Татьяна Осипцова

Ретт Батлер. Вычеркнутые годы

© Осипцова Т., 2014

«Скарлеттомания»

(Вместо предисловия)

Из всего написанного в двадцатом веке едва ли найдется книга, снискавшая себе большую популярность, чем роман Маргарет Митчелл «Унесенные ветром». Его читают и перечитывают не только женщины от пятнадцати до восьмидесяти лет, но и мужчины.

Митчелл наделила своих героев колдовским обаянием, любое их возрождение или упоминание о них вызывает огромный интерес, особенно после голливудской экранизации, двадцать лет удерживавшей пальму первенства по количеству полученных «Оскаров».

История создания романа

30 июня 1936 года издательство «Макмиллан» выпустило в свет книгу Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» – роман, ставший бестселлером американской литературы XX века. За первые полгода было продано более миллиона экземпляров, книга неоднократно переиздавалась огромными тиражами в США и была переведена на 30 языков.

То, что произведение никому не известного автора, «домохозяйки из Атланты», вообще увидело свет, нельзя назвать иначе как чудом, ведь сама Маргарет Митчелл Марш не предпринимала попыток опубликовать роман, над которым работала около десяти лет.

Маргарет Манерлин Митчелл родилась в 1900 году в Атланте. Так же как у ее героини Скарлетт, предками Маргарет по отцу были ирландцы, а по матери – французы. Оба ее деда принимали участие в Гражданской войне на стороне южан, а отец, Юджин Митчелл, известный в Атланте юрист, многие годы являлся председателем городского исторического общества. И Маргарет, и ее брату Стивенсу с детства довелось услышать немало рассказов о войне между Севером и Югом.

Пегги (так звали Маргарет близкие) мечтала стать психологом, но ей не удалось завершить образование в колледже. В начале 1919 года умерла ее мать, и будущей писательнице пришлось взять на себя заботу о семье.

Еще школьницей Пегги дружила с пером и бумагой, сочиняла рассказы и пьесы для самодеятельного театра, но этим ее интересы не ограничивались. Симпатичная живая девушка любила танцевать и ездить верхом. Последнее пристрастие стоило ей здоровья: полученные в результате падений с лошади травмы лодыжки и позвоночника не раз напоминали о себе.

В 1922 году Маргарет начала работать журналистом в «Атланта Джорнал» – писала литературные обзоры, репортажи, брала интервью у знаменитостей. В этом же году она вышла замуж за Барриена Киннарда Апшоу, человека определенно не ее круга. Апшоу, которого знакомые называли Ред, занимался бутлегерством, контрабандой спиртного (с 1919 года в США повсеместно был введен сухой закон). Подобный выбор девушки из семьи с традициями тем более удивителен, что первый жених Пегги, погибший во время Первой мировой войны лейтенант Клиффорд Генри, был кладезем добродетелей по сравнению с Редом. Мезальянс не мог кончиться ничем хорошим. Спустя несколько месяцев после свадьбы молодая жена застала мужа с горничной. Маргарет тут же ушла от Апшоу, но он не оставил своих посягательств, и до самого развода в 1925 году Маргарет спала с пистолетом под подушкой.

В 1926 году Маргарет вторично вышла замуж, за своего давнего друга и поклонника Джона Марша. Этот брак оказался счастливым, Джон не только любил жену, но и разделял ее интересы. Вскоре после свадьбы она оставила работу в газете. Свободное время посвящала чтению, таская из городской публичной библиотеки стопки книг. Друзья шутили, что, завидев движущуюся по улице груду книг, можно без ошибки сказать – Пегги Митчелл спешит домой, запасшись чтивом на несколько дней. Примерно в это время дали о себе знать старые травмы, и на несколько месяцев Маргарет оказалась запертой в четырех стенах. Книги стал приносить преданный муж. Но вскоре оказалось, что читать в библиотеке ей больше нечего, и тогда Джон сказал: «Похоже, Пегги, тебе самой придется написать книгу, если хочешь что-нибудь читать». Такова легенда, по которой именно муж подтолкнул Маргарет Митчелл к началу работы.

Истории о гражданской войне, отложившиеся в памяти с детства, семейная традиция к изучению прошлого, любовь к отчему краю и к чтению, личный опыт – все слилось воедино. Маргарет задумала написать роман о человеческих судьбах на фоне переломного момента в истории американского Юга.

Вероятно, сюжет романа уже приблизительно сложился у нее в голове, однако писать Маргарет начала с последней главы. «Она не сумела понять ни одного из двух мужчин, которых любила, и вот теперь потеряла обоих», – такова была первая написанная фраза. Сама Маргарет объясняла, что начала с финала по журналистской привычке. Так она готовила свои статьи: вначале последние фразы, как итог, к которому нужно подвести весь текст. Способ хорош, но при написании эпического произведения – а «Унесенные ветром» не просто роман, это эпопея – на пути к финалу предстояло не только построить скелет сюжета, следовало еще нарастить его мышцами правдоподобности, тем более что речь шла о тяжелом историческом периоде. Поэтому Маргарет принялась изучать соответствующие материалы.

Она перелопатила груды подшивок газет 1860-х и 1870-х годов, наводила справки, изучала медицинские и экономические отчеты времен Гражданской войны. Как настоящий журналист, Митчелл не допускала использования непроверенных сведений, поэтому ход ведения боев, дислокация войск Севера и Юга, количество убитых и раненых в сражениях достоверны, ни один историк не найдет здесь неточности. Так же как в описании тяжелой обстановки в осажденной Атланте, работы госпиталя, бытовых подробностей жизни во время войны. Кроме того, Маргарет интересовало, как одевались женщины и мужчины в те годы, и каждая шляпка, бантик, оборка в романе соответствует моде того времени или отсутствию средств одеваться модно (вспомните платье, сшитое Скарлетт из штор Эллин).

Роман писался вне хронологии. Законченные отрывки отправлялись в толстые конверты, и стопкой лежали на полу возле столика для вышивания, где располагалась портативная пишущая машинка. Естественно, друзья, часто собиравшиеся в доме супругов Марш, интересовались, что пишет Пегги. Она отшучивалась: если эпохальный роман и будет дописан, то вряд ли увидит свет. Единственным читателем и критиком Маргарет оставался муж. Ежедневно, возвращаясь с работы, он прочитывал написанное женой за день. Это было похоже на восприятие фильма билетером в кинотеатре, который провожает запоздавших зрителей к месту и каждый раз видит разные отрывки. Но главная тема эпопеи – отражение самого тяжелого периода в жизни Атланты – была ему близка и понятна.

Даже лучшей подруге, Лоис Коул, работавшей в представительстве крупнейшего издательства «Макмиллан», Маргарет не показывала результаты своей работы, хотя та неоднократно просила об этом и предлагала помощь в пристраивании рукописи. Митчелл полушутя отвечала, что если когда-нибудь решится опубликовать роман, то «Макмиллан» будет первым издательством, которому она предложит рукопись.

Считается, что в основном «Унесенные ветром» были дописаны в 1929 году. Однако и в 1930, и в 1931 Маргарет возвращалась к рукописи, отделывала, дорабатывала ее. Лишь в 1932 конверты из манильской бумаги, часть из которых запылилась и испачкалась, перекочевали из-под стола в гостиной в кладовку. Это были тысячи страниц текста. Существовали разные варианты описания некоторых событий, однако не было первой главы. Митчелл понимала, что в таком виде рукопись нельзя представить ни в одно издательство.

В 1932 году Лоис Коул вышла замуж и переехала в Нью-Йорк. Там она стала работать помощником редактора центрального отделения «Макмиллан», и в 1933 Маргарет Митчелл получила официальное письмо из издательства с предложением выслать им рукопись романа в любом состоянии, в каком бы она ни находилась. В ответ Маргарет сообщила, что еще не завершила роман, и сомневается, что завершит его когда-нибудь, однако, если рукопись будет закончена… и пр. и пр.

Возможно, причиной отказа послужили сомнения, свойственные любому творческому человеку. А быть может, строгость к самой себе, нежелание показать хоть кому-либо недоделанный труд? Существует еще одна версия. В шутку отвечая на вопросы друзей, что пишет «великий американский роман», Маргарет все же могла предполагать, что книга выйдет неординарной – ведь никто до нее на примере историй отдельных людей не описывал столь подробно падение империи хлопка и поражение Юга в войне с Севером. Если книга обретет популярность, автор ее станет знаменитостью. Не исключено, что Митчелл сдерживала в себе тщеславные порывы из любви к мужу, поскольку благонравной жене положено лишь быть его тенью. Не о том ли говорил Ретт Батлер, объясняя Скарлетт, почему общество Атланты осуждает ее, и приводя в пример других женщин, взявшихся зарабатывать: «Но вы упускаете из виду главное, моя кошечка. Эти дамы ведь не преуспели, а потому это не задевает легкоранимую гордость южных джентльменов, их родственников». Можно предположить: Маргарет опасалась, что ее слава затмит мужа, которому она была предана не менее, чем он ей.

Следует помнить, что время написания романа совпало с Великой депрессией. Когда четвертое десятилетие двадцатого века перевалило за половину, экономический кризис в Америке стал затихать. Дела «Макмиллан» пошли на лад, и в начале 1935 года вице-президент издательства Гарольд Лэтем принимает решение совершить экспедицию по стране с целью поиска новых талантливых авторов. Первая остановка предполагалась в Атланте. И вот тут почитатели Митчелл должны сказать спасибо преданности Лоис Коул, не оставившей надежды сделать подругу знаменитой. Она рассказала Лэтему о рукописи Маргарет: «Никто не читал ее, кроме мужа, но если автор ее может писать так, как говорит, это будет не книга, а конфетка».

Лоис устроила так, что Митчелл не могла не встретиться с издателем: попросила подругу опекать Лэтема во время пребывания в Атланте. Маргарет с энтузиазмом организовывала ленчи и встречи с литературной общественностью Джорджии, но на просьбы Гарольда Лэтема показать рукопись, о которой он наслышан, отвечала отказом. Друзья, осведомленные о многолетнем труде Маргарет – правда, не знакомые с его содержанием, – удивлялись, почему она не дает рукопись известному издательству, на что Маргарет ответила, что стесняется и стыдится. И тут одна из бесталанных молодых писательниц, не раз обращавшаяся к Митчелл с просьбой написать за нее какой-нибудь кусочек, с апломбом высказалась в том смысле, что Пегги не может написать стоящую книгу. Это вызвало у Митчелл приступ хохота: кому, как не ей, было знать о масштабе таланта язвительной приятельницы. В результате Митчелл собрала столько конвертов рукописи, сколько могла унести, и притащила их Лэтему как раз в тот момент, когда он покидал Атланту. Решение было спонтанным, о чем свидетельствует телеграмма, которую она отправила на следующий день в Новый Орлеан, вдогонку Лэтему: «Пожалуйста верните рукопись я передумала». Но было уже поздно. Всю ночь в поезде нью-йоркский издатель провел за чтением и, несмотря на разрозненные куски повествования, испытал восторг старателя, напавшего на золотую жилу. 18 апреля 1935 года он ответил миссис Марш письмом, в котором поблагодарил за то, что она отдала ему рукопись, и обещал отправить ее на рассмотрение в Нью-Йорк. «На меня роман произвел сильнейшее впечатление. Я вижу в нем задатки поистине важной и значительной книги».

А 17 июля телеграммой от Лэтема поступило предложение подписать контракт на издание книги. Маргарет была обескуражена. Она сказала мужу, что не представляет, как издателям удалось разобраться в десятках отрывков вне хронологии, в тысяче отпечатанных страниц, исчерканных пометками: «Немыслимо, как можно было там что-то понять». Джон с уверенностью высказался, что и кроме него есть, кому оценить талант Маргарет, и пошутил, что, в случае если тираж не уйдет, они распродадут тысяч пять экземпляров в Джорджии, родственникам и знакомым.

Следующие полгода показались Маргарет самыми напряженными в жизни. Связанная обязательством, она с энтузиазмом принялась за работу. Предстояло не только написать начало истории, но придать повествованию последовательность, выбрать из нескольких вариантов глав лучшие, проверить, чтобы все сходилось, убрать повторы. Современному писателю, вооруженному компьютером, неведом подобный труд. Маргарет черкала рукопись, вырезала куски ножницами и склеивала опять, дописывала и переписывала большие куски. Например, в первом варианте смерть Фрэнка Кеннеди была не столь драматичной. Кроме того, Митчелл решила еще раз проверить роман на достоверность, и вновь обратилась к историческим источникам. Она составила буквально почасовой график событий, происходивших в Атланте во время штурма города Шерманом. Отец, которому она дала прочитать рукопись, нашел ее гениальной и точной в историческом смысле. И брат, интересовавшийся финансовым положением Конфедерации и экономическими аспектами гражданской войны и писавший статьи на эту тему, тоже оценил компетентность произведения.

Первоначально Митчелл собиралась закончить переделку романа в готовый для издания вид осенью, однако работы оказалось больше, чем она предполагала. У романа не было названия, и некоторые имена не звучали. Например, имя главной героини – Пенси О'Хара – согласитесь, не совсем подходило персонажу с таким характером. Перебрав несколько вариантов, Митчелл остановилась на имени Скарлетт, не только звучном, но и со значением. Корень слова восходит к латинскому «алый», это синоним имени Роза. Издатели встретили перемену имени героини на ура. Попутно поменялась девичья фамилия ее матери, было найдено новое название поместью Джералда О'Хара, и, наконец – сам роман обрел заголовок. «Другой день», «Неси тяжелый груз», «Жернова», «За борт»… 24 варианта названий своего романа отослала Митчелл в издательство, сделав пометку на семнадцатом, «Унесенные ветром»: «Это мне нравится больше всего».

Желая помочь жене, тратившей на переделку слишком много сил, Джон Марш тоже участвовал в работе. Он помогал ей в редактировании, кроме того, составил словарик негритянской речи и говора жителей пограничных областей – они с Маргарет считали, что самый незначительный персонаж должен говорить так, как ему полагается, чтобы читатель воспринимал его живым. Поэтому тысячестраничный роман, населенный множеством героев, читается на одном дыхании, без запинки.

Когда книга обрела название, а героиня – окончательное имя, работать, по словам самой Митчелл, стало значительно легче. Однако скрупулезно добиваясь точностей в деталях, Маргарет продолжала гоняться за авторитетами в области архитектуры, украшений, костюмов, географии, сельского хозяйства и истории блокады Юга. Опять начались походы в архив публичной библиотеки. Это был тяжелый труд, Маргарет ежедневно проводила за столом по девять-десять часов. Она оттачивала и оттачивала фразы, чтобы очаровать читателя обаянием главной героини с первой страницы. Глава, которой начинается роман, переписывалась сорок раз. В результате Маргарет удалось без вычурного стиля, простыми и ясными описаниями завязать контакт с читателем. Она поясняла другу в письме: «Возможно, это пережитки газетной поры, но я всегда чувствовала, что если история, которую хочешь рассказать, и характеры не выдерживают простоты, что называется, голой прозы, лучше их оставить. Видит бог, я не стилист и не могла бы им быть, если бы и хотела».

Работа велась без перерыва. Митчелл позволила себе оторваться от нее лишь ради традиционного рождественского сборища у Маршей. Наконец 22 января 1936 года последняя страница рукописи была передана машинистке.

Результатом тяжелейшего, на грани изнеможения, полугодового труда стала книга, захватывающая читателя с первой строчки. В рамки исторического материала вплетена история жизни и любви героини, рассказанная с подлинной страстью и пониманием человеческой психологии, пронизанная любовью к родному краю и сожалением о временах, которые никогда не вернутся.

Тяжкое бремя славы

Успех книги «Унесенные ветром», вышедшей в свет 30 июня 1936 года, оказался оглушительным. Возможно, Маргарет Митчелл, еще не пришедшая в себя после напряженной подготовки к изданию, была не готова к такому повороту событий. «Долгие годы мы с Джоном жили тихой, уединенной жизнью, которая была нам так по душе, – писала она. – И вот теперь мы оказались на виду». Лекции, интервью, выступления на радио, фотосессии, письма восторженных читателей… Столь милых сердцу спокойных часов погружения в мир вымышленных героев просто не стало.

Будучи по натуре человеком дисциплинированным, поначалу Митчелл чувствовала себя обязанной прочитать каждое письмо и ответить на него, принять очередное приглашение на встречу с читателями. Джон Марш, заботливый муж и преданный друг, взял на себя часть бремени: ограждал Маргарет от слишком настойчивых поклонников, вел переписку с издательствами, следил за финансовыми делами.

Аванс от «Макмиллан» за предоставленную рукопись был относительно небольшим – 500 долларов, но уже за первый год автор романа «Унесенные ветром» получила три миллиона долларов гонораров от переизданий и переводов на другие языки (это эквивалентно нынешним 33 миллионам). Сумма могла быть в несколько раз больше, согласись Маргарет использовать образы своих героев в рекламных целях. Но автор не пожелала принижать собственное творчество, украшая именами Скарлетт и Ретта Батлера туалетную воду или мыло. Супруги Марш не стремились к роскоши, и, несмотря на свалившееся на голову богатство, внешне их жизнь почти не поменялась.

Едва выйдя из печати, книга «Унесенные ветром» обрела фантастическую популярность, и виной тому не грамотная рекламная кампания издательства, а потрясающая история о любви и впервые описанный от лица женщины взгляд на Гражданскую войну и Реконструкцию в США. Мнение читателей было единодушным: «гениальная писательница», «талантливейший автор своего поколения» – такие отзывы публиковала пресса.

Несмотря на потрясающий успех романа у публики, литературная общественность вначале отнеслась к нему без особого восторга. Один из профессиональных критиков написал: «Значительно число читателей этой книги, а не она сама». Не желая смириться с тем, что сравнительно молодой автор, да еще к тому же женщина так громко заявила о себе, профессионалы от литературы, не зная к чему придраться, обвинили Митчелл в отсутствии изысканного стиля изложения. Но сама автор считала, что если и стремиться к стилю, то к такому, которого читатель и не заметит.

Похвалы от мэтров звучали редко, однако всемирно признанный Герберт Уэллс дал высокую оценку «Унесенным ветром»: «Боюсь, что эта книга написана лучше, чем иная уважаемая классика».

В 1937 году Маргарет Митчелл присудили Пулитцеровскую премию за лучший роман года.

Митчелл болезненно воспринимала любой укол критиков, особенно ее ранили подозрения в плагиате. Жадные до денег и скандалов люди не ленились затевать абсурдные судебные иски. Например, одна писательница выдвинула обвинение в плагиате, основываясь на том, что в романе «Унесенные ветром» несколько словосочетаний похожи (!!!) на написанные ею, истицей, в романе о ку-клукс-клане. Конечно, иск не был удовлетворен, но нервы Маргарет Митчелл попортил изрядно.

Обратной стороной популярности всегда становится навязчивое внимание публики, порой проявляющееся бестактно. Это угнетало скромную по натуре Маргарет. Стоило ей появиться на улице, в кино, в ателье портнихи – в любом общественном месте, – как поклонники тут же бросались просить автографы, задавали вопросы о романе, интересовались дальнейшей судьбой его героев. Даже в собственной квартире Митчелл не чувствовала себя защищенной. Первое время телефон звонил каждые три минуты, иной раз незваные посетители являлись в дом среди ночи. Через некоторое время Митчелл стала избегать встреч с читателями, и порой отказывалась давать интервью. Она стремилась к покою и тишине, к прежней уединенной жизни, к машинке на своем столе, но нервозная обстановка вокруг ее имени мешала писать. «Я бы предпочла никогда не писать этой книги, никогда не продавать ее, никогда не заработать ни цента, не иметь даже сотой доли того, что в этих краях называется славой…» – признавалась отчаявшаяся Маргарет в своем дневнике.

Не только назойливость почитателей отравляла ей жизнь. Почти сразу после выхода романа в прессе стали проскальзывать предположения, что Митчелл всего лишь переписала дневник своей бабушки. Говорили, что автор романа «Унесенные ветром» не Маргарет Митчелл, а ее муж, Джон Марш. По другой версии объемное эпическое произведение на самом деле результат совместного труда редакторов «Макмиллан», которые переписали роман за «домохозяйку из Атланты». Авторство приписывали даже Синклеру Льюису, которому якобы заплатила Митчелл. Более десяти лет Маргарет страдала от подобных инсинуаций.

К тому же жадная до сенсаций желтая пресса не уставала подогревать интерес к личной жизни писательницы лживыми измышлениями. «Митчелл написала роман, чтобы содержать мужа-инвалида» (Джон Марш не обладал крепким здоровьем, однако именно он, работая, содержал семью до того, как роман вышел в свет). «У Маргарет Митчелл деревянная нога. Она писала "Унесенные ветром» в постели в гипсовом корсете" (после серьезной травмы лодыжки Митчелл носила ортопедическую обувь). «Маргарет Митчелл спас от слепоты хирург, оперировавший Сиамского короля» (проблемы со зрением были, но обошлось без операции). «Митчелл умирает от рака крови»… По русскому поверью после такого известия человек должен жить долго.

Жизнь Маргарет Митчелл оборвалась внезапно. Переходя улицу, она попала под колеса автомобиля, неожиданно вывернувшего из-за угла на большой скорости.

Согласно воле жены Джон Марш уничтожил рукопись, оставив лишь небольшой конверт, который поместил в банковскую ячейку – последние главы романа «Унесенные ветром» с собственноручными правками и заметками автора.

Что послужило причиной столь жестокого решения? Теперь этого не узнает никто. Можно лишь предполагать, что затравленная обвинениями в плагиате, сомнениями в истинном авторстве, измученная вниманием прессы и поклонников, Митчелл хотела покоя. Если не для себя, то для своих наследников. Незадолго до смерти она высказалась в одном из писем: «Не знаю, дотяну ли я до того времени, когда перестанут продавать мою книгу».

Маргарет Митчелл так и осталась в истории автором одного романа. Правда, он оказался непревзойденным шедевром американской литературы.

Секрет успеха

Даже доживи Митчелл до ста лет, она не дождалась бы угасания интереса к своему роману. Книга переведена на тридцать семь языков мира, только в США переиздавалась около сотни раз, и, без сомнения, ей будет зачитываться еще не одно поколение читателей.

Так в чем же секрет непреходящей любви публики к роману «Унесенные ветром»? Этому феномену посвящены многие исследования американских критиков, но при этом сама Митчелл затруднялась объяснить невероятный, фантастический успех книги. Она называла свой роман простой историей о, в сущности, простых людях. Ни изысканного стиля, ни грандиозных мыслей, ни философских обобщений, ни скрытой символики – ничего, что делало другие романы знаменитыми, нельзя найти в «Унесенных ветром» – так говорила сама писательница. Видимо, причина популярности именно в простоте и искренности изложения, в умении автора увлекательно рассказать свою историю, не отдаляясь при этом от обычного читателя.

Книга успела покорить мир, а критики все спорили, является ли она литературным шедевром или тривиальной беллетристикой. Роман называли «южной легендой», «магнолиевым мифом», «энциклопедией плантаторской жизни», изложенной с полагающимися подробностями и в соответствующих декорациях. Притягательной легендой, с добавлением изрядной доли романтизма (это по большей части относится к началу романа). Книга возродила ностальгию о Старом Юге, о временах, когда джентльмены были бесстрашны в поединках, но неизменно галантны с дамами, а леди обладали изысканными манерами и добропорядочностью. Плантаторы – потомки колонизаторов из Европы – жили со своими семьями в белоснежных особняках среди хлопковых и рисовых полей, которые обрабатывались их черными рабами. Хозяева трогательно заботились о нуждах своих невольников, а те отвечали им преданностью. Но этот счастливый и гармоничный мир с его медлительным очарованием разрушила Гражданская война – янки, позарившиеся на богатства благословенного края, потребовали запретить рабство в южных штатах.

Под знаменами Конфедерации южане мужественно сражались с армией северян. Сотни страниц романа посвящены тому, какой виделась война из сердца Юга – Атланты. Трагедия крушения Империи Хлопка – вот один из главных лейтмотивов романа. Плантации в руинах, рабы разбежались, «Бюро вольных людей» диктует условия бывшим рабовладельцам, а те оказались лишены и работников на своих полях, и гражданских прав. Маргарет Митчелл поведала о самых трагических страницах истории своего родного края, сделав ее понятной широкой аудитории соотечественников и людей всего мира.

Но не только романтичное описание довоенной жизни и правдивое отражение ужасов Гражданской войны и Реконструкции принесли роману популярность. Несколько поколений читателей на протяжении без малого восьмидесяти лет следят за судьбами героев, сопереживают им так, будто это живые люди. Сколько бы ни повторяла сама автор, что Мелани, а не Скарлетт должна стать примером для подражания, миллионам и миллионам женщин хочется походить на главную героиню, не гнушающуюся любыми средствами для достижения цели, но очаровательную в своем эгоизме, – а вовсе не на преданную и порядочную идеальную жену Эшли. Для многих и многих предметом мечтаний стал не образ благородного южного джентльмена Эшли Уилкса, а брутальный Ретт Батлер – не считающийся с общественным мнением, не чурающийся подозрительных делишек, сыплющий ядовитыми насмешками и все-таки чертовски обаятельный!

Маргарет Митчелл не раз говорила, что у персонажей нет реальных прототипов, однако исследователи творчества писательницы нашли в ее окружении людей, похожих на героев романа.

В Эшли Уилксе просматриваются несколько романтизированные черты Клиффорда Генри, погибшего во время Первой мировой войны жениха Маргарет.

Вероятно, в Эллин есть что-то от Мари Изабель Митчелл, матери автора романа. Преклонению Скарлетт перед матерью, уважению к ее личности в книге посвящено немало страниц.

Все критики сходятся во мнении, что прототипом Ретта Батлера стал первый муж Скарлетт, Барриен Апшоу. Тут и созвучие клички Апшоу (Ред – Рыжий) с именем персонажа, и презрение к условностям (Апшоу нравилось шокировать окружающих), и неразборчивость в способах заработка (Апшоу – бутлегер, Батлер – спекулянт). По мнению окружающих Ред Апшоу был мерзким беспринципным типом – но ведь нашла в нем что-то юная Маргарет и отказалась от остальных своих поклонников, в том числе и от Джона Марша, о преданной любви которого не могла не знать! Давно известно – «плохие парни» бывают дьявольски привлекательны, особенно в глазах юных дев. При более близком знакомстве черты, казавшиеся безобидными, могут трансформироваться в отвратительные, и приходит понимание, что жить с таким человеком – значит потерять себя. Так случилось и с Маргарет. Она ушла от первого мужа, не стерпев унижений и открытых измен, – однако заметим, что официально развелась с ним лишь через три года.

Так почему образ Ретта получился столь заманчивым для женских сердец? Быть может, порвав с Апшоу, Маргарет перенесла свои чувства к нему на Ретта Батлера, наделив героя не только неприятием общепринятых норм морали, но и воображаемыми качествами – широтой души, своеобразным благородством и собственным кодексом чести. Ретт предстает в романе страстным и гордым человеком, которого нельзя «заставить прыгать через обруч»; саркастичным, остроумным, мужественным не только внешне, но и в поступках, и, главное, преданным своей большой любви – вначале Скарлетт, затем их общей дочери. Не такого ли возлюбленного мечтает иметь любая женщина?

В Скарлетт исследователи усмотрели черты бабушки Маргарет Митчелл и ее самой. Писательница отвергала сходство своего характера с характером главной героини. «Скарлетт проститутка, а я нет», – заявляла Маргарет. Однако вряд ли образ Скарлетт мог получиться столь обаятельным, если бы Митчелл не любила ее. И следует помнить, что интервью давала не очень молодая и не крепкая здоровьем женщина, по своему поведению и привычкам уже более походящая на Мелани. А начинала писать роман двадцатишестилетняя женщина, которая не так давно кружила головы молодым людям и привела в шок родню, выйдя замуж за человека с подозрительным прошлым. Когда роман был почти написан, Митчелл не сравнялось и тридцати лет. К моменту издания ей исполнилось тридцать шесть. Десять лет брака с заботливым, спокойным и интеллигентным Джоном Маршем сделали свое дело. Подзабылась страсть, толкнувшая ее в объятия первого мужа, больше стали цениться взаимопонимание в семье, преданность и дружеская поддержка. И отношение автора к героине изменилось – Митчелл переросла Скарлетт и уже не видела в ней ничего общего с собой.

А публика восхищалась и продолжает восхищаться Скарлетт О'Хара. Не только ее красотой и умением покорять мужчин, но нежеланием отступать перед трудностями, несгибаемостью, силой натуры. Миллионы женщин, отгоняя горестные и неприятные мысли, вспоминают слова зеленоглазой героини: «Я подумаю об этом завтра. Ведь завтра будет другой день».

Оскароносный фильм

Более двадцати лет экранизация романа «Унесенные ветром» удерживала пальму первенства по количеству полученных «Оскаров». Принимая в расчет инфляцию, фильм был и остается самым кассовым в истории кинематографа.

Прошло семьдесят пять лет со дня его выхода, но он все так же любим зрителями. Ни одна кинокартина не выдержала столь длительного испытания временем. Отреставрированная, со стереозвуком, она снова вышла на большой экран через пятьдесят лет и вновь привлекла внимание не в одной лишь Америке. В СССР фильм был закуплен на пороге 90-х, вскоре после прекрасного русского перевода книги Маргарет Митчелл.

Кстати, прогремевший на весь мир роман, ставший к тому времени уже классикой, не был знаком русскоязычным читателям по одной простой причине: у Митчелл жизнь рабовладельцев американского Юга и их отношение к неграм слишком отличалась от описанных в «Хижине дяди Тома» Г. Бичер-Стоу. Советская идеология диктовала историкам подчеркивать прогрессивную роль гражданской войны между Севером и Югом США в деле отмены рабства. О количестве жертв с обеих сторон, о разрушенных и сожженных городах процветающего края, тысячах и тысячах людей, вынужденных покинуть свои дома, о грабежах, насилии, обо всех ужасах, которые принесла война, в советских школах не рассказывали. Тем более не рассказывали, что настоящей причиной войны, как всегда, были земля и деньги, а вовсе не освобождение рабов.

Несомненно, успех картине принесли не только замечательная масштабная постановка, великолепная игра актеров, но и сама история, проверенная фантастическими тиражами романа.

Контракт с Дэвидом Сэлзником на экранизацию своего романа Маргарет Митчелл подписала уже в 1936 году. Она получила 50 000 долларов и наотрез отказалась участвовать в работе над сценарием и подборе актеров. Атмосфера кинобизнеса явно претила тяготеющей к тишине писательнице.

Выхода картины с нетерпением ждала вся Америка. По мнению большинства зрителей, на роль Ретта Батлера как нельзя лучше подходил «король Голливуда» Кларк Гейбл. Чтобы заполучить любимца публики, Сэлзнику пришлось заплатить отступного компании MGM, с которой у Гейбла был долгосрочный договор. Выбор главной героини затянулся. Были рассмотрены кандидатуры 1400 актрис, а создатели картины все еще колебались между несколькими претендентками. Съемки фильма уже начались, когда наконец была найдена настоящая Скарлетт – Вивьен Ли, неизвестная американцам актриса из Лондона. Говорят, что прочитав роман, она сразу заявила: «Я должна сыграть эту роль!»

Безусловно, с выбором исполнителей главных ролей постановщики «попали в яблочко». Для сотен миллионов читателей и зрителей образы Скарлетт О'Хара и Ретта Батлера стали неотделимы от портретов Вивьен Ли и Кларка Гейбла.

Знакомство двух великих актеров началось с курьеза. Перед первыми пробами «оскароносцу» Кларку пришлось дожидаться начинающую английскую актрису около часа, и он высказался в том смысле, что все равно не будет с ней работать. Подоспевшая Вивьен услышала реплику и… отозвалась шуткой с крепким словцом в свой собственный адрес. Это не шокировало Кларка, напротив, вызвало симпатию. В процессе работы над фильмом Ли с Гейблом подружились, но, к разочарованию охочей до любовных историй на съемочной площадке публики, романа между исполнителями главных ролей не случилось. Оба хранили верность самой большой любви в своей жизни. Кларк – ангелоподобной звезде Голливуда Кэрол Ломбард, а Вивьен – великому Лоуренсу Оливье. Однако это не мешало им изображать страсть на экране. Сцены Скарлетт с Реттом – истинное украшение фильма.

Драматический материал сценария позволил актерам показать лучшие грани своего таланта, и даже по прошествии десятилетий их игра потрясает. Вивьен Ли сумела отразить эволюцию характера Скарлетт: взбалмошная шестнадцатилетняя кокетка – брезгливая к ужасам войны молодая вдова – женщина, вынужденная заботиться о хлебе насущном для себя и близких, растерявшая последние принципы в желании спасти Тару, – и, наконец, униженная общественным порицанием зрелая красавица, искавшая любовь не там, где следовало.

Широкая белозубая улыбка Кларка Гейбла, ямочка на щеке и смеющиеся глаза до сих пор заставляют трепетать миллионы женских сердец. И хотя формат кинокартины не позволил показать всю сложность взаимоотношений Батлера с обществом Атланты, однако образ получился не менее драматичным, чем в книге. Зритель понимает, отчего испытывает раскаяние циник, провожающий взглядом измученные боями отступающие войска южан; верит в холодную злость Ретта, когда Скарлетт отказалась разделять с ним супружеское ложе; сочувствует ему в безысходном горе от потери любимой дочери… В финальной сцене объяснения с женой он кажется равнодушным и усталым, но его последняя, невозмутимо брошенная фраза: «Если честно, моя дорогая, мне наплевать» («Frankly, my dear, I don't give a damn») возглавляет список наиболее узнаваемых цитат из американских кинофильмов.

Конечно, четырехчасовая лента не могла вместить все события романа в тысячу страниц. Однако Сидни Ховард и еще несколько приданных ему в помощь сценаристов, имена которых не вписаны в титры (в их числе был и Френсис Скотт Фитцджеральд), прекрасно справились с задачей. В фильм вошли почти все ключевые сцены романа, а если что-то осталось за кадром – это не ломает целостности восприятия. Единственным бросающимся в глаза отличием остается то, что в фильме до брака с Реттом у Скарлетт не было детей.

Премьера состоялась 15 декабря 1939 года в «Loew's Grand Theatre» в Атланте. Здание кинотеатра задекорировали под особняк О'Хара, над входом красовался огромный постер – Вивьен Ли в объятиях Кларка Гейбла. В ночь премьеры на площади возле кинотеатра собралось около 300 тысяч человек, желавших лично поприветствовать создателей картины. Билеты на премьеру стоили 10 долларов, но спекулянты перепродавали их по 200 (учитывая инфляцию это 2000 долларов!). Демонстрация фильма сопровождалась всплесками эмоций. И позже, в других городах Юга Америки, посещение кинотеатров, где шла экранизация романа Митчелл, приобретало вид определенного патриотического акта.

Только в Атланте фильм посмотрели почти миллион человек. А за первый год проката в США «Унесенные ветром» собрали аудиторию из 113 миллионов зрителей. Цифра потрясающая, особенно учитывая тот факт, что все население Соединенных Штатов в те годы составляло 123 миллиона.

Наутро после премьеры Вивьен Ли проснулась знаменитой. О мгновенно обрушившейся на нее славе актриса отозвалась так: «Я не кинозвезда. Я – актриса. Быть кинозвездой – просто кинозвездой – это как фальшивая жизнь, прожитая во имя фальшивых ценностей и ради известности. Актёрство – это надолго, и в нём всегда есть превосходные роли, которые можно сыграть».

Работу кинематографистов оценили по достоинству не только зрители, но и Американская киноакадемия. Фильм был выдвинут на премию «Оскар» в тринадцати номинациях и получил из них восемь и еще две почетных – рекорд, удерживавшийся более двух десятков лет. «Унесенные ветром» удостоили премии за лучший фильм. Золотую статуэтку получила Вивьен Ли, а за исполнение лучшей женской роли второго плана впервые в истории была награждена чернокожая Хэтти МакДэниэл, сыгравшая роль Мамушки. Кроме того, «Оскарами» отмечены работа режиссера (Виктор Флеминг), сценариста, художника, оператора и монтаж фильма. Несмотря на то что публика посчитала Ретта Батлера лучшей ролью Кларка Гейбла, «король Голливуда» премии Киноакадемии за эту работу не получил.

Фильм «Унесенные ветром» справедливо признан одним из шедевров Голливуда.

Масштабная кинолента обошлась постановщикам в три миллиона семьсот тысяч долларов (в современном исчислении это сорок с лишним миллионов). Фильм полностью цветной, при съемке использовалась сложная по тем временам технология, требовавшая яркого освещения площадки и специального киноаппарата, снимающего сразу три пленки через цветоотделительные фильтры.

В процессе работы над картиной создатели не раз сталкивались с проблемами, но все они были удачно решены. Например, сцена побега Скарлетт из Атланты. Ее сняли первой, еще до утверждения на роль Вивьен Ли, и имя дублерши осталось неизвестным. Для съемки подожгли целый квартал декораций, оставшихся от предыдущих фильмов.

В эпизоде, где Скарлетт идет по станции среди раненых и убитых солдат Конфедерации и панорамой камера показывает лежащие прямо на железнодорожных путях тела жертв боев, принимало участие 800 статистов и 400 добровольцев, работавших бесплатно. Всего в картине было задействовано 2400 человек массовки и 59 профессиональных актеров.

Для фильма сделали деревянные полномасштабные модели паровозов времен Гражданской войны, потому что настоящие не удалось заполучить. Были сшиты более пяти тысяч оригинальных костюмов, причем военную форму еще и специально «состарили». Около 450 карет и повозок, более тысячи лошадей, сотни других животных – создатели киноэпопеи не поскупились на съемки. Впрочем, на рекламную кампанию тоже потратили немало – полмиллиона долларов. Любопытно, что за некоторые не совсем цензурные выражения, используемые героями в кинофильме, Селзник был оштрафован на 5000 долларов. И все равно, под давлением Легиона Последователей Католической Церкви, тогдашние цензоры позволили демонстрировать «Унесенных ветром» лишь в ограниченном количестве кинотеатров и в ограниченное время, из-за «низких моральных устоев главных персонажей, разлагающего примера деградации общества, сцен насилия и чрезмерной похотливости». (В голову сразу приходит: куда нынче смотрит вышеупомянутый Легион?)

И последний факт, подтверждающий, что в Голливуде уже в те времена актерам платили не за работу, а за имя. Гонорар Вивьен Ли за 125 дней съемок составил $25 000, тогда как Кларк Гейбл снимался 71 день и получил $120 000.

Фильм «Унесенные ветром», как и роман, послуживший ему основой, можно отнести к разряду бессмертных. Когда киноленту впервые показали по американскому телевидению в 1976 году, аудитория, по подсчетам социологов, составила 130 миллионов человек. И с тех пор, в какой бы стране и по какому каналу ни демонстрировали фильм – в последние годы оцифрованный, в великолепном качестве, – зрители вновь с удовольствием смотрят картину, которой в 2014 году исполняется семьдесят пять лет.

Митчелиана: сиквелы, приквелы, продолжения

«Унесенные ветром» – одна из тех книг, перевернув последнюю страницу которой, редкий читатель не жаждет узнать продолжение истории. Ведь Маргарет Митчелл завершила роман не точкой, а многоточием.

Обещание вернуть любовь Ретта, которое героиня дает самой себе, намекает, что история еще не закончена. Если бы после фразы: «Она не сумела понять ни одного из двух мужчин, которых любила, и вот теперь потеряла обоих» последовало что-то вроде: «Впереди ее ждали годы без любви и горечь одинокой старости», читатель мог бы удовлетворенно подумать: «Допрыгалась? Пробросалась? Так тебе и надо!» Или, что скорее, с сочувствием к Скарлетт: «Глупая, как ты могла не разглядеть его большой любви? Разве можно было игнорировать такого мужчину? Это он еще долго терпел». И после, с жалостью к Скарлетт или ощущением, что она получила по заслугам, раз и навсегда распрощаться с героями.

Издатели еще в процессе подготовки книги предлагали Митчелл переписать конец романа, советовали сделать его более определенным, оптимистичным. Однако автор настаивала на финале «с открытой страницей». Она считала, что слащавые концовки неинтересны, читателю надо оставить право самому додумать историю.

Но публика не желала додумывать сама, ее продолжала беспокоить дальнейшая судьба Скарлетт О'Хара. После выхода книги Маргарет изводили вопросами в письмах и телефонными звонками. Всех интересовало: а что же дальше? Неужели Ретт на самом деле разлюбил Скарлетт? Неужели, когда героиня, наконец, поняла что любит мужа, он навсегда покинул ее?

Митчелл отказалась написать продолжение романа. Выше уже говорилось: жизнь ее после выхода книги в свет сложилась так, что о спокойной, вдумчивой работе и речи не было. Парадоксально, но оглушительный успех единственной книги помешал Маргарет Митчелл написать другие. Возможно, она писала что-то, но после смерти жены Джон Марш, согласно ее желанию, уничтожил весь архив. Лишь небольшую часть рукописи «Унесенных ветром» и рабочих материалов к ней он положил на вечное хранение в банковский сейф, с условием, что тот будет вскрыт только в случае сомнения в авторстве Митчелл.

Шли годы, писательницы давно не было в живых, а популярность романа все не иссякала и публика жаждала узнать конец истории. Когда истек срок авторских прав, к наследникам Маргарет Митчелл обратились с вопросом: кого бы они желали видеть автором продолжения романа? Племянники Митчелл доверили написать сиквел достаточно известной на американском Юге писательнице Александре Риплей, уроженке Чарльстона.

На волне интереса к «Унесенным ветром» роман «Скарлетт» вышел огромными тиражами и был переведен на многие языки мира. Хотя сам сюжет «Скарлетт» достаточно интересен, однако истинные поклонники Маргарет Митчелл остались недовольны, прежде всего тем, что характеры героев изменились, они совершают поступки, которых никогда бы не сделали, будь роман написан рукой Митчелл. Некоторые вещи кажутся просто нелепыми: чудом избежав гибели во время шторма, проведя несколько часов в воде, Ретт, едва ступив на берег, тут же, прямо на песке, овладевает Скарлетт – и сразу бросает ее, практически без объяснений. От обаяния личности Ретта Батлера у Риплей ничего не осталось. Саркастические насмешки превратились в едкие шутки, и не прошедшая до конца любовь к Скарлетт совсем не просматривается. Вообще, поведение Ретта необъяснимо, и тем более непонятно, зачем тогда он приехал к Скарлетт после смерти своей второй жены, Анны Хэмптон. Скарлетт у Риплей тоже не похожа сама на себя. Она порой кажется жалкой в своем желании вернуть Ретта. Пропал свойственный ей эгоизм и женская хитрость. Непонятен ее восторг перед ирландскими родственниками, а уж то, что, живя в Ирландии, изнеженная американская леди по примеру своей нищей родни принялась ходить босиком, – вообще смешно!

Книга перегружена не играющими никакой роли второстепенными персонажами, описаниями ничего не значащих событий. Перелистывая страницы, делающие книгу увесистой, но отнюдь не добавляющие содержательности, так и хочется воскликнуть: «Когда же начнется настоящее действие?» В романе упоминаются некоторые достоверные факты, однако историческая сущность освободительной борьбы ирландского народа против господства Великобритании не раскрыта – а ведь «Унесенные ветром» интересны не только как история любви, но и как подлинная история американского Юга.

По мнению подавляющего большинства читателей, роман «Скарлетт» не стал удачным продолжением.

За книгой сразу последовал мини-сериал «Скарлетт». Фильм несколько живее книги, видимо из-за отсутствия ненужных подробностей, к тому же его сюжет немного изменен. Однако при просмотре не создается впечатления, что это продолжение «Унесенных ветром», напротив, возникает вопрос: зачем героям дали имена Скарлетт О'Хара и Ретт Батлер? Может, виной тому прочно запечатлевшиеся в памяти образы, созданные Вивьен Ли и Кларком Гейблом? Как ни хорош сам по себе Тимоти Далтон, но это не тот Ретт, а Скарлетт в исполнении Джоанн Уэлли настолько далека от зеленоглазой героини первого фильма, что и говорить не стоит. Но лиха беда начало. После выхода романа Риплей и огромных тиражей, которыми он разошелся, писатели и издатели решили еще поэксплуатировать героев, пользующихся непреходящей популярностью. Как из рога изобилия один за другим в свет выходят сиквелы (продолжения) и приквелы (предыстории) «Унесенных ветром». Больше всех «потрудилась» Джулия Хилпатрик. Ее «Ретт Батлер» – сугубо конъюнктурное произведение. Читатели заметили, что сюжет его здорово смахивает на один из романов Даниэлы Стил. Прочитав книгу Хилпатрик, сразу вспоминается ироничное высказывание Маргарет Митчелл на тему продолжения «Унесенных ветром»: «"Принесенные бризом" – роман, в котором будет высокоморальный сюжет, в котором у всех героев, включая Красотку Уотлинг, изменятся души и характеры, и все они погрязнут в ханжестве и глупости». Выпустив в свет «Ретта Батлера», Хилпатрик не остановилась, она написала еще один роман, обозначив его как завершающую часть пенталогии и назвав «Последняя любовь Скарлетт». Но этим «митчелиана» Хилпатрик не закончилась. Ее перу принадлежит еще одна книга: «Мы назовем ее Скарлетт» – история Эллин О'Хара, матери героини Митчелл.

Двумя романами, «Тайна Ретта Батлера» и «Тайна Скарлетт О'Хара», отметилась в «митчелиане» Мэри Рэдклифф, по одному написали Элис Рэндол, Мюриэл Митчелл и Рита Тейлор, однако они пользовались еще меньшей популярностью, чем произведения Хилпатрик.

В 2007 году после широкой рекламной кампании вышла в свет книга Дональда Маккейга «Люди Ретта Батлера». К этому роману тоже как нельзя лучше подходит высказывание Митчелл по поводу «Принесенных бризом». Роман охватывает годы юности Батлера и время, описанное в романе «Унесенные ветром». Книга анонсировалась как взгляд на бессмертную историю со стороны Ретта Батлера. Однако написанный мужской рукой портрет героя потерял всякую привлекательность. Подобно Риплей, Маккейг слишком опростил персонажи. В «Скарлетт» героиня разгуливала босиком по грязи, тут опять собственноручно пашет землю; лучшими друзьями Ретта Батлера отчего-то стали чернокожие, и он принимает участие в борьбе за права негров. Красотка Уотлинг, проститутка и бандерша с многолетним стажем, становится едва ли не образцом добродетели и даже подружилась со Скарлетт.

Казалось бы, уж коли это история Ретта, то его чувствам к Скарлетт должно быть посвящено немало страниц, однако мы видим лишь краткий пересказ хронологии их отношений, что и так знаем от Митчелл. А добавленные эпизоды выглядят нелепо. Например, такой. Ретт, примчавшийся в Атланту накануне атаки Шермана прямо в кабине машиниста, топивший топку углем, чумазый, не находит ничего лучше, как в таком виде поспешить в дом Питтипэт, чтобы признаться Скарлетт в любви. Но мы помним, что у Митчелл он из принципа не давал Скарлетт понять, как сильно любит ее. И у читателя создается впечатление, что свою сестру Розмари Ретт все-таки больше любит. Розмари и ее любовным переживаниям в книге уделено неоправданно много места.

Коробит читателя и несоответствие некоторых деталей. Маккейг взялся писать продолжение, но проигнорировал роман самой Маргарет Митчелл. Ладно, пусть название поместья Батлеров упоминается только в «Скарлетт» у Риплей, но имя брата Ретта, примерный возраст его сестры и то, что Элеонора Батлер пережила Бонни, – это все есть в первоисточнике. Создается впечатление, что если Маккейг и читал «Унесенные ветром», то невнимательно.

По поводу причин несоответствия «скарлеттианы» чаяниям читателей можно сделать единственный вывод: никто из вышеупомянутых авторов не писал по велению сердца, искренне любя роман Митчелл и его героев. Я упоминала, Риплей делала работу под заказ и сама сомневалась в том, что читатели одобрят сиквел. Однако она была первой в когорте и если не признательностью читателей, то тиражами на голову обогнала следовавших за ней. Остальные авторы, писавшие о Скарлетт и Ретте, всего лишь надеялись добиться известности и денег.

Автор этих строк, долго и всерьез больная «скарлеттоманией», тоже внесла свою лепту в продление жизни образов, родившихся под пером Маргарет Митчелл. Вначале я написала ремейк «Унесенных ветром», роман «Сметенные ураганом», где действие разворачивается в России на грани третьего тысячелетия. Затем роман «Ретт Батлер. Вычеркнутые годы», продолжение «Скарлетт» Александры Риплей, историю-альтернативу существующему сиквелу Дж. Хилпатрик.

«Чем же вы отличаетесь от вышеупомянутых авторов?» – вправе спросить читатель.

Абсолютно искренне отвечу: преклонением перед Маргарет Митчелл, любовью к ее потрясающей эпопее и абсолютным бескорыстием, потому что писала оба романа по велению сердца, без какой-либо надежды на публикацию. А уж получились ли они, затронут ли сердце читателя хоть немного – судить не мне.

Ретт Батлер. Вычеркнутые годы

Глава 1

Небольшой пароход, направляющийся в Бристоль, покидал порт Голуэя ранним утром. Скарлетт и Ретт стояли у борта, Кэти держалась за руку матери, все трое глядели на удаляющийся берег. Некоторое время можно было рассмотреть отдельные дома на Док-роуд, пришвартованные в гавани корабли и яхты, но вот пароход вышел из залива и город постепенно расплылся в туманном мареве. Скарлетт смахнула со щеки набежавшую слезу. Заметив это, Ретт вполголоса спросил:

– Жаль уезжать из Ирландии?

Она покачала головой:

– Я бы покинула ее еще неделю назад, если б не задержка в Маллингаре.

– Тогда отчего?

– Вспомнила Колума, – вздохнула Скарлетт. – Он так любил свою родину! Восстание подавили, но сколько жертв, и с той, и с другой стороны…

– Бессмысленных жертв, – эхом отозвался Ретт.

Скарлетт тряхнула головой, будто отгоняя тяжелые мысли, и совсем другим тоном поинтересовалась:

– Мы надолго в Англию?

– Задержимся не более чем необходимо, дорогая.

– Мне хочется путешествовать, посмотреть Европу. Увидеть, наконец, Рим, которым бредила твоя сестра. В голосе Ретта послышалась знакомая ирония:

– Вот уж не думал, что тебя когда-нибудь заинтересуют архитектурные достопримечательности!

– Где-то там, в Риме, живет моя подруга.

– На свете появились женщины, с которыми ты дружишь? – удивленно поползла вверх черная бровь.

– В Ирландии у меня много друзей, и женщин в том числе, – заносчиво подняла подбородок Скарлетт. – А в Риме есть зоопарк?

– Я люблю зоопарк, – заявила снизу Кэт.

– Обещаю, милые дамы, – заверил Ретт, обращаясь более к Кэти, – куда бы мы ни поехали, обязательно будем посещать зоопарки. Кто тебе там больше всех нравится, Кэти?

– Лев, он царь зверей, – серьезно ответила девчушка.

– Откуда ты знаешь?

– Мне мама говорила. А еще мне понравились кенгуру. У них есть кармашки, в которых сидят детки. А тебе кто нравится?

Ретт прищурился, будто припоминая.

– Тигры, ягуары, зебры и жирафы. У них очень нарядные шкуры. Однажды в Мексике я пристрелил на охоте ягуара.

Зеленые глаза Кэти округлились.

– Пристрелил, насмерть?..

– Пришлось. – Если б я промахнулся – боюсь, Кэти, мы бы с тобой не встретились. Этот зверь собирался съесть меня.

– А что, ягуары едят людей?

– Едят, да еще мурлыкают от удовольствия, – подмигнул Ретт.

– Мурлыкают кошки, – возразила Кэт.

– А ты разве не замечала, что и львы, и тигры, и пумы, и ягуары похожи на кошек?

Кэт подумала и кивнула.

– Да, я видела, на стенах у меня в комнате. В моей комнате звери на стенах. Мне нравится. Мама, а когда мы поедем домой?

– Боюсь, солнышко, мы больше не вернемся в Баллихару. Ты же видела, там все сгорело. Был пожар.

– Всё? А как же мои куклы?

Скарлетт беспомощно взглянула на Ретта. Как объяснить ребенку, что весь знакомый и любимый ею с самого рождения мир разрушен?

– Думаю, куклы успели убежать, как твой пони. И наверняка какая-нибудь девочка найдет их и позаботится, – сказал Ретт, подхватывая девочку на руки. Удивительно, но из его объятий свободолюбивая Кэт никогда не вырывалась. И хотя Скарлетт было немного обидно, она не мешала Ретту завоевывать расположение дочери.

Кэти до сих пор не знала, кто такой Ретт. Он предложил Скарлетт сначала зарегистрировать брак, а потом официально объявить себя отцом. Со временем, когда дочка подрастет, ей можно будет все объяснить.

По законам Великобритании, прежде чем пожениться, необходимо прожить в одном из графств не менее месяца. Ретт и Скарлетт решили провести это время в поместье Чатерлеев, друзей Ретта.

Скарлетт тоже была знакома с тридцатипятилетним холостяком Роджером Чатерлеем и его незамужними сестрами Сарой и Фрэнсис. Несколько раз им довелось вместе охотиться в поместье Барта Морланда. Узнав, что Ретт женится на миссис О'Хара, Чатерлеи и не пытались скрыть удивления. Им было известно, что Батлер овдовел совсем недавно, к тому же в газетах писали, что богатая американская вдова, звезда двух дублинских сезонов, в сентябре выходит замуж за лорда Фэнтона.

Сара и Фрэнсис забросали Скарлетт вопросами:

– Как Фэнтон отнесся к разрыву помолвки? Вы известили его?

– У меня не было на это времени, – покачала головой Скарлетт. – Вы что, не знаете, что творилось в Ирландии?

– О, да! Это ужасно! – с жаром воскликнула Фелисити. – Надеюсь, ваше поместье не пострадало от рук повстанцев?

– Оно сожжено. Так же как поместье Фэнтона. Я бежала из дома в последний момент. Если бы не Ретт…

– Батлер спас вас? – охнула Сара. – Как романтично!

Скарлетт промолчала. Они с Реттом договорились, что не будут распространяться об истории своей жизни. Слишком много запутанного в их отношениях. Сара с интересом поглядывала в сторону мужчин, которые пили виски в другом конце гостиной.

– Всегда подозревала, что мистер Батлер необычный человек. Вы в курсе, что его жена умерла в родах совсем недавно? Он так скоро утешился…

– Неправда, Сара. Я знаю, Ретт переживает до сих пор.

Скарлетт говорила вполне искренне. Она не ревновала к прошлому, ибо на длинном пути одиночества пережила слишком много и теперь смотрела на мир другими глазами. В данный момент она чувствовала себя абсолютно счастливой и неспособной на низкие чувства.

Поместье Чатерлеев в графстве Уилтшир насчитывало около полутора тысяч акров земли, из них тысяча была сдана в аренду фермерам. Остальное пространство занимали луга с рощицами, сад перед домом и сам дом – довольно просторный, хотя и уступающий размерами Биг-Хаусу Баллихары.

Старинную постройку из дикого камня украшали четыре квадратные башни. Окон в мрачном на вид здании было немного. В тринадцатом веке оно принадлежало аббатству, но последние четыреста лет служило родовым гнездом Чатерлеям. Каждое поколение обитателей переделывало дом по своему вкусу. Просторный холл, сохранившийся почти в первозданном виде, казался прохладным, его каменные стены украшали охотничьи трофеи и потемневшие портреты предков нынешних хозяев. В гостиной и столовой преобладал георгианский стиль, а комнаты хозяев и несколько спален для гостей были обставлены по последней моде.

Обычно осенью в поместье съезжались любители охоты, но сейчас, летом, единственными гостями оказались Батлер, Скарлетт и Кэти.

Однажды Роджер предложил совершить поездку в сторону Эймсбери.

– Хочется показать вам главную и самую большую здешнюю достопримечательность – Стоунхендж.

– Это что-то древнее? – прищурился Ретт.

– Вы правы. Мегалитическая постройка наших пращуров.

Десять миль по желтым песчаным дорогам, вьющимся среди лугов, женщины проехали в коляске, а мужчины верхом. Когда впереди на фоне изумрудной зелени показалась серая точка, Фелисити указала на нее зонтиком:

– Вот он, Стоунхендж.

Пока не подъехали ближе, Скарлетт не могла взять в толк – чем они восторгаются, что необычного в этой груде камней. Но едва сошла с коляски и оказалась в двух шагах от серых замшелых гигантов, ее охватило странное чувство.

– Что это? Для чего их здесь поставили? – спросила она, оглядываясь.

– Для чего? Боюсь, ответа на этот вопрос мы не получим никогда, – покачал головой Чатерлей. – По мнению некоторых ученых, этому сооружению четыре или пять тысяч лет.

– Пять? – удивился Батлер. – Выходит, они древнее египетских пирамид?

– Безусловно.

– Это тоже ритуальная постройка? Могильник?

– При раскопках здесь обнаружили кости, но немного. Первоначально все это выглядело не так. Стьюкли сделал реконструкцию, рисунок ее можно увидеть в Эймсбери. Перемычки венчали верхний ряд столбов по всему диаметру, создавая замкнутый круг. Некоторые из ныне лежащих внутри круга камней стояли вертикально. Любопытно, что местные легенды приписывают строительство Стоунхенджа самому Мерлину. Но современные ученые склонны считать, что постройка связана с ритуалами друидов или астрономическими наблюдениями. Дело в том, что положение камней увязано с датами солнце стояния…

– А откуда они взялись здесь? – прервала лекцию дотошного Эдварда Скарлетт. – Кругом поля и леса. Откуда камни в этом равнинном краю?

– За тысячи лет, дорогая, рельеф местности мог поменяться.

– Для геологии тысяча лет – что одна минута, – возразил Батлеру Чатерлей. – Камни добывали за двести миль отсюда, в Южном Уэльсе.

– Откуда вы знаете, Эдвард? – шутливо спросила Скарлетт. – Вас ведь тогда на свете не было.

– Синий камень добывают в тамошних каменоломнях по сей день, – абсолютно серьезно ответил Чатерлей.

– Двести миль… – проворчала Скарлетт. – Видно, нечем им было заняться, если волокли эти громадины в такую даль. Отчего они не построили свое святилище поближе к каменоломне?

– По-видимому, у них были свои резоны, – усмехнулся Ретт.

Он наблюдал за Кэт, которая бегала среди каменных громадин, то исчезая за ними, то вновь появляясь. Скарлетт наскучил умный разговор, и она отправилась к дочери.

На обратном пути, когда коляска отъехала от мегалита на четверть мили, Эдвард предложил оглянуться назад. Картина, представшая их глазам, вызвала общий вздох восхищения. Время близилось к закату. Спустившееся к горизонту солнце будто застряло в прорези меж двух камней, приплюснутое третьим, и сияло оттуда ослепительно-белой звездой, придавая сооружению вид мистический. Впечатление таинства, волшебства усиливалось неестественно розовыми облаками, разметавшимися по голубой бездне над зеленой бескрайней равниной.

– Это глаз волшебника! – воскликнула Кэти, а у Скарлетт отчего-то мурашки пробежали по спине, будто она получила от небес зловещее предзнаменование.

Спустя несколько дней Чатерлеи собрались навестить своего соседа и предложили гостям сопровождать их.

Рэдхилл, поместье сэра Лоренса Коэна, находился в пяти милях и разительно отличался от имения Чатерлеев. По дороге туда Сара верещала:

– Вы будете потрясены, Скарлетт. Уверяю, ничего подобного вы в жизни не видели! Дед нынешнего лорда много лет был наместником в Индии и привез оттуда баснословные богатства. А его сын, отец сэра Лоренса, потратил большую их часть на постройку огромного дворца и чудесного парка.

Парк, и правда, оказался великолепен, больше садов Баллихары и Адамстауна, вместе взятых. Несколько фонтанов струили свои воды перед фасадом беломраморного здания, будто сотканного из кружев. Стены сказочного дворца были сплошь украшены причудливыми орнаментами.

– Жилище, достойное магараджи, – с усмешкой высказался Ретт.

Спешившись, он помог сойти с коляски Скарлетт, затем подхватил на руки Кэт. Та во все глаза смотрела на диковинный дом.

Чатерлеи уже поднимались по мраморным ступеням, а Скарлетт все еще любовалась жилищем лорда Коэна, когда услышала чей-то возглас:

– Скарлетт?!

От ажурной беседки, притаившейся среди старых вязов, сияя улыбкой, спешила Люси Фейн. Несколько растерянная от неожиданности, Скарлетт чмокнула приятельницу в щеку, но не представила ей ни Ретта, ни Кэт. Заметив это, Батлер мягко увлек дочь в сторону:

– Посмотрим на фонтаны? А может, прогуляемся по парку?

– Тут есть конюшни? – поинтересовалась маленькая лошадница.

– Должны быть, только я не представляю, в какую сторону идти. Надо спросить у Роджера.

Держа Скарлетт за руки, Люси рассматривала ее и с чувством воскликнула:

– Дорогая, до чего я рада вас видеть! Вы приехали встретиться с Фэнтоном?

У Скарлетт екнуло сердце, и она спросила с тревогой:

– Люк здесь?!

– Да, он гостит с воскресенья. Они с сэром Лоренсом старые друзья. Я здесь со вчерашнего вечера. Жена Лоренса приходится двоюродной сестрой моему покойному мужу. Мне Эм всегда была симпатична, и я с удовольствием приезжаю сюда. Я слышала о восстании в Ирландии, – продолжала тараторить Люси, – этого следовало ожидать. Правительству следовало пресечь действие Лиги арендаторов еще в зародыше. Они объединились – и вот результат! Надеюсь, вы уехали раньше и этот кошмар вас не коснулся?

– Коснулся, – вздохнула Скарлетт. – Моего дома больше не существует.

– Это ужасно! Фэнтон говорил, что его имение тоже сильно пострадало. Слава богу, в нашей округе революционеры не успели заварить каши. Но в ближайшее время я в Ирландию поехать не решусь.

Роджер повел Ретта с Кэти в сторону конюшен. Девочка спросила, есть ли здесь пони. Ей бы хотелось покататься.

– Кэти, детка, – покачал головой Ретт, – прежде чем садиться на лошадь, надо с ней познакомиться. Думаю, мама не позволит тебе кататься на чужой лошадке.

– Мама позволит, – уверенно заявила Кэт.

– А я бы на ее месте не разрешил.

– Я хорошо умею кататься, и скоро я буду ездить на больших лошадях.

Глядя на вздернутый подбородок и упрямо сведенные черные бровки, Ретт невольно улыбнулся: кровь Батлеров и О'Хара – адская смесь.

С противоположной стороны к конюшне направлялся высокий черноволосый человек.

– Кэт?! – удивленно воскликнул он.

– Люк! – бросилась к нему девочка.

Видя, что лощеный брюнет ласково гладит его дочь по голове, Батлер остановился. Он догадался, кто это, хотел было подойти и объясниться со своим соперником, но тут его нагнала Скарлетт.

– Ретт, постой, не надо… Я сама.

Он вопросительно поднял бровь:

– Мне уйти?

– Нет… не знаю… Но ты ведь понимаешь, я должна поговорить с ним.

Роджер Чатерлей посматривал на эту сцену с интересом. Затем, рассудив, что он здесь лишний, сообщил, что будет ждать на террасе, и поспешил в сторону дома.

Стиснув на мгновение кисть Ретта, Скарлетт решительно двинулась навстречу Фэнтону. Тот снял шляпу, склонился над ее рукой, а выпрямившись, заговорил:

– Здравствуйте, дорогая. Не ожидал увидеть вас здесь. Сбежали от своих соплеменников? Алдерсон писал, что не только Адамстаун пострадал от повстанцев, но и Баллихара полностью выгорела.

– Да, Баллихары больше нет. Но не будем об этом. Я должна поговорить с вами, Люк. Кэти, солнышко, иди к Ретту.

Девочка вернулась к стоявшему в десяти шагах Батлеру и взяла его за руку. Судя по всему, он не собирался уходить. Скарлетт кинула на него взгляд, будто ища поддержки, и обернулась к Люку.

– Я должна сказать вам… – она помедлила, собираясь с силами, и выпалила на одном дыхании: – Люк, я не люблю вас и не выйду за вас замуж.

Взглянув на нее с удивлением, Фэнтон пожал плечами:

– По-моему, мы расставили все точки над i и договорились, что романтические чувства не будут иметь никакого отношения к нашему браку. Бросьте капризничать, Скарлетт. Теперь у вас менее чем когда-либо причин отказывать мне. Баллихары больше нет. Вы на данный момент без крыши над головой. Не собираетесь же вы вечно пользоваться гостеприимством знакомых?

Его самодовольство подействовало на Скарлетт как красная тряпка на быка. Гордо вскинув голову, она язвительно заметила:

– Думаете, вы единственный человек на свете, способный поддержать меня? Найдутся и кроме вас!

Она повернулась, чтобы уйти, но Фэнтон схватил ее за локоть.

– Не переоценивайте свои возможности, – угрожающе прошипел он.

– Повторяю, я не выйду за вас, – проговорила Скарлетт раздельно, высвобождая руку. – Я не хочу жить с вами, я люблю другого.

Услышав это, Фэнтон, прежде невозмутимый, вышел из себя. Бледное лицо его вначале еще больше побелело, а затем покраснело от гнева.

– Ирландская дрянь! Решила опозорить меня?!

Каким-то непостижимым образом Ретт оказался рядом. Кэти осталась стоять на том же месте, будто вросла в землю, и округлившимися от изумления глазами следила за дикой сценой.

– Мне показалось или у вас возникли вопросы к моей будущей жене? – небрежно растягивая слова на южный манер, поинтересовался Батлер. – Я готов ответить.

– Вы?.. Вы готовы ответить? – смерил его неприязненным взглядом Фэнтон и отвернулся.

– Да, за эту женщину отвечаю я. Дуэль?.. Ваши условия? Пистолеты, шпаги? Я одинаково владею обоими видами оружия.

– Пистолеты, – выдавил Люк, с ненавистью сверля глазами Скарлетт.

– Я не в курсе английских правил, – продолжал между тем Батлер. – Нам потребуются секунданты?

– Можете взять Чатерлея, он не откажется. С моей стороны будет сэр Лоренс, здешний хозяин.

– Итак, завтра утром? Где?

Граф наконец обернулся к сопернику. Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу, граф с нескрываемой злобой, а Батлер с нарочитой веселостью.

– За разрушенной часовней. Вам скажут, где это. В шесть.

– Согласен, – кивнул Ретт.

Фэнтон развернулся и пошел прочь.

Скарлетт стояла ни жива ни мертва. Противоречивые чувства раздирали ей сердце. С одной стороны, она не желала, чтобы Ретт рисковал, а с другой – ликовала. Он любит ее, любит столь сильно, что готов пожертвовать собой! И все же, когда Фэнтон скрылся из глаз, она накинулась на Ретта:

– Ты спятил? Нет ничего глупее, чем ставить свою жизнь в зависимость от везения. А вдруг он убьет тебя? Я слышала, в нескольких дуэлях Фэнтон вышел победителем.

– Я тоже не раз участвовал в поединках, моя кошечка, но, как видишь, до сих пор жив.

– Отчего тебе взбрело в голову вмешиваться? – начала горячиться Скарлетт. – Я отказалась выйти за него, и Фэнтону пришлось бы это проглотить.

– Мне почудилось: еще секунда, и этот хлыщ ударит тебя. Вот тогда бы я точно убил его на месте, и сомневаюсь, что английский суд нашел бы доводы в мое оправдание. К тому же, дорогая, ты единственная женщина на земле, ради которой я готов рисковать.

За эти слова Скарлетт хотела тут же расцеловать Ретта, но маленькая ручка потеребила ее юбку.

– Мама, Ретт сказал, что ты не разрешишь мне кататься на чужой лошадке.

Взрослые обменялись взглядами.

– Он прав, доченька. Но ты можешь проехаться со мной или с Реттом на большой лошади. Это не так опасно. Пойди пока побегай, нам надо поговорить.

Кэт, подпрыгивая на каждом шагу, отбежала в сторону коновязи, а Скарлетт вернулась к прерванному разговору.

– Повторяю, я не хочу, чтобы ты рисковал. Я не перенесу, если тебя убьют!

Бровь Ретта взлетела в притворном удивлении, а губы насмешливо искривились. Вкрадчиво и ехидно он заметил:

– Ты расстроишься еще больше, когда узнаешь, что твоего имени нет у меня завещании. В случае моей смерти все достанется Розмари и Россу.

– Мне не нужны твои деньги! – горячо воскликнула Скарлетт, но тут же добавила совсем другим тоном: – Хотя не понимаю, зачем деньги твоим бездетным брату и сестре. По совести, они должны бы достаться Кэти.

– Я перепишу завещание, как только мы поженимся, моя прелесть. Вам с Кэт достанется большая часть. Тебя, конечно, не интересует, сколько…

Ей показалось, что он издевается над ней. Как можно говорить о деньгах, когда жизнь поставлена на карту?

– Меня это ни капельки не волнует, – проговорила она с видимым равнодушием.

– Около пяти миллионов. Конечно, кое-что я отпишу сестре и брату. Думаю, Лэндинг тебе ни к чему…

«Пять миллионов!» – мысленно охнула Скарлетт и тут же одернула себя. Ни к чему ей эти деньги, если Ретта не будет с ней.

– Милый, – постаралась она сказать как можно убедительней, – меня действительно не интересуют деньги. Оставь мысль о дуэли, давай уедем сегодня же.

– Я, конечно, понимаю, что ты не дашь мне умереть, пока я не перепишу завещание… – с трудом сдерживая улыбку, промолвил Ретт.

– Прекрати издеваться! – взорвалась Скарлетт. – Это уже становится не смешно!

Она развернулась, но Ретт задержал ее и, мельком оглядевшись, прижал к своей груди и поцеловал в лоб.

– Не стоит так кипятиться, кошечка. Вряд ли мне грозит большая опасность. Ты ведь помнишь, я попадаю в десятицентовик со ста шагов. Вот если бы граф выбрал шпаги… Должен признаться, что не упражнялся со времен Вест-Пойнта.

– Зачем же ты ляпнул про них?

Ретт пожал плечами.

– Наверное, это в крови. Вызывая на дуэль, чарльстонские джентльмены всегда предлагают противнику выбрать вид оружия.

– Только мужчины могут подставлять свои дурацкие головы под пули, – проворчала она. – Женщине никогда такое на ум не придет.

– Ваши очаровательные головки устроены совсем иначе. Имей женщины привычку часто подвергать свою жизнь риску, человечество давно исчезло бы с лица земли, – рассмеялся Ретт и крикнул дочери: – Эй, Кэти, если хозяева дадут нам лошадь, поедешь покататься с мамой?

На вопросительный взгляд Скарлетт он пояснил:

– Прости, дорогая, я должен оставить вас. Мне надо найти Роджера, договориться по поводу дуэли, узнать про пистолеты…

Ретт ушел искать Чатерлея, а Скарлетт с Кэт направились к конюшне. На спокойной лошади с дамским седлом они с полчаса покатались по дорожкам тенистого парка.

Вернув лошадей, Скарлетт нерешительно двинулась в сторону дома. Она сомневалась, стоит ли вообще идти туда, и оглядывалась в поисках мощной фигуры Ретта, но вместо него увидела миссис Фэйн. Люси махнула ей рукой и поспешила навстречу.

– Вы виделись с Фэнтоном? – начала она, еще не подойдя.

Скарлетт кивнула.

– Что между вами произошло? Он на себя не похож. Всегда такой невозмутимый, а сейчас просто кипит от злости.

Прежде чем ответить, Скарлетт предложила Кэт побегать по саду. Когда дочь достаточно удалилась, она призналась:

– Я сказала Люку, что свадьбы не будет.

– Что?! – не поверила Люси. – Вы отказали ему, когда день свадьбы уже оглашен? Вот это новость! Пожалуй, она затмит собой Ирландское восстание… Будьте уверены, Скарлетт, многие красавицы, имевшие виды на Фэнтона, пропоют вам осанну. Уже месяц меня со всех сторон расспрашивают о вас. Скажу откровенно, выбор графа шокировал общество, и оно заранее было настроено против вас. Но теперь, после этого известия – популярность в Лондоне вам обеспечена. Самый завидный жених Великобритании вновь свободен! Кстати, в чем причина? Неужели вы узнали о каких-нибудь его шашнях?

Было заметно: Люси сгорает от любопытства.

Скарлетт колебалась: не рассказать ли, что граф способен польститься на первую попавшуюся смазливую крестьянку? Возможно, это поубавит славы великосветскому хлыщу? А впрочем, какое ей дело до сплетен в лондонских салонах?

– Я люблю другого мужчину и выхожу за него замуж, – спокойно сообщила она.

– О! – воскликнула пораженная миссис Фэйн. – Не он ли держал за руку вашу дочь?

– Да, это он.

– Ну… – протянула Люси, – внешне импозантный, пожалуй, не уступит Фэнтону. Кто он?

– Американец, как и я. И никакого титула не имеет – если вас это интересует.

Миссис Фэйн поджала свои и без того тонкие губы.

– Не стоит язвить, милочка. Когда у нас говорят о титуле, в Америке спрашивают о счете в банке, не так ли? Я полагаю, ваш избранник богат?

– Он не самый богатый человек в Америке. Но у него достаточно денег, чтобы не думать о них.

– Это не он направляется сюда с Чатерлеем? Познакомьте нас. Хочется узнать, ради кого вы отказали Фэнтону.

Глава 2

Еще до обеда сестры Чатерлей знали о предстоящем поединке. Их брат был неспособен сохранить все в тайне.

Сара и Фелисити забросали Скарлетт вопросами. Как это было? Фэнтон, узнав, что она выходит за другого, вызвал Батлера на дуэль? Ретт очень рискует. Говорят, графу неизменно сопутствует везение, он никогда не получал ни царапины, хотя оскорбленные мужья не раз вызывали его.

Скарлетт старалась отвечать сдержанно, однако душу ее переполняло раздражение. Сестрицы без ума от счастья, что стали свидетельницами такой пикантной истории: сам лорд Фэнтон будет стреляться по соседству из-за женщины, гостящей в их поместье. О, им найдется, что рассказать подругам! Скарлетт ощущала, что, несмотря на симпатию к Ретту, Сара и Фелисити на стороне Фэнтона. Немудрено, ведь он английский аристократ, а Батлер – всего лишь какой-то американец.

Ночью, когда гости и хозяева разошлись по своим спальням и Кэти крепко уснула, Скарлетт пробралась в комнату Ретта.

– Ты рискуешь репутацией, моя кошечка, – сказал он, смеясь и обнимая ее. – Разве может невеста до свадьбы приходить по ночам к жениху? Нам придется вести себя очень тихо, чтобы никто не догадался, что ты здесь…

Он подхватил ее на руки и уложил на кровать. Дрожь пробежала по телу Скарлетт, когда он прижался губами к ее губам. Но уже через несколько мгновений оно стало разгораться от страсти. Ретт был нетороплив и терпелив, как самый нежный любовник, и она буквально таяла от счастья в его объятьях…

– Любимый, я не хочу, чтобы эта ночь была последней…

– Успокойся, Скарлетт, это не последняя наша ночь, – Ретт нашарил свои сигары, спичка на миг осветила умиротворенное лицо. – Тебе ведь известно, что я чертовски живучий тип. И, видно, не такой уж грешник, если господь помогал мне во всех драках и дуэлях. А в Америке – кроме, пожалуй, Чарльстона – нигде и понятия не имеют о дуэльном кодексе. Помню, на золотых приисках сцепились мы как-то с одним старателем из-за участка. Вся толпа тут же вывалилась из салуна и заполнила площадь, оставив лишь небольшой пятачок посередине. Никому и в голову не пришло останавливать нас, договариваться о виде оружия… Выбив из его рук нож, свой я тоже отбросил, но успел выхватить пистолет первым.

– Ты убил его? – не слишком удивилась Скарлетт.

– А что мне оставалось?.. В подобных местах не принято щадить противника, да он и не собирался просить пощады. Иногда дерутся до первой крови, но чаще – насмерть. Знаешь, бывают очень забавные условия поединка. Однажды, в Сан-Диего, мы стрелялись «на ку-ку»…

– Как это?

– Дело вышло из-за одной мулатки.

– Из-за цветной? – поразилась она.

– Повторяю, случай вышел в Сан-Диего. Белые мексиканки испанской крови очень строгие женщины, а эта жила при салуне. Борделей там нет. Кажется, ее звали Хуанита. Думаю, она была квартеронкой. Хуанита оказывала мне знаки внимания, пока ее возлюбленный гонялся за мустангами по прерии.

– Какие именно знаки внимания? – в голосе Скарлетт послышались нотки ревности.

– Самые разнообразные, – нагло усмехнулся Ретт. – Полукровки всегда очень темпераментны. И ты, моя прелесть, тому подтверждение.

Скарлетт предпочла удовольствоваться его завуалированным комплиментом и поторопила:

– Ты стал жить с этой девицей, и что дальше?

– В один прекрасный день мустангер вернулся и предъявил Хуаните счет, располосовав ей щеку ножом. Жаль, испортил хорошенькое личико… А после кинулся ко мне. Нам не позволили драться в салуне. Общество постановило: это должна быть дуэль по самым жестким правилам. «На ку-ку». Соперников запирают в абсолютно темном помещении, снабдив шестизарядными револьверами. По договоренности первым подает голос обидчик. Он говорит «ку-ку», а соперник стреляет на звук. Подав голос, нельзя сходить с места до выстрела, но никто не увидит в темноте, если ты отклонишься или присядешь. После выстрела оба имеют право переместиться. Потом «кукует» второй соперник… И так до тех пор, пока один из них не замолчит.

– А если пули в пистолетах закончатся раньше?

– По-моему, до этого обычно не доходит. Тамошний народ отлично стреляет. Наверное, договариваются перезарядить оружие на ощупь….

Сигара пыхнула, и Скарлетт увидела, что Ретт улыбается.

– И чем закончился тот поединок?

– Если мы с тобой сейчас разговариваем, видимо, я убил того мексиканца, – рассмеялся Ретт.

Она подивилась своей глупости, затем вздохнула и спросила:

– Неужели ты не боишься?

В полумраке спальни прозвучало искреннее:

– Единственное, чего я боюсь, – вновь потерять тебя, едва найдя. Тебя и нашу дочь.

– Ну вот, разве это не достаточный повод? – настаивала Скарлетт.

– Для мужчин, моя кошечка, честь превыше всего.

– Мне кажется, вы слишком усложняете себе жизнь этими понятиями о чести… Пустые слова!

– Не скажи… Давай представим на миг, во что превратится мир, если не думать о чести – мужской чести, я имею в виду.

Он затянулся сигарой, и дым поплыл в лунном свете к распахнутому окну.

– Любой мужчина сможет оказывать знаки внимания любой понравившейся женщине, независимо от того, свободна она или замужем. И девушкам не нужно будет осторожничать в обращении. Ведь если мужской чести нет – к чему женская? Девицы станут крутить со всеми кавалерами подряд, женщины тоже не откажут своим поклонникам, а мужья-рогоносцы не посчитают себя оскорбленными, потому что им наплевать… Ведь не будет существовать понятия мужской чести.

– Что за чушь ты несешь, Ретт? – возмутилась Скарлетт.

– Пойдем дальше, – продолжал он, игнорируя ее реплику. – Не скованное кодексом чести человечество очень скоро превратится в сборище подонков и негодяев. Отсутствие страха перед осуждением за неблаговидный поступок, возможность безнаказанно оскорблять, обманывать…

– На свете и без того полно подонков и негодяев, – перебила она.

– Но все-таки, дорогая, большинство придерживается общепринятых правил морали и кодекса чести. И слава Создателю, что кто-то когда-то их выдумал. Без них жизнь превратилась бы в бедлам.

– Помнится, в свое время ты учил меня не задумываться над тем, что не имеет значения, и не обращать внимания на общепринятые правила. И разве ты сам не нарушал их?

– Молодости свойственна склонность к бунтарству, к несоблюдению правил. Именно тогда мы совершаем немало ошибок. А с тобой… Я просто забавлялся, видя, как легко трансформируется твоя гибкая совесть. Несколько лет ты была моим любимым объектом для наблюдений.

– Ретт, хватит шутить! Я правда боюсь, – прижалась она к нему.

– Не бойся, любовь моя, я не позволю этому типу меня продырявить. Иди в свою комнату, а я пару часов посплю, мне рано вставать.

Однако, закрыв за ней дверь, Ретт даже не прилег.

Ему надо было написать два письма. Берясь за первое, которое он собирался адресовать своему поверенному в делах, Батлер грустно усмехнулся: он вспомнил, как неоднократно беспечно проводил ночи накануне дуэлей в веселой компании, нисколько не заботясь о том, что будет, если удача отвернется от него и наутро его убьют. Человеку, обремененному большим состоянием, обязательствами перед родственниками, да еще недавно обретенными женой и дочерью, есть о чем позаботиться перед поединком.

Письмо поверенному состояло из чисто деловых указаний, касающихся имения в Данмор-Лэндинге, предполагаемого расширения добычи фосфатов, фабрики по их переработке, покупки и продажи акций. Адвокат получил инструкции на целый год, по окончании которого управление имуществом Батлера полностью перейдет в руки его сестры и брата. Счетом в банке они смогут пользоваться сразу после открытия завещания.

Второе письмо Ретт написал сестре. Он вкратце сообщал Розмари, что встретил в Ирландии Скарлетт и что у него есть дочь, которой осенью исполнится пять лет.

«…Конечно, Розмари, ты помнишь тот ужасный шторм, когда мы со Скарлетт чуть не утонули. Приводя ее в чувство в рыбацкой хижине, я не сдержался… Я ведь продолжал любить ее, хоть и сопротивлялся изо всех сил. И именно поэтому я сбежал тогда из Чарльстона. А Скарлетт в отместку решила навестить родню в Ирландии. Там она узнала, что у нее будет ребенок, и там же застало ее известие о разводе и о том, что я женился на Анне. Я помню, как ты любила Анну, и сам очень ценил ее, но поверь, если б я знал, то наплевал бы на все и был со Скарлетт и своей дочерью.

Это потрясающая девочка! Самая красивая из всех, кого я знал. Я не видел тебя малышкой, но, должно быть, Кэт похожа на тебя в детстве, в ней заметны черты нашей породы. Даже не скажи Скарлетт ни слова, я узнал бы свою дочь, так она похожа на меня. Кэти очень самостоятельная, серьезная и сообразительная. Она выросла настолько внутренне свободной, что всегда делает что захочет, при этом нисколько не капризна. Я надеюсь, вы подружитесь, когда познакомитесь.

Вынужден просить тебя об этом письменно, потому как может статься, лично поговорить нам больше не удастся. Утром у меня дуэль с человеком, который должен был жениться на Скарлетт в сентябре. Лорд Фэнтон оскорбился ее отказом, и мне пришлось вмешаться.

Представь себе, Скарлетт чуть не выскочила замуж за графа. Я очень вовремя появился. Скарлетт и английский аристократ! Ты вряд ли поверишь, но это действительно так. Она стала завзятой светской дамой и в Дублине танцевала с вице-королем, я видел это собственными глазами. Должен признаться, я следил за ней все эти годы. Скарлетт уже не та, что прежде, она очень изменилась. И я прошу тебя быть поласковей с ней.

Теперь перехожу к главной просьбе. Поскольку это письмо попадет к тебе только в случае моей смерти, считай его завещанием, так как у меня нет времени и возможности внести исправления в официальные бумаги.

По завещанию, хранящемуся в конторе Ансона, я отписал двести тысяч долларов Россу, а остальное – капитал, акции и Лэндинг – тебе, Розмари. Сейчас я прошу тебя передать акции Скарлетт. Адвокат объяснит, как оформить эту сделку. Дело в том, что мы со Скарлетт не успели пожениться, бракосочетание должно состояться в субботу, но я могу не дожить до него, и все-таки хочу, чтобы основная часть состояния досталась моей дочери. Стоимость акций около пяти миллионов. Не опасайся отдать их Скарлетт. Она, конечно, любит деньги, но уж точно не пустит их на ветер, как сделал бы наш брат, а, пожалуй, еще и приумножит со временем.

Надеюсь, Розмари, ты выполнишь мою просьбу. В любом случае у тебя останется Лэндинг и достаточно средств для свободной беспечной жизни. И если ты решишься выйти замуж, то принесешь своему супругу приличное состояние.

Если ты прочитала эти строки – знай, меня уже нет. Письмо будет отправлено только в случае моей смерти.

Милая моя сестренка, ты была для меня самым близким человеком в нашей семье.

Прощай.

Твой брат

Ретт.»

Запечатав конверт и положив его поверх первого, Ретт черкнул на листке бумаги: «Отправить адресатам в случае моей смерти».

Немного поколебавшись, он вновь взялся за перо.

«Скарлетт, я впервые пишу тебе любовную записку, но, может, она станет и последней.

Не буду описывать свою любовь к тебе и Кэти, ты все сама знаешь и чувствуешь.

Если меня не станет, возвращайся в Америку. Ты найдешь в Розмари преданную подругу и любящую тетку для Кэт. Зная твою нелюбовь к Чарльстону, я не надеюсь, что ты подолгу будешь гостить у Розмари. Но все-таки не забывай ее. Сестра передаст тебе акции на пять миллионов – надеюсь, ты приумножишь их ради нашей дочери.

Ты, конечно, помнишь, что я не верю в загробную жизнь, но чем черт не шутит – может, мы там встретимся?

Я люблю тебя.

Целую,

Твой Ретт.

P.S. Не стоит соблюдать траур по мне, дорогая, тебе не идет черное».

Поставив точку, Батлер перечитал исписанную страничку и грустно усмехнулся.

Никогда он не шел на дуэль в таком настроении, и никогда еще ему так сильно не хотелось жить.

«Какого дьявола они не ставят погребцы в комнатах гостей! – раздраженно подумал он. – Немного виски мне бы сейчас не помешало».

Ретт подошел к окну. Ночная темнота поредела, приближался рассвет.

Пора собираться. Если он спустится раньше Чатерлея, будет время хлебнуть стаканчик перед тем, как подставит свою голову под пулю английского аристократа.

Он успел выпить пару рюмок в буфетной, когда в гулком холле послышались шаги.

Роджеру Чатерлею впервые выпало исполнять роль секунданта, и он сильно нервничал. Батлер же держался так, будто они всего лишь собрались на раннюю прогулку. Пожав друг другу руки в знак приветствия, приятели направились к конюшне. Там их ждали две оседланные лошади.

– Здесь недалеко, не больше мили, – объяснил Чатерлей, – но я подумал, что лучше верхом, на случай, если… – он замялся.

– На случай, если меня убьют или ранят, – невозмутимо закончил за него Ретт. – Не стесняйтесь, Роджер. У дуэли может быть три исхода, и лишь в одном из них удобно возвращаться пешком.

Не прошло и десяти минут, как они, миновав парк, широкий луг и небольшую рощицу, оказались возле старинного заброшенного кладбища. В стороне виднелись руины церкви.

– Этим камням, наверное, лет пятьсот, – огляделся Батлер.

– Вы почти угадали. Церковь сгорела при Вильгельме Оранском. Почему-то ее не восстановили, и хоронить здесь перестали.

Из рощи по ту сторону кладбища послышался топот копыт. Вскоре невдалеке спешились два всадника. Они привязали лошадей к полуразвалившейся ограде.

Согласно дуэльному кодексу, сперва секунданты предложили сторонам решить дело миром, но ни тот, ни другой соперник не пожелал извиняться или принимать извинения. Сэр Лоренс, сухопарый седой джентльмен, кивнул Чатерлею и вернулся к своему другу. Роджер подошел к Батлеру.

– По правилам я должен осмотреть пистолеты, но я ни черта не смыслю в дуэльном оружии…

– Надеюсь, у моего противника не хватит подлости подсунуть мне негодный пистолет… – хмыкнул Ретт.

– Мы договорились о тридцати шагах.

– Отличное расстояние. С него легко можно продырявить друг другу шкуру.

Роджер с удивлением покосился на Батлера, и за небрежной усмешкой ему почудилась хорошо скрытая беспощадность.

Через некоторое время расстояние было отмеряно, вместо барьеров брошены на траву плащи соперников.

Ретт огляделся. Солнце недавно поднялось, и туман над лугами местами уже растаял. «День будет жарким», – подумал он отстраненно и, взведя курок, стал ожидать сигнала.

Сэр Лоренс дал отмашку, соперники начали сближаться.

Выстрелы прозвучали почти одновременно, но Фэнтон на долю секунды опередил Батлера. За мгновение до того, как пуля настигла его, Ретт поскользнулся на влажной от росы кочке.

Не сомкнув глаз, Скарлетт проворочалась в постели два часа, затем поднялась, накинула халат и стала нервно мерить шагами комнату. Она то и дело выглядывала в окно, выходящее в парк, и прислушивалась, не раздадутся ли шаги Ретта в коридоре.

Около половины шестого утра он прошел мимо ее комнаты к лестнице, ведущей вниз. Скарлетт кинулась к двери, но не решилась открыть ее. Сжимая зубы, она приказала себе: «Я не должна. Когда мужчины выясняют отношения, женщинам не стоит вертеться у них под ногами. Если сейчас брошусь Ретту на шею, я только все испорчу».

Больше часа она провела в мучительном ожидании, моля господа, чтобы все кончилось хорошо, чтобы Ретт остался жив, чтобы не пострадал. Она с ума сходила от тревоги и совсем забыла про Фэнтона, даже ненависть к этому холодному мерзавцу испарилась из сердца, ее волновал только Ретт. Неужели, едва подарив ей счастье, судьба вновь отнимет его?

Наконец послышался приглушенный травой стук лошадиных копыт. Скарлетт высунулась в окно. Два всадника!

Не помня себя от радости, она слетела по лестнице в холл и уже стояла у дверей, когда мужчины вошли.

– Ретт! – кинулась она ему на шею.

Батлер поморщился, обнимая ее одной рукой.

– Тихо, радость моя! Ты переполошишь весь дом!

– Ну и пусть! – воскликнула Скарлетт, прижимаясь еще крепче, и только тут заметила, что левая рука Ретта, перетянутая жгутом из его же рубашки, покоится на перевязи под плащом.

– Ты ранен?!

– Ерунда, царапина. Меня спасла роса на траве. Не время причитать, Скарлетт, дело серьезное.

Не понимая, она уставилась на него. Только что он сказал – ерунда, царапина…

– Фэнтон мертв, – мрачно сообщил Чатерлей.

Скарлетт растерянно переводила взгляд с Ретта на Роджера. Ретт выглядел бледнее обычного, но при его смуглой коже это было не так заметно, зато Чатерлей казался белее полотна.

– Полагаю, нам не мешает выпить, – предложил Батлер, беря приятеля под руку и увлекая в сторону буфетной.

Он налил коньяк в две рюмки, затем, покосившись на Скарлетт, наполнил еще одну.

– Выпей, дорогая, сейчас тебе потребуется присутствие духа.

Залпом опрокинув в рот коньяк, он проследил, чтобы и Роджер свою рюмку допил до дна. Скарлетт лишь пригубила.

– Так в чем проблема, я не понимаю? – осведомилась она, глядя на серьезное лицо Ретта. По ней, так он должен бы веселиться, ликовать – ведь он остался жив, а противник убит!

– Дело в том, что в Великобритании, как и во всем цивилизованном мире, в том числе во многих штатах Америки, дуэли запрещены. И застрелившего человека на дуэли судят здесь как убийцу.

Скарлетт застыла от ужаса. Судят? У нее в голове не укладывалось. За что? Ведь соперники добровольно идут на риск.

– Суд? Ты спятил, Ретт! И ты, зная об этом, молол всю эту чушь про кодекс чести?

– Миссис О'Хара, – вмешался Роджер, – вам надо срочно уехать, покинуть страну. Я приказал заложить коляску, вы сядете в Саутгемптоне на первый попавшийся пароход… Сэр Лоренс обещал не извещать полицию до полудня.

Ретт утвердительно кивнул.

– Да, родная, свадьба в субботу не состоится. Быстро собери вещи и разбуди Кэт. Хотелось бы покинуть дом до того, как поднимутся наши гостеприимные хозяйки.

Он подтолкнул застывшую в замешательстве Скарлетт в сторону лестницы и обернулся к Чатерлею.

– Спасибо, Роджер. И передайте сэру Лоренсу мою признательность за отсрочку. Жаль, что мы с вами больше не увидимся. Вряд ли я когда-нибудь осмелюсь ступить на английскую землю.

Глава 3

Почти все время, пока пересекали Ла-Манш, Скарлетт провела на палубе с дочерью. Незадолго до того, как судно причалило к берегу, она разбудила отсыпавшегося в каюте Ретта.

– Не понимаю, как ты можешь спокойно спать!

– Дорогая, с твоей стороны было бы естественнее проявить снисхождение, – проворчал Ретт, с трудом открывая глаза. – Твой муж не спал всю ночь, к тому же он ранен.

– Позволь напомнить, ты мне не муж, – холодно заметила Скарлетт.

– Ах вот в чем причина твоего раздражения! – протянул он, и в глубине черных глаз сверкнули веселые искорки. – Свадьба откладывается… Успокойся, обещаю не устраивать больше дуэлей, пока мы официально не зарегистрируем наш брак.

– Прекрати шутить! Ты прекрасно знаешь, что не твое наследство волнует меня, – возмутилась Скарлетт.

– И все-таки мы подумали об одном и том же, – ехидно усмехнулся Ретт, осторожно надевая пиджак.

Скарлетт взялась помогать ему.

– Больно? – притронулась она к месту на предплечье, которое собственноручно перебинтовала на рассвете.

– Немного. От таких пустяковых ран больше неудобства. Ничего, на мне все заживает, как на собаке. А где Кэт?

– На палубе.

– Одна?.. – он покачал головой. – Это небезопасно.

– Попробуй сам побегать за ней! Я устала лазить по лестницам и искать ее.

– Ребенку нужна няня. Я бы рад проводить с Кэти все время, но бывают случаи, когда ребенка нельзя взять с собой. Да и тебе, моя прелесть, не мешает отдохнуть от забот. Как только приплывем в Америку, найдем гувернантку.

– Мы что, едем в Америку? А как же путешествия, ты ведь обещал!

Глядя на ее растерянное лицо, Ретт рассмеялся.

– Ты уж реши окончательно, моя кошечка, чего хочешь – путешествовать со мной в качестве… мм-м… любовницы или поскорее вновь выйти за меня замуж.

Оскорбленная словом «любовница» Скарлетт моментально вскипела:

– Так бы и придушила тебя на месте! Значит, по-твоему, мы всего лишь любовники? У нас общая дочь!

– Лично мне было бы плевать на официальную регистрацию, но именно из-за Кэт нам стоит поторопиться. Я хочу, чтобы она как можно скорей назвала меня отцом. Брак, зарегистрированный в Америке или Англии, предпочтительней бумажки на французском языке, которую не сможет прочесть ни один американский мэр.

– И я тоже, – пробормотала она, насупившись.

– Хватит дуться, самое большее через три недели ты вновь станешь с гордостью носить мою фамилию. И к тому же я просто уверен, что тебе не терпится покрасоваться в обществе Атланты и побывать в Таре.

Тара… Сердце Скарлетт заныло при воспоминании о родном доме. Конечно, она хочет там побывать, увидеть, какими выросли ее старшие дети. Ведь Уэйду уже восемнадцать, а Элле недавно сравнялось тринадцать лет.

– Конечно, я буду рада повидать всех в Таре, – задумчиво проговорила она, – а что до Атланты… Где ты видел там общество? К твоему сведению, среди моих друзей в Ирландии было немало лордов.

– Я в курсе, – со значением кивнул Ретт. – И одного из них я пристрелил нынче утром.

– О, Ретт! Я совсем забыла об этом… Но мне ни чуточки не жаль Люка. Он был самым бессердечным типом из всех, кого я в жизни видела.

– Он тебе чем-то насолил? Какого ж дьявола ты чуть не выскочила за него?

– Нет, собственно, ничего такого он не сделал. И… Ты должен знать, между нами ничего не было. Мы только поцеловались, один раз. Я… я почти готова была полюбить его, мне казалось, у вас с Люком есть что-то общее. Только когда он появился в моей жизни, я стала понемногу забывать о тебе… Я тешила себя надеждой, что Фэнтон влюблен в меня. Во всяком случае, он явно желал меня как женщину.

При последних словах Батлер, внимательно слушавший ее объяснения, расхохотался.

– Что смешного я сказала? – нахмурилась Скарлетт.

– Дорогая, открою тебе секрет: любой мужчина, если он еще не старик, способен желать как женщину первую встречную красотку.

– Ты имеешь в виду шлюх? – раздраженно воскликнула она.

– Нет. Любую хорошенькую женщину. Только вот осуществить подобные внезапные желания можно лишь со шлюхами или… Или с женой, если страстно любишь ее.

Он собирался обнять Скарлетт, но она вывернулась.

– То есть, ты хочешь сказать, что Фэнтон желал меня как шлюху?

– На твоем прелестном личике написано, что так оно и было, и именно этого ты ему не можешь простить. Ну а дальше? Каким образом тебе удалось вынудить его сделать предложение?

– Не мне. Это все Кэт. Она произвела на Фэнтона очень сильное впечатление. Впервые он увидел ее балансирующей на спине огромной кобылы.

– Что?!

– Она пробралась в конюшню, сняла ботинки и чулочки и забралась на спину Кометы. Кэти такая же бесстрашная, как ты.

– Не пытайся задобрить меня комплиментами. Ты ужасная мать, Скарлетт! Почему ты оставляешь без присмотра маленького ребенка?

– Я сама постоянно боюсь. Но уследить за ней просто невозможно. Ты говорил о гувернантке. Не знаю уж, кто согласится целый день носиться за этим чертенком. У нас была одна гувернантка, но Кэти больше играла с ее сыном. Она смотрела мальчишке в рот и буквально боготворила его. Но когда я отправила Гэрриэт и Билли в Америку, Кэти не проронила ни слезинки, хотя переживала. Кстати, Гэрриэт вышла замуж за Эшли Уилкса, как я и надеялась, посылая их в Атланту.

– Не заговаривай мне зубы. Рассказывай дальше про своего графа.

– Люк очень заинтересовался Кэти. Подробно расспрашивал меня о ней и через некоторое время сделал вывод, что я должна родить ему сына, которым он сможет гордиться. Такого же здорового, бесстрашного и волевого, как Кэт. И сказал, что, выполнив эту миссию, я буду практически свободна, но при этом иметь все привилегии графини, его деньги… К тому же он обещал удочерить Кэт и хорошо к ней относиться.

– И в отместку за то, что он не влюбился в тебя без памяти, ты решила надуть этого негодяя, выйти за него замуж, не сообщив о том, что Кэт – последний твой ребенок?

– Нет, все было не так.

Даже сейчас при воспоминании о той омерзительной сцене в душе Скарлетт вскипел давний гнев.

– Как ты мог подумать такое! Конечно, я тут же отказала ему. Сделка, которую он предлагал, показалась мне унизительной. Даже если бы я могла иметь детей… По его мнению чувства, любовь – глупые романтичные выдумки. Этот бессердечный монстр никогда не знал любви, не верил в ее существование! Честное слово, когда он сказал это, я ощутила, будто мне наплевали в душу. Ведь я-то знаю, что такое настоящая любовь. И я указала этому мерзавцу на дверь.

– Вот как? – Ретт хмыкнул, и бровь его удивленно взлетела вверх. – Теперь уж я вовсе ничего не понимаю… А как же брачное объявление в газете?

– Я отказала, но он не поверил, что моя ненависть сильнее желания получить титул и богатство. А меня не очень-то прельщало его состояние… Собственно, мне больше хотелось утереть нос великосветским красавицам, мечтавшим заполучить Люка в мужья. Он считался самым завидным женихом во всей Великобритании.

– Ах вот в чем дело… Взвесив все преимущества, ты передумала…

– Да никогда бы я не дала согласия, если б не узнала от Барта, что у вас с Анной будет ребенок! Фэнтон как раз оказался под рукой, спросил, приняла ли я решение и… И я сказала да. Я думала, что навсегда потеряла тебя.

Ретт покачал головой, обнял ее здоровой рукой и поинтересовался:

– Надеюсь, на этот раз ты собралась замуж по любви?

Очутившись по ту сторону Ла-Манша, Скарлетт решила, что если уж они не так далеко от Парижа, то она должна увидеть его и заодно пополнить свой гардероб – ведь заказанные к свадьбе наряды остались у портнихи в Бристоле.

Ретт был согласен с тем, что нельзя показываться в Атланте и Чарльстоне в платьях, наспех купленных в Голуэе. К тому же он пообещал в свободное от выбора фасонов и примерок время показать ей достопримечательности Парижа.

Они поселились в «Ритце», в двух шагах от Рю де ла Пэ, улицы, на которой сосредоточились самые шикарные магазины и мастерские знаменитых портных, в том числе законодателя моды – Ворта. Посмотрев эскизы бальных платьев, которые Скарлетт заказала в его салоне, Ретт одобрительно хмыкнул.

– Кто привил тебе такой вкус, кошечка? Я бился над этим несколько лет и не продвинулся ни на йоту.

– Я одевалась у лучшей портнихи Дублина, дорогой, – не без гордости ответила она. – Чтобы стать ее клиентками, дамы готовы продать душу дьяволу. Знал бы ты, какое свадебное платье задумала сшить Дэйзи…

– То, в котором ты блистала на балу в замке, – ее творение? Ты была великолепна!

Ювелирные лавки они тоже удостоили вниманием, ведь у Скарлетт не осталось ни одного украшения, кроме сережек, когда-то подаренных отцом, – они были на ней в день пожара в Баллихаре. Больше всего она сокрушалась о кулоне, переделанном из обручального кольца Ретта, но вполне утешилась, получив в подарок бриллиантовый гарнитур с изумрудами – серьги, колье и браслет, несколько ниток крупного жемчуга и золотое обручальное кольцо с цветком из десяти бриллиантов.

Кроме магазинов они посетили Нотр-Дам, прокатились в коляске по бульварам, осмотрели музей Лувра.

Ретт посмеивался, видя, как Скарлетт пытается отвлечь Кэти от созерцания античных статуй и полотен Тициана, однако тоже не нашелся, что ответить, когда девочка поинтересовалась, почему они все голые.

– Тут есть залы с приличными картинами? – шипела Скарлетт. – Такие только в борделях вешать…

– А ты что, бывала в борделях? – съехидничал Ретт. – Не будь ханжой. Во все века художники воспевали красоту человеческого тела.

– Вот и объясни это Кэти, – горячилась она. – Ни к чему было вести ее сюда, смотреть на все это безобразие.

Вечером, когда Скарлетт, уже в ночной сорочке, расчесывала на ночь волосы, Ретт протянул ей кусочек картона, похожий на почтовую открытку, сложенную домиком.

– Здесь стеклышки, посмотри – увидишь картинку.

Она поднесла к глазам странный предмет, взглянула, ойкнула и брезгливо отбросила его в сторону.

Ретт расхохотался, подобрал открытку, аккуратно сложил и сунул в карман халата.

– Что это? – недовольно нахмурилась Скарлетт.

– Открытка для мужчин, – невозмутимо объяснил он. – Приблизительно такие картинки украшают стены в публичных домах. Эта называется, – он достал и прочел: – «Дама, натягивающая чулки».

– Прежде чулок дамы надевают сорочку!

– Тогда было бы не настолько интересно. Есть и другие сюжеты, не хочешь посмотреть?

Он явно подзадоривал ее. Скарлетт насупилась и отвернулась к зеркалу.

– Ты что, в борделе был? – раздраженно поинтересовалась она. – Где ты достал эту гадость?

– Купил на бульваре. Газетчики продают такие штуки из-под полы. Хотя, ты права, в борделях всегда есть набор подобных открыток. Но дающие объемное изображение мне попались впервые, вот я и купил несколько.

Ретт открыл свой несессер, откинул крышку потайного отделения, но перед тем как положить открытку к остальной коллекции, вновь поднес к глазам.

– Если смотреть просто так, изображение смазанное. Снимки делают с двух аппаратов, потом накладывают друг на друга…

Говоря это, он покосился на Скарлетт. Та пожирала глазами пачку открыток.

– Что, проснулось любопытство?

– Так это дагерротипы?

Ретт кивнул, протягивая ей еще картинку.

– На этой как раз показано, как происходит съемка.

Скарлетт схватила открытку.

– Ой, они как живые!

– Что особенно привлекательно для мужчин… А теперь взгляни на эту.

– Фи! Разве женщины могут ласкать друг друга?

– Предполагается, что не могут, но, как видишь… А вот еще.

– Нет, больше не буду смотреть. Какая мерзость!

Ее возмущение выглядело наигранным.

– Зеленоглазая лицемерка, – рассмеялся Ретт. – Тебе ведь интересно. Посмотри, здесь толстушка…

– Да она просто корова, – вынесла вердикт Скарлетт. – Будь у меня такая фигура – я в жизни бы ни перед кем не разделась…

– Вот мы и подошли к главному. Ты считаешь свое тело достаточно красивым, чтобы показать его мужчине…

– О чем ты, Ретт? Кому это я его показывала?

– Ба! Вроде бы, выходя за меня замуж, ты не была девственницей…

– Чарли ничего не видел, я всегда задувала свечу, – торопливо возразила она.

– Дурак был твой Гамильтон, зеленый мальчишка. А второй твой муженек, мистер Кеннеди… – губы Ретта брезгливо искривились. – Поражаюсь, как ты умудрилась зачать от него? Он что, тоже ничего не видел?

– Не помню, – ответила Скарлетт и рассмеялась.

– Но я-то лицезрел тебя не только в ночной сорочке, моя кошечка, и то, что я видел, прекрасно… Женская нагота не только возбуждает, она рождает эстетические чувства.

Скарлетт вздохнула, взор ее затуманился. Ей вдруг вспомнился Чарльз Рэгленд, страстный шепот в залитой луной комнате и нежные руки, ласкающие ее обнаженное тело.

Ретт наблюдал за ней, в глубине темных глаз что-то мелькнуло. Помолчав немного, он спросил:

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Что?.. – очнулась Скарлетт.

– Мне кажется, ты вспомнила о чем-то, чего я не знаю. Это не Уилкс. Фэнтон?..

Скарлетт закусила губу. Опять Ретт читает по ее лицу, будто по раскрытой книге.

Он смотрел выжидающе. Ей вспомнилось, как он всегда требовал, чтобы она говорила правду. Да и к чему лгать? Он тогда был женат на другой, а Чарльза больше нет… Она колебалась. Если не скажет, Ретт способен рассердиться, а если скажет… Что будет, когда он узнает?

Не дождавшись ответа, Ретт поднялся и пошел в сторону двери. Скарлетт испугалась, что он сейчас уйдет. Сколько раз в их прежней жизни случалось, что, рассердившись, он исчезал на несколько дней.

– Постой, Ретт. Это не Фэнтон. Между нами ничего не было. Это Чарльз Рэгленд, тот офицер, которого убили в Баллихаре. Он был влюблен в меня и долго добивался взаимности. А я… Я думала, что если… если я позволю ему… то, может, потом сумею полюбить. Я была так одинока, мне так хотелось любви… Но ничего не вышло. Я не смогла ответить на его чувства. Я была как каменная. Это было всего один раз.

Умолкнув, Скарлетт отвернулась к зеркалу и закрыла лицо руками от стыда. Только что она призналась, что изменяла Ретту. Или это нельзя назвать изменой?.. Нет, это была измена, измена своей любви.

Ретт подошел так тихо, что она вздрогнула, когда большие теплые ладони легли ей на плечи.

– Бедная моя девочка… Думаешь, я буду ревновать к прошлому? Это глупо, тем более к покойнику.

– Я сама себя ругала за то, что поддалась минутной слабости, – с несчастным видом проговорила Скарлетт. – Мне хотелось тепла… У меня было такое ощущение, будто внутри застыла пустота, которая мешает мне жить, дышать. Я была так одинока…

– Ты всегда была одинокой, даже когда вокруг было полно людей, – без тени иронии вымолвил Ретт. – Ты обладала удивительной способностью отвергать все доброе.

– Это давно, тогда, в Атланте. О чем ты вспоминаешь? Я уже не та, совсем не та, что прежде. И я ведь знала – чтобы не чувствовать себя одинокой, мне нужен ты, только ты. Но ты был далеко, с другой…

– Теперь я с тобой, дружок, и хватит плакать. Вот платок, вытри глазки и давай дальше смотреть картинки.

Она помотала головой.

– Не хочу больше смотреть эти пошлые картинки. Подари их своей Уотлинг.

– Красотки больше нет. Это на ее похороны я ездил год назад в Атланту.

– Туда ей и дорога! – не сдержалась Скарлетт.

– Она тоже не испытывала к тебе добрых чувств, – вздохнул Ретт.

– А мне плевать на эту рыжую тварь!

Он укоризненно покачал головой.

– Красотка была живым человеком. Не слишком счастливой женщиной, которой самой пришлось пробиваться в жизни.

– Пробиваться? Видела я, как она пробивалась! – раздраженно воскликнула Скарлетт. – В те времена, когда вся Атланта голодала и ходила в лохмотьях, она наряжалась в шелка. Когда ни у кого за душой и гроша не было, в ее кошельке звенело золото. И я прекрасно помню, что это ты задаривал ее подарками и заваливал деньгами.

– Ну, не один я пользовался ее услугами. И не мог же я заваливать деньгами тебя? – сказал он, и глаза его насмешливо блеснули. – Ты бы их, конечно, с радостью приняла, но что сказала бы твоя матушка? Или мисс Питтипэт? Или, боже упаси, миссис Мэрриуэйзер? Во время войны порядочной женщине, да еще вдове, полагалось отдавать все свои богатства на благо Конфедерации. А ты никогда не была способна расстаться с золотом, оказавшимся в твоих цепких ручках, разве что истратить их на наряды или на Тару. И, если уж вспоминать как следует, кое-какие подарки ты от меня все-таки получала, и я ничего не просил взамен.

– Лучше бы просил… – невольно улыбнулась Скарлетт.

– Да, я видел, что ты обескуражена. Меня поражало, что, столь сильно любя Уилкса, ты готова была целоваться чуть ли не с первым встречным.

– Не говори ерунды! – возмутилась она. – Ты не был первым встречным. Ты был другом нашей семьи, тебя привечала тетя Питти, и Мелли тебя уважала.

– Но другим-то ты дарила поцелуи?

– Я только позволяла поцеловать себя в щеку. И не так уж много было этих других.

– Половина гарнизона Атланты… – поддразнил Ретт.

– Неправда! Всего дюжина. А почему ты не добивался меня тогда? Все могло пойти иначе…

– Твои мысли целиком были заняты Уилксом, к тому же мне не подходит роль влюбленного идиота, выпрашивающего поцелуи в щечку. По мне – или все, или ничего.

– Но ты мог сказать, если любил меня. Почему ты молчал? – настаивала Скарлетт.

– Только ты, моя прелесть, можешь в открытую признаться в любви человеку, который тебя не любит. Я на такие подвиги не способен!

– Это все от воспитания, – вздохнула она. – Знаешь, я много думала, когда болела после родов. Нас неправильно воспитывали. Нам с детства твердили: не показывайте свои чувства, будьте сдержанны, ведите себя достойно… Вот и получается, что от этой сдержанности люди не понимают друг друга. Ты не показывал своей любви ко мне – откуда я могла знать? Если б знала, я бы раньше поняла…

Ретт покачал головой:

– Если бы знала, ты бы жутко возгордилась и начала вертеть мной.

– Ты сам говорил, что тобой вертеть нельзя!

– Ну, до какой-то степени можно… Что говорить, дурацкий у меня характер, боюсь оказаться под каблуком.

– У тебя очень мужской характер. Ты непреклонный, гордый, сильный, храбрый…

Глядя на нее сверху вниз, Ретт изрек, едва сдерживая улыбку:

– Продолжайте, мадам, ваши комплименты я готов слушать часами.

Она встала, обвила руками его шею, прижалась головой к груди, слушая размеренный стук его сердца.

– О, Ретт! Я люблю тебя. Скажи, что любишь меня…

– Тебе достаточно одних слов? – в вопросе прозвучал намек.

– Нет, недостаточно…

Глава 4

– Может, все-таки наймем гувернантку-француженку? Надо обратиться в агентство по найму. Вдруг там найдется воспитательница, знающая английский? – предложил наутро Ретт.

Скарлетт пожала плечами. Она измучилась, пытаясь не спускать с Кэти глаз. Кроме того, приходилось заботиться о ее одежде. Слишком много хлопот для женщины, не привыкшей проводить с ребенком все свое время.

Но в агентстве, куда они обратились, не нашлось никого подходящего. Ни одна из претенденток, знающих английский язык, не соглашалась отправиться с семьей в Америку или прослужить всего две недели до их отъезда.

Однажды в коридоре гостиницы Скарлетт столкнулась с горничной-негритянкой. Кэти, увидев женщину с черной кожей, спряталась за материнскую юбку и выглядывала оттуда с удивлением и интересом. Негритянка смущенно поклонилась. Скарлетт улыбнулась ей ободряюще, а дочери сказала:

– Пойдем, хватит прятаться.

– Простите, мэм, – извинилась горничная. – Видать, я испугала девочку. Не бойся, лапочка. Ох, и красавица ваша дочка, мэм, – лицо чернокожей расплылось в доброй улыбке.

– Кэти не испугалась. Правда, солнышко? Просто она никогда не видела негров.

– Откуда ж тут неграм взяться… Должно, я одна негритянка на весь Париж.

– Как ты здесь оказалась? Говор у тебя как у наших южных негров…

– А вы с Америки, мэм? Вот радость-то, своих встретить! Я из Мемфиса, мэм. Приехала сюда с господами, уж год почти как… Да только господа мои сбежали из гостиницы. Мистер Ричард в пух и прах проигрался в Карле. Это город такой французский, далеко, на берегу моря. А потом он сюда вернулся, к мисс Сесилии, и они вместе уехали, без багажа, не расплатившись за постой. И мне ни словечка не сказали, что уезжают, и жалованья, почитай, полгода не платили. Бросили они меня, как собаку… Очень я обижена на своих господ. Хорошо хоть меня горничной в отеле оставили, на улицу не выкинули, а то куда ж я, без денег, ни словечка по-ихнему не понимая? Вот накоплю из жалованья на билет до Америки и поплыву пароходом домой.

Негритянка выглядела лет на тридцать. Рослая и склонная к полноте женщина была одета в серое форменное платье и белый передник, голову ее украшал аккуратный тюрбан из ткани в мелкий цветочек. Скарлетт так давно не видела негров, что добрая физиономия горничной вызвала у нее умиление.

– Как тебя зовут?

– Бэтси, мэм.

– Так ты, Бэтси, хочешь домой? Мы скоро поедем в Америку и можем взять тебя с собой. Согласна стать моей горничной?

Черное лицо озарила белозубая улыбка:

– Конечно, согласна, мэм. Я хорошая горничная. Можете любого в Мемфисе спросить, все скажут, что Бэтси честная девушка. Я из дома мистера Уиллиса. До войны у него была большая плантация, но только мы с матерью по дому работали. А как после войны плантации-то не стало, так все в город перебрались. Двух сынков мистера Уиллиса в войну убили, а сам хозяин уж после помер. Остались только дочки его, мисс Хэтти и мисс Сесилия. Мисс Хэтти замуж вышла и уехала в Ричмонд, а мисс Сесилия подцепила какого-то янки. Проходимец он, прости господи… Взял денежки, которые у мисс Сесилии были, и говорит: «Поехали в Европу, там есть такие дома, где можно немного денег поставить да целую кучу выиграть. Рулетка называется». Привез он нас с мисс Сесилией в Париж и оставил здесь, а сам в Карлу уехал, деньги добывать. Да все там и спустил. Мисс Сесилия поплакала-поплакала, а потом обняла меня, и говорит: «Сиди здесь, Бэтси, а мы пойдем, погуляем». Ушли они и не вернулись. Вы вправду в Америку поедете, мэм? А скоро?

– Недели через две-три. Пойдем к нам в номер, Бэтси, я познакомлю тебя с мистером Батлером.

Ретт одобрил идею Скарлетт взять к себе Бэтси.

– Всегда считал, что черные слуги лучше белых.

– Я хорошая негритянка, сэр. Возьмете меня, так не пожалеете.

– Надеюсь, что так. А как насчет того, чтоб присматривать за Кэт, пока мы не найдем ей мамушку?

– Я, конечно, мамушкой не была, сэр. Да только, думаю, справлюсь. Отчего ж не присмотреть за такой красивой девочкой.

Скарлетт вздохнула с облегчением. Теперь она будет избавлена от многих забот.

Бэтси оказалась опытной горничной, к тому же умела делать прически. Кэт вначале настороженно относилась к негритянке, но быстро привыкла и уже через два дня сама забиралась к ней на колени и с удовольствием слушала тягучие песни, которые та напевала приятным мягким голосом.

Увидев, что дочь вполне поладила со своей новой мамушкой, Ретт приобрел билеты в Оперу. На всякий случай он спросил у девочки:

– Кэти, если мы с мамой пойдем вечером в театр, ты не побоишься остаться вдвоем с Бэтси?

Зеленые глазки загорелись:

– В кукольный театр?

– Нет, моя крошка, во взрослый театр, туда девочки не ходят.

– А в кукольный мы пойдем?

– Обязательно. Но днем. А сейчас вечер. Скоро тебе ложиться спать.

– Тогда идите, – разрешила Кэт. – Я останусь с Бэтси и буду спать.

Лицо Скарлетт озарила гордая улыбка.

– Я говорила тебе, что она особенная? Ты видишь, она может настоять на своем, но и интересы других соблюдает.

– Потрясающий ребенок! – подтвердил Ретт.

В этот вечер в Опере давали «Кармен». Скарлетт наряжалась с особой тщательностью, ведь они с Реттом шли в самый знаменитый театр Европы. Платье из серебристого шелка только сегодня привезли от Ворта. Оно сидело безукоризненно, жемчужный гарнитур украшал точеную шею, веер из страусиных перьев дополнял наряд. Любуясь на себя в зеркало, Скарлетт подозвала Ретта и взяла его под руку. Он встал рядом – высокий, статный. Приталенный фрак подчеркивал мощь широких плеч. Удовлетворенно улыбнувшись, Скарлетт констатировала:

– Мы будем самой красивой парой в театре.

Они оказались на авеню Опера за четверть часа до начала спектакля. Скарлетт не раз проезжала мимо прекрасного здания – истинной жемчужины французской архитектуры. Ретт заметил, что смотрел здесь несколько спектаклей и считает Оперу самым красивым театром в мире.

– Я бывал и в прежней Опере, на Лё Пёлетье, давно, еще во времена, когда Конфедерация боролась за Наше Правое Дело. Должен сказать, то здание ни в какое сравнение с этим дворцом не идет, ни масштабом, ни изысканностью.

– Мне Дублинский театр казался большим, но этот… – опершись на протянутую Реттом руку, Скарлетт сошла с коляски и оглядела обильно украшенный лепниной и скульптурами фасад.

Они вошли под своды блистающего вестибюля. Освещенная сотнями светильников широкая беломраморная лестница раздваивалась, ведя к фойе и ложам театрального зала. Стены и колонны вестибюля переливались мрамором четырех благородных оттенков. Скарлетт так и тянуло повертеть головой и в подробностях рассмотреть окружающее великолепие, но она гордо вскинула подбородок и пока поднималась по лестнице, смотрела лишь прямо перед собой, изредка косясь вниз, чтобы не наступить на шлейф дамы, чей турнюр колыхался в трех футах от нее.

– Откуда у французов деньги на такие огромные театры? – вполголоса поинтересовалась она. – Мрамор, позолота, хрусталь… Интересно, во сколько миллионов он обошелся?

Ретт не смог удержаться от сарказма:

– Ты по-прежнему любишь считать деньги в чужом кошельке. Кажется, газеты упоминали сумму в тридцать миллионов франков золотом.

– О-о! – только и могла выдохнуть Скарлетт.

Вскоре после того, как они разместились в своей ложе, свет в зале стал меркнуть.

Музыка Бизе захватила Скарлетт с первых нот увертюры. Конечно, она не поняла почти ни слова и заставила Ретта в антракте пересказать либретто с программки. Они прогуливались под покрытыми золотистой мозаикой сводами просторного светлого фойе, из окон которого открывался вид на Лувр. Вокруг фланировала нарядная публика. Ловя собственное отражение в многочисленных зеркалах и сравнивая себя с записными парижскими модницами, Скарлетт отметила с некоторым тщеславием, что если она и выделяется в их ряду, то только в лучшую сторону. Атлетическая фигура смуглого седеющего мужчины и миниатюрная, едва ему по плечо, черноволосая красавица явно привлекали внимание в этой толпе.

На обратном пути в гостиницу Скарлетт расспрашивала Ретта о подробностях сюжета, ей хотелось понять все до мелочей.

– За что Кармен арестовали? Она все-таки воровка? Тогда правильно. Не больно-то эта певица похожа на красавицу, ради которой стоит рушить карьеру. А эта ария: ляля-ля-ля, ля-ля-ля-ля… ля-ля… – напела Скарлетт. – Что-то там любовь, ребенок… а потом я не разобрала…

– Любовь – дитя свободы… В том смысле, что любовь свободна, и никакие законы ей не указ. Затем она утверждает, что любит его так сильно, что ему придется сдаться.

– А-а… Так на самом деле она любила его или только притворялась?

– Не понял, – пожал плечами Ретт. – Надо почитать роман. Книжку написал какой-то Проспер Мериме.

– Интересно, есть ли английский перевод?

– Здесь, в Париже, вряд ли. Неужели ты на самом деле заинтересовалась литературой?

– Не так уж мало я прочла. В Баллихаре была большая библиотека, а зимними вечерами что еще делать? Я начала читать, когда болела. Ведь я почти два месяца провела в постели после родов, со скуки умирала. Посмотрев «Травиату» в Дублине, я невольно сравнила первоисточник с оперой. Мы много говорили об этом с Шарлоттой Монтагю. Она начитанная женщина и прослушала кучу опер. Она говорила, что многие романы переиначивают так, что и не узнать. Конечно, в «Травиате» только основные сцены из романа, но главный смысл сохранен, а великолепная музыка усиливает восприятие. А ты как думаешь?

– Согласен, в данном случае опера даже лучше. Не знаю, как с Кармен, но музыка очень хороша. Меня удивляет, что публика была довольно равнодушна, – Ретт обернулся к Скарлетт и заметил с улыбкой: – У тебя появился музыкальный вкус! Помнится, прежде ты любила незатейливые веселые мотивчики. Как насчет похода в заведение, где поют и танцуют под задорную музыку? Это театр совсем другого пошиба.

Спустя два дня вечером Ретт повез ее в варьете Фоли-Бержер на Монмартре.

Скарлетт удивили столики в партере и то, что публика непринужденно болтает, подзывает официантов, выпивает – в то время как на сцене выступают певцы и певицы, танцовщицы и даже фокусники. Пришедшие на представление вели себя совершенно непринужденно, в зале раздавался хохот, а порой и женский визг.

– Кошечка, отчего у тебя такое кислое лицо? – поинтересовался Ретт, с усмешкой наблюдая, как она брезгливо окидывает взглядом зал.

– Эта толпа похожа на «саквояжников», твоих друзей.

– Если мне не изменяет память, – вкрадчиво и ехидно напомнил он, – ты с ними подружилась даже больше меня. Конечно, среди здешней публики вряд ли сыщется хоть один лорд – это не прием в Дублинском замке, – Скарлетт метнула на него сердитый взгляд, и он улыбнулся: – Расслабься и веди себя непринужденно. Хочешь попробовать абсента? Того напитка, что пьет дама за соседним столиком?

Скарлетт обернулась в ту сторону, куда кивнул Ретт. Там сидели мужчина лет тридцати фатоватой внешности и молодая женщина в платье цвета спелой малины с низким вырезом. Слушая своего кавалера, она то и дело отпивала из бокала.

Скарлетт удивленно вскинула брови:

– Разве бывает вино такого цвета?

– Это не вино, а более крепкая штука. Крепче виски.

Она колебалась. Вид напитка не внушал доверия.

– Не бойся, дорогая, помногу его не пьют, и ты не свалишься под стол.

Ретт щелкнул пальцами, подзывая одного из сновавших меж столиками официантов.

– Бутылку самого дорогого вина и абсент, – заказал он.

– Рюмку для дамы? – поинтересовался гарсон.

Ретт кивнул.

Через пару минут им принесли две бутылки: «Шато Брийон» и «Перно Фий». Батлер приказал начать с абсента. Откупорив «Перно», официант налил в большие рюмки понемногу зеленовато-голубой жидкости, поставил на край одной из них ложку-ситечко с кусочком сахара и начал медленно доливать напиток водой. Жидкость помутнела и стала напоминать цветом морскую воду в бурю. Те же манипуляции он проделал со второй рюмкой. Скарлетт с интересом наблюдала.

– Зачем он это делает?

– Чтобы снять горечь и разбавить. Так принято. После я обязательно дам тебе хлебнуть чистого абсента. Ну что, попробуем?

Она сделала осторожный глоток.

– Привкус какой-то травы.

– Первоначально это было лечебной настойкой, снимающей слабость и повышающей аппетит, но потом ее распробовали любители повеселиться. Эффект от абсента совсем иной, чем от прочего спиртного.

Ретт допил свой абсент, откинулся на стуле и достал сигару.

– А теперь взгляни на сцену, кажется, начинается канкан.

Под бравурное вступление выбежали восемь танцовщиц в пышных коротких юбках.

Вначале Скарлетт смотрела с изумлением, но вскоре глаза ее загорелись, и она невольно стала отбивать ногой такт.

Танцорки взмахивали юбками, подолгу прыгали на одной ноге, вскидывая вторую и выставляя на всеобщее обозрение короткие панталоны и подвязки. Неестественным образом задрав ноги, они кружились, сцепившись парами, а то разом наклонялись и задирали юбки, повернувшись к публике задом. Две девицы прошлись колесом по краю сцены и бухнулись на пол так, что, по мнению Скарлетт, должны были получить вывих бедра, но тут же вскочили и продолжали танцевать. Танец был вульгарным, но до чего живым и задорным! Периодически девицы на сцене повизгивали, и разгоряченные напитками зрители вторили им из зала.

По окончании номера публика заревела и зааплодировала. Ретт тоже похлопал, искоса поглядывая на Скарлетт. Она старалась держаться невозмутимо, но в зеленых глазах отражался живейший интерес.

На смену танцоркам на сцену вышел вертлявый мужчина во фраке. Он быстро затараторил, подкрепляя свою речь мимикой и жестами. Публика то и дело прерывала монолог взрывами хохота. Перекинувшись через спинку стула, Ретт немного послушал и вновь обернулся к Скарлетт.

– Ни черта не понимаю! Он рассказывает что-то смешное? – выпытывала она.

– Всякие пошлости и скабрезности, – ухмыльнулся Ретт. – Вечная история о том, как муж, вернувшийся со свидания с женой своего друга, застал его дома со своей собственной женой. И как она выкручивалась, объясняя, почему босой гость вывалился из шкафа.

Скарлетт фыркнула:

– Действительно, пошлость. Это заведение вовсе не похоже на театр.

– Варьете выросли из кафешантанов, маленьких ресторанчиков, в которых публику, как умели, развлекали певцы и танцоры. Вероятно, кафе перестали вмещать всех любителей подобного рода зрелищ, и кому-то пришло в голову построить большой красивый зал. Зрители сюда валом валят, и, думаю, хозяева не в накладе.

Заметив, что Скарлетт допила свой абсент, он налил ей вина.

– Попробуй, моя прелесть, отличное бордо.

На сцене появился фокусник, и Скарлетт, будто ребенок, завороженно смотрела на него.

Затем выступали еще певцы и танцоры…

Они опустошили бутылку вина, а представление шло своим чередом.

Скарлетт немного захмелела, совершенно расслабилась и даже тихонько подхватила припев незатейливой песенки, которую исполняла тощая певица. Песня была настолько проста, что она поняла слова и повторяла рефрен: «Мы будем вместе с тобою всегда…»

– Настала пора выпить абсента, – решил Ретт, – но уже без сахара и воды.

Он плеснул в рюмку совсем немного, и Скарлетт заглотила зеленую жидкость одним махом.

Глядя, как она разевает рот, пытаясь продышаться, Батлер откровенно расхохотался. Схватив из вазы яблоко, откусив и быстро проглотив, Скарлетт свирепо блеснула глазами.

– Мог бы предупредить! Мне кажется, у меня в горле застряла головешка.

– Не волнуйся, горечь и жжение пройдут.

Ретт небольшими глотками опустошил свою рюмку и, слегка поморщившись, прикрыл глаза. Когда он открыл их, Скарлетт почудилось, что взгляд его стал другим. Глаза еще больше почернели и будто замаслились, холеные усики встопорщились от легкой улыбки. Он походил на кота, добравшегося до миски со сметаной.

– Зато теперь ты испытаешь совершенно незнакомые ощущения, – пообещал он ей.

– Ничего я не испытываю, кроме горечи. Да какое-то эхо появилось, будто я в лесу.

– Вот-вот, начинается… – удовлетворенно кивнул он.

Спустя минуту Скарлетт хихикнула:

– Гляди, Ретт, как пляшут огоньки! Они зажгли еще лампы возле сцены… О, какие милые двойняшки танцуют… Просто ужас, они же почти голые – только юбочки из листьев и бусы! По лицу не негры, а черные… Они чем-то намазались?

Ретт кивнул, лукаво блеснув глазами.

– Вероятно, они изображают дикарок. Хотя на самом деле девушка на сцене одна.

– Брось, – убеждала Скарлетт, – ты меня разыгрываешь! Их две, но они совершенно одинаковые. И как слаженно танцуют – шаг в шаг.

– У тебя в глазах двоится, моя прелесть. Танцовщица одна. Если не веришь, посмотри на меня.

Скарлетт несколько секунд пыталась сфокусировать взгляд на Ретте, а потом расхохоталась:

– Тебя, тебя… тебя тоже два… Или это приехал Росс? Он немного похож на тебя, в первый раз я со сна даже перепутала…

– Дорогая, ты пьяна, – со смехом констатировал Ретт. – Эффект от абсента может быть непредсказуемым, а вдруг ты устроишь истерику или надумаешь раздеться при публике?

Скарлетт беззаботно мотнула головой, в ней будто зазвенели колокольчики, и она мотнула еще раз, чтобы послушать.

– Ерунда, и ни капельки я не пьяная. У меня в жизни не было такой светлой головы и никогда мне не было так весело. Посмотри, Ретт, девица сошла со сцены. Да она уселась на колени к мужчине! Они целуются… Вот бесстыдники! Ретт, а ты меня поцелуешь?

Она потянулась к нему через стол, он еле успел подхватить падающую бутылку.

– Стоп, Скарлетт.

Она непонимающе уставилась на него и пролепетала обиженно:

– Ты не любишь меня?

Он покосился на соседние столики и коротко вздохнул:

– Такого я даже от тебя не ожидал: признаваться в любви во всеуслышание…

– А мне плевать! – перебила она, хватая его за руку. – К тому же они ни черта не поймут. Ты мне скажи, ты меня любишь?

– Люблю, люблю… – быстро проговорил он. – Давай-ка поедем отсюда, пока ты еще не надумала танцевать на столе.

– Я бы потанцевала… А где мой абсент? Я хочу еще выпить!

Ретт и глазом не успел моргнуть, как она наполнила рюмку, опрокинула ее в рот, сморщилась от горечи и обернулась.

– Ретт, любимый… Почему ты не хочешь меня поцеловать, я хочу тебя…

– О-о, только не здесь, кошечка… Поедем домой.

Он повлек Скарлетт к выходу из зала, но она упиралась и все оглядывалась на стол, твердя, что хочет досмотреть представление до конца. Тогда Ретт просто подхватил ее на руки. Ему стоило большого труда не споткнуться – он почти не видел, куда идет. Скарлетт все пыталась поцеловать его, а он, смеясь, уворачивался. Ее локоны лезли ему в рот и в глаза. Наконец швейцар распахнул перед ними дверь, и они оказались на улице.

Цепочка наемных экипажей на бульваре ждала театрального разъезда, и первый из них подкатил к самому входу. Ретт усадил Скарлетт, плюхнулся на сиденье рядом с ней и приказал кучеру: «В Ритц!»

В ярком свете электрических фонарей, новшества, лишь недавно появившегося на Монмартре, пешеходы провожали глазами самозабвенно целующуюся в наемной карете парочку.

Когда экипаж остановился у отеля на площади Вандом, Ретт оторвался от Скарлетт. Она, обвив его шею руками, шептала, не открывая глаз: «Ретт, любимый…»

– Скарлетт, приди в себя, мы уже у дверей отеля, – теребил он ее за щеки. – Нам осталось миновать вестибюль. Надеюсь, ты в состоянии идти? И постарайся держать рот на замке.

Крепко прижав ее локоть к своему боку, Ретт дотащил нетвердо ступающую Скарлетт до номера. Перед тем как открыть дверь, он приложил палец к губам:

– Т-с-с-с, не разбуди Кэт.

Но ему пришлось зажать ей рот своей ладонью, потому что Скарлетт принялась напевать услышанную в варьете песенку. Водворив ее в спальню, он вернулся, чтобы плотно прикрыть дверь в комнату, где спала их дочь и прикорнувшая на тюфяке Бетси. В это время Скарлетт, забравшись на кровать, пыталась изобразить канкан.

– Милый, давай танцевать вместе, одна я падаю…

– Силы небесные! Ты просто сумасшедшая!

Скарлетт протянула ему руки, а когда он взял их, нарочно упала, увлекая за собой.

– Я хочу тебя, Ретт, я люблю тебя… – шептала она.

– Постой, дорогая, дай хотя бы раздеться, – отбивался со смехом Ретт.

– Раздеться?

Она отпустила его и принялась лихорадочно стягивать с себя платье, обрывая крючки и пуговицы.

Когда она, насытившись, откинулась на свою подушку, Ретт достал сигару, закурил и изрек с усмешкой:

– Мне думалось, я познал всю полноту твоей страсти, Скарлетт, однако абсент превращает тебя в феерическую женщину! Только повторять эксперимент я не решусь – вдруг в следующий раз ты исполосуешь мне ногтями не только спину, но и лицо?

Он пыхнул сигарой и обернулся. Скарлетт крепко спала.

Наутро она не помнила почти ничего из того, что случилось прошедшей ночью. За рюмкой чистого абсента следовал провал в памяти.

Не скрывая, насколько это забавляет его, Ретт для начала сообщил, что накануне она взяла его силой вот на этой самой кровати. Сперва Скарлетт разинула рот от изумления, но быстро нашлась и запальчиво поинтересовалась:

– А почему мужчине можно проявлять инициативу, а женщине нельзя?

– Это несколько разные вещи – инициатива и то, как ты себя вела. Ты набросилась на меня будто моряк, полгода пробывший в плавании и не видавший ни одной женской юбки.

Затем Ретт вволю повеселился, в красках описывая, как она кидалась к нему на шею в Фоли-Бержер, как кричала, что любит и требовала признания от него.

– Этого не может быть, ты лжешь! – горячо запротестовала Скарлетт.

– Свидетелями твоего буйного поведения были не меньше трех сотен человек. Мне пришлось на руках вынести тебя из театра, при этом ты брыкалась и вырывалась.

Скарлетт насупилась, будто обдумывая что-то серьезное, затем заявила:

– А мне плевать! Они не знают меня, и я больше никогда их не увижу!

– Кошечка, ты изрекла очень мудрую мысль. Никогда не стоит обращать внимание на людей, которые тебе безразличны. Важно лишь мнение тех, кто дорог и близок нам.

– Мне дороги только ты и Кэт.

Скарлетт попыталась приподняться в постели, но тут же рухнула на подушки, закрыв глаза ладонью.

– Что, голова кружится?

– И к тому же болит, – пожаловалась она.

– Что желает госпожа в постель? Кофе или содовой?

При мысли о кофе Скарлетт прислушалась к ощущениям в желудке.

– Лучше содовой. И, пожалуйста, не спаивай меня больше.

В этот день они обедали в номере. У Скарлетт не было сил одеться и выйти в ресторан. После обеда они устроились в креслах перед распахнутым окном. Ретт курил, просматривая парижские газеты, а Скарлетт просто любовалась белыми барашками облаков на голубом небосклоне, изредка прикрывая глаза. Казалось, она вот-вот задремлет.

– Во дворце Гран-Пале открылась выставка импрессионистов, – зачитал Ретт.

– А кто это? – спросила Скарлетт, не открывая глаз.

– Импрессионизм – новое течение в живописи. Ни разу не видел, но слышал о нем. Говорят, это нечто особенное. Не хочешь посмотреть, дорогая?

– С удовольствием, только не сегодня. Я не в состоянии даже встать с этого кресла.

– Иди в постель, кошечка. Сон – лучшее лекарство от похмелья.

– Не могу, – жалобно простонала Скарлетт.

Отложив газету, Ретт встал, подошел к ее креслу, подхватил Скарлетт на руки и отнес в спальню.

Публика, собравшаяся в Салоне на Елисейских полях, выглядела разношерстной. Тут были и аристократы, желающие украсить свою гостиную полотном модного художника, и бескорыстные любители искусства, и представители французской богемы, выделяющиеся на общем фоне некоторой экстравагантностью.

Поначалу живопись импрессионистов озадачила Скарлетт.

– Это какая-то мазня, – высказалась она перед картиной Дега. – «Женщина у окна». Я вижу только окно и руки женщины. Остальное просто наляпано краской как попало.

– Не скажи, дорогая. Попробуй отойти на несколько шагов и найди место, с которого разноцветные мазки сложатся в целостную картину.

Скарлетт последовала его совету. После она с интересом отмеряла расстояние, с которого полотна смотрятся лучше всего.

– Забавно. Любопытно, как они это делают? Мазнут и отпрыгнут?.. Господин Эрве, писавший в Дублине мой портрет, работал как все нормальные художники. Он стоял прямо перед полотном, смотрел на меня и тут же рисовал. Жаль, портрет сгорел, все находили его очень похожим, и мне он нравился.

Заметив скептическую усмешку Ретта, она упрямо пояснила:

– В мою гостиную в Дублине специально приходили посмотреть на портрет. На нем я была в белом платье, и волосы взбиты высоко. И… Очень красивый был портрет!

– Не стану спорить, – пожал он плечами и подмигнул: – В любом случае я считаю, что оригинал всегда лучше копии.

Глава 5

В один из дней, когда Скарлетт была занята примерками, Ретт повел Кэти в парижский зверинец. Сам он почти не смотрел на животных, ему интереснее было наблюдать за дочерью. Кэт не переставала удивлять его, и невольно он сравнивал ее с Бонни. Та была живой, смешливой, по-детски дурашливой и капризной. А Кэти поражала своим серьезным отношением к окружающему. Она редко беззаботно улыбалась, подобно другим детям, а ее смех Ретт слышал всего несколько раз. Зато Кэт задавала серьезные вопросы и безапелляционно судила обо всем, что видела.

– Обезьяны похожи на людей, но глупые, – высказалась она перед вольером с макаками.

Наблюдая за волком, который взад-вперед метался по тесной клетке, девочка заметила:

– У него такие грустные глаза… Наверное, он жалеет, что съел Красную Шапочку?

– Это другой волк, – улыбнулся Ретт. – Помнится, тому, в сказке, распороли брюхо охотники.

Кэти задумалась на несколько секунд и изрекла:

– Да. И сказка ведь была давно. А волки долго живут?

– Не думаю, что дольше собак. Значит, лет пятнадцать.

– А ты охотился на волков?

– Нет, но пару раз было желание пристрелить того волка, что выл по ночам возле старательского лагеря.

– А что такое старательский лагерь?

– Это место, где живут люди, ищущие золото, – ответил Ретт, поражаясь тому, как много вопросов в этой маленькой головке.

– Из золота делают браслетики, – кивнула Кэт. – У меня был один, мне мама на рождество подарила, но он остался в Баллихаре.

– Я куплю тебе другой, хочешь? Прямо сейчас поедем и купим.

Они доехали до ювелирной лавки, и Кэт получила в подарок золотой браслет с бирюзовыми вставками. После они просто гуляли по улицам.

Увидев живописную пеструю толпу женщин в ярких цветастых шалях, девочка указала на них:

– Смотри, Ретт, какие чудные тетеньки. Сколько бус они на себя понавешали!

– Это цыганки, Кэт. Считается, что они умеют предсказывать будущее.

– Я хочу посмотреть, как они это делают.

Заметив их интерес, шумная толпа атаковала Кэти и Ретта.

– Мсье, дайте монетку, всю правду вам скажу… – затараторила молодая цыганка с годовалым ребенком за спиной. Мать привязала его шалью, из-за плеча выглядывало лишь черноглазое чумазое личико.

От Ретта не ускользнуло, что Кэт буквально пожирает глазами цыганок и их детей. Подумав, что для девочки это будет вроде спектакля, он достал серебряную монету, которая в мгновение ока исчезла в складках цыганской юбки.

– Всю правду скажу, золотой, – пообещала цыганка. – Ай, глаз у тебя черный, ничего в нем не вижу, руку дай. Все что будет, скажу, ничего не утаю…

Усмехнувшись и подмигнув Кэт, Ретт стянул перчатку. Кэти наблюдала с интересом, хотя ни слова не понимала.

– Ох, плохо ты жил, много бед причинил, людей убивал…

– Не мели чепухи, цыганка, я воевал, а там смерть кругом.

– У тебя кругом смерть – троих недавно похоронил.

– Прошлое мне и без тебя известно, – поторопил Ретт, неприятно пораженный тем, что гадалка попала в точку.

– Скоро ты потеряешь самое дорогое, но не бойся, найдешь обязательно… Вижу большую любовь… свадьбу… Долгая жизнь у тебя впереди.

– И счастливая? – насмешливо поинтересовался Ретт.

– Три года потеряешь: ты будешь не ты. А спасет тебя вот эта крошка… Ай, какая красивая, ай, славная, – цыганка отпустила руку Ретта, видимо, все сказав, и теперь любовалась Кэт, прищелкивая языком от восхищения.

Она крикнула что-то своим товаркам, и те столпились вокруг, рассматривая нарядную девочку, покачивая головами, ахая и лопоча по-своему. Батлер раздал им всю мелочь и лишь после этого отвязался от надоедливых попрошаек.

Вскоре они вновь шагали по бульвару. Кэт поинтересовалась:

– Что она тебе сказала?

Ретт неопределенно покачал головой.

– Так, всякую чепуху, про то, что буду жить долго и счастливо.

– Грейн лучше предсказывает, она говорила, что будет, и это сбывалось.

– Правда? Очень интересно. И что же она предсказала тебе?

– Она дала мне второе имя – Дара, и сказала, что оно мне будет помогать. Еще сказала, что я сильная, что моя башня спасет меня от смерти и что я буду жить далеко-далеко, в краю, где не бывает дождей…

– Пожалуй, все так и есть…

– А еще Грейн умеет лечить и заговаривать болезни. Она травки собирает и варит их, получаются лекарства. Люди говорили, что Грейн плохая, только это неправда, она хорошая, и она меня любит.

– Так она назвала тебя Дарой? Красиво… Можно и мне тебя так называть?

– Мама говорит, что имя дают при крещении, тогда меня назвали Кэти Колум. А Колум скоро приедет? Я уже соскучилась. Он любит меня и маму.

– Боюсь, детка, что ты больше не увидишь его.

Ретт не хотел говорить Скарлетт о встрече с цыганками, но Кэти, конечно же, рассказала:

– Мамочка, они такие смешные! Как кенгуру, только наоборот.

– Как это? – улыбнулась Скарлетт.

– У кенгуру детки на животе, а у цыганок на спине.

Отец с восторгом смотрел на дочь, а она продолжала рассказывать.

– Ретт дал цыганке монетку, и она делала ему предсказание.

– И что же она предсказала тебе, дорогой?

Ретт небрежно отмахнулся:

– Обычную ерунду: свадьбу, счастье, долгую жизнь и еще будто какую-то часть своей жизни я потеряю, но меня спасет вот эта красавица.

Он подхватил Кэт и закружил по комнате в вальсе.

– Цыганки были в восторге от Кэти, – сказал он, отпуская дочку, – целая толпа любовалась на нее, я еле вырвался.

Скарлетт нахмурилась.

– Я всегда держусь от цыганок подальше. Среди них полно воровок. Ты проверил, твой кошелек на месте?

– Все на месте: и кошелек, и часы. Меня не так-то просто облапошить.

Через день они втроем отправились прогуляться по Булонскому лесу. Оставив наемную коляску с возницей на аллее Рен Маргерит, они пошли по одной из тропинок. Ретт и Скарлетт медленно шагали под руку, а Кэт бегала среди старых дубов и каштанов, пряталась за кустами и кричала, чтобы ее нашли. Несколько раз Ретт покидал Скарлетт, играя с девочкой в прятки, но в какой-то момент они так увлеклись беседой, что на несколько минут забыли о дочке. Они обсуждали, куда вначале поехать – в Чарльстон или в Атланту. Скарлетт предпочитала Атланту.

– Ты что, хочешь обвенчаться там?

– Нет, конечно. Но и не в Чарльстоне. Из принципа. Там ты венчался с Анной.

– Если не хочешь ни там ни там – тогда предлагаю Бостон или Новый Орлеан. Решать тебе, моя прелесть.

– Новый Орлеан мне уже знаком. Я выбираю Бостон.

– Хорошо, и в Нью-Йорк заглянем по пути. Потрясающий город. Ты ничего подобного не видела, уверяю.

– Неужели он красивее Парижа?

– Это совсем другое. Париж – город эпикурейцев.

– Кого? – переспросила Скарлетт.

– Последователей Эпикура, моя прелесть. Этот древнегреческий философ считал, что цель жизни в удовольствии, и напрягаться, волноваться, бороться – бессмысленно. А спокойствие самое что ни на есть естественное и благородное состояние души. У эпикурейцев был симпатичный лозунг: «Будем есть и пить, потому что завтра все равно умрем». Ты не находишь, что Париж будто рассчитан на получение всяческого рода удовольствий? А Нью-Йорк, напротив, – город дельцов и трудяг. Он растет поразительными темпами. В нем самые длинные улицы и самые высокие дома. Самые шикарные гостиницы… Тебе понравится.

– Да, вероятно. Мне, выросшей в деревенской тишине, с первого раза полюбилась Атланта, даже в войну. Все там кипело, двигалось… В вашем Чарльстоне такого нет.

– Зато в Нью-Йорке движение заметно как нигде. Я не бывал там со времен войны, и то, что увидел прошлым летом, меня поразило. Город растет и вширь и ввысь. В деловом центре появились шести– и семиэтажные здания, специально построенные под конторы разных компаний. Что-то Кэт давно не слышно, – вдруг вспомнил Ретт и огляделся по сторонам.

За разговором они зашли довольно далеко, здесь почти не было прогуливающихся парочек, впереди виднелись непролазные кусты.

– Наверное, она туда забралась, – подошла к зарослям Скарлетт. – Кэти, детка, хватит прятаться, выходи!

Никто не откликнулся, и Кэт не появилась.

– Придется мне искать тебя, – шутливо вздохнул Ретт и полез в кусты.

Через минуту он выглянул обеспокоенный.

– Ее нет ни в кустах, ни за ними…

Скарлетт ощутила, как сердце кольнуло нехорошее предчувствие. В панике она закричала:

– Кэт, Кэт, ты где? Откликнись, Кэти…

Они обшарили кусты, Ретт бросался ко всем встречным, спрашивая, не видели ли они черноволосую, смуглую девочку. Через некоторое время Кэт разыскивала уже дюжина человек.

После часа бесплодных поисков Скарлетт без сил опустилась на траву и зарыдала. Вокруг перешептывалась небольшая толпа, дамы крепко держали за руки своих детей и с жалостью смотрели на безутешную женщину. Одна из девочек, на вид лет шести, все дергала за подол свою мать, но та вначале не обращала внимания.

– Мама, мама, я видела эту потерявшуюся девочку.

– Точно?.. Мадам, моя Сюзан видела вашу дочь.

Как ни мало французских слов знала Скарлетт, она поняла и, схватив ребенка за обе руки, с надеждой стала слушать, но ничего не разобрала в ее лепете. В беспомощности Скарлетт огляделась и спросила, не говорит ли кто-нибудь по-английски.

Ответом ей было молчание.

– Ретт! Ретт! – крикнула она.

Вскоре он появился.

– Ее нигде нет, – в отчаянии сообщил он.

– Эта девочка видела Кэт, переведи, что она говорит.

– Ваша девочка играла со мной в пятнашки, мы бегали вон там, за деревьями. Потом она спряталась за кустами, я побежала за ней и увидела, что какая-то тетя дала ей яблоко, взяла за руку и увела.

Когда Ретт перевел слова девочки, Скарлетт оцепенела на грани истерики. Попросив кого-нибудь из дам позаботиться о ней, Ретт продолжал расспрашивать маленькую Сюзан.

– А что это была за тетя, ты можешь описать, как она выглядела?

– Тетя была в цветной юбке, в цветной шали, у нее были очень черные волосы.

– Цыганка?

– Да, она цыганка, у нее было много-много бус на шее.

– Спроси, во что она была одета, вдруг это не Кэти? – хриплым голосом приказала Скарлетт.

– На ней было зеленое шелковое платьице с белым кружевным воротничком, белые чулочки и черные туфельки. У нее был еще красивый браслетик на руке, и волосы у нее были черные, а бантики белые.

– Это Кэт! – воскликнула Скарлетт и зарыдала в безмерном отчаянии.

– Вам следует обратиться в полицию, мсье, – посоветовал кто-то из толпы.

– Благодарю, мы именно так и поступим, – кивнул доброжелателю Ретт и протянул руку Скарлетт: – Поднимайся, дорогая, мы едем в полицию.

– Поезжай куда хочешь! – в гневе отбросила она его руку. – Я буду искать свою дочь.

Ретт строго взглянул на нее.

– Это наша дочь.

– Это все ты, ты! – завизжала вдруг Скарлетт, вскакивая с места. – Ты привез нас в этот чертов Париж, ты потащил нас в этот лес! Из-за тебя я потеряла Бонни, а теперь еще и Кэт…

Вне себя она бросилась на Ретта, он едва успел поймать ее запястья, не то она расцарапала бы ему лицо.

– Хватит. Прекрати истерику! – прикрикнул он, прижимая Скарлетт к груди. Она вырывалась, но он держал крепко. – Тихо, тихо… Мы найдем Кэти, обязательно найдем, и прежде всего надо заявить в полицию. Если хочешь, можешь пока остаться здесь, я съезжу один.

В полицейском отделении Батлера внимательно выслушали и заверили, что немедленно займутся поисками. Комиссар отдал приказание разослать приметы пропавшей девочки во все департаменты Парижа и попросил мсье Батлера не покидать свою гостиницу, ждать известий.

Предупредив, что вначале заберет из сада жену, Ретт распрощался с полицейским.

В приемной участка топталась группа журналистов. Читатели газет жаждали криминальных новостей, и корреспонденты ежедневно дежурили в полицейском отделении. Один из них, завидев выходящего из кабинета комиссара Ретта, кинулся к нему:

– Батлер! Ты в Париже? Давно приехал? Почему не известил? Что ты делаешь в полиции?

Корреспондент «Ле Монд» Пьер Муаре, юркий рыжеволосый мужчина лет тридцати пяти, любитель кафешантанов и карточной игры, был знаком с Реттом с давних времен.

Пожав приятелю руку, Батлер коротко ответил:

– Меня привели сюда печальные обстоятельства. Пропала моя дочь. Возможно, ее увела цыганка.

– Дочь? У вас с Анной дочь? Твоя жена очень милая, и так хотела ребенка… Должно быть, она сильно переживает… О, Ретт, я вам сочувствую, передай это мадам Батлер.

Журналист тараторил без умолку, его коллеги по перу прислушивались к разговору и перешептывались. Намечалась сенсация: ребенок похищен цыганами! Заметив их интерес, Муаре повлек Батлера к выходу. Уже на улице Ретт объяснил:

– Все не так, Пьер. Мы давно не виделись, и ты не знаешь: Анна умерла три месяца назад, от нее у меня нет детей… Это ребенок от моей прежней жены, Скарлетт, с ней ты не знаком.

– Как! – вскричал Муаре. – Ты говорил, что твоя дочь от первого брака разбилась…

– Это долгая и запутанная история, Пьер. Как-нибудь я расскажу тебе, но сейчас не время. У меня дочка, ей почти пять лет, и она пропала, когда мы гуляли в Булонском лесу. Одна девочка видела, как ее уводила цыганка. Не знаю, можно ли доверять рассказам ребенка…

– Дети бывают очень наблюдательны…

– Но склонны фантазировать. Моя жена до сих пор там, в парке, ищет Кэти. Черт! Если б мы были в Америке, я бы обратился в агентство Пинкертона.

– У нас тоже есть детективы, не хуже твоего Пинкертона, – возразил журналист.

– Ты знаешь, где их найти?

– Я даже коротко знаком с одним из них, господином Анкре. Поедем к нему.

Батлер покачал головой.

– Мне велели ожидать известий в гостинице, и Скарлетт до сих пор в Булонском лесу.

– Мы заберем твою жену и заедем в гостиницу. Где ты остановился? В «Ритце», как всегда? Скажем тамошнему портье, чтобы принимал все известия для тебя. Или, еще лучше, оставим там твою жену. Скарлетт, какое красивое имя, никогда такого не слышал… Звучит совершенно по-французски.

Фиакр, на котором приехал Ретт, все еще стоял недалеко от полицейского участка. Они покатили к Булонскому лесу. По дороге Муаре не замолкал ни на секунду, а в парке, едва познакомившись со Скарлетт, рассыпался в соболезнованиях на ломаном английском. Затем шепнул Ретту по-французски:

– И эту женщину ты оставил ради Анны? Батлер, ты идиот! Прости, я очень уважал твою покойную жену, но не понимаю, как ты мог променять эту на ту? И все-таки ты вернулся… Старая любовь не ржавеет…

Скарлетт уже взяла себя в руки и с достойной обстоятельств сдержанностью выслушала излияния Муаре, которые Ретт едва сумел прервать:

– Пьер, оставь нас на минуту.

Муаре послушно отошел в сторону.

– Дорогая, сейчас мы поедем в «Ритц», тебе придется не выходить из номера, полицейские обещали извещать о розысках. Я же отправлюсь с Пьером к детективу. Я найду Кэт, обязательно найду.

Скарлетт видела, что Ретт переживает не меньше ее и, вспомнив, что наговорила ему час назад, поторопилась извиниться:

– Дорогой, прости, я была не в себе …

– Я все понимаю. Поверь, Скарлетт, дороже Кэти и тебя у меня никого нет, и мы найдем ее, клянусь.

Она доверчиво глядела в его грустные темные глаза и верила, что он приложит все силы, сделает возможное и невозможное, чтобы найти дочь.

Контора детектива Жоржа Анкре располагалась на первом этаже неказистого трехэтажного дома на улице Д'Антенн. Хозяином конторы был немолодой господин с редкими набриолиненными волосами, которые при всем его старании не могли скрыть намечающуюся лысину.

Детектив дотошно расспросил обо всех обстоятельствах. Ретт даже вспомнил, что накануне цыганки восторгались редкой красотой его дочери.

– У вас нет портрета девочки?

– К сожалению, нет. Но Кэти очень приметная, и я могу описать вам ее. Ей осенью исполнится пять лет, но выглядит она старше. Черные вьющиеся волосы до пояса. В косах белые банты. Она смуглая, ее кожа чуть светлее моей. Прямой носик, четко очерченные губы и главное – глаза. Очень большие и зеленые. Да, она не говорит по-французски.

– Порой цыгане крадут детей, – вздохнул детектив. – Чаще всего мы их находим. Эти мошенницы обычно твердят, что обожают малышей и не могут удержаться, чтобы не забрать их себе.

– Зачем?

Детектив пожал плечами.

– Может, так они борются с вырождением? Они ведь не слишком многочисленный народ, хоть и рассеяны по всему свету. Мне известно, что в Париже живет несколько кланов оседлых цыган, но есть и кочевые. Они разбивают свои лагеря в предместьях, подолгу не задерживаются и катят дальше.

Увидев, как напрягся Ретт, Анкре поторопился успокоить его:

– Не волнуйтесь, мистер Батлер, передвигаются они медленно, и даже если решатся покинуть страну, вряд ли сумеют доехать на своих кибитках до границы прежде, чем мы найдем вашу дочь. Мы организуем поиски следующим образом. Я дам вам адреса оседлых цыган, и вы с Пьером навестите эти семейки. А сам я со своими помощниками займусь обследованием предместий. Для скорости буду посылать телеграммы в «Ритц», так что вы сноситесь со своей супругой. Может, мне повезет, и я раньше найду девочку. Если же удача улыбнется вам, тогда известите моего секретаря.

Анкре развернул на столе подробную карту Парижа и указал места проживания оседлых парижских цыган.

– Я думаю, вы легко их найдете. Только не верьте этим мошенникам на слово, просто так они ребенка не отдадут. Можете пригрозить полицией, но лучше предложите выкуп. Не думаю, что они запросят много.

– Я готов отдать любые деньги, – заверил Ретт.

– Кстати, мне нужна некоторая сумма на расходы. И на случай выкупа…

Батлер достал из бумажника несколько тысячефранковых билетов.

– Этого хватит?

– Вполне, мсье Батлер, – кивнул детектив.

Муаре искренне сочувствовал Батлеру и готов был помочь в поисках, но в предвкушении фурора, который произведет его статья о поисках пропавшей в Булонском лесу девочки, не мог сдержаться:

– Это будет потрясающий репортаж! Корреспондент лично участвует в поисках похищенного ребенка… Такого еще не было, это станет сенсацией! Конечно, я примусь за статью только после того, как мы найдем твою дочь, Ретт. Будь уверен – я с тобой до конца. О-о! Что за материал! Я напишу, как цыганки, положившие глаз на очаровательную девочку, следили за вами, и едва представился случай… Ты не против? Эпизод с гаданием тоже будет. Это придаст ситуации пикантности… Кстати, что они тебе нагадали?

Батлер, погруженный в свои мысли и, казалось, совсем не слушавший его, вдруг схватил журналиста за грудки и, буквально прожигая глазами, раздельно произнес:

– Пьер, будь у меня сейчас пистолет, я бы пристрелил тебя, но если ты сию же минуту не заткнешься, то справлюсь и голыми руками!

Сказав это, он отбросил Муаре в противоположный угол наемной кареты. Тот умолк и некоторое время с испугом глядел на приятеля. Судя по тому, каким гневом сверкали черные глаза, Батлер был способен исполнить угрозу.

Журналисты народ толстокожий, и Пьер счел за лучшее не обижаться. Мозг Муаре был устроен таким образом, что, даже умолкнув, он не прекращал мысленный монолог.

«Батлер славный малый, просто перенервничал, – думал он. – Не хотел бы я оказаться на его месте… Если б у меня была дочь и ее украли, я бы тоже с ума сходил. Интересно, как у него появилась пятилетняя дочь? Я прекрасно помню, что около пяти лет назад Ретт посетил Париж с молодой женой, ни о каком ребенке от первого брака и слова не было. Напротив, он говорил, что после трагического случая с первым ребенком опасается заводить детей… Забавно, что он вернулся к прежней жене… Впрочем, она неординарная женщина. Не только красивая, но и волевая. Другая на ее месте валялась бы в обмороке. Если дочь похожа на мать, то это прелестная девочка. Хотя Батлер говорил, что она смугла, вроде него. Трудно будет отыскать черноволосую смуглянку в толпе цыган. Если они додумаются переодеть дочку Батлера в свои лохмотья, никто не отличит ее от цыганских ребятишек…»

Район, куда прикатила карета, был незнаком не только Ретту, но и парижанину Муаре. Экипаж остановился перед кривой улочкой, где тесно лепились друг к другу ветхие лачуги. Возница сообщил, что дальше ему не проехать, здесь не развернуться и всаднику. Окна без ставней были распахнуты, из открытых дверей некоторых домов выглядывали неопрятные старухи. Из-за их широких цветастых юбок чужаков рассматривали десятки любопытных детских глаз.

Казалось, здесь не было ни одного молодого мужчины или женщины, только старики да дети.

Батлер приблизился к одной из дверей.

– Простите, я могу вас спросить… – начал он.

– Уйди, черноглазый, – бросила ему в лицо лохматая цыганка и захлопнула дверь перед самым носом Ретта.

Он двинулся к следующей двери, но Пьер опередил его.

– Постой, Ретт, дай я. С этой братией нужно уметь общаться. – Эй, старая! – громко заговорил он, подходя. – Заработать хочешь?

Старуха кивнула и ощерилась в улыбке, показывая пару крупных желтых зубов. Остальные она растеряла за свою долгую жизнь.

– Погадать тебе, сладкий мой? На картах или по руке?..

Муаре кинул в подставленную ладонь какую-то мелочь.

– Не надо гадать. Лучше скажи, не видела ли ты красивую девочку в зеленом шелковом платье?

– Может, когда и видела, золотой. Я так давно живу, чего только не видела на своем веку…

– Не юли, старуха. Я спрашиваю, не появилась ли сегодня на вашей улице девочка лет пяти-шести?

– В моем доме никого нет, хоть весь обыщи, да только муж мой не позволит тебе этого сделать, – вдруг озлилась цыганка. – Иди, ищи свою девчонку в другом месте. Не нужна мне чужая, у меня своих хватает.

– Стой, старуха, у тебя нет, а в других домах? Не слышала, никто из ваших не привел в дом нового ребенка?

– Иди у них спроси! – огрызнулась она. – Ничего я не знаю.

И, махнув широким грязным подолом, старуха скрылась в доме.

Словно по команде, двери на их пути стали закрываться. Когда Муаре стучал, цыганки выходили, но не позволяли заглянуть в свое жилище.

Ретт отдал всю мелочь, звеневшую в карманах. Женщины с готовностью брали деньги, предлагали рассказать, что было и что будет, но в один голос твердили, что девочки у них нет.

Улочка кончалась тупиком, и когда они заглянули в последнюю дверь, Муаре выругался.

– Чертовы бабы! Кто знает, правду ли они говорят… Если твоя дочь здесь, то мы их предупредили. Цыгане могут переправить ее куда-нибудь и спрятать.

Ретт стиснул зубы:

– Поехали дальше. Нет смысла стоять здесь.

– Да, у нас еще четыре адреса, но уже смеркается. А Жорж предупредил, что в темноте по таким местам лучше не шататься.

– Успеем побывать еще на одной улице?

– Наверное. Поехали.

Возле их экипажа ошивался полицейский.

– Господа, что вы тут делаете? – строго спросил он.

– Мы разыскиваем пропавшую девочку, – объяснил Муаре.

– А… Мсье, это вы отец пропавшей?

– Нет, отец девочки господин Батлер.

– Мои соболезнования, мсье, – кивнул ажан Батлеру. – И вы все дома обошли?

– Да. Только везде одно и то же: не видели, не слышали…

– Я тоже пройдусь, на всякий случай. Может, эти мошенники проявят уважение к моей форме, и мне удастся что-то узнать.

– А мы поедем вот по этому адресу, – счел нужным предупредить полицейского Муаре.

– Только будьте осторожны, господа. По вечерам в таких местах небезопасно! – крикнул им вдогонку ажан.

На второй улице все повторилось, с той лишь разницей, что в некоторых домах вместо старух в дверях появлялись мужчины. Они недружелюбно оглядывали пришельцев и кидали презрительно:

– Уходите. Здесь уже была полиция…

Приятели покинули цыганские трущобы в полной темноте.

Вид освещенных электричеством нарядных бульваров являл собой яркий контраст с мрачной неприютностью кварталов бедноты. Пьер покинул экипаж недалеко от Монмартра, пообещав другу с утра опять подключиться к поискам.

С тяжелым сердцем Ретт вошел в свой номер. Скарлетт сидела у стола в гостиной, на ее окаменевшем лице не было ни слезинки. Бетси пристроилась на стуле у двери, то и дело утирая мокрые щеки.

Скарлетт не кинулась навстречу Ретту, только взглянула с надеждой.

– Пока ничего, – проговорил он, усаживаясь рядом и прикрывая своей ладонью ее руку. – Телеграмм от детектива не было?

– Была, одна. Вот: «Пока не нашли. Анкре».

– Мы искали в двух цыганских кварталах… Завтра с утра продолжим.

Ретт заказал ужин в номер, но ни он, ни Скарлетт почти не притронулись к еде.

Все было не так, как тогда, с Бонни. Скарлетт не обвиняла Ретта, он не рычал, не метался, не напивался… Сейчас он обещал приложить все силы, чтобы найти дочь, и Скарлетт знала – он это сделает. Она верила в его могущество и искала утешения у него на груди. Тихо сидели они, обнявшись, пока не пришло время ложиться в постель. И там, прижавшись друг к другу, провели без сна всю ночь.

Наутро Батлер опять отправился на поиски, прихватив по пути своего приятеля-журналиста.

Посещение первого района цыганских трущоб ничего не дало. Жители другого показались Ретту подозрительными. Отчего-то здесь почти не было старух и детей. Группы самого зверского вида мужчин провожали пришельцев тяжелыми взглядами. Муаре считал, что и заговаривать с ними не стоит, но Ретт все-таки решил задать свой вопрос.

– Эй, ребята, – довольно дружелюбно начал он, подходя к заросшему до самых глаз сивой бородой кряжистому низкорослому человеку, возле которого терлись два цыгана помоложе. – Не видели ли вы девочку в зеленом шелковом платье? Говорят, она ушла с одной из ваших женщин.

– С чего ты взял, что это наша женщина, чужак? – процедил сквозь зубы бородач.

– Нам известно, что она цыганка.

– Цыганок много.

– Я не спрашиваю тебя обо всех, – начал терять терпение Ретт. Его раздражал этот невозмутимый бородач. Какой-то бродяга говорил с ним свысока, этого Батлер вынести не мог и повысил тон: – Может, ты ответишь хотя бы о своей жене? Не приводила ли она вчера девочку? Помоги осмотреть эти дома, и я дам тебе денег.

– Не нужны мне твои деньги, чужак. И я никого не пущу ни в этот дом, ни в любой другой на этой улице. Здесь я хозяин.

Батлер смерил цыганского вожака презрительным взглядом и отвернулся, пробормотав вполголоса: «Ублюдок».

Вряд ли бородач понимал английский язык, но ему явно не понравилась интонация.

– Что ты сказал? – спросил он в удаляющуюся спину.

– Ублюдок, – небрежно повторил Ретт по-французски.

Не успел он сделать и пяти шагов, как раздался предостерегающий крик Пьера:

– Ретт, берегись! У него нож!

В мгновение ока Батлер отскочил в сторону. Трудно было ожидать подобной ловкости при его мощной фигуре. Оказавшись в нескольких шагах от врага, он обернулся. Глаза его пылали гневом. Цыган, широко расставив кривоватые ноги, готовился к атаке, медленно приближаясь. В правой его руке сверкнуло широкое длинное лезвие.

– Ах, вот ты как, шельмец! – прошипел Ретт. – Хотел ударить в спину? Посмотрим, способен ли ты сразиться лицом к лицу.

В руке Батлера появился нож с длинным выкидным лезвием. Привычка иметь при себе оружие выработалась у него с давних времен, и даже в спокойном благословенном Париже он, за неимением пистолета, носил нож в кармане.

Слегка присев и расслабив ноги в коленях, Ретт, не сводя глаз с противника, медленно передвигался по площадке, образованной столпившимися вокруг цыганами. Тот замер в напряженной позе, казалось, он готовится к решающему прыжку, но пока медлит, оценивая ситуацию и силу врага. Батлер тем временем освободился от стесняющего движения пиджака, отбросил его в сторону и расстегнул пуговицы на жилете. Теперь ему ничто не мешало, он был готов к бою. Заметив, что цыган, одетый в широкие, заправленные в сапоги брюки и просторную рубаху со сборчатыми рукавами, держит нож лезвием вверх, Батлер молниеносным движением перекинул свое оружие, до этого глядящее острием в землю. После этого, будто по команде, противники стали медленно передвигаться по кругу. На заросшем бородой лице цыгана сверкали только глаза под нависшими густыми бровями, Батлер же, прищурившись, хищно, по-пиратски улыбался, обнажая крупные белые зубы. Около минуты ни один из них не предпринял попытки начать бой. Люди, окружавшие площадку, напряженно замерли, не издавая ни звука. Муаре стоял, прижав к груди вывалянный в пыли щегольской пиджак Ретта.

Вдруг, занеся руку со смертоносным оружием, цыган с рычанием бросился вперед. Батлер отскочил с изяществом опытного фехтовальщика. Соперники мгновенно повернулись лицом друг к другу и продолжали, медленно переступая, мерить круг. Еще от двух выпадов бородача Ретт ловко увернулся, а затем перешел в наступление. Он прыгнул на врага, но тот был готов к атаке и хотел использовать ее, чтобы нанести предательский удар в живот. Однако Батлер успел предупредить его и изо всех сил сжал запястье противника, надеясь, что тот выронит оружие – при этом правая рука Ретта была парализована вцепившейся в него грязной волосатой лапой. Намертво сцепившись, они замерли на несколько секунд, напрягаясь изо всех сил, стараясь, чтобы нож противника не дотянулся до шеи, или груди, или живота. Впрочем, Батлеру вряд ли грозил удар в шею, цыганский вожак был ему едва по плечо.

Внезапно они отпустили друг друга и вновь очутились в разных концах освобожденного для поединка пятачка. Послышался вздох разочарования и несколько непонятных возгласов, видимо, подбадривающих цыганского вожака. Муаре тоже крикнул: «Ретт, держись!» Никогда еще журналисту не доводилось быть свидетелем столь дикого поединка. Мысленно он делал ставку на Ретта. Тот был намного выше цыгана, выглядел сильнее и мощнее. Пьер и не подозревал, что у Батлера настолько широкие плечи, хотя не единожды видел его без пиджака за карточным столом. Сейчас Ретт совсем не походил на ленивого чарльстонского денди, поклонника оперы, любителя карточной игры и кафешантанов, изредка наезжавшего в Париж просаживать свои сумасшедшие американские деньги. Перед Муаре был дикарь, флибустьер, прекрасно владеющий приемами уличного боя.

«Загадочный человек этот Батлер! Думаю, он победит или хотя бы продержится до того, как явится полиция», – мелькнуло в голове у журналиста. Он видел, как еще в самом начале драки ожидавший их в пятидесяти шагах возница стегнул лошадей и умчался куда-то.

Тем временем Ретт вновь кинулся на врага и на этот раз сумел сбить его с ног. Всей тушей он навалился на цыгана и, прижимая вооруженную руку противника к земле, пытался дотянуться ножом до шеи, скрытой дремучей черной с проседью бородой. Однако низкорослый противник тоже обладал недюжинной силой, он не только с минуту удерживал занесенную над ним руку Батлера, а исхитрился сбросить его с себя, попутно полоснув по скуле и шее его же ножом. Лезвие прошло по касательной, но Ретт явственно ощутил, как за воротник рубашки потекла горячая струйка. В бешенстве он вновь вцепился в противника, не давая тому подняться на ноги, и на сей раз ему удалось выбить цыганский нож. По правилам, свой надлежало бы отбросить и продолжить схватку врукопашную, но сейчас Батлеру было наплевать на правила. Ему хотелось одного – добраться до волосатого горла, полоснуть по нему ножом.

И тут вдали послышалась трель полицейского свистка.

Буквально в полминуты площадка опустела. Четверо запыхавшихся полицейских застали на месте драки лишь парижского журналиста и сидящего на пыльной мостовой Батлера. Тяжело дыша, он озирался вокруг. Поняв, что противник скрылся, Ретт в сердцах ударил оземь ножом. Острое стальное лезвие с жалобным звоном переломилось.

Желая помочь, Муаре протянул руку чертыхающемуся другу, но тот оттолкнул его и сам вскочил на ноги.

– Что здесь произошло? – строго спросил один из полицейских.

– На моего друга напали. Мсье Батлер ищет свою дочь, похищенную цыганами, – взялся объяснять журналист.

– Зачем? Полиция бросила на поиски все силы. Приметы девочки есть в каждом участке, и эту улицу прочесали еще вчера.

– Мы делаем это по совету детектива Анкре. Сам он занят поисками в предместьях, там есть кочующие цыгане.

– А, опять этот Анкре… – не слишком одобрительным тоном протянул сержант. – Конечно, это ваше дело – тратить деньги на сыщика, да только не думайте, что полиции неизвестно про кочующие таборы, и на границы тоже послано сообщение. Анкре действует так же, как мы, ведь в прошлом он был обыкновенным полицейским. Шли бы вы домой, мсье, и ожидали известий от полиции, а то, небось, жена извелась там одна.

Ретт молча натягивал пиджак. Муаре вместо него заверил полицейского, что они обязательно последуют его совету. Друзья повернули в сторону своего экипажа, а полицейские решили пройтись по цыганской улице.

– Всего один адрес остался, а мы не нашли ее… – в отчаянии прошептал Ретт.

– Нет, на сегодня все. Ты ранен. Скула и шея задеты. По виду порез не глубокий, но у тебя вся рубашка в крови, куда ты поедешь в таком виде?

– Хорошо, я заеду переодеться и продолжу поиски.

Муаре вздохнул:

– Я с тобой. Пока будешь переодеваться, я перекушу в бистро на площади. Буду ждать тебя там.

Они отпустили экипаж возле кафе в квартале от «Ритца». Ретт, подняв лацканы пиджака и прижимая к кровоточащей щеке платок, шагал, не поднимая глаз. Он думал о том, что скажет Скарлетт… Потом стал молить бога, чтобы в его отсутствие пришла утешительная телеграмма от детектива или из полиции.

– Ретт?! – окликнул его характерный голос, который он не спутал бы ни с каким другим. – Я говорила Розмари перед отъездом, что, возможно, встречу вас в Париже. Я была права – вы сбежали в Европу.

Перед Батлером стояла Салли Брютон. Умолкнув и задрав свое обезьянье личико, она внимательно разглядывала его.

– Вы ранены?

– Порезался, когда брился.

Ответ прозвучал неожиданно грубо. Однако Салли, знающая его как вежливого джентльмена, на удивление, не обиделась.

– Не лгите, я знаю, как режутся при бритье.

Она схватила Ретта под локоть – при ее почти карликовом росте это выглядело несколько комично – и категоричным тоном заявила:

– Вот что, сейчас вы пойдете со мной. Наши меблированные комнаты буквально в двух шагах. Я промою вашу рану, и вы мне все расскажете.

Ретт послушно пошел с ней. Они свернули на короткую улочку, миновали площадь Оперы и оказались на улице Капуцинов.

В скромной комнатке миссис Брютон усадила Ретта в кресло, принесла из-за ширмы кувшин и полотенце и принялась осторожно промакивать порезанное место.

– Опять пустились во все тяжкие? Ввязались в поножовщину? Как не стыдно в вашем возрасте, Ретт… Если бы ваша матушка узнала…

Ретт не отвечал, и Салли переменила тему:

– Майлз решил последовать вашему примеру и купить в Европе парочку кобыл. Сейчас он на конном аукционе в Сен-Кло. Я увязалась за ним – сто лет не была в Париже. А вы давно здесь?

– Нет.

– Да что с вами, Ретт? Я понимаю, у вас горе… Я сама любила Элеонору и Анну, но все-таки, нельзя же так… Прошло уже больше трех месяцев.

Ретт вскинул на нее глаза, в которых застыла невыразимая боль.

– Я потерял дочь…

– Мне казалось, у вас был мальчик… – в замешательстве пробормотала Салли.

– Нет, нашу со Скарлетт дочь.

У миссис Брютон мелькнула мысль, что от пережитого три месяца назад потрясения Батлер помешался. Взяв его за руку, она мягко заговорила:

– Ретт, на вашу долю выпало много горя: вначале вы потеряли любимую дочь, потом жену, сына и мать… Но вы должны взять себя в руки. Надо крепиться, дорогой. Жизнь еще не окончена…

– Если я не сумею найти Кэт, то наложу на себя руки! Как я взгляну в глаза Скарлетт?..

Салли услышала, как заскрежетали его крепко стиснутые зубы. Она с опаской отпустила руку Ретта, и тихо промолвила:

– Я видела вашу дочь лишь мельком, она была чудной девочкой, но ведь… она уже семь лет в могиле?..

– Нет! Кэт жива! – прорычал Ретт.

Салли отшатнулась. Уж не пьян ли он? Чем еще можно объяснить такую несдержанность? Она незаметно принюхалась и поняла, что Батлер абсолютно трезв. Значит, это нервное.

– Вам бы не помешало выпить, чтобы немного успокоиться, но у меня нет спиртного, только вода.

Ретт опустошил протянутый стакан.

Он всегда уважал Салли Брютон, эту независимую миниатюрную женщину, превратившую свое уродство чуть ли не в достоинство. Он выделял ее изо всех друзей, с кем сблизился за последние годы. Желая сделать Салли приятное, он частенько нарочито флиртовал с ней, но у миссис Брютон хватало ума не воспринимать это всерьез, хотя внимание такого мужчины, как Батлер, было лестно любой чарльстонской даме.

Миссис Брютон пристально следила за Реттом своими глубоко посаженными маленькими карими глазками. Ей почему-то казалось, что приступ сумасшествия отступил, и Батлер пришел в себя.

– Ну, теперь вы расскажете мне, что случилось? Что это за рана? Она довольно глубокая, кровь местами до сих пор сочится, – Салли вновь приложила мокрое полотенце к его скуле.

– Вы, верно, думаете, что я свихнулся? Спился от горя и тронулся умом?.. Нет, Салли. У меня на самом деле есть дочь, я узнал ее лишь месяц назад и опять потерял… Вы правы, я не мог оставаться в Чарльстоне и поехал в Европу, но не для того, чтоб развеяться… Я поехал к Скарлетт.

Лицо миссис Брютон вытянулось от изумления.

– Как?! Ведь она сбежала от вас?

– Это неправда. На самом деле это я бросил ее, хотя любил… Вряд ли вы поймете, я сам себя не понимал тогда. Я сообщил ей, что мы больше не увидимся и запретил впредь появляться в Чарльстоне. Скарлетт уехала. Вскоре я развелся и женился на Анне. Я думаю, что был Анне неплохим мужем, однако Скарлетт я не забыл и следил за ней все эти годы. Она жила в Ирландии, на родине своего отца. Я даже виделся с ней несколько раз, но не знал, что у нас дочь. Скарлетт скрывала это.

Ретт умолк. Салли быстро спросила:

– Сколько лет девочке?

– Тридцатого октября исполнится пять. Не пытайтесь вычислять, Салли. Если бы вы видели ее… Мне было достаточно одного взгляда, чтобы узнать в ней свою дочь. В тот день, когда я впервые увидел Кэти, в Ирландии началось восстание, и мы вместе бежали из поместья Скарлетт. Некоторое время пробыли в Англии, затем приехали сюда, в Париж. А вчера наша дочь пропала. Мы гуляли в Булонском лесу и потеряли Кэт. Говорят, ее увела цыганка. Полиция занимается поисками, я нанял детектива, но сам тоже прочесывал цыганские трущобы. И вот сегодня напоролся на нож.

– Странно напоролись, прямо лицом…

– Вы правы, это была драка, мерзкая драка с цыганским вожаком. Мы с первого взгляда не понравились друг другу.

Они помолчали.

– Я боюсь возвращаться в отель. Скарлетт пытается держаться стойко, она вообще способна многое снести, и окружающие часто принимают это за бессердечие…

– Я всегда считала вашу жену мужественной женщиной. Она мне нравилась. Где вы остановились?

– В «Ритце».

– Роскошный отель. Когда-то он был и нам по карману… – вздохнула миссис Брютон и вдруг предложила: – Знаете, Ретт, мы вместе пойдем к Скарлетт. Я побуду с ней, пока вы не найдете свою дочь. А я уверена, вы обязательно найдете ее!

Глава 6

Скарлетт встретила Салли без удивления, а та вела себя так, будто они не виделись всего неделю. В свое время миссис Брютон искренне симпатизировала жене Ретта и лишь из самых добрых побуждений сделала ей выговор по поводу интрижки с Кортни. А когда после исчезновения Скарлетт весь Чарльстон единодушно сочувствовал Батлеру, Салли вначале не верила, что та сбежала с другим. Она говорила Элеоноре: «Не знаю как, но ваш сын определенно провинился перед Скарлетт. Может, она не простила, что чуть не утонула по его милости? Кое-кто болтает, будто из-за того, что она флиртовала с Кортни, Ретт повел себя слишком жестоко, но я в это не верю». – «Напротив, – вздыхала мисс Элеонора, – мне казалось… Должна признаться, я слышала, как он кричал на Скарлетт в ее спальне. Но после этого скандала отношения у них явно наладились». Салли была поражена: «Они что, спали врозь?» – «Да, – вынуждена была признаться миссис Батлер. – Скажу по секрету, за все время, пока Скарлетт жила в этом доме, Ретт не провел с ней ни одной ночи». – «Вот как! А со стороны они казались такой милой парой, особенно на последнем балу в честь святой Цецилии».

Вскоре о том, что миссис Батлер отказывала своему супругу в близости, стало известно во всех гостиных Чарльстона. Это послужило лишним доказательством того, что у Скарлетт был любовник на стороне, и именно с ним она так неожиданно сбежала.

Сейчас, приложившись щечками к щекам Скарлетт, Салли Брютон как ни в чем ни бывало заговорила:

– Здравствуйте, дорогая. Мы столкнулись с Реттом на улице, и он мне все рассказал. Это ужасно, но не стоит терять надежды. Я всегда считала французскую полицейскую систему лучше американской. Наверняка они делают все, чтобы найти вашу дочь, и Ретт… Кстати, он ранен, и ему не мешало бы переменить сорочку, она в крови.

Только теперь Скарлетт обратила внимание на Ретта. Кровь из раны уже не сочилась, но порез воспалился и багровым зигзагом выделялся на смуглой скуле и шее.

Не дожидаясь ее вопросов, Ретт объяснил, что ввязался в драку с цыганом, и спросил с надеждой:

– Ничего нового?..

Скарлетт отрицательно покачала головой.

– С вашего разрешения, леди, я покину вас, чтобы переодеться.

Он вернулся буквально через пять минут.

– Я должен идти, дорогая, меня ждет Муаре. Хотелось бы до темноты наведаться еще по одному адресу.

– Идите, Ретт, – ответила за Скарлетт Салли. – Я побуду здесь до вашего возвращения. Может, выпьем чаю? Я знаю, здесь можно заказать в номер.

Скарлетт, уставившись в одну точку, прихлебывала чай, пропуская мимо ушей чарльстонские новости, которые вываливала Салли, пытаясь ее отвлечь. Заметив это, миссис Брютон умолкла и вдруг попросила:

– Расскажите мне о своей дочери… Ее зовут Кэт? Расскажите все с самого начала, Скарлетт, вам станет легче. Когда Ретт заговорил о дочери, я подумала, что он рехнулся. Весь Чарльстон знал, что вы спите врозь.

– Для того чтобы зачать ребенка, вовсе необязательно проводить ночи в одной постели. Ложем любви может служить и старый тюфяк, набитый соломой.

Обезьянье личико Салли вытянулось от этого заявления. Скарлетт грустно улыбнулась:

– Именно такой тюфяк был в домике на острове, куда мы с трудом выплыли.

Миссис Брютон с любопытством ожидала продолжения. Глядя прямо перед собой невидящими глазами, Скарлетт заговорила:

– Я приехала в Чарльстон против воли Ретта. Он не хотел жить со мной, и, по правде говоря, было за что. Не думайте, я не изменяла ему, хотя об этом и болтали. Он бросил меня, однако я отказывалась верить и явилась в Чарльстон вновь завоевывать его любовь. Сколько уловок я напридумывала, на какие только ухищрения ни шла… Пыталась заставить его ревновать… – она вздохнула. – А надо было просто сесть и поговорить начистоту, выяснить все от начала и до конца, сказать правду друг другу. Но мы цеплялись: я за свою так называемую женскую хитрость, а Ретт за свою гордыню – и поэтому не поняли друг друга.

Еще в самом начале Ретт поставил условие: я должна уехать после окончания сезона. И та прогулка на яхте была прощальной. На острове я уверилась в том, что на самом деле муж любит меня… Но он не изменил решения, покинул Чарльстон, едва отоспавшись после спасения.

Я тоже уехала. Вначале в Саванну, затем к родственникам в Ирландию. Я уже собиралась возвращаться, когда получила известие о разводе и о женитьбе Ретта на Анне. А я была беременна… Все обдумав, я решила не возвращаться в Америку. У меня были деньги – Ретт разделил имущество, – и я купила поместье, землю, когда-то принадлежавшую моим предкам. Занялась его восстановлением… Потом родилась Кэт. Она была похожа на Ретта как две капли воды, только глаза зеленые. Вы бы видели…

Не выдержав, Скарлетт расплакалась. Салли погладила ее по руке:

– Я уверена, что совсем скоро ваша дочь найдется, и я увижу ее. Но как вам удалось скрыть все от Ретта? Он сказал, что встречался с вами несколько раз.

Смахнув слезы с глаз, Скарлетт взяла себя в руки и продолжила:

– Вначале я жила уединенно, не покидая своего поместья. Впервые мы столкнулись с Реттом случайно, на ярмарке в Дрохеде. Я не сказала ему о Кэт. Моим кошмаром был страх, что Ретт захочет отнять ее. Знали бы вы, как он любит детей… Он с ума по ним сходит. Бонни больше была его дочерью, чем моей, хоть мы и жили тогда вместе. А Кэт… Ее я не могла уступить, кроме нее у меня никого не осталось, и она была так похожа на Ретта…

– Не смейте говорить «была», а то накличете беду!

Скарлетт испуганно зажала рот ладошкой.

– Нет!

– Конечно, нет, дорогая – все будет хорошо, – поторопилась успокоить миссис Брютон. – Продолжайте. Вы остановились на том, что встретили Ретта на какой-то ярмарке.

– Я перекупила жеребца из-под носа у друга Ретта и напросилась к нему в гости на охоту. Там мы опять виделись. Но я поняла, что только терзаю себе душу – нам не быть вместе.

– Вы продолжали любить его?

– Да, – просто ответила Скарлетт. – Потом мы еще раз встретились, Ретт приехал в Дублин и умудрился попасть на бал к вице-королю. Вообще-то это была вечеринка для узкого круга, приглашения получили лишь избранные.

– И вы в том числе? – поразилась Салли.

– Да, – спокойно ответила Скарлетт. – Я была крупным землевладельцем и принята в высшем свете Ирландии. Вице-король относился ко мне очень мило. На том балу мне почудилось, что Ретт продолжает любить меня… Но он опять исчез, а через год я узнала стороной, что у них с Анной будет ребенок. Я поняла, что все кончено. До этого я еще могла тешить себя надеждой, что когда-нибудь Ретт разведется с Анной, но знала наверняка: ради ребенка он останется с ней навсегда. И тогда я дала согласие лорду Фэнтону.

Салли рот раскрыла от удивления. Будь Скарлетт в другом состоянии – вдоволь бы насладилась произведенным эффектом, но сейчас она всего лишь рассказывала свою историю, рассказывала бесстрастно, просто перечисляя события, которые произошли с ней за эти без малого шесть лет.

– Правда, Фэнтон влюбился не в меня, а в Кэт, он хотел наследника, который походил бы на нее. Вот вам доказательство того, что моя дочь необыкновенный ребенок. Кэти не только красива – она бесстрашна, невозмутима, умна. Она не плачет и не капризничает. Она ужасно самостоятельная и независимая. Она особенная, таких детей больше нет!

Опасаясь, что сейчас Скарлетт опять заплачет, миссис Брютон поспешила поинтересоваться:

– И что же лорд? Вы вышли за него замуж?

– Не успела – тут как раз появился Ретт. А потом он пристрелил Фэнтона.

Она сказала это так, будто речь шла об утке, которую Ретт подстрелил на охоте. Салли поперхнулась чаем.

– Скарлетт!

– Только не надо меня стыдить! Мне ничуть не жаль. Люк был недостоин того, чтобы жалеть о нем.

– Тогда зачем вы согласились выйти за него?

– Ретт считает, что у меня привычка выходить замуж без любви, – усмехнулась Скарлетт. – А если серьезно, я согласилась, поняв, что никогда мне не быть с Реттом. Я считала, что моей дочери нужен отец. Уже после отъезда из Ирландии, в Англии – Фэнтон ведь англичанин, – я сообщила ему, что разрываю помолвку. Из-за этого у них с Реттом вышла дуэль. В результате Фэнтон умер, а у Ретта прострелена рука…

Цыганский квартал, куда они приехали, был расположен дальше всего от места пропажи дочери, поэтому Батлер оставил его осмотр напоследок. В начале кривой улочки, возле большой лужи, играли цыганские ребятишки. Завидев двух хорошо одетых господ, стайка примолкла. Вдруг Ретт схватил Пьера за руку.

– Что такое?

– Лента. Ленточка Кэт.

В волосах одетой в выцветшие лохмотья худенькой девчушки красовалась белая шелковая лента с зеленой вышивкой на концах.

– Это трилистник, символ Ирландии. Мы купили эти ленты в Голуэе.

Ретт шагнул к ребенку, но Муаре остановил его.

– Погоди, надо действовать осторожно.

Подойдя к маленькой цыганке, Пьер ласково поинтересовался:

– Детка, хочешь заработать монетку?

Девочка подняла на незнакомца давно не мытое личико и кивнула.

– Отойдем в сторонку, а то другие дети отберут ее у тебя, – шепнул журналист.

Они отошли шагов на двадцать от остальной детворы.

Девочка со смешной деловитостью поправила ветхую косынку на плечах. По виду ей было лет пять, но большие карие глаза смотрели внимательно, не по-детски.

– Хотите, чтобы я вам погадала, мсье? – спросила она, смешно выговаривая слова.

– Держи, – Ретт протянул ей золотую монету в 50 франков.

Девочка схватила ее, зажала в грязном кулачке и опасливо огляделась по сторонам. Затем подняла взгляд на Ретта и залопотала, подражая кому-то:

– Всю правду тебе расскажу, что было, что будет, от всех бед предупрежу…

Ретт присел перед ней на корточки и взял за руку. Девчушка испуганно дернулась.

– Не бойся. Мне не надо гадать. Скажи лучше, откуда у тебя эта ленточка?

Ретт говорил мягким тоном, и маленькая гадалка успокоилась.

– Это новая ленточка, мама забрала ее у одной девочки, а моей старшей сестре досталось красивое платье. Когда она вырастет, его буду носить я.

– А где та девочка, у которой взяли платье?

– Она сидит в сарае возле конюшни. Мама заперла ее, чтобы не сбежала.

У Ретта радостно ворохнулось сердце. Кэт жива, она рядом!

– Ты можешь нас туда отвести?

– Так мамы нет, а сарай заперт.

– Я дам тебе еще много монеток, – пообещал Батлер, – только отведи.

Он позвенел пригоршней золота перед носом девочки и та, поколебавшись, согласилась:

– Пошли.

Миновав несколько лачуг, маленькая цыганка юркнула в узкий проход, Ретт с Муаре свернули за ней. Они очутились на небольшом дворе, напротив кузницы, из которой слышались мерные удары молота.

– Сюда, – махнула рукой девочка, поворачивая направо.

Дверь сарая была заперта, но Батлера это не смутило. Даже будь дверь стальной, он все равно взломал бы ее. Единственное маленькое окошко располагалось высоко, на уровне головы Ретта. Заглянув в него, он увидел Кэт, невозмутимо игравшую черепками среди поломанных корзин, старых сёдел, битой посуды и прочего хлама.

Ретт не смог сдержать улыбки: находясь в плену, его дочка как ни в чем ни бывало играет!

– Детка, держи свои деньги, – шепнул он маленькой цыганке, протягивая монеты. – Пьер, следи за кузницей, там наверняка сильные мужчины. Хотелось бы обойтись без драки.

Из распахнутых дверей кузницы раздавался размеренный стук молота по наковальне. Вместе с очередным ударом Ретт со всей силы двинул по двери ногой. Одна из старых досок подалась. Он ударил еще раз, затем еще, и две доски вылетели, образовав дыру. Согнувшись, Ретт просунул в нее голову. Кэт уже стояла посреди сарая. Увидев его, она кинулась к двери:

– Ретт, я здесь!

– Т-с-с-с, моя крошка. Тихонько вылезай.

Вскоре дочь уже жмурилась от яркого света у него на руках.

– Быстрее! – кивнул Ретт приятелю.

Они нырнули в проход, пробежали по улочке и, наконец, оказались возле своего экипажа.

– Трогай! Площадь Вандом, отель «Ритц»! – крикнул Муаре вознице и обернулся к Батлеру.

Сияя глазами, в которых поблескивали слезы счастья, Ретт крепко прижимал к груди свое дитя, шепча:

– Девочка моя, моя радость…

Увидев дочь на руках у Ретта, Скарлетт бросилась к ней, осыпая поцелуями, плача и смеясь:

– Кэти, солнышко… Как ты? Ты голодна?.. Они не били тебя? Не издевались? Проклятые цыгане! Никогда больше не отпущу тебя ни на шаг. Что это за лохмотья?.. Бетси, срочно приготовь ванну, это все надо выбросить или сжечь. Как бы Кэт не нахваталась блох…

– Мамочка, я хочу кушать. Меня никто не бил. Я хотела уйти, но они не пускали.

– Я покормлю тебя прямо в ванной. Закажите обед в номер. И горячего молока, – распоряжалась Скарлетт, унося дочь из гостиной.

Кэти перекусила, сидя в ванне, а затем пообедала вместе со взрослыми. Ее смуглые щечки разрумянились, влажные черные локоны блестели в свете ламп. Она сама положила на колени накрахмаленную салфетку, чтобы не запачкать нарядное розовое платье. Скарлетт и Ретт не сводили с нее счастливых глаз. Миссис Брютон тоже любовалась девочкой.

– Жаль, Элеонора не дожила, – вырвалось у нее со вздохом.

Скарлетт поджала губы и незаметно покачала головой, указывая глазами на Ретта, который помрачнел при этих словах.

– Когда вы возвращаетесь в Чарльстон? – поспешила задать вопрос Салли.

– Мы не вернемся туда, – ответила Скарлетт. – Возможно, заедем ненадолго перед Рождеством или позже, к концу бального сезона. Вначале мы посетим Бостон, Нью-Йорк и навестим моих родственников в Атланте.

– Вы собираетесь жить в Атланте?

– Нет, конечно, – покачал головой Ретт. – Мы еще не решили, где осядем. Возможно, это произойдет не скоро.

– Мы будем путешествовать. Я, как и Ретт, не желаю сидеть на одном месте.

– Кэт тоже нравится путешествовать, правда? – обратился Батлер к дочери.

– Да. Ретт водил меня в зоопарк, и еще он купил мне браслетик. Раньше я не любила города, но с Реттом гулять интересно.

– Не любила города? – переспросила миссис Брютон.

– Кэти – дитя природы, – пояснила Скарлетт. – Она почти всю свою жизнь провела, бегая по лесу, лазая по деревьям. У нее была собственная башня.

– Игрушечная?

– Нет, самая настоящая. Большая старинная башня, ее тысячу лет назад построили мои предки.

– Оказывается, вы представительница древнего рода?.. – удивленно протянула Салли.

– В одной книге я прочитала, что все люди на земле – представители древних родов. Вы согласитесь с этой мыслью, если вспомните, что все мы произошли от Адама и Евы, – улыбнулась Скарлетт.

– Браво, дорогая! – вставил Ретт со смехом. – Таким заявлением можно поставить на место любого сноба.

– Одна из моих приятельниц, английская графиня, сказала как-то, что аристократия и члены королевской фамилии – такие же люди, как все остальные. И она права. Мои предки были могущественны в свое время, а теперь О'Хара в Ирландии всего лишь бедные арендаторы. А если моя дочь, не имеющая титула, выйдет замуж за графа – ее дети станут лордами и, возможно, когда-нибудь войдут в королевскую семью.

Глаза Ретта насмешливо блеснули.

– Ты мечтаешь породниться с королевой Великобритании?

– К тому времени королева Виктория умрет, – совершенно серьезно заявила Скарлетт. – Она уже и так немолода. Альберт-Эдуард, принц Уэльский, не слишком крепок здоровьем и вряд ли будет править долго. Но у него есть сын, Джордж…

Салли смотрела на рассуждающую о престолонаследии Скарлетт с изумлением, а Ретт едва сдерживал смех.

– Прекрати фантазировать, моя прелесть. Этак ты до Папы Римского дойдешь. Не обращайте внимания, Салли. Это издержки длительного общения с английской аристократией. Они там все помешаны на титулах и родстве с королевской династией.

Скарлетт не смутилась, а только рассмеялась.

По окончании обеда Ретт усадил дочь к себе на колени и принялся расспрашивать:

– Расскажи, Кэт, как получилось, что ты попала к цыганам?

– Я играла с девочкой в прятки, а цыганка дала мне яблоко и повесила на шею свои бусы. Она говорила на чужом языке, но я поняла, что она зовет меня с собой.

– И тебе было не страшно идти с такой оборванкой? – не поверила миссис Брютон.

– Не одежда красит человека, – нахмурившись, возразила Кэт.

Взрослые опешили от такого заявления, только Скарлетт понимающе улыбнулась.

– Грейн, старая знахарка, жившая в лесу неподалеку от нашего дома, ходила в лохмотьях, но отказывалась от денег и одежды, которую я ей предлагала. Она очень мудрая женщина. Кэти дружила с ней.

– Да, Грейн хорошая, – подтвердила девочка. – Она умеет предсказывать и заговаривать раны.

– Итак, цыганка повела тебя с собой… – напомнил Ретт.

– Мне было интересно, и я пошла. Мы пришли в дом, где было много детей. Они тоже плохо одеты. Цыганка сняла с меня платье и отдала одной девочке. А меня одела в другое, старое и рваное. Они все говорили на незнакомом языке. Я не хотела играть с ними и решила уйти. Тогда цыганка заперла меня в сарае.

– Что ты ела эти два дня? Где спала?

– Я спала на соломе, а еду мне приносила другая девочка. Я просила пирог или яйцо, но был только хлеб и вода.

– Ты очень боялась? Наверное, ты плакала? – спросила Салли.

– Я боялась, но немного. И я не плакала. Я знала, что мама или Ретт найдут меня.

– Почему ты была в этом уверена?

– Потому что мы еще не приехали в страну, где не бывает дождей.

Разморенная сытной едой, Кэт захотела спать. Попрощавшись с Салли Брютон, Скарлетт удалилась с дочерью в другую комнату. Вскоре гостья покинула номер.

Когда Скарлетт вернулась в гостиную, Ретт курил у раскрытого окна.

– У нас на сегодня билеты в Оперу. Дают «Севильского цирюльника», – сообщил он, оборачиваясь.

Зеленые глаза Скарлетт сузились, и она прошипела, как рассвирепевшая кошка:

– Думаешь, после всего, что произошло, я пойду развлекаться? Нашел время!

Батлер небрежно пожал плечами.

– Остынь, моя прелесть. Ведь все кончилось хорошо? Именно так, как предсказала цыганка. Я потерял самое дорогое, но нашел…

– Неужели ты веришь в эту чушь?

– Не верил раньше, но после того, как сбылось… – Ретт пыхнул сигарой и, глядя на завитки дыма, уплывающие в окно, задумчиво проговорил: – Интересно, что значит «потеряешь несколько лет жизни»?

Скарлетт раздраженно пожала плечами.

– Понятия не имею. Ты говоришь о каких-то предсказаниях, как будто Кэт украли из-за них. Ее увела цыганка, потому что ты не следил за ней. Кто говорил, что не будет спускать с ребенка глаз?.. Нет, теперь уж я на шаг Кэти от себя не отпущу! Насколько проще в деревне: там все друг друга знают, там нет чужаков. Попробовали бы цыгане сунуться на мою землю!.. Вот что, Ретт, я хочу уехать как можно скорее. Я не смогу спать спокойно, пока мы не покинем Париж.

Глава 7

На следующий день Батлер забронировал роскошную каюту на трансатлантическом корабле «Империал», который отправлялся из Портсмута в Бостон через неделю. Путь из Парижа до английского порта занимал почти двое суток, поэтому выехать следовало не позднее ближайшего понедельника.

В это же утро пришла телеграмма из агентства по найму персонала. Нашлась гувернантка, немного говорящая по-английски и желающая переехать в Америку.

Скарлетт засомневалась:

– Нужна ли нам гувернантка, если есть Бэтси? Найдем учительницу для Кэт на родине.

– Иметь гувернантку-француженку всегда считалось хорошим тоном, – возразил Ретт. – Наша дочь сейчас в таком возрасте, что без труда освоит с ней французский язык.

– Ты думаешь? Жаль, мама никогда не говорила с нами по-французски, тогда бы мне не пришлось постоянно просить тебя переводить. Не представляешь, какой идиоткой я чувствую себя, когда ничего не понимаю!

– Догадываюсь, – с усмешкой протянул Ретт. – Возможно, эта дама и тебя научит?

Мадемуазель Эжени Леру оказалась не дамой, а молоденькой девушкой с золотистыми кудрями, взбитыми в высокую прическу. Большие голубые глаза ее были широко распахнуты, что придавало округлому личику выражение восторженной наивности, небольшой носик чуть вздернут, а губы, казалось, вот-вот улыбнутся.

Ожидая в гостиной, мадемуазель Леру с интересом оглядывала роскошные апартаменты, а когда хозяева вошли в комнату, с готовностью вскочила с позолоченного дивана и мелодичным голоском поприветствовала их:

– Бонжур мадам, бонжур мсье…

Скарлетт кивнула с царственной улыбкой и уселась возле инкрустированного перламутром столика. Пока она оценивала внешность и наряд соискательницы – темно-синюю юбку с высокой талией и скромным турнюром и бледно-голубую блузку, обтягивающую высокий бюст, – Ретт жестом предложил той занять место напротив и уселся сам.

– Итак, вас зовут Эжени Леру, – начал он по-французски, – и вы согласны путешествовать с нашей семьей…

– Мне сказали в агентстве, что вы отправляетесь в Америку.

– Это так. Сейчас мы едем в Соединенные Штаты, однако вряд ли долго пробудем там. Согласны ли вы следовать с нами далее? Возможно, мы вернемся в Европу уже весной.

Губы Эжени дрогнули. Улыбка казалась по-детски искренней.

– Это будет зависеть от того, насколько я привяжусь к своей воспитаннице. Хотя я считала конечным пунктом американский континент.

– Вы намеревались остаться в Америке навсегда?

– Я так думала. Я много слышала и читала об этой стране.

– И что же вы читали? – поинтересовался Ретт.

– Я читала мадам Бичер-Стоу…

Скарлетт нахмурилась, разобрав это имя в потоке французской речи.

– … Эдгара По, Марка Твена, Томаса Мэйна Рида, Уолта Уитмена, Фенимора Купера, Эмерсона…

– Интересный набор предпочтений, – хмыкнул Батлер и обернулся к Скарлетт. – Ты не находишь, дорогая?

– Нахожу, – фальшиво улыбнулась она. – Мадам Бичер-Стоу следовало бы предать суду за вранье. Эдгар По, по-моему, ненормальный. Человек в здравом уме не станет заносить такой бред на бумагу. Уитмен – янки, к тому же, ты знаешь, я не большая поклонница поэзии. Эмерсон – занудный морализатор.

– А чего еще ожидать от отставного пастора? – вставил Ретт. – Что скажешь об остальных?

Казалось, он экзаменует не новую гувернантку, а Скарлетт.

– Рид мне нравится. Интересно и загадочно. Купер?.. Думаю, это литература для мальчишек. Индейцы, охотничьи тропы и все такое. А по поводу Марка Твена… Ты не находишь, дорогой, что пора уже читать Кэти «Приключения Тома Сойера»?

– Ставлю сотню, что примером для нее станет не Бэкки Тетчер, а Геккльбери или Том.

Скарлетт, до этого державшаяся с достоинством герцогини, невольно хихикнула. Затем обратилась к девушке:

– Вы читали эти книги на языке оригинала, мисс Леру?

– Нет, нет! – отвечала по-английски гувернантка. – Я не хорошо знать английский. Понимать немного, говорить немного, читать – совсем немного.

– Ты думаешь, нам подходит такая учительница? – быстрым шепотом спросила Скарлетт у Ретта.

– Кэти пойдет в школу или наймем ей учителей. Гувернантка, моя дорогая, это всего лишь нянька для подросшего ребенка. Пусть говорит с Кэт по-французски, этого достаточно.

– А мне как с ней общаться?

– Зачем тебе общаться с гувернанткой?

Скарлетт промолчала. Она вспомнила наивную Гэрриэт Келли, скрасившую несколько месяцев ее одинокой жизни в Баллихаре.

– Надо спросить, сколько ей лет и где она получила образование.

– Месяц назад мне исполнилось девятнадцать, – ответила на вопрос Эжени, старательно выговаривая английские слова. – Я учиться в пансион при католический монастырь, папа отправить меня туда после смерти моей матушки, я была всего десять лет.

– Ваш отец жив?

– О нет! Он умереть два года назад и не оставить мне денег. Поэтому я нуждаюсь работать.

Скарлетт сочувственно кивнула.

– Так вы католичка?

– Да, мадам.

– Хорошо, вы сможете преподать своей воспитаннице основы христианской морали. Чему еще вы сможете обучить ее?

– Вот аттестат из пансиона, – перешла на французский мадемуазель. – Пение и музыка мне давались отлично, а еще рисование. По математике и естествознанию оценки не такие хорошие, зато по французской грамматике всегда был высокий балл.

Ретт подержал в руках документ, передал его Скарлетт, вопросительно кивнув. Она едва заметно пожала плечами.

– Давай позовем Кэти, пусть она решает.

Дочка вбежала в комнату с куклой в руках.

– Солнышко, эта тетя будет твоей гувернанткой, как Гэрриэт. Ты помнишь Гэрриэт?

Кэти кивнула и спросила:

– А у нее есть сын?

– Нет, – улыбнулась Эжени. – Я не иметь детей.

– А кто же будет со мной играть?

– Я с тобой играть.

– Тетя так странно говорит…

– Меня зови мадемуазель Эжени.

– А просто Эжени можно?

– Нет, Кэт, – Ретт притянул дочь к себе и обнял. – Ты уже большая, и надо учиться говорить так, как принято среди взрослых.

– Хорошо, я буду играть с мадемуазель Эжени. Пойдемте в мою комнату, у меня много игрушек.

– Подожди, детка, беги пока одна, нам надо договорить. Итак, мадемуазель Леру, – обратился Ретт к гувернантке, – если вы согласны воспитывать и учить нашу дочь, то будем считать, что мы договорились. Жалованье вас устраивает?

– О, да, мсье Батлер, вы очень щедры.

– Хорошо, в таком случае я забронирую для вас каюту. Корабль в Америку отплывает из Портсмута в среду. Утром в понедельник мы ждем вас здесь.

Путешествие до Нью-Йорка заняло более двух недель, но пассажиры фешенебельного парохода не скучали. Каждый вечер в салоне проходили концерты небольшого оркестра. Кэт, прежде знакомая лишь с ирландской музыкой, была буквально зачарована мелодиями из популярных опер и балетов.

Ретт наблюдал за ней с неослабевающим интересом.

– По-моему, у нашей дочери музыкальный слух, – сообщил он Скарлетт.

После вопросов об устройстве парохода, почему он плывет, а не тонет, Кэт с самым серьезным видом выслушивала его объяснения, и Ретт сделал вывод, что умнее ребенка на свете нет.

Глядя, как Кэти аккуратно расправляет оборки своего нарядного платьица и надевает крошечные браслетики, он видел в ней будущую кокетку Скарлетт. А заметив, что девочка, отказываясь от помощи, карабкается по крутому трапу, подумал, что упорством дочь в него.

– Это удивительный ребенок, – не уставал он повторять.

– И такой воспитала ее я, – гордо улыбалась в ответ Скарлетт.

– Судя по тому, что ты рассказывала, я бы назвал это отсутствием всякого воспитания… – скептически усмехнулся Батлер.

– Именно в этом и заключается мой метод. Полная свобода, никаких сдерживающих рамок, никакого давления. Но ты ведь видишь, при этом Кэти совсем не капризна. Ей все можно объяснить. Она всегда получала, что хотела и что я могла ей дать. А если не могла – я старалась объяснить, почему, и она ни разу не впадала в истерику по поводу отказа.

– Кто бы мог подумать, что из тебя получится столь мудрый педагог!

– Только что ты назвал это отсутствием воспитания, – притворно нахмурилась Скарлетт.

Их шутливые перепалки по разным поводам больше не раздражали ее. Даже за сарказмом и насмешками Ретта она видела его любовь. Пожалуй, никогда в жизни она не чувствовала себя столь счастливой и спокойной и мечтала, чтобы так продолжалось вечно.

Ретт выглядел радостным и умиротворенным, раны его зажили, и он с гордостью прохаживался по палубе, держа за руку дочь, которая своей броской красотой притягивала взгляды публики. Все вокруг отмечали сходство девочки с отцом, и вскоре Кэт задала матери вопрос:

– Тетя сказала, что я похожа на папу. Папа – это тот, кто женился на маме?

Скарлетт улыбнулась:

– Ты все правильно понимаешь. Они хотят сказать, что вы с Реттом похожи. И у тебя, и у него черные волосы, густые брови, вы оба смуглы. Скоро мы с Реттом поженимся, и он станет твоим папой.

– Нет. Сначала женятся, а потом детки родятся. У всех так. У Кэтлин, у Энни, у Маргарет… Сначала была свадьба, а потом дети.

Батлер счел нужным вмешаться.

– Ты права, Кэт. Только дело в том, что у нас с твоей мамой уже была одна свадьба. Давно. Очень давно, когда тебя не было на свете… Потом я уехал, далеко-далеко, и слишком долго не давал о себе знать. Мама решила, что я умер, и стала считать себя вдовой. Ты понимаешь, кто такая вдова?

– Да, вдовы носят черные платья и всегда плачут.

– Потрясающе точное определение! – Ретт и Скарлетт переглянулись. – Так вот, детка, нам с мамой надо опять пожениться, чтобы она не считалась вдовой, а ты стала моей дочерью. Но это просто формальность.

– А что такое формальность?

– Формальность – это то, что на бумаге. Это документы. По документам я пока не отец тебе. Вот когда нам выдадут бумагу, что мы с мамой поженились, тогда я и стану настоящим отцом.

– А сейчас ты какой – ненастоящий?

– Я и сейчас настоящий, – улыбнулся Ретт и подмигнул. – Можешь потрогать. Можешь подергать меня за волосы, за нос. Мне будет немного больно – значит, я настоящий?

Принимая игру, Кэт с серьезной миной ухватила отца за нос и лишь после улыбнулась.

Скарлетт ощутила, что слезы умиления застилают ей глаза. Поморгав, чтобы отогнать их, она сказала:

– Доченька, теперь, когда ты все поняла, можешь называть Ретта папой.

Эжени Леру тоже не преминула отметить сходство Батлера с дочкой и поинтересовалась, отчего девочка называет его по имени. Она спросила Ретта об этом, когда Скарлетт переодевалась к обеду в каюте, а Кэти бегала вокруг кнехтов с толстыми канатами. Пространство огромного корабля казалось девочке новым неизведанным миром, и она активно его осваивала.

– Мы с миссис Батлер были женаты, раньше, – не нашел нужным скрывать Ретт, – потом развелись, и Кэти была рождена вне брака. Так случилось, что я долго не знал об этом. Я жил в Америке, а Скарлетт в Ирландии.

Заметив удивление и любопытство на лице гувернантки, он усмехнулся:

– В жизни всякое случается, мадемуазель Леру. Как только достигнем берегов Америки, мы со Скарлетт вновь поженимся, в Нью-Йорке или в Бостоне, и на родину – а мы с американского Юга – приедем супругами с дочкой.

– Расскажите мне об Америке, мистер Батлер. Я знаю, там была война, из-за рабства. Рабов освободили…

– Лучше бы не освобождали, – пробормотал себе под нос Ретт, но Эжени не успела понять короткую английскую фразу. – Да, вас еще и на свете не было, когда рухнула империя хлопка, государство в государстве, край, богатство которого было создано руками рабов.

– Рабство – это ужасно! – с чувством воскликнула Леру. – Один человек не может владеть другим, как какой-то вещью.

– Наверное, так. Однако около двадцати лет назад, когда разразилась война, почти каждый южанин, даже не имеющий ни одного раба, не согласился бы с вами. И, вы вряд ли поверите, среди них были и негры. Спросите хоть Бетси о довоенной жизни…

– Бетси?

– Вы состроили брезгливую гримасу, мадемуазель, а только что говорили, что все люди равны.

– Конечно, равны! Только я никогда не разговаривала с неграми.

– Привыкайте, скоро вы окажетесь в краю, где чернокожих даже больше, чем белых.

– Так много?

– А как вы думали? Причем среди них попадаются не очень любезные, так что заранее советую не разгуливать по незнакомым местам в одиночестве. Во многих городах Америки женщинам вообще не принято ходить поодиночке.

Скарлетт вышла на палубу и некоторое время незамеченной наблюдала за беседующими. Она вынуждена была признать, что не испытывает симпатии к гувернантке дочери. Молодость и красота Эжени ее раздражала.

«Молочно-белая кожа, щечки как розаны, голубые наивные глазки и ни одной морщинки на лице. По сравнению с ней я старуха. Ретт видит это, и каждый день будет видеть… Как любезен он с ней! А она смотрит ему в рот, прикидывается дурочкой, чтобы польстить мужскому уму. О, я сама когда-то вела себя так, чтобы заинтересовать мужчину, но теперь мне это не нужно. Я поумнела, и мой ум, моя зрелость – тоже достоинство. Ведь созревший виноград слаще зеленого? Единственное преимущество этой девицы – отсутствие морщинок. Но я тоже не развалина. Я знаю, что очень хороша, и пока еще мужчины провожают меня восхищенными взглядами. Пока. Сколько это может продлиться?.. Три года? Пять? Десять лет?.. О, как не хочется стареть! А может, я и не состарюсь так быстро? Ведь есть женщины, которых щадит неумолимое время?»

– О чем разговор? – подошла она к Ретту и взяла его под руку.

– Мадемуазель интересуется историей Америки, она расспрашивала меня о войне. Я рассказал, что тоже успел повоевать за права Юга. Мисс Леру осуждает рабовладение.

– Все его осуждают, но никто не задумывается о том, что обычный наемный труд мало чем отличается от рабства.

– Любопытная мысль… – хмыкнул Ретт.

– Наемный рабочий тоже подневолен, – горячо заговорила Скарлетт. – Он должен трудиться, чтобы быть сытым, кроме того, заботиться о крыше над головой, об одежде и собственном здоровье. А если рабочий семью заведет, так ему еще и содержать всех. Но работу не всегда можно найти. Ведь случаются экономические кризисы, природные катаклизмы, когда рабочие руки никому не нужны. Я в Ирландии содержала огромный штат прислуги и наемных работников, но когда случилась засуха, меня так и подмывало уволить половину, потому что хозяйство мое стало убыточным. Я просто кормила лишние рты за свой счет.

Эжени напряженно слушала, пытаясь понять смысл английской речи. Ретт в удивлении покачал головой:

– Неужели не уволила? Это так не похоже на тебя…

Скарлетт сверкнула на него глазами из-под сведенных бровей.

– По дорогам и так бродили тучи нищих, просили подаяние или искали хоть какую работу.

– Но это были белые свободные люди, а не рабы! – попыталась вставить Эжени.

– Наши рабы после освобождения так же шатались неприкаянные, и некоторые готовы были на преступление ради куска хлеба.

– Вот-вот, – поддержала Ретта Скарлетт. – А до войны заботу об их пропитании, о крыше над головой и здоровье брали на себя хозяева. И что-то я не припомню, чтобы они так уж стремились избавиться от этой заботы.

– Ты нарисовала пасторальную картинку, дорогая. Не все было так радужно. Кое-где рабы восставали против хозяев.

– А рабочие не восстают? – раздраженно воскликнула Скарлетт. – И арендаторы, свободные люди? Уж мне ли этого не знать!

– Пару месяцев назад во время восстания было сожжено поместье Скарлетт в Ирландии, – пояснил Ретт гувернантке.

Кукольное личико Леру вытянулось в соболезновании:

– О, это ужасно! Мне очень жаль, мадам.

Скарлетт кивнула, и перевела разговор:

– По-моему, бегая полдня по пароходу, Кэти уже нагуляла аппетит. Во всяком случае, я очень хочу есть. Пойдемте?

За шестнадцать дней путешествия Кэт привыкла к своей гувернантке. Она даже выучила несколько французских слов, и со стороны казалось, понимает почти все, что говорит ей мадемуазель Леру. Скарлетт, прислушиваясь к щебету Эжени, пыталась уловить смысл по отдельным знакомым словам. Отчего-то ей было неприятно постоянно спрашивать у Ретта, что та сказала.

Глава 8

Нью-Йорк встретил их ярким солнцем, чему Скарлетт несказанно обрадовалась. Она уже забыла, что в конце октября может быть настолько тепло.

Корабль медленно входил в обширную гавань. Путешественники собрались у борта в предвкушении, что скоро, наконец, ступят на твердую землю.

– Смотрите, какой большой форт! – указала Скарлетт налево.

– Это остров Бэдлоу, дорогая, и форт Вуд. Крепость имеет форму звезды.

– Интересно…

Ретт криво усмехнулся:

– Еще интереснее то, что Уильям Шерман выбрал его местом для статуи, которую Франция подарила Соединенным Штатам к столетию Декларации Независимости.

– Генерал Шерман? – нахмурилась Скарлетт.

– Да, и его выбор одобрен Конгрессом.

– А где же статуя? – всматривалась она в очертания острова.

– Ее установят как раз посередине форта, сейчас готовят соответствующий ее размерам постамент. Средства для его строительства собирают по всей Америке на благотворительных выставках и ярмарках.

– Вроде тех, что устраивали наши конфедераты во время войны?

– Размах побольше, – покачал головой Ретт. – Тут требуются огромные деньги. Статуя будет представлять собой фигуру женщины в римском хитоне, с факелом в руке. «Свобода, озаряющая мир» – таково ее название. Полностью она еще не готова. На Всемирной выставке в Филадельфии три года назад я видел ее фрагмент – медную руку с факелом. Кажется, она была футов сорока в длину.

– Сорок футов? – поразилась Скарлетт.

– А вся фигура – триста. Если мне не изменяет память, на ее отливку пойдет около трехсот тонн меди. Будущую статую называют восьмым чудом света, и уже несколько лет она не сходит со страниц газет.

– Я не читала американских газет, – пожала плечами Скарлетт.

Оставив справа по борту остров Говернорс, пароход приближался к Манхэттену.

– Еще крепость! – указала пальчиком Кэт.

– Батарея, – пояснил Ретт. – Она была построена, чтобы охранять Нью-Йорк, но, кажется, с нее не было произведено ни одного выстрела.

Миновав крепость, корабль двигался вдоль доков к месту своего пристанища.

– Что там впереди? – всматривалась Скарлетт. – Неужели такой огромный мост?

– Он еще не достроен. Когда он соединит Манхэттен с Бруклином, то станет самым грандиозным мостом в мире.

– Здесь все грандиозное, – окидывала взглядом город Скарлетт.

– Я говорил, дорогая, что Нью-Йорк тебе понравится?

– Он огромен!

– И продолжает расти, – кивнул Ретт. – Не только вширь, но и ввысь. Владельцы здешней земли, можно сказать, нашли золотую жилу – нигде в Америке участки не стоят так дорого. И цены еще взлетят, как только научатся строить дома выше семи этажей.

– Семи?.. Бог ты мой – как же туда забираться, на седьмой этаж?

– Для этого изобрели замечательные приспособления – лифты. Ты садишься в кабинку и возносишься в ней на нужный этаж. Но не это останавливает многоэтажное строительство.

– А что же?

– Водопровод. Нужны мощные насосы, способные поднять воду выше, чем на пятьдесят футов. Как только эта техническая проблема будет решена, многоэтажные дома станут расти один за другим. Говорят, в Нью-Йорке уже около миллиона населения, и народ продолжает прибывать, и всем им нужна крыша над головой.

– Выходит, земельные участки здесь выгодное дело?

– Да уж, повыгоднее, чем в Атланте, – не сдержался от ехидного замечания Ретт.

Скарлетт не ответила, она была поглощена разворачивающейся перед ней панорамой.

Пока ехали по городу в наемном экипаже, Скарлетт, Кэти и Эжени с нескрываемым любопытством глазели по сторонам. Особенно их поразили поезда, с грохотом проносившиеся по металлическим эстакадам где-то в вышине.

– Ужасный шум, – вздрагивала каждый раз Скарлетт, и кивала на почерневшие от копоти кирпичные дома: – Как люди могут жить здесь?

– Не волнуйся, дорогая, – успокоил ее Ретт. – Мы поселимся там, где тихо. Несколько лет назад на месте заболоченной пустоши разбили чудесный парк. Вырыли искусственные озера, насыпали холмы, проложили дорожки для гуляющих. Глядя из окон гостиницы, мне казалось, что я в деревне, где-нибудь в Европе, а не в центре самого большого города Америки.

Отель «Плаза» отличался от всех, что прежде видела Скарлетт, американским размахом и современным комфортом.

– Здесь все устроено даже лучше, чем в «Ритце»! – восторженно восклицала она, осматривая просторные апартаменты на втором этаже.

– Неужто мы до Америки доехали! – радостно вздыхала Бэтси. – Вот бы еще до Мемфиса добраться…

– Ты что, хочешь уехать в Мемфис? – заволновалась Скарлетт. Ей не хотелось терять служанку, к которой уже успела привыкнуть.

Бэтси покачала головой.

– Я бы поехала, мисс Скарлетт, да кому я там нужна? Старых господ нет. Я уж лучше с вами да с мисс Кэти. Больно я к вам привязалась.

На следующее утро, оставив Кэти в парке под присмотром мадемуазель Леру, Ретт повез Скарлетт на прогулку по Пятой Авеню.

– Ты говоришь, что эти роскошные дворцы построены совсем недавно? – заинтересованно оглядывалась Скарлетт. – А выглядят, как старинные. Нечто подобное я видела в Дублине. А этот – прямо как дом в Париже, на улице Оперы, ты помнишь?

Ретт кивнул.

– У Нью-Йорка нет своего лица, возможно потому, что население его слишком разнородно. В Новом Орлеане живут в основном потомки французских колонизаторов, и архитектура там креольская, в Чарльстоне – тоже колониальный стиль. А сюда съезжаются авантюристы со всего мира, наживают деньги и воплощают свои детские мечты о роскоши, кто как ее представляет.

– Авантюристы?..

– Конечно. Но это и неплохо. Именно они, с их энергией и подчас неправедными деньгами, построили этот город. И дали работу новым иммигрантам, тоже людям с авантюрной жилкой. Ведь для того, чтобы покинуть отчий край, нужна определенная смелость.

– Ты знаешь, а это ведь правда… Возьми ирландцев, живущих в Америке, и тех, кто остался на родине. Только и хватает смелости, что поджигать дома людей, которые дают им работу.

Видя, как помрачнело лицо Скарлетт от набежавших воспоминаний, Ретт поторопился ее отвлечь:

– Погляди, кошечка, это огромное здание – музей. Компания Метрополитен построила его совсем недавно. Может, зайдем?

– Не хочу, – хмуро отказалась она. – Думаю, все самые известные полотна я видела в Париже.

Экипаж покатил дальше. На одном из перекрестков Скарлетт обратилась к вознице:

– Что это за собор?

– Собор Святого Патрика, мэм, – ответил кучер.

– В тебе говорит ирландская кровь, дорогая, – насмешливо блеснул глазами Ретт. – Сооружение внушительное…

– Он больше чем Нотр-Дам. И какой красивый!

– Похоже, он еще строится…

– На башни денег не хватило, – отозвался спереди возница, – вон, леса-то по сторонам – это будут башни. А сам собор в прошлом году освятили.

– Мне бы хотелось зайти, – сказала Скарлетт, увидев распахнутые двери, и попросила остановиться.

Они прошли под стрельчатые своды. Собор был почти пуст. Служка топтался перед алтарем, меняя свечи, да две женщины сидели недалеко от прохода.

Скарлетт бормотала слова молитвы, склонив очи долу, а Ретт, положив шляпу на колени, присел рядом с ней на скамью, оглядывая внутреннее убранство храма. Над входом нависал изукрашенный деревянной резьбой балкон органа. Десятки люстр спускались на цепях, дополняя мягкий свет дня, едва пробивающийся сквозь витражи. Колонны, уходя ввысь, сплетались в арки, и, истончаясь, терялись под высоким сводом с нервюрами. В конце центрального нефа возвышался алтарь.

– Может, обвенчаемся здесь? – прошептала Скарлетт, обернувшись.

– В католическом храме? Ты забыла, дорогая, я протестант.

– Чепуха. Думаю, тебя никто и не спросит.

– Я должен подойти к пастору и поцеловать ему руку? Нет, ни за что! Даже ради тебя, моя прелесть.

Представить себе Батлера, целующего руку мужчине, пусть и священнику, было невозможно, и Скарлетт невольно хихикнула.

– Скажешь ему, что ты протестант, но готов обвенчаться по католическому обряду.

– Придется мне на это пойти, – вздохнул он с деланным трагизмом, – иначе ведь ты не отстанешь! Но нам понадобятся свидетели. Возьмем мадемуазель Леру?

– Она знает, что мы не женаты? – поразилась Скарлетт.

– Я ей сказал – смысла скрывать не было. Она все равно когда-нибудь узнала бы правду, или стороной, или от Кэт.

Мысль о том, что гувернантке известно, что они с Реттом живут вне брака, была неприятна, но Скарлетт поторопилась отогнать ее.

– Хорошо. А кто будет свидетелем жениха?

– У меня здесь полно приятелей – любой из них будет рад присутствовать на церемонии.

– Янки?

– Пора оставить предубеждения, Скарлетт. Мы не на Юге, здесь кругом те, кого ты называешь янки, хотя, если посмотреть глубже, лишь некоторые из них подходят под это определение.

– Я прекрасно знаю, что янки были выходцами из Новой Англии, но для меня это голубые мундиры и выскочки-северяне.

– Не будем спорить о терминологии. Так ты согласна видеть на своей свадьбе северянина?

– Да, но не больше одного. Никаких торжеств, никакой шумихи. Объявление в газете, регистрация в мэрии и дальше, в Бостон.

Спустя пять дней они обвенчались в соборе Святого Патрика, подтвердив регистрацию брака в мэрии Нью-Йорка. В качестве свадебного подарка Скарлетт получила от мужа документы на участок площадью 8 акров в самом центре Манхэттена.

– О, дорогой! – в восторге кинулась она ему на шею.

Довольный произведенным эффектом, Ретт заметил:

– Ты можешь возвести на этой земле все, что хочешь: отель, универмаг… Однако, надеюсь, ты не затеешь строительство прямо сейчас?

– Конечно, нет. Послезавтра мы отправляемся в Бостон, затем в Атланту. Я послала в Тару телеграмму, написала, что мы приедем через пару недель.

Но увидеть Бостон ей было не суждено. В ответ на телеграмму Скарлетт от Уилла Бентина пришло известие о том, что Сьюлин при смерти.

– Ретт, я не понимаю, – растеряно пробормотала Скарлетт, прочитав депешу. – Ведь Сью моложе меня… И сейчас не война, и наверняка нет эпидемии тифа.

– Мелани умерла в мирное время, – напомнил Ретт.

– Но Мелани… О, неужели?.. Уилл говорил, что со Сьюлин что-то не в порядке. Последняя девочка далась ей нелегко, и они не собирались больше заводить детей.

– Нечего гадать, дорогая, мы ничего не узнаем, пока не приедем на место.

Глава 9

В Джонсборо их встречал Уэйд. В первую минуту Скарлетт показалось, что время повернуло вспять, настолько сын стал походить лицом на своего отца, Чарльза Гамильтона.

Неловко, стесняясь, Уэйд принял объятия матери, затем подал руку Ретту. Кэти во все глаза смотрела на молодого человека.

– Знакомься, Уэйд – это Кэт, твоя сестра, – представил Ретт, подталкивая девочку в сторону брата.

Явно ничего не понимая, Уэйд пожал протянутую смуглую ручку.

– Я потом все объясню тебе, – быстро проговорила Скарлетт. – Почему Уилл нас не встретил? Надеюсь, Сьюлин…

– Тетя очень плоха, и дядя Уилл не отходит от нее ни на минуту, – впервые открыл рот Уэйд и покосился на юную блондинку, которая с интересом оглядывалась по сторонам.

– Да, я не представила тебе мадемуазель Леру, она присматривает за Кэт.

Гувернантка подарила юноше приветливую улыбку, в ответ тот кивнул, залившись румянцем.

– С нами еще Бэтси. Надеюсь, в твоем экипаже найдется место для всех?

Поглядев на горы чемоданов и сундуков, Уэйд с сомнением покачал головой.

– Я приехал на двуколке, в нее едва четверо поместятся, для багажа придется нанять какую-нибудь повозку.

– Я поищу кого-нибудь, – вызвался Ретт, и направился к зданию станции, возле которого ошивалось несколько негров. Один из них за сходную цену согласился подвезти Бетси с поклажей.

Скарлетт не стала расспрашивать Уэйда о болезни сестры, решив, что лучше узнать все от Уилла или от самой Сьюлин.

Экипаж катил по красной дороге мимо убранных хлопковых полей, перемежающихся сосновыми лесами и кизиловыми рощами. Кэти вертела головой, расспрашивала Ретта, что растет на этой земле. Она сообщила ему, что видела, как убирают пшеницу и овес. Скарлетт не прислушивалась к щебету дочери, она смотрела на пологие красные холмы и полной грудью вдыхала воздух родины, ощущая, что не так уж рада на этот раз.

«Прошло почти шесть лет с тех пор, как я решила отказаться от Тары. Тогда я выбрала своим домом Баллихару. Ее больше нет. Так где же мой дом? Где мое место на этой земле?»

Будто почувствовав, о чем она думает, Ретт взял ее руку и слегка сжал. Она благодарно взглянула на мужа. Он, только он. Где бы ни быть – лишь бы с ним. Рядом с Реттом она дома.

Четыре девочки встречали их на крыльце Тары. На удивление, Элла оказалась выше Сьюзен, которая в детстве всегда смотрелась старше двоюродной сестры. На фоне черноволосых кузин дочь Скарлетт выделялась своими медно-рыжими кудрями. Округлое белое личико, слегка обсыпанное веснушками, выглядело миловидным.

«Красавицей она не стала, – отметила про себя Скарлетт, обнимая Эллу, – и вряд ли будет, однако уже не смотрится такой пассивной и тупой, как в детстве».

Она искренне порадовалась, что вид дочери не вызвал в ней раздражения, как бывало прежде. Возможно, они еще сумеют сблизиться.

Наспех поцеловав племянниц, и попросив их позаботиться о приехавших, Скарлетт поторопилась наверх, в бывшую спальню своих родителей.

Сгорбившись и склонив голову, Уилл сидел возле кровати. Скарлетт неслышно подошла и положила руку ему на плечо. Он обернулся, взглянул безо всякого удивления и, тяжело опираясь на свою деревяшку, встал со стула.

Мельком приложившись к его щеке, Скарлетт обратила свой взор на сестру. Она не видела Сьюлин около пяти лет, но сейчас едва узнала, настолько разительной оказалась перемена. На кровати лежала худая как щепка женщина с поредевшими седыми волосами. Вглядываясь в постаревшее, иссушенное болезнью лицо, Скарлетт ощутила, что слезы жалости жгут ей глаза. Пожалуй, впервые в жизни она испытала сострадание к Сьюлин, с которой враждовала чуть ли не с пеленок.

Узнав сестру, умирающая искривила губы, как будто собралась плакать. Чтобы не доводить до этого и самой не разреветься, Скарлетт усилием воли взяла себя в руки и твердо проговорила:

– Я приехала, Сью, и поверь, я сделаю все, чтобы ты поправилась. Я приглашу самого лучшего доктора из Атланты!

Пергаментные веки больной сомкнулись, из-под выцветших ресниц скатилось несколько слезинок. Промокнув их своим платком, Скарлетт коснулась сложенных на груди костлявых рук.

– Мы с Уиллом выйдем на минутку, мне надо отдать распоряжения.

Подхватив зятя под руку, она повлекла его в коридор.

– Уилл, неужели это конец? – встревожено спросила она, прикрыв дверь в спальню. – Неужели ничего нельзя сделать?

– Нет, – покачал он головой. – Доктор Симпсон из Фейетвилла сказал, что это грудная жаба. Сьюлин часто хваталась за сердце в последнее время, да только некогда ей болеть было. А потом случился приступ, такой страшный… Я думал, помирает. Она упала на месте и лежала прямо вся черная и задыхалась. Тогда Сью выкарабкалась, да только сил ходить у нее не стало. И сил говорить тоже. Все молчит, да плачет иногда. Доктор сказал, что следующий приступ ее доконает, и ждать этого недолго.

– Я все равно вызову врача, из Атланты. Нельзя сидеть и ждать, когда она умрет…

Уилл пожал плечами и безнадежно махнул рукой.

Скарлетт спустилась вниз. В гостиной три ее племянницы чинно сидели на старом плюшевом диване, а Элла подсела к Ретту, который вполголоса беседовал о чем-то с Уэйдом.

– Где Кэт? – спросила Скарлетт у мужа.

– Я отпустил ее с мадемуазель пройтись по двору. Наверняка она в конюшне.

– Надо сейчас же отправить телеграмму в Атланту. Доктор Мид вряд ли практикует, но можно обратиться к кому-то другому. Кажется, мистер Райт считался хорошим врачом?.. Ретт, подпишись своим именем, на твой зов он скорее откликнется.

– Да, мы знакомы, и довольно коротко.

– Попроси его приехать как можно скорее, хотя бы завтра утром.

– Хорошо. Я напишу телеграмму, а Уэйд отвезет ее в Джонсборо.

Скарлетт замерла с напряженным лицом, что-то обдумывая.

– Что, все так плохо? – участливо спросил Ретт.

– Хуже некуда. Грудная жаба. Был очень тяжелый приступ, она едва не умерла. Элла, – обратилась она к дочери, – для нас найдутся две комнаты? Мы останемся здесь, пока Сьюлин не выздоровеет или… – Скарлетт запнулась на секунду и завершила: – Но об этом мы не должны думать.

– Можно достать старую кровать с чердака, и тогда мы с девочками поместимся в одной комнате, – встала с места Элла.

– Пойдем, ты мне покажешь, где будет жить Кэт со своей гувернанткой. Нам с Реттом подойдет любая комната.

«Дом уже не в таком плачевном состоянии, как пять лет назад, – отметила Скарлетт, идя вслед за дочерью. – И все-таки гувернантка будет удивлена тем, что хозяева, снимавшие лучшие апартаменты в Париже и Нью-Йорке, привезли ее в столь скромное жилище. Ну и пусть! Плевать на то, что она подумает. Мадемуазель Леру подписала контракт и должна сопровождать нашу семью, куда бы мы ни поехали».

Пройдя вместе с Эллой на кухню, дав указания Далиле и еще одной негритянке, новенькой, имени которой не знала, Скарлетт вернулась к больной.

Уилл держал в руках закрытый псалтырь и вполголоса читал по памяти. Подождав, пока он закончит очередной стих, Скарлетт попросила оставить ее со Сьюлин наедине. Уилл покорно вышел.

Умирающая лежала с закрытыми глазами так тихо, что казалось, уже не дышит. Скарлетт присела на стул, взяла сестру за руку.

– Сью, ты слышишь меня?

Сьюлин открыла глаза. В ее оцепенелом взгляде читался страх близкой смерти.

– Ты можешь говорить?

Не дождавшись ответа, Скарлетт заговорила сама, торопливо и сбивчиво.

– Я должна тебе сказать, что сожалею обо всем, что было. Наверное, я лишила тебя счастья… Но тогда мне казалось, что это единственный выход, единственная возможность добыть денег, не потерять Тару. Тогда я, не думая о тебе, солгала Фрэнку… Конечно, я дурно поступила. Знала бы ты, как мучила меня совесть, когда он погиб… И, если ты думаешь, что бог не наказал меня за это, так утешься – он наказал меня, наказал одиночеством на долгие годы. Только когда родилась моя Кэт, я частично избавилась от него… У меня дочь, она от Ретта. Он не знал, что будет ребенок, и опять сбежал от меня, а потом развелся и женился на другой.

Казалось, сестра не слышит ее, во всяком случае, во взгляде, который был устремлен на Скарлетт, ничего не изменилось.

– Все эти годы я жила в Ирландии, совсем рядом с местом, где родился наш отец, там до сих пор полно О'Хара. У меня был большой дом и много земли. Но дом сожгли повстанцы несколько месяцев назад, вместе с деревней, которую я восстановила практически из руин. И как раз в тот день меня нашел Ретт. Он овдовел, и теперь мы опять вместе – он, я и наша дочь.

Обескураженная молчанием сестры, Скарлетт умолкла, а когда вновь заговорила, в глазах стояли слезы, все расплывалось, как в тумане. Голос ее звенел мольбой:

– Сейчас я счастлива, но у меня такое ощущение, Сью, что если ты не простишь меня, все вернется опять – и одиночество и боль… Сьюлин, прости меня за все! Если ты не простишь, я не смогу спокойно жить дальше…

Скарлетт ожидала кивка или просто утвердительно опущенных век, но вместо этого у больной вдруг некрасиво отвалилась нижняя челюсть, выпученные глаза закатились. Сьюлин стала хватать ртом воздух и захрипела, при этом грудь ее вздымалась неравномерно, редко.

Скарлетт глядела на нее с ужасом, не зная, что делать, как помочь… Она положила свою прохладную ладонь на покрытый испариной серый лоб сестры, но та не почувствовала. Хрипы становились все реже, и вдруг тело ее изогнулось дугой в последнем вздохе, и она затихла.

Скарлетт даже не сразу поняла, что сестра мертва. Она все гладила ее лоб, вглядывалась в лицо, пока не заметила, что зрачки широко открытых глаз совершенно неподвижны, жилка на шее не бьется, и дыхания нет.

– Уилл! Уилл! – кинулась она к двери.

На крик прибежал не только Уилл, но и девочки, которые бросились в ноги кровати и безудержно зарыдали.

Скарлетт не могла плакать. То, что сестра умерла именно тогда, когда она ждала от нее прощения, потрясло ее до глубины души. В этом было что-то зловещее, похожее на знак свыше.

– Ретт, мне не по себе, – призналась она мужу ночью. – У меня такое ощущение, что я убила Сьюлин. Зачем я начала говорить ей все это?

– Действительно – зачем?

– Не знаю. Мне хотелось… Ну, как отпущение грехов… Она ведь умирала, и мне хотелось, чтобы она успела меня простить. А она не простила, предпочла умереть как раз в этот момент. Лучше бы она умерла не при мне! Как это тяжело – ты представить себе не можешь…

– Тебе жаль сестру?

Вздернутая бровь Ретта показывала, что он не слишком верит в это.

– Конечно, жаль. В конце концов, мы одной крови, хотя… Мы с детства ссорились и никогда не были близки, ты ведь знаешь. А потом еще эта история с Фрэнком… Я хотела, чтобы она простила меня, чтобы ушла в иной мир с легким сердцем.

– Постой, я запутался. Так о ком ты заботилась? О том, чтобы сестра, избавившись от злобы, попала прямиком в рай, или о себе, чтобы прощенной продолжать жить дальше?

Почувствовав подвох, Скарлетт раздраженно воскликнула:

– Не притворяйся, Ретт, ты все прекрасно понял! Я заботилась и о ней, и о себе. Да, и о себе! И не стыжусь в этом признаться. Потому что осознала свою вину и, естественно, рассчитывала на снисхождение.

– Твой эгоизм неистребим, а я-то думал, что ты изменилась! – расхохотался Ретт.

Скарлетт одарила его испепеляющим взглядом, и он прекратил смеяться.

– Я и изменилась. Я признала, что поступила дурно. Мало того, впредь я так не поступлю. Что, этого недостаточно для того, чтобы меня простили?

– И впредь не поступишь? – хмыкнул Ретт. – Вряд ли у тебя появится возможность утянуть у кого-либо из-под носа жениха. Напомню, миссис Батлер, вы неделю как замужем за мной.

– Ретт, убери руки! Ты с ума сошел, в такой день! Нет, нет и нет!

* * *

Для совершения траурной церемонии пригласили пастора из католического собора Атланты. Тем же поездом приехали Эшли Уилкс с Гэрриэт и Кэррин, спешившая из Чарльстона ухаживать за больной сестрой, а попавшая на похороны.

Весь предыдущий день Скарлетт смотрела на плачущих племянниц и собственную дочь и не могла придумать, как их утешить, а потом слова пришли сами.

– Много лет назад старая миссис Фонтейн, бабушка нынешнего хозяина «Мимозы», сказала мне: «Когда женщина перестает бояться – это очень плохо». Если женщина не в силах плакать – это тоже плохо. Когда умерла моя мама, была война. Она умерла без меня. А я в это время пробиралась проселками в Тару из Атланты, на старой повозке, которую тянула издыхающая кляча. По пути я видела трупы, оставленные на полях сражений, но они не пугали меня, я не смотрела на них, у меня была цель – добраться до дома, под защиту своей матери. Но когда мы добрались – я, Уэйд, Мелани Уилкс с новорожденным Бо, и дурочка Присси, – оказалось, что мамы уже нет. Сью и Кэррин лежали без памяти с тифом, а мой отец потерял разум от горя… Если бы я могла плакать тогда… Но у меня не было сил, и я не имела права плакать. Кроме меня некому было позаботиться обо всех. Вы можете плакать, девочки, о вас есть кому позаботиться. У вас есть отец – замечательный человек, он из тех, кто жизнь положит, лишь бы вы были счастливы.

Она погладила вздрагивающие головки, одну за другой, а затем потянула свою дочь за руку – ей надо было выяснить, останется ли Элла в Таре теперь, когда нет в живых Сьюлин.

Скарлетт уединилась с дочерью в бывшем кабинете Эллин. Здесь ничего не изменилось – то же высокое бюро и та же потертая кожаная софа. Оглядевшись и вздохнув, Скарлетт устроилась на ней, Элла присела рядом.

В душе Скарлетт не испытывала желания брать дочь с собой, она сознавала это и чуточку стыдилась своего равнодушия.

«Это не так уж необычно, – пыталась она найти себе оправдание. – Мисс Элеонора признавалась, что любила Ретта несравненно больше, чем Росса или Розмари, и мама любила меня не так, как Кэррин и Сью. Да кошка и та отдает предпочтение одному котенку из помета, вылизывает и кормит его лучше, чем других. Наверное, это в порядке вещей. Но я обязана предложить Элле поехать с нами, иначе будет неправильно».

– Доченька, – пожалуй, впервые она обратилась к Элле так ласково, – мы с Реттом и Кэти скоро уедем отсюда и вряд ли вернемся. Скажи, ты не хотела бы поехать с нами? Я не могу сказать – куда. Мы собираемся путешествовать, и не знаем, когда и где решим осесть и жить постоянно. Подумай хорошенько, готова ли ты покинуть сестер, брата, этот дом, друзей? Наверняка уже есть юноша, в которого ты влюблена…

Бледные щечки Эллы зарделись, она смущенно отвернулась.

– Я спрашиваю об этом, уважая твои желания. Многие матери считают себя вправе решать за детей, но я так не думаю, тем более ты уже почти взрослая.

Это было и правдой, и отговоркой одновременно. Скарлетт не хотела брать ответственность в столь важном решении на себя, тогда пришлось бы взять дочь с собой. А так оставалась возможность другого исхода. Расчет ее оказался верным. Элла тихо промолвила:

– Я не хочу уезжать, мама. Простите.

Скарлетт вздохнула, стараясь не выказать облегчение. Ведь в глубине души она опасалась, что постоянная жизнь с дочерью причинит ей неудобства.

– Я уважаю твое решение и думаю, это правильно. Ты выросла в этом доме и ты старшая среди девочек, поэтому можешь взять на себя заботу о них и о хозяйстве. Не думаю, что тебе будет слишком тяжело. Я надеюсь уговорить Кэррин остаться здесь. Вдвоем с ней вы вполне справитесь.

Возможность поговорить с Кэррин выдалась не сразу. В день ее приезда были похороны и поминки, затем Скарлетт хлопотала о размещении всех в тесном доме. Наверху было всего четыре спальни, поэтому Кэррин ночевала в одной комнате с Кэти и гувернанткой, а Эшли с Гэрриэт пришлось поместить в спальне супругов Бэнтин, откуда накануне вынесли тело покойной Сьюлин. Уилл сказал, что будет ночевать в кабинете.

На похороны приехали ближние соседи – недавно овдовевшая, седая, но по-прежнему энергичная Беатриса Тарлтон с дочерьми, Алекс Фонтейн с Салли. Кое-кто прикатил из Джонсборо и Фейетвилла. Традиция оказать почтение умершему, даже если не был с ним в большой дружбе, оказалась самой живучей из всех.

Обряд прощания на небольшом кладбище Тары прошел спокойно и размеренно. Священник читал молитвы, окружающие могилу люди застыли в скорбном молчании, девочки в черном, как галчата, стояли, прижавшись друг к другу и всхлипывая. Скарлетт обнимала младших племянниц, бок о бок с ней возвышался Ретт с непроницаемым лицом. В ряду близких оказалась и Гэрриэт. Она совсем не знала Сьюлин, однако Эшли мог считать себя почти родственником. Он долго жил под одной крышей с покойной, а с Уиллом его связывала крепкая мужская дружба.

Когда первые комья красной земли упали на гроб, Скарлетт вздрогнула. Сердце ее сжалось при воспоминании о череде смертей и похорон, преследовавших ее в прошлой жизни, здесь, в Джорджии. Два ее мужа, отец, мама, Бонни, Мелани, Мамушка… И вот еще одна ниточка оборвалась, все меньше связывает ее с этим краем.

Скарлетт утерла платочком набежавшие слезы и ухватилась за локоть Ретта. Тот незаметно погладил ее руку, и это невесомое прикосновение придало ей сил.

Наполненный скорбными хлопотами день прошел для Скарлетт как в тумане. Не так она хотела встретиться с Эшли, Тарлтонами и Фонтейнами. Она мечтала вернуться триумфаторшей, под руку с Реттом, показать всем свою необыкновенную дочь. Но никому сегодня не было дела до смуглой девочки, тихо сидящей в углу со своей бонной, и никто не подал виду, что удивлен присутствием Батлера, даже Эшли. С безупречной вежливостью он пожал протянутую Реттом руку, сказал несколько необязательных фраз, представил свою жену и отошел в сторону.

Гэрриэт была поражена и шепнула Скарлетт второпях:

– Эшли говорил, что ваш муж жив, но мы не думали, что вы можете сойтись вновь. Я очень рада за вас и за Кэт.

Кэррин старалась разделить заботы Скарлетт, но держалась молчаливо, отрешенно, казалось, пребывание в отчем доме для нее мучительно.

Скарлетт решила, что обязана уговорить сестру вернуться в Тару, но отложила разговор до того времени, когда в доме останутся только свои.

Это произошло на следующий день. После обеда Уэйд повез Уилксов в Джонсборо к вечернему поезду, Уилл занялся делами заброшенного за последние дни хозяйства, девочки поднялись в свою комнату, а Ретт, велев оседлать лошадь покрепче, отправился на прогулку, прихватив с собой Кэт. Гувернантка верхом не ездила, и это почему-то обрадовало Скарлетт.

Кэррин сидела в гостиной одна. На взгляд Скарлетт, она в своем монашеском одеянии смотрелась среди привычной с детства обстановки довольно дико.

– Кэррин… – присела рядом Скарлетт.

Сестра не обернулась, за четырнадцать лет она привыкла к другому имени – Мария-Юзефа. Глядя на портрет Соланж Робийяр, она проговорила задумчиво:

– А маминого портрета ни одного не осталось.

– Есть один, детский, в доме дедушки в Саванне. И бабушкин там тоже есть – очень хороший. Тетушки разве не говорили тебе? Кстати, как они поживают? Ты ездила к ним?

– Нет, – покачала головой монахиня. – С тех пор, как они перебрались в Саванну, мы только переписываемся.

– Я думаю, – после небольшой паузы заговорила Скарлетт, – тебе пришло время покинуть монастырь.

Кэррин подняла кроткие глаза на старшую сестру.

– Почему? Я не хочу его покидать. Там я обрела покой, там я нужна.

– Здесь ты нужна больше. В этом доме три сироты, они слишком малы, чтобы заботиться о себе и своем отце.

– А ты? – удивилась Кэррин. – Ты ведь всегда мечтала жить в Таре, ты даже выкупила треть имения у церкви.

– Позволь напомнить, что мне бы не пришлось платить пять тысяч долларов за земли своего отца, не надумай ты уйти в монастырь! – не сдержалась Скарлетт. И добавила уже спокойнее: – Обстоятельства за эти годы изменились, я больше не стремлюсь быть землевладельцем. В Ирландии у меня тысячи акров, и сейчас я мечтаю их продать, только вряд ли удастся выручить столько, сколько я вложила в эту землю. Кроме того, мой муж ни за что не согласится жить здесь. Мы вообще вряд ли останемся в Америке, поэтому я не могу взять племянниц с собой. Путешествовать с целой оравой… Да и Уилл не отпустит своих дочерей.

– Ты предлагаешь мне заменить Сьюзи, Элен и Кло мать?

– А почему нет? У тебя из родни были только мы с сестрой и наши дети. Теперь Сью нет…

– Я не могу вернуться сюда… – тихо вздохнула Кэррин. – Слишком много тяжелых воспоминаний.

– Воспоминаний?! – вскричала Скарлетт. – Что такого ты потеряла, чего не потеряла я?.. Мои потери во сто крат тяжелее, но я не спряталась от мира за толстыми стенами. Это слабость, Кэррин, обыкновенная слабость и эгоизм! Подумай хотя бы об Уилле, он ведь любил тебя когда-то…

Сестра опустила глаза.

– А как же мои ученицы, девочки из монастырской школы?

– Найдутся другие учительницы, не хуже тебя. Племянницам ты нужнее.

– Меня не отпустят…

– Они не имеют права. Разве церковь купила тебя со всеми потрохами?

Кэррин передернуло от грубости сестры.

– Но я дала обет послушания…

– А также безбрачия и нестяжательства? – язвительно добавила Скарлетт и хотела уже сказать, что церковь понимает под нестяжатльством, но сдержалась. Сейчас не время ссориться с сестрой.

– Ты можешь отказаться от обета, я знаю, так бывает.

– Но для этого должны быть веские причины.

– А три племянницы-сироты не достаточная причина? Кто позаботится об их воспитании, кто последит за домом? Можно считать, что вырастить их – твой долг, очередное послушание.

Она не стала уточнять, что ее собственная дочь тоже останется в Таре, это несущественно. К тому же Элла старше всех девочек и поможет Кэррин, отвыкшей от домашних хлопот на монастырском пансионе.

– Я должна съездить в Чарльстон, поговорить с настоятельницей, – почти сдалась Кэррин.

«С этой занудой? – внутренне вскипела Скарлетт. – Я прекрасно помню, что она не любит говорить ни да ни нет, только время тянет».

– Обойдемся письмом, – заявила она. – Тебе помочь его написать? Я научилась писать очень любезные отказные письма, пока жила в Ирландии.

– Нет, спасибо. А ты уверена, что Уилл не будет против?

– Конечно, не будет. Во-первых, не один он хозяин этого дома и плантации. А во-вторых – ты развяжешь ему руки. Представь, каково это мужчине – не только на плантации работать, но и за домом следить, и детей воспитывать?

Посчитав, что вопрос решен, Скарлетт поднялась.

– Бумага и чернила в кабинете. И пожалуйста, покажи мне письмо перед тем, как отправить.

Накинув коричневый ирландский плащ, она покинула дом. Прошлась по двору, заглянула в коровник и на конюшню. Она заметила, что дела у Уилла, должно быть, идут неплохо. Везде царил порядок, лошади не выглядели изнуренными, убранные поля вспаханы. Миновав ограду, она спустилась к реке, дышащей прохладой и спокойствием, и тут увидела Ретта. Крупная рыжая кобыла шла шагом, впереди седла сидела Кэти. Она помахала матери рукой и обернулась к отцу: скачи быстрее. Батлер тронул лошадь коленями, и она прибавила шагу. Скарлетт невольно залюбовалась ими. Отец и дочь, вместе, такие похожие, такие любимые. Они приблизились, и Кэт соскользнула в материнские объятия. Скарлетт горячо прижала ее к груди.

– Ах ты, мое солнышко! Вы далеко ездили?

– Прокатились пару миль в сторону Фейетвилла и вернулись, – ответил за дочь Ретт. – Я вижу, ты приободрилась, дорогая?

– Немного. Я уговорила Кэррин оставить монастырь и поселиться здесь.

– Мудрое решение, – хмыкнул Ретт. – И очень в твоем духе. Эллу опять оставляешь на сестру?

– Насколько я поняла, она не хочет с нами ехать. Не знаю, как Уэйд…

– Насколько я понял, он тоже… – с саркастической усмешкой отозвался Ретт.

– Что тебя не устраивает? – в раздражении заговорила Скарлетт. – Я не собираюсь тащить их с собой против воли. Я дала себе слово – ни в чем не давить на своих детей.

– Хорошая отговорка, когда не хочешь ими заниматься.

– Когда я хочу, мама играет со мной, – вставила Кэт и вприпрыжку побежала под сень столетних сосен.

– Вот видишь! Ретт, я понимаю, ты всегда считал, что я недостаточно люблю Эллу и Уэйда. Но что поделать, если это действительно так? Я не научилась любить их, и они не любят меня так, как следовало бы, и тут уж ничего не попишешь. Я дала им то, что смогла – материальное благополучие. Они ни в чем не нуждаются. Скоро Уэйд получит наследство своего отца, которое я, между прочим, сберегла по возможности. Эллу ждет приличное приданое. Сейчас я предоставила им выбор, и они его сделали. Я считаю, что поступаю правильно.

Ретт промолчал, наблюдая, как Кэт собирает сосновые шишки.

– Мы можем ехать уже послезавтра, – сообщила Скарлетт.

– Слава всевышнему! Со времен войны у меня не было такой неудобной постели. Ноги все время съезжают с табурета.

– Это моя кровать, я спала на ней до семнадцати лет. Мне и в голову не могло прийти, что когда-нибудь на ней развалится такой великан, как ты!

Ретт спрыгнул с лошади и заключил жену в объятия. Она на мгновение прильнула к нему. Скарлетт до сих пор не могла привыкнуть, что он навеки рядом, и не упускала случая показать ему, как счастлива. Запечатлев на его щеке поцелуй, она отстранилась.

– Сколько ты собираешься пробыть в Атланте? – поинтересовался Ретт.

– Пару дней, не больше. Особых дел у меня там нет. Повидаюсь с адвокатом. Думаю покончить со строительством. Посмотрим на город и дальше.

– Триумф отменяется?

– Какой еще триумф? – не поняла она.

– Ты ведь собиралась заявиться в Атланту победительницей, под ручку с мужем и дочерью? И рассказывать во всех гостиных, как танцевала в Дублине с вице-королем…

– А что, неправда? – нахмурилась Скарлетт. – Ты разве не видел это собственными глазами?

– Правда. И жаль, что самую сладостную свою мечту тебе не осуществить.

Она глядела вопросительно, и он пояснил:

– Ты не можешь блеснуть в Атланте своими парижскими платьями, – Ретт притворно вздохнул и тут же рассмеялся.

– Что смешного? И мог бы вспомнить, что леди в трауре не наносят визитов. Так что в Атланте нам делать действительно нечего. Поедем в Чарльстон, там никто не знал мою сестру, и траур можно не соблюдать.

– И даже твои тетушки там больше не живут, так что никто тебя не осудит.

Скарлетт нахмурилась, и он поспешил добавить:

– Шучу, моя прелесть. Мы поедем в Данмор-Лэндинг – там сейчас чудесно. Совсем тепло, сад в цветах, и ни одного москита. Розмари ждет нас.

Глава 10

Они провели в Лэндинге полтора месяца. Против ожидания, невестка встретила Скарлетт с распростертыми объятиями. Стало понятно, что счастье Ретта для Розмари важнее всего, а она не могла не заметить, как счастлив ее брат. Крошка Кэт совсем растопила сердце старой девы. Розмари проводила много времени в обществе девочки и ее гувернантки, которая была рада поболтать с мисс Батлер по-французски.

Скарлетт почитала бы себя абсолютно счастливой, если бы не два обстоятельства. В комнатах вновь отстроенного дома – а Ретт восстановил родительский дом во всем прежнем блеске – и в любовно ухоженном саду ей все время мерещилось незримое присутствие Анны Хэмптон. Гравюра на стене, ваза на этажерке, куртина роз – Скарлетт безошибочно определяла, что украшено руками Анны, что сделано по ее почину.

Новая опочивальня супругов Батлер находилась в противоположном крыле, а в прежней поменяли мебель, но Скарлетт все равно не могла забыть, что несколько лет хозяйкой этого дома была Анна, которую, даже понимая абсурдность своих предположений, она все-таки считала коварной разлучницей.

Второй причиной ее беспокойства стала мадемуазель Леру. В первый же день испытав ревность к молодости гувернантки, Скарлетт не могла избавиться от этого чувства. Она все время помнила, что Ретт не может не видеть, насколько хороша своей свежестью Эжени, и знает, что Скарлетт годится ей в матери. И хотя мужа не в чем было упрекнуть, он держался с мадемуазель Леру безукоризненно вежливо, но их беседы на беглом французском, когда Скарлетт успевала выхватить ухом лишь отдельные слова и ничего не понимала, раздражали ее безмерно. Она пыталась учить язык по найденному в библиотеке лексикону, но написание французских слов настолько отличалось от произношения, что она оставила эту затею. Она хотела поучиться у бойко лопочущей Кэт – но детский запас слов не годился для перевода взрослых разговоров.

– О чем вы постоянно болтаете? – как-то спросила она у Ретта перед сном.

– С кем?

– С гувернанткой.

– Так, о пустяках. О воспитании, о французской революции, сегодня говорили о колонизации Америки. Я рассказал, что твои предки попали сюда через Гаити, а мои через Барбадос. Не преминул похвастаться, что у тебя в роду были древние короли Ирландии.

– А что члены твоей фамилии до сих пор владеют там целым графством, не забыл сказать? – съязвила Скарлетт. – Это ведь твои родственники?

– Настолько дальние, моя кошечка, что вряд ли они посчитают меня за родню. Но, тем не менее, это имя открыло мне двери в Дублинский замок – меня приняли за другого.

– Ах вот как ты туда попал… – усмехнулась она. – А я-то думала, ты действовал абордажным кинжалом. Почему ты сбежал тогда, Ретт? Мне было так больно, когда ты исчез…

– Понял, что не выдержу… Зачем спрашивать, ты и так все понимаешь…

Он нежно поцеловал ее в лоб, в глаза, затем столь же нежно коснулся губ, она раскрыла свои для поцелуя.

– О, Ретт, как я люблю тебя! Я так счастлива, что даже страшно порой…

– Чего ты боишься?

– Так не бывает… Со мной так никогда не было… И любовь, и богатство, и спокойствие – все вместе, и желать больше нечего…

– Ты ничего не желаешь? – удивился он. – А я желаю…

– Чего? – будто не поняла она, хотя догадывалась, что услышит сейчас.

– Я хочу тебя.

Жизнь в имении шла плавно и размеренно, главными вехами дня служили завтраки, обеды и ужины, перемежающиеся верховыми прогулками по округе и отдыхом в семейном кругу. Именно таким представлялось Скарлетт счастье в ее давних мечтах. Ретт любил ее и доказывал это едва ли не ежедневно, и она со всей страстью отвечала на его чувства. Однако спустя некоторое время однообразие текущих друг за другом дней стало ее угнетать. Ей совсем нечем было заняться. Розмари держала хозяйство Лэндинга в своих руках, и Скарлетт не хотела лишать ее этого удовольствия. К тому же она считала, что глупо забирать бразды правления у золовки, не намереваясь остаться здесь надолго.

С нетерпением ожидала она начала Сезона и говорила мужу, что не пропустит ни одного бала в Чарльстоне.

Они переехали в дом на Баттери незадолго до Рождества. Появление Ретта Батлера с новой старой женой да еще с пятилетней дочерью произвело меньше шума, чем следовало ожидать. Общество Чарльстона успело посудачить об этом после рассказа Салли Брютон о неожиданной встрече в Париже.

За прошедшие годы в городе произошли некоторые перемены. Власть в Южной Каролине наконец-то была передана гражданскому правительству штата, войска, кроме гарнизонов, обслуживающих форты, выведены. Жители вздохнули свободнее. Постепенно оживилась торговля, и мало-помалу город стал походить на довоенный Чарльстон, правда, без былого аристократического великолепия.

С уходом ненавистных военных несколько смягчились и принципы коренных южан.

– Надеюсь, ты не будешь настаивать, чтобы я носила серые блеклые тряпки, которые в твоем городе принято считать приличными нарядами? – спросила Скарлетт у мужа по приезде.

– А ты бы согласилась? – ухмыльнулся Ретт.

– Нет, конечно.

– Я так и думал. Успокойся, дорогая. Жертв не потребуется. За последние пять лет здешнее общество смягчилось в своей зависти к чужому богатству.

– Всегда считала, что это была именно зависть, а никакая не солидарность с бедняками, – высказала свое давнее подозрение Скарлетт.

– Кое-кто из здешней старой гвардии снова разбогател, кое-кто умер, а кто-то покинул город, как твои тетки, – объяснил Ретт. – Тон теперь задает среднее поколение, даже не мои, а скорее твои ровесники – им еще хочется получать от жизни удовольствие. Дамы вновь стали следить за модой, а джентльмены вспомнили о том, что забота о семейном благополучии – дело мужское. Торговля оживилась, появилось несколько новых фабрик, в том числе моя, по переработке фосфатов в удобрения.

– Давно было пора заняться делом, а не вздыхать о потерянных богатствах. Глупо оглядываться назад и плакать о том, чего не вернуть.

– Не всем свойственно подобное здравомыслие, моя прелесть. Некоторые, теша свою южную спесь, предпочтут черствую лепешку полной тарелке.

После того как Скарлетт нанесла визит вежливости Салли Брютон, знакомые дамы стали ежедневно навещать и ее. Они высказывались в самых теплых чувствах к Скарлетт, восхищались Кэти и ее сходством с Батлером, расспрашивали о жизни за океаном. Скарлетт принимала похвалы и восторги сдержанно, памятуя об уроках Шарлотты Монтагю. Этот новый тон еще более расположил к ней бывших приятельниц. Все наперебой звали Батлеров в гости, обещали Кэт гору сладостей и игры со сверстниками.

Балы чарльстонского Сезона не дотягивали по пышности и размаху до дублинских, но, тем не менее, Скарлетт с удовольствием ездила на них в сопровождении мужа. Ее появление в парижских нарядах неизменно вызывало зависть в женских рядах. Однако то, как достойно и любезно держала себя Скарлетт, заставляло самых язвительных дам прикусить язычки. Безупречное поведение миссис Батлер не позволяло критиковать ее.

Однажды в разгар бального сезона чета Батлеров отдыхала после обеда в библиотеке. Скарлетт перелистывала пришедший с последней почтой модный журнал, Ретт читал лондонскую «Таймс», рядом, устроившись за круглым столиком, рисовала акварельными красками Кэт. Мадемуазель, сидящая с раскрытой книгой здесь же, недавно научила ее рисовать кошек, и теперь, заполучив в руки карандаш, или кисточку, или просто кусок мела, девочка изображала очередного представителя семейства кошачьих. Закончив рисунок, Кэт подскочила к матери.

– Он похож на льва? Я гриву нарисовала.

– Да, солнышко – у тебя вышел настоящий лев! – похвалила Скарлетт, взглянув на листок. – Только не хватает кисточки на хвосте.

– «Тысячи жителей Великобритании отправляются в Южную Африку, мечтая разбогатеть», – зачитал Ретт, перевернув страницу газеты.

– В Южную Африку? – переспросила Скарлетт.

– «Алмазные залежи влекут к себе столь же сильно, как мифические копи царя Соломона», – Ретт усмехнулся и стал читать заметку вслух: – «Через пять лет после случайной находки первого крупного алмаза на берегах Оранжевой реки мир охватила настоящая "алмазная лихорадка", и вот уже десятый год искатели приключений, желающие быстро разбогатеть, стремятся в Южную Африку. Городок Кимберли на недавно присоединенной к британской колонии территории Оранжевого государства буров ныне стал приютом для тысяч старателей со всего света, мечтающих найти алмаз, подобный "Звезде Южной Африки". Напомним, что вес этого удивительного по чистоте камня равен восьмидесяти трем каратам.

Не всем удается быстро разбогатеть, однако нашему соотечественнику, сыну приходского священника Сесилу Джону Родсу улыбнулась удача. Вложив средства в инструменты, оборудование, помпу для откачки воды из шахт, он, обслуживая целую армию старателей, постепенно скупил половину алмазоносных участков вблизи бывшей фермы братьев де Бир, которые так опрометчиво покинули свою землю незадолго до "алмазной лихорадки". Деловая хватка мистера Родса тем более удивительна, что на момент начала своей карьеры молодому человеку едва сравнялось 18 лет».

– Ну, в этом-то нет ничего удивительного, – изрек Ретт, закрывая газету. – Именно молодым свойственно желание как можно скорее добиться успеха.

– Восемьдесят каратов – это много? – заинтересованно спросила Скарлетт.

– Очень. Пятикаратный бриллиант считается крупным, правда, при огранке много теряется.

Увидев, как сосредоточенно свела брови жена, Ретт ухмыльнулся и заметил с привычным сарказмом:

– С такой физиономией ты вновь похожа на владелицу лесопилки в Атланте.

Скарлетт очнулась.

– Не говори глупостей. Я просто вспомнила, что полгода назад ты собирался обосноваться как раз в Южной Африке и, кстати, говорил об алмазах.

Услышав про Африку, Кэти подошла к отцу.

– А львы живут ведь в Африке?

– Да, моя крошка. Там живут и львы, и жирафы, и бегемоты, и обезьяны. Сущий рай для охотника!

– Ты будешь стрелять в обезьян? – насупилась Кэт.

– Нет, конечно. Я, как истинный охотник, буду добывать мясо к столу, – с притворной серьезностью ответил Ретт, хватая дочь в охапку и поднимая на вытянутых руках.

Кэт засмеялась, но не завизжала от восторга. Когда отец отпустил ее, она сообщила:

– Я возьму с собой в Африку Пегги и Лугу. А там есть пони?

– Думаю, есть – это ведь британская колония, а англичане любят пони. И еще там есть зебры.

У девочки загорелись глаза:

– Я буду на них кататься?

– Не слышал о прирученных зебрах, моя принцесса. Но если хочешь покататься на пони сейчас, у нас есть полтора часа. Потом мы с мамой идем на бал.

– Нет, я хочу в свое убежище.

Девочка направилась к двери. Гувернантка тут же поднялась со своего места.

– Пойдем, Кэти.

– Нет, мадемуазель Эжени, я буду играть одна.

– Хорошо, тогда я просто погуляю по саду.

Когда девочка с гувернанткой покинули библиотеку, Скарлетт вздохнула:

– Меня беспокоит ее независимость, даже случай в Париже ничему ее не научил.

– Она еще мала, чтобы делать выводы и учиться на опыте.

– Другая на ее месте после похищения шагу бы от матери не ступила, а Кэти то и дело скрывается в вигваме, который ты построил в саду. Почему ей не скучно играть в одиночестве?

– Дорогая, ты сама не раз говорила, что Кэт особенный ребенок. Интересно, что творится в ее маленькой головке? У нее определенно сильно развито воображение, и она может сама построить вокруг себя целый мир.

– Розмари говорит, что еще месяц – и Кэти будет читать самостоятельно.

– Думаю, даже раньше – сестрица так рьяно взялась за обучение!

Скарлетт подошла к креслу мужа. Ретт притянул ее за руки и усадил к себе на колени. Она легко поцеловала его в губы, прижалась щекой к щеке и спросила:

– Ну, и когда мы едем?

– Куда?

– В Африку.

Ретт отстранился, заглядывая ей в лицо.

– Ты серьезно?..

– Конечно, – уверенно кивнула Скарлетт.

Она выскользнула из объятий и направилась к большому напольному глобусу возле окна. Ретт поднялся вслед за ней. Крутанув глобус, он указал на нижнюю оконечность Африканского континента.

– Вот он, Кейптаун.

– Здесь написано Капштадт, – наклонившись, всмотрелась Скарлетт.

– Это одно и то же. Десять тысяч миль по морю! В три раза дальше, чем Британские острова.

– Не в три, а в два с половиной, дорогой, – возразила она.

– Не стану спорить, ты считаешь лучше, – рассмеялся Ретт. – Неужели тебе хочется забираться в такую даль? Ты представить себе не можешь, насколько дикие там места. Даже телеграфа и железной дороги нет.

– Вот, кстати, тоже хороший бизнес – построить железную дорогу, – задумчиво проговорила Скарлетт. – Но добыча бриллиантов, наверное, выгодней?

– Ты в самом деле решила этим заняться?

– А почему нет? – передернула она плечами. – Или ты навек решил засесть в Чарльстоне?

Ретт изобразил горестный вздох.

– Я знал, что с тобой мне не видать спокойной жизни! Но, кошечка, в подобное путешествие нельзя собраться за три дня, надо дождаться времени года, когда плавание безопасно.

– И долго ждать?

– Ты только посмотри, как далек путь до Мыса Доброй Надежды: мимо Бермудских островов, острова Вознесения, острова святой Елены… На каком-то из них наверняка должна быть остановка для пополнения запасов пресной воды. Путешествие займет не меньше месяца. Будь я один и помоложе – не задумываясь пустился бы в эту авантюру, но у нас дочь.

– Это авантюра для тех, у кого нет средств, – парировала она, – на помпу для откачки воды и на… что еще там? Кирки, лопаты?

– Драги для промывки породы, – подсказал он.

– Вот именно, дорогой. Тебе нет нужды заниматься этим, как в молодости. Мы наймем людей, и они все сделают за нас.

Он вновь опустился в свое кресло, достал сигару, отрезал кончик, закурил и проговорил, разгоняя дым рукой:

– Похоже, идея нажиться на алмазах крепко засела в твоей головке. А как же мечта путешествовать? Ты хотела увидеть Рим, Европу. Может, вначале осуществим задуманную поездку?

Скарлетт отрицательно покачала головой.

– Пока мы будем путешествовать, там все расхватают! Раскупят все земли, на которых можно добыть алмазы!

– Раскупят… – усмехнулся он ее пылу. – Не знаю. Если это происходит так же, как с добычей золота, то, найдя месторождение, делают заявку на разработку участка. Земля не покупается.

– Ну и прекрасно. Особенно для бедняков, которые кинулись в Африку в надежде разбогатеть. А как добывают алмазы? Они что, валяются прямо на берегу реки?

Ретт пожал плечами.

– Никогда не интересовался этим вопросом специально. Давай заглянем в Британику. В этой энциклопедии есть все.

Он обернулся к книжной полке и достал толстый том Британской Энциклопедии. Пролистав до четвертой буквы алфавита, нашел нужную статью. Скарлетт склонилась над книгой рядом с ним.

– Алмаз – это тот же графит? – поразилась она, прочитав первые строки.

– Только по химическому составу. И то и другое – углерод. И древесный уголь тоже.

– Никогда бы не подумала, – пробормотала она, оторвавшись от чтения. – Но все эти ученые подробности скучны. Что там про добычу?

Глаза мужа бегали по мелким строчкам, а она ждала, когда он найдет нужное место.

– Вот, – наконец проговорил Ретт. – «Впервые алмазы были обнаружены в Индии еще до Рождества Христова, в россыпях. Легендарные копи Голконды дали миру почти все самые известные крупные алмазы: "Кохинор", "Шах" и пр.». – Ретт оторвался от статьи: – Ну конечно, Голконда, как я забыл?.. «К 18-му веку копи истощились. В двадцатых годах нынешнего столетия были обнаружены месторождения алмазов в Бразилии. На данный момент эта южноамериканская страна является центром мировой добычи алмазов».

Некоторое время он читал молча, затем захлопнул том.

– Про африканское месторождение в этом издании еще не упоминается. Итак, россыпи и копи. Алмазы могут залегать довольно глубоко, но происходят сдвиги в земной коре, и они оказываются близко от поверхности земли, тогда порода вымывается естественным образом, течением ручьев и рек, получаются россыпи. Все примерно как с золотом.

– И это богатство валяется буквально под ногами? – от удивления раскосые глаза Скарлетт округлились.

– Боюсь, ты бы прошла по россыпи необработанных алмазов, даже не заметив. В природном виде они вовсе не походят на бриллианты в твоем колье. Блеск им придает искусная огранка.

Скарлетт всерьез задумалась, меж бровей пролегла складка. Ретт несколько секунд наблюдал за ней и хмыкнул:

– Прекрати хмуриться, дорогая. От серьезной мыслительной работы женщины дурнеют.

Она тут же опомнилась и даже потрогала переносицу – не появилась ли морщинка.

– Мы едем туда, – заявила она твердо.

– Не раньше конца сезона, – возразил Ретт, но заметив, как недовольно блеснули глаза жены, добавил: – Зимой путешествие по Атлантике не доставит тебе удовольствия. Это даже хуже, чем февральская прогулка по Чарльстонскому заливу.

Вспомнив приключение, едва не окончившееся гибелью, Скарлетт помрачнела. Ретт подошел, взял ее за руку, поднял с кресла и прижал к груди.

– Мы отправимся за алмазами, Скарлетт, если ты этого хочешь. Только пусть наступит весна. А пока насладимся радостями, которые дарит нам Чарльстонский сезон.

Глава 11

Путешествие на Африканский континент оказалось мучительно долгим и не слишком комфортным. Этот корабль не был предназначен для праздных путешественников. Большую часть пассажиров составляли бедняки, отправившиеся искать богатство на другом конце земли.

Хотя Скарлетт не рассчитывала и в душе не желала этого, Эжени Леру выразила согласие ехать в Африку. Ретт предполагал, что на новом месте трудно будет найти гувернантку, и сам поговорил с француженкой. Скарлетт не знала, что он ей сказал, но ревниво прислушивалась к французской речи из соседней комнаты. Она не разобрала почти ни слова, однако по интонации ей почудилось, что мадемуазель приняла предложение чуть ли не с радостью.

«Леру влюблена в него, теперь не может быть никаких сомнений, – подумала Скарлетт, и сердце ее сжалось от нехорошего предчувствия. – Уволить ее безо всяких объяснений? Но что я скажу Ретту? Что мне невыносимо присутствие в доме юной красавицы? Что, глядя в зеркало, я понимаю: моя молодость уходит, как песок сквозь пальцы?.. Нет, это недостойно – лишать девушку работы лишь потому, что она молода и красива. Ретт будто не замечает ее восторженных взглядов, но мне ли не знать о его проницательности! Он видит людей насквозь и, конечно, давно понял, что пленил воображение этой Леру. А вдруг он поддастся искушению? Ведь сам говорил, что мужчины готовы любить первую встречную красотку. Вдруг это искушение пересилит любовь ко мне?.. Нет, – взяла себя в руки Скарлетт, – я не буду думать об этом. Этак можно спятить, если в каждой женщине видеть соперницу. Я должна уверить себя, что никакой опасности эта девчонка представлять не может. Ретт любит меня, и только меня!»

За время морского путешествия Скарлетт немного успокоилась. Гувернантка жила в каюте второго класса, и виделись они только во время прогулок по палубе и в столовой.

На тридцать девятый день после отплытия из Бостона корабль вошел в бухту Кейптауна. Открывшаяся взору пассажиров картина поражала своей величественностью. За выдающимся в океан Западным Мысом, на котором раскинулся город, возвышалась широкая гора, с плоской, словно срезанной ножом верхушкой. Над ней полупрозрачной кисейной скатертью распласталось облако.

«Столовая гора, знаменитая Столовая гора…» – послышались восклицания в толпе пассажиров, сгрудившихся на палубе.

Путешествие было окончено.

К началу 1881 года Кейптаун, полтора века остававшийся главным форпостом голландской Ост-Индской компании, уже более семидесяти лет считался столицей Капской провинции, колонии Великобритании. За эти годы англичане весьма преуспели в насаждении прогресса на южной оконечности африканского континента. Число английских построек в городе едва ли не преобладало над голландскими; владельцами отелей и лавок были преимущественно англичане; корабли, привозившие станки, машины, кофе, чай, и увозившие в метрополию капские вина – основной доселе продукт экспорта, – тоже принадлежали англичанам. В последнее десятилетие эти же суда доставляли в Кейптаун тысячи и тысячи людей, мечтающих найти богатство на берегах Оранжевой реки, и город стал перевалочным пунктом на их пути к счастью.

От алмазоносных земель Кейптаун отделяло около шестисот миль, и предприимчивые дельцы организовали прямо в порту конторы, занимающиеся отправкой добытчиков на конных фургонах вглубь страны, к берегам Вааля и Оранжевой реки.

Еще спускаясь с корабля по трапу, Скарлетт обратила внимание на толпы, осаждающие небольшие строения по ту сторону площади, и заволновалась:

– Ретт, неужели все эти люди приехали за алмазами?

– Скорее всего, да. Ты никогда не слышала, что желание разбогатеть один из основных человеческих инстинктов? Как видишь, конкуренция слишком велика. Может, откажешься от своих грандиозных замыслов?

– Не мели чепухи! Мы проделали такой путь не для того, чтобы вернуться назад. Надо бы узнать, как добраться до мест, где добывают алмазы.

– Но прежде стоит отдохнуть. Даже мне, любителю морских путешествий, это плавание показалось чересчур долгим.

Сделав последний шаг по трапу и ступив на берег, Скарлетт пошатнулась и ухватилась за рукав мужа.

– У меня земля под ногами качается, – обернулась она с улыбкой.

Прошло почти полвека с тех пор, как буры – голландские фермеры-колонисты – были вытеснены англичанами с давно облюбованных ими земель на южной оконечности африканского континента и в поисках новых пастбищ переселились на север, вглубь страны. Они обосновались в бассейне рек Вааль и Оранжевой. Однако край этот недолго оставалась прибежищем мирных скотоводов с их фермами и редкими небольшими поселениями. В середине шестидесятых годов неподалеку от поселка Хоуптаун был найден первый крупный алмаз, за ним еще несколько – и к концу десятилетия стало ясно, что по богатству залежей алмазов эти места не имеют себе равных в мире. В 1873 году министр колоний при правительстве Гладстона, Джон Вудхаус, граф Кимберли, аннексировал алмазоносные поля, и Хоуптауну было присвоено его имя.

За восемь лет Кимберли превратился в настоящий город. Основную часть его населения составляли алмазодобытчики, тысячами слетевшиеся на благословенную землю. Многим улыбалась удача – наткнувшись на россыпи алмазов, они перелопачивали свой участок на несколько метров, пока не заканчивался алмазоносный слой, и спустя месяц или два почитали себя богачами.

Но значительно больше повезло тем, кто сообразил скупать участки и поставить добычу алмазов на широкую ногу, используя наемный труд. Самыми удачливыми среди этих предпринимателей оказались двое: Сесил Родс и Барни Барнато.

Родс, пятый сын приходского священника, был отправлен родителями в Африку для поправки здоровья и помощи старшему брату, занимавшемуся выращиванием хлопка. Буквально через год начавшаяся «алмазная лихорадка» подвигла братьев перебраться на берега реки Вааль. Герберт и Сесил занялись добычей алмазов и вскоре смогли приобрести ферму братьев Де Бирс. Земля ее оказалась необычайно богата алмазами и после смерти Герберта досталась в наследство младшему брату. Но Сесилу Родсу показалось мало этого – он принялся предоставлять старателям оборудование, купил паровую помпу и откачивал воду из чужих шахт. В оплату за свои услуги он принимал алмазы, пай или долю участия в прибыли, и вскоре стал богатейшим человеком в Кимберли.

Айзекс Барнет, еврей из лондонского предместья, известный в Кимберли как Барни Барнато, хозяин «Барнато Даймонд Майнинг Компани», в юности мечтал стать актером, как его старший брат Гарри. Вслед за ним он устремился в Капскую колонию, и оказался там в 1873 году, вскоре после аннексии алмазных полей Кимберли. Здесь он понял, что амплуа уличного комика и фокусника приносит совсем немного. Айзек, к этому времени уже перекрестивший себя в Барни Барнато, быстро сообразил, чего недостает мужчинам в этом диком краю, приобрел партию сигар сомнительного качества и некоторое время торговал ими, разъезжая по приискам на пони. Сколотив первоначальный капитал, он приступил к скупке алмазов и алмазоносных участков.

В отличие от добытчиков-одиночек, Родс и Барнато не отказывались от разработки даже тогда, когда заканчивалась алмазоносная «синяя земля». Они были уверены, что стоит копать дальше, и не прогадали: под слоем пустой породы обнаружился следующий, залегающий вглубь, богатый алмазами пласт – «желтая земля». Барнато, а вслед за ним и Родс, начали скупать дома в бывшем «городе надежды», построенные во времена переселения буров – «великого трека». Снеся их, они принимались за разработку участков. В результате практически в центре Кимберли образовалась «Большая дыра», огромный и глубокий круглый котлован, в котором день и ночь копошились десятки тысяч наемных старателей. К середине 1881 года большая часть «Дыры» принадлежала Барни Барнато, немного меньшей владела компания Родса.

По прибытии в Кимберли Скарлетт с воодушевлением взялась за дело. Она купила с полдюжины участков невдалеке от города. В фантазиях ей представлялись ослепительные видения: горы бриллиантов, почище «Звезды Южной Африки» и «Кохинора». Однако попадавшиеся на ее участках алмазы были невелики и почти не имели ювелирной ценности. И жизнь в этой африканской глуши складывалась не так, как Скарлетт ожидала.

Едва они добрались до места, муж огорошил ее известием, что не будет заниматься добычей алмазов.

– Это была твоя идея, кошечка, вот ты и пыжься, – насмешливо заявил он. – Авось удастся обставить немощного сынка пастора или фокусника-еврея!

Скарлетт уговаривала Ретта, пыталась взывать к его самолюбию, но все без толку. Приобретя пакет акций компании Родса и довольно крупный куш в «Первой Электрической Кимберли», Ретт сообщил, что впредь собирается проводить время с приятностью, а бизнесом заниматься не намерен. Почти ежедневно они с Кэти выезжали в вельд на длительные верховые прогулки. Иногда вместе с новыми знакомыми он отправлялся на сафари, которое длилось по несколько дней. Среди местного общества у него нашлись партнеры для карточной игры.

Скарлетт пришлось смириться с тем, что будет вести бизнес в одиночку. По примеру Родса она взялась за продажу и сдачу в аренду старательского инвентаря. Нашла себе помощника, англичанина Уильяма Дэвиса. Отзывы о нем как об управляющем были самые благоприятные.

Дэвис показал себя человеком честным, и вскоре Скарлетт уверилась, что во всем может на него положиться. Это он посоветовал хозяйке возвести несколько бараков для горнорабочих. Народ в Кимберли все прибывал и прибывал. Гостиниц в городе было немного, и цены в них высоки, жилье в частных домах тоже недешево. Большинство наемных старателей ютились вокруг «Большой дыры» в палатках и хибарах, кое-как скроенных из жести консервных банок и керосиновых бидонов. Скарлетт согласилась с доводами Дэвиса. Некоторые из старателей могут захотеть переселиться в комнаты, имеющие пол, потолок и застекленное окно, потому что зимой, в июне-июле, ночи в этих местах очень холодные. Однако вести строительство столь же быстро, как в Атланте, в этих местах не получалось. Леса в округе не росли, дома возводили из камня или кирпича. Скарлетт понимала, что прибыль это дело принесет не скоро, но все равно почти ежедневно навещала строительство и наблюдала, как растут стены ее домов на Дуннел-стрит.

Население города составляла пестрая смесь авантюристов со всего света. В той части общества, к которой отныне принадлежали Батлеры, преобладали выходцы с Британских островов, но попадались и голландцы, и итальянцы, и евреи – как несостоявшийся актер Барни Барнато. Его супруга, Лия Барнато, сплотила вокруг себя жен местных нуворишей, инженеров и управляющих – не слишком многочисленный, но задающий тон в городе кружок. Миссис Батлер было предложено влиться в него, однако Скарлетт ограничилась лишь знакомством с дамами и отказалась участвовать в их благотворительных затеях, сославшись на занятия собственным бизнесом.

По делам Скарлетт разъезжала в слегка потертом кабриолете, доставшемся Батлерам вместе с домом в полумиле от Кимберли. Они купили его у вдовы удачливого алмазодобытчика. Прежний хозяин, Джон Вулш, воодушевленный свалившимся на него богатством, возвел для своей семьи просторный двухэтажный дом, однако прожил в нем совсем недолго. Привычка проводить вечера в барах и вспыльчивый характер довели Вулша до смерти во цвете лет. Ссора со случайным собутыльником оказалась роковой. Несмотря на то, что забияк развели в разные стороны, до дома Вулш не добрался. Наутро его тело было найдено в луже крови на пустыре за баром. При покойнике не оказалось ни кошелька, ни часов, поэтому убийство списали на случайных грабителей, тем более что у второго участника ссоры имелось твердое алиби: несколько человек утверждали, что провели с ним почти всю ночь.

Вдова Вулша приняла решение покинуть Африканский континент. Она продала алмазоносные участки мужа, избавилась от недвижимости и вернулась на Британские острова, в Норфолк, откуда была родом.

Вместе с домом и кабриолетом Батлерам достался Алистер Маферсон, исполнявший при Вулшах роль мажордома. Санди Маферсон прибыл в Кимберли семь лет назад, мечтая, как и все, быстро разбогатеть. Однако Господь, наделив шотландца завистливым и алчным характером, позабыл добавить к этому трудолюбие, упорство и деловую сметку. К тому же Санди имел сильную склонность к выпивке и игре. Зарегистрировав свой первый и единственный участок, он, еще не приступив к разработке, тут же спустил его в карты Вулшу. Участок оказался настолько богат алмазами, что Вулш озолотился, а Маферсон искусал все локти от зависти. Заливая горе, он проводил время в походах из бара в бар, за стакан виски рассказывая случайным слушателям, какую глупость сотворил, поставив на карту один из лучших участков в Кимберли. Он сокрушался, что все алмазоносные участки в округе уже расхватали, а средств пуститься в далекую экспедицию у него нет. Старатели, работавшие на Родса и Барнато, советовали последовать их примеру, чтобы накопить денег, но Санди запальчиво кричал в ответ: «Если бы мне в той последней сдаче выпал туз вместо шестерки, на меня бы работали десятки старателей!»

Однажды он вновь попался на глаза нуворишу Вулшу, и тот в благотворительном порыве решил помочь бедняге, внесшему немалую лепту в его нынешнее благосостояние. Он предложил Маферсону стол и кров в своем новом доме и работу мажордома, заключающуюся в основном в присмотре за черной прислугой. Здешние негры едва понимали местный голландский диалект – африкаанс, а жена Вулша не говорила ни на одном языке, кроме английского. Маферсон, дошедший к этому времени до последней степени нищеты, бездомный и оборванный, с радостью ухватился за предложение и обещал покончить с выпивкой, только слова своего не сдержал. Шесть дней в неделю богатство хозяина мозолило ему глаза, а в воскресенье он вновь напивался, жалуясь на злодейку-судьбу, которая не дала ему удержать счастье в руках.

Когда хозяевами дома в Биконсфилде стали Батлеры, Санди сразу смекнул, что это птицы высокого полета, не чета Вулшам, которых несколько лет назад он мог назвать ровней себе. Новые хозяева родились в богатстве, это было заметно с первого взгляда. Миссис Вулш обходилась одной служанкой и конюхом, а Батлеры мало того что гувернантку с горничной из Америки привезли, так еще сразу наняли повара-француза, двух женщин для работы по дому, конюха и садовника. Маферсона оставили надзирать за местными черными слугами, но он знал, что держат его лишь потому, что ни хозяин, ни хозяйка не говорят на африкаанс. Миссис Батлер то и дело шпыняла его, все рассказывала, какими отличными мажордомами были Порк и дядюшка Питер – негры, о господи! – на которых она во всем могла положиться. Несколько раз, заметив помятую похмельную физиономию, она грозила ему увольнением. Снисходительная язвительность мистера Батлера была для Маферсона еще унизительней, чем нотации хозяйки.

Как-то в воскресенье Алистер изливал в баре душу очередному случайному собеседнику и вдруг заметил хозяина. Батлер расположился со своим стаканом возле стойки и, похоже, все слышал. Под взглядом его насмешливых черных глаз Маферсону стало не по себе.

Отчего одним дается все, подумалось Санди, просто по праву рождения? А он, шестой сын мелкого шотландского фермера, вынужден прислуживать, потому что в черный час судьба решила отвернуться от него? Не случись того рокового проигрыша, жил бы он сейчас как мистер Батлер: проводил время на охоте, посиживал в барах, вырядившись в белый с иголочки костюм, покуривал сигары и в ус не дул. Потому что денег – тьма, и ломать голову над тем, как заработать на хлеб насущный, не надо.

Время от времени в баре появлялись счастливчики, нашедшие богатый алмазами участок. Может, и Маферсону улыбнулась бы удача, будь у него деньги на снаряжение и надежный компаньон. Пускаться в вельд в одиночку он опасался.

Маферсон, задумавшись, сгорбился на козлах кабриолета миссис Батлер, ожидая ее у дверей конторы. Наконец она вышла. Мистер Дэвис проводил ее до самой коляски и помог усесться.

– Я заеду послезавтра, в среду, – пообещала Скарлетт управляющему, на что Уильям учтиво поклонился.

– Домой! – приказала она Маферсону, но тот не шелохнулся, сидел, уставившись в пространство и погрузившись в свои думы. – Санди! Вы что, опять напились вчера и до сих пор в себя не пришли? Поехали!

Потянувшись, она коснулась рукой в перчатке спины своего возничего. Тот встрепенулся:

– Да, миссис Батлер…

Коляска тронулась и покатила по Лонг-стрит в сторону Биконсфилда. Скарлетт едва сдержалась, чтобы не попросить Маферсона свернуть на Балтфонтейн-роуд, взглянуть, как кипит работа на главном месторождении. Тысячи старателей круглосуточно копошились там, в гигантской вырытой их руками воронке, углубляя Дыру все больше и больше, вытаскивая на поверхность алмазоносную глину, и день ото дня увеличивая состояние Родса и Барнато. Отсюда, с Лонг-стрит, картину добычи загораживали жилища старателей – тесно, как попало наставленные парусиновые палатки и сляпанные из подручных материалов подобия хижин.

«Скоро кое-кто из них переберется в мои дома, освобождая место для палаток вновь прибывших», – подумала Скарлетт. Но мысль эта не принесла особой радости. Разве могут ее будущие барыши сравниться с денежным дождем, ежедневно сыплющимся на Барнато и Родса?

Миновав поворот, подпрыгивая на ухабах разъезженной в летний сезон дождей дороги, двуколка покатила по Квин-стрит. Мимо потянулся до колик надоевший Скарлетт пейзаж: лавки, бары, пробирные конторы, конторы по регистрации участков, недавно построенный дом – прямо дворец! – занимаемый компанией «Де Бирс Майнинг».

«Черт бы побрал этого пройдоху Родса! – в который раз проклинала она богатейшего алмазободытчика. – Вовремя он надумал предоставлять старателям инструменты для добычи. Теперь, как ни крутись, столько на этом деле не заработаешь!»

У нее всегда падало настроение, когда она вспоминала о предприимчивом сыне английского священника. А сегодня она с самого утра чувствовала себя не в своей тарелке – после завтрака они повздорили с Реттом, из-за сущего пустяка, хотя настоящей причиной было ее раздражение гувернанткой Кэт. Та, под предлогом, что мало времени проводит с девочкой, взяла несколько уроков езды и теперь отправлялась вместе с Реттом и Кэти на верховые прогулки. Скарлетт казалось, муж рад обществу этой голубоглазой куклы, но ничего не могла поделать – разве что ездить с ними вместе, а это удавалось не больше двух раз в неделю.

– Надеюсь, они уже вернулись, – озвучила свою мысль Скарлетт.

– Мне бы с хозяином поговорить, – откликнулся Санди Маферсон.

– О чем?..

Просьба удивила Скарлетт. Она давно заметила, что Алистер побаивается ее мужа, хотя тот ни разу не повысил на него голоса и замечаний не делал.

Ретт оставлял за женой право распекать прислугу и с мажордомом-шотландцем практически не общался, в отличие от Скарлетт, которая брала его с собой, когда выезжала из дома, держалась с ним запросто и называла уменьшительным именем Санди.

– Тут такое дело, миссис Батлер… Очень выгодное дело наклевывается.

– Вы вчера провели вечер в баре и опять наслушались баек о том, что вниз по реке нашли сказочные россыпи? – с насмешкой поинтересовалась Скарлетт.

Большинство из этих россказней оказывались пустой болтовней. Сотни старателей пускались в путь в надежде на несметную добычу, но часто возвращались ни с чем.

– Нет, мэм, я вчера не был в баре. Мне бы с мистером Батлером переговорить, – гнул свое Санди.

– Хорошо, я передам. Приходите после ужина.

В этот день Ретт с дочерью и мадемуазель Леру проехали десять миль в сторону северо-запада. Там, в небольшом оазисе, пряталось озерцо, буквально кишащее фламинго. Птицы, раскрашенные не столь ярко, терялись на фоне розового великолепия длинноногих красавиц.

Сойдя с лошади, Кэт забралась в камыши и подкралась к самой кромке воды. Батлер с улыбкой наблюдал за дочерью.

– Осторожно, не исключаю, что здесь водятся крокодилы! – крикнул он.

– Я только посмотрю поближе на фламинго. Мне хочется их нарисовать, – отозвалась Кэт.

Около получаса Ретт, Кэти и мадемуазель Леру наблюдали суету на птичьем базаре. Затем Батлер бросил взгляд на часы.

– Пора. Возвращаемся домой.

Они выехали из оазиса и неспешной рысцой двинулись в сторону Кимберли. Вокруг расстилалась африканская саванна – вельд.

– Смотрите, как красиво, – указала вдаль мадемуазель Леру, – там, у холмов, земля кажется сплошь зеленой, а на самом деле это жалкие клочки травы, и она уже начинает желтеть. Вы не находите, мсье Батлер, что акации похожи на зонтики?

Ретт огляделся. На охряной почве равнины редкими сторожевыми возвышались акации.

– У вас взгляд настоящего художника, Эжени. А вон та, на мой взгляд, напоминает пиратский флаг – от ее кроны осталась лишь половина.

– Папа, я посмотрю, что с ней случилось? – спросила Кэт. – Может, это удар молнии?

Батлер кивнул. Когда они приближались к оазису, в гуще которого могли скрываться хищники, он требовал, чтобы его дамы – дочь и гувернантка – держались рядом, но здесь абсолютно безопасно. Местность хорошо просматривается, вблизи ни одного животного, лишь вдали, в полумиле передвигается пыльное облако – возможно, это антилопы или зебры ищут богатый зеленью участок, или спешат к водопою.

Получив разрешение отца, Кэт на своем крупном пони поскакала в сторону причудливой акации.

– Вам на самом деле нравятся мои акварели? – спросила мадемуазель Леру, обернув к Ретту сияющее лицо.

– На них все выглядит правдоподобно. Вы хорошо подбираете цвет, умеете передать перспективу, – добродушно перечислил Батлер. – Кажется, рисунки Кэт тоже перестали быть плоскими. Этому она научилась у вас.

Их лошади шагом, бок о бок, двигались в направлении Кимберли, крайние дома которого уже показались на горизонте.

– Вы не представляете, что значит для меня ваша похвала, любое ваше доброе слово, мистер Батлер! – торопливо призналась Эжени и покраснела. – Потому что вы… потому что я…

Румянец, разлившийся по ее лицу, не ускользнул от взгляда Ретта.

Девушка не договорила и поспешно опустила взор, уставившись в холку своей лошади.

– Эжени, я не слепой и все давно понял, – мягко заговорил Батлер, глядя в даль саванны. – Но зачем это вам? Вы молоды, очаровательны – самое время подумать о замужестве. А я женат и люблю Скарлетт – не зря ведь я женился на ней во второй раз. Осмотритесь вокруг – здесь полно холостых мужчин, и многие из них уже составили состояние.

– Неужели вы не знаете, что сердцу нельзя приказать – кого любить, а кого нет? – умоляюще воскликнула Эжени.

На секунду его взор вновь обратился на нее.

– Вы правы, – со вздохом согласился Ретт, – приказать нельзя. И, к сожалению, в этом причина многих трагедий. Я человек немолодой, а по сравнению с вами, Эжени, и вовсе старый. Поверьте моему опыту, бросьте бесполезные фантазии. Я знаю женщину, которая провела полтора десятка лет в мечтах о чужом мужчине. В один прекрасный день она прозрела, и поняла, что потеряла впустую часть жизни. Самую лучшую ее часть – молодость.

– Мне никто, кроме вас, не нужен…

– Вы заблуждаетесь и, уверен, приписываете мне достоинства, которыми я не обладаю. Так бывает, когда влюбляешься впервые.

Кэт уже осмотрела причудливую акацию и скакала обратно. Заметив это, Батлер тихо предупредил Эжени, устремившую на него взгляд, полный немого отчаяния:

– Надеюсь, мы больше никогда не будем говорить об этом.

И уже в полный голос обратился к дочери:

– Ну что там, Кэт? Удар молнии?

– Да, папа. Ствол разломлен пополам, и он совсем черный. Наверное, дерево горело, но все-таки не погибло.

– Акации очень живучи. Их корни порой достигают сорока и более футов. Чем глубже корни, тем жизнеспособнее дерево, – объяснил Ретт любознательной девочке.

– Ну, теперь домой! – приказал он, пришпоривая своего коня.

Они подъехали к крыльцу одновременно с коляской Скарлетт. Спешившись, Ретт подхватил дочь и поставил на землю, затем помог спуститься с лошади мадемуазель. Скарлетт ревниво проследила, не задержались ли руки мужа на талии француженки дольше необходимого. Этого не случилось, однако ей показалось, что Ретт и гувернантка боятся встретиться глазами. При этом Леру выглядела расстроенной.

За ужином она была молчалива. Ретт с Кэти делились впечатлениями о птичьем базаре, который наблюдали на озере, а гувернантка, обычно с восторгом отзывающаяся о разнообразии здешнего животного мира, не проронила ни слова.

Между ними что-то произошло, безошибочно определила Скарлетт. И, судя по выражению лица Леру, разговор оказался для нее неприятным. Скарлетт посмотрела на мужа, поймала взгляд его черных глаз, и у нее потеплело на сердце. Вот он, отец ее ребенка, мужчина, которому она принадлежит душой и телом. Последние два года она считала самыми счастливыми в своей жизни. Вот только… Только если бы Ретт не насмехался над ее желанием найти богатое месторождение алмазов…

– Дорогой, – вспомнила она, – Маферсон просит у тебя аудиенции.

Черная бровь удивленно приподнялась.

– Я сказала, что ты примешь его после ужина.

Любопытство заставило Скарлетт заглянуть в кабинет вскоре после того, как туда вошел Маферсон.

Ретт с сигарой развалился в кресле и скептически взирал на Санди, тыкающего пальцем в разложенную на столе карту. Едва Скарлетт появилась в кабинете, как тот умолк и убрал руку, опасливо покосившись на хозяйку.

– Взгляни, дорогая, что принес Маферсон, – кивнул Ретт.

Скарлетт приблизилась к столу. На плане горного массива красовался жирный крест и рядом выведенные карандашом буквы Au.

– Что это? – оглянулась она на мужа.

– Aurum. Золото. Алистер, расскажите еще раз с самого начала, как вам в руки попала эта карта. Присядь, Скарлетт, история достаточно любопытная.

Скарлетт устроилась на одном из стульев, а Маферсон заговорил, обращаясь более к ней:

– Вчера вечером я оправился проведать свою приятельницу, миссис Смит. Не подумайте чего, миссис Батлер, она почтенная вдова, живет тем, что сдает комнаты старателям или проезжающим. Я знал, что вторую неделю у нее проживает хворый постоялец. Сильно лихорадило этого малого. Эми даже доктора к нему приводила, а он все равно возьми да и помри! Прямо в воскресенье, после обедни. Эми уже собралась было бежать, сообщить, куда следует, а тут как раз я. «А расплатился ли этот парень с тобой за постой?» – спросил я у Эми на всякий случай. «Нет, – говорит, – только в прошлую субботу заплатил, а вчера уж больно худо ему было, спросить постеснялась». Тогда я посоветовал ей проверить вещи покойного и взять полагающиеся деньги, пока констебль не пришел. А вещей у постояльца одна только кожаная сумка да мешок с камнями. В сумке мы нашли эту карту и четыре самородка, вместе они на четверть фунта тянут, а в мешке камней фунтов на тридцать. Вот…

Санди сунул руку в карман и извлек оттуда золотой самородок размером с палец младенца и каменный обломок неправильной формы.

– Это золото? – взяла со стола самородок Скарлетт.

– И золотоносный кварц, – проронил Ретт, вертя в руках камень.

– Правильно я думал, мистер Батлер, что вы в этих делах толк знаете. Миссис Батлер говорила, что вы разбогатели в Калифорнии.

– Похоже, покойник разбирался в геологии, – задумчиво проговорил Ретт, продолжая рассматривать обломок кварца.

– Ну да. Мы ведь, кроме карты, еще гербовую бумагу нашли. «Оксфордский университет» там написано, и имя – Николас Палмер. Так вот я и думаю, мистер Батлер, что крест на карте, – он опять ткнул в бумагу пальцем, – и есть то место, где Палмер золото нашел.

– Что толку от карты, если на ней нет ни одного слова? – возразила Скарлетт.

– Не скажи, моя прелесть, – Ретт поднялся и достал с полки атлас Африканского континента. – План довольно подробный, похоже на фрагмент карты, составленной военными. Есть приметы: озерцо в форме буквы С, ручей или небольшая речка. Три вершины – правда, высота их не обозначена, но вряд ли они поднимаются над равниной больше чем на пару тысяч футов.

Развернув атлас, Батлер стал сверять карту и, перелистав несколько страниц, нашел то, что искал.

– Как я и предполагал, отрог Витватерсрандта. Приблизительно миль двести пятьдесят к северу-западу от Кимберли.

– Четыре дня пути, – определила Скарлетт.

– Налегке и по прямой, – уточнил Ретт. – С запасом продовольствия и инструментами дорога займет неделю, не меньше. И, погляди, – указал он пальцем на найденную точку, – это не на территории Британской колонии и даже не в Оранжевом государстве. Здесь написано «Трансвааль».

– Это что-то меняет? – пожала плечами Скарлетт. – Когда в Кимберли нашли первые алмазы, территория тоже принадлежала бурам.

Ретт вновь принялся разглядывать кусок кварца.

– Ну, так как, мистер Батлер? – заерзал на своем стуле Маферсон. – Дело верное, как вы думаете?..

– Возможно, – пожал плечами Ретт.

– Только вы уж, мистер Батлер, не обманите, не пускайтесь в путь без меня! Я ведь вам, как настоящему джентльмену, доверился.

– Успокойтесь, Алистер. Вряд ли я вообще решусь ехать на поиски.

– Как же так! Я ведь надеялся на вас, мистер Батлер… Мне самому снарядиться не под силу, и к тому же в таком деле верный компаньон нужен. А вы в камнях понимаете. Посмотрели и сразу золото разглядели! Я-то сомневался, думал, обманка.

– Это всего лишь следы золота, – покачал головой Батлер. – Возможно, камень находился вблизи золотоносной жилы.

У Скарлетт глаза блеснули при этих словах.

– Так значит, там есть золото?

– Похоже на то.

– Вот я и говорю, одному мне дело не осилить, а уж мы бы с вами, мистер Батлер, на паях… – гнул свое Маферсон.

– Ладно, Алистер, – кивнул Ретт, – я подумаю. А теперь ступайте. Забирайте ваш самородок и позвольте пока оставить камень.

Попрощавшись, Маферсон удалился.

Скарлетт взяла у Ретта из рук обломок, который по виду можно было принять за кусок мрамора.

– Как ты думаешь, месторождение большое?

Ретт усмехнулся.

– Не воображай, что золото просто так валяется под ногами. В этом случае его бы давным-давно нашли. Искатели алмазов обшарили все в радиусе сотен миль вокруг. Судя по однородности цвета камня, он не лежал на поверхности. А золото порой залегает очень глубоко.

– Неважно, – решительно заявила Скарлетт, – ты его добудешь.

– Я не сказал «да», кошечка, – проронил Ретт.

– Ты хочешь сказать «нет»? – возмутилась она. – Мы и так опоздали и все упустили!

В волнении Скарлетт заходила по комнате, затем остановилась и обернулась к мужу.

– Я не узнаю тебя, Ретт. Раньше, за что бы ты ни брался, все превращалось в золото.

– Я не Мидас, моя прелесть, и вовсе не желал бы им стать. Если помнишь, тот даже собственную дочь превратил в золотую статую.

– Я выразилась фигурально, – отмахнулась она, подходя к его креслу. – Но говорю совершенно серьезно.

– Тебе что, не хватает денег? – удивился он.

– Мне не хватает успеха, – сердито заговорила Скарлетт. – Чахоточный мальчишка-англичанин преуспел больше нас, жалкий актеришка Барнато – и тот нас обошел! Все вокруг преуспели, а мы довольствуемся крохами, – в голосе ее звучала неприкрытая обида.

Ретт отобрал у жены камень и притянул ее к себе на колени.

– Ты не умеешь получать удовольствие от жизни, Скарлетт. Тебе вечно чего-то не хватает. То денег, то успеха…

– Зато ты всем доволен! – недовольно проворчала она. – Только и делаешь, что валяешься в библиотеке с газетой или раскатываешь по вельду в компании с гувернанткой Кэт.

– Я прогуливаюсь с собственной дочерью. А в это время дивиденды от акций компании Родса потихоньку капают в мой карман. «Первая электрическая Кимберли» тоже скоро станет приносить доход. А, понятно! Ты решила пристроить меня к делу, чтобы я поменьше общался с мадемуазель Эжени. Похоже, ты ревнуешь?

– Ни капельки! – вырвалась из его рук Скарлетт и вновь заходила по кабинету.

– Хорошо, – остановилась она. – Если ты не хочешь, я найму горного инженера, возьму в долю Маферсона и сама найду это чертово месторождение!

Глядя на ее решительное личико, Ретт расхохотался. Она свирепо взглянула.

– Чему ты смеешься?

– Отчего-то мне вспомнились твои лесопилки.

– При чем тут это?..

– Ты опять берешься за то, чем женщине заниматься не пристало.

– Не пристало?.. Скажешь, я плохо вела дела? Напротив, я процветала, пока кое-кто не уговорил меня продать лесопилки Эшли Уилксу!

– И этим кое-кем был я, – нагло ухмыльнулся Ретт.

– Ни минуты не верила в неизвестного доброго самаритянина, который прислал Эшли деньги.

– И правильно. Добрые самаритяне попадаются крайне редко. От меня бы он деньги ни за что не принял. Я поговорил с мисс Мелли…

Услышав имя любимой подруги, Скарлетт невольно вздохнула, но тут же придала лицу серьезное выражение.

– Ты уводишь меня в сторону. Скажи, почему ты считаешь, что я не могу этим заняться?

– Во-первых, я не пущу тебя в вельд. Там полно зверья, даже львы попадаются. Это опасно.

– Так будь мужчиной, Ретт! Сделай это сам! Ты ведь не боишься ни бога, ни черта, ни диких зверей! Ты опытный старатель и найдешь признаки, по которым можно понять, стоит ли искать золото в этом месте.

– Грубая лесть и наглый шантаж – вот как это называется, – ухмыльнулся он.

Скарлетт сменила тон на умоляющий.

– Ну, Ретт…

– А что я получу, если соглашусь? – вроде бы уступая, поинтересовался Батлер.

– Все что угодно!

– А если я захочу чего-то особенного?

В глазах мужа плясали веселые чертики, и Скарлетт поняла, что сегодня ночью ей предстоит потакать новым фантазиям мужа. Что ж, она не против.

– Я на все согласна, – прозвучал решительный ответ.

– Тогда пройдите в спальню, мисс Скарлетт, и готовьтесь. Я выкурю сигару и последую за вами.

Она обернулась от дверей, на губах играла торжествующая улыбка. Ретт, раскуривавший сигару, проводил ее усмешкой.

Глава 12

Спустя неделю Батлер в сопровождении Маферсона и чернокожего слуги Джабы отправлялся в путь. Для хозяина оседлали рослого жеребца, у двух его спутников лошади были ростом пониже, но выносливые. Еще двух коней навьючили поклажей: запасом еды и питья, инструментами.

Скарлетт с дочерью вышли на крыльцо проводить Ретта.

– Папа, ты едешь искать золото? – спросила Кэти, когда отец, расцеловав обеих, уселся верхом.

– Да, котенок. Мама решила, что я должен это сделать.

– А может, не надо? У меня уже есть два золотых браслетика. Я больше не хочу.

– Зато мама хочет. Не печалься, моя принцесса, я скоро вернусь.

Обычно скупая на эмоции, Кэт схватилась за стремя.

– Не уезжай, папочка! Я не хочу, чтобы ты уезжал! – в голосе ребенка звучала мольба.

Скарлетт отвела дочь от лошади, присела перед ней и погладила по голове.

– Кэти, солнышко, папа не может вечно быть возле тебя. У мужчин бывают дела.

– Дела бывают у тебя, а папа должен быть со мной! – настаивала Кэт.

Пожалуй, впервые Скарлетт видела свою дочь настолько взволнованной. А Ретт едва не соскочил с седла, ему казалось, любимое дитя вот-вот разрыдается. Скарлетт подняла Кэт на руки и передала ему. Он прижал девочку к груди и зашептал на ухо:

– Если мне попадется леопард, я подстрелю его, а шкуру мы положим в твоей комнате вместо ковра.

– Не надо, мне его жалко, – помотала головой Кэт.

– Тогда не буду, – пообещал Ретт и поцеловал ее в лоб. – Иди к маме, Кэти. Мне пора.

Вернув дочь Скарлетт, он подмигнул обеим и, ударив пятками по крупу коня, пустился догонять свой маленький отряд, уже скрывшийся за поворотом дороги.

* * *

– Это должно быть где-то здесь, – остановился Ретт, доставая карту из притороченной к седлу кожаной сумки. – Ручей на юго-западе, а вот и три вершины. Вначале обследуем среднюю, ту, что помечена крестом.

Санди Маферсон оглядывался по сторонам.

– Вряд ли я бы нашел это место без вас, мистер Батлер. Я больше привык по приметам. Ну, там – вдоль русла ручья до сгоревшего дерева, а от него полдня пути, пока не увидишь скалу, похожую на сахарную голову. Что-то в этом роде. По карте и компасу оно, конечно, вернее. Вон, Джаба, на что готтентот, и то в этих местах не бывал.

Он обернулся к черному слуге и задал ему какой-то вопрос на африкаанс. В ответ тот замотал непокрытой курчавой головой и тоже что-то сказал.

– Что он говорит? – поинтересовался Ретт.

– Он здесь впервые. Говорит, этих местах кочуют нама, их еще называют къхара-кхой.

– А Джаба не нама?

– Нет, его соплеменники воюют с нама.

– Ну что ж, надеюсь, здешние къхара-кхой не помешают нашему предприятию. Вперед! – приказал Ретт.

При ближайшем рассмотрении гладкая бесплодная гора оказалась изрезана расщелинами и покрыта кое-где чахлой растительностью, кустами и корявыми низкорослыми деревьями. Тут и там указывали перстами в небо серо-бурые скалы. У подножия Батлер спешился и велел разбивать лагерь.

Поужинав у костра, он разделил палатку с Маферсоном, а Джаба, натаскав хвороста на ночь, расположился вблизи огня на конской попоне. Сон уроженца африканской пустыни чуток. Даже находясь под крышей, он спит вполглаза, а под открытым небом слышит не только то, что происходит вблизи, но и за сотни футов от стоянки, фиксируя в сознании каждый звук.

Рядом изредка пофыркивают стреноженные лошади. Вот вдалеке послышался дробный топот по каменистой земле – кто-то спугнул антилоп, и тут же в другой стороне завыл шакал.

Пока горит огонь, ни один зверь не осмелится приблизиться к лагерю. И Джаба не даст костру потухнуть.

Наутро, прихватив кирку и веревки, Батлер с Маферсоном отправились исследовать склон, оставив Джабу сторожить лагерь и лошадей.

Поначалу восхождение не представляло трудности, но вскоре на пути стали попадаться глубокие расщелины. Узкие путешественники без страха преодолевали, но если пропасть нельзя было перепрыгнуть, искали обход. Солнце почти достигло зенита, когда они оказались на достаточно широкой площадке, прикрытой каменным козырьком. Вступив под него, Ретт обратил внимание на груду камней в глубине, она показалась ему не похожей на оползень. Подойдя вплотную, Батлер обнаружил за каменным навалом дыру в половину человеческого роста.

– Такое впечатление, что кто-то расширял вход в пещеру.

– Похоже на то, мистер Батлер, – согласился Алистер, – и вряд ли это был лев, – кивнул он на крупные обломки желто-бурого цвета, среди которых изредка попадались почти белые камни.

Ретт взял один в руки и вышел из тени, чтобы рассмотреть.

– Кварц, – определил он.

– Золотоносный? – замирая от волнения, спросил Алистер.

– В этом вкраплений нет, но, возможно, они просто не видны на сколе, – продолжал рассматривать камень Батлер.

Маферсон кинулся к куче, схватил несколько камней и вернулся на свет.

– А эти?

Выбрав у него из рук один обломок, Ретт указал на тонкие прожилки.

– Золото? – насторожился Маферсон и, увидев, что хозяин кивнул, воскликнул, сдирая с головы потрепанную пробковую панаму и бросая ее наземь: – Тысяча чертей! Так я, выходит, пропустил не одну сотню месторождений! Мне не раз попадались под ноги такие камни.

– Вряд ли это были месторождения, – поспешил успокоить его Батлер. – Хотя, вы правы, кварц попадается на каждом шагу. Его можно обнаружить на берегу любой реки. Только из таких прожилок золота не добудешь, должны быть более серьезные вкрапления.

– Так давайте обследуем пещеру! Вдруг это ее пометил крестом парень, отдавший богу душу в доме миссис Смит?

Вернувшись к дыре, Маферсон встал на четвереньки, чиркнул серной спичкой и, вытянув руку, осветил вход. Он заполз внутрь на полкорпуса, крикнул «Эй!», послушал эхо и вернулся. Встав во весь рост, сообщил:

– Проход расширяется, но что дальше, за поворотом не видать.

– Судя по эху, пещера большая. Нет смысла лезть в нее со спичками. Вернемся в лагерь, а завтра, с фонарями, веревками и заступами, вновь поднимемся сюда.

– Нутром чую, мистер Батлер, это то самое место, – никак не мог угомониться вечером возбужденный Маферсон.

Он прикончил остатки виски в своей фляге и теперь донимал Батлера рассказами, как собирается распорядиться свалившимся на него богатством. Не замечая скептической усмешки хозяина, Алистер строил планы на будущее.

– Перво-наперво я справлю себе отличный костюм, заведу экипаж с бойкой лошадкой и заявлюсь этаким красавцем к миссис Смит. Вот она удивится!.. К тому времени, как мы поженимся, уже будет готов наш новый дом, потому как у Эми домик, конечно, неплохой, но, имея огромные деньги, в таком жить негоже. Уж будьте уверены, мистер Батлер, я на Эми денег не пожалею – одену ее в шелка да бархат не хуже чем у самой миссис Батлер, сэр. И ничего она по дому делать не будет! Служанок найму, а она пускай сидит, сложив белые ручки, или по гостям разъезжает.

– А сами, Алистер, чем будете заниматься? – поинтересовался Ретт, отхлебывая из своей фляжки.

– Как это – чем? Золото считать, которое мы с вами добудем, да в сейф складывать. С деньгами ты человек – что хочешь, то и делай!

– Разработка горного месторождения дело не скорое и хлопотное, – серьезно заметил Батлер. – Потребуется нанять специалистов и рабочих, вложить деньги в оборудование, и, между прочим, пройдет немало времени, прежде чем золотой ручеек потечет в ваш карман. Если вы мечтаете разбогатеть быстро, может, вам лучше продать свою долю прииска – если мы, конечно, найдем золото. В молодости я продал несколько золотоносных участков в Калифорнии, это принесло мне довольно большие деньги.

Алистер с подозрением покосился на Батлера.

Уж не собирается ли тот надуть его? Расписывает, будто сразу разбогатеть не удастся. Да как только станет известно о золотом месторождении, любой банк даст неограниченный кредит. А может, хозяин брезгует брать в компаньоны слугу? Если подумать, так никогда он к нему с симпатией не относился. Черномазой Бетси, которую хозяева из Америки привезли, и той от него больше уважения.

Приложив флягу к губам и с сожалением обнаружив, что она пуста, Маферсон отбросил ее в сторону и поднялся с места.

Наблюдая, как он неровными шагами идет от костра к палатке, Ретт подумал, что, пожалуй, не желал бы иметь этого типа деловым партнером.

Второй подъем к пещере занял намного больше времени. За плечами у обоих путников были мешки, и в каждом по керосиновому фонарю на кольце, веревки, молотки, зубила. Маферсон перекинул кирку через плечо, Ретт шел, опираясь на свою. Оказавшись под каменным козырьком, оба скинули мешки. Алистер готов был сразу залезть в пещеру, однако Батлер остановил его.

– Давайте-ка вначале закрепим самую длинную из наших веревок. Если внутри не один проход, по ней мы сможем найти путь обратно.

Поискав глазами, он привязал конец шелкового шнура к воздушному корню прилепившегося к обрыву кривого деревца, подергал, проверяя крепость узла, сунул клубок в небольшой мешочек, затянул его и привязал к поясу.

– Ловко! – одобрил Маферсон, зажигая свой фонарь. – И веревка не потеряется, и руки свободны.

– Недавно мы с дочерью читали «Приключения Тома Сойера» и вместе придумали, каким образом надо было поступить Тому, чтобы не заблудиться с Бэкки Тэтчер в пещере. Ну, Алистер, вперед?

Они проползли на четвереньках футов десять, не больше, затем ход стал просторнее и вскоре вывел их в небольшую пещеру. Обследовав ее, искатели обнаружили еще два прохода, причем один из них имел явно не природное происхождение. Ретт указал спутнику, что высота тоннеля – чуть ниже его роста – остается примерно равной на видимом протяжении. Пористая рыжеватая порода стен выглядела непрочной и, к разочарованию Маферсона, вовсе не напоминала белый кварцит. Но короткий тоннель неожиданно закончился очередной пещерой и Алистер не смог сдержать восторженного возгласа. В свете фонарей перед ними предстали белокаменные своды, и кое-где кварц сверкал золотыми прожилками. Углубление в одной из стен и брошенная шахтерская кирка свидетельствовали о том, что кто-то проводил здесь разведку. Рядом с киркой валялся полуистлевший мешок. Когда Алистер попытался поднять его, посыпались камни.

– Вряд ли это принадлежало вашему Палмеру, – задумчиво высказался Ретт, коснувшись своей киркой кучи.

Среди камней что-то блеснуло. Присев и поставив фонарь рядом, Батлер обнаружил в одном из обломков крупное золотое вкрапление – самородок.

– Золото! – воскликнул Маферсон, склоняясь над ним. – Настоящее золото, прямо в камне! Вот уж не думал, что оно так бывает. Мы нашли золото!

Глаза Маферсона сияли алчным блеском.

– Возможно, это не то место, которое мы искали, но если золотоносные породы здесь в принципе есть, то…

– Вы хотите сказать, что тут кругом полно золота?

– Не исключено, – кивнул Батлер.

Маферсон покопался в куче выпавших из мешка камней. Все они были с вкраплениями золота, но ни одного серьезного самородка больше не нашлось.

– Надо искать здесь, – указал он на углубление.

– Погодите, – остановил его Ретт. – Интересно, куда делся владелец мешка? Судя по тому, что успел истлеть, он пролежал здесь с десяток лет, а то и больше.

– Так здесь же война была.

– Вы правы, возможно, эту пещеру открыл кто-то из буров, но продолжить разработку не успел.

– Скажете тоже, буры! Буры ни на что не способны – они фермеры, и только! Пока англичане не пришли, ничего они здесь не добывали. Да кто бы ни был этот старатель – его нет. Значит, все, что ни найдем – наше!

И Маферсон перехватил кирку, примериваясь, откуда начать.

– Я осмотрю всю пещеру, – заявил Батлер, опуская в карман обломок с самородком и берясь за свой фонарь.

Маферсон ревниво посмотрел ему в спину и отправился следом.

Формой пещера напоминала косой конус. Его узкая, уходящая немного вверх вершина вновь привела их к тоннелю, на этот раз без сомнения рукотворному. Кварцит здесь вновь сменила пористая, непрочная на вид порода. В желтом свете фонаря было видно, что свод прохода укреплен грубо обработанными деревянными подпорками. Наклонив голову, Батлер вступил в тоннель первым, Маферсон последовал за ним. Осторожно обходя подпорки, они прошли совсем немного, когда впереди забрезжил свет. Еще пара десятков шагов, и они оказались в пещере почти правильной шарообразной формы, футов тридцати диаметром. Наверху голубым кусочком неба зияла дыра, она-то и служила источником света. На охряном фоне песчаника стен ярким пятном выделялся выход крупного пласта кварцита, при первом взгляде на который сразу исчезали сомнения в степени его золотоносности. Кроме ясно видимых золотых прожилок он изобиловал вкраплениями золота кристаллического вида.

– Это все золото? – не верил своим глазам Маферсон, жадными руками оглаживая камень.

– Золото, – подтвердил Батлер, окидывая взглядом месторождение. – Кристаллическая природа кварца придала самородкам такую же форму. И кто-то уже пробовал его добывать, – указал он на обломки кварца под ногами.

Желая осмотреть золотоносный пласт в том месте, куда не достигает солнечный свет, Батлер вступил в тень, и невольно вскрикнул:

– Тысяча чертей! Алистер, подите сюда!

Маферсон с трудом оторвался от сверкающей золотом стены.

Вид останков неизвестного старателя заставил его содрогнуться. Вероятно, над трупом попировали птицы-падальщики. Вокруг скелета под обильным, окаменевшим от времени птичьим пометом виднелись клочья одежды. Белый череп несчастного зиял дырой на затылке, а зубами уткнулся в золотоносные обломки, будто грызя их. Горняцкая кирка валялась тут же, неподалеку.

– Люди гибнут за металл… – пробормотал сквозь зубы Ретт и поднял глаза к венчающей сферу дыре.

– Вы думаете, мистер Батлер, что его… кто-то тюкнул?

– Не сомневаюсь. Возможно, этой самой киркой. Я видел, как люди резали друг друга в споре за сомнительные участки, а здесь золота на многие миллионы долларов.

– Миллионы? – выпучил глаза Маферсон.

– Судя по тому, что выходы кварцита есть и в одной и другой пещере, это не случайность, а огромный пласт или многие пласты. И если начать разработку, срыть гору – успешную добычу можно вести не один год.

Маферсон с восторженной алчностью окинул взглядом пещеру.

– А отчего же тот, второй, не заявил свои права на такое богатство?

– Бог ведает… – пожал плечами Ретт. – Вы сами говорили о военных действиях в этих краях. А может, он стал жертвой дикарей или хищника… Этого уже никто не узнает. Вот что, Маферсон, время идет, через несколько часов стемнеет, а нам еще возвращаться. Принесите-ка мой мешок, я оставил его в первой пещере, в нем зубила и молоток. Попробуем добыть некоторые из этих самородков, – и он обернулся к кварцевой стене.

Нехотя, будто не желая покидать найденное богатство, Санди Маферсон скрылся в тоннеле. Он отсутствовал дольше, чем требовалось, чтобы пройти пятьдесят шагов в одну сторону и столько же обратно. Увлеченный созерцанием причудливых вкраплений самородного золота в белом камне, Ретт не обратил на это внимания, пока за его спиной не раздалось:

– Мистер Батлер!

В голосе Маферсона звучал настораживающий вызов, поэтому, когда Ретт обернулся, руки у него были скрещены, и одна из них сжимала под полотняным пиджаком рукоятку кольта, засунутого за пояс брюк. Интуиция не подвела Батлера: стоя на пороге тоннеля Маферсон целился в него из небольшого пистолета. Оружие плясало в его руке, и злоумышленнику пришлось призвать на помощь вторую руку, чтобы унять дрожь. Выражение лица слуги представляло собой смесь алчности, страха и решимости.

– Вы что, спятили, Маферсон? – рыкнул Ретт, надеясь, что грозный хозяйский голос приведет того в чувство.

Алистер вздрогнул и еще крепче сжал оружие.

– Бросьте пистолет, у вас руки трясутся, вы все равно не попадете, – строго сказал Батлер. – Подумайте о том, что совершивший убийство в этой пещере так и не получил ее богатства, – снизил он тон и добавил, взывая к разуму Маферсона: – Вы ведь сами говорили, что в одиночку вам не освоить добычу? Если опустите пистолет, я обещаю вам большую долю прибыли от этого предприятия. Слово джентльмена.

– Не верю я вам! Любой богатей легко одурачит бедного честного человека!

Батлер решил потянуть время, зайти с другой стороны:

– Алистер, половина Кимберли знает, что мы с вами отправились вместе.

– Половина Кимберли знала, что Вулш разбогател на моем участке, однако никому в голову не пришло, что прикончил его я, – злорадно ухмыльнулся Маферсон.

– Вы?! – поразился Ретт. – Но чего ради?.. Неужели лишь из зависти?

– А вот это уж не ваше дело, мистер Батлер, – процедил Маферсон и повел рукой, целясь в голову.

И тут Батлер выхватил из-за пояса свой пистолет.

Глава 13

Практически одновременно прозвучали три выстрела, эхом отозвавшиеся под сводами. Ретт слышал, как пуля просвистела над самым ухом, и видел, что оба его выстрела попали в цель. Выронив пистолет и схватившись за грудь, Маферсон попятился, ткнулся спиной в одно из бревен, подпиравших свод тоннеля, и на глазах у Батлера был погребен под глыбами песчаника. Повинуясь инстинкту, Ретт кинулся туда, к единственному выходу из пещеры. Но камни с глухим грохотом сыпались один за другим, отрезая путь к спасению. Большой обломок сбил Батлера с ног, и лишь тогда он отполз в противоположный конец пещеры и уже оттуда наблюдал за катастрофой.

Когда камнепад и грохот прекратились и пыль улеглась, Батлер увидел, что пещера уменьшилась наполовину, а он оказался в двух шагах от скелета. Покосившись на череп, он пробормотал:

– Видишь, приятель, мне тоже не повезло. А еще больше не повезло Маферсону. Когда выберусь отсюда, тебе придется остаться с ним. Понимаю, компания не очень приятная.

Ретт попытался подняться, но правая нога отозвалась резкой болью, не позволявшей не только ступить, но даже просто опереться на нее. Стянуть сапог не удалось, пришлось его разрезать. Нога опухала на глазах. Сняв рубашку, Батлер располосовал ее и туго перебинтовал место перелома. Боль не прошла, но, по крайней мере, теперь он мог кое-как передвигаться, опираясь на руки и на колени. Он вновь натянул на голое тело полотняный пиджак и тут заметил, что потерял пистолет. Пошарив глазами вокруг, он понял, что его оружие погребено под камнями.

Проведя несколько месяцев артиллеристом на войне и не получив ни царапины, оставшись живым после десятка дуэлей и только что избежав смертельной опасности, Ретт Батлер мог бы посчитать, что ему в очередной раз повезло, если бы не сознавал серьезности положения. Путь, которым он попал в пещеру, отрезан. В двадцати футах над ним небо, но выбраться наружу невозможно.

«Не будь сломана нога, я бы натаскал под отверстие гору из камней, – пришло ему в голову. – Но ползком этот план не осуществить».

Похлопав себя по карманам, Ретт достал сигару, закурил и откинулся на спину, уставившись на голубеющую дыру в своде.

«Черт бы побрал Скарлетт, втравившую меня в эту авантюру! – мысленно выругался он, но, вспомнив о жене, тут же подумал о дочери: – Если я сгнию в этой яме, Кэти опять останется без отца. Я обязан найти способ выбраться».

Ретт резко сел, нога отозвалась жгучей болью. Он огляделся и увидел, что веревка, упрятанная в мешочек на поясе, тянется к груде обломков и теряется под ней. Шелковый шнур хоть и тонок, но очень прочен. Изо всех сил потянув в разные концы, он попробовал разорвать его и, когда не получилось, довольно ухмыльнулся. Потихоньку, с передышками, он добрался до груды, насколько возможно освободил шнур и обрезал его. Затем размотал клубок до конца и измерил руками. Получалось, что в его распоряжении веревка длиной почти в двадцать футов.

Как раз до дыры, прикинул Ретт, вновь вглядываясь в отверстие. К его разочарованию, на нем не оказалось ни одного серьезного выступа, на который можно было бы накинуть скользящую петлю. Ему пришло на память, как в детстве, если ствол дерева был слишком высоким и гладким, а залезть на него хотелось, он закидывал на нижние сучья палку с привязанной к ней веревкой. При удачном забросе палка ложилась поперек и, перехватывая веревку руками и ступая по стволу, он забирался на дерево.

«Кирка, – сообразил Ретт. – Кирка еще лучше палки, которой здесь нет».

Не желая тревожить скелет, он обполз его, дотянулся до орудия горняка и взвесил его на руке. Тяжелое и прочное на вид, оценил Батлер и взялся прилаживать к середине рукоятки шелковую веревку. Он привязал ее двумя морскими узлами и подергал – узлы затянулись еще туже.

Набираясь сил перед первым пробным броском, он пару раз хлебнул воды из фляжки, болтающейся на ремешке, возблагодарив господа, что она не пострадала при падении.

Первый раз он даже близко не попал в дыру. И второй, и третий, и четвертый… Ретт едва мог стоять на коленях. После каждого броска, сопровождаемого взрывом боли в ноге, ему приходилось опираться на руки, пережидая, пока боль немного утихнет. Помимо того, что поза была неудобной для метания, железная кирка непредсказуемо искривляла траекторию полета. Но Ретт бросал снова и снова, и после каждых пяти-шести попыток в изнеможении падал ничком. Нога от его потуг болела уже не переставая.

Когда кирка впервые долетела до отверстия и, едва коснувшись края, упала, он поверил, что спасение возможно. Но ему пришлось совершить еще десятки бросков, прежде чем зубец кирки впервые зацепился за камень. Рукоятка покачалась под отверстием, подобно маятнику, и метательный снаряд вновь упал под ноги Батлеру.

Подумав, что уже наловчился, Ретт дал себе передышку, чтобы набраться сил перед очередной попыткой. Он докурил последнюю половинку сигары, хлебнул из фляжки, попутно отметив, что воды осталось всего на несколько глотков, посмотрел на посиневшее небо в дыре и встал на четвереньки. Нога отозвалась болью, от которой потемнело в глазах. Переждав немного, он подтянул к себе кирку, примерился и кинул. Орудие целиком пролетело отверстие и осталось на поверхности! Конец веревки болтался на уровне вытянутой руки Батлера. Прикинув, что древко длиннее диаметра дыры и, если удастся уложить его поперек, послужит прочной опорой, Ретт стал осторожно, по несколько дюймов, подтягивать веревку. Конец ее достиг уровня пояса Ретта, палка так и не показалась в отверстии, но она больше не двигалась. Он подергал шнур, вначале осторожно, затем со всей силы, и, наконец, обернув его вокруг ладони, повис на нем. Натянутая как струна веревка выдержала!

Батлер несколько раз глубоко вздохнул, унимая волнение. Ему подумалось, что трюк, который он собирается проделать, под стать цирковому акробату, а не мужчине пятидесяти трех лет от роду и весом около двухсот фунтов. Представив, как будет выглядеть, болтаясь на тонкой веревке под сводом пещеры, он невесело усмехнулся и решительно взялся за шнур.

Чтобы не скользить по шелку, Ретт каждый раз заводил руку так, что веревка обхватывала запястье. Под тяжестью его тела шнур мертво впивался в кожу, и только тогда он освобождал другую руку и цеплялся за шнур выше, еще на несколько дюймов приближаясь к спасению. Ему пришлось повторить эту манипуляцию не менее пятидесяти раз, пока обвитая шнуром левая рука не коснулась ноздреватой породы. Онемевшей от напряжения правой рукой Батлер шарил по краю дыры, ища, за что уцепиться. Нащупал выступ, показавшийся крепким, и лишь после этого отпустил веревку и мгновенно вскинул левую руку, хватаясь за край отверстия и одновременно подтягиваясь. Через несколько секунд он ничком лежал камнях, не имея сил пошевелиться.

Багровое солнце почти спряталось за соседней горой, окрашивая в причудливые цвета склон, на который выбрался Батлер. Наконец он поднял голову. Огненно-алые скалы отбрасывали фиолетовые тени, а ближайшая вершина в вечерней дымке казалась призрачно-голубой. В другое время подобный пейзаж, безусловно, восхитил бы Ретта. Но он всего лишь искал глазами лагерь в долине и, не найдя, понял, что оказался на противоположном склоне горы.

Теперь следовало подумать, в каком направлении двигаться, чтобы путь до лагеря оказался короче. Нащупав фляжку, Ретт допил остатки воды, стараясь припомнить, сколько шагов и в каком направлении они с Маферсоном проделали по пещерам и тоннелям.

Чертов Маферсон! Можно ли было предположить, что безобидный на вид неудачник спятит при виде золота и решится убить своего хозяина?

Сообразив, что тоннели между пещерами чаще всего вели вправо, на восток, а вошли они с юга, Ретт решил повернуть тоже на восток, хотя и не был уверен, что этот путь окажется короче. Он вытащил кирку, застрявшую в щели между глыбами песчаника, подтянул веревку и аккуратно обмотал ее вокруг древка. После этого попробовал встать, опираясь на кирку, как на костыль. Покалеченная нога, которую он держал на весу, отзывалась ослепляющей болью при каждом движении, но он, сжав зубы, медленно заковылял на одной ноге, помогая себе костылем.

Стемнело, но полная луна не давала мраку сгуститься, и Батлер решил не останавливаться. Преодолев всего пару сотен футов, он уже обливался потом от усилий и испытывал жажду. Он вспомнил, что ни сегодня, ни накануне не заметил на склоне ни одного ручейка. Джаба гонял лошадей на водопой за две мили.

«Я должен добраться до рассвета, – твердил себе Ретт, – иначе совсем выбьюсь из сил».

Это произошло раньше, чем он предполагал. Путь ему преградила пропасть, расширяющаяся на спуске, и пришлось обогнуть ее, забравшись выше по склону. Камни осыпались под костылем, он только мешал при подъеме, и тогда Ретт пополз. Какое-то время он полз, цепляясь за каменные выступы, не выпуская кирки из рук, но затем потерял ее, не заметив, где. Обнаружив пропажу, он не стал возвращаться, ощущая, что сил встать на ноги все равно не хватит. Не давая себе отдыха, он полз и полз, не раз огибал скалы и расщелины и вскоре уже не соображал, куда движется.

Когда забрезжил рассвет, он понял, что ненароком потерял направление. В изнеможении от усталости, боли и отчаяния он опустил голову на израненные, саднящие кисти рук и забылся тревожным сном. Его разбудило движение воздуха, будто смрадным ветром пахнуло на лицо. Совсем рядом послышалось похлопывание крыльев. Ретт открыл глаза и поднял голову. В дюжине шагов на вершине острого камня устроился лысоголовый гриф и, замерев, уставился немигающим зрачком.

«Прилетел сторожить добычу. Неужели и меня ждет участь того несчастного золотоискателя? Нет, чертова птица, я еще жив!»

Батлер нашарил рукой камень и бросил. Он не попал в грифа, зато спугнул, и тот, соскочив с камня и похлопав крыльями на разбеге, взмыл ввысь. Некоторое время Ретт следил за парящим на фоне светлеющего неба падальщиком, затем огляделся. Его окружали голые камни. У редких кустиков, имевших силы прижиться на склоне, почти отсутствовала листва. Картина выглядела столь безрадостной, что у Батлера упало сердце. Его давно мучила жажда, язык стал жестче наждачной бумаги, а на зубах скрипел песок. Он понимал, что недолго продержится без воды, и из последних сил вновь пополз вперед. Повязка на ноге давно размоталась, и посиневшая распухшая ступня взрывалась болью при каждом движении, при каждом прикосновении к камню. Преодолев очередные полсотни футов, Батлеру почудилось, что впереди он видит зелень. Настоящую зелень, кусты или деревья. Он удвоил усилия, но прошло не менее часа, прежде чем он, уже изнемогающий под жаром солнца, достиг спасительной тени кустарника, выросшего вдоль горного ручейка. Ширина русла указывала на то, что в другое время года поток бывает обильным, но сейчас вода едва струилась по камням и уступам, застаиваясь в немногих углублениях, к одному из которых и припал Батлер, черпая живительную влагу разбитыми в кровь, онемевшими от напряжения ладонями. Вдоволь напившись, он обмыл лицо, пригоршнями выливал воду на волосы, испытывая облегчение от прохладных струек, стекающих по шее за ворот истрепанного пиджака. Затем он наполнил фляжку и наконец опустил в бочажок чудовищно распухшую посиневшую ступню. Через минуту ему показалось, что боль стихает, и он, не вынимая ноги из воды, с облегчением откинулся на спину.

Измученный до предела, он уснул столь глубоко, что не слышал, как к месту обычного водопоя приблизилось небольшое стадо горных коз под предводительством винторогого вожака. Увидев, что место занято, тот замер, постоял немного, поводя чуткими ушами, затем спрыгнул с уступа и повел свой гарем вниз по ручью, искать другую каменную чашу. Ретт не слышал, как другие звери, помельче, приходили к ручью и настороженно косились на спящего человека. Его разбудили резкие крики птицы, взлетевшей из гущи, громко хлопая крыльями.

Батлер приподнялся на локтях и сразу увидел два желтых глаза, уставившихся на него с противоположной стороны ручья. Пятна шкуры хищника терялись в пестрой тени. Леопард, понял Батлер и инстинктивно потянулся к поясу, но тут же вспомнил, что потерял пистолет, и единственное его оружие – выкидной нож за голенищем левого сапога, а до него еще надо дотянуться.

Стараясь не делать резких движений, Батлер присел, не сводя глаз с пятнистого врага, отмечая в сознании прижатые уши, угрожающую складку на носу, встопорщенные чуткие усы и четыре желтоватых клыка в оскаленной черной пасти, готовые в любую секунду капканом сомкнуться на его шее. Ему почудилось, что зверь попятился, но нет, он лишь присел на секунду, готовясь к прыжку. Используя последнее мгновение, Ретт выхватил нож и успел выкинуть лезвие, прежде чем самый красивый хищник на земле взлетел в воздух в надежде вцепиться в горло своей жертве.

Глава 14

Скарлетт не ожидала возвращения мужа раньше, чем через две недели, но между тем на девятый день проснулась с тревожно стесненным сердцем. Еще вчера она пребывала в замечательном настроении, предвкушая успех, а нынче спустилась к завтраку мрачная. Кэт, едва поцеловав мать, тут же поинтересовалась, когда вернется папа.

– Думаю, через неделю, мое солнышко, – ответила Скарлетт, садясь за стол напротив места, которое обычно занимал Ретт.

– Столь далекие путешествия вглубь этой пустынной страны небезопасны, – решила вставить слово гувернантка. – Вельд кишит хищниками и дикарями.

«Прикуси свой мерзкий язык!» – чуть не крикнула и без того расстроенная невнятным беспокойством Скарлетт. Не взглянув на мадемуазель Леру, она обратилась к дочери:

– Ты знаешь, Кэти, что папе не страшны никакие хищники. Он непревзойденный охотник.

– А дикари, они страшные? – продолжала расспрашивать дочка.

– Они негры, детка, вроде Бетси или Джабы. Только живут по-другому.

– А как они живут?

– Чаще всего они кочуют по вельду, добывая себе пропитание охотой, и иногда племена воюют друг с другом, – решила объяснить гувернантка.

– Не порите чепухи, Эжени. Почти все готтентоты мирные скотоводы, – возразила Скарлетт, хотя сама не раз слышала о стычках племен за пастбища или стада буйволов, которых они держали вместо коров. Да и нападения на мирных буров не были редкостью.

– А папа говорил, что у дикарей есть свои колдуны. Они вроде Грэйн. Значит, они добрые.

– Не уверена… – пробормотала Скарлетт, расправляя салфетку. – Чем ты собираешься заняться сегодня, Кэт?

– Сегодня вторник, мадам, – ответила за девочку мадемуазель. – По вторникам у нас английская грамматика и вышивка.

– Я не хочу вышивать! Мне хочется покататься на своем пони.

– Я занята и не могу поехать с тобой. Покатаемся завтра.

– Тогда вместо вышивания я буду рисовать, – заявила Кэт.

– Рисуй, детка. Можешь не вышивать, если тебе не нравится.

– Мадам, – возразила Леру, – так Кэти никогда не научится вышивать! Вы то и дело отменяете занятия.

– Занятия грамматикой и арифметикой я не отменяю.

– Мне нравится считать! – сообщила Кэт.

– Мне тоже, моя хорошая, – улыбнулась ей Скарлетт. – Вышивала я всегда с меньшим удовольствием, но все-таки научилась, и неплохо. И ты, я думаю, научишься. Всему свое время. А сейчас можешь рисовать. Когда вернется папа, вы опять будете кататься каждый день.

Посреди ночи Кэт влетела в спальню матери вся в слезах. Скарлетт крайне редко видела свою дочь плачущей, сама перепугалась и не сразу поняла сквозь всхлипы и рыдания, что девочке приснился страшный сон.

– Что это было, расскажи, – поглаживала она черноволосую головку.

– Чудовища! Страшные чудовища с огромными головами… Черные ноги у них торчат из-под длинных бород. А бороды косматые, белые, до земли. У них оскаленные рты и страшные клыки и рога… Они топали ногами… И там был папа… Они не убьют его?.. Я боюсь, мама…

– Успокойся, моя сладкая… Это всего лишь сон… Во сне всегда страшно… А когда приходит день, страхи рассеиваются. Твой папа сильнее всех, не бойся за него. Ложись со мной, вместе мы отгоним чудовищ, если они опять тебе приснятся.

Спустя несколько минут Кэт затихла, уткнувшись матери в бок, а Скарлетт еще долго лежала без сна.

С той ночи она никак не могла унять смутную тревогу. Через неделю беспокойство усилилось. Вечером Скарлетт прошла в кабинет мужа и достала с полки атлас. Вооружившись циркулем, она тщательно измерила расстояние до места, куда отправился Ретт. Получилось около двухсот двадцати миль, а если принять во внимание, что путь не всегда равняется кратчайшему расстоянию между двумя точками, то и все триста.

Верных семь дней, подумала она. И столько же обратно. Как много времени может занять поиск месторождения? Три дня, пять, десять? Ретт распорядился взять продовольствия на три недели, и сказал, что в любом случае, имея оружие, они не будут голодать – африканские степи кишат дичью.

Скарлетт старалась уверить себя, что причин для тревоги нет – ее муж силен и бесстрашен, ему всегда сопутствует удача. Он прорывал блокаду северян, поставляя продовольствие и оружие для Конфедерации, и нажился, когда другие обнищали; он провел несколько месяцев на передовой и не получил при этом ни царапины. В конце концов, он чудом избежал смерти от пули Фэнтона, который целился ему в сердце. С Реттом ничего не может случиться, твердила Скарлетт. Он найдет золото и вернется через неделю, самое большее, через две.

Миновали еще десять дней. Скарлетт выходила из своей конторы, когда проезжавший мимо верхом мистер Барнаго приподнял шляпу, приветствуя ее. Она машинально кивнула, но тут же окликнула его:

– Мистер Барнато! Постойте!

Тот развернулся и приблизился.

– Откуда у вас этот жеребец? – взволнованно спросила Скарлетт, впившись глазами в лошадь, на которой сидел второй по удачливости алмазодобытчик Кимберли.

– Отличный конь, не правда ли, миссис Батлер? – самодовольно ответствовал Барнато.

– Где вы его взяли?!

– Три дня назад купил в Блумфонтейне. Я только вчера вернулся оттуда.

– А у кого купили? – продолжала она расспрашивать, уже изнемогая от тревоги.

– Отчего вас это интересует, миссис Батлер? Там, где я его купил, таких больше нет. Не конь – мечта! – похлопал животное по мощной шее Барнато. Но тут он заметил застывший взгляд Скарлетт. – Что с вами, миссис Батлер?

– Это… жеребец моего мужа, – упавшим голосом ответила она. – Три недели назад он отправился на нем на север.

В сопровождении Барнато, который сам предложил свою помощь, Скарлетт в тот же день выехала в Блумфонтейн. Сутки спустя она была в конюшне, где алмазодобытчик купил жеребца.

Торговец лошадьми Вилем Мор признался, что приобрел лошадь по случаю, на окраине города, там, где в жалких лачугах ютятся аборигены.

– Я проезжал недалеко от негритянского квартала, когда черномазый парень схватил меня за стремя и спросил, не нужны ли мне хорошие лошади. В зарослях возле ручья он показал мне этого жеребца и еще четырех неплохих лошадок. Я дал ему кое-какие деньги и забрал лошадей. Парень прыгал до небес. По-моему, он не чаял, как от них избавиться.

Скарлетт потребовала описать негра.

– Обычный черномазый. В грязной белой рубахе и свободных штанах. По виду не зулус. Темнее. И лоб – высокий и узкий.

– Это Джаба! – воскликнула она. – Нам надо найти его и узнать, что случилось с Реттом!

– Возможно, ниггер угнал лошадей, пока ваш муж со своим спутником спали? – предположил Барнато.

– С них станется, – кивнул торговец. – Воровать животных – это у аборигенов в крови. А уж кто это, буйвол или лошадь – все одно.

– И вы спокойно купили у него лошадей, зная, что они ворованные? – в негодовании вскричала Скарлетт.

– Каждый ведет бизнес как умеет, миссис. Взять подешевле, да продать подороже – это и есть торговля.

– Вы должны были сдать вора властям! – поддержал Скарлетт Барнато.

– Вот найдите его и сдайте! – нагло оскалился хозяин конюшни и развернулся, показывая, что разговор окончен.

Скарлетт в растерянности взглянула на своего спутника.

– Постойте, Мор! – окликнул Барнато. – Вы должны помочь нам найти этого черного парня.

– Чтобы вы обвинили меня в скупке краденых лошадей? – прищурился лошадник.

– Плевать мне на лошадей! – торопливо заверила Скарлетт. – Я хочу найти мужа. Если они с Маферсоном остались в пустыне…

Ей было страшно подумать, что в эту самую минуту Ретт находится за сотни миль от дома, без коня, а может, и без припасов. Необходимо вытряхнуть из вероломного слуги, где он бросил хозяина.

Скарлетт отказалась ждать в конюшне, пока Барнато с Мором отыщут Джабу, однако вглубь квартала негритянских лачуг зайти не решилась. Около часа она просидела в коляске, с неприязнью озирая скопление лачуг африканских аборигенов и рассуждая, насколько сильно эти дикари отличаются от американских чернокожих. И дело не в том, что в Америке негры одеваются подобно белым людям, а эти без стеснения разгуливают почти нагие, и не в том, что на ее родине некоторые из них грамотны и все посещают церковь. Главное отличие в непокорности и почти неприкрытой враждебности ко всем, приехавшим на эту землю из-за океана. Независимо от того, недавно или двести лет назад пришельцы поселились в Африке.

«Они считают нас завоевателями, – вдруг пришло на ум Скарлетт. – Так же, как ирландцы, они ненавидят англичан и любого, говорящего не на их языке. Мы для них колонизаторы, враги. И я враг, и Ретт. Ах, зачем мы приехали сюда?!. Как только Ретт найдется, я уговорю его уехать из Африки».

Скарлетт подумала, что как только предложит мужу вернуться домой, он рассмеется ей в лицо и напомнит, что инициатором поездки была именно она. И это правда. Хотя заманил ее африканскими алмазами как раз он, Ретт.

Кучка рахитичных негритят застыла перед коляской, не сводя любопытных глаз со Скарлетт. Она отвернулась и глядела в сторону города до тех пор, пока не появились Барнато с Мором. Они подталкивали перед собой склонившего голову молодого негра. Скарлетт узнала в нем Джабу и с трудом удержалась, чтобы не выпрыгнуть из коляски навстречу.

Остановившись, готтентот со страхом покосился в сторону хозяйки, которая сверлила его яростным взглядом.

– Спросите его, где мистер Батлер, – приказала она Мору.

Голландец перевел вопрос. Джаба что-то пробормотал в ответ.

– Он говорит, что не знает, – перевел торговец и спросил у черного еще что-то на африкаансе.

Негр замотал головой, лепеча на местном голландском диалекте.

– Они не вернулись, – обернулся Мор к Скарлетт. – Они уходили в горы один день и второй день…

Он бросил Джабе торопливое замечание, на которое тот разразился длинной фразой. Мор внимательно вслушивался в ломаную речь чернокожего.

– Что он говорит? – не выдержала Скарлетт.

– Говорит, что они ходили в горы два дня, а он оставался. Потом горы содрогнулись. Он ждал две ночи, но тут появились къхара-кхой. Это одно из здешних племен.

Мор задал Джабе короткий вопрос. Тот ответил.

– Он из тьхири. А къхара-кхой с тьхири враждуют. Их было много, а он один. Поэтому он сбежал, – перевел Мор для Скарлетт.

– А что значит – горы содрогнулись? Землетрясение? – встревожилась Скарлетт.

– Скорее обвал, – высказал предположение Барни Барнато.

Сдерживая крик, Скарлетт прижала ладонь к губам.

– Не стоит впадать в панику раньше времени, миссис Батлер. Возможно, ваш муж и его управляющий не погибли, просто вернулись позже, чем этот трус покинул лагерь.

– Он должен привести меня туда, где пропал мой муж, – заявила Скарлетт.

Глава 15

Первое, что он ощутил, очнувшись, была боль. Будто с десяток собак вцепились в тело и терзали его. Голова, казалось, вот-вот лопнет от острой пульсирующей боли в затылке, там будто стучали молотками и ухали – ритмично, бесконечно. Он не сразу понял, что звук исходит снаружи. Барабанная дробь сопровождалась странным подвыванием, то удаляющимся, то приближающимся. Сил достало лишь слегка приоткрыть глаза. В нескольких шагах от него, поднимая желтую пыль, притоптывали фантастические фигуры в огромных страшных масках. Их разинутые пасти оскалились острыми зубами, лохматые грязно-белые бороды спускались до самой земли. Из-под них то и дело взлетали черные ноги, будто чудовища отталкивали ими невидимого врага.

С ужасом ребенка взирал он на дикий танец, не понимая, кто перед ним, где он. Затем перевел взгляд на чернокожего человека, стоявшего в двух шагах. Через плечо мужчины была перекинута леопардовая шкура, из копны курчавых черных волос торчало белое перо. Его лоснящееся, низколобое, с широким приплюснутым носом лицо украшали белые и красные полосы, синеватые вывернутые губы были надменно изогнуты.

Заметив, что раненый очнулся, вождь племени къхара-кхой кивнул старику в накидке из грубо выделанной шкуры антилопы.

Старик приблизился к лежащему на большом плоском камне человеку, наклонился к самому лицу, обнюхал, будто собака, и знаками приказал двум молодым мужчинам в набедренных повязках отнести несчастного под навес возле одной из круглых плетеных хижин. С двух сторон ухватившись за жердяные ручки примитивных носилок, они исполнили приказание.

Не в силах пошевелиться, раненый следил глазами, как старик развел огонь в выложенном из камней очаге и подкинул в него сырые пахучие ветки. Желтоватый дым вырвался из-под навеса и поплыл по краалю, устремляясь в темнеющую саванну.

Барабанная дробь, завывания и стук голых ступней по утоптанной земле все продолжались, а старик между тем принялся за дело.

Для начала он чуткими длинными пальцами ощупал пострадавшего с ног до головы. Когда осматривал распухшую, в многочисленных ссадинах и царапинах посиневшую ступню правой ноги, был особенно осторожен и следил за реакцией раненого. Тот не вскрикнул, лишь закусил губы от боли. На глубокую царапину, просматривавшуюся сквозь прореху в левой штанине, старик внимания не обратил, зато рваную рану на плече обследовал тщательно. Он надавил на ребра – при этом пострадавший застонал от боли – и приступил к осмотру самой серьезной раны, предварительно приказав своим помощникам перевернуть раненого на бок. Спекшиеся от крови волосы с налипшими на них камешками и песчинками мешали осмотру, и старик отдал короткое приказание юноше в набедренной повязке. Тот послушно налил в широкую глиняную миску воды из огромного, грубой лепки кувшина. Старик окунул в воду обрывок тряпки и осторожно стал промакивать рану. Ткань покраснела, но слипшиеся волосы не давали увидеть, насколько тяжело повреждение. Отбросив тряпку, он взял в руку острый нож с широким лезвием, другой рукой ухватил клок волос раненого и молниеносным движением срезал вместе с ним свежий струп. От боли несчастный взвыл и потерял сознание. А старик продолжал свое врачевание: он промыл рану отваром трав, ножом обрил раненому волосы на голове и им же выковыривал мелкие кусочки раздробленной кости черепа. Он приказал подручному окуривать место операции едким дымом целебных трав, а очистив рану окончательно, замазал ее белой глиной, чтобы мухи не отложили личинок.

Тем временем барабаны смолкли, ритуальные танцы закончились, и мужчины племени, сняв маски, разбрелись по круглым плетеным хижинам, где присоединились к своим женам и детям.

Бросив в чашку несколько щепоток разных трав, старик приготовил еще один отвар, влил напиток в рот едва дышащего чужеземца и, оставив его, направился к самой большой хижине крааля, вход в которую был занавешен шкурой зебры, а выше красовались мощные рога горного козла.

– Он умер? – спросил вошедшего шамана вождь.

– Нет, Чака, – изборожденное морщинами старческое лицо сморщилось еще больше в подобии улыбки. – Мы напугали смерть. Она ушла. Смелый человек будет жить.

Вождь кивнул, и белое перо, венчающее его голову, качнулось.

– Чужак смелый и сильный. Его нож намного короче того, которым я убил своего леопарда.

При этих словах Чака любовно огладил пятнистую шкуру, перекинутую через его правое плечо.

– Что будет, когда чужак очнется?

– Я отпущу его, Батча, – подумав немного, проговорил вождь. – Он герой. И мы сейчас не воюем с белыми.

– У него кости переломаны. На голове глубокая рана. Чужак поправится не скоро.

– У нас много буйволов, есть и зерно в запасе. Мы можем прокормить лишнего едока.

– Завтра я перенесу его в дом Гдитхи. Пусть она ухаживает за буром.

– Согласен. Гдитхи без мужа, и у нее всего двое детей.

Наутро раненого перенесли в хижину Гдитхи и устроили на ложе из соломы, прикрытом шкурой антилопы. Он все еще не пришел в сознание, а когда ближе к полудню очнулся, то увидел рядом с собой чернокожую женщину. Подобие юбки из клетчатой бумазейной ткани прикрывало ее обширные бедра, верхняя часть тела была обнажена, а шея украшена бусами из крупных ракушек и грубо обработанных цветных камней. Она наклонилась, качнув тяжелой грудью, и поднесла к губам страдальца глиняную плошку с водой. Он попытался приподняться, опираясь на локти, но от боли вновь рухнул на свое ложе. Тогда негритянка подняла ему голову и осторожно напоила. Затем положила руку поверх своей груди и, оскалив в улыбке белые зубы, проговорила:

– Гдитхи.

Раненый прикрыл глаза, понимая, что это ее имя, но своего не назвал.

Он не мог его вспомнить. Он не мог вспомнить ничего! Совсем ничего! Его больная голова была пуста, будто жизнь началась с той минуты, когда он открыл глаза и увидел беснующихся чудовищ.

Женщина произнесла еще несколько слов. Они звучали странно, будто птица то и дело щелкала клювом. Он хотел еще воды и попросил. Явно не понимая, женщина выпучила и без того круглые карие глаза с огромными белками. Тогда он коснулся пальцем сложенных трубочкой губ, показывая, будто пьет.

Гдитхи вновь приподняла ему голову, давая напиться.

Выздоровление шло медленно. Много дней раненый не мог даже присесть, боль в сломанных ребрах не давала вздохнуть в сидячем положении. Едва он приподнимал голову, она начинала кружиться. Плечо ныло, нога сильно болела, хотя опухоль начала спадать после притираний шамана Батчи, ежедневно навещавшего больного чужака.

Вождь тоже приходил, усаживался рядом и с важным видом вещал что-то на своем чудном языке.

Благодаря Гдитхи, которая ухаживала за ним и кормила, чужестранец уже понимал значение нескольких слов, но правильно повторить их ему не удавалось. И хозяйка хижины, и шаман, и вождь не раз спрашивали у выздоравливающего его имя. В ответ он только отрицательно качал головой.

– Думаю, чужак лишился памяти, когда упал с уступа в обнимку с леопардом, – рассуждал Батча. – Я слышал, что такое бывает. Рана на голове глубокая. Память вышла через дырку в кости. Всем известно: пока у ребенка череп не зарастет – он неразумный, без памяти живет.

– Ты прав, – кивнул Чака глубокомысленно.

– Что будем делать, когда Убивший Леопарда сможет ходить? – спросил шаман.

Вождь задумался. Не дождавшись ответа, Батча заговорил:

– Когда темные силы возьмут верх над светлыми, вот уже несколько лет опекающими наше племя, – лучше принести им в жертву чужестранца, чем своего воина.

Чака покачал головой:

– Ты уверен, что темные силы удовольствуются такой жертвой? Он ведь чужак. Я не хочу убивать его. Буры могут прознать об этом и затеют войну. А у нас пока слишком мало сил. Скоро пройдут инициацию шесть юношей, но прежде чем стать воинами, они должны жениться и оставить потомство. Мудрый вождь, – тут Чака ткнул себя пальцем в грудь, – заботится, чтобы на смену каждому погибшему воину выросли новые. А Убивший Леопарда пусть возвращается к своим. Пусть перемирие продлится еще год или два.

Шаман кивнул в знак согласия.

Зрелая луна превратилась в узкий серп, исчезла, опять народилась и стала полной, и снова пошла на убыль, а Убивший Леопарда все не мог встать. Наконец однажды утром, он, опираясь на палку, впервые вышел из хижины Гдитхи. Яркое солнце ослепило его, он зажмурился, и лишь спустя несколько секунд приоткрыл глаза и осмотрелся.

Поселение къхара-кхой, одного из готтентотских племен, представляло собой крааль – огороженную территорию, по внутреннему периметру которой стояли полукруглые плетеные хижины под соломенными крышами. Забор из толстых прутьев служил и загоном для скота, и защитой от диких зверей. С одной стороны крааля раскинулась омываемая ручьем рощица акаций, древовидных кактусов и опунций, с другой – небольшое поле сорго, вспаханное женщинами племени на месте выжженных деревьев. Для земледелия они пользовались самыми примитивными мотыгами. Когда земля истощится, стадо вытопчет пастбища, а антилопы и косули уйдут из этих мест, когда жизнь племени перестанет быть спокойной и сытной – къхара-кхой покинут свои жилища и пойдут искать в саванне другой оазис, другие пастбища.

Убивший Леопарда еще не знал этого, однако другой жизни он тоже не ведал и мучился от того, что так и не вспомнил собственного имени. Не вспомнил, кто он и как здесь оказался. Иногда на зыбкой границе сна и бодрствования ему мерещились странные картины: лошади, белокожие люди – мужчины и женщины. Он пытался удержать ускользающую явь сна, но видение таяло и улетучивалось из головы.

Однажды шаман попытался заговорить с выздоравливающим на языке, напоминавшем немецкий. Он почти ничего не понял, но ответил ему по-немецки и осознал, что это не его родной язык. Его родной язык английский. А еще бывает французский, итальянский… Внезапно воображение нарисовало яркую картинку – толстую книгу с географической картой. Он помнил название каждого континента! Австралия, Евразия, Америка, Африка… Судя по шкуре зебры, покрывавшей ложе Гдитхи, он в Африке. Но где его родина? Мысленным взором окидывал он воображаемый атлас – и не находил на нем места для себя.

В эти дни единственным его занятием стало воображаемое путешествие по карте мира. Он произносил вслух названия государств и их столиц, но не мог сказать, бывал ли там когда-нибудь. В памяти обрывками всплывали факты из античной истории и истории средних веков. Он не знал, откуда взялись в его голове эти сведения, только понимал, что все это не дает ответа на главный вопрос: кто он? откуда? почему оказался здесь?

Проведя взаперти много дней, он не видел никого, кроме вождя Чаки, шамана Батчи, Гдитхи и двоих ее детей: Чхаты – мальчика лет двенадцати с огромными любопытными глазами, и девочки Бортхи – крошки, едва научившейся ходить. Выйдя впервые из хижины, он понял, что племя, живущее в домиках, напоминающих перевернутые птичьи гнезда, довольно многочисленно. Завидев его, около трех десятков женщин бросили свои дела и столпились напротив. Тела молодых ниже пояса скрывались под короткими травяными юбочками, закрепленными на талии бисерными поясками. Немолодые, полные, с отяжелевшей грудью, обернули свои крутые ягодицы кусками пестрой ткани. Постоянно видя перед собой полуобнаженную Гдитхи, его не удивляла их нагота. Женщины с детской непосредственностью глазели на чужака, указывали на него пальцами, скалились и отпускали замечания, по-видимому, обсуждая его необычный вид.

Он оглядел свой костюм. Из-под обтрепанных и разорванных брюк торчат босые ноги, полотняный пиджак вытерт, один из рукавов наполовину оторван.

Гдитхи, подобно торговке, демонстрирующей свой товар, стояла чуть позади Убившего Леопарда, улыбалась и что-то отвечала своим соплеменницам. Впрочем, в течение этого месяца его все реже стали называть Убившим Леопарда, чаще – Немым, потому что пришелец был не в состоянии произнести почти ни слова на языке къхара-кхой. Он пытался повторять за Гдитхи, но его потуги вызывали только откровенный хохот женщины и ее сына Чхаты.

Подталкивая Немого, Гдитхи провела его по всему краалю. Женское сообщество и голая ребятня сопровождали их. Мужчин, кроме нескольких стариков, сидевших на пороге хижин и наблюдавших за процессией, не было видно. Ему показали пустой загон для скота, обработанный клочок земли за забором, где зеленели ростки молодого сорго, огромные камни с ребристыми углублениями, в которых женщины терпеливо растирали зерна в муку, очаги возле каждого домика.

Ближе к вечеру юноши пригнали стадо с выпаса, и женщины взялись доить буйволиц, а вскоре вернулись с добычей уходившие на охоту мужчины. Они притащили тушу пятнистой антилопы. Женщины засуетились: вскоре им предстояло отскабливать шкуру каменными ножами, а до этого следовало поставить на огонь большие глиняные горшки.

Добычу принялись свежевать прямо в центре крааля. Разделом мяса руководил Чака. Каждый отрезанный кусок по его указанию отправлялся в одну из хижин. Вероятно, дележ был справедливым, потому что женщины с довольными улыбками относили свою долю к очагу.

После обильной трапезы, когда уже стемнело, вокруг костра на площади крааля собралось все племя. Под бой барабанов мужчины изобразили нынешнюю охоту в танце. Они окружали «жертву», потрясали копьями, испускали пугающие и триумфальные крики.

Чужак с любопытством наблюдал за действом, сидя рядом с вождем племени и шаманом.

Когда молодые охотники освободили площадь, Чака задал Немому какой-то вопрос. Затем легонько стукнул того по груди, махнул рукой в сторону юго-запада и при помощи двух пальцев изобразил пешего человека.

Незнакомец пожал плечами.

Чака покачал головой и переглянулся с Батчей.

– Он не помнит, откуда пришел, – высказал предположение шаман. – Он называет меня Батчей, а тебя Чакой, но своего имени так и не сказал. Потому что не помнит.

– Эй, Немой, как тебя зовут? Я – Чака, вождь къхара-кхой, – ударил себя в гулкую черную грудь вождь. – А ты кто?

Черные глаза Немого смотрели внимательно, казалось, он понял, о чем его спрашивают, но вновь пожал плечами.

– Ты бур? – вновь спросил вождь.

Немой будто прислушался к себе и сказал:

– Нет, я не бур. Скорее всего, я англичанин.

– Инкхлицче? – переглянулись вождь с шаманом.

Ни один, ни другой не слышали об англичанах. Еще до рождения Батчи в этих краях появились фермеры-буры. Они вытесняли туземцев с родных пастбищ и угодий, брали их в плен и превращали в рабов. Свободолюбивые коренные жители с боями уступали бурам исконную территорию, и до сих пор не все племена отступили за Вааль.

Поняв, что Немой не знает, куда ему возвращаться, вождь принял решение: пусть остается.

Чужак поселился возле домика Гдитхи, в хижине, которую для него соорудили женщины племени. Он тоже принимал участие в строительстве, и поначалу негритянки посмеивались над его неловкостью. Но вскоре он приноровился, и женщины уже одобрительно кивали, глядя, как он переплетает прутьями остов своего жилища.

Из-за заметной хромоты Немой не ходил на охоту. Вместе с юношами он ежедневно отправлялся пасти буйволов. Пока медлительные неуклюжие животные поглощали скудную зелень саванны, он усаживался под деревом в компании Чхаты, доставал свой короткий острый нож и вырезал им что-нибудь из валявшихся под ногами веток и сучьев.

Говорливый мальчишка что-то рассказывал, задавал вопросы. Немой слушал, кое-что понимал, но ответить Чхате не мог: язык его и горло оказались не приспособленными извлекать клекочущие птичьи звуки. И тогда он начал учить любознательного парнишку своему языку. Спустя некоторое время тот худо-бедно мог говорить с ним по-английски.

Немой так и не стал своим среди къхара-кхой. Жизнь в племени предполагает совместный труд и совместные радости. Свои обязанности он разделял с подростками, обычаи воспринимал спокойно, но принять их как свои не мог.

Едва он оправился настолько, что стал выходить за ворота крааля, ему предложили занять место хозяина в хижине Гдитхи. Женщина вдовствовала второй год и была еще достаточно молодой, чтобы иметь детей. В роли свата выступил сам вождь, но Немой ответил «нет», удивив того отказом.

Для жителей саванны продолжение рода является не только обязанностью, но и необходимостью. Чем многочисленнее племя, тем оно жизнеспособнее. Имея много воинов, можно отвоевать чужую территорию, захватить чужой скот, противостоять врагам. Женщины детородного возраста не должны оставаться без мужа – ведь неизвестно, сколько из рожденных мальчиков доживет до инициации.

Пришло время и для Чхаты из юноши превратиться в мужчину. Каждый год несколько подростков под руководством наставника отправлялись в пустыню. Дни, которые они проводили там на одной воде, без еды, протекали в назидательных рассказах и обучении.

Сразу по возвращении юношей в крааль состоялся ритуал обрезания. Испуганных, но не подающих виду мальчишек выстроили в ряд в ожидании болезненной процедуры. Третьим по счету был Чхата. Когда пришла очередь его маленького друга лишиться частицы своей плоти под ножом шамана, Немой, поначалу наблюдавший за действом с любопытством, невольно содрогнулся и прикрыл рукой глаза. Кровоточащее место тут же обмазали белой глиной, которая не только останавливает кровь, но и не дает попасть в рану червякам, мухам. Тела инициируемых тоже обмазали глиной и, наконец, поместили всех в одну из хижин, чтобы переждать лихорадку и дать срезу зажить.

Пять раз солнце всходило и падало за горизонт, прежде чем юноши покинули карантин. На празднике в честь завершения инициации каждому из них вручили настоящее копье, и, потрясая ими, юноши приняли участие в общих плясках.

После инициации новоиспеченные мужчины имели право охотиться вместе со взрослыми. Хромота Немого стала почти незаметной, и Чхата предложил ему тоже ходить на охоту. Вождь не возражал, и в один из дней группа из пятнадцати мужчин и юношей покинула крааль рано утром. Им предстояло окружить идущее на водопой стадо антилоп, оттеснить от него одно или несколько животных и после забить их копьями с каменными наконечниками.

Длинный пеший переход оказался для Немого чересчур тяжелым, и когда добрались до места, он мог лишь издалека наблюдать за действиями охотников. Ему пришло в голову, что и в одиночку он смог бы убить косулю. Будто картинку из книги – все, что он находил в кладовой памяти, представлялось ему в виде статичных картин – увидел он охотничье ружье. А затем лук в руках охотника. Немой понял, что сумеет соорудить лук и стрелы, надо только найти подходящее дерево.

Вместе с Чхатой они обследовали оазис. Ветви акаций редко бывают прямыми, и сук для изготовления дуги лука они нашли быстро. С древками стрел дело обстояло хуже, однако и для них нашелся материал. Юный воин с интересом следил, как Немой при помощи острого камня ошкуривает и полирует стрелы, добиваясь идеальной прямизны, как он готовит дугу, приспосабливая ее к ладони собственной руки. Затем Немой объяснил юноше, что ему требуются самые длинные жилы с хребта антилопы. После очередной охоты Гдитхи высушила несколько. Тетива лука получилась упругой и прочной.

Окруженные подростками, Немой с юношей опробовали оружие неподалеку от крааля, выбрав в качестве мишени ствол акации. Однако стрелы без наконечников тупились или расщеплялись при ударе о твердую кору, и лук так и остался игрушкой для мальчишек. Позже Немой соорудил для них еще несколько.

Дни тянулись за днями. Чужак воспринимал жизнь среди къхара-кхой как данность. Обрывки его видений, отдельные фрагменты мозаики памяти подсказывали, что где-то есть другая жизнь, более подходящая ему – ведь он не мог не замечать, что сильно отличается от дикарей и цветом кожи, и волосами, и быстро отросшей бородой. Об этом говорило и отражение лица в воде. Он видел его, когда сопровождал женщин в их походах к озеру.

Это стало одной из обязанностей Немого. Пока женщины заполняли свои кувшины, он прохаживался вдоль зарослей акаций, подступивших почти вплотную к крохотному озерцу, питаемому ручейком, бравшим свое начало где-то на холмах. В засушливый зимний период озерцо мельчало, а летом, в сезон ливней, вода поднималась и подступала почти к самым деревьям, оставив песчаному берегу лишь несколько шагов ширины. Вооруженный подобием копья – длинной палкой без наконечника, – Немой постукивал по стволам, отпугивая возможных хищников. После, когда жительницы поселка величаво плыли по тропинке, ведущей к краалю, он шел сбоку и следил, чтобы ни один зверь не испугал женщин, с неподражаемой грациозностью несущих на головах сосуды с водой. Впрочем, довольно долго присущая негритянкам грация вовсе не волновала его естество.

Общаясь с къхара-кхой при помощи жестов, не имея возможности ни с кем, кроме Чхаты, говорить на своем языке, Немой так и остался в племени чужаком. Выполнив свои несложные обязанности, он, подобно старикам, садился возле хижины и наблюдал за суетой в краале. Запасшись водой, некоторые из женщин отправлялись на поле, другие принимались растирать в неглубоких каменных чашах зерно, кто-то шел собирать червяков, которых после высушивали и добавляли в кашу из сорго. Из разговоров с Чхатой Немой знал, что в голодные, сухие годы эти червяки служат едва ли не единственной пищей къхара-кхой. Но уже несколько лет светлые силы держат верх над темными, и племя благоденствует. Буйволы в стаде не падают от бескормицы, буйволицы дают жирное молоко, антилоп в ближайшей саванне полно, и поле дает хороший урожай. Зерна хватает и на лепешки, и на каши. Женщины каждый год приносят по ребенку, и их сытые дети здоровы. Численность племени растет, и это радует вождя.

Сидя в одиночестве, Немой часто возвращался к мыслям о том, как он сюда попал. Где он жил и кем был до того момента, как оказался неподалеку от этого крааля? Он уже знал, что пострадал в схватке с леопардом и убил его коротким ножом – чему не раз удивлялся Чака, показывая, каких размеров охотничий нож у него. Пытаясь найти ответ на мучающий его вопрос, Немой часто вертел в руках свой нож, разглядывая узкий стальной клинок с желобком и черную костяную рукоятку. Из прошлой жизни у него остался лишь этот нож, одинокий обтрепанный сапог из мягкой черной кожи да небольшой кожаный пенал, завалявшийся во внутреннем кармане пиджака. Он рассматривал его, подносил к самому носу, вдыхал запах хорошо выделанной кожи и постепенно ускользающий аромат табачных листьев. При взгляде на эту вещицу у Немого всегда сосало под ложечкой, как бывает, когда голодный человек видит аппетитную еду и испытывает желание съесть ее. Однажды, понюхав свою реликвию, ему вдруг представилась сигара, и он тут же сообразил, что это чехол для сигар. В памяти всплыли ненужные сведения о том, что табак из Южной Америки завез в Европу Колумб и что лучшие сигары кубинские. Ему даже показалось, он ощутил вкус ароматного дыма во рту. Мучительно захотелось взять скрученную из коричневых листьев колбаску, отрезать кончик, чиркнуть спичкой и… Больше ничего он вспомнить не смог, только ощутил желание курить. Чтобы не смотреть больше на искушающую вещицу, Немой отдал ее детям. Те схватили игрушку и тут же стали наполнять камушками.

Гдитхи продолжала заботиться о Немом и после того, как он оправился. Ежедневно она приносила ему чашку молока буйволицы, миску каши и пару лепешек. Кормила вареным или жареным мясом после каждой охоты – вождь оделял семью Гдитхи, рассчитывая и на чужака.

С непосредственностью, свойственной детям природы, она однажды спросила своего подопечного:

– Ты еще мужчина, Немой, или уже старик? Если ты еще не старик, почему ты не женился на мне? Я сильная женщина, могу родить детей – посмотри, какие широкие у меня бедра! Буйволицы всегда дают мне молока больше, чем другим, и лепешки у меня лучше всех. Почему ты не хочешь меня?

Чужак покачал головой и пожал плечами. Думая, что он не понял, Гдитхи сделала несколько характерных движений бедрами и на пальцах изобразила совокупление, а в завершение шутливо хлопнула Немого по тому месту, где брюки раздваиваются на штанины, и рассмеялась:

– Я видела, тут у тебя ран нет!

Он невольно смутился и вновь покачал головой. С тех пор как очнулся в краале, зов плоти еще ни разу не давал о себе знать.

Но время шло, он вполне оправился и окреп. Когда сопровождал женщин в походах за водой, взгляд его все чаще задерживался на полуобнаженных фигурах туземок, отмечая горделивую осанку молодых женщин и удивительно крутые ягодицы, колыхающиеся в такт мерным шагам. Он видел, как, скинув нехитрые юбочки, девушки входят по пояс в воду, омывают свои торчащие крепкие груди, и капли стекают по черным телам, возбуждая желание смахнуть воду собственной рукой, ощутить гладкость кожи.

Миновала сухая зима, когда вечерами къхара-кхой согревали себя танцами возле костра, а на ночь вносили в хижины горячие камни и засыпали, закутавшись в шкуры антилоп. Вновь наступило жаркое лето с частыми проливными дождями.

В один из дождливых дней Гдитхи принесла обед в хижину Немого. В ее коротких черных кудрях запутались хрусталики воды. Струйки стекали с плеч и груди, на одном из сосков качалась капля. Немой не сводил с нее глаз и вдруг непроизвольно коснулся ее груди, затем провел рукой по лоснящемуся мокрому боку и задержался на выступающей ягодице, прикрытой мокрой тканью.

Гдитхи довольно сверкнула белками глаз и расплылась в широкой улыбке.

Когда с наступлением ночи в краале стихли голоса, Немой пришел к ней в хижину.

Глава 16

Известие о пропаже Ретта Батлера и его спутника мгновенно распространилось по Кимберли и взбудоражило весь город. В этом пустынном и диком краю уже бывало, что кто-то, отправившись на поиски алмазов, не возвращался. Но это случалось со старателями-одиночками, пускавшимися в путь недостаточно подготовленными. В вельде они рисковали стать жертвами хищных зверей, а подчас и жестоких аборигенов. Время от времени искатели алмазов натыкались в пустыне на выбеленные солнцем скелеты своих предшественников. Однако впервые за всю историю Кимберли пропал человек состоятельный и уважаемый, и тут же нашлись добровольцы, готовые отправиться на его поиски.

Скарлетт порывалась ехать вместе с ними, но мистер Барнато, возглавивший экспедицию, уговорил ее остаться дома. Вместо миссис Батлер в состав отряда был включен ее управляющий Уильям Дэвис.

Спустя неделю поисковики достигли подножия горы, где пропали Батлер и Маферсон. Джаба указал место, с которого они начали свое восхождение. Было принято решение разделить отряд на три группы, чтобы как можно тщательнее обследовать местность.

День за днем прочесывали они склоны, и вскоре все маршруты, по которым можно пройти без серьезного альпинистского снаряжения, были опробованы. Нашелся привязанный к чахлому деревцу шнур, конец которого терялся под грудой камней, а еще через пару дней, на противоположном склоне – старая кирка. Больше никаких следов старателей экспедиция не обнаружила.

Барнато посчитал, что кирка вряд ли могла принадлежать Батлеру или Маферсону – судя по древку, ее изготовили не менее двадцати лет назад. Зато веревка, обвивавшая древко кирки, была точь-в-точь как та, что нашли привязанной к дереву. Если верить Дэвису, который лично помогал экипироваться мужу своей хозяйки, именно такой шнур взял с собой Батлер.

– Веревок полно в любой лавке, и на английской территории, и в Оранжевом государстве, – пожал плечами глава экспедиции. – Может, она куплена в Блумфонтейне? Или здесь, в Трансваале… И какой черт дернул Батлера забраться в такую даль? Впрочем, еще два года назад эти горы принадлежали Британии…

– Для старателей не существует границ, – изрек Дэвис, – и законом это не запрещено.

– Оставайся территория под английским протекторатом, можно было бы задействовать в поисках один из гарнизонов… – размышлял вслух Барнато. – С другой стороны, какой смысл срывать гору из-за того, что обнаружили обрывок веревки, скрывающейся под обвалом?.. Что мы найдем? Два смятых в лепешку трупа?

– Вы считаете, поиски следует прекратить? – спросил один из добровольцев, относительно недавно живущий в Южной Африке.

– Не вижу смысла их продолжать. Насколько я знаю Батлера, будь он жив – выбрался бы из любой передряги.

– Я тоже уверен в этом, к сожалению, – вынужден был согласиться Дэвис.

Лагерь, развернутый у подножия горы, было решено свернуть. Отряд отправился обратно в Кимберли.

Известие о том, что тело мужа погребено под обвалом в далеких горах, буквально сразило Скарлетт. Пока экспедиция не вернулась, в сердце еще теплился уголек надежды, но когда Дэвис представил ей доказательство – обрывок шнура, для которого она собственными руками сшила мешочек из тонкой кожи, – не оставалась ничего, кроме как признать, что Ретт погиб.

Без слез, с окаменевшим лицом Скарлетт попрощалась с управляющим, принесшим трагическую весть, и закрылась в кабинете.

Сердце ее изнемогало от горя, а мозг сверлила ужасная мысль: она сама отправила мужа на поиски золота – а получилось, что на смерть! Ретт твердил, что потуги переплюнуть крупнейших алмазодобытчиков бесполезны, а она не слушала. Зачем он пошел у нее на поводу, зачем согласился отправиться с Маферсоном?! Все-таки верил в удачу этой затеи? Ведь Ретт никогда не делал того, чего не хотел…

Пока Скарлетт собиралась с духом, не зная, как сообщить дочери о гибели отца, об этом позаботилась мадемуазель Леру. Вся в слезах, влетела Кэт в кабинет к матери:

– Нет! – кричала она. – Нет!.. Папа не мог умереть! Я знаю, я точно знаю!..

Скарлетт обхватила сотрясающуюся в рыданиях дочь и сама, наконец, дала волю слезам.

– Кэти, я тоже не верила, – рыдала она, – но прошло почти три месяца… Сегодня вернулись люди, искавшие твоего отца. Помнишь, вы с ним придумали, как не заблудиться в пещерах?.. Шнур нашли в горах, а конец – под обвалом. Его не найти. Ретт погиб.

– Это неправда! – всхлипывала Кэт. – Неправда!

– Я тоже не хочу в это верить…

Вдруг Кэт отстранилась от матери и заглянула ей в глаза.

– Мама, ведь папа не хотел ехать? Это ты его заставила?

– Кто сказал тебе это, солнышко? – удивилась Скарлетт.

– Мадемуазель.

– А ей-то откуда известно?!

В душе вскипела уже ненужная ревность: «Неужели Ретт делился с Леру, передавал ей содержание наших разговоров? Или она подслушивала?»

– Если мадемуазель занимается подслушиванием, она сейчас же получит расчет!

Не обратив внимания на эти слова, Кэти повторила:

– Ты его заставила?

Она уперлась зеленущими глазами в лицо матери, и та не выдержала, отвела взгляд.

– Да, детка, твой отец не очень хотел пускаться в эту экспедицию.

– Значит, мадемуазель Эжени сказала правду, и ее не за что увольнять!

Прежде непререкаемая логика Кэт восхищала Скарлетт, а сейчас вызвала раздражение. Потакать невинным капризам это одно, но идти на поводу у ребенка в серьезных вопросах…

– Кэт, вопросы найма – дело взрослых, – строго проговорила Скарлетт.

Но Кэт повторила:

– Ты не уволишь мадемуазель Эжени.

Больше она ничего не сказала, соскользнула с рук матери и вышла из комнаты.

Не будь Скарлетт так подавлена, она, без сомнения, избавилась бы от гувернантки, к которой с самого начала не испытывала симпатии – даже несмотря на то, что найти в Кимберли другую учительницу не представлялось возможным.

Но все ее мысли в эти черные дни, последовавшие за возвращением поисковой экспедиции, были лишь о том, что она по собственной воле разрушила хрустальный дворец счастья, которое судьба подарила ей после стольких испытаний.

Скарлетт не могла представить Ретта мертвым, в сердце ее он был жив, и, несмотря на все доказательства, так же как и дочь, она долго не желала смириться с его смертью. Однажды ей пришло в голову, что исчезнуть без предупреждения – это очень в духе Ретта, ведь в прошлом такое случалось не раз…

Она принялась перебирать в уме причины, по которым он – живой – мог так долго не давать о себе знать. После вероломного бегства Джабы с лошадьми Ретт должен был отправиться в обратный путь пешим ходом. А если он сбился с пути, потеряв компас?.. Но разве Батлер не сумеет определить стороны света без компаса? А вдруг, измученный жаждой, голодный, в лихорадке, он без чувств упал на пороге одной из уединенных ферм – таких полно на Оранжевой территории и в Трансваале тоже…

Скарлетт приказала разместить в газетах обещание награды за любые сведения о муже. Откликов не поступало, но она успокаивала себя тем, что вести до глухих мест доходят с опозданием, и пока еще там узнают о пропавших золотоискателях из Кимберли…

Однако дни шли за днями, складывались в месяцы, и надежда увидеть мужа живым постепенно таяла.

В первое время дамы Кимберли, жены промышленников и управляющих, считали своим долгом навестить несчастную миссис Батлер. Миссис Смолл и миссис Джефферсон всегда приходили вместе и пытались отвлечь ее разговорами о детях. Жена Уильяма Дэвиса сидела по часу за чаем, изливаясь в соболезнованиях. Но больше всех выводила Скарлетт из себя эмоциональная Лия Барнато. Эта круглолицая еврейка с усиками над верхней губой при каждой встрече театрально восклицала:

«Бедняжка миссис Батлер! Вы не имеете даже утешения пролить слезы на могиле мужа!»

Скарлетт не считала, что это послужило бы утешением. Ей казалось, она не переживет, если увидит Ретта мертвым.

Так прошел почти год. Вначале в ожидании и уповании на чудо, затем в отчаянии и безразличии ко всему.

Скарлетт пустила на самотек свои дела, и если бы не преданность и порядочность ее управляющего, могла потерпеть серьезные убытки. Почти безвылазно сидела она дома и лишь вечером, с наступлением темноты, выходила в сад. Ее отшельничество не было соблюдением траура в общепринятом смысле – она не носила черного, хотя незаметно для самой себя перестала одеваться в светлые и яркие платья. Траур поселился в ее душе.

Кэт отдалилась от матери, предпочитала проводить время с гувернанткой. Девушка, не скрываясь, лила слезы по хозяину в течение многих дней, но Скарлетт в своем горе не обращала на это внимания. Сама она не выезжала с дочерью на прогулки, за учебой следила поверхностно – ведь этим всегда занимался Ретт. Вечера, которые прежде семья в полном составе проводила в библиотеке, где Скарлетт с Реттом обсуждали новости, а Кэт, если не устраивалась на коленях у отца, то рисовала в своем углу – стали для Скарлетт самым ненавистным временем дня. Вечера и ночи во вдовьей спальне.

«А ведь я сама накликала эту беду, – пришло однажды в ее измученную бессонницей голову. – Я сказалась вдовой, побоявшись огласки, что меня бросил муж. Я живого Ретта назвала мертвым – ведь это грех! И Колум не одернул меня, не запретил лгать – а еще священник… В течение пяти лет он покрывал мою ложь. Впрочем, это было не единственным его грехом. Колума Господь уже покарал, теперь пришла моя очередь!»

День и ночь ее глодало чувство вины, и она проклинала тот день, когда Маферсон явился к Ретту со своей картой.

Решение вернуться в Америку возникло внезапно.

За завтраком мадемуазель Эжени со вздохом напомнила, что ровно год прошел с того дня, как мистер Батлер покинул свой дом, чтобы больше никогда не переступить его порога.

Лицо Скарлетт перекосилось от злости: как смеет эта мерзавка напоминать о том, о чем она и так думает, не переставая?

«Уехать отсюда! – тут же решила она. – Уехать, потому что здесь от француженки избавиться почти невозможно. А дома есть Розмари, есть другие репетиторы – в конце концов, там есть школы и пансионы для девочек».

– Мы едем в Америку, – заявила Скарлетт, обернувшись к дочери. – Прошел год, я потеряла всякую надежду.

– Мама, но я чувствую, папа жив! – горячо воскликнула девочка. – Помнишь, я рассказывала тебе свой сон?

– Я не верю в вещие сны. Ты просто слишком чувствительна, Кэти. Мы поедем в Чарльстон, к Розмари. Представляешь, как она будет рада видеть тебя?

– Мадам, но если мистер Батлер на самом деле жив, а мы уедем… – попыталась вставить Эжени Леру.

«Тебя никто не спрашивал!» – хотелось крикнуть Скарлетт, но она лишь сверкнула глазами в сторону гувернантки и сказала, адресуясь к дочери:

– Мистер Дэвис будет продолжать вести наши дела здесь, и если у него появятся какие-нибудь сведения о папе, он тут же нас известит.

Приготовления к отъезду не заняли много времени. Едва услышав, что вдова мистера Батлера покидает Кимберли, миссис Фриманн, жена ростовщика, тут же выразила желание купить ее дом со всей обстановкой. Скарлетт не стала торговаться, согласилась на предложенную цену. Ей не терпелось скорее покинуть Африканский континент, поэтому с собой она брала лишь часть гардероба и некоторые из личных вещей мужа, на память.

Накануне отъезда Скарлетт в последний раз проехалась в коляске по Кимберли, мысленно прощаясь с ним. С горечью она признала, что решение обосноваться в алмазоносном краю было ошибкой. Ее личное состояние за два года не увеличилось даже на сотню тысяч фунтов. Да и что значат деньги, когда в погоне за богатством она потеряла самое дорогое?

Глава 17

Путешествие на родину было тягостным и показалось Скарлетт непомерно долгим. Они уезжали 25 июня, в разгар зимы, когда температура днем не поднималась выше шестидесяти пяти градусов, а по ночам, при тридцати, в Кейптауне даже подмораживало.

Одиннадцатого августа они добрались до Портсмута, и оттуда Скарлетт телеграммой известила золовку. В последний день августа величественный «Империал» зашел в бухту Чарльстона.

Едва сойдя с трапа парохода, Скарлетт оказалась в объятьях Розмари. Обе разрыдались и долго всхлипывали, не в силах оторваться друг от друга. Наконец, опомнившись, Розмари обернулась к племяннице. Расцеловав девочку в обе щеки, она не сдержалась:

– Кэти, крошка, до чего же ты вытянулась! Никто не даст тебе восьми лет.

Скарлетт сама не раз думала, что дочь растет необыкновенно быстро, и опасалась, что девочка станет такой же нескладной дылдой, как тетка. Однако при поверхностном сходстве Кэт все-таки отличалась от Розмари. Ее лицо уже утратило детское очарование, но не лишилось яркой врожденной индивидуальности. Глаза, прежде широко распахнутые, почти круглые, будто удлинились, а носик, благодарение богу, не вырос, подобно теткиному. Движениям ее была свойственна естественная грациозность, в отличие от резкости Розмари.

Когда они оказались в доме на Баттери, на Скарлетт душной волной накатили воспоминания. Ей припомнилось, как она впервые переступила порог этого дома под приветливым взглядом мисс Элеоноры. Как мечтала разделить постель с Реттом в угловой спальне на втором этаже; на какие ухищрения пускалась, добиваясь его внимания; в какой бессильной ярости покидала этот дом после бегства мужа… Три года назад она провела здесь несколько спокойных месяцев – пожалуй, последних безмятежно счастливых.

«Опять я поплыла против течения, – сжималось ее сердце в раскаянии, – и опять потерпела крах. Я смеялась над Реттом, взывала к его мужскому самолюбию, вынудила ввязаться в ненужную авантюру. Если б я не уговорила его отправиться в Кейптаун, он бы сейчас сидел в этой библиотеке, покуривал сигару и делился вычитанными в газетах новостями».

Все знакомые сочли своим долгом нанести визит миссис Батлер, и, конечно, первой была Салли Брютон.

– Дорогая, я даже не буду пытаться утешить вас, – заговорила Салли после приветственных поцелуев. – Смерть – это потеря, которую ничем не восполнишь. Тем более смерть любимого мужа. Поверьте, половина Чарльстона скорбит вместе с вами. Вы уже сняли траур?

Скарлетт покачала головой.

– Я не носила его. Ретту это не понравилось бы. Он любил, когда я одевалась со вкусом и не в черное.

От этого заявления карие глазки миссис Брютон вылезли из орбит, а обезьянье личико вытянулось.

– В первый год вдовства подобное у нас в Чарльстоне сочли бы вызовом обществу, – фыркнула она. – Вероятно, в местах, где вы жили, на эти вещи не обращают внимания?

– Обращают, как и везде. Но мне было плевать.

– В этом вы похожи на Ретта… – покивала Салли. – Любите идти наперекор.

– Даже когда не стоит… – пробормотала Скарлетт себе под нос.

– Что, простите?..

– Салли, я не раз об этом думала. Возможно, не настаивай я, мы бы не отправились в Южную Африку, и…

– Что говорить о том, чего не вернуть! – воскликнула миссис Брютон, опасаясь, что приятельница зарыдает. – Сейчас вам следует подумать, где вы будете жить. Надеюсь, вы не отправитесь в Джорджию, останетесь здесь?

Прежде чем ответить, Скарлетт опустилась на угловую софу и кивнула, приглашая миссис Брютон занять место рядом.

– Не знаю, Салли. С одной стороны, меня тянет в родные места, а с другой, Ретт так любил свой Лэндинг. Возможно, я обоснуюсь там с Розмари. Две стареющие одинокие женщины…

– А разве Розмари не сказала вам, что в октябре выходит замуж?

Скарлетт не могла скрыть удивления.

– Вот это новость! Самая лучшая новость за последнее время. Я очень рада за Розмари. И кто же ее избранник?

– Генри Макенрой, родственник Алисы Саваж, из Филадельфии. Вдовец с двумя детьми и, кажется, вполне приличный человек. Когда стало известно, что перед отъездом ваш муж назначил брату и сестре приличную ренту, женихи зашевелились. Но все без толку, вы ведь знаете, как трудно подступиться к Розмари. С полгода назад Алиса уговорила вашу золовку съездить с ней за компанию в Филадельфию. Там она свела ее со своим кузеном. Тот овдовел совсем недавно и с трудом справлялся с хозяйством и двумя детьми. Розмари со свойственной ей решительностью навела в его доме порядок, и Макенрой посчитал, что столь умелая хозяйка, из хорошей семьи, способная позаботиться о его детях, да еще с капиталом – именно то, что ему требуется. На удивление, Розмари согласилась.

– А чем он сам занимается?

– Он ученый человек: что-то связанное с электричеством. Кажется, экипажи на электрической тяге, вместо конки. В Филадельфии по рельсам уже ездят вагоны без лошадей. Вы представляете?..

– В Кимберли тоже занялись электричеством. В этом году на главных улицах зажглись фонари. Ретт приобрел большой пакет акций «Первой электрической».

– Кстати, свои дела там вы свернули?

– Я продала дом. За остальным пока следит мой управляющий, мистер Дэвис. Возможно, бизнес я тоже со временем продам, охотники найдутся.

Салли кивнула.

– Я не могу прийти в себя после вашего известия, – вернулась к интригующей теме Скарлетт. – Не понимаю, почему Розмари не сказала мне?

– Наверное, просто не успела. А вот и она, – обернулась Салли к двери. – Розмари, отчего ты не поделилась со Скарлетт главной новостью?

Обычно Розмари было трудно смутить, но сейчас ее щеки покрылись пунцовым румянцем.

– Нам было не до того вчера.

Скарлетт не терпелось узнать главное.

– Скажи, где вы будете жить после свадьбы? Здесь?

– Нет, в Филадельфии. Там у Генри дела.

– А как же Лэндинг? Неужели ты решишься покинуть его? Ты столько сил положила на восстановление хозяйства.

– Я собиралась предложить Россу взять на себя эту заботу. Конечно, теперь я бы предпочла, чтобы в Лэндинге жили вы с Кэт – если ты не против.

Скарлетт задумалась. Приняв решение ввернуться в Америку, она не строила определенных планов. Конечно, она собиралась побывать в Атланте и в Таре, но еще не думала всерьез о том, где обоснуется. Быть полновластной хозяйкой в Чарльстоне предпочтительней, чем на правах приживалки или компаньонки жить с золовкой. К тому же Ретт любил дом на Баттери, он восстановил имение своих предков… Немного помолчав, она кивнула.

– Я не против. Только до твоей свадьбы мне бы хотелось съездить в Джорджию.

Она отправилась на родину в сопровождении Кэти, без гувернантки. Перед отъездом из Кимберли у Скарлетт было желание уволить Леру, но со временем она переменила решение. Скарлетт понимала, что только благодаря Эжени Кэт говорит по-французски столь же свободно, как на родном языке, очень прилично рисует для своих лет, разучивает этюды и сонатины на фортепиано и даже набралась терпения вышивать. Девочка привыкла к своей гувернантке, и стоило признать, что в самый тяжелый в их жизни год, когда сама она, пребывая в глубокой депрессии, перестала уделять дочери достаточно внимания, француженка полностью взяла на себя заботу о Кэт.

Поэтому перед отъездом в Джорджию Скарлетт пригласила гувернантку в кабинет, вручила ей двести долларов в виде премии и разрешила воспользоваться отпуском на время своего отсутствия.

По пути в Тару Скарлетт решила задержаться на сутки в Атланте. Катясь в наемном экипаже по Персиковой улице, она попросила возницу доехать до своего прежнего дома.

– Посмотри, Кэт, – указала Скарлетт, – этот дом мы с папой построили вскоре после свадьбы.

– Мне нравится, – оценила дочка. – В нем столько башенок и цветных стекол!

– Как раз это папе не нравилось, но мы прожили здесь лет пять или больше. Когда перебралась в Ирландию, я продала его. Теперь здесь пансион для девочек.

За решеткой сада бегали воспитанницы, раздавался детский смех.

Вздохнув, Скарлетт приказала кучеру разворачиваться к дому мисс Питтипэт Гамильтон.

Сдерживая волнение, Скарлетт медленно поднялась на крыльцо. Дверь на звонок отворила незнакомая негритянка. Тетушка Питти выглянула из гостиной и, увидев нежданных гостей, едва не упала в обморок, но служанка вовремя подскочила к ней с нюхательными солями. Придя в себя, мисс Питти раскрыла объятья:

– Скарлетт, дорогая, сколько же лет я не видела тебя… – всхлипывала старушка. – Бог мой, как быстро летит время… Ты прекрасно выглядишь, хотя в твоем положении… Когда до нас дошло это ужасное известие, в городе только и разговоров было, что о твоем муже. Бедный капитан Батлер! Столько раз рисковать своей жизнью во время блокады Чарльстона – и сложить голову среди африканских песков!

– Прошу вас, тетушка, не надо об этом, – попросила Скарлетт, сжимая зубы.

Мисс Питти разинула рот в недоумении, затем понимающе кивнула и, промокнув платочком глаза, обернулась к Кэт.

– Это твоя дочь?

– Да, тетушка. Это Кэт.

– Можешь называть меня бабушкой, деточка, – расчувствовалась старая дева, когда, сделав книксен, девочка подставила ей щеку для поцелуя.

– Я не вижу Гэрриэт. Они с Эшли куда-то уехали? – поинтересовалась Скарлетт.

– В школу к Билли. Там сегодня какой-то праздник. Дома только я и крошка Джу.

Заметив удивленно поднятые брови Скарлетт, Питтипэт пояснила:

– Год назад Гэрриэт родила. Вдобавок к двум сыновьям – девочка. Эшли так счастлив, ты даже представить не можешь! – кудахтала в восторге мисс Питти. – Сейчас Джу спит, но ты увидишь – это ангел, сущий ангел! Красавица, как все Уилксы.

Скарлетт постаралась сдержать скептическую усмешку. Ей ли не знать, что женщины Уилксов, Бэрров и Гамильтонов никогда не блистали красотой, скорее поражали своей бесцветностью. Беатриса Тарлтон твердила, что это следствие внутриродственных браков. Впрочем, Гэрриэт не приходится Эшли кузиной и вообще родилась за тридевять земель отсюда.

Вспомнив о семье Уилксов, она спросила об Индии. Есть ли у нее дети?

– Нет, – вздохнула старая дева. – Слишком поздно ей встретился спутник жизни.

«Вернее сказать, слишком поздно нашелся дуралей, позарившийся на ее бледные прелести», – усмехнулась про себя Скарлетт, прикинув, что Индии сейчас должно быть года сорок два.

– Мужа Индии перевели в Нэшвилл. Ты знаешь, он ведь священник…

– Да, Гэрриэт писала мне.

– Сказать откровенно, вначале я расстроилась, что Индия выходит замуж, – все-таки я привыкла жить с ней. Но потом, когда в этом доме поселилась Гэрриэт… Она такая мягкая, услужливая, всегда дружелюбная – очень милая женщина, а уж по сравнению с Индией! Ты ведь помнишь…

– Помню, тетушка, – нахмурилась Скарлетт.

Разве могла она забыть, что благодаря сестре Эшли от нее отвернулся целый город!

Видимо, мисс Питти подумала о том же, смутилась и, чтобы отвлечься, оборотилась к Кэт, взяла ее за руку и повлекла к высокой горке розового дерева, где на полках были выставлены фарфоровые фигурки – самые заманчивые игрушки для любого ребенка, как она считала.

Скарлетт огляделась. В этой гостиной мало что изменилось, разве что прибавилось кружевных салфеточек. Все тот же овальный стол посередине, и те же вазы на каминной полке, и тот же памятный полосатый диван, на котором она плакала в день похорон Фрэнка, а Ретт пытался успокоить ее и вдруг огорошил предложением выйти за него замуж. Когда-нибудь она сможет рассказать дочери, как неожиданно это было и как забавно он обставил предложение, даже на колени упал. Или не стоит? Ведь тогда придется рассказать все. О том, что и в первый, и во второй раз она выходила замуж без любви, да и, соглашаясь на предложение Ретта, не любила его. Много лет в ее сердце царил образ другого мужчины… И вскоре она его увидит.

Полчаса прошло в беседе с тетей Питти, которая, перескакивая с одного на другое, торопилась выложить все городские новости. Доктор Мид умер. Миссис Мид очень сдала после его смерти. Долли Мэриуэзер все такая же. У Мэйбл трое детей, а ее маленького зуава никто теперь не назовет маленьким – Рене ужасно растолстел. Фэнни Элсинг по-прежнему вдовствует. Боннелы покинули Атланту. Братец Генри удалился от дел, купил домик неподалеку от Мейкона, сюда наведывается нечасто. Здесь все так изменилось! Слишком много новых людей, и большинство из них янки, к сожалению. Но Старая Гвардия держится друг за друга, как всегда.

Мисс Гамильтон не успела перечислить и половины знакомых Скарлетт имен, когда на крыльце послышались шаги и звуки голосов. Через раздвинутые двери гостиной Скарлетт увидела, как в дом вошли Эшли, Гэрриэт и русоволосый мальчик-подросток. Он смотрелся настоящим маленьким джентльменом – аккуратный костюм из серого твида, белая рубашка и галстук. Ничего в нем не осталось от живчика Билли, который ловко, будто обезьянка, лазил по деревьям и мигом забирался в башню по веревочной лестнице.

Питтипэт поспешила в холл. Скарлетт тоже встала и подтолкнула вперед Кэт.

– Доченька, это Билли. Ты узнаешь его?

Девочка уставилась на Билли, не отрывая глаз. Тот тоже заметил ее, степенно подошел, вежливо поздоровался со Скарлетт и протянул руку Кэт.

– Привет, Кэти. Какая большая ты стала!

Скарлетт улыбнулась и, оставив детей в гостиной, поспешила к Эшли с Гэрриэт.

Эшли, поседевший, немного располневший, но все еще статный, в эту минуту напомнил ей Джона Уилкса. Его серые глаза светились таким же доброжелательным спокойствием, а улыбка выказывала искреннюю радость.

Гэрриэт тоже округлилась после родов. Расцеловав Скарлетт в обе щеки, она тут же потащила ее в детскую, показать главное свое сокровище – годовалую Джудит.

– Она прелестна, не правда ли? – прошептала гордая мать, с обожанием глядя на спящего ребенка.

Скарлетт кивнула, не покривив душой. Русые кудри, длинные темные ресницы, розовые пухлые щечки, ангельски сложенные губки – девочка в кроватке была очаровательна. Будто почувствовав материнский взгляд, она зашевелилась, открыла глаза и тут же улыбнулась.

– Мне пора ее кормить, – потянулась Гэрриэт к ребенку.

– Ты до сих пор кормишь?

– И буду кормить, пока есть молоко. А ты, Скарлетт, спустись вниз. Думаю, вам с Эшли есть о чем поговорить.

«Интересно, он рассказал ей?..» – гадала Скарлетт, спускаясь в холл.

Дети побежали во двор, мисс Питти вышла на крыльцо вслед за ними.

– Ну, здравствуйте, Скарлетт, – вновь протягивая ей руку, проговорил Эшли, и сейчас, без свидетелей, рукопожатие оказалось более долгим и теплым. – Как поживаете?

Скарлетт не сразу ответила, молча прошла к софе, уселась и взглядом предложила Эшли занять место рядом. Лишь после этого вздохнула.

– Вы ведь знаете…

– Да, – сочувственно кивнул он. – Но, насколько мне известно, вашего мужа не нашли, возможно, он все-таки жив? Меня ведь тоже долго считали пропавшим без вести…

– И именно Ретт выяснил, что вы живы и в плену. Нет, Эшли, там такие пустынные места, что оставшись без лошадей можно месяцами бродить и не наткнуться на человеческое жилье. Целый год я отказывалась верить, но…

– Я должен попросить у вас прощения, что отзывался плохо о мистере Батлере. Вы любили его.

Он проговорил это тепло, без всякого намека на былую ревность, на давно прошедшую страсть. Он лишь констатировал, что все проходит в этом мире – и любовь, и ненависть. Скарлетт поняла его и искренне ответила:

– Да, любила. Сильнее, чем вас. И люблю до сих пор.

Глаза ее наполнились слезами, она достала платочек, промокнула их, и обернулась к Эшли.

– Не будем о грустном. Расскажите лучше, как Бо.

– Он в Гарварде. Недавно приезжал на каникулы.

– Простите, Эшли, я обещала оплачивать его учебу…

Он покачал головой.

– Бросьте, Скарлетт, вам было не до этого. И у меня достаточно денег, чтобы дать сыну образование.

– Да, кстати, как ваши дела? Как лесопилки?

– Неплохо. В последние годы в Атланте много строят, доски находят сбыт, но я подумываю продать бизнес.

– Что?!

– Да. И купить какую-нибудь ферму. У нас маленькая дочь, и я хочу, чтобы она росла не в городе, а на природе, среди полей и лесов, как мы когда-то.

– Вы сошли с ума! – возмутилась Скарлетт. – Это же нельзя сравнивать – наше беззаботное детство на плантациях и жизнь на ферме. Кстати, вы не забыли, что фермер из вас никудышный? Это Уиллу по нраву такая жизнь, и Алекс Фонтейн как-то с ней справляется. Но только не вы, Эшли.

– Найму кого-нибудь на подмогу, – добродушно улыбнулся Уилкс.

– У меня такое впечатление, что вы до сих пор витаете в облаках, – в раздражении проговорила она. – Вы имеете успешный бизнес и собираетесь продать его в самые хорошие времена. Да понимаете ли вы, что тот, кому он достанется, окупит расходы за год, а вы за тот же год окажетесь без цента?

Эшли беззаботно пожал плечами:

– У меня есть немного накоплений.

– Вы упрямец, Эшли. И всегда были таким, – недовольно вздохнула Скарлетт, понимая, что его не переубедить и кипятиться бесполезно. – Уверена, вы присмотрели участок неподалеку от Двенадцати Дубов.

– Нет, – грустно проговорил он. – Жить там было бы слишком тяжело. Местечко в другой стороне, под Мэйконом. А вы где решили обосноваться?

– В Чарльстоне. Сестра Ретта выходит замуж. Там дом Батлеров, их родная плантация. Возможно, как-нибудь вы соберетесь навестить нас?

Эшли заверил ее, что они непременно посетят Чарльстон, как только крошка Джудит немного подрастет.

Проведя в Атланте всего сутки, Скарлетт с дочерью отправились в Тару. Пока сопровождаемый шлейфом дыма паровоз спешил на юг, она рассказывала Кэти о родных местах, о своем отце, о матери, о детстве и беззаботной довоенной юности.

В Таре теперь хозяйничала Кэррин. Около двух лет назад они с Уиллом обвенчались.

Скарлетт не могла не признать, что сестра изменилась, ожила. От Кэррин исходило тепло безоблачно счастливого человека. Уилл, немногословный, не любящий выказывать свои эмоции, на жену смотрел с уважением и восхищением. Было заметно: он до сих пор не верит, что судьба на склоне лет столь щедро одарила его.

В имении царила атмосфера спокойствия и созидательного труда. Уэйд превратился в крепкого молодого мужчину. И хотя в чертах его лица можно было заметить сходство с Чарльзом Гамильтоном, характером он скорее пошел в своего невозмутимого наставника. Из разговоров с Кэррин Скарлетт узнала, что сердце сына еще никем не занято, зато шестнадцатилетняя Элла всерьез страдает по Джо Фонтейну. Правда, о предложении речь пока не идет.

Скарлетт подумалось, что будь жива Сьюлин – вечно озабоченная, почти всегда недовольная, – она не выдержала бы в Таре и двух дней, а сейчас с удовольствием гуляла по плантации, разъезжала с Кэти по окрестностям верхом, навещала соседей.

Когда она повела дочь на небольшое семейное кладбище, ей вдруг вспомнились последние минуты сестры. Ведь Сью так и не простила ее… Скарлетт настолько ярко представился взгляд умирающей, будто призывавший ей на голову все кары Господни, что невольно содрогнулась, и холодок давнего страха пробежал по спине. Неужели она потеряла Ретта из-за проклятья сестры?..

Взволнованная, она поделилась своими сомнениями с Кэррин, но та не сумела ее успокоить, лишь только больше разбередила душу разговорами о всевидящем оке и покаянии.

Еще об одном грехе Скарлетт невольно напомнила дочь, на обратном пути в Чарльстон. Под впечатлением от встречи с братом и сестрой, которых прежде почти не знала, девочка принялась расспрашивать:

– Мама, ты вышла замуж за отца Уэйда в самом начале войны, и он сразу ушел воевать? Наверное, тебе очень не хотелось, чтобы он уходил?

Вопрос смутил Скарлетт, и она ответила неопределенно:

– Тогда все мужчины уходили на войну. И Чарльз Гамильтон, и Фрэнк Кеннеди.

– Отец Эллы? А папа?

– Папа в это время был занят другим. Он присоединился к нашей армии позже, когда ему показалось, что без него не обойдутся. Если честно, он бросил меня на дороге и пустился догонять отступающие части.

– Он мне рассказывал, как раздобыл для тебя лошадь и повозку. И дал пистолет, чтобы ты могла защищаться.

– А что еще он рассказывал? – подозрительно взглянула на дочь Скарлетт.

– Что ты очень смелая и сумела добраться до Тары, хотя это было нелегко. И всех спасла.

Скарлетт невесело улыбнулась.

– Мама, а почему Уэйда и Эллу ты оставила в Америке, когда считала, что папа умер? И, знаешь, что мне пришло в голову – ты уже однажды думала, что папа умер, а оказалось, что он жив. Вот и сейчас…

Скарлетт резко отвернулась к окну, чтобы Кэт не заметила, как изменилось ее лицо. Опять она подумала, что смерть Ретта – расплата за прошлую ложь. Сказать правду сейчас? Нет, она не в силах… И разве восьмилетний ребенок сумеет понять, почему она так поступила?

– Кэт, это все так сложно – то, что произошло тогда. Боюсь, ты не поймешь. Когда-нибудь я расскажу тебе.

– Когда я стану взрослой?

– Да, детка. Посмотри в окно – мы приближаемся к побережью. Скоро Чарльстон.

Глава 18

Посчитав, что в ее возрасте не подобает устраивать пышных празднеств, тем более едва сняв глубокий траур, Розмари настояла на скромной церемонии с двумя свидетелями и близкими родственниками. После венчания в соборе Святого Михаила отобедали на Баттери, в компании Росса с Маргарет и Алисы Саваж, а также детей Генри, чей сын оказался ровесником Кэт. На следующий день новобрачные отбыли в Филадельфию.

Проводив их, Скарлетт прошлась по дому, привыкая к мысли, что отныне это ее дом и, возможно, она проживет в нем до самой смерти. Она решила, что кое-что здесь обязательно переменит. Гостиная, на ее взгляд, выглядела пустовато – можно поставить еще пару диванов, заменить гардины и украсить стены картинами. Следует заказать новую мебель для спальни, которую занимает Кэт. Свою она не тронет – всего два года назад они обустраивали ее вместе с Реттом. В его кабинете тоже все останется без изменений. Навсегда.

Она прошла в кабинет, села за стол, выдвинула один из ящиков. Записи покупок, составленные бисерным почерком Розмари, счета, отчеты поверенного Ретта, Эдварда Дугласа… Скарлетт была едва знакома с ним, хотя несколько раз видела в этом доме, когда он приходил к Ретту.

Если муж доверял своему управляющему, искать другого не стоит, решила она, и набросала Дугласу записку в несколько слов с приглашением посетить ее завтра утром.

Сорокадвухлетний Эдвард Дуглас, уроженец Бостона, потомок переселенцев из Шотландии, прежде состоял стряпчим у одного из партнеров Батлера. Оценив деловую хватку юриста, Ретт переманил его в Чарльстон, чтобы заменить старика Ансона. Это случилось около трех лет назад, незадолго до отбытия в Южную Африку. Находясь там, Батлер получал от своего поверенного подробные отчеты и был доволен тем, как идут дела в его отсутствие.

Скарлетт сознавала, что самой ей не справиться с управлением состоянием мужа, ведь он вложил свои капиталы в акции многих предприятий. И это не считая добычи фосфатов и завода по их переработке, который Ретт построил на северной окраине Чарльстона. Туда поставляли сырье владельцы окрестных шахт, а произведенные удобрения отправлялись в разные концы страны.

«Слишком много всего, мне не справиться, – поняла Скарлетт, просматривая отчет, составленный Дугласом. – Но вникнуть необходимо, а то как бы этот шотландец не решился меня надуть».

Она провела в кабинете пару часов и вышла оттуда, когда колонки цифр стали сливаться перед глазами. Впервые она столкнулась с таким сложным документом, и разбираться в нем оказалось интересно. Скарлетт приняла решение: отныне ведение дел мужа станет частью ее жизни. Столь обширное состояние требует заботы о сохранении и приумножении. И она сумеет приумножить его.

Эдвард Дуглас переступил порог гостиной на Баттери ровно в одиннадцать часов утра. Еще при первой встрече с этим высоким, около шести футов ростом, светловолосым мужчиной у Скарлетт возникла мысль о древнеримских патрициях, потому что породистое лицо Дугласа напомнило ей те, что она видела в парижском музее – хоть и не из мрамора, но очень твердое и волевое. Стального цвета глаза под прямыми светлыми бровями смотрели серьезно и холодно, короткий нос украшала небольшая горбинка, губы были безусы, а выступающий вперед подбородок с ямочкой посередине говорил об упрямстве.

Скользнув взглядом по мадемуазель Леру, Дуглас скупо улыбнулся ей и Кэт, приблизился к Скарлетт и склонил голову:

– Миссис Батлер.

Она протянула руку. Ладонь управляющего оказалась прохладной, а рукопожатие мягким.

– Здравствуйте, мистер Дуглас, – улыбнулась она ему. – Рада, что вы откликнулись на мою просьбу. Мне хотелось бы разобраться в делах мужа.

– Я к вашим услугам.

– Тогда пройдемте в кабинет.

В кабинете Скарлетт опустилась в кресло за столом, Эдвард Дуглас устроился напротив нее на стуле.

Передвинув лежащие перед собой бумаги, Скарлетт заговорила:

– Мистер Дуглас, насколько я понимаю, в последний год вы занимались делами моего мужа по своему усмотрению?

Она ожидала, что сейчас последуют выражения соболезнования по поводу пропажи Ретта, но Дуглас лишь кивнул и высказался небрежно:

– Я очень уважаю мисс Батлер, но не думаю, что она сумела бы чем-то помочь мне, и даже сомневаюсь, что она прочитала отчет, который лежит перед вами. Редко какая женщина способна вникнуть в финансовые тонкости.

Скарлетт усмехнулась про себя: «Вас ждет сюрприз, мистер Дуглас».

– Возможно. Но должна вас предупредить, что я привыкла сама следить за делами. Я разберусь в этом отчете – с вашей помощью, конечно. Прежде всего, мне бы хотелось задать вам несколько вопросов, касающихся размещения капиталов, и понять, как построена работа на предприятии по переработке фосфатов.

– К вашим услугам, – вновь вежливо склонил голову Эдвард.

Скарлетт нашла в отчете непонятное ей место и задала первый вопрос. Дуглас ответил на него четко и подробно, так что переспрашивать не пришлось.

Скарлетт удовлетворенно кивнула. Серьезность и деловитость Дугласа пришлись ей по вкусу. Ретт умел разбираться в людях и не зря переманил к себе этого бостонца.

Задав еще несколько вопросов и получив на них внятные и исчерпывающие ответы, Скарлетт перелистывала страницы, вспоминая, о чем еще хотела спросить сегодня, и вдруг почувствовала его взгляд. Она подняла глаза. Дуглас смотрел на нее оценивающе, на губах играла легкая усмешка.

Мгновенно в душе вскипело раздражение.

– Что, мистер Дуглас?.. Мои вопросы кажутся вам глупыми? Или вы сомневаетесь, что я способна разобраться во всем этом? – указала она на стопку бумаг перед собой.

– Нисколько не сомневаюсь, – поторопился заверить управляющий. – Более того, я восхищен вашим умением схватывать все на лету.

– Женщин принято считать глупыми гусынями, – холодно проговорила Скарлетт. – Поверьте, я не из их числа.

– Это заметно, стоит взглянуть на вас…

При этом глаза его говорили о том, что не только ум Скарлетт вызывает у него восхищение. Сколько подобных восхищенных взглядов ловила она на своем веку! Но теперь с этим покончено, искренне считала Скарлетт.

Она уставилась в бумаги на несколько секунд, затем строго взглянула на поверенного, который продолжал пожирать ее глазами. Он тут же опомнился:

– Простите, миссис Батлер, о чем еще вы хотели спросить?

Они провели за документами больше часа. Скарлетт предложила мистеру Дугласу остаться на ланч, и он согласился.

За столом он выказал хорошие манеры, и вежливо, хотя и немногословно, отвечал на вопросы Скарлетт.

А та сама не понимала, зачем расспрашивает его. К чему ей знать, что он всю жизнь прожил в Бостоне, окончил тамошний университет и перебрался сюда с женой и тремя детьми, старшему из которых уже пятнадцать лет? Зачем ей слушать, что в молодости он увлекался игрой на скрипке, но после перелома не может долго держать смычок в руке. Зачем расспрашивать его о детстве?

Скарлетт ощущала, что ведет себя чересчур оживленно. Больше года она не смотрела ни на одного мужчину с интересом, а тут вдруг разболталась и даже смеется над рассказами Дугласа.

Гувернантка, сидевшая напротив, пристально наблюдала за хозяйкой. В какой-то момент Скарлетт поймала ее взгляд и в голове мелькнуло: «А она ведь думает, что я кокетничаю с ним! И он сам может так посчитать. Все, больше никаких ланчей. Только бизнес», – решила она, поднимаясь из-за стола.

– Жду вас завтра, мистер Дуглас. Мы продолжим в одиннадцать.

– К вашим услугам, миссис Батлер, – склонил он голову, пожимая ей на прощанье руку.

Скарлетт довольно быстро разобралась в документах, относящихся к производству удобрений. Столько-то фосфатного сырья со своих или чужих шахт поступило, столько-то удобрений заказано, столько отправлено. Расходы на закупку, на производство, на транспортировку. Это были вещи понятные, которые она могла проверить, и она даже съездила в сопровождении мистера Дугласа на завод, расположенный в пригороде Чарльстона, недалеко от железной дороги. Но дальше конторы идти не решилась. Белая пыль, будто снегом припорошившая все вокруг – от крыш и стен цехов до травы и листвы деревьев в радиусе четверти мили вокруг предприятия – отвратили ее от желания когда-либо снова являться сюда. Однако размахом производства Скарлетт осталась довольна.

С размещением капитала в акциях разобраться оказалось сложнее.

– Эдвард, почему нельзя купить акции надежной компании и просто хранить их в банке? Зачем то покупать, то продавать?

– Затем, дотошная Скарлетт, чтобы увеличивать капитал.

Проводя вместе много времени, они стали обращаться друг к другу просто по имени.

– Капитал и так увеличивается, – не понимала Скарлетт. – Ведь компании выплачивают акционерам дивиденды.

– Сколько – от одного до десяти процентов? А в среднем? На филадельфийской бирже капитал вашего мужа за год увеличился почти на пятнадцать процентов.

Эдвард подкладывал ей нужные бумаги, Скарлетт, нахмурившись, внимательно читала, сверялась с другими записями.

– А откуда вы знаете, что стоит продать, а что купить?

– Котировки публикуются в газетах, динамику можно отследить. Вот, смотрите, три номера подряд… – он положил перед ней газеты. – «Нью-Йоркская газовая» росла каждый день, а акции городских железных дорог падали. Что из этого следует?

Скарлетт незамедлительно дала ответ:

– Стоит прикупить акций газовой компании и поскорее избавиться от железнодорожных.

– А вот и нет, – хлопнул по газете Дуглас. – Газовые растут давно и могут обвалиться в любой момент, уж слишком неоправданно задрана цена на них. К тому же стоит принять во внимание, что электричество в Нью-Йорке начинает вытеснять газовое освещение. Скорее всего, кто-то искусственно накручивает подъем акций. А железнодорожные стоит покупать, пока цена низкая. Безусловно, она поднимется – сеть городских железных дорог постоянно расширяется.

– Да, их там полно, – задумчиво проговорила Скарлетт. – Выходит, цена акций никак не связана с реальной стоимостью компаний? А откуда берутся котировки?

– Это цена, за которую акции покупали накануне.

– То есть вы читаете газеты и решаете, какой пакет акций продать и что следует прикупить?

– Совершенно верно. Затем посылаю телеграммы в Филадельфию. На тамошней бирже работает мой доверенный человек, он осуществляет операции от имени мистера Батлера.

На только что заинтересованное, оживленное лицо Скарлетт легла тень. От имени мистера Батлера…

Дуглас смотрел на внезапно погрустневшую Скарлетт. Без слов было понятно, отчего она умолкла.

– Дорогая, вы должны подать заявление, чтобы суд Южной Каролины признал вашего мужа погибшим или хотя бы пропавшим без вести.

– Зачем? – очнулась Скарлетт от горестных мыслей.

– Через полгода кончается доверенность, которую мистер Батлер выдал мне на ведение своих дел. А вы даже не сможете вступить в права наследства или распоряжения его капиталом и имуществом.

В ответ Скарлетт грустно покачала головой:

– Ошибаетесь, Эдвард. Ретт позаботился об этом. У меня есть документ об объединении семейного капитала. Он подписал его незадолго до того как отправился в экспедицию … Будто чувствовал…

И тут она все-таки не выдержала и расплакалась.

Слезы капали на газеты, разложенные на столе. Платка не оказалось, она утирала их тыльной стороной ладони, шмыгала носом и все никак не могла успокоиться.

Эдвард достал из кармана носовой платок и вложил ей в руку.

– Возьмите, он чистый.

Она уставилась на платок в своих руках, затем подняла глаза на Эдварда и разрыдалась еще сильнее.

– Ретт… О, Ретт… – слышалось сквозь всхлипы.

– Дорогая… Скарлетт… Может, принести вам воды?

Она качала головой, утирая слезы, и шептала:

– Вы не знаете… и не поймете… Он…

Дуглас погладил ее по плечу, затем, взяв за руку, поднял с кресла.

– Я хорошо знал вашего мужа, он был замечательным человеком, но… Скарлетт!..

Она взглянула на него. Впервые стальные глаза не показались ей холодными, в них будто переливалась ртуть. И рука, сжимавшая ее ладонь с мокрым от слез платком, тоже была теплой. В какой-то миг ей почудилось, будто между ними прошел разряд молнии, как в тех фокусах, что показывают в цирке. Она вырвала руку и отвернулась.

– Скарлетт, – он насильно повернул ее к себе и горячо заговорил: – Скарлетт, его нет, а мы с вами живые. Мужчина и женщина. И нас тянет друг к другу, вы разве не чувствуете?

Она была в смятении. Этот платок, теплые мужские руки и ее одинокое застывшее от горя сердце, которому требуется тепло, иначе…

Она подняла к нему лицо и тут же оказалась в плену его губ. О, Эдвард знал, что хочет получить от нее, и она предчувствовала, что даст ему это – не сейчас, конечно…

– Не надо, Эдвард… – прошептала она, вырываясь. – Это нехорошо.

– Я хочу вас, – страстно заговорил он. – И вы, Скарлетт, совсем не похожи на женщину, которая собирается похоронить себя после смерти мужа.

– Я пережила трех мужей… – с легким вздохом промолвила Скарлетт.

– Я слышал об этом.

– И вы не можете стать четвертым. Вы женаты.

– Неужели вы настолько целомудренны, что признаете только брачные отношения? В таком случае ради вас я готов развестись.

По его голосу не похоже было, что он шутит.

Скарлетт уже пришла в себя и в притворном удивлении подняла брови.

– Не слишком ли это, мистер Дуглас, будучи женатым, делать предложение женщине, которая не признана вдовой?

Следовало бы строго указать ему, что больше она не желает слышать подобные речи, но, сама не зная почему, вместо этого Скарлетт принялась складывать бумаги на столе в аккуратную стопку, а когда закончила, обернулась к Дугласу.

– На сегодня хватит. До завтра, Эдвард.

Глава 19

Когда он покинул кабинет, Скарлетт без сил опустилась в кресло, пытаясь разобраться в вихре обуревавших чувств. Безусловно, пыл Эдварда затронул ее, и лед, заполнивший душу, подтаял… А она ведь полагала, что сердце ее заледенело навсегда. Или это не сердце, а всего лишь женское естество дает о себе знать?

«Ведь я еще не старуха! – в отчаянии думала Скарлетт. – Но молодость так быстро пролетела, не за горами сорок лет. На смену молодости пришла пока еще полная сил зрелость. А за ней неизбежно наступит старость. Неизбежно… Так почему до того, как это случится, я не могу вновь испытать страсть в мужских объятиях? Оттого, что считаю это изменой любви к Ретту? Но его нет, и он бы не посчитал это изменой – ведь, узнав про Рэглэнда, он не устроил сцены, напротив, все понял и пожалел меня… И тогда Ретт был жив, а теперь… Жить только памятью о прошлом невыносимо. Конечно, ни о каком будущем с Эдвардом не может быть и речи – он женат. Но почему я не могу позволить себе получить чуть-чуть радости?..»

На следующий день Дуглас вел себя так, будто не было вчерашней сцены и его непристойного предложения. Скарлетт тоже сделала вид, что забыла о нем, но в глубине души недоумевала. Она ожидала, что этот мужчина будет настойчив.

Они продолжали разбор целесообразности продажи и покупки акций. Скарлетт вникала в нюансы конъюнктуры рынка, желала знать, отчего одни предприятия терпят крах, а цена на акции других при любом кризисе не опустится ниже определенного уровня.

– Сырье, – объяснял ей Дуглас. – В наш век стремительного развития техники добыча сырья – дело беспроигрышное. Уголь и керосин нужны и промышленности, и рядовым покупателям. Скоро столь же беспроигрышной станет выработка электрического тока.

– Поэтому вы не торопитесь продавать акции «Бостон электрик»? – догадалась Скарлетт.

– Но тут же продадим, если они начнут падать в цене. И снова купим на минимуме, не дожидаясь, пока вновь взлетят.

Дуглас приводил примеры и конкретные цифры продаж и покупок пакетов акций, которые совершались по доверенности Ретта Батлера на Филадельфийской бирже. С удивлением Скарлетт поняла, что прибыль от таких операций за несколько дней может составить десятки тысяч долларов.

«Деньги к деньгам», – с удовлетворением думала она.

Еще несколько дней продолжалось обучение тонкостям ведения дел на бирже – и опять безо всякого намека на чувства со стороны Дугласа.

Скарлетт сама не ожидала, что ее это так заденет. По ночам она уже не вспоминала о муже, а думала о том, почему после столь откровенного разговора ничего не последовало. Эдвард должен был настаивать, а она отказывать… некоторое время. Чтобы он не посчитал, будто она бездумно готова отдаться любому. Отказы обычно подстегивают мужские чувства. Плод, добытый с усилиями, кажется слаще. Это как приз после долгого поединка. Она уже готова стать этим призом – неужели он передумал за него бороться?

И вот наступил день, когда Дуглас объявил, что отныне Скарлетт в состоянии самостоятельно разобраться и проверить любой его финансовый отчет. Конечно, по мере необходимости она может призвать его на помощь.

– Но, полагаю, такая необходимость вряд ли будет возникать часто, – завершил Эдвард. – Признаться, Скарлетт, я не встречал женщины, чей ум столь же приспособлен для решения финансовых ребусов, как ваш.

– Спасибо, Эдвард, никогда не слышала подобного комплимента, – улыбнулась в ответ Скарлетт и подумала, что намного приятнее было бы услышать сейчас, что он восхищен стройностью ее фигуры, зелеными глазами, свежестью лица…

«А вдруг оно не кажется ему свежим? Должно быть, его жена моложе меня… И мало ли вокруг хорошеньких, цветущих женщин? Если мужчина ценит в женщине только ум, значит она старуха. Получается, он теперь будет являться сюда лишь изредка?»

Выход пришел в голову спонтанно, и она высказала контрпредложение:

– Знаете, Эдвард, я бы хотела сама принимать решения по поводу спекуляций на бирже. При вашем участии, конечно.

В таком случае им придется совещаться практически каждый день, считала она.

В ответ Эдвард покачал головой:

– Это вряд ли возможно, Скарлетт. Успех в подобных делах зависит не только от остроты финансового нюха, но и от скорости принятия решения. Чаще всего, получив срочную телеграмму об изменении котировок на бирже, я тут же передаю в Филадельфию новые указания.

Скарлетт была разочарована, но постаралась не показать этого. Внезапно ей в голову пришла другая идея:

– Я владею участком земли на Манхэттене, как вы думаете, может, мне построить там гостиницу?

– Боюсь, что я не сведущ в вопросах строительства. Советую обратиться к специалисту.

– Я надеялась на вашу помощь… – вымолвила она, и сама услышала, как предательски дрогнул ее голос.

Скарлетт отвернулась, надеясь, что он не заметил, насколько она расстроена его отказом. Возникла гнетущая пауза. Внезапно Дуглас заговорил:

– А я ведь ждал, что вы предложите что-то такое…

– Что? – обернулась она.

– Предложите продолжать наши встречи. Вам ведь не хочется их прерывать. Помните, что я вам сказал? Мы мужчина и женщина, которым хочется одного и того же…

Страстный взгляд его серых глаз лишь усиливал откровенность слов. В волнении Скарлетт встала со своего места, подошла к окну и уставилась на залив.

Выходит, что без каких-либо поощрений с ее стороны Эдвард все-таки влюбился и видит в ней желанную женщину? Она почувствовала приятное стеснение в груди, будто сердце ворохнулось в предвкушении. Что ответить ему сейчас? Разыграть возмущение, недоумение, холодность?.. К чему? Лишь бы соответствовать образу порядочной безутешной вдовы?.. Она и так скорбит по Ретту и всегда будет его помнить, но сама-то она еще жива! Так почему же, черт побери, она не может получить хоть немного счастья, радости, которую женщине способен подарить лишь мужчина? Эдвард прав, они с ним хотят одного и того же.

– Скарлетт, – раздался вкрадчивый голос за ее плечом.

– Да, – ответила она и на его, и на свои собственные вопросы, обернулась и тут же оказалась в объятиях Эдварда.

Скарлетт отпустила наемную коляску на углу Нассау стрит. До нужного ей дома оставалось четыре квартала, и она торопливо прошла их пешком, исподтишка оглядываясь по сторонам. Она ни разу не бывала в этой части Чарльстона, хотя до Митинг-стрит отсюда рукой подать. Дома здесь снизу кирпичные, а на втором этаже крытые дранкой, выходили фасадом в два окошка прямо на улицу и стояли почти вплотную друг к другу. Вместо цветущих садов, окружающих любой особняк на Баттери или в районе Митинг-Сквер, их украшали лишь крохотные палисаднички с чахлой растительностью. Не видно сверкающих витринами магазинов, блестящих лаком экипажей, богато одетой публики. Скарлетт подумала, что Эдвард правильно выбрал место для свидания – здесь встреча с кем-нибудь из знакомых исключена.

А между тем сердце ее отчаянно колотилось, она чувствовала себя как преступник, опасающийся, что его застигнут на месте преступления. В душе сплелись в клубок противоречивые эмоции. Любопытство, чувство вины, страх и желание все-таки сделать это!

Скарлетт отдавала себе отчет, что ее влечет к Эдварду лишь как к сильному красивому мужчине. Его происхождение, манеры, ум и другие человеческие качества вовсе не имели к этому отношения. Значит, это не любовь, сделала она вывод, а всего лишь необходимость утолить животный голод, поддаться самым низменным своим желаниям. И пусть ханжи из общества блюстителей нравственности считают, что женщина не должна испытывать подобных желаний и даже думать об этом, но она не может больше сдерживать себя. Она взрослая женщина и чувствует себя обделенной из-за того, что больше года лишена мужской ласки.

Вскоре после отъезда Розмари Скарлетт нашла в комнате золовки брошюру, выпущенную Женским обществом блюстителей нравственности и адресованную девушкам, вступающим в брак. В ней дотошно расписывалось, какой длины должна быть ночная сорочка, рекомендовалось никогда не снимать ее, а лишь приподнимать до определенного места, позволяющего мужу осуществить свои притязания на тело жены. Советовалось не попустительствовать разнузданным мужским страстям, уступать им лишь с целью зачатия ребенка, а зачав, попробовать удалить супруга в другую спальню. Анонимные доброжелательницы делились опытом, как отвратить мужа от его скотских привычек. Можно, прикидываясь больной, отказывать ему в супружеских радостях и сводить их до возможного минимума, а можно нарочно кормить на ночь тяжелой пищей, от которой у него случится несварение желудка, и понадобится забота любящей жены, а вовсе не ее тело. Постепенно супруг отвыкнет от своих низменных привычек, и в семье наступит спокойствие и благоденствие.

Скарлетт грустно усмехнулась. Вероятно, прочитав брошюру, Розмари всерьез возьмется следовать этим советам. Она и сама долгое время считала удовлетворение прихотей мужа одной из неприятных необходимостей, с которыми приходится мириться замужней даме. Но издавшие книжонку блюстительницы нравственности забыли упомянуть, что муж, которому отказывают в супружеском ложе, может начать искать радости на стороне – уж ей ли этого не знать! Ведь Ретт… Ей вдруг представилось, как бы они с Реттом хохотали, читая это вместе: «В спальне не должен гореть свет, потушите все лампы и свечи. Когда супруг займет место в постели рядом с вами, не шевелитесь. Если не удается притвориться спящей, позвольте ему приподнять свою сорочку до пояса, но ни в коем случае не обнимайте его, не поощряйте, иначе он может подумать, что то, что он делает, доставляет вам удовольствие. Лучше покажите, что вы с трудом переносите его посягательства, и как только он покончит с ними, отвернитесь. Возможно, это отвадит его от привычки вас домогаться».

«Бог мой, какая глупость!» – захлопнула Скарлетт книжку и вспомнила, как часто Ретт любовался ее телом, как говорил, что оно создано для наслаждения. Он всегда ценил удовольствия и радости в жизни, которая не бесконечна.

Не бесконечна… Молодость прошла, и зрелость уже на исходе… Неужели Ретт там, наверху – даже если увидит – осудит за то, что ей хочется получить немного радости? Для себя она решила, что он не осудит, и согласилась на свидание с Дугласом.

Расспрашивать редких прохожих Скарлетт посчитала лишним, но сумела найти нужный ей дом. В ряду своих собратьев он выделялся двумя магнолиями, притулившимися в узком палисаднике. Дом был недавно покрашен, по обеим сторонам небольшого, выложенного кирпичом крыльца сияли веселенькие окна цветного стекла.

Борясь с волнением, Скарлетт взошла на крыльцо и взялась за медную ручку молотка. Дверь отворила женщина лет сорока пяти, одетая просто, но аккуратно.

Скарлетт поздоровалась. Ответив на приветствие, хозяйка указала на лестницу, ведущую на второй этаж:

– Вас ждут.

«Слава всевышнему, он уже здесь! Я бы сквозь землю провалилась, если бы пришлось объяснять, что у меня назначено свидание с мужчиной», – думала Скарлетт, поднимаясь по ступеням.

Узкий по фасаду, дом оказался неожиданно просторным, вытянутым в глубину. Окно комнаты, на пороге которой Дуглас встретил ее, смотрело во двор. Скарлетт вошла и огляделась. Небольшая спальня: рукомойник за ширмой, широкая кровать у левой стены, узкий туалетный столик напротив и пара скромных кресел.

Дуглас успел переодеться в легкий шелковый халат. Его голая грудь и видневшиеся из-под халата ноги, поросшие светлыми волосами, в первое мгновение смутили Скарлетт.

Он подошел, поцеловал руку, взял в ладони ее лицо и прошептал:

– Не будем терять драгоценное время. Вам помочь раздеться?

Шляпку она сняла сама, а с многочисленными пуговицами и крючками ее наряда они справились сообща. Попутно, по мере того как Скарлетт освобождалась от одежды, Эдвард отмечал поцелуями обнажившиеся плечи, руки, грудь, живот. Она ощутила, что эта игра в раздевание приятна не только ему, но и ей самой. К моменту, когда последний покров был скинут, Скарлетт уже задыхалась от возбуждения и сама потянула за пояс его халата. Он подхватил ее на руки и опустил на кровать…

Глава 20

Когда в наемном экипаже, взятом на Вулф-стрит, Скарлетт возвращалась домой, на губах ее витала удовлетворенная улыбка. В душе при этом царила сумятица. Там сцепились в противоборстве стыд и радость обладания, чувство вины перед памятью мужа и истома удовлетворенного тела.

С удивлением она обнаружила, что не только Ретт способен подарить ей чувственное наслаждение. В тот единственный раз, когда она позвала Чарльза Рэглэнда в свою спальню, Скарлетт не сумела забыться в его объятьях. Нынче она забыла обо всем еще до того, как оказалась в постели.

Эдварда ее пылкость не удивила. Он сказал, что давно заметил: зрелый плод слаще зеленого. Под этим комплиментом таилось признание в том, что он пробовал плоды разной степени зрелости. И вряд ли это были лишь проститутки. По ухваткам Эдварда было понятно, что подчинять себе женщин из общества ему не впервой. В его манере присутствовало уважение, но без умаления собственного достоинства.

Даже когда он шептал: «Я хочу тебя, Скарлетт» – это звучало не просьбой, а утверждением, почти приказом. Два часа они предавались страсти на втором этаже чужого дома, а перед тем, как распрощаться, договорились, что встретятся опять, через три дня.

Сияющий вид Скарлетт не укрылся от Кэт. Заметив, с каким веселым аппетитом мать набросилась на обед, она пойнтере совалась:

– Мама, твой доктор не сделал тебе больно? Когда мне рвали зуб, я едва не заплакала.

– Молочные зубы держатся не крепко. Говорят, коренные рвать очень больно. Правда, это не потребовалось. С моими зубами все оказалось в порядке, доктор всего лишь осмотрел их.

Мадемуазель Леру сочла нужным напомнить:

– Но утром вы говорили, мадам, что у вас разболелся зуб.

– Мне так показалось, – не растерялась Скарлетт. – Но как только я очутилась у дантиста, все прошло. И он сказал, что лечить мне нечего.

– Если еще раз поедешь к дантисту, можно я поеду с тобой? – попросила Кэт.

Под любопытным взглядом зеленых глаз Скарлетт смутилась. Ей пришло в голову, что уезжать куда-то без предупреждения на несколько часов будет непросто. Кэт привыкла сопровождать ее – и к портнихе, и к знакомым. Отказывать дочери в таком невинном желании было не в привычках Скарлетт. А теперь придется выдумывать поводы, чтобы уходить из дома без Кэт.

В следующие два раза, собираясь на свидание, Скарлетт говорила Кэт, что едет на фосфатную фабрику, объясняла, что там пыльно и грязно, девочке там делать нечего. Потом придумала заседание скучного благотворительного комитета.

Лгать дочери было неприятно, и еще Скарлетт почудилось, что мадемуазель Леру о чем-то догадывается. Однако отказываться от свиданий с Эдвардом она не желала, ее тянуло к нему, хотя она не считала это влечением сердца. Скарлетт признавала достоинства Дугласа – быстрый ум и деловитость, но более ей импонировали его броская внешность и сильное тело. Он умел доставить удовольствие, и она пылко отвечала на его ласки.

«Эдвард нравится мне, он дарит мне радость, и все-таки я не люблю его, – рассуждала Скарлетт сама с собой. – Любовь – чувство всепоглощающее, жертвенное. Когда-то я готова была на все ради Эшли. Ради Ретта я и сейчас, не задумываясь, отдала бы жизнь. А мое чувство к Эдварду – лишь влечение плоти. Встречаться с мужчиной, только чтобы удовлетворить похоть! Скажи мне такое лет двадцать назад – я бы плюнула этому человеку в лицо. Но, видно, тело имеет над нами большую власть, чем мы думаем. До того как познала чувственное удовольствие, мужские домогательства я считала пыткой. Меня более привлекали воображаемые чувства, идеальная любовь. В Ретте я нашла и сильную личность, которой можно восторгаться, и любовника, научившего меня ценить постельные радости. А разыгравшийся аппетит требует удовлетворения. Быть может, удовлетворенный, мой аппетит поутихнет? Ведь никогда я не испытывала подобного. А может, дело тут в тайне, окружающей наши свидания? Спеша на Нассау-стрит, я уже горю от нетерпения».

Когда они встречались на людях, по делу, Дуглас держался невозмутимо, будто не было тайных свиданий. Скарлетт тоже вела себя с ним лишь как с поверенным в финансовых делах. Взяв этот тон, они ни разу не изменили ему. Можно было подумать, что страсть их рождалась в съемной комнате на Нассау и там же оставалась, когда они покидали ее.

Не только Кэт и гувернантка заметили, что на лице Скарлетт больше не видно следов безутешной скорби.

– Мне кажется, дорогая, вы ожили после того, как навестили родных в Джорджии, – высказалась как-то миссис Брютон, часто заглядывавшая к Скарлетт. – Вы уже не сидите дома взаперти, взялись за дела. Этот ваш Дуглас – интересный мужчина…

Скарлетт надеялась, что Салли упомянула про Эдварда без задней мысли, и поспешила объяснить его частые визиты:

– Он очень компетентный человек, Ретт доверял ему. Я тоже доверяю, но предпочитаю делать это не с закрытыми глаза. Кое-чему научившись у него, я могу теперь осуществлять контроль над своим состоянием.

– Производство удобрений, банки, акции… Вам не скучно?

Скарлетт с улыбкой покачала головой.

– Можете не верить, Салли, но это даже интересней утренних сплетен на рынке.

Миссис Брютон расхохоталась:

– Я всегда утверждала, что вы самая оригинальная женщина в Чарльстоне.

– О, нет! Пальма первенства принадлежит вам. Мне бы никогда не пришло в голову украсить колокольчиками колеса своего экипажа.

– А мне бы никогда не пришло в голову читать биржевые сводки!

Скарлетт сумела перевести разговор об управляющем в шутку, но понимала, что следует быть постоянно начеку. Один неверный шаг, один пылкий взгляд на людях – и их с Эдвардом связь станет предметом для сплетен в гостиных Чарльстона. Не исключено, что сейчас ее не будут судить слишком строго, все-таки она вдова. Зато Эдвард женат! Пару раз он намекнул, что ради нее готов на развод. Возможно, эти слова были подсказаны пылкой страстью, а если не так? Ему, пожалуй единственному, известны истинные размеры ее состояния, и может ли он не думать об этом? Он кажется порядочным человеком, честно ведет дела Батлеров, но, распоряжаясь чужими миллионами, разве можно не завидовать, не мечтать о таком же богатстве для себя?

– Что вы думаете по поводу Сезона, Скарлетт? Вы ведь не носите траур, – отвлекла ее от мыслей о Дугласе Салли.

– Сезон? Нет, я не останусь в городе. В это время года в Лэндинге чудесно. Там мы проведем Рождество и пробудем месяца два-три. Заодно я разберусь с делами на плантации, проверю тамошнего управляющего. Розмари говорила, что он человек добросовестный, и все-таки присутствие хозяев в имении всегда подстегивает.

– Не знаю, не знаю, – пробормотала Салли. – Мне кажется, вам пора вернуться к светской жизни. Сезон в этом смысле лучше всего. Музыка, танцы, обширное общество, много мужчин. Вы не думаете о новом замужестве?

– Зачем? – пожала плечами Скарлетт.

– Чтобы ощущать мужскую поддержку. Женщины чувствуют себя уверенней, когда они замужем.

– Я обходилась без поддержки мужчины многие годы, Салли, вам это известно. И, если говорить откровенно, мне нравится чувствовать себя самостоятельной.

– Вы о делах, а я о… Лично меня после сорока пяти эта сторона брака перестала интересовать, но вы, Скарлетт, еще молоды. Не стоит хоронить себя во вдовстве – поверьте. Конечно, Ретт был исключительный человек…

– Вы полагаете, Салли, я могу встретить второго такого?

– Пусть не такого, но мужчину! Не лишайте себя супружеских радостей, иначе потом пожалеете. Жизнь намного быстротечнее, чем нам кажется.

Скарлетт грустно кивнула. Выходит, подобные мысли посещают не только ее.

– И все-таки замуж я не собираюсь.

– Отчего?

– На этот вопрос существует несколько ответов, хотя хватило бы и одного, главного. Замуж стоит выходить только по любви. Лишь такой брак способен принести истинное счастье. Я трижды выходила замуж и знаю, что говорю. Вторая причина – то, что вступая в брак, каждый мужчина надеется скрепить его общими детьми.

– Но вы еще достаточно молоды! – возразила Салли.

Скарлетт незаметно вздохнула.

– После рождения Кэт детей иметь я не могу. И, выйдя замуж, я обреку своего избранника на бездетность.

– Можно найти достойного среди вдовцов с детьми…

– Салли, только не вздумайте поставить на ноги весь Чарльстон в поисках подходящего жениха! – шутливо воскликнула Скарлетт.

– Хорошо, не стану, – рассмеялась миссис Брютон. – А третья причина тоже имеется?

– Я слишком богата.

– Слишком?.. Мне казалось, дорогая, что вы никогда не относились к деньгам с отвращением.

– Именно поэтому. Я все время помню, что немногие могут похвастаться подобным состоянием. Поверьте, я не кичусь им. Но и из рук выпускать не хочу, напротив, собираюсь приумножить – мне это интересно. И в любом кандидате на мою руку я буду видеть посягателя на мой кошелек. Зрелые люди не вступают в брак очертя голову. И меня не покидает мысль, что, выбирая меня, мужчина будет оценивать не меня как женщину, а прежде всего мое состояние. Он захочет прибрать его к рукам, распоряжаться капиталами, имением. А я не желаю выпускать из рук власть. Был лишь один мужчина на свете, оставляющей за женщиной право на ведение финансовых дел, на собственный бизнес.

– Ретт?

– Да, он всегда позволял мне делать, что захочу, да еще советами помогал. Лишь однажды…

Скарлетт умолкла на полуслове.

– Что? Расскажите, дорогая.

– Это было давным-давно, в Атланте, еще до гибели Бонни. Он вынудил меня продать лесопилки. Причем обставил дело таким образом, что я и не поняла, как сделала это. Но причина была не в том, что его раздражал мой бизнес, а в ревности.

У миссис Брютон глаза загорелись от любопытства:

– Обоснованной?

– Я не изменяла мужу, – поджала губы Скарлетт и почувствовала, что краснеет, потому что сейчас изменяет его памяти.

Свидания на Нассау-стрит продолжались. Но после того как одно из них сорвалось – Кэт заявила, что она все-таки хочет посмотреть на производство удобрений, – Скарлетт решила отправить дочь в сопровождении гувернантки в Лэндинг.

– Мне кажется, Кэти, тебе скучно здесь. Ты привыкла к простору – на плантации его предостаточно. Там можно кататься верхом. Я пока останусь в Чарльстоне, недели на две, на три. У меня есть кое-какие дела, которые надо завершить до начала Сезона. А потом я приеду, и зиму мы проведем вместе – в тишине и покое Данмор-Лэндинга.

Глава 21

После отъезда дочери Скарлетт встречалась с Эдвардом почти ежедневно. Пыл его не угасал, ей даже показалось, что к плотскому влечению, которое он, без сомнения, испытывал с первой встречи, прибавилось искреннее чувство. Впрочем, этот рассудочный человек привык контролировать свои эмоции. Даже страсть его была серьезной и совсем не походила на безумства Ретта.

Когда миновали три отпущенные недели свободы, Скарлетт с сожалением покинула Чарльстон, договорившись с любовником, что пару раз в месяц он будет приезжать в Лэндинг «с отчетом».

Дуглас не вытерпел двух недель, примчался через десять дней. Скарлетт стоило труда не выказать радость – в эту минуту она осознала, что тоже скучала по нему. Как только они уединились в кабинете, Эдвард тут же заключил Скарлетт в объятия и прильнул к губам. Но она, едва ответив на поцелуй, отстранилась:

– Я рада, что ты приехал, но… Днем – ты мой поверенный. Надеюсь, ты помнишь?

– Забыть об этом трудно, миссис Батлер, – скупо улыбнулся Дуглас, и Скарлетт показалось, что это напоминание его обидело.

Желая сгладить неловкость момента, она торопливо сказала:

– Я проведу тебя по дому и покажу, где находится моя спальня. Твоя комната в другом крыле. Я буду ждать тебя после полуночи. Или нет, я сама приду к тебе. В темноте ты можешь наделать шуму.

Вскоре после полуночи Скарлетт вошла в одну из комнат в гостевом крыле и покинула ее незадолго до рассвета.

Утром она предложила Дугласу прокатиться верхом, но он ответил, что не силен в этом виде спорта. Скарлетт была поражена – впервые, пожалуй, она встретила мужчину, не умеющего ездить на лошади. Они прогулялись по саду, и после ланча Скарлетт проводила любовника на пристань. Накануне он приехал на паровом катере и на нем же отправлялся обратно.

Три раза в течение месяца Дуглас приезжал в Лэндинг, и Скарлетт считала дни до очередного его визита. Она коротала время за счетами в кабинете, с книгами в библиотеке и в прогулках верхом по окрестностям.

Изучив хозяйство Данмор-Лэндинга, она поняла, что дела в нем идут не столь хорошо, как казалось на первый взгляд. Розмари восстановила далеко не все рисовые плантации. Бывшие поля все больше заболачиваются, зато самые лучшие земли отданы в аренду фермерам. Скарлетт уже раскаивалась, что подписала контракты на этот год, но при заключении следующих решила предложить арендаторам заброшенные поля – пусть восстанавливают на них систему ирригации. А если не согласятся, она не станет продлевать договоры. Таким образом, площадь под рисом увеличится почти вдвое. Конечно, она лишится денег за аренду земли, и при этом придется нанять еще работников. Произведя тщательные вычисления, Скарлетт все-таки утвердилась в своем решении, потому что все равно останется в прибыли. А если фермеры пойдут на ее условия, то и земля не будет пропадать и деньги за нее она получит.

Скотный двор содержался в порядке и полностью обеспечивал обитателей имения молоком, сливками, маслом, мясом и яйцами. На огороде выращивали все необходимые овощи, сад изобиловал яблоками, абрикосами, персиками. Шпалеры винограда тянулись от реки вверх по склону, и несколько бочек домашнего вина хранилось в подвале.

Январь подходил к концу, в саду витал аромат цветущих камелий. Скарлетт полюбила прогуливаться среди куртин, а Кэт вообразила, что вьющиеся меж кустов тропинки – это лабиринт, и то и дело затевала игру в прятки. Скарлетт иногда соглашалась поискать дочку, но чаще отказывалась, полагая, что в ее возрасте глупо прятаться или носиться по саду. Забавы Кэт с удовольствием разделяла мадемуазель Леру, легкая и подвижная.

Дугласу тоже нравилось гулять среди цветов. Скарлетт предпочла бы верховую прогулку, но поскольку любовник не ездил на лошади, для разговора наедине перед его отъездом пришлось выбрать наиболее укромное местечко в саду – уединенную скамейку на берегу пруда, там, где кусты подступают почти к самой воде.

Она присела, Дуглас последовал ее примеру. На сосредоточенном лице Скарлетт можно было прочесть следы тревоги, и Эдвард, участливо взяв ее за руку, поинтересовался, в чем дело.

– Не знаю, как и быть, – вздохнула она. – Боюсь, тебе больше не следует приезжать сюда.

– Почему?

– Нынче ночью, когда я возвратилась от тебя, то застала в своей комнате Кэт.

– Что?!

– Ей приснился сон, и она прибежала рассказать его мне – так уже бывало. Во всем остальном Кэт очень уравновешенный ребенок, но сны ее настолько яркие, а порой такие страшные, что она прибегает вся в слезах.

– Возможно, ей надо принимать бром? – предположил Дуглас. – Это успокоительное средство считается действенным.

– Повторяю, она не истеричка. И сны ее всегда об одном…

– О чем же?

– Об отце. Ей снится Ретт. Сегодня она опять видела его. На сей раз верхом на лошади он скакал по вельду. Кэти уверена, что он спешит домой, и пришла обрадовать меня… А меня не оказалось в спальне.

– И что ты ей сказала?

– Сказала, что те, кого мы помним, снятся нам чаще всего.

– А о том, почему тебя не было?

– Сказала, что мне вдруг стало душно, и я вышла подышать на террасу. Эдвард, тебе не надо приезжать в ближайшее время.

– Я с ума сойду без тебя! – воскликнул он, стискивая ее руки.

– Мне самой будет тяжело, но я что-нибудь придумаю. Например, скажу, что хочу побывать на заключительном балу Сезона, и приеду в город на несколько дней.

– Это в середине февраля? – переспросил Эдвард.

– Да, бал святой Цецилии приходится на тринадцатое. Накануне Дня святого Валентина. Пойдем, дорогой, скоро приходит твой катер.

Они встали и, обойдя пруд справа, направились к пристани.

Они отошли шагов на пятьдесят, когда слева из-за кустов на берег выбежала бледная Кэт и следом за ней пунцовая мадемуазель Леру.

– Кэт, – взяла она за руку девочку, не отрывавшую глаз от удаляющейся парочки, – думаю, тебе не надо говорить маме, что мы все слышали.

– Это все вы! – вдруг взорвалась Кэт. – Это вы затащили меня сюда, нарочно затащили, чтобы я услышала! И за руку держали, и рот прикрывали…

Эжени с опаской оглянулась, но Дуглас со Скарлетт уже скрылись из глаз.

– Кэт, ты сама хотела играть в этом конце сада. Я спряталась, а ты меня нашла…

– Вы подслушивали, и меня заставили подслушивать. А я ничего не желаю знать! Слышите, ни-че-го! – сверкая зелеными глазами, отчеканила Кэт и, вскинув черноволосую головку, направилась к дому.

За ужином дочь была настолько молчалива и сосредоточена, что Скарлетт забеспокоилась:

– Золотце, ты все еще переживаешь из-за своего сна?

– Нет, – односложно ответила Кэт.

Скарлетт хотела узнать, в чем причина меланхолии, но на все ее вопросы Кэт отвечала только «да» или «нет».

Гувернантка тоже сидела, сама на себя не похожа. За все время трапезы она не проронила ни слова, хотя обычно считала хорошим тоном поддерживать за столом беседу.

Не найдя с кем поговорить, Скарлетт закончила свой ужин молча.

Наутро катером в Данмор-Лэндинг доставили телеграмму, пришедшую в дом на Баттери. Отчего-то, когда брала ее в руки, у Скарлетт дрогнуло сердце. Она нетерпеливо сорвала ленту, склеивающую листок, и развернула его. Из груди исторгся невольный крик и слезы радости сами собой полились из глаз, когда она прочла две коротких строчки:

«Мистер Батлер нашелся. Отправляемся ним Глазго Чарльстон двадцать пятого января. Уильям Дэвис».

Глава 22

Как обычно, в субботу дел в конторе на Лонг-стрит было немного. В лавке, торгующей старательским снаряжением, пусто – всем, кто отправляется на поиски алмазов известно, что накануне воскресенья она открыта лишь до обеда. С рабочими, которые трудятся на участках миссис Батлер, ее управляющий уже расплатился, оставшиеся деньги сдал в банк, расположенный по соседству. Туда же отправилась горстка алмазов, добытых за неделю.

Мистер Дэвис добросовестно относился к своим обязанностям и особо щепетилен был с деньгами и ценностями. Еще в юности, когда учился в закрытой школе в Эксетере, ему понравился девиз французских рыцарей, позже превратившийся в поговорку: «Fais ce que tu dois, et advienne qui pourra» – «Делай что должно – и будь, что будет». Он старался следовать ему, особенно в первой части. Что же касается второй – Уильям Дэвис не любил неожиданностей и полагал, что, исполняя свой долг честно, их легче всего избежать.

На этот раз, покончив с исполнением своего служебного долга еще до обеда, мистер Дэвис принялся убирать документы и запирать ящики, поглядывая при этом в окно. В углу кабинета стоял зонтик, но разве способен он защитить от летних ливней в этом краю? В конце октября дождь может пойти в любую минуту. К тому же жара… Девису больше нравились здешние зимы. И днем не слишком жарко, и ночью не чересчур холодно. Когда зимой он объяснял своему пятилетнему сынишке, что на Британских островах июль самый жаркий месяц, тот не верил и никак не мог понять, отчего в северном полушарии все иначе. Сам Уильям, конечно, понимал отчего и надеялся, что к тому времени, когда сын подрастет и ему придет время учиться в университете, они с семьей вернутся в Девоншир, где все как положено: зима – зимой, лето – летом, и солнце движется по небосклону слева направо, а не наоборот.

Дождя пока не было, и Дэвис рассчитывал посуху добраться до дома, где его ждет обед и мирный семейный вечер. Завтрашний день он проведет с книгой в тени своего сада. Любопытный Джон будет то и дело отвлекать его, приставая со своими бесконечными вопросами, а двухлетняя Энни – ползать в песке под ногами. Воскресный отдых в кругу семьи – что может быть лучше!

Он уже освободил стол от бумаг, поправил серебряный письменный прибор – подарок миссис Батлер на позапрошлое рождество – и закрыл последний ящик, когда в комнату заглянул его заместитель, Роджер Смит.

– Мистер Дэвис, вам письмо. Его привез черный, он прискакал верхом из Деветсдорпа и ждет ответа.

– Должно быть, это от моего приятеля Ллойда, – кивнул Дэвис, беря из рук Смита сложенный вчетверо листок, перевязанный тонкой бечевкой крест-накрест.

С Бенджамином Ллойдом Уильям был знаком лет десять. В ту пору Бэн еще служил офицером в армии Ее Величества королевы Великобритании. Выйдя в отставку, Ллойд женился на дочери фермера из буров, и осел на территории Оранжевой республики, неподалеку от Блумфонтейна, близ Деветсдорпа. Несмотря на отсутствие железной дороги, сто двадцать миль в этих местах не считаются огромным расстоянием, и пару раз Уильям навещал своего приятеля в его уютном доме на ферме.

Гадая, отчего это вдруг Ллойд прислал письмо, да еще ожидает срочного ответа, Дэвис развернул записку. Она оказалась короткой:

«Уильям, срочно приезжай. У меня в сарае сидят три местных дикаря. Один из них довольно правильно говорит по-английски. Он утверждает, что языку его научил белый человек, два года живущий с их племенем. Возможно, это Батлер. Поторопись.

Бэн Ллойд»

Прочитав записку, Дэвис разволновался. Если речь о Батлере, то надо срочно ехать. Однако меньше чем за день до фермы Ллойда не добраться. Значит, воскресенье он проведет не в тени собственного сада, а верхом на лошади, на извилистой дороге, тянущейся меж холмов вельда.

Набросав в ответной записке, что выезжает завтра ранним утром, Дэвис велел Смиту передать ее посыльному, а после, рассудив, что, возможно, вернется не скоро, сделал необходимые распоряжения на время своего отсутствия.

Записка друга давала надежду, что Батлер жив. Но в таком случае как он оказался у туземцев? Почему не ушел от них? Неужели они удерживают его силой?

До приезда в Капскую колонию Дэвис, будучи просвещенным англичанином, исповедовал гуманизм и осуждал прежних колонизаторов, тысячами пленявших аборигенов Африки и продававших их в рабство. Но после переселения на черный континент его отношение к местным дикарям постепенно изменилось. Известия о нападении на мирные фермы, об убийстве белых хозяев и угоне скота; слухи о каннибализме и человеческих жертвоприношениях; локальные войны, затеваемые дикарями то в одном районе, то в другом, – все это вызывало возмущение у белой части населения Южной Африки, и Дэвис не был исключением. Местные дикари оказались совсем не похожи на исполнительных и дисциплинированных слуг – бывших рабов, которых ему доводилось встречать в Англии. Дикие, непокорные, отвергающие блага прогресса, который несли им выходцы из цивилизованных стран, – теперь Дэвис относился к ним с опаской.

Он выехал из дома задолго до рассвета, а добрался до фермы Бэнджамина Ллойда уже после захода солнца в воскресенье. Приятель встретил его с распростертыми объятиями. Живя в уединенном месте, Ллойд был рад любому гостю, тем более старому знакомому.

Покончив с приветствиями, он принялся рассказывать о своих пленниках.

– Позавчера утром я отправился в Деветсдорп запастись табаком и солью в тамошней лавке и заодно заглянуть на скотный рынок, присмотреть буйволов под ярмо. Тамошние перекупщики берут их у местных черномазых дикарей и расплачиваются с ними ситцем, ножами, бусами… Дешевле, чем в Деветсдорпе, быков не найдешь. А мне как раз не помешала бы парочка. Захожу я к перекупщику и застаю у него двоих аборигенов – они пригнали с десяток буйволов. Один из туземцев пытался торговаться на африкаансе, но говорил на нем едва-едва, и вдруг второй, совсем мальчишка, заговорил по-английски. Я прямо опешил. Редко кто из дикарей даже африкаанс понимает, а откуда ему английский знать? Конечно, я не утерпел и спросил парнишку, кто научил его этому языку? А он отвечает: белый человек, живущий в доме его матери. Я дальше расспрашивать. Кто такой, как зовут этого белого? Вместо его имени мальчишка прочирикал что-то непроизносимое. И еще он сказал, что белый человек появился у них перед прошлым сезоном дождей.

– Батлер пропал около полутора лет назад…

– Да, второе лето пошло. Местные отсчитывают года по сезону дождей. Я сообразил, что время сходится, и решил заманить этих ребят к себе. Отозвал барышника в сторону, дал ему отступного, объяснил, зачем мне черномазые, а после приказал дикарям гнать стадо в сторону моей фермы. Я с них глаз не спускал, пока мы тащились по вельду в самое пекло, а как сюда пришли, Эб помог мне скрутить их и запереть в сарае.

Дэвис покачал головой, не то осуждая, не то удивляясь решительности приятеля.

– Я, конечно, понимаю, что поступил противозаконно, – подытожил Ллойд. – Если властям станет известно – меня ждет как минимум штраф. Взятие аборигенов в плен запросто может привести к войне… Но я подумал, что разумнее подержать их у себя до твоего приезда. Ищи их потом в вельде! А по своей воле они бы вряд ли согласились остаться.

– Веди меня к своим дикарям, – попросил Девис.

В углу сарая у стены сидели два аборигена. Один взрослый, а другой совсем мальчишка, лет тринадцати-четырнадцати на вид. Одежду их составляли набедренные повязки и подобия плащей из шкур антилопы, перекинутые через плечо. Руки пленников были спущены между колен, и кисти прикручены веревкой к ступням. При виде белых пленники уставились на них с испепеляющей ненавистью.

«Все-таки они злые и недружелюбные существа, вроде диких хищников. Будь они цивилизованными людьми, не было бы необходимости связывать их. С разумным человеком всегда можно договориться», – вздохнул Дэвис и обернулся к другу.

– Может, развяжешь их? Или хотя бы парнишку. Мне неприятно разговаривать со связанным человеком.

– А по мне, так со связанным быстрей договоришься.

– И все же я прошу тебя, Бэн.

Пожав плечами, Ллойд подошел к молодому пленнику и, поколдовав над узлами, освободил его. Тот мгновенно вскочил на ноги и хотел броситься к распахнутой двери, но Ллойд ухватил его за локоть и потащил к приятелю.

– Ишь ты, шустрый какой!

– Как зовут тебя? – спросил парнишку Дэвис.

– Зачем тебе мое имя? – ответил негритенок по-английски, злобно сверкнув глазами.

– Поверь, – как можно мягче заговорил Дэвис, – я не причиню тебе вреда. Я просто хочу узнать про белого человека, который научил тебя говорить на этом языке.

Парнишка молчал, насупившись.

– Так как зовут тебя?

– Чхата.

– С вами живет белый человек?

– Да, он давно жить дом моей матери.

– Пошел второй сезон дождей?

Парень кивнул.

– Как он попал в ваше племя? Откуда взялся?

– Он убить леопард. Леопард ранить его. Тут, тут и тут, – показывая, парнишка коснулся своей стопы, предплечья и затылка. – Он был умирать. Батча помогать. Темные силы отойти… – тут молодой негр издал непроизносимое буквосочетание, и Дэвис понял, что таким именем они называют пришельца.

– Он сказал вам свое настоящее имя?

– Нет. Он не помнить. Он ничего не помнить. Только сны в голова. Так он говорить. Не знать имя, не знать, откуда пришел. Поэтому он остаться. Чака сказать: иди, куда хочешь. Он не идти. Он жить в хижине моя мать. Он сильный. Только не может охотиться. Он сторожить буйволов в саванне.

Ллойд толкнул Дэвиса локтем:

– Не помнит имени? Вот так дела! А вдруг это не Батлер? Надо спросить, как он выглядит.

Но Дэвису не пришлось спрашивать. Парнишка уже понял вопрос.

– Как ты, – кивнул он на Ллойда. – Как ты, большой.

Сами туземцы редко отличались высоким ростом.

– Волосы у него черные?

– Наполовину черные, наполовину белые. Но он не такой старый, как наш Батча.

– Усы у него есть? – уточнил Дэвис.

– Усы? – слово определенно не было знакомо юноше.

Дэвис указал на свою верхнюю губу, украшенную щеточкой рыжеватых волос.

Чернокожий кивнул:

– Борода, большая. У него борода быстро расти, потом он брать нож и… чик.

Жестами парнишка красноречиво изобразил оттянутую бороду и движение ножа.

– А шрам? Шрам на шее? На скуле, вот здесь?

Парень заулыбался. Уильям вспомнил, что некоторые туземные племена с мистическим уважением относятся к шрамам, даже специально наносят себе раны «для украшения».

– У него много шрам: здесь, здесь и здесь, – указал мальчишка на грудь, на плечо, на живот. – И здесь есть. Тонкий шрам.

И он точно указал место не слишком бросающегося в глаза шрама.

Девис заволновался:

– Это Батлер! Нам нужно ехать за ним. Развяжи второго.

Недовольно покачав головой, Ллойд двинулся к пленнику, а Дэвис торопливо заговорил, обращаясь к Чхате.

– Мы вас не тронем и ничего плохого не сделаем. Скажи это своему товарищу. Нам нужен человек со шрамами. Мы давно его ищем. Я дам вам денег, целую тысячу фунтов. Такое вознаграждение обещано за любые сведения о нем.

– Эй, Вилли, тысячу лучше отдай мне, а с них хватит побрякушек и сковородок, – обернулся Ллойд.

– Не беспокойся, Бэн. Я уверен, миссис Батлер или сам мистер Батлер щедро отблагодарят тебя. А эти чернокожие спасли белого человека и заслуживают награды. И компенсации за то, что ты продержал их три дня связанными.

– Ладно, награждай, если хочешь. Купи им бумазеи, чугунных котелков, бисера, кухонных ножей. И они до гроба будут вспоминать тебя в своих языческих молитвах. Но только не вздумай и вправду потратить на это тысячу фунтов.

Развязанных пленников напоили и накормили, но после на всякий случай заперли в сарае.

Наутро, прихватив двух запасных лошадей, Дэвис, Ллойд и его работник Ван Гротен выехали с фермы в направлении Деветсдорпа. Туземцы отказались забраться на лошадей, но шли рядом, довольно быстро, периодически переходя на легкий бег. Казалось, подобный способ передвижения их нисколько не утомляет.

В поселке Девис заглянул в лавку и почти опустошил ее, нагрузив запасных лошадей тканями, бусами и утварью. Он объяснил Чхате, что это подарки, и тот, осмелев, указал на нож, болтавшийся на поясе у Ллойда, и сказал, что хочет такой же. Уильям, уже почти уверенный, что вскоре увидит Батлера, купил две дюжины разнообразных ножей – все, что нашлись в лавке. Увидев, что друг выложил за покупки сто пятнадцать фунтов, Ллойд неодобрительно покачал головой, но Дэвис успокоил его: тысячу фунтов награды, обещанную миссис Батлер, он получит обязательно.

Путь предстоял неблизкий. Лишь на четвертый день они миновали отрог Витватерсрандта, где полтора года назад шли поиски пропавших, и двинулись дальше по тянущейся до горизонта саванне.

На пятый день путники достигли оазиса, где построили свой крааль къхара-кхой. Завидев приближающийся отряд, мужчины племени поторопились закрыть въезд в него и, вооружившись копьями, с самым воинственным видом сгрудились за воротами. Чхата и его спутник заговорили с обороняющимися на своем языке, те что-то кричали в ответ. Ллойд на всякий случай держал руку на рукоятке пистолета.

Вскоре среди охранников крааля появился человек довольно высокого для туземцев роста, он выделялся в толпе переброшенной через левое плечо шкурой леопарда. Подойдя к самой ограде, он о чем-то спросил Чхату. Тот ответил. Вождь подумал совсем немного и кивнул соплеменникам: открывайте.

Ворота крааля были отомкнуты и всадники въехали на площадку. Спешившись, Дэвис приказал Ван Гротену снять с лошадей вьюки с подарками для племени и лично вручил вождю самый большой из ножей, с красивой наборной ручкой. Увидев разверстые тюки, тот выбрал для себя большую медную сковороду, котелок и рулон клетчатой ткани. И после этого с достоинством отошел, предоставив жителям крааля разбирать подарки. Пока женщины, скаля в улыбках зубы, разматывали штуки хлопчатобумажных тканей и расхватывали бусы и котелки, Чхата сбегал на выпас за Немым.

У Дэвиса задрожали губы и на глаза навернулись невольные слезы, когда он увидел, в каком плачевном виде предстал перед ним Батлер. Криво обкромсанная черная с проседью борода, скрывавшая нижнюю половину лица, изменила его почти до неузнаваемости. Отросшие волосы сальными сосульками лежали на плечах. Только по бровям да черным глазам можно было узнать мужа хозяйки. Хотя, именно глаза… Из них исчезло выражение самоуверенной насмешливости, с которой обычно взирал на мир Батлер. Одежда его износилась до лохмотьев. Из пройм засаленного безрукавого пиджака, надетого на голое тело, торчали загоревшие до черноты руки. Ноги, чуть ниже колен прикрытые остатками потерявших свой исконный цвет брюк, были босы. Он заметно хромал, спеша за Чхатой, и не отрывал удивленного взгляда от лошадей, будто не замечая Дэвиса, Ллойда и Ван Гротена.

Он подошел к одному из коней и со странной улыбкой дотронулся до гривы.

– Лошади, – проговорил он будто сам себе. – Откуда здесь лошади?

– Мистер Батлер! – выступил вперед Дэвис.

Ретт обернулся на голос, с любопытством окидывая взглядом Дэвиса.

– Мистер Батлер… – повторил тот, делая к нему шаг.

– Это вы мне? – переспросил Ретт, и лицо его исказилось, будто он мучительно пытался вспомнить что-то, но уже давно потерял на это надежду.

– Мистер Батлер, я Уильям Дэвис. Вы не узнаете меня?

– А мы знакомы?..

– Я управляющий вашей жены, миссис Батлер.

– Жены?.. – спросил он так, будто был не слишком уверен, что означает это слово.

Дэвис беспомощно обернулся к Ллойду. Тот недоуменно пожал плечами.

– Мистер Батлер, мы приехали за вами. Мы ищем вас уже полтора года.

– Вы хотите сказать, что меня зовут Батлер?.. Простите, я этого не знал. Вернее, не помнил. У меня что-то с головой. Вот здесь, – он пощупал рукой затылок, – была дыра. Батча говорит, через нее ушла моя память. Я упал со скалы вместе с леопардом, которого убил вот этим ножом, – показав нож, он убрал его и переспросил: – Батлер… Вы говорите, так меня зовут?

– Ретт Батлер, сэр. И мы сегодня же заберем вас отсюда.

– Куда?

– Туда, откуда вы приехали, в Кимберли.

– Кимберли, – повторил Батлер, будто прислушиваясь к слову.

– Да, вначале мы заедем в Кимберли, затем отправимся в Кейптаун, а оттуда, на пароходе – в Америку, в Североамериканские Соединенные Штаты.

– Америка… – эхом отозвался Ретт. – Это ведь далеко?

– Там живет ваша жена. Около года она ждала хоть какого-то известия о вас в Кимберли, но отчаялась и отправилась на родину.

Напряженное выражение недопонимания не сходило с лица Батлера. Было похоже, что обрушившаяся на него информация не радует, а даже немного пугает его.

– Как, вы сказали, вас зовут? – обратился он к Дэвису.

– Уильям Дэвис.

– А вас? – посмотрел он на Ллойда.

– Бэнджамин Ллойд.

На вопросительный взгляд Батлера Ван Гротен представился сам:

– Абрахам ван Гроттен.

– Очень приятно. Будем знакомы, господа, – Ретт сделал небольшую паузу и не слишком уверенно произнес: – Ретт Батлер.

Затем вновь подошел к одной из лошадей, погладил ее по крупу и, обернувшись к Дэвису, сказал:

– Лошади устали, им надо напиться и отдохнуть. Позвольте мне отвести их к водопою?

– Конечно, мистер Батлер, – ответил удивленный такой просьбой Дэвис. Ллойд тоже кивнул.

Батлер свистнул Чхате, вручил ему повода двух лошадей, сунул босую ногу в стремя третьей и неожиданно легко вскочил в седло. Радостно оскалился и, прихватив за повод еще двух лошадей, рысцой направился из крааля в сторону водопоя. Чхата пешим ходом последовал за ним, ведя доверенных ему животных.

Обескураженные Дэвис, Ллойд и Ван Гроттен переглянулись.

– Похоже, у него и правда, память отшибло, – покачал головой Ллойд.

– Боюсь, что так, – вздохнул Дэвис.

– Я слышал про такое, но впервые вижу человека, который не помнит, как его окрестили. Я думал, они вроде сумасшедших, а этот на тронутого не похож. И говорит так складно.

– Я собирался послать телеграмму миссис Батлер, а теперь даже не знаю, что и писать.

– Да уж, ситуация… – хмыкнул Ллойд. – Жена считает мужа погибшим, а он жив, зато забыл, что женат.

Час, пока Батлер не вернулся с лошадьми, приятели провели под навесом, с любопытством наблюдая суету, вызванную их приездом и вещами, доставшимися во владение мужчинам и женщинам племени. Негритянки хвастались друг перед другом обновками – бусами и цветастыми кусками материи, которые они уже накрутили себе на бедра. Мужчины принялись точить полученные ножи и, прицокивая языками, пробовали лезвие на пальце. Голые детишки гурьбой столпились перед чужеземцами и уставились на них шоколадными глазищами. Белки глаз и зубы сияли на черных лицах.

Дэвис вспомнил о пакете ментоловых леденцов в обертке, завалявшемся у него в сумке. Достав конфеты, он протянул их негритятам. Те испуганно отступили. Дэвис встал, ребятишки отбежали еще на несколько шагов.

– Берите, – предлагал Дэвис.

– Боятся, – объяснил Ллойд. – Брось им, сами возьмут.

Дэвис последовал совету и отступил под навес. В ту же секунду негритята, подобно стае галчат, набросились на лежащую в песке кучку и расхватали сладости. Самые маленькие тут же потянули их в рот вместе с оберткой, а те, что постарше, внимательно разглядывали, пытались развернуть и посмотреть, что внутри.

– Безмозглые, как животные, – покачал головой Ван Гротен.

– Вы не правы, Абрахам. То, что мы понимаем под умом, есть сумма опыта и знаний. При их родовом строе, ведении хозяйства, при всем их образе жизни у аборигенов просто не может появиться обширный опыт, и тем более знания. Но каждый из них наделен потенциалом не меньшим, чем у белого человека. Я читал одну статью, в которой говорилось о сравнении мозга белого человека и представителя черной расы. Они оказались одинаковыми по весу!

– Бог создал человека по образу и подобию своему, – скривился Ван Гроттен. – Не мог Господь наделить одинаковым разумом себе подобных и этих…

– Вы ошибаетесь. Негроиды столь же способны к обучению, как и европейцы. Посели ребенка-европейца в такие условия, в каких живут эти мальчишки, – кивнул Дэвис на черную ребятню, – он вырастет дикарем. Но если наоборот, негритенка поместить в благодатную среду – он будет способен, наравне с нами, вместить в себя все знания, накопленные человечеством.

– Знания, знания… – пробормотал едва умеющий читать работник Бэна Ллойда. – Веры у них в душе нет, вот что! Познают веру – людьми станут.

Простодушный Ллойд одобрительно кивнул, а Дэвис посчитал, что спор о пользе насаждения религии среди аборигенов бессмыслен и может далеко завести, и умолк, продолжая рассматривать крааль.

Вскоре вернулся Батлер. Казалось, небольшая поездка верхом добавила ему уверенности в себе. Лихо осадил он лошадь посреди площади, улыбаясь на прыснувших в испуге в разные стороны женщин и детей, и ловко спрыгнул на землю.

Используя Чхату в качестве переводчика, Ретт сказал вождю несколько слов. Тот кивнул и положил ему на плечо руку, прощаясь. Из толпы женщин выступила полная негритянка. Батлер обернулся к ней, погладил по каракулю коротко остриженных волос на голове, проговорил что-то ласковое.

Ллойд толкнул Дэвиса и шепнул возбужденно:

– Должно быть, эта баба мать черного парнишки. Уж не спал ли он с ней?

Набожный Ван Гроттен сплюнул и пробормотал себе под нос что-то о грехе прелюбодеяния.

Дэвис молча наблюдал сцену прощания. И вот, наконец, Батлер прижал к себе подростка Чхату, похлопал его по плечу, будто утешая, и, покинув черную толпу, приблизился к своим спасителям.

– Я готов, господа.

Спустя пару минут четыре всадника покинули поселок къхара-кхой.

Без лишних задержек в пути они добрались до фермы Ллойда за неполных четыре дня. Батлер предпочитал держаться в стороне, на особицу. Казалось, он наслаждается скоростью передвижения и просторами, открывающимися взору.

Когда проезжали мимо горы, где Батлер пропал полтора года назад, Дэвис указал ему на склон и спросил:

– Вы не помните это место, мистер Батлер? Как раз сюда вы отправились с Маферсоном, и здесь затерялись ваши следы.

– А зачем я отправился сюда? – поинтересовался Батлер, в памяти которого окружающий пейзаж не вызвал никаких ассоциаций.

Дэвису было известно далеко не все о целях экспедиции, но он поделился тем, что знал. Кроме того, рассказал Батлеру о его жене и дочери. О его доме в Кимберли, который миссис Батлер продала, покидая Африку.

На лице Ретта читалось удивление и недоверие.

– Неужели вы совсем ничего не помните? – поразился Уильям.

– Нет, – покачал головой Ретт. – Мне кажется, я впервые слышу эти имена. Я говорил, что в памяти у меня нет ничего, кроме жизни с къхара-кхой. Я даже не помню, как убил ягуара. Это мне потом рассказали.

– Вы понимаете их язык?

– Немного понимаю. Но говорить на нем невозможно. Поэтому они и прозвали меня Немым. Это имя звучит примерно так: Кдикхтца. Вот видите, даже имя свое не могу произнести, – усмехнулся Ретт.

– Ваше имя Ретт Батлер.

– К этому надо привыкнуть. Я до сих пор чувствую себя Немым, который появился на свет взрослым, лишенным памяти, среди дикарей.

Дэвис не мог не заметить, что по ухваткам, характеру Батлер сам на себя не похож. Исчезла непринужденная самоуверенная манера взирать на мир несколько свысока, исчез насмешливый огонек в глазах и изощренная язвительность, которая порой чувствовалась даже за любезностью. Он походил на ребенка, с любопытством и недоумением осматривающегося в незнакомом месте.

Глава 23

На ферме Батлер тщательно умылся и переоделся в платье Бэна Ллойда, оказавшееся ему почти впору. Жена Бенджамина подстригла ему волосы и бороду, после чего Ретт с интересом уставился в зеркало.

– Миссис Ллойд, вы не поверите, я видел свое отражение только в воде. Нет ли у вас бритвы? Мне отчего-то хочется избавиться от бороды.

Хозяйка принесла бритву и помазок с мылом. Точными и уверенными движениями Ретт побрился.

– Занятно, – высказался он, глядя на бритву. – Оказывается, мои руки помнят больше, чем голова.

Его руки действительно не казались неловкими – при обращении с лошадьми или во время трапезы. За ужином Батлер без запинок пользовался столовыми приборами.

– Ну вот, совсем другое дело! – не сдержался от реплики Ллойд, видя, с каким аппетитом уплетает Батлер бифштекс, используя нож и вилку. – Теперь вы похожи на нормального человека.

– А был похож на ненормального? – нахмурился Ретт.

– Нет, что вы! Я имел в виду, что, переодевшись и побрившись, вы выглядите как любой цивилизованный человек.

Батлер ничего не ответил, но помрачнел и до конца обеда не проронил ни слова.

После, когда он вышел во двор осмотреть ферму, Дэвис не преминул попенять Ллойду:

– Ты допустил бестактность, Бэн. Мистеру Батлеру, должно быть, тяжело сознавать, что все вокруг незнакомо и непонятно, а тут еще ты со своими замечаниями.

– Да не хотел я его обижать! Просто удивительно, что человек, не помня, как его зовут, ведет себя за столом, как джентльмен.

– Меня самого это поражает. Похоже, нашими привычками управляет не память, не разум, а что-то другое.

В небольшом доме Ллойда не нашлось лишнего помещения, поэтому Батлера уложили спать в одной комнате с Дэвисом. Ретт долго ворочался на своей кровати.

– Не спится, мистер Батлер? – не выдержал Дэвис.

– Непривычно. Хотя, должен признать, это удобнее, чем прикрытая шкурой подстилка из соломы.

Девиса подмывало спросить, с кем Батлер делил свое жесткое ложе – уж не с той ли негритянкой, которую погладил по голове на прощанье? Но он не решился. Такие интимные подробности не должны его касаться. Лучше подумать о том, как поступить по приезде в Кимберли.

Вероятно, следует обратиться к врачу за советом. Вдруг существуют какие-нибудь методы возвращения памяти? Хотя вряд ли во всем Кимберли найдется эскулап, сведущий в чем-то, кроме вправления костей, вырывания зубов и зашивания полученных в драке ран. Затем надо будет проинструктировать своего помощника – ведь придется сопровождать Батлера в Америку. Смит дотошный малый, но недостаточно опытен.

Уильям вздохнул: расставаться с женой и детьми на долгие три месяца не хотелось, но в таком состоянии отправлять Батлера одного в столь длительное путешествие нельзя. Вот если бы к нему чудесным образом вернулась память…

Будем надеяться, что так и случится, успокоил себя Дэвис, повернулся лицом к стене и вскоре ровно задышал.

Дэвис специально рассчитал время в пути так, чтобы доехать до Кимберли, когда стемнеет. Он подозревал, что появление считавшегося погибшим Батлера вызовет в городе нешуточную шумиху.

И все равно уже на следующее утро в дом Дэвиса заявился сам мистер Барнато. Своим хорошо поставленным театральным голосом здоровяк пророкотал, едва поздоровавшись:

– Мои черные болтают, что вчера вы привезли Батлера. Где вы его прячете, Дэвис? Черт побери, не каждый день возвращаются с того света!

– Батлер здесь, мистер Барнато, в соседней комнате, – негромко ответил Уильям. – Но должен предупредить вас – с ним не все в порядке…

– Он ранен, болен? – не дал договорить Барни.

– Он потерял память. На тот момент, как мы нашли его, он даже не помнил своего имени.

Ошарашенный таким известием, Барнато растерял половину своего энтузиазма и вопросительно уставился на Дэвиса, ожидая пояснения.

– Не бойтесь, он не похож на слабоумного. Просто забыл все, что произошло в его жизни до того, как он оказался среди дикарей.

– Дикарей?..

Вкратце Дэвис рассказал промышленнику, как и в каком состоянии они нашли Батлера.

– И все-таки я хочу его видеть, – переварив услышанное, заявил Барнато. – Может, он вспомнит меня?

На Батлера появление шумного, эмоционального алмазодобытчика не произвело никакого впечатления. Барнато пытался напомнить Ретту их прежние встречи, говорил о том, что по просьбе миссис Батлер организовал его поиски. Ретт внимательно слушал, но на лице его ничего не отражалось. Он не узнал Барни. За Барнато последовали еще несколько визитеров, прежних знакомцев Батлера. Председатель правления «Первой Электрической Кимберли» мистер Бишоп; мистер Болдуин, неоднократно совершавший вместе с Батлером вылазки в вельд на охоту; мистер Мэтьюз – приятель, не раз пропускавший на пару с Батлером рюмочку в баре «Звезда Кимберли». Все они пытались напомнить Ретту какие-то эпизоды из его жизни. А он в ответ лишь качал головой: «Не помню…»

К вечеру почтальон принес свежий номер «Кимберли дэйли обсервер», в которой была напечатана короткая заметка о том, что считавшийся пропавшим без вести и даже погибшим почтенный гражданин Кимберли нашелся. Газета обещала в одном из ближайших номеров обширное интервью с мистером Батлером, где будет рассказано обо всех злоключениях, выпавших на его долю, а также о чудесном избавлении от произвола дикарей.

Дэвис следил, как быстро читал Батлер заметку, и вновь подивился фокусам, на которые способна человеческая память.

– Может, меня еще по улицам будут водить? И показывать, как редкое животное? – хмуро поинтересовался Батлер, прочитав статью. – Мне кажется, в этом смысле дикари намного спокойнее, их не интересуют сенсации.

– Это не просто любовь к сенсациям, мистер Батлер. Люди рады, что вы нашлись. О вашем исчезновении знало все Кимберли и половина Капской провинции. Даже в Оранжевом государстве об этом писали газеты.

– Оранжевое государство? – переспросил Батлер.

«Как много ему еще предстоит узнать!» – вздохнул Дэвис, понимая, насколько неуютно может чувствовать себя человек, не знающий вещей, которые для окружающих кажутся само собой разумеющимися.

– Не хотите ли почитать газеты, мистер Батлер? – предложил он. – У меня в доме хранятся газеты за два последних года. Возможно, вам будет интересно узнать кое-что о мире, в котором вы жили до того, как…

– Спасибо, Уильям. Вы позволите так себя называть?

– Конечно, а можете – Вилли. Как вам будет угодно.

– Тогда вы называйте меня Ретт.

– Нет, простите, мистер Батлер. Не думаю, что это будет правильно. Между нами слишком большая дистанция для столь дружеского обращения. Я всего лишь управляющий вашей жены.

– Хм-м… Я не спрашивал… Что, моя жена богата, если ей требуется управляющий?

– Да, у миссис Батлер в Кимберли осталась контора. Мы продаем оборудование алмазодобытчикам. Она также владеет несколькими участками.

– Участками? – не понял Ретт.

– Не самыми большими алмазоносными участками и не самыми богатыми. Вряд ли они составят конкуренцию Большой дыре.

– Большой дыре? – в удивлении взлетели брови Батлера.

– Крупнейшему месторождению алмазов в мире. Оно находится в полутора милях от этого дома, – терпеливо объяснял Дэвис.

– А я?

– Что, простите?..

– У меня самого есть состояние или я жил на содержании у жены?

Этот вопрос вызвал у Дэвиса улыбку.

– Нет, что вы! Полагаю, ваше состояние даже превышает богатство миссис Батлер. Во всяком случае, она упоминала, что вы владеете акциями, а также поместьем, домом и предприятием по переработке удобрений в Чарльстоне.

– В Чарльстоне?.. – протянул Ретт, будто пробуя на вкус название города.

– Вам это ничего не говорит?

– Это в Америке?

– На юге Штатов, если мне не изменяют мои познания в географии.

– Мои познания в географии похожи на обрывки карт, всплывающие неизвестно откуда. Я представляю, где находятся Франция и Индия, Китай и Россия. И Италия, и Греция. Я знаю немецкий язык и, кажется, французский. Я даже могу прочитать девиз на латыни – вот здесь, под газетным заголовком: «Vox audita peril, littera scripta manet» – «Услышанное умирает, написанное остается».

Дэвис замер в удивлении, а Батлер завершил:

– Давайте свои газеты, Вилли. Вдруг с их помощью я смогу извлечь из своей памяти еще что-нибудь.

Несколько дней Ретт провел за чтением. Лишь пару раз он проехался в коляске по городу в компании Дэвиса. Но любопытные взгляды окружающих, их желание обязательно лично от Батлера услышать о его приключениях, отбили у него охоту бывать на людях.

Ему приобрели несколько приличных костюмов и рубашек, обувь. Он посетил цирюльника и видом своим теперь не отличался от окружающих. В присутствии Дэвиса он дал интервью местному журналисту, в котором поделился «экзотическими подробности жизни африканских дикарей», как назвал это корреспондент. Больше Ретту рассказать было не о чем.

Дэвис уладил свои дела перед отъездом на длительный срок. Можно было отправляться в Кейптаун. Поразмыслив, Дэвис пришел к выводу, что раньше времени извещать миссис Батлер не стоит. Путешествие с южной оконечности Африканского материка длится долго и полно опасностей. Он решил, что отправит телеграмму из Глазго.

Батлер же просто не думал о жене и о том, что ее следует известить о возвращении.

Глава 24

Получив телеграмму, что Ретт нашелся и едет, Скарлетт смеялась и плакала от счастья – жизнь вернулась к ней! На следующий же день поспешила она в Чарльстон и стала лихорадочно готовиться к встрече мужа. Первой из знакомых, с кем она поделилась радостью, стала Салли Брютон, и вскоре о воскрешении Ретта Батлера знал весь город. Быстроте распространения известия немало поспособствовал Сезон, во время которого сливки чарльстонского общества регулярно встречались на балах.

Пароход из Глазго ожидался десятого февраля. Скарлетт молила бога, чтобы он не задержался. Она надеялась появиться под руку с мужем на последнем балу святой Цецилии.

Хотя Дуглас не посещал балы, до него тоже дошли слухи, что миссис Батлер больше не вдова. Он тут же прислал ей записку с просьбой о встрече в обычном месте. Прочитав послание, Скарлетт застыла в испуге. Первой мыслью было проигнорировать записку, показав этим Эдварду, что их связи пришел конец. Но вдруг он будет навязчив, вдруг надумает объясниться в ее доме? Поколебавшись, Скарлетт приняла решение разрубить этот узел раз и навсегда. В ответной записке она написала, когда ее ждать.

Войдя в комнату на Нассау-стрит, она не позволила себя обнять, не позволила даже поцеловать руку. Прямо с порога она решительно заявила:

– Эдвард, я пришла сказать, что между нами все кончено. Вероятно, тебе уже известно – мой муж нашелся и возвращается.

Дуглас невольно отступил на шаг, помолчал немного, испытующе глядя на нее, и вдруг цинично усмехнулся:

– И ты считаешь, что долг жены хранить верность…

– А разве не так? – холодно переспросила Скарлетт.

– Так. Но бывают и исключения.

Он явно намекал на то, что их связь может продолжаться.

– Это не тот случай, – покачала она головой. – Я люблю Ретта. А то, что было между нами, всего лишь…

Она запнулась, подбирая слово: адюльтер, прелюбодеяние, утоление плотских желаний?..

Лицо Дугласа помрачнело.

– Значит, я был лишь временной заменой?

Не желая обидеть его, она промолвила как можно мягче:

– Если бы я не считала себя вдовой – не было бы ничего.

– Скарлетт…

Он подался к ней, но она вскинула руку, запрещая ему приближаться. Дуглас послушно остановился в шаге от нее и с горячностью, которой она от него не ожидала, заговорил:

– Скарлетт, я и сам поначалу не относился к этому серьезно. Я думал, это очередная временная связь. Не буду лукавить – такие связи у меня уже случались. Я полагал, что после утоления жажды наступит пресыщение, но вместо этого привязался к тебе. Возможно, встречайся мы только здесь, все было бы иначе… Я люблю тебя, Скарлетт! Я восхищаюсь тобой не только как изумительной любовницей, но и как необычной, умной и волевой женщиной.

Признание прозвучало искренне, и она поверила ему, но все равно твердо сказала:

– Эдвард, прости, но я люблю только своего мужа. Все кончено.

– Значит, мы больше не увидимся?

В голосе всегда сдержанного и кажущегося бесстрастным Дугласа ей послышалось отчаяние.

– Нет, отчего же… Но, думаю, теперь ты будешь иметь дела с Реттом.

– Лучше мне не быть его поверенным, – выдохнул он.

– Брось, Эдвард. Не стоит путать личные отношения с делами. Ты рачительно заботился о нашем состоянии, и нам не хотелось бы тебя терять.

– Ты говоришь так, как будто он уже здесь…

– Да. Он здесь, со мной. И всегда был со мной. Разве ты не чувствовал?

– Нет. Здесь, – кивнул он на кровать, – ты была только со мной.

– Это всего лишь постель, – пожала плечами Скарлетт. – Можно любить человека и не спать с ним, а можно спать и не любить.

– Особенно часто последнее случается с женщинами, – с неожиданно прорвавшейся злостью проронил Дуглас.

– Мне кажется, с мужчинами еще чаще, – колко парировала Скарлетт.

Они некоторое время молчали, не глядя друг на друга.

– Значит – все? – наконец спросил он, поднимая на нее глаза.

– Да, все, – в последний раз взглянула на него Скарлетт. – Прощай, Эдвард.

И, считая, что эта страница жизни навсегда закрыта, она покинула комнату, в которой провела немало сладостных часов.

Она порвала с Эдвардом, но забыть то, что было между ними, конечно, не могла. По ночам, лежа в постели, она пыталась вообразить, что вскоре место рядом с ней будет занимать Ретт, а видела Эдварда.

«О, зачем он вторгся в мою жизнь, зачем я согласилась стать его любовницей!» – не переставала корить себя Скарлетт.

Она пыталась найти себе оправдания – прежде она их находила, а теперь не осталось ни одного. Она поддалась голосу плоти, как последняя шлюха: выдумывала способы, как ловчее убежать из дома и встретиться с любовником, творила прелюбодеяние под родным кровом собственного мужа, обманывала дочь… И это не было минутным умопомрачением – она делала это осмысленно и последовательно!

Вот о чем думала Скарлетт, стоя на террасе второго этажа и глядя на залив, расстилающийся за набережной Баттери. Бухта Чарльстона скрывалась за мысом. Скарлетт не нашла в себе сил поехать в порт, и встречать пароход отправила Маниго. Ей казалось, что увидев мужа, она не выдержит и бросится ему в ноги вымаливать прощение на глазах у всего города. Счастье оттого что Ретт жив, омрачалось чувством вины, которое глодало ее днем и ночью, а еще сомнениями – признаваться ли в измене. Ретт ведь обязательно поймет – он всегда умел читать по ее лицу. И ведь они договорились всегда говорить друг другу правду.

Правду… Нужна ли такая правда человеку, и без того страдавшему и испытывавшему лишения в течение полутора лет? Нет, отвечала себе Скарлетт, и все же боялась, что не найдет сил солгать, если муж задаст прямой вопрос: была ли ты мне верна?

В десяти шагах от Скарлетт, на западном краю балкона, ближе к стороне, откуда должна была появиться коляска, замерла Кэт.

Несмотря на радость от известия, что отец жив, все эти дни Кэт казалась молчаливой и замкнутой более чем обычно. Скарлетт пыталась дознаться о причине такого настроения, но ее попытки потерпели неудачу. Казалось, девочка избегает матери. Душой чувствуя своего ребенка, Скарлетт подозревала о причине. Это из-за того случая, когда Кэт пришлось ждать ее ночью. Оставалось надеяться, что дочь еще слишком мала, чтобы связать отсутствие матери в спальне с Дугласом.

Вдруг Кэт встрепенулась и пробежала мимо Скарлетт в дом, крикнув на ходу:

– Едет! Он едет!

Скарлетт оглянулась на набережную. Из-за поворота Баттери появился экипаж. В кабриолете за спиной Маниго маячили две фигуры. В одной из них, более высокой, Скарлетт узнала мужа. На мгновение у нее возникло желание птицей спорхнуть с террасы и оказаться в объятиях Ретта, но она лишь улыбнулась сквозь счастливые слезы и поспешила вниз.

Она уже стояла у дверей, прижав руки к груди, пытаясь унять частый стук сердца, когда с улицы вошли Ретт и Дэвис. Кэт с радостным воплем кинулась к отцу, прижалась к нему. Не обратив внимания на растерянный вид мужа, Скарлетт последовала примеру дочери и, обвив руками его шею, прильнула к плечу, шепча: «Ретт… Любимый мой, родной…»

Оторвавшись от плеча, она потянулась поцеловать его, заглянула в глаза и вдруг заметила – не радость, не любовь! – а растерянность, тревогу, непонимание… Будто он не знал, что ему следует делать. И только тут она ощутила, что Ретт не обнимает их, а застыл с безвольно опущенными руками.

На миг ей показалось, что это не Ретт. Она коснулась его щеки, погладила памятный шрам, провела рукой по высокому лбу – морщинки на нем стали еще глубже, а глаза… Вот только глаза… Она замерла, не отводя руки от его щеки, вглядываясь в лицо.

– Ретт…

– Миссис Батлер, – раздался сбоку голос Дэвиса. – Прошу вас, не удивляйтесь и… крепитесь. Мистер Батлер потерял память.

Она не сразу поняла и, не веря в услышанное, искала в лице мужа знак, что это неправда – а не найдя, сползла вниз, обхватила его колени и зарыдала:

– Ретт, Ретт… Это меня должен был покарать господь, а не тебя… Я во всем виновата, я! Прости, прости…

Она не знала, сколько прорыдала так. После кто-то проводил ее под руки к дивану в гостиной, подал воды. Мадемуазель сбегала за нюхательными солями и поднесла флакончик к самому носу. Немного придя в себя, Скарлетт отвела руку француженки. Ретт стоял возле окна и наблюдал за ней, держа за руку Кэт. Лицо его выглядело потерянным и едва ли не испуганным. Было заметно, что эта сцена мучительна для него.

– Я хочу, чтобы все вышли, – не терпящим возражений тоном проговорила Скарлетт, – и оставили нас с мужем наедине.

Кэт не отцеплялась от руки отца, и впервые в жизни Скарлетт повысила на нее голос, приказывая:

– Тебя, Кэт, это тоже касается! И закройте двери.

Когда в комнате остались только они с Реттом, Скарлетт поднялась с дивана и подошла к мужу. Она встала напротив, почти вплотную, и вглядывалась в его лицо, пытаясь найти в нем хоть малейшую примету узнавания, прежней любви. Сердце ее отказывалось верить в случившееся.

– Ретт, неужели это… правда? Ты забыл меня, забыл Кэт?.. – не услышав ответа, она закричала в отчаянии: – Что должно было случиться, чтобы ты забыл нас?! Где ты пропадал полтора года?!

Лицо его исказила гримаса, будто внезапно заболели зубы. С несвойственной ему интонацией неуверенности Ретт пустился в объяснения:

– Простите, мадам, я действительно не помню вас… И эту милую девочку тоже. Уильям говорил, что вас зовут Скарлетт. Красивое имя… Но… я вас совсем не помню…

– Ретт!!! – в ужасе взмолилась Скарлетт.

– … как не помню ничего, что было в моей жизни до последних полутора лет, которые я провел среди дикарей. Простите, если огорчил вас.

– Огорчил?!. – она вцепилась в его рукав и торопливо, срывающимся голосом, заговорила: – Ретт, этого не может быть… Ведь это я, твоя Скарлетт… Ты мог забыть все, что угодно, только не меня!

Она не верила, что такое возможно. Она представить не могла, что можно забыть жену, ребенка – все!

– Я не помнил даже своего имени… Уильям сказал, что я Ретт Батлер, и привез меня сюда, к вам. А я… у меня такое чувство, что это имя не мое… Я до сих пор ощущаю себя Немым.

– Немым?..

– Так звали меня полтора года.

Она всматривалась в его лицо, ища в нем приметы прежнего, своего Ретта, хоть тень ответного чувства, а видела лишь смущение, боль и растерянность. Попыталась обнять, но он отстранил ее руки, отступил на шаг и попросил:

– Мадам, вы не могли бы показать мне комнату, где я могу отдохнуть? Я измучен путешествием, в море штормило, и морская болезнь…

– Морская болезнь?.. – ошарашенно переспросила Скарлетт и выкрикнула: – Ты никогда не страдал морской болезнью!

Он посмотрел на нее вопросительно и без тени юмора заметил:

– Простите, я об этом не знал.

Спазм сдавил ей горло. Она вдруг почувствовала себя смертельно усталой и неспособной сейчас продолжать убеждать Ретта в том, что он ее муж. Она больше не в силах видеть его глаза – чужие глаза.

Подойдя к сонетке за шторой, она дернула за шнурок. На зов явился Маниго, и она приказала ему проводить мистера Батлера во вторую угловую спальню, а затем показать мистеру Дэвису приготовленную для него комнату.

Ужинали без Ретта. Он передал, что у него разболелась голова.

Уильям подтвердил, что Ретт мучился от морской болезни и головной боли почти все время путешествия.

– Бедняжка, – с жалостью в голосе пролепетала Эжени.

Скарлетт промолчала. Во время ужина Уильям Дэвис поведал им о том, как нашли Батлера. А затем высказал свои соображения о его состоянии.

– С виду он такой же, как все. Он старается не выказывать постоянной и мучительной работы, которая идет в его мозгу – желания вспомнить. Всем нам знакомо чувство беспокойства, которое испытываешь, когда что-то забыл и не можешь вспомнить. Что же должен ощущать мистер Батлер, если его провал в памяти длиною в целую жизнь? Трудно вообразить, насколько ему тяжело.

– Это пройдет, – вдруг сказала Кэт уверенно. – Я помогу ему вспомнить.

Скарлетт посмотрела на дочь, едва сдерживая слезы. Она хотела бы иметь такую же веру, но отчего-то в эту минуту ей представились глаза Ретта – растерянные, вопрошающие – глаза ребенка, не выучившего урок, а не мужчины.

Больше Кэт не проронила за ужином ни слова, а после него направилась в комнату отца, но пробыла там недолго и вышла сосредоточенная и нахмуренная.

– Что он сказал тебе, доченька? – задала вопрос Скарлетт, поймав дочь в малой гостиной.

– Он попросил, чтобы я позволила ему выспаться, – недовольным тоном ответила Кэт и после небольшой паузы спросила: – Мама, ты просила прощения и сказала, что виновата… Ты правда виновата?

Не в силах выдержать ее испытующий взгляд, Скарлетт отвернулась и убежала к себе.

Позже, когда все в доме улеглись и наступила ночная тишина, она зашла в комнату Ретта, отделенную от ее спальни всего лишь стенкой. Он спал. Первой мыслью Скарлетт было пробраться под одеяло и прильнуть к его груди. Она присела на край кровати, ласково провела ладонью по его плечу, вглядывалась в черты любимого лица. Сейчас, с закрытыми глазами, это был прежний, ее Ретт. Вот он беспокойно повернулся, рука Скарлетт соскользнула с плеча, но он поймал ее и прижал к ложу своей большой ладонью. Будто в бреду, с его губ сорвались несколько слов на странном языке. Скарлетт не смогла бы их повторить. Он сжал ее руку, медленно открыл глаза и вдруг отпрянул и приподнялся на локтях.

В его глазах Скарлетт увидела испуг! Разве Ретта Батлера можно было испугать, хоть чем-нибудь?!

Чтобы не разрыдаться, она зажала рот рукой, которую только что сжимал Ретт. Он помотал головой, приходя в себя, и глубоко вздохнул.

– Мадам, вы испугали меня.

– Не называй меня так! – выкрикнула Скарлетт, уже не в силах сдерживаться.

– Простите, миссис Батлер, – опустил он глаза.

– Я – Скарлетт, твоя Скарлетт! Я твоя жена и пришла к тебе! Неужели ты совсем ничего не понимаешь?! – взорвалась она в отчаянии.

После недолгой паузы Ретт ответил с неожиданной злостью:

– Я не идиот, как вам всем, возможно, кажется. И я знаю, для чего женщина может прийти к мужчине ночью. Но… – он запнулся и, вопросительно взглянув на нее, спросил: – Мы ведь с вами люди из порядочного общества, а не дикари?

Скарлетт молча покачала головой.

– В таком случае я считаю нечестным воспользоваться вашим визитом в мою комнату, поскольку не чувствую себя вашим мужем, миссис Батлер.

Скарлетт закрыла лицо руками, а он вдруг выкрикнул с невыносимым отчаянием:

– Я ничего не помню!!!

И, резко отвернувшись от нее, уткнулся лицом в подушку. Ей показалось, что плечи его сотрясаются.

С трудом сдерживая рыдания, она покинула комнату мужа.

Глава 25

После почти бессонной ночи, проведенной в слезах и отчаянии, Скарлетт думала, что не найдет в себе сил спуститься в столовую. Из зеркала на нее смотрела убитая горем женщина с опухшими от слез глазами. И все-таки она взяла себя в руки, припудрилась, оделась и еще до завтрака побеседовала с Дэвисом.

Скарлетт не стала скрывать, что состояние Ретта приводит ее в ужас.

– Неужели он так и не вспомнит, что я ему жена, а Кэти – дочь?

– Мне кажется, миссис Батлер, на него не надо давить.

– Но что же делать, как жить?

– Я не знаю, – сочувственно вздохнул Дэвис.

– Как долго вы пробудете здесь, Уильям?

– Мне бы не хотелось задерживаться. Через неделю отправляется прямой пароход из Нью-Йорка в Кейптаун. Я и так уехал из дома почти два месяца назад.

Скарлетт молча кивнула.

– Когда мы сможем поговорить о делах? – поинтересовался Дэвис.

– Мне сейчас не до этого, – махнула она рукой. – Я полностью доверяю вам, Уильям.

Во время завтрака за столом царило напряженное молчание. Мадемуазель Леру попыталась нарушить его, задав Дэвису несколько вопросов об общих знакомых в Кимберли, но тот отвечал односложно, и она вскоре умолкла, лишь кидала изредка взгляды на Ретта, но тот, целиком поглощенный процессом еды, не замечал этого. Скарлетт тоже исподтишка следила ним и поняла, что со вчерашнего дня ничего не изменилось – он все так же чувствует себя чужим в этом доме.

Когда подали десерт, Ретт застыл над ним, задумавшись. Кэт, сидящая по правую руку от отца, решила задать ему какой-то вопрос:

– Папа!

Он не отреагировал, будто не слышал.

Кэт повторила:

– Папа, я хотела тебя попросить…

Ретт опять не обернулся.

Тогда Кэт потянулась и потеребила его за руку, привлекая внимание:

– Папа!

Он вздрогнул и удивленно посмотрел на девочку. Нахмурившись, Кэт проговорила:

– Ты должен мне помочь.

– Я к вашим услугам, маленькая леди, – улыбнулся он.

– Тот вигвам, что ты построил в саду, совсем развалился. Я хочу новый.

– Боюсь, что я не знаю, как строить вигвамы.

– Не знаешь? – опешила Кэт, но тут же нашлась: – Я тебя научу. Я видела, как ты строил в прошлый раз. Мы построим вигвам на новом месте, в кустах за каретным сараем. Доедай свой десерт, папа, и пойдем.

Скарлетт грустно улыбнулась. Возможно, дочь права и надо вести себя с Реттом как прежде, будто ничего страшного не случилось.

Завтрак завершился, Дэвис и Эжени первыми покинули столовую. Кэт взяла Ретта за руку, чтобы вести во двор строить вигвам, и тут в комнату без предупреждения буквально влетела миссис Брютон.

– Я знаю, что для визита еще слишком рано, но, видит Бог, терпение не относится к моим добродетелям, – заявила она с порога. – Ретт, я в курсе, что вы еще с вечера в Чарльстоне. Ну-ка, – подошла она к нему, – позвольте взглянуть на вас… Немного поседели, немного похудели, но выглядите неплохо. Что же случилось с вами, расскажите поскорее! Я просто умираю от любопытства!

Ретт с недоумением взирал на коротышку с обезьяньим личиком, которая протягивала ему руку. Он машинально пожал ее, и оглянулся на Скарлетт, ища поддержки. Та поспешила объяснить.

– Это миссис Брютон, Салли Брютон, Ретт. Она старый друг нашей семьи.

Миссис Брютон с удивлением уставилась на Ретта, затем перевела взгляд на Скарлетт.

Та неестественно веселым голосом напомнила:

– Ретт, кажется, вы с Кэт собирались строить вигвам? Идите. А мы с миссис Брютон пока побеседуем. Не выпьете ли чашечку чая, Салли? Или приказать заварить кофе?

Когда Ретт с дочерью покинули столовую, Скарлетт горестно вздохнула.

– Вы удивлены, что Ретт не узнал вас, Салли? Он не узнал даже меня и Кэт. Ретт потерял память.

Не отрывая глаз от Скарлетт, Салли в растерянности опустилась на ближайший стул. Вкратце Скарлетт поведала о том, как произошла встреча и что рассказал Дэвис.

– Кошмар!.. – сочувственно покачала головой Салли, когда Скарлетт умолкла. – Знаете, у меня в Огасте двоюродная тетка. Ей почти девяносто. Спроси ее, что она нынче ела на обед – ни за что не скажет. Зато прекрасно помнит, как в начале века плыла из Англии на настоящем клипере и что в Огасте в те времена было всего с дюжину домов. А еще расскажет, как они ходили на станцию встречать каждый паровоз, когда к городу проложили железную дорогу… Вы, наверное, тоже знаете немало примеров, когда старики теряют память. Но впервые я слышу, чтобы человек в цветущем возрасте забыл прошлое целиком!

Скарлетт мрачно молчала и вдруг встрепенулась:

– Салли, вы ведь знаете в Чарльстоне всех и вся. Возможно, здесь есть доктор, который сумеет вернуть Ретту память?

Миссис Брютон ненадолго задумалась.

– Я знаю одного, кажется, он занимается нервными заболеваниями. Попробую обратиться к нему. Возможно, он что-то посоветует.

– Буду очень благодарна вам, Салли. И еще, прошу вас, не рассказывайте об этом никому.

– Вы думаете, поможет?.. – скептически усмехнулась миссис Брютон. – Ваши слуги в курсе?

– По крайней мере, Маниго все понял.

– В таком случае черный телеграф разнесет это по городу в течение двух дней.

Скарлетт обреченно вздохнула. Так или иначе – огласки не избежать.

– Может, нам лучше уехать в Лэндинг? – задумчиво спросила она в пространство.

– Не торопитесь. Вначале проконсультируйтесь с доктором, – посоветовала Салли, и добавила: – Конечно, ни о каком бале в день святой Цецилии не может быть и речи.

Еще вчера Скарлетт мечтала под руку с мужем появиться на последнем балу сезона. Она предвкушала, какую радость они испытают, купаясь в искреннем внимании знакомых. Теперь об этом и думать не стоит. Как не стоит думать о нормальной жизни светских людей. Разве можно появляться в обществе с человеком, который то и дело говорит: «Простите, я не помню»?

Его неуверенность, скованность вызывали у Скарлетт раздражение и жалость. А если окружающие еще ее начнут жалеть, она не вынесет.

Вскоре Салли Брютон удалилась, пообещав сегодня же поговорить с доктором.

Ретт с Кэти провозились во дворе до самого обеда и вернулись возбужденные. Кэт перестала хмуриться, Ретт даже улыбался. Похоже, они нашли общий язык.

Скарлетт поинтересовалась ходом строительства вигвама.

– Он почти готов, – объявила Кэт. – И вышел даже лучше прежнего. Ничего, что мы взяли для него попону из конюшни? А еще папа сказал, что построит мне домик из прутьев, как у африканских дикарей. Но это в Лэндинге. Здесь неоткуда взять столько прутьев. Мы ведь поедем в Лэндинг?

– Кэт рассказала мне, что в Данмор-Лэндинге растут ивы – деревья с гибкими ветками, – вставил Ретт.

– Мы обязательно поедем на плантацию, – стараясь держаться непринужденно, пообещала Скарлетт, – но несколько позднее. Думаю, через неделю. А теперь идите переодеваться – вы все в опилках и иголках.

После обеда Кэт отправилась благоустраивать свой вигвам. Ретт проводил ее глазами и проговорил:

– У вас замечательная дочь, миссис Батлер.

Скарлетт нахмурилась:

– У нас, Ретт… И не называй меня миссис Батлер.

– А как?

– По имени.

– Скарлетт?

– Да, – кивнула она и резко добавила: – Твое отстраненное обращение заметно даже слугам, а они обожают болтать.

– Хорошо, я постараюсь. Можно задать вам вопрос, Скарлетт? Почему только один ребенок? Мне кажется, мы с вами не так молоды…

Скарлетт закусила губу и вздохнула:

– Наверное, мне надо все тебе рассказать.

– Все?..

– Нашу историю.

– Она длинная?

– Очень. Больше двадцати лет.

– Ого! Должно быть, рассказ будет долгим.

– Может, пройдем в библиотеку?

– Как вам угодно.

В библиотеке Ретт расположился в одном из кресел, Скарлетт присела наискосок от него и предложила:

– Не хочешь ли сигару?

– Сигару?

– Да, ты ведь и полдня не мог без сигары прожить. Я специально купила твои любимые.

Она достала с полки шкатулку с гаванами и гильотину. Сама отрезала кончик и подала сигару Ретту. Движением, которое она так хорошо помнила, он привычно чиркнул спичкой и поднес ее к кончику сигары. Когда он затянулся, на лице его отразилось блаженное удовольствие человека, который получил то, о чем долго мечтал.

– Как давно я не курил…

– Наверное, больше полутора лет, – пожала плечами Скарлетт.

Выпустив струю ароматного дыма, Ретт заговорил:

– В моем пиджаке чудом оказался кожаный футляр. Кроме него и ножа ничего не осталось. Футляр сохранил сигарный запах. Вдыхать его было мучительно, и я отдал футляр негритятам вместо игрушки.

– Ты всегда любил детей…

– Правда? Значит это во мне осталось.

– Как ты жил там?

– Просто жил, и все.

– Расскажи, если тебе не тяжело вспоминать, – попросила Скарлетт. – Я ведь знаю совсем немного, только со слов Уильяма.

Перед тем как начать рассказ, Ретт сделал еще одну затяжку, выдохнул и помахал рукой, разгоняя дым.

– Меня подобрали возле какого-то ручья охотники из племени къхара-кхой. Я был без сознания и рядом лежал леопард, которого я убил. Видимо, во время схватки мы с ним упали с обрыва. Я этого не помню, мне потом рассказали. На голове у меня была глубокая рана. Остался шрам, – он невольно поднес руку к затылку.

– Можно посмотреть?

Скарлетт встала со своего кресла, подошла сзади и приподняла сильно поседевшие волосы. Под ними открылся страшный, с неровными краями шрам. Она осторожно коснулась его пальцем, почувствовала углубление, будто кости под розовой кожей не было. Сердце переполнилось состраданием и любовью, и Скарлетт не выдержала, склонилась к его голове и поцеловала. Он вздрогнул и отстранился. Сглотнув подступившие слезы, она вернулась в свое кресло.

– А что было дальше? – поинтересовалась она после небольшой паузы.

– Охотники отнесли меня в свой поселок. Это крааль в саванне, в нем около двадцати плетеных хижин, формой напоминающих разрезанный пополам мяч. Батча – шаман племени – утверждал, что ему удалось отогнать смерть, и еще он лечил меня какими-то травами. Раны зажили, а память не вернулась. Как будто я появился на свет уже взрослым человеком, но без прошлого. Кстати, сколько мне лет?

– Пятьдесят пять.

– Надо же…

Он умолк на некоторое время, затем вздохнул и продолжил:

– Я все время мучился вопросом – кто я, откуда? Кое-что всплывало в памяти, но будто картинки из книги, и все это было не про меня. Я долго лежал в хижине Гдитхи. Она и ее сын Чхата ухаживали за мной, а малышка Бортхи – ей было чуть больше года – развлекала своими детскими играми. Наконец нога зажила, и я смог выходить из хижины.

– Правая нога?

– Вы заметили?

Скарлетт кивнула.

– Чака, вождь племени, дал понять, что не держит меня, и я могу уйти. Но я не знал – куда и к кому. Я понятия не имел, где искать людей, похожих на меня цветом кожи. Моим миром стал поселок африканских дикарей. Другого я не знал. Я даже не подозревал, что я американец.

На лице Скарлетт читалось страдание, которое она испытывала вместе с ним, сердцем ощущая его неприкаянность. Ретт заметил это и слегка улыбнулся, будто извиняясь, что заставляет ее переживать.

– А что было потом?

– Ничего особенного. Жизнь с туземцами, состоящая, в сущности, из добывания пищи. Из-за хромоты я не ходил на охоту, мне доверили пасти стадо буйволов вместе с подростками и еще сопровождать женщин в походах за водой.

– И так ты прожил полтора года?

– Да.

С минуту Скарлетт обдумывала услышанное и вдруг спросила:

– А где ты жил, кто готовил еду для тебя?

– Гдитхи.

Догадка, будто стрела, пронзила сердце, и в ужасе она воскликнула:

– Ты спал с ней?.. С негритянкой, дикаркой? Матерь божья!.. Как ты мог?..

Ретт смутился, но помолчав немного, пояснил:

– Если говорить о цвете кожи – то выбора у меня не было. А если вы о том, что я нарушил клятву верности вам – то я не помню, как давал ее.

Он говорил абсолютно искренне, но Скарлетт, униженная до последней степени, оскорбленная, не удержалась от злого сарказма:

– Вот это как раз очень похоже на тебя: забыть о том, что женат!

В бешенстве она вскочила с места и торопливо покинула библиотеку.

Ретт проводил ее удивленным взглядом, вновь раскурил сигару и глубоко задумался.

У себя в спальне Скарлетт дала волю слезам.

Боже милостивый! Как он мог! С негритянкой… Впрочем, возможно, это не первая негритянка в его жизни – в борделях издавна водились цветные девки. Вероятно, мужской натуре не претит связаться с черной женщиной!

В довоенные времена на некоторых плантациях можно было увидеть ребятишек с кожей светлее, чем у их матери-рабыни. И хозяйки имений предпочитали не замечать этого, не думать о том, что среди рабов есть единокровные братья и сестры их собственных детей. Они смирились с тем, что большинство мужчин ведут себя как животные – им все равно, с кем удовлетворить похоть.

Женщины не такие, подумала Скарлетт. Она не знала случая, чтобы белая женщина добровольно сошлась с негром. Зато была наслышана о судах Линча, которые учиняли над черными насильниками. И сам Ретт пристрелил ниггера за неуважительное отношение к белой женщине.

Утирая глаза, Скарлетт ревниво шептала:

– Грязная негритянка, да еще к тому же дикарка! И он спал с ней полтора года!

И тут ей пришло в голову, что глупо ревновать к черной. Было бы намного хуже, если бы все то время, пока она считала его пропавшим, Ретт спал с белой женщиной. Потому что спать с черной – это куда ни шло. Ведь полюбить ее он не мог!..

«И, в конце концов, – подумала она, – я не вправе винить Ретта. Ведь и я не была верна ему. Пусть невольно, считая себя вдовой, и все-таки…»

Немного успокоившись, Скарлетт более трезво оценила то, что узнала от мужа.

Он не виноват. То есть он был бы виноват, если бы это был прежний Ретт. Но он даже не знал, что его имя Ретт Батлер. Он забыл, что любит свою жену.

И это страшнее всего… Вместе с памятью он потерял любовь к ней.

Глава 26

На следующий день Уильям Дэвис уезжал в Нью-Йорк. Ретт вызвался проводить его до поезда, Кэт увязалась за ним. Не прошло и десяти минут, как Скарлетт доложили, что пришел с визитом Эдвард Дуглас.

– Жаль, что мистера Батлера нет, – посетовал с порога Эдвард, при этом взгляд его, устремленный на Скарлетт, говорил об обратном. – Придется мне заехать еще раз.

– Не стоит, – поторопилась ответить Скарлетт, отводя глаза. – Ретт еще не готов заниматься делами. Поэтому вы, как прежде, представляйте отчеты мне. Письменные отчеты.

– Вы делаете это специально, Скарлетт? – немного помолчав, спросил Дуглас.

– Что? – будто не поняла она.

– Вы не хотите, чтобы я появлялся в этом доме? Вы опасаетесь, что своим поведением я выдам себя, дам понять вашему мужу, что люблю вас…

– Оставьте, Эдвард, – оборвала она. – Забудьте о том, что было между нами.

– Как я могу забыть?

Дуглас приблизился к ней, взял за руку, но она решительно выдернула ее.

– Не забывайтесь. Вы в моем доме, здесь полно слуг и муж может появиться в любую минуту.

Она отвернулась. Дуглас зашел сбоку, пытаясь поймать ее взгляд.

– Вы чем-то подавлены, дорогая? Вас гложет чувство вины?.. Успокойтесь, вы ни в чем не виноваты.

Скарлетт молчала, не желая открывать ему истинную причину своего расстройства.

– Вы должны быть счастливы, Скарлетт, но отчего-то мне кажется, что это не так.

– Нет, что вы, – она постаралась улыбнуться как можно беззаботнее. – Все прекрасно, Эдвард. Как только Ретт будет готов принять вас, я извещу. А сейчас – простите, я срочно должна написать несколько писем.

Он сдержанно откланялся, а Скарлетт осталась размышлять о том, сколько еще раз ей придется выдумывать причины, по которым муж не может принять знакомых.

Сегодня последний бал сезона, и с завтрашнего дня можно ожидать визитов. Всем захочется лично увидеть Ретта. Они станут охать в удивлении, соболезновать, жалеть ее… Они с ума сведут ее своей жалостью! Нет, скорее в Лэндинг!

Она готова была уехать в этот же день, но тут появилась Салли Брютон с известием, что завтра их навестит доктор.

– Это профессор Каролинского университета, он изучает расстройства нервной системы и болезни мозга и считается большим специалистом в этой области. Его посоветовал мой знакомый. Будем надеяться, он сумеет помочь Ретту.

Профессор Кэролл беседовал с Реттом наедине два часа. Он расспрашивал его о пребывании среди аборигенов, тщательно проанализировал, с какого момента Ретт начал сознавать себя, и задал еще массу вопросов, казалось бы, не касающихся лично Батлера. После беседы он отпустил Ретта и пригласил в кабинет Скарлетт.

Некоторое время доктор молчал, задумчиво постукивая пальцами по столу.

– Что вы можете сказать мне, мистер Кэролл? – не выдержала Скарлетт.

– Понимаете, миссис Батлер, подобные случаи очень редки. Бывает, что в результате какого-то чрезвычайного происшествия, зачастую связанного с физической или психической травмой, человек как бы стирает в своей памяти отдельные, неприятные воспоминания. А здесь мы имеем дело с ретроградной амнезией в самой тяжелой степени – с полной потерей памяти и деидентификацией личности.

– Деидентификацией? – с трудом повторила Скарлетт.

Доктор принялся терпеливо объяснять:

– Очнувшись после какого-то страшного события или травмы, послужившей причиной потери памяти, больной не ассоциирует себя ни с кем. Он начинает жизнь с нуля и постепенно превращается в другую личность. Именно это произошло с вашим мужем. Порой такое состояние длится несколько месяцев, затем память возвращается. Но известны и другие случаи, когда человек так и не смог вспомнить, кем он был до трагедии. И до конца своих дней жил «в чужой личности».

Чувствуя, как падает сердце, Скарлетт в отчаянии стиснула руки:

– Неужели мой муж останется таким до самой смерти?!

– Хочется думать, миссис Батлер, что в данном случае все не так уж безнадежно. Мистер Батлер не утратил общих навыков и определенного запаса знаний. Они отрывочны и беспорядочны, но между тем он получил их в течение жизни, хотя и не помнит, как. Я протестировал его на предмет общей истории, географии. Он также не забыл иностранные языки, которые знал. Это вселяет надежду.

– И что же, просто сидеть и ждать? Подскажите, прошу вас – что мне делать?

– Я бы посоветовал вам чаще рассказывать ему о прежней жизни. Пусть ваш муж привыкнет к мысли, что он – Ретт Батлер. Сейчас он чувствует себя чужим в этом доме. Возможно, какие-то фрагменты или отдельные ваши воспоминания вызовут у него ассоциации. Обычно при ретроградной амнезии память возвращается постепенно, но случается, что и мгновенно. Это может быть связано с испугом, шоком…

– Предлагаете выстрелить из пистолета у него над ухом? – невесело усмехнулась Скарлетт.

– Вряд ли это хорошая идея, – серьезно ответил профессор.

Скарлетт помолчала, а затем заговорила о том, что волновало ее более всего:

– Он стал совсем другим. Прежде это был мужественный, волевой человек, а теперь… Неужели потеря памяти может настолько повлиять на характер?

– А как вы думали? Характер человека формируется в течение жизни и является одной из составляющих его личности. Мы можем только предполагать, что послужило причиной потери личности в данном случае, но понимаем, что новая личность вашего мужа складывалась не в самых благоприятных условиях. Более полутора лет он не видел никого из близких. Мало того – вокруг него находились люди, стоящие на низшей ступени цивилизации, живущие лишь самыми простейшими инстинктами, – поэтому ни о каком развитии сложной личности современного человека не могло быть и речи.

– Я понимаю, – вздохнула обреченно Скарлетт, – но он…

– Мне кажется, я догадываюсь, что вас тревожит. Потеря близости с мужем?

– Да, он не вспомнил меня и не любит.

Проявляя присущую всем южанам галантность, Кэролл проговорил с доброй улыбкой:

– Даже если это так, то мне кажется, что ненадолго, миссис Батлер. Находясь рядом со столь очаровательной женщиной невозможно не полюбить ее.

– Так вы советуете терпеливо ждать?

– Память может вернуться к вашему мужу в любой момент. Работа человеческого мозга пока еще мало изучена, и до раскрытия всех тайн далеко. Однако именно сейчас начали проводить интересные исследования в области неврологии и психиатрии, то есть заболеваний, связанных с мозгом. В прошлом году на заседании Парижской академии наук профессора Шарко и Льебо выступили с интереснейшими докладами о лечении неврологических заболеваний посредством гипноза. Введя испытуемого в состояние гипнотического сна, гипнотизер обращается к глубинным слоям его мозга и нервной системы, и не исключено, что именно в этих слоях запрятана память.

– Гипноз? – не могла скрыть удивления Скарлетт. – Как в цирке?

– Я считаю цирковые опыты всего лишь ловкими трюками. Один из моих учеников обучался методу гипноза во Франции, у самого Шарко. В нашей клинике ему удалось избавить нескольких женщин от приступов истерии. Если вы не возражаете, он может провести эксперимент с мистером Батлером.

Доведенная до отчаяния, Скарлетт была готова ухватиться за любую соломинку, и кивнула.

Глава 27

Через день в доме на Баттери появился человек с пронзительными черными глазами и отрешенным выражением лица. Итальянец по фамилии Беллини попросил оставить его с Реттом наедине. Скарлетт удалилась из кабинета. В волнении мерила она шагами гостиную на втором этаже, моля бога, чтобы опыт гипнотизера окончился успешно.

Не прошло и получаса, как из дверей кабинета показался Ретт. Скарлетт кинулась к нему, надеясь увидеть по глазам, что он, наконец, вспомнил – но это был все тот же чужой человек. Проследив, как он спускается по лестнице, Скарлетт вошла в кабинет. Беллини развел руками:

– Простите, миссис Батлер, я ничего не сумел сделать. Ваш муж абсолютно негипнабелен.

– Что это значит?

– Мне не удалось ввести его в состояние гипнотического сна. Есть личности, на которые внушение не распространяется.

– Отчего? – поразилась Скарлетт.

– Некоторые объясняют этот феномен особенностями организации мозговой деятельности, но я склонен считать, что такие люди обладают поразительной силой воли и внутренней целостностью. Их сознание, будто броней, защищено от гипноза и отталкивает его. Впрочем, это тоже может быть связано со строением мозга. Знаете, мадам, мне кажется, вы тоже негипнабельны.

Увидев ее вопросительно вздернутые брови, итальянец пояснил:

– Что-то такое в глазах, – и тут же предложил: – Не хотите ли попробовать?

Внутри щекотнуло любопытство, желание испытать это на себе, и, следуя приглашающему жесту Беллини, Скарлетт послушно опустилась в кресло.

– Расслабьтесь и ни о чем не думайте, только слушайте меня.

– Мне закрыть глаза? – поинтересовалась она.

– Не надо, они должны закрыться сами. Итак, вы готовы?

В руке гипнотизера появился блестящий молоточек.

– Смотрите сюда, – приказал он, приблизив стальной предмет на расстояние десяти дюймов от глаз Скарлетт.

Она уставилась на молоток, не мигая.

– Вы видите только этот предмет и больше ничего. Сосредоточьтесь на его созерцании… – монотонным голосом заговорил Беллини. – Форма молоточка совершенна, поверхность его гладка, сталь блестит… Вы видите только этот молоток, совершенный предмет, созданный руками человека. Все ваше внимание сконцентрировано на стальном молотке. Вы больше ничего не видите и чувствуете расслабление …

Скарлетт не чувствовала никакого расслабления, молоточек, которым итальянец медленно водил перед ее носом вверх-вниз, вызывал растущее раздражение.

– Вам кажется, что ваши руки потеплели и отяжелели… вам тепло, очень тепло… вас тянет в сон, вы скоро заснете … На счет десять вы закроете глаза.

Медленно, монотонно Беллини начал свой отсчет:

– Один… два… три…

Произнеся «десять», он резко провел ладонью сверху вниз перед лицом Скарлетт. От неожиданности она закрыла глаза, но тут же распахнула их и уставилась на гипнотизера, который стоял перед ней, опустив руки.

– Ну вот, как я и думал! Ваша натура тоже противится гипнотическому воздействию.

Скарлетт поднялась с кресла.

– Благодарю вас, мистер Беллини, – холодно проговорила она. – Простите, что зря заняли ваше время.

На смуглом лице итальянца промелькнула извиняющаяся улыбка.

Скарлетт достала из ящика конверт и вручила его гипнотизеру. Положив гонорар в карман, он тут же распрощался.

– Шарлатан! – со злостью прошипела Скарлетт, когда за ним закрылась дверь.

Она хотела спуститься вниз, но тут в кабинет заглянул Ретт.

– Вы позволите?

– Конечно. Это ведь ваш кабинет.

Он вошел и с новым интересом осмотрел комнату: шкаф, за стеклом которого хранились вымпелы и кубки, полученные лошадьми Батлеров на скачках в разные годы; напольные часы в углу; кожаный диван и пара глубоких кресел; просторный резной письменный стол черного дерева, затянутый зеленым сукном, и высокое кресло перед ним.

Подойдя к столу, Ретт выдвинул один из ящиков.

– Здесь есть мои бумаги?

– Вряд ли. Мы ведь уехали отсюда в Африку…

– Кстати, вы обещали мне все рассказать.

– Да. И мистер Кэролл говорит, что вам нужно напомнить события вашей жизни. Целой жизни… – вздохнула она. – Это так много! Я даже не знаю, с чего начать…

Скарлетт присела на диван, Ретт расположился в кресле возле окна.

– Начните с нашего знакомства, – предложил он, раскуривая сигару.

Собираясь с мыслями, Скарлетт немного помолчала, прежде чем заговорить.

– Впервые мы встретились в апреле 1861 года, на барбекю в Двенадцати Дубах.

– Где это?

– Джорджия, графство Клейтон, неподалеку от плантации моего отца…

Ретт кивнул, и она продолжила:

– В тот день было объявлено о начале войны с Севером… Вам что-нибудь известно об этом?

– Я нашел здесь, в библиотеке, мемуары одного из генералов. Его фамилия Ли.

Скарлетт ненадолго умолкла. Она сомневалась, стоит ли упоминать о своей любви к Эшли, но решила, что без этого их история станет совсем непонятной.

– Мне было шестнадцать лет и я была влюблена в сына хозяина Двенадцати Дубов, Эшли Уилкса, а вы подслушали наш разговор. Я готова была убить вас за это!

– Вы? А молодой человек?.. – удивился Ретт.

– Он вас не видел и ушел прежде, чем вы встали с дивана… Прекратите перебивать! Рассказчик из меня и так никудышный.

Она продолжила. Ретт слушал внимательно, порой с удивлением, порой с восхищением глядя на нее. Увлекшись рассказом, Скарлетт не приукрашивала события и свою роль в них. Она искренне призналась, что не любила ни первого, ни второго мужа. И честно сказала Ретту, что долго сама не подозревала, что любит его.

Она не сдержала слез, говоря о гибели Бонни, Ретт тоже был взволнован и поторопил: дальше. К моменту, когда она дошла до развода, Ретт был настолько увлечен рассказом, что невольно воскликнул:

– Я не мог этого сделать!

– Ты всегда делал только то, что хочешь, – едко проронила Скарлетт.

– И что было потом? Рассказывайте, прошу вас…

Когда она поведала ему все до конца, включая то, что сама вынудила его отправиться на поиски золота, Ретт раскурил потухшую сигару, подошел к окну и уставился на залив.

– Ты хоть что-нибудь вспомнил? – не выдержав его молчания, спросила в спину Скарлетт.

Он отрицательно покачал головой, затем обернулся.

– Но история занимательная. Похоже на роман.

Скарлетт готова была отхлестать Ретта по щекам – лишь бы прогнать из его глаз это выражение вежливого, постороннего участия. Она крепко сжала руки в кулаки, так, что ногти впились в кожу, и неожиданно для самой себя спросила:

– Она была красивая?

– Кто? – не понял Ретт.

– Дикарка, с которой ты спал полтора года!

– Нет… пожалуй, нет, – задумчиво проговорил он. – Там были и моложе, и симпатичней.

– Тогда зачем ты с ней спал?! – вне себя выкрикнула Скарлетт.

– Не знаю, – пожал плечами Ретт и, опустив голову, добавил: – Просто она была добра ко мне…

Она раскрыла рот, чтобы крикнуть: «Я тоже добра к тебе, я люблю тебя!» Но в этот момент осознала, что человека, стоящего перед ней, склонив голову, она не любит. Она любила другого, совсем другого мужчину – гордого, непокорного, язвительного и непредсказуемого! Она не в состоянии любить этого – пусть у него и лицо Ретта Батлера. Он чужой. С ним ее связывают лишь узы брака, общая дочь и чувство долга. И, к сожалению, эту чашу ей придется испить до дна.

Горестно вздохнув, Скарлетт поднялась со своего места и направилась к двери. На пороге она обернулась.

– Завтра мы уезжаем в Лэндинг.

Глава 28

– Мама, мамочка, уже можно смотреть – мы достроили! – донесся из сада голос дочери.

Скарлетт подошла к распахнутому французскому окну и увидела Кэти. Она стояла за розовой клумбой на нижней террасе, одной рукой вцепившись в рукав Ретта, а другой махая матери.

– Хорошо, доченька, я скоро приду, – пообещала Скарлетт и вернулась в кресло возле стола. Бессмысленно уставившись в бумаги, она оперлась лбом на руку.

«Как мне все надоело! – с горечью думала она, не находя сил встать с места и отправиться посмотреть на очередную затею Кэт и Ретта. – Он развлекается: строит вигвамы и плетеные хижины, катается на лошадях и на лодках, стреляет уток. А еще потешает негров рассказами о том, как живется в Африке их диким черным собратьям. Он тащит Кэт пасти коров и учит их доить! К чему? Я сама могу подоить корову, и доила, когда это было необходимо. Но зачем это нашей дочери?.. Впрочем, он до сих пор не признал в ней дочь. Ретт обращается с Кэт так, будто она мальчишка-подросток. Надо внушить ему, что девочке не пристало учиться грести на лодке. Пусть она больше времени проводит с гувернанткой. С приездом Ретта Кэт почти не занимается. Надо поговорить с Эжени».

Скарлетт поймала себя на мысли, что ревность, которую прежде вызывала молодая француженка, ни разу не обеспокоила ее после того, как Ретт нашелся.

Она не испытывает ревности, не испытывает любви к мужу. Что же осталось – жалость?.. А чаще раздражение – из-за того, что все ее потуги, все старания оказались тщетными. А ведь она пыталась…

Когда приехала Розмари, они с ней устроили вечер воспоминаний – до мельчайших подробностей, до слова припоминали разные случаи, которые происходили когда-то на плантации. Но для Ретта эти истории так и остались рассказами о чужой жизни.

– Получив твое письмо, я не поверила, – призналась Розмари, оставшись со Скарлетт наедине. – Мне казалось, я приеду – и он узнает меня. Как можно не узнать собственную сестру!

«А жену, дочь – и всех остальных?» – раздраженно подумала Скарлетт, а вслух высказалась:

– Хорошо, что Росс с Маргарет в Европе. Представляю, с каким злорадством он смотрел бы на Ретта! Он всегда завидовал ему, а теперь – чему завидовать?

– Будем надеяться, память вернется к Ретту до того, как Росс возвратится из своего путешествия.

– Когда они собираются?

– Не скоро. Сейчас они в Баден-Бадене, на водах. И пробудут там до осени. После собирались посетить Испанию и Италию.

– Розмари, я уже не верю, что Ретт станет прежним, – в отчаянии прошептала Скарлетт.

Розмари ласково потрепала ее по плечу.

– Крепись, дорогая. Ты всегда была сильной.

– Я была сильной, когда могла что-то сделать! Когда надо было добиваться чего-то, пусть труднодостижимого, но это было в моих силах! Но теперь… Я не могу повлиять на то, что творится в его голове, я не могу приставить ему голову прежнего Ретта!

Розмари пробыла в Данмор-Лэндинге всего несколько дней, и на этот раз отъезд золовки искренне расстроил Скарлетт. Только Розмари она могла доверить то, что ее мучило. Перед остальными приходилось разыгрывать роль счастливой женщины, которая рада возвращению пропавшего мужа. А она не чувствовала себя счастливой.

Пересиливая себя, Скарлетт встала из-за стола. Она обещала дочери посмотреть, что построил Ретт.

Она прошла в дальний конец сада, где между озером и кладбищем, окруженная зарослями акаций притаилась лужайка. Здесь Ретт построил для Кэт подобие деревни африканских аборигенов. Крааль, футов пятидесяти в диаметре, он огородил плетнем, внутри соорудил две хижины в форме полусфер. Стены их были сплетены из ивовых прутьев, а крыши покрыты камышом.

– Вот, мама, – показывала Кэт, – это мой дом, а это папин. Мы можем закрыть ворота в крааль, и никто нам не страшен.

Скарлетт кинула взгляд на недалекое озеро.

– Да, лучше закрывайтесь. Как бы сюда не пробрался аллигатор.

Девочка помотала головой и уверенно проговорила:

– Они водятся только на болотах, за Сухим ручьем, и ни разу еще ни на кого не нападали. Несколько дней назад мы с папой наблюдали с лодки за двумя аллигаторами, они играли и терлись друг о друга. Папа сказал, что они так целуются.

Скарлетт покосилась на Ретта. Лицо его излучало безмятежное удовольствие.

– Не хотите ли заглянуть в хижину, Скарлетт? – предложил он.

Она подошла к одному из домиков и откинула сплетенный из листьев пальмы полог. За ним оказалось на удивление прохладно. Посередине комнаты без единого угла располагался грубо сколоченный стол с табуретом, а у стены прямо на земле лежал соломенный тюфяк.

– Это папин дом, – объяснила Кэт. – Мой такой же. А еще мы построим навес, и под ним папа сложит каменный очаг. В нем можно будет жарить мясо и даже печь лепешки.

– Очень мило.

Скарлетт постаралась, чтобы улыбка выглядела искренней, хотя в душе у нее кипело: «Ретт не желает отказываться от своих диких привычек! Он – который оценивал отели по удобству кроватей и терпеть не мог пикники! Он, который всегда выглядел элегантнее других мужчин, ходит теперь в полотняных брюках и фланелевой рубашке, и не укажи я на это, мог бы усесться в таком виде за стол! Кэт в восторге от его затей, а мне все это порядком надоело!»

Вслед за Кэт она прошла во вторую хижину и посоветовала украсить ее изнутри ковриками.

– Хорошо, мама, – согласилась Кэт. – А еще я принесу свои краски и мольберт.

– Лучше бы ты занималась в классе с мадемуазель Эжени.

– Я приглашу ее сюда. Думаю, ей понравится.

Кэт понеслась в сторону дома. Скарлетт с Реттом остались в краале. Он огляделся.

– Вот так я жил полтора года.

Скарлетт недовольно передернула плечами. Он заметил это.

– Вы что-то хотите сказать?

– Что ты хочешь от меня услышать?! – взорвалась она. – Восторг оттого, что ты умеешь строить плетеные хижины и каменные очаги?.. Или мне пожалеть, что ты долго жил в ужасающих условиях? Так, похоже, они тебе не надоели!

– Жить в плетеной хижине не самое ужасное… – грустно проговорил он, качая головой.

– А что хуже?

– Непонимание.

Спокойная, невозмутимая интонация его низкого голоса действовала ей на нервы.

– Ты хочешь сказать, что я не понимаю тебя? – спросила она с вызовом.

Он пожал плечами и не ответил.

Внезапно Скарлетт ощутила прилив острой ненависти к мужу.

– Лучше бы ты сам попытался понять меня! – вне себя выкрикнула она и торопливо пошла в сторону дома.

Ретт задумчиво смотрел ей вслед.

Глава 29

Когда Ретт с Кэти отправлялись верхом исследовать окрестности Лэндинга, мадемуазель Леру всегда выражала желание прокатиться вместе с ними.

Они ехали по неширокой дороге, ведущей через магнолиевую рощу. Бутоны на деревьях только-только распускались, но в воздухе стоял пряный, густой аромат.

– Здесь намного красивее, чем в Африке, – заговорила Кэт, оглядываясь. – Там меньше разных растений. Даже в оазисах не встретишь таких зарослей, как здесь. Зато зверей в сто раз больше. Папа, ты помнишь, как я однажды сунулась в кусты и нашла трех львят?

Кэт сделала паузу, вопросительно глядя на отца. Он неуверенно улыбнулся.

– Ты предупреждал, что когда видишь зверей, голоса лучше не подавать, и я махнула тебе рукой. Ты подкрался, осторожно, как кошка…

– А где были львы? – нахмурился Ретт.

– Не знаю. Наверное, ушли на охоту. Мы видели неподалеку стада зебр и гну. Я хотела взять одного львенка – они такие хорошенькие! Но ты запретил. Сказал, что разъяренная львица найдет нас по следам и обязательно отомстит. Ну что, вспомнил?

– Кажется, припоминаю… – солгал Ретт. – А чем все закончилось?

– Ты схватил меня в охапку и потащил к лошадям. Они были неспокойны, и ты тоже забеспокоился, что хищники близко.

– Но у меня ведь было с собой ружье? – вопросительно взглянул он на дочь.

– Конечно, было. Кто же ездит в вельд без оружия? – улыбнулась Кэти.

Батлер обернулся к гувернантке.

– Вы тоже ездили с нами, мадемуазель Леру?

– Не в тот раз. Я тогда еще только училась ездить верхом.

Увидев в конце дорожки просвет, Кэти поскакала вперед. Ретт с Леру ехали шагом, продолжая беседовать.

Батлеру было приятно общаться с гувернанткой. Та не пыталась напомнить ему что-то из прошлого. Чаще они болтали об окружающем пейзаже, об успехах Кэт в рисовании. С Эжени можно было говорить по-французски, и Ретту отчего-то это нравилось. Он спрашивал ее советов, что почитать из французской литературы, и после они с обоюдным удовольствием обсуждали книги. В присутствии девушки Ретт вел себя непринужденно, совсем не так, как со Скарлетт, когда он постоянно ощущал, что его оценивают, сравнивают с кем-то, и понимал, что сравнение не в его пользу.

Миновав рощу, они выехали на широкий луг, покато спускающийся в сторону реки. Увидев, что Кэт, оставив пони на опушке, собирает цветы на другом конце луга, Ретт предложил спешиться.

– С вами всегда так приятно беседовать, – признался он, усаживаясь возле мадемуазель Леру на ствол упавшего дерева.

Продолжая следить глазами за Кэт, Ретт раскурил сигару. Эжени не отрывала глаз от его лица.

– Мистер Батлер, Ретт… – впервые она назвала его по имени, и он удивленно обернулся.

– Ретт, – повторила она, – вы ведь позволите мне называть вас так? Хотя бы когда мы наедине…

– Я не против, мадемуазель…

– Без мадемуазель. Просто Эжени.

– Хорошо, – улыбнулся Батлер. – Мы друзья, поэтому, я думаю, можем называть друг друга по имени.

– Дело не в дружбе, – покачала головой Леру. – Я… Неужели вы ничего не замечали, Ретт?.. Ведь я давно люблю вас.

Ретт замер, глядя в ее исполненные любви и решимости голубые глаза.

– Давно, это…

– Да, еще до того, как вы пропали.

– Но ведь между нами, насколько я понимаю, ничего не было? – осторожно спросил он.

Девушка коротко вздохнула.

– К сожалению, нет. Тогда – нет. Но ведь теперь все изменилось!

– Простите, Эжени, я не понимаю вас… Что изменилось? Если вы о том, что я потерял память…

– Нет! – горячо возразила девушка. – Я о другом! Вы не любите ее!

– Скарлетт?..

– Да. Я ведь вижу, вы больше не любите ее! Мы живем в одном доме, и я знаю, вы больше не муж и жена.

Несколько секунд Ретт смотрел на ее умоляющее, напряженное лицо, затем отвернулся.

– Простите, но мне кажется, это касается только меня и Скарлетт, – неожиданно холодно проговорил он.

Но Леру, казалось, не слышала.

– Она не любит вас! У нее есть любовник! Это…

– Прекратите! – резко оборвал Батлер.

– Ретт, вы мне не верите? Спросите у Кэт, она тоже знает…

Он поднялся с места и ответил, холодно и строго:

– Я не стану ни о чем спрашивать у Кэт. И попрошу вас, Эжени, больше никогда не заводить подобных разговоров. Я готов обсуждать с вами книги, а свою семью – отказываюсь.

В небе светила полная луна, не давая Ретту спать. Покинув постель, он подошел к окну, распахнул его и стал смотреть на небо. В южном полушарии звезды совсем другие, отметил он, привычно ища глазами Большую Медведицу и Млечный Путь.

Ночь была наполнена стрекотом цикад и таинственными шорохами. Из сада доносился аромат ночных фиалок, он будил в душе что-то тревожное, несбыточное. Ему показалось, что скрипнуло окно в соседней спальне. Выглянув, он увидел распахнутые створки и, поколебавшись, направился к двери в коридор.

Из спальни Скарлетт не доносилось ни звука. Он постоял немного, прислушиваясь, даже коснулся дверной ручки, но войти не посмел. Тихо вздохнув, Ретт вернулся к себе.

Скарлетт тоже разбудила луна, и теперь она лежала без сна, думая о том, что ей необходимо вырваться из Лэндинга – хоть на неделю, хоть на несколько дней. Иначе она сойдет с ума. Ей до тошноты надоело притворяться, что все в порядке, устраивать вместе с Кэти показательные вечера воспоминаний для Ретта. Она уже пересказала ему все, что могла. Ему известны все события их прошлого, о некоторых она упоминала не по одному разу – и все равно он не вспомнил главного. Не вспомнил, как любил ее. И можно сто раз повторять: ты любил меня, любил, любил – разве поможет это? Любовь живет в сердце – причем тут потеря памяти?

Она решила, что отправится в Чарльстон без Ретта и Кэт. Не исключено, что чуть позже они поедут туда вместе. Ведь нельзя всю жизнь скрываться от общества? Она что-нибудь придумает, чтобы потеря памяти не так бросалась в глаза. Она научит Ретта отделываться междометиями на непонятные вопросы знакомых. Не пялиться с удивлением на каждого, кто заглянет в дом, а говорить: «Давно не виделись, как поживаете?» Возможно, со временем он привыкнет?

«Силы небесные! Дрессировать собственного мужа, как медведя в цирке!» – ужаснулась Скарлетт своим мыслям, но тут же подумала, что ничего другого ей не остается.

Она отправилась в Чарльстон в четверг и намеревалась вернуться в следующую субботу. Поездки по магазинам, визиты к знакомым показались ей глотком свежего воздуха по сравнению с напряжением, в котором она пребывала, находясь на плантации, рядом с Реттом.

Она катила по Митинг-стрит в собственном экипаже, когда заметила Дугласа. Он шел пешком и, увидев Скарлетт, снял шляпу. Она приказала кучеру остановиться и приветливо улыбнулась.

– Как поживаете, Эдвард?

– Все хорошо. А вы? Вы уже вернулись с плантации?

– Нет. Мистер Батлер остался там с нашей дочерью, а я приехала всего на несколько дней, по делам.

– В таком случае, я сегодня зайду к вам. Хотелось бы обсудить кое-какие вопросы.

Скарлетт была уверена, что вопрос будет один-единственный: не согласится ли она приехать на Нассау-стрит. На мгновение сердце приятно ворохнулось от мысли, что Эдвард все еще любит и хочет ее.

Дуглас приехал во второй половине дня. Чтобы не искушать себя и его, Скарлетт встретила его в нижней гостиной и предложила выпить чаю.

– Как наши дела? – поинтересовалась она, пододвигая ему чашку.

– Не хуже, чем обычно. Если вас интересуют конкретные цифры, то я принес отчет.

– Вы же присылали его всего две недели назад?

– Специально для вас я составил еще один, с последними сведениями с Филадельфийской биржи. Вы посмотрите?

– Не сегодня, – улыбнулась Скарлетт. – Отчего-то не хочется говорить о делах.

– Тогда поговорим о нас, – понизив голос, с намеком сказал он.

Скарлетт взглядом предупредила: у стен есть уши.

– Я слышал, с мистером Батлером не все в порядке? Это правда, что он потерял память?

Скарлетт замерла. Ее опасения оправдались – шила в мешке не утаишь.

– Об этом говорят уже и в вашем кругу? – недовольно поинтересовалась она.

Общество, в котором вращался Эдвард, не принадлежавший к старожилам Чарльстона, несколько отличалось от окружения Скарлетт и Ретта.

Он кивнул.

– Одна из газет поместила заметку – правда, ваша фамилия не упоминается, просто из разряда занимательных случаев. О том, как белый человек долго жил среди дикарей и чудом избежал их кровожадности, но каким-то образом – колдовством, что ли, – они лишили его памяти.

– Какая чушь! Он, и правда, потерял память, но не по вине аборигенов, а в результате травмы. У Ретта большой шрам на голове.

– И он на самом деле не помнит ничего?

Скарлетт молча покачала головой.

– Совсем ничего и никого? А как же вы…

Она поняла, что он имеет в виду, и, хотя ей вовсе не хотелось жаловаться, тем более Эдварду, вдруг призналась:

– Я измучилась. Я постоянно борюсь с его новой личностью – он стал совсем другим. Ему неинтересно то, что было интересно раньше, и сколько я ни рассказываю ему о прошлой жизни – это посоветовал профессор, – он так и не вспомнил ничего.

– И даже не вспомнил, что вы его жена?

Вместо ответа Скарлетт лишь вздохнула.

С минуту длилось молчание, наконец Дуглас негромко заговорил:

– Я мог бы сказать, что сожалею… но мне не жаль Батлера, мне жаль только вас, Скарлетт. Мы с вами расстались из-за того, что вы считали нужным хранить верность мужу, а оказалось, что мужа у вас нет.

– Я этого не говорила, – торопливо перебила она.

– Но я ведь вижу! Будь вы счастливы с ним хотя бы ночью, у вас не было бы такого потерянного вида сейчас. Признайтесь, Скарлетт, вы с ним не спите?

Она опустила глаза и промолчала.

– Разведитесь, – тихо, но горячо заговорил Дуглас. – То, что муж не в своем уме, да к тому же не исполняет супружеских обязанностей, – достаточный повод для развода!

– Вы слышали, чтобы женщины подавали на развод из-за этого? Да так живут сплошь и рядом! А что касается ума… Ретт не сумасшедший. Он просто не помнит, каким был прежде. И для меня это даже больнее, чем…

Она не договорила.

– Тогда, – он склонился в ее сторону и понизил голос до шепота, – хотя бы не лишайте себя радостей, которых лишает вас он. Скарлетт, вы красивая женщина, почему вы должны страдать от того, что Батлер не помнит, что он ваш муж? Приходите завтра на Нассау-стрит…

– Вы держите эту комнату, чтобы водить туда своих женщин? – язвительно улыбнулась она.

– Я оставил ее за собой ради вас.

От него будто исходили волны желания, и Скарлетт почувствовала опьянение его близостью. Эдвард был умелым любовником, и сейчас ей вспомнилось, сколько раз она умирала от наслаждения в его объятьях. Так почему бы не испытать это вновь? Вдруг Ретт никогда не заглянет в ее спальню?.. Несколько раз после той первой ночи у нее возникало искушение войти к мужу, но разум и гордость побеждали, и она решила, что сама больше не станет навязываться.

– Завтра, в четыре часа… – обжигающим шепотом проговорил Эдвард.

Она кивнула так незаметно, что это можно было и не принять за согласие, но Дуглас просиял:

– Я буду ждать.

Глава 30

Скарлетт ехала в наемной карете. Скоро экипаж завернет на Вулф-стрит, а там рукой подать до перекрестка с Нассау, где она отпустит извозчика и двинется к епископальной церкви Святого Луки, кирпичная башенка которой видна издалека. Когда минует церковь, от объятий Эдварда ее будет отделять всего пара минут.

Полночи она проворочалась в сомнениях: стоит ли ехать на свидание? Одно дело изменять памяти мужа, которого считаешь погибшим, и совсем другое – если муж жив и находится всего в пятнадцати милях, на плантации.

«Но разве Ретт муж мне? – убеждала себя она. – Сейчас кажется, что даже те несколько лет, что мы жили на Персиковой улице, но спали в разных комнатах, он был мне большим мужем. Мы, по крайней мере, вместе ходили в гости, принимали у себя, он интересовался моими делами, детьми… А сейчас? Он живет со мной под одной крышей, играет с Кэт – и все! Никакой близости! Близкие люди испытывают какие-то чувства – любовь, теплоту, порой обиду, злость или даже ненависть, – но он, мне кажется, не испытывает ничего. Лишь один раз я видела вспышку его эмоций – в первый вечер, когда я помешала ему спать. И с тех пор – ни любви, ни ненависти. Он как случайный попутчик, с которым обмениваешься незначительными фразами, но понимаешь, что ему нет до тебя дела – ни до твоих надежд, ни до твоих страданий. И, в конце концов, если он не чувствует себя моим мужем, отчего я должна хранить ему верность?.. Достаточно того, что во всем остальном я буду вести себя как его жена. И хватит с него! Я любила совсем другого человека, а тот, который теперь носит имя Ретта Батлера, – всего лишь оболочка от него».

Так размышляла Скарлетт ночью, но по мере приближения к Нассау-стрит уже сомневалась в принятом решении. Едва узнав о том, что муж возвращается, она порвала с любовником и поступила так по велению сердца, а сейчас обратилась к разуму.

Если она возобновит связь, то за минуты наслаждения, которые подарит ей Эдвард, придется расплачиваться. Даже если отбросить муки совести – возможно, она и не будет мучить ее, – придется лгать, изворачиваться, придумывать способы, как удрать из дома, чтобы встретиться с любовником. Это не только неудобно, но и противно. Кроме того, не исключено, что об их связи станет известно – такие вещи долго скрывать невозможно, когда-нибудь да всплывет правда. И что тогда?.. Салли говорила, на тайные адюльтеры в Чарльстоне закрывают глаза. Возможно. Но только если это не касается Скарлетт О'Хара-Батлер. Она с младых ногтей знает, что дамы вокруг только и ждут случая перемыть ей косточки – видимо, в день ее рождения звезды выстроились таким образом, что она вечно привлекает к себе внимание. А ведь, видит Бог, она немало сил положила на завоевание хорошей репутации и теперь не хочет ее терять.

«Эдвард говорил о разводе, – размышляла Скарлетт, – кажется, вполне серьезно. Неужели настолько сильно любит меня, что готов сам развестись? Допустим. Вероятно, он немного потеряет при разводе, даже если оставит половину состояния жене. В надежде подобраться к моим деньгам он, не задумываясь, пойдет на это. Что останется у меня после развода?.. По последнему распоряжению Ретта мы совместно владеем всем его имуществом. Мое личное состояние – это отдельная статья. При разводе я легко получу половину семейного капитала, ведь Ретта, похоже, деньги вообще не интересуют… Итак, нас разведут – и что дальше? Общество вряд ли простит мне развод с Батлером. И уж наверняка, когда выйду замуж за Эдварда, меня выкинут из круга чарльстонских аристократов. Дуглас – всего лишь пришлый стряпчий, таким не место среди представителей старинных семейств. Конечно, можно уехать в любой город Америки и обосноваться там. Но хочется ли мне опять начинать все сначала? Обзаводиться новыми знакомыми и связями, завоевывать репутацию? Стоит ли игра свеч?.. Стоит ли Дуглас того, чтобы разрушить построенное с таким трудом? Будет ли совместная жизнь с ним счастливой? Он хорош в постели, не глуп, но… Но ведь на самом деле я не люблю его».

Экипаж остановился. Расплатившись с кучером, Скарлетт двинулась по Нассау-стрит. Возле церкви, красного кирпичного здания с крылечком в семь ступеней, со скромным порталом и четырьмя белыми колоннами, она замедлила шаг. В голову пришла мысль, что католики декорируют свои храмы и снаружи и изнутри с большей изысканностью – будь то крохотная церковка или собор вроде Нотр-Дам. Она вспомнила золоченый алтарь в соборе Святого Патрика, где их с Реттом венчали, и вдруг встала как вкопанная. Ведь она поклялась быть верной мужу «в горе и в радости, в болезни и здравии, в богатстве и нищете, пока смерть не разлучит…» Выходит, она собирается нарушить обет?.. Но ведь тогда ее ждет кара… Бог непременно покарает ее – это не пустые слова! Немало неблаговидных поступков совершила она в своей жизни – и ведь была наказана! Что такое все несчастья, которые ей довелось перенести, если не наказание Господне? И что ждет ее, если нарушит клятву, данную перед алтарем? А вдруг Господь считает, что она уже нарушила ее, и беспамятство Ретта – это расплата за ее грех?.. Но ведь она искренне считала мужа погибшим, и он потерял память значительно раньше…

Скарлетт резко развернулась и поспешила обратно к перекрестку. Она вдруг ощутила необходимость срочно покаяться и испросить прощения за то, что ошибочно считала себя вдовой.

Экипаж, в котором она доехала до Вулф-стрит, еще стоял на месте, и она назвала вознице новый адрес: Церковь Святого Патрика.

Кабриолет вывернул на оживленную Кинг стрит и через пять минут остановился на перекрестке Радклифф и Сент-Филлипс. Эта церковь ненамного превосходила размерами протестантскую, но стрельчатый портал, такие же окна и устремленный в небо шпиль создавали впечатление, что здание выше, а значит – ближе к Богу. Во всяком случае, так казалось Скарлетт. Преклонив колени перед алтарем, она присела на скамью в центре, недалеко от прохода и, опустив очи долу, стала шептать слова Молитвы Господней. Затем помолилась Марии, матери Божьей, покаялась в своих грехах и испросила Божьей милости. Ей хотелось еще исповедаться и причаститься, но служка сообщил, что аббат сейчас занят, и Скарлетт решила, что с этим можно подождать. Главное, она вовремя опомнилась и не совершила ужасного греха.

Ей показалось, что с души ее свалилась часть тяжести, и домой Скарлетт вернулась в приподнятом настроении. На пороге она столкнулась с Салли Брютон.

– А я уже думала, что не увижу вас, дорогая, – обрадовалась Салли. – Я принесла хорошую новость. В университет Южной Каролины приехал читать лекции профессор из Нью-Йорка, невролог. Он более заметная фигура в науке, чем наш Кэролл – я так полагаю. Не стоит ли обратиться к нему?

– К янки?

– Да будь он хоть индейцем! Главное – его компетенция.

– Вы правы, Салли, – согласилась Скарлетт, пропуская приятельницу в дом и входя следом. – После двух неудачных попыток мы засели в Лэндинге и ничего не предпринимаем. Это неправильно. Надо попробовать еще раз. Я завтра же поеду на плантацию и привезу сюда Ретта.

– А я добуду для вас этого профессора, – пообещала миссис Брютон.

Глава 31

С тревогой и надеждой ожидала Скарлетт вердикта нью-йоркского светила. Профессор Ховард заинтересовался редким случаем ретроградной амнезии и потери личности. Дважды он беседовал с Батлером, но вынужден был признать, что наука в данном случае бессильна. Он сообщил Скарлетт, что остается лишь уповать на естественное возвращение памяти.

– Но вам не стоит сильно расстраиваться, миссис Батлер. Ваш муж вполне адекватен. Он правильно соотносит себя с окружающим миром. Вы не представляете, какие «превращения» случаются при потере личности. Некоторые воображают, что перенеслись в наше время из Древнего Рима.

– Но это сумасшедшие! – горячо возразила Скарлетт.

– Вот именно. А ваш муж нормален. Пройдет какое-то время, он привыкнет, и вы привыкнете. Он вновь сойдется со старыми знакомыми, у вас появятся общие воспоминания, уже о новом отрезке вашей жизни.

– Вы предлагаете мне смириться? – потускневшим голосом спросила она.

– Я предлагаю вам принять существующее положение вещей и радоваться, что не случилось худшего. От травмы головы можно ослепнуть, оглохнуть, потерять разум, да просто умереть, в конце концов! Честно говоря, увидев его шрам, я вообще удивился, что он выжил. Мистер Батлер физически крепок, вполне здоров – если не считать, что не помнит ничего до момента трагедии, – и стоит благодарить бога уже за это.

– Наверное, так, – вздохнув, согласилась Скарлетт.

Она решила не объяснять, почему ее не устраивает новая личность мужа. Бесполезно говорить об этом, если профессор все равно не может помочь.

Но к советам светила из Нью-Йорка она прислушалась и вознамерилась попробовать вновь ввести мужа в общество.

То, что считавшийся погибшим Ретт Батлер, едва вернувшись, сразу уехал на плантацию и живет там безвыездно, вызвало в городе недоумение и массу толков. Салли Брютон сдержала слово: поведав приятельницам историю счастливого избавления из рук дикарей, она умолчала о том, что Ретт потерял память. Несмотря на это по городу поползли слухи, что воскресший Батлер не в себе. Благодаря негритянскому телеграфу стало известно, что дом на Баттери посещали врачи, из тех, что практикуют в скорбных домах. Весть о том, что Батлеры покинули плантацию и вновь принимают, подхлестнула всеобщее любопытство.

Опасаясь неловкости, Скарлетт не стала устраивать большой раут – чего все ожидали, – а решила ограничиться постепенным приемом знакомых, разослав в несколько домов приглашения с указанием времени визита.

Она собиралась предварительно рассказывать Ретту о гостях и надеялась, что после ее тщательных инструкций будет не слишком бросаться в глаза, что он не помнит пришедших.

Однако первым, без приглашения, явился мистер Дуглас. Когда Маниго доложил о нем, у Скарлетт екнуло сердце. В гостиной, кроме нее, находились Ретт, Кэти и мадемуазель Леру. Едва успев предупредить мужа: «Это наш управляющий, твой поверенный в делах», она встала навстречу Эдварду, протягивая руку, но тот, вместо того, чтобы пожать ее, поцеловал. Затем он обернулся к Батлеру.

– Мистер Батлер…

Ретт ответил на рукопожатие и произнес нейтральную фразу, которую Скарлетт советовала использовать в случае, если он не знает, с кем имеет дело.

– Как поживаете? Рад вас видеть, э-э…

– Мистер Дуглас, не хотите ли чаю? – пришла на помощь Скарлетт.

Она позвонила, чтобы накрыли к чаю. Кэт недобро косилась на управляющего, но Скарлетт сама сидела будто на иголках и не заметила этого.

Дуглас обратился к Ретту:

– Я очень рад, что вы в Чарльстоне, мистер Батлер. Наконец-то мы обсудим с вами дела. Не сочтите, что я сомневаюсь в ваших способностях, миссис Батлер, – это было сказано в сторону Скарлетт, – однако деловое чутье мистера Батлера…

– Я вполне доверяю чутью Скарлетт, – безмятежно проговорил Ретт. – Ведь она руководила делами в мое отсутствие? Так пусть продолжает.

Дуглас слегка приподнял брови в удивлении, но кивнул. После небольшой паузы он поинтересовался:

– Как вы находите Чарльстон? Мне кажется, за время вашего отсутствия здесь многое изменилось.

– Вы полагаете? – ушел от конкретного ответа Ретт, и Скарлетт подумала, что у него ловко получается отделываться ничего не значащими замечаниями. Значит, он хорошо усвоил ее уроки.

Но Дуглас не оставил намерения добиться хоть одного определенного высказывания от Батлера.

– В последние две недели обстановка на Филадельфийской бирже неспокойная. Все кинулись избавляться от акций «Электрик Лайт», они стремительно падают. Не пора ли вам тоже избавиться от своего пакета?

Скарлетт кинула взгляд на Ретта, тот помешивал чай в своей чашке, будто вопрос вовсе не касался его.

– И железнодорожные «Норсен Пасифик», боюсь, скоро перестанут расти.

– Скупайте «Электрик» и не спешите избавляться от железнодорожных! – не выдержала Скарлетт. – Вы что, Эдвард, совсем нюх потеряли?

Она вспылила, раздраженная тем, что он нарочно провоцирует Ретта.

– Вероятно, Скарлетт права, – вставил Батлер.

– И впредь мне слушаться только распоряжений вашей жены? – с явным намеком спросил Дуглас.

– Да, конечно. Она ведь прекрасно со всем справляется, – добродушно кивнул Ретт, а Скарлетт была готова убить его за дурацкое благодушие.

Так теперь и будет. Каждый станет пытаться проверить его: помнит ли он что-то, понимает ли, в своем ли он уме?

Скарлетт с трудом удавалось держаться непринужденно. Она предложила гостю печенья, задала какой-то несущественный вопрос гувернантке, спросила Дугласа, как поживают его жена и дети.

– Папа, давай посмотрим, в порядке ли наш вигвам? – обратилась к Ретту Кэт.

– Хорошо, детка, – Батлер поднялся и извиняющимся тоном проговорил: – Простите, мы оставим вас. У нас с Кэти важные дела.

Гувернантка вышла вслед за ними. Скарлетт молчала, не глядя на Дугласа.

– Почему вы не пришли, Скарлетт? – спросил он вполголоса. – Я ждал вас.

– Я больше не приду на Нассау-стрит, – ледяным шепотом ответила она.

– Почему?

– Вопрос по меньшей мере глупый, Эдвард. И так ясно, почему.

– А мне не ясно. И, посмотрев сейчас на вас и вашего мужа, мне стало ясно другое: вы не любите его.

Скарлетт поразилась его проницательности. Но не признаваться же в том, что лишь долг и страх перед Господом удерживают ее? «Неужели со стороны так заметно, что между мной и Реттом нет прежней близости?» – подумала она и решила впредь следить за собой и на людях вести себя приветливее по отношению к мужу. Только как заставить его вести себя так же?

Стальные глаза Дугласа пытали ее в ожидании ответа.

– А если вы ошибаетесь, Эдвард? – проговорила она, выдержав его взгляд.

– Нет. Зная вас, я скажу – нет.

– Вы вольны думать, что вам заблагорассудится. Но от комнаты на Нассау-стрит можете отказаться.

– Я оставлю ее за собой. Вдруг вы передумаете?..

– Нет, Эдвард, – твердо ответила Скарлетт. – Нет.

И она поднялась, давая понять, что визит окончен.

Перед приходом Брютонов и Ансонов Скарлетт снабдила Ретта сведениями о них и перечислила темы, разговаривать на которые безопасно.

– С Майлзом можно поболтать о лошадях. Если он примется рассказывать о своей конюшне, то никому слова вставить не даст. За Салли я спокойна, она не допустит бестактного замечания или вопроса. Эмма Ансон с удовольствием поговорит на кулинарные темы, а поскольку гости приглашены на обед, то вполне можно обсудить вкус поданных блюд. Старый адвокат, ее муж, скорее всего, будет молчать, занятый трапезой, а после подремлет где-нибудь в уголке.

– Вы боитесь, что какой-нибудь неловкой фразой я выдам, что не помню этих господ? Но ведь, насколько я понимаю, всем уже известно?.. – вопросительно посмотрел Ретт, когда Скарлетт завершила инструкцию.

– Я хочу, чтобы они забыли об этом! – отчеканила она. – Извольте держать себя так, как я велю. Если не понимаете вопроса, уклонитесь от прямого ответа. Когда вам напоминают о чем-то, улыбайтесь и кивайте. Шутите с дамами, будьте с ними любезны. Походите на себя самого, черт бы вас побрал! И не вздумайте рассказывать им, как вам нравится пасти коров! – не сумела сдержаться она.

– Это не самое постыдное занятие… – потускнев лицом, промолвил он.

– Но не для потомственного плантатора, в жилах которого течет кровь английских аристократов. Я говорила вам, что у Батлеров в Ирландии целое графство?

– Вот как? – черная бровь Ретта удивленно поползла вверх. – А чья кровь течет в ваших жилах?

– Не исключено, что ирландских королей! – парировала она.

– А-а-а! Вот откуда этот повелительный тон! – саркастически усмехнулся он одним уголком рта.

Эта усмешка заставила Скарлетт умолкнуть. На мгновение ей показалось, что перед ней прежний Ретт. Но вот его лицо вновь приняло покорно-добродушное выражение.

– Не беспокойтесь, Скарлетт. Я постараюсь не подвести вас.

Некоторое время она еще смотрела на него, затем, коротко вздохнув, посоветовала:

– Вам следует поправить усы. Сделайте их немного тоньше. Маниго вам поможет.

Глава 32

Первый прием прошел без заминки. Конечно, гостям было интересно узнать о жизни Ретта среди дикарей, и за столом он удовлетворил их любопытство. Рассказывал о ритуалах, способах охоты, жизненном укладе. Неловких вопросов задано не было и тему потери памяти удалось избежать.

После обеда Ретт беседовал с Майлзом Брютоном о его лошадях, сам рассказывал о конюшне Данмор-Лэндинга. Эмма Ансон, оставив мужа подремать в кресле, присоединилась к Скарлетт и Салли, которые расположились в другом конце гостиной.

– Мне кажется, вы зря расстраиваетесь, Скарлетт, – вполголоса проговорила она, усаживаясь на шелковый диван. – Ретт производит впечатление совершенно нормального человека.

– А вы ожидали, что он станет есть руками и ковырять в зубах у всех на глазах? – обиделась Скарлетт. – Ретт не сумасшедший!

– Душечка, я не это имела в виду… – стушевалась миссис Ансон.

– Нет, Ретт не тот, – покачала головой Салли, косясь в сторону мужчин. – Где его живость, ирония, шутки? Внешне он прежний, и все-таки… Теперь я понимаю вас, Скарлетт.

Скарлетт благодарно кивнула подруге, подумав при этом, что вряд ли Салли может представить, каких сил ей стоит изображать, что все прекрасно.

– Брось, Салли, – возразила Эмма. – Какие шутки?.. В нашем возрасте пора уже покончить с ними. Я лет десять не слышала, чтобы мой муж шутил. А в молодости был такой озорник! – пышная грудь миссис Ансон вздыбилась в сокрушенном вздохе. – А вам, Скарлетт, я скажу, что, окажись на месте моего ленивого тюфяка такой бравый мужчина, как Ретт, я бы прыгала до седьмого неба от счастья.

– Твои прыжки, Эмма, могут привести к землетрясению, так что лучше оставайся со своим тюфяком, – подмигнула Салли Брютон.

Добродушная Эмма заколыхалась от смеха. Хохот из женского уголка заставил мужчин прервать беседу.

– Уж не над нами ли вы смеетесь, леди? – воскликнул Майлз.

– Нет-нет, вы тут ни при чем! – уверила его Скарлетт, продолжая смеяться. – Совершенно ни при чем!

Следующими визит в дом Батлеров нанесли Томми Купер и его старший брат Эдвард с супругой.

Томми превратился в серьезного молодого человека. Пойдя по стопам брата, он изучал юриспруденцию в университете Южной Каролины, а в перерывах между учебой бесплатно работал секретарем мирового судьи.

– Похвальное рвение, – одобрил Ретт. – Мне казалось, в вашем возрасте мужчины больше думают о развлечениях.

– Я не забыл ваши уроки, сэр, – напомнил Томми.

– А, вы о яхте, которую мы со Скарлетт утопили в заливе? – выказал Ретт знание истории, которую Скарлетт рассказывала ему дважды. Перед визитом Куперов она упомянула, что именно на этом суденышке Ретт учил Томми управлять парусом.

– Я о другом… – со значением улыбнулся молодой человек.

Эдвард Купер по-прежнему предпочитал женское общество мужскому, и пока Томми с Реттом курили на одном краю балкона, он развлекал дам на другом. Элизабет Купер то и дело хихикала, слушая его байки, а Скарлетт, вежливо улыбаясь, следила глазами за мужем.

Томми смущенно посмеивался и рассказывал что-то, при этом на лице Ретта читалось удивление.

– О чем вы говорили с молодым Купером? – поинтересовалась Скарлетт, когда гости покинули дом на Баттери.

– Он поведал мне кое-что, думаю, неизвестное вам.

– Вспоминал, как вы водили его в бордель? – презрительно поджала губы Скарлетт. – Вы имели наглость сообщить мне об этом едва ли не в тот же день!

– Я – имел такую наглость? – как будто не поверил Ретт.

– Фактически мы не были мужем и женой в то время, – желчно пояснила Скарлетт и хотела добавить, что нынешняя ситуация ничуть не лучше, но сдержалась.

– Зачем я потащил мальчишку в дом терпимости да еще вам об этом рассказал?.. – недоуменно хмыкнул Ретт.

Скарлетт вспомнила, что упустила этот эпизод в своих рассказах.

– Маленький мерзавец развлекался тем, что залезал по ночам в спальни одиноких приличных женщин – ему было любопытно поглядеть на них без корсета. Он казался высоким для своего возраста, и можно представить, что чувствовали дамы, увидев рядом со своей постелью незнакомого мужчину! Одна из них чуть ума не лишилась. В Чарльстоне поднялась паника. Мужчины направили делегацию к руководству гарнизона, организовали патрули из добровольцев. Почему-то считали, что это солдат-янки. А вы вычислили мальчишку…

– И?..

– И решили – пусть уж лучше он смотрит на шлюх! – завершила Скарлетт.

– Логично, – кивнул Батлер.

– Очень! – язвительно воскликнула она. – Такое могло прийти в голову только вам!

– Мне кажется, так поступил бы любой здравомыслящий человек. Мужчины понимают друг друга.

– Зато они не понимают, что творится в душе у женщин! – это прозвучало как упрек, и Ретт удивленно посмотрел на нее.

Она отвернулась, думая, что зря раскипятилась. Он старался делать все, как она велела, и вроде бы не оплошал.

– По-моему, сегодня все сошло хорошо, – миролюбиво заключила Скарлетт.

Еще два визита прошли так, будто Ретт никогда не терял память, по крайней мере, об этом никто не упоминал. Скарлетт немного повеселела. Появилась надежда, что вскоре муж совсем освоится в обществе, и бальный Сезон, до которого осталось всего три месяца, можно будет провести, как принято в Чарльстоне.

Вдову Алису Саваж Скарлетт пригласила вместе с Хутерами. Миссис Саваж была приятной дамой и с детства знала Ретта. Предварительно навестив Алису, Скарлетт предупредила, что не стоит вызывать Ретта на детские воспоминания. Та с пониманием отнеслась к просьбе и обещала поговорить с Эмили Хутер.

За столом ни Эмили, ни Алиса не коснулись запретных тем, обсуждали погоду, говорили о всяких пустяках, зато Джон Хутер пустился вспоминать о том, как славно они охотились с Реттом. Тот помалкивал, вежливо улыбался и кивал, а Джон разливался соловьем.

– На реке Эшли отличная охота, не то что у нас на Уондо! Помнишь, я однажды подстрелил семь уток, а ты, желая меня переплюнуть, как принялся палить! Перестрелял целую дюжину, да еще трех выдр. Собака принесла только двух, а ты продолжал уверять, что выдр было три, и заставил нас всей компанией прочесывать камыши…

– Нашли? – вставил Ретт.

– Что, забыл? – с любопытством уставился на него Хутер.

– Помню, что-то такое было…

Джон застыл с вилкой в руках и вдруг расхохотался:

– Врешь, Ретт, ни черта ты не помнишь! И не можешь помнить, потому что охотились мы не с тобой, а с твоим братом! Это случилось незадолго до женитьбы Росса – разве ты жил тогда в Чарльстоне? Ну-ка, припомни…

Батлер молча покачал головой, а Хутер злорадно завершил:

– Мы с тобой, Ретт, вообще ни разу вместе не охотились!

Умышленная провокация Джона Хутера заставила всех за столом умолкнуть на некоторое время. Скарлетт пришлось призвать на помощь всю свою волю, потому что первым ее желанием было тут же выставить гостей за дверь. Она одарила Хутера испепеляющим взглядом, но он продолжал посмеиваться, видимо считая, что шутка получилась отличная. Эмили бестактность мужа явно смутила. Ретт не отрывал глаз от своей тарелки.

Напряженность атмосферы решилась сгладить Алиса Саваж:

– Салли говорила, Брютон собирается выставить на скачках нового великолепного жеребца. Он не рассказывал вам об этом, Ретт?

Ретт ответил и назвал кличку жеребца. Разговор перешел на будущие скачки. Это было безопаснее воспоминаний о прошлых.

Они вместе проводили гостей. Едва за ними закрылась дверь, Ретт сообщил:

– Я хочу уехать на плантацию.

Он выглядел подавленным, и на мгновение Скарлетт почувствовала жалость к нему. Однако вспомнив, как самой пришлось краснеть под наглым взглядом Хутера, она вспылила:

– Обижены тем, что над вами посмеялись? Так научитесь сами смеяться над другими!

– Зачем?

Этот вопрос поставил Скарлетт в тупик. Даже не вопрос, а тон, каким он произнес это слово.

Она молчала, а Ретт продолжил:

– Зачем притворяться, что я рад быть в обществе этих людей, если я не рад этому, зачем поддерживать беседу с теми, кто мне неинтересен? Я старался ради вашего удовольствия, Скарлетт, но увольте – больше не хочу. Мне надоело. Я не выдержал сегодняшний экзамен, и это может повториться в любой момент, с любым человеком. Я буду унижен, вы раздражены… К чему это? Уж лучше я буду продолжать жить на плантации, а вы развлекайтесь, как хотите.

Его низкий голос звучал спокойно и твердо, и Скарлетт вдруг растерялась:

– Вы предлагаете жить врозь, я здесь – а вы на плантации?

– Судя по вашим рассказам, в течение нашего первого брака мы довольно долго не жили вместе.

– Только из-за того, что вам было наплевать на приличия! – выпалила она.

– Возможно, я был прав? Жить с оглядкой на других неестественно.

Скарлетт раздраженно пожала плечами.

– Хорошо, возвращаемся в Данмор-Лэндинг.

Глава 33

Вновь потянулась однообразная жизнь на плантации.

Кэт по полдня проводила с Реттом. В поездках верхом к ним иногда присоединялась гувернантка. Скарлетт не могла не заметить, что муж с удовольствием участвует во всех затеях дочери. Когда она рассказывает ему об их прошлых приключениях, всегда внимательно слушает, и на вопросы дочери, помнит ли он – часто кивает. Как-то наедине Скарлетт спросила Ретта – правда ли, что он кое-что помнит.

– Нет, конечно, – невесело ответил он. – Просто не хочется расстраивать ребенка – она так старается!

Почти все свое время Скарлетт посвящала заботам о хозяйстве плантации. Иногда, чтобы развеяться, в одиночку выезжала верхом. Скачки по просторным лугам, по расцвеченным осенью рощам, по прямым аллеям карликовых пальм на время приносили успокоение в ее сердце. Потому что все остальное ее раздражало. Попытка вернуть Ретта в светский круг провалилась, и она ужасалась при мысли, что за жизнь ждет ее впереди.

Ретта, похоже, все устраивало. Охота, рыбалка, игры с Кэт доставляли ему удовольствие, и Скарлетт подозревала, что общаться с неграми ему нравится больше, чем с приличными людьми из Чарльстона. Однажды она невольно подслушала разговор мужа с кухаркой.

– Неужто правда, мистер Ретт, то, что вы Салмону говорили?

– Что, Долли?

– А про тамошних негритянок, в Африке? Что ничегошеньки у них из одежды нет.

– Не совсем так. Девушки носят короткие, вот посюда, травяные юбочки, а женщины постарше оборачивают бедра материей на манер юбок до колен.

– И больше ничего? – поразилась кухарка.

– Еще бусы.

– Святые угодники! Вот срам-то! Разгуливать перед мужчинами в таком виде! А негры тамошние во что одеты?

– Они носят набедренные повязки, а еще прикрываются шкурами животных.

– Иисус! – охнула кухарка.

Батлер нашел нужным пояснить:

– Стыд наготы – это то, что придумали сами люди. Господь создал Адама и Еву нагими.

– Что это вы говорите, мистер Ретт, даже слушать стыдно! Кто ж говорит такое про Господа! А что, они там и не молятся? Поди, церквей-то в Африке нет?

– Церкви там есть. В городах. Но у туземцев свои боги. Они верят в злые и добрые силы природы. Ритуалами у них заправляет шаман.

– Вроде нашего отца Питера?

– Нет, совсем не похож. И ритуалы у туземцев другие. Они бьют в барабаны, танцуют и поют, отгоняя злые силы и призывая добрые. Они молят об удачной охоте, о том, чтобы дождь пролился вовремя и оросил их небольшое поле, чтобы скот не падал от бескормицы. В засуху племя может настигнуть голод. В такие годы дети умирают один за другим, потому что ни молока, ни мяса, ни зерна нет. Высушенные черви – вот их основная пища в голодное время.

– Боже милостивый! – ужаснулась кухарка. – Так, выходит, хорошо, что мою бабку из Африки в Америку привезли. А то бы есть мне червяков вместе с дикарями.

– Думаю, ни один дикарь не согласился бы променять свою свободную жизнь на рабство, Долли. Ведь твою бабку лишили свободы.

Скарлетт не стала больше слушать. Вот какой ерундой он забивает черномазым головы! Однако этот разговор напомнил ей, что долгое время муж жил с черной женщиной. Выходит, та негритянка разгуливала в чем мать родила? И Ретта это не смущало? А ведь когда-то он мог отправить ее новое платье в печку, если считал декольте неприлично глубоким. Скарлетт представила Ретта в окружении голых негритянок, и ее передернуло от отвращения.

Два ежемесячных отчета Дуглас прислал с почтой, а третий посчитал нужным доставить в Лэндинг лично. Скарлетт понимала, что он приехал опять искушать ее, и знала, что не поддастся на искушение, но все-таки мысль о том, что этот мужчина любит ее, приятно щекотала сердце.

– Рада видеть вас, – приветствовала она Эдварда.

– Вы даже не представляете, насколько я рад вас видеть, Скарлетт! – отозвался Дуглас, целуя ей руку.

Кэти второй день подряд рисовала камелии на нижней террасе, гувернантка прогуливалась по саду. Ретт в одиночестве отправился прокатиться верхом. В доме никого не было, и все-таки, опасаясь чужих ушей, Скарлетт пригласила управляющего в кабинет и закрыла за собой двери.

Исследуя окрестности без Кэт, Ретт частенько забирался далеко. Он проскакал миль двадцать, минуя луга, объезжая болота, пробираясь через дубовые леса и магнолиевые рощи, и доехал до мест, где река, стиснутая топкими берегами, сузилась почти до ручейка. Там он спешился, уселся на ствол поникшей ивы и закурил. Он долго сидел так, слушая шелест листвы и редкий плеск рыбы в камышах. Когда солнце перевалило зенит, Ретт встал, свистом подозвал своего вороного, и вскоре скакал в сторону дома. Еще проезжая рисовые поля, он заметил возле конюшни фигурку мадемуазель Леру.

Завидев Батлера, девушка кинулась к нему и схватилась за стремя еще до того, как лошадь встала. Эжени выглядела взволнованной.

– Осторожно, Вулкан затопчет вас! – предупредил Ретт и, остановив жеребца поводьями, спрыгнул на землю. – Что случилось?

– Мистер Батлер, Ретт… – горячо заговорила мадемуазель Леру. – Вы знаете, что я люблю вас…

– Я ведь просил вас, Эжени, – мягко остановил он. – Это бессмысленно. Вы очаровательная девушка, и вам не стоит тратить время и чувства на человека немолодого и к тому же женатого…

Не дав ему договорить, гувернантка выпалила:

– Вы мне не верили, что жена изменяет вам, – так не хотите ли подтверждения? Миссис Батлер и мистер Дуглас сейчас в кабинете. Можете послушать, о чем они говорят!

Батлер застыл, не сводя с Эжени черных глаз, а она вдруг покраснела, развернулась и побежала в сторону нижнего сада. Ретт, постояв с минуту в задумчивости, привязал лошадь и быстро направился к дому.

Коротко подстриженная трава скрадывала шаги. Пройдя мимо гостиной, он приблизился к кабинету. Окно было приоткрыто, и Ретт встал рядом, прижавшись к стене.

– … я тоже все помню, Эдвард, – донесся из глубины кабинета голос Скарлетт.

– А я не смогу забыть никогда! – воскликнул Дуглас. – По ночам мне чудится, что я держу вас в объятьях.

– А в это время обнимаете собственную жену? – в голосе Скарлетт послышалась горькая усмешка.

– Нет. Я не хочу никого, кроме вас. Если вы отказываетесь развестись, давайте хотя бы возобновим наши встречи. Приезжайте в Чарльстон без мужа, Скарлетт, умоляю!

– Вы чересчур настойчивы, Эдвард. Мне это не нравится.

– А это вам нравится?

В кабинете послышался шорох, затем наступила тишина. Выждав несколько секунд, Ретт оторвался от стены и заглянул в окно. Спиной к окну посреди кабинета Дуглас целовал Скарлетт.

Батлер резко развернулся и беззвучно устремился вдоль дома в обратную сторону. Он не слышал, как, вырвавшись из объятий Дугласа, Скарлетт проговорила твердо:

– Нет, Эдвард. Больше никогда. Уезжайте. И не ждите меня в Чарльстоне.

Ретт не явился к обеду, но Скарлетт, погруженная в свои мысли, казалось, не заметила этого. Когда усаживались за стол, Кэт поинтересовалась:

– А разве папа не вернулся?

– Наверное, он заехал слишком далеко сегодня, – думая о другом, рассеянно ответила Скарлетт.

– Мистер Батлер давно возвратился с прогулки. Я видела его возле конюшни, вскоре после того, как приехал мистер Дуглас, – сообщила мадемуазель Леру.

Скарлетт почудилось злорадство в голосе гувернантки, и она покосилась на нее. К чему она упомянула о Дугласе? И отчего Ретта нет за столом, если он вернулся?

Ретт отсутствовал и за ужином. Никто из домашних его не видел. Когда наутро он не пришел к завтраку, Скарлетт встревожилась. Она зашла на кухню поинтересоваться, не завтракал ли муж отдельно, раньше.

– Так мистера Ретта дома-то и не было со вчерашнего… – ответила обескураженная кухарка. – Я уж думала, не поехал ли он к кому в гости, да и остался…

В волнении Скарлетт спустилась в сад и, мысленно осыпая мужа проклятьями, направилась в сторону озера. Еще не дойдя до крааля, она увидела, что жеребец Ретта мирно пощипывает траву на лужайке возле плетеной ограды. Из-под навеса между домиками вился дымок.

«Вот, значит, где он торчит, черт бы его побрал! Решил вернуться к своим дикарским привычкам?» – кипела от злости Скарлетт, отворяя калитку.

Ретт сидел на корточках и помешивал какое-то варево в котелке над огнем. Он на секунду обернулся на шорох и вновь уставился на котелок.

– Отчего вас не было за завтраком? И за обедом, и за ужином? Вы что, ночевали здесь? – накинулась на него Скарлетт.

Не оборачиваясь, он отложил длинную ложку.

– Почему вы молчите?

– Думаю, что ответить вам.

У Скарлетт от бешенства раздувались ноздри. Он все молчал, и она не выдержала:

– Ну, надумали?.. Отвечайте же! Отчего вы сидите здесь, а не в доме, за столом? Все никак не забыть нравы дикарей?

Он коротко вздохнул и взглянул на нее полными грусти глазами.

– Ничего не вышло, Скарлетт. Я вижу, что раздражаю вас. Вам не хочется жить в Лэндинге – так уезжайте в Чарльстон! И, если вы считаете, что нам следует развестись…

– Что?..

– Я не против развода. Я не хочу портить вам жизнь.

– С чего вы взяли, что портите мне жизнь? – медленно, в недоумении вопросила Скарлетт, вдруг осознав, что Ретт не такой бесчувственный, каким казался.

– Это сквозит в каждом вашем слове… В каждом взгляде. Вы несчастливы.

– А вы? Вы – счастливы?

– Какое это имеет значение? – пожал плечами Ретт.

Скарлетт застыла в растерянности. Он сказал то, о чем она, потерявшая надежду, думала уже не раз. И почему-то именно в этот момент, впервые за девять месяцев, что прошли с его возвращения, ей показалось, что Ретт похож на себя. Или это она уже привыкла к нему, новому?

– Ретт, не говорите глупостей. Возвращайтесь в дом. По ночам сейчас холодно, вы можете простыть… – заговорила она совсем не о том, что ее волновало.

– Что нужно, чтобы развестись? – перебил ее Ретт. – Я не знаю правил.

– Ретт, прошу вас, вернитесь в дом. Кэт…

– Кэт понимает меня больше, чем вы.

– Что она может понимать?! – воскликнула Скарлетт. – И вы ведь так и не вспомнили, что она ваша дочь.

– Но я люблю ее…

Скарлетт не нашлась, что сказать. «А ведь правда, подумала она, – пожалуй, он любит ее – пусть не так, как прежде, по-новому, но любит… Почему же он не полюбил вновь меня? Почему не возникло близости, на которую я так надеялась поначалу? Наверное, я слишком многого хотела от него, а Кэт приняла его таким, каким он стал…»

Она попыталась смягчить тон:

– Последний раз прошу, Ретт. Возвращайтесь в дом.

– Нет, – покачал он головой.

Скарлетт постояла немного, затем развернулась и медленно двинулась к выходу из крааля.

– Вы уедете в Чарльстон? – спросил он в спину.

– Не знаю, – ответила она, на самом деле не представляя, как жить дальше.

Глава 34

Теперь Кэт еще чаще стала пропадать в том конце плантации, где располагался крааль. Видимо по просьбе отца она собрала в узел кое-какие вещи из его комнаты и перетащила их в домик из ивовых прутьев. Скарлетт распорядилась на кухне, чтобы туда же относили завтрак, обед и ужин для мистера Батлера. Заметив удивленный взгляд Долли и второй кухарки, Скарлетт строго-настрого приказала им не трепать языками по округе.

– Если об этом будет известно за пределами плантации – всех уволю! – пригрозила она.

В доме стало совсем тихо. Кэт, позанимавшись с гувернанткой, убегала к отцу. Мадемуазель Леру в крааль, похоже, не приглашали. Она также перестала сопровождать Кэт и Ретта на верховых прогулках.

Скарлетт не обращала на это внимания. Ее намного больше волновало то, что вместе с Реттом она теряет дочь, но поделать ничего не могла. Кэт не из тех, кому можно приказать ходить куда-то или не ходить. Скарлетт предложила дочке вдвоем съездить на рождество в Чарльстон, но та наотрез отказалась, и Скарлетт тоже не поехала.

На нее навалилась страшная апатия. Она понимала абсурдность ситуации и знала, что изменить ее может только сама, но не находила сил решиться на что-то. Переехать в Чарльстон, подать на развод и пусть Ретт остается на плантации, живет, как вздумается? А как же Кэт? Или пойти, взять Ретта за руку и силой привести в дом? Но ведь он не пойдет… Это в первые месяцы он был послушным, будто ребенок.

Так прошла неделя. Скарлетт ходила хмурая, все вокруг ее раздражало, и частенько она срывала зло на прислуге. Дочь она видела только во время еды и перед сном, Ретта за это время не видела ни разу.

Утром двадцать третьего декабря ей пришло в голову, что надо попробовать убедить мужа хотя бы рождественский вечер провести как положено, в кругу семьи. Быть может, после он не захочет возвращаться в свою плетеную лачугу? Решив, что говорить с ним лучше в присутствии Кэт, Скарлетт накинула короткий жакет, отороченный мехом, и отправилась в восточную часть сада.

Однако в краале ни мужа, ни дочери не оказалось. Маленькой лодки тоже не было на обычном месте. Она оглядела озеро – пусто. Посчитав, что они поднялись вверх по ручью, Скарлетт повернула обратно, к дому.

Кэти давно уговаривала отца подняться к болотам вверх по Сухому ручью, пока он полноводный. Сегодня Ретт согласился и прихватил с собой ружье в надежде пострелять уток. Время от времени со стороны болота из камышей взлетала утка, которую вспугнул плеск весел. Ретт вскидывал ружье, раздавался выстрел, и подстреленная птица падала в воду. Отец посадил Кэти на весла, она подгребала к трепыхающейся утке, он вылавливал ее и скидывал на дно лодки. Там, вытянув безжизненные шеи, уже лежали четыре селезня.

Утка, настигнутая пятым выстрелом, упала далеко в камыши. Стоя на носу, Ретт раздвигал заросли ружьем, высматривая потерянную добычу.

– Смотри, папа, там что-то шевельнулось! Наверное, это она, – указала Кэти на камыши, придавленные в этом месте едва торчащим из воды корявым бревном.

Ретт разглядел в гуще трепыхающегося селезня.

– Сдавай назад! – приказал он.

Кэти, научившаяся ловко управляться с лодкой, сделала пару гребков, выпустила весла и перебралась на корму. Ей хотелось самой достать утку и, пытаясь дотянуться до нее, она перевесилась через борт.

– Погоди, я сам! – пытался остановить отец, но Кэт не послушалась.

Перехватив ружье, чтобы ловчее балансировать в неустойчивой лодчонке, Ретт сделал по днищу два шага. Кэт все не могла дотянуться и, желая обрести устойчивость, оперлась рукой на бревно. От ее легкого толчка оно подалось – и вдруг на месте выступающей из воды коряги разверзлась ужасающая пасть с розовым зевом и страшными зубами.

Выстрел раздался одновременно с криком Кэт. Пасть захлопнулась, передние зубы аллигатора сомкнулись на детской руке. Спустя секунду Кэт очутилась в воде вместе с бьющимся в конвульсиях чудовищем. Зарычав, как раненый лев, Рет спрыгнул с лодки и, стоя по пояс в воде и обхватив аллигатора за шею, бил и бил ножом ему в глаз. Наконец тот замер и челюсти его разжались.

Пока находилась в плену трепыхающейся рептилии, девочка наглоталась воды, и когда отец вернул ее в лодку, казалась бездыханной.

– Кэт, доченька, очнись! – кричал Ретт, теребя ее за щеки.

Заметив, что из полураскрытого рта тонкой струйкой вытекает илистая вода, Ретт поторопился перевернуть Кэт лицом вниз и, положив грудью к себе на колено, нажал на спину раз, другой, третий… Вода толчками выливалась изо рта девочки, она закашлялась и пошевелилась.

– Бог мой, как ты напугала меня, котенок, – облегченно выдохнул Ретт, обнимая ее.

Кэт крепко прижалась и показала окровавленную руку.

– Папочка, как больно!

– Тихо, сейчас, сейчас…

Не отрывая глаз от ужасной раны, Ретт пересадил Кэт на сиденье, стянул с себя куртку и мокрую рубашку. Чтобы оторвать рукав, ему пришлось применить зубы, лишь тогда мокрая ткань подалась.

– Потерпи, Кэти…

Скрутив рукав в жгут, он перетянул им руку дочери выше места укуса, затем остатками рубашки замотал рану. Грубая повязка сразу набухла от крови.

– Потерпи, котенок, – твердил и твердил Ретт, хватаясь за весла и яростно, как одержимый, гребя в сторону озера.

Кэт сидела без звука, здоровой рукой вцепившись в борт и крепко сжав побелевшие губы. Зеленые глаза ее потемнели от боли.

– Сейчас, сейчас, потерпи, моя принцесса…

Лодка еще не достигла причала, а Ретт уже выскочил из нее прямо в воду. Подхватив дочь на руки, он рысцой припустил к дому. На подходе к террасе стал громко кричать:

– Скарлетт! Где ты, Скарлетт?

Первой на его зов выбежала мадемуазель Эжени. Увидев окровавленную Кэт, она охнула и кинулась в дом.

– Мадам Батлер, мадам Батлер! – донеслось оттуда.

Когда со второго этажа по лестнице сбежала Скарлетт, Ретт уже уложил дочь в гостиной. Увидев кровавую повязку, мокрую одежду, бледное личико, Скарлетт рухнула на колени перед диваном.

– Кэти, доченька… – запричитала она и, обернувшись на мгновение к Ретту, с ненавистью выкрикнула: – Что ты с ней сделал?!

– Это аллигатор. Совсем небольшой. Раны не слишком глубокие и, кажется, перелома нет. Прекрати выть сейчас же! В доме есть медикаменты?

Скарлетт продолжала заливаться слезами, гладя ладонями лоб дочери, целуя ее.

– Очнись, Скарлетт, черт тебя подери! Ты что, не слышишь? Медикаменты!

Буквально за шиворот он поставил жену на ноги.

– Если не ошибаюсь, должен быть йод. И еще понадобится виски, лучше пшеничное. Надо промыть рану, чтобы не было заражения. Ну что ты застыла? Быстро! – и он подтолкнул Скарлетт в сторону внутренних комнат.

Пока она отсутствовала, Ретт осторожно размотал пропитанную кровью повязку. Скарлетт принесла чистую простыню и бутылочку йода, следом за ней прибежала Бэтси, неся в руках таз с теплой водой. Тут же оказалась и Эжени с бутылкой виски.

Скарлетт уже взяла себя в руки и выглядела деловитой и собранной. Оторвав край простыни и намочив ее, она опустилась на колени перед дочерью и принялась легкими прикосновениями промывать рану. Место укуса выглядело кошмарно: множество кровоточащих следов от мелких зубов и две глубокие рваные раны, оставленные страшными клыками рептилии. С величайшей осторожностью Скарлетт очистила руку дочери от успевших прилипнуть обрывков травы и тины, обмыла раны и приказала:

– Виски!

Мадемуазель Леру застыла как в столбняке, Ретт выхватил у нее из рук бутылку и вылил виски на сложенный кусок чистой ткани, которую подала Бэтси. Скарлетт приложила пропитанную виски ткань прямо на рану. Кэти, до этого не издавшая ни звука, охнула и дернулась.

– Ч-шшш, тихо, тихо, потерпи… – уговаривала Скарлетт.

– Детка, потерпи, – вторил из-за ее спины Ретт. – Не бойся, твоя мама опытная сестра милосердия, она перевязывала раны десяткам наших доблестных южан. Вместе с дамами Атланты она в буквальном смысле жертвовала собой, выхаживая раненых в госпитале.

– Теперь йод, – протянула Скарлетт руку. Батлер вложил в нее флакончик.

– Сейчас будет больно, но ненадолго, – предупредила Скарлетт.

Ретт не отрывал глаз от Кэт, и лицо его исказилось, будто он разделял страдания дочери.

Когда Скарлетт закончила бинтовать руку, он глубоко вздохнул и проговорил:

– Рана серьезная. Надо ехать в Чарльстон, показать ее доктору Стэплтону. Переоденьте Кэт, и я тоже переоденусь.

Отойдя от дивана, он приказал горничной:

– Бэтси, найди Салмона… Пусть готовит яхту.

– Доктор Стэплтон? Я не знаю такого… – удивленно пробормотала Скарлетт в спину Ретту.

– Зато я знаю, – направляясь к лестнице, ответил Ретт.

Он уже вступил на нее, когда Скарлетт тихо позвала:

– Ретт…

– Что? – остановился он.

– Это… ты?

Он обернулся и, приподняв бровь в притворном удивлении, проговорил насмешливо:

– Вроде бы ты никогда не жаловалась на зрение, дорогая. Может, пора заказывать очки? – и, уже вовсю улыбаясь, завершил: – Это я, Скарлетт.

С криком: «Ретт!» Скарлетт кинулась к нему. Ей казалось, сейчас она лишится чувств от счастья. Но он подхватил ее и, прижимая к своей мокрой куртке, поцеловал в макушку и прошептал:

– Это я… я… Я вернулся…

* * *

– …Не знаю, сколько времени я полз до ручья… Кажется, два дня или около того. Меня мучила жажда, я обессилел от боли, и когда оказался у воды, напился вволю и сунул ногу в ручей, то сразу заснул – а может, потерял сознание… А очнувшись, увидел леопарда. Прямо напротив, футах в десяти, на другой стороне ручья. Он был готов к прыжку, и я едва успел выхватить нож – он лежал за голенищем единственного моего сапога…

Две пары зеленых глаз уставились на Ретта, не мигая. Кэт даже забыла о боли в собственной руке. Всего час назад ее перевязал доктор Стэплтон, предварительно наложив на рану несколько швов.

Ретт сделал паузу, достал из внутреннего кармана пиджака сигару, закурил.

– Ну, папа! – поторопила Кэт. – Дальше!

– Дальше… Похоже, он метил мне в шею, а вцепился в руку. В другой у меня уже был нож, но от зверской боли я все не мог ударить в нужное место. Я все колол и колол его…

– Как сегодня аллигатора?

– Примерно так, – кивнул Ретт. – Но леопард вцепился, как бульдог, и не разжимал челюстей. Я пытался сбросить его с себя, мы катались по земле и, видимо, достигли края. В этом месте ручей срывался с обрыва небольшим водопадом. Не знаю, добил ли я его своим ножом или он разбился, упав со мной на пару, но Чака уверял, что я убил его. Больше я ничего не помню.

– Не помнишь?! – вскричала Скарлетт. Она не могла слышать этого слова.

Ретт усмехнулся.

– Я помню все, кроме того, как меня подобрали къхара-кхой и как я оказался в их краале. Я очнулся, когда они устроили ритуальные пляски, чтобы отогнать от меня смерть.

– Это ты мне не раз рассказывал, – кивнула Кэт.

– Значит, история восстановлена полностью, – заключил Ретт.

Скарлетт взглянула на часы в углу гостиной.

– Первый час ночи! Кэт, иди спать. Ты столько пережила сегодня, бедняжка… Болит? – осторожно притронулась она к повязке.

– Немного, – поморщилась девочка, вставая с места.

Она поцеловала Скарлетт и Ретта и пошла к двери, но, не дойдя до нее, обернулась с торжествующей улыбкой:

– И все-таки это я помогла папе вернуть память! Я ведь обещала.

Когда дочь покинула гостиную, Скарлетт положила свою ладонь на руку мужа, но он выдернул ее и встал.

– Ретт… Что опять?.. Я не понимаю… – растеряно пролепетала она.

Лицо его исказила кривая усмешка, глаза недобро блеснули. Нарочито растягивая слова, он промолвил:

– Обрадованный возвращением памяти, я забыл кое о чем. Кажется, мистер Дуглас предлагал вам развестись? Что ж, я не против.

– Что?..

От неожиданности Скарлетт застыла с изумленно раскрытым ртом. Выходит, он знал?

– Спасибо мадемуазель Леру, которая раскрыла мне глаза, а то в своей прошлой ипостаси я был не слишком приметлив.

Он направился к двери с таким видом, что Скарлетт поняла – если она сейчас не остановит его, он уйдет навсегда.

– Стой, Ретт! – кинулась она наперерез и закрыла дверь своим телом. – Я никуда не пущу тебя! Выслушай…

– Я уже слышал, – холодно проговорил он, глядя на нее в упор, при этом в глубине черных глаз плескалась едва сдерживаемая ярость. – Ваш разговор с Дугласом, который завершился пламенным поцелуем. И после этого у тебя еще хватает наглости…

– Нет! – горячо запротестовала Скарлетт. – Он завершился тем, что я сказала: «Больше никогда!»

Его оскорбленное каменное лицо не дрогнуло, и она взмолилась, торопясь, боясь, что не успеет объяснить:

– Ретт, я ведь думала, что ты погиб – все так считали! Мне принесли обрывок веревки и сказали, что пещера завалена. Но я все равно еще год ждала в Кимберли хоть каких-то сведений о тебе. А потом вернулась сюда. Дуглас… Это ведь ты назначил его своим поверенным, а мне пришлось разбираться в твоих делах… Но я не любила его, клянусь! Просто я не могла больше… Он лишь немного утешил меня, но люблю я только тебя…

– Знаешь, еще вчера это было совсем незаметно, – язвительно возразил он, прожигая ее взглядом. – Ты меня еле терпела, почти ненавидела.

– Нет! – взмолилась она, заламывая руки от отчаяния. – Просто мне было очень больно, что ты забыл нашу любовь… С того дня, как узнала, что ты возвращаешься, я верна тебе, Ретт. Неужели ты не веришь?..

Он хотел отстранить ее с пути, но она прижалась к двери:

– Не пущу! – теперь он не смотрел на нее, и Скарлетт насильно повернула лицо мужа так, чтобы видеть его глаза. – Почему ты не веришь?.. Да, я изменила тебе, но умершему, а не живому! И, – вдруг вспомнила она, – мы с тобой квиты! Ты ведь тоже изменил мне.

Ретт застыл на мгновение и вдруг схватился за голову:

– Гдитхи!..

Он засмеялся чему-то, а Скарлетт подозрительно нахмурилась:

– Что?

– Представил ее и подумал, что такой женщины у меня никогда не было. О, боже… – простонал он сквозь смех и добавил: – Лучше мне не вспоминать о ней.

– И я забуду о Дугласе, – с готовностью пообещала Скарлетт.

Несколько секунд черные глаза испытывали степень ее искренности, и наконец, Ретт оторвал Скарлетт от двери и прижал к себе.

Эпилог

Скарлетт сидела перед туалетным столиком, пытаясь замаскировать с помощью пудры последствия почти бессонной ночи. Ретт еще не вставал и, покуривая в постели, наблюдал за женой.

– Хватит пудриться. Мне кажется, сегодня ты выглядишь моложе, чем вчера.

– Ты тоже далеко не старик, – хихикнула Скарлетт и обернулась. – Ну, и когда мы возвращаемся?

– В Лэндинг? – удивленно протянул Ретт. – Сегодня сочельник, через два дня начнется сезон. Я предполагал, что ты захочешь побывать на всех балах.

Зеленые глаза Скарлетт лукаво прищурились.

– Не делай вид, что не понял. Я имела в виду Кимберли.

– Ты неисправима, моя прелесть! – расхохотался Ретт. – Должен тебя разочаровать: вряд ли я сумею найти ту дыру, из которой чудом выбрался.

– Ерунда. Наверняка Дэвис запомнил место, где обнаружил веревку. Мы раскопаем завалы и найдем золото.

– Мы? – переспросил Ретт.

– Я больше ни на шаг тебя не отпущу! – горячо подтвердила Скарлетт. – Я буду с тобой всегда: в горе и в радости, в болезни и в здравии, в бед… – тут она запнулась и завершила уверенно: – Ну, теперь-то бедность нам не грозит, не правда ли, дорогой?

Ретт утвердительно кивнул, усмехаясь ее пылу.

Скарлетт до сих пор не могла поверить, что он опять с ней. Подойдя к кровати, она присела рядом, он потянул за руку и уложил ее голову к себе на грудь. Она с наслаждением вдохнула родной запах.

– Если даже тебе не удастся утереть нос Родсу, то самой богатой женщиной мира ты станешь наверняка! – пообещал Ретт, целуя ее в макушку.

– Правда? – приподняла она голову и заглянула в смеющиеся глаза.

– Правда, моя прелесть. Я люблю тебя, Скарлетт.

Content

Татьяна Осипцова
Ретт Батлер. Вычеркнутые годы

«Скарлеттомания» (Вместо предисловия)

История создания романа

Тяжкое бремя славы

Секрет успеха

Оскароносный фильм

Митчелиана: сиквелы, приквелы, продолжения

Ретт Батлер. Вычеркнутые годы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог