Элоиза Джеймс

Однажды в замке…

Eloisa James

ONCE UPON A TOWER

Печатается с разрешения автора и литературных агентств InkWell Management LLC и Synopsis.

© Eloisa James, 2013

© Перевод. Т.А. Перцева, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Глава 1

2 мая 1824 года

Лондон, Керзон-стрит, дом 20

Особняк графа Гилкриста

Гауэйн Стантон из Крэгивара, герцог Кинросс, вождь клана Маколей, по возможности избегал общества англичан, считая их безмозглыми болтунами и сплетниками, как часто говаривал его отец. Хотя Шекспир утверждал это до него.

Но, тем не менее, в этот момент он входил в бальный зал – в самом сердце Лондона. И это вместо того, чтобы предаваться любимому занятию: закидывать удочку в бурные воды горного ручья. Таков неприятный, но безусловный факт жизни – или его жизни, во всяком случае: охота на невесту важнее ловли форели.

Не успели объявить о его прибытии, как стайка молодых женщин, широко улыбаясь, порхнула к нему. По его мнению, все они выглядели так, словно страдали запором. Хотя улыбки, возможно, были механической реакцией на его титул. Что ни говори, а он – холостой аристократ, вполне владеющий конечностями, то есть молодой и здоровый, и к тому же богатый. Да и волосы… волос у него больше, чем у многих англичан. Не говоря уже о замке, которым он владел!

Хозяева дома граф Гилкрист и леди Гилкрист ожидали у подножья лестницы, так что незамужние девицы не сразу набросились на Гауэйна. Стантон любил Гилкриста: тот был строг, но справедлив и имел вид задумчивый, почти как у шотландцев. В отличие от многих джентльменов оба интересовались финансовыми делами, и граф был чертовски хорошим инвестором. Поскольку Гауэйн являлся членом правления «Банк оф Скотленд», а Гилкрист занимал такой же пост в Банке Англии, последние два года они постоянно переписывались, хотя встречались редко.

– Ваша светлость, могу я представить свою жену графиню Гилкрист? – спросил граф, выводя леди вперед. К удивлению Гауэйна, графиня оказалась значительно моложе мужа. На вид ей не было и тридцати. Более того, у нее были чувственные полные губы, а полные груди обрамлял глубокий вырез розового шелкового платья. Судя по внешности, она являлась одной из тех аристократок, которые подражали манере поведения балетных плясуний.

Гилкрист же очень напоминал сурового церковного старосту. Вряд ли они гармоничная пара: муж и жена должны дополнять друг друга по возрасту и интересам.

Графиня рассказывала о своей падчерице Эдит, поэтому Гауэйн поклонился и выразил бесконечное удовольствие от идеи знакомства с молодой леди.

«Эдит. Какое ужасное имя! Очень пристало бы беспечной болтушке. Пустой орех… вислоухая англичанка».

Леди Гилкрист неожиданно оперлась на его руку и попросила проводить в соседнюю комнату для приемов. Бедняга едва не сбежал. В детстве ему пришлось терпеть слуг, постоянно крутившихся рядом, поправлявших его одежду, касавшихся шеи, вытиравших рот. Но с тех пор как ему исполнилось четырнадцать, больше не приходилось терпеть подобных фамильярностей, разве что в случае крайней необходимости.

Поскольку Гауэйн очень мало времени проводил один, то предпочитал воздвигать барьер между собой и миром. Он не жаловался на отсутствие личной жизни. И чувствовал, что зря тратит время, если, к примеру, одеваясь, не слушает доклада секретаря. А Гауэйн больше всего на свете ненавидел пустую трату времени. По его мнению, жизнь и так слишком коротка, поэтому нельзя допускать, чтобы все прекрасные моменты пошли прахом.

И будет сущей глупостью притворяться, будто эти моменты бесконечны и вечны, что, по его мнению, случалось, когда люди подолгу лежали в ванне или часами читали какие-то стишки. В его привычке было делать одновременно как можно больше дел.

Собственно поэтому Гауэйн и попал на этот бал: прежде чем завтра отправиться в Брайтон на встречу с группой банкиров, он хотел узнать мнение Гилкриста относительно выпуска банкноты в один фунт. К тому же Гилкрист давал бал, на который непременно приедут молодые леди. У Гауэйна была острая – не отчаянная, а именно острая, – необходимость обзавестись супругой.

Следовательно, появилась возможность убить двух зайцев одним выстрелом. Правда, Гауэйн предпочитал убивать за раз трех или четырех, но иногда приходится довольствоваться меньшим.

Единственная проблема заключалась в том, что комната была битком набита англичанками, а он давно решил, что жениться на англичанке – идея не из лучших. Однако у шотландского дворянина всегда найдется веская причина связать себя родственными узами с одним из знатных английских домов.

Но правдой было и то, что английская девушка… это английская девушка. Всем известно, что это наглая раса. Здешние аристократки не делали ничего, лишь цедили бесконечные чашки чая целые дни напролет, в то время как их шотландским сестрам на севере ничего не стоило управлять поместьем с тысячью овец и одновременно растить четырех детишек.

Например, его бабушка без нытья и жалоб работала с рассвета до заката. Если нужно было что-то читать, она всегда говорила, что чтение должно служить обогащению ума. Библия и Шекспир, а для легкого чтения – эссе Монтеня. Покойная невеста Гауэйна была выплавлена из того же металла, что в принципе неудивительно, учитывая, что бабушка сама устраивала этот брак. Мисс Розалин Партридж умерла от лихорадки, которой заразилась, навещая бедных… в ее случае добродетель так и не получила вознаграждения.

Гауэйн считал, что основными качествами невесты должны быть прилежание и усердие (кроме очевидных: красоты, девственности и хорошего происхождения). Будущая герцогиня Кинросс не должна тратить время зря.

Леди Гилкрист потащила Гауэйна через весь бальный зал в помещение поменьше. Быстрый осмотр комнаты показал, что с точки зрения богатства или титула ни один холостой мужчина, присутствующий здесь, не мог тягаться с ним. Собственно говоря, во всем Лондоне может найтись трое достойных ему соперников.

Так что, строго говоря, необязательно тратить время, ухаживая за будущей женой, как только он ее выберет. Рынок невест ничем не отличается от других рынков, и когда Гауэйн найдет подходящую, просто перекупит ее у остальных претендентов.

Графиня отвела его в сторону. Они остановились перед молодой леди, которую она представила как свою падчерицу.

Этот момент стал одним из тех, что отделяют прошлое от настоящего и навсегда изменяют будущее. Леди Эдит было не место в душном английском бальном зале. Светилось в ней нечто потустороннее, словно она мечтала о доме под холмом, где обитали феи. Глаза казались зелеными прудами, такими же глубокими и темными, как шотландские озера в бурю.

Она могла похвастаться восхитительными изгибами, а волосы блестели, как золотые яблоки солнца. Они завивались буклями и локонами, и все, что теперь желал Гауэйн, – это распрямить их и любить эту леди на постели из вереска.

Но именно эти глаза манили герцога, хотя смотрели на него с учтивым безразличием, мечтательной безмятежностью, без малейшего признака лихорадочного энтузиазма, с которым его обычно рассматривали незамужние молодые дамы.

Гауэйн не считал себя человеком, склонным к плотским желаниям. Герцог, по его мнению, не имел права поддаваться похоти. Он с насмешкой наблюдал, как его знакомые джентльмены падают к ногам женщин с кокетливыми улыбками и округлыми ягодицами. Он испытывал к ним жалость, как сейчас, при виде графа и его цветущей жены. Но в этот момент стоило лишь взглянуть на леди Эдит, как любовь и ее спутница-поэзия возымели смысл. На память пришла строчка стихотворения, словно написанная для этого мгновения:

Я красоты не знал до этой ночи[1]…

Возможно, и Шекспир иногда на что-нибудь годился.

Розовые губки леди Эдит сложились в улыбку. Низко присев, она наклонила голову:

– Ваша светлость, какое удовольствие познакомиться с вами.

Для Гауэйна графиня словно перестала существовать. Мало того, зал, полный людей, слился со стенами.

– О, удовольствие целиком мое, – возразил он, не кривя душой. – Могу я иметь честь пригласить вас на танец?

Он протянул руку. Сей жест был встречен без особого энтузиазма, но со сдержанностью, привлекавшей его так же сильно, как оттолкнула бы готовность. Гауэйн хотел одного: заставить эти безмятежные глаза светиться для него, видеть в ее взгляде восхищение, даже обожание.

Леди вновь наклонила голову и взяла его руку. Ее прикосновение жгло даже сквозь перчатки, словно согревая некую часть его души, которая до сих пор была холодна. Вместо того чтобы поморщиться, он боролся с порывом притянуть ее ближе.

Эдит танцевала грациозно, как морская волна. И все время молчала.

В танце приходилось отстраняться и отдаляться. Пара оказалась в другом конце зала, и тут до Гауэйна дошло, что они до сих пор не обменялись ни словом. Он не мог вспомнить ни одного человека, который был бы столь же молчалив в его присутствии. И все же она, очевидно, не испытывала ни нужды, ни склонности говорить с ним. Ему же и молчание казалось приятным.

Гауэйн осознал, что испытывает огромное удивление.

Они повернулись и стали продвигаться обратно. Он пытался придумать, что сказать, но на ум ничего не приходило. Герцог овладел искусством вежливой беседы и мог несколькими, прекрасно выбранными словами успокоить целую гостиную, полную людей, взбудораженных его присутствием.

Но по его мнению, молодые леди не нуждались в поощрениях. Обычно они лихорадочно улыбались, болтали глупости, а их глаза посылали сверкающие послания в его сторону. Гауэйн был отнюдь не глупцом. И понимал, что жизнь только сейчас преподнесла ему само совершенство. Все в Эдит было изысканным: ее непринужденное молчание, ее безмятежность, ее очаровательное лицо, манера танцевать так, словно ноги едва касались земли.

Из нее выйдет идеальная герцогиня Кинросс. Гауэйн уже представлял портреты, которые закажет: сначала только герцогини. Потом второй из четырех или пяти: он предоставит ей решать вопрос о количестве детей. Но первый будет висеть над каминной доской в величественной гостиной.

Танец закончился – заиграли вальс. Леди Эдит присела перед ним.

– Вы окажете мне честь протанцевать и этот танец?

Его голос лишился обычного размеренного тона и звучал взволнованно.

Она подняла на него глаза и тихо ответила:

– Боюсь, что этот танец обещан лорду Бекуиту…

– Нет, – отрезал Гауэйн, хотя прежде никогда не поступал так неучтиво.

– Нет?

Глаза Эдит слегка расширились.

– Этот вальс мой.

Стантон протянул руку. Леди чуть помедлила и снова вложила в его ладонь свою. Осторожно, словно укрощая птичку, он положил вторую руку ей на талию.

Кто бы мог подумать, что вся эта романтическая чепуха о том, что прикосновение возлюбленной обжигает, окажется правдой?

Пока они танцевали, Гауэйн смутно сознавал, что все собрание глазеет на них. Герцог Кинросс два раза подряд танцует с дочерью Гилкриста! К утру новость облетит весь Лондон.

Но Гауэйну было все равно. Сердце билось в такт музыке, пока он изучал Эдит. Пристально. Черту за чертой. Она была абсолютно восхитительна. Губы такой формы, точно у нее в запасе поцелуй или улыбка, которых она никогда никому не дарила.

Их ноги двигались в идеальной гармонии с музыкой. Гауэйн в жизни не танцевал лучше. Они вальсировали, как искры, выброшенные пламенем, но по-прежнему не произносили ни слова.

Ему пришло в голову, что слова и не нужны: они беседовали языком танца.

У Гауэйна зародилась еще одна мысль: он никогда не сознавал, как одинок. До этой минуты.

Когда последние аккорды вальса замерли, он поклонился партнерше, и снова выпрямившись, обнаружил рядом выжидавшего Бекуита.

– Герцог, – начал тот, с отчетливым холодком в голосе, – по-моему, вы ошиблись: этот танец был обещан мне.

Он с видом несправедливо обиженного выставил локоть в сторону леди Эдит.

Та повернулась к Гауэйну с вежливой прощальной улыбкой и положила ладонь на сгиб руки Бекуита.

Гауэйн сгорал от нетерпения. Он шотландец и не понимает подобного рода учтивости, особенно между мужчиной и женщиной. Он хотел показать ей, что чувствует. Увлечь за колонну, сжать в объятиях и поцеловать.

Но она не его жена… пока. А до тех пор придется следовать правилам.

Он наблюдал, как его будущая жена идет к танцующим под руку с виконтом.

Гауэйн был богаче Бекуита. И красивее. Если только Эдит не предпочитает худых, как щепка, мужчин. Да и нельзя сказать, чтобы она смотрела на него с желанием во взоре.

Но конечно, никто не захочет иметь откровенно сладострастную жену. Его дед встретил бабку на званом обеде и сразу понял, что та станет следующей герцогиней, хотя в то время ей было только пятнадцать, и для своего возраста она отличалась застенчивостью. Кому придет в голову пожелать, чтобы будущая или настоящая герцогиня искала внимания чужих мужчин?

Гауэйн решил вернуться на следующее утро с визитом. Такова была часть ритуалов ухаживания в Англии. Повезти ее на прогулку, а потом попросить у отца руки дочери.

Как только он все решил, отвел в сторону графа и затронул тему фунтовых банкнот. Закончив дело, Гауэйн сказал:

– Я заеду завтра нанести визит вашей дочери, прежде чем ехать в Брайтон, и обсудить наши выводы с «Помфриз-банк».

В глазах графа Стантон увидел одобрение. Очевидно, тот пригласил герцога на этот бал по причинам, не имевшим ничего общего с тем, обеспечит ли правительство банкноты золотыми соверенами или нет.

В эту ночь Гауэйн больше ни с кем не танцевал. Не имел желания, и уж точно не хотел стоять у стены и наблюдать, как Эдит танцует с другими. При этой мысли зубы сжимались сами собой.

Ревность была причиной краха многих его соотечественников, поскольку являлась обратной и темной стороной их величайшей добродетели – преданности. Шотландец верен до самой смерти. В отличие от ветреных английских мужей он никогда не отвернется от избранной жены в поиске других постелей.

Все же Гауэйн знал, что он чертовский собственник, ставящий преданность выше всех других качеств. Ревность сожрет его заживо, если он станет наблюдать, как Эдит переходит от одного мужчины к другому, прежде чем на ее пальце появится кольцо, которое возвестит всему миру, что она принадлежит ему.

Хотя метка Стантона на ее сердце – это куда лучше.

К тому же будет ненужной тратой времени стоять и втайне рычать на поклонников Эдит, а Гауэйн был не из тех, кто тратит время.

Вместо этого он отправился домой и написал лондонскому поверенному Дживзу письмо, в котором объяснял, что намерен в ближайшем будущем жениться, и приказывал составить брачный контракт. Возможно, бедняге Дживзу так и не удастся поспать этой ночью. Гауэйн мысленно велел себе не забыть послать ему вознаграждение.

Стантон поднялся на рассвете и провел за работой несколько часов. После сна его решение насчет леди Эдит не изменилось. Впрочем, он не помнил случая, когда менял свои решения.

Когда прибыл осунувшийся и бледный Дживз, Гауэйн стал сосредоточенно расспрашивать о пунктах брачного контракта. Он вместе с поверенным составил документ, хотя поверенный нервно заявил, что считает закрепленное за будущей женой имущество слишком щедрым.

– Леди Эдит будет моей герцогиней, – напомнил герцог. – Станет моей лучшей половиной. Зачем мне скупиться на то, что она унаследует после моей смерти, или на то, чем будет наслаждаться при моей жизни? Мы, шотландцы, не обращаемся с нашими женщинами так неуважительно, как делаете вы, в этой стране. Даже если у нас родится всего одна дочь, она унаследует все мои владения.

Должно быть, Гауэйн был готов ощериться. Потому что Дживз громко сглотнул и закивал.

К этому времени Стантон уже опаздывал, черт побери! Через два часа он должен быть в экипаже, выезжающем из Лондона, поскольку в Брайтоне будет ждать куча банкиров.

Приказав своим слугам следовать в другом экипаже, он велел кучеру направиться в дом на Керзон-стрит. Дворецкий Гилкристов взял у посетителя плащ, сообщил, что графиня и леди Эдит вскоре выйдут к гостям, и открыл дверь в большую роскошную гостиную, которая в настоящее время походила на клуб джентльменов. Мужчины были повсюду, в окружении бутоньерок и букетов, все весело пересмеивались. Каким бы невероятным это ни казалось, но в углу играли в пикет.

Гауэйн был знаком примерно с половиной присутствующих. Тут присутствовал и Бекуит в кричащем оранжевом камзоле с аляповатыми пуговицами. Неподалеку сидел лорд Пимроуз-Финсбери, сжимавший изящный букетик фиалок.

Гауэйн досадливо поморщился: ему в голову не пришло послать кого-то на Ковент-Гарден, купить розы или что-то в этом роде.

– Если соизволите присоединиться к утренним визитерам, ваша светлость, – сказал дворецкий, – я немедленно подам напитки.

Но Стантон повернулся и направился к выходу.

– Возможно, ваша светлость предпочтет оставить карточку? – осведомился дворецкий.

– Я бы предпочел поговорить с лордом Гилкристом. Когда был дебют леди Эдит? – напрямик спросил он.

Брови дворецкого дернулись, но он сдержался.

– Прошлой ночью. Прошлой ночью случилось ее первое появление в обществе.

Очевидно, Гауэйн был не единственным, кто с первого же взгляда возжелал обладать Эдит. Но теперь он точно знал, почему Гилкрист пригласил его на бал. Таким образом, граф предлагал ему руку дочери. Если Стантон примет это безмолвное предложение, других соперников у него не будет.

– Я хотел бы поговорить с его милостью, если он свободен.

Он не просил. Гауэйн никогда никого не просил – он объявлял. Разницы никакой не было, потому что он всегда получал желаемое. И в «просьбах» было нечто недостойное.

Герцоги, по его мнению, не просили – только утверждали.

И у него было такое чувство, что просить руки леди Эдит тоже не придется.

Глава 2

Как ни странно, именно лихорадка превратила леди Эдит Гилкрист в величайший успех сезона, что позволило ей заполучить руку (и предположительно, сердце) самого герцога Кинросса. Не будь Эди так ужасно больна в вечер дебютного бала, возможно, не оказалась бы его королевой. Но поскольку голова была, как пустой котел, все, на что она была способна, – бродить по залу и улыбаться.

К середине бала она успела потанцевать с каждым завидным женихом на брачном рынке и дважды с герцогом Кинроссом, лордом Бекуитом и лордом Менделсоном. В этот момент Лила, ее мачеха, поймала девушку за руку и шепнула, что леди Гарси объявила ее самой очаровательной дебютанткой сезона. Очевидно, королева патронесс «Олмак» не обратила внимания на тот факт, что в свои девятнадцать Эди считалась безнадежно старой.

Наутро, к тому времени как Эдит появилась в отцовской библиотеке, щеки ее были белее платья, но переговоры касательно ее будущего уже завершились.

Она держала глаза опущенными (чтобы скрыть тот факт, что они налиты кровью), улыбалась, когда к ней обращались, и сказала только:

– Конечно, отец.

И еще:

– Для меня большая честь стать вашей женой, ваша светлость.

– Говоря по правде, Эди, – провозгласила Лила через пять минут после ухода Кинросса, когда уводила падчерицу в спальню, – твоя лихорадка была послана крестной матерью-феей, о которой забыл упомянуть твой отец. Кто бы подумал, что ты поймаешь герцога?!

Этот герцог был шотландцем, что несколько снижало ценность титула, но если верить Лиле, тот факт, что Кинросс владел самым огромным поместьем во всей Шотландии, делал его почетным англичанином и самым желанным женихом на брачном рынке.

Эди только застонала и упала на кровать лицом вниз. Голова раскалывалась, она была очень слаба и не вполне уверена, что запомнила лицо жениха. У него прекрасный голос, но он чересчур высок. Огромный. Но по крайней мере хоть не рыжий. Она терпеть не могла рыжих мужчин.

– Это не слишком добросердечно с твоей стороны, – пробормотала она в подушку.

– Ты знаешь, о чем я. Выглядела такой прелестной и бледной. И Мэри очень удачно придумала вплести в твои волосы жемчужные нити. И ты просто улыбалась, вместо того чтобы болтать. Это так привлекательно, во всяком случае для мужчин.

– Не считаешь, что он немного импульсивен? – промямлила Эди.

Лила раздвинула шторы и открыла окно. Эди любила свою спальню, большую и светлую, с окном, выходившим на задний сад. Но терпеть не могла, когда Лила садилась на подоконник, чтобы выкурить манильскую сигару.

– Не смей курить здесь эту вонючую гадость! – поспешно предупредила Эди. – Ненавижу этот запах! И я больна!

Даже лежа лицом вниз, она прекрасно сознавала, что Лила не обращает на нее внимания. Эди слышала, как она устраивается на своем любимом сиденье и зажигает сигару от свечи. Так она могла выдыхать дым в сад. Она ошибочно считала, что таким образом он не попадает в комнату.

– Меня может вырвать, – предупредила Эди, кладя щеку на прохладный островок подушки.

– Не вырвет, – отмахнулась Лила. – У тебя лихорадка. Не расстройство желудка.

Эди сдалась.

– Мой будущий муж либо довольно импульсивен, либо глуп. Я познакомилась с ним только вчера вечером и почти не помню, как он выглядит.

– Не импульсивный, а властный, – поправила Лила. – Решительный.

– Идиот.

– Ты прекрасна, Эди. И знаешь это. Ради всего святого, все общество это знает. Он, возможно, слышал о тебе задолго до вчерашнего вечера. Все говорят об Изысканной Эдит, которая, наконец, вышла в свет.

– Не забудь о моем Восхитительном Приданом, – кисло пробормотала Эди. – Это куда важнее, чем форма моего носа.

– Ему твое приданое ни к чему. Ты, видно, понятия не имеешь, сколько молодых леди пытались заполучить герцога. Он когда-то был помолвлен с девушкой из шотландской семьи… Кейпоны? Партриджи… не помню, что-то, связанное с названием дичи. Она умерла год назад, и с тех пор никому не удавалось его соблазнить. Конечно, несколько месяцев он носил траур.

– Как печально! Наверное, его сердце разбито.

– Судя по тому, что я слышала, они были помолвлены еще с колыбели или что-то в этом роде. И никто, включая герцога, не знал ее достаточно хорошо.

– Все равно я считаю, что это так грустно…

– Не будь столь мягкосердечной. Герцог, очевидно, позабыл об этом с той минуты, как вошел в бальный зал. Теперь его сердце принадлежит тебе.

Лила помедлила, почти наверняка для того, чтобы выдуть в окно кольцо дыма.

– Это довольно романтично, не думаешь?

– Герцог действительно признался в своих чувствах? Потому что мне он влюбленным не показался, хотя перед глазами все так плыло, что трудно сказать наверняка.

– У него на лице все было написано.

– Хорошо бы это оказалось правдой, поскольку во время танцев мы и словом не перемолвились.

Эди заерзала, пытаясь охладить горящую щеку об очередной участок подушки.

– Не размахивая сигарой! Дым идет в комнату.

– Прости.

Последовала секунда молчания, пока Эди размышляла, что хуже: умереть от инфлюэнцы или выйти за человека, чье лицо она не успела ясно разглядеть.

– Как он выглядит? – спросила Эди. – И позвони, чтобы пришла Мэри. Голова просто разрывается от боли.

– Я сделаю тебе холодный компресс.

– Нет, не смей отходить от окна, пока не докурила эту мерзкую штуку.

– В таком случае как, спрашивается, я должна позвать Мэри?

Даже лежа лицом вниз, Эди могла сказать, что Лила остается на подоконнике.

– У тебя нет настоящих материнских инстинктов, – пожаловалась она.

– Совершенно верно, – сухо заключила Лила. – Что к лучшему, учитывая обстоятельства.

После смерти матери Эди лорд Гилкрист много лет не женился, пока в тридцать шесть не потерял голову и не влюбился в Лилу. Эди не слишком жаловала мачеху, так и излучавшую чувственность, что и не нравилось тринадцатилетней девочке. Ей был отвратителен тот факт, что отец женился на двадцатилетней девице, чьи алые губы и точеная фигура казались Эди вызывающими.

Но года два спустя она однажды наткнулась на плачущую Лилу и узнала, как мучительно сознание того, что она не способна дать мужу наследника. За последующие годы они стали настоящими подругами. Увы, детей у Лилы так и не было, и позже она стала курить и вести себя несколько развязно.

– Мне не стоило этого говорить. Прости, – сказала Эди.

– Все в порядке. Возможно, из меня в любом случае вышла бы кошмарная мать.

– Вовсе нет. Ты милая и веселая, и если выбросишь сигару и сделаешь мне холодный компресс, я буду любить тебя вечно.

Лила вздохнула.

– Ты ее потушила?

– Да.

Минуту спустя она коснулась плеча Эди:

– Тебе придется повернуться на спину, чтобы я могла положить компресс.

Эди немедленно послушалась.

– Вчера вечером ты тоже восхитительно выглядела, Лила.

Прищурившись, она оглядела мачеху. Та вечно ограничивала себя в еде, но Эди считала, что ее фигура и так прекрасна.

– Спасибо, дорогая, – улыбнулась Лила. – Хочешь, я позвоню Мэри. Пусть поможет тебе переодеться и лечь под одеяло.

– Нет. Я слишком устала.

Лила есть Лила – и отсутствие материнского инстинкта сказывалось: она не стала настаивать, а просто положила влажную тряпку на лоб Эди и отошла.

– Собираешься снова курить?

– Нет. Я сижу перед твоим камином, как примерная мачеха. Может, мне нужно научиться вязать для пущего эффекта? Я не слишком уверена, что твой муж оценит мои эксцентричные качества. Я должна развивать в себе другие, более респектабельные, чтобы мне было позволено тебя навещать.

– Почему ты так говоришь? Он такой истукан?

– Я знаю его не лучше, чем ты.

– Но ты, по крайней мере, смогла рассмотреть его явно лучше меня.

– Возможно, он немного педант. Но если вспомнить твоего отца, ничего страшного. Ты к такому давно привыкла.

Струйка воды потекла по шее Эди. Но ей было так жарко, что это даже показалось приятным.

– Я надеялась избежать брака с человеком, похожим на отца.

– Твой отец не так уж плох.

– Ужасен! Его постоянно нет дома, и он почти никуда тебя не вывозит. Я знаю, что когда вы остаетесь наедине, у вас все по-другому. Но за ужином он только и делает, что читает мне нотации. Что абсолютно несправедливо, если учесть, что я никогда не давала ему ни малейшего повода для беспокойства. Ему следовало быть более благодарным. Твоя мать во время нашей последней встречи рассказала мне о Джульетт Фолсбери, которая сбежала с лакеем.

Лила ехидно усмехнулась.

– Моя мать обожает эту историю. В основном потому, что лакея прозвали Лонгфелло. Знаешь, Эди, тебе следовало бы проявить характер. Совершенно неестественно с радостным видом соглашаться выйти замуж за абсолютно незнакомого человека.

– У меня не радостный вид, – возразила Эди.

– Но ты и не протестуешь. Боюсь, ты позволишь своему мужу командовать собой даже в мелочах, и он станет чудовищным диктатором.

Эди показалось, что в голосе Лилы звучали предостерегающие нотки, но она была слишком больна, чтобы разбираться в проблеме, если таковая заключалась не только в диктаторских замашках отца.

– Возможно, я сбегу. Переоденусь мужчиной и поступлю в оркестр. Только вообрази, Лила. Некоторым людям нечего делать, кроме как весь день играть прекрасные мелодии. А по вечерам они снова играют, но только в присутствии публики.

В голове промелькнуло несколько нот из прелюдии к первой сюите Баха соль-мажор для виолончели. Лихорадка заставила арпеджио переливаться в мозгу, как масло на воде.

– Я считаю, что ты не должна покоряться ему, Эди. С мужчинами жить нелегко.

– Отец никогда не отказывал мне в том, чего я хотела по-настоящему.

– Да, он позволил тебе оставаться дома и играть на виолончели, хотя по возрасту ты должна была давно блистать в обществе.

Ноты снова прокрались в голову Эди, словно манили подумать о прерванных аккордах прелюдии Баха. Должно быть, это легко сыграть, как обычное упражнение. И все же…

Но тут музыку прервал голос мачехи:

– Беда в том, что твой отец боится тебя отпускать. Кто будет играть с ним дуэты? Кто станет бесконечно говорить о музыке? Пожалела бы хоть меня! Я совершенно равнодушна к виолончели. Нет, я всегда готова ее послушать, но нахожу ужасно скучными разговоры об этом инструменте. Но теперь мне всю жизнь придется выслушивать твоего отца, рассуждающего о смычках и тональностях.

– Виолончель – единственное, что есть общего у меня с отцом. Не помню, чтобы говорила с ним на другие темы. А теперь я выйду замуж за того, кто, скорее всего, ничего не понимает в музыке.

На самом деле, если бы не лихорадка, Эди почувствовала бы праведное негодование. Но она уже так жалела себя, что не было возможности стонать и сожалеть о замужестве с филистером.

– Мои глаза, точно вареные яйца, – добавила она.

– Прости, дорогая. Хочешь, чтобы я послала за доктором?

– Нет. Он даст мне опиум, который не поможет. Лихорадку наркотиком не излечишь.

– Я люблю опиум, – призналась Лила. – Правда, принимала всего однажды, но никогда не забуду ощущений. Я будто летала и чувствовала такую свободу, словно у меня не было никаких забот в этом мире.

– Тебе ни за что нельзя его больше принимать. Вдруг привыкнешь, как миссис Фицхью? «Беллс мессенджер» утверждает, что она вчера свалилась прямо в бальном зале и мужу пришлось выносить ее.

– Веская причина избегать опиума. Вряд ли твой отец может поднять меня с пола, не пошатнувшись.

– Не намочишь тряпку еще раз?

Лила так и сделала, пока Эдит размышляла о будущем замужестве.

– Кинросс как-то объяснил свое поспешное предложение?

– Все потому, что он влюбился в тебя, – выпалила Лила, положив компресс на лоб Эди. – Стоило ему увидеть твои золотистые пряди, не говоря уже обо всем остальном, не менее соблазнительном, как он решил опередить всех соперников.

Но в голосе мачехи Эдит услышала нечто такое…

– Правду, Лила.

– Насколько я поняла, у него были важные дела. Он уехал в Брайтон сразу после того, как поговорил с твоим отцом.

– Важные дела, – повторила Эди. – Какие именно?

– Проблемы с фунтовой банкнотой. Не стоит ломать над этим голову, дорогая, – посоветовала Лила. Эди услышала, как она открывает маленькую оловянную коробку, в которой хранила сигары.

– Что именно он сказал?

– О, пожалуйста, давай поговорим о чем-нибудь поинтереснее! У Кинросса одно из самых больших поместий в Шотландии. Представь только, Эди! Он прибыл в двух экипажах с восемью ливрейными грумами. Я сама видела в окно. Будешь жить, как королева! Твой отец говорит, что у него целый замок.

– Замок? – Эди кое-как удалось переварить эту новость. – Но неужели он не нашел времени хотя бы отвезти меня на прогулку, прежде чем делать хозяйкой этого замка? Неужели не мог подождать, пока мы не пообедаем вместе? Что, если я чавкаю или обгладываю куриные кости? Как полагаешь, дома у него полно незаконных детей?

– Сомневаюсь. И что важнее всего, поскольку его родители умерли, тебе не придется иметь дело со свирепой шотландской мамашей.

– В таком случае, что может быть важнее ухаживания за будущей женой?

– Ты должна смотреть на это с мужской точки зрения, Эди.

– Войди в роль мужчины и просвети меня.

Голос Лилы стал ниже и тише.

– «Я самая завидная партия на брачном рынке. После того как я выберу подходящую невесту, уведомлю отца молодой леди о его невероятном везении».

– Это не так уж нелогично.

– Твоему отцу очень нравится герцог.

– Это не рекомендация. Полагаешь, Кинросс до свадьбы вернется в Лондон?

– Из Брайтона он поедет на свадьбу графа Чаттериса, так что мы увидим его там.

– Одна из девушек Смайт-Смитов, не так ли? – простонала Эди.

– Гонория. Она прелестна. Знаю, что ты считаешь ее плохим музыкантом.

– Не то слово. Она кошмарна.

– Вполне возможно. Но она чрезвычайно мила.

– Терпеть не могу приемов. Так я никогда не найду времени для упражнений.

– Твой отец заявил, что ожидает от тебя поведения, достойного истинной леди, особенно теперь, когда твой дебют состоялся. Это означает, что если ты не дома, то вряд ли сможешь упражняться.

Эди издала грубый звук. Вчера она не смогла играть на виолончели из-за лихорадки. А ведь пришлось еще готовиться к балу. Она редко практиковалась менее пяти часов в день и не собиралась изменять своим привычкам.

– А что, если мой брак закончится, как твой?

– В моем браке нет ничего плохого, – отрезала Лила, выдувая в окно кольцо дыма.

– Вы спите в раздельных комнатах.

– В высшем свете все спят в раздельных комнатах.

– Но когда вы только поженились, этого не было, – не унималась Эди. – Я часто видела, как отец тебя целовал, а однажды – как поднял тебя, перекинул через плечо и буквально взбежал по лестнице.

Последовало молчание.

– Ты не должна была этого видеть.

– Но почему? Я плохо обращалась с тобой, но в душе была рада видеть отца таким счастливым. Почти хмельным от счастья.

– Вот тебе и брак. В одну минуту пьян от счастья. В другую – равнодушен, – заметила Лила.

– Не могу представить Кинросса пьяным от счастья. А ты?

– Могла бы ты представить отца пьяным от счастья, если бы не видела доказательства собственными глазами?

– Нет.

– Временное помешательство, – грустно вымолвила Лила. – Джонас пришел в себя и понял, что я легкомысленная дурочка. Вот и все.

– Но ты не легкомысленная дурочка.

– Только прошлой ночью я слышала это из надежного источника.

– Отец так сказал?

Эди сняла тряпку со лба, привстала и мутными глазами уставилась на мачеху. Голова ужасно болела, но все же она смогла рассмотреть несчастное лицо Лилы.

Та затушила сигару и вернула розовый мундштук в оловянную коробочку.

– Я позвоню Мэри, пусть поможет тебе снять корсет и лечь под одеяло. Хочешь прохладную ванну?

– Да. Но ты очень расстроена, Лила?

– Всего лишь приступ меланхолии, – ответила та, садясь на край кровати. – Мне не по себе при мысли о том, что скоро придется расстаться с тобой. Позволь потрогать лоб.

– Теперь, когда я почти замужняя женщина, расскажешь, куда отец ходит по ночам? Я имею в виду, есть ли у него любовница?

– Я не спрашивала.

Лила прикусила губу, прежде чем признаться:

– Не хочу знать. Господи, да ты вся горишь. Нужно тебя немного охладить. – Она дернула за шнур сонетки.

Мысли Эди по-прежнему разбегались. Она не была способна ни на чем сосредоточиться.

– Как выглядит Кинросс? Вблизи, я имею в виду.

– Свирепо-мужественным. Красив чисто мужской красотой. Плечи широкие, как у лошади-тяжеловеса, мускулистые бедра. Хотелось бы взглянуть на него в килте. Как полагаешь, он наденет килт на свою свадьбу?

– По-твоему, у него есть чувство юмора?

Тут Эди затаила дыхание, потому что, по ее мнению, это было самым главным качеством в человеке.

Молчание.

– О нет, – простонала она.

– Но то было официальным событием, – напомнила Лила. – Вряд ли я могла отпустить шуточку насчет валлийца и ждать его реакции.

– Я должна выйти за импульсивного шотландца размерами с чертово дерево, да еще и без чувства юмора.

Лила пожала плечами:

– Тебе придется прекратить ругаться, по крайней мере в его присутствии, дорогая.

– Почему?

– Он кажется слишком правильным.

– Я выхожу за своего чертова папашу! – взвыла Эди.

– Считай, теперь нас двое.

Глава 3

По пути в отель «Нью Стайн»

Брайтон

Именно в тот момент, когда нареченная охарактеризовала его как человека импульсивного, Гауэйн то же самое твердил себе. Он в жизни никогда не делал чего-то столь легкомысленного. Никогда.

Мало того, Гауэйн вообще не мог припомнить, когда поддавался каким-либо порывам, не говоря уже о том, чтобы очертя голову ринуться в самое важное предприятие своей жизни и сделать столь дорогое приобретение, не проведя перед этим подробного расследования.

Говоря по правде, он никогда ничего не покупал сам. Для этого у него были специальные люди. Он не любил ходить по магазинам. Единственное, что он покупал сам – это лошади.

Но – и эта мысль приободряла – большинство лошадей он покупал без лишнего шума. Видел подходящую кобылу и сразу понимал, что она займет достойное место в его программе разведения лошадей.

Конечно, некрасиво думать подобным образом о будущей жене, но это правда. Стоило Гауэйну взглянуть на леди Эдит, как он сразу понял, что хочет ее. И детей от нее.

Идея уложить ее в постель была крайне приятной. Несмотря на скромность манер и поведения, ее тело оказалось восхитительно соблазнительным. Другие молодые леди выглядели скелетами, обернутыми одним-двумя ярдами ткани. Десятки скелетов с буклями, отскакивавшими от острых краев их костлявых плеч.

«Не слишком добрая мысль», – напомнил он себе. Гауэйн часто упрекал себя за то, что подобные описания, хоть и безмолвные, но излишне критические.

Но он не мог найти ни единого отрицательного качества в леди Эдит, если не считать ее имени. Кому оно может понравиться?! Она ангел. Не Эдит.

Первую невесту звали Розалин, что звучало весьма романтически. Их обручили в детстве. Но на деле они встретились только раз: когда ей было шестнадцать, а ему – девятнадцать. После этой встречи они стали ждать, пока Розалин исполнится восемнадцать, только она умерла за несколько дней до своего дня рождения. Так что вряд ли их союз можно было назвать романтическим.

– Ваша светлость?

Агент Стантона Бардолф с раздраженным видом сидел на противоположном сиденье экипажа. Бардолф был агентом отца Гауэйна и перешел к последнему так же естественно, как вино в подвалах, если не считать того, что в отличие от вина Бардолф с годами не улучшался. И бородка у него очень напоминала козлиную. Козлоподобную. Козло…

Гауэйн заставил себя вернуться к теме разговора.

– Да?

– Старший судебный пристав и начальник шахты никак не могут прийти к соглашению относительно того, что шлам, спускаемый при разработках оловянного рудника Карри, губит рыбу в реке Глашхорри, – сообщил Бардолф с тем преувеличенным терпением, которое выказывают люди, понявшие, что первый их вопрос проигнорировали.

– Остановите разработки, – приказал Гауэйн. – Пока шахта не сумеет контролировать стоки, придется закрыться. От рыбы в этой реке зависят шесть деревень.

Бардолф записал все это в книгу, а Гауэйн продолжал размышлять.

Гилкрист предложил устроить свадьбу через пять месяцев, с чем Гауэйн согласился. Он не спешил начать супружескую жизнь. Вполне можно ожидать, что все попытки угодить жене связаны с суетой определенного рода. А он не любил суеты.

Но потом он подумал о сливочной коже леди Эдит. Нет, «сливочная» – слово неподходящее. Он никогда раньше не видел столь белой кожи. Как лучший пергамент. И решил, что озеро темнее ее глаз, цвет которых был, скорее, похож на можжевеловые иглы.

При этой мысли он ощутил гордость обладателя. Она скоро будет принадлежать ему: мечтательные глаза, белая кожа, розовые губки и все…

Гауэйн сторговался с ее отцом, и размер доли имущества невесты в брачном контракте заставил бы Бардолфа потерять сознание.

Он отдал Гилкристу все, что тот потребовал. Когда желаешь получить жену, не стоит торговаться. Это было бы дурным тоном.

Бардолф снова поднял голову:

– Ваша светлость, не хотели бы вы обсудить условия контракта с мистером Стикни-Эллисом относительно моста, который предстоит построить через Глашхорри? У меня только условия, продиктованные строителями.

Гауэйн кивнул и поудобнее устроился на сиденье. Больше никаких мыслей о леди Эдит: это губительно для дела, и, следовательно, совершенно неприемлемо. Собственно говоря, как только он привезет ее в замок, сделает все, чтобы она больше не отвлекала его.

Он не был до конца уверен, чем занималась его бабушка с утра до вечера – какая-то женская работа: что-то, связанное с бельем, больными, арендаторами… Гилкрист наверняка позаботился о том, чтобы девушку всему обучили. Он немножко сух и неприветлив, этот Гилкрист, но человек порядочный.

Но тут в мысли снова ворвался голос Бардолфа. Гауэйн поднял руку:

– Я предпочитаю, чтобы пролетов было три, а не два.

Бардолф сделал пометку и продолжал монотонно читать. Гауэйн откашлялся.

– Да, ваша светлость?

– Завтра утром в «Морнинг пост» появится объявление о моей помолвке. Дживз заканчивает оформлять соглашения, на которых остановились обе стороны.

У Бардолфа широко открылся рот:

– Ваша светлость, вы…

– Я помолвлен с леди Эдит Гилкрист. Лорд Гилкрист предложил послать объявления в газеты.

Бардолф наклонил голову.

– Могу я предложить мои искренние поздравления, ваша светлость?

Гауэйн кивнул.

– Граф предложил, чтобы свадьба состоялась через пять месяцев. Ожидаю, что вы позаботитесь о всех приготовлениях. Свяжитесь с представителем лорда Гилкриста.

Агент снова кивнул.

– Да, разумеется, ваша светлость.

– Необходимо закончить реконструкцию ватерклозета между моей спальней и комнатой будущей герцогини.

– Конечно, – сказал Бардолф, вытаскивая переплетенный в кожу том. – Далее, я хотел бы обсудить программу разведения лошадей на ферме Дорби. И даже привез с собой книгу со списком племенных кобыл. – Он принялся читать вслух.

Гауэйн втайне изумлялся, насколько сложно ему сосредоточиться. Возможно, дело в новизне ощущений. Вполне естественно, что подобный опыт может отвлечь внимание.

Но удивительнее всего было чувство глубочайшего удовлетворения. Оно проходило через все мысли, как сознание надвигавшейся грозы, оставлявшее свою метку. Теперь Эдит принадлежит ему. Он привезет домой эту необычайно прелестную женщину.

Гауэйну недоставало этого спокойного тепла, а он даже не подозревал об этом. И чувствовал нечто большее и более значительное, чем желание, хотя не был уверен, что это такое. Возможно, алчность. Удовлетворение. Но все это явно не то.

Бардолф откашлялся.

– Да?

– Как я сказал…

Глава 4

Прошло еще два дня, прежде чем Эди почувствовала себя настолько хорошо, чтобы вылезти из постели. Лила все-таки настояла на визите доктора, но тот просто подтвердил все, что уже подсказывал здравый смысл Эди: ей следует оставаться в постели и в темноте. И ни в коем случае не играть на виолончели.

– Отец справлялся, как я себя чувствую? – спросила она в то утро, когда смогла позавтракать вместе с Лилой в ее комнате. На Лиле был пеньюар, тонувший в каскаде шелковых воланов, в котором она выглядела соблазнительной, как персиковый торт.

– Ни разу, – ответила Лила, выбирая очередную виноградину со всей серьезностью дамы, покупающей кольцо с бриллиантом.

Эди села напротив, взяла три ломтика сыра и сунула в рот.

– Животное, – бросила она без особого запала. – Его единственное дитя могло умереть от инфлюэнцы, а он и не заметил бы моей кончины.

– Заметил бы, – уверила Лила, снова изучая виноград. – Вот если я отправлюсь на тот свет, он не заметит, но если ему будет не с кем играть на виолончели, возможно, это произведет неизгладимое впечатление.

– Да съешь уже хоть немного! – не выдержала Эди, и взяв пригоршню виноградин, уронила на колени Лилы.

Эди ничем не могла помочь Лиле в ее несчастном браке, но вся эта ситуация заставляла задуматься о собственном будущем. Когда она вернулась в комнату и легла в горячую ванну, моментально погрузилась в размышления.

Эдит помолвлена с герцогом, лица которого не различит в толпе. Но даже этот факт не особенно ее беспокоил.

С пяти лет ей вдалбливали в голову, что тридцать тысяч фунтов приданого и голубая кровь – залог замужества по сговору родителей с целью производить на свет детей и умножать богатство какого-то отпрыска знатного рода. Она никогда не считала супружескую жизнь чем-то большим, чем содружество, будем надеяться, понимающих друг друга людей.

Однако Эдит определенно не хотела переживать драму, сопровождавшую брак отца и Лилы. Оставалось лишь надеяться, что мужчина с очаровательным шотландским выговором окажется таким же здравомыслящим, как она сама.

Но несмотря на ее раздражение из-за столь поспешного предложения без традиционного ухаживания, Эди считала, что это очко в пользу Кинросса, поскольку в его решении ничто не было связано с ее личностью. Вполне вероятно, что он решил жениться на ней еще до бала и танцевал с Эди просто для того, чтобы убедиться, что у нее нет горба или деревянной ноги.

Эди опустилась пониже, так что вода дошла до подбородка. Она нашла это объяснение столь поспешно сделанного предложения весьма ободряющим. Импульсивный человек ей ни к чему. Она предпочитала думать, что Кинросс принял обоснованное решение.

Она НИКОГДА не хотела столкнуться с эмоциональной бурей, окружавшей ее отца и Лилу. Никогда.

Ее мачеха имела несчастье влюбиться, возможно потому, что граф ухаживал за ней с таким неожиданным для него пылом. Если бы Лиле было все равно, она не флиртовала бы с другими мужчинами, чтобы привлечь внимание графа. И если бы он не любил ее так, то и не злился бы на ее поведение. Но Эди и Кинросс наверняка избегнут этого порочного круга, установив несколько основных правил семейной жизни.

Но зачем ждать следующей встречи? Возможно, совсем неплохо выразить свои мысли на бумаге.

Чем больше Эдит думала об этом, тем больше ей нравилась идея обмена письмами. Она напишет нареченному и изложит все, что считает признаками успешного брака. Он сейчас в Брайтоне? Прекрасно! Она пошлет туда грума с письмом. У посланца уйдет на поездку всего день, если сесть в почтовый дилижанс. Герцога, который путешествует с двумя экипажами и восемью лакеями, найти будет нетрудно.

Накинув халат, она подождала ухода горничной, прежде чем сесть за письменный стол. Нужно изложить свои требования как можно тактичнее. И первое – взаимное уважение. И много времени наедине: ей не нужен муж, который постоянно ходит по пятам и мешает игре на виолончели.

Самый деликатный предмет – любовницы. Насколько она поняла, у джентльменов они обычно бывают. У Эдит нет сильных возражений: вряд ли обеты между чужими людьми, мотивированные властью и деньгами, могут быть священны и нерушимы. С другой стороны, она не хотела, чтобы муж обращался с ней с учтивым пренебрежением, как отец с Лилой, отсутствовал по ночам и так далее. И она определенно не желала заполучить болезнь от женщины, находящейся на службе у мужа, если это правильное обозначение подобного соглашения.

Эди вынула лист бумаги и помедлила. Стоит ли указать, что подобная болезнь может стать основанием для разрыва помолвки? Но отец наверняка уже задал подобный вопрос. Она сделала мысленную заметку проверить это и за час написала две страницы. Перечитала и нашла содержание вполне удовлетворительным.

Письмо было почтительным, но искренним. По мнению Эдит, честность была важнее всего в отношениях мужа и жены. Если бы только отец сказал Лиле, что отчаянно любит ее и его ранит ее флирт с мужчинами… И если бы только Лила сказала отцу, что изголодалась по его любви и ужасно опечалена из-за невозможности выносить ребенка…

Что ж, зато у Эдит с шотландцем будет настоящий союз вместо бесконечных битв, скрепленных обручальным кольцом.

Она позвонила в колокольчик и отдала послание дворецкому Вилликинсу с приказом немедленно доставить его в Брайтон.

К следующему утру за завтраком оказалось, что отношения между отцом и Лилой еще более ухудшились.

– Он и прошлой ночью не пришел к тебе? – спросила Эди, поняв, что мачеха плачет.

Слеза скатилась по щеке Лилы, и она яростно ее смахнула.

– Он женился на мне только потому, что я была молода и, возможно, плодовита. А теперь, когда выяснилось, что я бесплодна, он не видит причин оставаться со мной!

– Это совершенная чушь! Он никогда не стремился иметь сына-наследника и любит моего кузена Магнуса.

Эди протянула ей носовой платок.

– Ошибаешься. Он ненавидит меня, потому что я не родила ему ребенка.

– Ничего подобного, Лила. Он вовсе не ненавидит тебя.

– И он решил, что я изменила ему с лордом Грифисом.

– Грифисом? Что это взбрело отцу в голову? Впрочем, Грифис смазлив, и я понимаю, почему его лицо может вызвать ревность.

– Мне все равно, насколько он смазлив! Я не нарушала брачных обетов! – пробормотала Лила прерывающимся голосом. – Я всего лишь позволила Грифису два-три раза отвести меня к ужину, когда твой отец не сопровождал меня на бал. Я понятия не имела, что люди сплетничают!

– Думаю, папа ревнует, потому что Грифис твой ровесник. Как неприятно думать, что кто-то сплел такую ужасную ложь!

– Джонас поверил злым языкам, даже не расспросив меня. А теперь он… он не хочет иметь со мной ничего общего и говорит, что мне следует ехать в деревню и попросить любовника сопровождать меня. Но у меня НЕТ любовника!.. – Фраза оборвалась на громком всхлипе. – Он твердит, что мне следовало быть благоразумнее.

– Это абсурд, и я так ему и скажу.

Лила схватила ее за руку.

– Не нужно! Так нехорошо! Ты его дочь!

Эди нахмурилась:

– Но кто еще способен наставить его на путь истинный? Это следствие наших отношений. Как в «Гамлете». Моя гувернантка много лет пыталась вбить мне в голову эту пьесу. Правда, осталось не слишком много, но я помню, как Гамлет стонал: «Наш век расстроен: О, несчастный жребий! Почто же я рожден его исправить?» Ну или что-то в этом роде.

– Джонас ужасно оскорбится, если ты упомянешь об этом, – пробормотала Лила икая. – Кроме того, он тебе не поверит. Не больше, чем мне.

Эди встала, уселась рядом с мачехой и обняла Лилу за плечи.

– О милая, он такой глупец. И любит тебя, я это знаю.

– Не любит. Вчера ночью я застала его в передней, и он сказал, что жалеет, что женился на такой гусыне, как я Думаю, он нашел себе другую, – сказала Лила. Голос ее снова дрогнул: – Я просто уверена, потому что он вышел и не вернулся.

Когда Лила, наконец, перестала плакать, Эди объявила:

– Погоди минуту, дорогая. Я сейчас приду.

Она выбежала из комнаты и помчалась по коридору. Виолончель стояла в гостевой спальне, служившей Эди комнатой для упражнений. Она подняла инструмент и уже медленнее отнесла в комнату Лилы. Та свернулась в углу дивана, временами все еще всхлипывая. Эди села на стул с прямой спинкой и расправила юбки так, чтобы установить виолончель между ногами. Эта позиция была наилучшей для правой руки со смычком, но, конечно, так сидеть на публике было нельзя. Правда, Лилу нельзя было назвать публикой.

Эдит тщательно установила виолончель и коснулась смычком струн. После четырехдневного перерыва первые звуки прозвучали благословением. Она настроила инструмент и начала. В воздухе прозвенели две восьмушки и одна половинка.

– Это моя любимая? – сдавленно прохрипела Лила.

– Да, «Даруй нам мир».

Канон полился со струн как гилеадский бальзам, всегда величавый, всегда размеренный. Радость, сдержанная, но несказанная.

Может, все дело было в днях вынужденного отдыха, но пальцы Эди ни разу не споткнулись, смычок скользил по струнам под идеальным углом. А музыка заставляла сердце слушателя петь.

В конце игры она услышала глубокий вздох Лилы. Эди улыбнулась ей, снова наклонила голову и заиграла «Зиму» из «Времен года» Вивальди, над которой работала до болезни.

Когда Эдит почти закончила (и, будем честны, почти забыла о Лиле), дверь открылась. Эди подняла глаза – на пороге стоял отец.

Он смотрел на жену. Распущенные золотые волосы закрывали лицо Лилы. Но зажатый в руке платок говорил сам за себя.

Эди почти сочувствовала отцу. Он был высок, широкоплеч и красив и ненавидел слышать нечто подобное в свой адрес. Он любил думать о себе, как о человеке сильном, властном, а не простом смертном.

И в этом-то вся беда и заключалась. Главным для него была логика, но когда речь заходила о Лиле, он оказывался совершенно нелогичным.

– Хорошо сыграно, – заметил он, переводя взгляд на Эди. – Не идеально, поскольку последние такты отмечены как «аллегро». Ты слишком затянула.

Эди взглянула на Лилу, но единственной реакцией на голос мужа было свернуться еще туже.

– Могу я попросить оставить меня наедине с женой? – бросил он так же бесстрастно, каким оставалось его лицо. В этот момент он уставился на Эди, которая так высоко подняла платье, что виднелись колени. – Дочь!

– Отец!

Эдит выдвинула виолончель вперед и встала. Юбки снова упали до пола. Потом сунула смычок подмышку, подняла инструмент и повернулась к мачехе.

– Лила, дорогая, как только решишь удалиться в деревню и начать жизнь, полную нескончаемого разврата, скажи мне, я буду готова отправиться с тобой.

Отец прищурился, но она промаршировала мимо него и вышла в коридор. Полчаса спустя, после того как она потребовала и съела завтрак, – еще один завтрак, поскольку первый остался нетронутым, – началась работа над виолончельными сюитами Баха.

Раздражение не идет на пользу музыке. Эдит считала, что это не позволяет выразить замысел композитора. Ей приходилось начинать три-четыре раза, пока она, наконец, вложила в ноты все эмоции, которые, по ее мнению, обуревали Баха. Не свои собственные.

В какой-то момент Эдит прервалась, чтобы съесть ленч, принесенный горничной. К тому времени она работала над виолончельной сонатой Боккерини, оказавшейся такой сложной, что приходилось все время останавливаться и заглядывать в ноты.

К четырем правая рука ныла, но Эдит наполняло чувство глубокого удовлетворения.

Несмотря на слезы Лилы, день выдался прекрасным.

Глава 5

Гауэйн, не веря глазам, смотрел на разложенные на столе страницы. Письмо было написано твердой рукой: чересчур твердой для женщины. Его бабушка, например, писала изящным почерком, украшенным завитушками. Но тут не было никаких завитушек. Как и вообще не было ничего женственного.

Собственно говоря…

Он прищурился. Трудно поверить, что это написано женщиной. Слишком прямое, слишком откровенное, слишком требовательное.

Не такого рода письмо, которое могло бы прийти от нежного цветка, с которым он танцевал. Не от леди, скромно опустившей глаза, когда ее отец объявил, что принял предложение герцога. Тогда в лице леди Эдит не было ни намека на несогласие или мятеж.

Гауэйн снова взял письмо. В принципе в нем не было ничего мятежного. Оно было…

Оно было похоже на некий договор. Контракт. Эдит использовала фразу «Я бы просила», когда явно имела в виду «Я требую».

«Я бы просила Вас не содержать любовниц и не участвовать в подобных развлечениях, пока мы не произведем на свет требуемое количество наследников (число которых будет определено по взаимному согласию) и не прекратим брачные отношения, что рано или поздно обязательно случится. Мне крайне не хотелось бы приобрести болезнь интимной природы».

Стантон уже прочитал этот абзац четыре раза, но все-таки перечитал снова. «Подобные развлечения? …Любовница? …Прекратить брачные отношения?..» Возможно, да, когда он умрет. Тот факт, что между ними пока не начались эти отношения, не означал, что он не питает к ним интереса. Скорее, наоборот.

У него даже имелся целый список того, что ему не терпелось попробовать на деле. Вместе с женой, которая, очевидно, вообразила, что будет ложиться с ним в постель по расписанию, причем крайне ограниченному.

«Поскольку я не питаю особого интереса к радостям плоти, то в этом отношении не дам Вам повода для беспокойства».

Она выражалась, как монахиня. Ладно, против этого заявления Гауэйн не возражал. Он вполне может соблазнить ее, пробудив интерес к радостям плоти. Или проведет всю жизнь, пытаясь сделать это.

Но ее следующее предложение было куда более обескураживающим:

«Предлагаю не думать о наследниках ближайшие три года. Хотя пять – было бы лучше. Мы оба молоды и не должны волноваться о возрасте как факторе воспроизведения себе подобных. Я не готова к этим тяготам. И откровенно говоря, у меня просто нет для этого времени».

Гауэйн долго смотрел на написанное. Эдит не хотела детей? Но что, черт возьми, она делает целыми днями, если у нее нет времени на детей? Он вполне готов иметь детей сейчас. Его сводной сестре Сюзанне пять лет, и ей не помешает иметь племянников.

Более того, и через пять лет работа по управлению поместьем не станет легче.

С другой стороны, следующий абзац ему нравился:

«Уверена, что Ваши обязанности многочисленны и тяжелы. Предлагаю днем не обременять друг друга своим обществом. Я заметила, что многие ссоры и раздоры в семье происходят от навязчивости одного из супругов. Прошу не считать мое предложение оскорбительным. Поскольку мы совсем не знаем друг друга, я просто предлагаю один из рецептов счастливого брака».

Тут Гауэйн с ней согласен. Но это немного отдает пуританством. Нет, более чем. Все же если бы он захотел написать нечто подобное, – чего никогда не сделает, поскольку было что-то неприятное в том, чтобы излагать это на бумаге, – вполне вероятно, что сам вставил бы этот абзац. Или что-то в этом роде.

Но именно последняя часть письма вызывала желание ощериться и зарычать, словно на бесцеремонно вторгшегося в свой дом безумца.

«Наконец, я хотела заметить, что очень ценю манеру, в которой Вы разделались с процедурой ухаживания. Хотя сначала я была удивлена, но по размышлении должна сказать, что уважаю Ваше здравомыслие в подобных вещах. Полагаю, Вы разделяете мое мнение о браке: это контракт, выполняемый ради продолжения благородного рода и благоденствия общества в целом. Это праздник, который следует уважать и которым можно взаимно наслаждаться. Но не стоит выставлять напоказ чрезмерные эмоции. Я сама терпеть не могу конфликтов в доме. И считаю, что мы можем избежать множество неприятных сцен, спокойно объяснившись друг с другом, перед тем как принести обеты».

Короче говоря, Эдит не любила его, не собирается любить и считает, что любовь в браке – ненужная роскошь.

Ярость, которую Стантон испытывал, была совершенно неуместной и неприличной. Ведь это он отбросил мысли об ухаживании, закрыл дверь гостиной, полной мужчин, и фактически подкупил ее отца, ради того чтобы тот отдал ему руку дочери.

Но тем не менее чувствовал себя оскорбленным.

Нет. Не оскорбленным. Взбешенным. Оскорбление – это для жалких людишек, чьи чувства легко ранить. Но его чувства не мог ранить никто.

А Эдит еще не закончила:

«Буду крайне благодарна, если Вы ответите на письмо. Уверена, у Вас найдутся свои просьбы, и я готова их рассмотреть».

«Готова их рассмотреть?!»

В груди вырос огромный ком ярости. Она считает, что Гауэйн опозорит свои брачные обеты, взяв любовницу? Намерена рассмотреть его просьбы?!

И она вообразила, что он будет о чем-то просить? Он чертов герцог! И не просит, а приказывает!

Гауэйн почти никогда не выходил из себя. Вскинутой брови было более чем достаточно, чтобы усмирить любого, вселить сознание того, что в руках герцога – его судьба. Ему стоит сказать лишь слово, и человека бросят в тюрьму. Не то чтобы он был на это способен, но у него была власть, заставлявшая повиноваться.

Выражение ярости – орудие тупое, и такое же неуклюжее, как и ненужное. И Стантон прекрасно сознавал, что в тех редких случаях, когда терял терпение, мог наговорить много того, о чем позже жалел.

К несчастью, это был именно такой случай: гнев бросился в голову. Письмо леди Эдит было крайне неуважительным к его персоне, титулу и предложению выйти замуж.

Гауэйн сел за письменный стол и выхватил из стопки листок бумаги для писем. Ткнул пером в бумагу, разрывая ее.

Он предложил сделать леди Эдит герцогиней. Не просто герцогиней, а герцогиней Кинросс! Один из самых старых, самых уважаемых в Шотландии титулов, который никогда не принадлежал англичанке. Никогда!

Может, для этого были веские причины.

Он взял другой листок и начал писать.

«Леди Эдит!

Возможно, во мне говорит шотландец…»

Нет. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя неловко из-за его несчастной национальности. Это не ее вина. И поскольку это его идея – связать судьбу с благородным английским семейством, – не стоит придираться к ее происхождению.

Гауэйн глубоко вздохнул. Нужно сохранять чувство юмора. Его невеста казалась девушкой практичной, с юмором сони, но он так и не спросил ее, наслаждается ли она жизнью. Просто взглянул в темно-зеленые глаза и пообещал ее отцу долю имущества, достойную принцессы.

Должно быть, он жестоко ошибся, но сейчас уже слишком поздно. Он сам полез в эту ловушку, обручившись с угрюмой, злобной, узколобой детоненавистницей.

Но тут Стантон представил изгибы ее фигуры и эти глаза… и разом приободрился. Может, им следует держаться подальше друг от друга, если не считать постели.

Стараясь думать только об этом, он снова взялся за перо:

«Леди Эдит!

Благодарю Вас за письмо. Откровенно объяснившись, Вы оказали мне честь. Позвольте изложить, чего я ожидаю от этого брака.

1. Я намереваюсь каждую ночь осуществлять право мужа в Вашей постели, пока нам не исполнится по девяносто лет… в крайнем случае восемьдесят девять.

2. Похотливая стрелка часов шотландца всегда стоит на двенадцати. Короче говоря, я буду прерывать Ваши дневные занятия только ради одного.

3. Я возьму любовницу, когда Вы возьмете любовника, не ранее того.

4. Дети рождаются по воле Божьей. Я не собираюсь надевать на свои интимные места свиную кишку, если Вы предлагаете именно это.

5. Мне интересно знать, Вы в своем уме? Брачный контракт подписан, так что мой вопрос – это не мольба о свободе. Однако можете считать его выражением искреннего любопытства».

Гауэйн впервые писал в столь язвительном тоне, поскольку у герцога редко выдается случай писать иронические послания кому-то, кроме самых близких.

Собственно говоря, граф Чаттерис, на чью свадьбу он скоро отправится, был одним из немногих, кто обращался к нему по имени. Они стали друзьями в основном потому, что не любили привлекать к себе внимание. Много лет назад, когда отец Чаттерис был жив и часто вытаскивал его на летние домашние приемы, на которых детям для взрослых приходилось разыгрывать сценки, он и Чаттерис играли деревья, которые двинулись на Дунсинан и испугали Макбета. С тех пор они безмолвно согласились, что находят друг друга вполне выносимыми.

Стантон подписал письмо полным титулом: Гауэйн Стантон из Крэгивара, герцог Кинросс, вождь клана Маколеев. Потом он взял воск, которым почти никогда не пользовался, и запечатал письмо герцогской печатью.

Получилось впечатляюще. Отлично.

Глава 6

Отец и мачеха Эди, очевидно, помирились: отношения из ледяных перешли в прохладные.

– Он по-прежнему не спит со мной, – призналась Лила несколько дней спустя за вторым завтраком. Граф должен был присоединиться к ним, но так и не показался.

Эди вздохнула. Ей не нравилось обсуждать интимные забавы отца, но кому еще может исповедаться бедняжка Лила?

– Все та же проблема? Считает, что в свободное время ты отдаешься Грифису?

– Он сказал, что верит мне насчет Грифиса. Но, как ты заметила, этот факт не побудил его ночевать дома.

В комнате появился Вилликинс с маленьким серебряным подносом для писем.

– Прекрасно! – обрадовалась Лила. – Полагаю, это приглашение на вечер к генералу Ратленду. Миссис Блоссом сказала, что будет рада видеть меня в своей ложе.

– Письмо для леди Эдит, – объявил дворецкий, обходя вокруг стола. – Завтра грум вернется за вашим ответом.

Эди взяла письмо, оказавшееся посланием от герцога на толстой бумаге, пахнувшее золотыми соверенами и запечатанное толстым сгустком красного воска.

– Это от Кинроссса? – спросила Лила, откладывая вилку. – Полагаю, для обрученной пары вполне прилично переписываться, но мою мать хватил бы…

Она продолжала говорить, пока Эди ломала печать и разворачивала листок.

Прочитав письмо, она помедлила и перечитала снова. Осуществление права мужа вполне понятно, хотя у человека явно мания величия. Девяносто лет?

Эдит фыркнула. Стоит взглянуть на ее отца, а ему только сорок или около того. Ответ Кинросса на вопрос о любовнице был точно таким, какого желала бы всякая женщина. Но «свиная кишка»? Как может это помешать зачатию?

А вот пятый, последний пункт она перечитывала снова и снова. У будущего мужа действительно есть чувство юмора. Эди по достоинству оценила его сарказм. Мало того, письмо позволило ей увидеть супружескую жизнь с абсолютно другой стороны.

– Что он пишет? – спросила Лила, подперев рукой голову. – У меня ужасно болит голова, и я не способна читать, так что просто перескажи.

– Хвастается, что мы будем танцевать в постели до девяноста лет.

– Значит, он не такой сухарь, как я думала. Звучит идеально! И так непохоже на твоего отца!

Эди сложила письмо. Это не похоже на объяснение в любви, но поскольку оказалось первым письмом будущего мужа, нужно его сохранить. И ответить.

– Возможно, вы с отцом могли бы здраво обсудить все моменты разлада в вашем браке? И подумать, как их избежать?

Лила подняла голову ровно настолько, чтобы прищуриться на падчерицу, но тут же уронила снова.

– Когда ты говорила это, выглядела такой же чопорной, как твой отец.

– В самом деле?

Мысль была неприятной.

– Прости.

– Разговоры нам не помогут. Мы общаемся на более интимном уровне. А это означает, что последнее время мы совсем не общаемся.

– Кстати, ты не знаешь, что может означать «похотливая стрелка часов»?

– Не имею ни малейшего понятия. Отец будет недоволен, узнав, что твой жених написал такое грубое письмо. Кинросс не имел в виду ничего неприличного, надеюсь?

Эди широко улыбнулась.

– Хочешь сказать, мне не следует говорить отцу, что герцог заявил, будто указанная стрелка всегда стоит на двенадцати?

Лила снова подняла голову.

– Он это написал? Черным по белому? На двенадцати?!

– Так и есть.

Эди развернула письмо и перечитала снова. Оно нравилось ей все больше. Если бы она не подхватила эту лихорадку, вполне возможно, наслаждалась бы беседами с герцогом. Теперь же, когда она выздоровела, было ужасно досадно сознавать, что скорее всего очаровала будущего мужа своим молчанием, которое ее нормальным состоянием решительно не являлось.

В этот момент открылась дверь – и вошел отец.

– Простите за опоздание. Леди Гилкрист, вы хорошо себя чувствуете? – спросил он, позволяя лакею положить ему на колени салфетку.

– Голова болит. Джонас, этот жених, которого вы выбрали для Эди, прислал ей абсолютно неприличное письмо. Думаю, он…

– Вовсе нет, – перебила Эди. – Герцог Кинросс написал вполне достойный ответ на мое послание.

Отец прищурился.

– Неприлично писать его светлости. Если тебе нужны были какие-то сведения, я мог бы передать твою просьбу.

– Да, но, Джонас, написал бы он тебе о похотливых стрелках, которые стоят на двенадцати? – вмешалась Лила.

– Что?!

Отец был мастером задавать громоподобные вопросы.

– Кинросс имел в виду свою национальность, – объяснила Эди. – Он пишет, что у шотландца похотливая стрелка часов всегда стоит на двенадцати.

К ее удивлению, негодования на отцовском лице мгновенно не стало.

– Он цитирует Шекспира, – пояснил граф, поднимая вилку. – Омерзительная фраза, произнесенная персонажем сомнительной репутации, но тем не менее это Шекспир.

– Но я не понимаю значения, – пожаловалась Эди.

– Естественно, не понимаешь. Подобные идиомы не для слуха молодой благородной леди.

Он положил вилку.

– Я хотел, дочь моя, упомянуть о том, что среди шотландцев, возможно, царит более свободная атмосфера, чем та, к которой ты привыкла.

– Так выражение насчет стрелки неприличное?

Эди становилось ясно, что ей неизвестно практически ничего о том, что касается брачной постели.

– Не смей повторять это выражение! Оно не должно исходить из уст дамы! – взорвался отец.

Лила подняла голову. Глаза лукаво блестели. Так, как раньше, в первые месяцы их брака.

– Вы будете разочарованы слышать это, Джонас, но женщины достаточно часто обсуждают этот орган. В зависимости от размеров упомянутого органа, можно называть его стрелкой, иглой или дротиком. Есть еще и булавка: термин, используемый в исключительно несчастных обстоятельствах. Но можно говорить и о копье.

Она смахнула волосы с лица, чтобы лучше видеть реакцию мужа.

– Эта беседа непростительно вульгарна! – резко заявил граф.

– Меч, орудие, боевой топор, – добавила Лила с еще более жизнерадостным видом. – Эди скоро станет замужней женщиной. Нельзя обращаться с ней, как с ребенком.

Эди мысленно застонала. Они снова вернулись к тому, с чего начали. Отец должен был жениться на пуританке!

К счастью, в ее женихе наблюдались признаки жизни. Если она разразится потоком шуток относительно копий, он вполне может рассмеяться. К сожалению, она вряд ли поймет и половину шуток, особенно если он заимствует их из Шекспира. Эдит не особенно разбиралась в литературе. У нее просто не было времени на чтение.

– Из какой пьесы эта цитата? – спросила она.

– «Ромео и Джульетта», – пояснил отец.

Возможно, стоит наскоро просмотреть пьесу, перед тем как писать ответ Кинроссу. По правде говоря, читатель из нее никакой.

– Давайте сменим тему. Мне действительно нехорошо. Как по-вашему, это чахотка? Возможно, очень слабая, но достаточная, чтобы я падала в обморок при виде очередной пышки?

– Вы…

Граф едва успел сдержаться.

Эди быстро перехватила разговор, прежде чем отец скажет то, о чем позже пожалеет. Хотя вряд ли пожалеет…

– Я с нетерпением жду встречи с Кинроссом, – объявила она, и могла поклясться, что увидела огонь желания в глазах отца, когда тот смотрел на Лилу. Но как это может быть? Он вечно критикует жену. Нападает за неосторожные и импульсивные замечания, срывающиеся с ее губ.

– Надеюсь, вы с герцогом будете счастливы, – заметил отец.

– И надеюсь, у вас будут дети, – добавила Лила. – Много детей.

Молчание, последовавшее за этими словами было таким отчаянно напряженным, что Эди вскочила и, пробормотав извинения, вылетела из комнаты.

Лила и отец, несомненно, любили друг друга, когда поженились. Но теперь он начал критиковать те же качества жены, которые прежде обожал. Хуже всего было чувство разочарования, так и висевшее в воздухе вокруг них.

Именно подобной ситуации им с Кинроссом следует избегать. Так что разумная беседа крайне необходима.

Глава 7

Гауэйн не проводил время в ожидании ответа из Лондона. Это было бы низко и недостойно его. Кроме того, он послал письмо с одним из самых доверенных грумов, с приказом подождать ответа. Поскольку он точно знал расстояние от Лондона до Брайтона, не было необходимости и дальше думать об этом деле.

Но только…

Он легко распознал эту неуместную эмоцию. Похоть. Впервые за двадцать два года его жизни. Он ненавидел мысль о том, чтобы платить деньги за близость, и смесь брезгливости и благородства мешала ему принять откровенные приглашения замужних женщин. Более того, тогда он был помолвлен и ждал, пока Розалин достигнет совершеннолетия. Он определенно испытывал желание, но оно никогда не брало над ним верх.

Это было до того, как он встретил леди Эдит.

Теперь Стантон отпустил поводья и его чувственный аппетит оказался воистину ненасытным. Он едва мог спать, потому что мечтал о пухлых ножках, переплетенных с его ногами. Его мысли и игра воображения могли бы заставить священника побледнеть.

Гауэйн не мог справиться с собой даже в тех случаях, когда ситуация, как сейчас, требовала рационального мышления. Он и Бардолф работали в отдельной гостиной отеля «Нью Стайн» перед началом совещания с банкирами из «Помфриз-банка». Он читал и подписывал письма, пока Бардолф озвучивал отчет одного из своих помощников.

Гауэйн подписал все, что Бардолф положил перед ним, одновременно представляя, как отвезет жену в свой замок в Крэгиваре, где жили целые поколения вождей кланов. В постель, где его предки осуществляли свои браки.

Эдит лежит под ним, волосы разметались по кровати смятым старым китайским шелком. Он наклонился, чтобы ласкать ее, гладить обнаженное плечо, сливочно-белую кожу… а потом стал целовать как одержимый, и ее глаза открылись, а веки отяжелели от желания.

– Ты моя! – рвался из горла крик.

А она…

В чувства его почти привел кашель Бардолфа.

Гауэйн замер, с ужасом сознавая, что его брюки опасно натянулись под напором вздыбленной плоти. Слава богу, между ними письменный стол!

Он медленно протянул руку и взял письмо, ожидавшее подписи.

– Свадьба Чаттериса, – заметил он, глядя на страницу и тихо радуясь, что голос звучит ровно, хотя несколько хрипловато.

Бардолф кивнул.

– Ваш подарок в виде оленьей туши и двенадцати гусей уже отослан. В этой записке вы принимаете приглашение остановиться в Фениморе. Полагаю, список гостей будет таким длинным, что многим придется останавливаться в ближайших гостиницах.

Гауэйн окунул перо в чернильницу, но держал его над письмом на секунду дольше, чем следовало бы: с кончика упала большая капля и плюхнулась на бумагу. Секретарь издал звук, напоминавший треск сухой ветки под ногой.

– Я поеду с небольшим сопровождением: вы, Сандефорд и Гендрих, – решил Гауэйн, отодвигая письмо, которое надлежало переписать. – Вчера вечером я прочел отчет Гендриха по текстильной фабрике в Вест-Ридинге, так что пришло время его обсудить. Когда доберемся до Кембриджа, вы трое сможете вернуться в Лондон. Пусть Сандефорд едет на Королевскую биржу, но сначала я бы хотел выслушать его мнение насчет покупки акций предприятия по производству осветительных приборов в Бирмингеме.

– Плюс еще грумы, – пробормотал Бардолф под нос, делая заметки. – Три экипажа вместо четырех. Нужно положить постельное белье и фарфор, хотя вряд ли они понадобятся в Фениморе.

– Я еду на прогулку верхом, – объявил Гауэйн, вставая.

Бардолф сразу же привычно нахмурился.

– Но нам нужно просмотреть еще четырнадцать писем, ваша светлость!

Но Гауэйн, не отвечая, вышел из комнаты. Возможно, верх взял шотландский нрав. Он чувствовал себя сильнее и энергичнее, чем раньше, а в мозгу теснились нежные слова и безумные образы. Ему хотелось увезти жену в лес, уложить на белую ткань среди поля фиалок. Хотелось слышать ее голос на открытом воздухе: подобный крику птицы победный крик женщины, получившей наслаждение. Хотелось…

Больше Стантон не желал быть благоразумным. Сидеть в душной комнате и читать остальные четырнадцать писем, прежде чем украсить каждое длинной и утомительной подписью.

Напрасно он твердил себе, что Эдит – соня без малейшего чувства юмора. Откровенно говоря, юмор не входил в те многочисленные планы, которые он имел на нее. Образы расцветали в сердце, подобно розам, и каждый противоречил серьезному тону ее письма.

Гауэйн хотел осыпать ее подарками, но все, что он мог придумать, казалось недостойным этой леди. Если бы можно было вышить рай на ткани из золотого и серебряного цветов, он бы бросил это полотно к ее ногам…

Нет, он положил бы на эту ткань Эдит, нежно, как Елену Троянскую, а потом стал бы медленно любить.

Стантон окончательно сошел с ума.

Его воображение расцветало метафорами, описывавшими женщину, которую он видел едва ли больше часа. Позже в ту ночь он проснулся от сна, в котором Эдит протягивала ему руки, а жидкое золото ее волос ниспадало почти до талии.

– Ах, дорогая, – говорил он ей, – я запутался в твоих волосах.

Неужели он сказал это вслух? Гауэйн бы никогда не совершил такой глупости.

Он действительно потерял разум.

И знал, почему. Очевидно, у него слишком долго не было женщины, и в результате он помутился рассудком. Целомудрие противопоказано мужчине: ослабляет его мозг. Более того, хотя раньше Стантон всегда чувствовал себя уверенно в постели, внезапно представил, как неуклюже действует, как чувствует себя глупо и неловко…

Черт!

И тут пришло письмо.

«Ваша светлость!

Я счастлива получить ответ на мой вопрос относительно связей с другими женщинами. Приятно знать, что, хотя природа создала Вас для плотского удовольствия, Вы готовы предоставить целых шестьдесят лет указанной деятельности в мое распоряжение».

Гауэйн прочитал этот абзац трижды, после чего от души расхохотался. Эдит узнала цитату из Шекспира и ответила в том же духе.

«Опасаюсь, что Вы составили обо мне ложное мнение. Я слишком много улыбалась в вечер моего дебютного бала… поскольку была так больна, что не могла заставить себя говорить.

Я упомянула о своих тревогах моей мачехе, леди Гилкрист, которая твердо уверена, что помолвленной паре не стоит узнавать до свадьбы характеры друг друга. Но поскольку она не разговаривает с моим отцом, я считаю ее крайне ненадежным источником советов, касающихся супружеского счастья».

Если Гилкрист был не способен определить настроение жены с одного взгляда, Гауэйн считал, что все время на свете не поможет им лучше понять характеры друг друга. Но жаль слышать, что Эдит была больна.

«Я также спешу заверить Вас, что не безумна, хотя мои заверения вряд ли имеют цену, тем более что я все равно буду настаивать на своем здравом рассудке. Нам следует оставить этот вопрос до следующей встречи на свадьбе Чаттериса. Думаю, Вы найдете меня вполне нормальной, но, увы, не такой загадочно молчаливой, какой я была во время танцев».

В этом письме было столько жизни, что Гауэйн словно слышал ее голос. Вот только не мог припомнить, как он звучит. Стантон умирал от желания увидеть ее сейчас, когда она не больна.

На секунду образ безмятежного ангела дрогнул в его воображении, но Стантон быстро справился с этим. Лучше уж жениться на женщине, считающей, что он создан для ее наслаждения. В тысячу раз лучше, чем жениться на покорной соне, пусть и спокойной.

«Я также признаюсь, что нахожу имя Эдит немузыкальным. Предпочитаю зваться “Эди”.

С самыми лучшими пожеланиями от вашей будущей жены, которая имеет веские причины молиться за ваше крепкое здоровье… учитывая мои ожидания шестидесяти пяти (семидесяти!) лет супружеского блаженства.

Эди».

Глава 8

Фенимор

Дом графа Чаттериса

Кембриджшир

Эди сознавала, что ведет себя необычно. Она привыкла чувствовать сильные эмоции исключительно как реакцию на музыку или спор с отцом. Она гордилась своим самообладанием.

Но теперь, когда оставалось меньше часа до встречи с графом Чаттерисом, его гостями и своим женихом, она была… как бы это выразиться, весьма озабочена. И чувствовала себя так, словно вот-вот вырвется из собственной кожи. Нервы натянулись до предела, и успокоиться не представлялось возможным.

Эдит металась по комнате, отвергая все платья, предлагаемые Мэри. Она была не из тех женщин, которые чрезмерно заботятся о своей внешности. Но это не означало, что она совершенно не сознает силы воздействия на мужчин правильно подобранной одежды.

Вчера Эди не обратила внимания, какие наряды Мэри уложила для нескольких дней пребывания в Фениморе, поскольку все внимание ее было устремлено на ноты Боккерини. Но теперь она здесь, и леди Гонория Смайт-Смит (будущая графиня Чаттерис) только сейчас сообщила, что герцог Кинросс уже прибыл. И совершенно внезапно показалось ужасно важным, в чем именно перед ним предстать.

Герцог будет присутствовать за ужином, и Эдит увидит его впервые с того дня, когда он сделал предложение. От этой мысли лихорадка вернулась с новой силой.

Любая женщина в здравом уме отвергла бы идею появления перед женихом в наряде девственной весталки, и, очевидно, белое платье со скромной оборкой на подоле только подтверждало это правило. После обмена письмами Эдит была вполне уверена, что Кинросс хотел жениться на ком-то, откровенно чувственном. Ком-то, кто прекрасно понимает выражения вроде «похотливой стрелки» – слова, смысл которых ускользал от Эди. Эдит желала взглянуть ему в глаза и увидеть не просто желание – возможно, сладострастие. Если его стрелка окажется не на двенадцати, она будет унижена.

Эдит хотела ослепить его. Но самое глупое заключается в том, что она даже не уверена, что узнает его. Она помолвлена с высоким мужчиной с шотландским выговором, но совсем не может вспомнить его лица.

Все же, его письмо – ТО письмо – сказало ей достаточно, чтобы она решила, что у него смеющиеся глаза. Не распутные, не глаза повесы – просто в них горит огонь желания.

Лишь после того как Мэри перебрала все имевшиеся платья, а Эди отвергла каждое, не найдя в них соответствующего блеска, пришлось сдаться неизбежному и послать горничную к Лиле.

– Можно я надену одно из твоих платьев? – спросила Эди, когда Лила появилась в дверях. – Ненавижу свои туалеты. В них я выгляжу безликой дурочкой.

– Ты прекрасно знаешь, что молодая незамужняя леди должна носить только ткани пастельных оттенков.

Лила пересекла комнату и открыла окно.

– Не курить! – приказала Эди, показывая на стул.

Лила вздохнула и села.

– Я практически замужем. Кинросс здесь, и я просто не могу надеть одно из этих унылых платьев.

Она не знала, как лучше объяснить, но если не увидит желания в его глазах, может разорвать помолвку из чистого стыда. Она не могла отделаться от мысли о том, что, возможно, он предложил ей руку из-за молчания на балу.

– Дорогая, ты – стройная ива, по сравнению со мной, – запротестовала Лила. – Конечно, я тебя понимаю, прекрасно понимаю. К твоим волосам не идут нежные тона. Все же у нас нет времени каким-то чудом переделать одно из моих платьев.

– Мы одного роста. Мои бедра, может быть, немного худее, но грудь такая же.

– Моя грудь совершенно немодно велика. Как и мои бедра.

– Можешь называть свою грудь немодной, если хочешь, но мне моя нравится. И мы почти одного размера. Любое платье подойдет, – настаивала Эди. – Неужели не видишь, Лила? Кинросс не приглядывался ко мне, хотя я ценю тот факт, что он выбрал жену, основываясь на рациональных соображениях. Правда, я его одобряю.

Лила закатила глаза.

– Рациональные соображения – совершенно абсурдная причина для женитьбы. Твой отец однажды сказал мне, что после смерти твоей матери он составил список из шести пунктов, где обозначил качества, необходимые для будущей графини, а я соответствовала пяти из них. И взгляни, чем все обернулось…

– А какой пункт был шестым?

Лила снова встала и подошла к груде платьев.

– Плодовитость, конечно, – бросила она, наклоняясь над нарядами. – Способность производить маленьких графов десятками, если не дюжинами. Как насчет зеленого? Оно не такое скучное, как белые.

– Вы с отцом любите друг друга, – заметила Эди, игнорируя тот факт, что Лила пытается превратить вырез зеленого платья в нечто чувственное, что, разумеется, было невозможно. – Вы просто не…

– …нравимся друг другу, – докончила за нее Лила и одним движением оторвала от выреза кружевную отделку.

– Я в это не верю. Вы нравитесь друг другу. Просто вам следует больше разговаривать. Но пока что оставим в стороне твой достойный сожаления брак. Я пытаюсь сделать все, чтобы мой оказался счастливым. Не хочу, чтобы Кинросс думал, что я нечто вроде вялой лилии.

– После твоего письма вряд ли ему это придет в голову, – покачала головой Лила. – Слава богу, у твоего отца оказалась книга шекспировских цитат. Полагаешь, Кинросс воображает тебя синим чулком, перечитавшим все эти пьесы?

– Скоро он обнаружит, что это не так, – заверила Эди. – Ты решила уничтожить это платье?

Мачеха подняла зеленое платье, с которого спорола белое кружево.

– Если оттянешь рукава, чтобы обнажить плечи, это платье может оказаться очень привлекательным.

– Не желаю ничего привлекательного. Желаю быть такого рода женщиной, которая разбрасывается непристойными шуточками.

– Такой женщине непременно понравилось бы это платье. Возможно, я еще решу убежать от твоего отца и открыть собственную модную лавку.

Эди подошла и взяла наряд.

– Я не могу это надеть. Смотри: ты порвала плечо по шву. Я просто не желаю играть роль девственного лебедя.

– Но ты и есть девственница, – вздохнула Лила. – Думай об этом, как о неизбежном этапе своей жизни. Когда-нибудь ты станешь старой и беззубой, и тебе придется питаться бульоном. К несчастью, мужчины смотрят на женщин, как на новое вино, которое хорошо только, пока его не откупорят.

Эди пыталась осознать это, но не смогла.

– Но я знала женщин замужних, которым за тридцать, и они все равно не носят ничего, кроме белого. Я считаю дам, упорствующих в подобном заблуждении, достойными лишь жалости, – добавила Лила.

Но всякий мог предположить это, взглянув на разницу между белым платьем и смелыми яркими туалетами Лилы.

– Я не протестую против своей девственности, – возразила Эди, возвращаясь на табурет перед туалетным столиком. – Просто не хочу разыгрывать роль скромной, благочестивой леди Эдит, как в то время, когда была больна. Нет, по правде говоря, я делала это всю свою жизнь.

– Твоему отцу это не понравится.

– Мой отец проявил свою власть надо мной, когда подписал брачные соглашения. Теперь мне нужно точно убедиться, что мой муж не посчитает, будто его пригласили играть роль отца.

– Хороший довод, – одобрила Лила. – Полагаешь, разница в возрасте между мной и твоим отцом заставляет его считать меня ребенком?

Эди закатила глаза.

– Неужели до тебя это никогда не доходило?

До Лилы, казалось, дошло только сейчас. Она бросила зеленое платье на кровать.

– У меня есть наряд как раз для тебя. Мэри, пожалуйста, вернитесь в мою комнату и попросите Троттер дать вам винный шелк. Это жертва, дорогая, – обратилась она к Эди. – Я подумывала надеть его завтра вечером, но думаю, тебе оно нужно больше.

Лила подошла к окну.

– Только попробуй вынуть сигару! – вскинулась Эди.

– Вот этот тон – прямое наследие твоего отца. Но это к лучшему: легче будет отдавать приказания, когда станешь управлять замком.

– Я практикуюсь на тебе. Больше никакого курения, пока я рядом.

– Я пытаюсь бросить, – оправдывалась Лила, прислонившись к подоконнику и глядя в окно. – Твоему отцу это не нравится, а пока мы здесь, мне приходится делить с ним комнату.

Эди уже хотела спросить, к чему приводит такая непривычная близость, но тут появилась Мэри с грудой переливающегося шелка в руках.

– Вот оно! – проворковала Лила, поворачиваясь на стук открывшейся двери. – Этот цвет называется «китайская роза». Ну не самый ли восхитительный наряд, который ты когда-либо видела? Темнее киновари, более насыщенный, чем кларет… ну… почти как кларет.

Мэри моментально раздела Эди до сорочки.

– Сорочку можно оставить, но никакого корсета, – заметила Лила, подходя ближе.

Мэри обрушила водопад шелка цвета кларета на голову Эди. Какое приятное ощущение!

Лила сама поправила лиф.

– Ты выглядишь прекрасно. Неотразима! Видишь эти рюши под грудью?

Эди повернулась к зеркалу. Шелк ниспадал изящными складками, открывая ложбинку между грудями. Узкие складки на плече создавали подобие рукава, хотя рукавов фактически не было.

Мэри опустилась на колени и надела на ноги Эди туфельки на высоких каблуках в тон платья.

– По-моему, несправедливо, что ноги у нас одинаковые, а бедра – разные, – заметила Лила.

Эди повернулась в профиль. Платье превращало ее из Классической Девственницы в Классическую Лилу. Груди казались большими. А ноги – длинными. Неплохая комбинация.

– Думаешь, ему понравится?

– Любому мужчине понравится, – уверила Лила тоном, не допускающим возражения. – Ты ослепительна. А теперь – губная помада в тон. Вернись к туалетному столику.

Непривычная высота каблуков что-то творила с равновесием Эди. Будучи больной, она скользила по полу. Сегодня она не будет скользить. Она станет извиваться, а не выглядеть так, будто покачивается из стороны в сторону, как лодка на волнах.

Эффект оказался достаточно женственным, что далеко не всегда удавалось Эди. Конечно, вряд ли можно выглядеть женственно, держа между ногами большой струнный инструмент. Если истинная леди настаивает на чем-то столь возмутительном, как игра на виолончели, нужно бы прижать ее к бедру и играть, сидя боком.

Эди могла сделать это, но не видела смысла. Она, разумеется, не столь глупа, чтобы мечтать стать известным музыкантом. Как дочь графа она играла исключительно ради удовольствия, а это означало, что можно сидеть в более естественной позе.

Да, отец любил виолончель, и Эди унаследовала его детский инструмент, а потом на шестнадцатилетие он купил ей еще один, работы Руджери… но она все-таки остается леди.

Виолончель стала играть роль молчаливой сделки между ней и отцом. Эди оттягивала дебют, как могла, но оба знали, что она выйдет замуж по выбору отца. Она словно дала обещание, а свои обещания всегда держала, высказанные или невысказанные.

Теперь Эди добрела до туалетного столика и села. Сегодня днем Мэри завила ей волосы модными буклями, что очень отличалось от ее вечно растрепанной прически.

Лила подбежала ближе и принялась укладывать букли.

– Ты портишь всю скрупулезную работу Мэри, – запротестовала Эди, когда Лила уложила очередной локон.

– Нет, я делаю тебя немного менее совершенной. Мужчин пугает совершенство. Теперь чуточку губной помады.

Выкрашенные красной помадой губы Эди выглядели в два раза толще, особенно нижняя.

– Тебе это не кажется немного вульгарным? Я совершенно уверена, что отец не одобрит.

Эдит выглядела пугающе непохожей на себя. И чувствовала, что превратилась из больной лихорадкой святой в больную лихорадкой куртизанку.

– Но так надо. Твой отец никогда не понимал, что немного вульгарности – это хорошо.

– Почему?

– Это было бы плохо, если бы ты все еще искала мужа, – пояснила Лила. – Но теперь ты должна произвести впечатление на герцога и довести до его сознания тот факт, что он никогда не сможет владеть тобой.

Эди повернулась, поймала взгляд Мэри и кивнула на дверь. Когда та ушла, Эди заметила:

– Лила, дорогая, не находишь, что подобные методы не сработали на моем отце?

– Какие методы?

Лила забрала ее волосы наверх в искусную прическу, украсила изумрудами и небрежно спустила один локон на плечо.

– Делать все, чтобы мужчина чувствовал, что жена никогда не будет ему принадлежать, по крайней мере, если речь идет о верности и преданности. Думаю, это могло привести к некоторым затруднениям между вами.

Лила нахмурилась.

– Я всегда буду хранить верность твоему отцу. Ему следовало бы знать это. Потому что он знает меня.

– Но если ты постоянно твердишь, пусть и без слов, что никогда не станешь ему принадлежать… Наблюдая за вами, я поняла, что мужчины довольно примитивны, по крайней мере мой отец. Он смотрит на тебя с болью и жаждой обладания.

– Но я заверила его, что не спала с Грифисом. Он должен безоговорочно мне верить. Я его жена.

– Возможно, он нуждается в заверениях, что ты и не заинтересована в том, чтобы спать с любым другим мужчиной.

– Это дало бы ему слишком большую власть, – немедленно выпалила Лила. – Он и без того считает, что владеет мной. Прошлой ночью потребовал, чтобы я бросила курить.

Это Эди не удивило.

– Что ты ответила?

– Отказалась, конечно. Хотя сегодня вообще не курила.

Уголки губ Лилы опустились.

– Брак – дело куда более сложное, чем ты воображаешь. Если только тем и заниматься, что пытаться сделать мужа счастливым, просто доведешь себя до безумия.

Эди поцеловала мачеху:

– Простишь, если я скажу, что буду в хорошей компании? Ты слишком добра к моему ворчливому родителю.

Она взяла перчатки и палантин из прозрачной тафты.

– Нам пора на ужин. Мне не терпится увидеть, как выглядит мой жених.

Глава 9

Гауэйн вошел в гостиную рано и беседовал с целой толпой родственников Смайт-Смитов, пытаясь притвориться, будто не умирает от скуки.

На балу у Гилкристов он был облачен в английский костюм: вышитый камзол, накрахмаленный галстук и шелковые панталоны. Но после словесной перепалки с Эди решил предстать перед ней самим собой, не притворяться англичанином.

Стантон надел килт Кинроссов и плед цветов вождя клана Маколеев. Так ему было удобно. В окружении тощих глупых англичан с прикрытыми коленями его голые ноги, свободные от оков брюк, казались вдвое сильнее.

Рядом остановился Маркус Холройд, граф Чаттерис.

– Кинросс, как я рад видеть вас. Моя невеста сообщила, что вы недавно обручились.

Гауэйн наклонил голову.

– Да, с леди Эдит Гилкрист.

– Мои самые наилучшие пожелания! Насколько я понимаю, она талантливый музыкант. Вы тоже играете?

Гауэйну стало стыдно: он понятия не имел об увлечениях леди Эдит, не говоря уже о талантах.

– Такой же музыкант, как ваша бесценная невеста?

Стантон как-то присутствовал на утреннике, где играли Смайт-Смиты, и надеялся больше никогда не услышать столь нестройной какофонии. Если его жена – музыкант того же калибра, он будет умолять ее не играть.

– Я не имел удовольствия слышать игру леди Эдит, – ответил Чаттерис, который и бровью не повел, услышав весьма сдержанную характеристику музыкальных дарований невесты.

У двери началось нечто вроде суматохи.

– Это Гонория, – сказал Чаттерис. Гауэйн глянул на него. В глазах графа светилось спокойное желание.

Странно. Браки среди аристократов обычно не заключались по любви. Но Чаттерис немедленно подошел к Гонории.

«Где леди Эдит, черт побери?» Гауэйна уже тошнило от похотливых взглядов женщин, одобрявших килт явно по вполне определенным причинам. Очевидно, их интересовало, что у него под килтом.

Граф Гилкрист вошел в гостиную и приблизился к Гауэйну слегка неуклюжей, скованной походкой.

– Ваша светлость, – сказал он, слегка наклонив голову.

– Скоро мы станем родственниками, – сердечно заметил Гауэйн, протягивая руку. – Приятно видеть вас, Гилкрист.

Граф сжал и тут же отпустил его пальцы.

– Думаю, вы будете рады видеть мою дочь после разлуки. Хорошо, что вам предстоит лучше узнать друг друга перед свадьбой.

– Собственно говоря, нам следует обсудить дату церемонии. Я бы хотел пересмотреть продолжительность помолвки.

– Я не одобряю поспешных браков, – ответил Гилкрист. – По моему мнению, помолвку бы следовало растянуть до года.

Гауэйн не возражал бы… до того, как он и Эди обменялись письмами. Но теперь…

– Я уже упоминал о своей осиротевшей сводной сестре. Не хотелось бы оставлять ее без матери на целый год.

Леди Гилкрист присоединилась к ним. Гауэйн повернулся и поклонился, выпрямившись как раз вовремя, чтобы поймать открытый взгляд Гилкриста на жену. Взгляд, смутивший Гауэйна: граф, фигурально говоря, лежал у ног жены.

– Леди Гилкрист! – воскликнул Гауэйн. – Какое удовольствие снова вас видеть!

– Должно быть, вам не терпится увидеть нашу дочь, – заметила она, улыбаясь, так что на щеке появилась неожиданная ямочка. Когда она выглядела вот такой, немного лукавой, сочетание ее красоты, чувственности и остроумия ослепляло.

Стантон ответил улыбкой и поцеловал руку леди. И тут же заметил, как потемнели глаза Гилкриста. Он даже растерялся, но тут же понял, что эта откровенная ярость могла означать одно: Гилкрист уверен, что жена способна изменить ему, даже с зятем. Гауэйну стало жаль его.

Должно быть, следы этой жалости как-то проявились на его лице, потому что Гилкрист прищурился и вскинул подбородок.

– Леди Гилкрист, – жестко бросил он, – где моя дочь?

Леди Гилкрист никак не отреагировала на его тон, по мнению Гауэйна, невозможно резкий, не говоря уже о том, что вместо «наша дочь» он произнес «моя».

– Эди вошла в комнату вместе со мной, – ответила она, – но увидела прелестную леди Айрис, которая тоже играет на виолончели. Одна из девушек Смайт-Смитов.

Она повернулась и обозрела комнату.

– А, вот и она.

Молодые леди были повсюду и выглядели точно снежные сугробы в своих белых платьях. Гауэйн оглядывал одну за другой и отвергал каждую. Хмурясь, он переводил взгляд с одного белого платья на другое.

Он был уверен, что узнает милое личико леди Эдит. В конце концов, он глазел на него два танца подряд. Знал форму ее носа, цвет глаз, абрис скул.

– Возможно, – вмешалась леди Гилкрист, в голосе которой отчетливо прозвучали веселые нотки, – вы не принимаете в расчет тот факт, что Эди терпеть не может белых платьев, хотя при необходимости их носит.

– Надеюсь, что жених узнает мою дочь, независимо от цвета платья, – отчеканил Гилкрист.

Гауэйн проигнорировал его и стал оглядывать каждую женщину в комнате, а не только тех, кто был в белом. Смешок леди Гилкрист походил на дремотный зов птицы на закате.

И тут он увидел ее.

Свою невесту. Будущую жену.

Эди.

Его сердце загрохотало. Он узнавал каждую черту ее лица, полные губы, волосы… кто мог забыть эти волосы? Они походили на старые римские монеты, выцветшие до оттенка канарского вина, с прядями более темного золота.

В то же время она не была именно той женщиной, на которой он хотел жениться. Эта женщина казалась совершенно чувственной. Тело словно создано для мужской ласки, груди – мягкие и полные, алебастровая кожа обрамлена красным шелком. Она говорила с кем-то и смеялась… а смеющиеся губы были цвета платья. Волосы сияли глубоким свечением жасминового меда. Букли были забраны наверх и несколько отличались оттенками.

Гилкрист сказал что-то, но Гауэйн уже не слушал. Кровь гудела в ушах. Когда он впервые ее встретил, глаза Эдит были безмятежными озерами пресной воды. Теперь они были глубокими, полными ума и смеха. В них не было ничего безмятежного. Ни в алых губах, ни в округлой груди.

– Понимаю, почему вы не узнали ее сразу, – заметил Гилкрист неодобрительно. – Это платье совершенно неприлично. Наверняка это ваше влияние, леди Гилкрист.

– Это не просто мое влияние, но и мое платье, – ответила жена. – Поскольку Эди обручена, ей необязательно строго цепляться за традиции, которые управляют жизнью незамужней леди.

– Прошу простить, – поклонился Гауэйн, – пойду поздороваюсь с леди Эдит.

– Зовите ее Эди, – весело посоветовала леди Гилкрист, совершенно не тронутая кислым лицом и критическими замечаниями мужа. – В кругу семьи мы предпочитаем неформальные отношения.

Гауэйна обуревали то же нетерпение, то же напряжение, с которыми он собирался на охоту. Вот она. Женщина, написавшая ему это письмо. Ей предстоит выйти за него замуж.

Он пересек комнату, не отрывая глаз от нареченной. Подол килта касался колен, напоминая о других частях тела, твердеющих с каждой секундой. Он ощутил нечто вроде эротического изумления: то, чего никогда раньше не чувствовал. Не мечтал почувствовать.

Словно ощутив его взгляд, Эдит обернулась и встретилась с ним глазами.

Как Гауэйн мог посчитать ее чистой, тихой и покорной? Ее глаза сверкали, губы казались такими чувственными. Совершенно незнакомая женщина!

Желание опалило его. Ее губы чуть раскрылись, и он понял, что она тоже его узнала.

Стантон думал, что Эди похожа на глоток прохладной воды. Но теперь, встретив ее взгляд… нет, она – целая река, полная жизни и опасности. Она изменит его жизнь. Изменит в нем все!

Гауэйн отреагировал инстинктивно, как шотландские горцы, встретив женщину, которую почитали превыше всех других. Смутно сознавая, что вся комната замерла, он остановился перед невестой, встал на одно колено и взял протянутую руку.

– Миледи, – негромко и уверенно сказал он. В эту минуту он не видел никого, кроме нее, как и она видела только его. Одним быстрым движением он стянул с нее перчатку. Позади раздался общий вздох, но он ни на что не обращал внимания.

Это не представление для публики – только для них двоих.

Гауэйн поднял ее руку к губам и осторожно поцеловал пальцы. Дерзкий, возмутительный жест.

Но ему было все равно.

Глава 10

Эди чувствовала себя так, словно очутилась на сцене в какой-то пьесе. До сих пор ничего столь драматичного не случалось с ней, леди Эдит Гилкрист. Самым волнующим событием были редкие приглашения в дом виолончелиста.

Войдя в комнату, Эдит с радостью увидела Айрис Смайт-Смит, неплохо игравшую на виолончели и каким-то образом избежавшую влияния общего фамильного квартета. Но тут она ощутила странное покалывание в лопатках, так что повернула голову. К ней шел будущий муж.

Глазами она словно схватила его образ и приняла в себя. Мускулистые ноги. Прекрасные ноги. Ни один англичанин не мог с ним сравниться. Широкая грудь, а плечи еще шире, благодаря пледу, наброшенному на одно плечо.

А лицо… Грубоватое, никак не прекрасное. Лицо воина с сильным подбородком. Но самой удивительной чертой были глаза. Никакой в них учтивости: только огненная жажда обладания.

Эдит неожиданно почувствовала себя так, словно Гауэйн смотрел прямо сквозь нее. Словно он глядел ей в душу и видел настоящую женщину.

Сердце билось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Герцог опустился на колено перед невестой, взял ее руку, стянул перчатку и поцеловал пальцы.

У Эди на секунду закружилась голова. Простое прикосновение его губ было чувственным обещанием. Такой поцелуй рыцарь дарит леди, прежде чем умчаться галопом на ее защиту. Такой поцелуй придворный дает королеве своего сердца. Кинросс унизился перед ней. И все же, опустившись на колено, только утвердил себя как человек, рожденный командовать.

Но тут он поднялся… Как Эди могла не заметить, что этот мужчина размером с шотландскую сосну? Возможно, и заметила. Но краем сознания. Она не видела, что он такой большой. И безжалостный.

Гауэйн выглядел именно как мужчина, который встречает женщину и немедленно решает на ней жениться. И отнюдь не из практических соображений.

Сама идея была абсолютно шокирующей… и восхитительной.

– Леди Эдит, – сказал он, и она вспомнила этот шотландский выговор. Мурашки забегали по ее коже, как от любовной песни.

– Предпочитаю, чтобы меня назвали Эди, – ответила она, забыв отнять руку без перчатки. И тут же воскликнула: – У вас рыжие волосы!

Его правая бровь взлетела вверх.

– И всегда были.

– Никогда не любила рыжие волосы, – ошеломленно пролепетала Эдит, потому что эти волосы… эти волосы ей нравились. Цвета черненой стали, с огнем, горящим в глубинах. Цвета притушенного угля ночью.

Его смех прокатился по комнате, и окружающие, словно по сигналу, отвернулись, рассудив, что драма подошла к концу.

– Вы не знали, что у меня рыжие волосы, а я понятия не имел, что вы музыкант.

– Я играю на виолончели, – пробормотала она.

– Что это за инструмент? – нахмурился он.

– Как? Вы не знаете?

Стантон посмотрел ей в глаза и снова рассмеялся.

– Подозреваю, вам многому нужно научить меня, леди Эдит.

Эди нахмурилась:

– Вы шутите или действительно не знаете, что такое виолончель?

– Я очень мало знаю о музыке в целом. Моя бабушка не одобряла легкомыслия, и боюсь, что музыка подпадала под эту категорию.

– Музыка – это не легкомыслие.

– Она считала, что музыка для повседневной жизни не нужна. Не так, как крыша над головой или мясо на обед.

Эди задумалась, не стоит ли сообщить будущему мужу о том, насколько важнее хлеба для нее музыка. Но решила, что в данный момент это неуместно. У него огромное самообладание, у ее герцога.

Она видела вспышки глубокой эмоции в его глазах, но в то же время он так величествен. И так мужествен.

Но теперь Эдит осознала, что ей безразлично его мнение о музыке. Интереснее, что он думает о ее платье винного цвета. Какая-то женственная часть Эди мурлыкала от удовольствия, потому что Гауэйн до сих пор держал ее руку.

Он улыбнулся ей, и во взгляде было нечто такое, отчего ее сердце вновь заколотилось.

– Думаю, пора идти на трапезу.

Стантон положил руку Эди на сгиб своего локтя. Она даже не слышала, как дворецкий объявляет, что ужин подан, но другие гости готовились проследовать в столовую.

Кинросс смотрел на нее с жгучим интересом музыканта, перед которым положили новые ноты, коих он никогда раньше не видел. И она чувствовала то же самое.

Все это было очень странно.

Улыбка на ее губах была искренней. Герцог Кинросс был воплощением непроницаемости, и все-таки в какой-то момент она уловила в его глазах нечто вроде беззащитности.

Значит, Эдит не одна тонет в этом лихорадочном водовороте желания и любопытства.

Они направились к другим гостям, уже образовавшим процессию, согласно обычным правилам ранга и титулов. Отец и Лила были во главе процессии. Кинросс как герцог встал впереди них, но первыми оказались жених и невеста, леди Гонория Смайт-Смит и граф Чаттерис.

Стантон наклонился ближе. Его дыхание теплым ветерком овевало ухо Эди.

– Вы так же музыкальны, как невеста и ее родные?

– Нет! – со смехом вырвалось у Эди.

Прикосновение его руки вызвало молнию в ее теле.

– Лучше или хуже?

Она рассмеялась еще заразительнее:

– А если я скажу «хуже»?

Эдит кокетливо взглянула на нареченного сквозь ресницы. В его глазах медленно проступила улыбка.

– Могу я подкупить вас, с тем чтобы не слышать вашей игры?

– Никогда. Больше всего на свете я люблю играть на виолончели. Но вы должны знать: это единственное, что я действительно делаю хорошо.

– Вы очень хорошо танцуете.

– Это часть любви к музыке. Я была ужасно больна в ту ночь, когда мы встретились. Вы не догадались?

Он покачал головой:

– Понятия не имел, пока вы не написали об этом.

– У меня была высокая температура. Я чувствовала себя так, словно не хожу, а плыву.

– Думаю, иногда танцоры описывают это как левитацию.

Его глаза смешливо сощурились.

– Я подумал, что вы удивительно грациозны.

– Я боялась, что упаду в обморок, – призналась Эдит. – Полагаю, единственной частью вечера, которой я искренне наслаждалась, был вальс. Вы чудесно вальсируете.

– Как и вы, миледи.

Стантон был настоящим герцогом. Это прослеживалось в каждой его черте. В бессознательной грации каждого движения. В атмосфере властности, окружавшей его. Но было и что-то еще.

Эдит склонила голову, пытаясь понять, что именно, но двери столовой открылись, и процессия начала двигаться вперед.

Ужин прошел в разговорах с пожилым джентльменом слева и с Кинроссом справа. В перерывах между беседой Эдит украдкой бросала взгляды на жениха. Он казался бесстрастным, так что никто и никогда не смог бы прочитать, о чем он думает. И все же она точно видела некую уязвимость. Ей хотелось еще раз заметить это в его глазах.

В спокойном состоянии Гауэйн выглядел почти грозно. Но когда их глаза встречались, свирепость в его взгляде исчезала. Эдит не знала, что кроется в них, но это было что-то неукротимое. Никто и никогда раньше не смотрел на нее так.

Конечно, Кинросс смотрел не на обычную Эди, игравшую на виолончели. Он видел Эди, одетую как Лила.

Герцог шевельнул ногой так, что задел ее бедро своим, но не отодвинулся. Должно быть, это случайно: джентльмен не должен делать подобных вещей. Но он смотрел на нее лукаво и многообещающе. Так что это не случайность.

Каждый дюйм кожи Эдит мгновенно ожил. Но хоть это и неприлично, но ей понравилось. Она никогда не чувствовала подобного жгучего желания или… если быть правдивой, любого желания, кроме мечты о виолончели работы Страдивари.

Эди потянулась к винному бокалу и обнаружила, что пальцы дрожат. Щеки пылали.

Наконец Стантон отодвинулся, повернулся к ней и спросил:

– Вы читали «Ромео и Джульетту»?

Эди покачала головой. Получив его письмо, она попыталась прочитать трагедию. Но ничего не поняла. Сама виновата, потому что не слушалась гувернантку и всячески избегала занятий. У нее не было времени на чтение. Все, что хотела Эдит – это играть на виолончели. Но из-за всего этого теперь она чувствовала себя глупой.

Что-то голодное в глазах Гауэйна заставило ее заерзать.

– Я не слишком хорошо начитанна, – призналась она. – Думаю, в этом отношении вы полная моя противоположность.

– Моя бабушка, которая меня растила, ненавидела чтение ради удовольствия, но Шекспир был исключением. Обычно наставники были заняты тем, что учили меня двойной бухгалтерии и скотоводству. Я так и не смог поступить в университет. Так что, поверьте, я куда менее образован, чем вы могли подумать.

Эдит рассмеялась.

– Это невозможно. Я почти все знаю о виолончели и почти ничего – обо всем другом.

– Я достаточно много знаю о том, как быть герцогом и землевладельцем, и почти ничего – о музыке или литературе. Но я помню вот что: когда Ромео впервые увидел Джульетту на балу, описывал ее так:

Она затмила факелов лучи

Сияет красота ее в ночи.

– Вы не могли так думать обо мне. Я была ужасно больна.

– Вы были чем-то вроде факела, судя по тому, что я помню. Я подумал, что ваше прикосновение обжигает.

Оставалось надеяться, что никто из окружающих не слышит Стантона.

Эди стало немного не по себе. Его ресницы были так красивы: густые и прямые. А глаза зачаровывали ее: то в них светилась герцогская надменность, то дерзкий повеса смотрел на нее с такой похотью и желанием, что по ногам бежали языки огня. А тем временем его глаза блестели юмором, от которого хотелось смеяться.

– А что Джульетта подумала о Ромео, когда впервые увидела? – спросила Эди, взяв себя в руки. – Она тоже подумала, что он горит ярче факела?

– О, он ей понравился. Но возможно, она нашла момент не таким ошеломляющим, как он.

– Почему нет? Что чувствовал Ромео?

– Он совершенно изменился. Навсегда, – пояснил Кинросс. – Потому что до бала был влюблен в другую даму.

Эди свела брови:

– Правда?

– Он был влюблен. В отличие от меня, – откровенно признался герцог.

Эди не смогла сдержать улыбку, хотя понимала, что никогда раньше не улыбалась так. Улыбкой Лилы.

– Ромео считает, что влюблен, но видит Джульетту.

– Она горит ярче факела в лихорадке жара, так что он забывает о своей прежней любви? – рассмеялась Эди.

– Что-то в этом роде.

Хрипловатые нотки смеха звучали и в его голосе. Она уже знала, что Гауэйн не часто смеется. Для герцога жизнь всегда серьезна; Эдит поняла это инстинктивно. Он был так же сильно увлечен, как и она, но вот чем?

– Он пал жертвой похоти. Рискнул поцеловать ее за колонной, хотя этот поцелуй мог означать его смерть.

– Это уж слишком, – заметила Эди. Она не могла отвести взгляда от него: его глаз, скул, носа, подбородка. И вполне отчетливо сознавала, что если кто-то и пал жертвой похоти, так это она. Но почему-то не стыдилась этого.

– Он отказывается от всего на свете ради возможности поцеловать ей руку.

– Его могли убить только за то, что он поцеловал руку Джульетты?

– Их семьи враждовали. Но он не удовольствовался только ее рукой.

Сияние глаз герцога зажгло ответный огонь в животе Эди.

– Он увлекает ее за колонну и целует в губы.

Эди сглотнула.

– А потом целует ее еще раз.

– Очень…

Эди не могла придумать слова.

– Он бы продолжал целовать ее весь вечер, но ее окликнули. Он даже не знает, кто она. Но точно знает, что она принадлежит ему.

Взгляд герцога был жадным и властным.

– Позже, той же ночью, Ромео перелезает через ограду вокруг сада и снова рискует жизнью, чтобы найти окно ее балкона.

– О, я слышала о балконе! – встрепенулась Эди, заставляя себя освободиться от чар голоса Гауэйна. Если так будет дальше продолжаться, она скоро станет умолять его поцеловать ее перед всеми собравшимися за столом. – Джульетта просит его жениться на ней.

Герцог покачал головой. Его пальцы под столом сжали руку Эдит, и новая волна горячей крови прилила к щекам.

– Нет, – сказал Кинросс спокойно, словно не делал ничего откровенно скандального. – Все было немного не так. Все предполагают, что Джульетта – дерзкая плутовка, потому что спрашивает о намерениях Ромео. Но эти двое знают правду.

Палец Стантона растирал ладонь Эди. Она заметила, что немного дрожит.

– Она знала, и он знал, – продолжал герцог тихо, но уверенно. – Ромео перебирается через ограду, потому что хотел поцеловать Джульетту сильнее, чем жить. Он взбирается на балкон и клянется в вечной любви. В такой ситуации брак не более чем формальность.

До Эди донеслись смех Лилы и звон вилок. Следовало прочитать чертову пьесу! Следовало проводить часы за чтением Шекспира. Герцог рассказывал куда интереснее, чем ее гувернантка!

– Без Джульетты и жить не стоило, – вздохнул герцог. – Поэтому, когда он посчитал, что она мертва, покончил с собой.

– Его реакция была весьма чрезмерной, – выдавила Эдит. Кто-то наверняка заметит, что жених держит ее за руку.

Лила, сидевшая чуть дальше, бешено флиртовала с мужчиной, который не был отцом Эди.

– Да, я часто думал, что Ромео, может быть, немного безумен.

Эди внезапно передернуло. Герцог выглядел так, словно… словно решил, что Ромео абсолютно в своем уме. Хотя сам не выглядел разумным и рассудительным. Скорее, умирающим от голода.

– Прекратите, – прошептала она, – отнимая руку. – Вы не должны так себя вести.

Гауэйн улыбнулся ей с видом счастливого безумца.

– Я шотландец.

– Какая тут связь?

– Некоторые считают, что в жилах Ромео течет шотландская кровь.

– Разве он не итальянец? Я считаю, он похож на итальянца с горячей кровью.

Кинросс слегка прищурился.

– Что вы знаете об итальянцах с горячей кровью?

– Ничего, – удивленно ответила Эди. – А что?

– Итальянцы – люди ревнивые.

Он поднял бокал и сделал глоток красного вина.

– Да. Я это слышала, – кивнула Эди, последовав его примеру.

Его глаза блестели льдом.

– Итальянцы – ничто, по сравнению с шотландцами.

Эди снова огляделась. За столом шли оживленные разговоры, и все же никто не замечал, что она и герцог нарушают правила вежливой беседы, оставаясь поглощенными друг другом. Не упоминая уже о том факте, что он снова схватил ее руку и ласкал большим пальцем.

Она едва сумела отрешиться от его прикосновений.

– Давайте пока оставим литературу и попытаемся беседовать разумно. Вы сообщаете мне, что намерены быть одним из тех мужей, которые обычно обвиняют своих жен в неверности?

– Нет, – насмешливо улыбнулся Стантон. – Я несу чушь, верно?

– Возможно, немного, – призналась Эди.

– Мы, шотландцы, – упертые дураки, – заявил он, хотя, по ее мнению, слишком жизнерадостно.

Она кивнула в сторону Лилы, которая наклонилась к соседу так близко, что ее грудь касалась его рукава.

– Мне невесело от подобных обвинений. По очевидным причинам.

Кинросс проследил за ее взглядом.

– По моему мнению, ваша мачеха вряд ли неверна мужу. Уверен, все это вызывающее поведение – напрасное и не слишком умное усилие привлечь внимание мужа.

Эди ощутила прилив чего-то, похожего на радость. Ее будущий муж не только рассудителен, но и обладает тонкой интуицией. Она широко улыбнулась.

– Совершенно верно.

– Я могу испытывать ревность, но это еще не значит, что я намерен ревновать жену.

– Вот как?

Она невольно улыбнулась. Но нужно выяснить отношения, потому что Эди отказывалась провести жизнь с человеком, который злобно взирает на нее каждый раз, когда она болтает с соседом.

Она снова понизила голос, хотя никто не обращал на них внимания.

– Я никогда не изменю своему мужу… вам.

Эдит и не представляла, что глаза человека могут светиться, как уголья от почти прогоревшего костра.

– Я тоже всегда буду вам верен.

– Так, если итальянец с горячей кровью покажется в вашем замке… кстати, у вас действительно есть замок?

– Да.

– И если этот итальянец за обедом… похлопает ресницами в мою сторону…

– Я вполне могу вышибить его пинком в другое графство, – отрезал герцог.

Эди стала пристально его изучать.

– И вам это понравится? У меня создалось впечатление, что вы управляете большим поместьем. Не представляю, как вам это удастся, если вы имеете склонность к насилию.

– Пятью поместьями, собственно говоря. Я мировой судья двух графств. И сказал бы, что известен своим здравомыслием, добродетелью и привычкой тщательно обдумывать любой вопрос.

Эди вскинула бровь.

Гауэйн наклонился ближе и сжал ее ладонь чуть сильнее.

– Думаю, это только потому, что я пока еще не завладел вами. Не хотелось бы снова цитировать Шекспира, но Джульетта действительно говорит, что купила дворец любви, хотя им не владеет. «Дворец любви купила я, но я им не владею…»

Стантон понизил голос и Эди снова охватило странное чувство, будто она тонет в его глазах.

И тут до нее дошли его слова:

– Хотите сказать, что купили меня?

Она тут же ойкнула:

– Ваше пожатие слишком сильно.

– Я не говорю, что купил вас. Наоборот, Джульетта утверждает, что купила Ромео.

– Значит, это я купила вас? – Эди такая мысль весьма понравилась.

– Но не завладели мной… – Его голос был глубоким и гортанным. Голос человека, который находит удовольствие в перемене ролей, который совершенно уверен в собственной мужественности.

Эротический жар в голосе Гауэйна проникал в кровь Эди как пьянящий напиток.

– Мне нравится Джульетта. Знаете, я всегда хотела иметь щенка. Но, полагаю, мужчина ничуть не хуже, – рассмеялась она. – Здесь, в Фениморе, у меня даже есть балкон.

Стоило ей сказать это, как выражение его глаз снова заставило ее покраснеть.

– Я сказала это не потому, что…

– Вопрос в том, что влюбленные владеют друг другом. Джульетта говорит также, что она продана, но ею не насладились.

– Я понятия не имела, что пьесы Шекспира настолько…

– Что?

Герцог снова выпил вина. Каким-то образом он ухитрялся выглядеть спокойным, даже безмятежным, хотя ласкал ее запястье.

– Чувственные, – выдавила Эдит, откашлявшись.

– Верно, – улыбнулся Стантон еще шире. – В соответствующих обстоятельствах, леди Эдит, все кажется чувственным.

Эди невольно задалась вопросом, сколько у него было любовниц. Возможно, он уже с шестнадцати лет шептал любовные стихи шотландским девушкам.

У нее едва не вырвался вопрос. Но она тут же поняла, что на некоторые вопросы лучше не иметь ответов.

Эди стало обидно: никто не потрудился написать стихи ей. Когда дело доходило до подобных вещей, она была наивной дурочкой.

– Вы сказали, что предпочитаете зваться Эди, – заметил Гауэйн.

Она кивнула.

– Будет большой честью, если вы станете обращаться ко мне Гауэйн.

Эди снова кивнула, но тут же поймала взгляд молодой леди, сидевшей напротив. Она смотрела на них с неприкрытой завистью, и когда Эди встретилась с ней глазами, прошептала:

– Вам так повезло.

Эди благодарно улыбнулась, и снова искоса гвзлянула на Гауэйна. Тот, наконец, повернулся к соседке справа.

В свете свечей его кожа отливала медом. Красные отблески в волосах были цвета темной вишни. Он выглядел так, словно произошел от древнего рода воинов.

Эди стало не по себе. Подобного с ней еще не случалось. Она целыми днями играла на виолончели и ссорилась с отцом. Да, она хорошенькая, но не особенно чувственная. И никогда не думала, что такой человек, буквально источавший эротическую уверенность, посмотрит на нее, ведь она не из тех девушек, которые флиртуют и бросают зазывные взгляды. Она даже никогда не думала ни о чем подобном.

Может ли быть, что герцог приветствует каждую женщину или хотя бы тех, кого намерен соблазнить подобной обольстительной поэзией? Сколько еще женщин он сравнивал с Джульеттой?

Эдит ждала, пока он не закончит разговор, и сама бессовестно пренебрегала соседом слева.

– В большинстве случаев я так не выгляжу, – сообщила она.

Гауэйн рассмеялся.

– Я чувствую себя так, словно вы видите меня на маскараде, – продолжала она. – Сначала я была тихой. Спокойной. Вся в белом…

– Как ангел, – добавил он, и дрожь в его голосе бросила ее в жар.

– Но я не ангел, – выдавила она. – И даже не слишком спокойна по натуре. Хотя питаю глубочайшее отвращение к конфликтам. А сегодня…

Она показала на платье.

– Это тоже не я.

– Обольстительное? – спросил Стантон. – Я обольщен.

Теперь Эди понимала, как Казанова приобрел свою репутацию. Должно быть, обладал способностью смотреть на женщину с расплавляющим желанием во взгляде. И конечно, любая падала в его постель.

Она постаралась взять себя в руки.

– Я похожа на царицу Вавилонскую. Но на самом деле я куда более обыденна.

– Я тоже не часто надеваю килт, хотя люблю носить цвета своего клана. Но при ветре очень мерзнут ноги.

– Килт вам идет, – улыбнулась Эди. Ни одна женщина в здравом уме не сказала бы иначе, когда килт надет именно на такого мужчину.

– А это красное платье идет вам.

Последовал момент многозначительного молчания.

Гауэйн понизил голос:

– Я бы хотел стянуть вниз рукава…

Эди прикусила губу. Дыхание перехватило.

– И облизать вас, начиная с губ и заканчивая…

– Вы не должны так говорить, – прошипела Эди. – Что, если кто-то услышит?

– Разразится скандал. Возможно, нас заставят немедленно пожениться. Вы разрешаете мне устроить скандал, миледи?

Его глаза сверкали чем-то более яростным, более жарким, чем злорадство.

Эдит застыла, потрясенная силой увиденных в них эмоций. Как это случилось… между ними? Что это такое?

Неужели люди именно так влюбляются друг в друга? После какого-то пятиминутного разговора? Неужели она влюбилась в мужчину только потому, что он красив и хорошо смотрится в килте? Конечно, он еще и умен, у него красивый голос, и он остроумен… и хочет ее. Хочет больше, чем Эди могла себе вообразить.

Да. Она влюбилась.

Хозяйка поднялась; ужин был закончен. Джентльмены отправятся пить портвейн в библиотеку, дамы удалятся в музыкальный салон на чай.

Эди сообразила, что не ответила на вопрос. Герцог протянул руку и помог ей подняться.

– Не желаю ждать еще четыре месяца, чтобы жениться на вас, – заявил он, сжимая ее руки с таким видом, словно готов пустить на ветер все правила приличия и поцеловать ее прямо здесь. И тогда точно разразится скандал!

– Мой отец часто говорил, что не одобряет коротких помолвок.

К собственному возмущению, Эдит обнаружила, что задыхается как шестнадцатилетняя глупышка. Но все же она упивалась выражением его лица, чувствуя себя так, словно музыка играет в ее венах.

– Возможно, я сумею убедить его передумать.

Громкое крещендо пронеслось над ней и заплясало между ними.

– Хорошо, – прошептала она. – Хорошо.

Эди не была уверена, на что соглашается, но в глазах Гауэйна вспыхнула радость, и этого оказалось достаточно.

Глава 11

Гауэйн последовал за другими джентльменами в библиотеку, хотя сознавал, что потерял дар речи. Он чувствовал себя так, словно его сильным ударом повергли в беспамятство. А очнулся он в другом мире.

Словно в пьесе.

Может, он и есть Ромео? Может, это закончится смертью их обоих?

Самое шокирующее заключалось в том, что Стантон мог думать об этом спокойно. Если Эди суждено умереть…

О чем он только думает, черт побери? Они еще даже не женаты! Он почти ее не знает!

Отец Эди стоял один, глядя в камин, так что Гауэйн взял бокал с портвейном и присоединился к нему.

– Лорд Гилкрист.

– Я больше не уверен в том, что вы тот, кто нужен моей дочери, – резко бросил граф.

– Меня печалит слышать это, но боюсь, назад дороги нет. Я женюсь на леди Эдит.

Сейчас его голосом говорил древний герцогский титул. Но за этой вспышкой богатого титулованного аристократа, – кто такой граф, чтобы усомниться в правомерности помолвки? – крылось нечто более примитивное. Эди принадлежит ему, и если он будет вынужден вернуться к обычаям древних пиктов – выкрасть ее из Англии и увезти в Шотландию, перекинув через седло коня… – то так и сделает.

Граф пристально глянул на него, но тут же отвернулся к огню.

– Вот в том-то вся беда.

– Что?

– Вас пожирает желание к ней, верно? Она надела красное платье, принадлежащее моей жене, и теперь вы потеряли голову.

– Что-то в этом роде, – согласился Гауэйн.

– Это плохо, – почти прохрипел Гилкрист. – Очень.

Гауэйн открыл рот, чтобы опровергнуть его предсказание, но Гилкрист продолжал:

– Я выбрал вас, потому что считал, что вы не способны поддаться страсти. Могу сказать по собственному опыту, что страсти плоти не основа для брака.

– Вот как!

Гауэйн все еще пытался понять, как стоит реагировать на это свирепое замечание, но граф снова продолжил речь:

– Моя дочь – настоящий музыкант. Я хотел для нее спокойного рационального брака. Такого, в котором ее муж будет уважать ее талант… нет, гений.

– Гений?

Гауэйн поставил бокал на каминную доску.

– Она играет на виолончели, как ни одна женщина в этой стране. И очень немногие мужчины.

Гауэйн не знал ни одной женщины, кроме Эди, которая играла бы на виолончели, да и мужчин не знал. Но стоит ли указывать на это человеку, чье лицо горело смесью гордости и ярости?

– Она играет лучше меня. А я ведь, думаю, сделал бы превосходную карьеру, если бы родился в простой семье. Не будь она моей дочерью, играла бы в лучших концертных залах мира. Знаете, кто сказал мне это?

Взгляд графа был так же свиреп, как и тон.

Гауэйн покачал головой. Откуда ему знать, черт побери? Он и виолончели-то никогда не видел!

– Роберт Линдли!

Должно быть, выражение лица герцога выдало его полное невежество.

– Величайший в Англии виолончелист, – спокойно сообщил Гилкрист. – Эдит играла для него, конечно, без свидетелей, и он сказал, что, не будь она женщиной, могла бы потягаться с его собственным сыном.

– Я очень плохо разбираюсь в музыке, – пояснил Гауэйн, откашливаясь, – но счастлив слышать, что моя будущая герцогиня обладает таким даром.

Граф открыл было рот, но тут же закрыл снова.

– Я ничего не могу сделать. Она мой единственный ребенок. И должна выйти замуж, – прошептал он с отчаянием.

Его лицо искажало сожаление. Что, черт возьми, по его мнению, сделает Гауэйн? Выбросит виолончель Эдит в окно? Не то чтобы он знал, как выглядит эта самая виолончель – очевидно, какой-то струнный инструмент, из которых он видел только скрипку.

Гауэйн вовсе не хотел пить портвейн или дальше беседовать с Гилкристом, впавшим в уныние настолько, что стало неприятно на него смотреть. Стантон решил, что граф что-то скрывает, и это что-то не имеет ничего общего с Эди. Скорее, с бурными отношениями между графом и графиней! У Гауэйна уже не осталось сомнений, что Эди – это та самая женщина, которая ему нужна. Несомненно, ее здравомыслящие высказывания основаны на близком знакомстве с супружеской жизнью отца.

Герцог поклонился.

– Прошу извинить, лорд Гилкрист. Я, пожалуй, погуляю в саду.

Граф кивнул, не отрывая взгляда от огня.

Гауэйн вышел из библиотеки через боковую дверь и стал осматривать Фенимор снаружи. Дом представлял собой большую груду камня и кирпича, пристройки к которой делались предками, умными и не слишком. Час спустя он успел осмотреть оба двора, большой задний газон, теннисный корт и лабиринт из живой изгороди… а также балконы. Всего их шесть: два выходили на внутренний двор, четыре – на большой газон. Все вполне доступны, хотя Стантон не настолько глуп, чтобы рисковать жизнью, взбираясь по плющу. Первые два балкона пристроены, судя по всему, совсем недавно. Четыре остальных же казались куда более старыми – настоящие балконы Джульетты.

Но герцог решил, что старые балконы относятся к хозяйским спальням, как и к двум самым роскошным гостевым комнатам. Эди вряд ли предоставили такую, поскольку она не являлась ни родственницей, ни близкой подругой леди Гонории.

Гауэйн вернулся во двор и снова оглядел два внутренних балкона с мраморными балюстрадами. Он решил, что они достаточно крепки, чтобы выдержать веревку.

Стантон вернулся в сад, не прекращая размышлять. Он никогда не обесчестит будущую герцогиню. Но это не значит, что он, находясь с ней ночью под одной крышей, не поцелует ее на ночь.

Странность завязавшихся между ним и Эди отношений сбивала его с толку. Все равно, что быть захваченным водоворотом. Даже мысль о ней ударяла безумным голодом, от которого сжимался желудок. Когда ее пальцы касались его руки чувственным мимолетным прикосновением, которое тут же улетучивалось, как спугнутый олень, в нем загорался огонь. Гауэйн был вне себя. От жгучего желания.

Он решил прогуляться по саду еще полчаса, позволяя холодному вечернему воздуху обдувать тело и приводить в порядок мысли. Потом герцог присоединился к джентльменам. Чаттерис окликнул его, и они вернулись в кабинет графа, чтобы сыграть партию на бильярде. За ними последовал еще один друг детства, – Дэниел Смайт-Смит.

Они играли молча. Наконец, Чаттерис, успешно загнав шар в лузу, выпрямился и резко сказал:

– Я наблюдал за вашим разговором с невестой за ужином.

Гауэйн пожал плечами.

– Меня посадили рядом с леди Эдит. Я, естественно, разговаривал с ней.

– Поздравляю. Леди Эдит воистину прелестна. – Аккуратно загнав в лузу следующий шар, он спросил: – Когда свадьба?

– Через четыре месяца, – ответил Гауэйн, хотя эта идея отныне была неприемлема. – Может, немного раньше.

– Не только я один наблюдал за вами. Отец дамы казался крайне недовольным.

Гауэйн снова пожал плечами:

– Бумаги подписаны, хотя граф предпочел бы, чтобы брак его дочери остался союзом, основанным на холодной практичности.

Чаттерис отправил в лузу очередной шар.

– Ваша беседа не показалась мне такой уж бесстрастной.

Гауэйн отказывался делать вид, что женится по расчету: это запятнало бы растущее чувство между ним и Эди. Поэтому он довольствовался короткой репликой.

– Ваш брак, как я ранее заметил, тоже абсолютно практичен.

Судя по улыбке, Чаттерис прекрасно понял, что имел в виду Гауэйн.

– Нам обоим повезло.

Его шар отрикошетил от бортика и замер.

– Как и ему.

Он кивнул в сторону Смайт-Смита, свадьба которого должна была состояться через неделю-другую.

Гауэйн нацелился на мяч.

– Моя невеста сказала, что у нее комнаты с балконом. Полагаю, ее спальня выходит во внутренний двор.

– Не могу сказать, – нахмурился граф.

– О, ради бога, – вставил Смайт-Смит, – если у леди Эдит есть балкон, он должен выходить на внутренний двор, поскольку у моих родителей балконы выходят на задний сад. Надеюсь, Кинросс, вы не захотите по ошибке влезть на балкон, ведущий в покои моей матушки.

Чаттерис прислонился к столу, игнорируя шутку будущего шурина:

– По-моему, Кинросс, я знал вас всю жизнь.

– Мы познакомились, когда нам было восемь.

Гауэйн забил шар.

– На вечеринке в этом же доме, если правильно припоминаю.

– Тем приятнее видеть, как вы пали жертвой стрелы, пущенной ребенком с повязкой на глазах.

Он имел в виду Купидона? Достаточно верное предположение.

– Кто бы говорил, – парировал он. – Итак, Смайт-Смит прав насчет балкона?

– Это всего лишь мысль, – заметил Чаттерис, – но почему бы не пойти по пути наименьшего сопротивления, а именно по лестнице?

Гауэйн поднял глаза, зная, что из них брызжет необузданное лукавство, которого никогда раньше не видел друг.

– Я бы предпочел удивить ее. За ужином мы обсуждали пьесы.

– О, так вот, что вы обсуждали? – расхохотался граф. – Уверяю, половина собравшихся посчитали, что в вашей беседе не было никаких литературных тем.

– Но, клянусь, так и было. «Ромео и Джульетта».

– Вот как! Опасные штуки эти балконы.

Гауэйн забил еще один мяч.

– Я в хорошей форме.

– Полагаю, старая лестница в каретном сарае, которой мы пользовались в детских играх, все еще там, – смеясь, сообщил Смайт-Смит.

– Но лестница недостаточно высокая, – покачал головой Гауэйн.

– Это веревочная лестница, – пояснил Смайт-Смит. – Мало того, сплетена из конского волоса. Должно быть, именно для такой цели.

– Я нахожу подобное предложение крайне нежелательным, – отчеканил Чаттерис.

– Вздор! – возразил Смайт-Смит, ткнув друга локтем в бок. – Завтра ты женишься, мне ждать того же всего неделю или чуть больше. А бедняге Кинроссу страдать несколько месяцев, а может и дольше.

Он обернулся к Гауэйну, лукаво блестя глазами.

– Я пошлю кого-нибудь за лестницей. Мой камердинер обо всем позаботится, а горничная леди ничего не узнает.

Стантон загнал в лузу последний шар, выпрямился, встретил взгляд Смайт-Смита и разразился смехом.

– Вы сами пользовались этой лестницей!

– Я не имею права отвечать на такое предположение, – весело отнекивался Дэниел. – Кстати, леди разойдутся по комнатам через час или около того. Считайте это моим свадебным подарком.

Гауэйн смотрел, как он выходит из комнаты в сопровождении графа. Оба чертовски видные мужчины!

Он вдруг обрадовался тому обстоятельству, что дебют Эди не состоялся в прошлом или позапрошлом году. Что было бы, познакомься он с ней в качестве, скажем, леди Чаттерис?

Немыслимо!

Когда они поженятся, он будет целовать ее за обеденным столом. Сколько пожелает. В Крэгиваре никто не посмеет возразить, если он прикажет лакеям выйти, когда ему придет в голову взять жену прямо на столе.

Мысленно застонав, Стантон понял, что успокаивающий эффект садов пропал задаром.

Глава 12

Эди готовилась ко сну в дремотно-мечтательном состоянии. Она приняла ванну, надела ночную сорочку и пеньюар, села на табурет, и Мэри стала вытаскивать из волос шпильки и орудовать щеткой.

Гауэйн представлял собой такую странную смесь: серьезный и энергичный, с легким оттенком язвительного юмора. У него верное сердце. Но он – человек сложный, который, по ее мнению, никому ничего не доверял.

– Желаете прилечь, миледи? – спросила Мэри.

– Не сейчас, – улыбнулась Эди. – Сначала я должна поупражняться. Спасибо, это все.

Когда Мэри ушла, Эди взяла стоявшую у стены виолончель и принялась подкручивать колки. Как бы она ни устала, все же должна играть не меньше часа. Завтра, в день свадьбы, будет не до этого.

Несколько лет назад, когда она впервые отказалась путешествовать без виолончели, отец велел сделать специальный футляр, с мягкой подкладкой и обтянутый бархатом, почти такой же, как у него самого. Теперь их инструменты возили в отдельном экипаже. Футляры были так тяжелы, что из дома в экипаж и обратно их несли два грума.

Эдит начала с Вивальди. Часть «Зима» никак ей не давалась. Полчаса спустя она повторяла две фразы снова и снова, пока не достигла нужного результата.

После этого леди вернулась к началу, намереваясь сыграть всю пьесу, прежде чем наконец позволить себе лечь. Она так сосредоточилась на музыке, что вздрогнула от внезапного порыва ветра, донесшегося из стеклянной балконной двери. Ветер взметнул ноты, и несколько листочков упало на пол. Пальцы Эдит соскользнули со струн, и она с тихим проклятием и начала снова.

Теперь ей уже не нужны были ноты: она знала пьесу наизусть. Мелодия, подобно воде, плыла с ее смычка.

Ветерок снова потревожил страницы. Но на этот раз Эди даже не моргнула глазом. Она почти закончила пьесу, когда дверь из коридора вдруг открылась. Эди злобно дернула головой. Мэри знала, как она ненавидит, когда ее перебивают.

Но это была не Мэри. Порог переступил отец. Он нес виолончель. Лицо осунулось, глаза потемнели.

Эдит подняла смычок и кивнула на стул, по другую сторону от камина, рядом с окном. Пока отец шел к ней, она поспешно одернула пеньюар, чтобы прикрыть ноги. Поскольку она часто играла перед сном, все ночные одеяния были сшиты с очень высоким разрезом, что освобождало ноги, одновременно позволяя делать подобающую уступку скромности.

Отец понимал, что играть, сидя боком, крайне неудобно. Ни один серьезный виолончелист не позволит ограничить движения руки.

Теперь он сел и провел смычком по струнам, настраивая инструмент.

– Новая аранжировка Итальянского концерта Баха? – предложила Эдит. Исполнение подобных дуэтов было основой их отношений. С самого детства она высоко ценила вечерние визиты отца в детскую. И начала серьезно работать, только чтобы заслужить его улыбку… но теперь Эди знала, что игра у нее в крови.

Граф никогда не умел проявлять свои чувства. Но приходил в детскую каждый вечер и научил дочь играть. Пришло время, когда ему нечему стало ее учить, но они по-прежнему упражнялись вместе.

Теперь он молча кивнул, соглашаясь на Баха. Они одновременно подняли смычки. Отец и дочь играли вместе так долго, что следовали друг за другом не задумываясь.

Эдит вела вторую партию. Ее ноты танцевали вокруг нот графа, подхватывая суровую басовую партию, растворяя ее в мелодии, вплетая прядь солнечного света в полночь. Отец сидел лицом к ней. Лицо выражало радость и одновременно полную сосредоточенность.

На половине пьесы по комнате снова пронесся порыв ветра, и оба подняли головы. Эди едва не запнулась, когда по комнате разлетелись ноты. Хорошо, что отец был так поглощен музыкой, потому что, к полному изумлению девушки, за открытой стеклянной дверью стоял Гауэйн.

Ее левая рука автоматически скользила по грифу, но глаза были устремлены на герцога Кинросса.

Тут отец резко остановился, а Эдит несколько секунд еще продолжала играть, хотя ноты казались слабым подобием того, какой должна быть мелодия.

Неужели граф что-то услышал?

Она тоже подняла смычок, хотя едва дышала.

– Еще раз? – спросил он.

К облегчению Эди, в голосе отца не было подозрений, просто констатация того, что она потеряла настрой. Неудивительно: невозможно сохранять сосредоточенность, необходимую для такой пьесы, когда жених материализуется, подобно шотландскому призраку, на крошечном балконе, в двадцати футах над землей, у двери в спальню. Как, спрашивается, он сюда попал?

Если отец обернется…

Тщеславная сторона Эди хотела, чтобы Гауэйн посчитал ее чувственной женщиной, чьи алые губы возвещают о ее внутренней сущности. Она поддернула сорочку, обнажив левую ногу. Отец ни за что не заметит: ни один музыкант не смотрит на другого во время игры. Мало того, граф часто закрывал глаза.

– Да, – ответила Эдит. – Вернее, нет. Давай, сыграем Ларго из концерта Вивальди соль-мажор. Перед этим я работала над аранжировкой Мелчетта для виолончели.

– Тебе нужны ноты?

– Нет. Я работала над этой мелодией целый месяц до того, как заболела. Я играла вторую партию. Если возьмешь первую, все получится идеально.

Отец кивнул:

– Помни лиричность музыки, Эди. В прошлый раз ты так сосредоточилась на постановке пальцев, что не слушала язык музыки.

Усталости в его голосе больше не ощущалось.

Удостоверившись, что отец не подозревает о присутствии Гауэйна на балконе, Эди немного расслабилась и позволила себе снова взглянуть на герцога. Он по-прежнему был там. Молчаливый, темный силуэт на фоне неба. Чувства, которые она питала к нему, были такими странными…

Заметив дьявольский блеск его глаз, она ощутила, как сжалось сердце. Как в тот момент, когда она впервые услышала виолончель.

Отец нагнул голову и коснулся смычком струн. Вскоре музыка увлекла Эди.

Она хотела, чтобы Гауэйн понял эту ее страсть, увидел, что это не пустое времяпрепровождение. Поэтому она выкинула его из головы и позволила музыке подхватить себя и понести. Теперь Эдит вторила отцу, вплетая в его мелодию свою. Музыка постепенно нарастала, захватывая воздух и превращая его в звуки такие сладостные, что они казались ощутимыми эмоциями. Ее тело покачивалось в такт игре. Они приближались к самой сложной части пьесы.

Эди нагнула голову, стараясь сделать все, чтобы ее пальцы беспрепятственно перелетали от ноты к ноте. Она ни разу не запнулась. И никогда прежде не играла лучше. Отец не смотрел на нее. Но с проницательностью музыканта Эдит понимала, что по его телу распространяется глубокая радость. Напряженное отчаяние исчезло, когда он дышал музыкой, создавал музыку. Последние такты были медленными вздохами, музыка и воздух сплелись в единое целое.

Когда финальные ноты проплыли в вечернем полумраке, отец, наконец, поднял голову. Эди прикрыла ногу, стараясь не смотреть в сторону балкона.

– Ты была права, – заметил он, поднимаясь. – Хорошо поработала над пьесой.

Это было его наивысшей похвалой.

Эди улыбнулась отцу. Они часто ссорились, но она глубоко его любила. И несмотря на вечную строгость и суровость, знала, что он тоже ее любит.

– Спасибо, – тихо сказала она. – Спокойной ночи, отец.

Он наклонил голову: один музыкант выражает уважение другому.

– Дочь. Спокойной ночи.

Граф взял инструмент, пересек комнату и молча вышел. Эди закрыла за ним дверь и обернулась. Гауэйн растаял в темноте, но Эдит по-прежнему видела его силуэт на фоне звездного неба. Вместо того чтобы шагнуть к нему, она прислонилась к двери и, как распутная женщина, просунула ногу в разрез.

– Ваша светлость! Я поражена! Визит в столь поздний час?

Гауэйн вошел в комнату.

– Я тоже удивлен.

– Что же так вас удивило?

Эдит оставалась на месте, ожидая, пока он подойдет к ней. Музыка окрыляла ее: она всегда это знала. Но никогда не понимала, что музыка может вызвать более глубинное опьянение: петь в ее венах.

Новое глубокое чувство заставляло ее хотеть играть на этом человеке, как на инструменте. Или позволить ему играть на ней… она не была уверена, что правильнее. Это было совершенно незнакомым родом безумия. Но таким же всепоглощающим.

Как кровь в теле. Как музыка в душе.

Безумие!

– Ваш отец утверждает, что вы можете соперничать с лучшим виолончелистом в Англии.

– Он мой отец, и поэтому преувеличивает.

– Судя по тому, что я слышал сегодня, он тоже великий музыкант.

Герцог вдвое сократил расстояние между собой и невестой.

– Это верно.

Волнующее ощущение силы бурлило в венах Эди. Это было сознание женской силы, той, которой она не видела раньше. Неудивительно, что Лила флиртовала с другими мужчинами…

Гауэйн нахмурился.

– Думаю, что в Шотландии никто не играет на виолончели.

– Хммм, – промычала Эди. Ей было все равно. Она наслаждалась игрой вместе с отцом, но любила играть соло и с радостью занималась музыкой по нескольку часов в день.

– Как вы пробрались на балкон?

– Поднялся по лестнице. Хотел сыграть Ромео и окликнуть вас, стоя под балконом. Но меня привлекла ваша игра, словно музыка, доносившаяся с холма фей.

– Холм фей? Что это?

– В Шотландии музыка иногда доносится с земли фей, которая расположена под поросшим травой холмом.

Герцог сделал еще несколько шагов.

Эди улыбнулась ему, но так и не шевельнулась.

– Так я заманила вас, словно всему виной магия, исходящая от моих струн?

– Да.

– Мы играли концерт Вивальди.

Стантон немного помолчал.

– Я плохо разбираюсь в музыке, миледи.

– Я так и поняла. Если вы никогда не слышали о виолончели…

– По правде говоря, до этого я никогда не слышал и о женщинах-музыкантах. Певицах – да. И леди, конечно, играют на фортепьяно.

Эди кивнула, вполне удовлетворенная ответом. Она никогда не мечтала давать концерты.

– Я не хочу играть для публики. Хотя мне понравился сегодняшний слушатель.

– Вы сыграете мне еще раз?

– Конечно.

Гауэйн подошел ближе настолько, что от его дыхания Эдит ощутила, как затрепетали крошечные локоны на лбу.

– Я пришел до того, как ваш отец появился в комнате.

Это выражение в его глазах…

Жаркий румянец окрасил щеки Эди.

– Вы, играющая на виолончели… самое эротичное зрелище, которое мне когда-нибудь довелось наблюдать, – прошептал герцог, прежде чем завладеть ее губами.

Ее первый поцелуй.

Губы Гауэйна оказались сладкими и нежными, хотя Эдит почти не знала его. Но возможно, он знал ее лучше всех остальных.

Его первый поцелуй.

Губы Эди были сладостью в сердце цветка жимолости. На секунду Гауэйн не мог поверить, что действительно целует ее. Их губы соприкоснулись… раз… другой… а потом его язык окунулся в ее рот.

Издав тихий удивленный звук, Эди приоткрыла губы. Стантон наклонился ниже, оперся ладонями о дверь. Их языки на мгновение сплелись, а потом Гауэйн стал целовать ее глаза и щеки и, не в силах устоять, вернулся к губам.

Они целовались, пока голова Гауэйна не наполнилась образами белых ног Эди, обвившихся вокруг его ног, ее тела, выгнувшегося на кровати, крика, вырвавшегося из горла.

Нет.

Он не обесчестит будущую жену, несмотря на то, что она обвила руками его шею и лихорадочно отвечала на поцелуи, а язык был таким же дерзким и чувственным, как у него самого. Несмотря на то, что ее тонкие пальцы играли с его волосами. Несмотря на то, что их сердца бились часто и гулко.

Герцог чувствовал стук ее сердца сквозь тонкую ткань ночной сорочки так же отчетливо, как ощущал ее груди: мягкие и нежные.

Он отвернулся, слыша собственное свистящее дыхание. Эдит что-то пробормотала, и ее губы скользнули по его шее. Коснулись уха.

Он застонал.

– Этого делать нельзя, – прошептал Гауэйн, прислонившись лбом к прохладному дереву двери. – Мы не должны.

– Гауэйн, – выдохнула Эди, и, боже, помоги ему, его руки упали с ее шеи и скользнули по груди.

– Эди! Я не обесчещу вас. Мою невесту. Мою герцогиню.

Ее глаза были слегка затуманены, губы распухли от его поцелуев, но она склонила голову и почти сразу обрела присутствие духа и взяла себя в руки.

– Как благородно с вашей стороны.

Они смотрели друг на друга. Легкая кривая улыбка после ее первого поцелуя – вот что притянуло его сердце и заставило застонать.

– Я должен спуститься по лестнице, – хрипло пробормотал он.

Улыбка Эди стала шире.

– Я осознала, что очень рада нашей свадьбе, герцог.

– Счастлив это слышать, миледи. Учитывая обстоятельства…

Гауэйн не устоял против желания притянуть ее к себе и поцеловать снова.

– Не верю, что так принято среди… среди аристократов, – ахнула она чуть позже.

Стантон покачал головой. Он не мог представить другую пару, чьи чувства возгорелись бы столь же ярко.

– Мы должны быть уверены, что это не тот случай, когда так быстро исчезает то, что ярко[2].

Рука Эди легла поверх его ладони.

– Чувствую, что должна нанять гувернантку и привезти ее с собой в Шотландию. Это снова Шекспир?

Гауэйн кивнул.

– Я никогда особенно не любила поэзию, – призналась она, целуя его ладонь. – Хотя вы вполне способны заставить меня передумать.

– Я люблю стихи.

– Любая женщина может сказать, что вы буквально излучаете соблазн.

Герцог отступил и рассмеялся.

– Излучаю? Излучаю?

Розовые щеки Эди покраснели еще гуще.

– Вы… вы знаете все, а я нет.

Не следует ли ему быть честным?

Она уперлась руками в бедра, в эти роскошные бедра, идеальные бедра, натянувшие рубашку на столь же идеальных грудях. Взгляд Эдит был таким искренним и прямым, что Гауэйн признался:

– Я тоже ничего об этом не знаю, Эди.

– Я не о браке, – немедленно ответила она. Щеки полыхали огнем.

– О чем же тогда? – спросил он, наслаждаясь каждой минутой.

– О постели! – вскричала она. – Вот о чем! Вы все знаете. А я нет!

Эди прищурилась.

– Хотя, если вы снова посмеетесь надо мной, я подумаю, не приобрести ли немного опыта в следующие несколько месяцев до нашей свадьбы.

Стантон мгновенно прижал Эди к двери. Поймал ее руки, поднял над головой и прильнул к ней всем телом.

– Ни в коем случае!

Смех сиял в глазах Эдит, но она кокетливо похлопала ресницами.

– Уверена, вы будете благодарны, узнав, что в брачную ночь в вашей постели окажется не невежественная девчонка, вроде меня.

– Нет!

Он нагнул голову и стал пить мед с ее губ.

А когда снова отстранился, она пробормотала прерывистым голосом:

– У вас есть любимые стихи и цитаты из Шекспира и все остальное. У меня нет ничего этого. Я не могу прочитать пьесу даже ради спасения собственной жизни. Я пыталась и не смогла ничего разобрать.

– Мне все равно. Позволь научить тебя любить поэзию.

Гауэйн провел пальцем по изгибу ее нижней губы.

– Ты моя, Эди.

– Не в этом дело, – погрустнела она. – Я… а ты…

– Так же нетронут, как ты, – договорил он, очарованный ее длинными ресницами, обрамлявшими глаза.

Эдит нахмурилась.

– Девственник, – прорычал он, потому что мужчине не полагается быть девственником. Вообще.

Герцог отпустил руки невесты и схватил ее в объятия. От ощущения ее мягкого соблазнительного тела пламя мгновенно загорелось в нем. Но Гауэйн заставил себя подойти к стулу, вместо того чтобы бросить Эди на постель.

– ТЫ?! – потрясенно ахнула она.

– Да.

Он сел, усадил Эдит себе на колени, наслаждаясь ощущением ее бедер.

– Я был обручен едва ли не с детства, поэтому не мог спать с женщиной, мечтающей или ожидающей стать герцогиней. Платить деньги за продажную любовь, по-моему, отвратительно. Я опозорил бы и невесту, и себя.

Эди сидела тихо, как мышка. Стантон крепче обнял ее. Ее глаза искали его взгляд, широко раскрытые и удивленные.

– Так что я вполне уверен, что не заражен болезнью «интимной природы», – добавил он.

– А, мое письмо… – Она узнала собственные слова.

Гауэйн снова припал к ее губам.

Наконец, они отстранились друг от друга. Но страсть буквально кипела в воздухе. Их взгляды встретились.

– Вместе, – благоговейно прошептала Эдит. – Такого я не ожидала. Я всегда считала, что женщина приносит в брак свою невинность, но мужчина…

– Должен спать сначала с горничной или служанкой в баре, – кивнул Гауэйн. – Но тогда я унизил бы женщин, находившихся у меня на службе.

Сдавленный смешок сорвался с губ Эди.

– Вы человек принципов, ваша светлость.

– Разве это плохо?

Глава 17

В сердце Эди боролись смех и ноющая, мучительная потребность. Больше она не могла просто смотреть на Гауэйна – она хотела прильнуть к нему, поцеловать его. Закрыв глаза, Эдит прислонилась щекой к его плечу.

– Иметь принципы – это прекрасно, – тихо выговорила она. – Должно быть, вы смеялись, когда я писала вам насчет любовниц, не говоря уже о болезнях.

– Я не смеялся. Многие женатые мужчины содержат любовниц. Но я всегда надеялся, что найду жену, которая захочет выносить моих детей, и как я могу обесчестить эту женщину, платя золото той, на которой не намереваюсь жениться?

Эди повернулась и поцеловала Гауэйна в шею. Не шея, а стройная колонна…

– Ты сложный человек.

– Это не слишком сложные вещи. Старая шотландская пословица гласит: «Твое настоящее – это твое будущее». Я предпочитаю не грязнить то, что ждет впереди. Кроме того, мой отец…

Он осекся.

– Имел любовниц? – докончила Эди.

– Множество.

Она поцеловала его в то место на шее, где бился пульс.

– Я думала, что у отца тоже есть любовница, но теперь уже не так уверена. Лила боится, что именно поэтому он не приходит ночевать.

– Сомневаюсь. Это опозорило бы его, а твой отец – не из тех, кто обрушит позор на свою голову.

Эди улыбнулась, зная, что Стантон не увидит этой улыбки. Ее отец, конечно, сухарь, но и он, и Гауэйн – из тех мужчин, которых хотела бы видеть рядом каждая женщина…

– Твоя мать знала о связях мужа с женщинами?

– Знала. – Шотландский акцент стал немного более заметным. – Но и сама вела себя не лучше. У нее не было прав жаловаться.

– Мне очень жаль, – пробормотала Эди, поднимая глаза, чтобы лучше видеть лицо жениха. – Тяжело узнать такое о своих родителях.

– Моя мать была скандально известна своими похождениями, так что я узнал об этом еще в детстве, – с унылым смирением пояснил герцог. – Отец сказал тебе, что у меня есть сводная сестра Сюзанна?

– В самом деле? Нет, он не упоминал. Живет в Шотландии?

– Она живет со мной. Ей пять лет. По крайней мере, мы так считаем.

– Что?!

Эди выпрямилась.

– У тебя есть сестра, которая живет с тобой, и которой, по твоему мнению, пять лет?

– Мать бросила нас, когда мне было восемь. Она умерла несколько месяцев назад, оставив ребенка. Возможно, она вышла замуж после смерти моего отца, хотя я ничего об этом не знаю. Мы так и не нашли записи о крещении Сюзанны.

– О господи!

Эди вскочила, и прошлась по комнате, прежде чем повернуться лицом к Гауэйну.

– Насколько я поняла, ты женишься отчасти для того, чтобы найти мать для своей сестры? Должна сказать, что совершенно не умею обращаться с детьми.

Он тоже встал.

– Я тоже. Но я нанял трех нянь и бонну.

– Прости. Я не хотела, чтобы ты вставал.

Она вернулась и села напротив.

– Я даже не представляю, каким должен быть пятилетний ребенок. У нее выпадают молочные зубы? Она умеет говорить? Что это я! Конечно, она уже говорит…

– О, Сюзанна говорит, – с чувством поведал Гауэйн. – Постоянно. И у нее есть зубы. Она укусила меня в тот день, когда пришла в Крэгивар. Так что советую тебе быть с ней осторожнее.

Он снова сел и потянулся к ее руке.

– О небо, – выдохнула Эди.

Сама не замечая, она пальцем чертила узоры на своей ладони. Голова шла кругом. Она не только выходит замуж и переезжает в Шотландию, но, очевидно, становится матерью осиротевшего ребенка. Отец мог бы и упомянуть об этой «незначительной» детали.

– Я помню, ты выразила желание иметь ребенка через несколько лет. Я не хитрил, намеренно не упомянув о существовании Сюзанны. Должен признаться, что поскольку я сейчас не в Шотландии, просто забыл об этом.

Он ничуть не выглядел виноватым.

– У тебя есть родные, которые помогают ее растить? – с надеждой спросила Эди. – Тетя, возможно?

Она не может за одну ночь стать матерью пятилетней девочки! Эди и вовсе сомневалась, что видела таких маленьких детей раньше.

– К несчастью, нет. У меня есть тетки, но они еще не видели Сюзанны. Это сестры моего отца. Они живут на Оркнейских островах.

– Так девочка сейчас одна в замке?

– Кроме нее там есть сто тринадцать слуг, включая тех четверых, которые заботятся исключительно о ней.

Сама Эди потеряла мать, когда была маленькой, и прекрасно представляла, что даже сотня слуг не могут заменить потерянного родителя.

– Возможно, есть книги на эту тему, – пробормотала она. – Бедный ребенок ужасно горюет? Как умерла твоя мать?

– Утонула в озере, выпив виски куда больше, чем полагается любому человеку.

Последовала пауза.

– Мой отец, – добавил он, – умер много лет назад, выпив сразу две бутылки виски. На спор, насколько мне известно.

Эди пыталась подобрать стандартное выражение сочувствия, но ни одно не казалось уместным.

– Все же, мой отец умер, выиграв свое злополучное пари, что, несомненно, стало для него утешением. Я не пью спиртное, на случай если тебя волнует, что я унаследовал фамильную склонность к таковому.

Гауэйн сообщал эти факты абсолютно бесстрастным тоном, словно говорил о погоде.

– А отец Сюзанны… твой отчим?

– Моя мать называла себя вдовой, хотя никто в доме не знал о том, как она жила до того, как в прошлом году перебралась в Эдинбург. Должно быть, скрывала свое замужество от меня, чтобы ей не перестали выплачивать содержание. Может быть и так, что Сюзанна – незаконный ребенок. Я нанял сыщиков с Боу-стрит, чтобы все выяснить.

Герцог скрестил руки на груди.

– Некоторые могут предположить, что я предлагаю тебе запятнанное имя.

– Вздор! – нахмурилась Эди. – Ты не отвечаешь за глупости, сделанные твоими родителями.

– Очень великодушно с твоей стороны.

Поколебавшись, Гауэйн продолжил:

– Должен добавить, что Сюзанна оказалась совершенно неуправляемой. Я не единственный, кого она укусила. Полагаю, няни тоже находятся под угрозой.

Великолепно. Эди уже решила, что нет необходимости заботиться о ребенке. Для нее перевоспитать трудного ребенка слишком сложная задача.

– Девочка знала о тебе до того, как появилась в твоем доме? Какая она?

– Крошечная. Тощая. Думаю, она прекрасно разговаривает для столь маленького ребенка, хотя ее гувернантка заверила, что девочки развиваются быстрее мальчиков. Нет, она понятия не имела, что у нее есть брат.

– Она похожа на тебя?

– Ее волосы гораздо ярче моих. В остальном… трудно сказать. Я провел с ней очень мало времени.

– Должно быть, она в отчаянии. Потерять матушку и тут же оказаться в незнакомом доме.

– Ей нет причин отчаиваться. У меня создалось впечатление, что она знает о матери очень мало.

У Эди сложилось впечатление, что, по мнению герцога Кинросса, лишь крайние обстоятельства допускают столь сильную эмоцию, как отчаяние.

– Даже если Сюзанна не была близка с матерью, все равно это серьезная утрата, – подчеркнула она.

– Я каждый день получаю отчет о всех значительных событиях в поместье. И после эпизода с укусом на прошлой неделе, о детской больше не упоминали. Так что я уверен, что она счастлива.

Эди снова вскочила. Все только что зародившиеся чувства к Гауэйну поглотила буря нервозности. Подойдя к камину, она взяла с каминной полки красивую маленькую фарфоровую мадонну, державшую младенца Иисуса, повертела в руках и поставила на место. Вероятно, Мария прекрасно знала, как воспитывать сына. Зато Эди испытывала нарастающий ужас при мысли о ребенке. Почему отец не упомянул о Сюзанне, когда объявлял о помолвке с Гауэйном? Эдит наверняка бы запротестовала!

Хотя вряд ли отец обратил бы внимание на ее сомнения, учитывая, что этот брак сделает ее герцогиней.

– Но каким образом ты получаешь ежедневные отчеты, если находишься здесь, а Сюзанна – в Шотландии? – спросила она.

– Каждое утро приезжает грум из замка.

Герцог тоже поднялся и встал с другой стороны каминной полки.

– Я нахожу, что управлять большим поместьем значительно легче при постоянном почтовом сообщении. Мои более отдаленные поместья посылают отчеты в замок каждые два-три дня.

– Но для этого требуется очень много слуг, – поразилась она. – И экипажей, и лошадей.

Герцог пожал плечами.

– В этом недостатка нет.

Но тут в его глазах снова загорелось напряженное желание, и Эди остро ощутила, как легко одета.

Он шагнул к ней:

– Не тревожься о моей сестре. Если она тебе не понравится, я найду кого-то другого, чтобы заботился о ней.

– Нет-нет! – воскликнула Эди. – Я просто не привыкла к детям. Но постараюсь справиться.

Гауэйн одарил невесту обольстительной улыбкой, напрочь прогоняя все мысли о Сюзанне.

– Это ужасно рискованно, – охнула Эдит, внезапно вспомнив, что они одни в ее спальне, в чужом доме, посреди ночи. – Ты должен уйти. Не хотелось бы испортить свадьбу Гонории страшным скандалом.

– Верно.

Его глубокий голос ласкал ее слух. Как бархат.

Она вздрогнула и услышала звуки несуществующей музыки. Он не двинулся с места.

– Ты довольно велик. Широк, я имею в виду.

– Я каждый день плаваю в озере.

Очевидно, это плавание развило ему грудь, до которой Эди жаждала дотронуться. Герцог поклонился и шагнул к балкону. Она последовала за ним, словно привязанная невидимой нитью.

– Что ты думаешь о моей игре? – спросила она, когда Гауэйн взялся за перила, собираясь опустить веревочную лестницу, привязанную к угловой балясине.

Его лицо было в тени: лежавший внизу двор освещался только лунным светом.

– Я считаю тебя гениальной, как и сказал твой отец. Ты научишь Сюзанну играть на виолончели?

– Да, – кивнула она, впервые осознав что, конечно, для нее станет радостью научить ребенка. Как научил ее отец.

– В таком случае мы можем позволить Сюзанне и нашим детям играть на публике, если они этого захотят.

Гауэйн начал спускаться. Голова исчезла под мраморным парапетом, пока Эдит все еще переваривала последнюю фразу. Она наклонилась и стала наблюдать, как он спускается, так же легко, как по ступенькам.

Оказавшись на земле, герцог запрокинул голову и взглянул на невесту. Сердце Эди сильно забилось. Но она также испытывала невероятный стыд. Возможно, ей следовало вести себя более холодно. Ей пришла в голову ужасная мысль: что, если Гауэйн сочтет ее распутной особой?

– Возможно, ты прав, – тихо откликнулась она, глядя вниз. – Мы дали слишком много воли эмоциям… слишком поспешно, слишком внезапно, слишком все это неправильно.

– Я могу начать ухаживать за тобой завтра, словно мы только что встретились, но боюсь, здесь все знают, что я испытываю к тебе сильное чувство. И объявление уже появилось в газетах.

– Подобное просто не случается с такими, как я, – заметила Эди.

– Твой голос – как музыка, – прошептал Гауэйн, глядя на нее. – Когда ты встаешь?

– Почему ты спрашиваешь?

– Я хочу видеть тебя не только в церкви на свадьбе.

Его тон был серьезен и отчасти чопорен, но ее сердце наполнилось радостью.

– В девять утра. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – сказал герцог слишком тихо, и Эдит не должна была услышать.

Но она услышала. И стояла, сжимая холодный мрамор, наблюдая как Гауэйн пересекает двор и исчезает под портиком.

Эдит постояла еще немного, слушая музыку, звучавшую в ушах, музыку, еще более лиричную и сладостную, чем она извлекала из струн виолончели.

Глава 14

Лондон. Керзон-стрит, дом 20

Особняк графа Гилкриста

– Твой жених, – ледяным тоном заявил граф, – вначале согласился на пятимесячную помолвку, но теперь желает уменьшить срок. Кажется, я упоминал тебе, что он недавно стал опекуном осиротевшей сестры. По-моему, он волнуется, что ребенок слишком долго остается без матери, хотя не выражал таких тревог, когда просил твоей руки.

Гилкристы вернулись в Лондон сразу после свадьбы, а Гауэйн отправился в Брайтон продолжать переговоры с банкирами. Эди втайне считала дни до следующей встречи с ним. Завтра… или даже сегодня вечером.

– Я была бы рада согласиться, – выпалила она, стараясь говорить спокойно, как послушная дочь. Не стоит доводить отца до приступа праведного негодования, указав на то, что он забыл упомянуть дочери о Сюзанне.

– Мне это не нравится, – резко бросил отец, поставив бокал на стол.

– Могу я осведомиться, почему?

– Герцог не тот человек, каким я его считал.

– Это неправда! – запротестовала Эдит. – Гауэйн точно…

– Гауэйн?! Ты обращаешься к нему по имени? Возмутительно!

Губы графа вытянулись в тонкую линию. Эдит хотелось отчитать отца, но будет только хуже.

– Я не так выразилась, – пробормотала она.

– Меня ожидают в парламенте, – отчеканил отец, поклонился и вышел.

Вечером он не пришел ужинать.

– Знаешь, – сказала Эди за столом, – думаю, ты слишком добра к моему отцу, Лила. Сидишь дома, пока он ищет приключений и делает все, что пожелает.

– А что прикажешь делать? Флиртовать с Грифисом? Мне он даже не нравится. Слишком молод.

– Конечно, нет.

Эди отложила вилку:

– Но почему твоя жизнь должна быть такой несчастной? Я не говорю, что тебе стоит флиртовать, Лила. Но, может, следует сделать так, чтобы ты не сильно грустила, когда отцу вздумается не ночевать дома.

Лила с сомнением уставилась на падчерицу.

– Знаю, я давала тебе нечто вроде предлога никуда не выезжать, поскольку дебютировала только в этом году. Но сейчас у тебя нет причин сидеть здесь. И все же ты редко покидаешь дом.

– Как и полагается порядочной жене.

– Но муж должен быть рядом с ней! Не говоря уже о том факте, что просто обязан сопровождать жену на балы и в театры. Мой отец редко бывает дома, а когда бывает, может заморозить любого своим взглядом и манерой речи. Куда бы мы поехали сегодня, если бы отец не принял предложения Кинросса? Иными словами, если бы я все еще искала мужа?

– В «Олмак», полагаю, – вздохнула Лила. – Сегодня среда, и после дебюта тебе прислали приглашение.

– Верно! – обрадовалась Эди. – Туда мы и отправимся.

– Но зачем? Твой отец не будет знать, где я, да ему совершенно все равно. Что, если он не придет домой сегодня, как вчера ночью? Он утверждает, что ночует в своих покоях в палате лордов.

Последнюю фразу Лила произнесла с отчетливым оттенком недоверия.

– В таком случае ты прекрасно проведешь время в танцах, что тоже очень важно. Нет никаких причин сидеть и скучать, пока я надоедаю тебе своей игрой. – Эди встала: – Попрошу Мэри одеть меня для танцев.

– Хорошо.

Эди указала на Лилу:

– Вы, дорогая мачеха, будете сегодня счастливы.

– Полагаю.

Лила вымученно улыбнулась. Очевидно, ей не слишком хотелось ехать.

– Скажи Вилликинсу, что перед отъездом мы выпьем шампанского. Обе будем навеселе и станем танцевать со всяким, кто вытянет руку в нашу сторону. Пусть сплетники все расскажут отцу!

Спустя полчаса Эдит спустилась по лестнице: нечто среднее между девственницей и обольстительницей. Гауэйн еще не сообщил, что вернулся в Лондон, но она, разумеется, оделась не только для того, чтобы угодить мужчине. Хотя сделала именно это.

Мэри выпрямила ее волосы щипцами, а потом уложила так, чтобы они не спускались ниже плеч.

– О, Эди, дорогая, ты выглядишь абсолютно восхитительной! – воскликнула Лила и, оглядев себя, добавила: – Ты такая стройная, а я начинаю толстеть.

– Ты вовсе не толстая! У тебя пышная фигура. Это большая разница. И я вовсе не худая.

– В сравнении со мной очень стройная, возможно потому, что не пьешь чай днем. А мне нужно меньше есть пышек. Шампанское тебя ждет. – Лила махнула бокалом в сторону Эди. – Вероятно, на вкус твоего отца я чересчур толста.

– Лила, дорогая, ты уже пьяна?

Эди взяла бокал у Вилликинса, который с поклоном вышел.

– По-моему, я действительно немного навеселе. Это все моя новая диета. Я решила после трех дня есть только виноград. И больше никакого чая. Он меня губит.

– Абсурд.

– Если мне удастся выдержать, я смогу снова увести твоего отца у Уинифред.

– Уинифред? Кто это?

Эди уселась напротив мачехи и глотнула шампанского. Потом еще.

Пожалуй, стоит докопаться до истины.

– Хочешь сказать, что узнала имя любовницы отца?

– Нет, но я назвала ее Уинифред. Всегда ненавидела это имя, так что теперь мне легче…

– Что именно?

– Ненавидеть и ее, конечно. За то, что разрушила мой и без того несчастливый брак. В том, что я съела чрезмерно много пышек, тоже она виновата. Как и в том, что мой муж встает ночью по единственной причине: воспользоваться ночным горшком.

– Ха, – откликнулась Эди, но комментировать шутку не стала.

– Мне необходимо вдохновение. Я использую Уинифред как стимул к похудению. Уверена, она стройная сильфида абсолютно роскошная.

– Это ты абсолютно роскошная, – возразила Эди, наблюдая, как Лила одним глотком ополовинила бокал.

– И важнее всего, что время настало, – заявила Лила, помедлив для пущего эффекта, – рассказать тебе о тайнах моей брачной постели.

– Я их знаю, – поспешно заверила Эди.

– Нет-нет, не основы. Я хочу поведать тебе тайны, которые передаются от матери к дочери.

Лила нахмурилась.

– Ты знаешь о petit mort?[3]

Эди была совершенно уверена, что знает все, и поэтому кивнула.

– Как типично для англичан – не иметь своего обозначения для этого состояния, – слегка раздраженно заметила Лила. – Приходится обращаться к французскому, словно французы – единственные, кто способен дать женщине наслаждение. Я могла бы сказать тебе… – Она вовремя сдержалась. – Тебе вряд ли понравятся детали, поскольку речь идет о твоем отце.

– Вряд ли, – согласилась Эди.

– Самое главное – запомнить: все, что мужчина просит тебя сделать, может быть сделано им для тебя.

Эди нахмурилась. Конечно, ее понятия о постельных играх мужчины и женщины были крайне ограниченными. И она не могла представить то, о чем говорила Лила.

– Нет, не так, – продолжала та, взмахнув рукой. – Ты поймешь, когда увидишь. Я имею в виду, когда тебя попросят сделать. Только поверь мне и не спорь.

– Ладно.

– Я должна сказать – хоть и считаю это совершенно невероятным – но если вдруг окажется, что Кинросс не сможет поддерживать свое орудие в возбужденном состоянии более нескольких минут или совсем не сможет, то знай: на этот случай есть снадобья. Так что только скажи мне, дорогая, и я достану нужное лекарство и отправлю тебе посылкой.

– Спасибо, – кивнула Эди, гадая, сообщают ли женщины мужьям о воздействии снадобий или дают их тайно.

– И вот мой большой секрет, хотя никогда не думала, что мне это понадобится. – Глаза Лилы наполнились слезами. – Но вот понадобилось.

Эди озадаченно уставилась на нее.

– Это как-то связано с девственностью?

– Это? О нет. Это совсем не больно. Не позволяй старушечьим сказкам запугать тебя. Конечно, может пролиться несколько капель крови, что сделает твоего шотландца счастливым. Мужчины абсурдно горды, если считают, что вспахивают нетронутое поле.

– Поле?

– Ты поле, дорогая, а у него есть плуг, если следуешь за ходом моих мыслей. Хотя, возможно, лучшим сравнением будет мотыга. Нет, настоящий секрет в том, чтобы заставить мужа поверить, будто ты испытываешь наслаждение. В то время как на самом деле ничего подобного и в помине нет.

– О господи!

Чем больше слышала Эди о супружеской жизни отца, тем отчетливее она казалась ей непоправимо разрушенной.

Слеза скользнула по щеке Лилы.

– Мы прекрасно жили, пока не вздумали родить ребенка. Это так угнетает. – Она шмыгнула носом. – Но с тобой этого не произойдет. Я уже говорила, как завидую тому, что в Шотландии тебя уже ждет готовый ребенок?

Эди молчала. Вряд ли можно признаться Лиле, что она не спала всю ночь, боясь не понравиться маленькой Сюзанне.

– Некоторым женщинам не приходится расстраиваться из-за подобных вещей. Потому что их мужьям все равно, получают жены наслаждение или нет. Но хорошим мужьям не все равно. И иногда, если ты ничего не испытываешь, они будут продолжать, пока ты не взвоешь от досады. Мужчина просто не понимает, что женщина может так устать или расстроиться, что просто не чувствует того, что, по его мнению, должна чувствовать. Ты следишь за моей мыслью, Эди?

– Более-менее.

– Так что в этом случае, у нее один выход – сыграть.

– Прости?

– Сыграть. Сделать вид. Притвориться. Изобразить.

– Что именно?

– Le petit mort.

– Вот как.

– Ты не понимаешь, верно?

– Не совсем.

– Постельные игры – дело шумное, – пояснила Лила.

– Правда? – спросила окончательно заинтригованная Эди, хотя по-прежнему понимала далеко не все. Она не представляла, что так может быть.

Лила поставила опустевший бокал и откинула голову. С губ сорвался хрипловатый чувственный стон. Она запустила руки в волосы и стала мотать головой.

– Да, да, вот так… еще, еще!!! – Дверь открылась, и за спиной Лилы появился Вилликинс. – Ах, вот так… дорогой, сильнее… ты такой… такой… – Она снова мотнула головой и голос поднялся еще выше: – Ты сводишь меня с ума. Я горю, как в лихорадке. Я вне себя. Я… о блаженство!

Вилликинс застыл, словно ледяная статуя.

Лила выпрямилась, пригладила волосы и сказала:

– Вилликинс, наполните наши бокалы.

– Могу представить, как тебя мучит жажда, – залилась смехом Эди.

– Это секрет счастливого брака.

Эди не торопилась высказать мнение. Вряд ли брак Лилы можно назвать счастливым.

Вилликинс тем временем, оправившись от шока, стал разливать шампанское, словно ни в чем не бывало. Он стоил каждого пенни, который платил ему отец.

Лила одним глотком осушила бокал наполовину.

Конечно, бокалы узкие, но все же… Это ее третий?

– Пора ехать, – заметила Эди, ставя бокал. – «Олмак» ждет.

– «Олмак», – повторила Лила, ее язык слегка заплетался. – Не то место, где женщины, изменяющие мужьям, могут следить за их любовницами. Я уже говорила, что решила переделать себя? Я устала быть Лилой. Такое скучное имя!

– Будь благодарна, что тебя не назвали Эдит. И ты не изменяешь мужу.

– Я старею, а это еще хуже.

– Не думаю, что архиепископ с тобой согласится.

– Преждевременное старение, – вздохнула Лила. – Вот что случается с женщинами, вроде меня. Сидим дома старея, пока всякие Уинифред этого мира крадут наших мужей. Если бы меня назвали Джозефиной, все было бы по-другому. Ни один мужчина не станет изменять Джозефине.

– Давно пора подавать экипаж.

– Полагаю, нужно начать говорить по-французски, – продолжала Лила, игнорируя тему «Олмак». Эди опомниться не успела, как та взяла ее бокал с шампанским и осушила. – Это будет хорошая практика. Я могла бы перебраться во Францию, вместо того чтобы удалиться на покой в деревню.

– C’est la vie, – философски заметила Эди. – Это все, что я знаю по-французски, так что наш разговор будет коротким.

– Дорогая, все способны говорить по-французски, если постараются. Вот хорошая фраза: «Evacuez de lieux»!

– И что она означает?

– «Очистить помещение»! – воскликнула Лила, взмахнув рукой. – Кто знает, когда придется крикнуть это в случае пожара. Моя гувернантка научила меня куче полезных фраз. Etes-vous enceinte? Эта фраза оказалась не столь полезной. Нет, я не беременна. – Она позвонила: – Мне нужно выпить еще шампанского перед отъездом.

– Нам нужно ехать сейчас, – повторила Эди. – Разве они не запирают двери, даже если опоздать хоть на секунду?

– Знаешь, я давно могла бы забеременеть, не будь твой отец так упрям, – заявила Лила, продолжая игнорировать падчерицу. – Недаром у кроликов рождается так много крольчат.

Эди силой подняла мачеху на ноги. Навеселе или нет, но Лила была восхитительна, как пирожное с кремом, которое надеялся съесть каждый мужчина. Лиф небесно-голубого платья явно показывал, что в мире крайне не хватает шелковичных червей, но грудь Лилы прекрасно заполняла огромный вырез.

– Это платье абсурдно тебе льстит.

– Нужно не забывать втягивать живот, – заметила Лила, направляясь к двери и все еще сжимая пустой бокал Эди. – А, вот и вы, Вилликинс. Почему бы вам не налить мне еще бокал, а я выпью, пока думаю, как бы надеть плащ.

Эди взяла у нее бокал и отдала лакею.

– Наш экипаж, пожалуйста, Вилликинс. «Олмак» ждет.

– Как и экипаж, леди Эдит, – ответил дворецкий с поклоном и взял у лакея плащ Лилы.

– Миледи. Позвольте мне…

– Эти кролики, те, что с крольчатами, знают, что почем, – объявила Лила, пока Вилликинс оборачивал ее плечи плащом. – Мы не едем в «Олмак». Там не подают шампанского. Лучше отправимся к леди Шаттл.

– Кто такая леди Шаттл?

– Одна моя знакомая. В любой другой день я бы отказалась от бала у нее, как от немного вульгарного, но это было до того, как я получила это. – Она вынула из ридикюля смятую бумажку: – Я послала записку твоему отцу, с просьбой сопровождать нас в «Олмак». Это его ответ.

Эди разгладила записку. Всего две строчки. Отец сожалел, что не может выполнить просьбу жены, поскольку уже принял другое приглашение.

– Откуда ты знаешь, что он собирается посетить бал у леди Шаттл?

– Мне не нужно никого спрашивать. Я вполне понимаю: мужчина в подобной ситуации посетит именно этот бал, поэтому просто сообщила, что встречусь с ним там.

– А если он поедет в другое место?

– Куда еще ему ехать, – отмахнулась Лила с великолепным пренебрежением к присутствию двух лакеев и дворецкого. – Он, вне всякого сомнения, будет сопровождать Уинифред. Не могу же я просто сказать твоему отцу о кроликах, когда его увижу! Вставлю слово-другое в разговор и посмотрю, подаст ли это ему какую-то идею.

Эди взглянула в бесстрастное лицо дворецкого.

– Верно. Вилликинс, сообщите кучеру, что мы едем на бал к леди Шаттл.

Минуту спустя леди уже были в пути. К несчастью, до пункта назначения было всего пятнадцать минут езды. А это означало, что Лила почти не протрезвела к тому времени, когда они прибыли.

– Я немедленно узнаю ее, – беспечно сообщила она, когда они выходили из экипажа перед большим городским домом.

– Намекаешь на то, что здесь будут куртизанки? – спросила Эди, поняв, что куда больше заинтересована в посещении бала леди Шаттл, чем в поездке в «Олмак».

– Вне всякого сомнения! – кивнула Лила. – Именно поэтому твой отец приедет сюда. Как я уже сказала, узнаю Уинифред сразу. Знаю, какого типа женщины нравятся Джонасу. Уверена, что она – одна из тех женщин, которые вечно твердят, что просто не могут набрать вес, что бы ни ели. Однажды он сказал, что у меня плоский живот. Тогда у меня действительно живот был плоским.

– Лила, – не выдержала Эди, – мне до смерти надоела Уинифред, а я ведь даже ни разу ее не видела! Пойдем за этим милым грумом, потому что здесь очень холодно.

– Я дочь маркиза! – провозгласила Лила.

– Совершенно верно, – ободряюще кивнула Эди. – Уинифред, возможно, нашли в капусте. И бьюсь об заклад, ей приходится подкладывать тряпки в корсет, чтобы создать видимость груди.

– Мне нет нужды прибегать к столь жалкой тактике, – фыркнула Лила, откидывая плащ, и открывая великолепную грудь.

– Уинифред придется сунуть в корсет кочан капусты, чтобы достичь такого же эффекта. Два кочана, по одному с каждой стороны.

Лила резко кивнула и поплыла к дому.

Насколько могла видеть Эди, в передней не было ничего говорившего о возможном присутствии куртизанок. Дворецкий поклонился, в точности как все дворецкие, отдал плащи леди лакею, стоявшему у стены, и повел посетительниц по коридору в бальный зал, где объявил о их приезде.

– О, смотри! – в восторге вскричала Лила, спускаясь по лестнице и отталкивая дворецкого в сторону. – Это Бетси!

– Кто такая Бетси? – спросила Эди, семеня следом за мачехой и пытаясь нагнать, на случай если она споткнется.

– Дражайшая подруга моей матушки. Должно быть, сейчас она леди Рансибл. Бедняжка, кажется, овдовела прошлым летом. Это ее третий, нет, четвертый муж.

– Какая трагедия. Или, возможно, правильнее сказать – триумф?

Лила нырнула в толпу, таща Эди за собой.

– Она не виновата. Они просто умирают, после года-двух супружеской жизни. Но она умудрилась даже в таких испытаниях сохранить желтые волосы, а ты должна признать, что это истинный триумф.

Лила завязала беседу с женщиной, волосы которой носили отчетливые следы победы над временем. Эди вежливо улыбнулась и поискала взглядом отца. Она была уверена, что он не устоит от искушения последовать за Лилой на бал.

Эдит услышала низкий голос. Кто-то коснулся ее локтя. Обернувшись, она увидела лорда Бекуита.

– Леди Эдит!

Он оглядел ее платье – бледно-розовый шелк и никакой отделки, обычно скрывающей грудь, – и в его голосе зазвенело восхищение.

– Какое удовольствие встретить вас здесь!

Эди присела в реверансе:

– Лорд Бекуит, я очень рада вас видеть!

– Напротив, – вклинилась Лила, – я слишком долго была вне общества. Решила начать новую жизнь. Я прибыла, дорогая, я прибыла!

Лорд Бекуит поклонился, взял руку Эди, поцеловал и не выпустил, хотя это было против правил этикета.

– Надеюсь, это не сочтут неприличным. Но я выражу чувства многих джентльменов, если скажу, как сильно сожалею о вашей поспешной помолвке.

– Леди Эдит выйдет замуж только через несколько месяцев, – вставила Лила обернувшись.

Бекуит снова поклонился.

– Леди Гилкрист. Истинное наслаждение видеть вас.

– Мои дорогие, не стоит ли нам выпить освежительного? – спросила Лила. – Должна признать, что после утомительной поездки в экипаже, мне необходимо что-то подкрепляющее.

Вскоре они уже сидели за маленьким столиком, на котором стояли шампанское и маленькие тарелочки с крошечными пирожными.

– Ешь, – велела Лиле Эди, пододвигая к ней тарелку, – иначе утром будешь мучиться от головной боли.

– Напротив, – ответила Лила серебристым голоском, – я никогда не пьянею от шампанского. По-моему, я родилась с его пузырьками в крови.

Вдова Рансибл привела с собой двух мужчин, вероятно, очередных кандидатов на смертельно опасную роль ее пятого мужа. Лила принялась безумно флиртовать с одним из них, лордом Греллом. Эди вздохнула и повернулась к Бекуиту.

– Полагаю, вы видели моего отца сегодня вечером?

– Да, леди Эдит. Вы, как я понял, прибыли не вместе?

Лила, должно быть, расслышала. Потому что напряглась и наклонилась еще ближе к своей добыче.

– Леди Эдит, могу я иметь честь пригласить вас на танец? – спросил Бекуит.

Она уже была готова согласиться, но увидела идущего к ним отца.

– Папа! – вскричала она, вставая и приседая. – Вот и ты!

Лила набрала в грудь воздуха, с такой силой сжала бокал, что Эди удивилась, как тот не разлетелся вдребезги, и осушила его.

– Дочь, – ответил отец, останавливаясь. – Леди Гилкрист! Леди Рансибл. Лорд Бекуит. Лорд Грелл.

Второй поклонник леди Рансибл растаял в толпе прежде, чем дождался приветствия. Появление крайне рассерженного мужчины вполне могло произвести подобный эффект.

Отец был похож на варвара, одетого в вечерний костюм. Хотя его камзол был из бархата цвета сливы, а галстук безупречно повязан, в глазах отчетливо проглядывало безумие.

Эди проследила за направлением его взгляда и увидела, что Лила почти прижалась к лорду Греллу, который оказался таким дураком, что даже не догадался принять встревоженный вид.

Даже после многочисленных стычек с отцом Эди стало не по себе при виде выражения его лица. Лорд Бекуит с извиняющейся улыбкой тоже поспешил отойти.

– Боже, да это мой муж! – воскликнула Лила, делая вид, будто впервые видит графа. Она так наклонилась вбок, словно вот-вот упадет со стула, хотя Эди понимала, что ей не терпится взглянуть, не стоит ли поблизости Уинифред.

Однако граф кипел от ярости так, что Эди всерьез усомнилась в существовании какой-либо Уинифред.

Леди Рансибл тоже встала и увела за собой лорда Грелла, чем, вполне возможно, спасла ему жизнь.

Эди ожидала, что отец вытащит Лилу из-за стола и велит подавать экипаж, но вместо этого он опустился на стул, который до этого занимал Бекуит. Эди снова села, и несколько минут все трое сидели в напряженном молчании.

Наконец, Эди заговорила:

– Может, мне оставить вас наедине? Я могла бы пройтись где-нибудь или потанцевать с лордом Бекуитом.

– Зачем? Вряд ли мы будем говорить о чем-то важном в твое отсутствие, – заявила Лила. – Его милость, скорее всего, обвинит меня в бессовестном флирте с беднягой, который только что ушел. Можно подумать, у меня был хоть один шанс, с тех пор как Бетси решила выйти за него.

– У меня не было таких…

– Где Уинифред? – перебила Лила и, подняв глаза, поймала взгляд лакея.

– Кто такая Уинифред? – нахмурился граф.

Но Лила уже деловито объясняла лакею, что хотела бы получить четыре бокала шампанского, из которых два предназначались ей. Так что Эди взяла на себя смелость ответить.

– Твоя любовница, отец.

– Как ты смеешь говорить со мной в таком наглом тоне? Кто наговорил твоей мачехе столько лжи обо мне? Я даже не знаю никакой Уинифред!

– Вот как? – спросила Лила, включаясь с разговор. – Худая, очень худая. С корсетом, набитым овощами. Слишком легкая, чтобы потонуть: ты знаешь этот тип. Можешь бросить ее в Серпентайн, а она по-прежнему будет болтаться на поверхности, бормоча, как завидует женщинам, способным набирать вес.

Граф явно растерялся.

– Уинифред, – с легкой печалью добавила Лила, – женщина, укравшая тебя у меня, Джонас. Когда-то я тебе нравилась. Мы не были так уж подобны кроликам, но c’est la vie.

Она пожала плечами и выпила полбокала шампанского.

– И давно она в таком состоянии?

Судя по выражению лица графа, если раньше он и был наполовину варваром, то сейчас приближался к трем четвертым.

– О, примерно два года, – ответила Эди, поразмыслив. – Если учитывать все стадии брачной гармонии, я бы сказала, что вы на стадии восьмой из десяти. Десятая – это море полного отчаяния.

– У тебя нет права говорить мне подобные вещи, дочь моя! – отрезал граф.

Эди отвернулась, чтобы не видеть смеси гнева и жгучей тоски в глазах отца…

И наткнулась на взгляд Гауэйна, стоявшего за спиной графа.

Глава 15

Герцог Кинросс был облачен в прекрасный камзол из темно-синего бархата с серебряными пуговицами. Он отступил и склонился в поклоне, сделавшем бы честь принцу.

– Леди Эдит! – Он выпрямился. – Леди и лорд Гилкрист. – Еще один поклон.

Эди поднялась, сознавая, что улыбается, как деревенская дурочка.

– Ваша светлость! Насколько я поняла, вы завершили свои дела в Брайтоне раньше, чем предполагали.

Гауэйн взял руку невесты и поднес к губам.

– Я подстегивал банкиров, как мог. И они были очень рады увидеть мою спину.

– Я рада видеть ваше лицо.

Его лицо озарила лучезарная улыбка.

– Добрый вечер! – вскричала Лила. Теперь, когда она не слишком ловко ворочала языком, голос стал более музыкальным. – Вы появились вовремя, ваша светлость! Мне кажется, лорд Гилкрист подумывает разорвать вашу помолвку. Последнее время он такой непостоянный!

Было поразительно видеть, как Гауэйн, не шевельнув и мускулом, излучает мрачную злобу.

– Уверен, что леди Гилкрист ошибается, – ответил он, обращаясь к графу.

Отец Эди встал.

– Моя жена преувеличивает. Как я уже объяснял вам, ваша светлость, у меня появились сомнения относительно вашего супружеского счастья. Но подобные тревоги – не основание нарушать контракт.

– Поскольку я более оптимистично смотрю на наше будущее, то и привез с собой специальное разрешение, – объявил Гауэйн, сжав руку Эди и кладя ее на сгиб своего локтя. – Милорд архиепископ Кентерберийский был весьма дружелюбен и с радостью мне помог.

– Жениться в такой спешке? – насупился граф. – Бросить тень на репутацию моей дочери?

Гауэйн взглянул на Эди:

– Будучи шотландцем, я не понимаю тонкостей английского высшего света. Неужели это так ужасно?

– Разумеется, – кивнула Эди. – На некоторое время мы даже превратимся в парий, хотя не на столь долгий срок, как если бы сбежали в Шотландию и обвенчались в Гретна-Грин.

Улыбка в глазах герцога сказала Эдит все, что ей нужно было знать. Поэтому она ответила на невысказанный вопрос:

– Я не боюсь скандала.

Лила, слегка пошатываясь, встала.

– Ни один скандал не длится больше недели. Герцоги всегда остаются герцогами. Какое очаровательное изречение! – Повернувшись, она воскликнула: – Бетси, дорогая, куда вы ушли? Моя милая падчерица выходит замуж завтра утром! Прилив истинной любви несет ее в объятия герцога!

Леди Рансибл вскочила из-за ближайшего столика, изобразив нечто вроде любопытства – насколько это возможно для женщины, слой штукатурки на лице которой растрескается под воздействием истинно сильной эмоции.

– Очаровательно! – пропищала она. – Я видела объявление в «Морнинг пост». Но понятия не имела, что само событие состоится так скоро!

– Истинной любви противиться нельзя! – провозгласила Лила. – Вы сами знаете это, Бетси, особенно учитывая ваш печальный опыт. Жизнь коротка, и следует собирать розы или радуги? Во всяком случае, нужно что-то собирать. Пока не стало слишком поздно.

– У его светлости очень много важных дел в Шотландии, – пояснил граф ледяным тоном. – Поэтому он потребовал, чтобы свадьба состоялась немедленно.

– Совершенно верно, – подтвердил Гауэйн, улыбаясь леди Рансибл. – Мне не терпится привезти свою прекрасную невесту в замок Крэгивара.

Он привлек Эди чуть ближе.

– Уверена, что выражу общее мнение, если пожелаю вам обоим счастливой совместной жизни, – провозгласила леди Рансибл.

– Любовь рушит все препятствия, – вставила Лила, и голос слегка прерывался. Она снова села.

Леди Рансибл одарила пару широкой улыбкой и отошла, несомненно, чтобы известить всех о скандальной поспешности, с которой герцог Кинросс собирается жениться на дочери графа Гилкриста.

– Если я выхожу замуж завтра, – выговорила Эди, пораженная тем, как спокойно произнесла эти слова, – думаю, что мне нужно сейчас же вернуться домой.

– Ты не выходишь замуж завтра, – мрачно заверил отец. – Даже если я соглашусь на эту идею со специальным разрешением, церемония пройдет в спокойном и размеренном ритме.

Гауэйн поклонился, абсолютно довольный собой.

– Я буду счастлив нанести вам визит завтра днем, чтобы обсудить все приготовления, милорд.

– В таком случае я предпочту оставаться здесь, – решила Лила, поправляя вышитую жемчугом ленту в волосах. – Я даже не танцевала и naturellemen…[4] – Дальнейший смысл фразы ей, очевидно, не давался, так что она просто добавила: – Я отказываюсь возвращаться домой в столь немодно ранний час.

Эди абсолютно не хотелось оставаться в обществе отца и мачехи, поэтому она бросила умоляющий взгляд на Гауэйна.

– Я буду счастлив проводить невесту в ваш дом, – сказал тот графу. – Можете быть уверены, что у меня самые благородные намерения.

Челюсти графа были плотно сжаты, но он все же процедил сквозь зубы:

– Буду весьма благодарен, если проводите мою дочь, ваша светлость. Мы с женой вернемся в свое время.

– Только если в экипаже третьей не будет Уинифред, – с огромным достоинством объявила Лила. – У меня свои моральные принципы.

Граф сел за стол с выражением нескрываемой ярости на лице.

– Не сделаете одолжение просветить меня относительно личности этой Уинифред?

– Не сделаю. Пока мы не обсудим кроликов, – парировала Лила, стиснув челюсти так же плотно, как ее муж.

Отставив бокал, она изящно взялась за ножку второго.

– Кроликов?!

– Доброго вам вечера, Лила, отец, – пробормотала Эди и утащила Гауэйна, не дожидаясь ответа. – Извините меня за эту сцену, – вздохнула она, когда они отошли на безопасное расстояние. – По-моему, их брак достиг точки кипения.

– Надеюсь, мы сумеем избежать подобного рода чрезмерных эмоций, – покачал головой Гауэйн.

– Вы цитируете мое первое письмо, – рассмеялась Эди.

– Перефразирую, – поправил Гауэйн. – Боюсь, не помню точно.

– Представить не могу, что мы можем попасть в такой переплет.

Гауэйн повел Эди к двери. Толпа расступалась перед герцогом, как мелкая рыбешка перед акулой.

– Вы вспыльчивы? – спросил он. – Не хочу показаться грубым, но ваш отец выглядел немного раздраженным.

– Бо́льшую часть своей жизни я играла роль миротворца, – вздохнула Эди. – Наш дом просто не выдержал бы и обрушился, если бы я тоже начала закатывать истерики. А как насчет вас?

– К сожалению, я вспыльчив.

Они остановились в передней, и герцог послал лакея за своим экипажем.

– Честно говоря, у нас с вашим отцом может оказаться больше общего, чем я думал.

Судя по виду, Гауэйну не слишком нравилась эта мысль.

– Но вы казались таким сдержанным! – воскликнула Эди. – Мало того, сначала я слегка встревожилась, что вы никогда не теряете герцогского спокойствия.

– Мне кажется более тревожным, что вам никогда не давалась свобода терять самообладание.

Эди рассмеялась:

– Я сказала Лиле, что стукну вас по голове виолончелью, если заведете любовницу.

Гауэйн насмешливо улыбнулся.

– Я теряю голову и говорю вещи, которых вовсе не имел в виду. Двадцать два года ушло на то, чтобы это признать, но я могу быть опрометчивым болваном.

– Я бы предпочла видеть вас в порыве страсти.

– Увидите.

Его голос ласкал кожу, как бархатный поцелуй.

– Я не это хотела сказать!

– Стоит мне вспылить, и я ору, как безумец.

Эди стало не по себе.

– Звучит не слишком приятно.

– Так и есть. Приходилось специально обучать слуг терпеть все это. Когда я прихожу в полную ярость, они мне не повинуются.

– И что это может значить?

Гауэйн поморщился:

– Это бывает очень редко, но иногда я выкидываю людей из дома. А потом жалею об этом. Но уверяю, это случилось всего три или четыре раза с тех пор, как я унаследовал титул.

– Значит, и мне следует ждать, пока меня выкинут за порог?

Эди не знала, что об этом думать. Отец действительно был вспыльчив, но никогда не угрожал кого-то лишить наследства или выбросить на улицу. Он просто кричал, а потом исчезал из дома.

Появился дворецкий с плащом. Гауэйн взял у него плащ и сам накинул на плечи невесте.

– Никогда. Хотя не могу обещать, что не изгоню человека, который ест глазами мою невесту.

Эди взглянула на него и почувствовала чисто женский трепет, когда встретилась с ним глазами. Все же хотя его собственнические инстинкты казались восхитительными, но в реальности это совсем не так и может обернуться большими неприятностями.

– Пожалуйста, не превращайтесь в моего отца. Вы же видели, как он ревнив. Хотя… должна заметить, что вы видели мою семью в ее худшие минуты. Бо́льшую часть времени мы серьезны и рассудительны.

– В отличие от моей семьи, – заметил Гауэйн.

Эди подождала, пока они усядутся друг против друга в неброской роскоши экипажа, прежде чем спросить:

– Ты говорил мне о пьянстве. Но как насчет безумия?

В полумраке снова блеснула его улыбка.

– Только в мягкой форме. У меня есть три тетушки, и каждая помешана на своей собаке. У собак есть дни рождения, усыпанные драгоценными камнями поводки и ошейники и больше камзольчиков, чем у меня.

– Камзолы?!

– Бархат на зиму, промасленный лен на лето. Очевидно, их мех слишком нежен, чтобы выдерживать шотландские ветры. Иногда у тетушек появляются и другие животные. Мои тетки, леди Сара, Летти и Дорис, убеждены, что любое животное можно выдрессировать как собаку, если только посвятить себя этой задаче.

– Любое животное? Но чему они хотят их научить? Можно ли заставить кролика лаять?

– Собак никто не учит лаять, – справедливо заметил Гауэйн. – В понятие дрессировки входит способность отзываться на кличку, делать свои дела не в доме на ковре, а на выбранном участке и реагировать на команды.

– Полагаю, можно выдрессировать кошку, – с сомнением заметила Эди, в доме которой никогда не было животных. – Хотя насколько я знаю, они не слишком поддаются дрессировке.

Гауэйн покачал головой:

– Кошки остались в отдаленном прошлом. Мои тетки держали в доме несколько разных птиц, полевку, ежа, трех белок и целую семью кроликов. В настоящий момент они работают со свиньями. Вернее, с поросятами.

– Они дрессируют поросят?

– Предпочитают говорить, что одомашнивают их, – пояснил герцог таким сухим тоном, что Эди невольно хихикнула.

– Когда я в последний раз нанес им визит, поросята учились отзываться на клички: Петал, Черри и Мариголд. К этому времени, полагаю, тройня либо превратилась в маток, либо пошла на бекон.

Он вытянул длинные ноги и задел сапогом туфельку Эди. Даже это мимолетное прикосновение заставило ее вздрогнуть, что было крайне абсурдно. Абсурдно!!!

– Мне кажется, – сказала она, взяв себя в руки, – что личная гигиена значительно важнее кличек.

– Все три поросенка прекрасно обучаются, – торжественно объявил Гауэйн. – За ужином они маршируют передо мной такие розовые, чистенькие и украшенные ленточками. Конечно, было несколько достойных сожаления инцидентов. Но гораздо меньше, чем ты могла бы предположить.

– Буду счастлива познакомиться с ними, – кивнула Эди также торжественно, но не выдержала и снова рассмеялась. – Я никогда не подходила близко ни к одному животному. Если не считать лошади. Я умею ездить верхом.

Гауэйн небрежно отмахнулся:

– Лошади остались в темных веках истории одомашнивания.

– Откуда твои тетки взяли эту идею?

– Летти мечтала об этом еще в детстве, а остальные просто приняли брошенный вызов.

Его нога снова коснулась ноги Эди, но лицо не изменилось. Возможно, прикосновение случайно?

У нее замерло сердце.

– Но почему они так уверены в успехе?

Гауэйн удивленно вскинул брови.

– Почему бы им не быть уверенными? Если кто-то и способен одомашнить свинью, то я бы поставил деньги на тетю Сару. В прошлом году белка ела у нее с рук.

Его уверенный голос вызывал улыбку. Эдит выросла, зная о своем благородном происхождении и голубой крови. Но, по правде говоря, и она, и отец были неравнодушны исключительно к музыке. И этот факт явно разбавлял эффект благородного рождения и тонкого воспитания. Не то что у Гауэйна и его теток. Уверенность в себе вдалбливалась в него с таким же усердием, как музыкальные гармонии в Эди.

Судя по его вскинутым бровям, тетки вполне могут выдрессировать свинью, даже если ее выдрессировать нельзя.

– Это что-то вроде научного эксперимента. За последние несколько поколений большинство членов моего рода были одержимы тем или иным исследованием. Даже смерть моего отца можно отнести к несчастной попытке доказать свою правоту.

– А ты? – вырвалось у Эди.

Гауэйн пожал плечами:

– Меня интересует пшеница. Сейчас я выращиваю новый сорт.

Это занятие было куда более полезным, чем дрессировка поросят, так что Эди издала ободряющий звук и уже собралась спросить, пробовали ли тетки заняться гусями, поскольку в детстве встречалась с этими злыми и агрессивными птицами, но экипаж остановился у их фамильного дома на Керзон-стрит. Она шарила по сиденью в поисках ридикюля, когда рядом остановился другой экипаж.

Эди припала к окну и отодвинула занавеску. Это экипаж отца!

Из дома выскочил ливрейный лакей и открыл дверцу.

– Мои родители приехали.

Гауэйн подвинулся к своему окну и выглянул с не меньшим интересом.

– Возможно, твой отец уговорил мачеху, что танцевать в нетрезвом виде не слишком хорошая идея.

– Почему они не выходят? – выпалила Эди.

– Не могу сказать с уверенностью, но думаю, граф никак не может разбудить графиню. Она либо заснула, либо потеряла сознание.

В голосе герцога звучали нотки горечи, которые не понравились Эди.

Она открыла рот, чтобы защитить Лилу, но в этот момент из экипажа вышел отец с женой на руках. Небесно-голубой шелк волочился за ним. Пока он шел к открытой двери, голова Лилы лежала у него на плече.

– Ты прав. Она, должно быть, заснула, – сказала Эди. – Я бы подумала, что для этого требуется нечто покрепче шампанского.

– Дело не только в качестве, но и в количестве. Сколько она выпила?

– Бокалов шесть? Но она не слишком много ела сегодня.

– Почти всю бутылку, – констатировал Гауэйн. – Она пьяна.

Когда граф подошел к крыльцу, Лила неожиданно притянула его голову к своим губам. Она явно бодрствовала. Эди уронила занавеску и села.

– Господи, – сказала она, – мне бы лучше не видеть этого. Тем не менее мы теперь знаем, что Лила в полном сознании.

– Да, ничего не скажешь, пить она умеет.

– И вовсе ни к чему говорить это таким тоном, – нахмурилась Эди. – Лила не пьяница.

– По моему опыту, пьяницы всегда пытаются уверить членов семьи, что вовсе не так уж хорошо знакомы с бутылкой.

– Вероятно, это верно во всем, что касается твоих родителей, – сухо отчеканила Эди. – Хотя мне неприятно подчеркивать разницу между нашими семьями. Я целыми днями вижу Лилу, поскольку до сих пор не смогла убедить ее не прерывать мои репетиции, но сегодня впервые видела ее нетрезвой.

В глазах Гауэйна появилось сочувствие.

– Самые суровые отповеди не помешали бы отцу прерывать мои занятия.

– Гауэйн. Я не это имела в виду.

– Вот как? – спросил он, помедлив.

Похоже, герцог не привык к возражениям. Что ж, можно предположить, что рано или поздно всем приходится привыкать к чему-то новому.

– Хотя ваше циничное отношение к пьянству вызывает мое сочувствие, – продолжала Эди, – я бы хотела пояснить. Мачеха не так много пьет. Мы даже отказываемся от вина за ужином, если отца нет дома, что случается не очень-то редко в последнее время.

– Понимаю, – кивнул Гауэйн и снова выглянул в окно.

– Они все еще целуются. Твой отец – очень страстный мужчина для своих лет.

– Он не так уж стар, – возразила Эди, переключаясь с защиты мачехи на защиту сварливого отца. – Ему чуть больше сорока. Ты сам хвастался, что шотландские мужчины активны еще много лет после того, как им исполнится сорок.

– Я думаю, в нем что-то есть от шотландца.

До чего абсурдно, что даже при виде улыбки Гауэйна Эдит тает, но такова уж истина.

– По-моему, на этот раз чувство юмора тебя подвело, – заметила она.

– Прошу прощения. Боюсь, опыт моих родителей вселил в меня непреодолимое отвращение к алкоголю.

– Что вполне понятно, – согласилась Эди. – Скажи мне, когда родители, наконец, пойдут в дом. Потому что я тоже должна идти. Лила закатит истерику, если заглянет в спальню пожелать мне спокойной ночи, а меня там не окажется.

Гауэйн выглянул наружу.

– Они вошли в дом, – сказал он. – Это несправедливо, – заявил герцог, весело поблескивая глазами. – Я могу повезти тебя на прогулку в Гайд-парк.

– Только не в темноте. Мне действительно нужно идти.

Но голос почему-то охрип.

– Ты никуда не пойдешь, пока я не поцелую тебя на ночь, – прошептал он и, взяв ее руку, перетянул на свою сторону. – Мы уже почти женаты.

Эди запрокинула голову, чтобы увидеть его глаза, дремотные и одновременно властные.

Стантон наклонил голову, и Эдит на секунду затаила дыхание. Гадая, будет ли поцелуй таким же пьянящим, как их первый… но времени гадать уже не было. Его язык скользнул в ее рот, и больше она ни о чем думать не могла.

Ее учили, что в некоторых вещах нельзя думать – их нужно чувствовать. И теперь Эдит позволила себе ощутить, как густы и мягки волосы Гауэйна, как широки плечи, как мускулиста спина…

Но тут поцелуй стал более настойчивым, и она прильнула к нему, едва дыша. Ее тело пульсировало в ритме, которого она раньше не знала, но инстинктивно чувствовала в своих венах.

– Эди, – хрипло выговорил Гауэйн, с приглушенным стоном прерывая поцелуй. – Нужно остановиться, прежде чем…

– Не останавливайся, – пробормотала Эди, притягивая его губы к своим. – Никто не знает, где мы.

Стантон действительно не остановился, и только когда он сжал грудь Эди, ее захлестнули столь чудесные ощущения, что она промямлила нечто неразборчивое. Он тихо засмеялся в ответ и потер большим пальцем ее сосок. Ощущение заставило Эди вскрикнуть. Ее плащ куда-то исчез, и даже сквозь слои ткани она чувствовала жар и силу рук жениха. Каждое прикосновение несло с собой безумный прилив чувств.

Гауэйн зачарованно наслаждался ее грудями.

– Они слишком большие, – пробормотала Эди, вспомнив о том, что Лила охарактеризовала свою грудь как немодно пышную.

Он посмотрел на нее, и этот взгляд словно призывал свернуться у него на коленях и молить о новых ласках. Более смелых.

– Они совершенны, – прошептал Гауэйн. Звук его голоса ласкал Эди, как глубокие ноты виолончели. – Я мечтал о том, чтобы держать тебя в объятиях, Эди.

– Правда?

– С той ночи, как встретил тебя. Но сны – жалкая мелочь в сравнении с реальностью.

Герцог делал нечто настолько приятное, что Эди потеряла всякую способность сопротивляться, даже если бы и захотела. Она откинулась на спинку сиденья. Он последовал за ней и принялся целовать шею, по-прежнему лаская груди, а Эди лишь упивалась сладким ощущением его тяжести на себе. Она мечтала, чтобы он касался ее без преграды платья и сорочки.

Эди думала, что Гауэйн окажется слишком тяжел, даже если приподнимется на локте. Но он вовсе не был тяжел. Охваченная жаром, она изнемогала от ощущений. Ей хотелось обхватить его ногами, а это казалось шокирующе возмутительной идеей.

Герцог добрался до основания ее шеи, но вместо поцелуя лизнул кожу – ощущения столь волшебные, что Эдит невольно выгнулась и что-то пробормотала. Он придавил ее своим телом и теперь целовал холмики грудей, втиснул бедро между ее ног и нажал. Она вцепилась в его плечи с такой силой, что ногти наверняка оставят маленькие метки.

Гауэйн прошептал что-то так тихо, что Эди не разобрала слов, после чего резко потянул за вырез платья. Лиф сполз вниз, и его губы сомкнулись на соске. Эди никогда не представляла, что можно ощущать такое, и с легким криком выгнулась.

Гауэйн покусывал, лизал и целовал в чувственной атаке, столь ошеломляющей, что Эди окончательно перестала о чем-либо думать и позволила себе лишь чувствовать. Она представлялась себе одной из тех петард, которые мальчишки взрывают в День Гая Фокса. Она была готова взорваться, превратившись во что-то яркое, пугающее и великолепное…

Эдит прижала бедро к ноге Стантона, и тут же сильный ожог распространился по телу. Она едва не задохнулась.

Но тут Гауэйн отстранился. Неприятная прохлада заменила тепло его губ.

Эди посмотрела вниз. В тусклом свете ее груди казались белоснежными. Но соски стали темно-розовыми и напряглись, требуя внимания.

Он тоже опустил глаза, но на лице снова появилось выражение… Нет, любое выражение отсутствовало.

В этом вся проблема. Эдит упала в расплавленную тьму, пока Гауэйн целовал ее, и честно говоря, ей было совершенно все равно, женаты они или нет. Она хотела заняться любовью на сиденье экипажа. На земле. Или там, куда он решит ее уложить.

С другой стороны, он, похоже, внезапно отрезвел настолько, чтобы думать связно.

– Как ты можешь быть таким сдержанным? – спросила Эди минутой позже, когда герцог усадил ее на противоположное сиденье, нашел плащ и стал закутывать, словно маленькую девочку.

– Я вовсе не сдержанный, – коротко ответил он, и от его голоса ей стало лучше – в нем слышались почти безумные нотки.

– Мне очень жарко, – прошептала она, целуя его лоб: единственную часть, до которой могла дотянуться, пока он завязывал идеальный бант у нее на шее. – И я не смогу спать. Я…

– Я тоже не смогу спать.

Его пальцы замерли. Их глаза встретились.

– Я и не мечтал, что буду делить свою жизнь с такой чувственной женщиной.

– Я не чувственная. Я совершенно обыденная.

– Все, что угодно, только не обыденная! – покачал головой Гауэйн, сжимая ладонями лицо невесты, и быстро, крепко целуя в губы. Он отстранился, открыл дверцу и высадил ее на тротуар еще до того, как она поняла, что происходит.

– Гауэйн, – запротестовала Эди, но тут же понизила голос, поняв, что грумы спрыгнули на землю и стоят навытяжку по обе стороны экипажа.

– Не думаешь, что я права, учитывая полученное тобой разрешение на брак? Если в таких обстоятельствах наши репутации будут погублены из-за подозрения в том, что мы слишком поспешили скрепить обеты еще до свадьбы, вполне можем так и поступить.

Гауэйн положил ее руку на сгиб своей и повел навстречу Вилликинсу, стоявшему в открытых дверях дома.

– Я понимаю твою точку зрения, но и ты должна понять. Я ценю честь выше репутации.

Опять этот герцогский голос, должно быть, в назидание всем стоявшим вокруг мужчинам в ливреях.

Эди остановилась на полпути к дому, где, как она надеялась, ее не могли услышать ни грумы, ни Вилликинс.

– Гауэйн, – прошипела она.

Он смотрел на нее с выражением терпеливого ожидания, хотя его лицо было трудно различить в мигающем свете из передней. Эди нашла это таким раздражающим, что тряхнула его руку.

– Вы ведете себя как настоящий сухарь, герцог.

– Сухарь?

Взгляд его стал насмешливым.

– Не находишь, что твое обращение тоже достаточно официально, Эди?

Она изнемогала от жара и плавилась от желания, и поэтому ей было чрезвычайно досадно видеть Гауэйна таким спокойным, точно викарий после воскресной проповеди. Она привстала на носочки и лизнула его нижнюю губу.

– Что ты делаешь со мной, Эди? – вырвалось из его груди и наполнило ее удовлетворением. Возможно, он просто умеет лучше, чем она, скрывать свои эмоции.

– Я делаю все, чтобы мы оба могли уснуть этой ночью.

С этими словами она притянула к себе его голову и поцеловала. Это не был их четвертый или даже четырнадцатый поцелуй, но первый, который она подарила ему.

И осознав это, Эдит растаяла. Все же хотя Гауэйн выказывал достаточно удовлетворительные признаки энтузиазма, однако не схватил ее в объятия и не понес в экипаж. Наоборот, отстранился. Снял с шеи кольцо ее рук и прорычал.

– Я немедленно веду тебя к дверям, Эдит!

К тому времени, как они подошли к многострадальному Вилликинсу, Эди как раз успела отдышаться. Физиономия дворецкого была бесстрастной, и это отчего-то рассердило Эди еще больше. Неужели она проведет всю жизнь под надзором живых статуй?

Но она все же присела на прощанье перед Гауэйном, отказываясь встретиться с ним глазами. И как раз стала подниматься на крыльцо, когда услышала раздраженное восклицание. Стантон развернул ее к себе и сказал тихо и свирепо:

– Герцоги не лишают невинности будущих жен в экипажах, Эди.

Она отвела взгляд в сторону, но Вилликинс показал себя с лучшей стороны и, поняв деликатность ситуации, исчез в глубинах дома.

– Дело не в этом, – прошипела она. – Дело в полном отсутствии выражения на твоем лице. Минуту назад я целовала тебя, и в следующий момент меня отстраняет человек, выказывающий эмоции разве что деревянного столба. Только сейчас ты смешил меня, а в следующий момент у тебя делается лицо школьного учителя, отчитывающего озорного мальчишку. Я нахожу это раздражающим. Чрезвычайно, – добавила Эди, на случай если он не понял ее чувств.

– Мужчина – это его поступки, – ответил Гауэйн. – Если лишу девственности свою невесту, я – не я, а какое-то другое существо, настолько одержимое похотью, что забывает законы цивилизованного общества.

Эди вдруг почувствовала себя слишком уставшей, чтобы спорить.

– Да, ты, возможно, прав, – промямлила она, подумывая еще раз присесть, но вдруг он не так поймет? И она погладила его по щеке, потому что, помимо всего прочего, он был такой милый, хоть и явно глупый.

Эди медленно пошла к себе.

Глава 16

Гауэйн вернулся в экипаж и всю дорогу до городского дома просидел со сложенными на груди руками. Войдя в дом, он кивнул дворецкому, сбросил плащ и поднялся в спальню. Все это время его разрывало нечто вроде отчаянной чувственности, изводя картиной великолепных обнаженных грудей Эди и ее запрокинутого лица, когда он целовал ее шею.

В комнату вошел камердинер и спросил, не хочет ли его светлость, пока раздевается, по обычаю выслушать отчет дворецкого о домашних расходах. Гауэйн приказал сделать ванну и выгнал камердинера. Ему не хотелось демонстрировать свою возбужденную плоть, не выказывавшую никаких признаков усталости.

Черт, возможно, его естество так и не опустится. Стантон и будет прямо в таком виде стоять у алтаря. И что дальше? Что он сделает потом?

Швырнет герцогиню в экипаж и возьмет, как дикое животное, прямо на сиденье? Правда, Эди не будет спорить. Мало того, ему крайне повезло найти женщину, которая будет приветствовать все, что ему вздумается с ней сделать.

А сделать он может многое. Вероятно, это его воображение: все предки Кинросса обладали непристойным воображением и собрали целую библиотеку подобной литературы. Но все иллюстрации казались вульгарными теперь, когда он поцеловал Эди и услышал ее тихий вскрик. Увидел восхитительный изгиб шеи, когда она задыхалась в порыве страсти.

Гауэйн хотел бы взять ее с собой в Крэгивар и обвенчаться там, чтобы увезти из церкви прямо в спальню. Но нет. Эди утверждала, что если они сбегут в Шотландию, это вызовет невероятный скандал. Откровенно говоря, он не видел разницы между поспешной женитьбой в Лондоне и поспешной женитьбой в Гретна-Грин. Любой человек с несколькими фунтами в кармане мог получить специальное разрешение, тогда как поездка в Шотландию обойдется дорого, учитывая смену почтовых лошадей, остановки в гостиницах, неизбежные поломки осей.

Стантон брезгливо оглядел спальню. Притом что он отказался воспользоваться сиденьем экипажа в качестве супружеского ложа, придется найти подходящее жилье в Лондоне, которое было бы достойным их брачной ночи. Дом располагался в лучшем квартале города, всего в трех или четырех улицах от особняка графа, но Кинросс так и не позаботился сменить мебель, а предыдущий владелец был буквально помешан на египетском стиле.

Гауэйн каждую ночь засыпал под фризом с шакальими головами. Не то чтобы он не любил шакалов. Судя по тому, что он видел в Британском музее, египетские шакалы отличались вытянутыми мордами и царственными выражениями. Эти же больше походили на коротконогих гончих: порода, которую герцог очень любил. Тем не менее он не хотел укладывать невесту в постель, окруженную пыхтевшими собаками.

Вероятно, лучше всего подойдет отель «Нерот».

Гауэйн позвонил, и Трандл, его камердинер, немедленно появился в дверях.

– Уведомите Бардолфа, что я просил его посетить «Нерот» и снять лучший номер.

Трандл поклонился.

– На какой срок, ваша светлость?

Пока Гауэйн думал, камердинер проводил в ванную лакея с горячей водой.

Граф Гилкрист от гнева раскраснеется, как свекла, если Гауэйн предложит венчаться завтра. Но, с другой стороны, он не может и не будет ждать дольше.

– С завтрашнего дня до дальнейшего распоряжения, – объявил, наконец, он, когда Трандл появился снова. – Если лучший номер уже занят, заплатите вдвое, чтобы выселили жильцов.

– Хотите раздеться, ваша светлость?

– Нет.

– Но лучше принять ванну, пока вода горячая, – с отчаянием уговаривал Трандл.

– Нет. Можете идти. И передайте все Бардолфу. Я сам разденусь.

Трандл нахмурился и открыл рот. Гауэйн поднял бровь, и камердинер поспешно вылетел из спальни.

Стантон вошел в ванную и несколько секунд смотрел на воду, прежде чем пришел в себя. Его отвлекли мысли о губах Эди. Более чем отвлекли. Так недалеко и до безумия.

Он разделся, повернулся и поймал свое отражение в зеркале. Он понравится Эди?

В двадцать лет он перестал расти ввысь и последние два года рос вширь. Ноги, как столбы, возможно, за счет тяжелого физического труда. Дома, в Крэгиваре, он вставал в пять и шел в кабинет, потом ехал на поля, чтобы работать бок о бок со своими арендаторами.

Английский аристократ ничего подобного не сделал бы, но члены клана ожидали от него помощи. Вручали серп и показывали, откуда начать, с куда меньшим удивлением, чем когда он покупал всем выпивку в кабачке. Неважно, таскали они бревна или вязали ячмень в снопы, Гауэйн работал вместе с ними.

Физическая работа вкупе с годами плавания тоже расширили грудь, что делало его совершенно не похожим на гибкие тела большинства английских джентльменов. Стантон не обманывал себя предположениями, что они беззащитны и слабы, поскольку знал, что это не так. Он бывал в боксерском клубе Джексона и видел, как они яростно молотят друг друга. Но они все стройные и худощавые, тогда как шотландцы обычно мускулисты.

Под широким торсом…

Внизу Гауэйн был больше среднего размера, и знал это из каждодневных наблюдений. После тяжелого дня на полях его люди раздевались догола и ныряли в жгуче-ледяное озеро, и он вместе с ними. Даже в восемнадцать лет он знал, что унаследовал от предков не только замок. А что, если Эди не понравится эта часть его тела?

Герцог взял в ладонь тяжелую мошонку. Яички были подтянуты к телу, с того момента как он увидел Эди сегодня вечером. Было не слишком приятно чувствовать себя бочонком с порохом, вот-вот готовым взорваться.

Продолжая смотреться в зеркало, он обхватил ладонью свое орудие. Но видел все двойным зрением, словно рядом стоит Эди, и это ее тонкие длинные пальцы ласкают его.

Она выглядела идеальной леди, но кончики пальцев левой руки загрубели от бесконечных часов упражнений. Он все еще пытался осознать то обстоятельство, что женится на музыканте. Для него было откровением увидеть, как она играет дуэтом с отцом. Ее тело клонилось в такт мелодии, как ива под сильным ветром. Лицо озаряла неподдельная радость.

Он вдруг представил, как Эди стоит на коленях, закинув за плечо покрывало золотых волос. Губы приоткрыты, когда она…

Хриплый звук вырвался из горла Гауэйна, и рука сжалась.

Через несколько минут он ступил в ванну. Вода словно ласкала тело, и герцог вновь напрягся. Скорость, с которой он терял контроль над собой, была крайне неприятной. И неприемлемой.

Гауэйн не мог загораться, как подожженный бренди. Он должен Эди не просто брачную ночь: у него было отчетливое ощущение того, что первая ночь вместе определяет картину брачных отношений пары на много лет вперед.

Рано унаследовав титул, Стантон давно научился планировать и обдумывать каждое действие. Мальчик, которому пришлось вести хозяйство, должен практиковаться всему в уединении в ванной, если это одно из немногих мест, где он остается один.

Герцог репетировал речь, которую произнесет, прежде чем занять место судьи. И когда пришло время вступить в совет попечителей банка. Со временем он стал так хорошо обдумывать возможный исход любого поступка, что редко допускал ошибки. Потому что старался определить и обезвредить все возможные слабости плана заранее.

Женитьба и интимные отношения еще одна непростая задача. Есть опасность, что Гауэйн, никогда ранее не лежавший с женщиной, потеряет контроль и поведет себя как сопливый четырнадцатилетний мальчишка. Это совершенно неприемлемо, но он не особенно тревожился. Ему не хотелось отрываться от Эди, особенно когда пришлось заправлять в лиф ее роскошные груди. Но ему никогда не грозила опасность потерять самообладание.

Главное – составить мысленный список того, что нужно сделать, дабы Эди наслаждалась своим первым интимным опытом, особенно учитывая, что в этот момент женщины испытывают боль. Этого он не мог предусмотреть, поскольку здесь многое зависело от женщины. Некоторые чувствовали резкий укол, другие – более продолжительную боль. А были и такие, кто вообще не испытывал неприятных ощущений.

Гауэйн надеялся, что Эди будет одной из них, но, так или иначе, он ответствен за ее наслаждение, если не экстаз, в продолжение всего вечера. Она отзывается на его ласки, так что волноваться насчет ее фригидности не стоит.

Вскоре Стантон уже составил пошаговый план их брачной ночи. Благодаря иллюстрированным томам, найденным в герцогской библиотеке, образы так и теснились в голове.

Мозг заволокло дымкой при воспоминании о том, как дыхание Эди стало прерывистым и как она тихо вскрикивала, когда он посасывал ее соски. Простая мысль о том, как он погрузится в ее жаркие глубины, увидит, как ее глаза широко раскроются от наслаждения, ощутит ее скользкую и тугую, сжимающую его плоть…

Гауэйн откинул голову на бортик ванны. Черт, он болен этим. Как только он женится, больше не хочет никогда касаться себя. Никогда.

Только Эди будет касаться его. Своими руками.

Своим телом.

Глава 17

Эди видела во сне, что танцует с Гауэйном. Они летали по бальному залу, все более широкими кругами, двигались идеально гармонично. А потом она остановилась на полушаге, притянула его голову к себе и поцеловала.

И проснулась с ощущением счастья. Оказалось, она проспала завтрак, так что упражнялась несколько часов до ленча. Спустившись вниз, Эди нашла Лилу в столовой. Выглядела та помятой, но более жизнерадостной, чем за все последнее время.

– Дорогая! – вскричала мачеха. – Садись со мной. Джонас скоро придет.

– Я не желаю слышать никаких подробностей, – заявила Эди, обходя стол.

– Можно подумать, я бы стала рассказывать нечто столь непотребное, – отмахнулась Лила, и со стоном потерла рукой лоб. – У меня ужасно болит голова, дорогая. Ты не представляешь. Твой отец и я…

– Надеюсь, вы смогли вести разумную беседу.

Лила хихикнула:

– Не помню. Не думаю. Кролики, дорогая! Кролики!

Эди, подумав, решила, что подражание кроликам всю ночь хоть и может быть неплохим началом, все же этого недостаточно, чтобы решить все насущные проблемы семейной жизни.

– К счастью, для тебя, – продолжала Лила, – я могу планировать свадьбу, даже если голова вот-вот расколется. Не говоря уже о походе по магазинам. Мы должны купить подарки для твоей маленькой дочери. Хотя на самом деле она твоя сводная золовка или что-то в этом роде.

Эди прикусила губу.

Взгляд Лилы смягчился.

– Ты будешь прекрасной матерью для этой бедняжки, Эди. Вот увидишь. Стоит тебе взглянуть на нее, и твое сердце растает.

Сердце самой Лилы таяло при виде любого ребенка. Она останавливалась у каждой детской коляски, воркуя и восхищаясь. Но Эди обычно и близко к ребенку не подходила. Дети такие маленькие и хрупкие, она просто не знала, что с ними делать. Что им сказать.

– Сегодня днем мы посетим «Эгбертз эмпориум», – решила Лила. – Для девочки лучший подарок, конечно, кукла. Можем купить и игрушечную ферму, и одну из новых разрезных карт Англии.

– Карта Шотландии более уместна, – вставила Эди.

– Англии, Шотландии. Какая разница! Несколько дней назад я видела очаровательную куклу. К ней полагаются три шляпки. Знай я про девочку, сразу бы все купила. Но твой отец не упоминал при мне о Сюзанне.

Эди прекрасно понимала, почему граф ничего не сказал жене. При мысли об осиротевшей малышке, глаза Лилы наполнялись слезами, а ее муж, очевидно, предпочел молчание трудному разговору.

Эди потянулась через стол и сжала руку мачехи.

– Ты приедешь ко мне? Пожалуйста.

– Конечно! Я буду самой доброй теткой, которая когда-либо была у ребенка. Предупреждаю, что намерена осыпать ее лентами, туфельками и всеми возможными подарками! Вместе мы восполним ей потерю матери.

В этот момент дверь открылась – и вошел отец Эди. В отличие от жены он, как всегда, выглядел безукоризненно. Эди не представляла отца одетым небрежно, хотя, конечно, ей было все равно.

Граф уселся. Подали первое блюдо.

– Я обдумал твою свадебную церемонию, Эдит, – объявил он.

Эди кивнула. Она решила, что откажется ждать еще четыре месяца.

– Герцог надеется поторопить меня, купив специальное разрешение. Хотя я это понимаю, все же отчасти сочувствую его нетерпению. Кроме того, слухи все равно пойдут, будем мы ждать четыре месяца или нет. Жаль, что леди Рансибл рассказали о требовании Кинросса.

Он бросил на жену неодобрительный взгляд, показавший Эди, что ее предположения оказались верны: никакие кроличьи игры не могут залатать образовавшуюся пропасть.

К счастью, Лила подперла голову рукой и не видела молчаливого упрека.

– Я решил, что позволю вам обвенчаться в самом ближайшем будущем, – продолжал граф. – Но приглашенных будет мало. Я попрошу епископа Рочестерского провести церемонию. Мы с ним вместе учились в школе.

Губы Эди расплывались в невольной улыбке.

– Однако я намерен настаивать, чтобы герцог либо остался в Лондоне на несколько месяцев, либо ездил в Шотландию и обратно, пока ты остаешься в городе. Необходимо, чтобы все увидели, что свадьба была поспешной не из-за нарушения правил пристойного поведения.

– Но что, если Эди забеременеет через неделю-другую? – спросила Лила, поднимая голову. – Тогда не будет никакой разницы в том, останется она здесь или уедет в Шотландию.

– Не забеременею. Уверена, такого не бывает, – поспешно проговорила Эди.

– Но случилось же с твоей матерью, – жестко отрезал отец, что было с его стороны непростительно жестоко. Но подбородок Лилы оставался высоко поднятым, что, по мнению Эди, было достойно восхищения.

– Герцог Кинросс показался мне чрезвычайно мужественным. Он настоящий мужчина, – заявила Лила.

– Не знаю, где мы будем жить в Лондоне, – пробормотала Эди с бешено колотящимся сердцем. Что будет с ними, когда она уедет? Она играла роль миротворца в этой семье.

– У герцога большой городской дом недалеко от нашего, – сообщил отец так же спокойно и холодно, как всегда. – Тебе нужно узнать, чем владеет твой муж. В Шотландии у него замок с землями и еще два поместья неподалеку от замка. Кроме того, у него есть дом в Шропшире и вышеуказанный городской дом в Лондоне. И кажется, кто-то упоминал о небольшом острове недалеко от побережья Италии.

– Это так романтично! – воскликнула Лила. – Пожалуйста, Эди, скажи, что пригласишь меня на остров!

После злобной реплики мужа она не смогла сохранять самообладание. Голос ее слегка дрожал.

– Конечно! – воскликнула Эди. – Если на острове есть дом, буду только рада принять тебя!

Ей стало немного не по себе. Похоже, она выходит замуж за богача. Не то чтобы она была этим недовольна, но и радости особой не испытывала. Она видела, сколько времени уделяет отец управлению собственными поместьями и различными домами. Если бы не эта тяжелая ответственность, граф мог бы стать одним из самых известных в мире музыкантов. Эдит ощутила укол грусти при этой мысли. Хотя сама выросла, зная, что у женщины нет шансов играть на публике, но у отца, несомненно, рано или поздно появился бы выбор.

Но сейчас, глядя на его сжатые челюсти, она вдруг поняла: на самом деле выбора и не было. Граф никогда бы не отвернулся от выполнения своего долга. Он был в плену своего титула… как Эдит – в плену своего пола.

Если бы Гауэйн не унаследовал многих обязанностей и большую ответственность, возможно, провел бы жизнь, выращивая пшеницу. Конечно, это не то что стать музыкантом мирового класса. Хотя тоже имеет определенное буколическое очарование.

– Сегодня днем я извещу герцога о своем решении касательно церемонии, – добавил отец.

– Поскольку у нас не будет времени сшить подвенечное платье, можешь надеть мое, – вставила Лила. – Мода не так сильно изменилась с тех пор. Мы подошьем его, и оно прекрасно тебе подойдет.

– О, Лила, это такое великодушное предложение!

Эди взяла мачеху за руку, от всей души жалея, что у нее нет детей. Лила хранила платье для своей дочери… но теперь, очевидно, отказалась от мечты.

Даже будучи неуклюжим подростком, Эди восхищалась подвенечным платьем мачехи – шелковым, вышитым крошечными блестками стекляруса, со складками, стекавшими, как вода, что придавало обладательнице неземной вид. Лила плыла в нем, ослепительно улыбаясь отцу Эди.

Теперь воспоминания казались невыносимо трогательными.

– Эдит наденет подвенечное платье своей матери, – отрезал граф.

Лила съежилась. Эди возмущенно уставилась на отца.

– Я не знала, что мама оставила платье.

– Ее платье и драгоценности будут переданы тебе перед свадьбой.

– Ясно.

Она крепко сжала руку Лилы под столом. Глаза мачехи подозрительно блестели. Она встала и просто сказала:

– По-моему, вчера я выпила слишком много шампанского, и теперь у меня совсем нет аппетита.

Эди и ее отец закончили завтракать в полном молчании. Она решила посмотреть, пойдет ли он наверх поговорить с женой. Но он устремился в переднюю и велел принести плащ. Дверь хлопнула. Отец ушел.

Поэтому Эди побежала наверх, и нашла Лилу в окружении горничных и трех сундуков.

– Я уезжаю погостить к родителям. В Бервик-на-Твиде, – сообщила она. Ее лицо приобрело пергаментный окрас, но она не плакала. – Поскольку подагра отца не позволяет ему приезжать в Лондон, я поеду к нему.

Эди присела на стул.

– Мне жаль только, что я пропущу твою свадьбу, – продолжала Лила. – Но насколько я поняла, вряд ли мне есть место в присутствии платья твоей матушки.

– О, Лила, нет! – вскрикнула Эди.

Глаза мачехи переполнились слезами.

– Ты знаешь, как сильно я тебя люблю. Но мысль о том, чтобы стоять в церкви рядом с твоим отцом во время свадьбы и делать вид, будто ему до меня есть дело… нет. Не могу.

– Понимаю, – кивнула Эди, вставая, чтобы обнять ее. – Правда, понимаю.

– Загородный дом моих родителей недалеко от шотландской границы, так что я нанесу тебе визит, прежде чем… если вернусь в Лондон.

Она с трудом сглотнула.

Эди прижала мачеху к себе. Ее сердце ныло. Она открыла рот, чтобы сказать, что отец наверняка приедет за женой… и тут же закрыла. Вполне возможно, что граф не станет трудиться вернуть Лилу.

– Главное, чтобы ты, дорогая, была счастлива со своим великолепным шотландцем, – прошептала Лила, целуя ее в щеку.

И точно, граф, вечером приехав к ужину, безразлично заметил, что в маленьком городке на границе с Шотландией просто нечего делать.

– Моя жена не найдет там развлечений и, конечно, очень быстро вернется. Не вижу причин тратить время и энергию, отправляясь за ней.

– Если бы ты только был к ней добрее, – взмолилась Эди. – Она обожает тебя.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – отрезал отец.

– Я знаю, что ты ее любишь. И все же обращаешься с ней, как с ничтожной наложницей. Словно факт, что ты ведешь себя, будто имеешь право учить всех морали, означает, что все должны склоняться перед тобой, когда ты проходишь мимо. Я знаю, что она любит…

Не дожидаясь конца фразы, отец встал и вышел. Эди вздохнула. Грубость его была признаком чрезвычайного возбуждения, учитывая, что он ставил хорошие манеры рядом с благочестием, а может и выше.

Дом был странно притихшим без хрипловатых взрывов смеха и пронзительного голоса Лилы, выкрикивавшей совершенно возмутительные реплики.

На следующий день за вторым завтраком лицо графа было еще более отчужденным, чем всегда. Впервые на памяти Эди отец покачал головой, когда она спросила, не хочет ли он сыграть дуэтом. Когда стало ясно, что убедить его невозможно, Эди удалилась к себе и играла несколько часов. Но музыка звучала такой же пустотой, какая теперь поселилась в ее сердце.

Позже появился Гауэйн и предложил немедленно обвенчаться. Говорил он герцогским тоном, не допускавшим возражений. Отец не рассердился, как сделал бы раньше. Но тут Гауэйн добавил, что, по его мнению, абсурдно оставаться в Лондоне только для того, чтобы умаслить сплетников, и что все, кто желает верить неприличным слухам, могут отправляться в ад. Граф и тут не стал спорить, просто соглашался на все, чего требовал герцог.

В последующие дни он умудрился сохранить то же деревянное выражение лица до самого утра свадьбы Эди. Она спустилась вниз в платье Лилы, потому что, как оказалась, платье матери было катастрофически изъедено молью.

Эди не привыкла хвастать своей внешностью, но видела, что платье Лилы удивительно ей идет. Блестки переливались на свету, и наряд выглядел так, словно был сшит из бриллиантов. Маленькие рукавчики и облегающий лиф с глубоким вырезом, выгодно подчеркивающим грудь. Ткань падала грациозными складками до самого пола. В волосах сияли драгоценности, как у Лилы, только Эдит носила материнские опалы, а не жемчуга мачехи.

Именно в этот момент по каменному лицу отца словно пошли трещины. Он отпрянул, в глазах стыла мука. Но граф поклонился и объявил, как всегда, спокойно и бесстрастно:

– Дочь моя, ты прекрасно выглядишь.

И даже когда они вошли в Вестминстерское аббатство, отец не выказал ни малейшего признака сожаления по поводу того, что рядом не было Лилы.

Эди, с другой стороны, отчаянно хотелось, чтобы Лила оказалась тут. Более того, ей было страшно даже думать о том, что отец остается один, в пустом доме, где гуляет эхо, в обществе лишь четырех виолончелей, какое бы утешение он ни находил в игре на них.

Они решили, ввиду отсутствия Лилы, отказаться от всякого рода приемов. Поэтому, после короткой церемонии вернулись в дом графа, где в удивительно сердечной атмосфере разделили завтрак, в течение которого все трое тщательно избегали всякого упоминания о графине.

Вместо этого, по мнению Эди, Гауэйн и лорд Гилкрист прекрасно проводили время, нещадно критикуя британскую налоговую систему, особенно усилия некоторых крайне бесчувственных политиков снова ввести персональный подоходный налог, призванный лишить двух таких невинных людей, как оба аристократа, их законной прибыли. Эди переводила взгляд с отца на мужа, впервые понимая, что между ними много общего. Странная мысль, которую она решила обдумать позже.

Во второй половине дня, когда она переоделась в шикарное новое платье и слуги герцога увезли все ее сундуки и вещи, пришло время прощаться. Гауэйн ожидал у экипажа, окруженный таким количеством ливрейных грумов, что выглядел членом королевской семьи.

Эдит взяла руки отца в свои и попыталась в последний раз:

– Папа, привези ее назад.

Он кивнул, но так сухо, что она поняла: это означает, что отец услышал ее, и не более того.

Что еще Эди могла сделать? Только подняться в экипаж. Она больше не леди Эдит. Не миротворец в доме Гилкристов. Не незамужняя дочь хозяина.

Она – герцогиня Кинросс. А напротив сидит ее муж.

И ее муж…

Гауэйн выглядел абсолютно спокойным и непроницаемым. Но Эдит знала правду: он так же сильно тронут церемонией, как и она сама.

Когда Стантон обещал любить ее, утешать, почитать и хранить в болезни и здравии, Эдит почувствовала, что краснеет при виде выражения его глаз. У нее перехватило дыхание, и она вцепилась в его руку, словно без этой опоры не могла держаться на ногах.

Она в жизни не думала, что свадебные обеты могут означать так много и что ей так повезет найти единственного в мире мужчину, который был создан именно для нее.

И когда Эди обещала быть рядом до конца жизни, глаза Гауэйна просияли радостью, которую ей пока доводилось видеть лишь несколько раз.

Теперь она сидела напротив него в бархатном плаще, отделанном настоящим жемчугом. Немного погодя, она позволила плащу соскользнуть с плеч так, что груди мерцали, как опалы в ее волосах.

Притушенное пламя тлело в глазах Гауэйна, неистовый интерес, заставивший Эди заерзать и выпрямиться, чтобы только приоткрыть груди еще больше.

– Раз они у тебя есть, – сказала когда-то Лила, – выставляй их напоказ.

Эди никак не прокомментировала то обстоятельство, что способность Лилы выставлять напоказ грудь никак не повлияла на ее брак. Но все же остро сознавала, что Гауэйну нравились ее груди.

Они сказали друг другу все слова, которые было необходимо сказать.

Остаток вечера?

Тишина и молчание.

Глава 18

Отель «Нерот»

Лондон

– Я никогда еще не была в отеле, – призналась Эди, когда они направились к входу, и с любопытством огляделась. – Я все-таки не понимаю, почему мы просто не поехали в твой дом, Гауэйн.

– Мой городской дом недостоин герцогини, – ответил Стантон. Сама идея привести Эди в дом, украшенный шакалами, оскорбляла его. Отель, с другой стороны, предлагал роскошь и уединение. Если они не могут провести брачную ночь в его замке, «Нерот» – самая лучшая замена.

Мистер Бидл, дворецкий Гауэйна, шел к ним через вестибюль в сопровождении коротышки с густой гривой волос, придававшей ему сходство с отцветшим одуванчиком. Этот цветочный парень оказался мистером Парнеллом, управляющим отеля.

Гауэйн не видел причин тратить время на этого человека: Бидл уже наверняка обо всем позаботился, – но со сдержанной вежливостью слушал, как Парнелл трещал насчет распоряжений по устройству его людей, включая Бидла, повара и личных слуг.

Да, Стантон привез шесть лакеев и грумов, повара, камердинера и других слуг, не считая сундуков и экипажа с виолончелью Эди, но, конечно, всех их можно устроить и без его помощи. Он взглянул на Бидла, и тот положил руку на плечо Парнелла и увел его за собой.

Герцог с женой поднялись по мраморной лестнице, где в конце короткого коридора высились позолоченные двойные двери.

– Как красиво! – воскликнула Эди.

Мистер Парнелл вытер лоб.

– Королевские покои. Двери привезены из Франции, где висели в парижском «Пале Рояль», ваша светлость.

Он повернул ключ в замке, и они вошли в огромную гостиную. Бидл объявил, что ужин, который сейчас готовится личным поваром герцога, принесут через пять минут.

Эди обошла комнату, изучая мебель, оглянулась на Гауэйна, и он почувствовал этот взгляд, как удар молнии. Она ожидала, что он откажется от ужина. Он видел это по сверкающей греховности ее взгляда.

Но отказ от ужина не входил в его планы. Он не хотел, чтобы она ослабела от голода.

Согласно кивнув Бидлу, Гауэйн отослал его и Парнелла, после чего направился к Эди. Какое прекрасное зрелище: его жена, стоящая у окна, подобная колонне золотистого света. В этом платье она могла свести с ума любого мужчину. Оно напоминало кусок ткани, обернутый вокруг ее тела так, словно мужчина мог вытащить несколько булавок, и перед ним возникнет восхитительная обнаженная женщина.

Дверь снова открылась, и в комнату влетела Мэри, горничная Эди, в сопровождении Трандла, камердинера Гауэйна.

Гауэйн оглянулся.

– Вам запрещено входить в эти покои без зова, – бросил он.

Мэри присела так низко, что едва не потеряла равновесия, и выбежала, сопровождаемая Трандлом.

– Это было так необходимо? – спросила Эди.

– Мои слуги не привыкли уважать мое уединение, – сказал он, обводя пальцем брови жены, – потому что раньше я никогда этого не требовал. Теперь им придется усвоить новые правила.

– Ты никогда не требовал уединения?

– Только в ванной комнате.

– И слуги приходят и уходят, когда им вздумается? – недоверчиво переспросила она.

– Только, если у них есть на это причины.

– Я почти всегда одна. И никто не входит в мою комнату без разрешения. Не считая Лилы.

– Когда отец пришел к тебе тем вечером, ты выглядела готовой убить, пока не поняла, что это он.

– Это потому, что он принес инструмент. Не выношу, когда кто-то прерывает мою игру. Я сама решаю, когда мне остановиться.

– Я уведомлю своих людей. Они не станут беспокоить тебя.

Гауэйн встал прямо перед Эди и провел пальцем по щеке и под подбородком.

– Ты так прекрасна, Эди. Я трепещу.

– Не знаю, почему, – сказала она своим очаровательно практичным тоном. – Трепет – вовсе не то, что чувствую я при взгляде на тебя.

И в самом деле, он не видел в ее глазах ничего похожего. Скорее, смесь лукавства и сладострастия. От этого у него в мозгу все поплыло, и он едва не набросился на нее, подобно голодному волку, но вынудил себя вспомнить о своем плане.

Гауэйн наклонил голову и нежно поцеловал жену. Так положено джентльмену. С почтением.

Эди обвила руками его шею и ответила на поцелуй. Похоже, ей не нужно его почтение, потому что она явно требовала иного поцелуя. А когда слегка неуклюже проникла языком ему в рот, медленное пламя распространилось по чреслам Гауэйна.

И они стали целоваться так исступленно, что он пришел в себя, только сообразив, что Эдит дергает его за галстук, и положил ладонь на ее пальцы.

– Скоро принесут ужин.

Собственно говоря, странно, что его еще не принесли: Бидл обещал, пять минут, а Гауэйн обычно сверял по нему часы.

– Кому он нужен? – прошептала Эди и, подавшись вперед, поцеловала мужа в шею.

Он ощутил желание, такое мощное, что едва не излился на месте. Поэтому он сделал единственное, что мог – отступил. Ее руки опустились. Галстук упал на пол.

– О господи, – покачала головой Эди, – сейчас не тот момент, чтобы разыгрывать сухаря и педанта, Гауэйн.

Дверь распахнулась, и Бидл появился на пороге в сопровождении мистера Риллингза, которому было поручено разливать вино. Четыре лакея внесли накрытый стол, поставили его и два стула по обоим концам в середине комнаты.

Гауэйн назвал имена тех слуг, которых Эдит еще не видела. Поведение и вид ее были безупречными, как и полагалось молодой леди. Она вела себя со всеми учтиво и вежливо, и с несколько бо́льшим теплом – с мистером Бидлом.

Супруги заняли свои места за столом, уставленным серебряными тарелками и приборами и фарфором, на котором красовался герцогский герб. Эди молча смотрела в тарелку, пока мистер Риллингз объяснял, какие вина подаст к ужину.

Потом за дело взялся Бидл: он стал рассказывать о деликатесах, лежавших под серебряными куполами. Гауэйн рассеянно отметил, что слуги сумели прекрасно воссоздать обстановку Крэгивара даже в незнакомом окружении отеля.

Дворецкий был несколько многословен, что отнюдь не стало новостью. Гауэйн унаследовал его вместе с Бардолфом и считал, что не стоит труда вбивать в него необходимость говорить более кратко.

Но теперь, в самый разгар его речи, Эди подняла руку. Он замолчал.

– Мистер Бидл, – мягко заметила она, – думаю, сегодня вечером я предпочту радость открытий.

Дворецкий уставился на нее. Он явно не привык к тому, чтобы его прерывали. Дом герцога управлялся, как часы, в постоянном ритме, подобно приливам и отливам; все происходило в нужный момент и в определенный период времени.

Эди улыбнулась ему, и наконец до дворецкого дошло, что пора уходить. Он выстроил лакеев и Риллингза – и все покинули комнату.

– Работа настоящего мастера! – воскликнул Гауэйн, поднимая бокал и широко улыбаясь. Как приятно знать, что больше он не единственный источник власти в его мире. Эдит тоже будет здесь. Рядом.

– Меня меньше интересуют подготовка и ингредиенты еды, чем тебя. Блюдо выглядит и пахнет как вкусная тушеная говядина, и это все, что мне нужно знать, – заметила она.

– Я никогда внимательно не слушаю, если Бидл объясняет меню.

– В таком случае почему, спрашивается, он дает такие подробные описания?

– Так было всегда.

Эдит свела брови:

– Мне это не кажется разумным объяснением.

– Думаю, ему доставляют огромное удовольствие столь длительные разъяснения, – пояснил он.

Эдит замерла, не донеся вилку до рта, и Гауэйну отчаянно захотелось отшвырнуть стол, и пропади все пропадом, если грохот разбивающейся посуды перебудит весь Лондон. Он отнесет ее в постель – и…

Стантон глубоко вздохнул. Герцоги не теряют самообладания. Не набрасываются на жен. Это ниже их достоинства.

– Ты очень заботлив. Мало кого волнует душевное состояние дворецкого, – выдавила Эди, сглотнув. Ее губы блестели, и ему захотелось запрокинуть голову и завыть. Ему не нужна чертова еда!

Но Гауэйн поднес бокал к губам и постарался думать о вкусе вина: оно сделано из винограда, росшего в горах, спелого, сладкого, дающего золотистый цвет, как рассказывал Риллингз… Но думать о вине не получалось.

Эди съела еще два кусочка, пока герцог наблюдал, как двигаются ее губы и мысленно пересматривал список того, чем еще можно занять свои неугомонные мысли.

– Мне так жаль, что твоих теток не было на свадьбе. Они будут расстроены, как думаешь?

– Очень сильно сомневаюсь. Они будут счастливы познакомиться с тобой, но посчитают все волнения насчет свадьбы предательством характера истинного ученого. Они, например, еще не приезжали в Крэгивар, чтобы познакомиться с Сюзанной. Это может помешать программе тренировок.

– Сколько всего я должна съесть? – спросила она, проглотив еще кусочек.

– Ты о чем?

– Полагаю, ты решил, что я должна подкрепиться перед тяжким испытанием, которое ждет впереди? Должно быть, по твоему мнению, именно я нуждаюсь в еде, поскольку ты не прикоснулся к своей.

– Ты моя жена, – сказал он извиняющимся тоном. – Я ответствен за то, чтобы ты была хорошо одета и сыта.

Гауэйн невольно задался вопросом, кажется ли Эди это таким же глупым, как и ему.

В любом случае у Эди хватило такта проигнорировать эту фразу. Она поднялась с грацией, присущей каждому ее движению – от поклона до походки. Возможно, все делала в ритме, слышном только ей одной.

Стантон встал, жадно наблюдая, как она идет к двери спальни. Он окаменел, упиваясь видом изящных изгибов ее бедер.

Она оглянулась и с улыбкой прошептала:

– Гауэйн…

Он в одно мгновение оказался рядом. Она была колдуньей, его жена. Стоило ей улыбнуться, и он знал, что последует за ней всюду. И так будет всегда, если только Эди будет смотреть на него откровенно голодным взглядом.

Гауэйн притянул ее к себе и стал пить мед ее губ – и не мог напиться. Она принадлежит ему. Наконец. Его жена. Его возлюбленная. Его Эди.

Он гладил ее по спине и прижимал к себе все крепче. Они могли делать это сейчас: слить тела воедино. И они прекрасно подходили друг к другу: его твердость и ее мягкость.

– Сейчас, Гауэйн, – прошептала Эди.

Герцог поднял ее и отнес в спальню, где почти все место занимала кровать: огромная, квадратная, с пологом светло-розового шелка, вышитого жемчугом и серебряной нитью. Кровать, достойная герцогини.

Гауэйн откинул покрывало и уложил Эди на простыни. Она улыбнулась, роскошные волосы легли ей на плечи.

– Моя жена, – прошептал Гауэйн, целуя ее в лоб, нос и в губы. – Ты восхитительна. Могу я снять твое платье?

Эди легла на бок, показав ему бесконечный ряд крохотных пуговок на спине.

Он сосредоточился на пуговках, пытаясь игнорировать тот факт, что они заканчивались как раз над соблазнительно округлыми ягодицами. Последняя пуговка поддалась, только чтобы открыть корсет, который Стантон стал молча расшнуровывать. Под корсетом оказалась сорочка из ткани, такой прозрачной, что он видел под ней тень ее сосков.

– Ты собираешься раздеваться? – спросила она.

Он отступил, подумав, что она, возможно, смущается показываться ему раздетой, тогда как он одет.

– Да. Но тебе нечего стыдиться, Эди.

– Я и не стыжусь, – улыбнулась она.

Гауэйн ей поверил. В откровенности Эди было что-то такое, чему он мог и хотел доверять.

– Это цвета твоего клана? – спросила она.

– Да.

Он нагнулся, cнял сапоги и отставил в сторону. Снял чулки и отстегнул спорран[5].

– Что это за пакет? – поинтересовалась Эди.

– Это сумка, куда можно класть деньги.

Гауэйн заметил, что Эди изучает его: дюйм за дюймом. И ему казалось, что ей нравится увиденное, что ей безразличны жилистые англичане вроде тех, кого он видел в боксерских залах.

Герцог снял куртку и поднял рубашку гораздо медленнее, чем привык, стараясь не улыбаться. Его мышцы перекатывались под кожей, когда он стащил рубашку через голову и отбросил. Если бы Эди не понравилось его тело, у нее не было бы такого взгляда, в котором горело желание. Тот же неутоленный голод, который пожирал заживо и его.

Верно. Пора вернуться к плану. Он запомнил наизусть все пункты.

Эди, лежа на кровати, в подражание ему стащила сорочку через голову. Он тут же забыл, о чем думал. Ее великолепные груди вздымались, обрамленные грациозной аркой рук, а когда он глянул ниже, увидел изгиб внутренней стороны бедер и золотистый треугольник волос между ними.

Зрелище грозило затянуть Гауэйна в темную пропасть, где он окончательно потеряет самообладание. Он отказывался поддаваться. Вместо этого лег рядом, повернул жену к себе и стал ласкать. Целовал, пока губы ее не распухли и не потемнели, и она стала издавать тихие голодные стоны. Только тогда он позволил руке скользнуть по ее ключице и ниже. В то время как одна часть его мозга наслаждалась весом воистину ее великолепных грудей, другая – отмечала, как она извивается от его прикосновений, как кольцо ее рук на его шее сжимается все крепче, как дыхание становится учащенным и прерывистым. Он слегка укусил ее. Она пронзительно вскрикнула, и он мысленно вычеркнул один из пунктов списка.

Услышано, выучено и понято.

В какой-то момент Гауэйн сжал внутренние стороны ее бедер, – боже, именно это могло сбросить его в пропасть, мягкий изгиб этих бедер! Он хотел зарыться головой между ними и покрыть их укусами, а потом переместиться дюйма на два повыше и начать игру.

Но нет. Нужно думать о том, чтобы выполнить все пункты плана.

Поэтому он провел ладонями по ее бедрам и коснулся самой ее сути. Она была гораздо более розовой, чем он предполагал: более красивой, более мягкой, более влажной, как свернутый бутон. Эди вся дрожала, лихорадочно лаская его плечи, гладя там, куда могла дотянуться.

Но он не мог позволить себе думать об этом и потому старался не обращать внимания на сигналы, посылаемые ее ласками.

Она была влажной и готовой, но, когда он осторожно проник в нее пальцем, оказалась такой узкой, что он застыл.

– Гауэйн…

Он слышал ее голос сквозь туман. Учитывая размеры, его и ее…

Возможно, англичанки просто меньше… там… в точности, как бицепсы англичан тоже были меньше.

Проклятие!

Глава 19

Эди чувствовала себя так, словно не только сама переживает все происходящее, но и наблюдает со стороны. Оба лежали на кровати, но другое ее «я» смотрело сверху.

Она распластана, как лакомое блюдо, дрожит от крошечных эротических импульсов, распространяющихся по ногам. Она предполагала, что ей, возможно, стоит повернуться на бок. Так, чтобы ее ноги не выглядели слишком полными. Собственно говоря, ее ноги ей нравились, но вот бедра…

Гауэйн стал покусывать и лизать ее там, очень нежно, и ход мыслей спутался. Секунду спустя инстинкты одолели слабое ощущение ужаса, и она услышала свой крик: «Пожалуйста» – снова и снова, в точности, как показывала Лила в гостиной.

Когда он стал лизать, ее тело проигнорировало странные мысли, возникшие в голове. Рассудочная часть мозга чувствовала себя немного одинокой, что было глупо, учитывая, как Гауэйн целовал ее…

Ноги только успело обдать странным жаром, когда он остановился и снова навис над ней.

– Думаю, ты готова, Эди.

Она нахмурилась. Эта фраза заставила ее почувствовать себя чем-то вроде подходящего теста и немедленно развеяла теплую дымку. Но она кивнула и притянула его к себе, потому что все еще чувствовала себя одинокой.

– Я так хочу тебя, – прошептал он хрипло, целуя ее в губы. – Но боюсь причинить тебе боль.

Эдит невольно улыбнулась. Теперь, когда его лицо было так близко, она чувствовала себя гораздо лучше.

– Мне говорили, что это вовсе не так уж больно. Лила назвала эти слухи старушечьими сказками.

Он приподнялся, и его плоть уперлась во вход в ее лоно. Эди зачарованно смотрела вниз. Он выглядел огромным, как ножка гигантского розового гриба – точная, хотя не слишком романтическая метафора.

Первые несколько секунд все было хорошо. Странно, но хорошо.

Гауэйн остановился и спросил:

– Ну как?

Все это было так интимно, что Эди с трудом выносила происходящее. Его лицо было рядом. Ближе, чем лицо любого другого человека прежде. И часть его тела была внутри ее лона. Эди вся дрожала. Хотелось оттолкнуть его и в то же время – притянуть ближе.

– Мне хорошо, – выпалила она, тяжело дыша.

– Я могу продолжать?

Эди кивнула.

Гауэйн сжал бедра, и с этого момента все пошло не так уж хорошо. Эдит невольно втянула в себя воздух и вонзила ногти в его плечи.

– Я делаю тебе больно?

Его голос упал на целую октаву.

– Немного, – выдавила она.

Немного? Да это пытка!

– Мне остановиться, Эди? Завтра мы можем снова попробовать.

Эди потеряла всякие следы былой счастливой чувственности, владевшей ею всего несколько минут назад. Ее тело разрывали. Но не хватало еще, чтобы на следующий день все началось сначала! Одно тревожное ожидание убьет ее!

– Ты просто должен это сделать, – простонала она. – Только скорее. Пожалуйста.

Он поцеловал ее в губы. Нежно и сладко.

И резко подался вперед: одно сильное, конвульсивное движение, которое, казалось, заняло то ли минуту, то ли час. Эди содрогнулась от боли, от давления, от ощущения того, что ее режут надвое.

Он застрял в ней, как пробка в бутылке. Теперь Эди была вне себя от боли. Поток проклятий проносился в голове: все, что она скажет Лиле при следующей встрече. Так боль всего лишь старушечьи сказки? Черта с два!

– Ты уже? – прошептала она, видя, что он не двигается. Его хриплое дыхание отдавалось в ее ушах.

– Нет.

– Тебе тоже больно?

– Нет, это лучше, чем я мог представить.

Он вышел из нее и снова вошел. Ощущение было ужасающим.

И еще раз.

Он сделал это четыре раза, пять раз, шесть…

Словно метроном, отбивающий такт.

– Как долго это может продолжаться? – выдохнула она.

Семь, восемь…

– Я могу продолжать так долго, сколько тебе понадобится, – сказал Гауэйн напряженно, но спокойно. – Не волнуйся милая, со временем станет лучше. И вот-вот нахлынет волна наслаждения.

Но лучше не стало. В мозгу звучала похоронная мелодия, в одном ритме с выпадами Гауэйна. Девять, десять, одиннадцать… четырнадцать, пятнадцать…

Ее глаза наполнились слезами.

– Прости, – прошептала она, – но я была бы крайне благодарна, если бы ты кончил сейчас.

Он немного помедлил:

– Я не кончу, пока не доставлю тебе удовольствие, – упрямо, как истинный шотландец, заявил он.

– Может, в следующий раз, Гауэйн. Пожалуйста.

– Мне жаль, что тебе так больно. Это только в первый раз.

Какой-то инстинкт пришел на помощь, и она выгнулась, вбирая его еще глубже.

– Сделай это, Гауэйн. Быстрее.

Он подался назад и вошел в нее снова и снова. Шестнадцать, семнадцать… двадцать… двадцать семь, двадцать восемь. Боль, бесконечная боль… и Эди больше не могла вспомнить того момента, когда этой боли не было.

– Гауэйн! – вскрикнула она, собираясь уведомить его, что если это не прекратится сейчас, им придется попробовать завтра.

– О, Эди! – простонал он, и она почувствовала, как он пульсирует глубоко в ней.

Она охнула от облегчения. Должно быть, пытка, наконец, закончилась.

Но ничего не закончилось.

Двадцать девять.

Тридцать.

Тридцать один.

Наконец он обмяк на ней, сотрясаясь и тяжело дыша. Эди погладила его по плечу, обнаружив, что он мокр от пота, что было не совсем приятно. Поэтому она взяла угол простыни и вытерла его плечо, а потом снова погладила.

И тут, слава богу, он оперся о ладони и вышел из нее.

Даже это было так больно, что слезы обожгли глотку. Когда Гауэйн лег на бок, Эди на момент застыла, боясь взглянуть вниз.

Должно быть, там повсюду кровь. Она пропитает матрац! Дома горничные бы унесли его и к вечеру положили бы новый. Но они в отеле, и как она это объяснит?

Эдит всем сердцем возжелала оказаться дома.

Должно быть, с ней что-то не так, ведь Лила говорила, что это не больно. А может, это с ним что-то не так? Или с ними обоими? Она не знала, что с этим делать. Не могла представить, как сказать доктору о чем-то столь интимном.

Но тут Гауэйн поднял голову, и глядя на нее все еще затянутыми пленкой наслаждения глазами, спросил:

– Эди, это было ужасно больно?

Она сглотнула… и вдруг поняла, что не может разочаровать его, поэтому впервые солгала.

– Нет, – пробормотала она, хотя очень хотелось сказать «да».

И когда он нежно сказал, что больше они не будут делать это сегодня, она ответила:

– Хорошо.

Хотя очень хотелось сказать: «Мы больше никогда не будем это делать».

Эди все-таки глянула на его огромную плоть и невольно выпалила:

– Я думала, ты станешь мягким и уменьшишься в размерах.

– Если захочешь, я могу ублажать тебя всю ночь, Эди.

Должно быть, она побледнела, потому что он не стал продолжать.

И даже после того, как Эди обнаружила, что крови не так много, как она опасалась, – хотя гораздо больше, чем описывала Лила, – все равно не могла заставить себя сказать мужу, что, должно быть, внутри у нее серьезная рана.

Вместо этого она позволила Гауэйну вымыть ее, что он и сделал.

Когда он, наконец, заснул, она отвернулась, съежилась крохотным клубочком и заплакала, тихо, чтобы он не проснулся.

И он не проснулся.

Глава 20

Открыв глаза, Эдит спрыгнула с кровати, оставив Гауэйна спать, и нырнула в роскошную ванную. Чувствовала себя она гораздо лучше. Все кончено. Да, это было сущим кошмаром. Но теперь все будет по-другому. Не то чтобы она с нетерпением ждала следующей ночи, но, очевидно, теперь, когда с девственностью покончено, ситуация улучшится.

Все же она абсолютно не собиралась возвращаться в спальню и проверять эту гипотезу, и когда Гауэйн постучал в дверь, чтобы спросить, что она предпочитает: остаться в Лондоне на некоторое время или уехать в Крэгивар, – она выбрала замок.

– В конце концов, нас ждет Сюзанна, – добавила Эди, просунув голову в дверь.

Судя по выражению лица, Гауэйн совершенно забыл о сестре. Но он тут же с готовностью кивнул.

– Я пошлю вперед грума, снять нам номера в гостиницах. Нужно немедленно отправляться в путь, если мы хотим успеть добраться до Стивенеджа вовремя и успеть к обеду.

Стантон выступил вперед, и она рассеянно отметила, какие у него прекрасные глаза.

– Доброе утро, жена, – прошептал он, возвышаясь над ней.

Эди осталась в дверях, чувствуя, что такая позиция означает ее нежелание вернуться в постель, на случай если он предполагал что-то в этом роде.

Он сжал ее лицо ладонями и поцеловал так сладко, что у нее ноги подогнулись.

– Если бы только… – начала она, глядя на него, когда он отстранился.

Он провел пальцем по ее щеке:

– Если бы только… что?

Но она не могла продолжить: «Если бы только дети получались от поцелуев…» – поэтому привстала на носочки, поцеловала его и ретировалась обратно в ванную.

Уже через час они были в пути. Эди была удивлена, когда мистер Бардолф, агент Гауэйна, сел в их великолепный герцогский экипаж и деловито пожелал им доброго дня. Сама Эди предпочла бы отправить его в другой экипаж, но момент, когда она могла сделать это, не показавшись неучтивой, уже прошел.

Дело было не в отсутствии места. Хотя четыре экипажа уже выехали, еще один, который должен был последовать за ними, вместил поверенного, двух управляющих поместьем и ее горничную. Эди объяснили, что мужчины будут по очереди консультироваться с Гауэйном. В одном экипаже лежала ее виолончель, под присмотром Трандла, камердинера Гауэйна.

Она надеялась, что сумеет поговорить с мужем, и даже думала, что наберется храбрости описать все, что чувствовала прошлой ночью. Она очень плохо спала, но страх уже немного прошел, и ей бы очень хотелось обсудить это с герцогом.

Очевидно, Эди не могла затронуть эту тему в присутствии Бардолфа.

– Это все равно, что Звездная палата, – уведомила она Гауэйна, когда тот вошел в экипаж, развеяв ее надежды. – Словно ты правитель небольшого государства.

Бардолф откашлялся и еще до того, как экипаж успел свернуть за первый угол, открыл три-четыре папки и принялся монотонно докладывать о пшенице, которая растет только зимой.

Более того, Гауэйн вел себя так, словно все происходившее вполне нормально и говорить о делах наутро после женитьбы и слушать, как Бардолф распространяется об акрах пшеницы, – в порядке вещей.

– Вы действительно должны так детально обсуждать это? – спросила Эди через час. Лондон лежал позади. А Гауэйн и Бардолф перешли к корзинам масла и бидонам молока. Или жира. Или еще чего-нибудь.

Бардолф остановился. Она вдруг заметила, что его нос похож на контрфорс собора.

– Да, – ответил Гауэйн. – В поместьях очень многое пропадало зря, прежде чем мы создали систему, при которой можно видеть баланс между тем, что вкладывается в землю, и тем, что от нее получаешь.

– Пытаешься предупредить воровство?

– Это одна из целей. Но важнее всего убедиться, насколько эффективна та или иная методика на том или ином поле, и при необходимости применить ее в других местах.

Эди кивнула и снова погрузилась в молчание. Цифры пролетали мимо ушей, а Бардолф костлявыми пальцами переворачивал страницу за страницей. Она возненавидела голос агента, сухой и резкий. И за все это время он ни разу не улыбнулся.

Когда Стантон начал перечислять ловушки на угрей в одном поместье и сравнивать их с ловушками на угрей в другом, Эдит не выдержала:

– Гауэйн, мы остановимся на обед?

Он слушал Бардолфа, иногда отдавая указания или приказ, хотя в то же время просматривал очередную папку.

– Конечно. Мы будем в Стивенедже ровно через полтора часа. На завтрак отведено три четверти часа.

– Его светлость так часто путешествует из Лондона в Крэгивар и обратно, что мы составили весьма точный график на всю поездку, – пояснил Бардолф.

– Точный график? – повторила Эди.

Бардолф закивал, как щелкунчик.

– Мы едем по Грейт-Норт-роуд, а не по Олд-Норт-роуд, поскольку она в лучшем состоянии и там происходит меньше дорожных аварий. Его светлость терпеть не может, когда его задерживают, какова бы ни была причина. В гостиницах, где мы останавливаемся, стоят в конюшнях наши лошади, и мы можем легко их поменять.

– Прости за рутину, – вставил Гауэйн с отеческой снисходительностью в голосе, действующей ей на нервы. – Тебе ужасно скучно?

– О, скучать из-за перечисления ловушек на угрей? Никогда! – заверила она. – Продолжайте! Итак, в одном поместье ставят ловушки ночью. А что, время суток как-то влияет на урожай угрей, если можно так выразиться?

Бардолф снова принялся за отчет, казалось, не заметив сарказма в голосе Эди. Она смотрела в окно на пролетающие поля, потому что, если повернется лицом к своим спутникам, не сможет не наблюдать, как губы Бардолфа выговаривают слова и при этом почти не шевелятся.

Когда они добрались до «Лебедя» в Стивенедже, их провели в отдельную гостиную, где уже ожидал горячий завтрак. Минут через сорок, когда Эди размышляла, не стоит ли шокировать Гауэйна, отпустив лакеев, в комнату вернулся Бардолф.

Через минуту тарелки убрали со стола.

– Я еще не доела форель, – заикнулась было Эди, но поздно: тарелки были подняты прекрасным синхронным жестом и мгновенно исчезли. Принесли чайный сервиз.

– Бардолф, – расстроился Гауэйн, – похоже, ваш приказ был преждевременным.

– Неважно, – буркнула Эди, выбрав кусочек фрукта.

– На будущее, запомните: нужно спрашивать ее светлость, прежде чем что-то убирать, – объявил Гауэйн.

Эди думала, что это само собой подразумевается. Но похоже, ее постепенно вводили в жизнь монархического государства, где был только король и никакого консорта. Поклон Бардолфа дал это понять достаточно ясно, как и его замечание три минуты спустя. Он заявил, что, для того чтобы придерживаться расписания, им следует вернуться в экипаж.

Она подумывала ехать вместе с Дживзом, поверенным Гауэйна, казавшимся славным человеком, но оказалось, что на этот раз он тоже садится в их экипаж.

Поэтому Эди забилась в угол, пока все трое без конца обсуждали дела. К тому времени, как они достигли назначенной остановки в «Пустом коконе», где собирались остаться на ночь, она чувствовала себя так, словно ее молотили кулаками. А между ног все горело и ныло, что было крайне неприятно.

Гауэйн взял руку жены и повел ее в «Георгия и Змея», но она остановила его.

– Взгляни на это, – попросила Эди, показывая на крышу.

Солнце садилось, и его лучи тянулись от горизонта, как медная проволока, окрашивая черепицу в темно-красный цвет.

– Никаких признаков дождя, – констатировал Гауэйн.

Она попыталась снова:

– Смотри, каким прекрасным цветом окрасило солнце крышу, а ласточки разрезают воздух, словно…

– Словно что? – спросил он.

– Словно они слушают Моцарта. Словно лучи – это музыкальные отрывки. Это должен быть Моцарт, судя по тому, как они взмывают вверх и падают вниз. – Она крепче сжала руку мужа: – Вон там! Видишь вон ту птицу? Она танцует.

Эди подняла глаза. Гауэйн улыбался ей, вместо того чтобы смотреть на ласточек. Его глаза были темными и жадными.

– Ты права, – сказал он рассеянно. – Ласточки танцуют.

Он прижал палец к ее нижней губе, и Эди ощутила странную дрожь внизу живота, как и всякий раз, когда муж смотрел на нее вот так. Словно хотел съесть. Словно хотел облизать с ног до головы, как обещал тогда, на свадьбе.

Стоя в меркнущем медном свете заходящего солнца, Эди думала о том, как приятно, должно быть, когда тебя облизывает мужчина, похожий на Гауэйна.

Она уже хотела сказать это вслух, когда Бардолф выступил вперед и скрипуче откашлялся. Дома слугами управляла Лила, и Эди только и слушала жалобы мачехи. Даже если учесть годы выслушивания жалоб на слуг, Эди понятия не имела, что делать в подобных обстоятельствах.

Если она станет возражать против присутствия Бардолфа в экипаже и вообще в их жизни, Гауэйн, скорее всего, откажется ее слушать. У нее не было такого чувства, что это ЕЕ слуги: словно она сама каким-то образом присоединилась к челяди Гауэйна. Мало того, у нее возникало неприятное ощущение, что Бардолф выше ее по рангу.

Поэтому Эдит стояла во дворе гостиницы, безразлично глядя на закат, пока Гауэйн слушал доклад агента о том, что кровати в лучших комнатах уже застланы герцогским бельем (похоже, герцог путешествовал с собственным бельем и посудой).

К тому времени, как Гауэйн вернулся и предложил ей руку, чтобы проводить в гостиницу, ласточки уже садились под крышей, а некоторые стрелой улетали прямо в поля, словно целясь в заходящее солнце.

В отличие от отеля «Нерот», здесь у них были отдельные комнаты: возможно, в гостинице просто не нашлось достаточно роскошного номера для обоих. После горячей ванны, снова почувствовав себя человеком, Эди спустилась в отдельную столовую. Она не могла отделаться от назойливого беспокойства: будет ли сегодня так же больно? Может стоит рассказать Гауэйну про все страхи, прежде чем он придет в ее постель.

Как только они сели за стол, дворецкий Бидл пустился в бесконечные описания чего-то, выглядевшего, по мнению Эди, как пирог с ветчиной, хотя дворецкий выговорил более затейливое название. Когда Бидл ушел, его место занял Риллингз, сообщивший, какое вино будет подано первым.

Лакеи, стоявшие у стены за спиной Эди, казалось, ничего больше не делали, кроме как наполняли ее бокал. Стоило ей сделать пару глотков, как кто-то выбегал вперед и брал бутылку с вином. Это так раздражало, что, когда подали второе блюдо и Риллингз торжественно открыл бутылку токая, Эди отказалась.

– Я бы предпочла воду, – сказала она.

Риллингз нахмурился.

– Вода в подобном заведении скорее всего будет несвежей или вредной, ваша светлость.

Эди вздохнула и взяла бокал с вином. Оно оказалось более сладким, чем она любила.

– Токай изготовляют в Венгрии, – сообщил Риллингз. – Его золотистый цвет получается из токайского винограда, который…

Когда он, наконец, изложил всю историю токайского вина и покинул комнату, Эди отодвинула бокал.

– Гауэйн, почему нам необходимо знать происхождение каждого сорта вина, которое мы пьем? Я бы предпочла не знать, что виноград может быть заражен плесенью.

– Не думаю, что «заражен» – это верный термин. Тот налет, который образуется на ягодах, называется благородной плесенью.

– Мне все равно, благородная она или нет. Я бы предпочла просто пить вино, не выслушивая лекции по поводу каждого сорта.

– Понимаю, – кивнул Гауэйн. – Я попрошу Риллингза давать мне отчет в другое время.

– Еще один отчет. Сколько отчетов ты выслушиваешь ежедневно? Зачем еще и этот?

– Мы заплатили тридцать фунтов за дюжину бутылок этого вина. Если я иду на такие расходы, хотелось бы точно знать, что получаю.

Вся эта история со свадьбой лишала Эди равновесия. Она не могла прекратить наблюдать за собой и своей жизнью. С одной стороны, она сидела за столом с мужем, с другой – наблюдала, как леди Эдит Гилкрист, нет, герцогиня Кинросс обедает с герцогом Кинроссом, пока четыре лакея мечутся по комнате, предугадывая их невысказанные желания. Бидл входил и выходил, дирижируя появлением новых блюд. Герцогиня попробовала кусочек миндального торта и съела пару ложек силлабаба[6]. Потом подали еще одно вино и нежный мусс из цветов бузины.

– Пожалуйста, передайте мои комплименты хозяину гостиницы. Мусс великолепен, – заметила Эдит.

– Я передам повару его светлости ваши слова, – поклонился Бидл перед тем, как выйти.

Эди подняла брови.

– Повар путешествует со мной, – пояснил Гауэйн.

– По-моему, это несколько чрезмерно…

– Я установил этот порядок три года назад, после того как мы отравились и пролежали пять дней – а один грум едва не умер, поев приготовленных в гостинице блюд. И тогда я решил, что это стоит дополнительных расходов на лишнего человека в нашем окружении.

Эди кивнула, глядя в тарелку, на которой красовался герцогский герб.

– Именно поэтому ты путешествуешь с собственным фарфором.

– Совершенно верно. Правда, существует очень мало исследований относительно болезней подобного рода. Но состояние кухни и посуды, несомненно, играет определенную роль.

Что ж, вполне логичная и неопровержимая причина, как и для всех обычаев и привычек герцога. Он нуждается в таком количестве грумов, потому что один человек ежедневно выезжает в Шотландию, а его заменяет тот, кто прибывает в Лондон. Управители поместий тоже приезжают и уезжают. Поверенный может понадобиться в любую минуту. Бардолф действительно нужен постоянно…

– Я не привыкла к такому большому обществу, – заметила Эдит. Очень хотелось пояснить, что это ей не нравится. Но она не могла заставить себя это сделать.

Гауэйн представлял собой сгусток энергии. Неудивительно, что он держал своих людей в постоянном напряжении и движении. Его ум работал сразу в нескольких направлениях. Все происходившее имело для него смысл. Имело смысл возить с собой повара, чтобы не рисковать провести еще пять дней в постели…

Проблема в том, что все заранее расписано, включая отношения с женой. Она прекрасно знала, что его огромное тело натянуто, как тетива, и полно желания к ней. Он был в таком состоянии целый день, на протяжении всех разговоров об акрах, пшенице и ловушках на угрей. Каждый раз, встречаясь с ним глазами, Эди видела почти безумие. Неодолимое желание. Но уединение, похоже, было ограничено спальней, да и то после ужина.

– Боюсь, я редко бываю один, – заметил он, угадав ее мысли. – Ты, конечно, можешь составить свое расписание, хотя задача управления большим домом может означать, что у тебя останется меньше времени упражняться на виолончели.

Эдит резко вскинула голову, надеясь, что муж шутит. Но он был абсолютно серьезен. Выражение лица было извиняющимся, словно он начинал понимать важность музыки в ее жизни… но, очевидно, до конца не понял.

Эди никогда не заботилась о таких вещах, как слуги и еда. Правда, Мэри, ее горничная, всегда влюблялась в лакеев и рыдала, когда ее обманывали. Было бы нелегко заменить ее. Она привыкла давать горничной носовые платки и самостоятельно причесываться, пока слушала последнюю романтическую историю. Гауэйн берег каждую минуту. Эди берегла только время на виолончель.

– Я играю на виолончели по три часа каждое утро. И работаю до полудня. – сообщила она. – Я бы работала и дольше, но правая рука устает и нужно отдохнуть. И как ты видел, я часто играю и перед сном.

Он отложил вилку.

– В этом случае, тебе понадобится помощь в управлении хозяйством.

– А кто все это делает сейчас?

– Моя экономка, миссис Гризли.

– Уверена, она прекрасно справляется.

В привычках Эди было позволять людям делать то, что они делали лучше всего, и хвалить их за это. Уже было понятно, что она и Гауэйн – абсолютно разные люди. Он правил – именно правил – огромным поместьем, не упуская даже мельчайших деталей.

– Гауэйн, ты когда-нибудь что-нибудь забываешь?

– Вчера мне пришло в голову, что я забыл лицо своей матери.

В его голосе не было сожаления.

– Я имела в виду факт или цифру.

– Мне повезло иметь такой мозг, который запоминает все. Так что от меня ускользает очень немногое.

Неудивительно, что люди прыгают вокруг него, как стая воробьев, вспархивающих с забора.

– Почему ты не учился в университете?

– Не мог. Отец умер, когда мне было четырнадцать. – Он пожал плечами. – Опрокидывать на сено горничных и глотать виски галлонами было его основным занятием, и времени на на что другое не оставалось. Поэтому все его дела пребывали в ужасном беспорядке. Четыре года ушло на то, чтобы восстановить домашнюю ферму, а некоторые показали прибыль лишь два года назад.

Лицо Гауэйна оставалось таким бесстрастным, что Эди вздрогнула.

На нем был темно-серый камзол цвета тумана ранним вечером, отделанный серебряной нитью. Пуговицы застегивались на петли из тесьмы с серебряными блестками. В свете свечей его волосы отливали красным, сверкало герцогское серебро, пока Гауэйн разрезал мясо с привычной экономной грацией.

Он был воплощением цивилизованности, культуры, отполированной до блеска. И одновременно в глубине души он был настоящим дикарем, абсолютно нецивилизованным.

А ведь Гауэйн еще молод. Если он таков в двадцать два года, то, когда ему исполнится сорок, он будет править Шотландией. Или всеми Британскими островами… если бы на пути не стояла наследственная монархия. Его словно окружала атмосфера завораживающей, сдержанной силы. Мужчины пойдут за ним куда угодно, как, впрочем, и женщины.

Эди пригубила вина. Она как будто вышла замуж за тигра. И даже если тигр прячет когти, это не означает, что не выпустит их в любую минуту. Немного стыдно признаваться, что здравомыслящая молодая леди, которая в силу воспитания считала музыку верхом цивилизации, тает от восторга, видя оттенок дикарства, льнувший к ее мужу.

Даже после ужасов вчерашней ночи стоило только взглянуть на него, чтобы ощутить между ног расплавленную мягкость. В то же время она считала очень странным, что от людей, едва друг друга знающих, ждут, что они станут спать в одной постели, не говоря уже о том, чтобы заниматься всеми теми вещами, которые, возможно, они и проделают снова.

– Не думаешь, что странно жениться на едва знакомой женщине, да еще и обедать с ней? – спросила Эди.

День был утомительным, так что она поставила локоть на стол – будь прокляты манеры – и подперла рукой голову, чтобы не слишком явно глазеть на Гауэйна. Он просто роскошный мужчина, ее муж!

– Не вижу ничего странного, – заметил он. – Я чувствую, что знаю о тебе все самое важное, и этого достаточно.

Ей не нравилось думать, что он за несколько минут успел понять ее. Но если быть справедливой…

– Ты рассказал мне о родителях, – медленно выговорила она. – И ты видел меня играющей на виолончели, так что мы оба, возможно, знаем друг о друге самое важное.

Гауэйн свирепо хмурился, и в этот момент очень походил на ее отца.

– Мои родители меня не характеризуют, – отрезал он.

Может, он воображал, будто на нее подействует его холодный тон? Но Эди выросла на боксерском ринге. И если не бросалась на врага, подобно Лиле, еще не означает, что ее можно запугать.

– Что же тебя характеризует? Твой титул?

– Нет.

– Что же тогда?

– Нельзя охарактеризовать человека одним-единственным качеством.

Нужно быть справедливой: Гауэйн держал себя в руках куда лучше ее отца.

– Ты можешь быть музыкантом, но это еще не определяет тебя как человека.

Эди была уверена в обратном, но рано или поздно он все равно обнаружит ограниченность ее ума.

– Какие же качества характеризуют тебя помимо твоих родителей или твоего титула? – спросила она выпрямляясь.

– Не думаю, что этот разговор следует вести в присутствии слуг, – сухо процедил он.

Эди вскинула брови.

– Гауэйн, слуги окружают нас за каждым обедом. Неужели мы никогда не сможем вести интересную беседу за едой?

Теперь он по-настоящему рассердился, что показалось ей интересным. Эди улыбнулась ему, потому что дразнить тигра – очень забавно. Ей действительно нравился муж. Мало того, она постыдно подвергалась сильнейшим эмоциям, которые, если не держать себя в руках, так испортят ее жизнь, что все несчастья Лилы будут казаться чем-то вроде супружеской гармонии.

Стантон не ответил на вопрос жены и, возможно, посчитал, что она просто проглотила упрек. Но ничего подобного!

– Когда мы сможем поговорить? – повторила она. – Когда ты не работаешь, мы сидим за столом. Или лежим в постели.

Его губы были плотно сжаты. За годы жизни со вспыльчивым отцом, Эдит заметила, что графу часто требуется день-другой, чтобы принять ее замечание или предложение. Возможно, с Гауэйном происходит то же самое.

Она ослепительно улыбнулась.

– А пока ты, может быть, немного расскажешь про угрей?

Уголок губ Гауэйна дернулся.

– Должен ли я понять это как альтернативу: отпустить лакеев или обсуждать угрей?

– Я могу пуститься в подробную лекцию об очаровательных прелюдиях Доменико Габриелли, написанных с целью подчеркнуть мелодические возможности виолончели.

Улыбка стала чуть шире, и Эди подумала, что сумела доказать свою правоту.

– Мы можем приберечь Габриелли на завтра.

Она взглянула на лакея, который выступил вперед, чтобы выдвинуть ее стул.

Гауэйн поднялся и подошел к жене.

– Ты, должно быть, устала.

По правде говоря, она действительно устала, но не играла ни вчера, ни сегодня, и пальцы начинали подергиваться.

– Я должна поупражняться, – пояснила Эдит.

Гауэйн взял ее под руку, и жар прострелил ее тело. Даже голова немного закружилась.

– Ты будешь репетировать час? – спросил он, когда они выходили из комнаты. В лице не было и тени чувственного тепла, от которого ее ноги слабели.

– Два часа, – ответила она, решив, что не станет пренебрегать инструментом только потому, что так сильно наслаждается поцелуями мужа.

Стантон кивнул Бардолфу, маячившему в коридоре.

– По-моему, у нас есть время пересмотреть планы относительно рудничного концерна. Я присоединюсь к вам в гостиной. Дживз тоже там будет.

Бардолф исчез в гостиной, и они на минуту остались одни.

– Ты придешь ко мне в комнату ночью? – прошептала она.

– Да.

По телу снова разлился приятный жар. Эди увидела тигра в его темных глазах. И хотя она немного боялась, в ней снова расцветала надежда.

Гауэйн словно прочитал ее мысли.

– Ты больше не девственна, – напомнил он, целуя ее руки. – Сегодня ночью все будет по-другому.

В его голосе звучало обещание, и она задохнулась от восторга. Он, должно быть, прав. Эди чувствовала себя так, словно стоит ей встретиться с ним глазами, как странное ощущение пустоты внутри становится сильнее.

– Не смотри на меня так, – прорычал он. – Черт возьми, Эди! Ты сама хотела играть на виолончели.

Эдит надулась, наслаждаясь блаженным женским удовольствием, – чрезвычайно приятно наблюдать, как его глаза не в силах оторваться от ее нижней губы.

– Я действительно хочу поупражняться, но…

Она подступила на шаг, и Гауэйн прижал ее к себе. Эди уткнулась носом в его камзол.

– Мне нравится, как ты пахнешь.

Может лучше поупражняться на рассвете? Виолончель подождет.

Гауэйн приподнял ее подбородок, коснулся губами губ и оставил огненный след, как звездную пыль.

– А от тебя пахнет полевыми цветами.

Но он отступил, а у Эди не хватило мужества взять его руку и увести в свою комнату. Вместо этого она вошла, подняла виолончель и села, подняв юбки до бедер.

Как только она заиграла, эмоции выразились в музыке, и она совершенно по-иному поняла «Времена года» Вивальди. Весной эмоции только расцветают. Но «Лето»? Все эти радостные ноты под ее смычком символизировали буйное плодородие.

Эди остановилась, только поняв, что прошло больше двух часов и сил уже не осталось. Пришла Мэри помочь госпоже раздеться и добродушно приняла ее извинения.

– Это расписание – настоящий бред, – заметила она. – Абсолютная глупость. Мистер Бардолф, по-моему, совсем как армейский генерал. Слава небу, что я горничная ваша и должна одевать и раздевать вас, миледи. Иначе пришлось бы встать в три ночи и в четыре быть уже в экипаже.

– Это ужасно! – воскликнула Эди. – Никакого сна!

– О нет, беда не в этом. Его светлость вполне справедлив. У большинства людей есть возможность спать днем, прежде чем экипажи герцога доберутся до гостиницы.

– Все же мне не хотелось бы подниматься так рано.

– Это напоминает о времени, когда мне была поручена уборка комнат, – сказала Мэри, натягивая на Эди ночную сорочку и протягивая ей зубную щетку. – Мы поднимались на рассвете и принимались чистить каминные решетки. Я была так благодарна, когда меня повысили до горничной нижнего этажа, представить не можете.

– Что ж, мне очень жаль, что из-за меня ты до сих пор не спишь, – вздохнула Эди, прыгнув в постель. – Завтра вечером я надену ночную сорочку перед тем, как начать игру, чтобы ты легла пораньше.

Мэри, стоявшая у двери, повернулась.

– Мы все говорим, что вы и герцог прекрасная пара, – объявила она.

– В самом деле? – растерялась Эди. Сама она не думала, что у нее с мужем много общего. Ее мало волновало, что он думает об угрях, их интересы не пересекались.

– У вас обоих прекрасные манеры, – продолжала Мэри. – Те, кто давно работают на его светлость, даже не возражают против дурацкого расписания. Потому что говорят, что он всегда справедлив и никогда не заставляет человека почувствовать себя идиотом. И считают его кем-то вроде гения.

Эди очень широко распахнула глаза.

– И здесь кроется огромная разница между нами, – улыбнулась Эди. – Но спасибо, Мэри. Надеюсь, вы правы.

Как странно, лежа в постели ждать мужчину. Недаром части тела Эди, на которые она обычно не обращала внимания, покалывает как иголками.

Прошлой ночью Гауэйн шепнул ей на ухо, что обожает ее ягодицы. Очень приятно, что хоть кто-то сказал, какие они красивые, особенно учитывая то обстоятельство, что Эди никогда не думала о своей пятой точке. Все равно что получить наследство по завещанию совершенно забытого родственника.

Теперь, лежа в темноте и ожидая, Эдит чувствовала, как снова просыпается ее тело, потому что она не могла перестать вспоминать, как большие руки скользили по ее бедрам и откосам ягодиц. И о том, как Гауэйн сосал и покусывал ее грудь.

Ее соски напряглись и встали, натянув спереди сорочку.

Муж все еще не приходил, но воображение Эди услужливо подсовывало ей видения вчерашней ночи. Гауэйн бешено целовал ее, а единственное, что она могла слышать, – грохот его сердца, а возможно, и своего собственного. Теперь она видела… по-настоящему видела…

Через несколько минут Эди решила проверить, саднит ли у нее внизу, как вчера. Оказалось, что нет. И это удивительно.

А потом она стала бездумно касаться себя, как касался он. Ее потаенные части тела казались мягкими и сложно устроенными. Ее ласки посылали крохотные клубочки жара по бедрам. То место, которое она деловито мыла раз в день все девятнадцать лет… казалось каким-то… другим.

За безопасной тьмой сомкнутых век Эди воскрешала в памяти, как Гауэйн снял одежду и медленно развернул килт. Сверкающее, жаркое ощущение того, что она испытала, когда он отбросил рубашку, и она увидела все напряженные мышцы его живота и то, что было ниже…

И все это время движения ее пальцев заставляли жар собираться в ногах, все тело пульсировало. Эди словно попала в теплый кокон темной комнаты, под грудой одеял.

И тут дверь открылась.

Глава 21

Когда дверь распахнулась, Эди замерла, инстинктивно сжав колени. На пороге стоял Гауэйн и, обернувшись, что-то говорил кому-то невидимому.

Она села в постели.

– Гауэйн!

– Да?

Он повернулся, и на секунду жар снова запульсировал в ней. Потому что он был прекрасен: непокорный локон падал ему на лоб, а скулы придавали вид испанского конкистадора.

– Я сплю, вернее, спала.

Его брови сошлись, и она буквально увидела, как он формулирует новое правило: «Не будить свою жену».

– Я не возражаю, если ты войдешь в комнату, но предпочитаю, чтобы ты сначала закончил все разговоры.

Стантон кивнул с обычной решительностью. Эди скользнула обратно под одеяла, а он вышел в коридор, чтобы закончить беседу. Она снова испытывала это жгучее, беспокойное ощущение, хуже, чем в предыдущую ночь.

Гауэйн снова вошел, закрыл за собой дверь.

– Мне очень жаль, что я тебя разбудил.

– Дело не в этом… с кем ты говорил?

– С Бардолфом. Он хотел…

– Так Бардолф знает, что ты пошел не в свою комнату, а в мою?

– Да.

– Мне это не нравится, – призналась Эди.

Гауэйн бросил халат на стул, и этот жест прогнал из ее головы следующее предложение. Он был обнажен. Мускулистые ноги поблескивали, как темный мед.

Он навис над женой, опираясь ладонями о подушку по обе стороны ее плеч.

– Что именно, жена?

– Вряд ли слугам следует знать, что мы делаем, – заметила она, встревоженная тем, как слабо звучит ее голос.

– Они ничего не узнают, – заверил он, целуя ее в лоб. – Они не узнают, что я намерен целовать тебя, пока ты окончательно не лишишься сил. – На этот раз поцелуй пришелся в нос. – Они не узнают, что я намерен любить тебя, пока ты не задохнешься. – Поцелуй в губы, долгий, многообещающий… – Бардолф считает, что я весь день его слушал.

– Ты и слушал, – подтвердила Эди, с трудом вдыхая воздух. – И я слушала. По крайней мере часть его речи.

Эди улыбнулась мужу.

– Ты принимал ванну? – спросила она, проводя руками по его плечам. Он был обнажен и благоухал миндальным мылом. А она была одета. И в этом было нечто заманчивое.

– Конечно, – кивнул он, ложась на нее.

Эди больше нравился его прежний запах: мужской пот и кожа.

– Я бы не стала возражать… – пробормотала она.

– Я бы никогда не пришел к своей жене немытым, – поклялся Гауэйн.

Эди вдруг обнаружила, что в основании спины он так же мускулист, как и в остальных частях тела.

– Мои ягодицы намного мягче твоих, – удивилась она.

– Я вообще сильное животное.

Он лег на бок, сжав ее грудь.

– Если ты животное, кто в таком случае я? – поинтересовалась Эди, наслаждаясь каждой секундой разговора.

– Само совершенство.

Их поцелуй стал водоворотом. Голова Эди закружилась. Она прильнула к нему, тяжело дыша.

Конечно, она немного смущалась, оттого что их языки постоянно соприкасались. Но вместе со смущением она испытывала нечто вроде торжества. Гауэйн по-прежнему ласкал ее грудь и грубо, и нежно одновременно, а она продолжала душить тихие вскрики, которых стыдилась.

Но тут муж начал целовать ее шею. Скользнул ниже. Его губы нашли ее сосок, и стали сосать прямо сквозь тонкий батист. Пальцы Эди впились в его плечи, и она всхлипнула – как же ей было приятно! Она даже пыталась подтянуть его наверх, чтобы его плоть терлась о то заветное место и ее колени могли обхватить его…

В мозгу не осталось ни единой связной мысли. Когда Гауэйн стал ласкать вторую грудь, в голове Эди немного прояснилось. Странно сознавать, что ночная рубашка мокрая. Она не захотела бы сосать батист, пусть и очень чистый.

– Хочешь, я сниму рубашку? – спросила она, глядя на его голову и чувствуя очередной прилив жара, такой сильный, что она едва не застонала.

Гауэйн посмотрел на нее. Глаза были темными, как вороново крыло.

Эди мгновенно разделась и отшвырнула рубашку туда, где лежал халат. Щекам стало жарко. В прошлую ночь оба были обнажены. Так что, наверное, не стоило испытывать неловкости потому, что рядом лежал голый мужчина. Но ей все равно было неловко. И тут он снова принялся ее целовать.

– Я, по правде сказать… – начала Эди, наслаждаясь блеском его глаз.

Но закончить предложение не смогла, потому что сама не знала, что имеет в виду. Она любила его? Или он оскорбится, услышав, что он ей нравится? А он ей нравился. Похоже, он никогда не думал о себе, не оценивал себя. Но так или иначе, он хорош, хорош во всем.

– Я хочу тебя, – выдохнула она.

В глазах Гауэйна бушевало пламя. Он уложил жену на спину, провел ладонями по ее телу, изучая его так внимательно, что она видела только густые опущенные ресницы.

– Я хорошо выгляжу? – прошептала она.

– Я думаю, ты похожа на виолончель. Видишь изгибы здесь и там?

Он обвел ее груди, талию, красивые бедра.

– Я никогда об этом не думала, – удивилась Эди, чувствуя, что никогда еще не была так довольна своим телом.

– Ты занимаешься любовью с виолончелью, а я – с тобой.

Она все еще улыбалась этой фразе, когда его пальцы проникли между ее ног, и она поняла, что повлажнела и разбухла еще больше, чем с той минуты, когда касалась себя там сама. Но когда он касался ее, все было по-другому. Ее пальцы были мягкими и нерешительными. В то же время в его движениях не было ничего нерешительного. Его прикосновения были требовательными. Почти болезненными. Словно его вот-вот ошпарят кипятком.

Эди стала извиваться, когда ее тело превратилось в жидкий огонь.

– Это так хорошо, – ахнула она и снова выгнулась, пытаясь уловить мимолетное ощущение, от которого ослабели ноги.

– А будет еще лучше, – хрипло заверил Гауэйн, ложась на нее.

Увы, его предсказание не оправдалось.

К тому времени, как Гауэйн проник в нее, Эди оцепенела от шока. Опять было чертовски больно! Может, даже хуже, чем вчера, потому что она ощущала, что внутри – сплошная рана, словно…

Она не знала, с чем это сравнить. Поэтому уткнулась лицом в его плечо и прерывисто вздохнула, а потом и застонала, когда он вонзился в нее…

– Вот оно, Эди, – прошептал он тихо, неистово. – Не сдерживайся. Пусть это придет.

К тому времени, как она поняла, что он принял ее стон за знак удовольствия, было слишком поздно. Он двигался все быстрее, упорно входя и входя в нее…

– Ты можешь сделать это, Эди, – прошептал он. – Если нужно, я способен продолжать всю ночь.

Эди не сообразила, что это нечто вроде состязания. Хотя это неверное слово: состязаться было не с кем. Все же от нее ждали взрыва наслаждения, le petit mort. Но вероятность этого была так же реальна, как то, что на них в любую минуту могла обрушиться крыша гостиницы.

Все же Эди попыталась. Ей была противна сама мысль о том, чтобы разочаровать Гауэйна. Поэтому она попробовала согнуть колени. Выгнуть спину. Она посчитала, что если скользнет немного вниз, это немного ослабит давление, но правда заключалась в том, что плоть мужа в ней не помещалась.

Ее тело потеряло последнюю унцию сладостного жара, который она ощущала раньше. Мало того, ей хотелось разрыдаться, что было совсем уж плохо.

Дыхание Гауэйна становилось все более хриплым. Капля пота упала ей на руку. Эди сжалась.

Он ласкал ее грудь и иногда целовал, но все, что она испытывала – лихорадочную потребность сбросить Гауэйна. Все, что угодно, лишь бы прекратить эту боль и ужасное ощущение того, что ее душат. Когда он стал двигаться еще быстрее, с ее губ сорвался крик.

– Вот оно, – выдохнул Гауэйн, и это заставило его ощутить себя идиотом, который только что произнес свое первое слово и получил за это поздравление.

Больше Эди не выдержать. Даже минуты.

Если это состязание, она готова проиграть. Пусть Гауэйн останется победителем. Нужно сбросить его, сейчас, немедленно. В его глазах светится неукротимость, обещающая, что он будет продолжать всю ночь. Пока не ублажит ее.

Эди скорее умрет.

Лила сказала, что соитие может быть громким и шумным, но только не с ее стороны, разве что она начнет вопить во всю глотку.

– О! – вскричала она, но тон был далек от чувственного и, скорее, похож на озабоченный, словно у матроны, которая увидела на полу разбитую цветочную вазу.

Нужно сменить интонации.

– Ооо… – простонала Эди немного громче. Она в жизни не чувствовала себя так абсурдно.

Гауэйн опустил голову и целовал ее шею, так что она не могла сказать, поверил ли он ей. Его рука все еще сжимала ее грудь. Палец тер ее сосок, что было бы приятно… за исключением того, что ничего приятного Эди не чувствовала.

Его сердце колотилось так, что было ясно: он испытывает наслаждение, в отличие от нее. Это заставляло чувствовать себя немного лучше. Она снова выгнулась, потому что такая позиция действительно снимала давление, и становилось не так больно.

Наконец, она откинула голову в точности, как это делала Лила, и громко закричала.

Эди всегда считала, что у нее отсутствуют актерские способности. Но, очевидно, она сыграла достаточно хорошо.

Гауэйн пробормотал что-то вроде благодарственного проклятия, глубоко вздохнул и стал двигаться еще быстрее.

Прошел еще один век, и Эдит ощутила, как тело мужа сотрясла долгожданная дрожь. С губ сорвался стон и поток неразборчивых слов.

Ей эта часть понравилась больше всего.

Как замечательно, что такой сдержанный, сильный человек рассыпается в ее объятиях. Его лицо исказилось, с него исчезли всякие признаки цивилизованности. Она была единственной женщиной в мире, которая это видела.

Остальные видели только герцога, в то время как перед ней был первобытный человек, потерявшийся в ее теле. Да, он был все еще там. В ней.

И при мысли об этом лице внутренние мышцы Эди непроизвольно сжались. Боль на мгновение исчезла, и она испытала восхитительное чувство наполненности.

Гауэйн снова приподнялся на руках.

– Боже. Как это хорошо, Эди. Только дай мне минуту, – пропыхтел он.

Осознав его слова, Эди запаниковала. Она с таким трудом вытерпела эту пытку!

Она мягко оттолкнула его. Он откатился и лег на бок. И точно, его орудие уже было готово к бою.

Эдит нерешительно глянула вниз. Похоже, крови больше не было и уже это одно – чудо.

Гауэйн прижал ее к своему потному телу.

– Мне не нужно спрашивать, было ли хорошо тебе. Ты такая тесная и горячая…

– Мне по-прежнему немного больно, – прошептала она.

Гауэйн обтер ее. Так нежно, что она едва не заплакала снова.

Она ненавидела ложь. А так и не случившийся le petit mort был огромной ложью.

Эди сказала себе, что это только вопрос времени. Завтра будет новый день. И ей станет легче.

Гауэйн осторожно обтирал ее прохладной водой, снова вызывая этот пульсирующий жар.

– Довольно, – сказала она садясь, на случай если он примет за ободрение тот факт, что ее бедра судорожно дергаются под его прикосновениями.

Он поцеловал ее.

– Ты не против, если я буду спать здесь?

Краска бросилась ей в лицо. Как глупо она себя ведет!

– Не против, конечно.

Было очень трудно не испытывать неприязни наутро. Глаза Гауэйна полыхали, когда он сказал ей, что ночь была лучше его самых безумных фантазий. Эди ненавидела себя за ложь. Ненавидела.

Она глубоко вздохнула, готовая исповедаться, когда в дверь поскреблись.

– Войдите! – крикнул Гауэйн.

В комнату деловито вошла Мэри в сопровождении камердинера, отчего Эди пришла в ужас. За ними последовали горничные с подносами, на которых стоял их завтрак.

Возможность снова упущена.

Эдит прикусила тост, пока Трандл выложил халат Гауэйна, а Мэри стала готовить Эди к утреннему туалету.

Закончив завтрак, Гауэйн встал и пошел в свою комнату, где, пока он одевается, предстояло выслушать очередной отчет насчет ограды загона.

Эди сказала себе, что брак обязательно требует компромиссов.

Если бы только она не солгала…

Сердце замирало каждый раз, когда она думала об этом. Но если она признается, Гауэйн может подумать, что она ни на что не способна.

На память пришло ужасное слово: «фригидность».

Это звучало приговором. Женщина, похожая на ледник. Что, если и Эди такая? Что, если она никогда не достигнет того состояния, которое описывала Лила?

Обычно она не была слишком уж громогласной…

Но если она скажет правду сейчас, вдруг Гауэйн заставит ее проконсультироваться с доктором насчет боли? Невозможно представить беседу об этом с совершенно чужим человеком. Ну… Эди могла бы поговорить с Лилой, останься она в Лондоне.

Все это сущий кошмар.

Глава 22

Еще одно бесконечное утро прошло в экипаже, совершенно такое же, как вчера. Эди продолжала жаться в углу, игнорируя отупляющий разговор Гауэйна с помощником агента. Ей уж точно нечего было вставить. Вместо этого она мрачно размышляла над тем, что случилось вчера ночью. Вернее, над тем, что не случилось.

Дело не в том, что она так и не испытала «маленькой смерти»: похоже, этому вообще не суждено случиться. Но она лгала мужу. Притворялась…

Эди мысленно оборвала себя. Все это неправильно. Нехорошо. И кроме того, Гауэйн действительно начинает ей нравиться. Прекрасно, что жена испытывает такие чувства к своему мужу! Но отвращение к брачным играм? Это очень плохо.

Она должна сказать ему правду.

После того как экипаж остановился на ленч (поданный и съеденный с головокружительной скоростью), Эдит положила ладонь на руку Гауэйна.

– Я бы хотела поговорить с тобой.

Она сказала это в присутствии Бардолфа и лакея, потому что если не станет говорить в присутствии слуг, значит обречена молчать.

– Разумеется.

Гауэйн, уже хотевший проводить ее из столовой, выжидающе помедлил.

– В экипаже, – пояснила она.

– Да, это гораздо удобнее.

Он повернулся, чтобы идти. Слуги готовы были последовать за герцогом. Полнейшая глухота к намекам и оттенкам, типичная, по мнению Эди, для противоположного пола.

Она не тронулась с места.

– С глазу на глаз, Гауэйн.

Если муж, прежде чем ответить, посоветуется с Бардолфом, она…

Эди не знала, что сделает. Но это будет что-то страшное.

Герцог, слегка вскинув бровь, сначала посмотрел на нее, потом на Бардолфа, который сухо поклонился и отошел. Только тогда она поняла, что выиграла битву в войне, разгоравшейся между ней и Бардолфом.

Она оставила Гауэйна отдавать приказы слугам и направилась к экипажу. Но когда села, обнаружила, что на сиденье уже лежали три папки, очевидно, для мужа.

Она просунула голову в дверь и к ней тут же подскочил лакей.

– Это поедет в другом экипаже, – заявила она, кладя папки ему на руки.

– Его светлость сказал… – проблеял парень.

Значит, война не только между ней и Бардолфом – она идет и на других фронтах.

– Ее светлость только что велела вам унести это, – заявила Эдит и уселась в экипаж. Ждать.

Через несколько минут Гауэйн прошел мимо лакея, нагруженного папками, которые он намеревался просматривать в пути. Он должен был воспылать праведным негодованием, потому что ненавидел терять время зря.

Но на деле сгорал от предвкушения.

Конечно, он с первого же взгляда на Эди понял, что она представляет угрозу его упорядоченной жизни. Невозможно испытывать настолько первобытную страсть к женщине, чтобы жениться на ней еще до конца месяца, и не сознавать, что все графики и расписания будут нарушены, по крайней мере вначале. Время, проведенное с Эди, никак не относится к его обязанностям по отношению к поместью. Но с другой стороны, если потакать себе, возможно, Гауэйн перестанет хотеть ее каждую минуту, днем и ночью. Со временем это желание ограничится вечерним временем. Или по крайней мере всего одним разочком… в дневное время.

Он ни на минуту не верил сам себе. Проклятье! У него есть обязанности. От него зависят люди. Целые поместья. Банковская система.

Стантон смутно припоминал, что заботился обо всем этом. Но прямо сейчас, стоило ему лишь подумать об Эди, как желание вспыхивало в его теле с безумной свирепостью. Один взгляд на нее – и ему хотелось отпустить Бардолфа и швырнуть папки в огонь.

Герцог выругался. Если не взять себя в руки, кончится тем, что он будет целые дни проводить в ее постели. Упиваться ее телом. Боготворить ее. Любить ее. Допиться до смерти, подобно отцу. И если она изменит ему…

Эта мысль отрезвила Гауэйна. Похоть – ни что иное, как телесные желания. Она имеет свое место в жизни, и необходимо держать ее в этих границах.

Вместо того чтобы захлопнуть дверцу экипажа и наброситься на жену, – и будь прокляты слуги! – Гауэйн вынудил себя устроиться на противоположном месте и послать Эди сдержанную улыбку истинного джентльмена, после чего постучал по потолку экипажа, давая кучеру знак двигаться.

Ее ответная улыбка была скромной и абсолютно неотразимой. Плотское желание мгновенно захлестнуло его волной, грозившей утопить. Работа, черт ее возьми, может и подождать!

Он открыл рот, но тут же закрыл, потрясенный тем, что едва не выпалил: «Обнаженной… я хочу видеть тебя обнаженной».

Никто не говорит подобные вещи герцогине, сидящей в экипаже.

Стантон умерил требования. Но все-таки не сумел сдержать эмоций.

– Настанет время, когда я буду любить тебя утром.

Что-то промелькнуло в ее глазах. Что именно? Он так и не понял.

Эди, не отвечая, развязала ленты шляпы, и уронила ее на сиденье. Может ли быть, что она прочитала его мысли и собирается раздеться? Экипаж уже выехал на почтовую дорогу, и никто из слуг не мог открыть дверь.

Каскад соблазнительных картин наполнил голову герцога, – только чтобы испариться, когда Эди подалась вперед и постучала по его коленке тонким, обтянутым перчаткой пальцем.

– Бардолф, – начала она, понизив голос до абсолютно мужского рычания, – я намерен овладеть своей женой завтра утром от семи пятнадцати до семи сорока пяти, так что будьте добры задержать наш отъезд, чтобы принять отчет о событиях.

Она лукаво усмехнулась.

Гауэйн так изумился, что разразился смехом.

– Слава богу, – вздохнула Эди, снимая перчатки и кладя рядом со шляпой. – Я уже боялась, что ты совершенно потерял чувство юмора.

Гауэйн нахмурился.

– Я знаю, что оно у тебя есть, – хихикнула Эди. – Слишком поздно делать вид, что твой великолепный ум направлен исключительно на то, чтобы решать достойную восхищения задачу расстановки ловушек для угрей.

– Ты мне этих угрей никогда не забудешь, верно? – спросил Гауэйн, вытягивая ноги так, что они оказались по обе стороны ее туфелек.

Он все решил. Он твердо намерен взять свою жену-кокетку во время поездки. Эди сама добилась того, что сегодня днем ему нечего делать.

Прекрасно, Стантон сосредоточится на ней.

– Ты сам все это навлек на себя, – заметила Эди с восторженным смешком. – Думаю, что и в восемьдесят лет мне придется оттаскивать тебя от очередного отчета и высекать из тебя искру юмора.

– Искру юмора? – лениво повторил он. – Ты совершенно уверена, что я обладаю чувством юмора?

– Уверена, – кивнула она. – Хотя оно исчезает во время разговоров о пшенице и угрях, и вместо этого я смотрю на человека, не находящего удовольствия в жизни.

Гауэйн решил возразить, но Эди еще не закончила.

– Нет, это не совсем так. Ты ведь наслаждаешься своей работой, верно?

Работой? Он наслаждался изящным изгибом ее щеки, темно-розовым цветом губ, загибавшимися кверху ресницами. Даже тем, как она безжалостно препарирует его взглядом.

Эди снова постучала его по коленке.

– Гауэйн, ты меня слушаешь?

– Зачем бы мне работать, если не наслаждаться работой?

– Потому что у тебя есть обязанности, – немедленно ответила она. – Мой отец предпочитал бы играть на виолончели. И все же, он не в состоянии найти более нескольких минут, чтобы урывками порепетировать.

– Есть только одно, что я предпочел бы делать, – сказал он, выговаривая слова со сдержанным напряжением человека, тело которого затвердело и мучительно ныло.

– Гауэйн! Я не это имела в виду.

Он с трудом заставил себя вернуться мыслями к теме разговора.

– Хочешь сказать, что я занудный ублюдок и недостоин быть в обществе леди, – вздохнул он с извиняющимся видом. – Но я таков, каков есть, Эди. Могу заверить тебя, что мы с Бардолфом не обмениваемся остротами.

– Бардолф – сухарь, – заявила она, задирая носик. – А вы, мой дорогой герцог, должны быть осторожны, потому что тоже проявляете некоторые тенденции того же рода.

– Я не сухарь, – хмыкнул он. – Хотя, черт возьми, для нашего же блага неплохо мне быть хоть немного сухарем.

Ответная улыбка Эди была немного дрожащей. Она глубоко вздохнула.

– Мне по-прежнему больно, Гауэйн.

Куда девалась его веселость! Он наклонился и взял ее руки.

– Знаю, и мне очень жаль. Но тебе ведь становится лучше, верно?

Она кивнула.

– Для меня так много значит, что ты находишь удовольствие в наших ласках, – широко улыбнулся он. – Мое отсутствие опыта достаточно постыдно, но если бы я подвел тебя, пришлось бы лишиться звания мужчины.

– Какой абсурд! – нахмурилась Эди.

Странная волна облегчения омыла его.

– Я никогда не был более счастлив, чем в прошлую ночь, когда ты достигла пика наслаждения.

Гауэйн поднес руки жены к губам и стал по очереди целовать ладони.

– Жаль только, что первые несколько минут были так болезненны.

Его милая Эди была все еще так застенчива, что не поднимала глаз от их переплетенных пальцев.

– Взгляни на меня, – умолял он. – Мы должны говорить о таких вещах, Эди. Между мужем и женой не должно быть тайн.

– Я знаю. Поэтому и… – Но тут она осеклась.

И выглядела такой несчастной, что Гауэйн не смог этого вынести. Приподнялся, нагнув голову, чтобы не задеть потолок, отодвинул ее шляпу и сел рядом.

– Шекспир очень верно сказал, что у стоящей дыбом плоти нет совести.

Сначала она не поняла.

– Стоящей… чего…

Слова едва слетели с губ, как он увидел, что ее щеки окрасил слабый румянец. Как на розовом персике.

– Гауэйн! – хихикнула она. – Стоящая дыбом плоть?

– Куда лучше, чем упавшая, – заметил он. – Но я хочу сказать, что у меня есть совесть, даже если некоторые части моего тела жаждут тебя. Эди, дорогая, если тебе слишком больно заниматься любовью, ты должна просто мне сказать. Ты ведь знаешь это, правда?

Румянец на щеках потемнел, такой же красивый, как первая слива лета.

– Конечно, знаю.

Герцог легко поднял ее, усадил себе на колени и обнял.

– Ты необыкновенная, – прошептал он. – Красивее девушки я не встречал.

– Могу сказать о тебе то же самое.

Честность Эди всегда немного его озадачивала. Она легко высказывала то, что другие скрывали или выдавали лишь намеками.

Ее руки обвились вокруг шеи Гауэйна. И у него появилось такое странное шаткое ощущение, словно экипаж – или мир – накренился. Эдит таинственно улыбнулась и поцеловала его.

– Когда в Фениморе я увидела тебя, идущего ко мне, подумала, что ты красивее всех в зале. А теперь… – лукаво усмехнулась она, – мне даже нравятся рыжие волосы. Если эти волосы – твои.

Гауэйну было плевать на то, как он выглядит. Он прекрасно сознавал, что его титул требует восхищения и уважения и не имеет ничего общего с физическими качествами. Но выражение в глазах Эди вызывало в нем чувство гордости.

Ей нравится его внешность. Эди не из тех женщин, которые гоняются за титулами. И за деньгами тоже.

Она положила голову ему на плечо.

– Все же, я волнуюсь о тебе, Гауэйн. Мой отец всегда был слишком серьезен. Думаю, жизнь нелегка у того, кто не умеет радоваться.

Стантону стало немного не по себе.

– Считаешь, я не умею радоваться?

– Конечно, умеешь. В твоих устах даже пьесы Шекспира звучат забавно на слух такой, как я, которая так и не сумела прочитать хоть одну до конца. Я просто тревожусь, что твоя жизнь будет похоронена под сотнями ежедневных отчетов.

– Сомневаюсь. Прежде всего, рядом с тобой я теряю всякое самообладание, – признался Гауэйн, проводя пальцем по скуле жены. – И плевать я хотел на работу. Бардолф предложил принести папки в экипаж, зная, что я не вслушиваюсь в содержание.

Она села прямее и свела брови.

– Мистер Бардолф не слишком хорошо ко мне относится.

– Не волнуйся из-за него. Важнее другое: как ты относишься ко мне?

Гауэйн с трудом верил, что подобная глупость сорвалась с его губ. Кажется, Эди подрывает его независимость… его мужественность.

– Думаю, хорошо, – улыбнулась Эди.

Но в его глазах все еще таилась тень беспокойства.

– Не тревожься, – сказал он, целуя ее в губы. – У нас будет совершенно другой брак. Жаль, что ни у кого из нас нет достойного примера настоящей супружеской жизни. Мои родители жили бы куда лучше, если бы никогда не встретились.

– Не могу сказать то же самое об отце и Лиле. Они искренне любят друг друга. Просто оба забыли, как… – Она прикусила губу и начала снова: – Он перестал ценить в Лиле все те качества, за которые с самого начала полюбил. Он словно хочет, чтобы она стала такой, как он. И боюсь, по натуре он сухарь.

Гауэйн кивнул.

– И поэтому ужасно сварлив, хотя на самом деле он добрый.

– Я видел, как он сдерживается в крайне раздражающих обстоятельствах, особенно когда имеет дело с идиотами из Банка Англии.

– Но он не смеется над шутками Лилы.

– Обещаю всегда смеяться над твоими шутками, – прошептал Гауэйн.

– Если бы я только знала хоть какие-то, – вздохнула Эди. – У меня только мимолетное и отдаленное знакомство с такого рода остротами, которые тебе нравятся: насчет восставшей плоти и непристойных стрелок.

Она снова устроила голову у него на плече.

– Я с радостью поясню их, – внезапно охрипшим голосом заверил он.

Но Эдит не слушала.

– Я не привыкла ложиться спать поздно и пить вино за обедом, – продолжала она, деликатно зевая. – Можем ли мы найти питьевой воды, Гауэйн? Меня клонит в сон от вина.

– Разумеется.

Стантон вдруг подумал, как легко приобрел привычку пить вино за каждой трапезой, кроме завтрака. Он всегда старался не пить слишком много, опасаясь превратиться в пьяницу и последовать по стопам родителей.

Этот страх герцог никогда не делил с посторонними. Но зная, что не будет ничего таить от жены, решил, что все расскажет Эди… и тут понял, что она заснула.

Гауэйн смотрел на нее. Все планы соблазнить жену пошли прахом. Она свернулась у него под боком и выглядела абсолютно умиротворенной. Первой его реакцией был укол раздражения. Но это несправедливо. Эгоистично. Он сам виноват, что она недосыпает.

Если бы только у него были здесь папки… Но папок не было. И ему нечем было заняться.

Впрочем, это не совсем так. У него есть немного бумаги и перо. Он может прислонить ее к стенке экипажа и заняться делом.

Ни в коем случае. Эдит проснется.

Гауэйн почувствовал пугающее желание защитить ее. Эди устала. Под глазами голубые круги, из-за того что он любил ее ночью.

Держа ее бережно, как стеклянную вазу, он переместился в угол экипажа, откинулся назад, со своей сладостной благоухающей ношей в руках, и принялся рассматривать ее ресницы и губы. Совсем как на балу, где они впервые встретились.

Теперь все изменилось, потому что Эди стала его женой. Он ее первый мужчина и навсегда останется последним. Будет просыпаться каждый день до своей кончины, видеть взгляд этих страстных умных глаз и сталкиваться с суровой честностью, предупредившей, что ему грозит опасность превратиться в сухаря.

Улыбка, таившаяся в углах губ, не была ни язвительной, ни сожалеющей. Эди назвала бы ее радостной.

Руки Гауэйна благодарно сжались вокруг спящей жены.

Он думал о своем браке, пока экипаж мчался по дороге. Он никогда не спал днем. Дневной сон – пустая трата времени.

Глава 23

Вечер уже приближался, и экипаж свернул с почтовой дороги на вымощенную булыжником улицу. Эди проснулась и обнаружила себя в объятиях спящего Гауэйна. Экипаж завернул за угол, направляясь во двор гостиницы. Его руки сжались еще крепче, но он не проснулся, пока она не поцеловала его.

Он пробудился, хмурый и злой. И прежде чем она успела сказать хоть слово, объявил, что никогда не спит днем.

Эди прикусила язык. Ее отец придерживался подобных убеждений. И был уверен, что никогда не выходит из себя.

Хозяин «Руки королевы» в Палдене привык принимать аристократов, прибывающих с целой армией слуг. Он проводил господ в отдельную гостиную, где Гауэйн рассеянно поцеловал Эди и сел слушать отчеты грума, приехавшего этим утром из Шотландии.

Отчеты! Эди начинала ненавидеть самый звук этого слова.

Она устала после долгого дня, проведенного в экипаже, и была раздражена тем фактом, что не играла уже два дня. К полной своей досаде, она осознала, что вот-вот расплачется.

Поэтому Эдит извинилась, закрылась в своей комнате и приказала сделать горячую ванну. Мэри сновала по комнате, сокрушенно прищелкивая языком по тому или иному поводу, – слуги не слишком любили Бардолфа, – пока Эди не захотелось выскочить из ванны и завопить во весь голос.

К сожалению, даже сидение в горячей воде не слишком помогло, поэтому казалось маловероятным выдержать очередной раунд занятий любовью, не говоря уже о том, чтобы им наслаждаться.

Буря паники пронеслась в сердце Эди. Ей так и не удалось признаться во всем; вся отвага вмиг пропала, когда Гауэйн сказал, как счастлив, что она получила удовлетворение. Теперь ее ждет еще одна ночь, в которую она потерпит сокрушительное поражение. Еще одна ночь, после которой придется лгать.

– Мэри! – воскликнула Эдит громче, чем намеревалась. – Я бы хотела получить листок бумаги и перо.

– Мистер Бардолф предусмотрел для ваших нужд дорожный секретер, – сообщила Мэри. В голосе ее звенели колючие льдинки при упоминании имени агента.

Когда Эди вышла из воды, Мэри открыла очаровательную кожаную шкатулку на угловом столике, и там оказалось все, что нужно для письма.

«Дражайшая Лила», – написала Эди и остановилась. Конечно, она понятия не имела, живет ли по-прежнему Лила с родителями в Бервике-на-Твиде. Возможно, отец съездил за женой? Вздохнув, она вспомнила его лицо и решила, что скорее всего ее грум без труда найдет Лилу в родительском доме.

Эди хотела пригласить мачеху навестить замок. Бервик-на-Твиде находился на границе с Шотландией, так что поездка не займет много времени. Но насколько настойчиво лучше просить? Эдит не могла описать в деталях все, что случилось. Поэтому написала коротко и туманно:

«Пожалуйста, приезжай ко мне. Пожалуйста, Лила. Помнишь секрет, которому ты меня научила? Ты мне нужна. Люблю, Эди».

Позже, когда она и Гауэйн сидели в отдельной столовой, где их обслуживали Бидл, Риллингз и четыре лакея, Эди вынула письмо.

– Моя мачеха гостит у своих родителей в Бервике-на-Твиде. Поэтому я написала ей с просьбой нанести мне визит в Шотландии.

На лице Гауэйна не промелькнуло ни тени раздражения при известии о том, что мачеха Эди может их навестить. Да и почему? Он весь день проводит с Бардолфом, Дживзом и остальными служащими. Если бы Эди не потребовала уединения в экипаже, все супружеские отношения были бы ограничены встречами за столом и визитами в ее спальню по ночам.

– Мы пошлем грума в Бервик-на-Твиде, – объявил он. – Если он уедет немедленно, возможно, твоя мачеха решит присоединиться к нам.

– Мы не можем никого послать сейчас. На дворе ночь!

– Но мы должны дать твоей мачехе достаточно времени обдумать твое приглашение, – пояснил Гауэйн и поднял палец.

Лакей выбежал из комнаты и вернулся с Бардолфом, который умудрился без слов дать понять, что со стороны Эди было чрезвычайно легкомысленно посылать письма в такой час.

Эди уставилась на его усики и подавила желание отговорить Гауэйна посылать грума сейчас. Герцогу никогда никто не противоречил, это совершено ясно. Но она могла бы сказать то же самое о Бардолфе и отказывалась дать агенту хоть малейшее удовлетворение.

Она с возродившейся надеждой наблюдала, как он оставил комнату с письмом в руках. Если сама она не может разгадать тайну le petit mort, Лила поможет.

Гауэйн отослал камердинера спать и, надев халат, направился по коридору в комнату Эди. Взялся за ручку и помедлил. Он уже был так возбужден, что от кожи исходили волны жара.

Он не мог идти к ней в таком состоянии. Как животное! Обезумевшее от похоти. Опьяневшее при одной мысли о ней.

Он ретировался в ванную и обхватил ладонью свою плоть. Через несколько минут снова натянул халат. И хотя все еще не отдышался, все еще был голоден, но владел собой лучше.

Закрыв за собой дверь, Гауэйн увидел, что Эди спит. Лицо закрыто руками. Волнистые волосы разметались по подушке. В комнате было темно, если не считать тонкого лунного луча, пробравшегося сквозь тяжелые шторы и игравшего на золотистых прядях жены, превращая их в бледное золото, словно весь их блеск и энергия разом оказались смыты.

Стантон сбросил халат, скользнул под одеяло и обнял ее.

– Гауэйн? – сонно спросила Эдит.

– Ты проспала весь день, – прошептал он, целуя ее в щеку. – Проснись! Пора поиграть!

Она зевнула и легла на спину, туго натянув сорочку на роскошных грудях. С его губ сорвался невольный стон.

– Ты так прекрасна, Эди!

Гауэйн нагнул голову, чтобы поцеловать жену, но она увернулась.

– Только не через сорочку, – запротестовала она уже бодрее. – Прошлой ночью было крайне неприятно спать с влажными пятнами на груди.

Справедливо, хотя несколько холодно.

Эди стянула рубашку через голову. На грудь упал лунный луч.

Желание вцепилось в Гауэйна острыми когтями, он тяжело задышал. И только усилием воли не дал голосу сорваться.

– Можно мне поцеловать тебя сейчас? – прошептал он, осторожно укладывая ее на спину.

– В грудь?

Она казалась чересчур рациональной. И это несколько обескураживало.

– Да, – кивнул он, сжимая соблазнительную округлость.

– Можно.

Стантон чувствовал себя так, словно потерял всякое соображение, и мир съежился до одной сливочно-белой груди, огня в его чреслах и прерывистого дыхания Эди.

– Тебе это нравится, – пробормотал он, переходя к другой груди. Он видел это. И изучал ее тело – оно смягчалось под его ласками. Он не мог перестать целовать ее. Его руки шарили по ее телу. Каждое касание опьяняло.

Единственное, что он хотел…

– Эди, – прошептал Гауэйн и откашлялся. Его голос звучал постыдно хрипло.

– Да?

Он бы предпочел, чтобы его голос звучал, как у нее, что было глупо.

– Ты…

Герцог остановился. Он не мог требовать, чтобы утонченная леди коснулась его. Возможно, когда они лучше узнают друг друга… Прошлой ночью она ласкала его грудь и спину, и он жаждал, чтобы ее руки касались всех частей его тела. Но он колебался попросить. Что, если она найдет его чересчур мускулистым, чересчур мощным? Похожим на рабочего?

Пот выступил у него на лбу, но он продолжал целовать груди жены, полный решимости не торопить ее.

– Тебе хорошо? – прошептал Гауэйн, сомкнув зубы на соске.

Эди вздрогнула, и легкий стон сорвался с губ. Он почти не слышал ее ответа.

«Да», – казалось тонкой нитью звука.

Его желание горело так жарко, что он чувствовал себя как сорвавшееся с якоря судно. И неважно, что он только что ублажил себя. Он хотел раздвинуть ее ноги и лизать ее там, пока она не станет извиваться, тяжело дышать, и тогда он войдет в нее так жестко и быстро, что мошонка ударится о вход в ее лоно.

Нужно передохнуть. Собраться. Напомнить себе, что он – мыслящий рациональный человек, чья молодая жена все еще неискушенная…

Черт, да он и сам неискушенный!

Медленно-медленно герцог целовал Эди, спускаясь все ниже, и наконец развел ее ноги. Пусть он утонет в похоти… все равно логическая часть его мозга еще действует. И предлагает наблюдения, вовсе не ободряющие.

Когда они впервые поцеловались в экипаже у дома ее родителей после бала у Шаттлов, Эди была в такой же лихорадке, как он сам. Ее руки жадно ласкали его тело. Теперь же все иначе. Она время от времени ахает, вздрагивает, но потом внезапно застывает. И не касается его. Не касается по-настоящему. Лишь сухо поглаживает его руки, грудь или лениво запускает пальцы в волосы.

На секунду Гауэйн забылся, целуя Эди, но знал, что она готова. Набухла. Стала мягкой. И каждый раз, когда он лизал ее, Эдит издавала тихий стон, и руки вцеплялись в его волосы.

Ее прекрасные глаза были зажмурены, но когда он навис над ней, она подняла веки. На секунду ее глаза заволокло наслаждением, но потом в них промелькнуло что-то еще.

– Эди? – растерялся он. – Что случилось?

– Ничего, – охнула она.

Гауэйн смотрел на жену еще секунду, но она выгнула спину и потерлась об него.

– Нам… следовало бы заняться любовью прямо сейчас. Завтра очень рано вставать.

Ее прикосновение послало его разум в то охваченное огнем место, где рациональные мысли были невозможны.

– Скажешь, если будет очень больно, – пробормотал он. Она кивнула.

Входить в нее, в его Эди, было самым изысканным ощущением, которое только можно представить. Почему люди не делают это день и ночь? Не занимаются любовью?

Он вошел в нее так медленно, как только мог, в надежде, что не причинит ей боли. А когда оказался в ней до конца, она обняла его и спрятала лицо у него на плече.

– Как, Эди? – спросил он, поцеловав ее в ушко. – Тебе хорошо?

– Прекрасно, – прошептала она.

Он застыл.

– Нет, правда, мне лучше, – заверила Эди с некоторым удивлением. – Не так больно!

Облегчение охватило Гауэйна. Теперь главное сохранить самообладание. Это может занять тридцать-сорок минут, но он продержится. Лишь бы Эди получила наслаждение.

Клубок эмоций, решимость, что он даст жене тот же экстаз, который испытывал сам, родились где-то глубоко в душе. Он приподнялся над ней и начал двигаться. Эди лежала с плотно закрытыми глазами. И на какое-то время он сосредоточился на том, чтобы держать свою голодную плоть под контролем. И наконец снова спросил:

– Эди, как ты?

Ее глаза распахнулись так быстро, что он растерялся. Они не были затуманены желанием. В них стыло мрачное и серьезное выражение. Гауэйна словно ударили плетью. Он вдруг захотел, чтобы Эди выглядела игривой. Глупо, конечно. Но Эди серьезна по природе. Даже думать об этом – предательство.

– Все в порядке, – сказала она, и заерзала под ним. И это легкое движение прошило его чресла огненной молнией. – Ты заставляешь меня чувствовать себя… такой наполненной.

Наполненной? Вряд ли это так уж хорошо. Похоже на живот после воскресного обеда.

– Это приятное ощущение? – спросил Гауэйн.

Эди согнула колени, и он затрепетал от чувств, захлестнувших его тело.

– Тебе нужно заканчивать, – прошептала она.

– Без тебя – ни за что. Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше?

Эди встретила его глаза с ощущением полной паники. Внутри все горело. Не так сильно, как вчера, но приятного было мало. Хуже того, она чувствовала себя ужасно никчемной. Отчаявшейся.

Неужели она – единственная женщина в мире, которая страдает, когда на ней лежит большой мужчина и часть его находится в ней? Раз или два она почувствовала искорку наслаждения. Но потом Гауэйн менял положение или говорил что-то, отчего все приятные ощущения мигом исчезали.

И теперь Эди лежала под ним, ненавидя себя и мечтая лишь о том, чтобы все кончилось.

Гауэйн наблюдал, как Эди снова зажмуривается. И сжимает губы. Как бы он хотел знать, о чем она думает!

Он изливал свое желание долгими медленными выпадами, которые обязательно унесут их туда, где они должны быть. Глядя на Эди, он поражался удивительным стремлениям защитить ее, таким свирепым, что он едва не остановился.

Гауэйн хотел, чтобы она была счастлива. Хотел больше всего в жизни. Фантазии были ничем по сравнению с реальностью Эди: ее физическая красота – это одно, но ее серьезность, вдумчивая доброта, чувство юмора совсем другое.

– Эди, – сказал герцог от всего сердца. – Достигни пика наслаждения. – Он поцеловал ее. – Ради меня, mo chridh.

И она взлетела на вершину блаженства. Слава богу, Гауэйн услышал ее тонкий вскрик с благодарностью, которая была так же глубока, как наслаждение. А потом он и сам потерялся. Потрясенный радостью, всепроникающим жаром. Тем глубочайшим восторгом, который наполнил ее тело.

По мнению Эди, конец вечера всегда был неизбежен. Единственной разницей, по сравнению с другими ночами, было то, что ей показалось будто Гауэйн начинает понимать, что она не испытывает никакого наслаждения. Его лицо было сосредоточенным, и в нем ничего не напоминало той дикарской радости, с которой он брал ее в прошлые разы.

Третий день их путешествия настал и прошел. Когда они остановились на ночь в гостинице, Мэри со смешком сказала Эди, что его светлость уведомил слуг, что герцог и герцогиня будут ужинать в своей комнате.

К этому времени Эди обмякла от усталости. Утром Гауэйн с извиняющимся видом сказал ей, что не может проспать еще один день. Поэтому он и Бардолф целый день читали что-то о компаниях, которые Гауэйн может приобрести, пока экипаж трясло по дороге к Бервику-на-Твиде. Эдит играла на виолончели едва ли час, прежде чем появилась Мэри, чтобы надеть на нее ночную сорочку и пеньюар для интимного ужина с мужем.

Она вышла в соседнюю комнату и увидела Гауэйна с волосами, еще влажными после ванны. Несмотря на все проблемы, в тот момент, когда они остались одни, Эди словно отпустило. Это сдержанное буйство, бывшее сутью Гауэйна, пело в ней стройным аккордом, резонируя глубоко в костях. Стоило ему лишь обнять ее, и она чувствовала себя в безопасности. Словно она, наконец, оказалась на своем месте.

Однако проблем это не решало. К тому же Лила не упоминала ни о каком зелье от трудностей женщин в постели. Только о мужских неприятностях. Так как же быть?

Полчаса спустя они уже лежали в постели. Халат Гауэйна сполз с плеч, и пальцы Эди скользили по плоскостям его груди и даже (очень смело) по мускулистому животу. Хотя она ничего не слышала, Гауэйн неожидано поднял голову и рявкнул:

– Войдите!

Дверь открылась. На пороге появились два лакея.

Эди натянула одеяло на себя, хотя ее пеньюар по-прежнему закрывал ноги. Главный лакей расставлял герцогский фарфор на боковом столике, ни разу не взглянув на кровать. Закончив, он разлил вино, поклонился и попятился к двери. Глаза по-прежнему были опущены, словно он прислуживал членам королевской семьи.

– Питерз, не так ли? – спросила она.

Он растерянно вскинул голову:

– Петеркин, ваша светлость.

– Оставьте бутылку здесь, Петеркин. Спасибо, что принесли ужин.

Петеркин поклонился.

– Я буду счастлив подождать в коридоре и наполнить ваши бокалы, когда вам это понадобится, ваша светлость.

Эди не могла представить ничего более возмутительного.

– Мы сами нальем себе вина, – ответила она.

Но позже, когда они поели, Гауэйн позвал Петеркина и еще одного лакея унести тарелки, хотя к тому времени сорочка Эди задралась до бедер, пусть и под одеялом. Они целовались, и Гауэйн гладил ее ноги. Ощущение вызывало желание отстраниться и одновременно прижаться ближе.

Но как только тарелки убрали, Эдит поняла, что не пройдет и нескольких минут, как они займутся любовью. И после этой мысли она не могла расслабиться. Однако боль понемногу проходила. Когда Гауэйн вошел в нее, она не ахнула вслух, просто сжалась. Но расслабиться так и не смогла.

Хуже всего было то, что Гауэйн, казалось, был способен продолжать хоть всю ночь.

– Насколько сильно болит? – спросил он немного погодя, приподнимаясь на затекших руках и глядя на жену.

– Вовсе не болит, – заверила она, поглаживая его плечо. – Боль скоро уходит.

До чего неприятно притворяться счастливой, когда он так искренне улыбается ей. Ведь он думал, что доставляет ей настоящее наслаждение…

Когда Эди спустила ноги с кровати, чтобы удалиться к себе, на лице Гауэйна появилось напряженное, почти рассерженное выражение, но она лишь потупила голову. Потому что не могла объяснить.

Да и что тут объяснять?

Глава 24

Наутро на ночной сорочке обнаружилась кровь, и Эди запаниковала. На секунду она подумала, что внутри что-то порвано.

– Ваши месячные начались, – пояснила Мэри, подходя сзади. – Герцог будет крайне разочарован, – добавила она со смехом.

Эди тоже усмехнулась. Слабо, но с облегчением.

За завтраком она уведомила Гауэйна, что женское недомогание пока препятствует визитам в ее спальню. Как же приятно было сообщить это!

Подогретая воспоминанием о своих неудачных репетициях, Эди сделала еще одно объявление:

– Мне бы хотелось, чтобы днем мы остановились на два часа. Тогда я смогу порепетировать.

Гауэйн посмотрел на нее так, словно она только что заявила о своем решении эмигрировать в Филадельфию.

– Наша поездка проходит по строгому расписанию, Эди, как тебе известно.

– Я должна упражняться. Я слишком устаю, чтобы играть после ужина. Мы могли бы остаться здесь еще на день? – предложила она.

– На сегодня мы заняли всю гостиницу «Партридж». А первые экипажи уехали час назад.

– Я оставила при себе виолончель. Гауэйн, я должна репетировать. Я могу сделать это здесь, или мы можем остановиться в середине дня.

Губы Гауэйна сжались, но, к удивлению Эди, он не возразил. Вместо этого он решил, что будет лучше потерять день, чтобы она играла до обеда. А потом еще раз – до ужина. Все это время слуги сновали в гостиную и обратно, выполняя бог знает какие работы, пока она не собрала всех (в количестве восемнадцати человек) и объявила, что всякий, кто еще раз прервет ее игру, будет немедленно уволен.

Эдит позволила себе задержаться взглядом на Бардолфе, просто так. Из чистого удовольствия.

Она увидела достаточно, чтобы знать: Бардолф составляет единое целое со слугами Гауэйна, но угроза ему, пусть и совершенно бесполезная, заставила всех почувствовать, что она, наконец, обретает уверенность, чего, по мнению Лилы, ей так не хватало.

– Что мы будем делать с твоими репетициями завтра? – спросил Гауэйн за ужином.

– Я была бы чрезвычайно благодарна, если бы ты смог оставить мне еще два часа днем. Виолончель звучит в закрытом экипаже чересчур громко, и ты не сможешь расслышать отчеты.

Это была пустая угроза, потому что Эдит, разумеется, ни за что не сумеет достичь нужного равновесия в движущемся экипаже. Но она полагалась на абсолютную неосведомленность Гауэйна о струнных инструментах.

– Мы выедем на час раньше и прибудем на час позже, – решил герцог.

Эди заметила, что это его способ расправляться с препятствиями. Оценивать, расправляться и идти дальше. Ежедневные отчеты из поместья представят определенную проблему, и Гауэйн без всякого раздражения обошел препятствие.

Бардолф не разделял деловитости Гауэйна. Судя по всему, он сцепил зубы, поэтому Эди подарила ему солнечную улыбку, чтобы окончательно вывести из себя.

– Уже почти середина лета. Не возражаю против репетиции в открытом поле, – заявила она.

– Мы можем сделать лучше, – предложил Гауэйн. – Остановимся в Пиклберри, – велел он Бардолфу. – Думаю, ее светлости понравится играть в Мерчант-Тейлорз-Холле. Пошлите кого-нибудь вперед проверить, свободен ли он, и пожертвуйте соответствующую сумму на благотворительные цели.

Днем экипаж остановился на крохотной городской площади. Гауэйн проводил жену в ратушу и поставил лакея перед дверью, чтобы никто ей не помешал.

Эди взялась за виолончель с совершенно очевидной целью. Если она посвятит Боккерини два часа упорного труда, не будет так маяться в экипаже. И она решила захватить с собой ноты, чтобы просмотреть несколько раз, как Гауэйн свои папки.

Полчаса спустя герцог по-прежнему сидел на скамье, закинув руки на спинку, глядя в потолок. Эдит доиграла последнюю ноту, и он медленно опустил подбородок.

– Ты закончила?

Было ли это ее воображение или в его голосе звучало сожаление?

– Нет, – твердо ответила она. – Я использую каждую секунду дарованных мне двух часов.

Но Эди устала от Боккерини. Поэтому подняла смычок и заиграла первые ноты канона «Даруй нам мир».

Когда последняя нота замерла, она начала с начала. Слишком бездумно сыграла третью и четвертую части. Ей нужен сердечный покой.

Но ее смычок знал правду, и Эди снова начала спешить. Сейчас в ее душе и сердце не было места покою.

Гауэйн по-прежнему смотрел на потолочные балки, и она могла видеть лишь сильные линии его челюсти.

Обычно Эдит целиком погружалась в музыку. Но на этот раз позволила музыке быть аккомпанементом, пока любовалась мужем: стройной колонной шеи, широкими плечами и отблесками красного в волосах. Его поразительным блеском. Логическим мышлением – его неотъемлемой частью. Тем, как он умел править своей империей, не повышая голоса. Тем, как сумел изменить свою жизнь во имя ее страсти к музыке.

Эди повезло. Ей так повезло… если не считать одного.

Ее взгляд скользнул по его широко расставленным ногам. Казалось порочным глазеть на него, пока он поглощен музыкой.

Когда мелодия закончилась, Эдит сразу перешла к сонате Телемана, надеясь не потревожить Гауэйна. Его глаза были закрыты, так что он, возможно, дремал.

Она впервые задалась вопросом: каково это будет – лизать его?! Она так живо представила узоры, выведенные ее языком на плоском животе, а может, и ниже…

Когда Эди была на последних тактах, Гауэйн открыл глаза, встал и потянулся. Она ощутила, что огненные искры пролетают сквозь нее в одном ритме с музыкой. Если бы только они могли быть все время вместе, без Бардолфа и отчетов…

Она медленно отняла смычок от струн.

Глава 25

Уже через неделю Гауэйн исполнился уверенностью, что теряет разум. Эди проводила целые дни в углу экипажа с нотами на коленях. В какой-то момент она удивленно заявила, что теперь поняла его способ путешествия.

– Обычно я сидела в карете и смеялась над шутками Лилы, пока отец скакал рядом с экипажем. Но даже без инструмента я сумела добиться удивительного прогресса с этими нотами!

Она тут же склонилась над тетрадью, и Гауэйн едва сдержался, чтобы не выкинуть проклятые ноты в окно.

Она, может быть, и сосредоточилась, а вот он не мог. Не мог не смотреть на нее. Часами, днями и милями изучал все – от тонкого маленького носика до крошечной ямочки посреди нижней губы. Когда Эди натыкалась на сложное место в нотах, прикусывала губу ровными белыми зубками… Гауэйн хотел укусить ее за эту губу. Хотел броситься перед ней на колени и задрать юбки. Толкнуть на сиденье и…

Будь все по-другому, Гауэйн бы уложил Эди на сиденье и зацеловал с головы до ног. Он бы лег на спину и поднял ее на себя. Он бы…

Не слишком приятно, когда желание целыми днями пожирает тебя, тем более если прекрасно знаешь, что жена не разделяет твоих чувств.

Бедной Эди тяжело приходится с ним. Гауэйн знал это. И все же знание не останавливало его, потому что похоть неизменно брала верх. Каждый раз, закрывая глаза, он видел ее длинные белые ноги и роскошную полную грудь.

Она сидела здесь, в углу экипажа, жуя кончик карандаша и время от времени делая пометки в нотах. Она совершенно не замечала его, а он едва дышал от силы своего голода.

Понимая, что причиняет боль Эди, Гауэйн чувствовал себя животным. Второй, третий, четвертый разы… она словно каменела, когда он входил в нее, а с губ срывалось нечто вроде плача, от которого он холодел.

И все равно он жаждал вонзаться в ее тепло. Простой взгляд на ее склоненную шею, и похоть обжигала чресла.

И все же ее удовлетворение было так незначительно и слабо по сравнению с тем, как загоралось его тело, содрогаясь, когда он отдавал все, что у него было.

Она…

Эди оставалась для него тайной, загадкой. Даже до того как у нее начались регулы, он старался отделаться от фантазий на тему того, как однажды она поднимет юбки и соблазнит его. Станет объезжать, несмотря на толчки экипажа.

Эди это не нужно. Она чинно оставалась под ним, когда они занимались любовью. Замирала при звуке шагов в коридоре. Гауэйн не мог представить, что она позволит ему ласки при свете дня, в экипаже.

Но Гауэйн тут же вспомнил, как Эди трепетала, когда он касался ее после бала у Шаттлов. Тогда она думала, что он потерял чувство юмора, но теперь он мог сказать, что и она потеряла что-то.

Возможно, такова природа брака. Начинаешь с того, что очарован чувством юмора и реакцией на ласки… а потом вмешивается реальная жизнь.

Но все в нем восставало против такой теории. Чувственная Эди, которую он впервые встретил, не могла исчезнуть, оставив вместо себя женщину, безразличную к любовным ласкам.

Гауэйну было бы ничуть не противно заниматься любовью во время ее регул. Но Эди была брезглива. Ему становилось неприятно, когда она вытирала его простыней, как вспотевшую лошадь.

Это лишний раз подчеркивало, что их интимные отношения потерпели полный крах.

Крах!

Стало легче, когда Гауэйн признал это, пусть только себе. Что-то шло не так. Не так, как он надеялся… как описывали поэты. Даже на пике наслаждения он чувствовал себя так, словно Эдит делает ему одолжение. Стантон даже подозревал, что, пока он содрогается над ней, она думает о музыке.

И хуже того, ему казалось, что Эди не принадлежит ему по-настоящему. Она смеялась и разговаривала, носила его кольцо, но он не смог оставить на ней свой невидимый, но вечный отпечаток. Когда ее регулы закончатся, все должно измениться.

Но Гауэйн все испортит, если предложит ласки, к которым она не готова. Он понятия не имел, сколько длятся эти регулы! Несколько дней? Еще неделю?

Когда они три дня спустя добрались до Бервика-на-Твиде, леди Гилкрист села в их экипаж, и он даже приревновал к ней. К собственной теще, потому что Эди была так ослепительно счастлива видеть ее! Она и мачеха сидели вместе. Держались за руки весь день, пока не остановились в «Бамбл энд Берри», в двух часах езды от Крэгивара. Гауэйн не хотел, чтобы Эди впервые увидела замок и его обитателей в темноте, поэтому выслал вперед Бардолфа и большинство слуг, а они втроем и личные слуги остались провести здесь ночь.

После ужина они с искренним дружелюбием пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по отдельным комнатам. Но Гауэйн лежал без сна, думая о жене.

Наутро он вошел в комнату Эди и сел на кровать. Она только просыпалась: волосы растрепаны, глаза под тяжелыми от сна веками – мечтательные и задумчивые. Он твердой рукой задушил похоть, мгновенно наполнившую тело, и спросил:

– Твои регулы закончились, Эди?

Она потянулась так, что великолепные груди едва не прорвали батист сорочки.

– Да.

– Когда? – вырвалось у него.

Эди не стала лгать. Она посмотрела мужу в глаза и сообщила, что они закончились четыре дня назад. И все же она ничего ему не сказала. Не намекнула.

Волна тошноты подступила к горлу, и, должно быть, лицо выдало его эмоции, потому что Эди спросила:

– Я должна была уведомить тебя, Гауэйн? Я думала, что если бы ты хотел прийти в мою постель, наверняка спросил бы сам. Или просто пришел бы.

Она выглядела искренне сбитой с толку.

Гауэйн изобразил улыбку и пошел завтракать.

Немного погодя внизу появилась леди Гилкрист, похожая на роскошную француженку, по случайности заброшенную на Среднешотландскую низменность. Ее изящная шляпка нависала над левым ухом под идеально правильным углом. Юбки были чуть коротки, открывая туфельки, ленточки которых перекрещивались на щиколотках.

Когда они вышли во двор гостиницы, готовые к отъезду, Гауэйн объявил, что поскачет рядом с экипажем. В глазах Эди снова вспыхнуло облегчение, отчего его окатила новая волна тошноты. Он усадил жену и тещу в экипаж и вскочил в седло так быстро, словно сами фурии гнались за ним. Ему нужно, чтобы ветер свистел в ушах, заглушая горький, циничный голос у него в голове.

Стантон всегда проклинал своих родителей за полное отсутствие моральных принципов, но теперь, кажется, понял их лучше. Что, если они тоже оказались одиноки в браке? Нет ничего более холодного. Более печального.

Даже в гневе Гауэйн все еще жаждал коснуться Эди, поцеловать ее, заняться с ней любовью. Будь у него такая возможность, он бы последовал за ней, точно привязанный. И все же Эдит не хотела его. Теперь это стало совершенно ясно.

Сердце Гауэйна тяжело забилось в груди. Он даже не заметил, что бока лошади покрылись пеной. Наконец, он пустил ее шагом. Но не смог избавиться от горестных мыслей.

Нет, он не безразличен Эди. За последние десять дней они говорили обо всем – от канализации замка до поросят его теток, от положения в империи до будущего фунтовой банкноты. Даже когда она изучала ноты, он все-таки отвлекал ее, спрашивая мнения по какому-то вопросу, втягивая в беседу, заставляя Бардолфа ждать, чтобы узнать, что Эди думает о будущем угля или экономических проблемах новых домен.

Во время беседы за столом часы летели, даже если они говорили о музыке, в которой Гауэйн почти не понимал. Но он любил видеть волнение, наблюдать, как тонкие руки жестикулируют, пока она рассказывает о «чертовых» нотах Боккерини, а после выглядит такой виноватой из-за вырвавшегося ругательства, что ему не удавалось сдерживать смех.

И все же любить его и хотеть лежать с ним в постели – вещи, очевидно, разные.

Когда лошадь немного остыла, Гауэйн снова пришпорил ее, стараясь ускакать подальше от экипажа, создавая расстояние между безумной чувственной потребностью и своей женой. Он чувствовал себя диким зверем, воющим на луну в темную ночь.

Не то чтобы Эди когда-то отказала ему. Вовсе нет. Она даже наслаждалась… так он думал… нет, знал, что она наслаждалась. Если не всем, то по крайней мере частью. Но Стантон все равно чувствовал себя бессердечным мерзавцем. Неважно, сколько раз он твердил себе, что она нашла наслаждение в постели с ним. Он сам этому не верил. Какой-то частью души он чувствовал себя насильником, когда брал собственную жену. И это – грустная правда.

Герцог то и дело пришпоривал лошадь, почти ее загнав. Но это не помогло ему убежать от правды. Каждый раз, владея Эди, он ощущал, что малейшее ее прикосновение делает его уязвимым. И в этом было нечто магическое.

Но Эди ничего подобного не испытывала.

И у Гауэйна было такое чувство, что она ощущает схожую радость, только когда играет на виолончели. Всякий раз, когда только мог, Гауэйн заставлял молчать Бардолфа и слушал ее. Он даже научился узнавать кое-какие из ее мелодий. Хотя она не одобряла этого слова. Для нее они были не мелодиями – сонатами, баркаролами… Точно математические формулы, которые знала только она.

Именно в эти моменты герцог наблюдал страстную, блестящую женщину, которую хотел видеть в своей постели и в своих объятиях. Когда Эди играла, глаза становились мягкими и затуманенными. Губы приоткрывались и тело покачивалось. Это зрелище терзало его желанием. Созерцание ее в этом экстатическом состоянии пробуждало в нем темного монстра, заставляло стараться в постели все сильнее и сильнее.

Гауэйн целовал Эди в самые потаенные места, пока она не начинала извиваться в его объятиях. Ласкал каждый изгиб, шептал любовные слова. Целовал, подобно одержимому, каковым и был, но все это, похоже, для нее не имело значения.

Между ними высилась разделявшая их стена. Достаточно было взглянуть ей в глаза, чтобы понять: то эротическое возбуждение, которое владело ею в постели, было ничем по сравнению с тем, что она испытывала, держа в руке проклятый смычок.

Музыка – вот ее истинная любовь.

К тому времени как герцог приблизился к поместью, лошадь снова пошла шагом. Он услышал в лесу свист и свистнул в ответ. Его заметил один из часовых.

Через минуту часовой выступил из тени дуба и снял шляпу.

– Маклеллан! – воскликнул Гауэйн и хотел улыбнуться, но почему-то не получалось.

Мужчина пошел рядом с лошадью, давая подробный отчет о событиях, произошедших в отсутствие хозяина.

У амбаров на них напал дикий вепрь, которого охотники подстрелили на следующий день. Мясо повесили сушиться, и зимой из него сделают кабанье рагу. Один часовой упал со стены замка и сломал плечо, но уже пошел на поправку.

Гауэйн все это уже знал из ежедневных докладов. Но давно понял, что зачастую можно узнать больше, выслушав тот же отчет еще раз. Он спросил о неуклюжем часовом.

– Парень не умеет обращаться с оружием, – доложил Маклеллан. – И меня это беспокоит. Его отец был превосходным стрелком, не то что сын. Думаю, он стал часовым, чтобы угодить отцу, но это дело ему не по душе. Боюсь, в один прекрасный день он направит ружье не туда и прострелит себе ногу или что похуже. Я хочу отстранить его, но отец будет очень этим расстроен.

– Попробуй перевести его в конюшню, – решил Гауэйн. – Возможно, он умеет ухаживать за животными.

За поворотом перед ними открылся замок Крэгивар, многовековая крепость клана Маколеев. Полуденное солнце обливало золотом древние стены, зубцы, укрепления и сторожевые башни. Их увидели часовые. Гауэйн услышал звук трубы. Пока он ехал по дороге, часовые успели поднять серебристое знамя Маколеев, на котором красовался алый дракон с мечом.

Герцог Кинросс вернулся домой.

Гауэйн натянул поводья. На сердце полегчало. Он наблюдал, как разворачивается флаг. Морда дракона была искажена яростью. Это его место, он здесь хозяин. И здесь все будет хорошо.

Он сумеет умаслить жену, уговорить полюбить его в постели. Определенно, сумеет.

Нужно лишь приложить максимум усилий.

Глава 26

Едва грум закрыл дверь экипажа, Лила немедленно накинулась на падчерицу.

– Что случилось с твоим восхитительным мужем? Вот она я, мчусь спасать тебя, как сам сэр Галахад. Расскажи мне все!

Эди разразилась слезами.

Лила обняла ее. Но Эди слишком долго сдерживалась и теперь безудержно рыдала… Наконец!

Лила прервала молчание:

– Дорогая, это мой последний носовой платок. Так что если не хочешь, чтобы я оторвала лоскут от своей нижней юбки, перестань лить слезы. Я буду безжалостно честной и признаю, что моя нижняя юбка отделана алансонскими кружевами. Так что я предпочла бы не превращать ее в тряпки.

– Сейчас, – выдавила Эди, стараясь глубоко вздохнуть.

– Расскажи самое худшее, – потребовала Лила, прижимая падчерицу к себе. И понизив голос, добавила: – Он оказался извращенцем? Привязывал тебя к кровати или что-то в этом роде… еще хуже? Я немедленно увезу тебя, и ты больше никогда его не увидишь. Твой отец сумеет аннулировать брак еще до того, как герцог поймет, что ты сбежала.

– Б-брак… ошу… осуществлен, – промямлила Эди, пытаясь взять себя в руки. – И я не желаю его аннулировать.

– Конечно, я бы сама хотела попробовать некоторые извращения, – ободряюще заметила Лила. – В конце концов, почему мы должны быть такими скованными? Если двое людей хотят позабавиться и их желание обоюдно, почему нет? Я никогда не пыталась уговорить твоего отца…

– Гауэйн не извращенец!

– О, так это более обыденная проблема? – облегченно вздохнула Лила. – Позволь угадать: он пятисекундное чудо? Мне следовало захватить кое-какие зелья. Эти большие дюжие мужчины…

– Все наоборот, – перебила Эди и икнула.

– Наоборот? – нахмурилась Лила. – Пожалуйста, не говори, что жалуешься на ситуацию, о которой многие женщины просто мечтают.

– Со мной что-то не так! – воскликнула Эди, изливая свои самые мрачные страхи. – Это очень больно!

– Возможно, это означает, что твоего мужа щедро одарила природа. Давай, посмотрим… ты сравнишь его с морковью, баклажаном или кабачком? Надеюсь, мы не говорим о фасоли.

– Но… но ты говорила, что боль – это старушечьи сказки! – Эди икнула. – Я ненавижу это! Просто ненавижу. Чувствую себя такой глупой и… такой неудачницей…

Лила похлопала ее по коленке:

– Дорогая, не могла же я сразу выложить: существует риск, что тебя проткнут как неудачливого матадора.

– Это помогло бы! – крикнула Эди. – Все это время я боялась, что со мной что-то неладно.

– С тобой что-то неладно? Ты глупенькая! Что это за разговоры о неудачах? Никаких неудач. Моя кузина Мардж после брачной ночи заперла двери своей спальни и не пускала к себе мужа целый месяц. И даже потом это не доставляло ей ни малейшего удовольствия.

– Я помню твою кузину и ее мужа, – заметила Эди. – Думаю, боль тут не единственная причина.

– Ты видела его? У этого типа губы, как у осетра. Омерзительно. Как считаешь, в этом экипаже открываются окна?

– Нет, и ты не должна здесь курить. Запах навечно впитается в бархат.

– Немного слишком роскошно, не находишь? – спросила Лила, тыча пальцем в сиденье. – Я, конечно, ничего не имею против бархата цвета меди. Думаю, из него бы получилась прекрасная ротонда. Только подумай, что будет, если пролить на него вино!

– Гауэйн не пьет вино в экипаже, – уныло пробормотала Эди. – Он все время работает.

– Работает? Работает над чем?

Лила вынула из ридикюля какой-то инструмент и пыталась открыть окно.

– Что ты делаешь?

– Свежий воздух полезен для твоей кожи, – не оборачиваясь, пояснила Лила. – Подумай: аромат шотландских полевых цветов и густого леса! Ты же не хочешь, чтобы у тебя появились прыщи? Ты уже и так вся распухла от этого плача по девственности.

– Я больше не девственница, – запротестовала Эди, чувствуя себя лучше уже потому, что с кем-то поделилась своей печалью. – Думаешь, боль пройдет?

– Вне всякого сомнения. Если бы она не проходила, человечество давно бы вымерло. Никогда не слыхала, чтобы эта неприятность продолжалась дольше нескольких недель. И поверь, замужние женщины иногда часами ее обсуждают.

Окно с шумом открылось, и стекло улетело куда-то за экипаж.

– Я даже не слышала грохота, а ты? – невозмутимо спросила Лила.

В окно поплыл едкий запах навоза.

– Аромат этих полевых цветов Шотландии просто удивителен, – фыркнула Эди, заворачиваясь в ротонду и наблюдая, как Лила открывает трутницу, чтобы зажечь сигару.

– А, вот так лучше, – вздохнула она секундой позже. – Хорошо бы бокал шампанского, но до полудня еще далеко. Нужно поддерживать высокие стандарты. Итак, дорогая, насколько все ужасно?

Эди содрогнулась.

– Господи. Дело плохо. Брось мне подушку – нужно устроиться поудобнее.

Сиденья экипажа были очень мягкими. Эди уселась в углу, вытянула ноги на сиденье и скрестила щиколотки. Довольно порочное занятие – класть туфли на дорогой бархат.

Мачеха сделала то же самое на противоположном сиденье.

– Значит, ты ужасно мучаешься, но постепенно становится лучше. Вот тебе самый важный вопрос: ты упрекаешь Гауэйна по ночам, заставляя понять, как ему повезло, что ты вообще подпускаешь его к интимным частям своего тела?

– Нет.

Слово упало в тишине, выразив все отчаяние, которое испытывала Эди.

– Дорогая, ты должна приободриться. Это еще не конец света, и вы не первая молодая пара, которая вначале оказывается абсолютно несовместимой.

Лила села прямее и выдула дым в направлении разбитого окна.

– Почему ты не ругаешь мужа за его… э… великолепные пропорции? Ты вполне можешь вытянуть из него бриллиант-другой за свои муки.

– Но все это ужасно стыдно! Я думала, это пройдет.

– Не говори, что он ничего не понимает.

Лила окончательно выпрямилась:

– Ты это имела в виду в своей записке? Про мой секрет? Секрет вовсе не в этом!

Эди вздохнула. Она даже неверно использовала секрет!

– Это должно было дать некоторое облегчение тебе! Не ему! Если он долбит тебя, а тебе больно, стоило бы вопить, как кошке в Хэллоуин. Не дурачить его, убеждая, что ты наслаждаешься. Ты все не так делаешь, Эди!

– Думаю, он мог догадаться, но слишком вежлив, чтобы сказать прямо.

– В спальне мужчины вежливыми не бывают. – Лила обвела внутренность экипажа, рассыпая пепел на обивку. – Это ты слишком вежлива. Давай подведем итоги. Болит уже не так сильно, как раньше. Вы регулярно этим занимаетесь?

Эди покачала головой.

– Нет, с тех пор, как десять дней назад начались регулы.

– И что? О нет, не отвечай! Ты выглядишь такой же перепуганной, как в детстве, когда я рассказала тебе, откуда берутся малыши.

– Ты сказала, что они бывают, если есть сальный пудинг с патокой.

– Ну не могла же я сказать правду, верно? С первых дней супружеской жизни я поняла, что твой отец – человек серьезный. Ты хотела знать, и мне пришлось сказать тебе то, против чего он не возражал бы. От сального пудинга толстеют. Я подсказала тебе полезный совет из взрослой жизни.

– Не важно, – пробурчала Эди, разглядывая носки туфель. – Я окончательно испортила наш брак. Не хочу проводить остаток жизни, притворяясь и издавая притворные стоны наслаждения. Я даже не слишком в этом хороша. И не верю себе.

– Вернемся к тому, что ты сказала мне в начале.

Лила выкинула сигару в окно.

– Лила! Что, если ты устроишь пожар?

– Я ее потушила.

Мачеха показала на темное пятно на полу и, присмотревшись, ахнула.

– Только не говори, что его всемогущая светлость постелил сюда ковры.

– Так и есть.

Лила картинно растянулась на сиденье.

– Итак, герцог делает это, а ты морщишься.

– Он просто слишком велик.

Последовало короткое молчание.

– Я могла бы сказать кое-что, но не стану, – вздохнула Лила. – Это будет неделикатно.

– Почему?

– Я просто старею. Послушай, дорогая. Важнее всего то, что с каждым разом боли все меньше.

– Но болит не переставая, пока он двигается. И это не единственная проблема, Лила.

Эди заставила себя сказать это:

– Petit mort. Очевидно, со мной этого не происходит. И не думаю, что произойдет.

– Тебе хорошо… там?

– Иногда. Но тут же улетучивается, когда я думаю об этом.

– Поверь, я знаю, что ты имеешь в виду, – снова вздохнула Лила. – Помню бездумные дни, вернее сказать, ночи, прежде чем я начала слишком много думать о детях. Твои мозги – враг счастливых часов в спальне.

– Что мне делать? Не могу я сказать Гауэйну. Просто не могу!

– Но почему?

– Он никогда ни в чем не терпит неудач. Я должна сама решить эту проблему, потому что сама виновата во всем.

– Ничьей вины тут нет, – решительно отрезала Лила. – Не смей проклинать себя. Это плохой прецедент для брака. Вам не хватает романтики. Атмосферы будуара. Бутылки шампанского.

– Он пробовал это, – со слезами возразила Эди. – Заказал ужин в спальне. С шампанским. Но ужин принес лакей. И, когда я начала расслабляться, он снова позвал лакея, вернее, двух, убрать посуду. Мне кажется, Бардолф все время торчит в коридоре. А потом Гауэйн провел ночь в моей спальне, и утром его камердинер заявился в комнату! Ненавижу все это!

– В твоих устах это звучит так, словно ты пытаешься заняться любовью посреди Гайд-парка, – покачала головой Лила. – Знаешь, дорогая, я никогда не слышала, чтобы ты говорила с такой страстью о чем-то, кроме музыки. За все те годы, что я знала тебя!

– Гауэйн никогда не остается один, – продолжала Эди. – И я тоже. Пришлось пригрозить уволить всякого, кто будет мешать мне репетировать. Они постоянно входили и выходили, пока я упражнялась. Пока я упражнялась, Лила!

– Тебе просто нужно застать мужа одного.

– Невозможно. Вчера я думала, что его жизнь напоминает мне попытку бросить хлеб в речку и наблюдать, как мальки начинают отщипывать от него. Люди постоянно вьются вокруг Гауэйна.

– Не думала, что мальки собираются в стаи, – заметила Лила.

– Не все ли равно! Ты поняла, о чем я?

– Значит, тебе нужно изменить рутину в его доме. Это не так легко, как держать лакеев подальше от спальни, но сделать можно. Тебе просто необходимо вмешаться.

– Он решает всякую возникшую проблему в тот момент, когда ему ее представят, – безутешно пояснила Эди. – Он ни в ком не нуждается. Он идеален во всех отношениях, Лила. Я могла бы возненавидеть его.

– Да вот только вместо этого его любишь, – спокойно ответила Лила. – Не возражаешь, если я закурю вторую?

– Возражаю.

Лила потянулась к сигаре.

Эди села.

– Я серьезно! Ненавижу все это. Ненавижу запах, пропитывающий мою одежду, стоит побывать в твоем обществе. Ненавижу, как ты пахнешь! Ненавижу, как пахнет у тебя изо рта!

Лила ахнула.

Эди хотела что-то сказать, сгладить резкость, но не сдавалась.

– Я не стану извиняться.

– Прекрасно, – осторожно ответила мачеха. – Ты что-то хотела мне сказать?

– Нет, – покачала головой Эди. Но тут же добавила: – Прямо сейчас мне ничего не лезет в голову.

– Пахнет? Изо рта?

Лила нахмурилась и повертела коробку с сигарами.

– Мне это не нравится.

– И не должно нравиться, – отрезала Эди.

– Верно.

Коробка полетела в окно. Они услышали слабый стук.

– Слава богу, что второй экипаж не так близко от нас. Иначе ты могла бы попасть в голову лошади, – заметила Эди.

– Если бы я захотела дать кому-то по голове, выбрала бы Бардолфа, – фыркнула Лила, снова откинувшись на спинку. – Терпеть не могу, как он смотрит на меня. Словно я нечто вроде стареющей клячи, появившейся, чтобы украсть добродетель молодого принца.

– Погоди, ты еще не поняла, что он думает обо мне. Ты действительно собираешься бросить курить? Вот так просто?

– Я начала курить назло твоему отцу. Зачем продолжать, если мы больше не живем под одной крышей? Но я не хочу говорить о своем несчастном браке. Ты должна научить мужа быть романтичным.

– Полагаю, что могу попросить его подарить мне цветы, – с сомнением заметила Эди. – Ты об этом?

– Представляю себе Его Герцогство! Стоит на одном колене, протягивая тебе букет фиалок, перевязанный лентой. Ну, как тебе?

– Не слишком. В фиалках есть что-то похоронное.

– Ты слишком разборчива, – упрекнула Лила. – Если бы твой отец протянул мне пучок маргариток, снятый хоть с гроба, я была бы на седьмом небе.

– Ты написала ему?

– Написала и сообщила, что погощу у вас. Он не ответил, что неудивительно. Потому что не ответил и на первые два письма.

Эди вздохнула.

– Итак, мы решили, что тебе пора реформировать хозяйство герцога. И научить его оберегать твое уединение. Что еще? В постели он неумеха?

Эди подумала.

– Мне так не кажется.

– Ты сказала ему, что тебе особенно нравится?

Эди покачала головой.

– Ты должна взять на себя некоторые обязанности в этом отношении, – посоветовала Лила. – Мужчина – как дорожная карта. Нет, мужчины нуждаются в дорожных картах: мать сказала это мне много лет назад и была абсолютно права.

Эди пыталась представить, как дает указания Гауэйну, когда Лила неуклюже села.

– Мы должны торчать в экипаже весь день? Мы уже просидели не менее двух часов.

Она постучала в потолок, в котором открылась щель.

– Да, ваша светлость?

– Я леди Гилкрист! – взвизгнула Лила. – Остановите экипаж! Я должна размять ноги.

– Мы очень близки к границе владений его светлости, – крикнул кучер. Лошади не замедлили шага.

– Границы владений его светлости? – повторила Лила, снова бросаясь на сиденье. – Заметила, что они ведут себя так, словно твой муж – монарх?

– Потому что для них он монарх. Они практически целуют ему ноги каждый раз, когда он выходит из комнаты.

– Не возражала бы, целуй они и мои ноги. Знаешь, следующий день-другой я могу быть очень раздражительной, – заметила Лила, барабаня пальцами по сиденью. – Курение меня успокаивало, а спокойствие для меня почти недостижимо.

– Можешь выть на луну сколько угодно, главное – бросила курить.

– Верно, – вздохнула Лила. – Итак, дорогая, как мы обставим сцену романтического блаженства? Шампанское, цветы, поэзия…

– Поэзия?

– Я сама буду наставницей твоего мужа. Знаешь, я видела все романтические пьесы, которые ставили в Вест-Энде за последние три года. Я эксперт.

– Не можешь же ты рассказать Гауэйну, что мы обсуждали! – возмутилась Эди.

– Я бы никогда этого не сделала, – заверила падчерицу Лила с оскорбленным видом. – Доверься мне. Я хитра, как лисица.

В этот момент экипаж свернул на другую дорогу. Эди выглянула в окно – и ахнула.

Ее взору открылся замок из волшебной сказки. Выстроенный из бледно-желтого камня, точно цвета октябрьского пива, с башнями, устремленными в небо, такое светлое, что походило на снятое молоко.

– Боже. Надеюсь, твой муж велел устроить ванные комнаты, – пробормотала Лила, выглядывая в окно со своей стороны. – В замках исключительно гардеробы[7], ты не знала? Полагаю, в них только дыры, через которые все выливается прямо в ров.

– Здесь нет никакого рва, – возразила Эди. – Я смотрю на флаг.

– Господи боже! – потрясенно ахнула Лила. – Только взгляни на размер драконова меча! Либо это очень хвастливый флаг, либо тебе действительно есть на что жаловаться.

Эди прищурилась на меч, который держал дракон.

– Несколько непропорционально.

– Неудивительно, что этот человек настолько властен. Каждый раз, возвращаясь домой, вероятно, забывает, что он простой смертный. Как полагаешь, когда ты выйдешь из экипажа, зазвучат трубы?

– Надеюсь, что нет.

– Именно это случается в трехпенсовых пьесах, когда принцесса выходит за свинопаса, который оказывается королем. Трубы, много труб, – живописала Лила. – Не могу дождаться, пока ты начнешь пить жемчужины, растворенные в вине, и вести себя как Клеопатра. Учитывая размеры этого замка, Гауэйн должен был бы дарить тебе бриллиант за каждый вопль боли, которую приходится выносить.

– Лила!

Глава 27

Эди вышла из экипажа, сжимая куклу, купленную для Сюзанны, и увидела Гауэйна с компанией ожидавших перед замком.

– У меня такое впечатление, будто мы путешествуем во времени и попали в средневековые владения, – заметила Лила, догнав падчерицу. – Кажется, в те дни вернувшегося герцога встречали слуги, сбегавшиеся с полей и тому подобное?

Эди наблюдала за потоком людей, выходивших из ворот под поднятой решеткой.

– Полагаю, что так.

Гауэйн встал по другую сторону от жены. Выражение, как всегда, было серьезным, но торжественным. Он помог Эди выйти из экипажа, но ничего не сказал ей. И теперь он стоял молча, заложив руки за спину. Эдит показалось, что муж рассержен на нее, хотя причина ей оставалась не ясна. Когда он спросил ее о регулах, она ответила честно. Если бы он попросил, она пустила бы его в свою постель. Но он не попросил.

В этот момент все собравшиеся слуги стали кланяться. Гауэйн поднял руку.

Воцарилась такая тишина, что Эди услышала песню сидевшей на стене птички.

– Представляю вам герцогиню Кинросс, – спокойно, но властно объявил Гауэйн. – Она ваша госпожа. Уважайте ее, как уважаете меня, повинуйтесь, как повинуетесь мне, и любите ее ради меня.

Снова начались поклоны и реверансы.

– Спасибо, – кивала им в ответ Эди, переводя взгляд с одного на другого и терзаясь беспомощным ощущением, что никогда не сможет узнать всех живущих в этом замке людей. Более того, если она не сможет отговорить Гауэйна позволять слугам вламываться в их спальню, в столовую и в комнату для завтраков, все эти люди будут ежедневно вмешиваться в ее жизнь.

Бардолф выступил вперед.

– От имени всех членов клана, ваша светлость, мы приветствуем вас в замке Крэгивар.

– Я благодарна за вашу доброту, – ответила Эди, зачарованно разглядывая костлявые колени Бардолфа, высовывавшиеся из-под килта.

– Теперь я представлю вам тех, кто здесь работает. Миссис Гризли, экономка.

Миссис Гризли была очень высокой женщиной, с такими большими зубами, что они, казалось, цеплялись друг за друга, когда она говорила. Она выглядела самостоятельной и ответственной, но Эди решила пока воздержаться от суждений.

– Вы уже знакомы с мистером Риллингзом, мистером Бидлом и поваром, месье Морне, – продолжал Бардолф.

– Добрый день, – поздоровалась Эди.

– Кухонные работники. – Вперед выступили сразу человек двадцать.

Экономка, в свою очередь, привела группу горничных и представила сразу всех. Эди взглянула на Гауэйна и сдержалась, чтобы не содрогнуться. Между ними словно пролегла странная пропасть, но в то же время…

Ни одна женщина не могла взглянуть на Гауэйна и не подумать о том, как бы поцеловать его. Он обладал таким животным магнетизмом, что даже походка обещала долгие часы удовольствия.

– Эди, где твоя дочь? – спросила Лила. – Твой отец будет недоволен, если окажется, что это всего лишь игра воображения герцога. И я тоже, хотя и смогу сама съесть купленный для нее имбирный пряник.

– Где Сюзанна? – спросила Эди Гауэйна. Тот поднял палец. Бардолф немедленно замолчал и уставился на его светлость.

– Моя сестра.

В глубине толпы последовала некая суматоха, и вперед вывели очередную группу.

– Мисссис Петтигру, бонна, – объявил Бардолф. – Элис, Джоан и Мейзи, няньки. Мисс Сюзанна.

Мисс Петтигру была женщиной крупной, завернутой с шеи до кончиков пальцев в безупречно накрахмаленное полотно. Ее окружали три няньки, одетые точно так же. А сбоку с руками, сложенными на худенькой груди, стояла девочка, одетая в черное и выглядевшая очень маленькой вороной рядом с четырьмя нависавшими над ней белыми аистами.

– Мисс Сюзанна, – позвал ее Бардолф. – Можете приветствовать герцога и герцогиню.

В его голосе звучали резкие, даже грубые нотки.

Леди Сюзанна неуклюже изобразила реверанс и одарила Гауэйна зверской гримасой, которая, казалось, ничуть его не удивила.

– Сюзанна, это моя жена, герцогиня Кинросс.

Девочка изобразила для Эди такую же гримасу. Ее рыжие волосы стояли дыбом на голове, как пламя, по контрасту с черным одеянием. Эди вдруг заметила, что, хотя Сюзанна носит черное, вплоть до туфелек и ленты в волосах, Гауэйн не носит траура по матери. Мало того, она никогда не видела его в черном.

– Как поживаешь? – спросила Эди.

Гауэйн скрестил руки на груди.

– Присядь перед новой герцогиней, пожалуйста.

Сюзанна снова чуть заметно согнула колени.

– Она так похожа на тебя! – воскликнула Эди.

– Ничего подобного, – парировала Сюзанна, впервые заговорив с Эди.

Поразительно, как даже такой маленький человечек способен смотреть на нее сверху вниз. Видимо, фамильная черта.

Эди бросила панический взгляд на Лилу, и та прошептала:

– Наклонись, чтобы она не задирала голову.

Эди нагнулась, балансируя на кончиках пальцев, и протянула куклу, которую привезла из Лондона.

– Я купила тебе подарок.

Несколько секунд обе смотрели на куклу: очень модную леди с желтыми волосами и платьем, отделанным настоящим кружевом. Сюзанна не потянулась за куклой. А вместо этого перевела взгляд на Гауэйна и спросила, показывая пальцем на Эди:

– Она моя сестра?

– Она твоя новая мать. И леди никогда не показывают пальцем.

Сюзанна поджала губы.

– Я хотела сестру. Я же говорила, что хочу сестру. Мне не нужна мать.

Ее голос поднимался все выше, с каждым новым заявлением.

– Я просила привезти мне младшую сестру.

– А я уведомил тебя, что не могу этого сделать.

Похоже, Гауэйну грозила опасность потерять обычную невозмутимость.

– Мне не нужна мать, потому что мать у меня уже была, – заявила девочка, повернувшись к оцепеневшей Эди. И подошла близко, так близко, что Эди увидела россыпь бледных веснушек на носу.

– Прости, – неловко извинилась Эди. – Я вовсе не хочу заменять тебе маму.

Глаза Сюзанны потемнели.

– Никто не может заменить мне маму, потому что она мертва! Ее больше нет! Вы не слишком мне нравитесь! А эта кукла – уродина!

Она неожиданно толкнула Эди. Та, неуклюже балансировавшая на цыпочках, отлетела назад и тяжело уселась на гравий. Эди так растерялась, что не могла пошевелиться, хотя ноги были неэлегантно раздвинуты.

В толпе собравшихся слуг послышался ропот. Очевидно, им еще не приходилось наблюдать столь интересной семейной сцены с самой смерти отца Гауэйна, не говоря уже об открытых на всеобщее обозрение щиколотках герцогини, хоть и затянутых в белые кружевные чулки.

– Проклятие! – пробормотала Лила.

– Сюзанна! – прогремел Гауэйн, помогая жене встать.

В тот же миг миссис Петтигру выступила вперед и, схватив девочку за локоть, сильно шлепнула ее.

– Ты немедленно извинишься, – прошипела она.

Красные пятна выступили на щеках бонны. Она была так взбешена, что глаза казались черными смородинками.

– Это всего лишь неприятная случайность, – вступилась Эди, которой не понравилось, как дергалось тельце Сюзанны при каждом шлепке.

– Вовсе нет, – парировала девочка таким же сильным голосом, как раньше. – Я говорила ему, мне мать не нужна. Ты мне не нравишься. Можешь убираться, откуда приехала. И забери свою уродливую куклу!

Она попыталась вырваться, но бонна не пускала.

Гауэйн выступил вперед. Его глаза пылали. Эди поспешно присела на корточки перед малышкой.

– Надеюсь, ты сожалеешь, что так обидела меня?

– Нет! – Но что-то во взгляде Эди, должно быть, тронуло девочку, потому что она неожиданно выпалила: – Простите.

– Если не хочешь эту куклу, думаю, в доме найдется другая маленькая девочка, которой она очень понравится.

Эди снова протянула куклу.

Сюзанна перевела взгляд с золотистой головки куклы на волосы Эди.

– Она мне не нужна! – жестко бросила девочка. – Можете ее выбросить.

Эди выпрямилась и, не глядя, сунула куклу Бардолфу. Ощущение было такое, словно ее пнули в живот.

– Эди, ты не познакомишь меня с мисс Сюзанной? – мягко осведомилась Лила.

– Сюзанна, это моя любимая мачеха, леди Гилкрист, – ледяным тоном выговорила Эди. – Пожалуйста, сделай реверанс.

Сюзанна на этот раз послушалась.

Лила встала на колени, словно забыв о платье.

– Здравствуй, Сюзанна.

Эди боролась с резким ощущением полной неудачи. Она посмотрела вниз, пытаясь увидеть улыбающийся взгляд и милые губки Лилы глазами маленькой девочки. И точно, напряженные плечи Сюзанны чуть опустились.

– Здравствуйте.

– Я принесла тебе подарок. Хотя не такой красивый, как эта прекрасная кукла.

Глаза девочки блеснули любопытством.

– Правда?

Лила кивнула:

– Я очень любила подобные вещи, когда была в твоем возрасте.

Сюзанна подступила ближе, достаточно близко, чтобы Лила могла взять ее за руку.

– Что это?

– Имбирная принцесса. Ты когда-нибудь ела имбирный пряник?

– Нет. Где она?

– Принцесса? В экипаже, – сообщила Лила вставая. – Пойдем, поищем?

Мисс Петтигру выступила вперед.

– К сожалению, сейчас у мисс Сюзанны урок французского. Поскольку она очень плохо вела себя утром, – что, к несчастью, вполне для нее типично, – у нее будет двойной урок, после чего она час попрактикуется в хороших манерах и еще час пролежит на доске для исправления осанки, которая у нее просто отвратительная.

Взгляд, искоса брошенный Сюзанной на бонну, был слишком взрослым для такой маленькой девочки.

– Сюзанна! – снова рявкнул Гауэйн.

Злобная гримаса, похоже, была фамильной чертой, как и способность высокомерно взирать сверху вниз на человека. И все же Эди казалось, что под дерзостью и наглостью можно разглядеть душераздирающее одиночество и уязвимость.

– Эди, – очень тихо позвала ее Лила.

Эди точно знала, что хочет сказать мачеха этим единственным словом: мисс Петтигру неподходящая особа для воспитания детей. Если Эди не уволит ее, возможно, это сделает Лила, несмотря на то что не имеет на это никаких прав.

Эди расправила плечи. Придется взять на себя ответственность, раз теперь это ее дом.

– Ты должна быть вежлива с бонной, – наставлял Гауэйн. – И с герцогиней.

Сюзанна несколько раз сделала то, что, по ее мнению, называлось реверансом, и при этом ужасно напоминала винную пробку, болтавшуюся в волнах.

– Прошу прощения, мисс Петтигру.

В свои пять лет она умела говорить абсолютно бесстрастным тоном.

Мисс Петтигру опустила подбородок жестом, не имевшим никакого сходства с кивком, и снова повернулась к Эди.

– Как видите, ваша светлость, ребенок безобразно избалован. Не знает ни языков, ни музыки, и никакого понимания о приличном поведении в обществе.

Эди девочка избалованной не показалась. Она выглядела ребенком, с детства усвоившим, что лучше огрызаться, чем плакать. И откровенно говоря, Эди с ней соглашалась.

– Я сама не говорю по-французски, – сообщила она мисс Петтигру.

Тонкие губы бонны сжались.

– Как дочь герцогини, Сюзанна обязана бегло говорить по крайней мере на трех языках. Учитывая довольно сомнительное происхождение, ее поведение должно быть образцовым. Как сами видите, нам предстоит много работы.

После подобных речей Эди больше не нуждалась в подсказках Лилы. Глядя женщине прямо в глаза она сказала:

– Мисс Петтигру, я благодарю вас за службу, но с этого дня вы у нас больше не работаете. Прямо с этой минуты. Бардолф, сделайте все необходимые распоряжения. Выдайте мисс Петтигру щедрое выходное пособие и доставьте ее, куда пожелает.

Потрясенная бонна открыла рот, словно желая что-то сказать, но Эди пригвоздила ее к месту взглядом.

– Как я сказала – щедрое выходное пособие. Но никаких рекомендаций.

Бардолф тоже выглядел ошеломленным. Но вовремя опомнился и отвел мисс Петтигру в сторону.

Сюзанна широко раскрыла глаза, хотя не пошевелилась и не сказала ни слова.

– А теперь мы можем поискать имбирный пряник!

Лила уронила ридикюль на землю, нагнулась и подхватила малышку. Ноги Сюзанны на фоне форм Лилы казались птичьими лапками.

Несколько долгих минут Лила и Сюзанна смотрели друг на друга. Потом малышка улыбнулась. Несколько зубов отсутствовало, что, как ни странно, придавало ей очарования. Лила повернулась к Эди и предупредила:

– Мы с Сюзанной найдем в экипаже имбирный пряник и скоро вернемся.

Она отошла, держа девочку как некую драгоценность.

Эди глубоко вздохнула и подняла ридикюль мачехи.

– Вижу, почему ты обеспокоена, – бесстрастно заметил Гауэйн. – Ты, очевидно, не привыкла к детям, в отличие от леди Гилкрист. Вероятно, она сумеет решить проблему Сюзанны.

Эди уставилась на него. Неужели муж предлагает отдать собственную единокровную сестру?

– Лорд и леди Гилкрист разъехались окончательно? – спросил он.

– Искренне надеюсь, что нет.

– Возможно, мы сумеем убедить леди Гилкрист немного пожить здесь.

Типично для Гауэйна. Когда он видит решение проблемы, немедленно пользуется возможностью.

Эди бросила взор на нянек:

– Нам действительно необходимы три няни на одного ребенка?

– В лучших детских имеются по меньшей мере три няни и бонна. Или гувернантка, – вставил Бардолф.

Эди взглянула на него, и этого оказалось достаточно, чтобы он отступил.

– Кого из вас Сюзанна больше всего любит? – спросила она нянек.

После некоторого колебания вперед выступила толстощекая пухлогубая девушка и обеспокоенно сказала:

– Меня зовут Элис. Но я ни слова не говорю по-французски, ваша светлость. И ни на каком языке, кроме английского.

– Вы будете старшей няней. Пока. Сюзанна все еще носит траур, так что языки могут подождать. Куда важнее найти преподавателя музыки. Чем раньше она начнет, тем больше опыта наберется.

Это единственное, в чем Эди была уверена. Она сама взяла в руки виолончель примерно в возрасте Сюзанны.

Гауэйна, похоже, это немного развеселило.

– Найдите музыканта, который мог бы учить ребенка, – сказал он Бардолфу.

Няньки присели и удалились. Бардолф вывел вперед группу женщин в темно-красных платьях и белоснежных передниках.

– Горничные первого этажа.

– Доброе утро, – кивнула Эди.

Бардолф показал на другую группу.

– Это доярки.

– Приветствую.

За доярками последовали горничные второго этажа в сопровождении судомоек и других слуг, включая чистильщиков сапог. Последними шли свинопасы, причем в огромном количестве.

– Я очень рада познакомиться со всеми, – объявила Эди, когда представили последнюю группу. – Надеюсь, что со временем я запомню все ваши имена.

Присутствующие заулыбались.

– Доброе утро! – приветствовал сразу всех Гауэйн. За этим последовали поклоны и реверансы. Наконец, все закончилось.

– Есть и другие, – сказал он жене. – Управляющие и их помощники, хранитель башни и тому подобное.

Они прошли по двору к гигантским открытым резным дверям, пока Эди пыталась осознать, что видела далеко не всех слуг.

– Хранитель башни? Какой башни? Когда мы приближались к замку, я видела несколько.

– Я обязательно покажу тебе все, когда будет время. Башни замка остаются под присмотром сторожа, который отчитывается перед Бардолфом, разумеется. Башня, о которой я упомянул, – отдельное здание, выстроенное в тринадцатом веке, на лугу у реки Глашхорри.

– Звучит очень романтично.

– Нет, – жестко отрезал он, – вовсе нет. Она представляет собой постоянную опасность, потому что разные дурни постоянно стараются на нее взобраться. Два года назад один мальчишка упал, раскроил себе голову и едва не погиб. После этого я велел хранителю следить, чтобы к башне никто не приближался.

Холл оказался абсурдно огромен, а акустика, механически отметила Эди, должно быть, ужасна, учитывая тот факт, что потолок исчезал в полумраке высоко над головами.

Бардолф немедленно постарался привлечь внимание Гауэйна и отвел его в сторону. Лила вышла из экипажа и проследовала в холл. Сюзанна семенила рядом, так что Эди воспользовалась возможностью спросить малышку:

– Знаешь, где спальня твоего брата?

– Нет, – покачала головой Сюзанна, что было неудивительно. – Спросите у нее!

Она кивком показала на экономку миссис Гризли, занятую разговором с Гауэйном и Бардолфом.

– Пойдем попробуем найти сами.

Эди в сопровождении Сюзанны и Лилы стала подниматься по большой каменной лестнице. Оказавшись наверху, она стала поочередно открывать двери.

– Тебе нравится здесь жить? – спросила она Сюзанну.

– Очень одиноко. Мама мертва.

Голос ее задрожал.

– Моя тоже.

– Но вы старая.

– Моя мать умерла, когда мне было всего два года. Я была младше тебя.

– О!

Сюзанна, казалось, осмысливала услышанное.

– Твоя мама упала в озеро и утонула?

– Нет. Она простудилась и умерла от воспаления легких.

– Вам было грустно?

– Не помню. Но мне потом было очень грустно. Я бы хотела иметь мать.

– Матери не так уж важны, – отрезала Сюзанна.

Эди попыталась не принимать это на свой счет.

– А я думаю, матери очень важны, – возразила Лила.

Следующая дверь вела в большую спальню, но здесь не было смежных дверей в ванную или гардеробную.

– Похоже, это гостевая комната, – заметила Эди.

– Меня поселят здесь, Эди? – спросила Лила.

Комната была тошнотворной, в горчичных тонах – от штор до ковров и полога.

Не успела Эди ответить, как вмешалась Сюзанна.

– Можете спать в детской, если хотите. Там спала мисс Петтигру, но теперь она ушла. Только комната маленькая.

Эди инстинктивно сжалась, услышав это. Но взяла себя в руки. Стоило Лиле увидеть на улице ребенка, она тут же принималась с ним ворковать. Она наносила визиты, только бы увидеть детей, которые могли оказаться в утренней комнате. Несомненно, она уже обожала Сюзанну, и, похоже, взаимно.

– Я люблю маленькие комнаты, – кивнула Лила. – По-моему, они уютные, как думаешь?

Лила никогда не путешествовала налегке и привезла с собой три сундука с одеждой. Так что об уюте не могло быть и речи.

Спальня герцога оказалась чуть дальше по коридору. Здесь занавески, ковры и шторы были коричневыми.

– Детская мне нравится больше.

Сестра Гауэйна встала посреди комнаты, скрестив руки на тощей груди.

– Это нехорошая комната, – констатировала она. – Плохая. Может, кто-то умер здесь.

– В моем замке нет призраков, – возразила Эди, подходя к смежной двери, ведущей в большую комнату со встроенной ванной и ватерклозетом.

– В башне водятся три привидения, – сообщила Сюзанна. – Смотрите. Эта ванна такая большая, что в ней плавать можно!

Хоть что-то произвело впечатление на этого ребенка!

– А какова ванна в детской? – спросила Лила.

– Там нет ванной. Только одна крошечная оловянная ванночка.

– Тогда ты можешь сегодня искупаться здесь, – пообещала Лила.

Дальняя дверь на другом конце ванной вела в спальню герцогини, обставленную в голубых тонах: все, от ковров, штор и прикроватных занавесок, было голубым. Как раз когда Эди заметила, что потолок тоже голубой, вошел Гауэйн.

– Комната выглядит, словно запыленное небо, – заметила Лила.

Сюзанна звонко расхохоталась, но умолкла под строгим взглядом Гауэйна.

– Слуги более эффективно выполняют свои обязанности, когда каждая комната имеет свой цвет.

Эди не переставала поражаться однообразию – даже каминный экран был голубым!

– Полагаю, голубой был любимым цветом твоей матери?

– Понятия не имею, какие цвета предпочитала мать, – монотонно проговорил Гауэйн. – Комната была заново обставлена год назад.

– И ты надзирал за работами? Я, наконец, нашла что-то, чего ты не умеешь! – с облегчением воскликнула Эди.

Он бросил на жену укоризненный взгляд.

– Можно мне посмотреть на имбирную принцессу? – спросила Сюзанна, переминаясь с ноги на ногу.

Лила вынула из батистового мешочка с яркими узорами большой пряник.

– Съедим принцессу после ужина. А вот есть еще имбирный человечек, хотя было бы правильнее назвать его имбирным джентльменом, потому что у него золотые пуговицы и очень элегантная шляпа.

Сюзанна нерешительно взяла лакомство.

– Он хорошо пахнет. Что с ним делать?

– Это твой первый имбирный человечек?

Она кивнула.

– Съешь его.

– Съесть его ГОЛОВУ?!

– Я всегда начинала с ног, – предложила Эди.

Но Сюзанна не сводила глаз с Лилы:

– Но если я съем его, он умрет.

– Нет, он попадет в твой животик, – пояснила Лила. – Это большая разница.

– Думаю, лучше сначала откусить голову, – решила Сюзанна, когда молчание слишком затянулось.

– Ты очень добра, – заметила Лила.

Сюзанна повернулась и уселась на кровать.

– Эта комната некрасивая, – объявила она, принимаясь за пряник. – Только кровать хорошая. Моя пахнет соломой. Но ваша мягкая.

– Возможно, на ней лежит пуховая перина, – ответила Эди.

Гауэйн откашлялся, и Эди неожиданно ощутила его присутствие особенно остро.

Лила взглянула на молодоженов, подошла ближе и сказала:

– Сюзанна, дорогая, ты обещала мне показать детскую, – напомнила она, протягивая руку.

Сюзанна слезла с кровати, и они вышли не оглянувшись.

Глава 28

Гауэйн и раньше испытывал подобные эмоции, ощущая столь же отчетливо, как если бы морские волны бились о его ноги. Он чувствовал это еще в детстве каждый раз, когда его отец в очередной раз напивался… но очень редко во взрослом возрасте.

Однако почувствовал это сейчас.

Не успела Сюзанна выбежать из комнаты, держа в одной руке пряник, а другой вцепившись в пальцы Лилы, Эди бросила на него нервный взгляд, пробормотала что-то насчет экономки и исчезла. Очевидно, не хотела находиться с ним в одной спальне.

Эта эмоция была слепящей, невразумительной, напомнившей Гауэйну о тех днях, когда отец валился с табурета у огня, распластывался на полу, до того перебрав виски, что тот булькал в животе, пока он переворачивался.

Каждый раз, глядя на жену, Стантон испытывал чувство собственника, которое считал основным в своей натуре истинного шотландца. Но оно было чуждо цивилизованному миру, которому принадлежала Эди.

Он женился на ней. Надел ей на палец свое кольцо. Уложил в кровать. И все же какая-то часть ее души оставалась для него загадкой. Гауэйн чувствовал это все яснее, что сводило его с ума. Он захотел Эди сразу, как только увидел, поэтому и захотел жениться на ней. И все же не получил ее. И от этой истины хотелось выть, подобно зверю.

Возможно, все дело в музыке. Герцогу нравилось, что тело его жены имеет форму инструмента. Но Эдит играла на виолончели. Не на его теле. Она почти не касалась его в постели. Конечно… чего он ожидал? Он знал, что аристократки не так чувственны, как служанки в трактире.

Гауэйну было восемь лет, когда отец рассказал ему обо всем, что происходит между мужчиной и женщиной. Схватил сына за руку и подтащил к себе. Пропитанное виски дыхание ударило в нос Гауэйна, точно кулак.

– Леди не стоят соломы, на которой валяются, – заявил он, странно блестя глазами. – Они лежат на спине, плоско, как оладья на масленичный вторник. Лучше найди себе похотливую служаночку, мальчик мой. Иди в «Жеребец у вяза». Энни научит тебя, что почем. Как научила меня. И тебе не откажет!

Должно быть, Гауэйн выказал отвращение слишком открыто, потому что отец с силой оттолкнул его, так, что он ударился о стену.

– Воображаешь, будто слишком хорош для Энни? Повезет тебе, если заполучишь такую задорную девку! Она сделает все! Она такая! Может извернуться, как кошка, и сосать тебя…

Так вот почему эти мерзкие воспоминания вернулись! Служанка будет сосать его, как пряничного человечка, по крайней мере, так обещал отец.

Клубок тошноты, зашевелившийся в желудке, был неприятным знаком. Гауэйн ненавидел виски. Ненавидел имбирные пряники.

Черт бы все это побрал!

В комнату вошел Бардолф.

– Ваша светлость, я принес…

– Никогда не входите без стука, – резко остерег герцог. – Это спальня ее светлости.

Лицо Бардолфа стало светло-желтым, как сырая картофелина.

– Ее светлость разговаривает с миссис Гризли, – сообщил он с оскорбленным видом человека, привыкшего точно знать, что происходит в данный момент в каждой комнате замка. – Я хотел посоветоваться с вами насчет комнаты для леди Гилкрист.

В доме с таким количеством слуг секретов не бывает. Гауэйн знал, когда отец наградил ребенком вторую горничную, знал, что бедняжка потеряла дитя, и знал, когда его беременная мать настояла на том, чтобы поехать на охоту, и тоже потеряла ребенка. После этого она начала много пить, и это тоже не стало ни для кого секретом.

– Только не в желтую комнату, – распорядился Гауэйн. Будь он проклят, если позволит теще спать рядом и слышать… все.

Он вышел из двери и направился к кабинету. Бардолф последовал за ним.

– Поместите ее в ближайшую к детской комнату.

– Детская? Но детская на третьем этаже! Ваша светлость, это оскорбление для леди.

– Вам следовало бы задавать эти вопросы моей жене. Не мне! – отрезал Гауэйн. В этот момент он понял, что приходить в постель Эди после обеда будет безумием. Если он рявкнет на нее, она отдалится еще больше.

– Как пожелаете, ваша светлость. Я нашел музыканта.

– Что?

– Ваша светлость попросили меня найти кого-то, кто мог бы учить ребенка музыке. Учитель французского Франсуа Ведрен – родственник покойного графа Жанлиса, заявляет, что он еще и скрипач. Когда мы нанимали его, выяснилось, что он путешествовал по Шотландии, собирая народные баллады.

– Почему вы мне все это рассказываете? – спросил Гауэйн, обернувшись, по пути в кабинет.

– Вы желали слышать отчет о всех важных распоряжениях по хозяйству, – напомнил Бардолф, сжимая губы куриной гузкой.

– Уведомите ее светлость о его талантах, – велел Гауэйн и тут же вспомнил, что Эди предпочитает репетировать, а не слушать Бардолфа. – Впрочем, не важно. Доставьте его сюда как можно скорее.

– Он уже здесь, в должности наставника мисс Сюзанны.

После второго завтрака Гауэйн снова ретировался в кабинет и упорно работал, чтобы выкинуть Эди из головы. И тут она заглянула в дверь. Волосы вьющейся гирляндой обрамляли лицо, солнце золотило ее волосы.

– Вот ты где! – воскликнула она. – Я осматривала замок с миссис Гризли. Лила, Сюзанна и я собираемся прогуляться к реке. Ты пойдешь с нами?

Едва Стантон увидел жену, тело его напряглось.

– Конечно, – кивнул он, вставая и одергивая камзол.

– Не возражаешь, чтобы с завтрашнего дня Сюзанна сняла траур? – спросила Эди, когда они проходили сквозь лабиринт помещений замка, соединенных друг с другом без помощи коридора.

– Вовсе нет.

– Я вижу, и ты его не носишь.

Гауэйн глянул на Эди и тут же отвел глаза, потрясенный собственной реакцией на вид ее розовых губок.

– Я решил не носить траура по матери, – пробормотал он, взяв себя в руки.

– Предлагаю считать трехмесячный траур Сюзанны вполне достаточным.

Он кивнул, боясь проронить хоть слово: даже мысли о матери вызывали у него гнев и ярость. Не хватало еще сломаться и выдать себя! Каким-то образом Гауэйн должен заставить Эди понять, что обычное упоминание о покойной герцогине было подобно факелу, упавшему на связку дров.

Они вышли в вестибюль, и в центре увидели Лилу. Крепко держа Сюзанну за руки, она кружила ее так, что ножки девочки были параллельны земле, и юбки надулись воздушным шаром. Рыжие волосы летели над плечами спутанным облаком. Сюзанна просто визжала от радости. Лила тоже смеялась, как и шестеро лакеев, стоявших вдоль стен, хотя они тут же захлопнули рты, заметив Гауэйна.

Похоже, Лила совершила чудо – в мгновение ока завоевала любовь сестры герцога. Когда она осторожно поставила девочку на пол, Гауэйн увидел, что осунувшееся, обычно бледное личико Сюзанны раскраснелось, а глаза радостно сияли. Он ощутил угрызения совести.

Сюзанна не заметила брата. Она висела на руке Лилы и требовала вновь покружить ее. Гауэйн вступил вперед.

– Мне еще необходимо поработать. Мы не можем задерживаться, – бросил он.

Два лакея немедленно встрепенулись и открыли высокие двери.

– Что ты знаешь о башне? – спросила Эди, когда они шли через двор к поднятой решетке. Она говорила абсолютно спокойно и совершенно не реагировала на раздражительность мужа. Тот же не знал, как к этому отнестись.

– Это отдельно стоящая башня. Гораздо старше замка, в котором мы живем, – ответил он.

Сюзанна пробежала мимо. Ее тощие ноги мелькали, как у черноногого кулика, если такое создание существовало. Гауэйн сказал себе, что следовало навещать детскую гораздо чаще: «Занести в список – одним из первых пунктов».

Они пошли по длинной, идущей под откос тропе, окружающей холм, на котором стояла башня.

– Башня, возможно, все, что осталось от замка, стоявшего здесь в тринадцатом веке, и скорее всего она была его укрепленной частью. – Они обогнули холм. – За много лет она приобрела репутацию неприступной среди наиболее глупых местных жителей.

– А Сюзанна утверждает, что здесь живут привидения, – вставила Лила.

– Вздор! – фыркнул Гауэйн. – Эти идиоты взбирались на башню, чтобы произвести впечатление на дам, а в итоге упали и разбились насмерть. Не понимаю, почему эти неудачники должны появляться в виде призраков. Не говоря уже о том, что я вообще не верю в призраков.

Под ними текла Глашхорри, пересекающая плодородные земли поместья Кинроссов и уходящая дальше, гораздо дальше – в Атлантический океан.

– В Шотландии редко встречаются подобные равнины, не так ли? – спросила Эди, глядя на поля пшеницы.

– Именно. Возможно, поэтому мой предок выстроил на реке замок – или только башню. Хотел защитить то, что принадлежало ему.

– Вид, должно быть, оттуда прекрасный.

– Он совершил глупость, – пожал плечами Гауэйн, – потому что долину затопляет каждую весну, а иногда и не один раз. Глашхорри становится бурлящим потоком, мчащимся отсюда к морю.

– И все же башня уцелела.

– Она пережила и наводнения, и пожар, – кивнул Гауэйн.

Они добрались до фруктовых садов, лежавших у подножия башни. Лила и Сюзанна шли медленно, рука об руку, то и дело останавливаясь, чтобы взглянуть на бабочку или красивый камешек на тропе.

– А наводнения не вредят деревьям?

Гауэйн сорвал листок с яблоневой ветки.

– Они выживают. Однажды, когда я был совсем молод, смотрел на наводнение со стен замка и видел только самые маленькие верхние веточки над водой. День спустя вся вода ушла.

– Свирепая стихия.

– Иногда здесь гибнут люди, хотя я приказал при малейшей опасности уводить всех. В прошлом году мы потеряли только трех коз, и то потому, что глупец арендатор посчитал, что достаточно будет поместить животных на второй этаж дома.

– И этого оказалось недостаточно?

– Нет. Наводнением унесло дом и коз вместе с ним. Земля здесь настолько ровная и мягкая, что когда бушует Глашхорри, часто прокладывает себе новое русло. И место, безопасное в один год, перестает быть безопасным в другой.

Эди молча шла рядом. Он не мог понять, о чем она думает.

Они достигли широкого основания башни с небольшой, но очень крепкой дубовой дверью. Гауэйн вынул из кармана огромный железный ключ. После того как рабочие закончили здесь многомесячный ремонт, каменная кладка и штукатурка выглядели новыми.

Когда Стантон открыл дверь, в нос ударил сладкий аромат спелых яблок. Наверху, на чердаке, каждую осень складывали урожай яблок, что позволяло и господам, и слугам весь год наслаждаться фруктами.

Нагнувшись, чтобы не удариться о притолоку, Гауэйн вошел в небольшую темную комнату в основании башни. Он наскоро огляделся, проверяя, все ли в порядке, прежде чем отступить и позволить войти Эди. Сюзанна проскользнула вслед за ней и потопала наверх, по узким неровным ступенькам. Черные юбки исчезли за поворотом.

– Я не люблю маленькие пространства, – буркнула Лила, останавливаясь на пороге.

– Наверху куда уютнее, – сказал герцог.

Лила принялась подниматься по лестнице, но Гауэйн поймал Эди за руку и придержал, пока мачеха не свернула за угол.

Он взглянул в ее лицо, и зияющая пропасть в груди стала немного шире. Эди так прекрасна! Она была всем, о чем он мечтал в первую ночь, когда встретил ее. Неземное, сияющее создание, танцевавшее под музыку, слышную только ей. Она была и музыкантом, и чудом природы, и женщиной, чьи музыкальные способности могли бросить мир к ее ногам, будь она рождена мужчиной.

Но Эди есть Эди. Она жила ради музыки, и все остальное ей оставалось безразлично. А Гауэйн хотел, чтобы она жила для него.

– Ты моя, – прорычал он со всей силой ревности и жажды обладания, которые испытывал в этот момент.

Ее глаза широко раскрылись. И тут она сделала нечто совершенно неожиданное – обняла его. Она не касалась мужа по доброй воле с первых дней их брака.

А теперь…

Она приподнялась на носочки и, одарив его легкими поцелуем, прошептала:

– В таком случае ты тоже мой.

На губах ее плясала улыбка.

Гауэйн стал ее рабом с той минуты, как увидел впервые. Эди знала это; черт, весь мир знал это – по крайней мере те люди, которые посетили свадьбу Чаттериса. Все же в ее глазах таилась тень неуверенности. Поэтому герцог поцеловал жену, вкладывая в свой поцелуй все: любовь, одержимость, господство, неуверенность, безжалостность… Все!

Эди пробормотала что-то неразборчивое и крепче прижалась к мужу. Их языки встретились, и сердце Гауэйна беспорядочно заколотилось. Ее волосы выпали из прически и скользнули между его пальцев, как речная вода. На секунду герцог ощутил абсолютное счастье, словно, перебирая пряди волос жены, он мог удержать ее рядом с собой.

Но тут Эди отстранилась.

– О нет! – с отчаянием вскрикнула она, но было слишком поздно: локоны обрушились ей на плечи.

– Я люблю твои волосы, – прошептал Гауэйн, довольный жизнью впервые за весь день. – Даже в темной комнате они сияют лунным светом.

– Ты испортил мне прическу, – поморщившись, бросила Эди. – Утром мне делали ее почти час, а я не слишком-то терпелива, когда речь идет о моем туалете.

– Прости, – покаялся Гауэйн и снова завладел ее губами, смутно сознавая, что этим пытается поставить на ней свою печать, будто это играло для нее какую-то роль.

Никакой роли это не играло. Он отстранился. Душа наполнилась разочарованием.

Эдит протестующе вскрикнула. Гауэйн целовал ее, пока губы не покраснели, как вишни. Всего пару недель назад он бы загорелся при виде этого, представляя, как ее губы ласкают его тело. Но теперь Стантон не мог представить Эди, стоявшую перед ним на коленях.

Этому не суждено случиться. Она не так воспитана, не создана для подобных любовных игр. Она не была…

Гауэйн тосковал по Эди, хотя она стояла прямо перед ним. Но он ни за что не озвучил бы столь безумные мысли. Боль в груди? Тоска? Это идиотизм!

– Я должен поговорить с тобой, – сказал он резко.

Эди сглотнула, и его сердце упало. Потому что у Стантона еще оставалась слабая надежда, что он все себе напридумывал, и она счастлива с ним.

Однако это крохотное конвульсивное движение горла говорило само за себя.

– Мы пообедаем вдвоем в моей спальне, – объявил он, наскоро перебирая возможности. – Я изгоню всех лакеев.

Ее глаза затуманились.

– Мы не можем! Не в первую ночь Лилы в замке. Бардолф упомянул, что учитель французского Сюзанны вполне может учить ее и музыке, так что он тоже обедает с нами.

– Тогда завтра вечером.

Герцог не мог остаться с Эдит сейчас, чтобы не выглядеть еще большим дураком. Он боялся упасть на колени и молить полюбить его.

– Я должен вернуться к работе. Опаздываю на встречу.

Высоко наверху раздавались взрывы смеха Сюзанны и Лилы.

Эди кивнула. Ее глаза были зелеными, как дикое сердце шотландского леса. Гауэйн дал ей ключ, повернулся и ушел.

В этот момент он ненавидел человека, ожидавшего его в кабинете. Хотелось подхватить жену на руки и унести куда-нибудь, в то место, где не было младшей сестры, из-за которой он чувствовал себя виноватым.

Хотелось поднять жену, уложить на тропинке, ведущей к реке, и найти какое-нибудь место, где бы их никто не увидел. Он был тверже камня и мучился исступленным, безумным желанием.

Но инстинкты никогда не подводили Гауэйна. Лучше подождать до завтра. Если чего он и не мог терпеть – так это идти в битву неподготовленным.

Глава 29

Эди побрела наверх. Быть с Гауэйном… быть женой Гауэйна – все равно, что прыгнуть в торнадо. Центробежная сила кружила ее, пока все мысли не вылетели из головы. Она мечтала только об одном: прильнуть к нему и смотреть в его полуночные глаза.

Но потом Эдит приходила в себя и понимала, что она просто очередное деловое свидание в его жизни. Недостаточно важное, чтобы отнимать у него время, которое он мог уделить ей только за обедом.

В душе разгорелся гнев, сопровождаемый проблеском ясности разума: никто из них не готов жертвовать своим временем. Она оберегала часы репетиций с таким же рвением, как он свои рабочие часы.

Эди продолжала взбираться наверх, не переставая думать об этом. Второй этаж был абсолютно пуст, но здесь, как и обещал Гауэйн, оказалось не так темно. В башне имелись очаровательные окна с мелкими переплетами и восьмиугольными стеклами. Она помедлила, чтобы полюбоваться на реку внизу.

Трудно представить Глашхорри полноводной. Сейчас течение едва различалось. Крошечные пузырьки поднимались на поверхность, но во всем остальном вода была абсолютно спокойна.

Эдит услышала очередной взрыв смеха, вернулась к узким неровным ступенькам и продолжила подниматься. Она вскоре добралась до другой комнаты, достаточно большой для четверых и, очевидно, служившей когда-то столовой. Здесь стоял стол из потемневшего дуба, но не нашлось ни одного стула. Эди осмотрела обшарпанную поверхность и проверила ножки. Так и есть – покрыты высохшими пятнами от воды.

Она поднялась еще выше и оказалась в спальне, у стены которой стояла деревянная рама кровати. Лила сидела в качалке перед незажженным камином, отталкиваясь одним пальцем, чтобы удержать кресло в постоянном движении.

На коленях у нее расположилась Сюзанна, свернувшись клубочком, спиной к Эди. Лила прижала палец к губам, и Эди опустилась на табурет. После крутого подъема ноги сильно устали.

– Возможно, в этом замке умерло много людей, – сонно бормотала Сюзанна. – И кошек тоже. Много кошек. Весь двор, наверное, полон могил, и мы постоянно по ним ходим.

– Думаю, – серьезно заметила Лила, – и люди, и кошки рано или поздно превращаются в землю. Так что ты ходишь просто по земле, Сюзанна.

Сюзанна сунула большой палец в рот, так что Эди не разобрала ее ответа.

– Я так не считаю, – возразила Лила. – Их души идут на небо.

Последовало молчание, прерываемое лишь шуршанием качалки по каменному полу.

Немного погодя Лила подняла голову и спокойно объявила:

– Она моя, Эди.

– Я это вижу, – кивнула Эди, чувствуя укол в сердце. – Ей тяжело пришлось, верно?

– Не особенно. Она не мерзла, не голодала, и, думаю, няньки были добры к ней. Она изображает несчастную девочку и разыгрывает драму, потому что это в ее характере. – Лила слегка улыбнулась. – Я знаю все о подобных штучках.

Лила с ее страстью к драме была именно тем человеком, который мог бы воспитать Сюзанну.

– Жаль, что твоего отца здесь нет, – добавила Лила. – Он полюбил бы Сюзанну.

Эди не была в этом так уж уверена. Отец превращался из сухаря в неуступчивое и неподатливое существо, когда речь шла о нарушении приличий. Что он испытает к ребенку, законное происхождение которого даже не рассматривается как вероятное и у которого, кажется, даже нет свидетельства о крещении?

Лила угадала ее мысли.

– Ты ошибаешься, Эди. Он полюбит ее – полюбит, – потому что она дерзкая и бесстрашная. Совсем как ты.

– Я не бесстрашна.

– Большинство английских леди побоялись бы выйти за незнакомца и уехать в дебри Шотландии. Твой герцог не мямля. И все же ты ничуть не боишься вашего брака или Гауэйна, не так ли?

– Мне, возможно, следовало бы бояться. Сегодня я подумала, что чувствую себя так, будто вышла замуж за торнадо.

– Но ты ведь не боишься его, верно?

Эди проницательно уставилась на мачеху.

– Как я могу бояться его, если выросла с отцом? Отец притворяется человеком холодного логического рассудка. Но он на самом деле – сплошные эмоции.

Лила выпрямилась, продолжая раскачиваться.

– Ты тоже так считаешь? – вздохнула она и прислонилась щекой к спутанным волосам Сюзанны.

Разговор закончился, и Эди прокралась назад по каменным ступенькам, и прогулялась по саду. Потом она взобралась на холм и пошла той же тропинкой к открытым воротам замка. Тут она остановилась и оглянулась на башню. С этой высоты та выглядела приземистой.

Гауэйн верно поступил, сохранив ее. И им действительно нужно серьезно поговорить. Эди должна признаться мужу, что притворялась, будто получала наслаждение. Однако если она осуществит идеи Лилы насчет романтического вечера, возможно, и признаваться не придется. Десять дней прошло с тех пор, как они пытались в последний раз, и Эди надеялась, что больше больно не будет.

Так или иначе, притворяться ей не придется.

В тени стены рос бутень одуряющий. Стебли были очень длинными, росли вбок и переплетались друг с другом, образуя облако нежных белых цветов.

Эдит встала на колени и принялась собирать цветы, пока не набрала целую охапку. Они совсем не походили на цветы, купленные в лондонском Ковент-Гардене, с прямыми стеблями и ровными лепестками. Эти были буйными и дикими. Ее первые шотландские цветы.

Сначала Эди думала, что они не пахнут, но, если поднести их совсем близко к носу, ощущалась легкая сладость.

В последний раз оглянувшись на башню, она встала и прошла через ворота. Что теперь делать? Эди не так храбра, как считает Лила. Будь она храброй, сразу призналась бы во всем Гауэйну, ведь проблема кроется в ее неудачах.

По вестибюлю шел Бардолф, направляясь, вне всякого сомнения, в кабинет герцога. Остановившись, он сказал:

– Это не цветы, ваша светлость. Это сорняки.

Эди позволила молчанию затянуться ровно настолько, чтобы дать понять, что он переходит границы.

– Я была бы очень благодарна, если бы вы послали ко мне горничную с несколькими вазами. Я буду в своей спальне. О да, Бардолф, мою комнату нужно полностью обставить заново.

Он поклонился так скованно, что спина походила на столешницу.

– Я позову мистера Марси. Он заведует всеми нововведениями в замке.

– Так это мистер Марси распорядился устроить желтую комнату, голубую комнату и так далее?

– Да, ваша светлость.

– В таком случае он не годится. Уверена, вы сможете найти кого-то еще. Спасибо, Бардолф.

Эди начала подниматься по лестнице, наблюдая, как маленькие белые цветочки задевают ее одежду и падают на землю. Оказавшись в комнате, она сумела засунуть цветы в вазы, хотя стебли гнулись и изгибались в различных направлениях. Зато они привнесли нечто неординарное в стерильную голубизну комнаты.

Мэри вынула из сундуков всю одежду госпожи. И похоже, познакомилась с учителем французского, на которого теперь возложили обязанность обучать Сюзанну и музыке.

– Красив, как картинка, – трещала Мэри. – Длинные, связанные сзади волосы. Он сын маркиза, по крайней мере, так говорят.

Горничная умело сложила нижнюю юбку с оборками.

– Ему вообще не следовало работать. Тем более жить здесь на жалованье у шотландского герцога, чтобы учить музыке пятилетнюю девочку. Никто не думает, что мисс Сюзанна научится даже петь, не говоря уже о том, чтобы играть на инструменте, ваша светлость. Она злобная маленькая ведьма. Говорят, нарочно проливает молоко, чтобы позлить нянек. Что вы наденете к ужину?

– Платье цвета морской волны.

Эдит оставила все белые платья в Лондоне.

– Настоящая чесуча, – прошептала Мэри, благоговейно вынимая вечерний костюм. – Ваши волосы просто кошмар. Я снова подниму их и перевью жемчужными нитями.

Эди вздохнула и села. Целый день потерян.

– Завтра я буду репетировать все утро, – сообщила она Мэри. – Чтобы после завтрака меня никто не прерывал.

Горничная кивнула.

– Его светлость сказал, нужно поставить у вашей двери лакея, чтобы вас не тревожили.

– В этом нет нужды. Я буду играть в башне.

Мэри наморщилась.

– Бардолф сказал, что к башне никому нельзя подходить.

Она принялась расстегивать платье госпожи, а Эди все время смотрела на цветы, думая о том, что их согнутые под разными углами стебли напоминают изысканные музыкальные мелодии. Словно за стенами замка росла дикая, вольная музыка Шотландии…

Глава 30

Ужин обернулся кошмаром.

Эди и француз смеялись над сплетнями Лилы, которые Гауэйн находил довольно грубыми, хотя и не граничившими с откровенной вульгарностью.

– Судя по тому, что я слышала, – рассказывала Лила, – быть замужем за лордом Садихемом – все равно что быть христианкой, брошенной в Колизей на съедение огромному тигру. То есть, по моему мнению, он абсолютно примитивен. Бешеный. Я как-то была на званом обеде, где он при всех обвинил жену в том, что она влюблена в священника. Она всего лишь завела разговор с архиепископом Кентерберийским, и все, кто встречался с ним, знают, что нужно быть истинно преданным церкви, чтобы находить его привлекательным.

– Странное, необыкновенное и весьма агрессивное обвинение, – добавила Эди.

– Я тоже так считаю. Как выяснилось, леди Садихем позволила уважению к священничеству взять верх над моральными принципами, потому что несколько месяцев спустя исчезла с местным викарием, и, по последним сведениям, оба отправились в Америку, где, я думаю, обрели счастье.

Гауэйн не сумел изобразить хотя бы слабый интерес, тем более что на сердце тлели угли, а горечь пленкой затянула рот и глотку. Стоило только бросить взгляд на вошедшую в комнату Эди, платье которой подчеркивало линию ног и воздавало должное ее грудям взрывом оборок и лент…

А она повернулась к нему, улыбаясь. Быть женатым на Эди – все равно что броситься в бурное море. Один момент она была необъяснимо уклончива и недостижима, а в следующий – оказывалась в пределах досягаемости. А порой ее темно-изумрудные глаза были настороженными… Но тут Эди отвернулась, чтобы поздороваться с Лилой, и все, что теперь Гауэйн мог видеть, – изящный изгиб щеки жены.

Он впервые задался вопросом: может ли безумие быть наследственным? Что, если его отец испытывал нечто подобное к его матери, и, когда она сбилась с честной дороги, у него не осталось иного выхода, кроме как напиваться до беспамятства и спать с девицами из кабачка?

Хотя Эди, конечно, никогда ему не изменит. И все же Гауэйна терзало предчувствие, что он не сможет удержать ее рядом. Эди просто закроется в комнате – возьмет виолончель и исчезнет из его жизни.

Нет, это не значит, что Стантон хочет отобрать у нее инструмент. Но он не мог задушить в себе грызущую ревность. Гауэйн жалел, что его жена – музыкант. Если бы она была обычной женщиной, леди Эдит – молодой леди, которую, как ему казалось, он встретил на балу у Гилкристов: добродетельная, скромная девушка, которая не скажет лишнего слова.

«Но тогда она не была бы Эди», – осознал Гауэйн со вздохом.

Он сидел во главе стола, где сиживал его отец миллион раз, и молча наблюдал, как Эди и Лила обмениваются шутками с Ведреном, скрипачом. Этот человек, предположительно, родственник графа де Жанлиса, который, по слухам, встретил свою смерть на гильотине. Граф был, кажется, его дедом. И поскольку Ведрен к ужину облачился в черный бархат, очевидно, сумел вывезти из Франции кое-какие фамильные драгоценности.

Лила привлекла внимание Гауэйна выразительным взмахом руки.

– Этот желчный парень с усами, Бардолф, невзлюбил меня.

– Не может этого быть! – галантно воскликнул Ведрен.

Гауэйн заметил, что француз очень красив. Высок и строен.

– Вы играете на виолончели? – спросил Ведрен, наклоняясь к Эдит, и Гауэйн подавил инстинктивный порыв толкнуть его обратно на стул.

– Играю, – улыбнулась Эди, и при этом ее губы казались такими пухлыми и соблазнительными, что у Стантона голова пошла кругом. Какого черта он не переспал с сотней женщин, прежде чем идти к венцу? По крайней мере, сохранял бы какое-то самообладание.

И тут он сообразил, что Ведрен снисходительно улыбается Эди и что-то воркует насчет того, что может помочь ей усовершенствовать технику, хотя сам на виолончели не играет.

– У виолы да гамба[8] звук лучше, – уверенно заметил он.

Эди быстро развеяла заблуждения молодого человека, и они развели дискуссию на тему, в которой Гауэйн ничего не смыслил.

– Вот что происходит, когда сажаете за стол хотя бы двух музыкантов, – заметила сидевшая слева Лила.

Гауэйн увидел, что она улыбается ему с искорками в глазах, куда более привлекательными, чем ее обычное, призванное соблазнять поведение.

– Эди и ее отец способны говорить о музыке часами.

– Вы никогда не пробовали выучить их язык?

– Слишком поздно. Они учились много лет.

Лила замолчала, и Гауэйн расслышал слова Ведрена:

– Месье де Сент-Коломб.

И Эди, кивнув, ответила:

– Добавил седьмую струну к бас-вио…

– Видите? – продолжила Лила. – Они вернутся в царство нас, смертных. Рано или поздно. Это нечто вроде тайного общества.

Гауэйну не нравилось участие Эди в этом тайном обществе, особенно в обществе красивого молодого француза с заманчивой атмосферой трагедии, окутывавшей его подобно потрепанному плащу.

– Предпочитаю играть на свежем воздухе, – говорил Ведрен. – Моя самая большая радость – взять скрипку и идти в сад.

– Я никогда не думала о чем-то подобном. – Эди повернулась к Гауэйну и коснулась руки мужа. – Может, мы двое дадим тебе, Лиле и Сюзанне концерт завтра? В яблоневом саду, у подножия башни. Днем!

– Я буду занят, – отрезал Гауэйн, даже не задумавшись. Почему Эди считает, что он будет свободен для посещения завтрашнего концерта? Каждый час его дня расписан.

– А после ужина?

– Сомневаюсь, что мы будем достаточно хорошо видеть ноты в такое время, – сказал Верден. – Хотя когда-нибудь мы сумеем добиться и этого. Придется как можно лучше изучить манеру игры друг друга, чтобы играть без нот.

Будь он проклят, если позволит Эди изучить манеру игры другого мужчины! И ни один мужчина, кроме него, не увидит ее с инструментом между ног! Это абсолютно неприемлемо! Но Гауэйн скажет ей об этом позже, наедине.

– Лила, ты можешь быть нашей публикой, – продолжала Эди, улыбаясь мачехе. – Обещаю, мы обязательно сыграем «Даруй нам мир».

Ярость почти слепила Гауэйна. Что написала Эди в том письме, из-за которого мачеха последовала за ними в Шотландию?

При свете свечей волосы Эди превратились в темный мед, отливавший отблесками солнечного света, запертого внутри. Жемчужины в волосах блестели светлым серебром среди моря золота, превращая Эди в драгоценность. ЕГО драгоценность!

Гауэйн жаждал уложить ее в постель, запустить руки в густые пряди. Но что-то мешало ему осуществить свое желание. Казалось неправильным, что его удовольствие от близости с ней настолько ошеломляющее, подхватывает его приливной волной, хотя, открывая глаза, он видит, что Эди наблюдает за ним с едва заметным туманом облегчения в глазах.

Сначала нужно поговорить с ней. Завтра. С глазу на глаз.

Гауэйн чувствовал себя одиноким. А одиночество хуже ада.

После ужина Эди поиграла часа два и лежала без сна в ожидании Гауэйна. Но он не пришел.

Она краем уха слышала, как суетится камердинер в комнате мужа… потом – тишина. Она долго не могла заснуть.

Наутро Эдит оделась и поднялась в детскую. Посмотреть, действительно ли Лила спала на узкой кровати гувернантки. Она увидела, что мачеха сидит на полу, растрепанная, неумытая, и играет в солдатики.

– Здравствуйте, – сказала Сюзанна, поднимаясь и подходя к Лиле, словно Эди собиралась украсть ее. Очевидно, Лила и Сюзанна обожают друг друга. И со стороны первой это не имело ничего общего с материнской любовью по отношению к последней.

– Здравствуй, – ответила она девочке. – Если хочешь, можешь называть меня Эди.

Тем более что о «маме» не могло быть и речи.

Потом Эди присела на корточки и стала изучать расстановку солдатиков. Их было очень много. Похоже, Лила командовала красными мундирами. А Сюзанна – синими.

– Кто побеждает? – спросила она.

– Это третья битва англичан против шотландцев, – пояснила Лила, подавив зевок. – Каким-то чудом шотландцы постоянно побеждают.

Она обняла Сюзанну за талию таким естественным жестом, словно знала ее с рождения.

– Три битвы! – воскликнула Эди. – И ты каждый раз проигрываешь! Господи, Лила, мы, англичанки, способны на большее!

– Эта англичанка встала на рассвете, – с достоинством объявила Лила. – Естественно, силы Его Величества выиграли бы любое сражение, происходившее в темноте.

Лила никогда прежде не поднималась рано.

– Каково тебе без сигар?

– Постоянно хочу есть, – нахмурилась Лила. – С таким аппетитом я стану круглой, как репка.

Сюзанна закатилась смехом.

– Репка! Репка! – взвизгнула она и, очевидно решив, что Эди не представляет особой опасности, побежала к камину, у которого шила Элис.

– Ты действительно поднялась на рассвете? – спросила Эди. Она никогда не видела Лилу такой, как сегодня. Уставшей, но с блеском полного довольства в глазах.

– Полагаю, дети вообще рано встают, по крайней мере Сюзанна. Она разбудила меня, взобравшись мне на живот. Мой живот размером с добрую репу.

Сюзанна метнулась обратно и обняла Лилу со спины.

– Сюзанне безразличен размер твоего живота, – заметила Эди.

– Кто это? – вскрикнула Лила, и поймав упиравшееся тельце, начала щекотать. – Не это ли абсурдное создание, которое разбудило меня еще до рассвета?!

Эди предположила бы, что Сюзанна кричит от боли, но Лила, очевидно, считала иначе.

– Сегодня я попрошу Гауэйна об ужине вдвоем, – сообщила она.

Пальцы Лилы замерли.

– Блестяще!

Она освободила Сюзанну и малышка села рядом с солдатиками.

– Предлагаю шампанское. Вообще, Эди, тебе нужно хорошенько выпить. Оказаться навеселе.

– Что такое «навеселе»? – спросила Сюзанна, подняв голову.

– Это когда долго кружишься, а потом тебя шатает, – пояснила Лила, сажая девочку на колени, словно не могла перестать касаться ее. – Пойдем, ужасное дитя. Ты окончательно меня измотала. Я отказываюсь вести очередную битву.

– Ты так считаешь? – с сомнением спросила Эди.

– Помнишь тот вечер, когда мы поехали на бал к леди Шаттл?

– Конечно.

– Я выпила больше шампанского, чем следовало бы.

– И как? – хихикнула Эди.

– В тот вечер я забыла все свои тревоги насчет детей и просто веселилась. Если прекратишь тревожиться, все будет хорошо.

– Надеюсь. В любом случае мне нужно идти. Работать.

– Поиграй для него, – прошептала Лила. – Нет ничего более эротичного. Когда твой отец играет что-то только для меня, я просто таю.

Эди вернулась в маленькую гостиную, размышляя, не сыграть ли действительно для Гауэйна, но там уже стоял Бардолф, уведомивший, что его светлость желает ее видеть.

Она спустилась в кабинет мужа, где лакей с оплывшей физиономией сообщил, что ему необходимо убедиться, свободен ли его светлость, поскольку тот строго приказал его не беспокоить.

Через минуту оказалось, что Гауэйн имеет возможность увидеть жену. Поэтому она в сопровождении Бардолфа последовала за лакеем в комнату. Там уже были новый управляющий и мэры двух соседних городков.

Гауэйн извинился и отвел Эди в сторону. У визитеров хватило такта удалиться на другой конец комнаты, но Бардолф подошел к столу, стоявшему сбоку от стола герцога и сел. Отсюда он прекрасно мог слышать разговор.

Эди глубоко вздохнула: «Бардолф – не та проблема, о которой стоит говорить сейчас».

– Я вызвал… – Гауэйн осекся и одарил жену абсолютно очаровательной улыбкой. – Прости. Я хотел поговорить с тобой и обсудить сегодняшний дневной концерт.

Эди изумленно моргнула.

– Так ты сумеешь прийти! Великолепно!

– Боюсь, работы так много, что я не могу терять день. Но к делу, Эди. Я не могу позволить тебе играть на виолончели перед публикой, особенно в присутствии постороннего мужчины.

Эди была раздосадована, но не удивлена.

– У меня специальная накидка, сшитая по приказу отца. Она сделана из шелка в складку и полностью скрывает виолончель. Но дело в том, что истинного музыканта интересует, как я играю, а не как при этом выгляжу. Надеюсь, Ведрен именно такой музыкант, но, конечно, не узнаю наверняка, пока не услышу, как он играет.

– Прости, что огорчил тебя. Эди.

– Ты меня не огорчил.

– Рад это слышать.

Герцог снова адресовал ей ласкающую улыбку, намекающую, что он помнил, какое удовольствие доставляли их постельные игры. Ему.

– Ты не огорчишь меня, потому что я буду играть, когда и где хочу.

Эди едва не трясло от гнева, такого жаркого, что, казалось, все ее тело охвачено огнем.

Гауэйн прищурился. Она подняла руку до того, как муж успел что-то сказать:

– Возможно, ты чего-то не понял и считал, что отец диктовал мне обстоятельства, при которых я играла. Но этого не было. Я делала ему честь, соглашаясь на его желание не видеть дочь играющей на публике. Меня просили репетировать с девушками Смайт-Смит, и я отказалась. Хотя это было не единственной причиной моего отказа.

– Я был бы более чем благодарен, если бы ты пришла к такому же соглашению со мной.

– Соглашение, Гауэйн, подразумевает согласие. Я не согласна выполнять твои распоряжения. Собственно говоря, учитывая твою самонадеянность, я вообще не соглашусь принять никакие правила. Ты должен руководствоваться моими приоритетами, и если я решу пригласить всю семью Смайт-Смитов сюда и устроить концерт в ближайшей мэрии, то так и сделаю!

Гауэйн застыл, словно пораженный молнией, и это показалось Эди зловещим знаком. Она ненавидела ссоры. Мало того, старалась ни с кем не спорить. Но тут другое. Она должна постоять за себя. Он старается ограничить ее в праве играть. Для нее это самое важное в жизни. Музыка – это ее душа.

– А если бы я посетил концерт сегодня днем?

Его губы едва двигались.

Эди практически чувствовала заинтересованный взгляд Бардолфа, впивавшийся в ее лопатки.

– Буду счастлива тебя видеть.

– Но не согласна на мою просьбу не играть в присутствии других мужчин.

– Просьбы я не слышала. Зато слышала приказ, – заметила она.

– Пожалуйста, воздержись играть в присутствии других мужчин.

– Я не стану выступать на публике, если ты того желаешь.

– Спасибо.

Лицо Гауэйна было бесстрастным, но когда Эди взглянула в его глаза, ей вспомнилось озеро, покрытое льдом.

– Ты волен послушать концерт, поскольку, как я понимаю, волнуешься, что я…

Что?! Неужели Гауэйн вообразил, что она будет флиртовать с этим молодым французом? Отбросит виолончель и займется тем, что находит не только болезненным, но и неприятным?

Его взгляд стал еще более жестким.

– Я бесконечно доверяю тебе. Но мне не нравится тот факт, что твой партнер получит возможность смаковать свою похоть каждый момент вашей совместной игры.

Эди покачала головой, но неожиданно ощутила нечто вроде сочувствия к мужу.

– Ты не понимаешь, что такое дуэты. Я буду играть только с истинным музыкантом. Не проговори я с Ведреном два часа прошлой ночью, мне бы в голову не пришло с ним играть. Уверяю, он будет думать о музыке. Не о моей позе. Сегодня мы будем репетировать в саду, если захочешь присоединиться к нам, буду рада, – добавила она и, повернувшись, присела перед всей комнатой в реверансе, после чего выбежала за дверь.

Но ушла Эди недалеко. Миссис Гризли поймала ее, потащила в гостиную и стала бомбардировать вопросами. Прошло два часа. К ним присоединился Бардолф и пятнадцать минут повествовал о бельевом чулане в горном поместье около Комри: там завелись мыши.

Мыши?

Мыши были всюду. Но Эдит удалось внушить Бардолфу простую истину: мыши – это его забота.

Прошел еще час, прежде чем Эди поняла, что если не организует управление домом как следует, у нее никогда не будет времени поднести смычок к струнам. Очевидно, такое большое хозяйство вести нелегко.

И Эди постоянно думала о том, что сказал Гауэйн. Она не должна играть в присутствии мужчин. Это повергало ее в ярость, которой доселе она не ведала.

К тому времени как Бардолф позвал ее к обеду, Эдит была почти уверена, что слуги теперь поняли, как отныне будет вестись хозяйство.

А Гауэйн тем временем оставил всех посетителей и коротко переговорил с Ведреном. Уже через две минуты тот понял, что стоит ему опустить глаза ниже шеи герцогини, герцог просто его прирежет.

– Я бы и не сделал ничего подобного, – ответил француз и в оправдание добавил: – Когда музыкант играет, он думает только о музыке, ваша светлость. Хотя, конечно, сосредоточенность зависит от музыкальных способностей партнера.

В словах содержался легкий намек на то, что он так же не был уверен в таланте Эди, как она в нем. Оба были чертовски высокого мнения о собственных способностях.

Гауэйн взглянул в негодующие глаза молодого француза и понял, что тот не представляет угрозы его браку. Он вообще не думал об Эди, как о женщине: музыканты жили другими критериями.

– Верно, – сказал он, протягивая руку. – Предлагаю самое искреннее извинение за то, что оскорбил вас.

Молодой человек взял руку герцога, хотя не сразу. По какой-то причине Гауэйну это понравилось больше всего. Ведрен был готов покинуть замок, хотя отчаянно нуждался в деньгах.

– Сколько мы платим вам? – спросил он.

Ведрен вспыхнул, но назвал сумму. Должно быть, молодого человека задевала необходимость работать.

Гауэйн кивнул.

– Отныне мы удваиваем ваше жалованье.

Брови Ведрена сошлись.

– Почему, ваша светлость?

– В каждом замке должен быть музыкант, – пояснил Гауэйн.

Француз выпрямился и уставился в плечо Гауэйна.

– Я бы повел себя не как джентльмен, если бы не указал, что вы бесчестите герцогиню.

– Каким это образом?

– Предполагаете самые низкие поступки. Ее светлость – воплощение всего благородного и добродетельного.

Гауэйну стало еще легче. Он приобрел служащего, обладающего нужной степенью почтения к его жене.

– Вот погодите, пока женитесь сами.

– Я буду безоговорочно верить жене, – холодно отчеканил француз.

– Как верю я, – кивнул Гауэйн.

Он не был уверен, чего ожидать, когда вышел из кабинета и направился в столовую на второй завтрак. Очевидно, тут произошла ссора. Бардолф (небывалая наглость!) перебил его, чтобы принести жалобу. Гауэйн отрезал, что отныне домашнее хозяйство – сфера влияния герцогини.

Затем Гауэйн встретил Лилу.

– Вы действительно спали в детской? – спросил он.

– Да, и ваши слуги спят на чертовски жестких матрацах, Гауэйн. Мне пришлось потребовать от Барлампса другой матрац, иначе я не смогла бы сегодня распрямиться.

– Бардолфа, – поправил Гауэйн.

В утреннюю комнату вошла Эди и поздоровалась с мужем. На лице не осталось ни малейших следов того раздражения, которое вызвала их предыдущая беседа. Собственно говоря, ее лицо вообще ничего не выдавало, что весьма раздосадовало Гауэйна. Он умел скрывать свои чувства, но не ценил подобного качества в жене.

– Как прошла встреча с миссис Гризли? – спросил он, когда они сели.

Эди улыбнулась лакею, предлагавшему ей сырный пудинг.

– Я уволила ее.

– Что?!

Он в жизни не ожидал, что жена выбросит на улицу экономку, занимавшую этот пост вот уже десять лет. Не то чтобы миссис Гризли была особенно симпатичной или особенно умелой, но она не крала серебро.

Лила тем временем втянула Ведрена в разговор.

– Почему ты уволила ее? – спросил Гауэйн, напомнив себе, что брак требует разделять власть, по крайней мере в домашнем хозяйстве.

– Она не способна принимать решения самостоятельно, – невозмутимо ответила Эди. – Считает, что должна постоянно спрашивать указаний у меня, и потребовала, чтобы я каждое утро проводила с ней по два часа. Я сказала, что буду счастлива уделить ей несколько минут вечером, но не желаю, чтобы мне мешали днем. Она была крайне расстроена этим. Ты действительно ежедневно беседовал с ней по часу или больше?

Гауэйн кивнул.

– Экономка должна отчитываться перед агентом, если желает перечислить все, что сделано за день, – заявила Эди, разрезая ростбиф. – Твое время слишком ценно, чтобы тратить его на обсуждение того, правильно ли сохнет выстиранное белье. И, откровенно говоря, мое тоже.

Губы Гауэйна дернулись в подобии улыбки. Хотел бы он стать свидетелем этой беседы!

– В конце концов мы согласились, что будет удобнее, если я найду кого-то, способного работать в той манере, к которой привыкла я. Миссис Гризли была сильно взволнована, что только подтвердило правильность моего решения. Не выношу людей, которые в гневе повышают голоса.

Что тоже вполне разумно.

– Ты уволила кого-то еще? – осведомился он.

– Двух горничных с верхнего этажа, судомойку и лакея.

– Ты велела Бардолфу найти замену?

– Нет. Я совершенно уверена, что он сделает это сам, без моей подсказки. Но я приказала дать всем солидное выходное пособие. Утро пропало зря, но отныне я ожидаю от слуг большей самостоятельности.

Интересно, что такого ужасного сделал лакей? Но Гауэйн решил, что ответ ему ничего не даст.

– Надеюсь, дальнейшее поощрение с моей стороны не понадобится.

Эди улыбнулась мужу без следа раздражения во взгляде. Словно утренней ссоры вовсе не произошло.

– Ты, возможно, посчитаешь меня упертой, но в свое извинение скажу, что я постигала уроки домоводства на примере Лилы.

Она коснулась руки Гауэйна, и укол жара распространился от ее пальцев.

– В доме все уладится, как только они узнают мои привычки.

Гауэйн подумал, что к тому времени штат слуг сменится полностью, но, как сказала Эди, это проблема Бардолфа.

После второго завтрака Эди поднялась наверх, порепетировать, а Гауэйн пригласил Лилу к себе в кабинет. Она бродила по комнате, критически поглядывая на огромные стопки папок на письменном столе Бардолфа.

– Мне кажется, что вы и Сюзанна очень подружились, – сказал Гауэйн.

Лила развернулась. Он впервые увидел, насколько она может быть серьезна.

– Я люблю Сюзанну, – решительно объявила она, приближаясь к нему. – Я…

Герцог поднял руку:

– Согласен, что вы именно тот человек, которому можно доверить заботу о Сюзанне.

– Я не хочу быть просто ее няней, – твердо ответила Лила. – Я ее мать.

– То есть вы хотите удочерить ее?

– Конечно.

Он немного подумал. Мать даже не потрудилась рассказать ему о ребенке, но даже если и так…

– Мне станет крайне неловко, если не я буду нести расходы на ее образование, одежду и тому подобное. – Он поколебался. – И я не хочу окончательно терять ее.

Лила улыбнулась широкой великодушной улыбкой, без намека на кокетство.

– Как такое может быть? Эди – одна из самых моих любимых людей в мире, и та, которую мой муж любит больше всего на свете. Уверена, видеться мы с вами будем часто.

– Прекрасно. Мы можем уладить все формальности, когда прибудет лорд Гилкрист. – Губы Лилы сжались. – А если он не нанесет нам визит в ближайшем будущем, я отошлю ему бумаги, – добавил Гауэйн.

Напряжение в глазах Лилы немного ослабело. Она обняла зятя.

– Теперь мы семья. Это просто свяжет нас еще больше.

– Конечно, – кивнул Гауэйн. – Уверен, Эди разделит наши чувства.

Улыбка исчезла с лица Лилы.

– Вы поговорили с ней, прежде чем просили меня позаботиться о Сюзанне, не так ли?

Герцогу не понравился тон вопроса.

– Уверяю, Эди не станет протестовать против моего выбора опекуна для Сюзанны.

– С Эди нужно посоветоваться. Только вчера ей предстояло стать матерью Сюзанны, а теперь вы отдаете ребенка?

– Думаю, мы оба можем признать, что Эди не проявила большого рвения к вопросу об уходе за Сюзанной. Кстати, она уведомила меня письмом, что пока не хочет детей. Так что я не посчитал это удивительным.

– Эди станет чудесной матерью! – отрезала Лила.

– Но нужно быть слепым, чтобы не видеть, как вы с Сюзанной полюбили друг друга.

Лила снова улыбнулась.

– Еще бы! Мое сердце разбилось, когда я узнала, что не могу иметь детей. Но теперь я только и думаю о том, как рада, что все так случилось! Будь у меня свои дети, я бы не смогла приехать в Шотландию и никогда не встретила бы Сюзанну.

Гауэйн не любил выставлять напоказ свои чувства, но даже он замечал, когда требовалось что-то, кроме чопорного поклона. Поэтому он позволил Лиле еще раз обнять себя, и это оказалось не столь неприятно, как он себе представлял.

Лила отстранилась.

– У меня для вас подарок, – сказала она, протягивая ему книгу. – Любовная лирика. Этот сборник сейчас очень в моде, все его читают. Я подумала, что, если уж вы цитировали «Ромео и Джульетту» в совершенно возмутительном письме, которое послали Эди это вам понравится.

Стихи…

Гауэйн резко вскинул голову.

– Считаете, что я должен писать жене стихи?

Лила нахмурилась.

– С чего бы мне предлагать нечто подобное? При всем моем уважении, герцог, вы не кажетесь мне обладателем поэтического таланта.

– Прошу прощения, – пробормотал Гауэйн, поворачивая в руках книгу. – Конечно, вы имели в виду не это.

– В любом случае Эди совершенно равнодушна к поэзии.

– Правда?

Лила кивнула.

– Гувернантка пыталась вбить кое-какие стихи ей в голову, но она совершенно бездарна к письменной речи.

– Она?!

– Думаю, это имеет что-то общее с ее любовью к музыке. Эди равнодушна к чтению. Но обожает слушать, когда стихи ей читает кто-то другой.

– Конечно. Она предпочитает звуки.

Книга была переплетена в кожу с золотым обрезом. На обложке блестели золотые буквы: «Поэзия для одинокого вечера».

– Хорошо, – кивнул Гауэйн, думая о том, что почти не находит времени поцеловать собственную жену, не говоря уже о чтении стихов.

Он отложил книгу и взялся за работу. Но когда управляющий горного поместья опоздал к назначенному часу, Гауэйн, вместо того чтобы заняться сотней ожидавших его дел, снова взялся за книгу.

Пропустил сонеты Шекспира, которые знал наизусть. Многие стихи были написаны человеком, по имени Джон Донн, обладавшим, по крайней мере, чувством юмора.

Я стал двойным глупцом:

Люблю и говорю о том

В своей поэзии унылой…[9]

Гауэйн усмехнулся и перевернул страницу.

Следующее стихотворение он перечитал четыре раза. Пять. В нем поэт призывал солнце не вставать и не будить любовников:

Свети сюда – и долг твой совершен!

Здесь для тебя вселенная открыта:

Постель – твой центр, круг стен – твоя орбита![10]

Элемент, отсутствующий в браке Гауэйна, был здесь, напечатанный черным по белому.

Она – все царства, я – все короли,

Одни мы в мирозданье…

Стантон огляделся с унылым чувством безнадежности. Если он и король, Эди – не его царство. Не его владения. Он король земли и почвы маленьких деревень и полей пшеницы. Но не повелитель женщины, неуловимой как ветер. Гауэйн потерпел крах в их постели, и его сердце сжимала боль осознания этого факта.

Позже он выглянул из окна и увидел концерт. Лила и Сюзанна сидели на голубом одеяле и смотрелись яркими цветами. Эди расположилась на стуле с прямой спинкой, спиной к замку, а Ведрен стоял справа, со скрипкой под подбородком.

Даже с такого расстояния он видел, как покачивается тело Эди в такт музыке. И он видел, что Ведрен стоит под углом, почти спиной к ней, вероятно, глядя на пюпитр с нотами. Он, возможно, решил, что его хозяин совершенно безумен, но все-таки сдержал слово.

Сердце Гауэйна заколотилось. Один из его управляющих что-то говорил, но слова не имели смысла. Он выхватил документы об опеке над Сюзанной, приготовленные Дживзом.

– Джентльмены, – объявил он, круто разворачиваясь, – прошу простить. Мне нужно на несколько минут отлучиться. Я сам отнесу бумаги леди Гилкрист.

Минутой спустя он уже сбегал по холму, но обходил деревья так, чтобы никто его не увидел. Лицо Ведрена сияло той же неземной радостью, что и лицо Эди.

В этот момент француз поднял смычок и сказал:

– До-диез на открытом воздухе звучит совсем иначе.

«Что бы это значило?» Но Эди, конечно, знала.

Она дернула струну и одна нота долго дрожала в воздухе, прежде чем замереть.

– Я ясно слышу, что вы имеете в виду.

Ведрен перевернул страницу нот на пюпитре, который обычно стоял в библиотеке и гнулся под тяжестью фамильной библии Кинроссов, и кивнул.

Они снова заиграли. Медленные нежные ноты, издаваемые смычком Эди, вели вторую мелодию, звучавшую как морской прибой. Стоило звуку замереть, как его подхватывала скрипка, и все же он не замолкал полностью. Мгновение спустя он поднимался снова. По контрасту с этими звуками скрипка казалась детской считалкой: словно ребенок поет тоненьким голоском.

Выражение лица Эди…

Гауэйн повернулся и пошел назад еще до того, как мелодия закончилась. Впервые в жизни он понял, что человек может просто сдаться, оставить прежнюю жизнь и уйти от жены. Он мог бросить замок и перестать быть герцогом. Он мог идти дальше, пока ревность в сердце не смолкнет, и выражение лица Эди не вывернет наизнанку его сердце.

Вернувшись в замок, он вручил Бардолфу бумаги для леди Гилкрист и велел проследить, чтобы их подписали. Ему не слишком нравилось, что Сюзанна будет воспитываться как англичанка. Но их мать не проявляла ни малейшей любви к детям, так что национальность явно значит меньше по сравнению с любовью Лилы.

Позже дворецкий уведомил герцога, что ее светлость потребовала ужин наедине в ее спальне.

Но вскоре, наконец, прибыл управляющий горного поместья. Гауэйна задержала сломанная ось. Пришлось ему попросить Бардолфа уведомить герцогиню, что он придет поздно.

Но даже он был потрясен, когда поднял голову и увидел, что уже десять вечера.

Бардолф неловко отвернулся, когда Гауэйн вышел из кабинета с книгой стихов в кармане. Очевидно, агент некоторое время терся за дверью.

– Боюсь, ужин остыл, но ее светлость не хотела, чтобы я подогрел его, потому что продолжала играть.

«Похоже Бардолф тоже кое-чему учится», – сообразил Гауэйн. Эди каким-то образом вселила страх Божий в его ворчливого агента.

Глава 31

Эди играла что-то тихое и нежное, и когда Гауэйн поднялся по лестнице, услышал выплескивавшуюся в коридор мелодию.

Герцог прибавил шагу, подгоняемый чувством вины. Она ждала по крайней мере два часа. Возможно, три. Гауэйн не помнил, когда Бардолф впервые спросил его, готов ли он завершить работу на сегодня.

Такова жизнь аристократа. Эди просто придется смириться с этим. Как смирился он. Альтернатива – стать распутным герцогом, каким был отец, казалась немыслимой.

Все же она, возможно, рассердится. Дамам не нравится, когда их планы нарушают.

Гауэйн вошел в спальню и замер. Комната преобразилась. Голубые стены завесили шелком цвета шафрана, который словно переливался при свете свечей. А свечи были повсюду: на столах, на каминной доске, на подоконнике. Яркий свет оказался ненужным, потому что Эди не пользовалась нотами.

Ее глаза были закрыты. Она играла нечто столь тихое и мягкое, что создавалось впечатление, будто она просто напевает. Гауэйн слушал, не двигаясь, стоя спиной к двери. А ноты взмывали и замирали, точно некий гигант тихо их выдыхал, точно каждая нота была падением капли на каменное дно ручья.

Наконец, он вошел в комнату, вынул из кармана книгу, отложил и сел на стул. Эди не открыла глаз, но, конечно, поняла, что он здесь.

Музыка, казалось, уносила напряжение дня. Уносила его в другой мир, далеко от цифр, отчетов и акций, рождая в нем чувство, появлявшееся только случайно, когда он стоял в горном озере и ловил рыбу. Это были его счастливейшие моменты…

Но и сейчас Гауэйн был чертовски счастлив.

Даже при всех проблемах в постели между ними была некая глубокая связь. Нить, натянутая так туго, что казалась неразрывной.

Смычок мелькал все быстрее. Похоже, Эди уже играла что-то другое. Менее меланхоличное.

Когда она подняла смычок, он спросил:

– Ты играла это аллегро?

– Да.

– А первая мелодия была в темпе ларго. Последняя написана Вивальди? – снова спросил он, выговаривая новые слова, которые только начал хранить в памяти.

– Совершенно верно! – просияла Эди. – Вивальди я выучила еще в детстве.

– Мелодия звучит так, словно он пытался уловить и записать птичью песню.

– Какая прелестная мысль!

Она отложила смычок и подняла инструмент.

Гауэйн немедленно вскочил и потянулся к виолончели.

– Осторожно! – вскричала Эди, но тут же смущенно улыбнулась, когда муж осторожно положил виолончель на мягкую подкладку футляра.

– Я люблю виолончель и не перенесу, если она вдруг поранится.

Эди сказала «поранится». Словно речь шла о живом существе.

– А есть разница между этой виолончелью и другой?

– Разумеется. Моя была изготовлена Руджери. Мы с отцом считаем его лучшим мастером виолончелей в мире.

– Она очень дорогая?

Эдит назвала сумму, от которой у Гауэйна отвалилась челюсть.

– На эти деньги можно купить дом в самом модном квартале Лондона!

– Поэтому я так боюсь за нее. И поэтому она путешествует в футляре с мягкой подкладкой.

– Я должен был что-то заподозрить, когда Бардолф уведомил меня, что для виолончели требуется специальный экипаж.

– И лакей, чтобы удерживать ее от падения во время путешествия, – кивнула Эди. – Быть музыкантом – недешевое дело. Но думаю, мы некоторое время не будем путешествовать. – Она взглянула на него, улыбаясь глазами. – Должна предупредить тебя, Гауэйн, что могу провести остаток жизни, играя на свежем воздухе. В саду. Там так тихо, если не считать журчания воды, и акустика превосходна. Все, о чем я мечтала.

Все, о чем она мечтала?

Эди взяла бокал с шампанским и сделала глоток.

– Можно дать бокал и тебе? Я думала, что стоит отпраздновать… приезд домой.

Эдит налила шампанского и мужу. Он взял бокал, но поставил на стол, не попробовав, и начал целовать жену, наслаждаясь ее вкусом. Плоть уже восстала. Последние дни Гауэйн жил в постоянном состоянии готовности. К тому времени, как он отстранился, глотая воздух, Эди трепетала в его объятиях и издавала тихие сдавленные звуки.

– Тебе нужно поесть, – прошептал он, проводя зубами по ее стройной шее.

Она отстранилась.

– Нет.

– Нет?

Эди отказывается от остывшей еды или вообще от ужина?

В ее глазах плескалась очаровательная неуверенность, которую Гауэйн попытался убрать поцелуями.

– Я не хочу следовать плану, – сказала она.

– Вот как, – пробормотал он, вспоминая их брачную ночь. Он еще крепче сжал ее в объятиях, провел рукой по великолепной округлой ягодице. – В этом случае, миледи, не возражаешь, если мы проложим обходной маршрут к ужину через нашу постель?

– Думаю, тебе стоит выпить шампанского, – нелогично заметила она. Пошарила, и отыскав свой бокал, осушила содержимое одним глотком.

Гауэйн не любил шампанского. Это вино словно вцеплялось ему в горло. Он не мог понять, почему кому-то оно нравилось… но, впрочем, он отрицательно относился почти ко всем видам спиртного. Однако сделал глоток.

Эди подняла бутылку и вновь наполнила бокал. Герцог наблюдал за ней и удивлялся. Похоже, не у него одного имелся план интимной жизни.

Впрочем, если повезет, ее план окажется лучше его.

Когда Гауэйн повернулся, ее глаза уже блестели от вина.

– Я думала поиграть для тебя. Только для тебя, потому что ты сегодня днем не смог прийти.

– Я бы с удовольствием послушал.

– Но я забыла, а теперь моя виолончель в футляре.

– Я буду счастлив достать ее для тебя.

– Спасибо, – просияла Эди приканчивая второй бокал. Или это уже третий?

Герцог взглянул на бутылку, но стекло было таким толстым, что трудно сказать, сколько шампанского осталось. Дворецкий, возможно, откупорил для нее бутылку часа три назад.

Эди подвинула стул, поставив его прямо перед диваном.

– Сядь сюда, – показала она. Он сел.

– Ты забыл свое шампанское! – воскликнула Эдит. Протянула мужу бокал и неожиданно поняла, что ее собственный пуст.

Не успев сообразить, что делает, он вскочил и перехватил ее руку:

– Не надо. Пожалуйста, не надо.

Он мысленно выругался, расслышав умоляющие нотки в своем голосе. Этот брак превращает его в сущее дитя, заставляет молить о том, чего он не может иметь.

– О… ты думаешь, я уже навеселе? – спросила Эди.

– Совершенно верно.

Она села на стул и потянулась к виолончели.

– Хорошо. Упс…

Эдит икнула раз, другой, прежде чем сжать виолончель.

– Не подержишь это?

Гауэйн уже стоял, потому что встала леди, – правило, вбитое в него с детства. Дерево виолончели было атласно-гладким, таким же гладким, как кожа Эди.

Она развязала завязки пеньюара и отбросила, оставшись в ночной сорочке из тонкого батиста, с лифом, отделанным кружевом. В вырезе виднелась соблазнительная грудь. Кружево падало со всех сторон ее бедер, как лента на лучшем торте, который Гауэйн когда-либо видел. Бедра такие пухлые, роскошные и…

– Можешь подать мне виолончель?

Голос жены вывел его из транса. Он подал ей виолончель.

Эди расставила ноги шире, и Гауэйн едва не ринулся вперед и не попросил отложить концерт, но вместо этого медленно опустился на диван, пока она правильно ставила инструмент.

– Я никогда раньше не играла в таком виде ни перед кем, – прошептала она.

– Чертовски надеюсь, что нет.

Ее улыбка стала шире.

– Что бы ты хотел услышать?

– Что-нибудь покороче.

Гауэйн не мог оторвать взгляд от ее ног, между которыми стоял инструмент. Ничего более эротичного он в жизни не видел.

Эди всегда преображалась, когда играла. Но это было другое преображение. Не только благодаря музыке, но и благодаря ему.

Она поглядывала на него из-под опущенных ресниц, пока играла что-то задорное, отчего пальцы плясали на струнах.

И тут Гауэйна осенила идея. Он снял камзол и галстук еще у себя в кабинете, а теперь встал и принялся расстегивать жилет.

Глаза Эди раскрылись чуть шире, но она продолжала играть, даже когда он стащил рубашку через голову. И ошиблась, когда он нагнулся, чтобы стянуть сапог. Он запомнил, как каскад нот спускался вниз, и тут Эди взяла не ту ноту.

У него сложилось отчетливое впечатление, что жене нравились его мускулы. Поэтому Гауэйн снова наклонился, на этот раз медленнее, изогнувшись как римская статуя, чтобы стянуть второй сапог и скатать чулки. Эди наблюдала… играя уже далеко не в темпе аллегро.

Теперь комната погрузилась в полумрак, поскольку некоторые свечи почти догорели. А последний дневной свет середины лета уже давно погас. Гауэйн положил руки на пояс.

Смычок поднялся, и последняя нота вышла слишком короткой. В наступившей тишине он услышал стук дождевых капель по оконным стеклам.

– Господи боже, – сказал он, расстегивая пуговицы панталон, и встречая взгляд Эди. – Эта нота должна была длиться дольше, верно?

– Откуда ты знаешь? – удивилась она, но ее взгляд вернулся к рукам мужа. Он расстегнул другую пуговицу и немного спустил панталоны, показав свой мускулистый живот.

– Эту мелодию ты играла с отцом.

Ноты отложились в его памяти, как и все, что он хотя бы раз читал или слышал.

– Ты так хорошо помнишь музыку, услышав ее всего однажды?

Гауэйну пришлось с трудом стаскивать панталоны с той части тела, которая едва в них помещалась. Но теперь он ощутил себя странно свободным, стоя голым перед женой. Никаких слуг. Только они двое.

Эди поднялась и подтолкнула к нему виолончель. Он уложил инструмент в футляр. Она повернулась к зеркалу и стала вытаскивать шпильки из волос. Он подошел сзади и сжал ее груди.

Водопад волос хлынул вниз, по его рукам.

– Боже, какие у тебя волосы! – прошептал он.

Эдит уронила шпильки, и они со звоном рассыпались по древнему деревянному полу. Руки Гауэйна были теплы, она откинулась на его грудь и подняла глаза.

– Несколько раз я подумывала обрезать их.

– Никогда не обрезай их. Обещай мне, Эди!

Она поколебалась, сводя брови.

– Что, если я хочу их обрезать?

Герцог крепче прижал жену к себе, сознавая, что не может владеть ей. Она сама себе хозяйка. Он не мог…

– Забудь, что я сказал это.

Он нагнул голову и лизнул ее щеку: откровенная ласка. Его пальцы распластались на ее груди.

– Могу я отвести вас в постель, мадам Жена?

Эди улыбнулась. Их глаза встретились в отражении.

– Да, пожалуйста.

Пока она будет говорить «да» в нужный момент…

На протяжении их короткой супружеской жизни они любили друг друга четыре раза. Гауэйн уложил Эди на постель, думая о том, что в пятый раз все должно быть иначе. Лучше.

Она сразу принялась извиваться, отбрасывая руки мужа.

– Хочу шампанского, – объявила она. И держа очередной бокал, взглянула на него сквозь густые ресницы и сказала:

– Я бы хотела, чтобы ты тоже лег.

– Что?

– Сюда.

Она показала на кровать.

– На спину. Ты мой муж, так что…

Эди рассмеялась бы при виде его лица, но все было слишком серьезно. Она снова пригубила шампанского, надеясь, что Лила окажется права. Голова шла кругом, и это, должно быть, хорошо.

«Только расслабься, – твердила она себе. – Только расслабься».

Но сначала… На секунду ей показалось, что Гауэйн этого не сделает. Он был самым властным человеком из всех, кого она знала.

Но он лег на спину, вот только лицо стало абсолютно бесстрастным.

Она подползла к нему и поцеловала в губы.

– Мне не нравится выражение твоего лица, – сообщила она.

Да, шампанское, определенно помогает.

– О чем ты?

– Иногда в твоих глазах ничего не отражается. Уверен, что не хочешь шампанского? Очень вкусно.

Он прищурился.

– Нет!

Слово вырвалось с каким-то волчьим рыком, и Эди тут же вспомнила о его вечно пьяных родителях.

– Ладно, – согласилась она, отставив бокал. – Теперь я хочу узнать, что ты хочешь.

– Что?

Гауэйн приподнялся на локтях, неверяще глядя на жену.

– Да все, что хочешь! Если позволишь коснуться себя, я уже на седьмом небе.

Эди почти пожалела, что выпила пятый стакан, потому что мозг работал не так, как надо бы.

– Ну… хорошо.

Он легонько потянул жену за руку.

– Что если мы сделаем наоборот?

– Как это?

Его грудь была перед ней, и она провела пальцами по мышцам.

– Что нравится тебе?

Она вдруг снова оказалась на спине. Руки, захваченные Гауэйном, были подняты над головой.

– Мне не нравится, когда меня так держат, – нахмурилась Эди.

– Черт!

Гауэйн отпустил ее.

– Но если ты так хочешь… – добавила она, ощутив внезапное возбуждение.

Он наклонил голову набок:

– Дело не в том, что хочу делать я. На этот раз – все для тебя.

– Верно, – кивнула Эди. – Я хочу дать тебе дорожную карту.

Гауэйн присел, глядя на обольстительное нежное тело жены. Потребовалась каждая капля самообладания, чтобы не упасть на нее и усыпать все ее тело поцелуями.

– Скажи, что мне делать, сладкая моя?

К его ужасу глаза жены наполнились слезами.

– Не знаю. Забыла спросить. Ты был первым, сам знаешь.

Он сжал ее лицо ладонями и поцеловал.

– Знаю, – прошептал он. – Знаю.

Брачная ночь была одним из самых значительных моментов его жизни. Хотя… все прошло бы лучше, не будь Эди так больно.

Она так чувственно выпятила нижнюю губку, что Гауэйн не выдержал и снова ее поцеловал.

Они на время забыли о дорожной карте, но потом он вернулся к заданному вопросу.

– Не знаю, – честно ответила она.

Его губы растянулись в медленной улыбке.

– Эксперименты – один из моих любимых способов времяпрепровождения. И я уже знаю кое-что о тебе.

– Правда?

Он кивнул.

– Вот это тебе понравится.

Гауэйн потер ее соски большими пальцами. Она охнула.

– Разве я неправ?

Эди не пыталась ответить, пока он делал это, так что он на мгновение замер и сказал:

– Эди.

– Да? – выдохнула она. – Мне это нравится.

Он нагнулся и… да, ей это понравилось.

Оказалось, что ей очень нравится все, кроме того момента, когда он лизнул ее под подбородком. И она принялась упрекать его, когда он лизнул ее подмышку.

– А я обожаю подобные вещи, – прохрипел он. – Ты пахнешь так хорошо. Как экстракт Эди. Мой самый любимый запах в мире.

– Фи! – вскричала она отстраняясь. – Прекрати!

Но эксперимент нужно было довести до конца, поэтому он продолжал лизать, целовать и покусывать ее от шеи до самого живота. Потом развел ее ноги, воскресил в памяти ее бедра, обхватившие виолончель, прежде чем прижаться губами к пухлой нежной плоти.

Гауэйн целовал Эди там и раньше, но делал это, пытаясь убедиться, что она готова. Дорожная карта – не для него. Для нее.

Каждый раз Эди, когда чувствовала крохотный импульс стыда, угрожавший снова заставить ее думать слишком много, позволяла шампанскому утащить ее обратно, в приятный мир бездумья. То, что делал Гауэйн, было так хорошо, что дыхание со всхлипом вырывалось из ее груди. И тут он согнул ее ноги в коленях так, что она оказалась совершенно беспомощной, и, боже, кажется, видел все, и не…

Он рычал, хрипло и тихо, и когда она осторожно взглянула в его сторону, увидела, что его плоть все еще стоит. Значит, он желает ее, хотя и делает все это.

Эди впервые почувствовала себя пустой, словно нуждалась в том, чтобы он ее заполнил. Она потянула его за плечи, но он не обратил на это внимания.

Все это время внизу живота скапливалось чувство… пока Эди не задвигалась неустанно, словно в лихорадке. Гауэйн погладил ее живот… ниже… проник в ее лоно длинным пальцем.

Она взвизгнула и выгнула спину. Этого оказалось недостаточно, поэтому она всхлипывала и молила его, пока он не присоединил к пальцу еще один, и сделал что-то своим языком, отчего ее руки упали с его плеч.

Минуту спустя вспышка жара прокатилась по Эди подобно приливной волне, всепоглощающей, волшебной, ужасающей – все одновременно. Эди услышала собственный крик, гортанный и грубый, и это даже немного ее испугало.

Но этого нельзя было избежать. Нельзя остановить. Ощущение распространилось от кончиков пальцев ног и утащило ее в бурю сладостной боли, которую приветствовало ее тело. Наконец, Эди освободилась, тяжело дыша, с мокрым от слез лицом.

Пальцы Гауэйна выскользнули из нее, и она снова содрогнулась. Потому что хотела большего.

Ни о чем не думая, она села и потянулась к нему. В жилах кипела кровь. И она хотела отплатить ему тем же.

Но увидела его лицо.

Глава 32

– Что? – прошептала Эди, осознав, что ее пальцы дрожат так, словно ее ударило молнией. – Я что-то сделала не так?

Лицо Гауэйна было темнее тучи. Только что испытанные ощущения мгновенно растворились, так же быстро, как появились.

– Ты удовлетворена, – процедил он.

Эди подтянула колени к подбородку и умудрилась сесть.

– Э… да?

Она до сих пор чувствовала пульсацию в тех частях тела, где никогда подобного не испытывала раньше.

Гауэйн сжал челюсти:

– Это ведь в первый раз?

Эди замерла, осознав свою ошибку. Шампанское… наслаждение… все это заставило ее забыться. Она кивнула.

На лице Гауэйна промелькнуло сначала недоверие, потом – бешенство. Каждое его слово было как удар молотом.

– В таком случае что же случилось, когда ты предположительно достигла пика наслаждения в другие… три раза?

У нее голова шла кругом от шампанского, и единственным решением, пришедшим на ум, было завернуться с головой в простыню. Но она просто прикрыла грудь.

– Я просто думала… Я могу все объяснить.

– Да уж, пожалуйста, Объясни, почему ты притворялась, будто я доставлял тебе удовольствие.

Проблема заключалась в том, что Эди не помнила, какими доводами руководствовалась. И к тому же тогда она не знала Гауэйна. Не настолько, как сейчас, после того как провела часы и дни в закрытом экипаже терпеливо слушая, как он решает проблему за проблемой.

– Я не хотела, чтобы так вышло, – пробормотала она, наконец.

– Ты не хотела, чтобы так вышло? Как еще ты можешь объяснить все это? Кроме того, что лгала мне в тот момент, когда я считал, что мы близки, как никогда. Когда я думал…

Он осекся.

– Мне было больно, – заикаясь, выговорила Эди. Но не смогла сложить слова в логическую фразу. Только покрепче закуталась в простыню, глотая комки слез в горле. – Но в этот раз все было по-другому.

– В этот раз ты пьяна, – сказал Гауэйн абсолютно бесстрастно. – Господи, Эди! Никогда бы в жизни не подумал, что ты лгунья.

– Я не лгунья!

– Я знал: что-то не так. Неудивительно, что все время чувствовал, будто не владею тобой.

У Эди перехватило дыхание, но она постаралась обрести присутствие духа.

– Ты не владеешь мной, – выпалила она, чувствуя первые искры гнева. – В постели мы можем делать все что угодно, но я принадлежу себе.

– Значит, мне до конца жизни придется допрашивать жену, нравится ли ей то, что мы делаем, или она просто притворяется. Поскольку принадлежит себе.

– Это жестоко!

Не в характере Эди было спорить. Она не умела отвечать ударом на удар всю жизнь, она лишь старалась вести переговоры, убеждать обе стороны, чтобы сохранить хрупкий союз отца и Лилы.

– Если ты только поразмыслишь здраво…

Гауэйн просто зарычал на нее. Вскочил с постели и отошел в самый темный угол комнаты, где повернулся к ней спиной, явно пытаясь сдержать ярость.

– Ненавижу, когда ты говоришь со мной подобным тоном!

– Каким именно?

– Сладким, умиротворяющим тоном. Ты снисходительна. А если кто-то в этой комнате и требует снисхождения, так это ты. – Гауэйн круто развернулся. – Ты лгала мне. А я ненавижу ложь!

– Я просто… я была девственницей!

– И что?

– Я запаниковала! – воскликнула она. – Мне было больно, а ты все продолжал и продолжал двигаться. И я не знала, как заставить тебя остановиться!

Его голова откинулась, и из горла вырвался булькающий звук.

– Теперь ты говоришь мне, что я взял тебя силой?

– Нет!

Но Эди была так выведена из себя его рычанием, что нужные слова никак не находились. Пришлось опустить глаза под его яростным взглядом.

– Я просто не могла… все думала о том, чего ты ожидал, и что я не могу быть такой женой, какая тебе нужна. Я терпела неудачу за неудачей… – продолжала она, потому что это должно быть сказано. – Ты так старался, и я старалась тоже. Клянусь, что старалась. Не хотела, чтобы ты подумал…

– Я так старался… как какое-то похотливое животное! – Он сверкнул глазами: – Ты думала, что я предпочту обман правде, какой бы трудной она ни была? Хочешь сказать, что я ничтожество в постели, такое, которое недостойно знать правду? – Он снова сжал зубы: – Проклятье, Эди! Как ты могла подумать обо мне такое?!

– Все было не так! – крикнула она.

Гауэйн принялся натягивать штаны, не позаботившись о подштанниках.

– Куда ты идешь? – спросила Эди, ненавидя свой собственный дрожащий голос. Она не могла отпустить его в таком состоянии и поэтому соскользнула с кровати.

– Прогуляться.

Она сделала шаг, но запуталась в простыне, споткнулась и едва не упала.

– Осторожнее, – резко предупредил Гауэйн. – Мой отец обычно сидел на трехногом табурете, потому что до пола было ближе, когда виски ударял ему в голову.

Эди тяжело вздохнула и плотнее завернулась в простыню. Приятное воздействие шампанского испарилось.

– Не могли бы мы поговорить об этом? Я искренне прошу прощения.

– О чем нам разговаривать? – Гауэйн застегнул ширинку, стараясь не встретиться взглядом с женой. – У меня создавалось впечатление, что я занимался с тобой любовью. Что ты была со мной в тот момент… Но очевидно, я был полным идиотом. Ты притворялась, а я был настолько глуп, чтобы тебе поверить. Достаточно глуп, чтобы думать, что в этом есть нечто особенное. – Он коротко рассмеялся. – Ты настоящая актриса. Каждый раз, когда ты стонала от предполагаемого наслаждения, я гордился, что мы идеально подходим друг другу. Думал, что, хотя ты написала о своем равнодушии к радостям плоти, я докажу тебе обратное.

– Я не должна была притворяться, – всхлипнула Эди, ломая руки. Она боялась его холодного взгляда еще больше, чем ярости. – Но тогда я не знала тебя так хорошо и стыдилась того, что происходит в постели.

– Ну так теперь мы знаем друг друга. Но как теперь тебе доверять? – Он схватил с пола сапог. – Ты такая честная, когда выпьешь!

Слова кипели бешенством.

Эди пыталась придумать ответ, но на ум ничего не приходило. В желудке горело, и неизвестно откуда возникла паническая мысль, что ее сейчас вырвет ему на ноги.

– Я надеялся жениться на женщине, которая будет любить и заботиться о Сюзанне, – продолжал он. – И не изменил своего решения даже после того, как в том же письме ты заявила, что не готова стать матерью. – Он сунул ногу в сапог и притопнул. Стук прокатился по комнате, как пистолетный выстрел. – Ты предупредила меня, а я проигнорировал предупреждение. Мне некого винить, кроме себя самого, за то, что моя сестра вырастет в чертовой Англии!

Это ранило так больно, что Эди даже не могла говорить. Хриплый крик вырвался из ее горла:

– Я хотела быть ее матерью! Хотела!

Вспышка недоверия во взгляде Гауэйна била больнее ярости. Но он тут же отвернулся в поисках второго сапога.

– Я бы любила ее, – продолжала Эди, дрожащим голосом. – Но тут появилась Лила, и…

Слезы брызнули ей на щеки.

Гауэйн пожал плечами.

– Стоило мне взглянуть на тебя, и я потерял способность мыслить здраво. Я пришел к твоему отцу и купил тебя, точно так как покупают лошадь. – Он сунул ногу во второй сапог. – Потом я позорно провалился в постели, не говоря уже о том факте, что, как последний осел, даже не знал, что все эти охи и ахи сплошь театральная игра моей жены, чрезвычайно талантливой актрисы.

Эди увидела, как его передернуло.

– Я сказал тебе, почему не спал с женщиной до брака? – бросил Гауэйн с такой яростью, что Эди снова заплакала. – Я, подобно Дон Кихоту, считал, будто честь требует нашей взаимной искренности. И когда встретил тебя, решил, что ты – та, которая мне нужна. Черт, я даже влюбился в тебя… – Она издала какой-то странный звук, и он поднял глаза. – Давай, назови меня проклятым глупцом, потому что я таков и есть. Я полюбил тебя и решил, что ты идеальная женщина, хотя все указывало на обратное.

– А теперь ты считаешь, что я не идеальная женщина для тебя? – спросила Эди надтреснутым голосом.

– Ты идеальный музыкант. Идеально играешь на виолончели. По правде говоря, единственное, что ты ценишь и любишь – этот инструмент. Твой отец практически так и сказал мне. Но я проигнорировал и его. Ты замужем за виолончелью, не за мной. А я женат на женщине, которой приходится напиваться, чтобы насладиться интимными отношениями с мужем.

– Неправда, – прошептала она. – Сначала… сначала мне нравилось. И ты это знаешь. Я вышла замуж за тебя.

Эди вглядывалась в лицо мужа в поисках искорки тепла, которая всегда присутствовала, когда он смотрел на нее, когда протягивал руку, чтобы коснуться. Она всегда чувствовала, что он хотел ее… да, что он любил ее.

Но искорка исчезла.

– Ты сказал, что любишь меня! – вскричала она, ненавидя звук собственного голоса, молящего о прощении. – Это не может просто так исчезнуть.

– Я люблю женщину, созданную моим воображением, – отрезал Гауэйн, – женщину, у которой был такой жар, что она даже не могла меня слышать. Но я не заметил, что эта женщина – не ты. Ты сама сказала, что не хочешь быть матерью, но мне казалось, что ты сможешь изменить свою натуру ради меня. Я был так же пьян, как мой отец после бутылки виски, но только пьян продуктом собственного воображения.

– Не надо! – всхлипнула Эди. – Пожалуйста, не говори так!

– Я просто констатирую факты.

Он вдруг показался ей ужасно усталым. Кожа туго натянулась на скулах.

– Я виноват не меньше тебя. Я торопил со свадьбой, и у нас не было времени узнать друг друга. И теперь нам обоим приходится терпеть последствия. И что важнее всего, я потерпел крах в том, что составляет гордость мужчины. – Он натянул рубашку. – Мне нужно изменить свое мировоззрение. Пересмотреть приоритеты. И все будет хорошо.

Гауэйн произносил каждое слово со свирепой точностью.

– Гауэйн! – отчаянно крикнула Эди.

Он подошел к двери, оставив ее стоять посреди комнаты.

– Театральные эффекты тебе не идут, – жестко бросил герцог. – Отец предупреждал меня. Говорил, что есть два сорта женщин: те, которые дают и принимают наслаждения, и жены, которые холодно лежат в постели, подобно распластанным оладьям.

Слезы струились по лицу Эди, застилая глаза.

Гауэйн открыл дверь спальни, но внезапно развернулся и бросился назад. Эди едва успела отскочить, когда он схватил книгу, лежавшую на пристенном столике. Лицо снова исказилось яростью… и не только. Он выглядел как король-воин, преданный собственными людьми. Как Юлий Цезарь, увидевший меч в руке Брута.

– Что случилось? – со страхом спросила она.

Гауэйн медленно повернулся к ней.

– Не только я один знаю, что потерпел крах в постели, не так ли?

Эди почувствовала, как кровь отлила от лица. Угрызения совести убивали ее.

– Ты сказала леди Гилкрист. Мало того, написала ей письмо с описанием моих недостатков, верно?

– Я не вдавалась в подробности, – заверила Эди сдавленным голосом.

С губ герцога сорвалось богохульное проклятие.

– Как ты могла так поступить? Сказать кому-то о том, что происходит в нашей постели?

Он даже не кричал. Но это было хуже, чем крик. В его голосе звучало унылое смирение с ее предательством, которое ранило ей сердце.

Эди снова всхлипнула.

– Я не хотела, чтобы так вышло! – вскрикнула она и, бросившись вперед, обняла его.

– Лила мне как мать. Пожалуйста!

Гауэйн снял с шеи ее руки и отступил.

– Ты сказала женщине, которая будет растить мою сестру, что я причинил тебе боль в постели. Сказала жене одного из председателей Банка Англии, что пришлось изображать наслаждение… потому что я не мог услышать правду. – Он ощерился, и последняя фраза вырвалась рычаньем: – Будь ты проклята! Ты лишила меня мужского достоинства и сделала посмешищем!

Эди трясло от невольных, неконтролируемых рыданий.

– Гауэйн, нет! – заклинала она. – Лила никогда и никому не скажет!

– Лила уже сказала.

Его лицо было свирепым, но голос оставался абсолютно спокойным.

– Твоя мачеха оказала мне любезность и подарила книгу стихов о соитии мужчин с женщинами. Мне это показалось странным. Теперь я вижу, что она преподала мне урок, как спать с моей женой.

Ноги Эди подкосились, и она упала на колени перед мужем. Плечи дрожали, волосы упали на лицо.

– Пожалуйста, прости меня, прошу! – выдавила она. – Я люблю тебя! И мне так жаль…

– Мне тоже, – ответил Гауэйн, прежде чем выйти.

Глава 33

Прошло немало времени, прежде чем слезы иссякли. Эди оплакивала свой брак и рану, бездумно нанесенную тому, кто любил ее. Он любил ее. Гауэйн полюбил ее, а она этого даже не заметила.

Немного успокоившись, она вдруг ощутила такую сильную тошноту, что вскочила и бросилась в ватерклозет, где из нее вылилось все шампанское. Потом вернулась, все еще дрожащая, но с прояснившейся головой и села на постель подумать.

Эдит плакала не только потому, что оскорбила Гауэйна, но еще и потому, что любила его. Влюбилась, возможно, между одним дорожным столбом и вторым, пока наблюдала, как он решает проблемы, терпеливо выносит бесконечные описания жареной курицы, потому что это делало Бидла счастливым, пока наблюдала, как он слушает музыку – музыку, которую раньше считал бесцельной тратой времени. Но он все равно уважал ее любовь к виолончели и изменил расписание путешествия, и…

И любил ее!

Наутро она проснулась, чувствуя сосущую пустоту внутри, как раковина, чей обитатель давным-давно умер. Гауэйн был прав: она бесполезна как женщина и как жена. Пришлось напиться, чтобы получить удовольствие. Она кончит жизнь пьяницей. Или будет принимать морфий, чтобы достичь прекрасного чувства полета, описанного Лилой.

Нет, Эди отказывалась быть такой.

Гауэйн и насчет Сюзанны оказался прав. Стоило девочке взглянуть на Эди, как она отвернулась. До того как на сцене появилась Лила, Эдит твердо знала, что хочет стать матерью Сюзанны. Но конечно, малышка будет счастливее с Лилой. Мачеха точно знала, что делать. Вот ее Сюзанна не оттолкнула. И как же мелочно и недостойно плакать из-за того, что эти двое любят друг друга!

Правда в том, что Эди никуда не годится в тех вещах, которые делали женщину женщиной. У нее отсутствуют не только материнские инстинкты, но и чисто женские, те, которые так нужны в постели. Она не знала, что делала не так. Когда она открыла глаза, на лице Гауэйна ясно читались отвращение и брезгливость.

Сама мысль об этом заставила ее съежиться.

Эди потребовалось полбутылки шампанского, чтобы расслабиться. Настолько, чтобы наслаждаться прикосновениями мужа. И она скорее покончит с собой, чем будет часами организовывать хозяйство Гауэйна, таким образом, как от нее ожидают все окружающие.

Эдит медленно встала. Мышцы живота все еще ныли после долгих рыданий. В глубине души она всегда знала правду: она создана только для музыки. Но не представляла до сих пор, как больно будет признать это.

Отцу придется аннулировать брак. Он богат и влиятелен. Он все уладит. Нужно только написать ему, и он приедет и заберет ее.

Эди по-прежнему боролась со слезами, когда услышала шаги за дверью. Она глубоко вздохнула, ожидая прихода Мэри. Но это оказалась Лила.

– Какого черта тут произошло? – воскликнула она, захлопывая дверь и подбегая к падчерице. – Твой муж только что в полной ярости умчался в Хайлендс. В доме царит суматоха, потому что он никогда и шагу не делал без Бардолфа, а тут просто оставил его. Взял двух лакеев, шестерых грумов, поверенного и камердинера, но все считают, что он путешествует налегке.

Эди с трудом сглотнула.

– Я уезжаю, Лила. Возвращаюсь в Англию.

– Уезжаешь? Но ты не можешь так поступить! Ты замужем, Эди. Ты не можешь покинуть мужа. Если только… – Она прищурилась. – Он все-таки оказался мерзким извращенцем, верно?

– Нет! Дело во мне! – крикнула Эди. – Во мне, неужели не понимаешь?

– Ты извращенка? – озадаченно пробормотала Лила. – Не могли бы мы…

– Н-нет, – выдохнула Эди и отвернулась, сжимая пальцами столешницу, пока не взяла себя в руки. – Я не гожусь для брака, Лила. Могли бы мы не затрагивать эту тему? Гауэйн заслуживает лучшей жены, которая хороша в постели, не лжет ему и хочет иметь детей.

– Ты это о чем? Ты лгала ему? В чем? И при чем тут дети?

– Он сказал, что я буду плохой матерью, – сказала Эди ровным голосом. – И я не хочу управлять замком. Мне не следовало выходить замуж. Я хороша только в одном, и мы оба знаем, в чем именно.

– Ошибаешься! – возразила Лила, садясь на диван. – Иди, посиди рядом, дорогая. Я всегда считала, что твой отец делает слишком большой упор на твои музыкальные занятия. Ты куда больше, чем просто музыкант.

– Гауэйн не согласился бы с тобой.

Эди снова боролась с собой и сильно прикусила губу, отказываясь поддаться жалости к себе.

– Я поеду в Италию. Отец поддержит меня, я знаю, что поддержит. Возьму другое имя и начну играть всерьез. Для публики.

– Но, Эди…

– Я все решила, – перебила она, дыша уже спокойнее, когда удалось справиться со слезами. – С моим браком покончено, Лила. Гауэйн был в таком бешенстве, потому что я притворялась несколько раз. Ты знаешь, как я ненавижу, когда люди впадают в ярость. Хотя я это заслужила.

– О, милая!

Лила тут же подлетела к падчерице и обняла ее.

– Он не должен был! Животное! Ему следовало бы извиниться!

– Какой смысл? Человек, который орет на жену, всегда будет это делать. Кстати, он догадался, что я сказала тебе.

– О господи! Неудивительно, что он взбешен.

– Я предала его с единственным человеком, которого он не может избежать, потому что ты будешь воспитывать Сюзанну. Я больше не могу так жить, Лила. Не вынесу таких криков.

Лила прижала ее к себе так сильно, что Эди стало больно.

– Не понимаю. Он любит тебя!

– Судя по его словам, он любил женщину, созданную его воображением. – Эди высвободилась и неэлегантно шмыгнула носом.

– У тебя есть носовой платок? Я использовала все свои и разве что простыни не изорвала этой ночью.

– Настало время для моей французской нижней юбки, – хмыкнула Лила, но шутка явно не удалась. – И не думаю, что Гауэйн так просто тебя отпустит.

Она протянула Эди платок и усадила ее на диван.

– Он больше не хочет меня. Сказал, что ошибся, когда женился на мне, потому что я буду ужасной матерью. – Боль превратилась в некую черную субстанцию, пульсировавшую внутри. – Он сказал, что я лежу в постели как холодная оладья.

– Он так сказал?

Лила вскочила, сжала кулаки словно разгневанная греческая богиня.

– Как он смел сказать такую мерзость? Он даже не англичанин! И должен быть раболепно благодарен за то, что такая красивая и талантливая девушка, как ты, согласилась на его предложение! Не говоря уже о твоем приданом и титуле! Твой отец убьет его!

– В этом нет нужды. Но я… я не могу провести остаток жизни, чувствуя себя выщербленной трехпенсовой фаянсовой чашкой! Не говоря уже об оладье. Просто не могу!

– Твой отец обо всем позаботится. Этот Бардолф хоть и чирей в заднице, но он прекрасный организатор. Не успеем оглянуться, как уже будем сидеть в экипажах.

– О чем ты? Тебе необязательно ехать со мной! Нужно думать о Сюзанне!

– Мы бы все равно уехали в Англию через несколько недель! Просто поедем раньше.

– Что, если Гауэйн погонится за нами?

– Учитывая то, что он умчался в горы, вернется не меньше чем через неделю. Полагаю, мало шансов на то, что миль через двадцать он придет в себя и поймет, какая он гнусная, рожденная в аду свинья.

– Это слишком резко.

– Зато точно. Твой отец много раз терял со мной терпение. Но никогда не оскорблял меня и не унижал.

Лила позвонила в колокольчик.

– Мы немедленно покидаем эту Богом проклятую страну.

Эди оглядела полевые цветы, все еще цветущие в вазах, пусть стебли и были спутаны.

– Я люблю Шотландию.

– Погоди, пока увидишь юг Франции. Мать возила меня туда в юности. И я никогда не забывала тамошних красот. Скорее бы снова туда поехать!

Но Эди покачала головой.

– Нет, я отказываюсь уезжать тайком. За спиной мужа, подобно горничной, крадущей серебро. Я должна поговорить с Гауэйном лицом к лицу. Пошлю письмо отцу и потом подожду, пока он не приедет за мной. Уверена, что Гауэйн успеет до этого вернуться.

– Твой отец может проигнорировать тебя, потому что я уже написала ему, что гощу здесь, – уныло напомнила Лила.

– Дорогая, – сказала Эди с вновь обретенной решимостью говорить все, что думает. – Тебе нужно перестать флиртовать с другими мужчинами. Потому что ты разбиваешь сердце своего мужа.

– Но я никогда…

– Так нельзя себя вести, хотя мы обе знаем, что ты никогда бы не изменила отцу.

Последовало минутное молчание.

– Не уверена, что мне нравится эта новая Эди, – заметила Лила. – Сначала ты заставляешь меня выбросить сигары в окно, а теперь даешь советы по супружеской жизни.

– Какая ирония, правда? – сухо спросила Эди. – Слепой ведет слепого.

– Когда-нибудь, – начала Лила мелодичным в своей искренности голосом, – ты встретишь человека, который будет любить тебя так глубоко, что немедленно простит за глупый промах. Он изменит твое мнение о супружеской постели. Когда это хорошо… двое становятся единым целым. И не будет никакой нужды называть кого-то оладьей, потому что вы будете общаться друг с другом без слов.

Эди прикусила губу:

– Если у вас с отцом все именно так…

– Я уже забыла, – вздохнула Лила. – И я намерена сделать все, что могу, лишь бы мы снова были вместе. Ты права, Эди. Я испортила все, что между нами было.

– Он тоже виноват. Ему нужно не слишком усердно судить кого-то, да еще и свысока.

– Но мы поговорим, честное слово поговорим. Я обещаю. У нас теперь есть Сюзанна. Мы стали родителями.

И Эди вдруг стало все равно, что Сюзанна ее не любит.

– Ей очень повезло получить такую маму, как ты, – улыбнулась она.

– И иметь такую тетку, как ты. Знаменитую, экзотичную, которая выйдет за роскошного нежного итальянца – князя – и будет жить в башне на холме.

Глава 34

По пути в Хайлендс Гауэйн ехал рядом с экипажем, где сидели управляющий и поверенный, с которыми он консультировался. Его гнала вперед ярость вкупе с неотвязным свинцовым ощущением предательства.

Но где-то между одной лигой и следующей гнев растаял, вытесненный куда более жестокой правдой: он потерпел крах. «Полное дерьмо в постели», – как сказал бы отец. Прежде Гауэйну всегда все удавалось. О, иногда случалась проблема с бурой ржавчиной пшеницы или болезнью овец. Он делал ошибки. Но провал – дело совершенно другое. Провал…

У него ушло два дня, весь путь в Хайленд-мэнор, чтобы понять нечто важное. Эди раньше тоже никогда ни в чем не терпела неудач, поэтому не могла сказать ему правду. Была уверена, что это ее собственная неудача.

Но в основном виноват он. Черт бы побрал все эти теории насчет чести, когда ему следовало драть служанок из трактира, как советовал отец. Тогда Гауэйн сразу бы понял, что и почему пошло не так.

Он вошел в древний дом и направился в спальню, игнорируя дворецкого, собравшихся слуг и людей, сопровождавших его из Крэгивара и теперь идущих следом. Камердинер поднялся за ним, но перед его носом захлопнулась дверь.

Два часа спустя Гауэйн все еще сидел сжимая руками голову. Но к нему постепенно возвращался здравый рассудок. Он мог это решить. Должен!

Какого черта он думал все эти годы? С тех пор как ему исполнилось шестнадцать, нужно было посвящать каждую минуту тому, чтобы побольше узнать о женщинах. Как все остальные мужчины. Вместо этого он вел себя как надменный засушенный болван и смотрел на окружающих со снисходительной холодностью. Он никогда не ощущал столь горького презрения ни к кому в мире. Если не считать одного человека – его отца.

Верно. Наконец, Гауэйн выпрямился, морщась от боли в спине, и вернулся вниз, где собрал удочки, отмахнулся от сопровождения грума и направился к озеру неподалеку от дома.

Было что-то в шотландских озерах и удочках, не позволявшее человеку жить с ненавистью к себе. Покой прокрался в сердце пару часов спустя, вместе с каждым всплеском рыбы на поверхности озера.

Гауэйн вернулся в замок голодный и промокший, с одеждой, покрытой рыбьей чешуей. Пришлось потратить еще день на рыбалку, чтобы окончательно все обдумать.

В конце концов он решил, что был истинным созданием своего распутного отца. Избегал виски, избегал женщин, избегал трехногих табуретов – все признаки ребенка, говорящего миру, что никогда не станет похож на единственный пример, который знал. Иными словами, дело было не в добродетели. Дело было в памяти о мертвом человеке.

На третий день Гауэйн заметил, что вода отливает темно-зеленым, а края – потемневшим серебром. Форель скользила под поверхностью, избегая удочки с легкостью мудрого человека. На берегу, поросшем вереском, его приветствовали красноногие овсянки.

Днем герцог понял, что больше не желает слышать ни одной лекции о происхождении вина. И его тошнило от угрей. И от пшеницы.

Выдра нырнула в воду недалеко от него и вынырнула с рыбой в лапах. Гауэйн выругал ее на гэльском за то, что утащила его форель. Тоненький лучик счастья осветил душу. Но до полного счастья было далеко. Мысли об Эди сверлили дыру в сердце.

С каждым днем его желание росло все больше. Гауэйн жаждал ее, как наркотик, как опиум, и дело было не только в постели. Он хотел, чтобы она слушала вместе с ним жалобные крики гусей в их бесконечной любовной беседе. Хотел нарвать ей охапку водяных лилий, с которых капала вода, и поднести кремовые лепестки к ее нежной коже.

Как-то утром он не пошел к озеру, пока не отдал приказ, что отныне будет слушать исключительно самые важные отчеты. К следующему дню стало ясно, что один секретарь и два бейлифа не способны выполнять обязанности без его постоянного присмотра – он их уволил.

Поскольку Стантон унаследовал титул в четырнадцать лет, никогда не позволял себе более часа отдыха: впереди всегда ждал очередной груз неотложных дел. Теперь он понял, что важным может быть только одно: обрести контроль над своими эмоциями.

Но с каждым днем все яснее казалось, что сдержанность не самое главное. Особенно когда речь шла об Эди. Возможно, единственный выход – любовь.

Нужно вернуться домой и начать все сначала. Не с постели, хотя это тоже важно. Но важно остальное. Им нужно поговорить. Поговорить по-настоящему. Для Гауэйна это нелегко. У него никогда не было человека, с которым можно поговорить…

Он стоял на отмели, наблюдая, как удочка плывет по поверхности озера, когда солнечный луч упал на что-то золотое. Золото волос Эди. Его тело напряглось, охваченное похотью. И тут запела птица: вполовину не так прекрасно, как та музыка, которую играла Эди, как те ноты, которые слетали с ее струн.

Его сердце сжалось. Ее имя застряло в горле. Она – единственное, кто хоть что-то значит в этом мире. Не это озеро. Не Крэгивар. Не слуги. Эди…

Пора идти домой.

Гауэйн вышел из озера и вернулся в дом, крикнув, чтобы приготовили ванну. Прежде чем он отправился в замок, пришлось выслушать жалобы, обращенные к нему как к мировому судье. Днем он вошел в парадный зал, проклиная тот факт, что провел все эти дни на рыбалке, хотя стоило бы разобраться с делами и вернуться к жене.

Он осуществил правосудие – более или менее, – для первых четырех-пяти дел. Потом перед ним появились пивовар и его жена, которые не сумели жить в гармонии и разошлись по разным домам. Ее приданое состояло из стада свиней и теперь она хотела их вернуть.

У жены пивовара не было подбородка. У самого пивовара подбородок был заостренным. Они яростно взирали друг на друга, как если бы свиньи были здесь, в этой комнате, и бродили бы перед ними.

Какое право Гауэйн имел судить этих двоих? Больше всего на свете он хотел уехать, но не мог оставить свиней, которые были невиновны, в метафорическом чистилище.

– Пополам! – рявкнул он. – Пять свиней – тебе, остальные ей.

Пивовар побагровел.

– Она моя чертова жена, и все, что у нее есть, принадлежит мне! – завопил он. – Это мои свиньи, и я скорее прирежу всех, прежде чем позволю ей получить хоть одного поросенка!

Гауэйн подступил к нему, зная, что выглядит человеком, только что вышедшим из врат ада. Он не мог спать. Не мог есть. Не мог, черт побери, облегчиться, не думая об Эди!

– Ты не владеешь своей женой, – прошипел он голосом, в котором кипела едва подавляемая ярость. – Пивовар попятился. – Ни один мужчина не может владеть женщиной. Повезло, что она терпела тебя пять минут, ты жалкое подобие тупого негодяя!

– Эй! – негодующе вскрикнул кто-то. – Вы не имеете права говорить такое!

Гауэйн повернул голову. Жена пивовара вскочила и подбоченилась, свирепо глядя на него.

– Он не негодяй! Пусть он туп, и я говорю, что это так и есть, – но у вас нет прав обзывать его только потому, что вы герцог!

Гауэйн сверлил ее взглядом, пока она не побледнела. Но глаз не опустила. Рот пивовара был полуоткрыт. Гауэйн взял его за шиворот и встряхнул.

– Есть еще шанс, что она примет тебя обратно, никчемный тупой болван!

Мужчина икнул. Гауэйн отшвырнул его.

– Свиньи конфискованы, пока вы, идиоты, не решите свои супружеские проблемы.

Оба немедленно запротестовали. Гауэйн глянул на пивовара.

– Ты любишь ее?

Он охнул, но тут же кивнул.

Гауэйн повернулся к его жене.

– По его поступкам так не кажется, – пронзительно завопила она. – Он чуть не до утра торчит в пабе.

– Никаких свиней, – заявил Гауэйн мужчине. – Ни единой свиньи. Пока не научишься удерживать свою задницу в собственной кухне!

С этой тирадой он удалился.

Глава 35

Гауэйн отсутствовал уже третий день, и стало ясно, что он не вернется. В первую и вторую ночь Эди просыпалась при малейшем шорохе в замке, в уверенности, что он вот-вот появится. Наутро третьего дня она впервые со дня отъезда Гауэйна вышла погулять в саду. Стоя среди бутени, она смотрела на башню.

И тут в голову пришла идея.

Башня была практически заброшена. И все же в ней было все, чего так отчаянно искала Эди: время, пространство, тишина и место для репетиций.

Если она переберется туда, Гауэйн не сможет удивить ее, войдя в комнату и снова ранив в сердце.

Эдит поспешила в замок и нашла горничную.

– Мэри, позовите Бардолфа. Я решила переехать в башню. Пусть он отдаст необходимые распоряжения.

– В башню? – Глаза Мэри округлились. – Я думала, это опасно или что-то в этом роде. Судомойки говорят, что там водятся привидения. Черный рыцарь, который обходит комнаты со шлемом подмышкой, а в шлеме – его голова!

– Ничего, я рискну, – отмахнулась Эди.

– Его светлость запретил посещать башню, – серьезно напомнила Мэри. – Это место, возможно, проклято, миледи. Очень многие погибли, пытаясь на нее взобраться. Пожалуйста, одумайтесь!

– Ты не будешь возражать, если придется бегать туда дважды в день, верно?

– Можно подумать, я отпущу вас одну! – вознегодовала Мэри. – Я тоже переезжаю в башню.

В этот момент она удивительно походила на мученика, храбро стоявшего перед разъяренной толпой.

– Но для тебя там нет комнаты, – напомнила Эди.

Мэри охнула и уронила подушку.

– Вы покидаете герцога, так, миледи? Из-за него переезжаете в башню.

– Я уже послала письмо отцу. И собираюсь вернуться в Лондон, как только он приедет за мной. Думаю, всех слуг это ошеломит.

– Ошеломит? Они просто не поверят. Они ведут себя так, будто этот человек – сам господь, сошедший на землю, чтобы разгуливать среди смертных.

Эди деланно засмеялась, словно сама думала так же.

Неизвестно, удивился ли Бардолф (Эди так и не поняла), но он немедленно отдал приказ, и целая армия лакеев потащила в башню мебель, а горничные метались между башней и замком с тряпками и ведрами, атакуя пыль и паутину.

Днем, после ленча, Лила объявила, что просто обязана ненадолго прилечь: Сюзанна будила ее, едва солнце показывалось на горизонте, и мачеха отчаянно хотела спать. Когда девочку спросили, хочет она вернуться в детскую или остаться с Эди, та показала на Эди.

Поэтому Эди взяла Сюзанну с собой, в спальню. Села и взяла виолончель.

Сюзанна, наблюдая, подобралась ближе.

– Что вы делаете?

– Чищу струны виолончели.

– Зачем?

– Нужно удалить скопившуюся на них канифоль.

– Пахнет противно, – принюхалась Сюзанна.

– Я использую дистиллированный спирт, – коротко ответила Эди, твердо решившая не заискивать перед девочкой. Затея с куклой не удалась, она пыталась улыбаться Сюзанне и хвалить ее волосы, встала на колени и пыталась играть с ней – ничто не сработало. Так что с нее хватит.

Сюзанна немного понаблюдала, как Эди проводит тряпочкой по струнам. Потом стала задавать все новые вопросы. И Эди, не успев оглянуться, уже дергала за струну, называла ее и позволяла дергать струну Сюзанне. Она все еще помнила, как отец терпеливо делал то же самое для нее.

Несколько минут спустя она посмотрела вниз и обнаружила, что девочка прислонилась к ее колену.

– Можешь сыграть мне что-нибудь? – спросила она.

– А что бы ты хотела?

– «Три слепые мышки».

Они вместе дергали за струны, пока не подобрали мелодию к детской песенке.

– Это моя любимая! – объявила Сюзанна.

– Почему?

– Потому что фермер отрубает всем головы. И все они умирают, понимаете? Все.

Эди немного подумала, не стоит ли выразить Лиле беспокойство по поводу таких странных пристрастий девочки, но решила, что это, возможно, в порядке вещей. Умирает твоя мать, ты думаешь о смерти. Умирает брак, ты думаешь о…

Эдит быстро заставила себя подумать о чем-то другом.

После раннего ужина Бардолф проводил ее вниз по холму. Сзади следовали Лила и Сюзанна.

– Вы проделали прекрасную работу, Бардолф! – воскликнула Эди, входя в первую обитаемую комнату башни. Помещение преобразилось в уютную столовую, включавшую маленький буфет со стопкой герцогского фарфора. На следующем уровне была гостиная с чудесным обюссонским ковром на полу и стульями с парчовой обивкой. – Это куда красивее, чем моя спальня в замке!

– Это вещи покойной герцогини, – пояснил Бардолф, немного оттаяв от непривычной похвалы. – Их отправили на чердак после ее безвременной кончины.

Эди искоса взглянула на него. Неужели Бардолф не одобрял меблировку замка?

Ее новая спальня, одним пролетом выше, была так же очаровательна, как гостиная. Бо́льшую часть комнаты занимала кровать, но сбоку оставалось достаточно места как для удобного кресла, так и для стула с прямой спинкой и виолончели, которая уже стояла здесь, дожидаясь хозяйку.

– О, Бардолф, – сказала она с искренней благодарностью, – огромное вам спасибо.

– Уж не стану и спрашивать, нужна ли тебе компания к завтрашнему ленчу, – улыбнулась Лила. – Ее светлость, вне всякого сомнения, будет весь день репетировать. Бардолф, можете прислать лакея с легкими закусками. Я буду ужинать вместе с падчерицей после того, как уложу Сюзанну.

Сердце Эди сжалось, но лучше не проводить время с Сюзанной. Какой смысл?

– Хотя мы будем навещать тебя каждое утро, – продолжала Лила. – И тебе просто придется отложить виолончель, чтобы поздороваться.

На сердце Эди полегчало. Она привыкнет жить одна, но пока так приятно думать, что Лила будет ее навещать.

– Тебе по ночам здесь не будет страшно?

Лила стояла в дверях, держа Сюзанну за руку.

– Я не испугаюсь. И буду воистину счастлива здесь.

Это была ложь, но что такое еще одна ложь по сравнению с тем, что Эди уже наговорила?

– Здесь могут шататься бродяги, – предупредил Бардолф. – Мне станет гораздо спокойнее, если вы позволите поставить лакея у входной двери, ваша светлость.

– Ни за что, – твердо отказалась Эди. – А теперь, кыш, все вы! Бардолф, будьте добры, попросите Мэри подготовить меня ко сну. Я умираю как хочу спать.

– Мы можем остаться с вами, – послышался тонкий голос. – Мы все поместимся на этой большой кровати.

Эди улыбнулась. Первой искренней улыбкой за весь день. Подошла к двери и встала на колени перед Сюзанной: абсолютно естественный жест.

– Я очень благодарна за такое предложение.

Сюзанна отступила. Всего на шаг. Очевидно, она все еще боялась, что Эди отнимет ее у Лилы. Поэтому Эди встала и прижала палец к носу.

– Если придешь ко мне завтра, мы сумеем подобрать еще одну песенку. – Она улыбнулась Лиле. – Мне не доставляет удовольствие говорить это, зная твое невысокое мнение о музыкантах, но у этой куколки прекрасное сопрано.

Сюзанна, понятия не имевшая, что это означает, расплылась в улыбке.

– У меня сопрано! – возликовала она.

Лила подхватила девочку и посадила на бедро.

– Тебе пора спать. – Она послала Эди воздушный поцелуй. – Спокойной ночи, дорогая. О, послушай! Снова дождь пошел!

– Лакеи с зонтиками ждут внизу, – вставил Бардолф. – Земля может размокнуть. Но вам нет причин беспокоиться, ваша светлость. Башня стоит здесь с 1248 года, и, несмотря на все наводнения, ей никогда ничего не угрожало. Неважно, что творится в природе. Башня будет стоять. Его светлость укрепил фундамент и каменную кладку.

Гауэйн все делал тщательно.

Эди настояла на том, чтобы проводить их до первого этажа, где наскоро обняла Лилу и Сюзанну, прежде чем снова подняться в новую спальню. Повсюду были лампы. В камине горел огонь. Но если не считать случайного потрескиванья дров, вокруг царила абсолютная тишина.

– Вот и хорошо, – сказала она вслух, желая ободрить себя.

С завтрашнего утра Эди вернется к расписанию репетиций, которые когда-то, в менее сложные времена, делали ее такой счастливой.

Но сейчас она на минуту открыла окно, выходящее на замок. Вот он, на холме, и выглядит еще более волшебным в синих сумерках. Огни в многочисленных окнах сияли – знак того, что внутри полно народа. Эдит наблюдала, как Мэри пробирается по тропе, чтобы приготовить ей постель.

Эта крошечная комната была такой мирной и спокойной, что она слышала каждую ноту птичьей песни, доносившейся снизу. И все же могла думать только о Гауэйне.

Он, несомненно, будет вне себя, узнав, что Эди ослушалась его приказа держаться подальше от башни.

Она будет искренней, прямой и взрослой.

Она станет спокойной, сочувствующей и все же решительной.

Несколько часов спустя, лежа в постели, Эдит все еще думала об этом. Очевидно, Гауэйн пустит в ход все свои способности, чтобы спасти их брак. Ведь он прекрасно умеет решать проблемы, а его жена – это проблема. Усугубленная его провалом в постели. Эди, разумеется, не думала, что это его неудача, но так считал он, и она прекрасно понимала, что неудач Гауэйн не приемлет. Он привяжет ее к кровати, если придется. Но «проблему» решит.

Исход всего этого нетрудно представить. Эдит будет лежать, скованная и напряженная, пока он трудится над ней. И она никак не сможет остановить его, если только опять не напьется, а потом снова опозорится, сделав что-то такое, отчего в его глазах вновь появится отвращение. Ведь после их последнего поцелуя, первое, что она увидела, открыв глаза, было его лицо, искаженное брезгливостью.

Эдит вздрогнула при этой мысли. Собственно говоря, супружеская постель во многом заставляла ее вздрагивать. Жар, пот… Вообще все, что с этим связано.

Она должна ясно дать понять, что у него нет права пытаться замазать ее сколы и трещины. Ее проблемы – ее дело. Эди не настолько наивна, чтобы воображать, будто их можно решить. Ведь некоторые ситуации разрешить просто нельзя. Например, их брак.

Как только она заявит о своем отъезде, Гауэйн определенно станет кричать на нее, но только вот его уже будут ждать управляющие, поверенные и армия слуг. Эди вернется в Лондон, а он когда-нибудь женится на крепкой шотландке, которая родит ему десяток рыжеволосых детей.

При мысли об этом Эдит затошнило, но подобного следовало ожидать. Нельзя прервать отношения, даже столь краткосрочные, и забыть о них через день-другой. Гауэйн был такой… энергичный. Умный. Так одержим идеей.

Муж Эди обладал определенным магнетизмом – он встречал любую неурядицу лицом к лицу, докапывался до сути в течение минуты, искал ответ и решал проблему. Именно так Гауэйн и станет действовать, как только вернется. Но вряд ли Эдит должна пускать его в башню, иначе он осуществит новый план, призванный обеспечить жене счастье в брачной постели.

Эди вновь передернуло. Нет, они обсудят все необходимое через окно.

Гауэйн – самый мужественный мужчина из всех, кого она знала. И вот теперь, сама того не желая, она ущемила его мужское достоинство. Он ни перед чем не остановится, чтобы добиться успеха и сделать все, чтобы его вещь оставалась на своем месте. Он докажет свою успешность в постели.

Вот и пусть доказывает, но с какой-нибудь другой женщиной.

Эдит спустилась, взяла ключ, который отдал ей Бардолф, и вставила его в скважину. Понадобилась сила обеих рук, чтобы повернуть его, но она справилась.

Потом она вернулась наверх, гордясь своей решимостью. Правда, тут же разрыдалась, чем не стоило гордиться, но что вполне ожидаемо, когда сердце разрывается.

Наконец Эди заснула и, измученная рыданиями, проспала до утра. Разбудило ее пение птиц на рассвете. Она вскочила, подошла к окну и широко распахнула его, чтобы встретить день.

Лила и Сюзанна рука об руку шли в сторону башни. Лила была уже одета! В начале седьмого! Это платье Эди видела прежде: цветастый муслин с соблазнительно низким вырезом. Но теперь в вырез была засунута кружевная косынка, скрывавшая немалые достоинства Лилы.

Эдит подперла подбородок рукой и стала их ждать.

– Сегодня ты выглядишь лучше! – крикнула снизу Лила. Голос свободно разносился в тихом утреннем воздухе.

– Так у меня все хорошо.

Но она снова солгала. Какая-то часть души все еще саднила и кровоточила. Почти невыносимо. Но Эди училась закрывать эту часть в темную шкатулку и запирать на замок.

Сюзанна весело перепрыгивала с ножки на ножку.

– Чем вы здесь занимаетесь? – спросила она.

– Почти ничем.

– Ты похожа на принцессу из волшебной сказки, – заметила Лила.

Эди так и не смогла вымучить улыбку.

– Как Пунцель, – добавила Сюзанна.

– Кто?

– Пунцель.

– О, она хочет сказать Рапунцель! – воскликнула Лила. – Это все твои волосы!

Мэри заплела ей волосы на ночь, как прежде, до замужества, ведь иметь мужа, как позже обнаружила Эди, означает позволять волосам каждую ночь сбиваться в неопрятную гриву. Косы еще один плюс, который можно отнести к завершению ее супружеской жизни.

Эди подняла толстую косу и уронила через подоконник. Но расстояние до земли оставалось достаточно большим.

– По такой принц не взберется, – презрительно фыркнула Сюзанна. – У леди в моей книге волосы настолько длинные, что волочатся по земле!

– Может, тебе лучше зайти в дверь, вместо того чтобы взбираться по моей неправильной косе?

– Сейчас придет Мэри с парочкой лакеев и принесет нам завтрак, – объявила Лила.

Эди сбежала вниз, повернула ключ в скважине и открыла дверь.

Гауэйн в тот день так и не приехал, что было облегчением, конечно. Не было его ни на следующий день, ни через день…

Если Эди научилась днем запирать подальше свою печаль, то ночью такого успеха добиться не могла. Рана в сердце открывалась в тот момент, когда она отставляла виолончель. Но железная дисциплина детства вернулась. Если ее отцу придется бросить все и лететь в Шотландию, – что, по ее мнению, он обязательно сделает, едва получит письмо дочери, – он будет здесь через неделю или дней десять.

А до этого придется просто выживать…

Глава 36

У Гауэйна ушло два дня на то, чтобы найти и назначить порядочного человека на свое место мирового судьи. Все в нем рвалось вернуться к Эди, но он понимал, что пока не может этого сделать.

Поначалу герцог был холоден, как лед, но учился быть человеком, ее достойным. Кроме судьи, он назначил нового управителя, на замену уволенному. Этот был молод, почти ровесник Стантона, и наделает ошибок, но те послужат ему хорошим уроком.

Гауэйну оставалось овладеть еще одним умением.

В ту ночь он мрачно вымылся, обращаясь с собственным телом с такой же брезгливостью, какую чувствовал с тех пор, как покинул замок. Приказал подать экипаж и вскоре уже оказался в теплой полутьме «Адского пунша».

Никто в трактире понятия не имел, кто он такой. Стантон оставил дорогое облачение в замке и оделся в неброскую шерстяную шотландскую одежду, которой не страшны дождь и слякоть. Но такая очень редко красовалась на плечах лондонского джентльмена. К тому же Гауэйн приехал без слуг и послал кучера на конюшню.

– Что будете пить? – спросил юноша за стойкой, равнодушно глядя на посетителя.

– Виски, – бросил Гауэйн, вспомнив, что волосы Эди при свете приобретали тот же оттенок червонного золота. Но тут же постарался отделаться от воспоминаний – это задымленное место не имело ничего общего с его женой. Он чувствовал себя так, словно стоит на одном берегу гигантского озера, а она оказалась на противоположном…

После второго стакана виски герцогу потеплело. Легче переносить одиночество, когда перед глазами все плывет.

– Я знаю, кто вы, – неожиданно воскликнул сидевший рядом крестьянин. – Вы герцог!

Стантон что-то проворчал.

– Ну просто копия отца!

Гауэйн отвернулся. Здесь, конечно, были также и служанки, смазливые, хорошенькие девушки с красными щеками и мелодичным смехом. Их груди при свете лампы поблескивали, как масло.

Он улыбнулся хищно, как акула, самой хорошенькой из них. Ей было лет двадцать. И никакого обручального кольца. Но герцогу было безразлично, замужем она или нет.

Герцогу показалось, что сейчас он пытается себя наказать, и он тут же отмахнулся от таких мыслей.

Хватит валять дурака! Гауэйн не вернется к жене, пока не узнает о женском теле все, что необходимо знать мужчине.

Служанка подошла к нему легко, как пойманная рыба, разрезая толпу, пока не встала между его раздвинутыми ногами. От нее пахло пролитым пивом и теплой женщиной. В улыбке светилась жизнерадостная похоть.

Она провела рукой по его бедру. Стантон всегда твердил себе, что ни одна женщина не сможет устоять перед его титулом, и поэтому он не должен пользоваться своими преимуществами. Но теперь понял, как ошибался. Эта женщина ничего не знала о его положении. Ей хотелось другого – мощных мышц, которые она ласкала.

Она улыбнулась еще шире.

– Меня зовут Эльза, – сказала она. Пальцы скользнули вверх.

– Гауэйн.

Он прислонился к стойке, позволив ей делать все, что пожелает.

– Ты такой мрачный, – выдохнула Эльза. – Мне это нравится. Большой и мрачный.

Ее пальцы скользнули дальше, к паху, и Гауэйн инстинктивно выбросил вперед руку, чтобы помешать ей.

– Здесь слишком людно, – улыбнулась она еще шире.

Он бесстрастно отметил, что улыбка не имеет ничего общего с его титулом.

– Не хочешь пойти наверх, поразвлечься? – прошептала Эльза, прикусывая мочку его уха. Ее большие груди коснулись его груди. – Я и сама не прочь повеселиться.

Она повернула голову, чтобы поцеловать его, но он дернулся.

– Никаких поцелуев.

– Может, я сумею переубедить тебя, – сказала Эльза со смешком.

Он встал и взял ее за руку.

– Что отец, что сын, – пробормотал все тот же крестьянин, когда служанка потащила Гауэйна прочь.

Гауэйн окинул его холодным взглядом.

– Ну да, – фыркнул мужчина, – у него тоже были такие злобные глаза, как у вас.

Он скорчился над стаканом, а Стантон последовал через толпу за округлыми бедрами служанки.

Глава 37

Эди медленно смирялась с мыслью о том, что Гауэйн может не вернуться еще очень долго. Он не хотел ее видеть. Она олицетворяла неудачу, столь сокрушительную, что он не может заставить себя вернуться. Гауэйн понимал, что Эди никогда не станет той, какую он хочет видеть в своей постели.

Или решил, что никогда больше не сможет доверять ей.

Эди обнаружила, что от слез уже першит в горле. Слезы унесли ее аппетит. Легче всего было выбросить из головы случившееся и часами играть на виолончели. Она продолжала играть, даже когда правая рука уставала, но не хотела тишины, потому что мысли и без того были достаточно громкими.

Отец приедет через неделю, может, чуть позже.

Тем временем слуги бегали между замком и башней, как трудолюбивые муравьи. Эдит неожиданно прониклась теплыми чувствами к Бардолфу. Он никогда, ни малейшим жестом не показывал, что не одобряет ее переезда, – хотя, как сказала Лила, возможно, потому что вообще никогда и ничего не одобрял.

Днем он ставил лакея у подножия башни, чтобы Эди легко могла послать записку Лиле или вызвать Мэри. И сам он навещал ее дважды в неделю. Как-то утром он признался, что произошла ссора между лакеями, менявшимися через каждые два часа.

– Но почему? – удивилась она.

Бардолф поджал губы:

– Шотландцы – не филистеры, ваша светлость. Они хотят слышать вашу игру.

Позже Лила сказала, что под окном башни часто скапливалась толпа, которая с каждым днем все росла.

Значит, у Эди появилась первая публика! Но эти люди никогда не издавали ни звука, поэтому она не замечала их, повторяя по многу раз одни и те же такты, пока не оставалась довольна настолько, чтобы сыграть всю мелодию с начала до конца.

Однажды она услышала, как Лила, задыхаясь, окликает ее, и распахнула окно. Мачеха сбегала с холма, размахивая письмом.

– Что там? – крикнула в ответ Эди.

– Твой отец, – пропыхтела Лила. – Он едет!

– Правильно, я же просила его.

Эди вдруг ощутила, как сердце покатилось куда-то вниз. Отец, конечно, увезет ее. Она сама этого хотела.

– Нет-нет! Похоже, он ничего не знает о твоем письме! – крикнула Лила, разглаживая на ходу страницу. – Должно быть, он уже уехал к тому времени, как оно прибыло. Он пишет, что едет, потому что хочет… потому что соскучился по мне! – Ее лицо сияло. – Он уже в трех-четырех днях пути отсюда!

– Как чудесно! Он будет так счастлив увидеть Сюзанну!

– Да! – ликующе вскричала Лила, но тут же в ужасе оглядела себя. – Я еще больше растолстела!

– Ты прекрасно выглядишь! – рассмеялась Эди.

Лила выглядела розовой пышнотелой молодой матроной, которая любила мужа и дочь и ничуть не тревожилась из-за любовницы по имени Уинифред.

Лила снова и снова перечитывала письмо.

– Он едет, чтобы забрать меня домой, – всхлипнула она, смахивая слезу. – Говорит, что, пока я не уехала, не понимал, как любит меня!

Эди отошла от окна и сбежала вниз.

– О господи! – воскликнула Лила, когда Эди открыла дверь. – Что, если он передумает?

– Ни за что! – заверила мачеху Эди. – Отец обожает тебя! Правда, понял это не сразу, но ведь понял же!

– Мы можем поехать домой вместе! Это просто мечта! – Она прижала письмо к груди. – Я прочитала письмо десять раз, прежде чем пошла к тебе, потому что не верила собственным глазам. Но я знаю его почерк. Он пишет то, что думает.

– Конечно, – кивнула Эди.

– Он клянется, что никакой Уинифред не было и нет. Как ужасно любить и не получать ответной любви, – шмыгнула носом Лила. – Нет ничего хуже, чем жить в браке, когда супруг или супруга презирают тебя, вместо того чтобы любить.

Сердце Эди тяжело дернулось, прежде чем снова забиться.

– О, дорогая, я не имела в виду тебя, – взмолилась Лила. – Ты так храбро переносишь все это!

За последние дни они много часов провели, обсуждая Гауэйна. Лила возненавидела его. А Эди поняла, что отчаянно влюблена в мужа. Она не представляла, что такая любовь вообще возможна! Проводила ночи в рыданиях и просыпалась в чувственном тумане, воскрешая в памяти ту ночь, когда играла для него, а он…

Его интимный поцелуй… она могла бы поцеловать его так же… в ответ. В ее снах пальцы гладили каждую частичку его тела.

Когда они были в постели вместе, ее глаза почти все время были закрыты, но видела она достаточно.

Эди все время вспоминала, как он выглядел в отеле «Нерот», когда встал с постели и отвернулся от нее. Изгиб его тела, в его чистейшей силе и красоте…

И она неизбежно вспоминала взгляд его темных глаз… говорящих, что она – это все, чего он хотел в этом мире.

И тут Эдит снова заливалась слезами.

В этот момент к ним подошел Бардолф.

– Я полагаю, леди Гилкрист уже сказала вам, – сообщила Эди агенту, – что мой отец будет здесь через несколько дней. Полагаю, он путешествует вместе с камердинером.

Бардолф поклонился.

– Я велю приготовить комнату для лорда Гилкриста.

– Мы останемся только на пару дней. Когда он отдохнет, мы все уедем. Нам потребуется еще два экипажа: один – для моей виолончели и второй – для наших горничных и няни Сюзанны.

Она впервые увидела живую реакцию на лице агента: глаза погасли, а лицо словно осунулось на глазах.

– Что?

Эдит вскинула брови.

– Вы нездоровы, Бардолф?

Он немедленно взял себя в руки и поклонился.

– Думаю, нам нужно еще не два, а три экипажа, – вставила Лила. – У меня много багажа, а у Сюзанны – целая гора игрушек, которые она не захочет оставить.

Эди улыбнулась.

– Деревня, – пристыженно пояснила мачеха, – это такое чудесное место для прогулок. И как только я узнала, что Сюзанна нуждается в новых платьях, пришлось посетить деревню – чтобы позвать портниху.

– Три экипажа, если таковые найдутся, – приказала Эди. – Мы, разумеется, отправим их обратно, как только доберемся до Лондона.

Лицо Бардолфа приняло странный оттенок старого пергамента.

– Вы совершенно уверены, что здоровы? – повторила она.

– Да, ваша светлость, – ответил он таким уничтожающим тоном, какого она давно не слышала.

Эди кивнула, и он быстро пошел назад по тропинке.

– И как раз когда я уже считала, что он превращается в человека, он вдруг показывает свою истинную натуру рептилии, – заметила Лила. – Но должна сказать, что не знаю никого больше, кто трудился бы так много и усердно. Он встает на рассвете. Такое ощущение, что он вообще не спит.

Снова пошел дождь, и Эди быстро увлекла Лилу в башню. Обе поднялись наверх.

– Кто бы подумал, что Шотландия такая мокрая? Я-то думала, что Англия знаменита дождями. Но в жизни никогда не видела столько воды, как здесь.

– У тебя еще очень уютно, – сказала Лила. – Видела бы ты, какой холод иногда бывает в детской! Я перенесла большинство игрушек Сюзанны в другую комнату, пока…

Она продолжала говорить, но Эди уже не слушала. Представляла, как садится в экипаж. Оставляет башню, Бардолфа, слуг… И Гауэйна.

Положение облегчалось тем, что он не позаботился вернуться или хотя бы написать. Если ее вечно решающий проблемы муж захотел бы спасти этот брак… то вернулся бы.

Лила все время твердила, что у Эди будет другой мужчина, куда лучше. Но каждый раз, когда Эди пыталась вообразить нечто подобное, видела глаза Гауэйна и его взгляд.

Правда тяжелым камнем лежала у нее на душе: она не будет любить никакого другого мужчину, – только Гауэйна. А без Гауэйна у нее остается лишь музыка.

Глава 38

Настала пора возвращаться. Поверхность озерной воды вспарывали дождевые струи. Жестокий ветер взбивал пену у берегов.

Гауэйн рассеянно подумал, что скоро вся эта вода окажется на низменности. Но какая разница? Его планы эвакуации деревень, стоявших на берегу Глашхорри, были готовы, и Бардолф позаботится о том, чтобы при необходимости их выполнили. Наутро Стантон уедет.

Дверь открылась, и Гауэйн резко вскинул голову. Прибыл грум с ежедневным отчетом. Всю неделю Бардолф не написал ни слова об Эди, Сюзанне или даже о леди Гилкрист, хотя он невольно начинал думать о ней, как о Лиле. Трудно ненавидеть Лилу, даже зная, что она не считает его мужчиной.

Герцог все время слышал рыдания Эди:

– Она мне как мать!

Разве он осудил бы жену, исповедуйся она матери?

Но в тот момент его ярость только бы разгорелась сильнее. Глупо ненавидеть матерей, и он понимал это…

Прочитав отчет Бардолфа, Гауэйн позвал грума, прибывшего из Крэгивара. Тот доложил, что в замке никто ни о чем не говорит, кроме как о музыке герцогини.

Гауэйн недоуменно нахмурился.

– Они слышат ее из коридора?

Грум провел в замке всего час-другой, прежде чем вернуться назад. Но насколько ему было известно, ее светлость репетировала каждый день и вовсе не в замке. Он думает, что это место у реки. И всякий мог пойти и послушать.

Эди устраивает концерты для слуг? Сама идея, что лакеи видят ее с расставленными ногами, пожирают ее взглядами, когда она закрывает глаза и покачивается в такт музыке…

В груди открылась зияющая рана.

Ощущение было не новым. Как-то ночью, когда Гауэйну было лет шесть-семь, отец схватил его за руку и так сильно сжал, что мальчик заплакал, хотя прекрасно знал, что нельзя проявлять слабость в присутствии отца. И точно – такое зрелище взбесило герцога. Он сжал руку сына еще сильнее, выкручивая ее так, что Гауэйн снова вскрикнул. И тогда его собака, храбрая верная Молли, залаяла и бросилась на герцога, укусив его за щеку. Это была всего лишь царапина, но заживала она плохо, и его светлость унес шрам с собой в могилу.

Гауэйн до сих пор помнил, как отец схватил Молли за задние лапы и швырнул в бушующую реку. Она всплыла всего однажды и больше не показывалась.

На следующий день он много часов бродил по берегу. Бардолф, в то время еще молодой лакей, должен был приглядывать за наследником. Они шли и шли. Бардолф ни разу не предложил повернуть обратно. И ни слова не сказал отцу о том, что Гауэйн плелся по берегу, громко рыдая.

Они так и не нашли Молли. Ее скорее всего унесло в море. А может, выбросило на берег где-то далеко…

Но Гауэйн этому не верил, хоть и в сказки тоже не верил даже в этом возрасте. Он помнил, как голова собаки исчезла под водой и больше не всплыла.

Воспоминание воскресило боль с такой силой, словно это случилось вчера, хотя, разумеется, это святотатство – сравнивать жену с собакой. Молли была отважным глупым созданием. Она любила Гауэйна и была ему верна. Она не походила на Эди, блуждающий огонек, который не принадлежал ему и никогда не будет принадлежать.

И все же Стантон был словно одержим. Неважно, что сделала и чего не сделала Эди. Он любил ее. А сейчас ему казалось будто от него отрезали часть, жизненно важную часть, просто потому, что он не мог войти в комнату и увидеть жену.

Дворецкий снова открыл дверь, как раз в тот момент, когда Гауэйн отвернулся от залитого дождем окна.

– Ваша светлость, срочное послание от мистера Бардолфа.

Словно молния прошила Гауэйна – от корней волос до кончиков пальцев на ногах. Нет ничего срочного, кроме смерти.

Смерть – это всегда срочно.

Он вскрыл письмо так быстро, что кусочек бумаги оторвался и упал на пол. Он прочитал письмо. Прочитал снова. Прочитал в третий раз. Бардолф, должно быть, ошибся! Эди не могла оставить его! О чем она только думает! Она не может оставить его! Они женаты!

Да, сам Гауэйн подумывал оставить ее. Но эта мысль испарилась через двадцать минут после отъезда из замка. С самой первой ночи, когда он лежал в гостинице по пути в Хайлендс, потребовалось немалое усилие воли, чтобы не вернуться в замок умоляя жену пустить в свою постель.

Его взгляд снова упал на бумагу, зажатую в руке. Лила, Сюзанна и Эди уезжают втроем. Вся его семья. НЕТ!

Стантон отбросил письмо и вылетел из комнаты.

– Конечно, ваша светлость, – с поклоном сказал дворецкий минуту спустя, – экипажи будут готовы с самого утра.

Гауэйн выглянул в окно. Несмотря на первую половину дня, небо было уродливо серым.

– Я уезжаю сейчас.

Дворецкий потрясенно моргнул.

– Я могу приготовить экипаж через два часа… час… без вашего камердинера?

Последнее слово больше походило на кваканье, но Гауэйн уже шагал по коридору.

Он велел поставить лошадей в конюшнях по всей дороге. Если ехать без остановки, меняя коней, он будет в Крэгиваре через тридцать часов – может, чуть больше.

Через четверть часа он был тепло одет и с раздражением наблюдал, как старший конюх проверяет седло.

– Конь не любит дождя, – сказал он. – Может испугаться, так что будьте осторожнее, ваша светлость.

Ну уж нет. Гауэйн в жизни не падал с коня. Никогда.

Но все когда-нибудь бывает впервые…

Через три дня Эди, наконец, сдалась и спросила Бардолфа, уведомил ли он герцога об их отъезде. Бардолф ухитрился передать одним поклоном, что не одобряет продолжительного отсутствия Гауэйна, что было по какой-то причине неким утешением.

Наутро земля промокла насквозь и стала рыхлой от вершины холма до башни. Река стала шире, а течение – быстрее. Она больше не была похожа на жирную ленивую змею. Теперь она мчалась. Мчалась вперед. Ее бормотанье стало громким разговором и фоном для музыки Эди.

Экипаж лорда Гилкриста подъехал к замку около полудня. Эди увидела его из башни, но решила, что первым делом Лила и отец должны поговорить с глазу на глаз. Они сами придут к ней, когда будут готовы.

Она помолилась о том, чтобы отец полюбил Сюзанну так же сильно, как Лила.

Часа два спустя Эдит услышала смех и выглянула в окно. Все трое шли по тропинке. Сюзанна держала графа за руку, болтаясь рядом с ним, как очень маленькая пробка.

Оказалось, что Эди ни к чему справляться об их счастье. Лица Лилы и отца сияли.

– Он обо всем сожалеет, – прошептала Лила, пока отец Эди показывал Сюзанне, как подбирать еще одну детскую песенку – «Братец Джон». – Я тоже попросила прощения и сказала, что вовсе не хотела флиртовать с посторонними мужчинами. И что он – единственный, которого я любила, люблю и буду любить. А он…

Эди остановила ее поцелуем.

– Ваши чувства взаимны, дорогая.

Лила обняла падчерицу:

– Ты мой лучший и самый мудрый друг.

Немного погодя они вернулись в замок. Все четверо. По пути Сюзанна потянула Лилу вперед, а отец Эди очень тихо сказал:

– Мне так жаль, дорогая. Я совершил ужасную ошибку, приняв предложение Кинросса.

Глаза Эди наполнились слезами.

– Вовсе нет. Я люблю его.

Он покачал головой:

– Ты едешь домой, и я расторгну этот брак, даже если придется говорить с самим королем. И я буду говорить с самим королем. Думаю, он уважит мое желание.

– Ты должен отдохнуть с дороги, – напомнила Эди, не сумев подавить неуместную надежду на то, что Гауэйн все-таки приедет.

– Я могу отдохнуть в экипаже, – отмахнулся отец. – Пора ехать домой, Эди.

Она кивнула, хотя сердце снова разболелось. Глупо сидеть, запершись в башне, забаррикадировавшись от собственного мужа, который и не собирается постучать в дверь.

После раннего ужина Эдит снова вернулась в башню и заперла дверь от человека, который так и не пришел. Ноги были словно налиты свинцом, когда она поднималась по лестнице. Лила и отец ослепительно счастливы. Очевидно, они наконец поняли друг друга. Более того, у Эди возникло отчетливое ощущение, что Сюзанна свяжет их крепче клея. Отчаяние и досада Лилы исчезли, а глаза сияли счастьем.

Дождь бил по стеклам, как требующий ответа голос, так что Эди открыла окна, впуская прохладный воздух, и забралась в постель. Было только восемь часов, но она заснула, прислушиваясь к зову реки, несущейся к морю.

Глава 39

Около девяти вечера Гауэйн въехал в конюшню и спешился, бросив поводья сонному конюху. Вошел в замок через кухню, чтобы не увидели лакеи, которые непременно уведомят Бардолфа.

Огни в больших печах были затушены на ночь, и никто не пошевелился, кроме кухонного кота, чьи желтые прищуренные глаза сверкали в темноте. Гауэйн схватил лампу, зажег, поднялся по лестнице для слуг и прошел по коридору. Не в свою спальню – в спальню Эди.

Открыл дверь и увидел, что в комнате абсолютно темно. Шторы были сдвинуты, камин – холодный. И в комнате так холодно! Слишком холодно. И пусто. Она даже пахла пустотой, словно никто не жил здесь уже давно.

Тошнотворный страх забурлил в желудке. Какой-то ужасный момент Гауэйн стоял неподвижно, пока не понял, что видит.

Эди уехала. Белье было снято. Здесь никого нет.

В комнате остался только один посторонний предмет: книга стихов. Его душа взревела от боли, а тошнота подкатила к самому горлу.

Герцог подошел, поднял проклятый томик и сунул в карман.

Но все же посчитал дни с того самого, как получил послание Бардолфа. Ему следовало перехватить Эди до того, как она отправилась в Англию. Но она не просто покинула комнату несколько часов назад. На камине была пыль: ее нет уже несколько дней.

Лицо Гауэйна окаменело. Он вышел из комнаты, а когда добрался до первого этажа, двое лакеев с встревоженными лицами вскочили со стульев.

– Когда уехала герцогиня? – рявкнул он.

Один уставился на него, раскрыв рот. Другой спросил:

– Уехала, ваша светлость? Уехала?

«Что за идиоты!»

– Когда она уехала в Англию?! – оглушительно прогремел Гауэйн. – Когда жена оставила меня?

Эди приснилось, что ее громко позвала река Глашхорри. Невозможность этого разбудила ее: река не может знать ее имени. Но даже наяву Эди вновь услышала зов, подошла к окну и выглянула. Ночь уже спустилась, и хотя все еще моросило, но сильного ливня уже не было. Внизу стоял окутанный мраком Гауэйн.

Она открыла рот, но слова не шли с языка.

– Дверь заперта! – крикнул он. – Можешь спуститься вниз и впустить меня?

Эди собралась с духом. Она готовила себя к этому моменту и знала, что сказать.

– Я не стану говорить с тобой посреди ночи, Гауэйн, – откликнулась она. – Иди спать, а утром поговорим. До моего отъезда.

– Эди… ты не можешь… ты не уедешь от меня.

Он не кричал, но Эди ясно слышала каждое слово. Значит, вот оно как. Он не намерен мириться с тем, что его вещь ускользает из рук. Должно быть, послание Бардолфа побудило его приехать.

– Доброй ночи, Гауэйн.

– Ты собралась вернуться в Англию, даже не поговорив со мной? – неверяще спросил он. Эди бы рассмеялась, если бы так не хотелось плакать.

– За последние две недели мы могли бы поговорить много раз, если бы ты предпочел вернуться.

– Я вернулся бы, и ты это знала. Я думал… думал, мы могли бы поговорить, Эди. Действительно поговорить.

– Ну… – начала Эди, пригвожденная к полу свинцовой тяжестью разочарования. – В следующий раз, когда ты захочешь поговорить со своей женой, придется уделить ей больше времени, чем час за ужином и визит, если остается время после всех дел. Но это уже для твоей следующей жены.

– Мне не нужна другая жена!

Конечно, Эди не может сбежать утром, не поговорив с мужем. Брак, даже такой короткий и бурный, нужно уважать.

– Мы поговорим утром. Я уверена, мой отец согласится задержаться еще на день.

– Ты не можешь оставить меня!

Его голос ножом разрезал шум реки.

Эди вынудила свои ледяные, мокрые пальцы отцепиться от подоконника.

– Все кончено, Гауэйн. Я уезжаю.

Она закрыла окно. На задвижку.

Гауэйн смотрел вверх. Она отказалась говорить. Его тело мучительно ныло после всех испытаний: он скакал много часов, но лошадь его сбросила, и он приземлился в канаве. Лошадь сбежала, и пришлось идти целый час, прежде чем добраться до деревни, где ему перетянули ребра и продали коня, приблизительно втрое дороже его реальной стоимости. Потом он проклял все и скакал еще пять часов.

Но Эди заперла дверь, а потом и окно. Поэтому Гауэйн направился в замок, отряхиваясь от воды, как промокший пес. Он уже поднимался по лестнице, когда наткнулся на Лилу. Она остановилась, удивленно приоткрыв рот.

– Добрый вечер, – сказал он, сгорая от унижения. Эта женщина знала…

Но мысль умерла, как только он взглянул в ее глаза.

– Вы! – прошипела она, тыча его пальцем в грудь. – Я желаю поговорить с вами!

Она пошла вперед и, казалось, горела ярче факела, когда бесцеремонно вошла в его кабинет.

– Моему мужу тоже есть, что вам сказать, – объявила она, поворачиваясь к герцогу, когда он закрывал дверь.

Похоже, его мужская неполноценность стала всеобщим достоянием.

– Как вы, смели?! – вскричала Лила. – Как вы посмели так гнусно вести себя с женой? – Она надвигалась на него, как ангел мести. – Как вы могли сказать такие гнусности кому-то столь милому, доброму и любящему? Вы достойны всяческого презрения, Кинросс! Всяческого!

В его кабинет словно влетела одна из фурий. Стантон изучал ее с таким изумлением, будто перед ним была греческая богиня.

– Нам с Эди нужно многое обсудить.

– Это очень слабо сказано.

– Я хочу подчеркнуть, что мне не слишком нравится роль, которую вы играете в моем браке, – заметил он.

В глазах Лилы промелькнуло нечто вроде сознания вины.

– Мне не стоило ничему учить Эди. Прошу меня извинить.

– Да, это испортило многое, – ответил он, тщательно выбирая слова. – Но у меня было время подумать. И я понял, что Эди считает вас своей матерью. Уверен, что она и я сможем скрепить новый…

– Вы идиот, – презрительно бросила Лила, не дослушав. Очевидно, и ее раскаяние имело пределы. – Вы понятия не имеете, что сотворили с ней. Верно?

– Мы поспорили, – ответил Гауэйн с вновь загоревшимся гневом. – В браке бывает и не такое, леди Гилкрист. Вы сами испытывали кое-какие трудности.

– Мы с мужем никогда не говорили друг другу таких вещей, которые вы сказали Эди! Поверьте мне, Джонас при желании мог бы лишить меня последней капли самоуважения, но никогда бы не сделал такого. Потому что любит меня. А главное – потому что порядочный человек.

Прошло несколько секунд, прежде чем Гауэйн нашел в себе силы заговорить.

– Как вы смеете говорить мне подобные вещи? – завопил он, растеряв все остатки цивилизованности.

Лила даже не поморщилась, только скрестила руки на груди и обожгла его брезгливым взглядом.

– Теперь я вижу человека, которого описывала Эди. Но меня вы своими выходками не запугаете. У меня полно недостатков. Но я бы никогда, никогда в жизни не сделала бы ни с одним человеком того, что вы сделали с Эди. Никогда!

Ее слова, наконец, просочились сквозь туман чистейшей ярости.

– О чем вы толкуете, черт возьми! В ваших устах это звучит так, словно я ударил Эди! Я ничего ей не сделал!

Глаза Лилы впились в него.

– Вот как? Совсем ничего? Женщина, которую я нашла после вашего ухода, лишенная всяческого самоуважения, убежденная, что она никудышная мать и любовница, – это не ваша работа? А вот я считаю, что ваша!

Гауэйн молча смотрел на нее.

– Может, она и притворялась в постели. И что с того? Вам ведь было настолько все равно, что вы ничего не заметили. Неужели это такое большое преступление?

Лила не говорила ничего такого, чего Гауэйн не сказал бы себе.

– Вы идиот, – продолжала она. – Злорадствующий, омерзительный…

– Вы начинаете повторяться.

– Вы убедили ее, что она сделала что-то отвратительное. И это после первого в ее жизни удовольствия в постели! Заявили, что она лежала как оладья, и это тогда, когда бедняжка не могла представить, что от нее вообще требуется! Теперь она твердо уверена, что никогда больше не испытает наслаждения, не опьянев, потому что вы сказали ей это. Хуже того, вы убедили ее, что она не способна быть матерью. И это Эди! Вы сказали это Эди! Одной из самых любящих, готовых отдать все женщин!

– В письме она ясно заявила, что не хочет детей. – Но говоря это, Стантон припомнил, что дело было не совсем так: она писала, что не хочет детей сразу. – И когда она встретила Сюзанну, было очевидно…

– Глупец! Сюзанна – моя! Эди не имела ни малейшего шанса! Она никогда не держала на руках младенца, знаете ли вы это? Отец не позволял ей играть с другими детьми: ему было слишком важно уберечь ее талант. Она могла бы со временем завоевать сердце Сюзанны, но вы отдали ребенка, даже не посоветовавшись с ней. А потом оставили собственную жену плакать, лежа на полу, после того, как лишили всего, что делало ее женщиной!

Губы Гауэйна онемели. Он молча смотрел на Лилу. Она подступила ближе и снова ткнула его пальцем в грудь.

– После этого вы вылетели из комнаты, в расстройстве. Оттого что купили бракованный товар! Словно вы, скучный, глупый, омерзительный бюрократ, оказались достаточно хороши, чтобы коснуться подола юбки Эди! Вы, даже не знающий, что такое виолончель!

Гауэйн по-прежнему не мог говорить.

– Вы филистер. Обыватель, – продолжала Лила, понизив голос, когда не получила отпора. – Женились на самой прекрасно, й любящей женщине во всей Англии, да и в Шотландии тоже, и, когда узнали, насколько неполноценны в постели, свалили вину на нее. Позвольте сказать вам кое-что, герцог.

Очередной тычок.

Гауэйн почти не мог дышать, словно воздух обжигал легкие.

– Единственная причина, по которой вы не слышали слова «неполноценный» от предшественниц Эди в вашей постели, это титул. Вот и все. И не обманывайтесь, воображая, будто Эди не способна на наслаждение! Проблема в вас. А те удовлетворенные женщины, с которыми вы сравнивали ее? – Она пришла в такую ярость, что стукнула кулаком по столу. – И все эти женщины вам лгали!

Гауэйн смутно сообразил, что Эди так и не сказала мачехе об отсутствии у него опыта.

Нижняя губа Лилы дрожала.

– Вы разбили ее, как фарфоровую чашку, которую купили на уличном рынке. Все, что она делала после вашего бегства, – играла на виолончели, потому что вы заставили ее поверить, будто она больше ни на что не годна! Она так похудела, словно заразилась чахоткой! Убеждена, что будет ужасной матерью и ни один мужчина никогда ее не полюбит. Возможно, она никогда не получит наслаждения в постели, потому что вы выказали ей свое отвращение. Вы омерзительный…

Но она уже плакала, поэтому последних слов Гауэйн не разобрал. И так и не двинулся с места. Нарисованный ею портрет оказался настолько уродлив, что он словно примерз к полу. Герцог не видел, что побелел как полотно.

Лила оперлась на стол и, опустив голову, всхлипывала.

Дверь открылась. Последовала секундная пауза, и в комнату ворвался лорд Гилкрист. Он схватил Лилу в объятия и, что-то пробормотав, положил ее голову себе на плечо. Похоже, Гилкристы снова были вместе… Впрочем, какое Гауэйну дело?

Неужели он действительно причинил Эди столько боли? Что он натворил?

Стантон снова стал перебирать воспоминания. И неожиданно вспомнил выражение ужаса в глазах Эди, когда он объявил, что она не умеет обращаться с детьми. А как она рыдала, настаивая, что пыталась подружиться с Сюзанной? Какая немая скорбь была в ее глазах.

Гауэйн вспомнил, как прокричал гнусную фразу отца насчет оладий. Но он не хотел применить ее к Эди! Она извивалась в его руках живым пламенем, сводя с ума каждым прикосновением. Каждым…

Он внушил ей, что она ему отвратительна?

Лорд Гилкрист нежно усадил жену на кресло, повернулся и всадил кулак в челюсть Гауэйна с такой силой, что тот упал как срубленное дерево, не имея времени извернуться и поберечь левую руку.

– Это за мою дочь, – прорычал Гилкрист, стоя над ним. – Не думайте, что я не смогу это аннулировать, потому что я добьюсь этого. Я скажу королю, что чертов шотландец за несколько недель превратил мою дочь в тень. Не думайте, что ее приданое останется вам! И не смейте показываться в английских бальных залах в поисках следующей жены! Я сделаю все, чтобы каждый отец предпочел скорее отослать дочь в американские колонии, чем выдать за вас.

Гауэйну было так больно от соприкосновения с очередной твердой поверхностью, хотя пол был немногим лучше канавы, что он лишь краем сознания понял, что Гилкрист вывел жену из комнаты.

Но дело было не только в боли, но и в сознании того, что он лишил Эди достоинства. Самоуважения. Погубил ее.

Холодная правда пульсировала вместе с физической болью, обжигавшей левую руку, словно раскаленный стержень пронзил ее от костяшек пальцев до локтя. Перетянутые ребра ныли при малейшем движении.

Гауэйн только сумел приподняться и сесть, когда в комнату вошел Бардолф. Герцог глубоко вздохнул, и сломанные ребра отозвались вспышкой огня.

– Помогите мне встать, – велел он.

По полу простучали сапоги, и он поднял голову. Гауэйн никогда не думал о том, что Бардолф всего на десять лет старше него: привычно хмурая физиономия старила его лет на тридцать.

Но сейчас герцог понял, что никогда раньше не видел Бардолфа в такой ярости.

– Я ухожу, – заявил агент, глядя на Гауэйна и не шевеля пальцем, чтобы помочь ему встать.

Стантон оперся на правую руку, чтобы встать без помощи левой. Бардолф выступил вперед и вышиб из-под него опору. Гауэйн снова грохнулся. С губ сорвался сдавленный стон.

Бардолф не мог ненавидеть его с большей злобой, чем он ненавидел себя.

– Я не хотел этого, – сказал Гауэйн, упорно глядя на ножки стула, стоявшего перед ним. – Я люблю ее.

Молчание.

Он даже не был уверен, что Бардолф все еще здесь. Может, ждал нужного момента, чтобы пнуть его в почки.

– Я так ее люблю…

Голос Гауэйна сорвался, и впервые с того дня, как Молли исчезла в мутной воде, он потерял контроль над собой – и из горла вырвался крик раненой души:

– Я люблю ее больше, чем…

Шершавая рука схватила его левую руку и подняла Гауэйна. Боль была такой острой, что он невольно вскрикнул.

– Боже, у вас плечо вывихнуто! – воскликнул Бардолф.

– Ребра. Меня сбросила лошадь.

– Это недостаточно веская причина для двухнедельного отсутствия, – буркнул агент, отступая и складывая руки на груди.

Гауэйн отвернулся.

– Правда в том, что ей лучше без меня. Я превращаюсь в своего отца.

– Ваша мать пила задолго до того, как вышла замуж. Слуги поняли это через неделю. Чудо, что вы родились нормальным, а не с тухлым яйцом вместо мозга.

Гауэйн попытался это осознать.

– У вас еще есть шанс, – прорычал Бардолф. – Она не уехала. Я делал все, что мог, для тебя, невежественный, неблагодарный негодяй! Купил тебе время приехать домой, обставив эту башню. Каждый мужчина в проклятом замке пополз бы на коленях до Палестины ради прикосновения ее губ, а ты оставил ее здесь одну, в слезах по жестокому мужу!

Почему Гауэйн не повернул, отойдя на десять шагов от двери? Почему оставил женщину, которую любил больше всего на свете, рыдать, когда он повернулся к ней спиной?

Сожаление жгло сердце. И было куда острее и свирепее, чем боль в руке.

Гауэйн вышел из замка, даже не заметив лакея, открывшего дверь.

Он добрался до башни и прислонился к ней в поисках убежища от дождя, пытаясь сообразить, что делать. Он ранил Эди так сильно, что она потеряла уверенность в своей способности любить ребенка – проклятие вырвалось из глубин сердца. И он каким-то образом убедил ее, что она омерзительно вела себя в порыве наслаждения.

Поэтому она уезжает. Конечно, она покидает его.

Гауэйн выпрямился, но тут же пошатнулся, когда сломанные ребра отозвались предупреждением.

Эди – единственная в мире, кто хоть что-то для него значит. Мать с отцом умерли. Они были слишком заняты своими проблемами, чтобы любить его. А та любовь, которую он питал к ним, давно выгорела. Молли утонула. Тетки обращались с ним приветливо – в лучшем случае, а Лила удочерила Сюзанну.

Но Эди любила его. Она сама так сказала, и герцогу пришлось поверить. Поверить трем словам, которые она произнесла как раз до того, как он покинул ее. Если она любила его, значит, может простить. За его упорядоченной жизнью маячила тьма, но он ее прогонял.

Гауэйн должен сказать ей. Положить эту тьму к ее ногам.

Близость – это то, что они должны были испытать вместе. Но его решимость последовать неверному плану ее уничтожила. Он так отчаянно хотел ублажить ее, что разрушил все между ними.

Если бы Стантон признался в своем невежестве, Эди бы доверилась ему. Они могли бы вместе найти путь. Но он боялся: боялся проиграть, боялся ошибиться, боялся, что она будет презирать его, как презирал отец. И это чистая правда.

Он отступил и оглядел башню. Она нависала над ним, высокая и серая в темноте. Ее высота напоминала о погибших мужчинах, их тщеславных попытках произвести впечатление на возлюбленных, если истории, конечно, были правдивы. Единственным, кто поднялся на второй уровень, был легендарный черный рыцарь, дух которого все еще ходил по стенам замка.

Эди еще не спит. Мягкий свет сиял из окон ее комнаты. Она открыла окно после его ухода.

Если Гауэйн позовет ее, она закроет окно и не пустит его.

Он откинул голову так, что дождь бил прямо в лицо. Ромео взобрался на балкон Джульетты, так ведь? Конечно, у него, скорее всего, были целы обе руки и ребра.

Гауэйн умудрился сложить пальцы левой руки в кулак и даже не слишком громко вскрикнул при этом. Значит, хоть запястье и болело, но все же как-то действовало.

Он стал быстро взбираться. Но почти сразу же сбавил темп: камни были скользкими от воды и подниматься было куда труднее, чем он воображал. На полпути ему пришло в голову, что он может и не добраться до окна Эди, но назад дороги не было – только падать. Кто знает, переживет ли он очередное падение.

И едва эта мысль пришла ему в голову, правая рука соскользнула и тяжесть переместилась на левую за мгновение до того, как он снова обрел равновесие. Громкий стон сорвался с губ. Он в жизни не испытывал такой боли, как сейчас.

Секунду спустя Эди выглянула из окна. Ее фигура была видна неясно, потому что на ресницах Гауэйна висели капли дождя. Но он видел ее, ее освещенную огнем щеку. Она перегнулась через подоконник и вгляделась в темноту. И тут же взвизгнула:

– Гауэйн!

У него не хватило дыхания ответить, даже назвать ее по имени.

– Нет! Вернись, Гауэйн! Я требую, чтобы ты вернулся!

Он прильнул к стене, прижался щекой к холодному мокрому камню и слушал жену. И наконец, отдышавшись, поднял голову и сказал:

– Я люблю тебя.

Последовало секундное молчание, после чего она взмолилась:

– Пожалуйста, Гауэйн, пожалуйста, вернись! Я впущу тебя. Я сделаю все, что угодно! Пожалуйста, не поднимайся выше! Я так боюсь…

– Не могу. Я люблю тебя Эди, больше всего на свете. Больше чем… больше чем…

Он снова оперся о левую руку. Холодная, неистовая решимость наполняла его. Эди здесь, над ним. Он не может позволить ей оставить его.

Эди высунулась из окна. Лицо светилось на фоне темного камня.

– Ты так прекрасна, – задыхаясь, бормотал он. – Самая красивая женщина на свете. Как фея. Богиня.

– Он пьян, – сказала она себе.

Теперь он двигался быстрее. И больше не думал о маячившей внизу земле. Жена снова высунулась из окна. Золотистые волосы падали на плечи и стелились по серому камню башни.

Пришлось немного отдохнуть, потому что запястье горело, а ребра вопили от боли.

– Ты не можешь оставить меня, – сказал он: получилось что-то среднее между командой и молитвой.

Гауэйн подтянулся и переместился немного выше.

– Я знаю, что я полное дерьмо в постели, – сказал он, не глядя вверх. Боялся, что вес запрокинутой головы оторвет его от стены. – Но я могу исправиться. Мы останемся в спальне. Только вдвоем. И ни одного лакея, Эди. Обещаю.

Он снова подтянулся на левой руке и снова невольно застонал.

Эди всхлипывала, и эти звуки несли его все выше.

– Я твой сокол!

Слова вырвались из его сердца так же естественно, как пришли к нему, когда он смотрел в воды озера и пытался не думать о ней… и не смог.

– Гауэйн, ты сошел с ума! – крикнула Эди, высунувшись из окна так далеко, что едва удерживалась на ногах.

– Не упади! – заорал он, разрывая дождливую тишину между ними.

– Не упаду. Только, пожалуйста, пожалуйста, Гауэйн, ты уже близок! Еще два-три движения.

– Все это чертово запястье. Должно быть, я его сломал.

Он услышал, как она охнула, но по-прежнему упорно подтягивался.

– Ты не моя, – сказал он. Осталось только подтянуться… – Но я твой, милая. Ты – сеть, в которой я запутался.

– Никакой поэзии! – воскликнула Эди, снова перегибаясь через подоконник, так, что он ощутил прикосновение к своим мокрым волосам, и снова подтянулся.

Еще раз.

И еще.

И перевалился через подоконник.

Герцогу Кинроссу удалось то, что не удавалось ни одному человеку за шестьсот лет: он покорил неприступную башню. В дождь. С треснувшими ребрами и сломанным запястьем. С разбитым сердцем и упорством, унаследованным от поколений шотландских лэрдов.

Может, все эти предки стояли у него за плечом и подталкивали вверх последние несколько футов? А может, это золотистый водопад волос Эди… Как золотой дождь Данаи, звавший его в ненастье и ливень… А может, это соловьиные звуки ее голоса.

Или, может быть, это просто Эди.

Его жена. Его любовь к ней, глубочайшая любовь к каждой музыкальной ноте, составлявшей ее поразительную, упрямую, благородную, жизнерадостную душу.

Глава 40

Гауэйн, должно быть, на минуту потерял сознание; придя в себя, он увидел, что стоит на коленях и держит в объятиях рыдавшую на его плече Эди.

– Нет, – прошептал он. – Не плачь, любимая. Прости меня. Я не хотел тебя обидеть.

Она подняла лицо, и в его сердце снова открылась рана при виде ее глаз. Но его тело слишком болело, чтобы встать прямо сейчас.

– Ты промок насквозь!

Эди ускользнула от него и вернулась с нагретым перед огнем полотенцем. Принялась стаскивать с него мокрую одежду, но, увидев повязку на ребрах, в ужасе остановилась.

– Я близко подружился с канавой, – пояснил Гауэйн, вставая и снимая остальную одежду.

– Очень больно?

Он покачал головой и взял у нее полотенце. Эди безмолвно наблюдала, как он вытирает ноги, руки и торс. Наконец, он, морщась, поднял руки, наскоро провел полотенцем по волосам, прежде чем обвязать его вокруг пояса. Плоть его, конечно, восстала, но он почти не замечал этого сейчас.

Но Эди отступила, когда он шагнул к ней. Он остановился.

– Я не хотел говорить, что ты будешь плохой матерью, Эди. Стоит только представить тебя с нашим ребенком на руках, и мое сердце тает.

Ее глаза были закрыты, и он не мог понять, о чем она думает.

– Мне ни стоило отдавать Сюзанну Лиле, не посоветовавшись с тобой, но итог казался неизбежным. Но я все равно больше никогда так не поступлю. Буду всегда советоваться с тобой. Даже по мелочам, которые могут тебя касаться.

Это был обет.

– Сюзанна, Лила и мой отец сейчас счастливы, – сказала Эди.

При звуках ее голоса Гауэйн ощутил волну радости.

– Пожалуйста, прости меня, – повторил он, снова шагнув к ней, потому что не мог сдержаться. – Я вспыльчивый глупец, и меня одолевало ощущение полного краха. Ненавижу себя за эту жестокость!

– Ты сказал только то, в чем был уверен. Хотя, думаю, ошибся насчет моей неспособности стать хорошей матерью. – Легкая улыбка зажглась в глазах Эди. – За последние две недели мы очень подружились с Сюзанной.

В сердце Гауэйна словно вонзили кинжал. Почему его не было здесь? Ведь это его семья. Он был таким глупцом, когда упорно сидел в горном имении, хотя его сердце и причина самого существования были здесь.

Он откашлялся, затрудняясь найти слова.

– В том, как ты нашла наслаждение, Эди, не было ничего отвратительного. Ничего прекраснее я не видел. Единственной проблемой оказалось то обстоятельство, что я мгновенно понял свою неспособность дать небе наслаждение раньше. И мне так жаль!

Ее ресницы опустились.

– Мне не слишком хочется говорить об этом, Гауэйн.

– Мы должны, – в отчаянии настаивал он. – Я не могу отпустить тебя, Эди. Не могу.

– Знаю, – неожиданно ответила она.

– Знаешь?

Эди кивнула.

– Ты добиваешься успеха во всем, что делаешь. Теперь ты должен добиться успеха в моей постели, потому что не можешь вынести мысли о поражении. Или, – хмуро добавила она, – не можешь позволить, чтобы твое приобретение ускользнуло.

– С моей стороны было безумием говорить подобные вещи. Я должен был лежать у твоих ног, благодарить за то, что приняла мое предложение, а вместо этого хвастался, что купил тебя, как будто ты была очередным пером на моей шляпе. – Лицо Эди словно застыло, но в глазах плескалась боль. – Я не заслуживаю тебя. – Слова были вырваны из его сердца. – Я потерпел поражение в постели, а потом обвинил во всем тебя, потому что мне было стыдно.

Наконец, Эди шагнула к нему и погладила по щеке.

– Ты не потерпел неудачу в постели, Гауэйн. Ты не должен так думать. Мы просто несовместимы.

– Совместимы, – упрямо возразил он.

– Ты должен смириться с тем, что иногда мир не вертится в ту сторону, в какую хочешь ты, – мягко заметила она.

Гауэйну хотелось завыть. Вертится так, как хочет он? При таких родителях? При собаке, о которой он не мог перестать думать… А без Эди его и вовсе ждет каждодневный ад. Приговор к десяти тысячам лет мрачного холодного одиночества.

– Пожалуйста, – хрипло попросил он. – Дай нам еще один шанс, Эди. Пожалуйста.

После долгого молчания Эди спросила:

– Почему ты поднялся на башню?

– Ты не пустила меня, а я хотел быть с тобой.

Все так просто…

На ее губах дрогнула улыбка. Гауэйн видел, что в уголке ее рта таится поцелуй, тот, который она никогда не отдавала. Тот, от которого хотелось все время целовать ее.

– Если уедешь в экипаже, я поеду следом, – поклялся он. – А когда приедешь домой, если твой отец запрет двери, я влезу в окно твоей спальни. И это не имеет ничего общего с супружеской постелью, Эди. Ты для меня – все на свете. С того момента, как вошел в бальный зал и увидел тебя, я понял это. – Он взял ее руки и поднес ладони к губам. – Я жить не могу без тебя. Ты моя опора и путеводная звезда.

Гауэйн осторожно поцеловал сначала одну, потом вторую ладонь.

Эди почувствовала, как торнадо, каким был Гауэйн, уносит ее, заключив в глаз урагана. Какая женщина могла бы устоять?

Она попыталась уцепиться за все, что он сказал, все, что разбило ее сердце, и не вспомнила ничего… кроме одной фразы. И поэтому опустила глаза и попыталась найти способ выразить невыразимое.

– Не нужно, – прошептал он, притягивая ее к себе. – Не отталкивай меня.

– Это необходимо сказать.

Его голос был бесконечно нежен.

– Что, mo chridh?

– Не думаю, что когда-нибудь стану той, какую ты хочешь в постели, – призналась она. – Только, может быть, если я снова напьюсь. Но я… но я не хочу пить слишком много вина. После твоего ухода мне стало плохо, а наутро я чувствовала себя так ужасно, что даже играть не могла.

– Все испортило мое отношение к пьянству, – сказал он, обнимая ее. – Когда ты была под хмельком… я немного взбесился из-за воспоминаний о своей матери.

Как хорошо быть в объятиях Гауэйна!

Когда Эди посмотрела вниз и увидела, как он взбирается на башню, ее сердце замерло. Сама мысль об этом заставила ее прильнуть к нему, обнять за талию и прижаться щекой к плечу. Сейчас казалось, что мир вновь расцвел всеми красками.

– Я терпеть не могу много пить, и если это единственный способ наслаждаться нашей постелью… не смогу этого сделать. Прости…

– Если ты больше никогда не захочешь спать со мной, я смирюсь, – прошептал Гауэйн, целуя жену в макушку. – Тебе больно, а я так и не смог дать тебе наслаждение. Но единственное, с чем я не смогу смириться, твое возвращение в Лондон.

В этот момент Гауэйн, возможно, верил тому, что говорил. Но ошибался. Эди знала своего шотландца: Стантон проведет остаток жизни, пытаясь подарить ей наслаждение в постели. Она подумала об этом и ощутила, как искривились в улыбке ее губы: вряд ли большинство женщин имели бы причины жаловаться на подобные вещи…

И она остро ощущала, что прижимается к мускулистому, сильному, голому мужскому телу. Он ничем не дал понять, что некоторые части его тела поднялись и закаменели, но Эди все чувствовала через полотенце.

Она крепче сжала его талию. И все же по-прежнему стояла неподвижно, боясь пошевелиться, пообещать что-то такое, чего не могла выполнить. Ведь он ожидает, что она забьется в пароксизме наслаждения.

Сама идея заставила горло сжаться.

– Шшш, – прошептал он. Его большая рука нежно выводила круги на ее спине. – Ты не должна ничего делать, Эди. И мне, возможно, тоже не следует ничего делать. У меня повреждено запястье.

– И не только. Забыл про ребра?

– Не так уж они и болят. Бардолф написал, что ты меня покидаешь. Я должен был прийти. – Гауэйн поднял ее подбородок так, что их глаза встретились. – Я бы снова взобрался на эту башню, Эди. Не задумываясь.

Эди охватило чувство невыразимого покоя: Гауэйн жив; не валяется мертвым в канаве или разбитым и изломанным у подножия башни. Что бы она сделала, если бы он упал?

Мысль была такой ужасающей, что ее сердце затрепыхалось, и она прижалась губами к его шее.

– Эди, милая, – сдавленно прохрипел он.

– Ты ведь помнишь, что мне высказал тем вечером? – Гауэйн кивнул. – А позднее добавил, что я лежу подобно оладье, но, по справедливости, Гауэйн, это ты велел мне лежать так.

Он попытался что-то выговорить, но удалось ему это не сразу:

– Мне стоило застрелиться после таких слов. Это сказал мой отец о женщинах. Я был так зол, что на секунду превратился в него.

Его глаза стали совсем черными от раскаяния.

– Я не хочу, чтобы ты сосредоточивался на мне. Не хочу волноваться о том, достигла я petit mort или нет.

– Но чего же ты хочешь?

– Хочу сама ласкать тебя. И чтобы ты даже не дотрагивался до меня. Только сегодня ночью! Пожалуйста. Я так измучена.

– Я никогда не хотел, чтобы ты испытывала что-то, кроме наслаждения.

– Ты позволишь мне решать, что мы будем делать? Так, чтобы хоть раз я не волновалась, достигну ли успеха.

Он сжал ладонями ее лицо.

– Между нами не может быть успеха или провала. Я любил бы тебя, и если бы мы больше никогда не легли в постель вместе.

Улыбка Эди дрогнула.

– А если я никогда не смогу добиться этого успеха. Ты не…

Гауэйн покачал головой, по-прежнему глядя ей в глаза.

– Это не вопрос успеха или поражения. Любовь не измеряется подобными вещами. Только добротой, а я в этом отношении был полнейшим неудачником.

– Вовсе нет, – выдохнула она. – Я люблю тебя!

Радость, вспыхнувшая в его глазах, была такой чувственной, что Эди сжала ладонями его голову и поцеловала в губы. Когда они разъединились, ее дыхание было прерывистым, а грудь быстро вздымалась.

– Мне следовало сначала вымыться, – хрипло сказал он. – Я пойду в замок, и…

– От тебя пахнет дождем, кожей и немного по́том, – перебила Эди, обдавая мужа призывным взглядом. – Мне это нравится больше, чем миндальное мыло. От тебя пахнет… мужчиной. Так, что мне хочется облизать тебя с головы до ног.

Проклятье сорвалось с губ Гауэйна, но он сумел удержаться, чтобы не наброситься на нее. Радость жгла его раскаленным стержнем. Он хотел выть на луну, упасть на колени, схватить ее…

Нет.

– Я сделаю все, что ты хочешь!

– Я хочу лизать тебя. Но ты не коснешься меня до завтрашнего вечера!

В глазах Гауэйна отразилось нечто вроде муки.

– И я не могу коснуться тебя всю ночь и день?

– Только если я разрешу.

Гауэйн опустил свои длинные ресницы. Но Эди показалось, что она увидела довольный блеск глаз.

– А я не разрешу, – продолжала она. – До завтрашнего вечера. Обещаю, Гауэйн. Но пока что я просто хочу забыть о случившемся.

– Как пожелаешь, – сказал он, слегка колеблясь.

И все же Эди не беспокоилась относительно того, сдержит ли Гауэйн слово. Когда-нибудь он снова может вспылить, а она еще не объяснила ему, что не выносит криков, но он никогда ей не изменит. Никогда не солжет.

Лицо его осветила счастливая улыбка.

– Делай со мной все, что захочешь.

Эди ощутила укол возбуждения: словно осуществлялись мечты, в которых не Гауэйн ласкал ее, а она – его. Теперь он стоял абсолютно неподвижно, положив руки на бедра, и едва заметно улыбаясь. Гладкие плечи, на одном из которых темнел синяк, тяжелые пласты мышц груди, подчеркнутые маленькими плоскими сосками. И белая повязка вокруг торса. И снова тяжелые мышцы живота. Тонкая линия волос шла по центру и исчезала под полотенцем. И повсюду, куда только падает взгляд, – царапины и синяки.

Хотя в глазах Гауэйна сверкал голод, Эди знала, что он не пошевелится, пока она не даст разрешения. И она наслаждалась каждой минутой.

Медленно оглядывая его, она стала пятиться, пока не добралась до кровати. Он ничего не сказал. Просто ждал. Ничего более эротичного она в жизни не испытывала, зная, что этот великолепный, могучий мужчина – полностью к ее услугам.

Если Эди прикажет ему встать на колени, он так и сделает. Не то чтобы она хотела этого, но власть над ним опьяняла.

Она облизнула губы, и его глаза последовали за движением. Огонь опалил ее ноги.

Но Эди крепко сжала колени, гадая, как быть дальше.

– Что мне сделать? – прервал ее его хриплый голос. Его пальцы легли на полотенце. – Хочешь, я сниму это?

Эди прерывисто вздохнула, перед тем как кивнуть.

Он отбросил полотенце. Ее взгляду открылось то, что оказалось гораздо лучше, чем она помнила. Его мужское достоинство было толстым и длинным. Она хотела…

Чего она хотела?

– Я сделаю все, что прикажете, миледи. Все на свете.

Его голос ласкал, как бархат. Но в то же время Эди никак не могла придумать, что ему приказать.

Должно быть, Гауэйн увидел искорку неуверенности в ее глазах, потому что обошел постель и растянулся на другой стороне.

– Видишь? Я не касаюсь тебя.

Она снова кивнула.

– Но, может, ты хотела бы снять пеньюар?

Она не была уверена, стоит ли.

– Я не дотронусь до тебя, – пообещал он, – если только сама не попросишь.

Эди едва сумела взять себя в руки. Можно и снять пеньюар, потому что странно быть одетой рядом с голым мужчиной, который к тому же ее муж. Это казалось неправильным.

И прежде чем она успела передумать, сняла пеньюар и сорочку и бросила на пол.

К ее полному ужасу, желание в глазах мужа мгновенно исчезло, а с губ сорвалось проклятие.

Эди оглядела себя:

– В чем дело.

– Я вижу твои ребра!

Он сорвался с кровати и провел ладонями под ее грудью. Дернул на себя и крепко обнял.

– Я больше никогда тебя не покину, – поклялся он.

– О чем ты?

Ее сердце колотилось, и не от приятного предвкушения. Она подняла голову, чтобы видеть выражение его лица.

– Лила сказала мне, что ты ничего не ела.

Он смертельно побелел, а голос снова охрип.

– Я…

Его лицо исказилось паникой.

– Я должен покормить тебя.

Это Эди понравилось. Она не особенно обращала внимание на то, что сильно похудела. Хотя замечала, что грудь стала меньше. Теперь платья Лилы на ней болтались бы.

– Внизу есть еда?

– Бардолф всегда оставляет еду на случай наводнения, когда лакеи не смогут сюда добраться.

Гауэйн отпустил жену и исчез, спустившись вниз абсолютно голым.

– Хорошо, что я не позволила лакеям оставаться в башне, – пробормотала Эди себе под нос. Подошла к стулу у огня и села, скрестив похудевшие ноги, и гадая, что будет дальше.

Долго гадать не пришлось, потому что Гауэйн ворвался в комнату с тарелкой. Посадил Эди себе на колени. Она тоже была голой, если не считать домашних, очень элегантных туфель, украшенных розовыми лентами. Она вытянула ногу и повертела носком туфельки.

– Как вам нравятся мои новые туфли, ваша светлость? Мне подарила их Лила.

Гауэйн даже не глянул на туфли.

– Открой рот! – скомандовал он.

Несмотря ни на что, эти мгновения были лучшими в ее жизни.

– Чем будешь кормить?

– Не знаю, что нашел в буфете.

– Яблочные кнели! – воскликнула Эди. Кнели были в форме цветочка. – Правда, красивые.

– Открой рот, – повторил Гауэйн.

Она послушно открыла рот, и он сунул туда кнель. Поставил тарелку, обнял Эди и крепко прижал к себе. Лила была права – Эди потеряла всякий интерес к еде во время его отсутствия. Но теперь корица с сахаром казались такими вкусными! Аппетит к Эди вернулся.

– Ты обещал не дотрагиваться до меня, пока не попрошу, – заметила она, проглотив кусочек. – Ты нарушил слово! За это полагается штраф.

– Но сейчас мы не в постели, – парировал Гауэйн и, потянувшись за второй кнелью, охнул, потревожив ребра. – Я не позволю тебе голодать.

Его тон был свирепым, он снова стал властным собственником, но почему-то в этот раз все казалось правильным.

Съев еще три кнели, Эди насытилась. Встала и показала на постель. Гауэйн поднялся, нависнув над ней.

Эди оглядела его и ей понравилось увиденное. Гауэйн был встревожен ее ужасающей потерей веса, его лицо все еще казалось осунувшимся, губы были плотно сжаты. Сейчас она поняла кое-что о герцоге Кинроссе. Когда он боялся – яростно бушевал, взрываясь как петарда.

Но рассерженный или испуганный, он по-прежнему ее любил.

Эди подумает об этом позже. Потому что его взгляд опустился ниже ее лица. И Гауэйн снова поджал губы, когда увидел ее торчащие ребра. Но потом взгляд скользнул ниже, к островку золотистых волос между ее ног, изгибу бедер и, наконец, изящным туфелькам.

А когда снова поднял глаза, в них светился голод.

– Мне нравятся твои туфли. И у тебя самые прекрасные на свете щиколотки.

Эди заметила, как двинулась кожа на его горле, когда он сглотнул.

– Можно поцеловать тебя, Эди?

Она покачала головой, продолжая наслаждаться происходящим.

– Твои ноги?

В голосе явно звучало отчаяние.

– Ни за что.

Она снова показала на постель. И стала смотреть на него, хотя сердце сильно забилось, когда она увидела его мускулистые ягодицы и длинные ноги.

Гауэйн лег как человек, привыкший предлагать себя женщинам. Эди нравилось вспоминать, что, хотя он любил показывать свою власть, все же принадлежал ей, и ей одной. Он никогда не касался другой женщины. Ни одна женщина никогда не касалась его.

Она взобралась на постель и склонилась над ним, целуя его лоб, щеки, нос, губы. Исследовала кончиком языка его щетину, вернулась к губам, потом к скуле.

Затем отстранилась и принялась гладить кончиками пальцев все места, которые казались ей интересными: сильную колонну шеи, широкие плечи, руки.

И то и дело целовала его исцарапанную, покрытую синяками грудь воина. Проводила пальцами от запястий до плеч и вниз, к животу, исследуя гладкую кожу, скрывавшую мощь и силу. Наслаждаясь тем, как он тихо стонет и начинает дрожать.

Но он все же не двигался. Позволил ей исследовать его, как новый инструмент: ласкать, изучать, пробовать на вкус…

Из его горла вырывались слова, непонятные, неразборчивые звуки и, наконец, ругательства.

Эди наклонила голову, чтобы он не видел ее широкой улыбки. Это безумно возбуждало – видеть, как огромный, сильный мужчина задыхается от похоти. Но не тянется к ней, даже когда она провела губами по поросшей жесткими волосами коже бедер. Каждый стон, каждое проклятье посылали по ней импульс, заканчивавшийся между ногами.

И каждое ее прикосновение, поцелуй и даже легкие укусы воспламеняли в ней жар, пока ее сердце не забилось так же быстро, как у него, а дыхание стало застревать в горле.

Эди сжала его плоть и стала экспериментировать с бархатной твердостью.

– Я мечтал об этом, – хрипло сказал Гауэйн.

Эди подняла глаза. Она предполагала, что может поцеловать его так, как целовал ее он. И что ему понравится.

– Мечтал?

Она сжала его чуть сильнее и его бедра выгнулись.

– Проклятье! Как же хорошо! – ахнул он.

Гауэйн мечтал о ней. Эди чувствовала себя так, словно один его вид – чувственная атака на ее нервы. Она не находила себе места. Умирала от голода, а ее тело пульсировало в ритме, который она едва понимала.

– Хотя я не могу коснуться тебя, ты можешь коснуться себя, – прошептал он. Его голос завораживал.

Эди нахмурилась. Он пытался отплатить ей той же монетой. Прежде чем он успел снова открыть рот, она наклонила голову, обхватила губами его плоть и снова завладела положением.

С его губ сорвался крик. Она улыбнулась бы, но была слишком занята, проводя по нему языком. И все это время ее ладони гладили его бедра, ласкали ноги. Она обнаружила, что может заставить его рычать, и этот рык заставлял ее ощущать себя влажной, пустой и еще более мятущейся.

– Остановись! – выдохнул он, мгновение спустя. – Эди.

Она подняла голову. Ее губы немного распухли. Так что она мило надулась, наблюдая, как его глаза еще больше темнеют.

– Я больше не выдержу, – с трудом выдавил он. Каждая мышца его рук и груди была напряжена и словно окаменела.

Эди улыбнулась, снова подумав, как он красив, подползла к нему и прошептала:

– Мне нравится знать, что я могу заставить тебя умолять. Ты умоляешь?

– Да. Я должен коснуться тебя, – сказал он, не улыбаясь. – Все должно быть не так. Пожалуйста, Эди, пожалуйста!

Она хотела его прикосновений так сильно, что голова туманилась, и она уже забыла, чего требовала. Ее рука гладила его живот, но, может быть…

– Эди!

Чувство было такое, словно она выпила целую бутылку шампанского.

Эди опустила голову и лизнула его сосок.

– Ммм…

– Пожалуйста, Эди.

Гауэйн заклинал ее. Этот человек, которого она любила больше всего на свете.

И конечно, Эди всегда будет давать ему то, что он хочет.

– Как пожелаешь, – пробормотала она, легонько укусив его сосок. Только потому, что вспомнила, как он…

Гауэйн перевернул ее так быстро, что волосы взметнулись вокруг плеч, и опустился на нее в облаке этого золота.

– Ты чертовски прекрасна, Эди, – вздохнул он. Одна рука ласкала ее груди и спелые ягоды сосков, другая спустилась по ее животу и нырнула между ног. Эди открыла глаза и тихо охнула.

Когда он провел пальцем между ее ног, оба почувствовали, насколько она мокрая, набухшая и тесная.

Гауэйн застонал. Эди не сказала ни слова, потому что дрожь пробегала по ее телу при каждом касании его пальцев, пробегала настойчивыми волнами. Он шевельнул пальцами и волна накатила снова, пока она не затрепетала, как листок под ветром. Обхватила его коленями и тихо пролепетала что-то, прося большего. Больше ласк. Больше всего.

– Я хотел понять, что заставляет женщину испытать удовольствие, – прошептал Гауэйн жене в губы. – Там, в Хайлендс.

Но все существо Эди было сосредоточено на том, что он делает. Она чувствовала себя так, будто…

Эди спрятала лицо у него на плече. Она не владела собой, словно лицо может исказиться, или она… взвизгнет, или сделает что-то…

– Эди!

Рука Гауэйна замерла, и Эди невольно глянула на него.

– Хм?

– Я поехал в паб «Адский пунш».

Его лицо было так прекрасно, что она подняла голову и попыталась завладеть его губами.

Но Гауэйн был ужасно упрям:

– Я должен рассказать тебе это. Я поехал в паб, чтобы найти служанку, которая могла научить меня всему, что знала о теле женщины, о том, что делает женщин счастливыми в постели.

Эди поняла не сразу. Но наконец, до нее дошло. И хотя Эди была не из тех женщин, которые привыкли кричать, сейчас буквально завопила:

– ЧТО?!!!!!!

– Служанка увела меня наверх.

Эди мгновенно вскочила с постели.

– Ты этого не сделал!

– Сделал.

Гауэйн не проявлял особенного раскаяния и, скатившись с постели, встал перед ней. Эди, сжав кулаки, тяжело дышала.

– Ты пытался решить проблему, – сказал она, морщась от боли в сердце, хотя понимала, что Гауэйн по природе из тех, кто решает проблемы.

Он кивнул и обнял ее. Они стояли вместе, обнаженные. Его щека была прижата к его волосам.

– Я не смог сделать это. Я и не собирался спать с ней, но думал расспросить о том, что ей нравилось. Может, попросить ее… показать.

Невольная дрожь омерзения прошла по телу Эди, но она промолчала.

– Я не смог, – прошептал Гауэйн, еще крепче прижимая жену к себе. – Не проведя в ее комнате и минуту, понял, что мне плевать на то, что именно ее возбуждает. И я не хотел, чтобы она что-то показывала. Прежде, чем я успел опомниться, она распахнула свой лиф.

– И что сделал ты?

– Я отвел глаза.

Эди словно очутилась в теплой комнате после часового пребывания на ледяном дожде. Тело обдало жаром.

– Молодая леди сильно удивилась?

– Она решила, что меня влечет исключительно к мужчинам, – нехотя признался Гауэйн. – Прочитала целую лекцию о том, что ничего не может для меня сделать. Я предложил ей деньги, но она ответила, что слишком жалеет меня, чтобы их взять.

Эди обняла мужа за талию и честно попыталась сдержать смех, но не смогла.

– Я хочу сказать, что я болван, Эди. Но твой болван. Я по-прежнему не знаю, где ошибался. Но умоляю тебя дать мне еще один шанс. Ты…

Он приостановился, но тут же продолжал:

– Ты одна-единственная для меня, Эди, и всегда будешь единственной. Не хочу думать или слышать о наслаждении с другимит женщинами. Только с тобой. Если позволишь мне, я проведу остаток жизни, пытаясь сделать тебя счастливой.

Поразительно, как быстро слезы могут сменить смех!

– О, – прошептала Эди. – О, Гауэйн, я так тебя люблю!

Его большие руки скользнули по ее спине.

– Хотя я полный идиот?

Эди откинулась ровно настолько, чтобы взглянуть на него.

– Мы оба идиоты, – твердо заявила она. – Когда ты был сердит – справедливо сердит, потому что я обманула тебя, – я тут же сломалась. Мне нужно быть более храброй и стойкой. Следовало с самого начала быть честной с тобой, но у меня вошло в привычку все сглаживать. Это было глупо.

Гауэйн сжал ее лицо и подарил сладкий, нежный поцелуй.

– Представляю, какая бурная супружеская жизнь у твоего отца!

– Я не могу выносить чужого гнева, – призналась Эди, встав на цыпочки, чтобы ответить поцелуем, – и вряд ли когда-нибудь смогу.

Гауэйн, глядя ей в глаза, встал на одно колено, как в гостиной Фенимора, и поднес ее руки к губам.

– Обещаю и клянусь никогда не кричать на тебя.

Радость Эди пьянила крепче канарского вина, грела жарче солнца. Она тоже опустилась на колени.

– А я обещаю и клянусь никогда не лгать тебе. И никогда не буду любить никого так, как люблю тебя. Думаю, мы оба ведем себя глупо из-за того, что произошло с нами в детстве.

Гауэйн издал неразборчивый звук.

Эди подалась вперед.

– Я люблю тебя. Гауэйн. Таким, какой ты есть: вечно стремящийся решить проблему, умный, властный, красивый, поэтичный. Ты поэт, когда не командуешь своими управляющими.

– И я люблю тебя, родная. – Шотландский акцент Гауэйна сделался еще более заметным. – Ты – мое сердце, Эди. Мое все.

Слезы лились по ее лицу, и он снимал их губами, а потом они каким-то образом снова оказались на кровати.

– Я недостоин тебя, – хрипло сказал он. – А ты меня любишь, хотя я настоящий…

Эди остановила его поцелуем.

– Я люблю тебя таким, какой ты есть, потому что ты не только выжил, но и восторжествовал. Все эти люди зависят от тебя, Гауэйн. Ты мог стать подобием своего отца и повернуться к ним спиной, но не сделал этого. И никогда не сделаешь.

Гауэйн не слушал ее, но Эди обязательно повторит ему это двести-триста раз в следующие пятьдесят-шестьдесят лет, и когда-нибудь он поймет.

– Можно мне коснуться тебя, Эди? – спросил он, умирая от желания.

И это взаимное желание вот-вот загорится пламенем.

Он целовал ее тело, самые деликатные места, лизал, пока ее кровь не закипела. Пока она не закричала и не заплакала одновременно. Пока его пальцы и губы терзали ее так, что она визжала, выгибаясь всем телом. Но он не останавливался. Пока они не обнаружили, что Эди достигла пика удовольствия, и еще раз, и еще… но к тому времени обезумела от желания, и ее мольбы дошли до сознания Гауэйна.

– Можно? – хрипло спросил он, когда желание быть с ней так одолело его, что он уже не мог остановиться.

Эди безмолвно всхлипывала и притягивала его к себе. Гауэйн раздвинул ее ноги, приготовился и скользнул в нее.

Больно не было. Ни чуточки! Только пьянящее ощущение заполненности… Ведь в ней был Гауэйн!

Но он ждал, не двигаясь.

– Тебе больно? – спросил он.

В этот момент Эди твердо знала, что если она почувствует хоть малейший укол боли, он отстранится. При мысли о его тревоге, его самообладании ее лизнуло жидкое пламя.

Эди покачала головой. Вцепилась в его руки и открыла рот, пытаясь что-то сказать. Но он вышел из нее и снова вошел. И поцеловал так крепко, что заглушил ее вопль.

И тут внезапно это ощущение – безумный взрыв жара и эмоций – снова прокатилось по ней.

Гауэйн оторвал от губ жены свои и с изумлением уставился на нее. Эди выгибалась под ним, дрожа, закрыв глаза. Волосы потемнели от пота, как кукурузные рыльца в дождь.

Радость, родившаяся в нем, никогда не умрет.

Поэтому он отстранился и стал вонзаться в нее, снова, снова и снова. Ее глаза открылись.

– Ты почувствуешь, если я это сделаю?

– Черт, – прохрипел он. Потому что точно чувствовал, что она делает. – Если будешь продолжать, Эди… не смей! Я не выдержу!

Она рассмеялась, но не послушалась, И с каждым новым выпадом, поднималась навстречу ему. Бедра стискивали его тело, потаенные мускулы стискивали его внутри. И он не мог остановиться, и все спешил, спешил, приближаясь к чему-то почти пугающему в своей силе.

Потом Эди открыла глаза, свои прекрасные зеленые глаза и выдохнула:

– Гауэйн!

В ее голосе звучало отчаяние, и голод вцепился в него, как клещами.

– Ты…

Он подался вперед и поцеловал ее в губы.

– Скажи мне, – потребовал он.

Ее руки скользнули по его спине, до ягодиц и притянули его еще ближе. Он откинул голову. Смутно услышал, как она простонала его имя, а потом снова сжала, сильнее и слаще, чем он мог представить. Ее тело затрепетало под ним, и она вскрикнула…

Что-то в Гауэйне взорвалось. Пламя охватило его, когда он сделал последний выпад.

Она – все царства, я – все короли…

Эди продолжала всхлипывать. Гауэйн откинул голову, зарычал и излился в нее, отдавая все, что имел.

Как и она в этот момент.

Свети сюда – и долг твой совершен!

Здесь для тебя вселенная открыта:

Постель – твой центр, круг стен – твоя орбита.

Глава 41

Эди разбудил звук несущейся воды. Она недоуменно огляделась и поняла, что не одна. Она лежала на боку, спиной к человеку, который обнимал ее за талию. И она инстинктивно поняла, что если пошевелится, разбудит его.

– Даже не думай об этом, – проворчал сонный голос Гауэйна: и точно, рука его скользнула к ее груди.

– Ммм… уверен, что это моя любимая часть твоего тела.

Эди рассмеялась.

Его рука передвинулась ниже.

– Конечно, мне и это нравится.

Теплой рукой он сжал местечко между ее ног.

– Это мой любимый способ просыпаться.

– Лорды и леди высшего общества не спят вместе, – напомнила Эди со смехом. – Это для крестьян, которым приходится согревать друг друга.

Рука Гауэйна вновь вернулась к ее груди.

– Мне предпочтительнее жар твоего тела. – И, словно прочитав ее мысли, добавил: – Вряд ли я когда-нибудь захочу спать без тебя, Эди. Те бесконечные часы, пока я ехал из Хайлендс, в дождь, когда свалился в канаву с другой лошади…

– Когда поднялся на башню в темноте и под дождем, – добавила Эди, поворачиваясь лицом к нему.

При одном воспоминании об этом ей становилось страшно.

– Я едва не потеряла тебя…

Она поцеловала самый большой синяк – тот, который расплылся по его плечу…

– А я думал, что потерял тебя, – прошептал Гауэйн, привлекая ее к себе. – Я был так перепуган, словно луна упала с неба или солнце погасло навсегда.

Эди просунула ногу между его ногами, наслаждаясь тем, как участилось его дыхание при ее малейшем прикосновении.

– Больше никаких подъемов на башню!

Гауэйн ухмыльнулся, и ее сердце забилось сильнее при виде его веселых глаз. Смеющийся Гауэйн – таким его почти никто не видел.

– Знаешь девиз клана Маколеев? «Dulche periculum» – Опасность сладка. Попробуй запереться в другой башне, Эди. Опасность сладка, но ты слаще.

Он подался вперед и поцеловал ее.

Наконец, Эди отстранилась и погладила его дрожащими пальцами.

– Я люблю тебя, – прошептала она и снова поцеловала его. – Придется привыкнуть спать в одиночестве, – сказала Эди позже, и при этом совсем не шутя. – Я не могу постоянно переезжать с тобой из поместья в поместье, Гауэйн.

– Значит, я больше не буду ездить из поместья в поместье, – пожал он плечами.

– Но я думала, ты постоянно перебираешься из одного поместья в другое.

– Я все продумал, пока был там. Есть несколько решений, которые могу принимать только я. Но мир полон умных людей. У меня есть Бардолф, чтобы ими управлять. У меня есть ты, чтобы управлять мной.

Эди медленно расплылась в улыбке.

– Ваша светлость, не хотите ли вы сказать, что намерены работать меньше? Что освободите больше места в своем графике для жены?

– Я хочу быть с тобой, – повторил он, нежно целуя кончик ее носа. – Хочу слушать, как ты играешь на виолончели. Хочу, чтобы ты играла для меня обнаженная.

– Ни за что! – рассмеялась она. – Я не смогу.

С этим Гауэйн не согласился, и кончилось тем, что Эди оказалась на спине, осыпая его безумными поцелуями.

Потом Гауэйн перевернулся так, что она уселась на него, поскольку настало время попробовать все то, о чем он мечтал.

Позже они подошли к окну. Гауэйн откинул волосы Эди в сторону и лизнул шею.

– Экстракт Эди. И пот, – пробормотал он.

Эдит поморщилась, но тут же вскрикнула:

– Гауэйн!

– М?

– Река! – ахнула она.

За ночь река вышла из берегов и теперь буйствовала на всей низменности. Мало того, со всех сторон окружала башню.

Но дождь прекратился, по крайней мере пока.

– Представь, – сказал Гауэйн, открывая окно шире. Солнце прорвалось сквозь облака, и вода внизу сверкала так, словно под поверхностью были спрятаны тысячи золотых соверенов. – Мы не сможем покинуть башню, по меньшей мере еще сутки.

– Мы в ловушке! – воскликнула Эди. Гауэйн прислонился к подоконнику, ощущая невыразимое счастье. – Слава богу, Бардолф оставил окорок, тарелку яблочных кнелей и пирог с цыпленком!

Но Гауэйна больше интересовало стоявшее перед ним видение. Кожа Эди была покрыта крошечными синячками, следами любовных укусов. Как дорожная карта. Но он не нуждался в картах, хотя не потрудился сказать ей об этом. Он учился распознавать дорогу по звуку и прикосновению, по затаенному дыханию, всхлипу в ее горле, давлению ее пальцев на его плечи и тому, как трепетало ее тело в его объятиях…

Эди снова высунулась в окно, завороженная буйством воды, плескавшейся у окон нижнего этажа башни.

– Не нужно, – потребовал он. – Подоконник слишком низкий, ты можешь выпасть.

– Кто бы говорил! – засмеялась она.

Гауэйн, не споря, обнял ее сзади за талию и оттащил от окна.

– Немедленно прекрати, – велела Эди, оглядываясь с надменным видом.

– Что именно?

– Постоянно стараешься настоять на своем!

Но он уже снова сжал ее груди.

– У меня идея, – объявил Гауэйн, убирая ее волосы с плеча, чтобы поцеловать его.

– Как стать человеком, который прислушивается к жене, всегда принимает ее советы и никогда не поступает по-своему?

Герцог Кинросс не собирался давать обещания, которых все равно не сдержит.

– Идея получше, – вкрадчиво прошептал он, прижимая к животу ее роскошные бедра.

– Гауэйн!

Поразительно, как женщина может казаться возмущенной, заинтригованной, возбужденной… и все одновременно.

Глава 42

Шесть лет спустя

Лондон, Чарлз-стрит, дом 17

Особняк герцога Кинросса

В свои одиннадцать мисс Сюзанна стала прекрасной скрипачкой. Мало того, она была чем-то вроде гения и знала это, хотя мать всегда шикала на отца, когда тот говорил об этом. Мать считала, что куда важнее быть хорошим человеком, чем гением.

Сама же Сюзанна считала, что вполне можно быть и тем и другим.

Ее наставник месье Ведрен кивнул ей со своего стула у фортепьяно, и она подняла смычок.

Она знала каждую ноту. И все сидящие в комнате были ей знакомы: ее дорогие родители и леди Арнот, которая тоже играла на виолончели, хотя жаловалась, что стало неудобно играть, потому что ребенок в животе сильно вырос.

Глупый предлог, и Сюзанна могла бы сказать ей об этом. Потому что Эди репетировала до самых родов.

Месье Ведрен заиграл вступление, и Сюзанна почувствовала, как участилось биение сердца. Она понимала, что вовсе не должна так нервничать, хотя, возможно, это из-за того, что Джейми Арнот тоже сидел здесь, рядом с отцом и матерью. В тринадцать лет он казался очень взрослым.

Настала ее очередь, и смычок коснулся струн в нужном месте мелодии…

Потом она раскраснелась, улыбалась и была ужасно довольна. Но осталось сыграть еще одну мелодию: сюрприз для Эди. Они целую вечность хранили от нее секрет, до того момента, когда Сюзанна стала задаваться вопросом: а может, Эди знает правду и делает вид, что ни о чем не подозревает? Взрослые иногда так поступают.

К ней подошел Джейми, вместе с отцом, лордом Арнотом, так что Сюзанна велела себе не краснеть и присела в идеальном реверансе. Но потом все равно покраснела, потому что Джейми улыбнулся и сказал, что считает ее превосходной скрипачкой. Он не сказал «для девочки», и по виду даже не казалось, что он так думает.

Эди заметила, как краска бросилась в лицо Сюзанны, когда та принимала комплименты молодого Джейми, и мысленно улыбнулась. Они так и не смогли узнать наверняка, вышла ли второй раз замуж мать Гауэйна и Сюзанны, так что боязливый человек мог бы беспокоиться, примут ли девушку в обществе. Но даже в одиннадцать лет, когда девочка представляла собой сплошные колени и локти, было очевидно, что когда-нибудь она станет необыкновенной красавицей. А ее брат – один из самых могущественных людей в Англии и Шотландии. Так что Эди не волновалась.

Лила подошла к ней и усадила на стул в переднем ряду.

– Концерт еще не окончен! – объявила она, хихикая как безумная. – На день рождения мы приготовили тебе сюрприз!

Собравшиеся родные и друзья рассмеялись, хотя Эди понятия не имела, в чем дело.

Месье Ведрен снова уселся за фортепьяно. Лакей поставил рядом с инструментом стул с прямой спинкой.

– Кто-то собирается сыграть дуэт на мой день рождения? – спросила Эди Лилу.

Глаза мачехи сияли, и она безостановочно хихикала, хотя рисковала разбудить одного из близнецов, спавшего у нее на плече. Эди не могла понять, который это из двоих, поскольку они были совершенно одинаковы. Все, что она видела, – облако золотистых волос на плече Лилы.

– Могу себе представить, – улыбнулась Эди. – Я не вижу отца. Это он будет играть, верно?

– Что-то в этом роде, – кивнула Лила.

Эди счастливо вздохнула:

– Какой чудесный подарок! Куда подевался Гауэйн? Не хочу, чтобы он это пропустил.

Лила быстро огляделась.

– Уверена, он где-то здесь.

В этот момент в комнату вошел отец Эди, неся драгоценную виолончель. Он уселся на стул и кивнул Ведрену. Семья считала одним из самых счастливых дней тот, когда месье Ведрен согласился стать музыкантом в замке.

– Мы сыграем концерт Вивальди ре-минор в честь дня рождения мой дочери, – объявил лорд Гилкрист, улыбнувшись Эди, прежде чем поместить виолончель на возвышение.

– Должно быть, он сделал аранжировку, – сказала Эди Лиле. – Эта мелодия была написана для двух скрипок, виолончели и струнных.

– Думаю, партии струнных играет фортепьяно, – заметила Лила.

Прежде чем Эди успела указать, что даже если и так, все равно не хватает двух скрипок, Сюзанна подошла к пианино, встала рядом с графом и подняла скрипку.

По комнате пробежал шепот, когда появился герцог Кинросс. За последние годы Гауэйн стал еще более неотразимым. Еще более властным. Но это качество немного сдерживалось той любовью к жене и детям, которая заставляла мечтательно вздыхать любую женщину.

Но Эди не смотрела на его лицо, завороженная видом скрипки, небрежно заткнутой подмышку левой руки, словно он часто носил инструмент подобным образом.

Он присоединился к ансамблю, улыбнулся жене, поднял скрипку и заиграл. Эди застыла на своем стуле. Если бы крыша городского дома обрушилась, открыв небо, усеянное крылатыми свиньями, она была бы меньше удивлена, чем теперь – видом мужа, игравшего Вивальди.

Он не просто старательно повторял ноты. Гауэйн играл с тем же блеском, как делал все в своей жизни. Было очевидно, что он мог бы состязаться с лучшими музыкантами мира.

Гауэйн овладел труднейшим искусством ради нее, ради Эди.

– На это ушло три года труда, – прошептала Лила, нагнувшись ближе. – Бедный Ведрен едва с ума не сошел, услышав, что задумал Гауэйн.

Когда смолкли последние ноты, собравшиеся разразились аплодисментами. Лорд Гилкрист – отец Эди и Сюзанны, любимый муж Лилы и тесть и друг Гауэйна – повернулся к публике и поклонился.

– С величайшим сожалением объявляю, что герцог Кинросс играл на публике, по его уверениям, первый и последний раз.

Новые аплодисменты.

Вперед выступил Гауэйн.

– Последние три года были воистину счастливыми. Огромным удовольствием было изучать искусство игры на скрипке у неоценимого месье Ведрена, с помощью моего тестя лорда Гилкриста.

Снова аплодисменты.

Гауэйн поклонился. И поскольку Гауэйн – это Гауэйн, – никакого взмаха скрипкой или смычком.

– Неужели вы никогда больше не будете играть? – раздался голос из глубины комнаты.

Он улыбнулся. Взгляд снова обратился в сторону Эди.

– О, я буду играть. Но ограничусь приватными дуэтами.

Герцогиня Кинросс не шевельнулась. По ее щекам текли слезы. Муж отдал скрипку младшей сестре и обнял жену.

– Пожалуйста, примите наши извинения, – улыбнулся он присутствующим. – Моя герцогиня неважно себя чувствует.

Он вывел Эди из комнаты.

Сюзанна пожала плечами. Поскольку брат отдал скрипку ей, она поднесла смычок к его страдивари – и сыграла несколько нот. Какой прекрасный звук!

– Не считаете немного странным, что герцог ушел со своего вечера? – спросил Джейми, появляясь рядом. Прядь волос упала на глаза самым романтическим образом.

– Таков уж мой брат, – пояснила Сюзанна. – Он с ума сходит по моей невестке и ничто больше его особенно не заботит. Кроме моих племянника и племянницы, конечно. Хотите послушать, как я играю?

Она жаждала испробовать попавшую ей в руки страдивари.

Джейми откинул волосы со лба.

– Мы могли бы сыграть что-нибудь вместе, если одолжите мне вашу скрипку. Я не так хорош, как вы, но играю вполне прилично. Знаете «Времена года» Вивальди? Я учу партию первой скрипки.

Сюзанна просияла.

– Это то, над чем работаю и я. Знаю партии и первой, и второй скрипки.

Они стояли глядя друг на друга, эти молодые люди, не подозревавшие, что принесет им будущее. Но когда мелодия Сюзанны сплелась с мелодией Джейми, а потом его мелодия взлетела высоко, что-то в глубине их душ прошептало правду. Когда-нибудь своевольная девчонка с ярко-рыжими волосами пойдет по церковному проходу к алтарю, где будет ждать молодой человек, прядь волос которого постоянно падает на лоб…

– Это все тот дуэт, – скажут они друг другу много лет спустя. Даже в одиннадцать и тринадцать лет они сумели услышать отдаленное эхо музыки, которую создадут в грядущие годы.

Наверху, в герцогской спальне, Эди не выдержала и заплакала.

– Ты даришь мне так много счастья, – сказала она, наконец. – Ты подарил мне все, о чем я мечтала.

Гауэйн поцелуями снял ее слезы.

– Ты – это все, о чем мечтал я, – прошептал он.

Их дуэт в ту ночь был молчаливым, но потом дети привыкли к звукам виолончельно-скрипичного дуэта. Все четверо детей имели прекрасный слух. Один из них стал лучшим скрипачом Европы. И только единственная девочка клялась, что ненавидит музыку.

В то время ей было четырнадцать, что говорит само за себя.

Примечания

1

Строфа из монолога Ромео.

2

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь.

3

Маленькая смерть (фр.). Так в светском обществе называли оргазм.

4

Естественно (фр.).

5

Сумка, которую носили шотландцы, поскольку карманов у них не было.

6

Напиток из молока или сливок, с добавлением вина, сахара и корицы.

7

Гардеробы – нечто вроде туалетов в замках. Дыра в полу, через которую отходы сливались либо по стене на землю, либо в ров. Гардеробами их звали потому, что там было принято вешать зимнюю одежду – запах мочи отпугивал моль.

8

Виола да гамба (итал. viola da gamba – ножная виола) – старинный струнный смычковый музыкальный инструмент семейства виол, близкий по размеру и диапазону современной виолончели. На виоле да гамба играли сидя, держа инструмент между ног или положив боком на бедро, – отсюда название.

9

Джон Донн. «Тройной глупец».

10

Джон Донн. «Солнце встает».

Content

Элоиза Джеймс
Однажды в замке…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 17

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Примечания