Алиса Клевер

Полночь по парижскому времени

Книга первая

«Амазонка»

Если страсть – выдумка, ты не испытывала ее.

Если ты знаешь о ней все, это была не она.

Если ты разучилась дышать, ты учишь язык любви.

Тело – это наименьшее из того, что женщина может дать мужчине.

Ромен Роллан

* * *

Я бегу параллельно шоссе, на котором в глухой пробке стоят запыленные машины, и, если бы не спортивная одежда и наушники, можно было бы решить, что я от кого-то убегаю. В какой-то степени это так и есть – я бегу от самой себя, но снова нагоняю, приближаюсь к себе с каждой новой секундой. Я бегу быстро, почти не глядя по сторонам – это мой способ забыться. Раз, два, три, четыре. Раз, два….

Мой взгляд скользит по изрезанному линиями асфальту, по придорожным камням, я делаю очередной вдох и вдруг натыкаюсь взглядом на витрину автобусной остановки. Разношенные кроссовки цепляют асфальт, я пытаюсь удержаться, но ритм сбит, мои глаза прикованы к прекрасному лицу женщины лет сорока, с кошачьими зелеными глазами и гордым разворотом плеч. Она – в центре афиши, русская Вивьен Ли, не унесенная ветром актриса – теперь – в новом фильме. Во всех кинотеатрах страны. Она красивее меня раз в сто, даже глаза у меня не ее, я пошла в отца.

Моя мать.

Я лечу на асфальт, раздирая колено. Черт побери, какого лешего! Ты что, забыла, что эти дурацкие афиши развешаны по всему городу? Колено болит, я задыхаюсь и с трудом поднимаюсь, перебирая ногами. Кровь пульсирует у виска. Обычно бег приносит облегчение, но не сегодня. Моей сорокалетней матери с картинки на самом деле почти шестьдесят, и между ее экранным образом и реальной живой женщиной осталось так мало общего. Недопустимо мало. Она сказала мне вчера, что это подарок – наша поездка в Париж. Не мне, конечно. Кузьме.

Что мне делать?

Водители, мимо чьих машин я ковыляю, смотрят на меня с недоумением. Их можно понять. Кто бегает по Бибирево, да еще в такую жару? Еще совсем рано, но прохлады нет. Теперь я представляю собой жалкое зрелище – пот заливает лицо, собранные в конский хвост волосы пропитались им насквозь. Я нацепила первое, что попалось под руку, больше всего боясь разбудить Сережу, и вылетела из дома, будто там – пожар.

Я вообще не понимаю, почему он постоянно остается ночевать!

Рукава ветровки обвязаны вокруг моей талии, белая футболка с какой-то глупой рожей на груди тоже пропиталась потом, и я совсем не похожа на прекрасных девушек из интернета, рекламирующих здоровый образ жизни. Ты не можешь вести здоровый образ жизни в Бибирево. Это просто не то место. Но я живу именно тут, что ж поделать. И наплевать, кто и что думает об этом.

Дурацкий характер. Так говорит мама. А Сережа: «Не хочешь ехать в Париж – не езжай, оставайся в Москве». Он вчера чуть ли не в лицо кричал мне это, но разве я когда-нибудь кого-то слушала?

Разве итог не логичен – я падаю как подкошенная при виде фотографии собственной матери, и теперь идти больно, кровь сочится из колена. А еще больше – обидно. Что и кому ты пыталась доказать? Тоже мне, марафонец недоделанный. Ты просто сбежала, чтобы не объясняться с Сережей, разве нет? Но ведь объясняться все равно придется.

– Что случилось? – Сережа сидит на постели, он обижен, и я знаю, что он обижен, но делаю вид, что ничего не замечаю. Дурацкий характер.

– Ничего не случилось, – отвечаю. Но тот факт, что я серьезно хромаю, говорит сам за себя.

– Естественно, – он кивает, старательно сдерживая эмоции, которые так и бьются волнами. Ему трудно со мной. У меня характер нордический, вся в отца. Отец всю жизнь прожил на Крайнем Севере.

– Ты давно проснулся? – спрашиваю я как ни в чем не бывало, и Сережа отворачивается к окну. Я сбрасываю кроссовки, трико, забираюсь в кресло с ногами и приступаю к дезинфекции раны. Вот идиотка, разбила коленку.

– Давно, как только ты ушла! – бормочет он, но я предпочитаю не слышать подтекста. К черту подтекст. Два года Сережа пытается приучить меня к себе, но это удается ему не больше, чем мне выдрессировать своего кота. Я просто не понимаю, зачем нужно спать вместе. Это неудобно, жарко, одеяла на двоих не хватает, а, если я читаю, Сереже мешает свет. В чем смысл?

– Что с твоей ногой? – наконец интересуется он.

– Ничего, – пожимаю плечами я. Сережа фыркает.

– Конечно, что еще от тебя услышишь? Всегда одно сплошное «ничего». Приползешь вся в крови – и то скажешь, что все «ок». Что случилось?

– Враги напали, – улыбаюсь я. – Мне нужно принять душ.

– Почему ты говоришь со мной таким тоном?! – неожиданно взрывается он. Хотя почему неожиданно? Наверное, битый час он сидел в моей постели и гадал, куда я делась. И злился.

– Я не говорю с тобой никаким ТАКИМ тоном, – бормочу я именно «таким» тоном, но мне наплевать. Я демонстративно ухожу в ванную, за моей спиной Сережа тихо чертыхается. Ничего со мной не поделать.

Мы должны были через два дня уезжать в отпуск – в Финляндию, ловить каких-то огромных рыбин, от которых Сережа с ума сходит. Каждый год они с отцом и еще какими-то друзьями ездят куда-то, в дикие леса с комарами и медведями, в надежде поймать на крючок чудовище еще большего размера. Я терпеть не могу саму идею такого отдыха, я давно бы стала вегетарианкой, если бы идея вегетарианства не была так «политизирована». Я терпеть не могу быть категорически «против». Но тащить живое существо за крючок из воды…

«Почему ты просто не сказала «нет»? Ты никогда не имела проблем с этим!»

Законный вопрос. Вот только – речь идет о моей матери, а ей сказать «нет» куда сложнее. И потом, Сережа меня не спрашивал, он меня уведомил, что на этот раз, он считает – я должна поехать с ним. Мол, сколько можно уже оставлять его одного на все праздники и отпуска.

В конце концов, как его женщина, я должна…

И что подумают люди…

И это будет просто здорово, он купил новую палатку…

А потом он заказал билеты, согласовал сроки и даты у себя на работе. И я оказалась в затруднительном положении, ибо ехать в Финляндию совсем не хотела, но и ругаться снова – перспектива так себе. Провидение вмешалось в лице моей мамы. И Кузьмы, маминого «нового», как бы певца – только кто слышал его песни? Высокий, стройный, как пальма, загорелый мужчина с несколькими идеальными, тщательно отрепетированными улыбками – он смотрелся рядом с моей мамой так странно, так нелепо. Он совершенно ей не шел, как неправильно подобранный аксессуар, но он ей нравился. Она с ума по нему сходила.

Нашла себе Кена, моя Вивьен.

В конечном итоге мама сделала ровно то же самое, что и Сережа, – решила все за меня и заказала билеты в Париж. Отпуск, сказала она. И я повторила это Сереже. Я проведу свой отпуск с мамой в Париже. Мне очень жаль, что какие-то рыбины выживут из-за того, что я не добралась до них.

Я сижу на дне ванны, обхватив руками колени, и горячая вода льется на мою голову и спину. Коленка саднит, но это ничего. Побыть одной не удается, я слышу, как открывается дверь, и разогретое горячей водой тело чувствует холодный поток воздуха. Сережа приоткрывает занавеску и садится на бортик ванны.

– Хей! Ну хватит обижаться! – Его голос звучит виновато и примирительно. Забавно, что он решил, будто я обижаюсь, приписав свои собственные чувства мне. – В конце концов, мать есть мать, верно? Ну поедешь ты в свой Париж, и ладно. Да?

– Да! – улыбаюсь я. Я его прощаю, раз уж он так хочет. Сережа – крупный парень, и сидеть на тонком бортике ему неудобно. Кроме того, вид моего голого тела действует на него, как красная тряпка на быка. Я чувствую легкий протест – я хотела побыть тут сама с собой. Мне так много нужно обдумать до того, как я сяду в самолет…

– Мокнешь? Можно к тебе?

Я киваю, и он поднимается с довольным видом. Он уже хочет меня, еле сдерживается. Сережа всегда готов к сексу за исключением дней, когда он играет в футбол, – тогда он выматывается и сбрасывает всю свою энергию. Трудно поверить в такую жажду между парой, живущей вместе уже два года. Иногда мне кажется, что я у него вместо сексуального громоотвода. Сережа не смог бы жить без женщины.

Он скидывает футболку и трусы и забирается ко мне в ванну. Она не подходит для любви: мы вдвоем в ней с трудом помещаемся. Каждый неосторожный шаг может стоить мне второй коленки, но мне нравится обниматься, чувствовать его тело – такое сильное, неловкое и жадное. Мне приятно, что по нашим телам текут теплые струи воды.

– Бедненькая, ушиблась. Иди ко мне! – шепчет Сережа. Он берет меня за плечи, помогает подняться, прижимает к себе. Я смеюсь и щелкаю его по носу. Медведь неуклюжий, но когда надо – и не подумает оступиться. Мое лицо залито водой, и мне нравится думать, что это – слезы. Это так драматично, я вся в слезах, и Сережа целует мое лицо, слизывает капли с моих щек. Он высокий, немного сутулится, и это портит его. Я не пытаюсь с этим бороться, стараюсь принимать его таким, какой он есть. На какие-то вещи можно закрыть глаза. Я закрываю глаза и чувствую, как его руки ласкают мои груди.

Предсказуемость его движений утомляет, и мне приходится немного подыграть, чтобы показать свое участие в процессе. Не знаю, нужно ли ему это все – мои фальшивые стоны, улыбки, подбадривания. Но я делаю это, а он не возражает. Актриса из меня никакая. Не в маму, но Сереже достаточно. Он смотрит на меня, но погружен в себя, в свои чувства.

За два года я хорошо изучила этот ритуал. Он сжимает мои груди большими шершавыми ладонями – сильнее, чем я хотела бы – но почти сразу отпускает. Его руки скользят вниз по моему мокрому телу, он обхватывает мои ягодицы, чуть раздвигает их, одновременно целуя в губы. Его пальцы проскальзывают внутрь моего тела, и в этот момент он стонет от наслаждения. Ему нравится быть у меня внутри. Пальцы двигаются быстро и немного неуклюже, он зацепляет кожу, и я вздрагиваю от боли, невольно отодвигаясь.

– Извини, – шепчет он, и я расслабляюсь, отдаюсь в его руки. Меня заводит чувство, что мое длинное худощавое тело заводит его.

– Возьми меня, – прошу я, прикасаясь к его члену, и в ответ на мои слова чувствую, как эрекция крепчает, становится почти непереносимой для него. Я знаю, что Сережа гордится своей мужской силой и своими возможностями, которые в основном измеряются в сантиметрах и минутах. И кто я, чтобы разочаровывать его? Сережа с силой вцепляется в мои бедра и разворачивает меня спиной к себе.

– Может быть, пойдем на кровать? – спрашиваю я.

– Синичка, держись! – и Сережа с силой врывается в мое тело. Я вскрикиваю, чувствуя его член внутри. Он начинает наносить сильные глубокие удары. Его пальцы теребят мой сосок. Я бы предпочла пойти в постель, теперь вода только мешает. Сережа с усилием надавливает мне на спину, заставляя согнуться. Я вцепляюсь руками в края ванны и упираюсь, чтобы лучше держать удар.

Я прекрасно знаю, что будет дальше – это продлится некоторое время, сила ударов будет варьироваться. Сережа станет прикасаться ко мне, массировать мой клитор. Поднимет меня, поцелует в шею, проведет языком по краю моего уха, а его руки в это время захватят мои груди. Может быть, потом он шлепнет меня по ягодице. Именно так, как это делают в порнушке.

Может быть, я не так уж сильно люблю секс?

– Чувствуешь меня? – спрашивает он. Я глубоко дышу и постанываю. Мне нравится то, что происходит, честно. Это в женской природе: мы ощущаем себя счастливыми, если наше тело желанно. Просто… это не сводит с ума. Меня, наверное, просто невозможно свести с ума. Мама говорит, что я – ужасный интроверт, вся в себе. И все чувства тоже где-то очень, очень глубоко. Так глубоко, что я не могу их найти.

Я была такой всегда, с самого детства. Может быть, я вообще неспособна ничего чувствовать? Фригидна?

Наконец все заканчивается несколькими действительно сильными ударами, когда Сережа хватает меня за бедра и будто пытается пронзить насквозь своим крепким членом. Я глубоко вздыхаю и издаю протяжный стон – как раз вовремя. Оргазм накатывает, и я чувствую, как волны сокращений прокатываются по телу моего парня. Сейчас все прекратится, и я, как это часто бывает, останусь с легким чувством разочарования и беспокойства.

Секс – не самая интересная игра, к тому же я каждый раз боюсь забеременеть, хоть и пью таблетки. У меня есть знакомая, которая родила двоих, в первый раз – принимая таблетки, второй – при каком-то уколе, который дает сто процентов гарантии. В общем, расслабиться сложно. Наверное, в этом все дело.

– Я не хочу ехать к финнам без тебя, – говорит Сережа, поворачивая меня к себе. Он нежно отбрасывает мокрую прядь волос с моего лба и целует меня. – Я думал, ты будешь рядом, в моей палатке… голая.

– Я тоже не хочу уезжать, – вру я. – Но у меня нет выбора.

– Выбор есть всегда, – возражает он, и я предчувствую, что сейчас начнется второй раунд нашей вчерашней ссоры. Как же я хотела бы избежать этого! Как было бы хорошо, если бы можно было отрезать всю эту эмоциональную часть и просто объясниться холодно и по-деловому. Ты едешь в свой отпуск без меня или не едешь в него вовсе. Я еду с моей матерью в Париж.

– Я еду в Париж, и точка. Разве это так странно?

– Если бы я знал тебя меньше… – фыркает Сережа и бросает мне полотенце, которым только что вытерся сам. Вот то, почему мне не очень нравится жить с кем-то. Я слишком люблю вытираться сухими полотенцами. – Зачем ты едешь туда?

– Отдыхать! Мама все оплачивает.

– Как будто дело в этом! – Ему-то уж лучше других известно, что я не беру денег у мамы. – Чего ты там не видела, в Париже?

Я отворачиваюсь, принимаясь разглядывать линии на собственной ладони. Я никогда не была в Париже, но Сережа инстинктивно чувствует что-то. Или он просто хочет меня отговорить. В любом случае… Мы едем в клинику, к пластическому хирургу. Но это – страшная тайна, и я, конечно, не могу сказать об этом никому. Даже своему парню.

Я всегда была хороша в сохранении секретов, которых в жизни моей мамы хватало. До тридцати пяти мама выглядела на двадцать, и это устраивало ее полностью. В тридцать семь она родила меня, и это пошатнуло хрупкий баланс.

Все из-за меня.

В сорок она смирилась с тем, что, даже при всех предложенных мерах по спасению, она не может выглядеть моложе двадцати пяти. На двадцать пять – тридцать ей удавалось выглядеть до пятидесяти. По крайней мере, на фотографиях. Затем начались проблемы, с которыми она билась последние десять лет. И о которых никому не положено знать.

Кроме меня. И, конечно, врача из Франции. Только мы двое. И кому какое дело, что я категорически против того, чтобы мать в очередной раз подвергала себя риску. Что я еле пережила ее последнюю липосакцию. Ей было плохо две недели, об этом чуть было не узнали журналисты. И вообще – я не думаю, что это возможно – в шестьдесят выглядеть на тридцать шесть. А именно столько лет Кузьме. Да и не Кузьма он вовсе, его зовут Александр Носков. Но сейчас так популярны старорусские имена.

– Мне нужно еще отвезти кота. Давай… не будем, – бормочу я, наливая в ладонь изрядную порцию мусса. Я намыливаю лицо, а Сережа чистит зубы. Я бы предпочла, чтобы и это он делал без моего присутствия. Слишком близко, слишком много пикселей. Я стараюсь не смотреть на него.

– Давай не будем, – кивает он с готовностью, споласкивая рот водой из-под крана. Я еле успеваю отпрыгнуть в сторону. – Давай ты позвонишь своей матери, скажешь, что у тебя есть своя жизнь, свой парень. И ехать с нею и ее молодым любовником ты не хочешь. И добавишь все, что ты мне говорила про ее любовника.

– Которого именно? Я тебе за два года про многих успела наговорить всего, – усмехаюсь я. Конечно, Кузьма не едет с нами. Он думает, маму пригласили на съемки французского независимого фильма. Он рыдал, обижался и заламывал руки. Хотел познакомиться с французскими продюсерами. Но мама была непреклонна. Еще бы!

Я бросаю мокрое полотенце на пол и выхожу из ванной. Кот как ни в чем не бывало сидит посреди моей кровати – довольный тем фактом, что Сережа из нее убрался наконец. Мой кот не любит Сережу, так и не полюбил. Он тоже предпочитает, чтобы в нашей квартире ночевали только мы с ним.

– Я не могу сдать твою путевку. Знаешь, сколько я за нее отдал?!

– Ты хочешь, чтобы я вернула тебе за нее деньги?

– Ты прекрасно понимаешь, что я не об этом говорю! Я мог бы тоже поехать в Париж этот чертов. – Сережа смотрит на меня и хмурится. – Мне кажется, ты рада, что не едешь со мной.

– С чего ты взял? – я стараюсь контролировать свой голос, чтобы он звучал убедительно. Не дай бог, он решит ехать с нами. Горячо, очень горячо. Сережа огляделся в бессилии, а затем нахмурился и рявкнул на кота.

– Иди отсюда, мурло! – эта последняя фраза полна раздражения и злости, но «мурло» остается сидеть на месте, прямо на подушке, сверля немигающим взглядом моего взбешенного бойфренда. Сережа плюет и отправляется в кухню, греметь кастрюлями. Бытовуха.

Через час мы с «мурлом» сидим в такси. Кота согласилась взять мамина старая подруга Шурочка Трошкина, такая старая, что рядом со мной и мамой смотрится как бабушка. Примечательно, что когда-то они с мамой были одного возраста – правда, никто уже не помнит когда. Меня тогда еще на свете не было.

Шурочка своего возраста не стесняется. У нее двое внуков. У нее кот и такса, которая ворует сосиски.

А мы едем в Париж, чтобы положить мою шестидесятилетнюю маму под нож хирурга – на операцию столь ненужную, сколь и опасную. Мама хочет выглядеть моей ровесницей и наплевать ей, что между нами разница в тридцать семь лет. Если бы это было возможно, мама с удовольствием бы выглядела моложе меня.

* * *

– Костик! Что это за мода, называть котов человеческими именами?! – нахмурилась мама, сверля стюардессу взглядом, полным подозрения. Мама заказала себе диетическое питание с самым низким содержанием углеводов, без глютена, сахара и вообще без всего, так что удивительно, что стюардесса вообще принесла ей хоть что-нибудь, кроме воды. Однако маму все же терзали смутные сомнения насчет наличия глютена. Стюардесса натянуто улыбнулась и ушла.

– Он был таким костлявым, когда мне его принесли, – пробормотала я, оправдываясь. С мамой я всегда оправдываюсь, с самого рождения, за само рождение, за тот ущерб, который это рождение принесло ее внешности.

– Зачем ты вообще его взяла? Теперь привязана! Хорошо еще, есть Шурочка.

– Да, хорошо, – согласилась я. Иногда в детстве я мечтала о том, чтобы Шурочка была моей двоюродной матерью. У нее в доме всегда был борщ, пеклись пирожки. В нашем доме даже запах еды был под запретом. Не вводи в соблазн! Дом с множеством зеркал и полным отсутствием пищи.

Когда подруга притащила мне Костю, я не думала, что он вообще выживет. Тощее рыжее нечто, попискивающее в коробке. С пятнами на мордочке, делающими его похожим на мушкетера. Особенно в сочетании с усами, которые потом отрасли. А первые две недели я называла его не Костей, а «костями». «Идите жрать, кости несчастные». В этом духе.

– Ты не могла бы попросить у них крышку от упаковки к этой рыбе? Они обязаны держать еду запакованной, с указанием состава и срока годности!

– Нету там никакого глютена, – возмутилась я. – И вообще, какая разница? Ты готова лечь под нож, пережить общий наркоз, но не готова съесть немножечко глютена, который едят все?

– Даша! – обиженно воскликнула мама, но я не собиралась сдерживаться.

– Что Даша? – переспросила я, пристально посмотрев на маму. Иногда я тоже бываю вредной. Дурацкий характер.

– Ты хочешь меня расстроить?

– Ешь свой глютен, пожалуйста! – я встала, отбросив салфетку на кресло, и вышла в проход. С самолета, конечно, не убежать, хотя и хочется. Я прошла вдоль комфортных кресел бизнес-класса и, проскользнув сквозь тяжелую темно-синюю занавеску, прошла до самого хвоста самолета. Там мальчик-стюард разливал кофе по жестяным кофейникам и смеялся, флиртуя с одной из стюардесс. Я склонилась к иллюминатору и принялась разминать затекшие конечности. Жить с мамой никогда не было легко. Отчасти поэтому я и уехала, как только смогла взять эту кабальную ипотеку – пять лет назад, в восемнадцать лет, мне дали ее под чудовищный процент. Я занималась переводами с пятнадцати, удалось кое-что скопить. Мама все спрашивала, зачем мне переезжать с Малой Бронной в Бибирево? Она считала, что это такая месть, бунт тихого, но трудного подростка.

Но это была всего лишь мера выживания.

Мама всегда была разной – к каждому случаю свой платок, своя сумочка, специальное выражение лица, подходящая улыбка и личина. Актриса. Я никогда не понимала, как она делает это. И никогда не знала, где она – настоящая. Я искала себя, а она спокойно меняла персонажей, и с каждым новым образом менялось даже мировоззрение – ненадолго. Пока не сменится направление ветра.

Мы приземлились ранним утром. Бизнес-класс выпускали отдельно от основного потока, но около паспортного контроля нас поймала-таки мамина поклонница. Мама уже расслабилась и перестала играть роль – так происходило всегда, стоило ей покинуть пределы родины. За рубежом она была вовсе не так известна, как на родине, и можно было позволить себе побыть просто усталой женщиной под шестьдесят – невиданная роскошь для моей мамы.

– Простите, пожалуйста! – глаза дамы в леопардовом платье горели от возбуждения. – Вы же Ольга Синица, да?

– Нет, – буркнула мама, нацепив на нос огромные темные очки. Когда-то загар ее красил, теперь старил еще больше, и она защищалась от него всеми способами.

– Я смотрела все ваши фильмы! О, я вас обожаю! Я ходила на ваши спектакли. Я даже прическу сделала такую же, как у вас, – счастливо улыбнулась поклонница в леопардовом. Мама приподняла край очков, и смерила даму уничтожающим взглядом.

– Да? – хмыкнула она. – И что же с нею случилось?

Женщина побледнела и отступила на шаг. Мне стало ее почти жалко, но, в конце концов, мама была права. Прическа у дамы была чудовищно залита лаком для волос и взбита, как кремовый пудинг. Ничего общего.

Мама напряженно оглянулась, но выбраться отсюда легко не получалось. Леопардовая дама перегородила проход, и мы стояли, пока остальные пассажиры, недоуменно оглядываясь на нас и сонно зевая, перетекали медленным ручейком по разгороженной лентами очереди к паспортному контролю.

– А вы, оказывается, – старая! – крикнула дама вслед, и мама вздрогнула, как от боли. Я тут же пожалела, что не вырвала пару лаковых косм из дурацкой леопардовой головы. Теперь мама долго не придет в себя.

– Извините, нам пора, мы опаздываем, – пробормотала я, вклиниваясь между мамой и очередью. Мама смотрела на меня так, словно я была прозрачной. Плохо. Затем я услышала «клик». Чертова леопардиха держала в воздухе телефон.

– Никаких фотографий! – взвизгнула мама и наклонилась, пытаясь закрыться руками. Я протащила ее через паспортный контроль. Только в тишине затонированного такси мама немного пришла в себя. Тяжело быть звездой, особенно когда ты летишь вниз по небесному своду. Все загадывают желания, а тебе предстоит разбиться.

Я никогда не была в Париже. Эйфелева башня, Лувр, Мона Лиза – я хотела бы увидеть все, но доктор, ради которого мы прилетели сюда, мог принять нас сегодня только до двенадцати, а это значило, что мы едва успевали забросить вещи в отель. Я даже не успела осознать, насколько прекрасное место выбрала мама для нашего проживания – центр Парижа, красота и престиж.

Я следила, чтобы чемоданы не потерялись и были уложены в машину, я расплачивалась с таксистами, объяснялась с портье. В конце концов, ради этого мама и взяла меня с собой – чтобы я переводила для нее. Она не говорила по-французски.

– Красиво жить не запретишь! – прошептала я, стоя в лобби отеля. Сквозь высокие, метра в три, окна, виднелась маленькая солнечная улочка с разномастными домиками, спешащими куда-то машинками – такими маленькими, что я не могла отделаться от ощущения, что они игрушечные. В лобби стояли большие мягкие диваны и кресла, кремовые стены были расписаны черными тонкими линиями – лица, вещи, неожиданные предметы. Несколько человек пили кофе и с невозмутимым видом читали французские газеты. Играла незатейливая музыка. Я закрыла глаза, желая получше запомнить этот момент.

Возможно, эта минута в лобби будет лучшей за всю поездку.

– Даша, я не понимаю, чего они от меня хотят. Там какие-то проблемы с бумажками, – услышала я, и волшебство исчезло. Нужно было снова бежать и решать проблемы. Впрочем, никакой особой проблемы и не было. Портье просто хотел, чтобы мама дала ему свой паспорт. Самый ненавистный мамин документ – в нем указан ее настоящий возраст – пятьдесят девять лет. Шестьдесят без месяца. Мама прячет паспорт в самый дальний карман своей сумки для путешествий из кофейного цвета телячьей кожи. Думаю, ее новый «Кузьма» никогда в жизни не увидит маминого паспорта.

Кузьма Савин – имя было фальшивым, – я смотрела в интернете его биографию, и весь он был фальшивым, как артистический грим. Мама была влюблена, и я никак не могла понять этого. Вокруг нее было достаточно успешных режиссеров, маститых сценаристов и писателей – седовласых стройных мужчин, подходящих ей по возрасту, статусу и интеллекту. Но мама шарахалась от них, как от проказы.

В номере было темно и пахло духами. Одним резким движением я раздвинула шторы и сощурилась от яркого света. Большая кровать, стол, стулья и глубокое мягкое кресло с широченными подлокотниками – вот то место, где я буду работать. Кресло моей мечты. Я подготовила документы, позвонила в клинику, подтвердила наш прилет и предстоящую встречу. Когда я закончила, мама уже удалилась в ванную комнату.

– Зачем ты красишься? Ведь мы едем к твоему доктору! – возмутилась я, застав мать перед зеркалом. Краситься – неправильное слово, и даже выражение «накладывать грим» не совсем подходит тому священнодействию с кистями и красками. Мама рисовала себя. С каждым годом она рисовала себя все дольше, и, заигравшись, не заметила момента, когда ее лицо от такого количества тонального крема стало выглядеть смешным и картонным.

– О чем ты говоришь, Даша, ведь мы едем к лучшему пластическому хирургу во всем Париже! Неужели я могу выглядеть как попало?!

– Он все это будет резать, какая ему разница, что ты выровняешь тон?

– Это просто грубо! – возмутилась мама. А я злилась всю дорогу, потому что к тому же совсем не выспалась.

– Ты хоть понимаешь, что никаких гарантий тебе никто не даст? Эти хирурги – просто паразитируют на таких, как ты!

– Сколько слов! – воскликнула мама, театрально взмахнув рукой. – Что бы ты понимала! Лучше помоги мне переодеться. Ты приняла душ?

– Зачем? На меня там всем наплевать.

– А тебе самой на себя тоже наплевать? – проворчала мама, но я уже думала совершенно о другом.

– А что, если операция пройдет неудачно? Ты и так выглядишь просто прекрасно, мама.

– Я что, по-твоему, слепая? – фыркнула она.

– Может быть, – выдохнула я, понимая всю бесперспективность своих попыток. – Для своего возраста…

– Не говори мне ничего про мой возраст! У меня нет возраста, есть только вода прожитых лет, – пропела мама, убирая помаду в косметичку. – Даша, не порти мне настроение, не заставляй жалеть, что я взяла тебя с собой.

– Я не хотела ехать с тобой, и ты знаешь это.

Мама остановилась в дверях и кинула на меня взгляд, полный бессилия и боли.

Клиника, а скорее дворец каких-нибудь призрачных королей, утопает в зелени. По старинным стенам ползут вверх тонкие зеленые ветви плюща. Воздух наполнен запахом цветов.

И все, чтобы замаскировать то, чем они здесь занимаются. Торговлей мечтами о красоте.

И через минуту мы уже внутри, заполняем стандартные формы, кучи бумажек. Красивые девушки в белоснежных халатах улыбаются ласково и заботливо, и ощущение спокойствия снисходит на маму, ее плечи распрямляются, она улыбается в ответ. Ложное спокойствие, все тут – ложь. Я хмурюсь, но меня никто не спрашивает.

– Напиши, что у меня нет аллергии, – говорит мама, глядя мимо меня в сторону рекламного плаката с безукоризненно красивой женщиной без возраста. – У меня никогда не было аллергии.

– Я все пишу. Тут нет такого пункта, про аллергию.

– Ну, не важно. Видишь, это очень хорошая клиника.

– Не сомневаюсь, – бормочу я. – За такие деньги можно сделать любой ремонт.

– Ну при чем здесь ремонт?! – мама всплескивает руками и качает головой в неодобрении. – Разве я о ремонте говорю?

– В каком-то смысле… – отвечаю я из вредности. Девушки за стойкой смотрят на нас с вежливым недоумением. Мы говорим по-русски. Уверена, при таком количестве русских клиентов им давно бы стоило завести русскоговорящего сотрудника, но, увы и ах, никто не понимал, о чем мы говорим.

– Месье Робен примет вас через минуту, – сообщила одна из девушек, провожая нас в комнату, больше похожую на рабочий кабинет какого-нибудь профессора из Оксфорда. Да уж, тут сделали все, чтобы как можно меньше напоминать своим клиентам, что их здесь собираются резать. Высокие книжные шкафы, темный стол из дорогой породы дерева. Сквозь приоткрытые створки жалюзи – вид на сад. Интересно, где они прячут настоящие медицинские палаты?

– Андре Робен, самый лучший пластический хирург, – сообщила мне мама гордо. – Знаешь, кого он оперировал? Если бы ты узнала реальный возраст кое-кого из нашей политической элиты, ты бы просто упала.

– Мам, я поняла, волшебник и чародей. Мне на него наплевать. Давай не будем об этом. Я тут, чтобы переводить.

– Ты здесь, чтобы поддержать меня, – строго возразила мама.

– Как я могу поддержать тебя в том, что считаю ошибкой? – спросила я, но, к моему удивлению, вместо того чтобы отбрить меня, мама улыбнулась самой лучезарной из своих улыбок. Я нахмурилась. Странная реакция.

– Bonjour, – услышала я голос за моей спиной и резко обернулась.

Там стоял он, Андре Робен, лучший пластический хирург во всем Париже. Напряженный взгляд темных глаз. Губы плотно сжаты, ни тени улыбки. Он услышал мою последнюю фразу? Ну, конечно, услышал! Он, конечно, не мог понять ее смысла, но тон мой говорил сам за себя.

– Bonjour! – пропела мама изменившимся голосом, даже тембр другой – ниже, сексуальнее, агрессивнее. Мама становится такой каждый раз, когда рядом с ней появляется красивый мужчина. Был ли Андре красивым? Я бросила еще один взгляд на врача и нахмурилась.

Да, черт возьми. Не в мамином вкусе, впрочем. Лицо жесткое, ни одна эмоция не читается. Во взгляде что-то… независимое, та неопределенная свобода людей, привыкших полагаться только на самих себя. Я знаю, я сама такая же, и мне вдруг стало очень неприятно от мысли, что мою маму будет оперировать именно этот мужчина.

Красивые, правильно посаженные глаза, обрамленные разлетающимися бровями, но во взгляде невозможно прочитать почти ничего. Закрытый, темный взгляд со скрытой энергией, электричеством и, безусловно, интеллектом. Месье Андре Робен прекрасно держался, отлично контролировал себя. Он кивнул мне, улыбаясь кончиками губ, и возникло неприятное ощущение, что этот человек видит меня насквозь. Мамин Кузьма был смазлив и жеманен. Андре был породист и держался как наследный принц.

У меня есть парень. У меня есть Сережа.

Господи, а это-то тут при чем? У меня горят щеки? Идиотизм. Такая реакция заставила злиться на саму себя. И я говорила себе – ну и что?

Сукин сын спокойно ждал, пока мы с мамой придем в себя, не улыбаясь и не задавая никаких вопросов. Словно он совершенно привык к такой на себя реакции. Надутый индюк! Впрочем, я была неправа. Ничего такого Андре Робен не показывал. Он смотрел на меня, будто я была просто букашкой под его лупой. Потребовалось несколько минут, чтобы понять – он совсем не смотрит на мою маму.

И ее это злит.

По-моему, это просто неприлично, быть настолько привлекательным, если ты ежедневно имеешь дело с людьми, мечтающими вернуть или обрести красоту. Это как давать бесплатные наркотики несовершеннолетним детям, цинично и бесчеловечно. Андре Рубен относился к той категории людей, в присутствии которых любой почувствует себя неуклюжим уродцем.

Любой не любой, а я почувствовала себя именно так.

* * *

Что это было? Что за паника и странная беспричинная злость? Андре был живым воплощением мировой несправедливости, того простого и неизбежного факта, что где-то на планете всегда лето, а у кого-то бесконечная зима. Кто-то рождается богатым, а кому-то нечем кормить детей. Где-то в мире идет война.

Кому-то просто на редкость повезло с генами.

Андре прошел к своему столу, и эта пытка его изучающим взглядом оборвалась. Я выдохнула с облегчением и отошла подальше, к креслу, установленному тут скорее для дизайнерской гармонии. Мама встрепенулась, пытаясь принять красивую позу. Привычка нравиться – вторая натура.

Я тихонько присела, все еще хмурясь. Непроизвольная реакция, как я уже сказала. Больше всего я хотела уйти отсюда и никогда не возвращаться. Вернуться в мой простой мир дешевой одежды, скромной зарплаты, обычных людей, гуляющих по парку неподалеку от Бибирево. Поехать в Финляндию, удить рыбу.

Кажется, Андре тоже почувствовал эту беспричинную враждебность с моей стороны. Наверное, поэтому он постоянно соскальзывал взглядом в мою сторону, но я была далеко, в темноте неосвещенного уголка. Затем он углубился в изучение маминых бумаг, а я вдруг попыталась вспомнить, какого цвета глаза у Сережи. Тоже карие? Нет, не такого оттенка, не эти – темный мед с тонкой окантовкой.

Успокойся, Дашка.

– Bonjour, – повторила мама, бросив беспокойный взгляд в мою сторону. Приветствие – почти единственное, что она знала по-французски. – Может, скажешь ему что-нибудь?

– Что сказать? – спросила я, откашлявшись.

– Скажи, что мы пришли по записи, – попросила мама, и я повторила это Андре, но против воли мой тон вышел таким колючим и недружелюбным, что мама поморщилась.

– Что с тобой? – спросила она. – Все-таки решила меня опозорить? Говори, как человек.

– Я и говорю, – буркнула я, за что получила испепеляющий взгляд.

– Скажи, что я слышала о его работе много лестного, – попросила мама. Я кивнула, пытаясь справиться с почти непреодолимой потребностью смотреть на Андре Робена. Это просто какая-то физическая реакция, но неужели я не могу банально держать себя в руках? Ведь это моя фишка – держать себя в руках. Я уставилась на собственные ладони.

– Nous avons entendu beaucoup flatteur à propos de votre travail, – перевела я. Доктор посмотрел на меня удивленно, но ничего не ответил.

– Ты разозлила его! – возмутилась мама. – Видишь?

– Он должен быть вполне стрессоустойчивым, ты не думаешь? – прошипела я в ответ.

– Что за муха тебя укусила? – всплеснула руками мама.

– Никто меня не кусал, – пробормотала я. – Тебе не кажется, что для лучшего хирурга в Париже он слишком молод? Ты хоть проверила, он давно практикует? Откуда ты вообще его взяла?

На вид Андре было около двадцати пяти, хотя, ради блага моей собственной матери, я надеялась, что он старше.

– Ты слышала, что случилось с Рене Зельвегер? – спросила я вдруг, хотя понимала прекрасно, что сейчас об этом не время и не место. Я говорила ровным голосом, словно продолжая какой-то обычный бытовой разговор.

– Опять этот нонсенс! – всплеснула мама руками и покосилась на Андре Робена. Доктор снова оторвался от бумаг и, вот черт, уставился на меня, даже не потрудившись соорудить улыбку на своих красиво изогнутых губах. Чего ему надо от меня?

Темно-русые волосы средней длины, зачесанные назад, теперь растрепались, добавляя ему чуть-чуть небрежности. Я снова поймала себя на том, что бессовестно таращусь на него из своего угла, как на экзотическое животное в зоопарке.

– Она теперь на себя не похожа, мама, – продолжила я, глядя на доктора. – И никто не хочет ее снимать. Ее карьера разрушена. Думаешь, Кузьме будет интересна актриса без ролей?

– Перестань, – мамин голос чуть дрогнул. – Со мной такого не случится. Désolé. – Последнее, «извините», было адресовано Андре Робену. Тот только покачал головой. Видать, в его кабинете еще и не такое случается.

– Имеешь в виду, Кузьма не уйдет? – прошептала я. – Да с чего ты взяла, что этот доктор хороший? Только с того, что он красив и молод? Это ничего не значит, все, что ему нужно, – твои деньги.

– Я не должна была тебя с собой брать, – прошептала мама и отвернулась, уставившись на стену с книгами.

Чего я ожидала? Что я смогу переубедить ее тут, в кабинете, после того, как пробовала уже столько раз? Да, это было жестоко и зло. Я должна была смолчать, но я оказалась на крайней линии, и я была единственной, на кого мама могла рассчитывать по-настоящему.

Если что-то пойдет не так, именно я буду сидеть около нее и держать ее за руку, слушать ее плач и гладить по голове. Я знала, как это будет ужасно, когда (не «если», а «когда») Кузьма бросит ее. Я утешала маму с самого детства.

И тут случилось невероятное.

– А вы считаете, что, если я молод и обладаю приятной наружностью, я наверняка плохой доктор? – спросил меня вдруг доктор Андре Робен на чистейшем русском и в первый раз улыбнулся во всю ширь своих красиво очерченных губ.

Значит, все же у них в клинике есть русскоговорящие сотрудники. Среди врачей. Черт!

Я онемела. Мама, наверное, густо покраснела, но этого все равно было невозможно заметить сквозь толстый слой ее профессионального грима. Я смотрела на Андре и хлопала своими стопроцентно натуральными, не накрашенными ресницами. Он, кажется, наслаждался моментом, смотрел на меня изучающе, чуть склонив голову, и ожидал с нескрываемым интересом, какова будет моя реакция. Да откуда, вашу мать, он знает русский, да еще так хорошо? Никакого акцента! Мамочки дорогие! Это чему же их учат во французских медицинских школах?

– Вы ничего о нас не знаете, – сказала я и тут же прикусила губу. Да уж, не самый умный выбор ответа.

– Я узнаю о вас все, что будет необходимо, у нас будет время для этого. А пока… давайте займемся делом, – ответил он после некоторой паузы. Его спокойный голос был гипнотизирующе густым. Низкий тембр, слова перекатывались, как мягкие плюшевые шарики. У меня дрожали руки, наверное, от стыда и смущения.

– О, как вы прекрасно говорите по-русски! – вырвалось у мамы. – Это так неожиданно! Нам никто не сказал!

– Это я понял, – усмехнулся он, снова скользнув по мне взглядом, и я тут же с ужасом осознала, что он слышал все, все без исключения слова, сказанные мной. Кошмар.

Андре встал из-за стола, высокий мужчина, наверное, даже выше Сережи. Я даже почувствовала какую-то странную обиду за друга. Своим ростом он гордился так, словно сам себя специально выращивал, удобряя и поливая все свое детство. Сережа – высокий увалень, вечно размахивающий руками.

Андре двигался грациозно и неторопливо. Какая прекрасная осанка – такую не купишь ни за какие деньги.

Перестань! Хватит думать о чертовщине какой-то. Думай о своей матери, которую этот мушкетер скоро порежет своими длинными подвижными пальцами. Да, вот так. Думай о том, что этот человек проводит свои дни, разрезая людей на части.

Декстер[1].

Господи, я несу полную чушь. Что он делает? Он подошел к шкафчику около двери, достал оттуда какие-то приспособления и повернулся к маме.

– Сейчас я измерю вам давление и пульс. Потом мы проведем еще ряд тестов. Моя ассистентка поможет вам устроиться. Вы взяли с собой все необходимое? – спросил он, и прошел мимо меня так, словно меня вообще не было в комнате. Еще бы! Ведь я уговаривала маму уехать отсюда. Называла его жадным и непрофессиональным. Я и сейчас уверена, что деньги для него главное. Ведь что еще может заставить мужчину, врача, перешивать лица всяким стареющим примадоннам, если с их талантом можно было спасать людей?

– Даша, помоги мне. Возьми у меня сумку, – попросила мама, невольно продолжая кокетливо улыбаться и передергивать плечами. Наверное, даже лежа на операционном столе, она будет строить глазки и говорить какие-нибудь чудовищные вещи из серии «я отдаюсь в ваши руки полностью».

– У вас все врачи так хорошо говорят по-русски? – спросила я хмуро.

– Только самые лучшие, – насмешливо ответил он, намеренно акцентируя слово «лучшие». – Впрочем, вы ведь не самого высокого мнения о пластической хирургии? Значит, вы считаете, что вашей маме не стоит делать операцию?

– Какая разница, что я считаю? – отвернулась я.

– Поддержка близких значит очень много, – добавил он так, словно упрекал меня.

– Я поддерживаю ее. Вам просто… не понять… – пробормотала я так тихо, что он, возможно, даже не разобрал моих слов. Больше он не сказал ни слова, принявшись колдовать над моей мамой, а я стояла рядом, держа ее сумку, кардиган, бусы, и злилась. Он бесил меня всем своим видом, своей сложной красотой, уверенной манерой держаться. Запахом своего одеколона – мимолетным и невесомым, тонким ароматом, таким необъяснимо правильным, что хотелось подойти, уткнуться носом в его спину и вдохнуть полной грудью этот чистый мужской аромат.

Идиотка несчастная, стою посреди кабинета, увешанная вещами, как рождественская елка, не зная, куда девать руки. Почему я ничего подобного не чувствовала с Сережей? Никогда. Он пользовался одеколоном после бритья, который я терпеть не могла и даже дважды втихаря выбрасывала в мусорку.

Ответ был очевиден. Передо мной стоял мужчина такого класса, о котором ни я, ни даже моя мама никогда не мечтали. Не штампованный рекламный красавец с квадратной челюстью, голубыми глазами и волосами, высветленными в стиле «калифорнийское мелирование». Мужчина – уникальный экземпляр, единственный в своем роде.

И бесил он меня тем, что такие, как он, никогда не посмотрят в мою сторону.

* * *

Я провела в клинике целый день, устраивая маму в палате, объясняясь с медицинским персоналом, решая бесконечные вопросы, неизбежные в такой ситуации. Мама держалась молодцом, хотя и запаниковала, когда ее попытались переодеть в тонкий балахон с веревочками, неплотно завязывающимися на спине. Сквозь ткань проглядывало бы то, что мама даже Кузьме, скорее всего, не показывает. Не при свете дня, во всяком случае. Так что я настояла, чтобы на осмотр и анализы мама пошла в своей одежде.

Андре оставил нас на попечение своих медсестер и больше не появлялся. Хвала небесам.

– У тебя есть все необходимое? – спросила я у мамы, чувствуя себя значительно увереннее в отсутствие «мушкетера» Андре.

– Неужели тут никак нельзя настроить хотя бы один русский канал? Хотя бы Первый? – недоумевала мама.

– А ты считаешь, что Первый канал смотрят по всему миру? – рассмеялась я.

– Мы не так далеко от дома, – пожала плечами мама. – Я уж думала, Эрнст как-то договорится с парижанами.

– Мам, я узнаю.

– Я умоляю тебя! Тут все наши поправляют здоровье! Должен быть Первый!

– Поправляют здоровье? – хмыкнула я. – Подрезают кожу, ты хочешь сказать?

– Не поднимай брови, у тебя так появятся ранние морщины, – тут же одернула меня мама. Ранние морщины меня не волновали. Есть своя прелесть в том, что ты обладаешь стандартной внешностью, растрепанными волосами и угловатым телом. Зато маму моя неухоженность расстраивает. Всю жизнь так – то я слишком неловкая и угловатая, то слишком тощая, то ем много, то волосы надо подровнять, то на ведьму похожа. Мама так и не смирилась с тем, что бог ей послал колючего ёжика вместо ребенка, и фотографироваться с ним для обложек было всегда крайне затруднительно. Я ненавидела журналистов с детства. Кричала, вырывалась и устраивала истерики.

– Мам, все хорошо? – спросила я, уже стоя в дверях.

– После того, как ты нахамила моему врачу? – сказала она, и явный скепсис в ее голосе расстроил меня.

Я вышла из клиники и огляделась. В гостиничном номере меня ждали пачки непереведенных текстов, научный фильм BBC о континентах. Но вместо того чтобы мирно устроиться в кресле с компьютером на коленях, я вновь вышла на улицу побродить по Парижу.

А кто бы поступил иначе? В конце концов, я никогда не была во Франции.

Я продиралась сквозь улицы, то столбенея перед ослепительно красивой вечерней иллюминацией, то ускоряя шаг, опасаясь за свою безопасность. Незнакомый город, и я в нем – совершенно одна, одинока, свободна как ветер.

Я приложила ладони к щекам, они горели. Перед глазами он – чуть склонился и смотрит мне прямо в глаза. Взгляд острый, серьезный, без тени улыбки. Темный мед.

Нужно позвонить Сереже.

– Мадам, вам оставили записку, – остановил меня портье, когда я уже стояла у лифта. Еще утром это был мамин отель, а теперь я одна – полноценная владелица роскошного номера на втором этаже, в самой глубине крыла, подальше от кафе и ресторана.

– Мерси, – пробормотала я, забирая пропитанный все тем же ароматом отеля лист с фирменными вензелями. Записка была, конечно, от мамы. Черт, я забыла, чем рискую, отключая телефон. Мама терпеть не может того, что я живу совершенно отдельной от нее жизнью, но чтобы тут, в Париже, где я существую исключительно ради нее, я пропадала и становилась «недоступным абонентом»! Это просто неприемлемо.

Я прошла в номер, сбросила босоножки, тонкие хлопковые брюки и майку-топ. После нескольких часов блуждания по незнакомым улицам я чувствовала себя запыленной и усталой. Я – пилигрим, а тяжелая ванна с изогнутыми краями – святой Грааль.

– Да, мам, что случилось?

– Ты спрашиваешь у меня, что случилось? Я думала, что мне придется вызывать полицию и искать тебя по всему Парижу! Я уж решила, что тебя ограбили и отобрали телефон. Я звонила в номер, звонила на мобильный, я звонила этим чудовищным сотрудникам отеля. Они говорят по-английски, по-немецки и, кажется, по-итальянски, но только не по-русски. Зачем! Это всего-навсего самые богатые туристы Европы. И самые щедрые туристы Европы.

– Мам, ты меня зачем искала? – перефразировала я вопрос в нетерпении, так как святой Грааль манил, вода набиралась.

– Я… Даша, мне кажется, этот врач теперь меня игнорирует.

– Что? – нахмурилась я.

– Он не заходил ко мне в палату, прислал каких-то студенток. Мне ставили капельницу.

– Может быть, так положено? В конце концов, ты сама говорила, что он – звезда, этот хирург.

– Я тут первый день. У меня крови взяли литр, наверное. Тебе тоже нужно сдать кровь – ты же родственница.

– Зачем? – заволновалась я.

– Ну… не знаю. Донором стать.

– Чего? Новое сердце для снежной королевы? – усмехнулась я.

– Дашка, опять ты меня расстраиваешь! Спроси у медсестры. У них там миллион вопросов. И еще, я не могу больше смотреть, как животные совокупляются и пожирают друг друга. Что ты мне включила?

– Мама, переключи канал. На любой другой.

– Я не знаю как…

– Только не говори мне, что не умеешь пользоваться пультом от телевизора, – выдохнула я. – Меня все равно сейчас к тебе не пустят. Я приеду завтра, с самого утра.

– Я не знаю, что мне делать с этим врачом. Вдруг он обиделся на тебя?

– На меня? – опешила я.

– Конечно! Ты говорила чудовищные вещи. Знаешь, какие врачи чувствительные.

Я не знала, насколько врачи чувствительны и в особенности насколько чувствителен этот конкретный врач, Андре Робен, и могла ли я так уж сильно задеть его чувства. Вообще-то я могу. Мне даже Сережа говорил, что я вредная и что со мной сложно. Дурацкий характер, опять же. Но ведь Андре врач. Он не станет мешать чувства и работу, верно? Он не станет хуже относиться к пациентке только потому, что у нее вредная, колючая дочь, которая презирает пластическую хирургию.

Или станет?

Я подскочила в кресле и побежала в ванную комнату, где вода уже налилась до краев и вот-вот могла начать заливать полы. Устроить потоп в дорогущем номере – это не самое лучшее, что можно сделать в первый же вечер в Париже.

– Может быть, тогда отменить все вообще? – осторожно поинтересовалась я. Пустые надежды. Мама долго молчала.

– Нет. Ты приезжай с самого утра, – и она повесила трубку. А на меня накатило раскаяние.

Могла ли я испортить отношение врача к собственной матери? Нет, если он профессионал. И все же гадостей я наговорила, это факт. И что мне теперь делать? Я же не могу отмотать время назад, чтобы он не слышал всего того, что я говорила при нем. Они обязаны были предупредить, что доктор говорит на нашем языке, на случай, если одна из нас решит говорить гадости о нем и его работе в его присутствии.

Звучит абсурдно, но абсурд – мое второе имя.

Я засела за переводы, но сконцентрироваться на тексте не получалось. Страшные картины рисовало мое подсознание. Мало того, что своим рождением я разрушила красоту своей матери, в чем меня, во всяком случае, тщательно убеждали. Теперь, если что-то пойдет не так с этой операцией, будь она неладна, я и окажусь виновата.

Я ненавижу быть виноватой.

У мамы такая редкая красота, пластичное лицо, которое может отразить миллион эмоций, тончайшие оттенки чувств, любое выражение лица. Когда я была маленькой, иногда тайком смотрела, как моя мама, стоя перед зеркалом, репетирует какую-нибудь роль. Так странно, когда сквозь такое знакомое и любимое лицо твоей матери вдруг начинает проступать незнакомый человек. Он говорит слова, взмахивает руками, кричит, защищается и нападает. В этом ее могущество. Но она беззащитна перед рукой врача.

Интересно, какие у этого Андре руки?

Я почти не спала всю ночь, оправдываясь тем, что мне все равно необходимо сдать тексты, потому что в ближайшие дни я могу оказаться слишком занятой. К утру буквы сливались в ползущую по странице улитку, и именно поэтому я уснула в приемной Андре Робена, прямо в кресле у его кабинета…

* * *

Плохо ли это – что я не могу выбросить из своей дурацкой головы другого мужчину? Нарушаю ли я какие-то нормы морали тем, что почти забыла о Сереже? Он звонил, я отправила ему СМС. Завтра он уедет в свою Финляндию – слава богу, без меня. А я жду мужчину с красивыми, чуть изогнутыми бровями, со сжатыми в напряжении губами и взглядом, от которого меня бросает в жар.

Простишь меня, Сережа? Я тебе ничего не скажу об этом, чтобы не осложнять тебе жизнь. И себе тоже.

– Даша? Даша, проснитесь! – я открываю глаза, с ужасом понимаю, что умудрилась уснуть в кресле приемной. Андре здесь, он смотрит на меня с удивлением и едва читаемой насмешкой. Его халат безупречно бел, а лицо идеально выбрито. Я делаю вдох, надеясь на вчерашний запах, но что-то изменилось. Легкая примесь хлора. Я подскакиваю в кресле, протягиваю ему руку, но тут же падаю назад. Я не совсем проснулась.

– Из-вините, – голос не слушается меня.

– За что? – спрашивает он совершенно серьезно. – Вы сказали, что хотите со мной поговорить?

– Да. Да, я хотела, – бормочу я. Хлор… он плавал, он с утра тренировался в каком-то бассейне. В одних плавках. Интересно, какое у него тело. Это совершенно неприлично, но я ничего не могу с собой поделать. Я пытаюсь представить его голым. Обычно мне наплевать на то, что прилично, а что нет. В моей жизни так мало соблазна.

– Пройдемте в мой кабинет, – он подает мне руку, помогая подняться. Его рука теплая, рукопожатие крепкое, но длится оно не больше мгновения. Чистая вежливость, не больше. Я иду за ним, тороплюсь, а по пути судорожно пытаюсь привести в порядок прическу. Чертовы картины со стеклами, я прекрасно вижу, что похожа на пугало огородное. Андре не смотрит на меня, он идет вперед уверенными размашистыми шагами.

– Итак, о чем вы хотели поговорить со мной? – Андре прикрывает дверь кабинета, и я запоздало осознаю, что теперь-то мы тут с ним наедине. Он смотрит с вызовом, и это понятно. После всего того, что я наговорила. Спешит избавиться от меня.

– Я хотела попросить прощения… за… за то, что я вчера сказала, – выдавила я, и это стоило мне определенных усилий. Я вовсе не так уж и привыкла извиняться. Я, скорее, отношусь к тому типу людей, что станет избегать объяснений. Я скривилась в мнимом раскаянии – насколько у меня вообще получается разыгрывать что-то в лицах.

Я не чувствовала раскаяния ни на грамм. Может быть, раньше, когда я говорила с мамой. А теперь я отчего-то чувствовала себя беспомощной и разозленной под долгим серьезным взглядом Андре. Так, наверное, чувствовали себя гладиаторы, стоя на поле под палящим солнцем в ожидании неизбежной битвы.

– За что именно? – спросил он, пожав плечами. А затем – не верю своим глазам – он легко поднялся и уселся прямо на стол. Смотрел на меня, чуть болтая ногой в кроссовке. Спортивный, сукин сын.

– Я… не помню в точности, – пробормотала я, отведя взгляд. Черт, когда ты извиняешься, то рассчитываешь на ободряющую улыбку и фразы из серии «ничего страшного» и «какие мелочи, я уже и забыл». Но Андре явно ничего не забыл.

– Я тоже должен сказать вам важную вещь. Я не уверен, что мне следует оперировать вашу маму, – вдруг бросил он, и вся еле сдерживаемая ярость бросилась мне в кровь. Вот же подлец, решил отомстить. Неудивительно, что он так спокоен. Месть – блюдо, которое он ест холодным, что б он подавился.

– Вы не понимаете, – начала я, с трудом удерживая себя в руках. – Это невозможно. Мама… Она так много надежд возлагает на эту операцию.

– Я знаю, чего ждут люди, приходящие сюда, – кивает он. – А вот чего хотите вы, я пока понять не могу.

– Я? – я смотрю на него удивленно. – Ничего.

– Все хотят чего-то. Я тоже… не исключение, – добавил он, усмехнувшись. Я вздрогнула и невольно облизнула губу. Он что, флиртует со мной? Невозможно. Глупости какие. Абсурд. Я тряхнула головой, стараясь сбить это нелепое ощущение.

– Вы не должны обращать на меня внимания. Я не думала того, что сказала вчера. То есть я не имела в виду… Я не хотела…

– Вы не думали? В каком смысле? А что вы думали? Что пластическая хирургия – панацея и спасение от всех бед?

– Панацея? Пфф! – это я делаю нечаянно, вспоминая прошлую мамину липосакцию, но Андре наклоняет голову в другую сторону и почти улыбается. Почти. Но – нет.

Я закапываю себя все глубже и глубже, буквально стою в открытой могиле и старательно выбрасываю из нее все новые и новые комья земли – полными лопатами. Давай, скажи ему снова, что пластическая хирургия – сплошная разводка и шарлатанство. Можешь еще закачать в телефон фотографии женщин с обезображенными лицами.

– Да какая вам разница, что я думаю, – наконец взрываюсь я. – Вы же не можете отменить операцию из-за того, что я чего-то там думаю.

– Это интересно, – вдруг усмехнулся Андре. – Значит, вы теперь хотите операцию.

– Андре… то есть месье Робен, – господи, я даже не знаю, как к нему правильно обращаться. – Доктор! Я уверена, что вы – очень хороший доктор.

– И на чем основана ваша уверенность? – его голос звучал заинтригованно, он облизнул губы и вызывающе улыбнулся. – Вы же не видели меня в деле, верно?

– Не видела, – с огорчением признала я. – Но я доверяю маме в этих вопросах…

– Этого я совсем не заметил.

– Чего? – растерялась я.

– Чтобы вы доверяли маме, – заявил он, пожимая плечами. Я почувствовала, что снова начинаю закипать. Почему этот сукин сын не может станцевать со мной традиционные «па», чтобы мы спокойно разошлись по своим делам. «Простите, я не хотела!» «Да, конечно, все в порядке, не волнуйтесь». Я вовсе не собиралась открывать перед ним душу или посвящать его в детали моих с мамой отношений. Это какой-то абсурд. Но абсурд – это… мое… второе…

– Не отменяйте операцию, – прошептала я, отлично понимая, что миссия провалена.

Андре спрыгнул со стола, подошел ко мне ближе, почти вплотную и остановился, разглядывая мои волосы. Он был почти на голову выше меня, а ведь я сама не маленького роста. Я чувствовала этот легкий запах хлорки и его дыхания. Наверное, он жевал жвачку, от него пахло ванилью. Почему он не отходит?

Почему бы ему не прикоснуться ко мне?

– Боюсь, вы неправильно меня поняли, – продолжил Андре. – Я пока не определился, что именно делать с вашей мамой.

– Я… понимаю. Я просто хотела… даже не знаю…

– Чего вы хотели? – переспросил он. – Чтобы ваша мама поняла, что я не смогу дать ей того, что она так хочет? Что ни один хирург не может победить время?

– Не думаю, что она способна понять все это, – я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

– Она будет разочарована в любом случае. И все это падет на вас, как я понимаю. Значит, вы все равно хотите, чтобы я делал операцию? – спросил он, заглянув мне прямо в глаза. Я сделала шаг назад. Чертово ощущение, что он читает мои мысли, заставило колени дрожать. Нет, он не может.

– Да, хочу, – кивнула я, еле управляя собой. Андре стоял и смотрел на меня, спокойный и беспощадно красивый. Все это – не его проблемы, и незачем эмоционально включаться. Но надо отдать ему должное, он понял, чего именно я боюсь, понял даже лучше, чем я. Все это обречено на провал. Андре прошел к выходу, так и не ответив на мой вопрос. В дверях он обернулся.

– Вы ужинаете? – спросил он, и я растерялась.

– В каком смысле? В целом? Случается. Не каждый день, конечно, но почти каждый. А что?

– О, я вас умоляю! – он рассмеялся. – Неужели мне нужно быть совершенно буквальным?

– Не нужно, – покачала головой я. – Не будьте буквальным.

– Вы странная, вам говорили об этом? – легкая улыбка гуляла по его лицу. Ох, как она ему к лицу, эта улыбка.

– Мне говорили, – киваю я, все еще не желая верить в то, что слышу.

– Так как насчет того, чтобы поужинать вместе со мной сегодня вечером?

– Тут? – я посмотрела в сторону коридора, и Андре расхохотался.

– Нет же, господи. Где вы остановились? Напишите мне адрес, я приеду за вами.

– Зачем? – окончательно растерялась я.

– Поужинать, – ответил он, состроив «страшные» глаза. – Заодно обсудить все детали операции – если я за нее возьмусь.

– А вы возьметесь? – ухватилась я за соломинку.

– Я ничего не могу обещать, – развел руками он. – Но у вас будет возможность убедить меня. Кто знает, насколько вы можете быть убедительны.

Когда я писала адрес, руки дрожали, но Андре казался абсолютно спокойным. Вот вам и самоконтроль. Минус тебе, Дарья Георгиевна. Вопрос стучал в моей голове отбойным молотком, не давал мне покоя, бился жилкой на виске. Я протянула бумажку Андре.

– Но зачем? – спросила я, не удержалась, и мне стало душно и тяжело дышать. Он определенно флиртует со мной. Или нет? Или это не флирт, а игра в кошки-мышки?

– Что – зачем? – И он снова склонил голову набок.

– Зачем вам этот ужин? – уточнила я. Андре ухватился за край бумажки, но я продолжала ее держать.

– Странный вопрос, вы не находите?

– Странное приглашение, – вторила я ему.

– Вы находите? – Андре наклонился и, перевернув мою ладонь, аккуратно достал бумажку. Затем, приблизившись к моему уху, прошептал: – Может быть.

Скажи мне, скажи, что ты хочешь меня.

Что-то внутри меня сошло с ума, и я стояла совершенно потерянная, смотрела перед собой, ничего не видя. Только запах его туалетной воды с легким оттенком хлора. Поцелуй меня…

– Месье Робен, вам звонок по третьей линии, – женский голос из интеркома на большом телефонном аппарате возник как гром среди ясного неба. Я вздрогнула и отшатнулась, но месье Робен и не собирался делать ничего такого. Он довольно улыбнулся, затем взял трубку и углубился в разговор о каких-то микробиологических исследованиях. Моего французского не хватило бы, чтобы перевести такой разговор, но этого было и не нужно. Месье Робен на секунду оторвался от телефонной трубки и кивнул мне.

– Увидимся вечером, – и он снова погрузился в диалог с медсестрой.

Я выбежала из клиники, даже не зайдя к маме, я была слишком смущена и потрясена и совершенно не понимала, что произошло. Меня пугала перспектива провести вечер с Андре, пугала настолько, что я всерьез задумывалась о том, чтобы не прийти на встречу. Даже если это будет стоить моей маме операции. Впрочем, невозможно представить, чтобы этот мужчина поставил решение об операции в зависимость от того, насколько «убедительной» я буду.

Сережа считает, что порой я могу быть экстремально убедительной.

Господи, о чем я говорю? Моя голова шла кругом, и я потрогала собственный лоб, словно боялась, что у меня настоящий жар. Чего я так дергаюсь? Это просто ужин. Совершенно неважно, что планирует этот задумчивый тип, я-то знаю, что смогу его остановить.

Смогу ли? Меньше всего в эту минуту я понимала, чего мне ждать от самой себя.

* * *

И я ненавижу себя за это. За то, как весь день я разыгрывала комедию из серии «ничего особенного не происходит». За то, что теперь я стою перед большим зеркалом в своем роскошном, пустом номере и смотрю на себя – волосы старательно расчесаны, глаза подведены, губы накрашены маминой помадой. Я ненавижу краситься и презираю себя за то, как дрожат мои руки. Я так и не позвонила Сереже. Я старательно объясняю себе, что между мною и Андре ничего нет, но почему в таком случае меня трясет, словно в лихорадке, стоит мне только посмотреть на часы.

Я даже сняла свои часы, но это не помогло. В мини-гостиной моего номера стоят красивые, под старину, часы с боем. Я не знаю точно, во сколько приедет Андре, и каждый раз бой этих проклятых часов заставляет меня подпрыгивать до потолка.

За окном начинает темнеть, и Париж становится тем самым очаровательным, уютным местом, которое я всегда представляла в своем воображении. Огоньки мигают, люди собираются в шумные стайки, обсуждают что-то, бурно жестикулируя, смеются и пьют что-то из высоких пластиковых бокалов. Я понимаю, что тоже хочу пить. Я не пила и не ела с самого утра.

Что, если он не придет? Так было бы даже лучше.

Но вместо очередного удара часов я слышу тихий звон. Я не сразу понимаю, что это такое, – я ни разу еще не слышала, как звонит местный телефонный аппарат в номере.

– Мадам Синица? – вежливый женский голос. – Вас ожидают в лобби.

– Спасибо, – выдавливаю я и тут же бросаюсь в ванную комнату, умываю лицо жидким мылом, пахнущим духами. Дура, дура, твоя помада – как приглашение, неужели не понятно?! Результат плачевный, лицо красное, под глазами разводы от маминой стойкой туши. Умываюсь еще раз и еще – холодной водой, чтобы остыть. В голове бьется мысль – не ходи. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Я хочу его увидеть.

– Вы что, плакали? – спрашивает он, удивленно глядя на меня. Андре сидит, забросив одну длинную ногу на другую. На нем прямые кремовые брюки-сигареты из хлопка, белая рубашка поло в тонкую синюю полоску. Это так странно – видеть его без белоснежного халата. Его волосы приподняты темными очками, совершенно бесполезными теперь, когда стемнело.

– У меня аллергия, – вру я, понимая, что никак иначе мне красноту своих глаз не объяснить.

– На что? – немедленно интересуется он, поднимаясь. Запах хлорки уже не слышен остался только тонкий аромат, который так сводит меня с ума. Не цветы и не фрукты, скорее смола какого-то редкого дерева, что-то пряное и острое. Аромат непредсказуемости.

– Откуда я знаю, – теряюсь я. Я не придумала ответа на этот вопрос.

– Врать всегда сложнее, чем говорить правду, – улыбается он и подает мне руку. У него длинные пальцы, гибкое запястье окольцовано ободом дорогих часов. Его пожатие крепкое.

– Вы считаете, что я вру? – удивляюсь я больше не тому, что он вычислил, а тому, что сказал это вслух.

– Вы плакали, – говорит он уверенно, и я улыбаюсь, мне становится чуть легче. Все же он не провидец.

– Пусть будет так, – киваю я. – Так куда мы идем?

– Здесь неподалеку есть хороший ресторанчик. Если честно, в Париже, куда не поверни, упрешься в маленький ресторанчик, и очень неплохой при этом. Даже в вашем отеле ресторан неплох.

– Вы хотите остаться здесь? – изумилась я.

– Вы не плакали, – покачал головой он и взял меня под руку. Я рассмеялась и ничего не ответила. – Что вы делали целый день?

– Раздумывала, как убедить вас все же не отступаться от моей мамы, – развела руками я. – Нам далеко идти?

– А есть разница? – пожал он плечами. – Вы же не в платье и не на шпильках. Я вообще должен прикинуть, в какой из ресторанов нас пустят с вашими бермудами.

– Ну, знаете ли, вы тоже не в пиджаке и галстуке.

– Тут вы правы! – И он посмотрел на меня взглядом, полным непонятных мне мыслей. Я не замечала дороги, просто следовала за ним, протискиваясь сквозь шумную толпу парижан. Он шел быстро, словно где-то нас с ним ждали, и держал меня за руку, так что приходилось почти бежать, чтобы успевать за ним. А потом он остановился так резко, что я налетела на него и упала бы, если бы он не подхватил меня и не прижал к себе. Ровно на секунду – но я вдруг поняла, что он сделал это специально.

– Поужинаем здесь, – сказал он, и мы зашли в небольшое помещение, полностью заставленное столиками. Людей было много, и запах еды буквально одурманил меня, напомнив, как давно я не ела. Я осторожно похлопала себя по карманам, чтобы убедиться – мамина кредитка при мне. Ни за что не позволю Андре за меня платить. Независимая и уверенная в себе, феминистка с красными глазами и носом. Такой я и запомнюсь.

– Что вы любите? – спросил Андре после того, как помог мне устроиться за столиком в углу.

– Я возьму то же, что и вы, – пробормотала я. – Вам лучше знать, что тут можно есть, а что – нет.

– Тут можно все, но ведь мы во французском ресторане. А французы помешаны на луковом супе и лягушках. Так, по крайней мере, думает весь остальной мир, – рассмеялся он. – Что, если я закажу вам луковый суп и лягушку?

– Надеюсь, что не живую, – скривилась я. – Вот только… – я отвела взгляд и прикусила губу.

– Что? – улыбнулся он одной из своих таких редких улыбок. – Что такое?

– Вы же не француз? – спросила я. – Вы так хорошо говорите по-русски. Почему?

– Я вам интересен?

– Мне интересно, где вы выучили русский.

– Это все, что вас интересует обо мне? – усмехнулся он и покачал головой. Конечно, он не собирался отвечать на мой вопрос. Не так просто, во всяком случае. К нам подошла официантка, и Андре тут же принялся с изрядным занудством выяснять, какое блюдо сегодня у них лучшее и что именно порекомендует шеф-повар. Он выглядел как капризный, избалованный сноб, но я могла поклясться, что он просто выделывается – в мою честь, стараясь запутать меня еще больше. Он засыпал меня вопросами о том, как и что я люблю, как прожаривать мясо, какие соусы я предпочитаю в это время суток. Официантка откровенно веселилась, глядя на то, как я теряюсь и краснею. Как будто мало мне было и без нее.

– Меня интересует, почему вы не хотите оперировать мою маму, – сказала я, когда с заказом было покончено, и фраза прозвучала довольно колюче. Андре ничего не ответил, только слегка отстранился, чтобы дать официантке возможность разлить красное вино по бокалам. Потом он сделал глоток, глядя на меня поверх бокала.

– Чисто медицинские причины, – пробормотал он, снова отпивая из бокала.

– Ага, конечно! – фыркнула я, не прикасаясь к вину.

– Вы мне не верите? Почему?

– Я была бы дурой, если бы поверила в это, разве нет?

– Не понимаю.

– Зачем мы тут? Почему пьем вино?

– Вы не пьете, – заметил он.

– Неважно. Вы всех своих клиенток приглашаете в рестораны? – спросила я зло и взялась за бокал. Вино было отличное, вне всяких сомнений. Интересно, во сколько мне обойдется ужин в этом милом местечке? Мамина карточка в кармане, но деньги не мои – ее. Я выживала все это время только за счет того, что наши с мамой бюджеты никак не пересекались. Это было необходимым условием сохранения мой свободы, против которой мама билась столько лет. Надеюсь, я могу себе позволить один ужин во французском ресторане без того, чтобы попасть в долговую яму.

– Вы не моя клиентка, – покачал головой он. – А если бы вы обратились ко мне как клиентка, я бы вам отказал.

– Это еще почему? – возмутилась я. – Не то что бы я собиралась к вам… Просто это как-то нечестно. Это все из-за моих слов?

– Я бы не хотел ничего в вас менять, – пробормотал он. – Это во-первых.

– Во-первых? – я чуть не подавилась вином. – Есть во-вторых?

– У вас неправильные, но очень необычные черты. Прекрасная линия подбородка. Вы напоминаете мне какую-то птицу, – Андре задумчиво смотрел на меня, сощурясь.

– Как лестно. Какую же? Воробья?

– Нет, не воробья. Воробьи летают стаями, один похож на другого. Вы ни на кого не похожи. И не голубка, вы вовсе не так невинны.

– Вы, наверное, раньше были орнитологом, – рассмеялась я. – До того, как начали резать людей.

– Вы порывисты, ваши движения резки, как будто любой слишком громкий звук может вас спугнуть. Этот поворот головы… Сразу видно, что вы неуправляемы и своевольны – с таким-то подбородком. Выразительные глаза. Идеальная линия скул, даже Одри Тоту бы вам позавидовала, а ведь тут по ней все с ума сходят.

– Только не говорите, что считаете меня эталонной красавицей.

– Эталонной – нет, – покачал головой он. – Знаете, ведь птицам наплевать, что думает о них весь остальной мир. Что же вы за птица?

– Страус, – скривилась я. – Потому что бегаю быстро, но не летаю.

Андре посмотрел на меня с забавным удивлением, словно никак не ожидал такого именно от меня. Что? В Париже не встречаются девушки с заниженной самооценкой?

– Значит, вы, я так понимаю, красивой себя не считаете.

– Вы не сказали, что во-вторых, – предпочла я не отвечать на этот вопрос. Конечно, я не считаю себя красивой.

– Мне кажется, или мы практически не даем ответов ни на какие вопросы? Вам не кажется это странным?

– Мне вся эта ситуация кажется странной. – согласилась я, допивая, кажется, уже второй бокал вина.

– Хорошее вино, не правда ли?

– Да, хорошее, – кивнула я, и не успела опомниться, как мой бокал был наполнен снова. – Вы пытаетесь меня напоить?

– Да, – кивнул он.

– Некоторые из своих намерений вы могли бы и не открывать, – заметила я.

– Отчего же? Теперь, когда вы знаете о моих темных планах, вы будете нервничать. И накручивать ваш непослушный локон на палец, а мне это нравится! – улыбнулся он с вызовом. Я рассмеялась и подняла бокал, чтобы чокнуться с ним.

– А вы опасный человек! – то ли спросила, то ли сказала с утверждением я. Андре молчал, но его глаза только подтверждали то, что я сказала. Да, он опасен, и я чувствовала эту угрозу, несмотря на его притворное спокойствие. Он разглядывал меня так откровенно, что я плавилась от жара. – За что мы пьем?

– Здесь, во Франции, мы пьем вино просто так, нам не нужны тосты. Мы пьем его за обедом, за ужином, а иногда и за завтраком. Но вы, кажется, не считаете меня французом.

– Еще одна история, которая вызывает мое любопытство, – улыбнулась я. Выпитое начинало сказываться на моем настроении, и я уже казалась себе не такой дурацкой (мое нормальное ощущение). Принесли заказ – восхитительно приготовленное мясо с какими-то фруктами. Один запах сводил с ума, и мы набросились на еду. Андре, впрочем, кажется, продолжал наблюдать за мной с интересом.

– Предлагаю игру, – сказал он вдруг, пока я дожевывала кусок. – Truth or dare[2].

– Что?

– О, это игра как раз для нас. Если вы отвечаете – я отвечаю. Не хотите отвечать – выпиваете вина. Но будьте осторожны, степень вашей откровенности заставляет меня волноваться, как бы вы не перебрали, – улыбнулся Андре.

– В таком случае, вы начинаете, – ответила я, пододвигая к нему бокал. – Сколько вам лет?

– Ого! Вы поняли правила. Красивая и умная! Не такое частое сочетание, между прочим.

– Отвечайте, – строго одернула его я.

– Двадцать восемь. Исполнилось в прошлом месяце, – ответил Андре с очаровательным выражением «я всегда говорю только правду» на совершенно несерьезном лице. Теперь моя очередь.

– Двадцать три, – ответила я, но Андре вдруг погрозил мне пальцем.

– Я не спросил – это раз. Второе, вы уже ответили, и мне нет смысла тратить на это вопрос.

– Вы играете нечестно.

– Кто сказал вам, что я честен? – спросил он. Я рассмеялась.

– Никто. Этого мне не говорил никто. Моя очередь!

– А вот это – удар ниже пояса, – расхохотался он.

– Вы задали вопрос, месье! Это не моя вина, что вы задали мне «не тот» вопрос. Теперь ответьте, откуда вы так хорошо знаете русский язык?

– Не дает вам этот факт покоя, да?

– Еще бы! – я взмахнула рукой и чуть не сшибла стойку для плащей, расположенную сбоку от столика. Кажется, мне уже пора было завязывать с терпким французским вином. – Если бы не это, вы бы не поняли того, что я несла в первый день.

– Интереснее то, почему вы это все несли. Впрочем… я не ответил на ваш вопрос. Итак, русский. Моя мама – француженка, но отец – русский.

– Серьезно?

– Почему, вы считаете такое невозможным?

– Нет-нет, просто… такой вариант мне не приходил в голову.

– Мы жили тут, в Париже, пока отец работал в посольстве. Потом его отослали обратно в Москву. Мама поехала за ним, но, честно говоря, это было обречено. Если бы вы знали мою мать, то сразу поняли бы – она не может существовать нигде, кроме Парижа. С десяти лет я мотался между Москвой и Парижем. Пару лет даже прожил с отцом и его новой женой в Японии, у него там было новое назначение. Потом уехал сюда учиться.

– Интересное детство, – кивнула я. – Впрочем, мое тоже не было скучным. Моя мама – очень, я повторюсь, ОЧЕНЬ известная киноактриса. Даже факт моего рождения был поводом для интервью и фотосессий, хотя обычно я журналистов не интересую, слава богу.

– А как ваш отец относился к профессии вашей мамы? – спросил Андре, и вдруг рассмеялся. – А вы умеете играть в эту игру, моя досточтимая птица. Вы специально рассказываете мне все это, чтобы я задавал вам не те вопросы, которые меня на самом деле интересуют, да?

– Боюсь, что не захочу отвечать на те вопросы, которые вас интересуют на самом деле, – сказала я, акцентируя последние слова. Андре глубоко вздохнул, на его губах плясала шальная улыбка.

– Тогда вам придется выполнять любое мое желание. А мои желания могут оказаться куда темнее и грубее, чем вы можете ожидать.

– Грубее? – удивилась я. Это слово не шло ему, не соответствовало его выверенной манере держать себя, тому, как красиво он ел, жонглируя приборами с легкостью человека, ежедневно ужинающего у королей. Он может быть грубым? Почему это меня не пугает, а… заводит? Вы так много не знаете обо мне. Ладно, давайте потратим еще один вопрос впустую. Что же думал ваш отец о вашей матери и ее карьере?

– Этот вопрос достоин того, чтобы дать на него ответ. – Подцепив на вилку последний кусочек мяса, я с наслаждением отправила его в рот. – Мой отец – третий и последний официальный муж моей мамы, вот уже двадцать два года никак не относится к маминой профессии, ибо проживает в нескольких тысячах километров от нас, на Крайнем Севере. Он инженер на заводе. И можете не тратить вопрос, я понятия не имею, что их с мамой свело вместе. Загадка.

– Любовь? – предположил Андре.

– Вы верите в любовь? – усмехнулась я.

– Это ваш вопрос? – И Андре, подняв бокал, демонстративно сделал большой глоток вина. – Это я оставлю без ответа.

– Так, да? – возмутилась я. Впрочем, не сильно.

– Значит, вы росли без отца? – спросил он, а официантка поставила передо мной десерт – воздушный сливочный мусс со свежими ягодами, присыпанными ванильной сахарной пудрой. М-м-м, грехопадение в чистом виде.

– Почему без отца? Ни в коем случае. Во-первых, папа постоянно мне звонил, присылал подарки.

– Это все-таки не одно и то же. Я знаю, о чем говорю, я тоже играл в эти игры. Скайп, конечно, помогает и все же…

– Четвертый мамин муж – уже гражданский – я называла его дядей Витей. Он, наверное, более всех походил на отца, – задумчиво пробормотала я, запуская маленькую ложечку в белоснежную сказочную массу. – Он был неплох, на самом деле. Понимал, что я не такая, как мама. Даже защищал, когда она пыталась сделать из меня маленькую актрису для какого-то фильма. Он возил меня на санках. Я это очень хорошо помню.

– Когда вы вспоминаете о нем, у вас светлеет взгляд. И эта улыбка… очень хороша, – сказал Андре так, словно сказать такое – самая нормальная вещь. Но у меня вдруг сбилось дыхание, я вспомнила, где я, и то, в какую ненормальную игру мы играем. И вообще, я уже пьяна и все, чего хочу, это прикоснуться к его руке, запустить пальцы ему под рубашку.

– Всего у мамы было шесть мужей, включая нынешнего – Кузьму. Именно из-за него она тут.

– А почему вы тут?

– Ради нее, – ответила я, не задумываясь. – Так вы сделаете ей операцию? Она будет разбита, если вы откажетесь. Только не вздумайте сейчас пить ваше дурацкое вино, потому что это не шутка и не игра. И я не понимаю, зачем вы все так усложняете.

– Но вы же знаете, такие операции рискованные. Результат может оказаться хуже, чем то, что было. В ее возрасте…

– Но вы же получите свои деньги!

– Вопреки вашему возмутительному убеждению, что я – продажная сволочь, делающая все за деньги, я не могу пойти против интересов пациента, – ответил Андре сухим холодным тоном.

– Я не это имела в виду.

– Да-да, как обычно, – кивнул он, отодвигая от себя десерт. Мне стало стыдно. Но, с другой стороны, я волнуюсь за мать. Он должен меня понять.

– Она потерпит поражение в любом случае. Собирать осколки – вот для чего я здесь. И я в отчаянии, я не знаю, как помочь ей, ведь она пытается победить то, что невозможно победить.

– Время, – кивнул Андре.

– Да, время. А вы – такой молодой, такой беззаботный и притягательный в этом своем белоснежном халате – даете ей ложную надежду. Вы и эти картинки, развешанные по стенам в вашей клинике.

– Я понимаю, о чем вы.

– Жаль, что она не хочет ничего понимать, – кивнула я, глядя в сторону.

– Что, если я сам задам вопрос за вас? – проговорил он совершенно серьезно. – Я действительно не уверен, что операция показана вашей маме. Есть обстоятельства.

– Какие обстоятельства? – воскликнула я, похолодев. Я вдруг поняла, о чем он мне говорит. – Она что, больна?

– Она ничего не говорила вам? – спросил он, и я почувствовала, как холодный пот покрывает мой лоб. Что я тут делаю?! Я должна быть с мамой.

– Что с ней?

– Нет-нет, не надо паниковать. Ничего страшного, – Андре задумчиво глядел на меня. – Ничего такого, о чем она не знала бы последние вот уже пять лет, наверное. Но я не могу вам сказать, сколько бы мы ни выпили вина. Это вопрос врачебной тайны. Просто… попробуйте ее отговорить. Странно, что она ничего вам не сказала.

– Но речь не идет о… – я сидела, мрачная и полная подозрений.

– Нет-нет, клянусь вам. Я не хотел вас пугать.

– А чего вы хотели? – спросила я куда строже, чем требовалось. Это прозвучало почти агрессивно, как нападение. Андре задумался, а затем щелкнул пальцами. Подошла официантка, и он попросил чек.

– Я хочу оплатить половину, – сказала я официантке, и так растерянно посмотрела на Андре. Он глубоко вздохнул.

– С вами никогда не бывает легко, да? – спросил он, и официантка ушла. Я так и не поняла, разделит она чек или нет.

– Смотря что вкладывать в понятие «легко». Но вообще – да, редко, – согласилась я.

– Хочу задать вам еще один вопрос, но никак не найду правильные слова, – сказал он вдруг. – Один последний вопрос, пока мы еще здесь.

– Последний вопрос – звучит пугающе.

– Я не хотел бы вас напугать, – сказал он, поднимая бокал.

– Последний вопрос для последнего глотка вина? – улыбнулась я, поднимая и свой вверх.

– Вы необычная девушка, Даша. Думаю, вы и сами заметили мой интерес к вам.

– Мне показалось, что мне показалось.

– Вам не показалось, – улыбнулся Андре.

– Но это не вопрос, – заметила я.

– Да, Даша, да. Это не вопрос, – пробормотал он, отпивая из бокала. Он явно пребывал в задумчивости. – Давайте потанцуем?

Это было неожиданно. Совершенно неожиданно. Не то, что Андре умел танцевать – в этом я не усомнилась бы, глядя на его непринужденные движения, то, как грациозно он покачивался в такт неспешной музыке, подавая руку. Неожиданным было само приглашение. Секунду назад мы говорили о моей маме, и я могла тихонько наслаждаться ужином с волнующим меня, странно притягательным в своей серьезности мужчиной, и вдруг невидимая защитная граница рухнула. И я стою, моя рука в его руке, и он уверенно ведет меня на открытое пространство, где уже танцуют две пары.

Это успокаивает. Я ненавижу быть в центре внимания. Андре кладет руку мне на талию, и я сразу понимаю, что он делал это миллион раз. Он напряжен, его рука сжимает меня чуть сильнее, чем это необходимо, и это приятно. Да что там, я просто дрожу от этого чувства – я в его руках. Он прижимает меня к себе. Не дай бог, они включат сейчас какой-нибудь рок-н-ролл. Я хочу остаться тут, на танцполе, навсегда, мерно покачиваться в его руках, смотреть на его лицо, чувствовать его так близко.

– Вы не умеете танцевать, – замечает он с какой-то прямо детской радостью.

– Что в этом странного? – обижаюсь я. Магия рушится.

– Вы не любите тусовки и вечеринки, могу поспорить.

– Не люблю. А вы их обожаете – я тоже могу поспорить.

– И тогда вы проспорите, – тихонько смеется он. – И вам придется выполнять мое желание.

– Я бы не стала выполнять ваших желаний. Я никогда не делаю того, чего не хочу.

– Да? И все же вы здесь, с вашей мамой, – пробормотал он, вздыхая. Я остановилась и посмотрела на него с вызовом.

– Это другое. Вы ничего не знаете обо мне.

– В этом я не сомневаюсь, – кивнул он. Я попыталась вырваться, но Андре удерживал меня, и это было странно и неприлично и вызвало панику. Я отвела руку, но он взял меня за предплечья и притянул к себе.

– Отпустите меня, слышите? Я не хочу больше танцев, – прошептала я, озираясь вокруг.

– Вам важно, что о вас подумают люди?

– А вам нет? – возмутилась я, снова попытавшись освободиться, на этот раз сильнее. Но Андре только сжал меня еще крепче, фактически, обнял меня и прижал к себе так, что мое лицо оказалось надежно укрыто на его груди. Я не знала, что мне делать. Мы стояли посреди кафе, вокруг было море людей, море звуков и запахов, я не хотела устраивать сцены.

Кое-кто уже поглядывал на нас с неодобрением.

Андре смотрел на меня сверху вниз, с любопытством ожидая моего следующего шага. Я глубоко дышала всей грудью и каждый раз, когда вдыхала, прижималась к его груди чуть плотнее. Забавно, что чувство беззащитности, эта невозможность ни вырваться, ни вытащить руку только добавляла какой-то остроты происходящему. Внутри меня трясло так, словно я неожиданно свалилась с приступом малярии. Мне было и жарко и холодно одновременно. Я не знаю, как много из этой бури можно было заметить снаружи, но боюсь, что много. Андре ничего не говорил, и мы стояли посреди танцующих пар, сражаясь молниями, которые посылали друг другу. Затем я дернулась еще один последний раз, только чтобы убедиться в надежности моих оков, и сделала то, чего Андре никак не мог от меня ожидать.

Потому что я и сама не ожидала этого от себя.

Я потянулась вверх и прикоснулась губами к его губам. Это даже не было поцелуем, скользящее касание, желание почувствовать теплоту и притягательность запретного плода. Его губы были мягкими, нежными. Верхняя губа чуть изогнута посредине так, что получался выступающий, задорно вздернутый бугорок. Сложная линия губ манила, и я смотрела не на Андре, только на его губы. Он стоял, не шевелясь, не делая шагов навстречу, не отталкивая меня.

Я никогда в жизни не целовала мужчину вот так, с бухты-барахты. Я шумно вдохнула, пытаясь унять сердцебиение, а затем захватила его верхнюю губу и чуть потянула, нежно сжала. Затем скользнула нижней губой по ее краю. Восхитительная игра опьяняла меня куда сильнее французского вина.

Он дернулся резко, неожиданно, схватил меня за плечи, запустил ладонь в мои спутанные волосы и заставил откинуть голову назад. Теперь его глаза были не темный мед, они были – бездна. По всему моему телу пробежала горячая, обжигающая волна. Он впился в мои губы, словно пытался отомстить за то нежное, томящее ожидание, которому я его подвергла. Я покорно раскрыла губы, не желая более сопротивляться. Мне стало совершенно все равно, сколько людей будет смотреть на нас в изумлении, шептаться и неодобрительно покачивать головой. Я чувствовала, как его губы жадно засосали мои, а потом отпустили. Он захватил сначала нижнюю, потом верхнюю, я дала его языку проникнуть внутрь моего рта, мои губы раскрылись шире, и я застонала, это было выше меня, я не знала, как вытерпеть это. Никогда меня не целовали так, что я почувствовала, будто мною уже овладели.

– Ты проведешь со мной ночь? – спросил он тихо, и вдруг чуть отстранился от меня. Его лицо горело, зрачки расширились, а губы раскраснелись от поцелуя. Он был так чертовски притягателен, что я всерьез рассмотрела бы вариант отдаться ему прямо тут, на танцполе. Мне было физически больно оттого, что поцелуй оборвался. Каждое прикосновение отзывалось в низу моего живота, заставляя сильнее сжимать ноги, чтобы погасить пожар, который разгорался так не к месту и не ко времени.

Ты проведешь со мной ночь?

Он не спросил, одна я или нет, замужем или с кем-то встречаюсь. Он не спросил о моем прошлом, о том, какую музыку я люблю, есть ли у меня любимый фильм. Это просто возмутительно, не так ли? Возмутительно – это слабо сказано. Мне нужно было бы встать, что-то сделать, ударить его ладонью по лицу. Я никогда и никому не давала пощечин. Мама – она знала, как это делается. У нее бывали такие роли. У меня – нет.

Все, чего я хотела, это провести с ним ночь.

– Странно, – вдруг усмехнулся Андре и отпустил меня. Я чуть не упала, и он милосердно поддержал меня под локоть. Я поняла, что игра окончена, по тому, как на его лицо вернулось это отчужденное выражение исследователя за работой.

– Что странного? – спросила я сухо.

– Странно, что ты еще здесь и не убежала, не вызвала полисмена. Вдруг я почувствовала, как прохладный ветер задувает мне в ноги. Кто-то открыл дверь в ресторан и вызвал сквозняк. Я снова услышала гул голосов, и игривую музыку, и звон тарелок на кухне. Я возвращалась в реальность. Провести с ним ночь?

– Когда мы перешли на ты? – спросила я, делая шаг назад.

– У тебя восхитительный рот, – ответил он, хотя такого вопроса я не задавала. Андре улыбался, и я знала, что он ждет ответа на вопрос. Тогда я вернулась к столу, подняла бокал с остатками вина и сделала большой глоток – допила все вино, которое осталось в моем бокале. Truth or dare, доктор моего тела. Truth or dare.

* * *

Весь следующий день я старательно игнорировала Андре и еще более старательно игнорировала саму себя. Я делала вид, что не слышала предложения, озвученного так небрежно, и что ничего особенного не произошло. Мы не встречались. Жизнь осталась точно такой же, как и была до этого. Я ничуточки не изменилась. Это не я бежала из кафе так, словно за мной гнались призраки из ада. Я боялась, что если не уйду сразу, допив свое вино, то не смогу уйти вообще.

Я смогла уйти, но мне не стало от этого легче. Меня преследовало ощущение ошибки.

Андре приснился мне рассекающим светло-голубую воду, разлинованную кафелем по дну бассейна. Его длинное сильное тело летело пулей от одного бортика к другому, его руки опускались и поднимались над водой, как крылья, и я проснулась, вспотевшая и задыхающаяся, в тишине и безопасности своего номера. И я ненавидела тишину и безопасность. Мое тело горело и требовало того, чего я не могла ему дать. Предательское тело.

Я развела ноги в стороны, прикоснулась пальцами к горящему клитору и провела по нему, словно пытаясь успокоить его. Я могла дать своему телу оргазм, но не могла дать Андре. Против воли я представляла его обнаженным, рядом с собой, властвующим над каждой клеткой моего тела. Я представляла, как он проникает в меня, и меня трясло от желания.

Я чувствовала, что изменяю Сереже, даже просто думая об Андре. Но я была в Париже, а он ловил рыбу. Плевать! Я подумаю об этом завтра. Мне еще никогда никто не нравился так, как Андре. Это было чисто физическое, очень сильное чувство, оно держало мои мысли, не отпуская. В каждом проходящем мимо мужчине я видела Андре. Я раскрывала губы и тут же вспыхивала, вспоминая, как властно орудовал его язык у меня во рту. Может быть, мне стоило с ним переспать, чтобы избавиться от наваждения. Может быть, он оказался бы таким же предсказуемым и скучным любовником, как большинство мужчин, и я бы уехала из Франции, разочарованная и поджавшая хвост, как нашкодившая кошка. Может быть, мое тело ошибается – в который раз.

– Что с тобой? Даша, ты меня совсем не слушаешь! – мама возмущенно трепала меня за руку. – Я хочу поговорить с другим доктором, который считает, что операцию делать можно.

– А? Что? – я вздрогнула и попыталась сосредоточиться на том, что было действительно важно. Андре почему-то решил, что я должна переубедить маму, заставить ее отказаться от планов на омоложение и жизнь вечную с Кузьмой Савиным, сладкоголосым карьеростроителем. Но, как бы ни была я с ним согласна, мама совершенно не поддавалась моему влиянию. Всегда так было.

– О чем ты думаешь? Ты не выспалась? Ты гуляла всю ночь? Я привезла тебя с собой, чтобы ты помогла мне.

– Мама, почему Андре не хочет делать тебе операцию?

– Андре? – изумленно вытаращилась на меня мама. – С каких это пор ты зовешь его просто Андре?

– Господи, ну какая разница, – воскликнула я, проклиная саму себя и собственную беспечность. – Месье Робен сказал мне, что операция для тебя не показана и более того – рискованна.

– А он сказал почему? – поинтересовалась мама с подозрительностью, говорившей о многом.

– Мама, что с тобой не так? Ты что-то скрываешь от меня? – я нахмурилась и отошла к окну, из которого открывался прекрасный вид на сад, где как раз сейчас работал садовник – обрезал кусты. Мама долго молчала, а затем спросила сухим голосом, поговорю ли я с другим доктором или ей придется нанимать платного переводчика больницы. Черта с два она скажет мне, в чем дело. Если я начну давить на нее, она вообще ничего не скажет. Черт бы побрал эту врачебную тайну.

– Я поговорю. То есть… поперевожу. Какой другой доктор? – спросила я, и мама уже открыла рот, но тут у меня зазвонил телефон.

– Тебе не говорили, что на важных встречах нужно отключать телефон? – фыркнула она, а я в задумчивости посмотрела на экран, где высветилось веселое лицо Сережи. Перед глазами вдруг промелькнул кусочек из моего сна. Этот мощный взлет атлетичного мужского тела над водой, полет в стиле «баттерфляй», и я тут же испытала острый укол вины.

– Алло. Сережа? Привет, – пробормотала я, стараясь скрыть усталость и растерянность.

– Господи, неужели ты взяла трубку! Я думал, в Париже это не принято! – тут же бросил мне Сережа возмущенным тоном. Имеет право. Я проигнорировала бог весть сколько его звонков и сообщений.

– Я была занята, извини.

– Ты всегда так отвечаешь, когда хочешь сказать, что я тебе мешаю. Ты по мне вообще не скучаешь и всегда занята.

– Это неправда, я скучаю, конечно, но я не собираюсь оправдываться, – говорю я, хмурясь, ибо прямо сейчас мне нужно время, чтобы подумать, решить, как вести себя с мамой. С Андре.

– Ты сама слышишь, каким тоном ты это говоришь? – спросил Сережа, и я вздохнула. Господи, ну за что?

– Ты всегда придираешься к моему тону, – возмутилась я. – Мы не виделись всего четыре дня, и что, я уже должна умирать от тоски?

– При чем тут это? Да, всего четыре дня – но у тебя не нашлось минутки, чтобы позвонить мне.

На это мне ответить нечего. Неожиданно я вижу, как за окном на дорожке сада появляется Андре. Он одет в светло-голубую рубашку с коротким рукавом и бежевые брюки. Темные волосы растрепаны и блестят на солнце. Он улыбается садовнику. Я теряю способность дышать.

– Молчишь, да? – я почти не слышу, что говорит мне Сережа.

– Маме отказали в операции. Мы хотим поговорить с другим врачом.

– Ты серьезно? – тут же взвивается Сережа. – Я должен посочувствовать, ты этого ждешь от меня?

– Я ничего не жду. Ты в Финляндии? – спросила я, исключительно для того, чтобы перевести тему. – Поймал уже своего кита? Как там ребята?

Садовник размахивал руками, в одной из которых держал охапку срезанных веток, и о чем-то оживленно говорил. Андре смеялся во весь рот, всем телом. Он никогда не смеялся так со мной, и я не видела его таким раньше, по-детски радостным. Слишком молодой и прекрасный в ярких солнечных лучах, он не видел меня, и я знала, что нужно отвернуться, пока он не заметил эту слежку.

– Ты меня вообще не слушаешь! – донеслось из телефонной трубки.

– Я слушаю, – соврала я, разворачиваясь к маме, когда Андре заметил меня, и счастливое, почти детское выражение тут же ушло с его лица. Он выпрямился и манерно склонил голову, приветствуя меня. Я кивнул в ответ, и он покачал головой, как будто в неодобрении. Интересно, что он думает о моем вчерашнем бегстве? Наверное, пожал плечами и тут же выкинул из головы несостоявшуюся интрижку.

– Сколько ты планируешь там проторчать?

– Не знаю, честно. – Я отвернулась и ушла в глубь комнаты. Это было нечестно разговаривать с Сережей и смотреть на Андре. – Я должна еще решить вопрос с маминым врачом.

– Смотри, – нехорошо рассмеялся Сережа. – Я тебя, конечно, люблю и все такое, но ты же знаешь, верность – не самая сильная черта у мужчин. В нас природой заложена полигамия, и это подтверждено учеными. Не стоит оставлять меня тут одного надолго. Мало ли что.

– Мало ли что, – эхом повторила я. – Переспишь с форелью.

– Это грубо, Даша! – процедил Сережа.

– Ну, извини.

– Знаешь, есть черта, которую никому не стоит переходить. Мне кажется, ты подзабыла, где она проходит, – в его голосе слышалась угроза.

– Горизонт событий, – кивнула я и повесила трубку. Недавно я переводила для фильма BBC, и идея линии, проходящей по границе времени и пространства, захватила меня своим масштабом. Сережа, кажется, не понял, что я хотела сказать. Неважно.

– Мне никогда не нравился твой Сережа! – услышала я из-за спины. – Какой-то неуклюжий, грубый. Почему ты с ним встречаешься столько времени? К тому же курит.

– Ты тоже куришь! – хмыкнула я. – Сережа – мой парень, мы вместе уже два года.

– Ты говоришь это, чтобы не забыть? – усмехнулась мама. – Нет, определенно, тебе нужен кто-то другой. Я могла бы…

– Только не надо мне опять подбирать женихов, я умоляю, мама! – Кроме, разве, Андре… Но это я произнесла в своей голове. Впрочем, я была неправа. Андре мне нужен был только на одну ночь, чтобы разбить чары, заставляющие меня думать о нем каждую долбаную минуту.

– Только не говори мне, что ты так безумно и преданно его любишь! Сережу, бог мой. Какого-то там Сережу.

– Не буду, если ты не станешь рассказывать мне о том, что какой-то там Кузьма – это твоя судьба. В конце концов, не может же судьба бить в одну и ту же точку не то что дважды – в десятый раз.

– Даша, я делаю это не для него. Я делаю это для себя.

– А паспорт прячешь, чтобы забыть свой настоящий возраст? Мама, тебе почти шестьдесят, а ты ведешь себя как ребенок. Тебе нельзя делать эту операцию.

– Это тебе Андре сказал? – мама сощурилась.

– Месье Робен.

– Мне можно все. Он просто не хочет рисковать, вот и все. Завтра у меня будет консультация с другим врачом. Но я знаю, что мои проблемы не являются прямым противопоказанием.

– Какие проблемы, мама? – приперла ее к стенке я.

– Принеси мне мороженого, пожалуйста. Возьми в больничном кафе, у них оно вполне приличное. Возьми ванильное, – отвернулась к стене мама. – И можешь идти. На сегодня все.

– Не скажешь?

– В свое время. В свое время, – пробормотала она, и тогда я со злостью швырнула на пол поднос с пустыми пластиковыми тарелочками из-под еды. Мама аж подпрыгнула на кровати и развернулась ко мне. Пластиковые стаканчики разлетелись по полу, на грохот прибежала медсестра. Мама изумленно смотрела на меня, а я на нее – зло. Затем я развернулась и вышла из палаты.

Ну, может быть, на две ночи.

Я пробежала по коридору, миновала приемную, проигнорировала встревоженные взгляды персонала и оказалась на улице. Там не было прохлады, только жара, гул автомобилей и шум беспорядочно двигающейся во все стороны толпы. Если закрыть глаза, можно было бы вполне представить, что я все еще в Бибирево.

Есть границы, которые лучше не переходить.

Мама сделает эту операцию, с Андре или без него. Земной шар крутится, и не в моих силах остановить или замедлить это движение. Все, что я могу – это отвечать за себя. Хранить верность своему парню. Выполнять работу, за которую мне платят деньги. Быть рядом с матерью до, во время и после того, как она совершит ошибку и снова разобьет свое сердце на куски.

А заодно и мое.

Почитать Маркеса, представить, что это я лечу вниз головой с высоты многоэтажного здания и что полет этот неспешный, обстоятельный, с возможностью не только просмотреть весь скучный и однообразный фильм под названием «Жизнь Дарьи Синицы», но и обдумать каждую несовершенную глупость, осмыслить каждый сделанный поворот «не туда». Единственная яркая звезда, в тепле которой я грелась всю жизнь, – моя мама, непредсказуемая, сумасшедшая и неуправляемая. Мама, на которую я могла смотреть часами – на экране и в жизни. Капризная, взбалмошная и невыносимая, воспринимающая меня, как собственную персональную рабыню. Что, если с ней что-то случится?

Я хочу отметить, что я сражалась, как могла. Я просидела с книжкой в руке несколько часов, прежде чем поняла, что не прочитала ни строчки из тех страниц, что перелистала в своем больном забытьи. Только тогда я взялась за телефон, презирая себя и все на свете.

– Алло? Андре? – я не узнаю собственный дрожащий голос, настолько незнакомым и странным он мне кажется. – Это Дарья.

– Я вас узнал, Даша, – его голос спокоен и странно глух. Может ли быть, что я его разбудила? Но ведь еще не вечер! А вдруг он не один? Лежит рядом с красивой длинноногой моделью, усталый от безумной любви, отдыхает и дремлет. Я опустила взгляд и заметила, что сжимаю кулак так, что отпечатки от ногтей оставались на внутренней стороне ладони.

– Мне… э… нужно… нет, ничего… я просто… – внезапно слова начинают застревать у меня в горле, и я теряю ту смелость, которая города берет.

Андре не помогает, он молчит. На заднем плане я отчетливо слышу какие-то голоса. Среди них есть женские. Я бросаю трубку и смотрю на себя в зеркало. Дикий взгляд перепуганных глаз, пересохшие губы. Руки трясутся, а щеки красные, словно у меня поднялась температура.

Это было ошибкой, этот дурацкий звонок. Я ничего не знаю об этом Андре, я понятия не имею, есть ли у него девушка, насколько серьезные у них отношения. Могу поспорить, не такие безобразно серые, как наши с Сережей. Может быть, в Москве с ее бесконечно серым небом, зимой, длящейся ровно столько, сколько нужно, чтобы родить ребенка, – других и не может быть?

Я сижу на полу в номере, передо мной лежит мобильный телефон, с которого я только что совершила свое грехопадение. Телефон молчит, Андре не перезвонил. Я пытаюсь понять, можно ли считать мой звонок изменой, перешла ли я за черту, должна ли чувствовать себя виноватой.

Но все, что я чувствую, – это лихорадочную злость на то, что Андре не перезвонил. Мне наплевать на завтра, наплевать на Сережу и на всю мою жизнь. Я чувствую себя полной дурой.

Тогда я встаю, запинываю от злости телефон под диван – с глаз долой, из сердца вон – и выхожу из номера. На мне темные спортивные лосины и спортивная майка. Я спускаюсь в подвал, нахожу никому не нужный, пыльный спортивный зал – никто не приезжает в Париж, чтобы бегать по электрической беговой дорожке – и начинаю отсчитывать метры. Передо мной – маленький телевизор, по которому передают новости, но звука нет. Я слежу глазами за меняющейся картинкой, но мысли мои убегают от меня. Говорят, если пробежать не меньше пяти километров, в организме начинают вырабатываться гормоны счастья. Может быть, они приведут меня в норму.

Какого черта я ему позвонила?

Я злюсь и бегу как сумасшедшая, и мне наплевать, что моя нога, которую я повредила несколько дней назад, может снова заболеть. Теперь мне кажется, что с того дня прошла целая вечность. И, конечно, нога начинает ныть, но это не останавливает меня. Мне даже нравится чувствовать эту легкую нарастающую боль, она делает меня живой. Мне физически не хочется возвращаться в номер, где тишина и молчание телефонов.

Андре просто развлекался со мной, дразнил меня, но единственное, чего он, наверное, на самом деле хотел в тот вечер, это чтобы я встала на его сторону и уговорила маму не делать операцию. Почему, кстати? И отчего он не может сказать мне, что не так с моей матерью? Может быть, просто все дело в ее возрасте. Ведь, в конце концов, мама прилетела сюда, чтобы перекроить все свое лицо, переродиться, как птица Феникс. Большая операция под общим наркозом. Но что делать, если пепел останется пеплом?!

– Не думал, что ты такая спортсменка! – слышу я знакомый насмешливый голос, и это в момент, когда я меньше всего могла ждать чего-то подобного. Я оборачиваюсь в совершеннейшем изумлении и вижу, что в дверях спортзала стоит Андре.

– Какого черта… – восклицаю я, разворачиваясь еще больше. Мои руки остаются лежать на поручнях тренажера, ноги все еще бегут по дорожке, но я не чувствую скорости, теряю ритм, соскальзываю и съезжаю вниз.

– Осторожнее, – кричит Андре и бросается ко мне. Поздно. Я уже лежу на полу, потирая многострадальную лодыжку. Какая дурь.

– Откуда ты тут взялся? – возмущаюсь я. По лицу течет пот, волосы мокрые, подхваченные дурацкой розовой резинкой – первой, попавшейся мне под руку. Соблазнительное зрелище. Я невольно облизываю губы – они соленые, как будто я только что вылезла из моря. Мне кажется, что я вся пропахла потом.

– Ты не перезвонила! – пожал плечами Андре.

– И ты приехал сюда?

– И я приехал сюда, – кивает он. – Я хочу дослушать, что ты собиралась мне сказать. На звонки ты не отвечаешь.

Он звонил!

– Я… я хотела спросить, насколько серьезно состояние моей матери. Она ничего не говорит мне. Она нашла доктора, другого доктора – вместо вас. Завтра у нее консультация.

– Ты по этому поводу звонила мне? – ожесточился Андре. Он неожиданно развернул меня за плечи и приблизил к себе – почти вплотную, но не до конца. И пристально посмотрел мне в глаза. – Это все, что ты хотела сказать?

– Да! – бросила я с вызовом. – Все, что я скажу, может быть использовано против меня.

– Значит, ты волнуешься за маму. И поэтому теперь бежишь по этой дорожке, как будто за тобой черт гонится? И вчера ты убежала тоже поэтому? – продолжил он, не отпуская меня. Я почувствовала, как волна злости, возмущения и обиды на жизнь растет и грозит залить меня с головой. Руки Андре на моих плечах, моя странная жизнь, Сережина форель, бьющаяся у него на крючке в бесполезных попытках вырваться на свободу – я не заметила, как мои глаза наполнились слезами. Я смотрела в темно-медовые глаза спокойного уверенного в себе Андре, разглядывавшего меня, как бабочку под микроскопом.

Шаг, один маленький шаг вперед, я чуть вскрикиваю от боли в ноге, но даже не замечаю этого. Андре удерживает меня за плечи, в его глазах вопрос. Я кладу ладони ему на плечи, провожу тыльной стороной по его лицу, по линии волос. Я хотела этого целый день. Я вижу, как меняется выражение его лица. Теперь он напряжен, словно готов к прыжку, но сдерживается. Его губы приоткрыты, словно он собирается что-то сказать. Я тоже непроизвольно шевелю губами, но это не слова, так делают люди, страдающие от жажды. «Проведете ли вы со мной ночь?» Да. Я проведу с ним эту ночь.

Что происходит в Париже, остается в Париже. Или это правило работает только в Лас-Вегасе? Мне наплевать.

* * *

– Идем, – шепчу я ему, не отводя взгляд от его горящих глаз. Он отпускает меня и, помедлив немного, протягивает развернутую ладонь. Внешне он остается спокойным, ведет себя так, словно происходящее – не больше, чем приглашение на чашечку кофе. Но у меня в номере даже кофейника нет.

Зато кровать просто огромная.

Неужели я действительно собираюсь сделать это? Всего одна ночь. Я прекрасно понимаю, это не извиняет меня, не меняет сути вещей. Я стою в лифте с почти незнакомым мне мужчиной, я собираюсь провести с ним ночь в гостиничном номере. Ночь нелюбви, просто чтобы затушить ненормальный пожар, испепеляющий меня с того самого момента, когда я увидела Андре. Это ненормально. Я ненормальная.

Сейчас я – незнакомка, обернувшаяся вслед проезжающей мимо машине с открытым верхом, я потерявшаяся, слегка пьяная женщина в вечернем платье, бредущая по улицам Парижа, я проститутка, предлагающая себя за скромную сумму денег. Я ничего о себе не знаю. Оказывается, я способна на предательство, а мне казалось, что я – верный человек. Легко быть верной в пустыне, среди сухих кактусов и колючек «перекати-поле». Я стою, прислонившись к стенке лифта, и мои глаза неотрывно следят за Андре. В его глазах светится предвкушение, отложенное удовольствие от уже несомненной победы.

– У тебя дрожат руки, – говорит Андре, сжимая мои пальцы. Его ладони теплые и сухие, он берет мою вторую руку, она повисла плетью, у меня нет сил ее поднять. Андре складывает мои ладони вместе так, словно я молюсь. Он накрывает их руками и подносит к губам мои пальцы.

– Мне страшно, – отвечаю я.

– Почему? – в его голосе слышится удивление.

– Я совершаю ошибку, но не могу остановиться, – признаюсь я. – Мое тело не слушается меня.

Андре улыбается, отводит взгляд в сторону, и мне становится одиноко без его взгляда. Мне хочется раствориться в этом моменте, остаться в лифте, чтобы смотреть в этот темный мед бесконечно и чувствовать, как мои внутренние реки закипают. Но двери раскрываются, Андре отпускает мои руки и выходит в сумеречный коридор. Уже поздно, никого нет, даже горничные со своими грохочущими тележками давно растворились в небытии. Я делаю шаг вперед, и вдруг я чувствую, как Андре захватывает мои запястья и одним резким движением вытягивает меня в коридор.

От неожиданности я вскрикиваю, но Андре прижимает меня к стене коридора, раздвигает мои колени и встает так, что одна его нога оказывается между моими коленями. Андре поднимает мои запястья вверх так неожиданно и резко, что даже пугает. Нас могут увидеть, но ему, кажется, совершенно на это наплевать. Он прижимает меня к стене всем своим телом, я чувствую, как бьется его сердце в грудной клетке – так близко мы находимся. Его лицо – прямо напротив моего, но ресницы опущены, он смотрит на мои дрожащие губы.

– Потому что твое тело хочет принадлежать мне, – шепчет он, прикасаясь к моей щеке.

– А что же мне делать?! – восклицаю я почти в отчаянии. Его бедро сильно вжимается в мою промежность, он тихонько смеется.

– Все, что я захочу, – и он отпускает меня так быстро и неожиданно, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не упасть. Я опираюсь о стену, тяжело дышу. До моего номера – всего несколько шагов, но меня вдруг обжигает страх. Что я знаю об этом мужчине, кроме того, что он притягивает меня как магнит и что он режет людей, получая за это большие деньги? Будет лучше развернуться и убежать, как я поступила вчера в ресторане, но я нервно откашливаюсь и двигаюсь по коридору. Андре идет за мной. Он играет со мной в игру, правила которой мне неизвестны, и он не собирается их раскрывать. Я чувствую дискомфорт, вспоминая, каким крепким был его хват, когда Андре удерживал меня за запястья. Он сильнее, куда сильнее меня. Высокий, выше Сережи, он обладает атлетическим телосложением. В каждом его движении пружинистость, реакция, которой мне – девочке из кресла, с кружкой чая в одной руке и книжкой в другой – нечего противопоставить.

– Разве тебя никто не ждет дома? – спрашиваю я, но Андре только смеется. Я лихорадочно ищу магнитную карту от номера, и не могу найти. Может быть, я забыла ее в зале? Может, я вообще оставила ее в номере, когда выходила. Я ведь уже была не в себе, зацикленная на том, чтобы выкинуть Андре из головы. И вот – мы здесь, и он стоит прямо за моей спиной.

– Дай я попробую, – шепчет он, обхватывая меня за талию одной рукой. – Разведи руки в стороны, я быстрее найду.

– Что? – я вздрагиваю, но Андре настойчив. Мои руки разлетаются в стороны, я держу их так, позволяя ладоням Андре свободно скользить по моему телу. Он проверяет карманы на тренировочных брюках, там ничего нет. Он ведет ладони вверх, по бокам к моей груди. Там еще один кармашек, я совсем забыла про него. Его пальцы касаются ложбинки между грудей, и я судорожно вдыхаю. Андре с улыбкой победителя прикасается пальцами к моей груди. Я стараюсь дышать ровно, но это плохо получается, я знаю, что даже под майкой, под спортивным лифчиком моя грудь напряжена, соски набухли и отвердели так, что мне почти больно. Андре нежно проводит ладонью под грудью, прикасается большим пальцем к соску.

– Не поворачивайся, – строго бросает он как раз в тот момент, когда я хочу обернуться. Эта пытка сводит меня с ума, но я стою, чувствуя, как нарастает усталость в руках. Я мысленно цепляюсь за эту усталость, но даже ее не хватает, чтобы остановить горение бикфордова шнура – я распалена так, что взрыв может произойти в любой момент. Андре зажимает другой сосок между указательным и безымянным пальцем. Затем все обрывается, Андре отпускает меня, и я вижу, что в его руке моя магнитная карта. Я даже не заметила, когда он достал ее из нагрудного кармана. Так, наверное, действуют карманники, отвлекая внимание жертвы.

– Прошу! – церемонно раскланивается Андре, открывая передо мной дверь в мой же номер. Все происходящее – чистый пожар, завтра останется только пепел. Одна ночь. Всего одна ночь. Я же смогу пережить это? Чистый, первозданный секс. – О чем ты думаешь?

– Что? – переспрашиваю я, вздрагивая от звука закрывшейся за мной двери. Теперь все, что разделяет нас – это тонкие ненадежные покровы одежды.

– О чем ты думаешь?

– Что мне нужно принять душ.

– Нет, я хочу, чтобы ты пахла собой, – он качает головой, а мне хочется сжать посильнее бедра, так сильно мое тело реагирует на его слова. Я боюсь, что ноги меня не удержат. Я чувствую пульсацию моей крови, то, как напряжено все у меня между ног.

– Ты смотришь так, будто готовишься прыгнуть в пропасть.

– В каком-то смысле это так и есть, – улыбаюсь я. – Я думала, что было бы лучше, если бы мы остались незнакомцами. Или встретились просто на каком-нибудь перекрестке…

– Неподалеку от бульвара Монпарнас, – кивает Андре.

– И чтобы я никогда не узнала твоего имени, а ты моего.

– «Утром ранним растает последняя тень. Ну, давай же прощаться – рождается день», – бормочет Андре чуть слышно, делая шаг ко мне. Тишина, как кипящая плазма. Я невольно отшатываюсь под его серьезным взглядом, в котором только теперь замечаю жажду. Он приближается быстро и так же резко, как в коридоре, хватает меня за запястья. Его движения резкие, его лицо спокойно. Ему интересно, что я чувствую, он и актер и зритель, а кто тогда я в этом спектакле? Комнату заливает мягкий свет от уличных фонарей. Как глупо – я переживаю из-за того, что на кресле как попало разбросана моя одежда, бумаги, банки с витаминами. Теперь он знает, что я неряшлива, но ему, кажется, все равно. Ему интереснее наблюдать, как я пытаюсь вырваться. Результат моих усилий – он обхватывает меня, разворачивает и прижимает к себе. Все происходит в тотальном молчании. Одной рукой Андре прижимает меня к своей груди, другая вдруг резко и бесцеремонно проскальзывает за резинку тренировочных. Он кладет ладонь между моих ног, одновременно целует меня в шею, проводит языком вверх, до мочки уха. Мои ощущения раздваиваются, я чувствую нежность его поцелуя и твердость его пальцев. Они раздвигают мои половые губы, скользят по клитору, то усиливая давление, то уменьшая. Каждое прикосновение – вспышка.

– Раздвинь ноги, – приказывает он, и я послушно выполняю его приказ. Его пальцы скользят ниже, насколько позволяет длина его руки. Он засовывает пальцы мне внутрь, это движение он делает намеренно резко, и я вскрикиваю, но тут же замолкаю – его другая ладонь ложится мне на губы, не давая говорить.

– Тихо, тихо, моя птица, теперь я знаю, что ты за птица. Ты паришь над морями, у тебя большие крылья, ты – грациозная белая чайка над лазурным берегом Ниццы, – бормочет он, ослабляя давление ладони. – Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, и я сожалею.

– Сожалеешь? О чем? – спрашиваю я, но его манера меняется. Он вдруг резко разворачивает меня за плечи, запускает одну руку мне в волосы так, чтобы мое лицо оказалось запрокинутым перед ним. Его движения резки и даже грубы, но мне отчего-то нравится это. Он сильный и он хочет меня, это прорывается в каждом его движении. Он проводит пальцами по моим губам, затем, облизнув их, подносит к моему рту, ясно давая понять, чего желает от меня. Я раскрываю рот чуть шире и позволяю им скользнуть внутрь. Солоноватые на вкус, они по-хозяйски обшаривают весь рот, он двигает ими не сильно, но ритмично, и я невольно откликаюсь, принимаясь посасывать их в ответ.

– Умница. Тебе никогда не говорили, что ты похожа на молодую Монику Белуччи? Не отвечай, я знаю, – рассмеялся он. – У тебя рот занят. Поверь, это мне только нравится. У тебя такой же, как у нее, гордый разворот головы, выразительный взгляд. И твой непокорный подбородок. Плохая девочка, пустила незнакомого мужчину в свой номер. В свое тело. Мои пальцы в тебе, ты чувствуешь их? Кивни.

Я киваю, ошарашенная его не допускающим возражений тоном.

Тогда он вдруг обрывает эту странную чувственную пытку и отводит руки, но только для того, чтобы, стащить с меня майку, лифчик, оставляя лишь в тренировочных. Я невольно прикрываю груди ладонями, но Андре с силой разводит мои руки. Я так слаба, так открыта и уязвима.

– Я хочу смотреть, – говорит он тоном, не допускающим возражений. – У тебя такая красивая грудь, особенно сейчас, когда ты стоишь как потерянная. Не заставляй меня связывать тебя, потому что этого я хочу даже больше.

– Ты хочешь меня связать? – ахаю я, и щеки становятся пунцовыми.

– Я знаю, знаю, не пугайся, птица, – отмахивается он от меня. – Я не стану делать этого прямо сейчас. Может быть, в другой раз…. Сейчас сними с себя все. Можешь сделать это для меня?

Я вспыхиваю от его слов, и мне становится еще больше не по себе. Ничего этого со мной никогда раньше не происходило. Он сожалеет…о чем? Что он сделает мне больно? Он хочет этого, могу поклясться.

Странно, что и я этого хочу. Я быстро стягиваю тренировочные, но Андре останавливает меня.

– Не спеши, – просит он. – У нас в запасе вся ночь.

– Я никогда раньше не делала ничего подобного…

– Я знаю, но это потому, что никогда раньше я не трахал тебя, – кивает он как ни в чем не бывало и ловит меня в капкан своего темно-медового взгляда. Я все же тяну тренировочные вниз. Нет ни одного способа снять их с себя сексуально, но он, кажется, не этого ищет. Мое смущение, мои пылающие щеки – вот чего он хочет. Я – реквизит в его театре, вот что я такое. Он жадно смотрит, как я покорно стаскиваю вниз трусики и остаюсь перед ним совершенно обнаженной. Беззащитная птица в клетке, я стою перед полностью одетым мужчиной и хочу только одного, чтобы он овладел моим телом. Нет, не так. Чтоб он трахнул меня. Кажется, Париж сводит меня с ума.

* * *

Андре Робен, странный мужчина из моих снов, что ты задумал, чего ты хочешь от меня, и что означает это твое – «может быть, в другой раз». Не будет никакого другого раза, разве нет?

– Что ты чувствуешь сейчас? – спрашивает он, заставляя меня стоять перед ним голой посреди комнаты. Вдруг они тут ведут видеозапись? Шальная мысль заставляет меня внутренне сжаться, не оттого, что я всерьез опасаюсь этого, а от полнейшей непристойности происходящего.

– Я чувствую себя… выставленной на обозрение… – отвечаю я.

– И тебе это нравится? – интересуется он. – Я хотел бы трахнуть тебя на подоконнике, у открытого окна, на глазах у всего Парижа. И чтобы ты лежала на этом подоконнике с широко расставленными ногами.

– Нет! – восклицаю я, но сама картина тут же вспыхивает в моем мозгу.

– Я знаю, что нет, – смеется он. – Но может же мужчина мечтать.

– Одетый мужчина, – замечаю я.

– Это – мое преимущество, и мне пока не хочется его терять. Иди ко мне, я буду унижать тебя дальше, – легко улыбается он и усаживается в кресло, сбросив на пол все, что на нем навалено.

– Тебе нравится унижать женщин?

– Только так, чтоб они просили еще, – бросил он, похлопав ладонью по коленке. Я подошла к нему с видимой неохотой, с сопротивлением, которое, наверняка заводило его еще больше. – Садись.

– Как? – растерялась я. Андре протянул мне обе руки, я приняла их, и тогда он потянул меня к себе.

– Встань коленями на подлокотники. Ты сможешь? И опускайся на пятки. Представь, что ты – Амазонка, из-под которой исчезла ее лошадь.

– Я не уверена… – пробормотала я, но Андре помог мне взобраться. Я сидела выше него, в самой, наверное, неудобной позе на свете. Колени разведены в стороны так далеко друг от друга, что напряжение становится почти непереносимым именно между ног. Я раскрыта, моя грудь перед его лицом, мой живот, мой пупок, тонкая линия темных волос, уходящая в раскрытые и напряженные половые губы. Он прикасается ладонью к моей промежности, проводит пальцами вдоль всей ложбинки, от копчика до клитора.

– Не упади, птица, – просит он. – Твой клитор пульсирует. Чувствуешь? – и он прикладывает два пальца к моему клитору так, как врачи делают, чтобы проверить пульс на шейной вене. Ах да, я же совсем забыла, он же врач.

– Тебе неудобно.

– Очень, – кивая.

– Хорошо. Не кончишь быстро. Чего ты хочешь?

– Я… я не знаю.

– Подумай. Спроси свое тело. Спроси свои груди, смотри, какие они набухшие. Ты такая красивая, Даша, птица моя. Я буду трахать тебя долго, до самого утра, пока не исчезнут последние тени, чтобы ты потом ходила и с каждым шагом вспоминала обо мне. Чтобы тебе было больно ходить. Я хочу трахнуть тебя вот сюда тоже, – и он прикасается кончиками пальцев к моей заднице. Чувствовать его пальцы там – это выше моих сил. Я вскрикиваю, невольно склоняюсь вперед, пытаюсь удержать равновесие, но Андре хватает меня двумя руками за ягодицы, притягивает к себе. Я слетаю с подлокотников и оказываюсь целиком на его коленях.

– Расстегни мне брюки, – шепчет он, продолжая играть с моими грудями. – Слышишь, птица? Я собираюсь трахнуть тебя прямо сейчас. Ты будешь сверху.

Я с трудом разбираю слова, так сильно меня трясет. Перед моим мысленным взором уже мелькают картины, нарисованные им, и если бы прямо сейчас он приказал мне лечь на подоконник открытого окна и широко расставить ноги, я бы, наверное, это сделала. На глазах у всего Парижа. Его слова опьяняют, навязывают мне фантазии, которые теперь берут надо мной верх. Дрожащими руками я принимаюсь за его брюки, под тонкой тканью которых я уже вижу его «орудие». Андре приподнял бедра, чтобы облегчить мне работу. Вместе с брюками я стащила простые белые трусы от Hugo, и ахнула, увидев большой, твердый, как камень, направленный прямо на меня член.

– Ты принадлежишь ему и мне, птица, – улыбнулся Андре. – Скажи, что это так.

– Это так, – призналась я, стягивая одежду с его длинных ног. Я так и не отрывала взгляда от его члена, и от этого Андре возбуждался еще сильнее. Его губы изгибались в напряжении, он протянул ко мне руки.

– Не заставляй меня ждать, – строго сказал он, и я тут же, покорная девочка, протянула ему ладони, взобралась к нему на колени, склонилась, целуя его в губы, раскрывая его жадному языку свой рот. Я не видела, но знала, что произойдет сейчас. Я знала за секунду до того, как это произошло на самом деле, что его сильные, властные руки возьмут меня за ягодицы и одним резким движением насадят на большой член. Его поцелуй оборвет мой крик, вберет его в себя, и он нанесет мне первый удар, второй, третий, заставляя меня кричать от боли и целовать его в губы одновременно.

– Мне больно… – шепчу я, не в силах справиться со слезами, заполнившими глаза.

– Терпи, птица, помогай мне. Мне так это нравится! – выдыхает Андре, вбиваясь в меня еще глубже. Его руки на моих бедрах, он управляет моим телом, заставляя его изгибаться в такт ударам. Он обнимает меня, прижимая к себе, я кладу голову ему на грудь, но все мои чувства, мое сознание – там, внизу, внутри меня. Мною овладевают ритмично и безжалостно. Андре целует меня в губы, слизывает слезы со щек, его пальцы ласкают мои соски, нежно сжимая грудь.

– Что ты чувствуешь? – спрашиваю я, и Андре смеется. Мне уже не больно, меня распирает изнутри, и мое податливое тело с каждым ударом раскрывается все больше, позволяя заполнить себя целиком.

– Ты такая тугая, невероятная, моя Амазонка, – шепчет он, и мне странным образом хочется, чтобы эта сумасшедшая поездка не кончалась.

– Ты говоришь это всем? – спрашиваю я, и получаю разрушительный удар членом. Я смеюсь, но только вдруг Андре слегка разворачивает меня и просовывает руку туда, вниз. Я чувствую, как он прикасается к собственному члену, к чувствительной плоти моих половых губок, словно желая полнее прочувствовать, как именно его член пронзает меня и чуть ослабляет напор. Затем его пальцы находят мой клитор, он принимается очерчивать нежные, настойчивые круги по сочащейся от перевозбуждения плоти, и я судорожно вздыхаю. У меня почти нет сил. То, что происходит со мной, восхитительно, ошеломительно. Андре что-то говорит, но я его почти не слышу.

– Такое податливое тело. Ты создана, чтобы тебя трахать, ты не понимаешь этого? – он снова смеется, глядя на меня. Я растеряна, волосы спутались и прилипли к лицу. Я не здесь, я там, внизу, следую за круговыми движениями его пальцев, за размашистыми, с оттягом, ударами его члена. Как это возможно? Я, кажется, совершенно сошла с ума. Я целую его в шею, в плечо, прикасаюсь губами, языком к его соску. Я хочу почувствовать его руки на своей груди, хочу, чтобы он никогда не останавливался, не покидал моего тела, не хочу, чтобы эта ночь кончалась. Я бы осталась здесь, безумная, развратная незнакомка, сидящая на его члене. Кажется, я кричу и не могу остановиться. Андре приподнимается и прижимает меня к себе, держит за волосы, закрывает мне рот поцелуем. Это умно – вокруг же люди. Я не здесь, мои глаза закрыты, мое тело совершает ритмические движения.

Я необузданная и первобытная, мои бедра раскачиваются, вперед – назад, вперед – назад. Я вцепляюсь руками в плечи Андре, чтобы удержаться. Что он делает с моим клитором, как он играет с ним, как скрипач-виртуоз!

– Держись, птица! – смеется он. – Мы уже близко.

– К чему? – спрашиваю я, открывая глаза. Но мое тело отвечает на этот глупый вопрос вместо него. Я смотрю в широко открытые, горящие огнем глаза – Андре пожирает меня взглядом, и я не могу оторваться от него. Это начинается снизу, изнутри, оттуда, где его член орудует немилосердно, где его пальцы играют с моим набухшим бутоном, и поднимается выше, распространяя сладкое предвкушение по всему телу. Андре то замедляется, то ускоряется, то вовсе останавливается, заставляя меня стонать и умолять о чем-то, понятном только ему.

– Сейчас, да, – шепчет он, и горячий взрыв сотрясает мое тело. Я оказываюсь в цветном калейдоскопе чувств и ощущений. Ладонь Андре прижимается плотно к моей промежности, чтобы осязать, как мое тело сотрясает оргазм такой силы, о которой я никогда не подозревала. Я чувствую, как его член непроизвольно сокращается во мне, и от этого ощущения обостряются во много раз. Я кричу и откидываюсь назад. Если бы не рука Андре, я бы, наверное, упала на пол. Яркие волны оргазма летят как стрелы, запущенные невидимыми лучниками, через каждую клетку моего тела. И я раскрыта, рассекречена, я больше – не тайна, я только женщина, дрожащая и влажная, без сил, залитая собственным соком и спермой. Я упала Андре на грудь и закрыла глаза.

– Эй, не спи! – звонко рассмеялся он. – Мы с тобой только начали, птица.

Я простонала что-то в ответ и еще уютнее свернулась калачиком. Тело Андре пахло восхитительно теперь, когда все перемешалось – пот, страсть, легкий аромат его туалетной воды. Я могла бы вдыхать этот запах вечно. Уставшая, я с изумлением заметила, как мое тело незамедлительно отреагировало на слова Андре. Мое тело зазвенело от восторга при мысли, что им снова жестоко овладеют. Он же обещал, что мне будет больно ходить. Почему же я глупо улыбаюсь при мысли об этом?

– Мне нужно в туалет, – бормочу я, больше в поисках короткой паузы.

– Иди, – кивает он. Я встаю и тут же ойкаю. Тело ватное, непривычное, мышцы ослабели от пережитого оргазма, и идти прямо – оказывается, целая наука. Андре смотрит и смеется.

Тут я замечаю, что мой телефон помигивает. Пришло сообщение. Я вздрагиваю и бледнею, осторожно оглядываясь – Андре пристально смотрит на меня. Непослушными руками я беру телефон, открываю сообщение от Сережи.

«Люблю тебя. Не обращай внимания на ерунду, ладно? Скучаю»

– Что там? – спрашивает Андре вежливым, равнодушным тоном. Я собираюсь нацепить футболку, но он запрещает мне это делать.

– Я хочу, чтобы ты всегда была голой рядом со мной, – говорит он, и я леденею от слова «всегда». Мы, кажется, говорили об одной ночи.

– Всегда?

– Пока ты в моей постели, конечно, – пожимает плечами Андре. – Или ты хочешь ее покинуть?

И я имела глупость думать, что это будет всего одна ночь? Кто знает, на что еще ты способна, тихая девочка Даша Синица. Птица-чайка. Я стираю сообщение от Сережи. Отвечу ему потом, когда… все будет кончено. Завтра. Послезавтра. Я не знаю, я больше ни в чем не уверена. Кроме одной вещи.

– Покинуть твою постель? Ни за что на свете, – отвечаю я и отбрасываю футболку в сторону.

Конец первой книги

Сноски

1

Герой одноименного фильма, маньяк-убийца, расчленяющий трупы.

2

Truth or Dare (англ) – «правда или фант», популярная игра, состоящая из вопросов, на которые можно ответить правдиво, а можно отказаться отвечать, выполнив желание (фант) того, кто задал вопрос.

Content

Алиса Клевер
Полночь по парижскому времени
Книга первая
«Амазонка»

Сноски