипел Корнелий.

И умер.

Сухов же не мог шевельнуться, даже моргнуть не получалось. Люди застыли, словно в игре «Фигура, замри!».

За проемом ворот всё окрасилось в тона топаза и сапфира, будто на дне бассейна.

Олег видел Наташу, остановившуюся в беге-полете, и Елену, развернувшуюся к нему, – прекрасное лицо выражало растерянность и подступающий страх.

Павел несся, пригнувшись, за ним поспевал Жека – оба смотрелись как на старой фотографии с футбольного матча.

Еще одна долгая-предолгая секунда – и пала милосердная тьма.

Очнувшись, Сухов ощутил себя лежщим не на песке, а на травке.

Упруго сев, он осмотрелся.

Вокруг громоздилась всё та же крепость… Э нет, не совсем та.

Строение выглядело гораздо более целым, новым, что ли, – колонны без щербин, и каменные плиты под ногами не скрывались под напластованиями песка, и статуя занимала свое место, изображая, вероятно, ту самую Танит.

«Куда ж нас опять закинуло?» – устало подумал Олег.

В углу – там, где умер Корнелий, лежал полурассыпавшийся скелет в истлевших обрывках мантии.

– Где мы? – простонал Пончик.

Сухов равнодушно пожал плечами.

Оглянувшись, он увидел Шурку, Ярика и Витьку Акимова.

Все трое медленно поднимались с каменных плит, ошеломленные и подавленные.

– Господи, – вздохнул Олег, – как же мне всё это надоело…

Акимов просеменил к воротам, ощупал теплые камни, словно не верил в их материальность.

Потом торопливо вытащил цилиндрик величиной с шариковую ручку, глянул на шкалу.

– Шикарно… – уныло сказал он.

– Что там? – буркнул Быков.

– Всё, нету больше портала! Коллапсировал, конечно же. Глухо как в танке…

Сухов внимательно оглядел себя.

Куда бы он не попал, хоть во времена фараонов, его просторные, светлые одежды были вне эпох и модных трендов.

Сгодятся в любую пору.

– А где мушкеты? А-а, я же свой бросил…

– И я. Да и толку в нем, незаряженном…

– Шикарно…

– Пошли, – сказал Олег, придерживая палаш в ножнах.

– Куда? Угу… – Туда!

– Ёш-моё… – вздохнул Быков. – И что теперь делать?

– Жить, – буркнул Сухов.

Покинув крепость, он пошагал к Тимгаду.

Атласские горы виднелись вдали, а по сторонам поднимались пологие холмы и скалы, зеленели пшеничные поля.

На горизонте четко очерчивалась аркада водопровода. Цивилизация.

– Будем искать другие порталы, конечно же, – бубнил Акимов.

– А что нам остается? Угу… Олег молчал.

У него внутри будто перегорело всё, даже вроде чадом попахивало.

Сколько можно, в самом-то деле?

Ну почему это гадское время никак не отпустит его?

«Исполнить свое предназначение…» Какое предназначение?

«Свершилось…» Да что свершилось, кто-нибудь может объяснить?

И опять, опять, опять впрягайся, борись, жилы надрывай, лей пот и кровь, свою и чужую, ищи этот чертов портал, соображай, как одолеть века, разделяющие его и Алёну с Натахой…

Хотя тут им в помощь Виктор.

Попал Витюха, как кур в ощип…

Выйдя на дорогу, мощенную каменными плитами, Сухов остановился.

Ему навстречу маршировали римские легионеры.

Самые настоящие – человек восемь взопревших бойцов с копьями и щитами-скутумами, шагали, подчиняясь зычному голосу старшего, которому, видно, всё нипочем.

На шлеме «старшины» имелся поперечный гребень с красным плюмажем – наверное, чтобы бойцам лучше было видно командира в бою.

Начищенный чешуйчатый доспех – лорика сквамата – сиял, поверх него блестели серебряные фалеры – медали с блюдце величиной, штук семь, связанные цепочками.

По всему видать, кентурион.

«Господи, вот занесло-то!»

Отряд двигался налегке – при скутумах и с оружием, но без кирок, топоров, кольев для лагерного частокола, сумок, сундучков для личных вещей и прочего «багажа», который обычно тянет пуда на два точно.

Вовсе не зря легионеров прозывали «мулами»!

Приглядевшись к легионерам, Олег решил, что доблестных воинов среди них от силы двое.

Заматеревшие, мужественные, они выделялись не выправкой даже, а какой-то внутренней сосредоточенностью, алертностью.

Да и достоинства в них было – делиться впору.

А вот остальные – явные новобранцы.

Тироны, как тут говорят.

Кому по двадцать, кому за тридцать, тироны выглядели именно теми, кем и являлись – салагами.

Этих еще учить и учить, гонять и гонять, прежде чем в них проступят черты истинных легионеров.

Все они щеголяли в коротких – до колен – туниках некогда красного цвета, а ныне вылинявших до бледнооранжевого.

Сверху – стеганый поддоспешник и кожаный панцирь, усиленный железными пластинами да двумя полосами-хумералиями, защищавшими плечи.

У правого плеча каждого болтался привязанный за кольцо на верхушке шлем с боковыми щитками-нащечниками – у «дедов» с плюмажем, у тиронов – без оного.

Военный пояс-сингулум удерживал птериги, что-то вроде мини-юбки из кожаных полос, уберегавших бедра.

Интересно, что у легионеров мечи в ножнах висели на правом боку, а у кентуриона – слева.

Зато калиги – прочные воинские сандалии – у всех были одинаковы, а скрипели они так, что о скрытном перемещении и думать не моги.

– Древний Рим? – пробормотал Шурик.

– Ёш-моё! Где ж он древний? Вон гляди, тип в настоящей тоге! «С кровавым подбоем»… – И Быков затейливо выматерился.

Сухов безразлично оглядывал «типа», целеустремленно поспешавшего под эскортом легионеров.

Завидев Олега со товарищи, «старшина» неторопливо, вразвалочку, приблизился к ним.

От всей фигуры кентуриона исходила сила и уверенность. Квадратное лицо, посеченное шрамами, выражало полное бесстрастие.

– Сальве! – бросил он, подойдя.

– Сальве, – ответил Сухов, припоминая латынь.

В бытность его магистром он частенько прибегал к языку Горация – европейские варвары, чьи предки погубили великую империю, пользовались чеканной речью римлян как всеобщим средством общения, понятным и франку, и ломбарду, и какому-нибудь готу.

Олег быстренько оглядел себя и друзей.

Волосы, остриженные на галерах, отросли как раз до нужной длины.

Никто не усат, подбородки бриты (римляне считали длинные волосы и бороды достоянием варваров), так что четверку вполне можно счесть гражданами империи.

– Мы долго пробыли в Ливии, – медленно проговорил Олег, – и отстали от жизни. Кто правит нынче?

Траян?

Кентурион подбоченился.

– Ныне правит император Цезарь Траян Адриан Август, – гордо проговорил он, – Великий Понтифик, Отец Отечества!

– Это какой же год? – спросил, запинаясь, Пончик.

– Второе консульство Торквата и Либона.

– А год, год какой?

– Восемьсот восемьдесят первый от основания Города! – отчеканил вояка лязгающим голосом, затем вытащил меч и небрежно коснулся плеча Сухова:

– Меня зовут Юний Авл, я гастат-кентурион III Августова легиона. Отныне вы, все четверо, служите под моим началом! Недобор у нас… Вопросы есть?

– Вопросов нет! – отчеканил Олег.

– Тогда в строй! – Юний Авл указал место «попаданцам» в арьергарде.

Сухов с друзьями послушно зашагали в ногу как будто так и надо.

– В легионеры – это обязательно? – пробурчал Пончик, давний нелюбитель армейщины.

– Это – статус, – веско и кратко ответил Олег.

– Слу-ушайте… – проговорил Быков. – Ёш-моё! А мы ведь чуть не лоханулись… – Ты о чем?

– А звать-то нас как? Сухов крякнул.

М-да. Вопросец…

– Ладно. Я как был, так и остаюсь Олегарием. Скажу, что отец мой, Роман, назвал меня в честь германца, спасшего ему жизнь.

– Близко к истине, – кивнул Ярослав.

– Тебе можно зваться Сальвием. Чем-то похоже на Ярослава.

– Сальвий? – повторил Быков, словно пробуя слово на вкус. – А почему бы и нет? О! Сальвий Тавр! Как вам?

– «Тавр» – это «бык», конечно же?

– Ну!

– Шикарно. Тогда я – Виктор?

– Именно, – кивнул Сухов. – Только давай немного… мм… расширим твое «ФИО». Будешь ты у нас провинциал… из Херсонеса. Годится? В пору императора Траяна батя твой получил гражданство, и стал ты…

– Марк Ульпий Виктор! – выпалил Быков. – Я читал!

– Чтец нашелся! – фыркнул Пончик. – Я тогда греком буду. Хоть имя оставлю…

– Марк Ульпий Александр!

– Ульпий Сальвий Тавр! Угу…

– Шикарно… – неуверенно сказал Акимов. – Это что же, мы все будем провинциалами? Этими… Марками Ульпиями?

– Да это формальность только! – отмахнулся Ярослав. – Приставки к имени. Римляне их сами отбрасывают и в речи, и на письме. Вон Октавиан Август должен был Гаем Октавием зваться, а не стал.

– Сальвий знает, о чем говорит, – серьезно сказал Шурик. – Он читал. Угу…

Покосившись на него, Быков добавил с деланой веселостью:

– Так что не парься, Витёк.

– Не буду, конечно же. А что? Марк Ульпий Виктор.

Звучит!

– Марк Ульпий Олегарий, – усмехнулся Сухов. – Давай лучше «Ульпий Олегарий Северус»! Угу… – Ну давай… – согласился Олег.

У маленького храма, посвященного Фонсу, богу родников, кентурион дозволил чуть-чуть отдохнуть – попить ключевой водицы, что брызгала из щели между скал.

Вода была чистой и холодной, нахлебались вволю.

Утерев губы, кентурион снисходительно наблюдал за тиронами, галдевшими в очереди на «водопой».

Олег небрежно раздвинул новобранцев, на правах «деда», и, набирая воду в горсти, напился.

Ух, хорошо!

– Чего это он довольный такой? – пробурчал Пончик, взглядывая на кентуриона, пошлепывавшего себя по ляжке витисом – стеком из виноградной лозы.

– Лично у меня две версии, – отозвался Быков. – Либо наш Юний болеет за империю, живота своего не жалея, либо за новых рекрутов ему кое-что причитается.

– Второй вариант куда жизненней. Угу…

Оглядев «Ульпиев», кентурион указал витисом на Олега:

– Эй, ты! Это у тебя меч или вертел?

– Не «эй, ты», – спокойно поправил его Сухов, – а Ульпий Олегарий Северус.

Юний Авл упер руки в боки и с интересом посмотрел на «призывника».

– Олегарий, значит… – протянул он. – Ну-ну. Сейчас мы поглядим, какой ты «северус»! Эй, Тит! Брось-ка свой гладий. Да не мне – ему!

Здоровенный тирон с сожалением вынул из ножен короткий острый меч, вздохнул – и швырнул.

Почти не двигаясь с места, Олег ловко поймал клинок, ухватив за рукоять. Свой палаш, обозванный «вертелом», он передал Акимову.

– Альбус! – гаркнул кентурион. – Гай! Квинт! По одному.

Трое новобранцев вразвалочку приблизились к Сухову, и первым его «протестировал» Альбус, носатый и смуглый парень, заросший черным курчавым волосом.

Истинный сириец.

Олег стоял, опустив меч, и дожидался противника, насмешливо щуря глаза.

Альбус набычился и пошел на Сухова, маша мечом, словно мачете.

Олег сделал молниеносный выпад, клинки скрестились с лязгом – и гладиус сирийца улетел в песок.

– Убит, – холодно сказал «Северус». – Следующий.

Следующим был Гай Публий Донат. Родился он в Африке, но происхождения был италийского – шустрый, юркий, мелкий, загорелый, Гай напоминал Сухову «лицо кавказской национальности».

Донат не пер вперед, он избрал иную тактику – нападал и тут же отпрыгивал.

Чисто собачья хватка: куснуть и – шасть! – в сторону.

Отбив вторую атаку Доната, Олег не стал терпеть, а напал сам.

Гай, правда, не понял, что к чему, не разглядел, какие смертельные раны наметил ему Сухов, и продолжил бой.

– Стоп! – вмешался один из «дедов». – Остынь, Донат, тебя убили трижды.

– Чего?!

– Того! Пробили печенку, распороли брюхо и подрубили шею. Ты мертв! Уносите.

Тироны захохотали и поволокли прочь вяло брыкавшегося Доната.

Квинт, спокойный, меланхоличный даже парень лет двадцати пяти, покачал головой и сказал:

– Я не буду с ним биться, кентурион. Не выдюжу.

Юний Авл лишь кивнул и посмотрел на «дедов».

– Рискнете?

Те переглянулись, и немолодой уже воин с давней мозолью на подбородке, натертой ремешком шлема, погладил блестящую плешь, будто вспоминая о былой шевелюре.

– Попробую, – скромно заявил он.

– Действуй, Кальвус!

Тот неспешно потащил меч и вдруг стал двигаться очень быстро и точно, а гладий будто продолжал его руку, сверкая то оттуда, то отсюда, угрожая ногам Олеговым, а в следующее мгновение возносясь на уровень головы.

Олегу даже приятно стало – в кои веки достойный противник!

Кальвус улыбнулся, обнажая большие белые зубы, – их дуэль даже звучала иначе.

Частый лязг и перезвон стали, шипение и скрежет сопрягались в суровую музыку боя, взводившую нервы и возбуждавшую болельщиков.

– Бей, бей, Кальвус!

– Да ты не руби! Коли!

– Держись!

– Справа, справа! Да куда ж ты…

Плешивый отпрянул первым и отвел меч, словно показывая – я пас.

Бурно дыша и утирая пот, он с уважением посмотрел на Олега – тот даже не запыхался.

– Знатно бьешься, Олегарий, – признал Кальвус.

Кентурион плеснул ладонями и потер их в извечном жесте предвкушения.

Видать, подсчитывал бонусы от возможной сделки в лагере: мало того что четверых рекрутировал, так еще и готового воина приманил!

Одного, как минимум.

Неожиданно на склоне холма впереди поднялся дозорный и замахал накидкой-сагумом:

– Варвары! Варвары идут!

В следующий момент он вздрогнул, роняя плащ, упал на колени и рухнул лицом в траву.

Закачались древки пары стрел, вонзившихся в спину дозорного.

– Это нумидийцы! – провопил кто-то из легионеров.

Со стороны Крепости ифритов пылила большая группа всадников.

– Стройся! – зычно скомандовал Юний Авл.

Воин с блестящей плешью вскинул скутум, прикрывая кентуриона. Длинная стрела тут же тюкнула в щит.

Нумидийцы прибавили прыти коням, загикали, засвистели…

– Мечи к бою! – заорал кентурион.

Олег выхватил палаш. Быков, с ятаганом в руке, встал рядом.

Акимов и Пончик прикрыли обоим спину.

– Аве, Цезарь!

– Аве!

Краткий глоссарий

Азеб (осман. холостяк) – азебы как вид легкой пехоты существовали до появления пехотных частей янычар. Набранные из тюрков, азебы несли охрану крепостей или мостов. Были и азебыморяки.

Альдейгьюборг – так скандинавы называли Ладогу, старинный центр русских земель. Не путать с Ладожским озером, его тогда звали Нево.

Аль-Мансурия (араб.) – победоносный.

Аль-Музаффар (араб.) – победитель.

Арнауты – албанцы, вытеснившие в описанное время эллинов из Греции (потомки Перикла и Фемистокла были практически истреблены).

Бак – носовая (передняя) часть палубы.

Банка – скамья на гребном судне.

Беке – так на Антильских островах прозывали белых плантаторов.

Бенедиктинец – монах, принадлежащий к ордену Святого Бенедикта, старейшему католическому ордену, основанному в Монтекассино святым Бенедиктом Нурсийским еще в VI веке от Р. Х. Девиз ордена: «Молись и работай».

Бизань-мачта – всегда третья мачта от носа, после фокмачты и грот-мачты, задняя мачта на трехмачтовых кораблях. У двухмачтовых кораблей задней считается грот-мачта.

Бить склянки – значит вести отсчет времени по песочным часам. Самых больших песочных часов хватало на 30 минут, после чего вахтенный матрос их переворачивал и бил в колокол. Начинался сей процесс в полдень. Правда, пробить можно было не более восьми склянок, поэтому, чтобы знать, сколько времени, надо было уточнить, какие из них пробиты – дневные, вечерние, ночные или утренние.

Блинд – прямоугольный парус, устанавливаемый под бушпритом, на блинда-рее.

Брандер – судно, наполненное зажигательными и взрывчатыми материалами, направляемое для воспламенения неприятельских кораблей.

Бранкада – в переводе «ватага». Пятерка гребцов, ворочавших одно весло и прикованных к ветвям одних кандалов. С краю сидел загребной, ему было тяжелее всего. Чем ближе к борту, тем усилия прикладывались меньшие, соответственно, и гребцов бранкады рассаживали по степени их физической выносливости.

Бриг – двухмачтовый корабль с прямыми парусами, на задней мачте которого расположен косой гафельный парус, грота-гафтрисель. От 6 до 24 орудий небольшого калибра.

Бурнус – у арабов плащ с капюшоном.

Ванты – снасти стоячего такелажа, с помощью которых мачты и стеньги крепятся к бортам. По вантам, как по веревочным лестницам, забираются на мачты, чтобы ставить или убирать паруса.

Варварский берег – Средиземноморское побережье Северной Африки (Тунис, Алжир и Марокко). В Средние века оно изобиловало стоянками берберийских пиратов, наводивших страх на всю Европу, вплоть до Исландии. Берберы – древнее племя кочевников, обитающее в Северной Сахаре. Именно их этноним вошел в римскую словесность как «варвары» – за воинственность и дикость.

Взять рифы – уменьшить площадь парусов с помощью рифов, особых снастей.

883 год от основания Рима соответствует 130 году от Р. Х.

Галс – движение корабля относительно ветра. Различают левый галс, когда ветер дует слева, и правый галс.

Гальюн – свес в носу парусного судна для установки носовой фигуры. Заодно использовался как отхожее место.

Гардарики – страна городов, норманнское название Руси.

Гитовы – снасти, служащие для уборки парусов. С помощью гитовов прямые паруса подтягиваются к рею за шкотовые углы.

Гридь – древнерусская княжеская дружина. Свеи, предки шведов, говорили грид, а нореги, предки норвежцев, называли свои отряды тоже похоже – хирд. Гридни – воины, личный состав гриди.

Губа – армейское прозвание гауптвахты.

Гукор – то же, что и кеч: двухмачтовое судно с грот– и бизань-мачтами.

Гульден – монета (3,3 г).

Дан – датчанин.

Дей – правитель Алжира, выбранный в 1671 году после казни янычарами его предшественника. Деями у янычар называли младших офицеров, командовавших небольшими подразделениями численностью от 40 до 100 человек. Европейцы именовали дея королем рабов и рабом своих подданных. Достаточно сказать, что бывать у себя дома, с семьей, дей имел право лишь один день и одну ночь в неделю. Власть алжирского дея распространялась лишь на полосу побережья.

Денье (от лат. denarius) – во Франции начиная с XVI века самая мелкая медная разменная монета. От того же латинского слова происходит и динар.

Дерья-бей (тур.) – командующий эскадрой в Османской империи.

Дублон – испанская золотая монета достоинством в два пистоля, откуда и название (исп. doblon – двойной).

Дукат (итал. ducato) – название серебряных (с 1140 года), затем золотых (с 1284 года) монет, которые впервые появились в Италии и позже стали выпускаться в других странах Европы. В 1202 году в Венеции начали чеканить серебряный дукат – гроссо («матапан»). В Италии, кроме Венеции, дукат чеканили в Риме, Генуе, Милане. По аверсу цехина шла круговая надпись на латинском, гласившая: «Sit tibi Christe datus, quem tu regis iste ducatus» («Это герцогство, коим ты правишь, тебе, Христос, посвящается».

Залп деком – залп из пушек, расположенных на одной из палуб (деке). На той же шняве орудия располагались лишь на одной верхней палубе, а вот 100-пушечный фрегат был трехдечным кораблем – чем ниже палуба, тем крупнее калибр и вес пушки.

Залп лагом – залп из орудий всех палуб правого или левого борта.

Зоста патрикия – титул придворной дамы в Византийской империи, заведующей спальней императрицы. Получали его, как правило, виднейшие аристократки, в том числе принцессы из императорской семьи.

Зюйд – юг, ветер с юга.

Ила-дьоги – ижорское название притока реки Волхов, в древности окрещенного Олкога.

Иншалла (араб.) – буквально: как пожелает Бог; ритуальное восклицание, примерно соответствующее русскому «На всё воля Божья», «С Божьей помощью».

Ифриты – джинны ада. Проклятые Аллахом, служили Иблису (Сатане).

Кабельтов – одна десятая морской мили, равен 185,2 м.

Кабестан – лебедка с барабаном для подъема якорей.

Каленое ядро – обычный снаряд, раскаляемый докрасна. Чтобы стрелять таким, требовалось весьма проворно заряжать пушку, используя мокрые пыжи. Зато деревянные корабли, бывало, очень хорошо загорались от таких «зажигалок».

Каравулык – в переводе с турецкого: черный волк.

Келарь (в переводе с греч. – амбарный) – заведующий монастырским столом, кладовой со всеми припасами.

Кентурион – командир кентурии (сотни), подразделения легиона. Более привычное название «центурион» пришло к нам из немецкого, сами же римляне говорили кентурио.

Килевание – наказание, заключавшееся в протаскивании человека под днищем корабля. Жертва при этом не только захлебывалась, но и получала серьезные травмы, изранив спину и бока о днище, поросшее ракушками.

Килидж – в Османской империи меч, сабля.

Кильватер – волновая (спутная) струя, остающаяся позади идущего корабля. Следуя в кильватере, корабли идут строго друг за другом.

Книппель – снаряд для поражения снастей и рангоута. Представлял собою два ядра, соединенных железным стержнем или цепью.

Конунг – вообще-то титул конунга был наследственным, но для того, чтобы вступить на престол, претенденту требовалось одобрение народа. Все сыновья и люди достаточного происхождения могли добиваться титула конунга.

Кранец – подкладка, плетенная из веревок, которую налаживают между бортами двух кораблей или бортом и причалом, чтобы не повредить корпус.

Куруш – серебряная монета Османской империи. В Европе ее чаще всего называли пиастром, путая с пиастром испанским (песо), сходным по стоимости.

Кусантина (Константина) – древний город в Алжире. Основан еще финикийцами, называвшими его Цирта. Позже, став столицей Нумидии, известен как Сирим-Батим. Был центром римской провинции Африка.

Кысмет (тур.) – судьба.

Лейтенант-генерал – звание, соответствующее вице-адмиралу.

Ливр – денежная единица Франции, бывшая в обращении до 1795 года.

Луидор – французская золотая монета XVII–XVIII веков (6,75 г).

Лодья – боевой корабль русов (скандинавы говорили – lodje), мог достигать 30–40 метров длины и нес 100–120 человек.

Магистр – высший титул I ранга, которого только мог удостоиться царедворец, не состоящий в родстве с базилевсом (императором Византии). Всего магистров в империи не могло быть больше 12.

Мателот – соседний корабль, следующий впереди или сзади, справа или слева.

Меццоморте – так европейцы переиначили имя Мезаморты Хуссейн-дея, турецкого каптан-ы дерья, то бишь командующего флотом. В описываемое время Мезаморта дослужился лишь до дерья-бея, командующего эскадрой.

Мидель – наибольшее по площади поперечное сечение тела.

Минхер (голл.) – господин.

Московиты – так в Европе называли русских.

Мушкетер – солдат, вооруженный мушкетом. Королевские мушкетеры (полное название – мушкетеры военного дома короля Франции) – элитная воинская часть, входившая в личную о храну короля вне Лувра. Отличал мушкетера короткий лазоревый плащпелерина а-ля казак из четырех клиньев с серебряными галунами и нашитыми белыми крестами из бархата с золотыми лилиями на концах. В описываемое время во Франции существовало две роты мушкетеров, прозванных черными и серыми – по масти полагавшихся им коней.

Мушкетон – короткоствольный мушкет, заряжавшийся дробью или картечью. Иногда имел воронкообразное дуло для более удобного засыпания пороха (это было особенно важно для кавалеристов).

Голландская Ост-Индия – ныне Индонезия.

Нижняя мачта – часть мачты, находящаяся под палубой.

Нипе (нем.) – хижина. Так назывались крытые надстройки на галерах.

Норд-вест – направление ветра с северо-запада.

Норег – норвежец, норманн. Обычно, когда говорят о викингах, имеют в виду именно норегов. Или данов.

Нураг или нурага – башня в виде усеченного конуса, сложенная из камней «всухую», без цемента. Достопримечательность Сардинии. Возведены нураги были еще во времена фараонов то ли местными племенами баларов или корсов, то ли таинственным «народом моря».

Обрасопить – повернуть реи с прямыми парусами влево или вправо с помощью брасов, снастей, крепящихся к оконечностям реев.

«Офицер пера» – выражение ввел в оборот госсекретарь Франции Жан-Батист Кольбер, очень много сделавший для военно-морского флота королевства. Всех морских офицеров он делил на «офицеров шпаги», участвующих в боях на море, и «офицеров пера» – административных работников, служивших в портах и колониях.

Палаш – холодное оружие с прямым однолезвийным клинком, имевшее сложную асимметричную гарду типа «корзины с большим количеством ветвей», которая не только хорошо защищала руку, но и позволяла наносить сабельные удары. Абордажная сабля – это морской палаш.

Патио – открытый внутренний двор.

Паташ – одномачтовый шлюп, использовавшийся в качестве военно-транспортного судна.

Пеннинг – мелкая серебряная монета, ходившая у скандинавских народов.

Пинас – трехмачтовый корабль, внешне напоминавший флейт. Отличался от него плоской кормой и меньшей «пузатостью» бортов.

Поворот оверштаг – поворот корабля, при котором его нос пересекает линию ветра. При повороте фордевинд она пересекается кормой.

Польдер (нидерл. polder) – осушенный и возделанный участок побережья, отличающийся повышенным плодородием, обычно возделанный.

Прогулка по доске – вид казни, применяемой пиратами с античных времен. Осужденный шел по доске, перекинутой через фальшборт в море, куда и падал. И тонул, ибо со связанными за спиной руками плавать очень неудобно.

Профос – нижний армейский чин, в ведении которого находились арестанты, исполнение наказаний и уборка нечистот.

Пунический – карфагенский (от лат. Poeni – имени, которым римляне называли карфагенян).

Пушечный порт – прямоугольное отверстие, вырубавшееся в борту корабля на уровне нижней палубы для стрельбы из орудия и прикрывавшееся крышкой.

Рангоут – все деревянные части парусного вооружения (мачты, стеньги, реи, гики, бушприты и т. д.).

Рейкс – князь у вендов (венедов), населявших территории нынешней южной Прибалтики.

Рю – так называется рей для косых (латинских) парусов.

Salve! (лат.) – Здравствуй!

Сварт (голл. zwart) – черный.

Скво (индейск. squaw) – женщина.

Скедия (скандинавы говорили – скейд) – средний корабль в Древней Руси вместимостью 30–40 человек. Лодьи были слишком велики, чтобы пользоваться волоком из реки в реку, а вот скедии были подходящего размера.

Скирингсалл – древний норвежский город, располагавшийся в Осло-фьорде.

Соединенные Провинции – сокращенное название тогдашнего государства: Республика Соединенных Провинций Нидерландов.

Спафарокандидат – ромейский (византийский) титул, ниже спафария – меченосца. Что-то вроде младшего меченосца.

Такелаж – совокупность всех снастей (тросов) (шкоты, брасы, фалы, штаги, ванты, гордени и т. д.).

Танит – пуническая (карфагенская) девственная богинямать, небесная покровительница войны.

Траверз (фр. traverse, от traverser – перебегать поперек) – направление, перпендикулярное курсу судна, самолета или его диаметральной плоскости.

Фальконет – мелкокалиберное орудие, стреляло ядрами весом 1–3 фунта (до 1 кг), часто с вертлюг – поворотных тумб.

Фальшборт – ограждение по краям верхней палубы корабля.

Фахверк – каркасный дом, со стенами, сложенными из деревянных балок, видимых снаружи, проемы между которых заполнялись глиной или кирпичом.

Фелука – одномачтовое судно с косым парусом сетти. Вооружение – 6–8 пушек малого калибра.

Фест – фестиваль, съезд любителей исторической реконструкции, на котором проходят рыцарские турниры бугурты и дуэли, ролевые игры, воссоздаются старинные технологии и пр.

Фока-галс – снасть, обтягивающая и крепящая фок – нижний парус на фок-мачте.

Флейт – основной тип парусника в Нидерландах в XVII веке. Трехмачтовый корабль, на фок– и грот-мачте он нес фок, грот и соответствующие марсели (позже и брамсели), а на бизани – косой парус (внизу) и прямой крюйсель (вверху). Грузоподъемность 350–400 тонн, 10–20 пушек. На флейтах впервые стали устанавливать стеньги и штурвалы. Фрегаты, появившиеся после 1640-х годов, стали своеобразным апгрейдом флейта.

Флибот – малый флейт с круглой кормой водоизмещением до 100 тонн.

Флот Океана – одна из двух эскадр французского флота, действовавшая в водах Атлантики (Северное море, Ла-Манш и т. д.). Главная база – бретонский Брест. Рошфор, расположенный в 16 км от устья Шаранты, стал центром судостроения, а порты Шербура и Дюнкерка были отданы на откуп корсарам.

Другая эскадра – Флот Леванта – базировалась в Тулоне и Марселе.

Военно-морской флаг Королевства Франции в то время представлял собою чистое белое полотнище.

Хроноклазм (англ. chronoclasm) – в научной фантастике излом времени. Одно из возможных последствий путешествий во времени, когда во время встречи людей разных эпох происходит передача идей или знаний из будущего в прошлого. Это вызывает какие-то действия и события в прошлом, но все их последствия уже отражены в будущем. Таким образом, реальность не меняется, ибо все когда-либо созданные Т-кольца хроноклазмов уже стали частью истории. Наоборот, отмена какого-либо хроноклазма приведет к изменению будущего.

Концепция хроноклазма отлична от концепции «эффекта бабочки», когда даже самое незначительное воздействие на прошлое, нарастая лавинообразно, кардинально меняет будущее.

Челеби – вежливое обращение, принятое в Османской империи, аналогичное испанскому «дон», к лицам благородного происхождения, владетельным особам, высшему духовенству. К концу XVII века было вытеснено обращением эфенди.

Шебека – трехмачтовое судно с косыми парусами. Несло на борту 16–24 пушки.

Шенкель – внутренняя сторона ноги от ступни до колена. Дать шенкелей – сильно нажать на лошадиные бока, посылая коня вперед.

Шеф д’эскадрэ – звание, примерно соответствующее контрадмиральскому.

Шканцы, или квартердек – кормовая надстройка.

Шкафут – средняя часть верхней палубы между передней и грот-мачтой.

Шкот – снасть, предназначенная для растягивания нижних углов паруса. Команда «раздернуть шкоты» означает отдать их, ослабить снасть.

Шнява – небольшое парусное судно с прямыми парусами, бушпритом, стакселем и кливером (передними косыми треугольными парусами). Водоизмещение до 150 тонн, 12–18 пушек малого калибра.

Шпангоут – поперечное ребро корабельного корпуса.

Штаг – снасть, растяжка, которой крепили мачту.

Этамин – плотная ткань, из которой в том числе шили паруса.

Ял – парусно-гребная корабельная шлюпка.

Янычары – регулярная пехота Османской империи, в отличие от тяжелой (сипахи) и легкой (акынджи) конницы. В янычары, по «налогу кровью» (девширме), набирали детей христиан. Янычары считались рабами султана и жили в казармах-монастырях.

Ярл – высший титул у северных народов (норегов, данов, свеев, руси), а также сословие знати. Ярослав Мудрый указывал, что за женой его Ингрид остается «всё то ярлство», имея в виду земли в Поневье (Ингерманландия). Титул ярла можно уподобить графскому.

Сноски

1

Сноски к непонятным словам или терминам размещены в конце книги.

2

Песнопение в католическом богослужении «День гнева»:

Трубы чудесный звук разнесется

по могилам стран,

созывая всех к престолу.

Смерти не будет, застынет природа,

когда восстанет творенье,

дабы держать ответ перед Судящим…

3

Salve Regina (лат. «Славься, Царица», или «Радуйся, Царица»):

Славься, Царица, матерь милосердия;

жизнь, отрада и надежда наша, славься.

К Тебе взываем в изгнании, чада Евы.

К Тебе воздыхаем, стеная и плача в этой долине слез…

4

Все или почти все непонятные слова и выражения вынесены в конец текста, дабы не отвлекать читателя сносками.

Content

Валерий Большаков
Варварский берег

Глава 1, в которой Олегу Сухову приходится туго

Глава 2, в которой Олег попадает на губу

Глава 3, в которой Олег «держит зону»

Глава 4, в которой сбывается пророчество

Глава 5, в которой друзья предаются воспоминаниям, а Олег учит голландский

Глава 6, в которой Олег занимается греблей

Глава 7, в которой Олега выводят из себя

Глава 8, в которой Олег играет в догонялки

Глава 9, в которой Олег справляет обновку

Глава 10, в которой Олег занимается раскулачиванием

Глава 11, в которой Олег идет в гости

Глава 12, которая уводит на Варварский берег

Глава 13, в которой Олег попадает в Версаль

Глава 14, в которой Елена преодолевает трудности

Глава 15, в которой Олег заступается за девочек

Глава 16, в которой Елена отправляется в путь

Глава 17, в которой Олег узнает себе цену

Глава 18, в которой оскверняется святое место

Глава 19, в которой Олег поднимается на мостик

Глава 20, в которой Олег приручает кота

Глава 21, в которой Елена попадает в сети

Глава 22, в которой Олег не оставляет свидетелей

Глава 23, в которой Елену доводят до слез

Глава 24, в которой Олег прибывает на новое место службы

Глава 25, в которой Елена попадает под дождь

Глава 26, в которой Елена устраивает пикник

Глава 27, в которой Олег играет в морской бой не по-детски

Глава 28, в которой Олег наблюдает редкое атмосферное явление

Глава 29, в которой Елена перестает быть мужественной женщиной

Глава 30, в которой Олег идет на разведку

Глава 31, в которой Олег устраивает большой переполох

Глава 32, в которой у Олега нет вопросов

Краткий глоссарий

Сноски