Татьяна Осипцова

Сметенные ураганом

© Т. Осипцова, 2014

© ОЛМА Медиа Групп, 2014

Глава 1

Нашарив рукой назойливо дребезжащий будильник, Света вдавила кнопку, перевернулась на другой бок, но тут же распахнула глаза, вскочила с постели и отдернула штору. Метеорологи не обманули: за окном весело светило солнце, обещая теплый по-летнему день.

Улыбаясь неизвестно чему, она побежала ставить чайник, сорвав по пути на кухню листок календаря с красной датой: 1 мая 1987 года.

Спустя полчаса, умывшись и позавтракав, Света стояла перед распахнутым шкафом. Переворошив весь свой гардероб, остановила выбор на короткой белой юбке в складку, всегда притягивающей мужские взгляды к ее стройным ногам, и белой футболке тонкого трикотажа с серебристой загогулиной на груди. Футболка, предмет особой гордости, переделанная собственными руками из обычной, с глухим воротом – имела сзади V-образный вырез почти до талии, соскользнуть с плеч ей не позволяла лишь завязанная на бантик тесемка. И когда легкой танцующей походкой, высоко подняв светловолосую головку, Света шла в этой футболке по Невскому – десятки парней и мужчин провожали ее восхищенными взглядами, она чувствовала это даже затылком.

Одевшись, Света достала косметичку, немного подкрасила ресницы и тронула губы блеском, который с трудом урвала в магазине польской косметики. При этом мысленно ворчала: «Все умные стали. В начале месяца прилавки пустые, в торговом зале три человека, зато в конце, когда дефицит выбрасывают, очередь в „Ванду" со Староневского начинается». Покончив с макияжем, прошлась щеткой по волосам, чуть взлохматила их руками, придавая вид легкой небрежности, и закрепила эффект польским же лаком. Тряхнула головой, проверяя – держится. Она покрутилась у зеркала и даже вывернула голову, чтобы полюбоваться вырезом на спине, а затем замерла, придирчиво оценивая свое отражение. Из зеркала смотрела девушка чуть выше среднего роста. Слегка вьющиеся волосы отливали золотом и пышной волной ложились на плечи. Необычные для блондинки, широко распахнутые карие глаза в обрамлении длинных ресниц казались особенно яркими, как и темные изогнутые дугой брови, и притягивали взгляд каждого, кто бы ни посмотрел на нее. Короткий прямой носик, яркие пухлые, четко очерченные губки. Света приблизилась к зеркалу, улыбнулась сама себе – на щеках появились соблазнительные ямочки – чмокнула воздух и негромко сказала вслух: «Красотка!»

Только что проснувшаяся младшая сестра с откровенной завистью наблюдала со своего дивана за ее приготовлениями.

– Как бы я хотела поехать с тобой! Там, наверное, красиво, на этой государственной даче.

– Мала еще по госдачам разъезжать, пигалица, – бросила через плечо Светка. – Там всем парням не меньше двадцати двух, а тебе еще четырнадцати нет, нужна ты им!

– Меня Гена Смирнов в кино пригласил, а ему, между прочим, восемнадцать.

– Генка Смирнов – тоже мне, кавалер! Рохля очкастая.

В комнату заглянула Ольга Петровна.

– Мам, ты в курсе, что у Соньки поклонник завелся?

– Гена? Он хороший мальчик, пусть встречаются. – Ольга Петровна окинула взглядом старшую дочь. – Надень лифчик – все просвечивает.

– Не надену! С таким вырезом на спине? Ни за что!

– Неприлично, когда соски торчат.

Света расправила плечи, продолжая любоваться на себя в зеркале, и ответила самодовольно:

– Пусть бюстгальтеры носят те, кто без них ходить не может, а у меня идеальная грудь.

– И поэтому ты выставляешь ее напоказ?

– Мам, не нуди! Это вполне приличная футболка. Я же не одеваюсь, как Ленка-шалава, у которой вечно все наружу.

– Еще не хватало! Света, отпускаю тебя с ночевкой скрепя сердце, смотри там у меня! Если б не Маня – ни за что бы не отпустила. В твоем возрасте девушка должна быть особенно осторожной.

Светка закатила глаза, вздыхая.

– Брюки прихвати, все-таки за город едешь, – продолжала наставлять мать.

– Еще скажи – треники натянуть и резиновые сапоги напялить. Мам, я не на наше болото в Пупышево собираюсь, а в Солнечное, на госдачу. Там в доме вообще паровое отопление, а на участке бетонные дорожки и газоны, и даже комаров не бывает. Все, мамочка, я побежала, Манька со Славкой ждут.

Она чмокнула мать в щеку, подмигнула сестре и, прихватив белую сумочку, выпорхнула из квартиры.

Маня была единственной Светкиной подругой. Когда к началу седьмого класса, будто по мановению волшебной палочки, из худой длинноногой девчонки Света превратилась в стройную красавицу с тонкой талией, аппетитной попкой и высокой грудью, мальчишки из их класса, да и парни постарше стали увиваться вокруг нее и оказывать разнообразные знаки внимания. С ростом числа поклонников количество испытывающих к Светке симпатию девушек стремительно уменьшалось, и к шестнадцати годам ни одна из них, кроме Маньки Ганелиной по прозвищу Манюня, не желала знаться со Светкой Харитоновой.

Манюне, низкорослой и плоской невзрачной худышке с мелкими чертами лица, никто не давал ее восемнадцати лет. Они со Светкой были на год старше одноклассников, однако по разным причинам. Машу Ганелину родители побоялись отдать в школу вместе со сверстниками – уж слишком слабенькой и болезненной была их дочка, а Светка просидела два года в седьмом классе. Ольга Петровна посчитала, что дочь проворонила учебу, мечтая о мальчишках, и в семье взялись за второгодницу всерьез: глаз не спускали, проверяли уроки, до конца девятого класса разрешали выходить из дома только в сопровождении Манюни или Соньки, младшей сестры. Лишь когда впереди замаячил аттестат зрелости, мать немного ослабила контроль, и Света стала бегать на свидания.

Она с удовольствием флиртовала, ходила с парнями в кино, иногда в театры, кое с кем даже целовалась, но больших вольностей не позволяла, хотя завистницы-одноклассницы наверняка приписывали ей все смертные грехи. С виду легкомысленная, Светка никогда не теряла головы и умела вовремя вывернуться из объятий, причем делала это так, что кавалер не обижался. Мысль о том, что постель можно разделить только с любимым мужчиной после того, как выйдешь за него замуж, твердо засела в мозгу. И вовсе не из-за нравоучений, на которые мать никогда не скупилась. Света видела, что двадцатилетняя Ирина из квартиры напротив одна воспитывает трехлетнего сына, а замужем никогда не была. Или Ленка-шалава из их же подъезда. Она ненамного старше Светы, но уже не первый год о ней сплетничают во дворе. Соседи говорят, Ленка настоящая проститутка. А все потому, что отдалась первому встречному, а потом уж и второй появился, и третий, и так далее.

Многих удивляла дружба столь разных девчонок: яркой кокетки Светки, увлекавшейся танцами и пением, учившейся с пятого на десятое и за всю свою жизнь не прочитавшей до конца ни одной книги – и тихой стеснительной отличницы Манюни, любительницы поэзии и классической музыки.

Маня Светочку обожала, восторгалась ее красотой и находила в ней душевные качества, которых никто больше не замечал. Она была склонна преувеличивать в подруге хорошее и не видеть плохого, например, ее высокого самомнения и неприязненного отношения ко многим одноклассникам. Отличница и преданная подруга Маня помогала учиться, всегда давала списывать, а Светка принимала помощь как нечто само собой разумеющееся и сознавала, что на фоне невзрачной очкастой Манюни выглядит потрясающей красавицей.

Но главной причины дружбы девушек не знал никто. У Маши Ганелиной был брат Вячеслав, курсант высшего артиллерийского училища, а у брата имелся друг детства и сокурсник Миша Улицкий, высокий блондин с мечтательными серыми глазами. Два года назад, впервые заглянув в эти глаза, Света поняла: пропала! Михаил смотрел так внимательно, ласково… Ей казалось, никто никогда на нее так не смотрел.

Не часто Манькин брат-курсант появлялся дома, а в сопровождении друга еще реже, но Светка старалась не пропустить редкие встречи. Она торчала в квартире Ганелиных почти ежедневно, и в ее пестрящем тройками табеле появились твердые четверки. В этом доме к ней относились как к своей. Отец Мани и Славы, офицер-артиллерист, погиб семь лет назад, исполняя интернациональный долг, а полтора года спустя умерла от скоротечного рака и мать. С тех пор они жили с теткой, сестрой отца. В артиллерийское училище племянник поступил вопреки желанию Полины Григорьевны, и теперь до получения звания лейтенанта ему осталось всего ничего.

В последнее время Славка не раз намекал Свете, что давно уже по ней сохнет и не стерпит разлуки, если его направят служить в какую-нибудь дальнюю часть. Но она лишь смеялась в ответ:

– Ты представляешь меня в роли офицерской жены, всю жизнь мотающейся по гарнизонам и не имеющей своего угла? А я не представляю!

– Так что ж ты всем головы морочишь? – не понимал Слава, имея в виду не только себя, но и нескольких товарищей по училищу, тоже павших жертвами Светкиных карих глаз.

– Люблю мужчин в форме, и курсанты танцуют хорошо, – беззаботно пожимала она плечами. – Но это вовсе не значит, что за кого-то из них стоит выходить замуж. Танцы не главное…

– А что для тебя главное?

В ответ она молчала и только улыбалась загадочно.

С Мишей она таких разговоров не вела. Потому что именно его Света видела своим будущим мужем, несмотря на то, что он тоже скоро станет офицером. Во-первых, в Мише не было ничего солдафонского, ни во внешности, ни в манерах. Во-вторых, он необыкновенно умен. В-третьих – он сын второго секретаря Ленинградского обкома КПСС, и это не самое маловажное обстоятельство. Наверняка его не ушлют из родного города, оставят служить здесь, а может и в Академию продвинут. Потом, глядишь, диссертация на какую-нибудь военную тему – и карьера обеспечена… А главное – Света готова была променять на него всех своих кавалеров, так она любила эти светло-серые глаза, этот чуть вздернутый нос, эту ямочку на подбородке.

Свете казалось, что Михаил относится к ней не так, как остальные мальчики. На дискотеках он не бежал наперерез другим в надежде пригласить на танец, но танцевал с ней чаще всех. Не пытался поцеловать украдкой и даже не приглашал на свидания, но когда они несколько раз случайно встречались на улице, всегда провожал до дома. Был неизменно вежлив, но по его глазам Света видела, что очень ему нравится. «Просто Миша не хочет быть навязчивым, он очень хорошо воспитан и выдержан, не то что остальные с их казарменными шуточками, – думала она. – Но когда он танцует со мной, у меня сердце готово выпрыгнуть от восторга, и я верю, он испытывает то же самое».

За два года Света с Маней не пропустили ни одного вечера в училище и часто проводили время в компании Славкиных друзей-курсантов. Славка считался верным Светиным рыцарем, однако это не давало ему никаких преимуществ. Она дарила своим вниманием всех ребят по очереди. Особенно ей нравилось пускать в ход свои чары, если кто-то из парней приводил с собой девушку. Светлана знала, стоит приложить немного усилий, и она отобьет любого у его девчонки. Несколько отрепетированных взглядов «в угол, на нос, на предмет», как учила бабушка Ксеня, разговор полунамеками во время танца – и «предмет» опять у ее ног! Лешка, Кирилл, Антон и Димка были ей безразличны, но она держала кавалеров на длинном поводке, время от времени укорачивая его, приближая к себе, чтобы не забывали. И каждому оставляла маленькую надежду: может быть, когда-нибудь…

Со временем, уверившись в своей власти, Света покончила с этими играми, и в компании появились еще девушки. Дылда Ольга считалась подругой Лешки, Кирилл приводил кругленькую коротышку Любку, Антон с Димкой ухаживали за рыжими сестрами Иркой и Ленкой. Света этих девчонок как серьезных соперниц не воспринимала, смотрела на них несколько свысока и была уверена, что они ей завидуют. Ведь Миша – самый лучший, самый красивый, самый умный в их компании. Он пока не объяснился в любви, но она ведь чувствует и по глазам видит. И танцует Миша чаще всего с ней. Иногда Манюню приглашает – из вежливости, потому что они раньше жили в одной коммуналке и Миша с детства ее опекал. Когда Славкина мама купила детям абонементы в филармонию, чтобы духовно развивались, а Славка сходил один раз и заявил, что больше не пойдет, – Миша согласился сопровождать Маньку вместо друга. С тех пор они вместе и таскаются, то в филармонию, то в Мариинку. Света как-то тоже с ними сходила, на «Бориса Годунова» – еле-еле высидела! Миша с Манькой как уставились на сцену, так и замерли, а она со скуки помирала, не понимая, как такая музыка может нравиться. И даже в антракте не удалось с Мишей поболтать, они с Маней все про этого Мусоргского говорили, про новые интерпретации каких-то там его картинок, а Света молчала с умным видом. А в последний год они еще поэтические сборища стали посещать. Манюня и Свету приглашала – только она отказалась наотрез.

Всей компанией ребята ходили в походы, в кино, гуляли по городу. Несколько раз Миша приглашал друзей на государственную дачу, которую занимала семья Улицких.

Вот и на прошлой неделе, встретившись случайно – а она подозревала, что не случайно, – недалеко от Светкиного дома, Миша спросил, лаская ее взглядом серых глаз:

– Ты приедешь ко мне на день рождения, на дачу? Будут все наши и мои родители. Светик, мне бы очень хотелось, чтобы ты приехала. Возможно, это последний мой праздник в кругу семьи и друзей. Через полтора месяца мы получим звание, и еще неизвестно, куда меня направят.

«Надеюсь, не дальше Ленинградской области, – мелькнуло у Светы в голове. – Павел Петрович Улицкий не допустит, чтобы жена страдала от разлуки с единственным сыном, который для нее свет в окошке».

А вслух ответила:

– Конечно, Мишенька, я приеду. И мы с тобой потанцуем? Ты так здорово танцуешь – лучше всех!

– Ну, до тебя мне далеко. Зря ты забросила бальные танцы.

Она пожала плечами:

– Может, и зря. Но в этом деле главное – хороший партнер, а мне все не попадалось такого. Некоторые девчонки на занятиях друг с другом танцевали, но это уж вообще… Вот если бы ты был моим партнером… С тобой я готова танцевать всю жизнь!

Это было завуалированным признанием, она надеялась – он поймет, и ей показалось, что взгляд серых глаз изменился. Конечно же, он понял.

– Светочка, я тоже был бы рад танцевать с тобой как можно чаще. Только скоро… – Миша умолк.

«Он хочет сказать, что, возможно, уедет, и мы не увидимся больше. А если и вправду уедет? Тогда я поеду с ним. Плевать куда – лишь бы с ним вместе! Ну что ты умолк, Мишенька, – мысленно торопила она его. – Скажи, что любишь меня, боишься разлуки и не хочешь расставаться».

– Света, я должен тебе сказать…

«Ты должен сказать, что любишь меня. Ну, говори же!»

– …Нет, потом, когда приедешь к нам на дачу.

На прощанье он поцеловал ее в щеку.

Опять в щеку, расстроилась Светка. Парень, которого любит, – чуть ли не единственный, с кем она не целовалась по-настоящему. Ничего, еще нацелуется. Миша собирается сказать ей что-то важное на своем дне рождения. Конечно, он скажет именно то, что ей больше всего хочется услышать. Скажет всерьез, в присутствии своих родителей, и предложит выйти за него замуж. Но, кажется, такие предложения надо делать в присутствии родителей невесты?.. Ерунда. Это в книжках так, а в жизни… В жизни его родители намного важнее, чем ее. Ее папа и мама простые инженеры. А Мишины… Конечно, он не может сделать такой важный в жизни шаг, не поставив их в известность. И наверняка Улицкие с радостью примут Свету в свою семью. Яна Витальевна, Мишина мама, женщина болезненная и хрупкая, всегда относилась к ней приветливо, а солидный Павел Петрович частенько отпускал старомодно-галантные комплименты, трепал по плечику, называл нежным цветком, способным украсить любое общество.

Всю дорогу в электричке, пропуская мимо ушей болтовню Славки, Света мечтала о том, что произойдет сегодня или завтра. Лучше бы Миша объяснился ей в любви и объявил родителям о своих намерениях сразу. Тогда с сегодняшнего дня она будет самой счастливой девушкой на свете и почти полноправным членом семьи Улицких.

– Скоро случится что-то очень важное… – шепнула ей на ухо подруга.

– Что? – вынырнула Светка в реальность.

– Скоро ты что-то узнаешь… И очень удивишься, – повторила Манюня, улыбаясь немного смущенно.

«А ты-то как удивишься, когда Мишенька объявит, что мы с ним поженимся, – ухмыльнулась про себя Света. – Ведь ты знаешь его чуть не с песочницы, вы сто лет дружите, и он относится к тебе, как к сестренке. С кем ты будешь обсуждать стихи, прочитанные книги, прослушанные в филармонии концерты, когда я выйду за Мишу? Ладно, подружка, оставлю тебе эту привилегию. Когда я стану носить фамилию Улицкая, то буду хороша одним этим, и мне уже не надо будет разыгрывать интеллектуалку перед парнями».

Эта роль давалась Светлане с трудом. Начитанная подруга то и дело подсовывала ей книги. С прозой Светка еще туда-сюда справлялась – заглянет в начало, в середину и в конец, поймет, как зовут основных героев, захлопнет книжку, а после спросит у Манюни, в чем там вообще было дело. Но с поэзией… Короткие строчки-лесенки не читались вообще, а если страница и одолевалась, то смысла она все равно не понимала. Подтекст, музыка стиха, метафоры и красота слога – это было недоступно ее разуму. Поэтому, завидев в руках у подруги среди принесенных книг очередной сборник стихотворений, Светка кривилась:

– Опять мандельштамы тягомотные? Забирай обратно, даже смотреть не буду.

– Зря ты так, Светочка… Миша очень хвалил эту книжку.

– Вот и читай сама, если он хвалил.

– Я уже прочитала. Мне бы хотелось услышать твое мнение.

– Мое? Нет у меня никакого мнения ни про какие стихи!

– Но ведь тебе понравилась любовная лирика Маяковского, помнишь, я тебе читала?

– Когда ты вслух читала – да, понравилось. А стала сама – не могу, строчки разъезжаются. Дай лучше чего-нибудь про любовь, нормальными словами, и покороче.

Дачу Улицких отделяла от Финского залива лишь стометровая полоска дюн да редкие сосны, убегающие вдаль золотистыми столбами. В теплом весеннем воздухе ощущались нотки хвои и водорослей, пригретых солнцем у кромки воды.

Именинник встретил друзей у ворот. Света вручила ему доставшийся маме по розыгрышу в обществе книголюбов роман Валентина Пикуля, Маня подарила альбом репродукций Русского музея.

В ожидании праздничного обеда гости разбрелись по огромному участку, кто-то играл в бадминтон, Славка с Димкой резались в настольный теннис.

Света стояла рядом с Мишей и Манюней, машинально следила глазами за целлулоидным мячиком и мечтала, чтобы Манька догадалась оставить их с Мишей наедине. Она уже собиралась незаметно подмигнуть подруге и кивнуть головой в сторону – мол, отойди, дай нам поговорить – когда на открытой террасе появился Павел Петрович в сопровождении молодого мужчины лет тридцати.

Высокий и широкоплечий неизвестный гость невольно привлек Светино внимание. Его волнистые темно-русые волосы выглядели так, будто он только что из парикмахерской. Холеные усы над четко очерченным ртом и синие глаза на смуглом, не по-питерски загорелом лице тоже производили впечатление. Серый костюм сидел отлично, голубоватый галстук оттенял белизну рубашки. Заметив, что Светлана смотрит на него, незнакомец одним взглядом охватил всю ее фигурку в короткой белой юбочке и футболке со смелым вырезом, прищурился оценивающе, будто мысленно раздевая ее, улыбнулся и слегка кивнул. Она поежилась под этим откровенным взглядом, отвернулась и шепотом спросила у Миши:

– Кто это?

– Манин протеже. Юрий…

– Шереметьев, – подсказала Маня. – И вовсе он не мой протеже, а тети Поли, сын какой-то дальней родственницы. Она давно умерла, я ее в глаза не видела. Этот Юра объявился у нас совсем недавно. Он будто бы от семьи откололся, ни с кем из близкой родни не общается. Кажется, из-за того, что с отцом поссорился – тот капитан первого ранга в отставке. Его я тоже никогда не знала, тетя Поля рассказывала. Отец хотел, чтобы сын училище Фрунзе окончил, а Юрий то ли бросил после второго курса, то ли его отчислили… После он окончил торговый институт.

– Так он торга-аш? – презрительно протянула Света.

– Директор ресторана, – поправила Маня. – Случайно узнал от тети, что мы знакомы с Улицкими, и попросил представить его Павлу Петровичу. Сказал, есть какое-то интересное предложение.

Раскатистый голос хозяина дачи прогудел совсем рядом:

– Жаль, что Степан Тихонович не приехал. Но завтра он будет обязательно. Может, переночуете у нас, Юрий Алексеевич? Места хватит.

– Благодарю, Павел Петрович. У меня дача недалеко, там переночую, – ответил низкий бархатный баритон.

– Но на обед вы останетесь? А еще лучше – на ужин. Обещаю вкуснейшие шашлыки. У нас сегодня весело, молодежь обязательно танцы затеет. – Мишин отец подвел гостя к ребятам. – Вот она, наша смена… С Михаилом, моим сынком, вы уже знакомы? Манечку вам представлять не надо… А это Светик-семицветик, Манина подружка, друг этого дома и яркое украшение любой компании. Она и попеть, и потанцевать мастерица – молодец девчонка! Светочка, знакомься, это Юрий Алексеевич Шереметьев.

Света подала руку и кивнула, сосредоточив взгляд на холеных усах, в глаза нахалу смотреть не хотелось. Неожиданно Шереметьев склонился и поцеловал протянутую руку. Света вздрогнула, по спине отчего-то пробежали мурашки.

– Очень приятно. – Он выпрямился и все-таки поймал ее взгляд. Затем обернулся к хозяину. – Спасибо за приглашение, Павел Петрович, я с радостью его принимаю. Давно не проводил время среди молодежи.

Улицкий отошел, а гость оглядел примолкшую троицу.

– Ну, что интересненького расскажете?

– В кустах сирени живет настоящий ежик, хотите посмотреть? – брякнула Маня.

Это прозвучало так по-детски, что Светка чуть не покрутила пальцем у виска.

– Хочу, – улыбнулся Шереметьев, показывая ряд крупных белых зубов. – Всю жизнь мечтал увидеть живого ежа.

Он подхватил Маню под руку, и та повлекла его в сторону зарослей сирени.

– Аура, – прошипела тихонько Светка.

Миша мельком взглянул на нее и покачал головой.

– Ну, надо же как-то развлекать гостя. Неудобно бросать человека в незнакомой компании.

Уцепившись за Мишин локоть, Света нарочно шла нога за ногу, стараясь подальше отстать от парочки, разыскивающей гипотетического ежа.

– Миш, ты ничего не хочешь мне сказать? – начала она, глядя на него влюбленными глазами.

– Да, Света, я должен кое-что тебе сказать, но не сейчас…

– А когда? Мы же сейчас одни. Скажи, Мишенька…

– Потом, после обеда. Встретимся в саду, у фонтанчика за беседкой.

– Хорошо, договорились, – обрадовалась Света. – И там ты все мне скажешь?

– Да, – кивнул Михаил, отводя взгляд. – Смотри, они и правда что-то нашли.

– Миша, Света, идите сюда! – звала своим слабеньким голоском Манюня из кустов.

Шереметьев присел на корточки и тыкал прутиком в колючий комок, чтобы заставить ежика раскрыться и показать мордочку. Это ему не удавалось.

Из беседки послышались звуки гитары. Оставив в покое ежа, все двинулись туда.

Будущие офицеры пели песню из «Белорусского вокзала»: «А значит, нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим…»

Миша с Маней присели на скамейку и подхватили. Шереметьев и Света остались у входа.

Хорошая песня. Сколько раз Светка фильм смотрела – всегда мороз по коже. Но сегодня она предпочла бы услышать что-нибудь повеселее. Ведь не девятое мая, в конце-то концов! Вот кончат петь, и она затянет «Арлекино» или «Миллион алых роз»… Говорят, у нее не хуже Пугачевой получается.

Отложив гитару, Слава встал и переглянулся с товарищами.

– Говорить?

– Говори.

– Ребята! Вернее, девушки! Мы должны сообщить вам, что подали заявление, чтобы нас отправили исполнять интернациональный долг. Мы, все шестеро, подписались под этим заявлением. И поэтому, как только закончим училище…

Света еще не переключилась с выбора песни и не сразу сообразила, отчего замерли лица у девушек, а в глазах у Мани стоят слезы гордости и восторга.

– … Это я предложил. Вы знаете, у меня отец погиб там в 80-м. Я давно знал, что буду туда проситься, а ребята решили со мной.

«Так ведь отец Славки и Мани в Афганистане погиб, – дошло, наконец, до Светки. – Это он в Афган попросился? Сам? Идиот! Да еще ребят за собой тащит…»

– Дурацкий поступок, – пробормотал Шереметьев себе под нос, однако его услышали.

– Что?.. – нахмурился Ганелин.

Вслед за ним все уставились на незнакомца.

– Это Юрий Алексеевич Шереметьев, гость моего отца, – поторопился объяснить друзьям Миша. – Юрий Алексеевич, вы хотели что-то сказать?

Шереметьев помедлил, обвел взглядом компанию и остановился на дальнем родственнике.

– Я хотел сказать, Вячеслав, что только юность способна на проявления такого бессмысленного героизма, – начал он. – Насколько мне известно, ваш отец не шел в Афган добровольцем, в соответствии с присягой он отправился туда, куда его послали. Ну а вы-то зачем сами в пекло лезете? Слава штурмовавших дворец Амина покоя не дает?.. Так к вашему сведению, каждый десятый из них погиб, а остальные получили ранения разной степени тяжести. За без малого восемь лет войны мы потеряли погибшими почти четырнадцать тысяч человек, раненые исчисляются десятками тысяч. Как вам такая статистика?.. Вы мечтаете стать инвалидами или попасть на тот свет поскорее?..

– Откуда вам это известно? – сведя черные брови к переносице, подозрительно поинтересовался Кирилл.

– Я слушаю радио, – снисходительно ответил Шереметьев, доставая сигарету из пачки.

Закурив, он небрежно прислонился к столбику у входа беседки и, слегка скривив рот в усмешке, взирал на молодежь.

– По радио такого не говорили, – покачал головой Кирилл. – Вы слушаете вражеские голоса?

– Ну, для кого-то вражеские, а кто-то называет это голосом свободы и демократии. Кажется, в нашей стране тоже началась эра демократии и свободы слова, или я не прав?

– Вы – не патриот своей родины! – возмутился Кирилл.

– Да вы просто трус! – сжал кулаки Слава. – Небось, и в армии не служили!

Шереметьев оставался невозмутимым. Казалось, оскорбления его ничуть не задели.

– Я провел два года в стенах закрытого военного учебного заведения, мне это зачлось вместо службы в Вооруженных силах. А что до патриотизма, – Юрий хмыкнул и процитировал: – «Если завтра война, если завтра в поход…» Я буду воевать, но только за свою страну, а не за мусульманских дикарей, которые не могут поделить плантации мака.

– Афганский народ попросил ввести войска, и мы обязаны исполнить…

– …Свой интернациональный долг? – закончил за Кирилла Шереметьев. – Как же вам головы задурили! Вы слишком молоды и не понимали ничего, когда вся эта заваруха начиналась. Так я вам объясню. Как раз восемь лет назад в Афганистане свершилась Апрельская революция. К власти пришли прогрессивные и, с нашей точки зрения, просоветски настроенные силы, которые тут же принялись проводить радикальные реформы, в том числе секуляризацию – то есть духовные законы в мусульманской стране решили заменить светскими. Долой шариат, дамы могут снять чадру и так далее… Они мечтали своих горных дикарей приобщить к порядкам цивилизованного общества. Вроде бы даже на многоженство покушались, как товарищ Сухов: каждой женщине обещали персонального мужа. – Он саркастически усмехнулся и продолжил после небольшой паузы: – Практически одновременно с Апрельской революцией случилась революция в Иране, подготовленная исламскими фундаменталистами. Она была удачной, оппозиции в Иране не возникло. В Афганистане же, напротив, исламская оппозиция вооружила моджахедов, и началась гражданская война.

Светлана вслушивалась в речь Шереметьева, но понимала лишь отдельные слова и не могла взять в толк, причем тут мак?

– Моджахедов поддержали из Ирана и США, а как вы понимаете, с американской военной машиной соперничать трудно. Правительство Амина попросило помощи, что было на руку нашим для укрепления позиций в регионе. Советские войска ввели в Афганистан, а вскоре, в конце 79-го, наше секретное подразделение провело спецоперацию – Хафизуллу Амина ликвидировали, покрошив попутно целую тучу народа. На смену Амину пришел Бабрак Кармаль, целоваться с которым дорогому Леониду Ильичу понравилось еще больше…

Шереметьев снова хмыкнул, вспомнил о сигарете, затянулся, а когда продолжил, голос его звучал уже абсолютно серьезно:

– Во всем мире правительство Кармаля считают марионеточным. Осудив ввод войск в Афганистан, от нас отвернулась половина цивилизованного человечества, были бойкотированы Олимпийские игры, прерваны с трудом налаженные экономические отношения… А куда мы без импорта? Наша собственная промышленность работает в основном на оборону, и не больно-то продуктивно работает… Горбачеву досталось небогатое наследство, многое проели, многое разбазарили. И как назло катастрофа в Чернобыле – сколько сил и средств на ликвидацию аварии ушло, и еще уйдет… К тому же цены на нефть упали в три раза, а это едва ли не единственный источник нашего дохода на мировом рынке. А тут еще Афганистан, который не только портит наш международный имидж, но и поглощает материальные и людские ресурсы…

– Мы успешно воюем, наши контролируют Кабул и большинство территорий… – попытался перебить его Славка.

– Но никогда не смогут победить моджахедов! Кажется, кто-то из великих сказал: можно завоевать страну, но победить народ нельзя. Англичане, известные колонизаторы, обломали зубы об Афганистан – и это во времена, когда США не снабжали моджахедов оружием.

Молодежь слушала с хмурыми лицами, но внимательно. Свете же, вначале с интересом смотревшей на Шереметьева – красивый мужчина, и так элегантно выглядит – эта лекция быстро наскучила. Долдонит, как на политинформации: американская военная машина, экономическое положение СССР на мировом рынке… Муть! В школе надоело. Она с самого начала поняла его главную мысль и была полностью с ней согласна – рисковать своей жизнью глупо. И кто ее выдумал, эту войну? Мужчины, конечно. Сроду не слышала, чтобы войну женщины затевали. Или затевали? Были же в истории правительницы и императрицы… Не сильна она в истории, надо у Манюни спросить. Впрочем, императрицы и затеваемые ими войны волновали сейчас Свету меньше всего. Славка сказал, они вместе эту глупость надумали. Значит, и Миша тоже?

Она почувствовала, как сердце остановилось от страха за него и за свое будущее. «А если его убьют там? – в ужасе подумала она. – Или искалечат?.. Идиоты, они все рехнулись! К чему корчить из себя героев, рисковать, когда можно не делать этого? Этот пижон Шереметьев прав, война не за нашу страну, а не пойми за что, и ничего глупее нет, чем в пекло соваться. У Славки детство в заднице играет – вот и ехал бы один, придурок. Зачем друзей за собой тащит? Я должна отговорить Мишеньку от этой глупости. Скажу, что люблю его, и он тоже скажет. А я скажу: давай тогда поженимся поскорее. Наверняка молодоженам какую-нибудь отсрочку дают. А ребята пускай уезжают. После свадьбы мы с Яной Витальевной попросим Павла Петровича, и он что-нибудь придумает, чтобы сын не попал на настоящую войну. Пусть любое назначение, хоть на Дальний Восток – только бы там не стреляли. И я поеду с ним. Мы ведь ненадолго из Ленинграда уедем – на год, на два. А потом вернемся».

Одним ухом слушая Шереметьева, Света покосилась на часы: долго еще до обеда? После него Миша будет ждать ее за беседкой.

– …На Двадцать седьмом съезде Горбачев пообещал начать разработку плана поэтапного вывода войск. Надеюсь, молодые люди, такой план уже готов и вам не придется воевать. – Он оглядел ребят. – Не смею больше задерживать ваше внимание, я и так слишком злоупотребил им.

Небрежно кивнув, Шереметьев покинул беседку.

Славка нахохлился, будто молодой петушок, готовый кинуться в драку. Он мечтал стать героем, как отец – пусть для этого придется рисковать жизнью на чужбине.

– Этот человек… Он – предатель!

– Тише… – остановил его Улицкий.

– Мишка, чего ты молчишь? Ну скажи…

Неизвестно, что он ожидал услышать от Михаила, но тот, проводив глазами Шереметьева, тихо проговорил:

– Юрий Алексеевич во многом прав…

Друзья удивленно уставились на него, они не ожидали такого от своего комсорга. Медленно, будто взвешивая каждое слово, именинник продолжил:

– …Он прав в том, что это не наша война, и зря мы в нее ввязались. Формальным поводом послужил вроде бы путь социализма, на который вступила Афганская республика… Однако настоящая причина – наркотики. Афганские крестьяне всегда выращивали мак. На горных склонах плохо растут злаки, а мак – практически сам собой, и опиум дороже хлеба… Каналы переправки наркотиков в Европу были налажены давно, а правительство Амина попыталось их перекрыть. Довольно долго наша страна была изолирована от этого мирового зла – наркомании, но теперь… Боюсь, из Афганистана поток наркотиков хлынет к нам. В закрытых партийных документах приводятся цифры роста наркомании среди ограниченного контингента. Я не имею права разглашать, скажу одно – это страшные цифры!

Он говорил все уверенней, видимо, не раз и не два думал над этим.

– Что касается отношения в мире к Советскому Союзу… Из нас всегда лепили образ врага, и Афганистан дал очередной повод, реальный, а не выдуманный. И товарищ Шереметьев прав относительно состояния нашей промышленности. Она ориентирована на оборону, считай – на войну. А для населения мы почти ничего не производим. Автомобилей, бытовой техники, нормальной одежды – всего не хватает! На Западе военные разработки служат прогрессу, все новое тут же находит применение для мирной продукции. У нас наоборот. Все засекречено, все новое и лучшее – для оборонки. Отсюда постоянный дефицит… Да все вы прекрасно знаете! Михаил Сергеевич неоднократно говорил об этом. Перекосы в экономике. Слишком перевешивает военпром.

Миша сделал небольшую паузу и закончил:

– Когда-то я считал, что армия призвана защищать мир, поэтому и поступил в военное училище. Сейчас мне кажется, что мы марионетки в руках правительства, а оно преследует какие-то свои, недоступные нашему пониманию интересы.

– Так ты не пойдешь с нами? – нахмурился Кирилл.

Миша взглянул на него и коротко вздохнул.

– Пойду. Хотя и не считаю этот поступок разумным. Я дал слово и должен быть рядом со своими товарищами. Но надеюсь, эта война продлится недолго, и мы вернемся с нее живыми.

– Мы вернемся героями, – вновь воодушевился Славка.

Маня переводила восторженный взгляд с брата на Мишу. А Свете хотелось крикнуть: «Идиоты! Придурки! В детстве в войнушку не наигрались? Пострелять охота? Так ведь и с другой стороны стрелять будут… Вернуться героями, – а если в цинковых гробах? У мамы на работе сотрудница поседела за один день – гроб запаян, даже не взглянуть в последний раз на сыночка… Или парень один из нашего двора – тоже, говорят, оттуда вернулся. Весь в шрамах, не узнать! Пьет беспробудно, а напьется – бросается на всех подряд, не сладить с ним, и все кричит: „Духи, духи!" … Мишенька, а ты-то что? Вроде все понимаешь, а туда же? Нет, я уговорю тебя, и ты останешься».

Девчонки повисли на своих парнях, глаза на мокром месте – конечно, каждая клялась, что будет ждать. Манюня, ухватив под руки брата и Мишу, лепетала, что отец мог бы гордиться своим сыном.

Одна Света молча стояла в стороне.

У нее явственно заурчало в животе. Скорей бы обед. Наверняка угостят не постным борщом, на столе будет сплошной дефицит, ведь работников обкома снабжают особо. В этом доме и в обычные дни к чаю подают ветчину, сыры двух-трех сортов и даже красную икру, а сегодня, может, и черной повезет полакомиться.

За столом Манюня, Миша, Слава и Света устроились рядом. Добровольцы не заикались об Афганистане, было понятно, что Мишины родители еще ничего не знают. Яна Витальевна выглядела спокойной и счастливой.

Славка изо всех сил старался угодить Светочке, но выглядело это смешно. Наполняя ее бокал, он умудрялся пролить вино на скатерть, то и дело вскакивал, неуклюже тянулся через стол за закусками, когда можно было попросить об этом соседа.

«Вот придурок! – насмехалась про себя Света. – И чего суетится? Поучился бы ухаживать у своего родственника, вон как красиво и непринужденно у него получается».

Света исподтишка наблюдала за Шереметьевым, который сидел рядом с хозяйкой. Конечно, он уже не молод, но красив. Не так, как Миша, по-другому. У Миши нос слегка вздернутый, а у этого… Медальный профиль, вспомнилось ей из какой-то книжки. Она не любила усатых, но вынуждена была признать, что Юрию Алексеевичу усы идут, придают еще одну интересную черточку и без того яркой внешности. Синие глаза и белоснежные ровные зубы. Голливудская улыбка! Наши мужчины редко так улыбаются. И держится он как-то по-особому, не как все. В его повадке чувствуется скрытая сила и уверенность в себе.

Несколько раз они встретились глазами, и Света поняла, что понравилась Шереметьеву. Еще бы! Ни одна девушка за этим столом не может сравниться с ней.

После обеда молодые гости собрались прогуляться к заливу. Именинник с ними не пошел, Светлана тоже отказалась, заявив, что хочет поваляться в гамаке. Но как только ребята покинули участок, вскочила и устремилась в глубь сада, к заросшей густой сиренью беседке. Огибая ее, она сорвала только что распустившийся клейкий листочек и поднесла к губам, с удовольствием вдыхая острый аромат.

Миша стоял, задумавшись, подставив ладонь под струю маленького фонтана-чаши.

– А вот и я, Мишенька!

Он обернулся. Свете показалось, что он выглядит виноватым.

«Раскаивается, что собрался с этими придурками в Афган, и не знает, что мне сказать», – сделала она вывод и, подойдя вплотную, взяла его за руку.

Он молчал и глядел как-то странно.

– Ерунду вы надумали, – заявила Света.

Миша неопределенно пожал плечами.

– Ты… ты это мне хотел сказать или что-то другое?

Он продолжал молчать.

«Стесняется. Тогда я сама скажу».

– Миша, я люблю тебя, – быстро, настойчиво заговорила Света, стискивая его руку. – И я не хочу, чтобы ты уезжал, тем более так далеко, туда, где стреляют.

Он будто вздрогнул от ее слов и тихо промолвил:

– Я обещал…

– Ну и что? Ты ведь тоже любишь меня? Если мы поженимся, тебе дадут отсрочку, ребята уедут, а потом… Можно же не ехать вслед за ними? Твой отец наверняка устроит тебе другое назначение. Миш, ну что ты молчишь? Если ты любишь меня, ты должен…

– Светочка, все не так, ты многое выдумала…

Что она выдумала? Идея с отсрочкой казалась ей очень хорошей. Она взглянула ему в глаза, ожидая увидеть в них радость, любовь, а увидела что-то, похожее на испуг и обреченность. Почему он смотрит так странно и молчит?.. В сердце ее закрался холодок. А вдруг?.. Нет, не может быть…

Миша молчал, и она решилась повторить:

– Мишенька, давай поскорее поженимся, ведь мы же любим друг друга!

Он едва заметно покачал головой:

– Светочка, я не признавался тебе в любви.

Да, вслух не признавался – но неужели…

– Ты хочешь сказать, что ни капельки не любишь меня?.. – выкрикнула она. – Пусть ты не говорил, но я ведь чувствовала, видела. Когда ты пел про «солнышко лесное» – этим солнышком была я! Когда катал нас с Манькой на лодке в парке. А помнишь, в прошлом году, мы пошли на Мраморное озеро, и я подвернула ногу – ты нес меня обратно на руках? И месяц назад, на танцах у вас в училище…

Света смотрела умоляющим взглядом, ожидая признания, что она для него особенная, не такая, как другие девушки, – любимая.

– Ты обещал сказать что-то важное, я думала, ты, наконец, признаешься мне в любви! Скажи, ведь ты любишь меня? Любишь? – настаивала она, теребя его за руку.

Прошло несколько секунд, он будто решался, говорить или нет.

– Светочка, ты самая красивая, самая яркая из всех девушек, которых я знаю. Ты такая энергичная, живая… Не девушка, а фейерверк. Ты мне очень нравишься…

– Ты любишь меня! – Она не спрашивала, а утверждала.

– Да, люблю, – признал Миша, опуская глаза. – Но это не та любовь, которой ты ждешь от меня.

Она услышала только, что он все-таки любит. Наконец-то!

– И когда мы поженимся?

Света потянулась обнять его, но Михаил отстранился.

– Я позвал тебя сказать, что женюсь на Мане. Я боялся, что для тебя это будет ударом, и решил – ты должна услышать это от меня.

Когда до Светы дошел смысл его слов, то показалось, будто солнечный майский день потемнел. Только что было светло, радостно, впереди была счастливая жизнь, и вдруг… Он сказал – Манюня? Да как же так?!

– Ты… – пролепетала она непослушными губами, – ты ведь только что сказал, что любишь меня?

– Тебя нельзя не любить. Ты такая… Ни один парень устоять не сможет.

– Тогда при чем тут Манюня, если ты меня любишь?

Она никак не могла понять, как можно любить ее и собираться жениться на Манюне. На Маньке Ганелиной, серой мышке, у которой ни лица, ни фигуры, да еще очки! Она представила подругу в подвенечном платье – курам на смех! Манька – замуж! Какая из нее жена?

– Светочка, мы с тобой слишком разные и никогда не станем похожими. А жизнь, она ведь длинная, и когда-то эта разница характеров превратится в пропасть, и ты возненавидишь меня за то, что я не такой как ты…

– Я не могу тебя ненавидеть, я всегда буду любить тебя! – воскликнула Света.

Если он в это поверит…

– А Маня – она такая же, как я, мы понимаем друг друга с полуслова. У нас одинаковые вкусы, общие увлечения…

– Но это дружба, а не любовь! – перебила она.

– Это любовь, но любовь другая. Более спокойная, но и более прочная, такая и нужна, чтобы прожить счастливо всю жизнь. А ты, Светочка, обязательно встретишь человека, который полюбит тебя по-настоящему. Ты заслуживаешь счастья и получишь его.

Как он не понимает – она никогда не будет счастлива с другим! И ведь только что он сказал, что любит ее… А может, он просто струсил? Уцепившись за эту мысль, Света выпалила:

– Ты женишься на Маньке, потому что сдрейфил! Потому что я во сто раз красивее ее, и вокруг меня всегда полно парней!

– Можешь думать так, если тебе от этого легче…

Он проговорил это спокойно и твердо, прямо глядя ей в глаза, и Света поняла – это все.

Обида, злость, уязвленная гордость мешали ей дышать, вскипавшее бешенство требовало выхода, и она, размахнувшись, залепила ему пощечину. Затем, будто опомнившись и сообразив, что натворила, зажала рот рукой, чтобы не завизжать или не разрыдаться, и с ужасом смотрела, как краснеет его скула.

Он стоял, не отворачиваясь и не отводя глаз, и молчал. Затем тихо вымолвил: «Прости», – и, развернувшись, зашагал прочь.

Ей хотелось кинуться за ним, но она сдержалась. Хватит унижений! Внезапно Света поняла, что теперь каждый раз, глядя на нее, Миша будет вспоминать, как она навязывалась ему со своей любовью. Сгорая от стыда, злая сама на себя, она упала на колени и в яростном бессилии била кулаками по мягкой молодой траве. Под руку ей попался камень размером с куриное яйцо. Она машинально взяла его, бессмысленно разглядывала некоторое время и вдруг, ощутив неодолимое желание выпустить пар, дать выход бушевавшим в душе чувствам, размахнулась и что было сил запустила в сторону беседки. Камень глухо стукнул о деревянный настил, раздался свист, и низкий голос протянул:

– Ох, и ничего себе…

Света вскочила на ноги. Раздвинув ветви сирени, через перила беседки свесился Шереметьев и пялился на нее, скривив губы в гадкой ухмылке.

– Ваш снаряд просвистел буквально в нескольких сантиметрах от моей головы. Вот уж не думал, что рискую жизнью, располагаясь отдохнуть здесь после обеда.

Он все слышал! Новая волна стыда вогнала Светлану в краску. Мало того, что навеки опозорила себя в глазах Миши, так еще и этот мерзкий тип…

Не в силах сдержать раздражение, она неприязненно спросила:

– А вас не учили, что подслушивать нехорошо?

– Меня много чему учили, в том числе и этому… Но жизненный опыт показывает, что подслушивать бывает полезно и очень даже интересно. Вот как сейчас.

– Порядочный человек встал бы и ушел!

– Но тогда бы я не узнал трогательную и полную трагизма историю вашей любви. Юноша пел песни, глядя на вас, нес на руках, когда вы подвернули ногу, на лодке катал! После всего этого честный человек обязан жениться на девушке…

Он явно насмехался, а Света будто со стороны увидела, насколько глупы были ее детские фантазии о Мише и его любви. «Дура! Какая же я дурочка! На пустом месте навоображала себе…»

– Как он смел? – продолжал между тем Шереметьев. – Но я, честно говоря, не понимаю, чем скучноватый, на мой взгляд, молодой Улицкий мог разжечь огонь в вашем сердце. Песней про солнышко? – Он язвительно хмыкнул. – Вы такая яркая, живая, девушка-фейерверк – а он скучно-правильный, уравновешенный… Да за одно то, что вы обратили на него свой взор, Михаил должен был целовать след ваших ног, а он! Неблагодарный…

Эти книжные слова и издевательский тон, которым Шереметьев их произносил, были невыносимы. Так бы и убила его на месте!

– Да вы мизинца Мишиного не стоите! – выкрикнула Света, вложив в свой взгляд все презрение, на какое была способна. Затем развернулась и, сдерживаясь, чтобы не побежать, выпрямив спину и высоко подняв голову, пошла из сада.

– На вашем месте я бы его возненавидел, – донеслось ей вслед.

Чувствуя, как слезы жгут глаза, Светлана почти бежала к дому, но, опомнившись, свернула под тень молодых сосенок на краю участка.

Не может она никому сейчас показаться. Уехать, пока никто не видит? Но это будет слишком явным признанием своего поражения. Манюня с Мишей объявят о своей свадьбе, а она сбежит…

«И когда успели сговориться? Неужели на поэтических посиделках или в филармонии?.. – всхлипывая, кусала губы Света. – Зря я их одних отпускала, надо было вместе ходить. Гадина Манька, темнила, ни слова ведь не сказала… А я? Почему не призналась ей, что люблю Мишу? Про других парней рассказывала, хвасталась, как целовалась – а про того, в кого по-настоящему влюблена, молчала. И получается, что Манюня, сама того не зная, отбила у меня парня и выходит замуж, выходит очень удачно, за сына секретаря обкома, за человека, которого я уже два года люблю!»

Мысль, что Маньке, которую она и соперницей-то никогда не считала, так повезло, а она осталась у разбитого корыта, была нестерпима.

«Я не буду думать об этом сейчас», – вдруг всплыла в памяти фраза из любимой книги, чуть ли ни единственной, которую она прочитала практически целиком, пропуская лишь куски про войну и политику.

«Я не буду думать об этом», – повторила Света Харитонова вслед за Скарлетт О'Хара и решительно отмела в сторону воображаемую картину чужой свадьбы. Перед ее мысленным взором встала другая картина: она в подвенечном платье – о, она чудесно будет в нем смотреться! – рядом жених в новеньком строгом костюме… Только вот образ жениха получился размытым.

Света тряхнула головой, отгоняя видения. Достав из кармана крошечное зеркальце, проверила, не потекла ли тушь, и, наконец, вышла из зарослей.

С веранды доносилась музыка, и она направилась туда, где собрались все ребята. Три парочки танцевали, Манюня с Мишей сидели в углу, о чем-то тихо разговаривая. Раньше Света и внимания бы не обратила: сидят себе и сидят, о музыке или поэзии беседуют. А сейчас заметила, как восторженно, с обожанием глядит Манька на Мишу, каким теплым взглядом смотрит он на нее. Неужели всегда так смотрел? А она, дура слепая, не замечала… Чтобы не видеть этой идиллии, Света отвернулась.

Возле магнитофона Славка и Кирилл с Любой спорили, что поставить – быстрое или медленное. Победила веселая музыка, и вскоре из динамиков загремело: «Бахама, бахама-мама…»

Света сама не заметила, как оказалась в центре и уже ритмично двигалась под музыку. Белая юбка развевалась, оголяя почти до трусиков крепкие длинные ноги, серебристая змея на груди посверкивала. Ни одна из девчонок не умела так танцевать, и хотя все они, кроме Манюни, вышли в круг, никто не мог сравниться со Светкой – пластичной, яркой, зажигательной. Она танцевала и улыбалась: Димке, Славке, Кириллу, но никто не подозревал, что творится у нее в душе, никто не слышал мысленно повторяемых ею слов: «Я не буду думать о Мишке, я не буду думать о Манюне. Я с ума сойду, если постоянно буду думать об их скорой свадьбе». Когда песня кончилась, ей показалось, что быстрыми движениями она выгнала, вытряхнула из головы горестные мысли. И она уже могла улыбаться Славке, который потянул ее в дальний угол веранды.

– Светка, ты сегодня такая… – заговорил он, стискивая ее руку.

– Какая? – кокетливо покосилась она.

– Красивая… Просто потрясающая!

– То-то, я смотрю, тебя потряхивает… – рассмеялась Света.

– Это от избытка чувств. – Слава глубоко вздохнул и выдал: – Тебе не кажется, что фамилия Ганелина звучит лучше, чем Харитонова?

– Чего?.. – протянула она.

– Того. Выходи за меня замуж. Я ведь давно тебя люблю. А ты – ни да, ни нет…

– Ну до чего ты навязчивый, Славка! Хуже всех парней, ей-богу. Вот прямо так сразу и замуж. Надо проверить свои чувства…

– Так давай, проверим, – подмигнул Славка.

– Ты на что намекаешь? – возмутилась она, вырывая руку. – Совсем обнаглел! Иди, видеть тебя не хочу!

Она отвернулась от него и уставилась в окно. Славка потоптался рядом и, наконец, удалился. Буквально через несколько секунд она услышала шаги за спиной, и бархатный голос спросил:

– Мне позволено будет пригласить вас на танец?

Света вздрогнула. Шереметьев. Только его и не хватало! Отказать? Получится слишком демонстративно, к тому же всех удивит, ведь она может танцевать с утра до вечера и никогда не отказывает кавалерам. Изобразив вежливую улыбку, она обернулась и протянула руку:

– Пожалуйста.

Звучала одна из мелодий группы «АВВА». Скрепя сердце Светлана положила руку на плечо Шереметьева. С гораздо большим удовольствием она расцарапала бы его холеную физиономию. Он же совершенно непринужденно наклонился к самому ее уху и прошептал:

– Не бойтесь, Светочка, вашу ужасную тайну я унесу с собой в могилу… Никто никогда не узнает о пикантной сцене у фонтана, невольным свидетелем которой я стал.

Его манера говорить напыщенно-театральными фразами ужасно раздражала.

– Ничего я не боюсь, – с независимым видом парировала она.

– И правильно. Настоящая советская девушка должна быть бесстрашной, как Зоя Космодемьянская. И вы, такая молодая, такая прелестная, скоро забудете, как страдали по Михаилу Улицкому. Поверьте, очень скоро. А вот мне, такому старому и повидавшему в жизни немало, никогда не забыть вашего пылкого признания. Жаль, предназначалось оно не мне…

– Никогда вы от меня ничего подобного не услышите, – выпалила она, кинув на нахала испепеляющий взгляд.

– Ого! Как вы сверкнули глазами! Вам кто-нибудь говорил, что они у вас цвета пьяной вишни? И чуть раскосые, как у газели. Редкой красоты глазки… А как они блестели, когда, рассвирепев, вы швырялись камнями!

– Вы можете говорить о чем-нибудь другом?

– Могу. Дайте телефончик.

– Зачем?

– Я приглашу вас на свидание. Вам ведь надо развеяться после…

– Я не дам вам номер своего телефона, – с мстительным злорадством выговорила она и добавила раздельно: – Потому что вы мне совершенно не нравитесь.

Вот так! Даже на душе полегчало! Этот мерзкий тип собрался поухаживать, а она его отбрила.

Музыка кончилась, партнер манерно поклонился.

– Благодарю за танец.

Света лживо-приветливо улыбнулась в ответ и вернулась к Славке.

Ужинали на свежем воздухе, за длинным столом возле мангала. После первого тоста Михаил сообщил родителям, что вместе с товарищами написал заявление о зачислении в состав ограниченного контингента советских войск в Афганистане. Яна Витальевна охнула и схватилась за сердце. Павел Петрович гневно выкрикнул:

– С ума сошел? Мать в могилу вогнать хочешь? – и принялся успокаивать жену.

– У меня еще одно известие, думаю, узнать об этом вам будет приятнее, – поторопился добавить Миша. – Мы с Манечкой решили пожениться.

Похоже, это было неожиданным для всех, кроме Шереметьева и Светы. Мишины родители, не скрывая радости, первыми поднялись обнять жениха и невесту, затем вскочили с мест друзья. Объятия, поцелуи, поздравления. Во всеобщей суматохе никто не заметил, что Света стоит, будто окаменев.

Все. Вот теперь точно – все. Миша при всех сказал, что женится на Маньке, значит, так оно и будет.

Ее горестные мысли прервал шепот в самое ухо:

– Пойдемте, а то неудобно. Надо поздравить молодых.

Юрий Алексеевич повлек ее за локоть, и минуту спустя она с мертвым лицом сказала Мише и Мане нейтральное «поздравляю». Сияющая Манюня кинулась было подруге на шею, но ее отвлек Павел Петрович:

– Эх, Манечка, вот бы отец ваш порадовался. Помню, ты только родилась, я ему сказал: невеста нашему Мишке будет. Мы смеялись тогда, шутили вроде, а вы… Ну, молодцы!

Света незаметно покинула шумную толпу поздравляющих. С тоскливым лицом она сидела у стола, когда к ней подскочил возбужденный Славка.

– Светик, ты поняла? Они поженятся через месяц, и когда мы с Мишкой уедем, у него здесь останется жена, крепкий тыл… Ты не представляешь, как это важно для военного – знать, что тебя ждут. Если бы ты меня ждала, Светик…

– Да, – ответила она, думая о другом.

– Правда? Ты согласна?

Света смотрела на него невидящими глазами, а в голове метались не слишком связные мысли: «Миша потерян. Славка придурок, но не самый худший вариант. Он вечно будет мотаться по гарнизонам. Конечно, я с ним никогда никуда не поеду… Тетя Поля меня любит. Если соглашусь стать Славкиной женой, я тем самым докажу Мише, что не больно-то он мне был нужен. Что я просто дурачилась… И Маньке докажу, что не одна она такая счастливая – я тоже выхожу замуж. И мы с ней станем – какая же это степень родства?.. Золовки или как?.. Неважно. Но и Миша станет мне родственником, значит… Ну вот и прекрасно. Я выхожу за Славку Ганелина».

– Да, – твердо повторила она.

Славка в восторге подхватил ее под мышки со скамейки и закружил. Света вяло отбивалась. Опустив ее на землю, он крикнул, отвлекая внимание от Мани с Мишей.

– Ребята! Мы со Светиком тоже женимся!

Глава 2

«Теперь о погоде. Сегодня, 1 мая 1988 года, в Ленинграде ожидается ясная солнечная погода, без осадков. Температура воздуха в городе 8–12 градусов тепла, по области воздух местами прогреется до 14 градусов. Ветер юго-западный, западный, один-три метра в секунду. Атмосферное давление 765 миллиметров ртутного столба».

Прислушиваясь к тихому бормотанию радиоточки, Света открыла глаза.

Начало седьмого. С минуты на минуту сын проснется, придется вставать и кормить.

Прошло почти два месяца, а она все никак не могла привыкнуть к мысли, что туго запеленатый сверток в кроватке, периодически требовательно орущий, пачкающий марлевые подгузники, – ее ребенок. То, как рожала, смутно отпечаталось в ее сознании, да и весь прошедший год был словно сон. Порой по утрам казалось, что она в своей квартире, у родителей, в комнате, которую столько лет делила с сестрой… Но, открыв глаза, понимала, что ничего не приснилось, она больше не веселая девушка Света Харитонова, а офицерская вдова Светлана Ганелина. Ее сын Олег никогда не увидит своего отца, умершего от острой кишечной инфекции в каком-то таджикском ауле. А сама она после смерти мужа живет с его родными, тетей Полей и Манюней, искренне убежденными, что общее горе легче переносить вместе.

Света, и правда, горевала, но не по умершему мужу. Она тосковала по свободе, по тем временам, когда бегала на свидания и на танцы, была вольной девушкой, и этот кулек, периодически требующий молока, не висел гирей на ногах. Сколько раз проклинала она тот теплый майский вечер, когда, поддавшись импульсу, из чувства мести и зависти сказала Славке: «Да». Это короткое слово перевернуло всю жизнь.

Мать вообще-то одобряла ее выбор, считала новоиспеченного офицера неплохой партией для выпускницы школы и спрашивала:

– Что ты будешь делать, когда он уедет? – подразумевая, что влюбленная дочь станет тосковать по ушедшему воевать мужу.

Примеряя свадебное платье, Света беззаботно отмахивалась:

– Я не буду думать об этом сейчас. Потом подумаю, когда он уедет.

Свадьбы сыграли в один день, вскоре после выпускных школьных экзаменов. Улицкий-старший устроил так, что в зале Дворца бракосочетаний стояли сразу две пары: Маня с Мишей и Света со Славой. Соглашаясь на двойную свадьбу, Светлана не подозревала, на какую муку себя обрекает. Было невыносимо видеть, как Михаил надевает на тонюсенький Манькин пальчик кольцо, как целует ее… Хотелось оттолкнуть подругу и встать на ее место. Еще больше раздражал Славка в роли жениха. Он по-хозяйски целовал ее, и Света уже не имела права вывернуться, сказать: «Отстань, потом», как говорила еще вчера. С ужасом она думала о предстоящей ночи. А от мысли, что эту ночь с Мишей проведет Манюня, сердце разрывалось.

Света долго не могла вспоминать ту первую ночь без содрогания. До чего же противен был Славка со своими пахнущими водкой губами, невыносимы чужие волосатые руки, шарящие по ее телу, изучающие, давящие, раздвигающие… Он шептал о любви, а она испытывала только омерзение и боль. Сейчас ей казалось, что родить легче, чем еще раз пережить такое. Пытка повторялась по несколько раз каждую ночь, правда, к концу двухнедельного медового месяца Света уже немного привыкла, но все-таки не могла понять, как женщины выдерживают такое в течение всей жизни и почему секс называют удовольствием для двоих. Просто не представляла, как это может доставить удовольствие женщине.

Она не считала себя абсолютно безграмотной в вопросах секса. Еще год назад ею была прочитана брошюрка «Для вас, девушки». И Славка, придурок, буквально на второй день после свадьбы подсунул захватанные руками слепые репринтные странички с «позами» – просветить решил. Света брезгливо посмотрела картинки, даже подписи-объяснения к некоторым прочла, но не верила, что получит удовольствие, если, вывернув ее каким-нибудь изощренным образом, муж будет делать то же, что и в позе номер один. И она его действительно не получала. Поэтому, когда короткий медовый месяц подошел к концу, вздохнула с облегчением. На какое-то время она свободна от утомительных акробатических этюдов под названием «секс».

Миша с Манькой провели эти дни на даче. Увидев их на вокзале, Света была удивлена разительной переменой в подруге: Манюня буквально светилась от любви и счастья, несмотря на слезы, которые смахивала со щек торопливой рукой. Она даже похорошела за две недели. А Света… Скрепя сердце, она натягивала губы в улыбке, старалась болтать непринужденно, а сама исподтишка посматривала на Мишу. Поймать взгляд не удавалось, и лишь в самую последнюю минуту, когда он, наклонившись, целовал ее в щеку на прощанье, Свете почудилась тоска в его глазах. Тоска по ней, по возможному счастью, которое он перечеркнул, женившись на Маньке. След Мишиного поцелуя тут же был стерт Славкиными губами.

«Всю обслюнявил», – едва сдерживала она брезгливую гримасу, махая вслед удаляющемуся вагону, и, пока Манюня бессмысленно бежала за поездом до конца платформы, достала зеркальце, вытерла рот платком и вновь тщательно накрасила губы.

После Славкиного отъезда жизнь ее потекла почти как прежде. Света вернулась в родительский дом и первое время не ощущала себя замужней женщиной, не до того было. Вместе с Маней она поступала в институт культуры, но недобрала баллов и прошла только на вечернее отделение. А потом оказалось, что она беременна. Это неожиданное открытие путало все карты. Не моргнув глазом, Света сделала бы аборт, и анализы уже сдала, но мать обо всем догадалась, подключила Маньку и тетю Полю. Не могла же Светка в глаза им сказать, что ей не нужен ребенок от Славки? Да и сам он не нужен – она не любит его и проклинает тот день, когда согласилась на этот брак. Может, она все-таки и выложила бы им все это, но тут пришла телеграмма о смерти мужа.

Странные чувства испытала Светлана от этого известия. С одной стороны, было жаль Славку. Она знала его давно, они дружили, и пусть он был смешным, навязчивым и глупо-патриотичным, пусть измучил ее сексом за две недели медового месяца, но все-таки он был ей мужем. Однако эта жалость была какой-то отстраненной, ненастоящей. Слава умер далеко, она не видела, как он умирал, для нее он просто уехал и не вернулся. Зато где-то в глубине души тлела радость, что она так удачно развязалась с этим ненужным замужеством.

Потом было ожидание, когда привезут тело на родину, похороны, поминки, слезы Маньки и тети Поли, их причитания о том, что ребеночек, Славина кровиночка, будет всем утешением… Если бы Света избавилась от беременности – это убило бы их. И она изображала скорбь по Славке, которой на самом деле не испытывала. Близкие часто заставали ее в слезах, жалели, утешали, говорили, что боль утраты со временем пройдет… И никто не догадывался, что плачет Света не о муже, а о своей загубленной жизни. Конечно, когда-нибудь, потом, она вновь станет относительно свободной. Но что такое свобода матери-одиночки?

Когда думала о том, сколько времени пройдет, пока ребенок родится, научится ходить, пойдет в детсад, Светке хотелось выть в голос. Она сама сковала себя по рукам и ногам, не видать ей счастливой веселой жизни в ближайшие несколько лет… Сейчас, только похоронив мужа, она не может веселиться, да и не стала бы – ведь не совсем же она бессовестная? А через пару месяцев живот начнет расти, она будет ходить, переваливаясь как утка, и ей станут уступать место в транспорте. А после – кормление, пеленки, распашонки, бессонные ночи… Все это ждет ее впереди, по-другому не бывает. Раньше она с жалостью смотрела на молодых мамаш, выглядевших усталыми, вымотанными, неухоженными. Думая, что и ее ждет такая же участь, Света впадала в отчаяние.

До сорокового дня Маня и тетя Поля каждый день заходили за ней, и они вместе шли на кладбище. Свете эти посещения могилы казались бессмысленными: зачем каждый день поправлять украшающие скромное надгробие цветочки, обливаясь слезами, гладить могильный камень, шептать обещания покойнику, что никогда не забудут и приложат все силы, чтобы его сын вырос настоящим человеком?

– Я надеюсь, у тебя родится сын, – говорила подруге Маня. – Это такое счастье, иметь ребенка от любимого…

«От любимого, может, и счастье, – мысленно отвечала Света, для виду скорбно поджимая губы, – хотя с трудом в это верится. Интересно, как бы ты запела, если б тебя ежедневно тошнило до полудня и даже от одного запаха еды выворачивало? Думаешь, такое счастье понимать, что уже не лезет любимая юбка и пора шить бесформенный балахон, который скроет растущий как на дрожжах живот?»

– Я бы очень хотела забеременеть, – вздохнула Манюня. – Знала бы ты, Светочка, как я завидую тебе! Если с Мишей что-нибудь случится… У меня был бы его ребенок.

Мысль, что Миша там, где убивают, была нестерпима для Светы. А вдруг вместо очередного письма они получат извещение о его гибели? Представив это, она закусила губу, на глаза сами собой навернулись слезы.

– Ой, Светик, я такая бестактная! Как я могла не подумать, что с тобой уже случилось все самое страшное… Бедный Славик – он даже не узнал, что ты…

– Глупостей не говори! – резко оборвала подругу Света.

Манюня умолкла, раскаиваясь, что опять завела такой разговор. Светочке и так нелегко приходится, а ей вредно волноваться. Не стоит больше ей ходить на кладбище, решили они с тетей Полей. И еще надумали уговорить Свету переехать к ним. Славина комната пустует, и трехкомнатная квартира в сталинском доме намного просторней стандартной хрущевки Светиных родителей.

Все взвесив, Светлана согласилась. Действительно, в двух комнатах и вчетвером тесно. Маня и тетя Поля обещали во всем ей помогать, когда родится ребенок. Но самый главный аргумент – переехав в квартиру Ганелиных, она будет ближе к Мише. Конечно, когда он вернется, папаша устроит сыну отдельное жилье, но наверняка они с Манькой не забудут ее престарелую тетку. И Света сможет часто видеть его.

Время сыграло странную шутку с ее памятью. Она ждала Мишу, как ждала бы своего мужа, порой совсем забывая, что он женат на подруге. Света забыла все, что обидело и ранило ее во время их последнего объяснения, помнила только слова: «Тебя нельзя не любить…» Пусть Миша женат на Маньке. Ну и что? Многие ведь разводятся? Она совершила ошибку, выйдя за Славку, и он тоже поймет, что его женитьба – ошибка. Она заставит его это понять. Миша говорил, они слишком разные. Света станет такой же, как он. Серьезной, начитанной, постарается полюбить стихи, которые он так любит. Она даже согласна ходить с ним в филармонию! Она будет опорой для него, такой, какой Манька никогда не сможет стать. Куда ей, тихоне очкастой! Света может родить Мише сына. Подруга мечтает об этом – только вот получится ли? Хилая болезненная Манюня, даже если забеременеет, вряд ли сумеет выносить и родить здорового ребенка. А Светка родила такого крепыша – все им восторгаются! И сейчас, когда токсикоз, последние тяжелые недели, да и сами роды остались позади и слегка подзабылись, она готова родить еще раз, но уже от любимого. Может, права Манюня, и это совсем другое?

Опять молоко в одной груди кончилось, а сын еще не наелся. Прикладывая его ко второй, Света тихо бесилась.

Это не кормление, а мученье! Она чувствует себя ходячей молочной фермой, которая к тому же не выполняет план. И мама, и тетя Поля, и Манюня в один голос уговаривают ее потерпеть, не переходить на смеси, твердят, что грудное молоко ничто не заменит. Сами бы попробовали так помучиться! За полчаса до кормежки лифчик мокрый, грудь ноет, а ребенка приложишь, он мгновенно все высосет – еще подавай! Света решила, что подождет, когда сыну исполнится два месяца, и перетянет грудь, станет кормить его кашами и смесями. То есть тогда-то уж точно кормить его будут Манька или тетя Поля, которые по Олежке с ума сходят, дай только в руках подержать. Вот и пусть развлекаются, а она наконец-то отдохнет.

Нельзя сказать, что Света сильно уставала от ухода за младенцем – за два месяца не выстирала ни одной пеленки – но все равно, из-за кормления чувствовала себя связанной по рукам и ногам. Больше чем на три часа из дому не отлучиться, менять подмоченные или испачканные пеленки, да еще по ночам вскакивать…

Она глядела на слипающиеся от сытости глазки сына и пыталась представить, каким он вырастет. По всем признакам это будет вылитый Ганелин. Волосики темные. Говорят, они еще могут посветлеть, но уж точно – настоящим блондином Олег не станет. Глаза серые, нос картошечкой, головка с длинным темечком – ничего материнского, все от отца! Света прислушивалась к себе, искала в душе какие-то особые, материнские, теплые чувства, которые ей вроде бы полагалось испытывать, но вынуждена была признать, что ничего такого не чувствует. Порой ей даже не верилось: неужели это она его родила? Она знала, что должна любить сына, кормить, заботиться, но знание это было внешним, из головы, а не идущим от сердца.

В комнату заглянула тетя Поля, ранняя пташка.

– Наелся?

– Угу, – кивнула Света, укладывая сына в кроватку.

– Иди сама поешь. Тебе надо хорошо питаться.

Светка уселась за кухонный стол и придвинула к себе тарелку пшенной каши.

– Я налила в чай сгущенки.

– Опять? Тетя Поля, вы же знаете, я не могу пить эту гадость!

– Надо, Светочка. Между прочим, англичане пьют чай с молоком или со сливками.

– И мужчины? Они что, все кормящие?

– Нет, но это значительно полезней, чем просто черный чай. Спасибо Павлу Петровичу, прислал целый ящик сгущенки. – Полина Григорьевна вздохнула: – Не представляю, что бы мы без него делали? В магазинах прилавки почти пустые. Я уже забыла, когда сыр в нашем гастрономе видела… А конфеты? Бог ты мой, ну разве можно было ожидать, что леденцы станут дефицитом? Даже сразу после войны – сахар продавался по карточкам, но леденцы были.

– Неужели тогда самогона не варили?

– Не знаю. Но водка в продаже точно была.

– Вот именно. При всех властях была, а при Горбачеве не стало.

– Сама по себе антиалкогольная кампания – шаг правильный, только народ у нас уж больно привык пить, варит самогонку из конфет, и поэтому случился вот такой перекос в снабжении.

– Вечно у нас перекосы, – пробормотала Светка, хлебая противную сладкую бурду. – То в одну сторону, то в другую. Вечно чего-нибудь не хватает. Прямо по Райкину: пусть все будет, но чего-нибудь не хватает! Один маленький «диф-сит». Чтобы «туаровед» уважаемый человек был… Теть Поль, а может, они сами все это и устраивают?

– Кто?

– Товароведы. Ну, прячут продукты, чтоб к ним на поклон ходили, для связей разных: ты мне – я тебе. Как в фильме «Блондинка за углом».

– Светочка, нельзя же понимать все так буквально! Этот фильм – иносказание. О том, что духовное важнее материального, и это поняла даже такая ограниченная особа – блондинка, которую Догилева играла.

Опять тетя Поля завела свою любимую песню про духовность. Хорошая она тетка, но слишком уж интеллигентная, не от мира сего. А вот Светка сейчас не отказалась бы от чего-нибудь материального. Например, от новых сапог, или зимнего пальто, или от курточки кожаной с мехом, какую она прошлой осенью на одной девушке видела. Не куртка, а мечта! Света почти год не покупала ничего из одежды. Сразу после смерти мужа неудобно было по очередям за дефицитом ломиться, потом беременность – какие наряды? А сейчас и купила бы, да магазины совсем опустели. Даже ситца, и того нет, а выкинут – так давка за ним.

Впрочем, хоть она и не покупала ничего, есть одна обновка. Яна Витальевна привезла из Польши Маньке в подарок платье. Поляки молодцы, делают модные шмотки. Только, видно, забыла Манькина свекровь, какая маленькая и хилая у нее невестушка. Платье оказалось безнадежно велико. Расстроенная Яна Витальевна бормотала, что если вот тут ушить и тут, да подкоротить… Манюня кивала вежливо и благодарила за подарок, а когда свекровь ушла, дала примерить платье Свете и, увидев, что на ней оно сидит как влитое, тут же предложила: «Носи, нечего вещь портить, тем более покрой сложный, нормально не ушить».

«Да, хорошая у Маньки свекровь, богатая и не жадная. А могла бы быть моей, – вздохнула Света. – Но, может, еще и будет?»

Сегодня, в честь праздника, она наденет это платье на обед. Тетя Поля салатов наготовила, и бутылка шампанского припасена. Хорошо бы кто-нибудь в гости пришел… Улицкие – вряд ли. Павел Петрович сегодня на трибуне. Своих Светка не приглашала. Если б только мама с Сонькой – тогда да. Но ведь праздник, значит, и папочка за ними увяжется, выпить на халяву. Ему известно, что у тети Поли всегда графинчик в серванте полон. Не коньяком, так водкой. Такая семейная традиция: пить не пьем, но спиртное для гостей держим. А отец в последнее время, как водка из продажи пропала, вдруг стал по ней тосковать. Раньше много не пил, только по праздникам или выходным, и то не каждый раз. А сейчас чуть не ежедневно находит где и с кем выпить. Мама даже опасается, что отравится он самогонкой. К тому же отец стал быстро хмелеть. Вначале, как водится – вселенская любовь, добродушная болтовня и объятия, и вдруг, будто выключатель щелкнул, раз – и в бешенство впадает. Однажды так разбушевался – маме пришлось милицию вызывать. Поэтому папочку за праздничным столом Света видеть не хотела.

Кто еще может прийти? Тети Полины приятельницы? Галина Адамовна – любящая почитать морали заслуженная учительница, биологичка, такая же старая дева, как Полина Григорьевна, и Вера Евгеньевна – тетина коллега по работе в техническом архиве НИИ, строгая вдова, хранящая верность умершему мужу уже лет двадцать. Старухи будут охать над Олежкой, жалеть его маму, сокрушаться о безвременно ушедшем Славке… Веселая компания.

Может, к Манюне кто-нибудь заглянет? Однокурсники? Скорее, однокурсницы. Парней в институте можно по пальцам пересчитать. А Свете так хотелось увидеть хоть одно молодое мужское лицо. Не пофлиртовать – какой флирт в присутствии Маньки и ее тетки! Просто поймать заинтересованный мужской взгляд, почувствовать, что она все еще хороша и привлекательна.

Света встала напротив зеркала и приложила к плечам вешалку с темно-красным платьем из шелковистого бархата. Материал переливался на свету, и золотые нити, которыми он прошит, посверкивали. Света довольно улыбнулась своему отражению и подумала, что стоит попросить у тети Поли ее гранатовую золотую брошь и приколоть слева у ворота. Спускающийся фалдами ворот сам по себе интересен, но какое-нибудь украшение так сюда и просится…

Но кто увидит эту красоту, кроме старых перечниц, которые обычно приходят на праздники в дом Ганелиных?

– Манечка, Светочка, к нам сегодня заедет Юра! – сообщила тетя Поля девушкам, когда они вернулись с коляской с прогулки.

– Здорово! – обрадовалась Маня.

– Какой Юра? – не поняла Света.

– Юра Шереметьев, ты должна его помнить, он был на даче у Павла Петровича в тот день…

Света замерла на месте. Еще бы она не помнила! Мерзкий, наглый тип! И он сегодня будет здесь. Хоть из дому беги…

– Да, помню. Он нам целую лекцию прочел… Мань, чего стоишь, доставай ребенка, не слышишь, хныкает? Проголодался.

Света ловко перепеленала сына и уселась кормить, гадая, хватит ли времени привести себя в порядок до прихода этого пижона. Хочешь не хочешь, а не выйти к праздничному столу нельзя.

Интересно, целый год о нем не было слышно, даже на Славкины похороны не пришел – тоже мне, родственник. И вот на тебе, нарисовался! Подарок к праздничку… А впрочем, может, и ничего? Хоть одна мужская физиономия будет за столом. И, в конце концов, на нем тоже можно проверить, не потеряла ли она привлекательность после родов. Помнится, Шереметьев спрашивал у нее телефончик?

Уложив заснувшего ребенка, Света сходила к тете Поле за брошкой и надела платье. К счастью, она не раздалась в ширину, как многие женщины после родов. Ни растяжек, ни складок, живот через месяц стал гладкий и упругий, почти как до беременности. Грудь кажется непропорционально большой, но когда кончит кормить, это пройдет.

Полюбовавшись на себя в полный рост, она вынула из тумбочки косметичку. В последний раз она брала ее в руки в середине августа, еще до известия о Славкиной смерти. Всматриваясь в зеркало, Света отметила, что ежедневные прогулки с сыном принесли пользу, раннее весеннее солнце успело тронуть легким загаром щеки. Они немного похудели, но когда улыбаешься, ямочки все так же играют. Малиновый блеск для губ очень подходит к цвету платья. Ресницы надо накрасить погуще. Платье нарядное, и макияж должен быть ярким. Манька и тетя Поля удивятся – ну и пусть! Имеет она право один раз в год накраситься?

Звонок в дверь раздался, когда Света вставляла последнюю шпильку в прическу. Теткины подруги или он?

Тетушка позвала из коридора:

– Света, у нас гости!

Она вышла и плотно прикрыла за собой дверь. Увидев ее, Шереметьев изобразил легкое удивление.

– Здравствуйте, Светлана.

– Здравствуйте, – кивнула она.

– Светочка, займи, пожалуйста, гостя. Маня побежала в булочную, хлеб как всегда забыли, а у меня в плите пирог…

– Конечно, тетя Поля.

– Не беспокойтесь, мы не будем скучать, – заверил Юрий.

Круглый стол в гостиной был уже накрыт. Они устроились в разных концах дивана, и Шереметьев, сидя вполоборота, с откровенной улыбкой разглядывал Свету.

– Так значит, вы все-таки вышли замуж за Вячеслава? – начал он.

Она не сочла нужным отвечать, лишь посмотрела на перевязанный черной ленточкой портрет на серванте. Юрий проследил за ее взглядом, удивленно вскинул брови, затем хмыкнул:

– И уже вдова. Какая жалость!

Метнув на него гневный взгляд, Света прошипела:

– Могли бы хоть из приличия выразить соболезнование.

– Выражаю, – небрежно кивнул он. – А что, есть чему соболезновать? Конечно, тетушка и Маня понесли невосполнимую утрату, но вы-то тут при чем?

– Вячеслав был моим мужем.

– Еще скажите, что без памяти любили его и будете скорбеть до самой смерти.

– Да! – раздраженно отрезала она.

– Рассказывайте сказки кому-нибудь другому… С памятной мне встречи у фонтана до того момента, как вы надумали стать женой Славика, прошло не более трех часов. Я мог бы посчитать, что это была любовь с первого взгляда, но это ведь не так?

– Что вы понимаете в любви…

– Я?.. – Он округлил глаза и проговорил с напускным сожалением: – Наверное, действительно – ничего. Я не пел песен про солнышко, не катал девушек на лодке, не носил их на руках… Нет, вру – носил. До постели.

– Пошляк! – презрительно бросила Света.

Юрий нагло улыбался, сверкая ослепительно-белыми зубами.

– Может, поговорим нормально?

– А с вами можно так разговаривать?

– Можно, я очень интересный собеседник. Так значит, вы поселились вместе с родственниками своего мужа. Как я понимаю, Маня тоже вышла замуж и ее супруг сейчас воюет в Афганистане?

– Да, – ответила она и вздохнула едва заметно.

– И вы решили оказаться рядом к тому моменту, когда он вернется. Надеюсь, что вернется…

Она промолчала, а Шереметьев продолжал:

– Вы рассчитываете отбить его у подружки? Зря. Ничего не выйдет. Я знаю таких людей, как Улицкий. Они, если женятся, то на всю жизнь. К тому же они с Маней кажутся мне очень гармоничной парой. Он ведь вам и в самом деле не подходит.

– А кто же мне подойдет? – с легким кокетством улыбнулась Света, взглянув на него из-под ресниц и ожидая услышать что-то вроде признания.

– Думаете, я предложу в качестве кандидата себя?

Она метнула на него удивленный взгляд, а он рассмеялся:

– Милая Светочка, я ведь не зеленый мальчишка и давно изучил все женские уловки. Можно даже сказать, что я легко читаю по лицу любой женщины.

– И что же такое вы прочли на моем лице?

Он несколько секунд молчал, не отрывая от нее глаз, а затем спросил:

– Как давно вы овдовели?

– Девять месяцев назад.

– Короткое было счастье. Утешьтесь – все-таки вы вдова героя.

– Вячеслав умер в дороге, не добравшись до Афганистана.

– Отчего?

– Что-то там с желудком. Инфекция.

– Итак, вы вдова и вынуждены скорбеть по мужу – так принято. А вы молоды, и вам хочется веселиться. Хочется на танцы, на концерт, в ресторан – да куда угодно… Мой вам совет, Светочка – вернитесь в родительский дом, там вы сможете вести прежний образ жизни. Отпадет необходимость разыгрывать из себя безутешную вдову.

Света хотела ответить ему какой-нибудь резкостью, но тут хлопнула входная дверь, в комнату заглянула Маня. Юрий поднялся ей навстречу.

– Машенька, я только что узнал… Понимаю, что любые соболезнования кажутся пустыми словами, когда такое горе. Прости, я был очень занят в этот год, часто уезжал, поэтому…

– Юра, не стоит извиняться… – прервала его Маня.

– Твой муж все еще там?

– Да. Мы надеемся, что летом ему дадут отпуск.

В соседней комнате заплакал Олежка.

– У тебя ребенок?

– Нет, это сын Светочки и Славика.

– Позволите на него взглянуть? – обернулся он к Светлане.

– Пойдемте.

В комнате она сунула сыну пустышку, малыш зачмокал и умолк.

– Вылитый отец, – сделал заключение Шереметьев, заглядывая в кроватку.

– А на кого ему еще быть похожим? – ляпнула Светка.

Он рассмеялся и вернулся в гостиную.

Когда тетя Поля внесла пирог, Юрий выдал целую тираду с соболезнованиями и извинениями. Он выглядел таким искренним, что Света невольно восхитилась. Вот артист!

Это мнение укрепилось во время праздничного обеда, на который пожаловали обе подруги Полины Григорьевны. Шереметьев произнес прочувствованный тост за всех воинов-интернационалистов, живых и, увы, погибших – и все, кроме Светланы, прослезились. Он внимательно слушал жалобы пожилых женщин на трудную жизнь и дефицит, подробно расспрашивал Маню об институте.

– Света, а как у вас с учебой? – поинтересовался он.

– Я взяла академку.

– Но, конечно, продолжите в следующем году?

– Обязательно, – заверила она и перевела тему: – А вы чем занимаетесь? Вы, кажется, заведовали рестораном?

– И продолжаю заведовать. Теперь это кооперативный ресторан. Думаю, если и дальше так пойдет, он станет моим собственным.

– Целый ресторан? – охнула тетя Поля.

– Как это – собственный ресторан? – удивились Галина Адамовна и Вера Евгеньевна.

– Обыкновенно. Во всем мире рестораны частные. Или принадлежат большим компаниям. Как «Макдональдс», – объяснил Юрий, – слышали о таком?

Женщины отрицательно покачали головами.

– Это всемирная сеть ресторанов быстрого питания. Американское изобретение. По-нашему – закусочная. Фокус в том, что в какой бы точке мира вы ни зашли в «Макдональдс), вас ждет одинаковое меню и блюда совершенно одинакового вкуса: гамбургеры, чизбургеры, стандартные кусочки куры с картошкой фри, пирожки. Все производится централизованно на пищевых заводах, в ресторане еду только греют по необходимости. Число этих ресторанов в мире превышает десять тысяч, и везде обслуживающий персонал носит красные шапочки с желтой буквой «М». Кстати, скоро в Москве откроется первый «Макдональдс), недавно подписано соглашение.

– А у нас, в Питере?

Юра пожал плечами.

– Думаю, и у нас будет.

– А вы были в таком ресторане? – полюбопытствовала Света.

Он кивнул с улыбкой.

– Был. И мне не понравилось. Знаете, Светочка, это и правда забегаловка. Цивилизованная, но забегаловка. Я предпочитаю нормальные рестораны, где на кухне творит настоящий повар и блюдо готовят по моему заказу, а не пихают в микроволновую печь замороженный полуфабрикат.

«Рестораны!» – мысленно вздохнула Света. Она была в ресторане два раза в жизни. На свадьбе двоюродной сестры и на своей собственной.

– Так вы бывали за границей?

– Да, теперь я там часто бываю. Я открыл совместное предприятие, кстати, благодаря протекции твоего свекра, Машенька.

– И чем же занимаются такие предприятия?

– Лично я занимаюсь продуктами.

– Похоже, из нашей страны вы их вывозите за рубеж, – высказалась ядовито Света.

– Напротив, ввожу, – ничуть не смутился он.

– Незаметно.

– Пока объемы небольшие. К тому же это деликатесы, их можно отведать в кооперативных ресторанах.

– Хотела бы я знать, у кого есть на них деньги…

– Они не пустуют, поверьте.

– Ничто не ново под луной! – изрекла Вера Евгеньевна. – Я помню, после войны открылось несколько коммерческих ресторанов. Там было все, и без карточек, но только очень уж дорого.

– Ты еще НЭП вспомни, – покачала головой Галина Адамовна.

– НЭП я, конечно, не помню. Но по телевизору говорят, что открытие кооперативов – это возрождение НЭПа, и теперь НЭП считается вроде как прогрессивным. И еще говорят: если бы Ленин не умер, эту политику не прикрыли бы.

– Вы абсолютно правы, Вера Евгеньевна. Жаль, Владимир Ильич прожил так недолго. Еще говорят, что в последние годы наш вождь сильно болел, был практически парализован. И как у него хватало сил писать свои статьи, управлять такой большой страной из Горок!

Свете показалось, что одна она заметила иронию в словах Шереметьева.

– Да, а Сталин, придя к власти, совершенно искривил ленинскую линию! – горячо заявила старая биологичка.

– Полностью с вами согласен, – с серьезной миной кивнул Юрий. – Ленинская линия была значительно прямее.

Заметив изумленно распахнутые глаза Мани, он, наконец, унялся.

– Простите, милые дамы, мне позволено будет выйти на лестницу покурить?

– Кури на кухне, Юрочка, – разрешила тетя Поля.

Спустя пару минут, собрав грязные тарелки, Света направилась вслед за ним. Присев на подоконник, Шереметьев курил под открытой форточкой.

– Зачем вы паясничали? – поинтересовалась она, ставя стопку тарелок в раковину.

– Не мог сдержаться. Они такие смешные со своей искренней верой в светлый ленинский путь, которым могла бы идти страна, да вот Сталин помешал!

– А вы в это не верите?

– Я верю в то, что человек сам кузнец своего счастья. И если каждый по отдельности добьется благосостояния – государство станет богатым и сильным.

– Так вы верите только в деньги? – презрительно скривилась Света.

– Не я это выдумал. Миром правит золотой телец.

– Неправда! Наша страна семьдесят лет жила другими идеалами!

– Чушь вы говорите. Идеалы были в документах съездов и пленумов, на страницах газет. А в жизни… Каждый хочет быть сытым и одетым, и не просто одетым, а одетым красиво и модно. Каждый мечтает иметь квартиру, машину и дачу. А заимев все это, мечтает о более просторной квартире, о новой машине. Не о садовом домике на шести сотках, а о просторном коттедже где-нибудь в районе Сестрорецка. Каждый мечтает разбогатеть. И всегда мечтал. Во все времена.

– Вы… – Свету возмутили эти слова, ей захотелось сказать что-нибудь обидное, но она не нашла ничего лучше, как брякнуть: – Вы – кооперативщик!

Шереметьев расхохотался:

– Вы констатируете факт или пытаетесь оскорбить меня? Так я не оскорбился.

– В нашей стране всегда все были равны. А такие как вы… Вы обворовываете народ!

– Пока еще ничего не украл, но… очень хочется. И о каком равенстве вы говорите, девочка? Может, ваша семья живет так же, как семья второго секретаря обкома товарища Улицкого? Я привожу вам в пример его, но, поверьте, есть люди и побогаче.

Света уже открыла рот, чтобы возразить, но задумалась. Действительно, равенство если и было когда-то, то давно прошло. А может, и не было его никогда? Бабушка говорила, в Смольном в блокаду чуть ли не зефир лопали…

– Так что, дорогая моя юная защитница коммунистических идеалов, равенства не было, нет и никогда не будет! Все это утопия. А вообще-то вы меня удивили. Не думал, что в такой хорошенькой головке найдется место для идеологической чепухи. Лучше бы вы думали о нарядах и кавалерах.

– Какие кавалеры? – раздраженно отмахнулась она.

– Что, трудно приходится? – вдруг спросил Юрий участливо.

Света удивленно взглянула. Синие глаза смотрели на нее серьезно и доброжелательно.

– О чем вы?

– Трудно одной с ребенком?

– Я не одна, но… – Она вздохнула. – Конечно, нелегко.

– Ничего, вы сильная и энергичная, обязательно справитесь. Это пока ребенок маленький тяжело, потом станет полегче.

Она улыбнулась, снова слегка кокетничая:

– Оказывается, вы умеете нормально разговаривать. Почему вы постоянно паясничаете? Что это за манера у вас, будто граф какой на сцене?

Он рассмеялся:

– Фамилия обязывает. Пытаюсь соответствовать.

– А вы что, и правда, из графьев?

Юрий отрицательно покачал головой.

– Нет. Моя фамилия пишется с мягким знаком, а к вашему сведению, тот Шереметев, что раньше Петра с императрицей переспал, писался без такового.

– Вечно вы пошлости какие-то говорите…

– Это исторический факт. Роман Алексея Толстого в школе проходят, вы что, не читали?

Света и в самом деле не читала эту книгу. Ей она показалось скучной – стрельцы, бунты… Действующих лиц слишком много. Но фильм она смотрела и сейчас вспомнила мерзкую рожу графа, треплющего по плечу будущую императрицу.

– Не очень симпатичный был у вас предок, – высказалась она.

– Повторяю – не предок. Я вам объясню про этот мягкий знак, наверняка вы не знаете… Крепостные крестьяне не имели фамилий, то есть родового имени. Писалось: Ефим, Петров сын, крепостной графа Шереметева. А после 1861 года бывшим крепостным потребовались фамилии. Кто-то стал писаться по прозвищу, кто-то по имени отца, а некоторые – по фамилии прежнего барина. Но чтобы не путать черный люд с господами, фамилию немного видоизменяли. В данном случае – Шереметьев, то есть принадлежавший Шереметеву.

– Так вы из крепостных… – насмешливо протянула Света.

– Тешу себя надеждой, что во мне течет несколько капель голубой крови. Господа ведь частенько улучшали крестьянскую породу…

Она отметила про себя, что это похоже на правду – уж очень гордая у него осанка и породистое лицо.

– …А может, какой-нибудь писарь сделал ошибку в документах, году этак в восемнадцатом, по просьбе трудящегося дворянина. Я генеалогическими изысканиями не занимался. Знаю только, что деревенской родни у меня нет. О, чайник уже вскипел! Помочь вам нести чашки?

Глава 3

Шереметьев стал частенько появляться в доме Ганелиных. Вроде бы заботясь о родственниках, он привозил дефицитные продукты: то палочку немецкой колбасы, то голландский или французский сыр, то ветчину. Однажды притащил целую коробку детского питания. Света обрадовалась импортным банкам, ведь развести порошок кипятком намного удобнее, чем варить каждый раз кашу.

И хотя ее раздражала Юрина самоуверенная и наглая манера, она с нетерпением ждала этих визитов. Все-таки какое-то разнообразие в ее скучной жизни.

Она замечала, что нагло он держится, только когда они остаются наедине, в присутствии тети Поли и Мани ведет себя безупречно, а к ним самим относится с неизменным уважением. Размышляя о том, почему он так себя ведет, Света сделала вывод, что Шереметьев в нее влюблен. Мужчина есть мужчина, будь ему четырнадцать лет или тридцать три, и так же как школьник дергает за косы или дразнит одноклассницу, которая ему нравится, так и Юрий…

Шереметьев был взрослым человеком, а раньше ее ухажерами были одни мальчишки. И еще, в нем было что-то очень притягательное: не только широкие плечи, высокий рост и белозубая, порой нахальная улыбка… Света заметила, что стоит ему появиться на пороге, как сердце ее начинает биться учащенно.

«Конечно, я нисколько не влюблена в него, – рассуждала она сама с собой, – однако приятно иногда увидеть мужскую физиономию в нашем женском царстве. Тетя Поля считает, что Юра приходит поддержать родню в трудное время, и вечно рассыпается в благодарностях, называет роскошью любую коробку конфет или палку колбасы. Но мне-то известно, почему он появляется в этом доме».

Несколько раз Шереметьев вызвался сопроводить ее, когда она выходила погулять с сыном. Света катила коляску, а он, шагая рядом, затевал вроде бы шутливые разговоры, в результате которых нередко выводил ее из себя. Особенно если принимался намекать на ее любовь к Михаилу Улицкому или на то, что она лицемерно строит из себя безутешную вдову в присутствии родственников покойного мужа.

– Вы кривляетесь ради того, чтобы оставаться в этом доме и иметь возможность украсть мужа у своей подруги – когда он появится…

– Неправда! – возмущалась Света.

– Значит, правда в том, что здесь вам удобнее.

– Вот это, действительно, правда! Предлагаете мне переселиться вместе с сыном в одиннадцатиметровую комнату? К тому же там живет моя сестра.

– Здесь с вас пушинки сдувают, с ребенком нянчатся, а там, наверное, все придется делать самой? А вам не больно этого хочется – не такая уж прилежная вы мамаша. Я заметил, вы с легкостью переложили большую половину своих материнских обязанностей на плечи Мани и тетушки. Полагаю, вы бы с удовольствием отдали им ребенка насовсем – только такой поступок вызовет всеобщее осуждение. А вам ведь не хочется, чтобы вас осуждали. Вам хочется прослыть добропорядочной молодой женщиной, которая с честью переносит тяготы вдовства и мужественно растит сына в одиночку.

– Глупостей не говорите! – возмутилась Света. – Никем мне не хочется прослыть!

– А если не хочется, тогда сообщите сегодня тетушке, что пойдете со мной в ресторан, или вы желаете на дискотеку?

Предложение оказалось настолько неожиданным, что Света застыла на месте. Как ей хотелось в ресторан! В нерешительности кусая губы, она колебалась. Сказать, что не может? Но ведь это подтвердит его слова о том, что она лицемерка.

– Боитесь? – подначивал Юрий.

– Нет, но…

– А если что-нибудь соврать? – смеющиеся синие глаза прищурились. – Например, что вы приглашены на день рожденья подруги…

– Нет у меня подруг.

– Я заметил. Кстати, я часто задавался вопросом, что связывает вас с Маней? Признаться, меня удивила ваша дружба. Подозреваю, что дело тут в Улицком.

Черт бы его побрал! Почему он всегда все знает о ней? Постаравшись придать голосу равнодушие, Света ответила:

– И вовсе нет. Просто в школе все девчонки мне завидовали, кроме Маньки. Так и получилось, что мы подружились.

– Авы ведь не любите Маню, – покачал он головой. – Вы ее даже слегка презираете. Она служила вам для контраста, для фона. По-вашему, Манечка слабенькая серенькая особа, способная лишь оттенять яркие краски, которыми наделила вас природа. А вот на тебе – увела потенциального жениха из-под носа у такой красавицы, как вы.

– Знаете, что? – рассердилась Света. – Ни в какой ресторан я с вами не пойду. С вами невозможно общаться! Вечно вы скатываетесь на одну и ту же тему!

– На Улицкого? Так ведь и вы о нем постоянно думаете. Ладно, Светочка, проехали. Так что же нам соврать?

Она сочла за лучшее притушить гнев и с некоторым сомнением промолвила:

– Я могу сказать, что еду проведать сестру своей бабушки. У нее нет телефона, и проверить нельзя.

– А если ваша мама узнает, что вы никуда не ездили?

– У старухи склероз, скажу, что она забыла. Только тогда не на дискотеку, потому что придется пораньше вернуться. Хотя я сто лет не танцевала…

– Ничего, в ресторанах тоже бывает музыка, – успокоил он ее.

Света обрадовалась, но через несколько секунд спросила озабоченно:

– А где мне переодеться? Не могу ведь я нарядная поехать к бабке?

– Если возьмете платье с собой, я все устрою. Итак, какой день вы назначите?

– Субботу. Маня и тетя Поля дома.

– Заметано. В пять часов я подъеду к арке у выезда со двора.

– Нет-нет, лучше на углу, возле трамвайной остановки. А то еще увидит кто-нибудь…

– И вашему имиджу конец! – рассмеялся он.

Вечером в субботу она впервые почти за год почувствовала себя свободной. Едва оказавшись в машине Шереметьева, Света забыла, что она офицерская вдова и мать трехмесячного сына.

– Шикарное авто, – оценила она, усаживаясь на мягкое сиденье и разглядывая салон. – Это «мерседес»?

– «BMW» тоже хорошая немецкая марка. Платьице прихватили?

– Угу. И куда мы поедем?

– Приглашать вас к себе домой я счел неприличным, – усмехнулся Юрий. – Заскочим ко мне на работу, там вы переоденетесь, и мы отправимся в «Метрополь».

– О-о! – обрадовалась она. – Я слышала, это шикарное место!

Небольшой кооперативный ресторан, которым заведовал Шереметьев, располагался на Литейном проспекте. Оставив Свету в своем кабинете, Юра удалился, а когда она вышла, накрашенная и нарядная, окинул ее одобрительным взглядом, однако заметил:

– Белая сумка и босоножки не совсем подходят. Какой у вас размер обуви?

– Тридцать седьмой, – немного растерявшись, ответила она.

– Я подарю вам туфли под это платье и сумочку. Бордовый лак. Постараюсь не напутать с оттенком.

– Где вы их возьмете?

– В Финляндии или в Швеции, я часто там бываю. Ну что, поехали?

Целую неделю Света находилась под впечатлением от ужина в «Метрополе». Ее поразило дворцовое великолепие зала – мраморные колонны, золоченая лепнина под потолком, бархатные драпировки, сверкающие хрусталем бра в простенках. Едва они уселись за сервированный по-царски стол, рядом возник официант.

– Добро пожаловать. Все, как вы заказывали, Юрий Алексеевич?

Шереметьев кивнул. Пока Светлана с интересом оглядывала зал и публику, им принесли салаты, мясное ассорти, блюдо с красной рыбой и копченой осетриной, икру. На столе появилось несколько бутылок. В замешательстве Света медлила – хотелось попробовать и то и это – но она не знала, за какую из трех вилок взяться. Сдерживая улыбку, Юра пояснил:

– Все очень просто – с краю приборы для рыбы, потом для мяса и салатов, возле тарелки те, которыми мы будем есть горячее. Я заказал фрикасе.

– Фрикасе?

– Курицу с грибами. Очень вкусно, готовится только на сливочном масле.

Напитков, которые подливал Юра, она никогда не пробовала. Французский коньяк не оценила, зато понравился джин «Бифитер», разбавленный тоником. Она выпила два больших бокала и, хотя напиток казался некрепким, почувствовала, что слегка опьянела.

– Вы решили споить меня? – хихикнула она.

– С какой целью? Вы полагаете… – усмехнувшись, Шереметьев покачал головой. – Нет, моя дорогая, я надеюсь совратить вас в трезвом виде.

– Глупостей не говорите!

– Мы довольно давно знакомы, Светочка, не пора ли перейти «на ты»?

Она не чувствовала себя готовой говорить «ты» взрослому мужчине, ведь он старше на целых четырнадцать лет. Быстро взглянув на него, она с притворной скромностью опустила ресницы.

– Вам не терпится выпить «на брудершафт» и поцеловаться?

– Меня давно не интересуют подобные поцелуи, – хмыкнул он.

– Какие это – подобные?

– Без продолжения. Уж если целоваться, так…

Было ясно, на что он намекает. Но вот ей как раз продолжения и не хотелось. Хватит с нее воспоминаний о двухнедельном сексуальном марафоне с мужем.

Юра не отрывал взгляда от ее губ.

– Я ведь взрослый мужчина, а не мальчик. Да и вы уже не девочка…

– Но я не собираюсь целоваться с вами, – пусть поймет, что и всего остального ей не надо. – Останемся «на вы».

– Как вам будет угодно. Меня это не слишком напрягает. Напротив, в этом обращении есть какая-то старомодная прелесть. Конечно, я мог бы обидеться, что вы не поняли мой прозрачный намек… Но я не обижаюсь.

– Все я прекрасно поняла и, по-моему, вполне определенно ответила. Так вас интересуют только постельные отношения с женщинами? Тогда это наша последняя встреча.

Глядя на ее гордо вскинутую головку, Юра рассмеялся:

– Ну, недостатка в женщинах для «постельных отношений», как вы выразились, у меня никогда не было. А с вами встречаться мне хочется. Бескорыстно.

– Это почему же?

Ей было любопытно, что он ответит. Вот бы признался, что влюблен, влюблен по-настоящему!

Но Юрий, выдержав паузу, промолвил, задумчиво глядя на нее:

– Вы мне интересны как личность. Вы противоречивы. В вас уживаются и темперамент, и расчет. Вы пытаетесь выглядеть добропорядочной женщиной, но частенько пренебрежительное отношение к окружающим прорывается наружу. И как этого не замечают тетя Поля и Манечка?.. Если вам чего-то хочется, вы способны уверить себя, что обязательно добьетесь этого, пусть придется наплевать на дружбу, чувство благодарности, совесть… Не хмурьте бровки. Я имею в виду не только ваше желание добиться Улицкого. Я говорю вообще… Мне кажется, если вы поставите перед собой цель – то будете по головам к ней идти.

– А это плохо? – мрачно поинтересовалась Света.

Он пожал плечами:

– Да нет. Мне даже нравится. В этом вы похожи на меня. Я же говорю – вы интересная особа. Вы молоды, характер ваш еще не до конца сформировался. Я бы сравнил вас с личинкой неизвестного насекомого, и непонятно пока, превратится ли она во что-нибудь полезное, или вылупившаяся тварь станет вредителем. Предполагаю последнее. Но все равно, мне будет любопытно наблюдать за метаморфозами.

Света хотела обидеться на такое сравнение, но передумала.

– Чем слушать ваш бред про насекомых, я бы лучше потанцевала. Оркестр уже играет.

– Слушаю и повинуюсь. Я обещал вам танцы, и вы их получите!

Шереметьев танцевал отлично, лучше всех знакомых парней, даже лучше Миши. Она чудесно провела этот вечер и надеялась, что он не последний.

Спустя две недели Юрий пригласил ее на концерт, затем опять в ресторан, потом на дискотеку. Каждый раз ей приходилось выдумывать повод, чтобы уйти из дому.

– Не проще ли сказать правду? – предлагал он. – Что вы соскучились и вам хочется развлечься? В конце концов, я вожу вас в общественные места, в этом нет ничего дурного. К тому же все тайное когда-то становится явным.

Но Света упорно «ездила навещать двоюродную бабушку». Она была рада, что Юра вытаскивает ее развлечься, кроме того, он ей нравился.

Шереметьев не походил ни на одного из ее прежних кавалеров. Парни, с которыми Света флиртовала до замужества, были мягкой глиной в ее руках, и она всегда ощущала себя хозяйкой положения. С Юрой так не получалось. Никогда она не знала, чего от него ожидать. То он с легкой усмешкой безропотно отпускал ее потанцевать с другими, а то вдруг разыгрывал недовольство, что зря за ней таскается, а она не уделяет ему должного внимания. Иногда, подпитывая ее самолюбие, рассыпался в цветистых комплиментах, а чуть позже, когда она надувалась, возгордившись своей необыкновенной красотой, вдруг спускал с небес на землю, утверждая, что только дурочка непомерным самомнением может так воображать. Света ловилась на эту удочку, наговаривала ему кучу гадостей и заканчивала тем, что в жизни больше с ним никуда не пойдет. Но проходило несколько дней, он вновь появлялся как ни в чем не бывало и опять куда-нибудь приглашал. Света говорила себе: «Не стоит обращать внимание на эти его фокусы. Юра есть Юра. Да он спать спокойно не сможет, если не будет подкалывать меня постоянно. Такая уж у него натура».

Когда во второй половине августа они договаривались о следующей встрече и Юрий сообщил, что на ближайшую субботу у него два билета в БДТ, Светлана отказалась:

– Нет, не раньше чем через две недели. Миша приезжает.

Когда она произнесла это имя, глаза ее светились от счастья.

– Вот как? – протянул Юрий. – А я-то гадал, отчего вы сегодня порхали как бабочка и даже не отвечали на мои колкости… В мечтах вы уже были со своим Мишенькой и не слушали меня. – Он смолк на секунду и продолжил совершенно другим, вовсе не игривым тоном: – Вам напомнить, что он чужой муж?

– Я помню, – сердито сжала она губы.

– Так вы не пойдете со мной?

– Нет.

– Ну и черт с вами! Желаю приятно провести время.

Миша так изменился, что Света едва узнала его. Она выглянула в коридор на поздний звонок, а там Манька уже висела на худом, загорелом до черноты мужике в выцветшем камуфляже. Манюня плакала от счастья, поскуливая, а он, зажав в ладонях ее лицо, целовал в щеки, в нос, в губы, куда придется, целовал жадно, не по-братски… Пока не увидел Светлану, застывшую в дверях своей комнаты.

Оторвавшись от жены, Миша протянул руку:

– Здравствуй, Светочка.

Ноги будто свинцом налились, она с трудом сделала этот шаг, пожала руку и, встав на цыпочки, коснулась губами шершавой щеки. Подоспевшая тетя Поля, в накинутом на ночную сорочку халате, оттеснила Свету.

– Мишенька, мальчик! Господи, счастье-то какое… Хоть один живой вернулся… – Она обняла Михаила, всхлипнула, заплакала, но тут же утерла набежавшие слезы. – Раздевайся, умывайся, сейчас что-нибудь на стол соберу.

Просидели до первого часа ночи. Света силилась не смотреть постоянно на Мишу, но удавалось плохо. Хотела поймать его взгляд, но он упорно отводил глаза. А ведь, мечтая об этой встрече, она столько всего насочиняла… Манька несколько лет была ее тенью и казалась такой незначительной, что порой Света забывала, что именно подруга, а не она – жена Михаила. В мечтах возвратившийся Миша целовал и обнимал ее. А он целовался с Манюней. Целовался, не стесняясь, у нее на глазах. Света пыталась держаться непринужденно и весело, но до чего же горько было на сердце!

Всматриваясь в Мишино лицо, она заметила, что изменился он не только внешне. Он уезжал год назад юношей с мечтательными добрыми глазами, с высоким чистым лбом и гладко выбритыми бледными щеками. А сейчас перед ними сидел мужчина, которому по виду никто бы не дал меньше тридцати. Высохшая темная кожа лица местами шелушилась – так он обгорел под безжалостным солнцем. Глаза стали светлее, в них читалось какое-то горькое знание. Даже движения Михаила стали другими, более напряженными и порывистыми.

«Мишенька, бедный мой, что же эта война с тобой сделала!» – мысленно причитала Света.

Манюня бестолково рассказывала о том, как Славика хоронили, об институте, об Олежке. Тетя Поля принялась было расспрашивать – что там, в Афганистане? Но Миша покачал головой:

– Тетя Поля, вы же понимаете, я подписку давал…

– Какую подписку?

– Что не буду разглашать сведения о ходе боевых операций. А кроме этого там, в общем-то, ничего и не было.

– Так вы что, постоянно воевали?

– Бои случались достаточно часто, – ответил он после небольшой паузы.

– А афганцы, они, и правда, такие страшные?

Он промолчал.

– А женщин в чадрах ты видел? – продолжала допытываться Полина Григорьевна.

Миша кивнул.

– А про наркотики – это правда?

Он утвердительно прикрыл глаза и вздохнул.

– Мишенька, надеюсь, ты…

– Нет, тетя Поля, я не пробовал наркотиков, хотя порой… очень хотелось.

– Ну, засиделись мы, – проговорила Полина Григорьевна, взглянув на часы. – Миша, вы завтра к твоим родителям? Наверное, всю эту неделю на даче проведете?

«Они уедут. Он в отпуск всего на неделю, а я и не увижу его», – поняла Света, и лицо ее потускнело.

– Мишенька, а если и Света с нами? – попросила Манюня. – Там ведь хватит места. И Олежке очень полезно побыть на свежем воздухе. Ой, он такой славный! Настоящий пупсик, и развит не по возрасту. Сел в пять месяцев, а это очень рано!

Маня так хвасталась, будто это ее сын, а Света молчала, она с трудом выдавила из себя несколько слов за весь вечер.

Миша взглянул на спящего в кроватке ребенка, пожелал спокойной ночи, и они с Маней удалились в свою комнату.

Едва дверь за ними закрылась, Светлана рухнула на диван и разрыдалась. В голове вдруг всплыли строчки Маяковского, его когда-то читала ей вслух Манька. Стихов Света не выносила, но эти отпечатались в памяти.

А я вместо этого

До утра раннего, в ужасе,

Что тебя любить увели,

Метался, и мысли в строчки выгранивал

Уже наполовину сумасшедший ювелир.

«Про ювелира ни к чему, для рифмы, но главное-то верно: „в ужасе, что тебя любить увели". Должно быть, когда за Бриками захлопывалась дверь, Маяковский испытывал то же, что и я. Манька говорила, у Лили Брик было два мужа… Я бы согласилась на роль второй Мишиной жены. Второй, но главной, любимой… „Господин назначил меня любимой женой!" …Что за чушь лезет в голову! – грустно усмехнулась она. – Но ведь имеют же мусульмане по несколько жен? Интересно, как они между собой, небось, дерутся за право увести мужа в свою спальню?»

«В ужасе, что тебя любить увели…» – прошептала она и вспомнила Славку с его «акробатическими этюдами». Представив Маню в одной из «поз», Свету передернуло. Но тут же подумалось, что секс с Мишей никак не может быть таким… И вообще, Миша не может заниматься сексом, он может заниматься любовью – это ведь совсем разные вещи!

«Я не буду думать о том, что они там делают, в Манькиной комнате. Лучше думать о том, что завтра мы поедем на дачу Мишиных родичей, и я буду видеть его постоянно, целую неделю».

Зря Светлана надеялась. За всю неделю в Солнечном ей ни разу ни на минуту не удалось остаться с Мишей наедине, Манюня ходила за ним по пятам, глядя с восторгом и любовью, буквально не выпуская его руки. А Свете хотелось оторвать подругу от мужа и втолковать ей, наконец: «Это место должна занимать я».

Она пристально следила за Мишей, пытаясь уловить, как он смотрит на жену. Во взгляде его читалась доброта, тепло, забота – больше она ничего не замечала. А когда – к сожалению, не часто – сама встречалась с ним глазами, то видела в них мужское восхищение.

Яна Витальевна хлопотала вокруг сына, сокрушалась, что отощал, старалась накормить повкуснее. Каждый вечер на дачу приезжал Павел Петрович, и они с Мишей подолгу беседовали в кабинете.

Накануне Мишиного отъезда Яна Витальевна слегла от расстройства с высоким давлением, а ее невестка целый день сосала валидол. Павел Петрович в последний раз предложил:

– Останься, сынок. Сделаем любую справку, хочешь – в больницу положим, все будет официально. Ну зачем тебе возвращаться? Все равно уже начался вывод войск.

– Но мою часть еще не вывели. Папа, ты знаешь, я всегда был против того, чтобы использовать твое положение.

– Ну и дурак! – в сердцах крикнул старший Улицкий. – Если о нас с матерью не хочешь, о жене хоть подумай – у нее сердце больное! Ты что, забыл?

После этого разговора Михаил твердо заявил, что провожать его не надо.

Узнав, что ни Мишины родители, ни Манька не поедут на Московский вокзал, Света тут же выдумала себе дело в городе и наспех попрощалась.

– До свиданья, Миша. Когда вернусь вечером, тебя уже здесь не будет. Береги себя.

Увидев ее на перроне возле «Красной стрелы», Улицкий замер.

– Зачем ты приехала, Света? Я ведь просил…

– Я не могла не приехать, Мишенька. Мы с тобой слова не сказали, а ты уже уезжаешь.

Она заглядывала ему в глаза, и сердце переполняла радость, что в эту минуту может не стесняться.

– Мишенька, знал бы ты, как я ждала! Я ведь все еще люблю тебя!

– Света, не надо…

– Миша, я не навязываюсь и ничего не требую. Просто… Просто ты – самое светлое мое воспоминание в жизни, и я берегу его. И всегда буду беречь.

– Я тоже вспоминал о тебе, – сказал он сдержанно, но глаза его выдали. Он смотрел на нее, не отрываясь, с такой любовью…

– Миш, поцелуй меня, – жалобно попросила Света.

Он осторожно взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы. Поцелуй был долгим, но не страстным, а будто обреченным. Оторвавшись от нее, он пробормотал:

– Я не должен был…

– Почему? Всего один поцелуй, я буду помнить о нем.

– Зря я узнал вкус твоих губ…

– Миша, так ты все-таки любишь меня? – расцвела она.

– Люблю, хоть и не должен.

После этих слов Света вновь кинулась ему на шею, сама нашла его губы…

Их прервал голос из репродуктора: «Поезд „Красная стрела" отправляется с третьего пути в двадцать один час пятьдесят три минуты».

Пересиливая себя и ее, Миша отстранился, кинул взгляд на вокзальные часы и поднял рюкзак.

– Две минуты осталось. Светочка, ты самая лучшая на свете, ты сделаешь, что я попрошу?

– Я все для тебя сделаю, – торопливо пообещала она.

– Не бросай Маню.

Что?.. Он ведь признался, что любит… И опять – Маня?

– Она очень привязана к тебе, у нее больше нет подруг, и если ты… Я прошу…

– Не беспокойся, я не выдам тебя, – сразу потускнев, вздохнула Света.

– И еще – позаботься о ней, если что…

– Если – что? Миша, не говори так! Ты скоро вернешься, войска выводят…

– Надеюсь, но ты обещай не бросать Маню и позаботиться. У нее сердце больное.

– Обещаю, – вздохнула она, опуская взгляд.

– Ну, вот и все. Время…

Он в последний раз порывисто обнял ее и вскочил на подножку рядом с проводником. Поезд тронулся, а она все смотрела вслед невидящими глазами, пока состав не скрылся за поворотом.

«Я знала, что он все-таки любит меня! И страдает, так же как и я. Мишенька, ты думаешь, этот узел нельзя разрубить? Можно. И мы это сделаем, как только ты вернешься».

С этой уверенностью Света прожила несколько дней. Перебирала в памяти все его взгляды, слова… Несмотря на разлуку, она была счастлива этими воспоминаниями. А Маня слегла от расстройства, даже врача вызывали. Тот прописал что-то от сердца и успокоительные.

Слабачка, думала Света, подавая подруге лекарство. И тут ей вспомнились последние Мишины слова: «Позаботься о Мане». Она досадливо сморщилась. Обещала – придется теперь заботиться.

– Спасибо, Светочка, – благодарно улыбнулась Маня. – Как я некстати разболелась… Только добавляю тебе хлопот.

– Глупостей не говори! – резко оборвала Света. – Мне совсем не трудно.

Но, вернувшись в свою комнату, раздраженно прошептала:

– Как будто мне заняться нечем! Прямо такая она вся из себя нежная и трепетная, разболелась от разлуки с любимым. Я-то ведь не разболелась? Теперь сиди из-за нее дома… Тетя Поля не справится, если я на нее и больную Манюню оставлю, и ребенка.

Глава 4

Начался учебный год. Маня выздоровела, пошла в институт. Света тоже начала посещать занятия.

«Скучища, конечно, жуткая, но где-то же учиться надо? – рассуждала она. – Зато появился повод легально уходить по вечерам из дома. А занятия можно иногда и задвигать. Можно в кино сходить или еще куда. Вроде бы в ДК имени Газа танцы в семь часов начинаются… А то с Юрой в ресторан завалиться, там потанцевать. Интересно, куда он пропал? Неужели обиделся? Прошло столько времени, а от него ни слуху ни духу».

Но Света и без Шереметьева не скучала: соблюдая конспирацию, стала ходить на танцы. Она не наряжалась для них особенно – смешно идти на молодежную дискотеку в платье, которое годится разве что для шикарного ресторана или театра. Косметику предусмотрительно смывала в туалете перед уходом домой. Молодые люди, с которыми знакомилась на танцах, всегда недоумевали, почему она, как Золушка, исчезает задолго до конца дискотеки. Света никому не говорила, что она вдова и дома ждет ребенок. Да она на самом деле не ощущала себя вдовой и одинокой мамашей. Двухнедельное замужество – это как-то смешно. Она бы с удовольствием вовсе забыла о нем, если бы не сын – единственная память о ее недолгом браке.

Пока Олежка был перед глазами, Света, хоть и без излишнего усердия, но заботилась о нем: кормила, меняла ползунки. Впрочем, если рядом оказывались подруга или тетя Поля, они с удовольствием брали эти обязанности на себя. Но стоило переступить за порог дома, как тут же мысли о сыне улетучивались из Светиной головы, и она вновь чувствовала себя свободной девушкой – ровно до одиннадцати вечера, когда должна вернуться с «вечерних лекций». Все предложения кавалеров встретиться в другом месте она отвергала. Никто из них ей особо не нравился, и она не желала усложнять себе жизнь, выдумывать новые способы, чтобы сбежать из дома. И еще – хоть Света ни за что не призналась бы в этом – в глубине души она со дня на день ожидала появления Шереметьева.

Юрий объявился на ноябрьские праздники. Пришел без звонка, вручил тетушке пакет с дефицитными продуктами, удивился тому, как вырос Олежек.

За столом он был мил со всеми тремя женщинами, но особенно внимателен и предупредителен к Мане.

«Как мальчишка, – улыбалась про себя Света. – В отместку за то, что я предпочла встречу Миши походу с ним в театр, пытается заставить меня ревновать. К кому? К Маньке?»

После обеда она собралась гулять с ребенком, и Шереметьев вызвался сопровождать ее.

Едва они вышли на улицу, Света задала вопрос, который давно ее волновал:

– Интересно, где вы пропадали больше двух месяцев?

– А вы успели соскучиться? – сдерживая улыбку, осведомился он.

– Я думала, вы обиделись, что я не пошла тогда с вами в театр…

– Что за самомнение! Вы слишком преувеличиваете роль собственной особы в моей жизни… Я был занят. После отдыхал на курорте. Потом опять дела. Пару раз ездил за границу. А как вы провели это время?

– Очень хорошо! И ни капли я не соскучилась. Несколько раз ходила на дискотеки.

– И наверняка подцепили себе там кавалера. И теперь он будет вас водить по театрам и ресторанам, и вы откажетесь от наших встреч. Похоже, я упустил свой шанс…

Голос звучал насмешливо, но в его взгляде она заметила тревогу. Наверное, все-таки влюблен, хоть и не признается. Света не удержалась от самодовольной улыбки.

– Конечно, от кавалеров на дискотеках у меня отбою нет. Я ведь отлично танцую. Но в ресторан пока никто не приглашал.

– Договорились, Светочка. Со мной вы ходите в театры и рестораны, а на дискотеки с этими мальчишками, у которых ни на что другое денег нет. Так вы что же, совсем не учитесь?

– Ну… – протянула она. – Пару раз в неделю я все-таки хожу на занятия, хотя там такая скучища. Парней совсем нет, одни очкастые дуры – будущие библиотекарши.

– А зачем вы выбрали этот вуз? Собираетесь всю жизнь просидеть среди пыльных полок с книгами?

– А где учиться? Где-то же надо?

Он пожал плечами.

– Образование, конечно, вещь не вредная. Но, по-моему, у вас абсолютно не гуманитарный склад ума. Как называется последняя книга, которую вы прочли?

Света не могла припомнить, когда держала в руках книжку. Раньше Манька ей их приносила, а сейчас – чего носить? Книжный шкаф общий, вот он, читай – не хочу. А Света и не хотела особенно. Иногда брала какой-нибудь том, раскрывала вечером, лежа в постели, и засыпала на второй странице. Кажется, когда Миша приехал, Манька говорила ему о нашумевшей новой книге…

Юрий с интересом следил, как она силится припомнить, и удивленно вскинул брови, когда Света выдала:

– «Дети Арбата».

– А кто автор?

– Не помню.

– Анатолий Рыбаков. Назовите книги, которые он еще написал.

– Я что, на экзамене? Чего пристали? – вспылила она.

– Я просто пытаюсь доказать, что вы выбрали не ту стезю. Библиотечное дело – это не ваше. Вы ведь не читали «Дети Арбата», а то бы знали, что еще написал Рыбаков. Он ведь известный писатель.

– Был бы известный – знала бы!

– Известный, известный… И вы наверняка знаете. Просто не может быть, чтоб не знали: «Кортик», «Бронзовая птица», «Приключения Кроша».

Света вспомнила эти книжки. Точно, там тоже про Арбат было. Так это опять детское?

– Отстаньте от меня со своими детскими книжонками! – возмутилась она.

Качая головой, Шереметьев расхохотался:

– Только не ляпните где-нибудь, что «Дети Арбата» детская книжонка – опозоритесь! Это очень серьезная вещь о тридцатых годах, о том, как начинались сталинские репрессии.

– Вот уж счастье, про политику читать! – фыркнула она, отворачиваясь.

– Книга не только об этом. Роман о жизни, там и про любовь есть. Почитайте, а потом мы с вами поделимся впечатлениями.

«Только мне и дел, что книги читать! И как он раскусил, что я ничего не читаю? Надо пролистать книжку, чтобы представление иметь», – подумала Света, а вслух раздраженно высказалась:

– Все прямо рехнулись с этой гласностью, только о литературе и говорят! Тетя Поля рассказывала, у них на работе подписку на «Новый Мир», «Иностранку» и другие журналы разыгрывают, а потом в очередь становятся к счастливчику, почитать. Ей достался какой-то толстый журнал, так она на почту за ним ходит – из ящика-то мигом упрут!

Юрий глядел с усмешкой.

– Ладно, покончим с литературой, если вам неинтересна эта тема. Лучше расскажите, как прошла встреча героя. Я имею в виду, как вы с ним встретились, все остальное мне тетушка с Машей рассказали. Вам удалось склонить Улицкого к адюльтеру?

– К чему? – не поняла Света.

– К измене, мой будущий гуманитарий. Ну, так как, удалось?.. Вижу, что нет. Но что-то все-таки было… Представляю, сколько усилий вам пришлось приложить, пытаясь сорвать с его уст хоть один поцелуй.

«Экстрасенс он, что ли?» – пронеслось в голове, а вслух она неожиданно для себя самой выпалила:

– Не один, а два!

– Ого! Я вас недооценил. Впрочем, нет – я подозревал, что вы станете продолжать попытки добиться своего, но надеялся на стойкость нашего воина-интернационалиста.

– Не смейте говорить о нем в таком тоне! – нахмурилась Света.

– Я вообще могу о нем не говорить… сегодня. Давайте поговорим о вашей подруге. Она беременна, или мне показалось?

– Кто? Манюня?.. С чего вы взяли?

– Она бледная до синевы.

– Она болела.

– Маня не съела за столом ничего жирного, хотя всегда любила и ветчину, и палтус. Даже от торта отказалась, грызла сухое печенье. И, несмотря на то, что тоскует по мужу, у нее глаза сияют. Вы что, слепая? Уж если я заметил…

Света замерла. Она припомнила, в последнее время Манька действительно почти не ест, отказывается от завтраков, обходится кашами. Все они едят в основном каши при том скромном наборе продуктов, что водятся в доме. Но сегодня-то Манюня могла отвести душу!

– Света, ну что вы встали посреди улицы?

Она, нахмурившись, вновь покатила коляску, а он зашагал рядом, с иронической улыбкой поглядывая на нее.

– Что, это путает все ваши карты?

От высказанной Шереметьевым догадки мысли в голове смешались. Манька беременна… Неужели правда? Но ведь тогда… Тогда для нее все пропало. Она знает Михаила – порядочности у него на троих. Из чувства долга он поперся за товарищами на войну, и тот же долг не позволит ему бросить жену с ребенком. А может, Шереметьеву показалось? Надо спросить у Маньки, жить в неизвестности невозможно.

– Судя по вашему лицу, в мыслях вы уже развели своего возлюбленного, – прервал ее размышления Шереметьев. – Вы успели о чем-то договориться?

Света упорно молчала.

– Светочка, не пора ли отказаться от иллюзий? Зачем проводить свою молодость в мечтах о несбыточном? Вы ведь понимаете, что Улицкий не бросит жену, тем более с ребенком.

– Может, и нет еще никакого ребенка…

– Поспорим?

– Не собираюсь! – отрезала она.

– Когда уверитесь в том, что я прав, советую пересмотреть свои цели.

– Какие еще цели?

– Единственная ваша цель, как я понимаю, – добиться любви молодого Улицкого.

– А если мне не надо ее добиваться? – возразила она запальчиво.

– Он опять сказал, что любит вас каким-то особенным образом, не так, как Маню?

«Люблю, хотя и не должен», – вспомнилось Свете, и она вздохнула.

– Впрочем, каждый мужчина, глядя на вас, Светочка, должен испытывать чувство… – Шереметьев сделал паузу, подбирая слово. – Раньше это назвали бы вожделением. «А я говорю вам, что каждый, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своем», – процитировал он с пафосом.

– Что за чушь вы несете!

– Это не чушь, а евангелие от Матфея.

– Еще посоветуйте мне евангелия почитать… – раздраженно прошипела она.

– Я и сам не читал, если честно, – с усмешкой признался он. – А эта фраза из «Отца Сергия» Толстого мне показалась очень мудрой и почему-то запомнилась. Мужчина, если он не импотент, готов любить первую попавшуюся хорошенькую женщину. А уж такую соблазнительную, как вы… Вот и Улицкий был готов, только смелости не хватило.

Света кинула на него гневный взгляд и угрожающе предупредила:

– Если вы не перестанете говорить подобные гадости…

– Все, перестаю. Так когда мы с вами встретимся?

На прямой вопрос, который задала ей Света, Маня кивнула со счастливой улыбкой.

– Я уже Мишеньке написала. Он так обрадуется! Он говорил, что ему все равно – сын или дочка, но я чувствую, это будет мальчик, как у тебя. Правда, здорово? Надеюсь, войска выведут до того, как он родится, и Миша успеет… Светочка, что с тобой, ты не рада?

– Рада, – отозвалась она упавшим голосом и кинулась в свою комнату. Оттуда донеслись рыдания.

Растерянная Маня нерешительно поскреблась в дверь.

– Светочка, что с тобой?

Тетя Поля вышла из кухни.

– Что случилось? Почему Света плачет?

Маня покаянно вздохнула.

– Опять я повела себя бестактно. Я сказала, что надеюсь, Миша вернется к тому времени, как родится ребенок…

– Какой ребенок?..

– Я беременна.

Полина Григорьевна кинулась обнимать племянницу:

– Манечка, умница моя, вот счастье-то… Что ж ты молчала? Какой срок?.. Ой, что я как дурочка? Ясно же, какой срок! Милая моя, до чего же я рада!

И они забыли о Свете, которая тихо выла, кусая зубами подушку, оплакивая свои несбывшиеся мечты.

Наутро после бессонной ночи Света успокоилась. Бесполезно думать об этом непрестанно, если она ничего не может изменить. Придется свыкнуться с мыслью, что Михаил навсегда останется с Манюней. Что ж, она все равно будет любить его, любить бескорыстно, со стороны. Он ведь не виноват, это все Манька… Как она гордится своей беременностью, радуется, всем подряд об этом рассказывает.

«Аура! – шипела Света про себя. – Нашла чем гордиться! Пока тебя только токсикоз мучает, а скоро живот на глаза полезет, спина станет разламываться, на лице появятся пигментные пятна. Ты и так-то красавицей никогда не была, а теперь и вовсе уродиной станешь… То-то Мишенька на тебя такую полюбуется! А меня он увидит красавицей. Шереметьев подарил мне сумку, туфли и платье – французская модель, между прочим. И пусть Миша будет твоим мужем, а любить и хотеть – или как там, вожделеть? – он станет меня, а не тебя».

Сто раз повторенные, эти злорадные мысли помогли ей уверить себя, что именно так все и будет.

Всю осень и начало зимы Света провела весело. Иногда вспоминала про учебу и гадала, как станет сдавать экзамены, но привычно отмахивалась от неприятного.

Шереметьев, с которым они встречались довольно часто, предрекал, что ее выгонят из института с треском.

– Ой, испугали! – смеялась она в ответ. – В другой поступлю или работать пойду.

– Как вариант – можно выйти замуж и сидеть на шее у мужа.

– Я замуж пока не собираюсь, – беззаботно пожимала плечами Света.

Они с Юрием продолжали ходить в театры и рестораны. Когда он сделал ей первый подарок, туфли с сумочкой, Света обрадовалась. Когда подарил французское платье – подумала, что все-таки влюблен. Затем он начал регулярно дарить наряды, и она забеспокоилась. Про одну-две вещи еще можно сказать, что купила на Галерке в Гостином Дворе. А как объяснить возникновение целой шеренги платьев в шкафу?

– Юра, не надо делать мне столько подарков, мне неудобно их принимать, – сказала она однажды.

– Вам – неудобно? – удивился он. – Отчего? Неужели вы, как девица из девятнадцатого века, считаете, что подарки прилично получать только от жениха?

– Нет, но…

– То есть – дело не в вас. Вы боитесь, что другие посчитают это неприличным. Какая же вы лицемерка! Вам не надоедает думать одно, а говорить другое? Почему бы не вести себя свободно и естественно? Взять и честно признаться, что подарки вам делает поклонник.

– А вы мой поклонник? – с притворным изумлением округлила глаза Света.

– Ну, можно и так это назвать, – с ухмылкой кивнул он. – И если раньше, когда вы мечтали соединиться с предметом своей тайной страсти, я считал, что не вправе соблазнять вас, то теперь, когда вы, конечно же, поняли всю тщетность своих надежд, – почему бы мне этим не заняться?

– То есть вы меня соблазняете?

– Естественно, а то с чего бы мне так тратиться? – рассмеялся Шереметьев.

– И не надейтесь! – с победной улыбкой заявила Света.

– Вы разбили мне сердце! – трагическим тоном воскликнул он и нарочито нахмурил брови: – Все, больше ничего от меня не получите!

Но, несмотря на шутливую угрозу, он продолжал одаривать ее.

Вскоре произошло неизбежное: то, что Света встречается с Шереметьевым, перестало быть секретом.

– Светочка, – робко заговорила тетя Поля после Светиного возвращения из театра, – мне только что Галочка звонила, ей показалось, она видела тебя с Юрой…

«Вот мымра старая! – мысленно выругалась Света. – Углядела-таки!»

В этот вечер они смотрели «Лебединое озеро». Завидев в коридоре Мариинки теткину подругу, Света потянула Юру к буфету, надеясь скрыться, но, похоже, номер не удался. Высокая фигура Шереметьева бросается в глаза в любой толпе.

Немного поколебавшись, не разыграть ли недоумение, попытаться убедить тетю Полю, что Адамовна обозналась, – Света отмела эту мысль и решила перейти в наступление:

– А почему я не могу пойти в театр со знакомым? Театр – общественное место, и в этом нет ничего дурного! И какое дело вашей сплетнице-подруге, с кем и куда я хожу? Мне вот абсолютно безразлично, кто, где и с кем – так почему меня не могут оставить в покое?

– Что ж такого – увидела, ну и сказала… – растерянно пробормотала Полина Григорьевна. – Вы что, давно с Юрой встречаетесь? Мне Валюта из двадцать третьей квартиры еще месяц назад говорила, будто видела, как ты в иномарку садилась на углу…

– О-о! Еще одна! Да что ж всем моя личная жизнь покоя не дает? – воскликнула Света, краснея от возмущения.

– Светочка, ну почему ты нам не сказала, зачем скрывала? Неужели думала, что мы станем осуждать тебя? Мы прекрасно знаем, ты любила Славика и помнишь его. Но жизнь есть жизнь… Юра нам не чужой, он хороший человек, и, если ты соединишь с ним судьбу, мы будем только рады.

– Соединить судьбу? Что вы там насочиняли, тетя Поля? Не собираюсь я соединять с ним судьбу! Мы просто встречаемся, в театры ходим…

– Но ведь… – тетя Поля красноречиво взглянула на кожаную куртку на меху, на финские брюки из джерси, – это все он тебе подарил?

– Подарил, ну и что?

– Света…

– Если вы подозреваете, что я каким-то образом расплачивалась за эти подарки, – разъяренно выкрикнула она, – так нет! Между нами вообще ничего не было. Ваш Юрочка мне нисколько не нравится, а хожу я с ним оттого, что со скуки здесь помираю!

На крики из комнаты выглянула Маня. Она только недавно вышла из больницы, где пролежала две недели с угрозой выкидыша. Улыбнувшись серыми губами, Маня обхватила за плечи расстроенную подозрениями подругу.

– Светик, успокойся. Мы ничего плохого не думаем, мы же знаем тебя… И ты права, если скучно – надо развлекаться. Ты любишь повеселиться, вот и веселись. И скажи Юре – не надо больше скрываться.

Глава 5

Светлана навсегда запомнила 18 декабря 1988 года, день, с которого перевернулась вся ее жизнь.

Этим вечером она собиралась с Шереметьевым в ресторан. Выбрав из шести подаренных им платьев бежевое трикотажное, с заниженной талией и узкой короткой юбкой, Света занималась прической. Ей хотелось выглядеть ослепительно – Юра обещал повести ее в «Прибалтийскую». В этом новом шикарном отеле она еще не была – а там ведь сплошь интуристы.

Стукнула входная дверь. Света невольно прислушалась.

Маня явилась? Вечно она по библиотекам сидит, домой не торопится. Света на ее месте вообще бы учебу бросила. К чему себя гробить? Впрочем, пусть рискует ребенком, если ей нравится. Она поймала себя на мысли, что была бы счастлива, случись у Манюни выкидыш. Тогда…

– Мань, это ты? – крикнула она в сторону коридора.

Тишина.

– Мань? – Света отложила расческу и выглянула из своей комнаты.

Маня сидела на тумбочке, серая как алюминий, и беззвучно плакала, некрасиво скривив рот.

– Мань, ты чего? Что случилось, тебе плохо?

Маня еле заметно покачала головой и протянула руку с отпечатанной на машинке бумагой. Со страхом Света взяла документ, сердце сжалось от предчувствия…

«В ходе операции по контролю за выведением ограниченного контингента советских войск из Демократической республики Афганистан, в локальном бою на высоте 3214 лейтенант Улицкий Михаил Павлович пропал без вести…»

Там были еще какие-то слова, но строчки в глазах поплыли. Невольно вырвалось горестное: «Миша!», она бросилась к Мане, и обе зарыдали.

Прибежавшая на крик тетя Поля принялась успокаивать племянницу, говорить, что пропал – не значит, что погиб. Появившийся вскоре Шереметьев повторил то же самое и пообещал выяснить подробности через знакомого в Министерстве обороны.

Позже на кухне наедине со Светой он высказался:

– Я, конечно, попробую узнать, но и так все понятно.

– Что?

– Обычно наши стараются вынести с поля боя тела погибших, и если его среди них не было…

– Что это значит?

– Плен.

– Так вы думаете, Миша жив, он в плену? – В глазах мелькнула надежда.

– Чему вы радуетесь? Неизвестно, что лучше – смерть или плен у моджахедов.

– Но если Миша в плену, то его можно обменять. Потом, существует Красный Крест, они ведь пленными занимаются?

– Моджахеды не ведут переговоров с представителями гуманитарных организаций, – покачал головой Шереметьев. – Некоторых пленников они отпускают за огромный выкуп.

– Мы соберем деньги! – воодушевилась она.

– А вы порядок цифр представляете? Речь может идти о миллионах долларов.

– Миллионах?.. – растерянно пролепетала Света.

– Да. Еще я слышал, что они отпускают пленников, принявших мусульманство.

– Надеюсь, он его примет…

– Улицкий? – Юра прищурился и покачал головой. – Сомневаюсь.

– Конечно, он примет мусульманство, если это единственный способ спастись, – уверенно заявила она.

– Спастись… Парадоксально звучит. Вы знаете, какое значение это слово имеет у православных верующих? Спасти свою душу, жить согласно божьим заповедям и этим заслужить место в раю.

– Миша неверующий, он атеист, – настаивала Света. – Не все ли равно – пусть притворится, что принимает это мусульманство, а потом сбежит.

Во взгляде Шереметьева ей почудилось мрачное изумление. Он вновь покачал головой:

– Нет, не станет он этого делать. Улицкий человек чести.

– Чепуха! При чем тут честь? Я бы с легкостью обманула этих афганцев. И вы тоже.

– Ошибаетесь. Я крещеный и даже иногда посещаю церковь. Я не стал бы клятвопреступником.

– Ерунда какая! – раздраженно воскликнула она. – Да кто узнает? Ведь не обязательно идти в церковь и сообщать: я переменил веру.

– А муки совести? Если вы, мой будущий библиотекарь, читали Голсуорси, то должны помнить: Уилфрида Дезерта доконал не остракизм, а сознание того, что под дулом пистолета он предпочел чести – жизнь.

Света не имела понятия, о чем он говорит, но продолжала упрямиться:

– Чепуха! Жизнь – дороже всего.

– Но не для людей чести. А ваш драгоценный Мишенька именно такой. Так что этот вариант отпадает. Свяжитесь с его отцом, он человек влиятельный, может, узнает что-то о возможности обмена пленными. Больше, к сожалению, ничего не могу вам посоветовать.

Павел Петрович Улицкий ничего не успел сделать. В ночь после трагического известия он скончался от инфаркта. Яна Витальевна не перенесла двойного удара судьбы – умерла буквально через две недели после похорон мужа.

Маня опять лежала в больнице. Тетя Поля постоянно принимала лекарства от давления и еле ползала по квартире.

В родительском доме Светы тоже все было плохо. Мама, совсем недавно молодая и энергичная женщина, сильно сдала за последний год – быстро уставала, то и дело сидела на больничных.

– Это папаша ваш меня довел, – жаловалась Ольга Петровна старшей дочери. – Сил больше нет так жить! Каждый день напивается. Уж где эти алкаши выпивку находят? Я боюсь, его с работы уволят – ведь ему с утра глаза не продрать, постоянно опаздывает. Светочка, хоть бы ты с ним поговорила…

Света сделала попытку, но поняла, что результата не будет. Придя в субботу утром, она застала отца в глубоком похмелье. Выглядел он ужасно – глаза заплыли, физиономия помятая, взгляд бессмысленный.

– Пап, ты в состоянии разговаривать?

– Конечно, доча. Ты пивка, случайно, не принесла?

– Пивка тебе? – почти взвизгнула в возмущении Света. – Пинка тебе надо, а не пивка! Ты что творишь? До чего маму довел?

– Ты как с отцом разговариваешь, соплячка? – попробовал повысить тон отец, правда, из-за упадка сил вышло у него не слишком грозно.

– Ты на себя в зеркало посмотри, на кого похож? Да я бы за один внешний вид тебя с работы выгнала!

– Доча, не надо так с отцом…

– А как надо? Может, похвалить тебя за то, что ты вытворяешь? Докатился – вещи из дома уносишь! Где мамина песцовая шапка? Где, я тебя спрашиваю? Пропил?

Григорий Иванович покачал головой, мутные глаза увлажнились пьяными слезами.

– Светка, я ж тебя… вот такую… на руках качал! А помнишь, как на шее у меня ездила? За уши дергала и кричала: «Папа, быстрей!» Эх, Светка!

– Сейчас ты на маминой шее сидишь, алкаш! Я бы на ее месте тебя сбросила!

Закончив бесполезный разговор, она вернулась в комнату.

– Мам, разводись ты с ним, чего мучиться?

Ольга Петровна махнула рукой:

– Куда разводиться? Нашу квартиру даже на две комнаты не разменять. Все равно жить вместе…

– Ну, тогда плюнь на него и перестань беспокоиться. Пусть напьется, пусть хоть вообще домой не является. Пускай его с работы уволят, а ты наплюй. Думай о своем здоровье. Что врачи-то говорят?

– Ранний климакс. Гипертония, стенокардия, гастрит, а может, уже и язва. Надо обследоваться.

Светлана сделала внушение младшей сестре: смотреть за матерью, а если что – вызывать на помощь.

– Но постарайся сама справляться, – наставляла она. – У меня на шее двое больных и ребенок. Не могу же я разорваться?

Но, хочешь не хочешь, приходилось разрываться. Когда спустя месяц Манюня вышла из больницы, туда попала тетя Поля с гипертоническим кризом.

Света не спала ночей – у Олежки резались зубки, он температурил, капризничал беспрестанно. Иной раз ее подмывало разбудить Маньку и сунуть сына: на, тренируйся, вот на что ты себя обрекаешь! Выносить ребенка – ерунда, хотя у тебя и это не больно-то хорошо выходит. Ты вот вырасти его! Выкорми, повышагивай ночами, укачивая! И кто это выдумал, что материнство – счастье? Обуза, оковы, кандалы – вот это что!

И днем Света вертелась как белка в колесе. Ездила в больницу к тете Поле, выстаивала в очередях за продуктами. Раза по три на неделе заглядывала к своим. Сонька, зараза пятнадцатилетняя, ни черта не убирала. У мамы едва хватало сил сварить еду из продуктов, которые притаскивала старшая дочь. А Света ощущала себя ломовой лошадью, на которую все грузят и грузят, и заставляют везти, и конца этому не предвидится.

Учеба отпала сама собой, про дискотеки она тоже забыла. Порой вспоминала куда-то пропавшего Шереметьева. Опять, наверное, где-нибудь за границей. А сейчас он бы очень пригодился со своими дефицитными продуктами и автомобилем. Хотя вряд ли у него найдется время ожидать возле магазина, пока она вывалится оттуда с полными сумками.

Только полными сумки становились все реже и реже.

Шереметьев объявился накануне Дня Советской Армии. Света сама не ожидала, что так обрадуется, у нее даже сердце подпрыгнуло, когда подавала ему руку.

Он стоял на пороге, пахнущий морозцем и каким-то приятным одеколоном, и, мягко улыбаясь, смотрел сверху вниз со своей всегдашней иронией в синих глазах.

– Давненько я у вас не бывал… Что-то вы плоховато выглядите, мадам.

– Хороший комплимент для начала, – недовольно скривилась Света.

– Я вовсе не хотел вас обидеть. Меня это на самом деле беспокоит. Что случилось, дорогая?

– Проходите на кухню, я сейчас.

В своей комнате она наскоро привела себя в порядок. Домашний халатик сменила на джинсы и водолазку, расчесала волосы и тряхнула головой, чтобы казались пышнее. Тронула ресницы тушью и мазнула по губам блеском. Дольше заниматься внешностью неудобно, да и Юра может подумать, что это ради него…

«А разве не так? – спросила она себя. И ответила: – Нет, конечно. Просто неприлично такой росомахой перед мужчиной».

Юрий курил у окна и, обернувшись, окинул ее с головы до пят своим фирменным раздевающим взглядом.

– Ну вот, уже лучше, – сказал он, присаживаясь вслед за ней к столу. – Так что же случилось у вас, дружок?

Это по-детски ласковое слово умилило ее. Ведь может нормально разговаривать, но чаще почему-то предпочитает издеваться. Света вздохнула:

– Столько всего произошло… Вы же ничего не знаете. Столько навалилось всего, и, как назло, подряд, одно за другим!

– Беда редко ходит одна.

– Это точно. Все началось с того извещения… Павел Петрович не вынес, умер в ту же ночь.

– Да что вы?..

– Сердце… Яна Витальевна пережила его всего на две недели. А Маньку периодически укладывают на сохранение.

– Все так серьезно?

Она пожала плечами.

– Не знаю. Говорят, сердце. И почки могут отказать во время родов, вот и следят за ней… А тут еще тетя Поля – лекарства принимала-принимала, а ни черта не помогло. Гипертонический криз. До сих пор в больнице.

– А Маня?

– Я их с Олежкой на улицу вывела. Представляете, она так ослабела, что не может коляску из парадной вынести. Пять ступенек для нее много.

– Но ведь она уже… на каком месяце?

– Шестой пошел.

– А вашему сыну?

– Через месяц год исполнится. Ходить пробует.

– Так что – кончилась халява, Светочка? Теперь все на вас?

– Да, – тяжко вздохнула она. – И еще дома… Мама болеет часто, ей помощь нужна. А папа… Я вам не говорила, стеснялась. Он спился совсем. Сестра – соплячка, на нее надежды никакой.

– Да, не позавидуешь вам, – сказал он безо всякого ехидства.

– Если бы еще хоть жизнь нормальная, а то с этим дефицитом… Мама с тетей Полей из-за болезни пролетают мимо продуктовых заказов на работе, а они нас сильно выручали. Я теперь за день обегаю все магазины района, в одном одно урвать удастся, в другом – другое.

– Урвать? – удивленно переспросил Юрий.

– А как еще это можно назвать? Вы что, совсем ничего не понимаете? Хотя где уж вам! Вы-то, наверное, по магазинам не ходите.

– Это правда, давно не ходил, – серьезно ответил он. – Простите, Света, не сообразил, надо было привезти продуктов. Я исправлюсь, навезу вам целую машину гуманитарной помощи.

– Опять издеваетесь? – нахмурилась она.

– Отнюдь. Называю вещи своими именами. Моя фирма задействована в поставках гуманитарной помощи из-за бугра. Выгодное дело.

– Какая выгода? Она же распределяется бесплатно?

– Львиная доля все же доходит по назначению, но какая-то часть… Надо быть дураком, чтобы упустить шанс и не воспользоваться. Я продаю эти продукты или использую для бартера.

– Вы воруете?! – воскликнула Света, уставившись на него во все глаза.

– Уверяю, не я один. В этой цепочке греют руки все.

– Какой же вы мерзавец! – возмущенно произнесли ее губы.

А мысли в голове были прямо противоположные: «Вот ведь прохиндей! Умеет устроиться. В голодное время торгует продуктами, которые ему даром достались. Интересно, сколько он ворует? Даже если один процент… Но счет ведь идет на тонны! Представляю, как он разбогател».

Юрий молчал некоторое время, внимательно наблюдая за ней, затем усмехнулся.

– По вашему личику я вижу, что заинтересовал вас. Действительно, по сравнению с большинством населения нашей страны я живу очень и очень неплохо. По этому поводу у меня есть к вам интересное предложение. Мы ведь, как я понимаю, сейчас одни?

Она кивнула, мысленно ликуя. Вот, наконец-то! Похоже, сейчас он скажет, что любит ее, и попросит выйти за него замуж. А что? Это вариант – выйти за такого богатого и успешного мужчину. У него совместное предприятие, иномарка, квартира, дача. Завидный жених! К тому же он красив, и даже очень. Он щедрый, со связями, поможет решить все проблемы. И он ей не противен. Свету даже немного задевало, что Юра никогда не пытался обнять ее или поцеловать, говорил, простые поцелуи его не интересуют. Секс… Ну что ж, как-нибудь она вытерпит. Ведь другие женщины терпят? А кое-кто даже сделал это средством заработка. Зато он будет возить ее на курорты, а может, и за границу. Вот это перспектива!

Неожиданно Шереметьев взял ее руку и, поцеловав в ладонь, прижал к своей твердой слегка шершавой щеке. Этот жест показался таким интимно-теплым, что она ощутила, как мурашки побежали по спине.

– Светочка, ты могла бы полюбить меня?

«Он перешел на ты? Точно, сейчас сделает предложение. И, наверное, думает, что я сразу кинусь ему на шею? Нет уж, в отместку за все издевательства я его как следует помурыжу. Потом, конечно, соглашусь…»

Сделав слабую попытку освободить руку, она вымолвила тихо:

– Вы же знаете, что я…

– Все еще чтишь память о своей любви к благородному герою-интернационалисту Михаилу Улицкому? Потому как любить его ты уже не можешь. Скорее всего, его кости давно высохли где-нибудь в горах…

– Как вам не стыдно? – гневно взглянула она.

– Что, неужели до сих пор любишь?.. – Не отрывая глаз от ее лица, он умолк на несколько секунд и продолжил слегка изменившимся тоном: – В принципе, для моего предложения это не важно. Ты любишь не меня, но ведь и я тебя тоже не люблю.

Света ничего не поняла, и само собой вырвалось:

– Вы не любите меня?..

– Не люблю, – покачал он головой, улыбаясь во все тридцать два здоровых зуба. – А ты думала, что люблю?

– Слишком много вы о себе воображаете! – выдернула она руку.

Юрий вновь схватил ее и стиснул.

– Я и сам не понимаю, отчего меня так тянет к тебе. Конечно, ты очаровательна, но ведь на свете полно очаровательных. Я знаю женщин и красивее тебя, и, уж прости – умнее и образованней. Однако что-то же меня привлекает? Мне нравится твоя беспринципность, твое лицемерие, даже твой эгоизм…

Ну, это уж слишком! В возмущении Светлана попыталась освободить свою руку. Ей это не удалось, а он вновь чмокнул ее в ладонь.

– Не вырывайся, дай сказать. Все эти нехорошие качества свойственны и мне, и уж конечно не могут вызывать у меня отвращения. И еще ты сильная, яркая, энергичная. Я бы сказал – девушка-фейерверк, да только не хочу повторять как попугай за покойным Улицким. Не дергайся, я делаю тебе предложение. Я хочу тебя с первой минуты, как увидел тогда на даче у беседки. Я хочу тебя так, как ни одной женщины не хотел, и ни одну я не ждал так долго.

От этих жарких слов у нее перехватило дыхание и сердце замерло на мгновенье. Но что за человек – наговорил зачем-то кучу оскорблений… Нет, он все-таки любит ее и только из упрямства или из гордости боится признаться.

Шереметьев внимательно смотрел. На миг глаза ее мстительно и торжествующе блеснули, и она проговорила, опустив с притворной скромностью ресницы:

– Вы предлагаете мне выйти за вас замуж?

Несколько секунд он еще держал ее руку, затем выронил, откинулся на стуле и расхохотался так громко, что она вздрогнула.

– Боже упаси! Разве ты не поняла до сих пор – я не из тех, кто женится?

– Но… Что же вы…

Юрий вскочил, отвесил шутовской поклон и продекламировал с этой своей мерзкой ухмылочкой:

– Госпожа Ганелина! Отдавая должное вашему уму и искренности и сам любя прямоту и определенность, я, не тратя времени на попытки соблазнить вас, делаю вам честное предложение: будьте моей любовницей!

Любовницей?! Наглец!!! А она-то, дура непроходимая, раскатала губу, поверила, что он любит, что предложит пожениться! Света была разочарована, ее самолюбию был нанесен удар, и это моментально отразилось на лице. От ярости мысли в голове путались, хотелось сказать ему какую-нибудь гадость, что-нибудь ужасно оскорбительное, но в смятении она выпалила первое, что на язык подвернулось:

– Любовницей?! Интересно, что за радость я получу от этого, кроме необходимости кувыркаться с вами в постели?

Юрий откровенно расхохотался:

– Нет, вы неподражаемы! Другая бы на вашем месте могла изобразить оскорбленную невинность, а вы подходите к вопросу прямо, по-деловому. Итак, что вы за это будете иметь…

Тут Света сообразила, что ее высказывание прозвучало не только цинично, но и двусмысленно.

– Вот что, – поднялась она с места. – Или вы сейчас же выметаетесь отсюда, или… Или я не знаю что с вами сделаю… Да как вы смели предложить мне такое? За кого вы меня принимаете? За проститутку? Так вот, к вашему сведению – я не продаюсь! Убирайтесь, и чтобы я вас больше не видела! И не смейте являться в этот дом, и никаких продуктов нам от вас не надо. Убирайтесь! А если вы еще раз… Я тете Поле все расскажу… – завершила она по-детски.

Шереметьев едва сдерживал улыбку, в глазах плясали озорные чертики, казалось, эта сцена его здорово развеселила. Небрежно кивнув на прощанье, он направился в коридор.

– Гадкий, мерзкий тип! – выкрикнула она вслед и через секунду услышала, как захлопнулась входная дверь.

Ей хотелось ударить кого-нибудь, что-то сокрушить, разбить. Злоба, бушевавшая в душе, требовала выхода. Она кинулась к раковине и яростно принялась мыть посуду. От порывистых нервных движений одна тарелка выскользнула из рук. В сердцах она брякнула об пол вторую и, мрачно глядя на осколки, шептала:

– Гад, сволочь, пижон несчастный…

Светлана была оскорблена до глубины души. Но не словом «любовница». Поведи он дело обычным образом – признания, поцелуи и объятия – возможно, они уже давно стали бы близки. Ее уязвила циничность, с которой он сделал свое предложение. И ведь нарочно повел разговор так, что она, дура, купилась, клюнула на наживку: «Вы хотите, чтобы я стала вашей женой?» От стыда впору сквозь землю провалиться.

Заворочался ключ в замке. Маня? Поднялась одна с коляской?

– Света, я встретила Юрочку, – сообщила подруга, заглянув на кухню. – Он помог мне коляску до лифта поднять.

Юрочка!

Гневно сдвинув брови, чуть не брызгая слюной от злости, Света отчеканила:

– Чтобы я больше ни слова не слышала про вашего Юрочку! Ноги его больше в этом доме не будет. Понятно?

Глядя с удивлением, Маня послушно кивнула. Она раскрыла было рот, чтобы спросить, в чем дело, но подруга строго зыркнула и отрезала:

– Ни слова!

Глава 6

За каких-то два месяца из самого изнеженного, оберегаемого от всех забот члена семейства Ганелиных Света превратилась в хозяйку дома, главу семьи, и слова ее принимались безоговорочно. Если раньше она только и слышала: «Светочка, отдохни, я помою посуду… Светочка, погуляй с ребенком, я схожу в магазин… Светочка, тебе надо развеяться, а мы побудем с Олежкой», то теперь заботы все были на ней, и распоряжалась в доме она.

«Тетя Поля, оставьте ведро, лучше поиграйте с ребенком. Пол я помою, когда вернусь из больницы…»

«Маня, уймись, куда тебе у плиты стоять! Олежкой займись. Я сейчас по магазинам, потом тете Поле передачу отнесу, к маме загляну. Вернусь, сама ужин приготовлю. Не смей ничего делать, а то мне потом в две больницы придется бегать…»

«Сонька, зараза, хоть бы в квартире прибралась, пыль лохмотьями по всем углам! Завтра загляну, чтоб чисто было! И картошки сейчас же свари, мама голодная лежит…»

Вместе с необходимостью следить за всем, думать обо всех, пришло чувство ответственности. Света будто в один день повзрослела: вчера была еще девушкой, мечтала лишь о танцах и развлечениях, но как только забота о большой семье всей тяжестью легла на плечи, она превратилась в женщину, жесткую и строгую. И почему-то все стали ее слушаться. Даже отец, если попадался на глаза, пытался изобразить подобие полезной деятельности: то ведро помойное вынесет, то лампочку вкрутит.

В заботах и хлопотах промелькнула зима. Тетя Поля выписалась из больницы, но чувствовала себя неважно. Получив инвалидность, она вышла на пенсию, тем более по возрасту могла сделать это еще два года назад. Полина Григорьевна сильно сдала. Первое время Света даже опасалась оставлять ее одну дома с ребенком. Впрочем, Маня почти всегда была рядом, вдвоем они худо-бедно справлялись. А Света, обежав магазины, заглядывала в родительский дом и неслась к матери, которую с прободной язвой отвезли далеко, в новую больницу на Поклонной горе.

«До двадцати лет ни в одной больнице не бывала, зато с начала года три изучила, – ворчала про себя Света, выходя на станции метро „Озерки". – Слава богу, метро сюда проложили, а то бы с другого конца города и не доехать».

Следовало поторопиться. Лечащий врач беседовал с родственниками всего один час в неделю. Когда Света добежала до его кабинета, он был пуст. Пометавшись по коридору, ей все-таки удалось отловить врача возле одной из палат.

Доктор сообщил, что состояние больной после операции стабильное, но следует соблюдать строгую диету. Кроме того сказал, что скоро маму переведут в отделение общей терапии, недели на две.

Похоже, придется еще таскаться и таскаться в эту больницу, поняла Света, распрощавшись с доктором и направляясь к маминой палате.

Ольга Петровна лежала, повернув лицо к двери, ждала.

– Здравствуй, доченька. Ты сегодня рано.

Света наклонилась и поцеловала мать в бледную щеку.

– Привет, мам. Я тебе оладий принесла, с клубничным вареньем.

– Нельзя мне жареного. Я уж здешним меню обойдусь. Как там дома? Как Соня?

– Вроде ничего, – пожала Света плечами. – Но черт ее знает, что она там одна творит.

– Ох, я так беспокоюсь… На папу ведь надежды никакой. У Соньки сейчас самый опасный возраст, а время-то страшное… Каждый вечер по телевизору показывают – то изнасилования, то разбой…

Немного помолчав, Света высказала то, о чем думала уже не раз.

– Мам, надо нам как-то вместе жить. Я не могу разрываться на два дома. Да ты еще в больнице.

– Бедная ты моя, все на тебе! Как с продуктами?

– Никак. Вообще ни черта не достать! За пельменями вчера час отстояла – кончились перед самым носом. Правда, потом повезло, в овощном выкинули мясную начинку для блинов. Купила тридцать пачек. Пригодятся.

– Конечно, пригодятся, – кивнула Ольга Петровна. – Ее можно и в ленивые голубцы, и кабачки нафаршировать, вы ведь кабачки фаршированные любите. Карточки водочные отец не отобрал?

– Это у тебя он что-то может отобрать, а у меня пусть только попробует!

Ольга Петровна тяжело вздохнула.

– Светочка, я вот что подумала. Неизвестно, что дальше с продуктами будет, надо на даче всего посадить. Картошки, морковки, помидоров, огурцов… Может, кур завести? Все-таки яйца, белок.

– Еще скажи – поросенка откормить! – невесело хмыкнула Света.

– Ну, поросенка вряд ли, чем его откормишь? А вот кроликов… Доченька, я не знаю, как скоро меня выпишут. Успею ли что-то сделать?

– Не выдумывай, мам, какая из тебя сейчас работница? Лежи, выздоравливай. Я уж как-нибудь сама.

«Сама, сама, все сама, – сжимала зубы Светлана, покидая больницу. – Сегодня нужно выкупить сахар – иначе талоны пропадут, конец месяца. Кто это за меня сделает? Никто. Четырнадцать килограмм – дотащу ли?»

Она заглянула в четыре ближайших от дома магазина – сахара там не оказалось. Пришлось шлепать за три квартала, в маленькую булочную, где сахарный песок был почти всегда.

В булочной сахар действительно продавался, и очередь сравнительно небольшая, на каких-то полчаса. Выйдя с двумя тяжеленными сумками, сшитыми тетей Полей из старого кримпленового пальто, Света остановилась в сомнении: идти пешком или все-таки проехать одну остановку на автобусе? Выбрав на асфальте место посуше и поставив сумки, она взглянула на часы и поняла, что в автобус соваться бесполезно – все с работы возвращаются. Придется пешком. Она уже наклонилась взять свои сумки, но тут ее внимание привлекла мусорная площадка напротив.

Какой-то человек, стоя чуть не по колено в помойке, рылся в огромном мусорном баке. Света всегда подходила к этим помятым грязным бочкам с чувством брезгливости. И в движениях этого мужчины сквозило отвращение. На вид лет шестидесяти, в когда-то добротном, а теперь потертом драповом пальто, он, стыдливо озираясь, доставал из мусорного бака куски плесневелого хлеба, остатки кочанов капусты, подгнившие картофелины и прятал добычу в замызганный полиэтиленовый пакет.

Света замерла и смотрела до тех пор, пока мужчина не покинул помойную площадку, виновато оглядываясь и на ходу стягивая с руки резиновую хирургическую перчатку.

«Это до чего же надо дойти, чтобы искать еду на помойке? – ужаснулась она. – Что там можно найти? Огрызки, очистки, объедки… Почему он это делал? Ведь кое-какие продукты еще можно купить? Все-таки не война, мирное время».

Ей вспомнились сцены из старых кинофильмов, где беспризорники жадно запихивали в рот все, что похоже на еду.

«А вдруг завтра станет еще хуже, чем сегодня? – подумала она и вздрогнула от этой мысли. – Вдруг и всякая крупа, и макароны, и скумбрия консервированная – все пропадет? Что мы тогда будем есть?»

Светлану не волновали причины возникновения дефицита, которые порой обсуждали дома Маня и тетя Поля со своими приятельницами. Ее не волновали давние объяснения Шереметьева о падении цен на нефть и внешнем долге Советского Союза. Не волновали обещания Горбачева и Рыжкова, а также рыночные реформы в социалистическом государстве, которые они начали проводить. Ее интересовала собственная судьба. Что она будет делать, если прилавки магазинов окончательно опустеют? Чем накормит семью?

Теплый мелкий дождик заставил поднять сумки и поспешить к дому. Она была так сосредоточена на решении продуктовой проблемы, что ни разу не остановилась, не почувствовала, как оттягивает руки талонный сахар, и лишь в квартире взглянула на сведенные судорогой побелевшие пальцы с красными вмятинами. Сжимая и разжимая их, Светлана твердила шепотом, будто клялась:

«Я никогда не буду голодать. И семья моя не будет. Я буду работать, я все силы приложу, лишь бы они не голодали. И я не дойду до помойки, что бы ни происходило в этой проклятой стране!».

«Мама права, – признала она, – надо самим позаботиться о себе, ведь неизвестно, что будет завтра? Засадим весь участок овощами. И кур надо купить – знать бы, где их продают? За канавой возле леса есть лужок, с половину нашего участка – вскопать его и посадить картошки. Но копать надо рано, как только снег сойдет и чуть просохнет, а то вдруг еще кто-нибудь захочет прибрать его к рукам? Надо купить картошки на семена, и еще всяких семян – морковки, репки, свеклы, кабачков… Жаль, участок маленький. Вот был бы, как госдача Улицких – с такого участка роту прокормить можно».

Воспоминание о госдаче повернуло Светины мысли в другое русло. От Улицких осталась четырехкомнатная огромная квартира в доме на Петровской набережной… Вот оно, решение проблемы! Там все могут поместиться. Одну комнату Маньке, одну ей с Олежкой, одну тете Поле. Мама может вместе с Сонькой жить, а папашу – да хоть в кладовку, она наверняка там большая. А не захочет – пусть остается, где живет, и спивается в одиночку.

– Мань! – крикнула она, стягивая сапоги.

Подруга вышла из комнаты, ведя за руку Олежку и неловко согнувшись из-за своего большого живота.

– Мань! Мне в голову пришла замечательная идея, – объявила Света. – Чтобы всем было удобно – и особенно мне – нам надо переехать в квартиру Улицких. Я одурела уже мотаться из дома в дом.

– Но это ведь не наша квартира… – пролепетала удивленная Маня.

– Это твоя квартира.

– Но я там даже не прописана…

– Не прописана? Вот дура… Полная кретинка! Идиотка, как ты могла не прописаться?

– Но ты ведь тоже у нас не прописана…

«Но я не собиралась жить с твоим братом всю жизнь, – хотелось крикнуть Свете. – Я вообще не придавала своему замужеству никакого значения. Кто ж знал, что Славка умрет и Олег родится?»

А вслух прошипела, неприязненно глядя на подругу:

– Да, не прописана. И могу уйти к своим родителям, а вы уж тут как хотите!

Раздраженная, она ринулась на кухню. Маня поспешила следом, волоча за собой тормозящего племянника.

– Светочка, ну что ты говоришь? Это твой дом. Хочешь, хоть завтра пропишем тебя.

– Я-то к вам легко пропишусь, а вот ты теперь туда пропишись! – рявкнула Света.

Маня покаянно вздохнула.

– Светик, я как-то не думала об этом. Кто же мог знать, что…

Света отмахнулась от ее причитаний.

– Но попробовать прописать тебя туда все-таки надо. Если эта квартира пропадет – я тебя убью!

– Света…

– Я двадцать лет Света! Все, оставь меня в покое, или я что-нибудь разобью! Забирай ребенка, дай отдохнуть!

Посреди ночи Светлана проснулась в холодном поту от страха. Сердце билось как бешеное, она долго не могла унять дыхание и успокоиться. «Это сон, это всего лишь сон, я в своей комнате, все нормально», – уговаривала она себя, но еще целый час ворочалась в постели, пытаясь вновь уснуть.

С пропиской Мани ничего не выгорело. В ЖЭКе им сообщили, что старшие Улицкие выписаны в связи со смертью, а Улицкий Михаил Павлович…

– Он не погиб, а всего лишь пропал без вести, у нас и справка есть, – поторопилась достать бумажку Светлана.

– Улицкий Михаил Павлович выписан в июле 1987 года по месту прохождения службы, в войсковую часть, – зачитала с коричневой карточки паспортистка и завершила: – Квартиру вам следует освободить в ближайшее время.

Жилище Улицких встретило их распахнутой дверью. Грузчики выносили последнюю мебель.

– Что здесь происходит? – оглядывая осиротевшие без обстановки комнаты, строго спросила Светлана одного из мужиков.

– К хозяйке вопросы, – кивнул грузчик в сторону кухни.

Сестра Яны Витальевны, Эльза, упаковывала в коробки посуду на единственном оставшемся столе. Света видела ее несколько раз – на похоронах обоих Улицких, на девятый день после кончины Павла Петровича. Маня едва помнила тетку мужа по свадьбе.

– Здравствуйте, девочки, – прервав свое занятие, обернулась Эльза Витальевна.

Она была полной противоположностью своей болезненной малокровной сестре. Гренадерского роста, с толстыми руками и ногами, Эльза являла собой образец здоровья и эстонской невозмутимости.

– Это хорошо, что вы зашли, – кивнула она. – А то я в Таллин уезжаю сегодня, – и, оглядев разоренную кухню, добавила: – Целый контейнер барахла набрался.

– Вы что, все с собой забираете? – поразилась Света.

– А кому, по-вашему, я должна это оставить? Вам, милая? – Эльза глянула на щуплую Маню с выпирающим из-под пальто животом.

Та стыдливо отвела глаза и молчала, а Света, возмущенная столь откровенным воровством, завелась:

– Конечно, ей! Мишиной жене, матери его будущего сына! Внука вашей сестры, между прочим.

– Михаила нет, – довольно равнодушно констатировала Эльза Витальевна. – Его жена здесь не прописана. Я ухаживала за сестрой, пока она болела. Яна сказала мне: бери все, что хочешь.

– И вы решили взять все! А совесть у вас есть? А если Миша вернется?

– Вряд ли, ведь прошло четыре месяца. Меня из домоуправления попросили освободить квартиру. Не верите – сходите, узнайте.

– Свет, пойдем отсюда, – тянула за рукав Маня.

– Нет, постой…

– Да, постойте, девочки. Сейчас я принесу. Я кое-что отложила для вас, Маша.

Через минуту Мишина тетка вернулась, неся в руках коробку из-под женских сапог.

– Даже хорошо, что вы зашли, не хотелось выбрасывать. Телефонная книжка в этом бардаке куда-то задевалась, и вашего адреса я не знаю. Здесь фотографии, документы, письма. Семейный архив.

– Спасибо, – промямлила Манюня, принимая коробку.

– Спасибо, – кипя от возмущения, прошипела Светка и со всей силы хлопнула дверью на прощанье.

В коробке оказалось много фотографий. Молодые Павел Петрович и Яна Витальевна, маленький Мишка и Миша-школьник, фото недавнего времени. Кроме того – открытки, письма, в том числе письма Миши родителям из Афганистана. Все это Манька бережно откладывала в сторону. Света держала в руках грамоты и наградные листы Павла Петровича.

– За доблестный труд, за ударную работу… – раздраженно зачитывала она. – И куда теперь эту макулатуру? Ну Эльза, ну стерва – все заграбастала!

– Она сестра, и она, правда, ухаживала за Яной Витальевной. А я…

– А ты в это время в больнице лежала! Ладно, пролетели мы, как фанера над Парижем, с этой квартирой и со всем, что в ней было…

Небрежно кинув грамоты на стол, она достала из коробки очередную порцию бумаг и вдруг замерла:

– А это что? Сберкнижки? Неужели Эльза проглядела? Манька, смотри, тут больше чем на пятнадцать тысяч! Может, хоть это тебе достанется?

Маня пожала плечами. Света покачала головой и проворчала:

– Вот дурочка… Надо к адвокату идти, или к кому?

– Кажется, делами о наследстве занимается нотариат… – неуверенно промямлила Маня.

– Значит, завтра мы туда идем.

Но и тут Светлану с Маней ждало разочарование.

– Вы не являетесь наследником по закону, – объяснила нотариус Мане. – По закону вы являетесь наследницей своего мужа, то есть являлись бы, если б он умер. А он, будучи наследником своих родителей…

«Типун вам на язык!» – чуть не крикнула Света. Может, Миша все-таки жив?

– Вот если бы муж выдал вам генеральную доверенность, перед тем как…

– Нет у меня доверенности, – через силу проговорила Маня и встала. – До свидания.

На обратном пути разъяренная Света неслась так быстро, что беременная подруга еле поспевала за ней.

– Сволочи твои свекры!

– Света, как ты можешь…

– Сыночка выписали, а тебя не прописали! Ладно, мы с тобой идиотки зеленые, никакого жизненного опыта, но они-то должны были знать, что самое страшное – это когда жилплощадь пропадает! Свекровь тоже хороша! Хоть какая больная, а могла бы завещание на деньги написать, знала ведь, что внук будет! Из-за твоей глупости и их недальновидности мы теперь в полной жопе.

– Света! – укоризненно пискнула Маня.

– Конечно, приличнее сказать: в нашей семье наступил финансовый кризис! Так? – бушевала Светлана. – Вот считай: сейчас нас семь человек, скоро будет восемь. У нас две небольшие пенсии – тети Полина и моя, твоя стипендия, мамина зарплата, а скоро, боюсь, ей тоже инвалидность дадут, она ведь с больничных не вылезает. Папаша мой ползарплаты пропивает, но между делом еще и кушает. Ну, как тебе бюджетик? Ты в облаках витаешь? Не понимаешь ничего? Этих денег нам хватает только потому, что ничего в продаже нет. А если бы и появилось… Все равно мы бы так же голодали.

– По-моему, мы пока не голодаем… – неуверенно вставила Маня.

– Пока! А что завтра будет? Я бы устроилась на работу, если бы не наш инвалидный дом – я же единственная здоровая, не считая Соньки. Но на нее нельзя перекладывать, мала еще, пусть учится.

– Светочка, что же делать?

– Будем сами себя кормить, – внезапно остановившись, решительно заявила она. – На овощах можно прожить, а еще кур на даче заведем, а может, и кроликов.

– Светочка, ты такая мужественная, энергичная, такая трудолюбивая… Если бы не ты… я не знаю… – У Мани слезы навернулись на глаза. – Я буду стараться тебе помогать…

Глава 7

Накануне майских праздников Светлана объявила:

– Мы с Сонькой поедем на дачу до девятого числа. Там всего три рабочих дня, она вполне может задвинуть школу. Зато за эти дни мы столько вскопать и посадить успеем! А вы уж тут как-нибудь. Справитесь, Мань?

– Светочка, а давай я тоже поеду. Вы будете копать, а я сажать.

– Куда? – презрительно скривилась Света. – Сиди уж! Не хватало, чтобы ты в грядке родила…

– Мне еще целый месяц. И ты ведь знаешь, в последнее время я хорошо себя чувствую. А тетя Поля и твоя мама с Олежкой управятся. Да, Ольга Петровна?

– Конечно, управимся, Манечка. Я могу у вас пожить эти дни.

– Ладно, – скрепя сердце согласилась Света. – В конце концов, хоть еду приготовишь, посуду помоешь, чтобы нам времени не терять.

Участок встретил их цветущими нарциссами, и тюльпаны, пока еще карлики, уже пробуравили едва просохшую землю на клумбе возле крыльца. В доме было затхло и сыро, и Маня тут же распахнула настежь окна, впуская прогретый солнцем весенний воздух.

– Вытащи во двор раскладушку и вынеси подушки с одеялами, мама всегда так после зимы делала, – распорядилась Света, а сама стала искать, во что переодеться для работы.

Сонька вроде бы ехала на дачу с восторгом и в первый день трудилась с энтузиазмом, вскопала две грядки. После ужина Светлана решила еще поработать – белые ночи, почти до одиннадцати светло – но сестра пропала.

– Вот зараза! Гулять убежала.

– Свет, у Сони тут друзья – пусть развеется.

– Друзья! Я ей покажу друзей! Мы что – отдыхать сюда приехали? – Она рванулась бежать за сестрой, но Маня ее удержала:

– Постой! Не ходи. Вернется, все ей объяснишь.

До полуночи Света терпела, потом пошла искать Соньку. Та нашлась на лесной опушке с краю садоводства, где подростки почти ежевечерне жгли костры.

– А ну-ка пойди сюда! – позвала она сестру, приблизившись к месту сборища. – Пожелай ребятам спокойной ночи, и пошли.

Соня безропотно вышла из освещенного круга и последовала за сестрой, однако по пути домой возмущенно бормотала:

– Что ты меня позоришь? Как будто я маленькая! Что, я не могу с друзьями посидеть?

– Не можешь. Во-первых – поздно, во-вторых – завтра с утра работать, а в-третьих – что это за занятие, у костра по ночам сидеть? Они там портвейн пьют. Может, и тебе уже налили?.. И вообще, мала еще.

– Как работать – так большая… – ворчала младшая сестра.

Светлана не сочла нужным отвечать. Спустя минуту, не сбавляя шага, проговорила жестко:

– Не будешь мне помогать, станешь отлынивать – отлуплю!

Но сколько она ни заставляла сестру, как ни понукала, Сонька работала с ленцой, во всяком случае, так казалось Свете.

Маня пыталась заступаться:

– Свет, она же девочка еще, у нее сил не хватает работать так, как ты.

– А у меня они откуда? Ты на нее посмотри – лошадь здоровая, выше меня ростом!

– Но она такая худенькая…

– Станет еще худее, когда жрать нечего будет! – грубо бросила Света. – А ты не суйся вместо нее, не хватайся за грабли.

– Граблями не тяжело, это же не лопата. – Маня подошла сзади, обхватила подругу за плечи. – Светочка, я смотреть не могу, как ты вкалываешь, себя не жалея… Что бы мы без тебя делали, Светик?

«Без меня вы пропадете. А вот мне было бы значительно проще жить, не виси у меня на шее шесть человек», – неприязненно подумала Света, освобождаясь от объятий и вновь берясь за лопату.

К вечеру шестого мая было сделано почти все: морковь, свекла, лук и огурцы посеяны, клубничные грядки обработаны, и, главное, перекопан лужок под картошку.

«Сегодня докопаем землю, что возле дома осталась, – строила планы Света. – Завтра парник, послезавтра сажаем картошку. Девятого можно уехать пораньше, чтобы не толкаться в электричке. Маньке, конечно, место всегда уступят, но мне тоже не хочется стоять два с половиной часа».

Она слишком была увлечена работой, следила за Сонькой, чтоб копала, а не по сторонам глазела, и не заметила, как Маня то и дело хваталась за поясницу и стояла подолгу, опершись на свои грабли.

Ужинали в одиннадцатом часу. Маня лишь слегка поковырялась в тарелке и пошла прилечь.

– Устала? А нечего было героизм с граблями разыгрывать. Тебя никто не заставлял, – бросила через плечо Света в сторону комнаты. – Ладно, лежи. Сонька посуду помоет.

– А чего Сонька? – заныла та. – Свет, ну можно я пойду погулять? На полчасика.

– Знаю я твои полчасика! – рыкнула Света. – Хорошо. Помоешь посуду и можешь идти, но только чтоб в двенадцать – как штык!

Сестра принялась за тарелки и чашки, а Света прошла в комнату. Маня лежала на диване как-то странно, полубоком, одной рукой обхватив низ огромного живота, а другую завернув за спину.

– Свет, у меня, кажется, началось… – жалобно улыбнулась она.

– Что началось? – не поняла Света.

– Схватки.

– Что?!.. Давно?

– Часа три…

– И ты молчала?!

– Я сначала не поняла. Думала, просто спина устала…

Света глядела с испугом, пытаясь собраться с мыслями.

«Три часа… Роды могут быть долгими, а может, она и через час родит. Что же делать?.. „Скорую» вызывать!"

– Сонька, кто у нас на улице сейчас есть? С машиной есть кто-нибудь? – вернулась Света в кухню.

– С машинами все уехали, будний же день. В третьем доме мужик старый, Сережкин дед, он тут почти круглый год, да в двенадцатом Валька-алкоголичка. Больше на всей улице никого. А чего ты спрашиваешь?

– Манька рожать надумала. Так что, дуй на станцию, там телефон. Вызовешь «скорую».

– А какой номер?

– Ноль три, дура! – рявкнула Света. – Если из города не поедут, узнай, как в областную больницу позвонить. Кассирша, или кто там, на станции – должны знать.

– Я сбегаю к костру, кого-нибудь из ребят с собой возьму, одной бежать страшно.

– Некогда, время потеряешь, твой костер в другой стороне, а до станции и так два километра. Все, беги быстрей, а то мне самой придется роды принимать.

Она вернулась к подруге. Та лежала, вытянувшись, живот возвышался горой. Маня тяжело дышала, порой губы ее кривились от боли, она кусала их, но молчала.

– Воды хочешь? – предложила Света.

Она не знала, что еще предложить – так растерялась. Вспомнила, что, когда сама рожала, врачи заставляли ходить между схватками.

– Мань, ты встать можешь? Надо ходить, когда схватки отпускают.

Маня покачала головой.

– Боюсь, не встану… М-ммм… – Она еле сдерживалась.

– Ты потерпи пять минут, – попросила Света. – Я сбегаю, поищу кого-нибудь. Вдруг где-то рядом врач живет?

Она рванула через два дома к Вальке-пьянчужке, но та, видать, уже набралась, не отвечала на стук. Кинулась в другой конец улицы к деду неизвестного ей Сережки. Заспанный мужик выглянул из окна и долго не мог понять, кто такая Светка и что ей от него надо.

– Врача?.. Да где ж врача ночью? Сколько время-то?

– Начало двенадцатого.

– Так это… спят все…

– Говорите, если знаете! Вы же здесь постоянно живете, всех должны знать.

– Так это… Одну я только врачиху знаю, или медсестра она… Елена, через улицу от нас, она меня от прострела колола.

– Какой дом?

– Зеленый.

Света даже ногой топнула на непонятливого старика. Как она в полутьме найдет зеленый дом?

– Как пройти?

– Так это… Через мой огород давай, потом через соседей… А чтоб на следующую улицу попасть – возьми направо наискосок, там вначале водоем пожарный, потом участок без забора. А там уж как выйдешь, так прямо напротив.

Не поблагодарив, Светка метнулась через огороды. Нужный дом нашла быстро, но на стук никто не открыл, похоже, в нем было пусто.

Тьма сгущалась вокруг. В ближайших домах – ни огонька. Только где-то вдалеке, может, на соседней улице, а может и дальше, невнятными маячками светились несколько окошек. Бежать туда, просить помощи? Помогут ли?.. Она взглянула на часы: половина двенадцатого. Вот-вот Сонька вернется, и может, «скорая» уже едет?

Маня на диване все так же кусала губы, едва превозмогая боль.

– Ну как ты?

– Ничего… Подложи, пожалуйста, еще одну подушку.

Света вспомнила, что вроде бы рожала не совсем в лежачем положении.

– Я перетащу тебя на кровать, вот только белье сниму и подстелю что-нибудь.

Она торопливо стянула с постели одеяла и подушки, прикрыла матрас полиэтиленом и простыней, бросила в изголовье валик со старой оттоманки, затем подушки.

– Давай забираться, – потянула она подругу с дивана.

– Так лучше, – прошелестела Маня искусанными распухшими губами, вытягиваясь на старинной высокой кровати. – Спасибо.

В дом влетела запыхавшаяся Сонька.

– Ну что? Едут? – вопросительно кивнула Света.

– Нет.

– Почему? Ты не дозвонилась?

– Ноль три – это городская «скорая». Они за полтораста километров ехать отказались. Сказали – звоните в областную больницу.

– Ну?

– Что – ну? Позвонила. А там ответили – бензина нет. Посоветовали искать среди соседей медика.

– Я искала, нет никого… Что же делать? Надо найти кого-то с машиной, довезти ее хоть до больницы в Волхове… Беги, ищи, стучи во все дома!

– Рехнулась? – вытаращила глаза Сонька. – Меня еще пристрелят, если ночью ломиться буду. Слыхала, в прошлом году весной парня так пристрелили?

Света понимала, надо что-то решать. Сама она не сумеет принять роды. Это просто дикость – рожать без врача. Ну почему возле нее нет никого, кто помог бы, почему все должна решать она? Хоть бы из знакомых кто с машиной был… Но, кроме Шереметьева, у нее нет таких знакомых. А что, если… Конечно, он сволочь, но ради Мани приедет.

Черкнув на оторванном от газеты клочке семь цифр, она сунула его Соньке.

– Вот. Беги опять на станцию, позвони по этому номеру.

– Да станция закрыта уже…

– Они там рядом живут, а дежурный вообще спать не должен. Колоти в дверь, откроют. Спросишь Юрия Алексеевича. Скажешь, что ты моя сестра, что Манька рожает, и где мы находимся, объясни. Пусть быстрее приезжает.

– А это кто?

– Манькин троюродный дядя или четвеюродный брат, в общем – родственник. Дуй!

– Свет, я боюсь. Уже совсем темно, и через лесополосу идти… Может, ты сбегаешь?

– А если она сейчас рожать начнет?

Из комнаты донесся душераздирающий стон, и девушки замерли, испуганно глядя друг на друга. Соня поспешно кивнула:

– Все, бегу.

Стоя на крыльце, Света видела, как сестра растворилась в призрачной темноте майской ночи. Пока добежит, дозвонится – будет уже половина первого. А если Шереметьева дома нет? Вдруг он опять где-нибудь на курорте загорает? А может, дома, но… не один? Она представила, как, оторвавшись от какой-то красотки, он раздраженно отвечает на ночной звонок. А если эта баба его не отпустит?.. Нет, она не будет думать о том, что Шереметьев может не приехать, иначе, пока сестра не вернется со станции, с ума сойдет. Надо чем-то занять себя, чтобы не думать.

Она вернулась в дом и заглянула в комнату. Маня лежала, закрыв глаза, издали казалось, она даже не дышит. А вдруг… На мгновение Света представила, что Маньки, вечной счастливой соперницы, не будет… Счастливой? Но ведь Миши нет… А если он все-таки жив и вернется? А Маньки не будет?..

«Какая я все-таки гадина, о чем думаю, когда Манька так мучается? А ведь Миша просил меня присмотреть за ней».

Она тронула подругу за руку, та приоткрыла глаза.

– Скоро врач приедет? – спросила Маня чужим, сиплым голосом.

– Не знаю, если и приедет, то не скоро. Как часто схватки?

– Я не считала.

– А ты считай, – велела Света. – Я вспомнила, нас учили дышать глубоко, пока схватки, и считать. Давай вместе посчитаем.

Глядя на искаженное болью лицо подруги, она вслух считала ее вдохи, а между схватками следила за стрелкой на часах.

– Ну, это еще не часто, – успокоила она Маню минут через пять, хотя и не совсем была уверена. – Ты полежи пока, а я подумаю, что надо приготовить.

Она вышла на крыльцо и попыталась собраться с мыслями.

Вода есть, три ведра, хватит. Одно ведро вскипятить и таз приготовить, чтобы ополоснуть ребенка. Пуповина… Она представила картинку из учебника по биологии за десятый класс. Еще вспомнилось, как ей показали только что родившегося сына с какой-то свисающей трубкой, вроде макаронины. Ее обрезают?.. Как перевязать пуповину, чтобы потом получился нормальный пупок?.. Ну почему беременным не дают руководство или какую-нибудь памятку – как действовать, если начнешь рожать без медицинской помощи? Наверное, раньше женщины знали как, а теперь только на врачей надеются, вот и не знают ничего… Что еще нужно? Пеленки для ребенка?

Сонька вернулась быстрее, чем Света рассчитывала.

– Дозвонилась?

– Ага, – кивнула сестра, задыхаясь. – Обратно бегом бежала. Темень, так страшно!

– Ну что, он едет?

– Едет.

– Когда будет?

– Часа через два, дороги разбитые, быстро не доберется.

– Ты хорошо объяснила, как нас найти?

Сестра опять кивнула.

– Только бы успел, – вздохнула Света, – а то роды придется нам с тобой принимать.

Сонька ойкнула.

– Ладно, прорвемся. Пошли, посмотрим, как она там.

Маня лежала, раздвинув согнутые в коленях ноги, и тяжело дышала.

– Кажется… уже… началось… – еле выговорила она.

Лицо ее исказилось от боли, побагровело.

Собравшись с духом, Света приподняла простыню, заглянула и неожиданно рассмеялась:

– Трусы бы хоть сняла, дура!

Сонька, опасливо выглядывавшая из-за ее плеча, тоже хихикнула.

– Чего ржешь? Мы вот-вот рожать начнем. Помогать будешь. Манька, хватайся руками за что-нибудь, вдохни как следует и, как только подступит – тужься.

Через два часа Света без сил сидела на крыльце, привалившись плечом к шершавому от облупившейся краски столбику. Послышалось урчание мотора, и смолкло невдалеке. Она даже не шевельнулась, когда рядом на ступеньку опустился Юрий.

– Ну что, я успел?

Она еле заметно покачала головой.

– Маня уже родила?..

Света кивнула и подняла на него потемневшие от усталости глаза.

– Мне кажется, самой родить легче, чем пережить такое.

– Но, надеюсь, все нормально?

– Вряд ли. Я же не акушерка… По-моему, она истекает кровью.

– А… ребенок? – осторожно спросил он после небольшой паузы.

– Мальчик. Спит уже.

– Вы молодец!

Она устало усмехнулась. В это время из дома на освещенный тусклой лампой пятачок крыльца вышла Сонька.

– Никогда не буду рожать! – со вздохом заявила она. – Никаких мне детей не надо… – и тут заметила гостя. – Ой, здравствуйте!

– Здравствуйте, – обернулся Юрий и поднялся. – Насколько понимаю, передо мной девица Софья? Ну, что будем делать?

– Надо скорее везти Маню в больницу, в Волхов, – встала Света. – До Питера слишком далеко. Вы сможете вынести ее на руках?

Когда они вернулись и Шереметьев заглушил мотор возле калитки, уже почти рассвело.

Некоторое время Светлана сидела, уставившись в пространство, затем, будто очнувшись, выдохнула:

– Пойдемте, хоть чаю попьем, и я где-нибудь вам постелю. Вы ведь тоже всю ночь не спали.

– Постой, – удержал он ее за руку. – Я не хочу чаю. И там твоя сестра, а нам надо поговорить. Дело в том, что я через неделю уезжаю.

– Счастливого пути, – пожала она плечами.

– Я уезжаю надолго, а может, и навсегда. Мне надоело жить в стране, которая катится в тартарары. Я хочу видеть хорошо одетых людей, приветливые улыбки… Хельсинки на триста километров севернее Ленинграда – но, ей-богу, солнце там светит ярче.

– Наворовали и бежите? – вяло съехидничала Света.

Он пропустил ее реплику мимо ушей.

– Поедем со мной.

– Вы что? – возмущенно уставилась она на него. – Рехнулись совсем? Куда я поеду?

– В Швецию. У тебя, конечно, нет загранпаспорта, но я все устрою. Самое большее через месяц или два ты будешь там, со мной. Забудь, что я наговорил при нашей последней встрече. Я люблю тебя, Света, – сильные руки схватили ее за плечи и притянули к себе. – Я люблю тебя, и нам будет хорошо вдвоем. А эта страна – пропади она пропадом!

Светлана не заметила, как спинки сидений плавно опустились, и она уже лежала в его объятьях. Сильные мужские руки обвивали ее плечи, скользили к талии и ниже… Жаркая волна зародилась где-то в глубине тела и быстро поднималась, сметая остатки разума, заставляя забыть, где она, что с ней…

– Светочка, радость моя, – шептал он и целовал ее.

Губы были мягкими и теплыми, она почувствовала щекотку от его усов и невольно улыбнулась. Зубы коснулись зубов, ласковый язык предпринял попытку раздвинуть их, и она послушалась этого намека. Слава не целовал ее так, и Миша не целовал, и никто из бывших кавалеров не целовал ее так, что дух захватывало… Ее бросало то в жар, то в холод, она слабела в его руках, и в то же время хотелось прижаться еще сильнее, чтобы ощутить крепость его желания.

– Я так долго ждал, Светочка. – Он скользнул губами по шее и опустился ниже, попутно расстегивая пуговицы на ее фланелевой рубашке. – Милая моя, один раз, всего один раз, до того как я уеду, иначе я не вынесу… – шептал он, покрывая ее жаркими поцелуями.

Как сквозь вату слышались его слова, и вдруг остатки здравого смысла донесли до ее сознания: «Один раз, до того как я уеду».

Один раз… А потом он уедет?.. Добьется своего и свалит?.. Оставит тут одну со всеми ее проблемами? Подонок!

Гнев придал ей силы, она вырвалась и отпрянула к дверце.

– Гад! – в бессильном бешенстве она старалась припомнить самые обидные слова. – Сволочь, мерзавец! Решил воспользоваться напоследок?

– Света, все не так! Ты приедешь ко мне!

– В качестве кого? Любовницы?.. Благодарю покорно!

– А тебе хочется штамп в паспорте и мою фамилию? – вдруг зло усмехнулся он.

– Да!

Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу, Света с яростью, а он оценивающе, будто взвешивая что-то, затем выговорил отчетливо:

– Так ты ее не получишь!

Рука так и тянулась залепить пощечину, но она только выкрикнула ему в лицо, как плюнула:

– Ну и катись тогда в свою Швецию, в Финляндию, да хоть в Америку! И чтоб ты пропал там! Надеюсь, вижу тебя последний раз в жизни.

Она стала шарить в поисках ручки, но в этой иномарке все было не на месте. Юрий потянулся через нее, дверь распахнулась, она выскочила из автомобиля и кинулась в сторону дома.

– Адью, мадам! – донеслось ей вслед.

Спустя несколько мгновений хлопнула дверца, взревел мотор, и машина рванула с места.

Глава 8

Ураган перемен несся над страной, шумя съездами, пленумами, митингами и забастовками; сметая на своем пути продукты с прилавков магазинов, моральные принципы и веру в светлое будущее.

Последний Генеральный Секретарь ЦК КПСС стал первым Президентом СССР, его сменил первый Президент России. Рассыпалась империя, но Светлана не думала об этом. Она не могла тратить время на мысли о стране, в которой живет. Она лишь понимала, что страна эта перестала о ней заботиться.

Маниного сына, названного в честь деда Павликом, выписали из больницы через две недели, а Маня задержалась там больше чем на месяц. После выписки она была так слаба, что, глядя на нее, Света качала головой:

– Дистрофик блокадный… В кино без грима сниматься можно.

Конечно, в это лето на Манькину помощь она не надеялась. И мама не помощница после своей операции. Да еще давление у нее то и дело скачет. От тети Поли тоже толку мало – все из рук валится, постоянно что-то забывает, путает. У отца, приезжающего из города на выходные, трудового энтузиазма хватало не больше чем на час, потом с кем-нибудь из соседей намыливался пообщаться и – ищи-свищи его.

Поэтому в огороде работала только Света, да Сонька иногда. Если бы год назад Свете Ганелиной сказали, что ей придется копаться в земле, она бы рассмеялась этому человеку в лицо. В детстве она только из-под палки лопату и грабли в руки брала, а теперь вскапывала, окучивала, полола. Собирала банки для консервирования и закатывала все, что удалось вырастить: кабачки, огурцы, патиссоны, перцы с помидорами. Они с мамой варили варенье из садовых ягод и из лесных; собирали грибы, солили их, сушили, мариновали. В клетках сидели десять кроликов на мясо, восемь кур бегали в сооруженном отцом загончике. Яиц хватало. С середины лета семья кормилась огородом.

Светлана трудилась упорно, от зари и дотемна. Руки, уставшие от лопаты и тяпки, по ночам сводило судорогой. Они стали мозолистыми, с траурной полоской под ногтями, и казалось, чернозем навсегда въелся в трещины на коже. Лицо ее потемнело от загара, откуда-то появилось множество веснушек, но Свету это мало заботило. Если даже случится чудо и у нее появится время сходить на дискотеку или хотя бы в кино, все равно это произойдет не раньше, чем будет собран весь урожай, забиты куры с кроликами, и семья переберется в город.

Чуда не произошло. Постепенная перевозка урожая заняла всю осень. Холодильник наполнился стеклянными банками с куриными и кроличьими консервами, закрутками овощей и грибов. Картошка, морковка, лук… Света надеялась, что, даже если по карточкам ничего не достанет, все равно они не будут голодать.

К зиме семьи Ганелиных и Харитоновых съехались. Эта четырехкомнатная квартира не шла ни в какое сравнение с апартаментами Улицких на Петровской набережной, однако места хватило всем. Даже для Григория Ивановича нашелся отдельный закуток – «тещина комната».

С переездом и обустройством на новом месте время пролетело быстро, незаметно подступил новый год, а там и весна, опять мысли о посадках, опять кролики, куры. Без этого никак бы не прожили они самый голодный 1990 год, да и 91-й не обещал быть лучше. И хотя неизвестно откуда взявшиеся молодые политики вещали с экрана телевизора, что разработанная ими пятисотдневная программа восстановления экономики вытащит Советский Союз из трясины нищеты и голода, почти никто не верил в это.

Каждый устраивался как мог. Кто-то тащил с работы и продавал, оправдывая себя тем, что ему недоплачивают, кто-то занялся индивидуальной трудовой деятельностью, появились первые кооперативы. Однако большинство населения, как и Света с родными, кормилось благодаря труду на своих участках. Только хлеб на шести сотках не вырастишь, да и обувь с одеждой тоже. Зато на городских рынках появился «секонд хэнд» – предприимчивые деляги продавали вещи, собранные благотворительными организациями Запада. Куртки, брюки, свитера, платья, одежду для детей как попало наваливали на обычные раскладушки, и нищий постсоветский народ копался в них, надеясь найти добротную импортную шмотку за копейки. Светлане тоже частенько приходилось перерывать кучу барахла в поисках приличной, не сильно ношенной одежды – иного выхода не было, денег в семье вечно не хватало.

Осенью Света устроилась работать уборщицей в библиотеку. Она опасалась оставлять без присмотра свою инвалидную команду – мама и тетя Поля, тяжелые гипертоники, могли свалиться в любой момент, а Маню несколько раз в год, то с сердцем, то с почками, укладывали в больницу. Вскоре нашла еще одно место, в НИИ, там тоже надо было убирать по утрам. Весной увидела объявление, что требуется уборщица в частную парикмахерскую, на вечер – ее это вполне устраивало.

Днем она объезжала город в поисках дешевых продуктов, притаскивала полные сумки, мыла полы в квартире, стирала. По утрам Маня или Сонька отводили Олежку в садик, днем Полина Григорьевна и Светина мама делили обязанности по готовке и присмотру за маленьким Павликом. Вечером женщины по очереди занимались с детьми. Все, кроме Светы. У нее не было ни сил, ни времени на воспитание сына. Если в редкие минуты ее отдыха Олежка просил почитать книжку, порисовать вместе или помочь сложить головоломку, она отсылала его:

– Олег, оставь меня в покое, мама устала. Пойди к бабушке или к тете Мане – они с удовольствием с тобой поиграют.

«И как ей не надоедает возиться с малышами, – недоумевала Света, глядя, как Манюня, уложив своего сына в кроватку, терпеливо отвечает на бесконечные Олежкины „почему", учит рисовать, делает аппликации, играет с ним в солдатиков. – Я бы с ума спятила, если б пришлось всем этим заниматься. По мне, так лучше в трех местах шваброй махать, чем целый день с ребенком провести».

Известие об изоляции Горбачева в Форосе и захвате власти ГКЧП застало семью на даче. Черно-белый старенький телевизор не выключался. Музыка Чайковского, изредка разбавляемая заявлениями путчистов и короткими новостями, повторяющими эти заявления, звучала тревожно.

– Да выключите вы этот ящик! – кричала на своих Света. – Оттого что вы к нему прилипли, ничего не изменится! Или думаете, Янаев с Крючковым вас накормят досыта?

– Что ты, Светочка, они же узурпаторы! – всплеснула руками Полина Григорьевна. – Горбачева жалко…

– Жалко? – прищурилась Света. – А мне – нисколечки! До такой разрухи страну довел… Вы раньше когда-нибудь нищих видели? А теперь – на каждом углу! Дети беспризорные в подвалах живут, а никому дела нет! Да мы все нищие, кроме тех, кто там наверху власть делит!

– Светочка, ты не права. Появилось много политиков, которые болеют за страну.

– Вот именно, что слишком много, – горячилась она. – Целый съезд депутатов! И ни черта они не болеют, я вас уверяю, тетя Поля. Они за власть борются, потому что в любом случае у власти сытнее – в Кремле ведь особое снабжение! И Собчаку вашему любимому наверняка не надо картошку сажать, чтобы с голоду не подохнуть. Все, хватит политдискуссий! Манька – ты кур накормила?.. Сонька – марш поливать!.. Мам, ты у телевизора полдня, а ужин? Детям некормленым спать ложиться?..

Она собралась вернуться на кухню и тут заметила только что влетевшего в дом сына и чуть не взвыла.

– Олег, горе ты мое, где ты так угваздался?.. Тетя Поля, вы его разденьте, а я воду поставлю греться. И Пашку заодно помоем.

В новогоднюю ночь Президент СССР попрощался с великой страной, которую за три недели до этого поделили в Беловежской пуще. Вместо Союза Советских Социалистических Республик появилась суверенная Россия и непонятное межгосударственное образование – СНГ.

Все охали и ахали. Ольга Петровна не могла поверить: как это, и Таллин, и Рига, и Киев теперь заграница? Маня с тетей Полей хвалили Ельцина за решительность, а Григорий Иванович каждый день напивался, оплакивая родину.

Светлана тоже поохала вместе со всеми, но вскоре решила, что ее это не касается, своих забот полно. До конца зимы еще далеко, а Олежка так вытянулся, что пальтишко еле попу прикрывает, и валенки малы. У нее самой зимние сапоги «каши просят».

Из всех подарков Шереметьева Света носила только эти сапоги и кожаную куртку на меху. Остальное: нарядные платья, босоножки на высоченном каблуке – постепенно выходило из моды и было запрятано в шкаф подальше. Некуда ей было наряжаться, да и некогда. Она даже в зеркало теперь раз в день смотрелась, по утрам, когда собирала волосы в тугой узел на затылке.

Первое время при любом упоминании о Шереметьеве Светлана впадала в бешенство. «Он гад и предатель – кинул родину, свалил за границу!» – кричала она Манюне, бесконечно благодарной, что Юрий приехал тогда и отвез ее в больницу.

О том, что Шереметьев звал ее с собой, Света молчала. Молчала потому, что со временем стала сомневаться, правильно ли поступила, отказавшись. Поехав с ним, жила бы она сейчас в достатке и довольстве в какой-нибудь тихой Швеции, и не было бы этих бесконечных забот, этой каторжной работы, тревожных мыслей о завтрашнем дне. Он отказался жениться, но все-таки признался, что любит. Света вспоминала его жадные, но нежные руки, его поцелуи… Да, он страстно хотел ее, и уж она бы дожала его после – женился бы, как миленький! И Олежку взяла бы с собой туда, на благословенный Запад, а может, и остальных со временем перетащила. Сколько людей уже уехало, и никто не возвращается, все стараются семью к себе вызвать.

Сознавая, какой шанс упустила, Светлане хотелось выть от обиды. Поэтому, едва вспомнив Шереметьева, она говорила себе: «Я не буду думать о том, что упустила. Этот сукин сын вообще не заслуживает, чтобы о нем думали!»

Впрочем, вспоминала она его не так уж часто. Некогда было.

Наступление эры рыночной экономики поначалу обрадовало Светлану появлением продуктов в магазинах. Их становилось все больше, но они дорожали на глазах. Кооперативные ларьки, вырастающие на улицах как грибы после дождя, стали вызывать раздражение. Во всех были разные цены, и, чтобы не переплатить, приходилось обегать чуть не полсотни ларьков на Сенной. Каждый раз Света возвращалась с набитой съестным тележкой, расстроенная ежедневно растущими ценами. А еще ее бесили азербайджанцы, владельцы ларьков, вечно торчавшие возле своих точек, загораживая проход и громко переговариваясь. Поди пойми, какие шуточки они отпускают ей вслед на своем тарабарском языке! Вслух она ругала торгашей, взвинчивающих цены, а в глубине души рождалась зависть.

Вот же умеют люди нажиться, заработать! Самое выгодное это дело – продуктами торговать. Государства рушатся, президенты приходят и уходят, а кушать хочется всегда.

Еще она завидовала теткам, раскладывающим на занозистых дощатых ящиках яркие кофты с люрексом, куртки из искусственной кожи, женское белье. Все это было ужасного качества – кофты быстро растягивались, нарядные кружевные трусики разваливались после третьей стирки – но тетки-то наживались! Света представления не имела, где и почем они добывали свой товар, но подозревала, что прибыль от такой торговли неплохая.

Вот бы и ей так – достать товара, а потом продать с выгодой! Но где взять деньги, чтоб его купить? А продать она могла только ставшие ненужными нарядные платья, и со временем продала почти все там же, на Сенной.

Весь Ленинград, недавно переименованный Собчаком в Санкт-Петербург, ездил на Сенную площадь, пытаясь что-то ненужное продать или, наоборот, купить необходимое подешевле. Впрочем, стихийные рынки возникали на каждом шагу, Ельцин даже издал специальный указ, разрешающий гражданам торговать всем и везде.

Будь у Светы возможность – уж она бы с этим указом развернулась, уж она бы разбогатела, торгуя! Но она только сжимала от зависти зубы, проходя мимо прилавков возле метро, где шла бойкая торговля яйцами, бакалеей, куриными окорочками, всем подряд. Если бы хоть продавщицей устроиться… Они работают на проценте и, говорят, немало получают. Но куда ей! «Инвалидная команда» с детьми пудовой гирей висит на ногах. Вот жила бы одна с сыном, а еще бы лучше – совсем одна…

Прежде казалось, работая в трех местах, она получает больше, чем инженер, но сейчас этих денег не хватало ни на что. Зарплаты росли значительно медленнее цен, про мизерные пенсии и говорить нечего.

«Господи, – вздыхала Света, пересчитывая деньги в тощем кошельке, – буду ли я когда-нибудь жить, не считая копейки?»

Не меньше, чем ларьки, ее раздражали инвестиционные фонды, о которых все вокруг твердили, что туда надо вкладывать деньги или ваучеры. Полина Григорьевна с восхищением рассказывала о мужчине из соседней парадной, который вложил деньги в «Гермес» и теперь получает дивиденды.

– Представляете, – возбужденно делилась чужой радостью тетя Поля, – он внес туда четыре ваучера и еще сколько-то рублями, и теперь каждый месяц ему начисляют проценты, а они очень большие. В первый месяц дали десять тысяч, во второй – одиннадцать, в третий – целых пятнадцать!

– И он их получает? – не поверила Света.

– Мог бы получать, но там оставляет, в фонде. Ведь это намного выгодней! Проценты на проценты – скоро он миллионером станет.

– Сказки, – покачала головой Светлана. – Бесплатный сыр только в мышеловке.

– Может, и нам вложить туда наши ваучеры? – предложила тетя Поля.

Света неопределенно пожала плечами, но весь день мысль о том, что кто-то разбогател, не прикладывая к этому никаких усилий, не давала ей покоя. Вернувшись в двенадцатом часу со своей вечерней работы и застав Маню на кухне одну, она решила посоветоваться.

– Мань, я целый день про эти ваучеры думаю. Ну, получили мы по бумажке, на которой написано «10 000 рублей», и что с ней делать? Лучше б деньгами дали.

– Светик, это не деньги, а как бы наша часть национального достояния. Это стоимость заводов, фабрик, природных ресурсов, всего, что есть в нашей стране.

– Всего? Тогда что-то маловато… – скептически хмыкнула Света.

– Ну, точно ведь нельзя подсчитать. Ваучеры выпустили, чтобы предоставить всем равные возможности с переходом на рыночную экономику.

– Мань, что ты мне объясняешь, как в телевизоре! – нетерпеливо перебила Света. – Давай решать, что нам с ними делать!

– Может, Григорию Ивановичу отдать? Надо узнать, дадут ли ему на работе столько акций?

– Рехнулась? Да он их продаст и пропьет! Или просто на водку выменяет – говорят, алкашам за ваучер по две бутылки дают. К тому же, какие акции в его шарашкиной конторе? Ему полгода зарплату не повышали, а как за это время цены подскочили? Вот если б вложить в крупное предприятие! Какие это равные возможности, если акции получить может только тот, кто там работает?

– Для этого и открыли чековые инвестиционные фонды, такие как «Гермес». В этом и есть смысл приватизации, – продолжала терпеливо объяснять подруга. – Двадцать процентов акций каждого предприятия выставляется на аукционы, там фонды могут их купить, за ваучеры. И получается, что каждый, кто вложил ваучер в фонд, становится как бы совладельцем. Фонды участвуют в разных аукционах и вкладывают деньги во многие предприятия, соответственно могут получать прибыль и делить ее между своими вкладчиками – кто сколько ваучеров или денег вложил. Обещают, до пятисот процентов годовых может дойти.

– Пятьсот? – поразилась Света и принялась вычислять. – Восемьдесят тысяч стоят наши ваучеры… Это получается четыреста тысяч за год! Но ведь инфляция… Мань, надо что-то решать.

– Делай, как считаешь нужным, Светочка. Как ты решишь, пусть так и будет.

Вложить ваучеры в «Гермес» не удалось. Утром, после работы, Света поехала на Литейный проспект и увидела бесконечную плотную толпу, загораживающую проход на протяжении трех кварталов – столько людей желало отдать в рост свою часть национального достояния. Простояв три часа на холодном ноябрьском ветру, махнула рукой и отправилась домой.

– Это надо целые сутки, а то и больше, торчать на улице, чтобы только до дверей дойти, – рассказывала она Мане. – А если акций не хватит? У нас ведь вечно все заканчивается перед носом. Ладно, пусть лежат пока ваучеры, в конце концов, можно их просто продать.

Света продала их через полтора года, как ей тогда казалось, очень выгодно продала – за двести тысяч рублей. Деньги испарились удивительно быстро: курточки мальчишкам, пальтецо Мане, Соньке сапоги – вот и все. А перед концом приватизации, когда ваучеры стали стоить чуть не в два раза больше, она готова была локти себе кусать, жалела, что поторопилась.

Хоть бы уж Манька поскорее доучилась на своем вечернем отделении, хоть бы на работу устроилась, мечтала Света. Впрочем, какая сейчас работа, кому нужны библиотекари? И Соньке еще три года учиться. Когда сестра окончила школу, почти на одни пятерки – мама настояла на дневном отделении. Лучше бы Сонька работала и копейку в дом приносила, считала Света, изнемогающая под тяжестью, уже пятый год давившей ей на плечи.

Когда в потертой, давно вышедшей из моды кожаной куртке она шла по улице и видела красиво одетых женщин, зависть злой занозой вонзалась в сердце: «Я тоже хочу модно одеваться, хочу ходить на высоких каблуках, пахнуть французскими духами… Хочу, хочу!.. Но не могу и не знаю, смогу ли когда-нибудь».

Правда, беспечные хорошо одетые люди попадались на глаза не часто. Казалось, неухоженный и обветшавший за последние годы город населен хмурыми, озабоченными, одетыми во все темное людьми. В Петербурге появилось много выходцев из южных республик бывшего СССР. Цепкие, хваткие, наглые, они зубами вырывали себе место под скупым питерским солнцем. Живя нелегально, без прописки, они устраивались работать на рынки, не боясь регулярных милицейских облав, после которых большинство из них попадало в «обезьянники» на сутки. Однако на следующий день, откупившись, они вновь занимали свои места за прилавками.

Ленинградцы, всегда славившиеся своей интеллигентной терпимостью, постепенно перестали испытывать симпатию к иногородним. В очередях и транспорте то и дело слышалось: «Понаехало чурок на нашу голову! От них вся преступность… Сами едут и весь аул за собой тянут… У каждого по пять детей… На рынках одна чернота! Скоро от них не продохнуть будет». Иностранное словечко «гастарбайтеры» прочно вошло в обиход. Со временем выходцы из бывших советских республик заняли определенные ниши. Уроженцы Закавказья занимались торговлей продуктами, молдаване и белорусы – строительством и ремонтом, украинцы… Украинцы были везде.

Светлана терпеть не могла хохлушку, поселившуюся со своим многочисленным семейством прямо над ними. Галка с Петром приехали в Ленинград давно, еще до перестройки, трудились на заводе, жили в общежитии, мечтая когда-нибудь получить свою жилплощадь или построить кооператив. С началом рыночных реформ очередь на жилье остановилась, получить квартиру или комнату даром казалось уже невозможным. Строительство забросили, и даже вступившие в кооператив люди отчаялись дождаться своих квартир. У Полищуков деньги так же пропали, но Галка не ходила на митинги обманутых дольщиков. Вместо этого она добилась приема у Собчака. Явилась к нему с двумя грудничками – двойняшками Саней и Даней, – пустила слезу, жалуясь, как тяжело жить с четырьмя детьми в общежитии, и получила от Анатолия Александровича ордер на четырехкомнатную квартиру. Но, переехав, Галка не собиралась освобождать комнаты в общежитии. Они с мужем мигом оформили развод и поделили детей. Конечно, все это было только на бумаге и три комнаты в общаге Полищуки благополучно сдавали, умудряясь при этом не платить за новую квартиру – неработающей разведенной матери полагалась льгота. Однако, посмотрев на «бедняжку», никто не назвал бы ее малоимущей. У Галки имелась и дубленка, и несколько модных курток, у Петра – не новая, но крепкая иномарка. Сам он зарабатывал неплохо, но основные деньги в семью приносила сидящая в отпуске по уходу за детьми молодая мамаша. Галка регулярно моталась в Польшу и в Турцию за шмотками. Привозила целые тюки, кое-что сдавала в комиссионные магазины, а большую часть втюхивала знакомым и соседям с поразительной непосредственностью.

– Та що тут думати! Бери, где ты еще таку кофту найдешь? И дешево, совсем задарма – двадцать долларов всего.

Соседка шарахалась от цены в валюте, Галка тут же переводила в рубли и продолжала уговаривать:

– Та можешь же деньги не сразу, по частям – мне не к спеху, лишь бы к следующей поездке. Та подивись, яка ты в ей стройна та гарна!

Родом из-под Донецка, Галка могла говорить по-русски практически чисто, но иногда, для колорита, со свойственной украинкам грубоватой артистичностью переходила на псевдомову. Полагая, что, продавая вещи в рассрочку, она благодетельствует соседей, Галка беспардонно подбрасывала им своих детей – вроде бы ненадолго, на часик или два.

– Мань, нам с Петром только до овощебазы смотаться, присмотришь за моими? Не могу ж я, многодетная мать, на рынке скупляться, там же ж цены – ого-го! А на базе то же ж в два раза дешевле. Вам ящик помидоров взять?

– Спасибо, Галочка, нам ящик много, – пыталась отказаться Маня.

– Та чё там много? Синеньких потушить – помидоры нужны, аджики накрутить – опять нужны, да так – на салатик!

Галка уезжала, оставляя своих четверых отпрысков на Маню. А вернувшись, привозила ящик помидоров, или винограда, или слив.

– Деньги можно потом, – разрешала она милостиво.

Сколько раз Светлана ругала Манюню, чтоб не связывалась с этой хохлушкой.

– Виноград! – бушевала она. – Это ей дешево, а нам не по карману! Ишь, умная – нарожала, а соседи за ними следи! Я слышала, ты Галке обещала ее выводок из садика забирать, когда она в Турцию за товаром поедет?

– Светочка, мне ведь не трудно… Все равно за Олежкой с Павликом идти.

– За двумя усмотри, куда шестерых? Ну Галка, ну зараза, нашла дурочку, которая вместо нее за детьми ходить будет! – кипела от возмущения Света. – И детки все в мамашу, тоже устроиться умеют. Слыхали, что старшенькая ее учудила? Села возле дверей в детсад, куклу в платок завернула, панамочку сняла, на землю положила, а чужие сердобольные мамаши туда деньги бросали. Шестьсот рублей набрала! Галка мне сама рассказывала и хохотала. И ведь не стыдно ни черта!

– Света, – покачала головой тетя Поля, – это же ребенок, она же не нарочно.

– Ребенок! Яка разумна дитина! – передразнила Света Галку. – А эта дитина как к нам зайдет, сразу – шасть на кухню, и смотрит такими глазами, будто ее сроду не кормили. Чтоб я этих хохленков больше в доме не видела! Хочется тебе, Манька, с ними цацкаться – к ним ходи или во дворе играй.

– Света, но Галя ведь не просто так, она добрая, то овощей каких даст, то вот Олежке сандалики.

– Ага, сандалики, двумя детьми ношеные-переношеные! На помойку тащила да нам занесла… Благодетельница! Ты еще подушечки турецкие вспомни, превратившиеся в ком прежде, чем мы за них расплатились! А уж как Галка расхваливала: и мягкие они, и какие-то там ортопедические… Ничего больше у нее не возьму, и ты не бери. Она ящик овощей или фруктов оставит, а мне потом расплачиваться? Нет у нас денег фрукты ящиками лопать!

Маня не умела отвертеться и продолжала помогать назойливой, как осенняя муха, соседке. Света махнула рукой – Маньку-гуманистку не переделаешь. Да и тетю Полю с мамой тоже.

Ольга Петровна как-то спросила:

– За что ты ее так ненавидишь? Галка, конечно, довольно наглая, но ведь не вредная.

– Да потому и ненавижу, что наглая. Похоже, и вправду, наглость – второе счастье. Ты погляди, они в Питере без году неделя, а все у них есть: и квартира, и три комнаты на сдачу, и иномарка. Коренные ленинградцы до сих пор в коммуналках ютятся, та же Вера Евгеньевна… А Галка по Турциям разъезжает. Ненавижу!

– Это банальная зависть, Светочка.

– Да плевала я на нее! Буду я завидовать какой-то уродине! Морда как у лошади, задница в три обхвата и ноги как бревна…

Но на самом деле она завидовала. Модным Галкиным шмоткам, ровному турецкому загару, автомобилю, на котором Петр возил жену.

Глава 9

Света не ожидала радости от нового, 1994 года. Лишь бы хуже не стало, считала она. А Маня за праздничным столом произнесла тост:

– Пусть все несчастья и неприятности останутся в прошлом. Я верю, скоро все у нас изменится к лучшему. У меня предчувствие: что-то произойдет, что-то очень хорошее, и все мы будем счастливы!

– Предчувствие у нее, – выпив свое шампанское и поставив фужер на стол, буркнула Света. – Иди тогда в гадалки – они деньги лопатой гребут.

– Ну что ты все о деньгах, Светочка? – укоризненно взглянула тетя Поля.

– Вот когда у меня их будет целая куча, тогда и не стану думать о них.

Тетя Поля, загадочно улыбаясь, опустила глаза. Никто не обратил на это внимания.

Прошло две недели. Вернувшись поздно вечером с работы и едва войдя в квартиру, Света услышала доносящийся из кухни веселый пьяный голос отца:

– И все равно, я говорю – ты герой!

«Опять нажрался и к ребенку пристает! – возмутилась она. – Ну, сейчас он у меня огребет! И все остальные получат заодно. Сколько раз твердила – пьяного к детям не подпускать! Двенадцатый час, мальчишкам спать пора!»

Стянув пальто и скинув с ног сапоги, она решительно направилась на кухню и… застыла на пороге. За столом, между вцепившимися в него Манькой и тетей Полей, сидел Миша. Миша, которого она давно мысленно похоронила. Живой.

Ей пришлось прислониться к дверному косяку, чтобы не упасть. Перед глазами все поплыло. Казалось, вот-вот потеряет сознание. Передав сына тете Поле, Михаил вышел из-за стола, подошел и обнял ее. Света прижалась к худому плечу и тихо заплакала. Вот оно, счастье! Он вернулся, когда они потеряли всякую надежду, когда почти перестали вспоминать, через пять лет – вернулся!

Она оторвалась от его плеча, заглянула в лицо, и сердце заныло от жалости. Михаил изменился почти до неузнаваемости, постарел и похудел, будто иссох под злым солнцем. Две глубокие складки прорезали щеки, лоб в морщинах, и шрам – уродливый стягивающий кожу шрам на правом виске.

«Мишенька, где же ты был? Что они сделали с тобой?..» – мысленно причитала Света, вглядываясь в любимое лицо.

Михаил возвратился на место, она села напротив. Сердце пело – он вернулся! А холодный разум шептал настойчиво: «Не радуйся, он вернулся не к тебе». Ей пришлось призвать на помощь всю силу духа, чтобы суметь проговорить недрогнувшим голосом:

– Слава богу, ты вернулся. Будет хоть один мужчина в доме.

– А я? – взревел пьяненький папаша. – Я, по-твоему, не мужчина? И у нас еще двое растут. Мы – сила!

– Уймись, силач! – осадила его дочь. – Вы тут, смотрю, уже давно празднуете? Налейте и мне, а потом Миша все расскажет.

Михаил рассказал немного и говорил как-то странно, будто разучился по-русски. Голос его, прежде мелодичный, звучал глуховато.

Он не помнил, как попал в плен. Их рота занимала высоту над горной дорогой, по которой уже начали выводить наши войска. Афганские моджахеды появились внезапно, откуда не ждали, со стороны трассы. Бой на рассвете оказался недолгим и кровавым. Последнее, что видел Михаил, был взрыв – то ли граната, то ли «стингер»… Очнулся в яме, похожей на высохший колодец. Неизвестно, сколько времени он провел там на одной воде, да и той было мало. После его вытащили наверх и бросили в сарай к овцам. Днем выгоняли колоть и таскать камни, ночью запирали. Сперва он пытался считать дни, а потом сбился. Убежать невозможно, к затерявшемуся в горах аулу вела всего одна тропа, и она охранялась. Около двух месяцев назад аул посетили английские журналисты и пообещали Михаилу известить Красный Крест. От них же он узнал, что Советского Союза больше нет. Журналисты не обманули, представители Красного Креста вывезли его из плена на вертолете объединенных сил НАТО. В Англии он обратился в российское посольство.

– Что же ты не предупредил, мы бы встретили…

– Светка, ты дурочка! – воскликнула сияющая Маня. – Мишенька нас еле по справочному нашел. А ты не верила в мое предчувствие, помнишь, я говорила…

Позднее, когда все уже разошлись, Света тихо плакала в своей комнате. В голове снова, как пять лет назад, вертелись строчки: «В ужасе, что тебя любить увели…»

К ней заглянула мама, присела рядом, обняла дочь, прижала к себе и вздохнула:

– Бедная ты моя…

Первые дни после возвращения Миши Светлана петь была готова от радости. Пусть каждый вечер он уходит с Манькой в свою комнату, все равно – он жив, он здесь, и она каждый день видит его.

Ей никак не удавалось поговорить с ним наедине, да и разве это возможно в доме, где полно народу? Но порой Света ловила на себе его взгляд, чувствовала тепло, исходящее от него, и понимала – он все помнит, он любит. Пусть он и Маньку любит, но ведь и ее тоже…

Мише пришлось заниматься восстановлением документов, пропиской, пенсией. Он обещал найти работу, как только закончит с бумажной волокитой. Света просила его не торопиться, отдохнуть, ведь он столько пережил, так устал за годы плена.

В середине февраля умер Григорий Иванович. Пьяный, упал ночью в парадной, не дополз до квартиры и замерз. Наткнувшись на него в шестом часу утра, по пути на работу, Света вначале не поняла, что отец мертв.

– Допился, в парадной ночует, – пробормотала она, хотела растолкать его и отправить домой, но, коснувшись ледяной руки, в ужасе закричала:

– Папа! Папа! Папочка!!!

Света горевала искренне. У нее было чувство, что это она выставила отца замерзать в ледяной парадной, где никогда не закрывалась дверь на улицу. Ведь она вечно ругала его, загнала жить в кладовку, не позволяла появляться в пьяном виде перед телевизором и играть с мальчишками.

Целый месяц после похорон она была настолько подавлена, что родные стали опасаться за ее здоровье. Но Света не заболела, ей нельзя было болеть, ведь она осталась единственной, кто зарабатывал в этом доме. Мизерные пенсии и стипендии – не в счет.

После возвращения Михаила ничего в их жизни к лучшему не изменилось. Вначале Света надеялась, что он все возьмет в свои руки, снимет с ее плеч осточертевшую ношу ответственности за всех, и она наконец отдохнет, но вскоре стала подозревать, что не сможет Миша стать опорой и защитой семьи. И все-таки продолжала ждать: пусть отъестся, наберется сил после плена и станет вновь таким, как был, – уверенным, рассудительным, сильным духом. Время шло, Михаил поправился, морщины немного разгладились, только прежним он не стал. Света пристально наблюдала за ним, и мысли одна страшнее другой приходили на ум: он пережил что-то ужасное в афганском плену, должно быть, его били, пытали, унижали и сломили волю этого сильного мужчины.

Но не только пережитое в плену было причиной подавленного состояния Михаила. Улицкий покинул в 1987 году одну страну, а возвратился в 1994-м совсем в другую. Родина поменяла название и значительно уменьшилась в размерах, но главное – это была абсолютно другая страна. Другими стали люди, их цели, устремления, идеалы. Впрочем, идеалов не стало вовсе, они исчезли вместе с уверенностью в завтрашнем дне.

Светлана не замечала этих перемен, ведь и она изменилась. Время заставило ее стать жесткой и даже равнодушной. Когда в очередной раз в новостях передавали, что взорвали машину какого-то предпринимателя, она комментировала: «Туда ему и дорога!» Пятнадцатилетнюю девочку нашли изнасилованной и убитой: «А нечего шляться!» Ничто уже не трогало и не пугало Свету. И она не могла понять, отчего другие охают? Давно пора привыкнуть – тем более их лично это не касается.

Ближе к лету Михаил устроился охранником в кооперативный магазинчик, никакой другой работы для него не нашлось. Света была рада и этому – хоть какие-то деньги в дом. Бог даст, скоро в семье станет меньше иждивенцев. Манька пойдет работать, а потом и Сонька.

Сестра периодически бегала на свидания к Генке Смирнову и хвасталась, что тот поговаривает о свадьбе – не сейчас, конечно, а когда она закончит учебу.

«Мог бы и поторопиться, – ворчала про себя Света, – одним бы ртом меньше. Сам, небось, нищий, вот и хочет жену со специальностью и заработком».

Беда подошла, откуда не ждали.

Тетя Поля стала какая-то странная. То из дому убежит и неизвестно где бродит несколько часов, а то лежит в своей постели, отвернувшись. Пару раз Света заставала ее в слезах. Маня беспокоилась: вдруг тетя тяжело больна, вдруг что-нибудь страшное? А если рак?.. Она поделилась своими опасениями со Светой. Та в ответ покрутила пальцем у виска.

– Аура ты. Если б какая болезнь, Вера Ивановна уже давно бы тебе сообщила. Ты к нашей участковой врачихе чуть не чаще таскаешься, чем я на работу.

– Да, что-то я не подумала… – пробормотала Маня растеряно.

– Попробуй с ней поговорить.

– Пробовала уже, Светочка. Молчит, только слезами заливается.

– Опять я должна? – недовольно поджала губы Света. – Без меня ничего не можете? Ладно. Дуй за мальчишками в садик, а я поговорю.

Когда она вошла в комнату Полины Григорьевны, та виновато взглянула на нее и вся будто сжалась. Света присела на стул возле дивана.

– Тетя Поля, выкладывайте, что случилось? Почему вы чуть что – в слезы? Может, что-то болит, а вы даже врачу не говорите?

Испуганные глаза тетки налились слезами, она схватилась за платочек.

«Как бы кондрашка не хватила… Такие глаза у мамы перед инсультом были», – мелькнула мысль, и Света постаралась придать голосу мягкость.

– Тетя Поля, расскажите, поделитесь, легче станет…

А про себя добавила: «Мне-то уж все равно, одной проблемой больше, одной меньше».

Помявшись и повсхлипывав, Полина Григорьевна сбивчиво начала:

– Ты помнишь, Светочка, я рассказывала… Мужчина из нашего двора, который на акциях заработал?.. Ну, вложил деньги в фонд?

– Помню. Так это когда было? Года два назад?.. Что, он разбогател, а вам завидно? Давненько я не слышала про эти фонды, прикрылись они, что ли?

– Не прикрылись, но… Процентов не выплачивают.

Света смотрела на сморкающуюся в платочек тетку и ничего не понимала. Кому-то там проценты не выплачивают. Неужели тетя Поля за этого мужика переживает? И вдруг догадалась:

– Вы вложили деньги в «Гермес»?..

Полина Григорьевна тихо кивнула и пояснила:

– Не в «Гермес», к нему не подступиться было. В «Алису».

Света помнила телерекламу «Алисы» – там почему-то прыгала громадная лохматая собака. Итак, тетя вложила какие-то деньги в фонд и не дождалась прибыли. «Ерунда, – решила Света. – Что она там могла вложить? У нее и денег-то не было. Семейным кошельком распоряжаюсь я, и ваучеры я продавала».

– Успокойтесь, тетя Поля. Ну, не получили вы прибыли на свои копейки…

– Не копейки, Светочка, – громко всхлипнула Полина Григорьевна, – совсем не копейки. Я… Я заняла у Станислава Андреевича…

– У кого?

– Это тот мужчина, адвокат, который в «Гермесе»…

– Все, успокойтесь. Заняли – отдадим.

– Не отдать, Светочка, очень много…

– Сколько? – нетерпеливо спросила она, думая о том, что с учетом инфляции даже казавшаяся когда-то огромной сумма на сберкнижках Мишиных родителей превратилась в пшик.

– Шестьдесят… миллионов, – еле выговорила тетя Поля.

– Что?! – Светлане показалось, она ослышалась.

– Шестьдесят миллионов рублей, – повторила Полина Григорьевна и, наконец, осмелилась поднять глаза.

Света замерла. Губы едва заметно шевелились, она подсчитывала.

– Почти двадцать тысяч долларов? – взвыла она. – Вы рехнулись, тетя Поля? Как вы могли додуматься занять такие деньги?!

– Я занимала не столько, – с убитым видом принялась объяснять тетя Поля, – я просила три тысячи, и не долларов, а рублей… А он почему-то подумал, что долларов, и дал мне доллары. И расписку взял.

– Но почему так много?!

– Проценты наросли…

– И вы отнесли эти деньги в «Алису»?

– Да. Вначале все хорошо было. Я подумала, зачем сразу проценты отдавать? В фонде деньги быстрее растут, а потом… Прибыль перестали начислять и деньги не отдают. В контору никого не пускают.

Света почувствовала ужасную слабость. В один миг все силы испарились, она руки не могла поднять, даже кричать не могла, хотя и следовало бы.

– Адрес этого гада… – процедила она сквозь зубы, стараясь не смотреть на тетку.

– Шестидесятая квартира, через парадную от нас. Его зовут…

– Я запомнила. Станислав Андреевич. А «Алиса» где?

– На Заневском, рядом с магазином «Дары природы».

С трудом Светлана заставила себя встать и побрела в свою комнату. Там без сил рухнула на кровать и лежала, уставившись в потолок, минут десять. Наконец взяла себя в руки и встала. Надо идти к теткиному кредитору и все выяснить.

Дверь в шестидесятую квартиру оказалась железной, с множеством замков. Ей долго не открывали, рассматривали в глазок, спрашивали, кто такая. Наконец дверь распахнулась.

Станислав Андреевич, мужчина лет сорока-сорока пяти, был небольшого роста, на голову ниже Светы, но при этом широкоплечий, грузный, с квадратным телом.

– Лицо ваше мне знакомо, – медленно проговорил он, глядя на нее снизу вверх. – Вы племянница Полины Григорьевны?

– Я вдова ее племянника. Светлана Григорьевна Ганелина.

– Ну что ж, это хорошо, что вы пришли. Пройдемте в кабинет.

Расположившись за письменным столом, коротышка-адвокат сразу стал выглядеть весьма солидно.

– Насколько я понимаю, Светлана Григорьевна, – начал он, – вы в курсе, что ваша тетка должна мне большую сумму денег?

– Слишком большую, – мрачно поправила Света.

– Нет, не слишком. Все честно. Я по профессии адвокат и всегда действую по закону. Именно девятнадцать тысяч восемьсот пятьдесят долларов должна вернуть мне Полина Григорьевна.

– Откуда взялась такая сумма, если она занимала три тысячи? И еще, она просила рубли, а вы всучили ей доллары!

– Но она ведь не отказалась? И подписала договор займа. Можете посмотреть. – Он порылся в ящике и протянул через стол бумагу. – Есть и расписки. Закон разрешает давать расписки на сумму, эквивалентную тысяче долларов. Первые три датированы ноябрем 1992 года. Потом ваша тетушка не отдавала деньги, а проценты росли, и она писала еще расписки. Я человек честный и законы знаю. В договоре прописаны проценты, но без расписок он был бы фикцией. Можете проверить: двадцать расписок за подписью Полины Григорьевны Ганелиной.

Света держала в руках договор, пытаясь вникнуть в смысл печатных строчек.

– А почему такие сумасшедшие проценты? Вам не стыдно обворовывать бедную женщину, живущую на одну пенсию?

– Не стоит меня оскорблять, – невозмутимо ответил хозяин кабинета. – Во-первых, не сумасшедшие, семь процентов ежемесячно – обычная ставка для долларовых займов. Во-вторых – ваша тетушка собиралась нажить значительно больше. Ее ведь вы не осуждаете? И, в-третьих – Полину Григорьевну никто не заставлял подписывать договор. Она прочитала его, все поняла и подписала. Уверяю вас, она была в здравом уме и твердой памяти.

«Зато я скоро в дурдоме окажусь», – подумала Света, перебирая теткины расписки.

– Итак, что мы будем делать? – вывел ее из транса адвокат.

Вздохнув, она спросила:

– Вы понимаете, что у моей тети нет таких денег?

– А вы думаете, это меня должно волновать? Срок договора займа истек, я могу подать в суд.

– Подавайте, – бросила Света, собираясь вставать. – Пока суд да дело…

Даже она, никогда лично не сталкивавшаяся с судебной системой, понимала, что это процесс длительный, и вряд ли присудят что-нибудь, кроме выплаты части теткиной пенсии.

– Зря иронизируете, уважаемая, – без улыбки заметил адвокат. – Во-первых, у меня связи, и мой иск рассмотрят быстро. Во-вторых, я человек опытный и смогу представить дело так, что вашу родственницу обвинят в мошенничестве, а это уже не гражданская, а уголовная статья. И тетушка ваша окажется в тюрьме.

Света от возмущения онемела. Тетю Полю – к уголовникам?

– Я сумею доказать, что Полина Григорьевна Ганелина брала у меня взаймы, не предполагая отдавать деньги, – вкрадчиво заверил Станислав Андреевич, – а это классифицируется как мошенничество.

– Да как вам не стыдно? – гневно воскликнула она.

Ни один мускул на лице адвоката не дрогнул. Голос его звучал ровно:

– На самом деле мне не хочется доводить до суда. Я очень надеюсь, что ваша тетушка или вы вернете деньги.

– Да откуда я их возьму? – простонала Света. – У нас всего две зарплаты, две пенсии и одна стипендия на семерых! И больше ничего нет!

– Это только кажется, что ничего нет. У вас есть приватизированная квартира, – проговорил он почти ласково. – На данный момент она стоит тридцать три тысячи долларов. Если через месяц не принесете мне двадцать тысяч – я у вас ее заберу и верну вам разницу в десять тысяч долларов. За эти деньги вы сможете купить вполне приличную однокомнатную квартиру.

– Как это вы ее отберете? – возмутилась Света.

– Поверьте, есть способы. И очень скоро вы это узнаете. Я думаю, вы все поняли? Разрешите вас проводить.

Светлана была настолько выбита из колеи, что не заметила, как очутилась в своей квартире. Она готова была убить старуху, по своей глупости загнавшую семью в долговую яму, и в бешенстве бросилась к комнате тетушки, но на пороге, приложив палец к губам, ее остановила Маня.

– Т-сс, там врач. У тети давление очень высокое, боюсь, придется в больницу класть.

Глядя на встревоженное лицо подруги, Света не решилась сказать, что натворила тетя Поля. А ей необходимо было излить душу, располовинить еще одну ношу, навалившуюся на измученные плечи. С мамой поговорить? Бессмысленно. Только разволнуется, еще и у нее давление подскочит… Сонька с институтом в колхозе. Слава богу, теперь студентов не даром гоняют, а за деньги, пусть и небольшие. Миша? Он вот-вот придет с работы… Ну, конечно же, Миша! Он придумает что-нибудь, ведь он мужчина. Не может быть, чтобы он не придумал.

Встав у окна, Света смотрела во двор, пока из подворотни не показалась высокая, слегка сутулая фигура. Накинув кофточку, она выбежала из квартиры.

– Света? – удивился Михаил, увидев ее на лестничной площадке. – Уже на работу?

– Нет. Нам надо поговорить.

– Светочка. – Он старательно отводил взгляд. – Не надо нам с тобой…

– Я не об этом. Отойдем в сторону.

Она потянула его за руку к площадке между этажами и затащила в угол за выступом стены.

– Миша, у нас беда. Тетя Поля задолжала огромные деньги…

И она, сбиваясь на проклятия в адрес тетушки и гнусного адвоката, рассказала все. Он слушал печально, глядя мимо.

– Миша, что делать-то?

– Я не знаю, – покачал он головой.

– Как – не знаешь? Придумай что-нибудь!

– Я ничем не могу помочь, Светочка. Я банкрот.

– Да понятно, что у тебя денег нет. Придумай, как их найти!

– Света, я банкрот не только в смысле денег. Я кругом банкрот. У меня нет приличного заработка, нет связей, нет перспектив… Я вообще не понимаю ничего в этой новой жизни. Я не вписываюсь в нее! Не приспособился и не знаю, сумею ли… Вот ты сказала – двадцать тысяч долларов – квартира стоит тридцать три. А я до сих пор не представляю, что квартира может стоить таких денег. Вообще не понимаю, как она может что-то стоить, если нам ее предоставило государство… Я восемь месяцев как вернулся, а многих слов не знаю. Они появились без меня. И вся эта жизнь с ее погоней за деньгами, бесчестностью, беспринципностью, равнодушием, насилием – она мне непонятна и чужда! Я как инопланетянин в этой стране. Со мной люди на работе разговаривают, а мне хочется крикнуть: очнитесь, что вы делаете, как вы живете?

Она раздраженно пожала плечами.

– Миша, конечно, тебе тяжело, но я не о том…

– Света, я не понимаю этой новой жизни и поэтому не могу помочь тебе. Я мысленно еще в той стране, где воров презирали, а не завидовали им, где не было нищих и беспризорников, где каждому было гарантировано право на жилье, на работу и бесплатное образование… Ты можешь сказать, что не все жили одинаково, что я вырос в тепличных условиях партийных распределителей… Но, Светочка, разве когда-нибудь – в той, ушедшей жизни – ты чувствовала себя такой незащищенной?

– Нет, конечно… – тихо промолвила она, опуская голову.

Она вспомнила свою беззаботную юность: танцы, театры, турпоходы. По сравнению с ней последние шесть лет кажутся настоящей каторгой.

– Нет, – повторила она, тяжело вздохнув.

– Когда я смотрю вокруг и вижу эти наглые рожи в кожаных куртках или малиновых пиджаках, когда вижу, во что превратился наш город и люди, живущие в нем, мне хочется бежать!

– Бежать… – эхом повторила Света и вдруг встрепенулась.

Бежать! Ей самой не раз хотелось бросить все и бежать куда глаза глядят, чтобы ее не нашли и оставили наконец в покое.

– Давай убежим вместе, Мишенька, – торопливо заговорила она. – Я тоже не могу так жить, я до смерти устала заботиться обо всем, думать постоянно за всех, работать на них. Давай уедем вдвоем, а они уж тут пусть как знают. Как-нибудь выкрутятся… Давай уедем в какой-нибудь далекий город и там начнем все заново. Я буду работать, да я горы ради тебя сверну, Мишенька! Мы встанем на ноги, со временем разбогатеем… Ведь ты любишь меня, Миша…

Он поморщился, как от боли, хотел прервать ее, но она не дала:

– Пусть ты и Маню любишь, как друга… Но меня-то ты любишь сильнее… Я же чувствую… Когда ты глядишь на меня, у меня все внутри переворачивается, так я хочу быть с тобой!

– Света, неужели ты думаешь, что я могу бросить Маню с моим ребенком на произвол судьбы? Даже если бы не любил ее… Да и ты, разве ты можешь бросить свою мать, сестру и…

– Я всех брошу ради тебя! – перебила она.

Он сделал шаг, пристально глядя ей в глаза, она ждала, что он обнимет и скажет: «Я все сделаю так, как ты хочешь». Но он лишь коснулся ее плеча и похлопал легонько.

– Ты так говоришь, потому что слишком устала. Ты столько лет тащила все на себе…

– Уедем, нас ничто здесь не держит, – упрямо повторила Света, заглядывая ему в лицо.

– Ничто, – тихо отозвался он, – кроме совести и чувства долга.

Она смотрела на его тронутые сединой светлые волосы, на глубокую складку меж бровей, на твердо сжатый рот и серые глаза, в которых ничего, абсолютно ничего не отражалось, и в эту минуту поняла, что никогда он с ней не уедет. В разочаровании она уткнулась лицом ему в плечо и горько заплакала. Михаил впервые в жизни видел, как Света плачет. Он вообще не думал, что она, такая сильная и волевая, способна плакать. Он погладил ее по голове и обнял, шепча:

– Светочка, не плачь… Ты самая мужественная девочка на свете и не должна плакать! Не надо, успокойся…

От его прикосновения Света встрепенулась, и он сразу это почувствовал. Она подняла на него сияющие глаза… И будто раздвинулись и исчезли грязные стены темной парадной, и они вновь оказались в весеннем лесу, по которому он нес ее на руках, и Светины губы были так же близко как тогда…

И, нагнувшись, он поцеловал ее. Он целовал ее жадно, неутомимо, крепко прижимая к себе, сердца их гулко стучали в унисон. Она трепетала и слабела в его руках, а когда он оторвался, колени у Светы подгибались, ей даже пришлось опереться рукой о стену.

– Ты любишь меня! – воскликнула она тоном победительницы. – Ну, скажи это, скажи!

Все еще держа за плечи, он глядел ей в глаза и молчал. Света вновь потянулась к нему, но Миша отстранился. Казалось, он борется с самим собой.

– Нет!.. – почти простонал он. – Перестань, иначе я не выдержу и прямо здесь, сейчас…

Губы ее изогнулись в порочной улыбке. Вот и хорошо, пусть здесь, лишь бы он целовал ее. Она хотела, чтобы он целовал…

Внезапно Михаил оттолкнул ее так, что она ударилась спиной о стену, а сам отвернулся и проговорил твердо:

– Нет! Хватит! Не будет этого! Слышишь?.. Нет!!!

Оглушенная его словами, она замерла. Через несколько секунд он обернулся и взглянул в упор.

– Я сам виноват… Но больше такое не повторится. Я уеду вместе с Маней с Пашкой.

– Уедешь? – в ужасе воскликнула она. – Нет!

– Да! Как я могу теперь остаться?

– Мишенька! – взмолилась она. – Ты не можешь просто взять и уехать. Ты же любишь меня…

– Ты так хочешь это услышать?..

Он наклонился к ней, глаза были как у сумасшедшего, и Света невольно отшатнулась.

– Да, я люблю тебя! Я люблю в тебе все: и твое тело, которое будто предназначено для меня, и твое упорство, упрямство, твою волю и пылкость. Я люблю тебя так сильно, что минуту назад почти забыл, что у меня есть жена, самый лучший и добрый человек на свете, а я чуть не предал ее… Я, как последний подонок, готов был прямо здесь, в этой грязной парадной…

Под потоком слов, которые он обрушил на нее, Света сжалась, сердце заныло, будто в него вогнали ледяную иглу.

– Но, если ты так хотел меня… но не… Значит, ты не любишь…

– Никогда ты ничего не поймешь, – устало покачал он головой.

Они стояли друг против друга. Он – уставившись поверх ее головы, она – не отрывая глаз от его лица. Постепенно оно вновь стало отчужденным, таким, каким Света видела его все эти месяцы после возвращения. Она чувствовала, что Мише больно и стыдно. И вдруг поняла: ничто – ни его страсть, ни ее – не заставит его изменить. Никогда он не бросит Маню, а ее, Светлану, будет держать на расстоянии, как бы ни страдал от этого сам. Слова «долг», «совесть» и «порядочность» значат для него больше, чем любовь к ней.

Осознав это, она с удивлением поняла, что чувства, только что бушевавшие в душе, испарились, она ощущала лишь странную пустоту и усталость.

– Тебе нет необходимости уезжать, – тихо, но отчетливо проговорила она. – Я не хочу, чтобы вы мыкались по углам из-за того, что я вешаюсь на тебя. Обещаю, больше это не повторится.

Застегнув кофточку, она кинула взгляд на часы и побежала вниз по лестнице, бросив через плечо:

– На работу опоздаю…

Глава 10

В эту ночь Светлана долго ворочалась в постели, не могла уснуть. Ей все представлялось исступленное Мишино лицо, когда он говорил, как любит ее, и слышались горькие слова: «Никогда ты ничего не поймешь». Он думает, она не понимает, как ему тяжело? А ей что, легче? Каждый день видеть его и сознавать, что никогда, никогда ее мечты не сбудутся…

А потом она вспомнила о нависшем над семьей долге и тут же забыла о сцене на лестничной площадке. Адвокат ведь всерьез угрожал, и если она не придумает чего-нибудь – тетя Поля окажется в тюрьме, а они лишатся квартиры.

Но где же взять такие огромные деньги? Теткино золото продать? Брошку, серьги и цепочку? В каждом втором ларьке бумажка на стекле прилеплена: «Куплю золото». Но сколько за него дадут? Наверняка, немного… А может, тетя Поля просто не сумела настоять, чтобы ей вернули деньги? Конечно, не сумела – она ведь такая беспомощная клуша, ее в любой очереди в самый конец ототрут. А Света сумеет, она отлично научилась работать локтями. Уж она у этой «Алисы» деньги из глотки выцарапает!

Утром, после работы, Светлана спустилась в метро и доехала до «Красногвардейской». В пылу борьбы с наследием социалистического прошлого станцию под Заневской площадью недавно переименовали, теперь она называлась «Новочеркасская», но Света все никак не могла привыкнуть к новым названиям улиц, площадей и станций метро.

Возле «Даров природы» собралась небольшая толпа, только люди штурмовали не магазин, они пытались попасть в соседнюю дверь, которую закрывал собой устрашающего вида охранник в камуфляже. Когда народ слишком уж напирал, он отталкивал нескольких самых настырных:

– Сказано вам – закрыто, нет никого!

– Как закрыто? – недоумевали обманутые граждане. – Время рабочее. Когда же откроется?

– Не знаю, может, и никогда…

Света внедрилась в толпу и вскоре поняла, что офис атакуют уже не первый день.

– Неделю назад еще открыто было, – поделилась с ней женщина в бархатном берете с брошкой. – Правда, дивиденды второй месяц не платили, говорили – временные трудности, подождите. А с понедельника никого из начальства и сотрудников нет. Один охранник этот. Мы уж решили дежурить круглосуточно, список составили, чтобы по очереди за деньгами. Вон у того старичка тетрадка, вы запишитесь и телефон оставьте. Когда откроется и очередь подходить будет, вам позвонят.

– Да не появятся они, – махнул рукой мужчина в сетчатой шляпе. – Я тоже сперва думал, что они деньги в производство, в торговлю или еще куда пускают, вот и проценты растут. А потом сообразил, что проценты нам выплачивали за счет новых вкладчиков, таких же дураков, как мы…

– Так вы получали здесь деньги? – спросила мужчину Света.

– Вначале получал. А потом, как многие тут, решил – пусть проценты на проценты нарастают. На это они, гады, и рассчитывали…

– В суд на них! – высказался кто-то из-за Светиной спины.

– Ищи их теперь! Небось, свалили уже куда-нибудь за бугор с нашими денежками, – вздохнул мужчина и стал выбираться из толпы.

Записавшись на всякий случай у старичка с тетрадью, Света последовала его примеру.

Нарезая под Заневской площадью круг в поисках входа в метро, Света рассматривала витрины ларьков, недавно появившихся в подземном переходе.

Чего в них только нет: продукты, бижутерия и галантерея, книги и журналы… Разворачивается народ! Самые энергичные заводят свое дело, стараются разбогатеть и богатеют, а она… Она бы тоже так могла, если б хоть какой-то начальный капитал…

Надо было частный инвестиционный фонд открыть в свое время, грустно усмехнулась про себя Света.

Когда два года назад вышел указ, разрешающий любому физическому лицу учредить инвестиционный фонд, ей такое и в голову не приходило. Слово «инвестиционный» было новым и совсем непонятным. Ей – да и не ей одной – это казалось чем-то сложным и солидным, и думалось, что, только досконально разбираясь в финансах и экономике, можно открыть фонд, надо ведь понимать, куда выгодно вкладывать деньги, чтобы получить доход. А «экономика» оказалась очень простой: бери чужие деньги, выплачивай для приманки некоторое время проценты за счет наивных дурачков, доверившихся тебе, – и сваливай, как только нахапал достаточно. Любой бы так смог, и она в том числе.

«И на фига нужны эти честь и совесть, о которых Миша твердит? Они только мешают в этой жизни», – думала Света, принимая из рук какой-то тетки бесплатную рекламную газету и засовывая ее в сумку.

Газетка пригодилась. На выходе возле «Парка Победы» торговали с ящиков дешевым виноградом. Ни одного полиэтиленового пакета в сумке не оказалось, хотя обычно она предусмотрительно брала с собой несколько. В свернутый из газеты кулек поместился килограмм ягод.

Возле подъезда маячил здоровенный детина в спортивном костюме. «И что за мода пошла, по улицам в таком виде разгуливать?» – покосилась на него Света, берясь за ручку двери, но парень ее остановил:

– Ты, случайно, не из пятнадцатой квартиры будешь?

– Да, – автоматически кивнула она, – а что?

– Точно, эта телка, – нарисовался рядом второй бугай. – Ганелина, Светлана?

Застыв от испуга, она кивнула. Вот оно, начинается… Адвокат говорил, что есть способы…

– Пойдем, что ли, побазарим, – и первый парень, мордастый, с низким лбом и оловянными глазами, распахнул перед ней дверь.

– Кто вы? Я вас не приглашала… – пролепетала она.

– А мы к тебе в гости и не собираемся… Пока. Так, на лестнице тему перетрем.

Второй, тот, что оказался за спиной, втолкнул Свету в темноту парадной. Они втащили ее в лифт и нажали на кнопку седьмого этажа. Пока ехали, Света не отрывала глаз от пола, лихорадочно соображая. Что делать? Кричать, звать на помощь? Вряд ли кто услышит… А если и услышат – днем дома одни пенсионеры, они носу не высунут на ее вопли.

Кабина остановилась на последнем этаже, и парни уже совсем бесцеремонно поволокли Светлану выше, к двери на чердак.

«Все, сейчас изнасилуют», – пронеслось в голове.

Однако бандиты лишь затолкали ее в самый угол возле закрытой двери. Она дрожала от ужаса и страха, а они встали напротив, засунув руки в карманы.

– Что, коза, обоссалась? – осклабился тот, что пихал в спину, бритый наголо, в черной кожаной куртке. – Не дрейфь, пока не тронем. Нас один дядя просил тебя предупредить…

– Заявить о намерениях, – подсказал низколобый.

– Во-во, о намерениях! – хохотнул лысый.

– Что вам от меня надо? – простонала она срывающимся от страха голосом.

– Ты че, не поняла еще?.. Она не догоняет! – обернулся он к корешу. – Бабки отдавать надо. Должо-о-к! – гнусаво протянул лысый, скрючив указательный палец перед самым Светиным носом.

Она вжалась в стену, отстраняясь, однако бандит убрал руку и вновь засунул в карман.

– Так что, коза, денежки ты отдашь. Сроку тебе месяц, и счет уже пошел. А не отдашь – так… У тебя детки вроде? Сколько пацанам?.. Сестричка молоденькая… Да ты и сама еще ничего, можно попользоваться. Штырь, как ты думаешь, ничего она?

– Ща проверим. – Низколобый шагнул, сдавил огромной лапищей ее грудь, притискивая к стене.

– Убери руки, ты… – с ненавистью глядя в оловянные глаза, выкрикнула Света, пытаясь оттолкнуть его.

Парень на удивление спокойно отступил. Усмехаясь, переглянулся с лысым, тот кивнул:

– Я же говорю, ничего, темпераментная… Но мы это потом проверим, если денег не отдашь. Прихватим тебя, сестренку твою Сонечку, и третью телку – как ее, Машка?

– Третья страшная, я видал.

– А тебе с ней что – в загс?.. Так вот, коза, прихватим мы вас и завалимся куда-нибудь ба-альшой-ба-альшой компанией…

Света в ужасе смотрела на них, ноги противно тряслись от страха.

– Ну, все поняла, коза? – спросил лысый и повторил: – У тебя месяц. Время пошло.

Они уже покинули площадку, топот по лестнице смолк где-то внизу, и входная дверь хлопнула, а Светлана все стояла, не в силах отлепиться от стены.

Что делать? Мише сказать?.. Нельзя, она обещала не лезть к нему, да и что он может против целой банды? Наверняка, эти уроды не одни. В милицию обратиться?.. Точно. Надо сейчас же в милицию. А если бандиты остались следить за ней?

Она спустилась на один пролет и выглянула в окно. Лысый и спортсмен как раз садились на заднее сиденье «девятки», припаркованной с другой стороны двора. Взревел мотор, взвизгнули тормоза, и через секунду машина скрылась из глаз.

Выходит, с ними и третий был, поняла Света. Сию же минуту в милицию!

Но участковый в опорном пункте высказался в том смысле, что ничем помочь не может.

– Денег заняли, расписки написали – сами виноваты! Это вообще дело не милиции, а суда. Кредитор подаст на вас в суд и будет прав.

– Но он ведь угрожал, бандитов ко мне прислал!

– Тебя что, избили? Изнасиловали?.. А так – мало ли кто кому чего говорит… Может, они пошутили?

– Ничего себе – шуточки! – возмущенно воскликнула Света.

– Нет, ты чего, предлагаешь охрану к тебе приставить? Это в обязанности милиции не входит. Нанимай охранников за деньги. А то мне плати, буду ходить с тобой в свободное от работы время, – ухмыльнулся участковый.

– Спасибо!!!

Вне себя вылетела Света из милиции. Идти домой было страшно, жутко даже вступить в собственную парадную, но она пересилила себя. Ведь не будут бандиты поджидать ее каждые полчаса?

На пороге квартиры она столкнулась с Маней.

– Я в аптеку, лекарство от давления кончилось, а тете опять плохо, – озабоченно проговорила та. – На обратном пути в детсад зайду.

У Светы не было ни малейшего желания интересоваться теткиным здоровьем, но тут она вспомнила…

– Когда пойдешь за ребятами, ты там поосторожней. И одних гулять не пускай.

– А что? – обернулась Маня.

– В соседнем дворе мальчик пропал, – соврала Света.

Неужели Миша ничего ей не сказал? Непохоже, что Манька знает, какая беда нависла над семьей.

– Бедный ребенок! – В глазах Мани сверкнули слезы. – А представляешь, каково его родителям? Помнишь, в программе «600 секунд» говорили, детей воруют, чтобы продать за рубеж на… – Она запнулась.

– На органы, – жестко закончила за нее Света.

– Неужели это правда?

– Правда! – со злостью бросила Света. – Как и весь кошмар, в котором мы живем. А ты не охай, а за детьми смотри!

Маня ушла, а она понесла сумку на кухню, вывалила виноград из кулька в большую миску, присела к столу и в глубоком раздумье стала механически разглаживать газетные листы.

«Гад этот адвокатишко! Наверняка, сам бандитов в суде защищает, вот и сдружился с ними… Неужели придется отдавать ему квартиру и ютиться всем в однокомнатной? А если дачу продать? Сколько она может стоить? Вроде в рекламных газетах бывают объявления о продаже дач…»

Она начала листать газету. Оказалось, в ней не только реклама, но и статьи имеются. «В России появились перспективы». У кого это они появились?.. Скользнув глазами по строчкам под заголовком, Света наткнулась на знакомую фамилию – Шереметьев. Нашла в тексте имя – Юрий Алексеевич.

Надо же! – усмехнулась она и стала читать. В статье говорилось, что в Петербурге открывается новый элитный ночной клуб «Prestige». Владелец заведения, господин Шереметьев, несколько лет назад покинул Россию, но недавно вернулся, чтобы заниматься бизнесом на родине. «На вопрос, верит ли он в будущее России, господин Шереметьев ответил, что в нашей стране появились перспективы для развития бизнеса, в том числе и индустрии развлечений. „Несколько лет назад, – сказал нам Юрий Алексеевич, – в Петербурге не было ни одного подобного заведения, но я считаю, что теперь время для них пришло"».

Светлана раздраженно отбросила газету.

«Сукин сын! Индустрия развлечений… Перспективы! Вот гад… Можно себе представить, как он разбогател за границей с деньгами, нажитыми на гуманитарке. И чего я тогда отказалась поехать вместе с ним?.. Аура! Жила бы сейчас припеваючи, по ночным клубам ходила… И не ломала голову над тем, как не потерять квартиру, где добыть такие невозможно большие деньги».

И вдруг она подумала – ну конечно же, Шереметьев! Он единственный богатый человек из всех ее знакомых. Она попросит у него взаймы, и он даст. Даст ли?.. После всех гадостей, что она наговорила ему в ту ночь… А даже если и даст взаймы, то ведь придется потом отдавать? При их доходах, когда каждая копейка на счету… Ох, до чего не хочется унижаться перед ним, вымаливать прощение. Уж этот подлец вдоволь над ней поизмывается.

Она представила его лицо, ослепительную белозубую улыбку, наглые синие глаза. Вспомнилась та последняя майская ночь, жадные мужские руки и шепот: «Ни одну женщину я не хотел, как тебя, и ни одной не добивался так долго».

«Я выйду за него замуж, – хладнокровно решила Света. – И тогда не надо будет просить и унижаться».

Уж конечно, он даст жене денег. И все будет прекрасно. И никогда больше ей не придется биться как рыбе об лед, пытаясь справиться с бесконечными проблемами, сыплющимися со всех сторон.

«Я должна суметь заставить его забыть, что наговорила тогда. Прикинусь дурочкой. Внушу, что всю жизнь любила его, но боялась признаться, а в ту ночь была просто не в себе после Манькиных родов. Он самовлюбленный тип и, конечно же, поверит. Да все мужики такие – стоит им польстить… Ни слова не скажу о висящем над семьей долге, он не должен догадываться, какие мы нищие, а то сразу поймет, что мне нужны деньги, а не он сам. А когда я женю его на себе…»

Внезапно неприятный холодок пробежал по спине, и Света закусила губу. В памяти всплыли ехидные слова: «А разве ты до сих пор не поняла – я не из тех, кто женится?»

А вдруг он не захочет жениться? А если и думать о ней забыл? Конечно, забыл, за столько-то лет… В бессилии она сжала кулаки и даже пристукнула по столу.

«Пусть даже и забыл, я заставлю его вспомнить! А если откажется жениться, но хочет меня до сих пор – соглашусь стать его любовницей. Тогда он не пожалеет двадцати тысяч? Что такое двадцать тысяч для человека, который открывает элитный ночной клуб?»

Чтобы все хорошенько обдумать, Светлана, прихватив газету, закрылась в своей комнате. Еще раз прочитала статью, на сей раз до конца. Там упоминался адрес клуба, время работы – с девяти вечера до шести утра, и было написано, что с двадцати одного до двадцати трех часов вход для девушек бесплатный.

«Представляю, что за девушки ходят в одиночку по таким местам… – криво ухмыльнулась Света. – Впрочем, мне это только на руку. Наверняка билет туда стоит запредельных денег».

Итак, она пойдет в этот клуб, завтра же. Открытие сегодня. Может, стоит съездить, посмотреть, что он собой представляет? И как одеваются женщины, посещающие ночные клубы.

Заведение располагалось в центре города, на тихой улице. Трехэтажный особняк был красиво подсвечен, но никаких бегущих огней и зазывной рекламы, только солидная золотая вывеска поблескивала возле дверей. У входа замерли два молодых человека в строгих черных костюмах. Света не сразу сообразила, что это охрана, так достойно они выглядели.

Она минут пять простояла невдалеке, следя за подъезжающими шикарными авто, из которых выбирались оживленные парочки: мужчины в пиджаках и при галстуках, их спутницы – все поголовно в длинных платьях. Две девушки в мини подошли к клубу пешком, охрана безмолвно их пропустила. Путаны, догадалась Света и, развернувшись, побрела прочь. Нечего тут торчать, можно нарваться на Шереметьева. Сегодня это не входило в ее планы.

Дома она распахнула шкаф и принялась поочередно доставать вешалки. Перекладывая их на диван, она мрачнела на глазах. Единственное более-менее приличное платье подарил ей шесть лет назад именно Юрий. Не в нем же идти? В кошельке всего сорок тысяч рублей. Разве можно на эти деньги купить что-нибудь подобное тому, во что выряжены эти жены «новых русских»? Даже путаной не оденешься… А она понимала, что должна появиться перед Шереметьевым во всем блеске красоты, хорошо одетой. Он разбирается в женских нарядах, все платья, которые он ей дарил, были красивыми и модными – в свое время.

В прострации застыла она перед ворохом устаревшего барахла. Наверху что-то грохнуло, будто мебель переставляли. Света подняла глаза к потолку: ну и слышимость!

И тут ее озарило: Галка Полищук! Она возит шмотки из-за бугра, и ей ведь можно заплатить не сразу… Кинув взгляд на часы, Света решила, что, если в половине одиннадцатого в квартире сверху так грохочут, то нет ничего неприличного в том, чтобы наведаться к соседке прямо сейчас.

Дверь на звонок открыл Галкин муж. Кивнув в знак приветствия, он крикнул в глубь квартиры:

– Галь! К тебе!

Появившаяся в коридоре Галка, в нарядном шелковом халатике, с блестящим от только что нанесенного крема лицом, была удивлена визитом соседки снизу. Раньше Света к ней не заглядывала и здоровалась сквозь зубы.

– Галь, я по делу. У тебя что-нибудь нарядное есть на продажу?

Полищук расцвела фирменной, предназначенной для торговли улыбкой:

– Ой, та чего только нет, я ж позавчера только понавезла всего. Проходь, – пригласила она Свету в забитую товаром комнату.

Галка проворно расстегивала молнии клетчатых баулов, доставала брюки, блузки, джемпера, трясла ими перед Светкиным носом, расправляя и нахваливая:

– Во, брюки шелковые, не дивись, що помяты – один раз погладить и больше не треба – размерчик твой. А блузочка, ты глянь, який фасон – самый писк, с плечиками. Вот джемперочек розовый – в нем и в пир, и в мир, и в добры люди…

Галка вынимала все новые вещи, но Света отрицательно качала головой: не годится!

Потерявшая терпение хозяйка пригасила улыбку и воскликнула в недоумении:

– Та що ж тоби треба? Это ж самое что ни на есть модное, и дешево – дешевле такие вещи нигде не укупишь.

– Мне дешевого не надо, мне нужно шикарное, чтобы в дорогой ресторан или в ночной клуб.

– Тю-ю-ю… – Галка окинула оценивающим взглядом всегда невзрачно одетую соседку. – Що, неужели хахаль завелся? Богатый? Ну и правильно, треба перед ним товар лицом показати. – Она полезла в самую дальнюю сумку, не переставая тараторить: – Ты ж не страшила яка, вполне еще ничего…

При этих словах Света прикусила губу. На себя бы посмотрела, кобыла толстая!

– …А що тоща – так були б кости, мясо нарасте, як тильки жить сытнее станешь. Дивлюсь я на тебя, и так мне иной раз тебя жалко…

Светлана стиснула зубы от злости, она терпеть не могла, когда ее жалели. Вскинув голову, резко спросила:

– Так есть у тебя что, или нет?

– Есть-есть… Специально везла подруге своей, Ольге. Она в Турцию-то сама мотается, да говорит: «Що я в Туретчину в турецком, ты мне польского привези». Молодец-девка! Знаешь, сколько уже заробила? Сына на недельку соседке подсунет, а сама в Стамбул. Вернется – тыщи две-три привезет.

Долларов, поняла Света.

– Она шмотки возит, как ты?

– Конечно, що-то там покупает, но она ж не по торговле… За мужиками туда ездит.

– Как?..

– Та проститутка она! Тут-то стильки не заробишь, она ж не дивчина молода, ей за тридцать уже. Но белокожа, и в блондинку красится. А турки на блондинок як мухи на мед. У нее несколько постоянных мужиков там есть – без работы не сидит.

Пока Светлана переваривала информацию, Галка достала лилового цвета платье, усыпанное блестками.

– Во! Дивись, яка красота! – встряхнула она невесомую вещицу. – Всего сто долларов.

– Нет, – замотала головой Света. – Ты что, рехнулась? Это же верх безвкусицы – елка рождественская, а не платье!

– Та що б ты розумила, як раз в таких в клубы и ходять. Олька мне расписала, що треба, я и привезла. Дивись: спина голая, а тута чашечки – ничего висеть не будет. А що широковато для тебе, так можно и ушить, – продолжала уговаривать Галка.

Но Света твердо ответила:

– Нет, не подходит.

Вернувшись домой, она принялась убирать платья.

– Что это ты, на ночь глядя, все из шкафа вывалила? – поинтересовалась мать, заходя к ней.

– Мне совсем нечего надеть, – капризно, как когда-то в юности, надула губы Света.

– А ты куда-то собралась?

– Меня пригласили… – соврала она. – Молодой человек пригласил в ночной клуб. Но не могу же я в этом идти? Это все старые тряпки… Туда нужно что-нибудь шикарное, а у меня сроду длинных платьев не было.

Мама постояла, задумавшись, молча вышла и спустя несколько минут вернулась с вешалкой.

– Вот, смотри, ты забыла про него?

Светлана охнула: платье бабушки Ксени!

Света редко видела свою бабушку по отцу. Похоронив двух мужей и выйдя замуж за третьего, та переехала из Ленинграда еще до ее рождения. Невестка со свекровью не слишком ладили, и мама не любила ездить в Москву. А Свете очень нравилось гостить у бабушки Ксени. Однажды она провела у нее целый летний месяц – младшей дочери сумели достать путевку в лагерь, а старшая оставалась неприсмотренной.

В молодости Ксения Валерьевна была красавицей, о чем свидетельствовали фотографии тридцатых годов и пожелтевшие листочки со стихами, которые посвящали ей многочисленные воздыхатели. Света не раз перелистывала плюшевые старинные фотоальбомы, а еще ей нравилось вертеться перед зеркалом в бабушкиных шляпках. Их было штук двадцать.

«Вот эта называется „ток", – объясняла бабушка, пристраивая на девчоночью головку плоскую круглую шляпку с камушками, – его можно носить не только с пальто, но и с костюмом. Главное правило: шляпка, сумочка и туфли всегда одного цвета, платье может быть другого, но должно подходить по тону. А эта, с маленькими полями – „болеро", в точности такая у Одри Хэпберн на знаменитой фотографии. Вот „таблетка" – видишь, она не круглая, а овальная, ее носят на макушке чуть набекрень».

Света перемерила тогда все шляпки: и фетровые, с опущенными полями, и норковые, с полями и без. Нахлобучив широкополую соломенную пляжную шляпу, она вертелась перед зеркалом, строила потешные рожицы, изображая взрослую томную даму.

«Не кривляйся, – одергивала бабушка, – ты выглядишь глупо. Интересно, а как ты будешь смотреть на мальчика, который тебе нравится?»

Светка выпучивала глаза и хлопала длинными ресницами, копируя Надежду Румянцеву из фильма «Неподдающиеся». Ксения Валерьевна смеялась.

«Обезьянка! Учись: сперва отводишь взгляд в сторону, будто боишься или стесняешься на него посмотреть, потом глядишь в пол или на кончик своего носа, и вдруг внезапно вскидываешь ресницы и смотришь прямо ему в глаза. Ну-ка, попробуй! Не верти головой, просто скоси глаза в угол. В угол, на нос, на предмет. В угол, на нос, на предмет… Отлично!»

«Сейчас ты еще гадкий утенок, но пройдет несколько лет, и ты обязательно станешь красавицей, за тобой начнут увиваться мальчики, – предрекала бабушка. – И как ты себя будешь с ними держать? Боюсь, твоя мать не сумеет этому научить, так что слушай, Светочка, и запоминай. Не бери пример с мамы, не ходи в халатах, даже дома женщина должна выглядеть как женщина. Никаких истертых шлепанцев, растрепанных волос, даже когда ты одна! Вот представь: молодой человек приходит к тебе с цветами – а ты в халате!»

И бабушка в притворном ужасе закатывала глаза.

«Допустим, вы прогуливаетесь… Тебе хочется рассказать о чем-то своем – так вот, не торопись! Говорят, что женщина любит ушами. Неправда. Женщина ушами добивается мужчину. Надо уметь его слушать, сделать вид, что тебе очень интересно, даже если это не так. Пусть вообразит, что умнее его на свете нет… Можно польстить немного, хихикнуть, когда он пытается тебя развеселить. Задай вопрос к месту, прояви заинтересованность к тому, что его волнует, – и он у тебя в руках. Будь тонким инструментом, отзывающимся на мужское внимание, и тогда ты получишь этого внимания больше, чем любая из девушек. Но запомни: надо всегда сохранять достоинство, не соглашаться на сомнительные предложения. Девичья честь – не пустые слова, и поверь, те, кто забывает об этом, никогда не будут счастливы. Сколько поклонников у меня было – не сосчитать! Но я не кидалась к ним в объятия, потому что сердце мое молчало. А вот когда появился твой дед, оно забилось быстрее, подсказывая: вот она, твоя любовь».

Перед отъездом внучки бабушка достала из глубины шкафа длинное платье. Настоящее бальное платье, открытое, с чуть присборенными широкими лямками. На полупрозрачной темно-коричневой ткани цвели бордовые бархатные цветы. Ксения Валерьевна приложила вешалку к Светиным плечам и посмотрела в зеркало.

«Это трофейное. Твой дедушка в Берлине выменял у какой-то немки на три банки консервов. Я всего один раз в нем покрасовалась, располнела после рождения Гриши… Дарю его тебе, Светочка».

Через год Ксения Валерьевна умерла. Света часто вспоминала бабушку и ее уроки, примеряя трофейное платье и мечтая, что когда-нибудь наденет его, и все девчонки упадут от зависти. Но сначала наряд был безнадежно велик, после стал казаться немодным, а потом она о нем забыла.

Быстро скинув свитерок и брюки, Света нырнула в платье и застыла перед зеркалом.

– Фасон на все времена, – вынесла вердикт мама.

Платье смотрелось не только шикарно, но и современно.

– На плечи что-то просится, голые слишком, – вспомнила Света норковые палантины выходящих из авто женщин.

– Кажется, у Полины был розоватый газовый шарф, по тону должен подойти.

Ольга Петровна принесла еще сережки с длинными подвесками из кроваво-красных гранатов, точь-в-точь под цвет бархата. Света подняла волосы, прихватила заколкой и уставилась в зеркало.

«Я здорово похудела, впрочем, тощие сейчас в моде. Однако без макияжа вида никакого. А ведь когда-то могла и не краситься», – невольно вздохнула она.

– Туфли лаковые черные наденешь?

– Конечно, мама, у меня других нет.

– Зато они никогда из моды не выйдут.

– Фасон на все времена, – невесело улыбнулась Света.

Ольга Петровна обняла дочь и из-за ее плеча заглянула в зеркало.

– Красавица моя! Я так рада, что ты с кем-то стала встречаться!

– Не радуйся раньше времени, мам, сглазишь еще.

– Тьфу-тьфу-тьфу…

Вечером в субботу женская половина дома пребывала в возбуждении. Все радовались, что у Светы появился кавалер и что он пригласил ее в шикарное место.

– Светочка, ты такая красивая! – восхищалась Манюня, наблюдая, как подруга подкрашивает глаза.

– Какая, к черту, красота – с засохшей старомодной тушью! – пробормотала Света.

Она плюнула на кисточку, повозила ею в тюбике и последний раз мазнула по ресницам.

– Только бы у тебя с этим мужчиной сложилось… Я желаю тебе счастья, ты его заслуживаешь как никто!

– Глупостей не говори! Лучше посмотри сзади – лямки от лифчика не торчат?

– Нет, все прекрасно.

– Доченька, у меня тут колготки нераспечатанные завалялись, ты мне когда-то дарила, – вошла в комнату Ольга Петровна.

– Спасибо, мам, про колготки я забыла. Все в брюках да в брюках…

– Светочка, а может, и брошку гранатовую куда-нибудь пристроишь, будет гарнитур, – с заискивающей улыбкой протянула тетя Поля свою брошь.

– Не катит она с этим платьем.

– Тогда возьми золотую цепочку, а то такое декольте, а шея голая…

– Хорошо, цепочку возьму, – смилостивилась Света, в заботах о наряде почти забывшая о цели своего похода.

– Твой молодой человек заедет за тобой? – поинтересовалась Ольга Петровна.

– Нет, – торопливо покачала Света головой. – Мы встретимся там… на улице, на углу.

Уже полностью одетая, с тетиным полупрозрачным шарфом на плечах, она в последний раз придирчиво посмотрелась в зеркало.

Платье – блеск! Манька помогла с прической, получилось не хуже чем в парикмахерской. Волосы гладко зачесаны наверх, открывая серьги, а с макушки спускаются свободными локонами.

Она сделала пируэт перед зеркалом.

– Ты давно не танцевала, уж сегодня отведешь душу, – улыбнулась Маня.

«До танцев вряд ли дело дойдет», – подумала Света, а вслух проговорила:

– Конечно, и буду танцевать до самого утра, так что не ждите. Все, я пошла.

– Ни пуха ни пера, – напутствовала подруга.

– К черту, – отозвалась Светлана, старательно отводя глаза от Миши, который вслед за всеми вышел ее проводить.

Глава 11

Внизу, у лифта, ей встретилась Галка Полищук. Одним взглядом оценила наряд, заметила яркий макияж, прическу, золотые серьги и цепочку на шее. В глазах ее отразилась женская зависть к чужой красоте, но губы изобразили приветливую улыбку:

– От це платье так платье… Почем брала, подруга?

– Дорого, – бросила на ходу Света, мысленно прошипев: «Тоже мне, подруга нашлась. Торгашка наглая!»

Хоть платье было до пят, оказавшись на улице, она почувствовала себя голой. Прохожие с удивлением оглядывались на спешащую в сторону метро девушку в бальном наряде. В подземке Света забилась в самый угол вагона, укутав голые плечи шарфом. Денег на такси не было, а даже если б и были – разве поднимется рука выложить бешеные бабки за десять минут езды на машине?

От метро она шла еще минут пять, не глядя по сторонам, старательно обходя вчерашние лужи и моля бога, чтобы темнеющее небо опять не пролилось дождем. Для середины сентября вечер был теплым, и она не замерзла со своими голыми плечами.

На подходе к клубу в сердце закралось беспокойство. А вдруг ее все-таки не впустят без билета? Она даже замедлила шаг, но, тряхнув головой, отогнала сомнения и размеренной независимой походкой двинулась дальше. Будь что будет!

Охранники цепким взглядом осмотрели ее, будто сфотографировали, и один из них открыл перед Светланой дверь. Просторный холл ослепил яркостью хрустальных люстр и блеском гладкого, как лед, гранитного пола. На секунду приостановившись, она огляделась. Куда идти? Справа гардероб, слева закрытые двери, впереди широкая лестница с затянутыми красной ковровой дорожкой ступенями. Сверху доносилась музыка. Появившийся неизвестно откуда молодой мужчина сделал приглашающий жест, и Светлана направилась на второй этаж.

В зале царил полумрак. Только небольшая сцена в противоположном конце подсвечивалась разноцветным мельканьем огней, да бар справа от входа был освещен изнутри. На занятых посетителями столиках горели маленькие, стилизованные под старину лампы. В растерянности Света замерла у входа. С какой стати она решила, что найдет Шереметьева? А вдруг он здесь и не бывает?

Чтобы не стоять столбом посреди дороги, она завернула к бару, возле которого одиноко восседала на высоком табурете девушка в неприлично коротком платье. Расположившись у стойки, Света раскрыла кожаную книжку меню, пробежала глазами по строчкам, и у нее невольно вырвалось:

– Ничего себе, как дешево!

– Это ж в у. е. – девица передвинулась поближе. – Ты в первый раз здесь? А мы с подругой вчера были, на открытии. Она кадра склеила и до сих пор с ним зависает… Правда, здесь круто? Мужики все сплошь солидняк, с бабками. А нас, девушек, мало. Пока еще разрюхают, какое это клевое место… А ты где обычно работаешь?

Света догадалась, что путана приняла ее за свою, и внутренне ощетинилась. Только уходить с гордым видом глупо. За столик садиться – так заказ делать надо, а здесь можно сказать, что ждет знакомого. Поэтому, фальшиво улыбнувшись, она неопределенно ответила:

– Далеко, отсюда не видать…

– Нет, правда, клевое местечко. Я теперь сюда буду ходить. В других клубах и ресторанах конкуренция, толпа, а то и драки пьяные. А здесь… Чего сидишь просто так? Сока закажи свежевыжатого. – Девица указала глазами на свой стакан.

– За пять долларов? Я еще не спятила!

– Девушкам все безалкагольное – бесплатно. Надо пользоваться, пока дают. Эй, друг! – щелкнула пальцами путана.

Бармен, деликатно занимавшийся своими делами на другом конце стойки, моментально оказался рядом.

– Апельсиновый сок, пожалуйста, – заказала Света.

Взяв стакан, она обернулась к собеседнице, но та уже подсела к немолодому одинокому мужчине за ближайшим столиком.

«Если так буду здесь высиживать, меня тоже начнут клеить», – вдруг поняла Света.

Потягивая сок через трубочку, она стала смотреть на сцену. Там, в мелькающих разноцветных всполохах, возле металлического шеста извивалась молодая женщина с роскошной гривой рыжих волос. Она была почти полностью обнажена, если не считать треугольного лоскутка серебристой ткани. Чувственная музыка блюза лишь подчеркивала сексуальность действа, и Светлана заворожено наблюдала за стриптизершей.

Номер закончился, танцорша удалилась, ее сменила певичка и низким голосом затянула что-то по-французски. А может, только рот разевала, потому что оркестра рядом не наблюдалось. Публика почти не обращала внимания на сцену. Кто-то беседовал, выпивая, кто-то вставал и уходил в соседний ярко освещенный зал.

Света растягивала свой напиток, гадая, что предпринять. Расспросить бармена, или пойти побродить по клубу – вдруг увидит где-нибудь Юру?

Тут у входа произошло какое-то движение, и она невольно обернулась. Молодой человек в черном костюме быстро шел, будто прокладывая дорогу, за ним следовал Шереметьев в сопровождении типа, что встретил ее у лестницы, замыкал шествие еще один парень – точная копия первого. Охрана, догадалась Света. Ох, и ничего себе!.. Ну и как теперь к нему подобраться?

Пока она решалась, группа проследовала мимо. Она уже раскрыла рот, чтобы окликнуть Юрия, когда он вдруг замедлил шаг, обернулся и встретился с ней глазами. На миг на лице его отразилось радостное изумление, которое он тут же заменил вежливой ничего не значащей улыбкой. Светлана, тоже улыбаясь, соскользнула с табурета. Он приблизился, наклонился и небрежно, очень по-европейски, поцеловал ее в щеку.

– Не ожидал вас здесь увидеть, однако… мне очень приятно.

Откровенным взглядом он охватил всю ее с головы до пят. Света помнила этот взгляд. Когда он смотрел так оценивающе, ей всегда казалось, будто он мысленно раздевает ее.

– Я тоже рада, Юра, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

И вдруг ощутила, что действительно рада видеть его. От его взгляда, улыбки, от рослой фигуры, ставшей за прошедшие годы внушительней, – веяло силой, уверенностью и всегдашним самодовольством.

Не отводя глаз, он молчал, и Света, желая поторопить события, лукаво спросила:

– Так и будем здесь стоять или пригласите за столик?

Шереметьев осмотрелся, будто видел зал впервые, и предложил:

– Если вас не интересует шоу, лучше пойдемте ко мне.

– Меня не интересует это шоу, – непринужденно пожала она плечами, – намного приятнее поболтать со старым другом.

Сопровождаемые охраной, они прошли через зал, затем миновали просторную комнату с карточными столами, биллиардную.

– Большой у вас клуб! – оглядывалась по пути Света. – Здесь очень красиво.

– Еще бы! Он обошелся мне в девять миллионов.

– Долларов? – поразилась она. – Вы так разбогатели за границей?

– Я украл золото партии, – подмигнул Шереметьев.

Через минуту они оказались в просторной комнате, обставленной как современная гостиная: светлого велюра роскошный диван, два таких же кресла, огромный телевизор с плоским экраном.

Охранник осторожно прикрыл дверь и остался снаружи.

«Слава богу, – мысленно перекрестилась Света, – мы будем наедине. Пока все идет отлично».

– Прелестно выглядите, Светочка, совсем не изменились, – еще раз окинул ее Юрий одобрительным взглядом.

– Вы мне льстите…

– Отнюдь, – покачал он головой, не отрывая глаз. – И платье какое-то особенное, ничего подобного не встречал. Оно очень идет к вашим вишневым глазам.

Света улыбнулась, будто бы смущенно, сделала вид, что поправляет шаль, а на самом деле еще сильнее оголила плечи.

– Присядем. – Юрий указал на диван рядом с уставленным напитками низким столиком. – Что будете пить? Вино – французское, виски – шотландское, коньяк – наш, то есть, конечно же, армянский.

– Пожалуй, коньяк, – решила она, ощущая необходимость набраться храбрости перед разговором.

Он плеснул в широкий низкий бокал коньяку, себе налил виски.

– За встречу! – предложил он.

Но сам лишь пригубил. Она тоже поставила бокал на столик недопитым.

– Ну, расскажите, Светочка, как поживаете? Хотя по вашему цветущему виду и так понятно, что живете вы хорошо.

– Да, вполне, – кивнула она, стараясь улыбаться беззаботно.

– Как чувствует себя Полина Григорьевна?

– Тетя Поля немного сдала в последнее время – возраст. Давление, атеросклероз…

– А Машенька?

– Вы же знаете, со здоровьем у нее всегда было не очень. Зато ее Пашка – богатырь.

– Мальчика назвали в честь деда? А вашему Олегу уже шесть?

– Да, совсем большой, через год в школу.

– А девица Софья как поживает? – продолжал расспрашивать он.

– Сонька? Учится в педагогическом, третий курс.

– Вы-то, сами, сумели окончить свой скучный институт?

– Нет, – рассмеялась Света. – Меня вытурили, как вы и предсказывали.

– И что? Вы выскочили замуж?

Она покачала головой. Ответ был заготовлен.

– Я работаю. В одной довольно серьезной фирме. Секретарем.

– Завидую вашему шефу, – улыбнулся одним уголком рта Юра, – иметь столь очаровательную секретаршу! А чем вы занимаетесь в свободное от работы время?

– Ну… хожу в театры, на дискотеки, в клубы…

– В одиночестве?

– Нет, конечно, – ответила она, постаравшись придать голосу беспечность, и умышленно тряхнула сережками, так что кроваво-красные камни полыхнули в свете люстр.

– И как всегда, вокруг вас уйма поклонников, – констатировал Шереметьев.

– Конечно, кавалеры есть, – с игривым самодовольством соврала она и поспешила добавить: – но ничего серьезного.

– То есть ни одному из них до сих пор не обломилось? Не поверил бы, если б не знал, какое вы бессердечное создание. Но, возможно, в этом и состоит ваше обаяние, – усмехнулся он. – Вы ведь, конечно, знаете, что Господь отмерил вам обаяния больше, чем разрешено законом. Даже я, человек искушенный, испытал это на себе. Знаете, Светочка, я часто гадал, что же такое в вас есть, почему я не могу вас забыть? Встречал я женщин и красивее вас, и уж, конечно, умнее, и – простите – добрее… Все эти годы жизни за границей я, разумеется, не был обделен женским вниманием, однако часто вспоминал вас.

«Он вспоминал меня. Прекрасно. Пора переходить к главному».

– Неужели вы так и не женились?

Она даже опустила глаза, чтобы он не заметил, насколько ей важен ответ на этот вопрос.

– Пока что нет, – после небольшой паузы отозвался Шереметьев.

– Но у вас наверняка есть постоянная девушка…

Он ничего не ответил, и сердце ее упало. А что, если, и правда есть?

Пытаясь скрыть волнение, она пригубила из бокала. Юрий тоже немного выпил, закурил и неожиданно спросил:

– Почему вы явились сюда одна? Обычно в заведения подобного рода порядочные женщины не ходят в одиночку.

Света вспыхнула:

– Неужели вы думаете, что я…

– И в мыслях не держал! – рассмеялся он. – И все же, почему?

«Кажется, настал очень удобный момент. Надо дать понять, что я хотела видеть его, что помнила все эти годы. И надо перейти на ты для большей интимности».

Она посмотрела на него, затем будто бы в смущении отвела глаза и проговорила совсем тихо:

– Я хотела видеть тебя.

На секунду взглянув, она заметила искорку интереса в его глазах и быстро заговорила, смущаясь и краснея от неподдельного волнения.

– Я в газете прочитала, что ты вернулся, и не могла не прийти. Вначале расстроилась, подумала: ты вернулся, а не дал о себе знать, значит…

– Я позвонил по телефону, но мне ответили, что понятия не имеют, где теперь проживает семейство Ганелиных, – перебил ее Юрий. – Честно говоря, я был слишком занят, чтобы разыскивать вас, но непременно собирался сделать это в следующий свой приезд.

«Он искал меня! – обрадовалась Света. – Это упрощает дело».

– А я думала, что ты обиделся, после того как… Юра, я потом столько раз ругала себя! Но ты ведь понимаешь, у меня тогда ум за разум заходил, я была как чокнутая после всего, что мне пришлось в тот день пережить. Я ужасно себя повела, была грубой… Но потом, когда поняла, что ты уехал и что больше не увижу тебя, у меня будто все в душе перевернулось. Я так страдала, так раскаивалась…

Юрий слушал и смотрел пристально. Не в силах выдержать его взгляд, она опустила лицо.

«Да я сейчас на самом деле разревусь… А, ладно, так еще правдоподобнее выйдет».

Самые настоящие слезы показались на глазах, когда она вновь взглянула на него.

– Ты простил меня, Юра?

Он быстро проговорил:

– Да. Но неужели это правда, и ты… Боже мой, Света…

Он схватил ее руку и стиснул пальцы до боли. Сдержавшись, она не поморщилась, а лишь прикрыла реcницы, ожидая поцелуя. Вот сейчас его губы прижмутся к ее губам… Вспомнив, как жадно он целовал ее в автомобиле, она ощутила дрожь в пояснице. Но он почему-то медлил. Разочарованная, Света открыла глаза. Юрий склонился над ее руками, поцеловал одну, затем другую и приложил ее к своей щеке.

«Сейчас последует признание, а я плавно наведу его на мысль, что у меня есть определенные моральные принципы, и только поэтому я в прошлый раз отказала ему… Но если опять упрется – что ж, можно и без свадьбы обойтись».

Она скромно потупила взор, чтобы он не успел заметить торжествующий блеск в глазах.

Юрий вновь поцеловал ее руку, перевернул ладонью вверх, хотел еще раз поцеловать и вдруг замер, повернул ее кисть так и этак, взял вторую руку… И только тут Света заметила, какой допустила промах.

На фоне холеных, с длинными сильными пальцами и полированными ногтями рук Шереметьева ее руки смотрелись кошмарно: кожа огрубела от постоянного контакта с порошком, на костяшках цыпки, правая рука выглядит грязной из-за намертво въевшейся земли – ведь дачный сезон не закончился. Ногти острижены под корень, да еще на среднем пальце черно-бурая гематома – она прищемила его на прошлой неделе. И самое страшное – твердые мозоли от лопаты и тяпки, которые, дай бог, пройдут к новому году. Она столько лет не придавала значения тому, как выглядят ее руки, что просто не смотрела на них, а сейчас, взглянув, ужаснулась и инстинктивно сжала кулак.

Юрий с силой разжал его. Она попробовала вырвать руку, но он держал крепко. Медленно провел пальцем по мозолям и покачал головой.

– Это не руки секретарши… Будь у моей секретарши такие руки – я бы ее уволил, – сказал он и наконец выпустил руку.

«Я идиотка! Я просто не представляла, как мои руки выглядят со стороны. А надо было хотя бы сделать попытку привести их в порядок или уж не давать ему целовать. Ведь он почти готов был признаться, что все еще любит».

Она попробовала изобразить легкую, сквозь улыбку, обиду:

– Это… Это я на той неделе вскопала на даче небольшую клумбу под цветы.

– Небольшую клумбу?.. – Синие глаза прищурились, а губы изогнулись в насмешке. – Черта с два! Мозоли каменные, и эти руки забыли, что такое крем. Такие руки бывают у пятидесятилетних колхозниц. Нет, боже упаси, я не осуждаю этих честных тружениц! Вопрос в другом – почему вы лжете?

– Послушай, Юра…

– Интересно, с какой целью вы явились сюда? Трогательно изображая раскаяние, вы чуть было не убедили меня, что неравнодушны ко мне…

– Но я действительно…

– Нет! Ваши мозолистые ручки правдивее лицемерной физиономии. Похоже, вам что-то нужно от меня, поэтому вы и разыграли тут целый спектакль. Краснели, вздыхали, выдавливали из глаз слезы… Томные взгляды, опущенные ресницы…

Он говорил невозмутимо, спокойно, и это ледяное спокойствие ее убивало. Все пропало. Его не удалось одурачить.

– Мне бы следовало помнить, что вы известная лгунья. Интересно, чего ради вы решились врать мне, давя на чувства? Неужели ожидали, что я раскисну и предложу вам руку и сердце?

Она, кусая губы, молчала.

– Не могли же вы забыть то, что я вам как минимум дважды повторял? Я не из тех, кто женится.

Света продолжала молчать, и он повысил голос:

– Отвечайте – не забыли?

– Не забыла, – прошептала она.

– Однако все же попытались пустить в ход свои женские уловки, в надежде, что я клюну…

«Так ведь ты и клюнул. И если бы не разглядел мои мозоли…»

– Итак, выкладывайте, чего ради вы разыграли передо мной этот милый спектакль. Мое богатство настолько привлекательно, что вы решили заковать меня в брачные цепи?

Дальше блефовать невозможно, вздохнула Света, и подняла на него несчастные глаза.

– Мне нужны деньги.

Он усмехнулся, при этом один уголок губ горько опустился вниз.

– Ну вот: «А ларчик просто открывался…»

– Не надо злорадствовать, Юра! Мне действительно очень нужны деньги, много.

– Всем нужны деньги, – кивнул он, приподнимая брови. – И даже женщинам, притворяющимся в любви… Так вы пришли занять в долг? Сколько?

«Ладно, пусть занять, если по-другому не выходит».

– Двадцать тысяч.

– Нет проблем!

Шереметьев достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, вынул две десятитысячные купюры и протянул Свете.

– Вы что, издеваетесь?! – взорвалась она. – Двадцать тысяч долларов!

Юрий присвистнул и усмехнулся:

– Это серьезная сумма. А под какое обеспечение?

– Что? – не поняла она.

– Обеспечение, залог, гарантирующий возврат моих денег. Я ведь не хочу их терять.

Она не заметила обманчиво-мягких ноток в его голосе и, немного подумав, спросила:

– Наша дача может быть залогом?

– Это та халупа, где вы принимали роды у Машеньки? – Он отрицательно покачал головой.

– Ну, тогда наша квартира – она четырехкомнатная и стоит дороже тридцати тысяч.

– Меня не интересует недвижимость в этой стране. Что еще вы можете предложить?

Она молчала, насупившись. Он вернул бумажник на место.

– Полагаю, эти деньги не так уж вам и нужны. Наверное, вы хотели открыть на них какое-нибудь дело. Ну что ж, отложите свое начинание…

– Да прекратите вы издеваться! – в отчаянии крикнула Светлана.

– Не вопите так, а то прибежит моя охрана. Ну, для чего вам деньги? – впился он глазами в ее лицо. – Только уж кончайте юлить, выкладывайте правду.

– Хорошо, – заговорила она, глядя в пол. – Я все вам расскажу. Я неправду сказала, будто все у нас в порядке. Не в порядке, и никогда не было. Вы уехали за границу, а для нас начались самые тяжелые времена. Мы чуть с голоду не пухли с этой карточной системой! Маня после родов была очень слаба, мама болела, тетя болела, папаша пил… – Она взглянула на него и больше не отводила глаз. – Все на мне! И продуктов не достать, их просто не было, даже по карточкам… Мы выращивали на даче овощи, завели кур и кроликов. Я сама курицам головы рубила!.. О, вам не понять… Разделывала кроликов, которые только что в клетках живые прыгали. Выпускала кишки, разрезала еще теплую тушку и варила консервы, чтобы зимой нам было что есть… На приличную работу я, конечно, устроиться не могла. Сонька училась, а из нашей инвалидной троицы то одна, то другая в больнице. Мальчишки маленькие… Уже пять лет я работаю в трех местах уборщицей, потому что не могу на целый день из дома уходить… Я приспособилась и даже смирилась с тем, что никогда нам сытно не жить. Надеялась, что немного легче станет, когда Манька наконец начнет работать и Сонька закончит институт. А в этом году, с самого начала, все посыпалось…

Света сделала паузу, сообразив, что про возвращение Михаила говорить ни в коем случае нельзя. Она прекрасно помнит, как Юрий издевался над ее любовью, и сейчас просто не в силах выдержать это.

Шереметьев слушал серьезно, без усмешки.

– Откуда же у вас это прелестное платье?

– Это бабушкино, трофейное, – призналась она. – После войны дедушка служил в Германии, и какая-то немка отдала ему платье за несколько банок консервов. Бабушка всего пару раз надевала его.

Он молча смотрел на нее, ожидая продолжения. Света опять вздохнула.

– Папа в феврале умер. Хоть он и пьяницей стал, но все-таки мужские руки в доме… И я очень переживала, честно. Мне казалось, это я виновата в его смерти. А сейчас еще выяснилось, что тетя Поля, надеясь разбогатеть в инвестиционном фонде, заняла у афериста денег, расписок надавала. За два года проценты наросли… Короче, мы должны ему двадцать тысяч. Он угрожает, что, если не отдадим, отберет у нас квартиру, а нас переселит в однокомнатную. Я не могу этого допустить! Мы и так живем хуже некуда, да еще ютиться друг у друга на головах!

Она умолкла, кусая губы. Готовые вот-вот пролиться слезы стояли в глазах.

– Почему же вы не рассказали все сразу, вместо того чтобы ломать комедию? Только не вздумайте рыдать, дорогая. Вы уже испробовали все свои фокусы, кроме этого. Увольте! Я оскорблен в своих лучших чувствах и глубоко разочарован. Оказывается, моя неотразимая личность и бессмертная душа вас не интересуют, вам нужны только мои деньги.

«Неужели он, и правда, оскорблен? Значит, на самом деле я небезразлична ему? Может, все еще получится?»

Но синие глаза смотрели на нее отнюдь не влюбленно. Юрий довольно ехидно улыбнулся:

– Ваше обеспечение не подходит. В обычной практике стоимость залога в три раза должна превышать сумму займа. Что еще вы можете предложить?

«Ну, вот и все, – обреченно подумала она. – Надавить на жалость не удалось. Остается последнее».

Собираясь с силами, она стиснула зубы, затем глубоко, как перед нырком, вдохнула.

– Вы… говорили когда-то, что хотите меня…

Шереметьев с непроницаемым лицом вальяжно откинулся на спинку дивана. На мгновение Свете показалось, будто в глазах его что-то мелькнуло, но он продолжал молчать.

– Вы говорили тогда, что ни одну женщину не хотели так, как меня. Если вы все еще… Юра, я буду делать все, что вы хотите и как хотите, только дайте мне эти деньги!

«Хоть бы он что-нибудь сказал, а не сидел как истукан! И смотрит как-то странно, может, его просто забавляет все это?» От волнения она покраснела, было так стыдно вымаливать деньги, предлагая взамен себя.

– У меня меньше месяца, а этот человек… Он угрожал…

– Минуточку! Почему вы вообразили, что я все еще вас хочу? И с какой стати решили, что стоите двадцать тысяч долларов?.. Шикарная женщина берет двести за ночь.

Униженная, она вспыхнула до корней волос, а в голове мелькнуло: «Неплохо зарабатывают эти проститутки! Всего сто ночей. Но у меня нет трех месяцев в запасе».

Шереметьев оторвался от спинки дивана и повернулся к ней.

– Итак, уточним. Я даю вам двадцать тысяч, и вы становитесь моей любовницей…

«Он сказал – даю», – мысленно перекрестилась она. Ей стало легче, будто камень с души свалился. А Юрий, сверкая глазами и всем своим видом показывая, насколько его забавляет ситуация, между тем продолжал:

– Однако в прошлые разы, когда я имел наглость делать вам подобные предложения, вы отказывали, да еще и обзывали меня всякими нехорошими словами… Воистину, мужскому уму не понять женской логики! Вы не желали пойти на это ради удовольствия, прикидываясь высокоморальной особой, но согласны пойти ради того, чтобы ваша семья не потеряла жилплощадь… Я всегда подозревал, что любая добродетель продается – вопрос лишь в цене.

– Вам доставляет удовольствие оскорблять меня? – выкрикнула она. – Оскорбляйте, сколько хотите – только дайте мне эти деньги!

Светлана не собиралась больше деликатничать и притворяться. Все вещи названы своими именами, все точки над «i» расставлены. А Шереметьев – он всегда был такой, естественно, ему хочется поиздеваться, помучить, расквитаться за попытку обмануть его. Что ж, она потерпит. Она вытерпит что угодно, и сейчас и потом… Лишь бы нависшая над семьей угроза отступила.

– Так вы дадите?

С видимым удовольствием он ответил:

– Нет, не дам.

До нее не сразу дошло, что он отказывает.

– Я не мог бы дать их вам, даже если б захотел. Во-первых, у меня с собой только пара сотен. Во-вторых, я через час уезжаю. Собственно, потому я и еду сейчас в Данию, что мои зарубежные счета арестованы. В России у меня счетов нет. Один тип, которому задолжал когда-то Советский Союз, арестовал мое судно и настоял на аресте счетов, пытаясь доказать, что я нажился на пресловутом «золоте партии». Я ведь имел отношение к деньгам, которыми расплачивались за гуманитарку. Конечно, у меня отличные адвокаты, они сумеют доказать, что я тут ни при чем, но мое присутствие в суде обязательно. Не явлюсь – могу проиграть дело.

Она не слушала. Только поняла, что он обманул ее, желая поиздеваться вдоволь, и вскочила, кипя от злости. Ей хотелось задушить его, выдавить пальцами наглые синие глаза, разорвать ухмыляющийся рот. Руки сами собой потянулись к мерзкому лицу, но он опередил ее, зажав оба запястья одной своей рукой, а другой крепко обхватив за талию. Она вырывалась, пыталась укусить. Злость, ненависть, отчаяние требовали выхода. Она изворачивалась и билась, стараясь освободиться, сердце колотилось как бешеное, дыхание участилось, но Юрий держал крепко. После непродолжительной борьбы он силой усадил ее к себе на колени.

– Света, перестаньте сейчас же! Вы что, хотите, чтобы я вызвал охрану?

Ей было все равно, кого он вызовет, хотелось лишь одного – убить его прямо сейчас! Но он стискивал ее все сильнее, она почти не могла дышать и, наконец, смирилась, ослабла в его железной хватке. Тогда он отпустил ее и осторожно пересадил на диван.

Затем налил почти полный бокал коньяка, поднес к ее губам и насильно заставил выпить. Коньяк тек по шее, но он держал, пока она не допила до дна.

Внутри все обожгло, и некоторое время Светлана сидела, пытаясь продышаться. Наконец закрыла рот и сделала попытку встать, но Шереметьев удержал ее.

– Не прикасайтесь ко мне! – взрыкнула она. – Я ухожу!

– Посидите еще, вам надо прийти в себя.

– Пустите! Поиздевались – и хватит!

– Кажется, я слышу знакомые интонации. Похоже, вы уже в порядке.

Напротив, она ощущала смертельную усталость, такую, что даже злости не осталось. Не было сил двинуться, ноги будто свинцом налились. Она все поставила на карту и все потеряла, даже гордость. Пару минут Света просидела, откинувшись на спинку дивана и закрыв глаза, но как только решилась их открыть и увидела перед собой физиономию Шереметьева, злость на него всколыхнулась с новой силой. Заметив это по ее гневно сведенным бровям, он усмехнулся:

– По вашему личику видно, что вы окончательно пришли в себя.

– У-у, как я вас ненавижу! – прошипела она. – Знаете, вы кто? Вы – негодяй, самый гнусный тип, которого можно себе представить! Ведь вы сразу догадались, зачем я пришла, и знали, что не дадите денег, но не остановили меня, продолжали издеваться. Могли хотя бы пожалеть…

– Пожалеть и упустить возможность услышать все, что вы напели мне?.. Я не мог отказать себе в удовольствии…

Он продолжал издеваться! Она вскочила на ноги, схватила сумочку и сделала шаг к двери.

– Постойте! – удержал он ее за руку, тоже поднявшись.

– Отвалите! – дернулась она.

Юрий отпустил ее и засунул руки в карманы. Она не заметила, как крепко, будто в отчаянии, он сжал кулаки.

– Я был вашей последней соломинкой? – спросил он, пристально вглядываясь ей в лицо.

– А вам-то что? – огрызнулась Света.

– Неужели у вас нет на примете двух-трех поклонников, которых можно развести на деньги?

– Нет, – коротко ответила она, думая о том, насколько он далек от реальной жизни – ее жизни, в которой и в помине нет состоятельных людей.

– Не верю, должен быть хоть кто-нибудь, кого вы сумеете охмурить… И вот что я хочу вам посоветовать: пытаясь добиться чего-то от мужчины, будьте погибче, пособлазнительней. Раньше вы кокетничали намного артистичней. И боже вас упаси выкладывать ему все, как мне сейчас. А когда станете предлагать свое… хм-м-м… «обеспечение», в надежде получить деньги – следите за глазами, они выдают вас с головой. Взгляд приговоренного к казни не разжигает пожара в мужском сердце. Лгите, лицемерьте, льстите – только не показывайте, насколько вам противно на это идти.

– Не нужны мне ваши советы, – вяло отмахнулась она.

Как он может так бессовестно паясничать после всего, что она ему рассказала? Мерзкий тип!

– Я вернусь через пару месяцев и, если вас не выселят до этого – помогу, – сказал он уже ей в спину.

– Боюсь, будет поздно, – не оборачиваясь, процедила Света и вышла.

Глава 12

Коридор был пуст. Через распахнутую дверь одной из комнат доносились голоса, мужской и женский.

– …С шефом едешь? Повезло. И куда вы?

– Вначале в Данию. У него там вроде дела… А потом он обещал, что мы отдохнем на каком-нибудь дорогущем курорте.

– Ты ведь уже не первый раз с ним едешь?

– Третий, – ответила женщина.

Света притормозила за раскрытой дверью.

– Так может, хватит тебе у шеста крутиться?

– Нет уж. Тут я на виду. Если папик бросит – не на панель же идти, за полтинник? Я себе цену знаю…

«„Самые шикарные женщины берут по двести за ночь", – вспомнилось Свете. – Сукин сын! Это он ей по столько отваливает, да еще на курорты возит?»

Стиснув зубы и приняв независимый вид, она поравнялась с входом и невольно заглянула в комнату. Охранник стоял спиной, а в глубине, развалившись в кресле, курила рыжеволосая, та, что извивалась в сексуальном танце на сцене. Девица с интересом посмотрела на Свету, она в ответ смерила ее презрительным взглядом, отвернулась и зашагала дальше.

Охранник выскочил в коридор.

– Вас проводить?

– Нет, спасибо, – бросила она на ходу.

Когда Светлана покинула здание клуба, часы на углу показывали начало первого. В метро опоздала, поняла она, а пешком добираться часа полтора, не меньше.

Похолодало, мелкая морось сыпалась с низкого и темного, без единой звезды, неба. Укутав плечи бесполезным тонким шарфом, она двинулась по пустынной улице в сторону дома. Шагала быстро, не разбирая дороги, не пытаясь обойти многочисленные лужи, блестевшие в свете редких фонарей. Она уже не беспокоилась, что промочит туфли и забрызгает подол своего платья. Наплевать. Все равно этот наряд больше никогда не потребуется. Некого ей соблазнять, разве что бандитов, которые обещали…

«Я не буду думать об этом!» – приказала себе Света.

Довольно скоро она промокла и стала дрожать. Выпитый коньяк больше не согревал. «Если и доберусь до дому не изнасилованной, что само по себе будет чудом, то воспаление легких схвачу как пить дать», – подумала она и прибавила шагу.

Миновав пустынные безлюдные улочки, она вышла на улицу Маяковского. Несмотря на поздний час, движение здесь было оживленным, и пришлось встать под фонарем на перекрестке, пропуская поток машин. Вдруг одна из них, только что свернувшая с Некрасова, затормозила, сдала назад и остановилась перед Светой.

«За проститутку приняли», – испугалась она и, обогнув машину, кинулась через переход.

– Света! Харитонова! – послышался окрик за спиной, и она облегченно выдохнула: кто-то из старых знакомых… Вот бы до дому довез!

Это оказался Генка Смирнов. Она не видела его с тех пор, как сменяли квартиру, и с трудом узнала. Гена еще больше располнел и выглядел лет на сорок, хотя Света прекрасно помнила, что ему двадцать пять – ведь до седьмого класса они учились вместе, и толстый очкарик с поросячьими глазками был тогда всеобщим посмешищем. Сейчас Гена смотрелся солидно. Свободный пиджак из плащевки с завернутыми по моде рукавами, новые чистые джинсы и… иностранный автомобиль! А Сонька-темнила не рассказывала, что кавалер ее на авто катает.

– Привет! Ты откуда так поздно?

– Из театра. – Ей было стыдно признаться, что из ночного клуба. Сообразив, что никаких театров в той стороне нет, поправилась: – То есть из концертного зала, из «Октябрьского». Решила пешком потихоньку пройтись, а тут дождик, и на метро уже опоздала.

– Садись, подвезу, – предложил Геннадий.

Она нырнула в пахнущее пластиком тепло автомобиля и блаженно вытянула промокшие ноги.

– Ты знаешь, куда ехать?

– Конечно, я ведь много раз Соню подвозил… Разве она не рассказывала?

– Да, конечно же, я в курсе, – соврала Света, которую ухажер сестры никогда не интересовал.

– Мы договорились пожениться, – сообщил Гена, пристегиваясь ремнем безопасности и аккуратно трогая с места. Набрав скорость и влившись в поток машин, он продолжил: – Не сейчас, конечно, а когда Соня окончит институт. Учеба важнее. А я за эти два года как следует разверну свое дело…

– Дело?.. Ты предприниматель? – поразилась Света.

Она представить не могла, что тюфяк Смирнов способен завести какой-то бизнес. Впрочем, автомобиль у него вроде того, что у Шереметьева был, шикарный.

– Хорошая у тебя машина, Геночка!

– Да, «мерседес» хоть и не новый, но из Германии пригнали, а оттуда машины всегда в отличном состоянии.

– Да? Я ничего не понимаю в автомобилях. И сколько же он стоит?

– Восемь тысяч баксов вместе с растаможкой. Я на нем еще годик покатаюсь и продам за те же деньги, добавлю – и куплю джип.

– Джип?

«Видать, полно денег, раз машины меняет», – мелькнуло в голове, и Света поинтересовалась:

– А что за бизнес у тебя, Ген?

– Соня разве не говорила?

– Что-то говорила, да я забыла.

– Три ларька с продуктами.

– Молодец! И как тебе удалось их открыть? Мне всегда казалось, что завести свой бизнес жуть как трудно. Выходит, ты очень предприимчивый.

– А ты думала – нет? – самодовольно улыбнулся толстяк.

«Я вообще о тебе никогда не думала, жиртрест».

– Ты ведь знаешь, – воодушевился ее похвалой Гена, – мама у меня умерла. А потом и папа умер. Он с нами давно не жил, но оставил мне в наследство квартиру. А куда одному две квартиры? Вот я отцовскую и продал. Купил ларек и товару для начала, через некоторое время второй. Недавно третий открыл. Теперь думаю на опт перейти.

– На опт?

– Хочу торговать большими партиями продуктов. Для этого главное – площади под склады. А площади денег стоят. Большой склад – тысяч двадцать пять.

– Долларов?..

– Ну не рублей же! Скоро куплю, мне всего двух тысяч не хватает.

Света не могла поверить, что Генка Смирнов, которого все в школе считали чуть ли не дебилом, сумел заработать такие деньги. Двадцать три тысячи долларов…

В голове у нее будто что-то щелкнуло. У этого человека есть деньги. Деньги, которые ей нужны позарез. Попросить взаймы, как у будущего родственника? А если не даст?.. Конечно, не даст. Сонька не позволит. Какое ей дело, что семья в тесную конуру переедет, она-то будет жить с Геной в отдельной двухкомнатной…

Нет, не будет, вдруг решила Света и улыбнулась Геннадию своей самой очаровательной улыбкой.

– Геночка, какой ты, оказывается, умный и предприимчивый! Я бы ни за что на свете не смогла развернуть бизнес. Так что ты говорил про склад? Он большой?

Гена охотно делился своими планами и болтал до самого Светиного дома.

– Прямо не хочется уходить, – проникновенно улыбнулась она, когда машина остановилась. – С тобой так интересно, ты столько всего знаешь! Отчего ты никогда к нам не заходил?

– Сонечка говорила, что не надо. А ты не против? Вот она вернется через две недели, и я обязательно зайду. Часто буду приходить.

Света мысленно взяла себя в руки. Второй раз за вечер ей придется врать и лицемерить, но на этот раз она не допустит промаха, отыграет свою роль с блеском.

Старательно отводя глаза, якобы смущаясь, она проговорила тихо:

– Не знаю уж, сможешь ли ты к нам приходить через две недели…

– А что?

– Соня… Она что, не написала тебе?

– Нет, Сонечка не писала мне писем.

– Вот бессовестная! Ведь я просила ее написать…

– А чего писать? Она же недалеко, в Тосно, скоро приедет. Мы и не договаривались переписываться. А почему она должна была мне написать?

Светлана мялась, вздыхала, будто собираясь с духом.

– Света, ты меня пугаешь, что с Соней?

– Она выходит замуж, – проронила Света, всем своим видом показывая, как осуждает младшую сестру.

Только что сияющий, довольный жизнью и своей автомашиной Геннадий сник. Лицо его потускнело, из-под очков скатилась одинокая слеза.

Выдержав небольшую паузу, Света пустилась в объяснения:

– Геночка, мне так неловко, что именно от меня ты это узнал… Сонька позвонила оттуда, вся в восторгах, говорит – встретила мужчину своей жизни. Они уже подали заявление, и боюсь, уже успели расписаться. Там, в области, это быстро… Я ей сказала: ты поступаешь нехорошо по отношению к Гене, ты должна хотя бы предупредить его! А она говорит – мне стыдно звонить. Я говорю: тогда напиши, объясни все… Я понимаю, какой это удар для тебя, Геночка.

Она, будто невзначай, коснулась его плеча, да и оставила там свою руку.

– Гена, ну что ты, нельзя же так близко к сердцу принимать! Ты успешный, умный, красивый молодой человек…

«Не переборщила ли я с красивым?» – мелькнуло в голове.

– …Конечно же, ты встретишь девушку, которая полюбит тебя, еще лучше Соньки…

Он, как китайский болванчик, кивал на ее слова. Затем достал платок, снял очки, утер мокрые глаза и проговорил извиняющимся тоном:

– Прости, Свет, мне сейчас очень тяжело…

– Я боюсь оставлять тебя в таком состоянии. Ты сможешь вести машину?.. Успокойся, покури.

– Я не курю.

– Вот и молодец, вот и умница… – погладила она его по плечу. – Может, мне с тобой поехать? Как ты там будешь один?.. Я сама потеряла мужа и понимаю, каково это – остаться одному.

«Кажется, впервые за столько лет я по собственной инициативе вспомнила о Славке, и очень кстати вспомнила. Генка один, и я одна. Надо закрепить у него в голове эту мысль».

– Ты еще не знаешь, Геночка, что такое одиночество. И не дай бог тебе узнать, что это – когда рядом нет любящего человека, плеча, на которое можно опереться или поплакаться…

Голос ее дрогнул, и она вполне натурально всхлипнула.

– Ну что ты, Свет, – отозвался Гена. – Ты такая красивая, и обязательно найдется мужчина…

– Мужчина? Где их искать-то, мужчин? Вот кому-то везет – и кавалеры, и женихи, а мне – куда уж! Не такая я молодая, и с ребенком…

– Ну и что ж, что с ребенком?

– Чужие дети никому не нужны, – горестно вздохнула она.

– А по-моему, так даже хорошо. С детьми в доме веселее.

– Какой ты добрый, Геночка! И как я тебя раньше не замечала… А давай завтра встретимся? Чтоб не скучать в одиночку… Мне всегда по воскресеньям особенно грустно. В будни – работа, заботы, а по выходным глядишь из окна, как другие парами, только я одна… Ты как, согласен?

«Не перегнула ли я палку, не переборщила ли? Чуть не запела: „Все девчата с па-арнями только я одна-а…". Пора закругляться на сегодня».

Она смотрела на него смущенно, будто стесняясь, что сама напрашивается.

– Хорошо, встретимся, – без особого энтузиазма кивнул Гена. – В двенадцать? Здесь?

– Да, Геночка. Я не опоздаю.

Она слегка пожала его руку и выпорхнула из машины.

Дома Света тихонько пробралась в свою комнату и нырнула в постель, но долго не могла уснуть.

Стараясь не вспоминать об унизительной сцене в кабинете Шереметьева, она обдумывала новый план. Гене она не станет предлагать «обеспечение»… Она просто женит его на себе, и точка! Сестра, конечно, обидится… Ну что ж! На обиженных воду возят.

Света не испытывала угрызений совести оттого, что задумала увести у сестры из-под носа кавалера. Сонька хоть и не красавица, и зануда порядочная – на третьем курсе уже вылитая «училка» – но ей всего двадцать, и у нее нет ребенка. Найдет другого жениха. Не может она быть серьезно влюблена в этого тюфяка. Наверняка ее привлекает Генкино богатство. И ведь ни словом не обмолвилась, что ухажер превратился в бизнесмена!

«Как вести себя? Как заставить Генку жениться? На правильный охмуреж времени нет. Значит, надо как-то иначе. Напроситься в гости?.. Да, прямо завтра, к вечерку. Пожалеть… Дать сразу или подинамить? Если продинамить, во второй раз он может не согласиться на встречу. Значит, надо постараться совратить его, затащить в постель… Ох, до чего ж не хочется с этим толстяком! Но надо. А после начать сокрушаться, мол, поступила опрометчиво, поддавшись чувствам, и боюсь, он теперь перестанет меня уважать… Генка типичный маменькин сынок и наверняка еще девственник. Сонька вряд ли спала с ним. И мама ее накручивала, и я. Но есть ведь проститутки… Ну и что, к ним отношение другое. А я – порядочная женщина и должна ему эту мысль внушить. Порядочная, но уставшая от одиночества, поддавшаяся влечению… К такому борову? Господи, поверит ли?.. Надо сыграть так, чтоб поверил.

Взгляд приговоренного к казни не зажигает пожара в мужском сердце? Значит, я должна смотреть на Гену влюбленно, ну, хотя бы с восхищением. И до того как распишемся – ни слова о деньгах, ни одного слова! Распишут нас быстро, в любой день, который я назначу. Ирка Казакова из параллельного класса работает в загсе и, смеясь, приглашала меня, обещала зарегистрировать с ходу, как только подцеплю подходящего жениха. Она шутила, а я серьезно. И пусть попробует не расписать!»

Ставя подпись в книге регистраций и надевая на безымянный палец Светы наспех купленное золотое колечко, Геннадий Смирнов вряд ли сознавал, что происходит. Вся эта неделя плохо отпечаталась в его памяти. Он помнил лишь отдельные фрагменты: сияющий золотом и багрянцем парк в Пушкине, куда они поехали в воскресенье; шампанское вечером у него дома; изумление, что Света – такая красивая, потрясающая женщина! – выбрала его и дарит ему минуты радости…

«Хорошо, что минуты, можно даже сказать, мгновения, – облегченно вздыхала Света, косясь на блаженно улыбающуюся физиономию Гены на соседней подушке. – Будь он неутомимым, как Славка-покойник – точно бы раздавил».

Она ловко изобразила раскаяние добродетельной вдовы, которая боится не столько пересудов, сколько потерять уважение любимого, и рассчитала все правильно. Геннадий повел себя именно так, как ей было надо: предложил подать заявление в загс. Там им встретилась Ирка Казакова, и Света, будто в шутку, спросила, нельзя ли побыстрее? А Ирина подыграла, ответила: «Да хоть сейчас!»

– Сейчас? – просияла Света и умоляюще взглянула на Гену: – А давай прямо сейчас? Это так романтично, пожениться втайне…

– Колечки бы не помешало, – напомнила Ирка.

– Ювелирный за углом. Ну, Геночка, ну, пожалуйста… Я хочу сегодня! – капризно выпятила она губку.

Гена безропотно кивнул. Они купили кольца и через час, без свидетелей, расписались.

Когда они появились в ее квартире с тортом и бутылкой шампанского и Света объявила: «Мы с Геночкой только что поженились», это стало для всех сюрпризом. Особенно для Ольги Петровны – лишь она знала в лицо Сониного жениха, теперь уже бывшего.

Маня и тетя Поля искренне обрадовались и поздравили молодых, Михаил сдержанно поцеловал невесту в щеку и пожелал счастья. Мама старалась не подавать виду, что сильно обеспокоена, но все-таки подловила дочь, когда та собирала вещи в своей комнате.

– Светка, ты что натворила? – накинулась она. – Как мы теперь Соне в глаза смотреть будем? И ты… Ты ведь не любишь его?

Только сейчас Света сообразила, что ей самой смотреть в глаза сестре не придется. Она покидает этот дом. Было немного грустно. Но, может, и к лучшему? Во всяком случае, сейчас не время для объяснений.

– Мам, поверь, я это сделала не для того, чтоб Соньке насолить. Прости, сегодня ничего не могу тебе рассказать, на буднях одна заеду, и ты все узнаешь.

Через две недели долг был отдан. Геннадий так и не понял, что Света вышла за него только ради этих денег. Она разыграла целый спектакль со слезами, мольбами, рассказом о том, что узнала будто бы только вчера, о мерзавце-адвокате и страшных бандитах, которые с ним заодно.

Взволнованный ее рассказом, Гена собрался сам поговорить с кредитором.

Света вдруг испугалась.

– Геночка, прошу тебя, не надо! Там ведь целая банда! Если с тобой что-нибудь случится… Я потеряла первого мужа, прожив с ним всего две недели, и не переживу этого снова…

Мольбы и ласки возымели действие. Гена согласился отложить покупку складских помещений, намеченную на начало нового года.

Лишь после того, как отдала деньги, Света навестила родных. Сонька демонстративно отказалась выходить из комнаты. Узнав, что кошмарный долг больше не висит над семьей, тетя Поля поцеловала Светочку, заплакала и ушла к себе. Маня со слезами на глазах обняла подругу:

– Я все знаю, мне Миша рассказал. У меня слов нет, Светик. Ты, ради нас… Я бы так не смогла.

Света криво усмехнулась: вот и пойми после этого – осуждает ее Манька или восхищается?

Ольга Петровна лежала с давлением. Света присела рядом с ней.

– Мам, у меня не было другого выхода.

– Понимаю, – вздохнула Ольга Петровна. – Но почему ты только Мише сказала?

– Манька вокруг тети Поли кудахтала, а тебя я пожалела беспокоить.

– Беспокоить… Я на Соню взглянуть боюсь, будто сама виновата. А люди? Что люди скажут?

– Люди? Мам, какие люди? Знакомые, соседи?.. Галку Полищук сейчас во дворе встретила, а она, язва такая – с поздравлениями! Уже успел кто-то доложить! «Рада, – говорит, – за тебя, только я думала, это сестры твоей кавалер, сколько раз видела, как он ее подвозил». Конечно, с ее подачи весь подъезд теперь в курсе, что я отбила у сестры жениха. А какое им дело, за кого я вышла замуж? Почему я никогда ни за кем не слежу и не сплетничаю? Я спасала свою семью, а что они там будут болтать – меня не волнует!

Повисло неловкое молчание. Посидев с минуту, Света встала:

– Вы справитесь тут без меня? Деньгами я буду помогать.

– Справимся, конечно. Олежку не забирай, мальчишкам вдвоем веселее.

А Света и не собиралась пока забирать к себе сына. На ближайшее время у нее были другие планы.

– Геночка, милый, ты так устаешь… Я чувствую себя обязанной помогать тебе. Давай хоть бухгалтерией твоей займусь, – предложила Света буквально через несколько дней после свадьбы.

– А разве ты понимаешь в бухгалтерии?

– Нет пока, зато я умею экономить.

– Тебе не надо больше экономить, киска, – самодовольно заявил Гена, притягивая к себе жену жестом собственника. – Покупай все, что тебе нравится. Деньги в тумбочке.

Бросив работать уборщицей, Света не желала сидеть дома и все-таки стала помогать мужу в бизнесе. Настоять на своем оказалось несложно, Гена был падок на ласку. Нежные словечки, поцелуи, несколько минут постельных испытаний – и Света добивалась всего, чего хотела. «Из него можно веревки вить, – сделала она вывод. – Только не забывать принимать противозачаточные таблетки».

Уже через неделю она пришла к выводу, что дело Геннадий ведет неправильно.

– Дорогой, твои продавцы тебя обманывают. Они не вывешивают ценники и продают товар дороже.

– Ну и что? Пусть и им немного достанется, – добродушно отмахнулся муж.

– А тебе не известно о таком понятии, как прибыль с оборота?

– Откуда ты такие слова знаешь? – удивился Гена.

– По телевизору слышала в какой-то передаче. Там говорили, что в условиях рыночной конкуренции торговать дороже невыгодно. Лучше продавать больше, но дешевле, и я с этим согласна. Твои продавцы завышают цены, и товар залеживается. По себе знаю – я всегда несколько ларьков обегаю и покупаю, где дешевле. Ты не получаешь прибыли – значит, они тебя обворовывают! Я возьму это на себя. Буду писать ценники и следить, чтобы они висели на месте. Кроме того, надо ежедневно пересчитывать товар и проверять, не торгуют ли твои продавцы от себя.

– Ну, знаешь… Не верю я, что они так меня обманывают!

– Не веришь? Да тебя облапошить проще простого! – вырвалось у Светы. Сообразив, что ляпнула лишнее, она подсластила пилюлю: – Ты ведь такой честный, Геночка, и думаешь, что все кругом честные. Уверяю, они накупят на Апрашке того же, чем ты торгуешь, и продают. А твой товар не уходит.

И месяца со дня свадьбы не прошло, а Света почти все взяла в свои руки. Она обзванивала оптовые базы, находя дешевые продукты, договаривалась о скидках, занималась проверками и бухгалтерией. На Гене оставалась только транспортировка.

Тут уже он стал говорить, что она слишком много работает и устает.

– Ни капельки! – улыбалась Света. – Мне даже интересно.

– Не думал я, что ты так хорошо разбираешься в торговле, – удивлялся на нее муж.

– А я и не разбиралась, это ты меня научил, – льстила она, чмокая Гену в пухлую щеку.

На самом деле она чувствовала, что у нее дело пойдет куда лучше, чем у Геннадия. Она давно присматривалась к тому, как торгуют другие, а теперь, наконец, получила возможность сама торговать.

Гена снимал под склад колясочную в одном из жилых домов спального района. Света освободила уголок, поставила письменный стол, повесила пару полок и пригласила Маню посмотреть «офис».

– Вот тут я теперь работаю. – Она уселась на свое место, подруга пристроилась напротив. – Знаешь, после того, как пять лет шваброй махала и могла только с ведром поговорить, я готова сутками здесь торчать! Но приходится еще по точкам бегать с проверками. Эти продавцы, если за ними не следить, жуть как воруют! У Гены им это с рук сходило, ну а у меня не забалуешь!

– Я так рада, что ты нашла применение своим способностям, – улыбнулась Маня.

– Да. Все меня дурочкой необразованной считали, а я умнее многих. Например, Генка – совсем считать не умеет. То есть умеет, конечно, с калькулятором, да и то ошибается, по три раза пересчитывает. Поэтому он продавцов и распустил, что ничего толком проверить не может. А я, навскидку, не считая, вижу, сколько банок, или бутылок, или коробок на полке. Честно, даже не пересчитывая! – хвастливо улыбнулась она. – Посмотрела и сказала: здесь восемнадцать банок. Такая вот особенность зрения. И в уме я считаю очень хорошо. Но это уж благоприобретенное: пока в универсаме в очереди стоишь, все до копейки посчитаешь, чего накупила.

– Ты способная, я так никогда не умела.

Света снисходительно хмыкнула. Интересно, как Манька теперь справляется? Ведь такая тетеря – ее обсчитают, а она и не заметит.

– А после одиннадцатого октября Гена меня прямо зауважал. Ты не представляешь, что в тот вторник творилось в торговле!.. Многие прогорели. Некоторые оптовики продукты только за доллары продают, а даже если и за рубли – цены-то к доллару привязаны! Я в тот день, будто чувствовала – Генку с самого утра послала на оптовую базу, и он успел закупиться раньше всех, еще до того как стало известно, что доллар скаканул. Базы закрылись, а на следующий день цены, сама понимаешь, совсем другие. А я сижу тут, радиоточка бубнит, и вдруг слышу: доллар вместо трех восьмидесяти уже три тысячи девятьсот двадцать пять! Я бегом по точкам. Мигом закрыла все, раньше других успела. Так что мы ничего не потеряли и даже в прибыли оказались. И я добьюсь, что бизнес у нас с Генкой будет развиваться. Хорошо заживем… Думаю, на следующее лето на даче только цветы посадим для своего удовольствия. А еще через год домик отремонтируем или новый построим.

Маня улыбнулась, помолчала и вдруг спросила:

– Светик, ты счастлива с ним?

Света не сразу ответила. Она могла быть счастлива только с одним человеком, и этот человек – Манькин муж. Невольно нахмурившись, она медленно, с паузами, проговорила:

– Я благодарна Гене. Он великодушный и добрый. За это я даже немного полюбила его.

– Немного?.. – переспросила Маня. – Светочка, ты столько сделала для меня, для всех нас… Я никогда этого не забуду.

– Глупостей не говори! Любишь ты со своими излияниями лезть…

Ловко избежав неприятностей в «черный вторник», Света в душе возгордилась. Она поняла, что соображает куда быстрее мужа. Гена казался ей мягкотелым и неповоротливым. Не в том смысле, что много весит, а в оборотистости. Света держала в уме десятки телефонов, сотни цен и моментально соображала, что этот товар лучше купить вот здесь, а за тем не полениться проехать в другой конец города. Гена же обычно брал все подряд, даже не трудясь проверить, есть ли сейчас необходимость именно в таких продуктах.

– Опять ты макарон набрал? – ругала она мужа. – У нас ими все завалено. Неужели не запомнить, что этот сорт не идет? Теперь будешь закупать по списку, который я составлю, и никакой самодеятельности! И еще – нам необходимы телефоны, с которыми по городу можно ездить.

– Они жутко дорогие… – протянул Гена.

– Зато ты сможешь мне с базы звонить. Сообщишь – это есть, этого нет. И я тебе буду говорить, куда еще ехать.

– Хорошо, киска, как скажешь.

Глава 13

В самом конце октября, сидя в своем «офисе», Света подсчитывала прибыль за неделю. Выходило вроде бы неплохо, во всяком случае, больше, чем когда муж занимался торговлей один. Она даже подумала, что могла бы сама справиться с каким-нибудь делом, уже своим собственным, и зарабатывать серьезные деньги. Чтобы больше никого не надо было просить, ни с кем не советоваться, ни перед кем не отчитываться…

Вот бы купить тот склад, что Генка себе присмотрел… Оптовый склад – на нем можно бешеные деньги заработать! Уж она бы сумела приподняться! Со временем она бы еще один склад завела… Но при таких доходах больше года потребуется, чтобы купить склад, а за это время площади подорожать могут, все ведь дорожает. И к тому же, если покупать на общие деньги – Света считала, что у них с мужем общее имущество – то и склад будет общим, а ей хотелось свой, собственный.

Она вздохнула. Денег взять негде, и ее мечты неосуществимы.

В дверь постучали. Ожидая мужа, Света без опаски отодвинула тяжелый засов железной двери, но вместо Гены в заставленное коробками и мешками помещение шагнул Шереметьев. Черное длинное пальто из тонкого драпа распахнуто, белый атласный шарф на шее – денди, да и только!

Света в растерянности отступила на шаг, но быстро пришла в себя и холодным тоном поинтересовалась:

– Что вам здесь нужно?

– Уважаемая госпожа Смирнова! – прижал он руку к груди и слегка поклонился в приветствии. – Я зашел к тетушке Полине засвидетельствовать свое почтение и вдруг узнаю, что вы вышли замуж. Машенька сказала, вы чуть ли не круглые сутки проводите по этому адресу, вот я и поспешил сюда – поздравить.

– Не понимаю, как у вас хватает наглости… – процедила Света, отворачиваясь.

– Неужели вы до сих пор не оправились после… м-мм… моей маленькой шутки? – заглянул он ей в лицо.

– Вы это шуткой называете? – гневно сверкнула она глазами. – Мерзкий тип!

– Я думаю, все-таки оправились, – продолжал он улыбаться.

С независимым видом она протиснулась на свое место, а Юрий без спросу устроился на стуле напротив, нагло усмехаясь и пожирая ее глазами.

– «Еще и башмаков не износила!» – выдал он патетическим тоном.

– О чем это вы? – вскинула брови Света.

– Гамлет, Шекспир… Это я к тому, до чего же все-таки непостоянны женщины! Через какую-то неделю после нашей судьбоносной встречи вы вступили в брак с владельцем всего этого великолепия. – Он обвел глазами тесное заставленное коробками помещение. – Могли бы подождать, я ведь приехал даже раньше, чем обещал. Вы не могли бы честно ответить на один вопрос, Светочка? Почему вы считаете супружеский союз с мелким торговцем лучше внебрачных отношений со мной?

Его нахальство превосходило всякие пределы.

– Глупостей не говорите!

– Нет, мне, правда, интересно. Вы во второй раз выходите замуж без любви и даже без привязанности. Неужели у вас, как у женщины, не возникало отвращения? А как же хваленая деликатность женских чувств?

Она сжала зубы, не собираясь отвечать.

– Нет, сам-то я давно считаю женскую чувствительность мифом и думаю, что женщины, особенно наши русские женщины, воспетые еще Некрасовым, обладают такой волей и выносливостью, которые нам, мужикам, и не снились! И еще думаю, что женщины намного чаще, чем это принято считать, выходят замуж не по любви, а по расчету.

Ей хотелось крикнуть, что вышла замуж не по расчету, но она понимала, что этим только подольет масла в огонь.

– Какая чушь! – фыркнула Света и попробовала переменить тему: – Ну что, вы выиграли свой суд?

– Да, конечно. Мои адвокаты камня на камне не оставили от обвинений в мой адрес. Сухогруз вернулся на родину, счета открыты, все в порядке. Главное – иметь хороших адвокатов, помните об этом, если на вас заведут дело.

– А вы, правда, украли «золото партии»? Кстати, что это такое? Впервые от вас услышала…

– Это гипотетические средства, которые КПСС пускало в оборот на Западе, чтобы за счет прибыли поддерживать коммунистическое движение в разных странах.

– Почему гипотетические?

– Потому что документов нет. Так – слухи, догадки, самоубийства… Вы что, не слышали, как в 91-м люди, в разное время управлявшие делами партии, один за другим сигали из окон?

– Нет, я политикой не интересуюсь.

– А зря. На политике зиждется экономика, и уж коли вы заделались бизнес-леди, то вам сам бог теперь велел за ней следить.

– Так что с этим золотом?

– Я на самом деле не имел к нему отношения. Это сверхсекретные средства, их контролировало государственное разведывательное управление. Куда мне? Я только занимался гуманитарной помощью и, конечно же, немного нажился, а поскольку тема эта кремлевская – вот меня и пытались приплести.

– Так у вас собственный пароход?

– Два.

– И счета в швейцарском банке?

– В шведском и еще в немецком, – кивнул он с легкой усмешкой и, будто дразня, уточнил: – Миллионов на пятнадцать личных средств, не считая основных фондов фирмы и недвижимости. Только представьте, Света – пятнадцать миллионов долларов были бы в вашем распоряжении, не вступи вы так опрометчиво в брак с господином Смирновым!

Она даже не заметила издевки в его голосе. Пятнадцать миллионов! Вот это деньги… Настоящие деньги, а не то, что дает жалкая розничная торговля. Совсем недавно ей было не представить, где можно раздобыть двадцать тысяч долларов, а у этого мерзавца – миллионы… От зависти к таким деньгам даже сердце заныло. Чтобы как-то оскорбить Шереметьева, в отместку за то, что он богат, а она бедна, Светлана проронила язвительно:

– Наворовали и радуетесь?

– Бог ты мой! – криво усмехнулся он. – Ну прямо «честь и совесть нашей эпохи»! Да будь у вас возможность своровать – вы бы еще больше украли!

В голове у нее промелькнуло: «Может, и украла бы!»

– На самом деле украденного – капля в море. Все остальное я заработал там, – неопределенно кивнул Шереметьев головой, – и приумножил здесь, как только власть поменялась. Сознаюсь, у меня осели кое-какие средства, переведенные организациями, переставшими существовать в 92-м году. Так я тут ни при чем. Следить надо за своими деньгами или уж правопреемников оставлять… Валюту мне перевели госструктуры страны, которой больше нет. Я должен был закупить продукты, и кому их отсылать?.. Адреса не стало. А переводить деньги обратно «на деревню дедушке» я не собираюсь.

Юрий достал сигарету и, закурив, смотрел на нее с наигранной тревогой, как бы опасаясь, не порицает ли она его.

«Вот ведь ловкач! Так все вывернул, что вроде бы он ничего и не украл, но все-таки…»

Желая показать, что осуждает его махинации, она холодно заметила:

– Вы могли бы раздать продукты или деньги нуждающимся соотечественникам…

В ответ он откровенно расхохотался:

– Ну до чего же вы очаровательны в своем лицемерии, Светочка! Да узнай вы, что я собираюсь раздавать деньги, вы бы с ума сошли! Вот если бы я отдал их лично вам…

– Не нужны мне ваши деньги, – пытаясь сохранить достоинство, вскинула она подбородок. – И если вы явились сюда, чтобы оскорблять меня…

– Вовсе нет. Я пришел пожелать вам счастья в браке. – Он притворно-вежливо улыбнулся. – Интересно, а как девица Софья отнеслась к тому, что вы умыкнули у нее жениха? Мне Машенька проболталась.

– Ничего она не сказала. Я с ней не вижусь, – отвернулась Света.

– Ну, это-то понятно, – кивнул он и умолк на несколько секунд. – Итак, о моем воровстве мы поговорили, о вашем тоже. Теперь хотелось бы узнать главное: вам удалось заплатить свой долг? Надеюсь, господин Смирнов щедро раскрыл перед вами свой кошелек?

Ей показалось, интонация изменилась, и она посмотрела на Шереметьева. Выражение синих глаз было таким тревожным, заинтересованным и теплым, что она невольно улыбнулась – вот лицемер! Так значит, он явился не дразнить и издеваться, а увериться, что у нее все в порядке? Он примчался, как только смог, чтобы одолжить ей денег, если нужно. Неужели все-таки любит, или тут другое?.. Скорее, да – «обеспечение». Впрочем, с ним никогда ни в чем нельзя быть уверенной.

– Да, я рассчиталась с кредитором. И семья не потеряла квартиру.

– И вы умудрились держать себя в руках и не выдали своих намерений, пока ваш пальчик не украсило обручальное колечко? – съехидничал Юрий.

– Не такая уж я дура, как вы думаете, – сдерживая улыбку, ответила она.

– Так значит, теперь вы вполне состоятельная женщина, живете в довольстве и достатке, и вам больше нечего желать?

Помедлив с ответом, Света протянула:

– Желать всегда есть чего…

– Например?.. Платья, драгоценности?

Она в жизни не думала о драгоценностях, зато как раз перед его приходом мечтала о складском помещении.

– На жизнь, конечно, хватает, однако… Некоторая сумма мне бы не помешала…

– Опять неожиданные долги? – гадко ухмыльнулся он.

– А вам-то что? – передернула Света плечами.

– Предполагаю, что вы собираетесь попросить у меня взаймы. И я дам вам денег. Даже не требуя того прелестного обеспечения, которое вы еще совсем недавно предлагали мне, многоуважаемая госпожа Смирнова. Впрочем, если вы все же будете настаивать…

– Наглец! – не слишком возмутилась она. – Вам не надоело?

– Ничуть! Просто хотелось вас успокоить. Я дам вам денег, только вначале желал бы узнать, для чего они вам. Потому что если вы собираетесь купить себе наряды, драгоценности или даже автомобиль – я дам их с превеликим удовольствием, а вот если они пойдут на новый костюмчик для господина Улицкого – то фигушки!

Глядя на разодетого Юрия, Света представила Мишу в его дешевой куртке и, мгновенно вскипев, выкрикнула:

– Да Миша копейки у меня не брал! Вы понятия не имеете, какой это гордый и принципиальный человек!

– Признаться, увидев господина Улицкого, я принял его за привидение… Вы не сказали, что он вернулся из плена и жил чуть не год вместе с вами под одной крышей. Почему-то мне думается, что со времени памятной сцены у фонтана ничего не изменилось, а тогда он не слишком красиво выглядел. Интересно, почему он со своей семьей не переехал куда-нибудь? Ведь он обрекает на муки не только себя, но и вас. Почему он, как альфонс, живет на содержании у женщины? А вы ведь не только его должны содержать.

– Неправда, – возмутилась она, – Миша работает…

– Ага. И зарабатывает такие деньжищи, что не в состоянии не только свою семью, но и самого себя обеспечить! И никогда не сможет. Потому что эта порода людей живет мифическими идеалами, а не реальностью. Никогда от него никакой пользы не будет! Он декоративный элемент: вроде бы есть в доме, но абсолютно бесполезен. Странно, что вы, такая трезвая и здравомыслящая, до сих пор не поняли этого… Но оставим пока несчастного Михаила. Так сколько вам нужно денег и для чего? Только постарайтесь сказать правду. И вообще, запомните, дорогая, я могу стерпеть от вас все что угодно, кроме вранья. Ну, зачем вам деньги?

Она была в таком бешенстве от нападок на Мишу, что с радостью плюнула бы ему в лицо и гордо отказалась от денег, но подавила первый порыв и притушила гнев. С некоторым трудом ей все-таки удалось придать лицу непринужденное выражение.

Шереметьев хмыкнул:

– До чего интересно наблюдать за внутренней борьбой, что происходит в некоторых людях, когда принципы сталкиваются с вопросом о деньгах. Подозреваю, что в вашем случае принципы всегда окажутся в проигрыше… Итак, сколько и зачем?

– Тысяч двадцать пять, я думаю, мне хватит для покупки помещения под оптовый склад… – словно нехотя сказала Света и тут же добавила: – И тысяч десять на первые закупки.

– Господин Смирнов решил расширить дело? – поинтересовался Шереметьев.

– Нет, это я хочу купить, себе.

Он рассмеялся.

– Что смешного? – нахмурилась она.

– Не ожидал, что столь потрясающие планы могут родиться в этой милой головке.

– Какое вам дело, что творится в моей голове? Лучше скажите, ведь вы в этом разбираетесь. Мой муж, Геннадий, говорил, что если купить помещение под большой продуктовый склад и торговать оптом, на этом можно быстро приподняться. У него есть на примете склад на Калининской овощной базе, и он собирался его покупать, но только… – Она запнулась. – Короче, теперь у него этих денег нет.

– Бедный господин Смирнов! Что будет, когда он узнает, что вы перехватили у него из-под носа этот склад? И как вы объясните, где взяли на него деньги? Не с неба же они вам упали?

– Ну… Скажу, что заняла у вас в долг под половину доходов.

– То есть вы предлагаете вступить с вами в долю? – Он ехидно осклабился. – Благодарю покорно! Боюсь, вы меня облапошите.

– Опять смеетесь? Ну ладно, скажу, что взяла в долг под проценты…

– По-моему, с займами под проценты вы уже знакомы… – вкрадчиво напомнил он.

– Да прекратите вы издеваться!

– Не понимаю, почему вы так упорно пытаетесь вписаться в эту авантюру? – уже вполне серьезно спросил Шереметьев. – Думаете, будет легко? Занять денег и вкалывать, чтобы отдать долг?

– Вы просили правду, я и говорю правду, – откровенно ответила она, прямо глядя ему в лицо. – А если бы вы прошли через то, что я, вы бы еще и не на такое решились! Я хочу разбогатеть.

Она вспомнила, как клялась, что никогда не будет голодать, и ее семья не будет. Уставившись в пространство, она заговорила:

– Когда-нибудь у меня будут деньги, много. Чтобы я могла есть все, что захочу, а не довольствоваться картошкой с собственного огорода и постными супами. И чтобы у меня было полно самых модных платьев, иностранных, красивых. И шуб, и украшений! И чтобы мой сын получал все, чего захочет. И семья моя чтоб ни в чем не нуждалась… Честно, я этого добьюсь. Вам не понять! Ведь вы никогда не жили бедно. Вы не трудились до седьмого пота, чтобы было что поесть…

Юрий перебил:

– Когда отец выгнал меня из дома, я два года снимал угол за половину своей стипендии и работал по ночам грузчиком, потому что на пятнадцать рублей в месяц было не прожить.

– Но вы могли купить продукты, а я не могла – их просто не было! Да прекратите вы смеяться надо мной!

Света выхватила сигарету из его пачки, он поднес зажигалку. Слишком сильно затянувшись, она закашлялась.

– Бросьте, если не умеете… – отобрал он сигарету и накрыл ее руку своей. – Я вовсе не смеюсь. Меня удивляет, насколько ваш вид не соответствует тому, что вы есть на самом деле. Я помню, как впервые увидел вас в короткой белой юбочке. Вы были юной, самонадеянной, и в голове у вас была одна мысль – как заполучить Ми…

– Знаете что, Юра, – выдернула она руку, – если хотите общаться со мной, вам придется навсегда прекратить разговоры о Михаиле. Вы его не понимаете…

– Где уж мне… – протянул он с кривой ухмылкой. – Только вот что, моя прелесть: уж коли я одалживаю вам деньги, то буду обсуждать Михаила Улицкого. Я даже отказываюсь от процентов за заем, но от права обсуждать Улицкого не откажусь. И вам придется ответить на некоторые вопросы. Вы до сих пор любите его?

– Ничего подобного, – отвернулась она.

– Что ж вы тогда кидаетесь, как тигрица, на его защиту?

– Мне не нравится, когда издеваются над моими друзьями!

– А он все еще влюблен в вас, или, наконец, оценил достоинства своей жены?

Свете хотелось крикнуть, что Миша не бросает Маньку только из-за сына. Ей пришлось прикусить губу, чтобы заставить себя промолчать.

– Он все еще влюблен в вас? – повторил Юрий.

Голос его прозвучал странно, взволнованно.

– А если и так? – ответила она раздраженно. – Я не желаю это обсуждать, потому что вы все равно ничего не поймете… Вы ведь знаете только одну любовь, ту, что за двести долларов!

– Ну да, – хмыкнул он, возвращаясь к своему излюбленному саркастическому тону. – Раньше такое называли животной похотью. Значит, по-вашему, я, способный лишь на подобные низкие чувства, оскверню своим грязным языком чистоту его любви?.. Знаете, меня всегда интересовало, неужели действительно существует чистая любовь?

– Перестаньте ехидничать! Или вы думаете, между нами что-то было? Миша бы никогда…

– Ага, борец за непорочность все-таки он! Я так и думал.

Поняв, что он подразумевает, Света кинула испепеляющий взгляд и отчеканила:

– Все. Разговор окончен. Не нужны мне от вас никакие деньги!

– Неправда, нужны. И какой смысл останавливаться, коль мы уже так далеко зашли? Давайте поговорим об идеальной любви. В этом ведь не может быть ничего оскорбительного для вас, а? Итак, Улицкий любит вас за ваш ум, за вашу душу, за ваш покладистый характер и благородные порывы…

Света всегда считала, что Миша тайно любит ее на расстоянии именно за то хорошее, что есть в ней, и эта мысль помогала ей жить. Но сейчас, когда Шереметьев обманчиво-сладким голосом перечислил эти достоинства, они почему-то прозвучали как оскорбления.

– Вы возродили во мне юношеские иллюзии! Значит, такая любовь в действительности существует? И Михаил любит вас платонически? И любил бы столь же сильно, будь вы уродиной, не обладай вы этими разящими наповал вишневыми глазами?.. Этими густыми золотистыми кудрями, в которые хочется зарываться, вдыхая их аромат… Этими бедрами, так соблазнительно покачивающимися, когда вы танцуете… Ножками, способными свести с ума любого мужчину в возрасте от пятнадцати до семидесяти пяти… Коралловыми губками, дарящими в улыбке счастье лицезреть жемчуг ваших зубов… Я мог бы продолжать описывать ваши прелести, но вынужден сдержать свою животную похоть! – в предельном раздражении он замер на секунду и завершил: – Нужно быть слепым, чтобы не замечать всего этого! Так вы считаете, Михаил Улицкий любит вас только за ваш ум?

Света невольно вспомнила тот невозможный поцелуй за выступом на лестничной площадке – как тряслись у нее колени, и как дрожали руки у Миши. Шереметьев хочет замарать все чистое и святое, что есть у нее. Кто дал ему право лезть в душу?

– Да, конечно! – воскликнула она уверенно.

Несколько мгновений он пристально смотрел на ее возмущенное лицо и вдруг вернулся к привычной насмешливости:

– Дорогая, я вам сейчас одну вещь скажу, только вы не обижайтесь… Улицкий даже не подозревает о наличии ума в этой прелестной головке. Зачем бы ему тогда держать в тайне свою «чистую» любовь? Он мог бы и жене рассказать, что любит вас за ум. Право же, Маня наверняка бы не стала ревновать к этому. Но ему-то трудно примирить верность жене с жаждой обладать вами!

– Думаете, все такие, как вы? – выпалила она гневно.

– Ну, я-то никогда не скрывал, что желал бы вами обладать. Если я чего-то хочу – я этого добиваюсь, меня не мучают вопросы морали и совести. Улицкий же мечется меж двух огней, в аду, который вы для него устроили.

– Я устроила ему ад? – пролепетала Света, не совсем понимая.

– Безусловно, такая жизнь – ад для влюбленного мужчины. Ведь вы маячите перед его носом вечным соблазном. А он… Как представитель исчезающей породы, Улицкий предпочитает самой большой любви то, что раньше называли порядочностью. Только боюсь, скоро у бедняги ни любви, ни порядочности не останется.

– У него есть любовь… Он любит меня! – почти не думая, возразила она.

– В самом деле?.. – вкрадчиво переспросил Юрий и, поднявшись со своего места, раздавил в пепельнице недокуренную сигарету. В его движениях ей почудилось что-то зловещее и пугающее. – Тогда один последний вопрос на сегодня, и я дам вам деньги. Хотите – берите, хотите – выбрасывайте на помойку! – Он смотрел пристально, впившись в нее глазами, словно желал проникнуть в самую глубину души. – Если он любит вас, так какого черта сам не нашел деньги, почему отпустил вас их искать?

– Миша не знал, куда я собираюсь, он понятия не имел…

– Должен был знать, если любит! – В голосе его слышалась с трудом сдерживаемая ярость. – Если б любил – знал бы, на что вы способны, когда доведены до крайности. Я бы на его месте убил вас, но не отпустил!

– Но он не знал! Как он мог догадаться?

– А если не догадался, то ничего он не знает. Ни о вас, ни о вашем драгоценном уме!

Неправда. Миша не экстрасенс, чтобы читать ее мысли. И разве он сумел бы ее удержать, если она решилась? И тут она поняла, что удержал бы. Одно его слово, намек, что когда-нибудь все изменится, или один его останавливающий взгляд, когда она в бабушкином платье выходила из дома и все провожали ее – и она бы не пошла на это. Неужели Юра прав, и Миша обо всем догадывался?.. Нет, конечно. Он не мог представить, что она способна продать себя за деньги. Он слишком порядочный, чтобы подобная мысль могла прийти ему в голову. А Шереметьев – гнусный тип, он нарочно хочет замарать ее любовь, растоптать ее душу, все, что есть в ней самого дорогого… Когда-нибудь он поплатится за это, и она не будет ждать, что бог его накажет, отомстит сама.

Юрий уже успокоился и вновь с усмешкой взирал на нее сверху вниз.

– Я считаю, что к вам это не имеет никакого отношения, – подчеркнуто холодно проговорила она, вскидывая голову. – Это касается только меня и Миши.

– Имеет, моя дорогая, потому что ваша самоотверженность вызывает во мне искреннее восхищение. Вы столько лет тянули на себе воз с шестью седоками, а теперь еще седьмой прибавился.

– Миша мне не в тягость, он работает и помогает содержать семью.

– Ага, на зарплату охранника кооперативной лавки, – презрительно хмыкнул Шереметьев. – Он сидит у вас на шее и будет сидеть – на вашей или еще на чьей-то – до конца своих дней. Впрочем, черт с ним! Так сколько дать вам денег?

После всего, что наговорил, после того как душу из нее вынул и растоптал, он еще думает, что она возьмет у него деньги? Язык чесался кинуть ему в лицо что-нибудь ужасно оскорбительное. Как было бы здорово высокомерно вскинуть брови и указать ему на дверь! Но пока еще она не может позволить себе такую роскошь. Пока. Ничего, она потерпит. Зато потом, когда разбогатеет – она с огромным удовольствием пошлет Шереметьева со всеми его мерзкими шуточками к черту!

Мысль эта была так заманчива и приятна, что глаза ее непроизвольно засияли, и она улыбнулась.

– Вы прелестны, Светочка, – хмыкнув, сообщил Юрий. – Особенно когда замышляете какую-нибудь бяку. Каждая ямочка на вашей щечке стоит оптового склада.

Она искренне рассмеялась на его комплимент, встала из-за стола и по-деловому спросила:

– У вас есть время съездить со мной и посмотреть этот склад? Я боюсь, что меня облапошат.

Глава 14

После покупки склада Светлана некоторое время пребывала в эйфории – мечта осуществилась, она начала торговать оптом и зарабатывать большие деньги. Настолько большие, что через полгода, а то и раньше, сумеет рассчитаться с Шереметьевым. Затем пойдет чистая прибыль, и можно будет еще расширить дело, и еще. А со временем…

Конечно, мужу не понравилось, что она купила склад на свое имя, да еще заняла денег у неизвестного ему дальнего родственника Ганелиных. А когда жена познакомила его с Шереметьевым, Геннадий впал в задумчивость. Хотя в его присутствии Юрий Алексеевич относился к Свете с подчеркнутым уважением, он истерзался сомнениями. Кто в наше время дает деньги в долг под небольшие проценты?.. Подозревать жену было неприятно, к тому же ему не в чем упрекнуть ее, и все-таки…

Вскоре Гена понял, что Света не собирается подпускать его к оптовым делам, и вовсе приуныл.

– Геночка, лапик, ну отчего ты расстраиваешься? – уговаривала Светлана. – У тебя что, своих дел не хватает? Занимайся розницей, не распускай своих продавцов, я только все наладила… Конечно, тебе я буду отпускать товар без наценки, все-таки мы одна семья и я помню, что ты для меня сделал, Геночка. Я никогда этого не забуду!

И она некоторое время действительно старалась не забывать. Старалась быть ласковой и внимательной к мужу. Терпела почти ежедневные ночные испытания, гадая, наскучит ли ему это когда-нибудь? Где-то она читала, что с наступлением привычки мужчины охладевают. Но спустя пару месяцев Свете надоело терпеть. Она стала иногда отказывать Гене, сказываясь больной или усталой.

– Светик, киска моя, ну зачем ты так изматываешься, сидела бы дома с детьми, как другие женщины… – ласково гладил ее по голове муж.

– С какими детьми?.. Ты хочешь ребенка?

Она не собиралась больше рожать, а тем более от Геннадия.

– Конечно, мне хочется сына. Он будет такой же бойкий, как твой Олежка. Или пусть дочку – красавицу, как ты.

Света замерла. Вдруг он начнет настаивать? Генка не знает, что она принимает таблетки. А может, надуть его? Соврать, что уже забеременела? И что на ранних сроках вредно заниматься сексом? Потом наврать, что выкидыш… Он не разберется, все мужики в этом деле лохи, любого можно вокруг пальца обвести. Потом якобы лечиться – опять нельзя. Так, пожалуй, можно полгода протянуть… Хоть отдохнет, а то он ее вконец расплющит. Света пробовала перейти на позу номер два – остальные, которым научил ее в свое время Славка, совсем уж невозможные, – но Гена почему-то предпочитал первую.

Вскоре она избавилась от ночных посягательств. Муж послушно терпел, только ласково гладил ее живот и спрашивал, когда станет заметно.

– Не скоро, во всяком случае, так было в прошлый раз, – фальшиво улыбалась Света.

А сама все больше впадала в беспокойство и раздражение, но не оттого, что испытывала стыд перед мужем.

Ничто не доставляло Светлане удовольствия. Радость от удачной торговли, которую она поначалу испытывала, померкла, и она знала, в чем причина. Уже несколько месяцев она не видела Мишу, даже в Новый год они не сидели за одним столом. Вход в дом, который она столько лет считала своим, был для Светы закрыт. Приезжая в пятницу забрать сына на выходные, она не поднималась в квартиру. Мама с тетей Полей иногда приезжали к ней в гости, Манька забегала на работу, а сестру и Мишу она все это время не видела.

По сестре Светлана не скучала, но Мишу хотела видеть ежедневно. Пусть не оставаться наедине, не говорить о своей любви – она ведь дала слово, – просто видеть, чтобы ощутить радость, которая всегда расцветала в душе, стоило ей поймать на себе его взгляд.

«Я не могу так больше… – изнывала она. – Я обещала не навязываться, но должна придумать что-то, чтобы иметь возможность и право видеть его».

И Света придумала.

Ей действительно приходилось много работать. За всем следила сама: за заказами и отгрузкой товара, за грузчиками и экспедиторами.

– Ну почему в этой стране нет ни одного нормального добросовестного работника? – жаловалась она мужу. – Или воры, или лентяи! Привыкли при советской власти, что их ни за что не уволят и они всегда будут получать гарантированную зарплату… А я вот всех буду увольнять без жалости, если замечу, что воруют или работают с ленцой. Но где взять нормальных честных людей, которым можно доверять?.. Хоть бы у меня был один помощник, который снял бы с меня часть забот! Тогда я смогу больше отдыхать, заниматься домом, уделять тебе внимание.

Гена пожал плечами. Он уже предлагал свою помощь, но Света отказала, заявив, что, если они не только вечерами, но и днем будут маячить друг перед другом – их семейная жизнь разладится.

– Я читала в одном журнале, Геночка, что лучше супругам вместе не работать – такие пары часто разводятся. Это не мое мнение, а психологов. Наверное, они знают, что говорят?

Света собиралась сделать своим помощником Мишу.

Она подстерегла его на выходе с работы и сказала, что проводит. Миша шел, глядя лишь себе под ноги, а она шагала рядом и расписывала в красках свой склад, говорила, сколько там дел, и как она на части разрывается, пытаясь уследить за всем. Она подводила к тому, что нуждается в помощи, в его помощи, а Михаил будто не понимал и молчал.

И вдруг она подумала, что выглядит в его глазах женщиной, продавшей себя за деньги, – поэтому он избегает смотреть на нее.

– Миша, тебе стыдно за меня? – тихо спросила Света.

– За тебя? – Он наконец посмотрел на нее, и она увидела, что глаза его полны невыразимой муки. – Нет, мне стыдно за себя! Я не знаю, что должен был сделать, может, пойти на большую дорогу и украсть – но не допустить, чтобы ты продала себя за деньги этому… Но я не умею воровать. Я предпочел страусиную политику: засунул голову в песок и не замечал ничего вокруг.

– Я бы не позволила тебе идти воровать, – горячо возразила она, помолчала немного и добавила: – Да и что теперь говорить, когда все уже случилось…

– Ты бы не позволила? А сама… Только не думай, что я осуждаю тебя, нет! Ради того, чтобы моя семья не осталась без жилья, ты пошла на такое… Я себя презираю, а тебе вечно должен быть благодарен.

– Благодарен? – ухватилась она за слово. – Тогда помоги мне, Мишенька! Стань моим заместителем или компаньоном – как хочешь. Ты поможешь мне со всем справиться.

– Нет, Света, я решил – мы должны уехать.

– Уехать?.. Как уехать? Куда?

– Не знаю. Куда пошлют. Вернусь в армию.

– В армию? Сейчас? Когда Чечня?.. Ты спятил, Мишенька! Я не допущу!

– Ты считаешь себя вправе распоряжаться моей судьбой?

Света восприняла эти слова как пощечину. Ведь все, что она делала, – прежде всего для него, а он… Почему отталкивает ее, почему не хочет быть рядом?

Она замерла и спросила в отчаянии:

– Миша, что с тобой? Ты не был таким…

– Что со мной? – Он тоже остановился и, горько усмехнувшись, ответил: – После того как ты вышла замуж за этого… Смирнова, я вдруг понял, что я не только не мужчина, но и вообще не человек. Не я один прошел через Афган, но веду себя так, словно одному мне он катком по душе прошелся. Я должен все изменить, начать жить, начать заботиться о своей семье… Поэтому мы уедем.

– Но если ты хочешь о них заботиться – ни к чему уезжать! Работай со мной. Какие деньги в армии? У меня ты получишь гораздо больше!

– Нет, – покачал головой Миша, опуская глаза, – это мой последний шанс. Если опять приму от тебя помощь – никогда не смогу сам встать на ноги.

Она раздраженно пожала плечами, а он добавил:

– Не смогу считать себя мужчиной, уважать себя. Но это не все. Если мы будем работать вместе…

Он не договорил, отвернулся и пошел.

«Он боится, что не сдержится, если станет работать бок о бок со мной… – думала она, спеша за ним. – О господи, Мишенька! Но сейчас я должна успокоить тебя».

– Ты об этом?.. Я обещала, что не буду вешаться на тебя, и сдержу слово.

– Ты так уверена в себе? А я нет.

В душе у нее все всколыхнулось от этих слов.

Но Михаил твердо повторил:

– Света, спасибо, но я не приму твоего предложения.

Они как раз подошли к дому. Расстроенная его отказом, Светлана уже собралась развернуться, но тут их нагнала Маня.

– Светик! Как здорово, что ты пришла! – воскликнула она, сияя искренней радостью. – А я сегодня задержалась в библиотеке. Мы готовим благотворительную выставку детских поделок и рисунков. Ты не представляешь, сколько у нас талантливых ребят! Все это можно будет купить, а деньги пойдут в фонд помощи детям, оставшимся без попечения родителей, таких сейчас очень много.

«Вот гуманистка чокнутая, – думала Света, глядя на возбужденно тараторящую подругу, – вечно дармовую работу себе находит. То возится в школе, устраивая утренники, то в детские больницы книжки таскает, то тематические чтения в своей библиотеке выдумывает, а теперь еще выставка благотворительная. Комсомолка-активистка… Своих забот ей не хватает! И радуется, как ребенок – будто не знает, что деньги из фонда разворуют».

– Выставка будет работать в эти выходные. Ты придешь?

– Да, – мрачно кивнула Света.

– Ты что такая грустная? Что-то случилось? Пойдем к нам. Не бойся, Сони нет, она сегодня поздно вернется.

«Она думает, я Соньки боюсь? Вот дура! Но… Ты-то мне, Манечка, и нужна сейчас».

– Зачем мне к вам идти, мне в этом доме никто не поможет, – обиженным тоном проговорила она, закусив губу и отворачиваясь.

– Как ты можешь так говорить, Светочка! Мы все сделаем… Скажи, чем я могу помочь? – забеспокоилась Маня.

– Ты – ничем! А вот Миша и мог бы, да не хочет.

– Мишенька, как тебе не стыдно! – гневно взглянула Маня. – Ты знаешь, чем мы обязаны Свете. Да если б не она, наш сын мог не родиться! А потом, сколько лет она работала ради нас… Как ты можешь отказывать, чего бы она ни попросила!

Светлана и не подозревала, что Маня способна накинуться на мужа с упреками.

– Что он отказался сделать для тебя?

– Я совсем зашиваюсь на работе. Да ты сама видела, что у меня там творится! Я ни на секунду не могу оставить склад, а порой от усталости просто падаю. Я предложила Мише должность своего заместителя. Стал бы совладельцем склада – за долю можно постепенно расплатиться… А он не согласился, сказал, что вернется в армию.

– Да, мы думали, что это выход… – пролепетала Маня.

– Думали вы! – возмутилась Света. – А Чечня? Мань, ты что, не понимаешь, где сейчас требуются профессиональные военные?

– Ты права. Я тоже боялась этого, но Миша говорил… – Она посмотрела на мужа.

Михаил обреченно молчал.

– И военные мало зарабатывают, а мне на самом деле нужна помощь. Ни одного помощника нет! Генка со своей розницей разобраться не в состоянии… Вечно я все должна сама…

И Светлана на самом деле заплакала. Маня обняла ее и обернулась к Мише.

– Вот уж не думала, что ты можешь быть таким черствым и неблагодарным! Света столько для нас сделала, а теперь, когда она впервые просит, ты отказываешься ей помочь?

– Маня… – попытался он ее остановить.

– И думать нечего! Кроме того, что ты поможешь Светочке, ты наконец-то себе и нам поможешь. Может быть, мы даже отдадим Пашеньку в платную гимназию. Господи, как я мечтаю, чтобы наш сын получил хорошее образование!

Не отрываясь от Мани, Света украдкой следила за Мишей. Он долго стоял, глядя в землю, но в конце концов поднял усталые глаза и вздохнул:

– Хорошо. Я согласен.

Зря Света радовалась. То, что Михаил стал работать рядом, не принесло счастья, на которое она рассчитывала. Они никогда не оставались наедине, вокруг всегда было полно грузчиков, экспедиторов, покупателей. Кабинет Светланы – выгороженный закуток за стеклом – просматривался со всех сторон. Она сама такой придумала, чтобы удобнее было следить за всем, что происходит на складе. Михаил обращался к ней исключительно по делу и, как только вопрос был решен, уходил к себе, во второй стеклянный закуток. Света провожала его взглядом и кусала губы от бессилия.

Кроме того, вскоре она поняла, что реальной пользы от Михаила практически никакой. А иногда оказывалось, что он вредит делу. Буквально через пару недель после того, как он начал работать, Света обнаружила, что Миша, не посоветовавшись с ней, отослал обратно целый грузовик подсолнечного масла.

– Масло было просрочено, – объяснил он.

Она едва сдержалась, чтобы не взорваться словами, которые совсем недавно появились в ее лексиконе – работая с грузчиками, чего только не услышишь! Мысленно досчитав до десяти, проговорила подчеркнуто спокойно:

– Мишенька, мне это масло досталось почти даром.

– Да, деньги небольшие, и я договорился, нам их вернут.

– Вернут. И сколько я смогу на них закупить такого же масла? Объясняю, поскольку ты цен пока не знаешь: в четыре раза меньше. Ты понимаешь, какую прибыль мы упустили?

– Срок годности масла месяц назад закончился.

– Плевать! Не поленилась бы, посадила кого-нибудь маркером дату закрасить, а то и так бы продали, потому что наши покупатели тоже не дураки, ищут где дешевле.

– Это обман, – сказал он, уставившись в пол.

Она уже рот разинула, но никак не могла подобрать подходящего слова. Самое мягкое, что приходило на ум, – «чистоплюй», но Миша и на такое может обидеться. И он, что, думает, ей доставляют удовольствие подобные махинации?

– Мишенька, моя б воля, я бы никого не обманывала. Это жизнь такая. Думаешь, меня не обманывают? Ладно, проехали… Иди пока, – отпустила она его.

Она решила отлучить Мишу от документации и перевести следить за разгрузкой, отгрузкой и размещением товара на складе. Но и тут он оказался не на месте. Он не мог сообразить, что больше пользуется спросом, и размещал самое ходовое в дальнем углу, так что с погрузчиком не подобраться, а всякую мелочь, залежалую ерунду мог оставить посреди дороги.

В июне, наткнувшись на целый поддон пасхальных наборов у самого входа, Света не выдержала:

– Миша, ты вообще соображаешь, как товар размещать, чтобы работать удобно было? На кой черт на проходе стоят эти пакеты с порошком для куличей? Их в самый угол надо. Раньше, чем будущей весной, их не сбыть!

– Тогда срок реализации закончится. А так, может, кто-то и купит.

– Чтобы их сейчас купили, они должны стоить в два раза дешевле, чем мне достались. Партия места много не занимает. Прикажи оттащить поддон с дороги.

Раздраженная, она прошла к себе в кабинет.

Ну почему он такой? Что за идиотская честность? Неужели Миша никогда не поймет, что в торговле главное – прибыль? Прибыль – любыми путями, любой ценой!

Света вдруг почувствовала себя ужасно усталой, будто на ней воду возили. Здесь проблем полно, и дома не отдохнешь. Генка пристает, что она на работе волнуется, а это может повредить… Настало время изображать выкидыш, три месяца – так она сказала. Дольше тянуть невозможно.

Она сходила в частную клинику, нашла врачиху посговорчивей, дала денег, и они совместными усилиями разыграли спектакль. Света якобы чуть не попала в аварию, клиника оказалась под боком, ей успели там помочь.

Геннадий сильно переживал. Врачиха утешала, говорила, мол, ничего страшного, еще будут дети, только Светлане надо подлечиться. А пока лечится – месяца три – ни-ни, никакой половой жизни.

Света несколько дней для видимости пролежала дома, маясь от безделья, беспокоясь, что там без нее творится на складе. Каждый день она наставляла заменяющего ее на посту мужа, что и как надо делать, но все равно волновалась.

В первый же день после «выздоровления» она на выходе с работы столкнулась с Шереметьевым.

– Уже закончили? – поинтересовался он. – Не осмеливаюсь приглашать на ужин замужнюю даму, но по чашечке кофе мы можем где-нибудь поблизости выпить?

Света согласилась не без удовольствия.

Через минуту шофер Шереметьева распахнул перед ней дверцу элегантного приземистого «шевроле», а спустя еще несколько минут они сидели за столиком в нише полуподвального зала, чувствуя себя практически наедине.

Юрий смотрел на нее и молчал, а Свете казалось, что взгляд его проникает под обтягивающую шелковистую водолазку.

– Как поживаете? – решилась она заговорить первой. – Что-то давно вас не было видно.

– Зашли бы в мой клуб, может, и увидели бы… – хмыкнул он, напоминая о ее визите прошлой осенью. – Впрочем, я два месяца отсутствовал, вернулся на днях.

– Я не спрашивала. Вы, наверное, купили здесь роскошную квартиру, кажется, прежняя была однокомнатная?

– Прежней нет, а новой не покупал. Мне досталась недавно в наследство квартира отца. Он умер.

– Примите соболезнования…

– Не принимаю. Мне его не жаль.

– Как вы можете? – поразилась она.

– Могу. Отец ненавидел меня с тех пор, как я с треском вылетел из училища Фрунзе за нарушение правил внутреннего распорядка. С таким же треском я в девятнадцать лет вылетел из родного дома. Мамы уже не было тогда в живых. И он продолжал меня ненавидеть, пока я учился без его помощи, когда купил себе квартиру, дачу; ненавидел, когда я стал директором ресторана; когда заработал свои первые большие деньги… А особенно он возненавидел меня, когда я год назад нанял ему, разбитому параличом, сиделок и за деньги обеспечил самый лучший уход, какой только можно получить в этой стране. Я навещал его, лежащего пластом, безъязыкого, а он смотрел на меня с такой жгучей ненавистью… Так что соболезнований я не принимаю.

– За что же он вас ненавидел?

– За то, что я не такой, как он.

– Простите, я не знала… – стушевалась Света.

– Вы многого обо мне не знаете, моя прелесть.

– Так расскажите, мне интересно.

– Что вас интересует? Мое материальное положение, недвижимость, работа, хобби?

– Про материальное мне известно. У вас денег больше, чем это необходимо нормальному человеку. Давайте про недвижимость.

– Здесь у меня ее нет, только здание, что под клубом. Отцовскую халупу я не считаю квартирой, живу в отеле. У меня есть квартира в Стокгольме.

– А вилла где-нибудь на Кипре?

– К чему? Тратиться на содержание дома, в котором никогда никто не живет? Я человек практичный. Мне такие цацки ни к чему.

– Давайте про работу…

– В сферу моей деятельности входят грузовые перевозки морским транспортом. Три сухогруза, думаю прикупить танкер.

– О-о, как интересно! А клуб, это что? Так, для развлечения?

Он пожал плечами.

– Захотелось изобразить местечко для отдыха в собственном вкусе. Думал, что прибыли не будет, но он начал себя окупать.

– Хобби?

– Теннис, карты, женщины, – быстро перечислил Шереметьев.

– Что?!

– Я честно признаюсь: женщины – мое самое страстное увлечение! – плотоядно улыбнулся он и добавил: – Я их коллекционирую.

Ей почему-то вспомнилась рыжеволосая стриптизерша. Интересно, она все еще украшает его коллекцию? Вслух Света довольно брезгливо заметила:

– Как были наглым типом, так и остались.

– А вас, Светлана, что увлекает, кроме жульничества на своей торговой базе?

– Какого жульничества?

– А как еще можно назвать то, что вы там творите? Торговля просроченными продуктами – это что, по-вашему? А целая фура ворованного кофе?..

– Не ворованного, просто без документов.

– А почему без документов?

– Меня это не касается. Попался дешевый товар, вот я и взяла.

– А то вы такая наивная – не понимаете, почему товар без документов и невозможно дешевый? Дальнобойщиков на трассах убивают, не слышали никогда?

– Откуда вы знаете, что происходит на моем складе? – вскипела она.

– Разведка донесла, – хмыкнул Шереметьев.

– Вы что, внедрили ко мне кого-то?

– Не беспокойтесь, этот человек уже уволился.

– Да как вы додумались до такого?!

Отхлебнув из чашки, он невозмутимо ответил:

– Я беспокоился о деньгах, которые дал вам взаймы, достаточно ли эффективно вы работаете и сумеете ли когда-нибудь их вернуть.

– Я почти все вам вернула, последние пять тысяч могу отдать хоть сегодня.

– Вы нарушили условия нашего договора.

Светлана подозревала, о чем он, и все равно спросила:

– Какие еще условия?

Закурив, Шереметьев полюбовался на струйку дыма, тянувшуюся к потолку, затем перевел взгляд на нее и медленно проговорил:

– Если мне не изменило зрение, я видел в глубине вашего склада господина Улицкого? Вы сделали его своим компаньоном.

Слово «господин» так не шло Мише.

– Ну и что? – вскинула она голову.

– А то, что, давая деньги, я ставил вам условие, чтоб ни один рубль не пошел на поддержку этого человека.

– Деньги я вам, считайте, что отдала, – отчеканила Света.

Ехидная ухмылка искривила его рот, и он спросил елейным голосом:

– А откуда они у вас взялись, позвольте полюбопытствовать?

– Я их заработала.

– Вы их заработали, купив склад на мои деньги, и продолжаете зарабатывать. Так что выходит, с помощью моих денег вы поддерживаете этого никчемного…

– Не смейте так о нем говорить! – не выдержала она. – Миша мой заместитель, и он честно работает.

– Ну да-а… – протянул Шереметьев. – Как-нибудь на досуге я бы проверил вашу бухгалтерию. Представляю, сколько убытку он вам причинил!

Света пожала плечами и с подчеркнутым равнодушием заметила:

– Что вы вечно так кипятитесь из-за Миши? Можно подумать, вы ревнуете…

Он расхохотался.

– Вы слишком самонадеянны. Для того чтоб ревновать, нужна такая малость, как любовь.

В раздражении она схватила сигарету и ждала, когда он поднесет зажигалку. И черт ее за язык дернул брякнуть про ревность!

– Вы так его ненавидите, что ничего другого в голову не приходит, – сказала она, выдыхая дым.

– В вашу прелестную головку пришла неправильная мысль. А насчет ненависти… Ее нет, как нет и симпатии. Единственное, что можно испытывать к такому человеку, – это жалость.

– Жалость?

– Да. Ведь он продукт общества, которого больше не существует, сын развалившейся страны, исповедующий давно устаревшие нормы морали и идеологию. Не вписывается он в новую жизнь.

– Он тоже так сказал – не вписываюсь, – невольно вырвалось у нее.

– Да? Значит, все понимает? Тогда ему совсем тяжко. К тому же вы опять заставили его быть рядом. Он сильно сопротивлялся?

– О чем вы?

– Как вам удалось уговорить его стать компаньоном? У него был шанс вывернуться, но вы приковали его новыми цепями… Должно быть, вам обоим доставляет удовольствие страдать, глядя друг на друга. Прямо духовный мазохизм какой-то, ей-богу…

Светлана устала от этого разговора и хотела уйти, но Юрий удержал ее.

– Поговорим о серьезном. Вам не противно связываться с ворами и аферистами? Не жалко обманывать бедных людей, которые покупают ваши испорченные продукты? Неужели совесть вас не мучает?

– Если вы хотите довести меня до белого каления, так не старайтесь. Я прекрасно знаю, что обманывать нехорошо, но просто не могу иначе. Честное слово, иначе я не разбогатею! Думаете, если бы я делала все как положено, я отдала бы вам долг? И разве можно у нас честно вести дела? Инфляция бешеная, того и гляди опять «черный вторник» случится, да и вообще… В нашей стране нельзя быть уверенным в завтрашнем дне, если у тебя нет в запасе кучи деньжищ в твердой валюте. И пока я их не заработаю, я буду бессовестной. Не могу я сейчас позволить себе думать о совести…

– А также о чести и о порядочности, – кивнул он, глядя на нее абсолютно серьезно.

– Ничего. Вот разбогатею, тогда и стану честной, совестливой и порядочной.

– Полагаете, разбогатев, вы волшебным образом изменитесь в лучшую сторону? Хотелось бы верить, только вряд ли…

– Подите вы к черту со своими предсказаниями! – вспылила она, поднимаясь с места.

– И все-таки старайтесь держаться подальше от всяких аферистов и бандитов. Я беспокоюсь за вас.

Глава 15

1995 год подходил к концу. Торговля на оптовом складе шла неплохо и даже можно сказать – хорошо, но Светлана все чаще испытывала недовольство.

Муж, с милостивого разрешения Светы продавший летом свои ларьки и работающий теперь вместе с ней, не понимал, что ее не устраивает.

– Светик, киска, ты хочешь всего и сразу? Так не бывает. Вот накопим денег на второй склад, сразу прибыль в два раза больше станет.

Светлана хотела опять занять у Шереметьева, но тот наотрез отказал. Объяснил, что она нарушила условия конвенции, и Михаил Улицкий, как компаньон, получает десять процентов дохода от дела, купленного на его, Шереметьева, деньги. В тот день они переругались, и Света заявила, что знать его больше не знает, и чтобы он не появлялся на горизонте со своими приглашениями в кафешки и ресторанчики.

Она отказалась от встреч, которые были единственной отдушиной в ее однообразной жизни, посвященной практически целиком работе. Прежде, когда Юрий звонил и приглашал посидеть где-нибудь, Света, наплевав на подозрительные взгляды мужа, всегда соглашалась, и они заваливались в какой-нибудь кабачок на пару часов. Шереметьев рассказывал ей о заграничной жизни, а она с интересом слушала. Иногда он серьезно расспрашивал о делах, порой хваля и давая полезные советы, а порой осмеивая ее мошенничество. А бывало, придя в игривое настроение, отвешивал откровенные комплименты и сокрушался, что не оказалось у него вовремя двадцати тысяч, а то бы…

Хоть он частенько выводил ее из себя, рядом с Шереметьевым Светлана чувствовала себя женщиной, ведь на работе она ей не была. Командуя двумя десятками мужчин, она и вела себя по-мужски: приказывала, ругалась до хрипоты, порой переходя на мат. Старалась сдерживаться только в присутствии Миши, да и то не всегда получалось.

А уж мужу доставалось от нее по полной программе. Стоило Гене совершить какой-то промах, упустить хоть копейку прибыли, и на него сыпался поток ругательств, среди которых слово «тюфяк» было самым мягким. Она ругала его на работе и дома продолжала пилить.

– С тобой никогда не разбогатеешь! Да отдай я дело в твои руки – мы бы по миру пошли. Ты, Генка, сидишь на жопе ровно, а другие за это время как развернулись… Посмотри, азеры на пятки наступают! Без году неделя в Питере, а почти всю торговлю в свои руки забрали. Знаешь, почему? Потому что крутиться умеют, вот и богатеют как на дрожжах. Гасан позже нас на базе склад купил, а теперь у него уже два! И трехкомнатную квартиру, и дачу в Сестрорецке, и новый «лэнд-крузер» за это время приобрел. А Тимур? У него всего три контейнера, а между прочим, пятерых детей кормит, старших в платную школу отдал. И машина у него крутая, новый «вольво». А ты все на подержанном «мерседесе» разъезжаешь, а у меня вообще «девятка». Позорище!

– Но, киска, ты же шубку купила… – резонно заметил Гена. – Если б не купила – хватило бы на иномарку.

– Шубой попрекаешь? – возмутилась она. – Жмот!

– Светик, что ты, мне не жалко, я просто сказал…

– Чем жену единственной норковой шубой попрекать, лучше бы узнал, как люди такие деньги зарабатывают. Может, мы не тем торгуем? Может, надо на что-то другое перейти?.. На кой черт ты учился на экономическом, если ни хрена не можешь денег заработать?

– Светик, тебе не идет так выражаться… Нам что, на жизнь не хватает? А новая машина, дача и более просторная квартира – будут со временем…

– Со временем! А я хочу быстрее, я хочу сейчас! – нахмурившись, Света умолкла на несколько секунд и выдала задумчиво: – Наверное, я водкой займусь. Если найти какой-нибудь провинциальный заводик… Да, водка – это идея, можно круто приподняться.

– Киска моя, и в кого ты такая деловая? – улыбаясь, покачал головой муж и полез рукой ей под халат.

– Отстань, я устала! – вырвалась она. – И вообще, не смей ко мне лезть до тех пор, пока в твою голову не придет не менее гениальная мысль. Заработай денег для семьи – вот тогда я тебя залюблю всего.

Теперь Света редко допускала мужа «к телу». Со времени ее мнимой беременности это стало милостью, которую Геннадию еще надо было заслужить.

– Я сегодня не в настроении, – говорила она, отворачиваясь от него в постели. – Целая партия дешевых китайских консервов из-под носа уплыла. А почему? Потому что у тебя вовремя транспорта не оказалось.

– Так Михаил…

– Миша тут ни при чем! Он нашими машинами занимается, и они все в разгоне были. А ты мог с кем-нибудь договориться… Только я всегда должна договариваться? У самого соображалки не хватает обратиться к соседям? Вот не было меня на месте – и все, ничего не делается! Ни в чем на тебя нельзя положиться! Другие женщины за мужем как за каменной стеной, а я… Все сама да сама.

Мягкий и не склонный к скандалам Гена безропотно терпел ее вспыльчивость. К тому же ласки, которые она все-таки иногда дарила, казались ему незаслуженным счастьем. Ведь его жена особенная женщина, не только хваткая, деловая, но и потрясающе красивая. Он постоянно жил с чувством, что недостоин ее любви – ведь он невзрачный очкарик, к тому же толстый, и не такой предприимчивый, как она. Конечно, можно попробовать похудеть, но сидеть на воде и капусте так скучно, и красавцем он от этого все равно не станет. А вот попытаться заработать большие деньги он может, надо только придумать – как. И когда он их заработает, Света это оценит и будет дарить ему минуты счастья каждую ночь.

В ту субботу Света проснулась одна. Генки, которого обычно по утрам не растолкать, почему-то в постели не было. Зато из коридора доносилась его грузная поступь, затем что-то стукнуло.

«И чего шатается с утра пораньше? Как слон в посудной лавке! Разбудил, гад», – пробормотала она, вставая с кровати и протирая глаза.

В коридоре муж слезал с табуретки, которую подставил под антресоль. Увидев Свету, он торопливо сунул что-то в карман куртки.

– Куда это ты с утра пораньше? – зевнула она. – Восьмой час всего…

– Дела, киска, – отозвался Гена, водворяя табурет на место. – Буду вечером.

– Как – вечером? – Она тут же проснулась. – Мама Олежку привезет, ты с ним собирался в Артиллерийский музей.

Гена накинул куртку, сунул ноги в сапоги и обернулся.

– Прости, моя хорошая, в другой раз схожу. Или ты сама с ним сходи. Ну все, я пошел.

Он чмокнул жену в щеку и скрылся за дверью.

Светлана редко проводила с сыном целый день. Когда Олегу пришло время идти в школу, она поначалу собиралась забрать его жить к себе, а потом передумала. Ну что это будет? Придется или самой работать по полдня, или нанимать чужого человека, чтобы встречал первоклассника и делал с ним уроки. Там все-таки четыре женщины, и только одна из них, Маня, работает до пяти. Сонька, правда, тоже не раньше возвращается из института, зато мама и тетя Поля, несмотря на свои болячки, занимаются Олегом с удовольствием. Света такого удовольствия не испытывала никогда.

«Наверное, я упустила время. Некогда было, вот и не научилась играть с Олежкой, воспитывать, вникать в его мальчишеские дела. Манька ему больше мать, чем я. Ну что ж, когда разбогатею и появится время заниматься сыном, может, я стану получать от этого удовольствие? А пока я обеспечиваю ему достойное будущее. Сейчас Олег учится в хорошей гимназии, после поступит в престижный вуз. У него много дорогих игрушек. А подрастет – куплю ему мотоцикл… Нет, лучше машину, и он, студент, будет ездить в институт на своем автомобиле».

Вместе с мамой они сводили Олежку в музей, затем перекусили в «Пицце Хат», и Света на своей машине отвезла бабушку с внуком в кино на двухсерийный американский фильм, а сама решила заехать на базу. Она частенько так делала в один из двух своих выходных – нагрянет внезапно, напугает всю команду, вздрючит, если какой непорядок. Но сегодня она ехала в надежде увидеть Мишу, нынче он на складе за главного. В субботу народу мало, работы тоже. Может, от нечего делать они поболтают наедине?

«Наверное, потому я бешеная такая стала. Мне хочется поговорить с ним. Просто так, ни о чем… Я не стану навязываться. Мне бы только посмотреть в его глаза, заметить, что он тоскует по мне так же, как и я по нему».

Однако Миши на складе не оказалось. Экспедитор сообщил, что еще накануне Михаил Павлович попросил заменить его.

– Так, ешкин кот, я ж думал, Светлана Григорьевна, он вас того, предупредил…

– Он что, заболел? – хмуро спросила она.

– Так кто ж его, ешкин кот, знает, заболел он или чего? Сказал, подмени, я и подменил. Я ж думал, вы в курсе…

Света расстроилась. Такой редкий случай – Генки нет, а поговорить с Мишей не вышло. Побродив по складу и не найдя к чему придраться, она поехала за мамой с сыном.

– Мам, а что с Мишей, он заболел? Почему-то на работе его нет, – спросила она по пути из кино.

– Нет, он утром ушел, часов в семь. Я думала, на работу.

Из дома Света позвонила Мане. Та сказала, что Миша собирался куда-то с Геной. Она не знает куда, но почему-то беспокоится. Свете передалось ее беспокойство, и то, что они поехали вместе, показалось странным. Муж говорил, что едет по делам, а какие у них с Мишей могут быть общие дела, кроме работы на складе? Про складские дела ей все известно. Нет на сегодня никаких дел.

Генка, любитель поспать в выходной, намылился куда-то вместе с Мишей. И ведь слова не сказал – куда. Сейчас ей вспомнилось, что последние несколько дней Генка был странноватым, улыбался загадочно, намекал, что скоро удивит ее. Она не обращала особого внимания на эти намеки. Чем он может ее удивить? Решится на операцию по откачиванию жира? Было бы неплохо, во всяком случае, ей стало бы легче переносить его домогательства.

Ближе к вечеру Света набрала мобильный номер мужа. Телефон ответил по-английски, что абонент находится вне зоны. Поколебавшись, она опять позвонила Мане.

– Мань, что-то я Генке не дозвонюсь. Миша не вернулся еще?

– Нет, Светочка. Ты знаешь, у меня на душе как-то тревожно…

Бесцельно помотавшись по квартире и не найдя чем отвлечься, Света решилась:

– Мам, я к Мане съезжу. Она что-то там беспокоится. Я побуду с ней, поболтаем, пока Миша не вернется.

– Так поехали вместе.

– Олежка играет с новой железной дорогой, жалко отвлекать. Оставайся здесь, если что – переночуешь.

– Мань, я целый час пытаюсь тебя развлечь, а ты как рыба мороженая. Скажи, чего ты так беспокоишься? Вот ты беспокоишься, и я тоже начала. Ты что, знаешь, куда они поехали? Генка, темнила, ни словом не обмолвился… Я случайно проснулась, а он уже в дверях.

– Миша сказал, Гена попросил его помочь.

– В чем помочь? Ты толком можешь говорить?

– Съездить куда-то. Ну, вроде как одному Гене было страшно.

– Куда это он мог собраться? Не представляю… А Миша что сказал?

– Миша сказал, какая охрана без пистолета… А Гена сказал, что пистолет будет.

– Что?! Какой еще пистолет?.. У Генки – пистолет? Ты представляешь моего тюфяка с пистолетом?

– Так потому он Мишу и попросил…

Пистолет… Охрана… Для чего? Перевозит какой-то ценный груз? Многие нанимают охранников, когда перевозят что-то дорогостоящее – спиртное, например. На чем они поехали? Складские грузовики все при деле. Генкиной машины возле дома нет. Значит, на ней? А что можно перевозить такого ценного на «мерседесе»? Золото, бриллианты?.. Бред. Такой же бред, как пистолет у Генки. У ее очкастого борова – пистолет!

Еще два часа они просидели на кухне. Маня молча глядела в пространство из-за своих очков, Света беспрестанно курила и накачивалась кофе, от которого ее уже мутило. Периодически она набирала номер мужа и слышала все тот же английский речитатив.

Может, телефон разрядился, пыталась она успокоить себя, но успокоиться не получалось. Будь это нормальные мужики, такие как чужие мужья, она бы цинично подумала: с бабами где-то зависают. Но разве можно представить Генку в роли развратника, а уж Мишу – тем более! Да еще этот пистолет… Чертов пистолет не шел у нее из головы.

– Свет, может, по больницам позвонить?

– Давай справочник, – вздохнула она.

В течение часа они безрезультатно обзванивали больницы. Все в доме давно улеглись спать: и тетя Поля с Пашкой, и Сонька, заглянувшая на кухню и не поздоровавшаяся с сестрой. На часах – начало первого. Вновь берясь за свой мобильный, Света прошипела:

– Не могу больше, я рехнусь, если он сейчас не возьмет трубку.

Она говорила о муже, но имела в виду Мишу. Что с ним, в какую авантюру вписал его Генка?

Телефон по-прежнему не отвечал. Маня сидела в прострации, из-под очков тихо катились слезы, она даже не пыталась их утереть.

Куда еще позвонить? В милицию? Спросить, не знают ли они чего о двух мужиках, уехавших куда-то ранним утром, прихватив с собой пистолет?

– Мань, звони Шереметьеву. У него охрана профессиональная, все сплошь бывшие менты.

– А почему я?

«Потому что как только я произнесу имя Миши, меня он пошлет подальше, а тебя – нет», – мысленно ответила Света, а вслух сказала:

– Поругалась я с ним, он мне денег отказался дать в долг.

– А не поздно звонить в такое время? – засомневалась Маня.

– Думаю, он рано не ложится, а и разбудишь – переживет. Про пистолет по телефону не говори, скажи, пусть сюда приезжает.

– Ну что случилось, мои красавицы? – поинтересовался Юрий, вешая в прихожей свое легкое не по сезону пальто. – Почему плачем, Машенька? А вы, Света, что так разволновались?

– Есть причины для волнения. У Гены пистолет.

– Наконец-то он надумал вас убить! – рассмеялся Шереметьев. – Я бы на его месте сделал это давным-давно.

Маня ошарашено взглянула на обоих.

– Не удивляйся, это у него шуточки такие, – кинула подруге Света. – Юра, мы не шутим. Они уехали неизвестно куда рано утром. А Маня говорит, что Гена попросил Мишу охранять его с пистолетом.

– Так у кого пистолет?

– Не знаю. Но Генка точно стрелять не умеет.

– И вы понятия не имеете…

– Да не имею, сколько вам объяснять! – не выдержала она, чуть не плача. – Ну что делать-то? Мы уже больницы обзвонили. А в милицию… В милицию – побоялись.

На несколько секунд Юрий задумался, с лица сползла улыбка.

– Я сейчас свяжусь со своим начальником охраны, пусть попробует узнать, не было ли чего в милицейских сводках.

Минут десять они прождали на кухне. Света в сотый раз вскипятила чайник, налила Юре кофе. Он прихлебывал его и молчал. Когда телефон зазвонил, успокаивающе кивнул и некоторое время слушал. Лицо его постепенно мрачнело, наконец, он проговорил в трубку:

– Езжай туда. Притормози дело… Обещай сколько запросят, а я примерно через час буду.

– Они нашлись? – Света и обрадовалась, и разозлилась одновременно. Вот ведь два идиота – вляпались во что-то, и теперь их придется из милиции вызволять. – Может, нам с вами поехать?

– Ни к чему, – покачал он головой, как-то странно глядя на нее. – Я бы посоветовал вам обеим прилечь. Не думаю, что вернусь очень быстро.

Тревога немного отступила. Маня начала высчитывать: час туда да час обратно, и час в милиции – к половине пятого их мужья будут здесь.

– Как хорошо, что ты додумалась Юре позвонить. Все-таки он замечательный человек – опять среди ночи мы его с постели подняли, и он приехал нам помочь.

– Не нам, а этим двум идиотам… – процедила Света. – Ложиться будем или так посидим?

– Давай посидим. Я все равно не усну, так перенервничала.

Шереметьев появился около шести утра. Но он приехал один.

– Вам не удалось?.. – разочарованно спросила Маня.

– Не волнуйся, Машенька, твой муж в больнице. Ничего серьезного, его просто избили в милиции. Это случается. Ему сделают рентген, наложат пару швов… Ты пойди, собери чистую одежду. Мы сейчас поедем за ним.

Всхлипнув, Маня озабоченно прошмыгнула в свою комнату.

– За что избили Мишу? Почему задержали? – обернулась Света к Шереметьеву.

– Они перевозили наркотики. Для этого вашему мужу и нужна была охрана.

– Что?!

Сотни мыслей мгновенно пронеслись в голове. Вот идиот! Сам ввязался в криминал и Мишу за собой потащил. И попался! Конечно, попался – как такой дурак мог не попасться? Наркотики… Нашел на чем нажиться, козел! То-то он ходил такой загадочный… Лучше б ей сказал, что делать собрался, – она бы ему устроила наркотики, она бы ему показала пистолет! Тоже мне, наркоделец… А Миша зачем взялся ему помогать? Неужели знал и все равно взялся? Нет, не может быть. Миша никогда не стал бы участвовать в таком, он ненавидит наркотики. Мишу избили… Должно быть, сильно, если рентген нужен и швы… Кошмар! А Генку тоже избили? Ну, пусть только появится, она ему еще добавит!

Она посмотрела на Шереметьева. Он выглядел серьезным и мрачным. Никогда прежде она не видела у него такого лица. И вдруг страшная догадка кольнула сердце… Почему он ни слова не сказал про Генку?

Глядя в его застывшее лицо, она хотела спросить, но язык будто присох к нёбу. Боль догадки ширилась, разрасталась в уверенность. Сглотнув, она все же решилась:

– А Гена? Он все еще в милиции?.. Или тоже в больнице?

– Нет, – бесстрастно ответил Юрий. – Ваш муж в морге. Его застрелили при попытке к бегству.

Глава 16

Два часа назад все разошлись после поминок. В квартире было тихо, пугающе тихо, хотя Света знала, что мама, вызвавшаяся пожить у нее несколько дней, – рядом, в Олежкиной комнате. Пока помогала убирать со стола и мыть посуду, Ольга Петровна молчала, лишь изредка посматривая и вздыхая, а закончив уборку, оставила дочь наедине с ее горем.

А Свете не хотелось сейчас быть одной. Она была потрясена неожиданной гибелью мужа, да еще внезапно проснувшаяся совесть вконец измучила ее. Впервые в жизни испытывала она раскаяние, впервые пожалела о том, как себя вела. Она сидела за пустым кухонным столом, уставившись невидящими глазами на бутылку коньяка, и боялась пройти в спальню, лечь в кровать, которую совсем недавно делила с Геной.

Муж погиб из-за нее. Нет, она его убила! Это она вынудила Генку пойти на перевозку наркотиков. Ведь она все пилила его и долбила: «Ты не умеешь крутиться, не знаешь, чем торговать, чтобы быстро разбогатеть…» Вот он и нашел, чем торговать…

Света не знала подробностей и не хотела их выяснять. Сколько было этих наркотиков, купил он их или просто согласился перевезти за деньги – ее не интересовало. Шереметьев устроил так, что дело сразу закрыли за смертью подозреваемого, а Михаила как бы и не было в тот роковой вечер в автомобиле Геннадия Смирнова.

Из-за ее занудства и жадности человек погиб, и этот человек – ее муж. Уже одного этого достаточно, чтобы испытывать раскаяние. Но было и еще кое-что, о чем Света давно забыла, да и не тревожило это ее до сегодняшнего дня.

Когда в крематории она впервые увидела мертвого Гену в гробу, его навсегда застывшее лицо показалось жалким и помолодевшим. Мертвым он стал похож на того застенчивого толстого очкарика, над которым насмехалась половина школы. Он лежал без очков, и Свете со своего места почудилось, что сквозь ресницы покойник смотрит куда-то, а может, это ее застилавшие глаза слезы создавали такую иллюзию? Она перевела взгляд: в ногах гроба стояла Соня и рыдала так горько, будто это она, а не сестра провожает мужа в последний путь. И тут Светлана все вспомнила.

Она отняла у сестры жениха. Ведь Гена прежде любил Соню, и, наверное, она его тоже – вон как убивается. И только сейчас Светлана сообразила, что у Соньки так никого и не появилось, а прошло ведь уже больше года… И бесполезно убеждать себя, что цель оправдывает средства, что иначе она не могла поступить, что это был единственный выход, – она поступила подло, солгав Гене и подстроив ему ловушку. Она не думала тогда, что лишает сестру счастья. Она хладнокровно окрутила Геннадия за несколько дней и хладнокровно использовала, лишив счастья и его тоже. Сейчас стыдно было вспоминать, как она ругала его, порой унижала и насмехалась, говорила обидные слова, а он все сносил. Конечно, он был несчастлив, особенно в последние полгода. А ведь она могла подарить ему счастье. Не так уж трудно это было. Не отворачиваться в постели, сказать иногда несколько ласковых слов, просто проявить к нему чуточку уважения. А как он хотел ребенка… Наверняка, он был бы счастлив, если б она родила. Но она и этого для него не сделала. Она гнусно обманула бедного Генку, да еще насмехалась в душе, что он так переживает из-за мнимого выкидыша.

Вспомнив об этом, Света всхлипнула и, чтобы не разрыдаться, торопливо наполнила рюмку коньяком, залпом проглотила его и схватилась за сигареты.

«Я много курю и много пью, – отметила она и криво усмехнулась. – А что еще остается, когда стыд и раскаяние рвут душу?»

Позвать маму и вывалить все на нее? И довести своими признаниями до инфаркта? Если бы хоть Маня могла прийти, посидеть здесь, она бы успокоила… Но подруга даже на поминки не осталась – ухаживает за Мишей, он до сих пор не встает с постели. Впрочем, и Мане Света не осмелилась бы рассказать всего.

Кто у нее еще есть из близких? Миша…

Она и Мишу чуть не убила, ведь и его могли застрелить. И Мишенька последний человек на свете, которому она может рассказать правду. Он до сих пор думает, что Гена женился на ней по любви, а она пожертвовала собой, согласившись на этот брак. Если он узнает, что она обманула Генку, наговорив на сестру, что хладнокровно затащила в загс и хитростью добилась молниеносной регистрации – Миша перестанет ее уважать. И любить не сможет. А она нуждается в его любви. Если его любви не останется – зачем тогда вообще жить?

Впервые Света чувствовала себя настолько одинокой. Казалось, во всем мире нет плеча, на котором она могла бы выплакаться и успокоиться.

Она налила еще коньяка и опять выпила до дна.

Вот бы напиться до бесчувствия, как папочка напивался… Тогда она точно все забудет. А пока можно сколько угодно твердить себе: «Я не буду думать об этом сегодня» – все равно не удастся отогнать рвущие душу мысли.

Света наполняла очередную рюмку, когда похоронную тишину квартиры прорезал звонок в дверь. От неожиданности она вздрогнула, коньяк выплеснулся на стол.

Кто бы это?.. Соседка с запоздалыми соболезнованиями? Или один из коробейников, что таскаются по домам в надежде втюхать китайские кофемолки, электрические открывашки для банок и утюги?

К двери прошаркала мама. Света одним махом опрокинула коньяк в рот и тут же поперхнулась, услышав бархатный баритон из коридора:

– Здравствуйте. Вы не помните меня? Моя фамилия Шереметьев. Я давний друг Светланы и родственник Ганелиных. К сожалению, дела не позволили мне присутствовать на похоронах Геннадия, а завтра я уезжаю и лишь поэтому пришел выразить свои соболезнования в столь поздний час.

Света вскочила, с удивлением отметив, что слегка качается, торопливо пригладила затянутые в хвост волосы и одернула черный свитерок. Выходя в коридор, мельком взглянула в зеркало. Глаза опухли, и кончик носа почему-то покраснел, но нет ни малейшей возможности припудрить его.

Юрий, в черной рубашке, темно-сером костюме и галстуке в тон выглядел именно так, как должен выглядеть человек, пришедший выразить соболезнование семье покойного. С безупречной вежливостью он пожал руку Свете и сказал несколько приличествующих ситуации слов.

Ольга Петровна вернулась в комнату, а Светлана кивнула в сторону кухни:

– Проходите, Юра. Там можно курить.

Пропустив его, она закрыла за собой дверь, отставила бутылку и рюмку в сторону, вытерла стол и присела на угловой диванчик. Шереметьев расположился на стуле и, смерив взглядом бутылку, заметил:

– Это вы одна вылакали? Многовато.

– А вам-то что? – вяло огрызнулась она.

– Пить в одиночку – вообще последнее дело.

– Составьте компанию.

– Ладно, одну рюмку за упокой души новопреставленного Геннадия я выпью, а больше не буду и вам не дам.

Они выпили. Поставив рюмку на стол, Света не сдержалась, всхлипнула, и слезы сами собой полились из глаз.

– В чем дело, Светочка?

Он спросил это так ласково, по-доброму, и когда она посмотрела на него, ей почему-то стало легче, хотя на лице его не читалось ни сочувствия, ни жалости. Она сама не поняла, почему пришло такое ощущение, только в эту минуту показалось, что все, кого она знала когда-нибудь, – все ей чужие, кроме Юры.

– Так в чем все-таки дело? – Он осторожно взял ее за руку. – Не можете же вы так убиваться из-за того, что господин Смирнов безвременно покинул этот мир, оставив вас одну?

Она уже давно привыкла к его манере в изысканных выражениях говорить гадости и не обижалась. Что поделать, Юра есть Юра. И вдруг она поняла, что может все рассказать ему. Он ведь тоже не ангел, он жулик, лицемер и наглец – и он не осудит ее. Он мог ругать ее за мошенничества и обманы сколько угодно, все равно она знала, что на самом деле он ее не осуждает.

– Меня совесть измучила, – призналась Света.

– Совесть? – Брови его удивленно взлетели вверх. – Кажется, мы выяснили, что совесть вы считаете атавизмом.

– Атавизмом? А что это? Я знала, но забыла.

– Это что-то ставшее ненужным в ходе эволюции, вроде хвоста у человека. Но иногда вырастает – помните картинку в школьном учебнике по биологии?

– Опять смеетесь, а я серьезно. Я боюсь… Я даже подумала – может, в церковь сходить?..

– Поставить свечку или испросить индульгенцию за свои грехи?.. Кстати, что с вашей совестью? Конечно, у вас полно грехов, но раньше я не замечал, чтобы она вас мучила.

Теперь он откровенно насмехался – она видела, как блеснули синие глаза. Но Свете стало все равно. Рука его была такая теплая и надежная, а ей так хотелось выговориться. Она шмыгнула носом.

– Не надо было мне выходить замуж за Гену.

– Выходить замуж? По-моему, тот фокус, который вы проделали, правильнее называется «женить на себе». Разницу чувствуете?

– Ах, все равно, как это назвать! Это было неправильно, подло. Ведь он Соню любил, а не меня… Соньку тогда в колхоз услали, а я наговорила ему, что она там влюбилась и замуж выскочила.

– Вот, значит, как вы его окрутили. А я-то гадал…

– А потом, потом… Я ведь плохо к нему относилась. Я взяла у него деньги и хотела отблагодарить, но все как-то не получалось… Я склад купила у него из-под носа. Ругала при людях, унижала… и на работе, и дома. Я ведь могла сделать его счастливым… А вместо этого долбила, что он не может придумать, как много денег заработать… вот он и решился на такое… Это из-за меня его убили.

Она умолкла, хлюпая носом. Юрий подождал некоторое время и поторопил:

– Продолжайте, какие еще грехи за вами числятся?

– А разве этого мало? Я обманула его. Я дважды его обманула… Я могла быть добрее к нему, мне это ничего не стоило, а я… так плохо относилась… А он умер…

Слезы лились, она утирала их тыльной стороной ладони, потому что платок куда-то задевался. Юра достал из кармана свой, пахнущий дорогим парфюмом, и вложил ей в руки.

– Нельзя так себя изводить. Кончайте реветь!

Она послушно утерлась и даже всхлипывать перестала, и подняла на Юру несчастные глаза.

– Если бы все можно было вернуть…

– Бросьте. Все было бы точно так же. Разве у вас был выбор?

– Нет, – вздохнула она. – Но потом-то я могла быть добрее к нему… Тогда бы я сейчас не так мучилась.

Синие глаза ехидно прищурились.

– Так вам жаль беднягу Гену, или вы жалеете себя, замученную угрызениями совести?

– Вы меня нарочно путаете… – недовольно пробурчала она.

– Ничего бы не изменилось, начни вы все сначала. Вы так же обманули бы его и так же издевались. Ведь, не умри он сейчас, вы бы и не подумали изменить отношение к мужу? Все могло сложиться иначе, только если бы вашему Геннадию пришло в голову поколачивать вас для профилактики – потому что любой, проявивший слабину, тут же окажется у вас под каблуком.

У Светы не было сил возмущаться, она только вздохнула:

– Не знаю, почему я такая злая стала. Я ведь не была такой, это все жизнь… И еще, как только я начинаю думать, что вот, все наладилось и надо уже стать честнее и добрее, как мне опять снится этот сон.

– Что за сон?

– Я вам не рассказывала? Он снится мне давно, с карточных времен, когда бедняки и бомжи стали рыться на помойках. Сейчас-то это уже не в диковинку, а тогда… Знаете, когда я впервые увидела, что человек выискивает еду в мусорном баке, я очень испугалась, что и мы до такого можем дойти. И тогда первый раз мне приснился этот кошмар. Он потом еще снился, с небольшими вариациями, но суть примерно одна. Как будто я иду в темноте… ну не совсем в темноте, кое-что вижу. Иду, и мне есть очень хочется, потому что сытной еды давно не было. А с двух сторон дороги помойка, большая свалка… Вроде дело за городом. И на этой свалке полно людей, и все копаются, ищут что-нибудь съедобное. А я думаю: раз они находят, может, и я найду? Хоть утолю свой голод… Мне противно, брезгливо, но живот от голода сводит, и я иду на эту свалку… А оказывается, это уже не свалка, а кладбище… Я на кладбище, а кругом ночь, жуть! И я пугаюсь и бегу… Бегу как сумасшедшая, а за мной кто-то гонится!

– Кто гонится?

– Не знаю. Я даже не знаю, человек или зверь… Только чувствую, что он вот-вот догонит… Ужас такой! Но вдруг кладбище кончается, и я оказываюсь не на улице, не в городе, а в каком-то страшном месте – в лесу или в старом парке. Вокруг темень, мрачные деревья, заросли кустов со всех сторон… Нет ни одной тропинки, и я не знаю, куда бежать, где найти спасение! А тот, кто гонится за мной с кладбища, не отстает, и я опять бегу, не разбирая дороги… Я дрожу от страха и от холода, а вокруг туман, поэтому все еще мрачнее и страшнее кажется. Я задыхаюсь от ужаса, просыпаюсь и понимаю, что спастись опять не удалось…

И каждый раз, как мне снится этот сон, на меня наваливается такой страх, что все опять может вернуться – тяжкая работа ради куска хлеба, латаные сапоги и протертая куртка, – что я готова ограбить кого-нибудь, лишь бы знать, что у меня есть деньги, и завтра я не буду голодать. Вот я со злости и налетала на Гену, и пилила его…

– Стоп, – прервал ее Шереметьев. – Вы сейчас опять начнете заливаться пьяными слезами. Вытритесь и послушайте, какую новость я вам сообщу. Думаю, вас она заинтересует.

Она послушно вытерла глаза и высморкалась.

– Что за новость?

– Вы помните, я говорил, что ни одну женщину в мире не хотел так, как вас. Так вот – я все еще вас хочу.

От возмущения Света даже всхлипывать перестала. Вскочив на ноги, она зашипела, чуть не брызгая слюной:

– Да как у вас наглости хватило явиться ко мне в такой день со своими гнусными предложениями? У вас… нет сердца, и совести тоже нет! Убирайтесь вон из этого дома!

– Хоть бы дослушали… – Он тоже встал и, глядя на нее сверху вниз с легкой усмешкой, завершил: – Я предлагаю вам руку и сердце. Как вам новость?

Она смотрела на него, широко распахнув глаза. Он шутит? Ведь он твердил, что не из тех, кто женится. Либо она пьяна, либо Юра рехнулся. Но он не был похож на сумасшедшего. Напротив, он говорил совершенно невозмутимо:

– Я хочу вас с того первого дня, когда вы чуть не пробили мне голову булыжником. Так или иначе – я всегда хотел вас. Но теперь, дорогая, когда у вас завелся кое-какой капитал, вы вряд ли придете ко мне предлагать себя в обмен на деньги. Значит, другого варианта у меня нет – только женитьба.

– Опять ваши мерзкие шуточки?

– Отнюдь. Конечно, не слишком тактично делать подобное предложение, как говорится, у гроба… Но у меня есть причина поторопиться: завтра я уезжаю, и надолго. Где гарантия, что, когда я вернусь, вы не окажетесь замужем за очередным мелким торговцем? И мне опять ждать, пока вы овдовеете? Я немного подумал и решил, что лучше использовать представившийся шанс и жениться на вас сейчас.

Глаза его искрились весельем, но было в их глубине еще что-то, непонятное, напряженное.

Совершенно невероятно – Шереметьев предлагает выйти за него замуж! Когда-то она мечтала как следует помучить его, показать свою власть, поиздеваться, если услышит такое предложение. И вот сейчас она его услышала, но понимала, что поиздеваться не получится.

– Я никогда больше… не выйду замуж, – прошептала она, чувствуя, что от волнения не в силах смотреть на него.

– Почему?

– Я… я не люблю вас.

– Что-то не припомню, чтобы в предыдущих ваших замужествах любовь играла существенную роль… Итак, вы готовы подумать о моем предложении, пока я буду отсутствовать?

Он осторожно взял ее за подбородок, приподнимая лицо. Света отвела его руку.

– Юра, я не стану откладывать. Лучше сразу скажу. Я не хочу больше выходить замуж!

– Ерунда. Все женщины этого хотят.

– Все хотят, а я не хочу!

– Прелесть моя, вы ведь ни разу не были замужем по-настоящему. В первый раз вы вышли замуж из упрямства, во второй – из-за денег… Почему бы теперь не вступить в брак ради удовольствия?

– Глупостей не говорите! Удовольствие… Разве что для мужчин!

Юрий расхохотался, и она кинула на него гневный взгляд.

– Совесть бы поимели!

– Я ведь говорю – вам не повезло. Вы выходили замуж за мальчишек, ни черта не понимающих в любви. Почему бы теперь для разнообразия не выйти за человека опытного, знающего, как обращаться с женщинами?

– Вы самонадеянный тип, и вообще, наш разговор слишком далеко зашел.

– Но с каждой минутой становится все интересней. Итак, назначайте день свадьбы. Я готов подождать какое-то время. Пара месяцев – это уже прилично?

– Вы что, не поняли? Я не дала согласия.

– Мне упасть на колени? – совершенно неожиданно для нее он сделал это и театральным тоном продекламировал: – О Светлана! Лишь пылкость чувств заставляет меня в столь неподходящее время делать вам предложение руки и сердца. Но долее я не в силах сдерживать свою страсть! И не в силах скрывать, что нежное дружеское чувство, которое я всегда испытывал к вам, со временем переросло в чувство более глубокое, более прекрасное! Вы, наверное, уже догадались? Это любовь повергла меня к вашим стопам.

– Прекратите паясничать! Встаньте сейчас же!

– Не встану, – рассмеялся он и тут же поднялся. – Если не пообещаете выйти за меня, как только я вернусь, – я никуда не уеду и буду петь под вашими окнами серенады, пока не добьюсь согласия.

– Повторяю: я вообще ни за кого не хочу выходить замуж!

Юрий вопросительно смотрел, а она вдруг представила Мишу. Она увидела его в весеннем березовом лесу – юного, романтичного, красивого и сильного. Он-то и был настоящей причиной, из-за которой Светлана не хотела снова выходить замуж, хотя, в принципе, не возражала бы против Шереметьева – порой ей даже нравился этот самоуверенный наглец. Однако в глубине ее души теплилось тайное желание сохранить себя для Миши.

Света вспомнила о нем – и лицо ее смягчилось, стало мечтательным. Давно Юрий не видел ее такой. Некоторое время он смотрел на затуманившиеся, широко раскрытые карие глаза, на губы, которые тронула нежная улыбка, и вдруг, после короткого вздоха у него вырвалось:

– Какая же ты дурочка!

И прежде чем она вернулась к действительности, крепкие мужские руки уверенно обхватили ее, как много лет назад в автомобиле, и пол будто пошатнулся, и нахлынула беспомощность. Романтическое юное лицо расплылось в тумане… Юрий запрокинул ей голову и поцеловал, насильно раздвигая дрожащие губы, будя те странные ощущения, которые лишь раз, чуть-чуть, испытала она давным-давно, ранним весенним утром. Она сделала слабую попытку освободиться, но он еще сильней прижал ее, в то же время немного отстранившись, и посмотрел на поднятое к нему бледное лицо с полузакрытыми глазами. Когда он вновь впился ей в губы, она ответила на поцелуй, и сердце ее заколотилось как бешеное, а мелькнувшая на краешке сознания мысль: «Что я делаю? В такой день… Я не должна…» утонула в вихре нахлынувших ощущений, прежде неведомых.

Прошел миг или вечность. Наконец, оторвавшись от ее губ, он властно спросил:

– Да? Ну, говори, я не слышу… Да?

– Да, – послушно прошептала она.

И когда поняла, на что согласилась, это уже не казалось неестественным или кощунственным. Голова слегка кружилась от его поцелуев, но ей вовсе не хотелось, чтобы он прекращал.

Юра вновь наклонился, впился поцелуем, а затем, взяв за плечи, оторвал от себя, пристально вглядываясь в лицо.

– Ты сознательно согласилась? Не возьмешь слово назад?

– Нет, – тихо промолвила Света и вновь потянулась к нему, но он не дал.

– Посмотри мне в глаза. Ты так сказала из-за моих денег?

– Ну что ты, Юра! – возмутилась она, впрочем, не слишком искренне.

– Я предупреждал, что стерплю от тебя все, кроме вранья. И не хлопай ресницами, я не дурак и вижу тебя насквозь. Я жду ответа, ну так что, ради денег?

– Ну… отчасти, – нехотя призналась она.

Он рассмеялся. Видно было, что его не удивил такой ответ.

– Ну согласись, Юра, деньги ведь лишними не бывают? С другой стороны, я знаю тебя давно, с тобой никогда не бывает скучно, хоть ты порой и бесишь меня… В общем – ты мне нравишься.

– Только нравлюсь?

– Если я совру – ты ведь поймешь? Ты сам говорил – не врать.

– В данную минуту мне было бы приятнее услышать: «Я люблю тебя, Юрочка!»

Совсем отпустив ее, он странно улыбался, вроде бы слегка обиженно. Сжав руки в кулаки, он засунул их в карманы.

Из чистого упрямства она сказала:

– Зачем нам с тобой все эти глупости? Я сказала, что ты мне нравишься. Ты сказал, что хочешь меня.

– …твою мать… – тихо, но отчетливо выругался он. – Какой цинизм…

– Не ругайся!

– Придется тебе терпеть и ругательства, и еще много чего – это будет частью платы за то, что мои денежки попадут в эти прелестные ручки, – и, неожиданно склонившись, он поцеловал по очереди обе.

– Я не стала врать, потому что ты и так самодовольный тип. Ты ведь и сам не влюблен в меня, верно?

Он покачал головой, синие глаза прищурились:

– Нет, моя прелесть, я не влюблен в тебя. А и был бы – так ты станешь последним человеком, которому я в этом признаюсь. Жаль мне того несчастного, который действительно тебя полюбит, – его ждет незавидная участь.

Юрий рывком притянул ее к себе и снова поцеловал, жадно, грубо, больно. И ему было безразлично, отвечает ли она на поцелуй. Рука его нашла ее грудь и крепко стиснула. Света тут же оттолкнула его.

– Прекрати сейчас же!

Она стояла с видом оскорбленного достоинства, а Шереметьев лишь ухмыльнулся:

– Не разыгрывай девственницу, дорогая, я прекрасно помню, что ты дважды была замужем, – и добавил примирительным тоном: – На обратном пути я заскочу в Париж, куплю тебе подвенечное платье и обручальное кольцо с бриллиантами.

– С бриллиантами? – оживилась Света. – Дорогое кольцо?

– Неприлично дорогое, – утвердительно кивнул он и, открыв дверь, вышел в коридор. Несколько растерянная, она последовала за ним.

– Ты что, уходишь?..

– Какой бы наглостью я ни обладал, – осклабился Шереметьев, натягивая тонкого драпа пальто, – но все-таки не осмелюсь занять еще не остывшее после господина Смирнова место в твоей постели.

– Ты просто невыносимый тип! Знаешь, если ты не вернешься, я не буду страдать.

– I'll be back, – нарочито пробасил он и скрылся за дверью.

Глава 17

Спустя два месяца во время воскресного визита с чаепитием Светлана сообщила близким, что вновь выходит замуж. Соня кинула на сестру гневный взгляд и, не сказав ни слова, вылетела из комнаты. Тетя Поля прослезилась и покачала головой, Миша смотрел только в чашку, мама недовольно поджала губы.

Одна Маня встретила известие с улыбкой:

– Светочка, конечно, вроде бы слишком это быстро, но… Мы не вправе осуждать тебя. А Юру я всегда считала очень хорошим и чутким человеком. Надеюсь, вы будете счастливы.

Позже, наедине, Ольга Петровна недовольно спросила у дочери:

– Опять из-за денег?

– Мама!

– А я думаю, что так!

– Ты ничего не знаешь, мамочка. Юра давно за мной ухаживал, еще когда Олежка совсем крохой был.

– Что ж ты тогда за него не вышла?

– Ну, мало ли… Зато теперь выхожу! Или ты считаешь, я должна похоронить себя после смерти мужа? Траур соблюдать многие годы?

– Какой уж траур, будто я тебя не знаю! Но вот не верю я, что ты по любви…

– Юра мне нравится. А что касается денег… Порадовалась бы, что дочь в богатстве будет жить.

– А разве это главное? – покачала головой Ольга Петровна.

– Я выхожу замуж, и точка! – отрезала Света. – И можешь не говорить, что большие деньги честно не зарабатываются. Знаю. Но мне плевать! Я буду жить так, как вам и не снилось, и уверяю тебя – буду счастлива!

Медовый месяц новобрачные провели в Париже. Светин загранпаспорт был готов как раз ко дню свадьбы, и прямо с банкета в клубе молодожены отправились в аэропорт.

Отель «Ритц» снаружи не показался Светлане чем-то сногсшибательным.

– Наша «Астория» в три раза больше, – обронила она, вступая под сень маркизы со знаменитым на весь мир логотипом.

– Зато рядом мекка модниц – Рю де ла Пе, Дом Шанель, бутики Картье и других всемирно известных фирм, – с улыбкой проинформировал Юра.

В апартаментах он подвел ее к огромному, до пола, окну.

– Знаменитая Вандомская колонна.

Света выглянула на площадь и пожала плечами.

– Наша Александрийская повыше будет, и эта к тому же какая-то зеленая, неухоженная.

Зато сам номер привел ее в восторг. Такое она только в музеях видела. Да что там в музеях! В музее всегда понимаешь, что эта резная мебель – старье, которого лучше не касаться руками, а то рассыплется. А здесь она усаживалась в золоченое кресло и бросала сумочку на инкрустированный настоящим перламутром столик; плескалась в отделанной мрамором ванной комнате, размером превосходящей ее прежнюю спальню; нежилась на царского размера кровати, устроенной в задрапированном золотистой парчой алькове под расписанным херувимами потолком.

– Хочу всегда жить в такой красоте, – заявила на второй день Света.

– Хочешь остаться в Париже, моя прелесть? Боюсь, не получится. Я приезжаю сюда только отдыхать.

– Нет, я хочу такую обстановку в доме. И расписные потолки, и эти ковры на стенах…

– Гобелены, – поправил Юра.

– И хрустальные люстры, и мебель… Здесь красиво, как в Зимнем дворце.

– Не слышал, чтоб там сдавали комнаты, – хмыкнул он.

– Я серьезно. Неужели возвращаться в мою квартирку после этого?

– Нет, конечно. Думаю, мы будем жить на Каменном острове.

– На Каменном? О-о! Там шикарные дома для всяких шишек. Ты купил там дом?

– Нет. Я купил разрешение его построить.

Впервые очутившись за границей, Света была поражена тамошними магазинами. Она-то думала, что теперь в Питере можно купить все, однако отсюда, из Парижа, изобилие российских прилавков казалось убожеством. Она нарочно заходила в продовольственные лавки и на глазок прикидывала количество сортов сыра, колбас, молочных продуктов. В ресторанах перепробовала все, заказывала каждый день разные блюда, недоступные ей прежде деликатесы.

– Растолстеешь – тут же с тобой разведусь, – шутливо стращал Юра. – Не забывай, сколько у тебя красивых новых платьев. Если будешь так наедаться, их придется выбросить.

Муж не жалел на Свету денег, накупил ей кучу шикарных вещей на Рю де ла Пе и в Галерее Лафайет, где они провели целый день. Шереметьеву доставляло видимое удовольствие развалиться в кресле модного салона и, пролистывая журнал, ожидать, когда жена выплывет из примерочной. Повертевшись перед ним, она кивала вопросительно: «Ну как?» Он придирчиво, со знанием дела отбирал платья, костюмы, пальто – а она поражалась, что мужчина может столь тонко чувствовать женскую моду. Юрий умел выбрать оригинальные и безупречно подходящие к наряду аксессуары. В ее шкатулке появилась и стильная бижутерия, и настоящие драгоценности. Одетая с безукоризненным вкусом, Света ощущала себя королевой и то и дело ловила на себе заинтересованные мужские взгляды. Впрочем, не могла не заметить, что и на ее мужа женщины обращают внимание.

Однажды они решили перекусить в уличном кафе на авеню Рузвельта, неподалеку от Елисейских полей. Со стороны столики под тентами прямо на тротуаре смотрелись симпатично, на деле Свете показалось слишком тесно, да еще машины проносились буквально в двух шагах. Почти все места были заняты. Когда они, наконец, уселись и официант принял заказ, Света заметила, как две девушки за соседним столиком пялятся на Юру. Она огляделась, сравнивая мужа с присутствующими, и высказалась:

– Знаешь, Юр, я не ожидала, что среди французов так мало высоких и симпатичных, и эта нарочитая небрежность в одежде… Ты на их фоне смотришься настоящим денди.

– Впервые слышу от тебя что-то похожее на комплимент, – ухмыльнулся он.

– А женщины здесь совсем не так хороши, как их всегда расписывают. Ты заметил, молодые чуть не все поголовно с распущенными патлами, в рваных джинсах и с громадными холщовыми торбами, вроде этих, – покосилась она на соседний столик. – Только дамы постарше похожи на то, что нам показывают в кино. И еще, здесь слишком много негров и арабов.

– Не удивляйся, дорогая, во всем мире так, – пожал плечами Юра. – И везде к ним относятся достаточно лояльно. Это у нас, в стране, семьдесят лет проповедовавшей интернационализм, люди шарахаются от чернокожих. И все-таки, признайся: Париж оправдал твои ожидания?

Света помедлила с ответом.

– Здесь красиво и как-то удивительно спокойно, – наконец сказала она. – Будто никто никуда не спешит, будто только и дел у них, что по магазинам шататься да в кафе сидеть. Им бы наши заботы…

– Забудь, дорогая. – Юра потянулся через столик, накрыл ее ладонь своей и легонько сжал. – У тебя больше нет забот. Наслаждайся жизнью.

Они посвящали свои дни осмотру достопримечательностей, отметились везде, где полагается побывать туристам: Эйфелева башня и Нотр Дам, Дом Инвалидов и Триумфальная Арка, Монмартр и Центр Помпиду. А то просто гуляли, заглядывая в магазины и отдыхая в уличных кафе. У Юры были заказаны билеты в Оперу, где, отдав должное роскоши зала, Света откровенно скучала – зато представление в «Лидо» ей очень понравилось.

Музеи Парижа не вызвали особенного восторга. Лувр показался слишком мрачным по сравнению с блестящим великолепием родного Эрмитажа, и ей вовсе не понравились стеклянные пирамиды в его дворе.

– Кошмар! Представляешь, у нас на Дворцовой такого понастроят?

– Не понастроят, – покачал головой Юра. – Наши более консервативны, чем это принято считать.

Каждый день дарил Свете новое открытие, и она была благодарна мужу. Конечно, по обыкновению, Юра частенько подтрунивал над ней, обвинял в невежестве или в отсутствии чувства прекрасного. Спрашивая ее мнение о какой-нибудь выставке, которую они только что посетили, внимательно выслушивал, а после потешался, уверяя, что она как всегда обратила внимание как раз на то, что внимания не стоит.

Света горячо возражала:

– Я люблю вещи конкретные и картины, на которых можно понять, что нарисовано. А этот Пикассо… А уж Дали! Кстати, ты обратил внимание – у них у всех были русские жены?

– Должно быть, именно русские женщины дарят художникам столь причудливое вдохновение, – подмигивал Юра.

Казалось, ему доставляет неописуемое удовольствие показывать ей Париж. Так ребенку дарят что-то новое и с интересом следят за реакцией. Он постоянно наблюдал за ней. Порой, внезапно оборачиваясь, Света ловила на себе странный взгляд мужа. И однажды, не выдержав, спросила:

– Почему ты всегда так смотришь на меня?

– Любуюсь, – лживо улыбнулся он.

– Так не любуются. Ты как будто чего-то ждешь от меня. Чего?

– Ничего, – пожал он плечами.

«Конечно, ему нечего ожидать, – мысленно согласилась она, – и нечего желать. Все у нас прекрасно. Даже лучше, чем можно было себе представить».

Света нисколько не раскаивалась, что вышла замуж за Шереметьева. Он положил к ее ногам весь этот недоступный прежде мир: Париж, отели и рестораны, дорогие наряды и драгоценности… Он постоянно находился рядом, и днем она почти не вспоминала Мишу, тот его нарочито вежливый взгляд, когда он подошел поздравить ее после регистрации.

Но приходила ночь…

Юрий хотел ее, хотел сильно, страстно, но подолгу сдерживал себя, и даже в самые интимные минуты ей казалось, что он следит за ней, будто ждет какого-то знака. Сперва она загоралась от его поцелуев, сладкая истома разрасталась внутри в предвкушении чего-то большего – но она открывала глаза и видела лицо Юры, и что-то вроде немого вопроса в его глазах… и возбуждение отступало. Она понимала, что он чувствует это, но ничего не могла с собой поделать. Ей хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Когда муж уже лежал рядом, закрыв глаза, на лице его Света не видела выражения блаженной усталости – как у Генки, например, или у Славки – и возникало ощущение, будто она чего-то недодала ему.

«Спросить, чего ему не хватает? Пресловутого оргазма? Может, я и испытываю его, мне же бывает приятно поначалу? Но я не собираюсь охать и вопить, подражая проституткам в порнофильмах».

Она недолго беспокоилась по поводу того, чего недостает Юре в постели. Вслух он своего недовольства не высказывал, и днем все у них было чудесно. Так зачем забивать себе голову? «Меня все устраивает, а если его нет – это его проблемы», – решила Света.

Но однажды ночью, когда муж ласкал ее, она вспомнила Мишу, и то, как они целовались в подъезде, как их тела цеплялись друг за друга, а она готова была отдаться ему в двух шагах от квартиры, где была Маня. Фантазия подсказала, что можно обмануть себя, не открывать глаз и представить, что это Мишины руки жадно стискивают ее, что это Мишины губы впились в грудь, что это… Она сладостно вздохнула, и лицо ее невольно изменилось…

– Лживая сука! – услышала она хриплый голос мужа и тут же очнулась.

Вскочив с постели, он торопливо закурил и, не выпуская сигарету изо рта, стал торопливо одеваться.

– Юра, ты чего? Что случилось? Что я сделала не так?

Он не отвечал и не смотрел в ее сторону. Через минуту его не было в спальне, еще секунда – и хлопнула входная дверь.

Всю ночь Светлана не сомкнула глаз. Муж явился под утро, вдребезги пьяный. Не раздеваясь, рухнул на постель и проспал до обеда.

Чтобы унять рвущееся наружу бешенство, она вышла прогуляться, но без Юры это оказалось бессмысленно: ни языка, ни денег в кармане. Заглядывая в витрины, она пошаталась туда-сюда по Рю де ла Пе, по улице Капуцинов добрела до Камбон, опять завернула налево, и по Рю Сент-Оноре дошла до громадного Пассажа. Идти туда с пустым карманом было неинтересно, и она, приняв решение наказать мужа молчанием за мерзкое поведение, направилась обратно в отель.

Но Шереметьев тоже не желал с ней разговаривать. Молча они пообедали, не выходя из отеля, в «L'Espadon», и так же, не проронив ни слова, вернулись в номер. Он щелкал пультом телевизора, Света тихо бесилась. В эту ночь муж к ней не притронулся.

А на следующий день Юрий вел себя как ни в чем не бывало, и она сочла за лучшее тоже сделать вид, будто ничего не произошло. Одного дня его мрачного молчания, пустого одиночества в незнакомом городе, в чужой стране, ей показалось достаточно. Конечно, будь они дома, в Питере – она бы выдержала характер, она бы дождалась, когда Юра приползет к ней на коленях и объяснит свое поведение, но здесь…

Накануне отъезда Света в радостном предвкушении паковала раздувшиеся от многочисленных покупок чемоданы.

– Я так по дому соскучилась!

– По сыну или по своему складу? – поинтересовался Юрий.

Света оглянулась.

– Ну да, я соскучилась и по работе.

– Тогда уж, кстати, коль разговор об этом зашел, я должен тебя уведомить, что ни копейки не дам на твой бизнес.

– Как?..

Она-то надеялась, что теперь, когда есть богатый муж, она развернется и купит второй склад. Да что там, она собиралась полбазы прибрать к рукам!

– А вот так! И не вздумай обвинять меня в жадности. Я достаточно щедр.

– Я и не говорю, ты столько мне всего подарил…

– Вот-вот, – кивнул он. – Я буду давать тебе деньги – покупай тряпки, цацки, автомобили. Но ни копейки на твою лавочку! И не вздумай обманывать и под видом покупки очередной шубки прикупить грузовичок для склада. Я буду следить за твоими расходами.

– Чем тебе не нравится мой бизнес? – возмутилась она. – Почему ты не хочешь мне помочь?

– Бизнес как бизнес, не лучше и не хуже других. А не дам я тебе денег потому, что не желаю содержать Улицкого, – он лживо-ласково улыбнулся: – Такой вот у меня каприз.

– Ты опять о старом? – недовольно сжала она губы.

– Когда проблема достаточно устареет, возможно, я и переменю решение. А пока помни: при нарушении конвенции сниму тебя с довольствия.

– Как это? – опешила она. – Кормить перестанешь?

– Нет, перестану давать деньги на тряпки, автомобили и брюлики. Не забывай, моя прелесть, что шнурочек от мешка с золотом у меня руках.

К концу медового месяца Света поняла, что брак с Шереметьевым повернул ее жизнь на сто восемьдесят градусов. С ним она отдохнула от беспросветной работы и мыслей о добывании денег. Юра умел сделать жизнь веселой и непринужденной. Но также она осознала, что этот человек всегда будет хозяином положения. Он делает лишь то, что хочет, и плевать ему, если ей это не по душе. Почти всегда он был невозмутим, но под этой невозмутимостью чувствовалась непреклонная сила, и она понимала: лучше ей не выводить мужа из себя.

И хотя она не полюбила Юру – ведь сердце ее принадлежало другому, – но жить с ним было интересно и приятно.

Глава 18

По возвращении в Петербург Юрий отказался переселиться в Светину квартиру, и она решила, что лучше продать ее, а деньги пустить в дело. Пока они жили в комфортабельной гостинице, но Светлане не терпелось заняться постройкой собственного дома. Она торопила мужа.

– Хорошо, дорогая, – согласился он, – даю тебе карт-бланш, поскольку мне заниматься этим некогда. Конечно, я сильно рискую, доверяясь твоему вкусу, но будет даже интересно посмотреть, что ты наваяешь. Нанимай сама и архитекторов, и строителей, и дизайнеров.

Света была в восторге от предоставленной ей свободы.

– О, я построю самый шикарный дворец на Каменном!

– Зачем тебе дворец?

– Мы станем принимать гостей. А внутри он будет отделан не хуже, чем наш номер в отеле «Ритц». Да, – опомнилась Света, – а у тебя хватит на это денег?

– Денег хватит, – кивнул он насмешливо, – только вот кого ты собралась приглашать?

– Ну, всех наших, потом одноклассниц, потом Манькиных однокурсниц – я многих из них знаю. Ну и твоих друзей, тех, что были у нас на свадьбе. Я бы хотела поближе с ними познакомиться.

Вскоре Света стала своей в компании, часто посещающей Юрин клуб и другие ночные заведения Питера. Все это были люди, совсем недавно разбогатевшие, порой не блиставшие образованием или хорошими манерами, но Свете нравилось их общество. Эти мужчины чувствовали себя хозяевами жизни, держались непринужденно и независимо, легко говорили о миллионных контрактах и так же легко просаживали тысячи долларов в казино. Женщины – жены или подруги питерских нуворишей – приняли ее в свой кружок, где разговоры велись о модных курортах, нарядах, драгоценностях, салонах красоты. Светлана как губка впитывала сведения о том, куда было модно ездить этой зимой, и что на будущий сезон это местечко наверняка уже наскучит новым русским; что косметические операции ни в коем случае нельзя делать в России, только в Англии или во Франции; что духи от Кензо пришли на смену Диору… Она еще мало смыслила в богатой жизни, однако быстро училась. И немного свысока смотрела на своих новых приятельниц, делившихся хитростями, на которые приходится идти, выклянчивая у мужа очередной подарок. Желая вызвать их зависть, она как-то обронила небрежно:

– А мне Юрик никогда ни в чем не отказывает.

– Дорогая, ты слишком мало живешь с ним. Вот Стелла говорит… – Инна, подруга торговца цветными металлами, запнулась, будто проговорилась нечаянно, но Света заметила, как злорадно блеснули ее глаза.

– Кто это, Стелла?

– Ой, это уже старая история, зачем тебе?

Остальные женщины за столиком многозначительно переглянулись. Было видно, что им не терпится поведать жене Шереметьева про любовницу.

– Есть здесь одна танцовщица, вернее, стриптизерша, у шеста крутится. Юра больше двух лет ее содержал, а потом уступил как переходящее красное знамя Сереже Якушеву. Так вот, Стелла рассказывала, что Шереметьев может быть щедр по-царски, но если упрется рогом – копейки у него не выклянчишь. Да все мужики одинаковые…

Светлана сделала вид, что ее вовсе не тронул рассказ о Юриной прежней пассии. Должно быть, речь о той рыжей, догадалась она.

Дома, не выдержав, она задала мужу вопрос:

– А почему твоя рыжая любовница сегодня не выступала?

– Неужели ты ревнуешь? – вскинул брови Юра.

– Еще чего! Так почему я ее не видела?

– Вы успеете познакомиться. Стелла в отпуске. Хочешь, открою тайну? Кое с кем из твоих новых подруг я тоже спал.

– И тебе не стыдно говорить такое жене?

– Ни капли. Я честно признаюсь, что спал с ними, раньше. И обещаю: как только надумаю изменить тебе, обязательно сообщу об этом заранее.

– Наглец! – выкрикнула Света, а он только рассмеялся.

Увлекшись постройкой дома, Светлана редко заезжала на свой склад. Дела там и без нее шли неплохо. Вот только с Мишей наедине она не виделась, потому что после смерти Геннадия передоверила руководство складом своему новому заместителю, Владимиру Прохорову.

Дом был выстроен в рекордно короткие сроки, и уже в осенью 1996 года она впервые показала его мужу.

– Ты сумасшедшая, – заявил он, когда Света провела его по всем комнатам. – Это какой-то архитектурный кошмар! Смесь классицизма, барокко и модерна. А размеры? Куда тебе восемь спален? Это же не отель. А вычурная мебель?

– Не вычурная, а роскошная. Разницу чувствуете, господин Шереметьев? Кстати, может, подтвердим твое дворянство? Чтобы имя, так сказать, соответствовало обстановке?

Юрий покачал головой и усмехнулся:

– У тебя все признаки синдрома спятившего от богатства нувориша. Жутко хочется подписываться: «графиня Шереметьева»?

– А что? Дворянское собрание возродилось…

– Ты к дворянству не имеешь никакого отношения, и я тоже.

– Ерунда какая! – воскликнула она. – Наверняка за деньги можно состряпать какую-нибудь липовую справку из архива.

– Достаточно того, что ты построила этот липовый дворец – он твой. Но имя – мое. И я не собираюсь выставлять себя на посмешище в угоду твоему чванству. Запомни это.

Тон мужа показался отнюдь не шутливым, и Света сочла за лучшее пойти на попятный:

– Ладно, не хочешь – не надо. Я просто так спросила. Ну что, можно рассылать приглашения на новоселье?

Своим первым приемом Светлана осталась недовольна. Приглашенные ею старые знакомые и родные плохо сочетались с компанией «новых русских», работников мэрии и нескольких крупных чиновников, которых пригласил Юрий.

– Совести у них нет! Уехали, даже не дождавшись конца выступления артистов, – пожаловалась она мужу на родню, когда дом наконец опустел.

– А тебе хотелось услышать дифирамбы в свой адрес? Восторги по поводу твоего богатства, благодарность за то, что черной икрой накормила и развлекуху устроила? По-моему, Маня, уходя, сказала: «Спасибо за приятно проведенный вечер».

– Но я же видела, как она косилась на моих новых друзей!

Юрий пожал плечами и посоветовал:

– Впредь приглашай по отдельности старых знакомых и это стадо.

– Стадо?.. Это же твои друзья! По-моему, все они очень приличные люди. Богатые, уверенные в себе…

– Это не мешает им быть стадом. То, что они сменили спортивные костюмы на английские пиджаки и теперь не ездят лично на «стрелки», не делает из них порядочных людей. Я к ним уважения не испытываю, и твоя родня не может испытывать.

Света в недоумении уставилась на него.

– А чиновники что? Тоже на стрелки ездили?

– Скорее на сходки. Эти люди разворовывают нашу страну.

– И это ты говоришь? Ничего себе! – возмутилась она. – А ты-то сам, чем занимался в девяностом?

– Ну и мне перепало, не отрицаю, – ухмыльнулся он.

– Но, между тем, к себе ты уважение испытываешь?

– А кто тебе это сказал? – изобразил изумление Юра и расхохотался.

Переехав в новый дом, Светлана, наконец, забрала к себе сына. Здесь у Олега было целых две комнаты – спальня и игровая. К ее удивлению, Юрий частенько заходил к пасынку и играл с ним.

– Вот уж не думала, что ты умеешь обращаться с детьми, – высказалась она как-то.

– У меня есть и другие замечательные качества, о которых ты еще не знаешь, дорогая. А вообще я люблю детей, особенно маленьких, которых жизнь и школа еще не испортили.

– Олег учится в хорошей гимназии, – напомнила Света.

– Даже самые лучшие преподаватели не заменят родителей. Ты мало общаешься со своим сыном.

– А ты восполняешь этот пробел? – насмешливо поинтересовалась она. – Всерьез хочешь стать Олегу отцом?

Муж внимательно посмотрел на нее и после небольшой паузы проронил:

– Возможно. Но мальчик слишком большой, чтобы я мог решить это за него.

Махнув рукой на родных и старых знакомых, Светлана еще ближе сошлась с новыми. Она ездила к приятельницам в гости и приглашала их к себе, проводила с ними дни в салонах красоты и кафе, а по вечерам, уже в сопровождении своих мужчин, они заваливались в какой-нибудь клуб или казино. В один из таких вечеров Юрий познакомил жену со Стеллой.

Еще входя в бильярдный зал, Света заметила склонившуюся над столом девицу в короткой узкой юбке, туго обтягивающей аппетитных форм попку. Из-за высоченных каблуков стройные ноги казались неправдоподобно длинными. Ударив по шару, девица выпрямилась, рыжая грива волос рассыпалась по спине.

– А вот и звезда клуба «Престиж», – кивнул в ее сторону Юра и позвал: – Стелла, подойди сюда, познакомься с моей женой.

Стриптизерша оценила взглядом Свету и послушно приблизилась.

«Как собачка к хозяину, – мелькнуло у Светы. – Точно, собачка. Сука. Рыжая Сука».

– Очень приятно, – протянула Стелла руку. – Юра о вас рассказывал.

Света выдавила улыбку и не ответила. Смотрела в лицо бывшей любовницы своего мужа и гадала, что он в ней нашел? Без сценического грима – ничего особенного. Очень белое, как это бывает у рыжеволосых, лицо слегка обсыпано веснушками. Небольшие голубые глаза, нос вздернутый, губы не слишком выразительные даже с помадой. Ни одной красивой черты, разве что рыжая.

– Выпьем? – предложил Юра и подозвал официанта. Но, едва бокалы оказались у них в руках, он извинился: – Девочки, мне срочно надо отойти на пару минут. Нужный человек, – и он двинулся в другой конец зала.

– А я тебя где-то видела… – задумчиво смотрела на Свету Стелла.

– А я даже помню, где я тебя видела – у шеста, – ответила Светлана презрительно.

Глаза стриптизерши полыхнули злостью.

– Что, отхватила богатого мужика и теперь думаешь, он твой навсегда? – прошипела она. – Не обольщайся! Сколько баб у Юрика было, а все равно он ко мне возвращался, и сейчас вернется.

– Ну-ну, мечтать не вредно, – бросила Света и отвернулась.

«Ревную я, что ли? – раздраженно думала она, скользя глазами по залу. – К кому, к этой Рыжей Суке? Нет, для того чтоб ревновать, нужна такая малость, как любовь – так говорит Юра? И все-таки мне неприятна мысль, что он может с другой. Ведь это сразу станет известно его друзьям. Они сами – то с женами приходят, то с любовницами. И жены знают про любовниц, но молчат, потому что денежного мужика потерять боятся. Как противно! Все они противные, лицемерные, лживые!»

В тот октябрьский день Света заехала на склад подписать кое-какие документы для налоговой и заодно проверить, как бизнес существует в отсутствие хозяйки. Она сидела в своей стекляшке, перелистывая бумаги и изредка поглядывая в глубину склада, и вдруг поймала себя на том, что уже минут пять следит глазами за Мишей. Какое-то время он говорил с экспедитором посреди ангара, затем исчез за контейнерами, вскоре вновь появился.

«Прямо „Семнадцать мгновений весны", нет возможности поговорить наедине, так хоть посмотреть», – в раздражении мотнула головой Света и вновь попыталась сосредоточиться на документах. Но сосредоточиться не удавалось, мешал не только Миша, но и подозрения, возникшие пару недель назад.

«Неужели беременна? Сейчас же поеду к врачу, надо знать точно. Невозможно жить в такой тревоге».

Опасения подтвердились, домой Светлана вернулась расстроенная.

– Что с тобой, моя прелесть? – поинтересовался после ужина Юра. – Ты ела совсем без аппетита. Неужто твои работнички, наконец, разорили тебя?

– И не мечтай. На складе все в порядке.

– А что ж такая хмурая? – Он присел на диван рядом и, взяв за подбородок, заглянул ей в лицо.

Она вывернулась.

– Да потому что только все наладилось, только появилась возможность развлекаться, можно сказать – начала жить для себя, и…

– И что?..

– Я беременна.

Ей показалось, что в глазах мужа сверкнула радость. Кусая губы, она недовольно отвернулась. Пристально наблюдая за ней, Юра спросил ровным голосом:

– А разве это повод для расстройства?

– А что это, по-твоему? – взорвалась она. – Я не хочу детей, и ты тоже не хочешь. Ты никогда не говорил, что хочешь!

Он помолчал совсем немного.

– Не говорил – не значит, что не хочу.

– Я сделаю аборт, – решительно заявила Света.

– Нет, – тихо, но твердо возразил он.

– Нет? Да! Сделаю и тебя не спрошу! – крикнула она, хватаясь за сигареты и пытаясь закурить.

Юрий вырвал у нее сигарету и одним движением смял пачку.

– Я запру тебя в доме, приставлю охрану … – угрожающе начал он… и вдруг подхватил ее, усадил к себе на колени и шепнул на ухо: – А лучше буду держать на руках все девять месяцев и наблюдать, как растет твой животик.

Она с откровенным любопытством уставилась на него. В синих глазах плескалась радость.

– Слушай, а может, ты врал, когда говорил, что не любишь меня?

– Я люблю своего ребенка в тебе. Если нравится – считай, что это одно и то же. – Он чмокнул ее в нос и крепко прижал к себе.

Глава 19

Будто зверь в клетке, Шереметьев метался по больничному коридору, куда его выставили пятнадцать минут назад. Жутко хотелось курить, но он боялся покинуть свой пост. Со стороны родильного зала доносились натужные стоны, и каждый раз он вздрагивал и стискивал зубы, чтобы не закричать самому.

Прислонившаяся к подоконнику Маня с жалостью смотрела на него.

– Зря вы напросились сюда, Юра. Сидели бы дома или у себя на работе… Оттого, что вы так сильно переживаете, ей не легче.

Они приехали в роддом шесть часов назад. За это время Света раз двадцать звала Юру к себе. Он присаживался рядом, брал ее за руку, зная, что ничем не может помочь, лишь пожалеть, погладить по голове, попытаться успокоить:

– Родная, потерпи… А если не можешь терпеть, попросим обезболивающего…

– Нет! Ребенку повредит, если я не буду ничего чувствовать… О, Юра, опять начинается… Не смотри на меня… Я знаю, какая я сейчас страшная… Уходи и не приходи больше!

Она выгоняла его, но через некоторое время звала снова. Акушерка с недовольным видом сообщала, что роженица опять требует мужа. В волнении Шереметьев не сразу сообразил сунуть ей в карман крупную купюру, но после этого женщина стала значительно приветливей.

– Не беспокойтесь, Юрий Алексеевич, все нужные специалисты наготове. Даже если роды будут тяжелыми…

– А это что – легкие роды? – не поверил он.

– Конечно, нормальные. Родить – это вам, знаете ли, не в туалет сходить, – цинично ответила врачиха, пропуская его в палату.

После очередного душераздирающего вопля в родильной все стихло. Юра напрягся, прислушиваясь к приглушенным голосам медиков и металлическому бряцанию, и вдруг услышал слабый, похожий на мяуканье плач только что родившегося человека.

Маня видела, как просияли его глаза. Но прошло еще несколько минут, прежде чем улыбающаяся акушерка открыла дверь и позвала:

– Папаша, можете посмотреть на свою дочку.

В этот день никто не разбудил Олежку, а когда он сам проснулся, в доме не было ни мамы, ни дяди Юры. Повариха накормила его завтраком, и тут выяснилось, что все уехали в роддом. Сегодня у Олега родится сестренка.

– Радуйся, Олежек, теперь ты не один.

Но почему-то мальчик чувствовал себя одиноким как никогда. В последний месяц мама была толстая и больная. Она то и дело ложилась в постель, а его гнала погулять в саду, а одному неинтересно. И дядя Юра все больше возле мамы сидел, редко заходил поиграть. А Олег специально научился играть в шахматы, потому что видел: дяде Юре неинтересно в стрелялки.

Маясь от безделья, Олежка включил «Сегу», но игровая приставка уже не доставляла такой радости, как год назад, когда мама стала покупать самые дорогие игрушки.

Спустя полчаса он позвонил бабушке, но та тоже уехала в роддом, а Пашка был в школе, и баба Поля опять заговорила о сестренке, которая вот-вот родится.

Все говорили только об этой сестренке, которая появится после того, как маме сделают операцию и у нее не будет такого большого круглого живота. Мама обещала, что опять станет без живота, когда появится эта девочка.

В тоске Олег слонялся по пустому дому. Пришли две уборщицы. Не обращая на него внимания, сделали свое дело и ушли. За обедом он почти ничего не съел, но сегодня никому не было до этого дела.

Он вернулся в свою комнату. Позвонила учительница из гимназии. Узнав, почему он не был в школе, поздравила и попросила записать домашнее задание. Олег уселся делать уроки самостоятельно.

Наконец он услышал, что к дому подъехала машина. Вернулись! – обрадовался мальчик и сбежал вниз по лестнице.

Но в дом вошел один дядя Юра.

– А мама где? – растерянно спросил Олег и испугался. Он знал, что в больницах иногда умирают. У одного мальчишки из их класса не было мамы, она умерла в больнице.

– Мама осталась в больнице вместе с твоей сестренкой, – успокоил дядя Юра и похвастал: – Девчушка просто красавица, представляешь – четыре килограмма сто граммов!

Олежка не представлял. Но, наверное, это хорошо, если дядя Юра так радуется. Мальчик никогда еще не видел отчима таким веселым и возбужденным. Дядя Юра описывал, какие у этой девочки ручки, ножки, глазки, волосики, с таким восторгом, что Олегу стало даже обидно. Все теперь только и будут этой девчонкой воcторгаться? Сегодня за целый день никто ни о чем больше с ним не говорил.

– Поздравляю, – буркнул Олег. Тетя Маня учила всегда быть вежливым.

Только тут Шереметьев заметил, что мальчишка расстроен.

– Вот что, Олег, а пойдем-ка мы с тобой выпьем по этому поводу.

В гостиной он достал из бара виноградный сок для пасынка и бутылку виски для себя.

– Садись рядом, – указал он на диван. – Давай выпьем за здоровье сестренки и за то, чтобы ты никогда не ревновал к ней.

Видя, что мальчик не понял, Юрий пояснил:

– Ты уже большой, Олег – девять лет, поэтому не должен обижаться, если покажется, что тебе уделяют меньше внимания. Ведь эта девочка совсем еще крошечная.

– А вы хотели девочку, мальчика не хотели?

Юра посмотрел на него и вдруг почувствовал, насколько этому ребенку не хватает тепла. Он ласково потрепал Олежку по голове и прижал к себе.

– Мальчик у меня уже есть. Если ты станешь называть меня папой, я буду очень рад.

То, как серьезно муж отнесся к своему отцовству, стало неожиданностью для Светланы. Юра просиживал часы возле детской кроватки, любуясь на дочку, и стоило ее маленькому ротику скривиться, тут же начинал беспокоиться:

– Она сейчас заплачет. Не пора кормить? Может, она мокрая?

– Памперсы мокрыми не бывают, – хмыкала Света. – Прекрати паниковать. Ребенок еще не плачет. И вообще, чем меньше ты будешь на нее смотреть, тем спокойнее она будет спать.

Девочку назвали Ларисой в честь Юриной матери. Беря ее на руки, он шептал:

– Лорочка, счастье ты мое…

Света напоминала недовольно:

– Между прочим, это и моя дочь.

– У тебя есть еще Олежка, а этот человечек единственный на земле, кто принадлежит мне.

– Ты становишься смешон! Люди скоро перестанут с тобой общаться. В любом разговоре ты скатываешься на то, сколько твоя дочка прибавила в весе, и какого цвета у нее сегодня был стул.

– А если это самое важное для меня сейчас?

– Зачем ты нанял двух нянек? Одной бы хватило! – кипятилась она.

– Потому что человек не может работать круглые сутки, а я знаю, ты не будешь вскакивать по ночам, чтобы укачать ребенка. Да кошка лучшая мать, чем ты!

– Ах, вот как? А кто, интересно, вырастил моего сына? Я была без мужа и без нянек…

– Твоего сына вырастили Маня, тетя Поля и Ольга Петровна. Твоя материнская функция закончилась очень быстро. Тебя больше интересовали танцульки и рестораны.

– Да ты же меня и приглашал! – в возмущении воскликнула Света.

Довольно часто у них стали возникать подобные стычки. Светлану все бесило: муж раздражал ее, сын раздражал, дом, такой большой, красивый, который она с радостью строила по своему вкусу, – тоже раздражал.

«Я тупею здесь, – разговаривала она со своим отражением в огромном зеркале ванной комнаты. – Сижу безвылазно на одном месте уже третий месяц. А я хочу пойти вечером в клуб, я хочу на работу съездить… Юра, конечно, счастлив, он так вошел во вкус отцовства, что может еще одного ребенка захотеть. Нет, ни за что! Вначале беременная – никуда не пойти, потом сидишь привязанная к дому из-за кормления… Вон, раздобрела как! – Света повернулась в профиль, провела рукой по разбухшей груди и выступающему животу, сморщилась от отвращения и завершила: – К черту, бросаю кормить и начинаю нормальную человеческую жизнь!»

Узнав, что жена перетянула грудь, Шереметьев устроил жуткую сцену. В какой-то момент Света даже испугалась, что он изобьет ее. Изрыгнув кучу ругательств в ее адрес, он сказал, что догадывается, почему она это сделала.

– А я и не скрываю! – запальчиво воскликнула она. – Да, мне надоело сидеть тут как привязанной и через каждые три с половиной часа кормить. Мне надоело есть и пить всякую преснятину, не для своего удовольствия, а чтобы молоко набралось. Ты-то сам ешь и пьешь что хочешь!

– Ты и месяца не прокормила, дрянь!

– Сам попробуй, покорми, думаешь, это так просто? Я ни в одно платье не влезаю, так раздобрела.

– Новые купи.

– Не хочу. Я хочу похудеть и похудею.

Две недели она просидела на обезжиренном кефире и яблоках, и наконец, ей показалось, что почти вернулась в норму. Правда, пришлось купить немецкий корсет, утягивающий талию и бедра. Во всяком случае, в одежде она опять выглядела стройной.

Когда Света появилась в детской, тщательно накрашенная, в темно-фиолетовом костюме от Шанель, подчеркивающем соблазнительную женственность ее фигуры, муж смерил ее нехорошим взглядом и поинтересовался:

– Куда намылилась?

– Съезжу на работу. Сколько я там не была, месяца три?

– Ты управляла по телефону, и заместитель твой сюда приезжал.

– Хозяйский глаз в любом случае лучше, – ответила она, и, заглянув в кроватку и небрежно поцеловав мужа на прощанье в щеку, вышла.

Теперь у Светы было два склада на продуктовой базе. Вначале она заглянула в тот, что приобрела пять месяцев назад. Его директор оказался человеком деловым и жестким, и Света осталась довольна тем, как у него поставлена работа. Быстро просмотрев документы, она поняла, что на Владимира Прохорова можно положиться и часто проверять его не стоит.

В предвкушении встречи с Мишей она поспешила на второй склад. В последний раз она видела его месяц назад, когда вся родня приехала посмотреть на Лорочку.

Света еще не вошла в конторку, а Миша уже поднялся из-за стола, шагнул навстречу, глаза его осветились радостью. Он явно любовался ей, и Света просияла от счастья. Ведь когда она в последний раз приходила сюда беременная, казалось, Миша не в силах смотреть на нее, так он избегал ее взгляда.

– Какой сюрприз! Рад, что ты вернулась к работе. Чудесно выглядишь… – только и сказал он, но Свете и этого было достаточно.

Довольно улыбаясь, она уселась в кресло, которое уступил ей Михаил.

– Ну, отчитывайся, как тут у вас дела?

Михаил отобрал несколько папок и положил перед ней.

Света углубилась в документацию, и радость ее вскоре испарилась:

– Миша, что происходит? – в недоумении воскликнула она. – Почему такая маленькая прибыль за последние два месяца? Люди что, есть перестали? Ты торгуешь продуктами и не можешь их продать?

– Многие грипповали в конце зимы, ты ведь знаешь, была эпидемия.

– Да какое мне дело до эпидемий?! У Прохорова, думаешь, не болел никто? Так он их уволил и новых набрал. Нечего болеть – не то время! А ты еще больничные взялся оплачивать… Никто сейчас больничных не оплачивает. Всех кормить за свой счет – никаких денег не хватит. Конечно, мы без прибыли остались!

Миша смотрел мимо нее, свет в глазах потух.

– Света, я не стану увольнять людей из-за того, что они болеют.

– Володя Прохоров увольняет, и ничего! Зато у него дело не застопоривается. Да прекрати ты совестью мучиться!

– Света! – Он так строго посмотрел, что она примолкла. – Ты что, не понимаешь? Это же люди! Я их уволю, им, больным, не на что будет жить, и они не смогут найти новое место – с работой сейчас туго.

– Так пусть не болеют, если дорожат работой! – все-таки пыталась она доказать свое.

Михаил уставился в пол, помолчал, затем поднял глаза:

– Света, что с тобой происходит? Ты ведь не была такой. Это из-за него ты стала такой жестокой…

– Я стала жестокой?.. Из-за кого?

– Может, я не имею права так говорить, но этот Шереметьев, этот спекулянт, наживший состояние на гуманитарной помощи… С тех пор как он женился на тебе, ты очень изменилась.

Света склонила голову, чтобы скрыть радостную улыбку. Значит, Миша по-прежнему любит ее, раз страдает и ревнует. Глупый, он думает, что это из-за Юры она считает каждую копейку? Да плевал Шереметьев на оба ее склада!

– … Я же замечаю, Света, – в его голосе послышалась горечь, – ты говоришь его словами и действуешь так же жестко, как он. Конечно, я не должен так говорить, Шереметьев спас меня от тюрьмы, и я благодарен ему за это, но… Как бы я хотел, чтобы твоим мужем был кто угодно, только не он! Когда я представляю, что он дотрагивается до тебя…

Света во все глаза смотрела на него, она даже подалась вперед, чтобы быть ближе.

– Прости, я не должен… – опомнился Михаил. – Нельзя говорить такое жене про мужа. Мне нет оправданий, кроме…

Он умолк, будто проглотил готовые сорваться слова. Постоял несколько секунд, развернулся и вышел.

Всю дорогу домой Света перебирала в уме Мишины слова. Нет оправданий, кроме… Кроме того, что он все еще любит ее, и ему мучительно думать, что она спит с Юрой. О, она знает это чувство ревности, ярости, горечи. «В ужасе, что тебя любить увели…» За последние годы ее горечь притупилась, она заставила себя думать, что Миша любит Маню как сестру, как друга, и отгоняла мысли о том, что они ложатся каждый вечер в одну постель.

Миша считает, Юрины объятия сделали ее жестокой? Но она прекрасно может обойтись без этих объятий! Она и так-то не слишком стремилась к ним. А теперь, после родов, казалось, что все у нее не так, и будет больно, и она пока не подпускала к себе мужа, хоть он порывался пару раз. Не подпускала… Так нечего и начинать!

Решено. Она будет хранить верность своему любимому, хотя замужем за другим… Это будет так романтично и возвышенно… Но как дать Мише понять, что она больше не спит с мужем?.. Ничего, это дело десятое, найдется способ намекнуть.

Она не заметила, что машина уже стоит возле дома и шофер вопросительно смотрит на хозяйку, не понимая, почему она не выходит.

А Света собиралась с духом. Ей придется сказать мужу, что хочет отдельную спальню. Она легко бы сказала такое Гене, но Юре…

А, была не была! Надо поскорее с этим разделаться, пока решимость не пропала.

Она нашла мужа в детской. Одной рукой покачивая колыбельку Лоры, он играл с Олежкой в шахматы. В который раз Света удивилась тому, что ее муж любит детей. Она слышала, некоторые отчимы терпеть не могут детей жены от первого брака, а Юра с удовольствием занимается с Олежкой. Посчитав, что, если примет участие в этой семейной идиллии, вся ее решимость испарится, она позвала с порога:

– Юра, нам надо поговорить, пойдем в спальню.

Как только муж закрыл за собой дверь, она безо всяких предисловий выпалила:

– Я хочу спать в отдельной комнате.

– Я что, начал храпеть? – вопросительно поднял он брови.

– Нет, – отвела глаза Света.

Помолчав немного, он проговорил с нехорошей усмешкой:

– Значит, у нас теперь все будет как в настоящем дворце: графиня станет приглашать супруга в свою опочивальню по четным дням, или как?..

– Или как, – повторила она, догадываясь, что он все понял.

– А ты знаешь, что отказ от исполнения супружеских обязанностей – это повод для развода? – неожиданно холодно поинтересовался Юрий.

Света вовсе не к этому стремилась, но дух противоречия подтолкнул выкрикнуть запальчиво:

– Разводись, если хочешь!

– Я бы развелся, только отдай мне дочь.

– Никогда!

– Ты ведь сегодня была на своем складе? – спросил он безо всякого перехода.

– При чем тут это?

– А при том, что твой Улицкий как собака на сене…

Она не сразу поняла намек, а поняв, в смятении закусила губу. Муж подошел к ней вплотную, двумя пальцами взял за подбородок и долго смотрел в глаза. Света с трудом выдержала его ледяной взгляд. Убрав, наконец, руку, он сказал бесстрастно:

– Я надоел тебе? Так мужчинам женщины надоедают еще быстрее. Сам удивляюсь, что так долго продержался. Никогда не считал супружескую верность добродетелью. Так что спи одна в своей монашеской постельке, моя прелесть. Найдется немало женщин, которые с удовольствием раздвинут передо мной ноги.

Циничность слов мужа задела ее.

– Я… я буду запирать дверь!

Злая усмешка, будто судорога, искривила его губы:

– Лучше поменяй ее на сейфовую. Если я захочу тебя – никакой замок меня не удержит!

Он распахнул дверь, вышел и захлопнул ее за собой с такой силой, что Света вздрогнула.

Вот она и добилась своего. Но почему-то воодушевление, только что переполнявшее ее, испарилось, радости победы она не чувствовала. Так значит, она уже надоела мужу, и он легко поменяет ее на другую? Вернется к этой суке? Мысль о рыжей стриптизерше была особенно неприятна.

Она попалась в собственную ловушку. Что за жизнь ждет ее теперь? Ей будет недоставать забавных анекдотов, которые Юра любил рассказывать в постели. И кто убаюкает ее, если она проснется ночью от кошмара? Ради чего отказалась она от этого? Миша ведь все равно не узнает…

Глава 20

Время летит быстро, а маленькие дети растут и меняются еще быстрее. Лора была очаровательным ребенком: белокурые волосы девочки слегка вились, нижняя губка частенько капризно выпячивалась, как у матери. Темные изогнутые ресницы казались неправдоподобно длинными, и все обращали на это внимание, как и на темно-голубой, почти синий цвет глаз. Света любовалась дочерью, считала похожей на ангелочка и втайне гордилась ею.

А Юрий гордился вслух. Всем и каждому он рассказывал, какая это замечательная девочка, не только красивая, но и необыкновенно умная. Любой новый навык дочери вызывал у отца искренний восторг. Лора научилась играть с погремушками, сама взяла в руки ложку, встала в кроватке, сделала, держась за перила, первый шажок – за всем этим Юрий не уставал следить. Его спальня располагалась рядом с детской, и, возвращаясь домой, даже глубокой ночью, он всегда заглядывал к дочери.

Теперь Шереметьев редко брал жену с собой по вечерам, гораздо чаще уезжал один, а иногда и не ночевал дома. Тогда Светлана маялась бессонницей до рассвета, прислушиваясь, не хлопнет ли дверца подъехавшей к дому машины, и засыпала, лишь услышав, как муж проходит мимо ее спальни и открывает дверь в детскую.

Как ни крути, а мысли о том, что он проводит время с другими женщинами, были ей неприятны, хотя она понимала, что сама заварила эту кашу. Отношения с мужем настолько разладились, что примирение уже казалось невозможным. Что ж, вздыхала она, многие так живут. Да почти все их знакомые. В кружке жен «новых русских» часто сплетничали о том, кто, кому и с кем изменил. О чем болтают за ее спиной, Света старалась не думать.

Однажды в каком-то журнале ей попалась статья о владельце сети ночных клубов господине Шереметьеве. Рядом красовалась фотография: ее муж под ручку со Стеллой.

– Хоть бы постыдился позировать для прессы со своей Рыжей Сукой! – бросила она журнал на колени мужу.

Он лишь слегка улыбнулся:

– Хорошо, в следующий раз сфотографируюсь с кем-нибудь другим. У меня большой выбор, дорогая.

Он бесил ее своей невозмутимостью. Юрий будто специально демонстрировал, насколько жена безразлична ему, и ни разу не открыл дверь ее спальни после того разговора.

«Ну и прекрасно, ну и чудесно, крепче спать буду!» – убеждала себе Света, однако спала неважно. Справиться с бессонницей удавалось, лишь выпив на ночь несколько рюмок коньяку.

Со стороны их отношения выглядели ровными, да так это и было, потому что они почти не разговаривали друг с другом. Единственной причиной для стычек могло стать воспитание дочери. Юрий потакал всем ее капризам, а Свете это не нравилось.

– Лора знает, что может добиться от тебя всего, ты ни в чем ей не отказываешь.

– Ну и пусть добивается. Моя дочь получит все, что пожелает.

– И луну с неба?

– И принца в женихи, – кивал он.

– Зачем ты так балуешь ее? Ты что, не понимаешь, что это непедагогично?

– Конечно, более педагогично постоянно одергивать ребенка, делать замечания, как ты? Нет уж, пусть что хочет творит, пусть балуется, пусть добивается своего слезами – уж я-то не позволю ей плакать, она получит все, что я могу ей дать.

Подобное потворствование капризам принесло свои плоды. Больше всех Лорочка любила отца, и в его отсутствие с ней стало трудно сладить.

– Добился своего? – ворчала Света после возвращения мужа из заграничной поездки. – Мы целую неделю не могли уложить Лору спать по вечерам. Она все кричала: «Хочу папу, хочу папу!» Я пыталась читать ей книжки, а она все равно не засыпала.

– Хорошо, в следующий раз звоните мне, я буду рассказывать ей сказки по телефону. Не ездить по делам я не могу, а на отдых буду брать ее с собой.

– Будешь ездить со своими шлюхами и брать с собой ребенка? – не сдержала язык Света.

– Ах ты …! – схватил он жену за ворот платья.

Казалось, еще секунда и он ударит ее, но Юрий выпустил и проговорил раздельно:

– Никогда моя дочь не окажется рядом со шлюхой.

Стараясь сохранять достоинство, она отозвалась:

– Спасибо, успокоил. Но не мешало бы тебе хоть иногда приходить домой пораньше и трезвым. Лора плохо засыпает без тебя.

– Хорошо, я буду уезжать, только уложив ее спать. Но пить я буду, сколько захочу, и ты мне не запретишь! Я ведь тебе не запрещаю? Кстати, с чего это вы стали накачиваться каждый вечер, мадам?

Светлана удивленно взглянула на него. Муж давно не интересовался, что с ней происходит. Вдруг захотелось выговориться.

– Все из-за этого дефолта, – вздохнула она.

– Можно подумать, ты разорилась!

– Я как раз перешла на элитные дорогие продукты, офис новый открыла, столько затрат… И тут – бац, дефолт! Не нужны стали никому дорогие продукты.

– Ну, это явление временное, – пожал плечами Юрий. – Люди быстро привыкают к хорошему, и вряд ли перейдут на хлеб и воду, если до этого ели лобстеров и устриц.

– Ты так спокойно говоришь, как будто ничего не потерял.

– Миллионом больше, миллионом меньше – какая разница! Основной мой капитал за границей. Конечно, игорный бизнес и клубы стали приносить меньше дохода, но мне плевать. Я все равно собираюсь их продать, как только чуть-чуть стабилизируется обстановка.

– Зачем? – удивилась Света. – Это же такое прибыльное дело!

– Мне надоели наглые сытые рожи вокруг, надоело общаться с криминальными авторитетами. Я решил дистанцироваться от этого, чтобы, когда моя дочь вырастет, никто не мог сказать, что ее отец водится с бандитами.

– А-а, опять из-за Лоры… – понимающе протянула она.

– Отец моей дочери станет банкиром, – улыбнулся Юрий. – У меня будет большой светлый офис, куча заместителей и секретарш… Кстати, моя прелесть, все забываю спросить, как чувствует себя Соня в роли твоей секретарши? Прижилась на новом месте?

…Несколько месяцев назад, перед открытием нового офиса, Маня обратилась к Свете с просьбой взять сестру на работу.

– Ты же знаешь, как мало зарабатывают учителя…

– Могла бы устроиться в престижную гимназию, – возразила Света. – Судя по автомобилям, на которых разъезжают учителя в Олежкиной школе, они не бедствуют.

– Дело в том, – замялась Маня, – что на самом деле преподавание – это не ее. Соня приходит с работы взвинченная, дети ужасно ее раздражают. Я заметила, даже Паше она не в состоянии ничего объяснить: он не понимает, и она тут же взрывается, начинает кричать. Сонечка выбрала не ту специальность. И, еще… В школе ведь в основном женщины работают, а ей уже двадцать пять…

– Не знаю, – покачала Света головой, – согласится ли Сонька со мной работать?

Ей-то уж точно этого не хотелось. Хотя после рождения племянницы Соня перестала бойкотировать сестру, отношения оставались натянутыми. К тому же, строя новый офис, Светлана мечтала хоть иногда оставаться с Мишей наедине в закрытом от посторонних глаз кабинете. Но если в приемной будет торчать Сонька…

Маня поспешила заверить:

– Мы с Мишей спрашивали, Сонечка согласна.

– Ну что ж, попробуем, – вынуждена была согласиться Света.

По-видимому, Сонька была довольна новым местом. Одеваться хорошо стала. Зарплата в четыре раза больше, чем в школе, а обязанностей почти никаких, сиди себе да на телефонные звонки отвечай. С работой она справлялась, и Свете не в чем было ее упрекнуть. Однако из-за постоянного присутствия сестры в приемной не было никакой возможности поговорить наедине с Мишей. А Светлане надоело притворяться строгой начальницей, хотелось заглянуть ему в глаза, услышать от него несколько слов, пусть не признаний, пусть, но она должна знать, что он любит, думает о ней, все помнит… Без этого жизнь ее совсем пустая.

Что представляет собой ее жизнь? Работа, дом, дети… Но она не из тех женщин, которые посвящают детям всю жизнь. Вот Манька – та может без устали говорить о Павлике, о его увлечениях, учебе. Света так не могла. Она знала, что Олег учится хорошо, и хвасталась приятельницам, что вскоре отправит сына учиться в Англию – муж сказал, полученное там образование считается самым престижным. Она могла рассказать знакомым, как потешно Лорочка кривляется перед телевизором под видеоклипы. Но не говорить же про детей часами? На это только Юра с Манькой способны.

Со своими богатыми приятельницами Света теперь виделась довольно редко. Во-первых, осточертели однообразные разговоры о тряпках, драгоценностях и косметологах. А во-вторых…

Однажды подруги предложили ей пообедать вместе. Они сами выбрали ресторан и назначили время. Света задерживалась, и девушки дважды звонили ей на трубку, торопили. Едва войдя в зал, она увидела мужа, сидящего за столиком с какой-то черноволосой девкой, и встала как вкопанная. Он тоже заметил Свету, и смотрел ей прямо в глаза, нагло улыбаясь, как бы ожидая, что будет дальше. Она постояла несколько секунд, затем развернулась и покинула ресторан. Буквально тут же зазвонил телефон: подруги беспокоились, где она застряла. Света сказала, что у нее сломалась машина, и она не приедет.

Юрий редко ужинал дома, но в тот вечер сидел за столом и ехидно посматривал на нее, а она старалась держаться так, будто ничего не произошло. К чему нарушать и без того хрупкое равновесие их семейной жизни? Она считается его женой, он делает вид, что муж ей.

Иногда Шереметьев присылал за Светой водителя, и они обедали где-нибудь на людях, изредка вместе появлялись в театрах и клубах. С ее родней Юра с удовольствием общается. Олежка давно уже называет его папой.

Такая жизнь Светлану, в общем-то, устраивала. Не говоря уже о деньгах на одежду от самых модных кутюрье, на драгоценности и прочие личные нужды, которые, благодаря Шереметьеву, никогда не иссякали на ее банковском счету.

В любом случае лучше быть замужем, чем разведенной, считала она.

Глава 21

После дефолта страна медленно возвращалась к докризисному состоянию. Президент так часто менял премьер-министров, что фраза «Кто у нас на новенького?» стала дежурной шуткой по понедельникам. Наконец в августе девяносто девятого должность заместителя Председателя правительства занял Путин, на следующий же день ставший исполняющим обязанности премьера. А в новогоднюю ночь весь мир узнал, что Ельцин отрекся от власти в его пользу.

Новый президент не болел, не отменял зарубежные поездки из-за того, что не в состоянии выйти из самолета, не дирижировал оркестрами и не говорил заплетающимся языком про «загогулины». Он казался деловым, активным, вникающим в любой вопрос. Мотался по стране, погружался под воду, летал на истребителях и порой мог так припечатать словом, что его фразы становились афоризмами, и народ повторял их. Не как оговорки и ляпы прежних руководителей, а с улыбчивым восхищением и гордостью. Появилась надежда, что с таким руководством страна займет ведущее место в мировом сообществе.

В этом году Маня решила отпраздновать день рождения мужа.

– Мы столько лет не отмечали по-настоящему, Светочка, – рассуждала она, делясь с подругой планами, – а дата круглая – тридцать пять. Чем не повод собрать всех, кто давно у нас не был? Представляешь, даже Кирилл с Любой обещали из Москвы приехать!

– А кто еще будет?

– Мои однокурсницы Таня и Люда с мужьями, Володя Прохоров с женой, Ленка Барышева, ты помнишь ее? Она была невестой Димы Светлякова, который вместе со Славиком и Мишей… Господи, его уже двенадцать лет нет в живых, а Славика почти тринадцать! – Маня вздохнула. – Еще, конечно же, придут Вера Евгеньевна и Галина Адамовна. Галка Полищук узнала и напросилась. Она обещала помочь с готовкой, ты ведь знаешь, какой из меня повар.

– Мне бы очень хотелось всех повидать, но, увы… – пожала плечами Света. – Мы улетаем первого мая рано утром, и Юра ни за что не отложит поездку. Он считает, Лорочке полезно побыть на море весной. И еще говорит: зачем покупать виллу на Канарах, если ездить туда раз в год на две недели.

– Я знала, что вы собираетесь, поэтому мы передвинули свой праздник на двадцать девятое. Это короткий день, а за ним куча выходных, можно не торопиться и хоть всю ночь гулять. Сбор в шесть. Придете?

– Тогда конечно, – кивнула Света. – А Пашку на пару дней можно к нам, чтобы дети под ногами не болтались. Народу-то много будет.

Еще накануне казалось, что весна затянулась и тепла не предвидится, но 29 апреля выпущенное на свободу солнце светило вовсю, слепя отблесками в намытых витринах, подсушивая лужи на тротуарах и растапливая остатки слежавшегося ноздреватого снега в тени узких дворов. Город выглядел свежим, помолодевшим, а в воздухе витал огуречный запах корюшки, которую продавали на каждом углу.

Утром Светлана прошлась по магазинам, купила несколько мелочей в дорогу, а днем решила в последний раз перед отъездом заглянуть на работу. Особой необходимости в этом не было, дела вполне налажены, спокойно можно отправляться в отпуск на две недели, но она надеялась увидеть Мишу и поздравить его отдельно, до того как сделает это вечером вместе с мужем.

Она приехала в офис около двух. Приемная пустовала. Видимо, Сонька пошла обедать, а может, и вообще улизнула домой по случаю предпраздничного укороченного рабочего дня. Кабинет Володи Прохорова был заперт, дверь в Мишин слегка приоткрыта.

Света обрадовалась: наконец они поговорят наедине.

– Привет, – улыбнулась она, входя. – Ты один тут за сторожа остался? А я зашла тебя поздравить!

Михаил вышел из-за стола ей навстречу.

– Светочка! Рад тебя видеть. – Он действительно был рад и широко улыбался, а она так давно не видела его улыбки. – Ты такая красивая, весенняя сегодня – прямо настоящий подарок ко дню рождения. Слышала, что Маня затеяла? Хочет закатить пир на весь мир!

– Да, я в курсе, мы тоже приглашены.

Света забросила сумочку в кресло и присела на край его стола, беззаботно, как девчонка, болтая ногами. Ножки стройные, обтянуты узкой юбкой до колен. Она заметила, как Миша на них смотрит.

– Ты такая красивая, – повторил он. – Время будто и не коснулось тебя.

Он приблизился, взял ее за руку – а она и не надеялась! Как она мечтала почувствовать тепло его рук, увидеть нежность в глазах. Сейчас он смотрел ласково и даже восхищенно, и ее рука была в его руке – но это прикосновение не вызвало никаких эмоций… Ее не кинуло в дрожь и сердце не забилось быстрее – она ощущала лишь дружеское тепло.

«Как странно, – подумалось ей, – ведь это Миша, мой любимый, а я ничего не чувствую».

Но мысль эта промелькнула и испарилась, потому что серые ясные глаза смотрели ей в глаза, и Миша не отворачивался, как бывало. Он улыбался – а она так любила его улыбку – и казалось, будто никогда между ними ничего не стояло и не стоит сейчас.

– Брось, Мишенька, я уже старуха, мне почти тридцать, – проговорила она, желая услышать, что для него навсегда останется юной.

И она услышала:

– Даже когда тебе стукнет семьдесят, я буду помнить тебя восемнадцатилетнюю. Твою белую короткую юбочку в складку, которая развевалась, когда ты танцевала, твою футболку с серебряной змеюкой и голой спиной… Когда в плену мне было особенно тошно, я перебирал в памяти прошлое. Я часто вспоминал, как отчаянно танцевала ты в тот вечер на нашей даче. Ты была такая невозможно красивая…

Он умолк и выпустил ее руку, а она ждала, что еще он скажет, и тоже молчала.

– Сколько воды утекло… Сколько всего произошло с того весеннего дня… Мир изменился. Мы изменились. Ты всегда шла вперед, не оглядываясь, а я… – Он присел на стол возле нее и обернулся. Восторженное возбуждение исчезло с его лица. – Знаешь, я порой думаю – что бы со мной стало, если бы ты не тащила меня за собой?

– Что такого я сделала? – пожала она плечами.

– Нет, я думаю, если бы не ты… Бог знает, где я мог оказаться…

– Не говори глупостей, Мишенька. И вообще, не надо грустить в такой день!

– Я не грущу, Светочка. Когда-то мне было грустно, а теперь…

Он умолк на полуслове, а она вдруг поняла, что он хочет сказать. Никогда почти Света не понимала его, а сейчас почувствовала: он ничего может не говорить, все равно она поймет.

– Ты прямо как Юра! – покачала она головой. – Тот вечно твердит о выживании сильных и всякой такой ерунде… Тошнит слушать!

– Выходит, мы с ним в чем-то похожи, – невесело усмехнулся он. – В принципе, неудивительно. Мы ведь все воспитывались примерно одинаково, на одних и тех же идеалах, но воспринимали вещи по-разному. И он, и я считали войну в Афгане ненужной, но я пошел добровольцем, а он в это время начал наживать большие деньги. Иной раз я думаю, что не мог поступить иначе, а иногда…

– Ах, что старое ворошить! – нетерпеливо воскликнула она.

– Светочка, ты счастлива? – вдруг спросил Михаил. – Ты добилась, чего хотела в жизни?.. Я вот часто смотрел на тебя и удивлялся: ты все время борешься, все чего-то нового добиваешься. Мне вот, к примеру, никогда ничего не хотелось, только оставаться самим собой.

«Я добивалась денег, чтобы быть уверенной в завтрашнем дне, – думала она. – Деньги у меня есть, и так много, что даже дефолт я перенесла практически без потерь. Для счастья мне не хватает только тебя, но об этом я не скажу, я ведь обещала…»

– По-моему, я всего добилась, – ответила она, помедлив. – Я богата и уверена в завтрашнем дне настолько, насколько вообще можно быть уверенным в чем-то в нашей стране. А ты, Миша… Что значит – оставаться самим собой?

– Свет, а тебе никогда не приходило в голову, что мне безразлично, богат я или беден?

Нет, конечно же, она не представляла, что можно безразлично относиться к деньгам.

– Так чего же ты хочешь? К чему стремишься?

– Сейчас – не знаю… Наверное, ни к чему. Иногда хочется, чтобы вернулись те времена, когда все было просто и ясно, когда мы знали, что и завтра, и послезавтра будет такая же простая и ясная жизнь. Но они не вернутся – тот мир рухнул.

Света сжала зубы. Опять он о прошлом… Она запрещала себе думать об этом.

– А мне нынешняя жизнь нравится! В магазинах прилавки полные, люди могут заработать деньги и все купить. И весело: театров в городе раз в пять больше стало, и клубы, и рестораны, и казино. Много богатых людей, и жизнь богаче становится… – Только почему-то ей вдруг вспомнились танцульки в военном училище, и то, как беззаботно она порхала с курсантами. Даже сердце защемило. Тряхнув головой, Света повторила: – Да, мне больше нравится теперешняя жизнь.

Миша соскочил со стола и встал напротив.

– А ведь ты, Светочка, говоришь не то, что думаешь. Да, жизнь теперь богаче. Та была беднее, а может, и однообразнее, но и в этой бедности и однообразии была своя прелесть. Мы чаще развлекались сами, а не ждали, что кто-то будет кривляться перед нами, стараясь развеселить. Ты помнишь…

Он вновь взял ее руку в свои теплые ладони и тихонько сжал.

– Помнишь?..

Миша стоял спиной к окну. Яркое весеннее солнце играло в светлых волосах, лицо в тени казалось совсем молодым. И вдруг волна воспоминаний унесла Свету в далекие годы, когда не надо было думать о том, сколько сегодня стоит доллар, кого назначат новым премьером или выберут в президенты… Она увидела Мишу-курсанта, склонившегося перед нею в легком поклоне, приглашая на танец; она видела его с рюкзаком за плечами, протягивающего ей руку… Он говорил сейчас, а голос его звенел музыкой бардовских песен, которые он так здорово пел когда-то. Он воскрешал в памяти друзей: четверо не вернулись из Афгана, в том числе ее первый муж… Тогда они были молодые, задорные, веселые, беззаботные. И рядом были те, которых тоже нет, – деликатная Яна Витальевна и Павел Петрович, любивший отпускать девушкам комплименты. В той жизни казалось, что каждый следующий день может быть лишь таким же счастливым, как предыдущий.

Миша умолк. Они не отрывали глаз друг от друга, но между ними лежала их навсегда утраченная счастливая юность.

«Теперь я понимаю, почему ты такой, Мишенька. О, как я тебя понимаю! И я не могу быть счастливой из-за того же, что и ты, – с горечью подумала она и вдруг удивилась: – Мы говорим как два старика, а ведь мы еще не старые… Просто столько всего произошло, будто прошло сто лет, столько мы всего пережили… А на самом деле мы ведь еще молоды».

Солнце скрылось за облаком, и тут она заметила, что волосы у Миши не золотистые, а сероватые, сильно поседевшие. И это не юноша держит ее руку, а немолодой, усталый человек глядит отсутствующим взглядом. Радость ее померкла, подобно солнцу за окном, а в сердце заползла горечь.

«Он утянул меня за собой в воспоминания, и зря я поддалась. Ни к чему это – только душу травить! Он все оглядывается назад, в этом его беда. Когда оглядываешься на счастливые времена, не можешь смотреть вперед, не видишь будущего. Зря я позволила ему заговорить о прошлом».

Не отнимая у него руки, Света соскользнула со стола и, стараясь, чтобы голос не дрожал, заговорила:

– Да, много воды утекло… Прекрасное было время, и мы наивно думали, что так будет всегда… – и вдруг не выдержала: – Ох, Мишенька, все вышло совсем не так!..

Глаза вмиг наполнились слезами. Где ты, Светочка Харитонова, любительница наряжаться и флиртовать, сведшая с ума чуть не половину курса военного училища и мечтавшая выйти замуж за сына второго секретаря обкома?

Слезы катились по щекам, а она замерла, как ребенок, которого наказали за чужую провинность, и смотрела на Мишу. Не произнеся ни слова, он притянул ее к себе и обнял, легонько поглаживая рукой по голове, желая успокоить. Она тоже обхватила его за плечи и обмякла. Как хорошо вот так просто, без страсти, обниматься, будто старые друзья. Как хорошо, что Миша понимает ее…

Они долго стояли, прильнув друг к другу. Она уже не плакала, просто слушала, как ровно бьется его сердце. Вдруг Миша оттолкнул ее, резко – так что она чуть не упала.

Он смотрел куда-то поверх нее, Света обернулась…

В дверях застыли Соня и Галина Адамовна. За ними возвышался Валерий Логинов, один из охранников Шереметьева.

Она не помнила, как покинула офис. Не помнила, как доехала до своего особняка, лишь чудом никого не задавив по пути.

В доме было тихо. Охранник на входе сообщил, что гувернантка повела детей в парк: Лорочку, Олега и Маниного Пашку.

Маня! Маня все узнает… Холодея от этой мысли, Света поднялась к себе.

Конечно же, Сонька все расскажет, она ведь грозилась там, в офисе… Да и Галине Адамовне, старой сплетнице, рот не закроешь. Сегодня вечером все будут знать – и свои, и гости – Светлана Шереметьева, бывшая Харитонова, обнималась с мужем своей лучшей подруги! А уж что там они еще нафантазируют… И ведь не объяснишь, что Миша обнял ее лишь потому, что заплакала. Скажут, что они любовники… А ничего ведь не было! Ничего плотского, физического, сексуального – да как хочешь назови – не было ничего! Вот если бы их кто-то видел, когда они целовались на вокзале, или тогда, в парадной, когда разве что искры не летели, так Миша ее хотел, – это было бы понятно и не так обидно. Но теперь, когда он всего лишь по-дружески обнимал ее…

А ведь никто не поверит. Никто! Про нее – богатую, успешную, самоуверенную и самовлюбленную поверят любой сплетне. По поводу Миши пожмут плечами: ну что ж, природа, женщина может спровоцировать… И будут жалеть Маню.

О, Света готова стерпеть все косые взгляды и сплетни за спиной – лишь бы не узнала Маня.

Она представила, какое лицо будет у подруги, когда та узнает, что ее Мишенька, который для нее почти что бог, и единственная подруга… Что сделает Маня? Разведется?.. Она ведь гордая, хоть с виду и кажется слабой. И что тогда будут делать они с Мишей?

А Юра? Что будет, когда узнает он?..

При мысли о муже Света так испугалась, что даже слезы мгновенно кончились.

А может, Сонька и не решится сказать зятю? Галина Адамовна точно не решится, и все остальные так же. Надо обладать определенной смелостью, чтобы сказать Шереметьеву такое. Может, все обойдется, может, он и не узнает?

Но Логинов… И какой черт его в офис принес? Наверное, Юра прислал за ней. Вряд ли Логинов будет молчать. Этот охранник предан Юре, как пес. Света как-то спросила у мужа, зачем он держит возле себя страшилу с низким лбом и оловянными глазами, ведь остальной персонал выглядит вполне прилично. А Юра ответил, что этот человек работает не за деньги, а из благодарности, и он доверяет ему больше других.

– Что же ты такого сделал для него? – поинтересовалась Света.

– Практически вытащил из тюрьмы.

– Ты пригреваешь возле себя преступников? – возмутилась она.

– Валера не преступник. Он всего лишь убил жену в состоянии аффекта: застал ее с любовником в собственной постели. В пылу любой может такое сотворить. Я нанял адвоката, и он доказал, что мой охранник тут ни при чем – жена сама выкинулась из окна, не стерпев позора. Я говорил тебе, дорогая, что опытный адвокат – великая сила?

Света понимала, что Логинов, презирающий и ненавидящий всех баб на свете, молчать не станет, и сердце ее заныло от нехорошего предчувствия.

Задернув шторы, она скинула платье и нырнула в постель, свернувшись под одеялом в клубок, будто от холода. Тревожные мысли метались в голове, цепляясь друг за друга.

Логинов, конечно, расскажет охранникам Юриных друзей – водители и охрана вечно о чем-то болтают. А те своим хозяевам, желая развлечь. Сколько подобных историй слышала она от Юриного водителя – тот, словно старая баба, любит собирать сплетни. И пойдет-поедет… Через пару дней будут знать все… И тогда, точно, Юра ее убьет. Убьет и наймет адвоката, чтобы представил это как самоубийство… А может, сегодня у Логинова не будет случая рассказать? Может, Юра ничего не узнает? Хотя бы до завтра… Сегодня она скажет, что плохо себя чувствует, и не пойдет на день рождения, а к завтрашнему дню что-нибудь сочинит себе в оправдание.

«Я не буду думать об этом сейчас, – твердила она, кусая губы. – Я не могу. Я подумаю завтра, когда у меня будут силы что-то придумать».

Она лежала в полутемной комнате, отгоняя пугающие мысли и прислушиваясь к тому, что происходит в доме. Вернулись дети, голоса Лоры и мальчишек прозвучали совсем рядом и удалились в другое крыло. Как хорошо, что у нее такой большой дом, и никто не заглянет к ней в спальню. Никто, даже муж.

Внизу прошуршали шины, хлопнули дверцы автомобиля. Послышались шаги Юры по лестнице, по коридору…

«Слава богу, прошел мимо, в свою комнату! Еще не знает?.. Надо собраться с духом и сказать ему, что заболела».

Время шло, а она все уговаривала себя решиться. Внезапно дверь распахнулась. На пороге стоял муж. И как она прослушала?

– Заходи, – попыталась улыбнуться Света.

В полумраке она не могла разглядеть его лица, а по голосу, который спросил: «Ну что, мы идем?» – ничего не поняла.

– Знаешь, что-то у меня голова так разболелась, кажется, температура… Боюсь, это грипп. Весной так легко подцепить заразу… А ты, Юра, иди и передай им мои извинения.

Муж не отвечал долго, слишком долго. И вдруг прозвучало злобное и язвительное:

– Сучка трусливая…

Света содрогнулась: он знает! Вспыхнувшая люстра на миг ослепила ее. Когда она открыла глаза, муж был возле кровати.

– Вставай. Мы идем. И изволь поторопиться.

Голос его звучал ровно, так спокойно, что ей стало по-настоящему страшно.

– Юра, я не могу…

– Сможешь! Вставай.

– Неужели Логинов… Он сказал?.. Он лжет!

– Не думаю. Кажется, есть еще два свидетеля? Не время препираться. Вставай!

– Ох, Юра, нет… – заскулила она, натягивая одеяло до подбородка.

– Ты пойдешь, даже если Машенька у всех на глазах выставит тебя из дома.

– Юра, послушай… Они наговаривают на меня! Сонька меня ненавидит, ты ведь знаешь…

– И Валера наговаривает? – зло прищурив глаза, спросил он и рывком поднял ее с постели за руку. – Одевайся, дрянь! Ты пойдешь, даже если мне придется волочь тебя за волосы.

Она замерла перед ним в одной комбинации. Может, взглянув, как соблазнительно она в ней выглядит, муж отвлечется, не будет так страшно зыркать глазами? Он ведь давно не видел ее… Но Юрий не смотрел, он перебирал в гардеробной вешалки и выбрал самое вызывающее платье – из розовато-золотистого тягучего материала, с глубоким декольте и разрезом на спине до самого крестца. Платье облегало фигуру, сливаясь с ней.

– Вот это, – бросил он наряд на кровать. – И не забудь накраситься поярче. Проститутке не пристало быть такой бледной.

В квартире родных огни горели во всех комнатах. Даже на лестнице слышалась музыка и гомон голосов. Они поднимались на третий этаж пешком, Света судорожно вцепилась в Юрину руку. «Я не могу туда войти. Не могу, – стучало у нее в мозгу. – Сейчас вывернусь и побегу… Как я взгляну Мане в глаза?»

Она отпустила руку мужа, но он схватил ее за локоть:

– Стоять!

– Юра, ну пожалуйста, вернемся домой, там я все объясню…

– У тебя будет целая вечность для объяснений. И всего один вечер, чтобы выступить в одиночку против стаи голодных волков. Хоть бы они тебя, трусливую суку, сожрали!

«Я не трусливая сука, – мысленно возразила она. – И не боюсь! Плевать мне на всех! Вот только Маня…»

Дверь на звонок открылась очень быстро, и Юра уже отвечал на рукопожатия, а Маня торопливо шла навстречу, гостеприимно раскинув руки, чтобы обнять ее:

– Чудное платье, Светочка, ты в нем такая красивая!

Светлане показалось, что в прихожей вдруг стало пусто, будто все прижались к стенам и пристально наблюдают.

Детский голосок Мани прозвучал неожиданно звонко среди всеобщего молчания.

– Знаешь, Сони сегодня не будет. Ты поможешь мне, Светочка?

Глава 22

Оказавшись у себя комнате, Светлана, как была, прямо в платье и туфлях, рухнула на кровать и долго лежала, перебирая в памяти эпизоды самого ужасного вечера в своей жизни.

Под руку с Маней она, улыбаясь, пела переиначенную песенку крокодила Гены про день рождения, несла праздничный торт из кухни, подавала его гостям, а ее благодарили с холодной вежливостью. С каким гнусным любопытством все они смотрели: Галка Полищук и Ленка Барышева, и Кирилл с женой, и Володя Прохоров, и Вера Евгеньевна. Тетя Поля глядела со скрытым ужасом, а мама… Ох, лучше встретиться один на один с волками, чем испытать такое еще раз.

Наконец она нашла в себе силы подняться, сбросила платье, расстегнула сверкающую заколку и отпустила на свободу волнистую гриву золотых волос.

Когда в первом часу ночи они вышли от Мани, Юрий отправил ее домой на «кадиллаке», а сам умчался куда-то на джипе охраны. Наверное, к одной из своих шлюх, скорее всего, к Рыжей Суке, предположила Света. Впервые она обрадовалась, что мужу есть куда поехать и где побыть, пока не пройдет этот приступ холодной жестокости. Пусть спит с кем угодно – лишь бы сегодня не возвращался! Завтра она что-нибудь сочинит в свое оправдание, и воспоминания об этом кошмарном вечере уже не будут вызывать такого ужаса. А сейчас постарается не думать о Мише, о том, какого труда ему стоило улыбаться весь вечер. Она не будет думать о Мане и ее гордо поднятых худых плечиках…

При мысли о Мане Свете стало так тошно, что срочно захотелось выпить – выпить много, чтобы все забыть и заснуть. Она пожалела, что не догадалась прихватить с собой бутылку. Теперь придется идти в столовую, в баре всегда есть коньяк.

Накинув красный шелковый халат с драконами, Света пробежала по коридору и начала спускаться по лестнице, боясь оступиться в своих французских шлепанцах на низкой шпильке. Она смотрела только под ноги и, лишь оказавшись перед дверью, заметила пробивающуюся из-под нее полоску света.

Неужели муж вернулся, а она не слышала? Если так, то придется лечь спать без коньяка. Она уже нагнулась, чтобы осторожно снять шлепки и потихоньку отправиться обратно, когда дверь распахнулась.

В проеме, опираясь рукой о косяк, стоял Юра.

– Составите компанию, графиня? – сделал он приглашающий жест.

По неловкости движений она поняла, что муж пьян, и здорово пьян. Это было удивительно, ведь какой-то час назад он выглядел абсолютно трезвым. Да и не видела она его никогда таким пьяным. Пожалуй, лишь однажды, давно, в Париже. Она медлила, сомневаясь, стоит ли…

– Да иди же, … твою мать! – рявкнул он.

Света вздрогнула. Обычно, выпив, Юра становился язвительным, но предпочитал изысканные выражения. Ей не хотелось сейчас разговаривать с мужем, но она подумала, что показывать, как трусит, еще хуже, и шагнула в полумрак просторной комнаты. На длинном овальном столе красовалась наполовину опустошенная бутылка виски и одинокая рюмка. Юрин пиджак кое-как висел на одном из стульев, брошенный галстук извивался змеей на полу. Сам он, в расстегнутой почти до пояса рубашке, тяжелым взглядом наблюдал, как она идет к столу.

– Садись! – грубо приказал он и толкнул ее на массивный стул.

Света криво плюхнулась на мягкое сиденье. Дрожь страха прокатилась по телу. Никогда прежде не видела она Юру таким. Защищенный броней привычного цинизма, он всегда выглядел невозмутимым, даже в гневе оставаясь насмешливым и ехидным, и она считала, что несерьезное отношение ко всему – и к ней в том числе – часть его натуры. Ему на все наплевать – ну и ладно, думала Света. Ведь даже когда она настояла на разных спальнях, он отнесся к этому достаточно безразлично, легко вернувшись к своим шлюхам. Но сейчас муж явно не в себе, понимала она, и под ложечкой засосало от нехорошего предчувствия.

Юрий отодвинул соседний стул и уселся лицом к ней.

– Не вижу повода не выпить, даже если ты надеялась выпить в одиночестве, а я неожиданно явился ночевать домой.

– И вовсе я не собиралась пить! – запальчиво возразила она, усаживаясь поровнее.

– А зачем тогда кралась на цыпочках? Видно, прижало, и очень выпить хочется?

Плеснув виски в рюмку, он протянул ей и приказал:

– Выпей! Пей же, говорю! Может, трястись перестанешь… Думаешь, я не знаю, что ты давно прикладываешься к бутылке?.. Знаю. И знаю, сколько ты пьешь. Но меня это не колышет.

Она нехотя взяла рюмку и одним махом выпила. Виски было крепче привычного коньяка, и рот ее слегка скривился. Развалившись на своем стуле, Юрий смотрел на жену тяжелым взглядом.

– А теперь в уютной домашней обстановке поделимся впечатлениями о милом празднике, на котором мы сегодня побывали.

– Иди к черту, ты пьян, – холодно проговорила Светлана, вставая. – Я пошла спать.

Он тут же вскочил.

– Никуда ты не пойдешь, пока я не позволю! Да, я сегодня пьян, и если мне захочется – выпью еще!

В его голосе слышалась едва сдерживаемая ярость. Он схватил ее за руку, вывернув так, что она чуть не вскрикнула и вынуждена была сесть обратно, а сам навис над ней. В глубине угрожающе сверкающих глаз ей почудилось нечто большее, чем злость или ярость. Он смотрел так долго, что она опустила ресницы, не в силах вынести этот пугающий взгляд. Спустя несколько секунд Юрий отступил от нее, упал на соседний стул и налил себе виски. Медленно выпил и вдруг рассмеялся:

– Забавно было сегодня, не правда ли?..

Она молчала, стиснув руки, чтобы не заметно было, что они дрожат.

– …Настоящая комедия со всеми полагающимися действующими лицами: опозоренный муж, поддерживающий свою жену, как и подобает благородному человеку, обманутая жена, милосердно раскинувшая руки, защищая свою подругу и ее любовника, собственного мужа…

– Прекрати…

– Нет!!! А любовничек-то выглядел полным кретином и мечтал провалиться сквозь землю! А как чувствовала себя ты, дорогая женушка, когда женщина, которую ты ненавидишь…

– Неправда!

– …И которую ты презираешь, стояла рядом и делала вид, что ничего не произошло? Не думаю, что ты еще больше возлюбила ее за это… Ты гадаешь сейчас, почему Маня не отхлестала тебя по щекам или хотя бы не захлопнула дверь перед твоим носом? Думаешь, она дура?

– Прекрати! Я не желаю больше…

– Нет, я договорю. И ты меня выслушаешь сегодня. Машенька на самом деле дурочка, но не в том смысле. Ей, конечно, успели доложить, но она не поверила… Она не поверила бы, даже если бы собственными глазами увидела… потому что она слишком чистая, чтобы поверить в подлость тех, кого любит… Не знаю, что наплел ей Улицкий, но вот ему она поверила, потому что любит его и любит тебя. Мужа – ладно, но за что она тебя-то любит?!

Света немного пришла в себя, должно быть под действием виски, и сказала, голосом подчеркивая свое презрение:

– Если б ты не был так пьян и не говорил такие гадости, я бы все объяснила. Сейчас это бессмысленно…

Она собиралась встать.

– Сидеть! – рявкнул Юрий, и она замерла на месте. – Плевать мне на твои объяснения! Я и так все знаю… Однако вот что еще забавнее сегодняшней пьесы под названием «Обманутый муж». Ты из каких-то вы-со-ко-целомудренных соображений отказала мне в сексе, и после еще обвиняла, что я кобелирую, а сама в душе вожделела Михаила Улицкого! Объяснить, что значит «вожделела»?.. А-а, я, кажется, уже объяснял…

Она не могла смотреть на него и опустила глаза.

– Моя грубая страсть мешала вашим утонченным чувствам, графиня? А знаешь, как мне было больно? Не знаешь… Но я нашел себе утешение у других, а ты в это время предавалась своим утонченным чувствам… вожделела Улицкого. Ну а он-то, … твою мать, чего мямлит? Мысленно изменяет жене и не в состоянии это осуществить? Страшно решиться?.. Трахнул бы – и дело с концом! Ты-то уж точно бы решилась…

Она вскочила на ноги, но Юрий мгновенно поднялся и легким толчком вернул ее на место. Она замерла, мысленно ругая себя за то, что не убежала, увидев мужа в дверях столовой.

– Надо было сразу свернуть тебе шею или задушить, но разве это уберет из твоих мыслей Улицкого? А что если я сейчас раздавлю эту голову – тогда уж точно никаких мыслей не останется…

Он запустил пальцы в ее распущенные волосы, запрокинул ей лицо, и она увидела перед собой страшного пьяного незнакомца с налитыми кровью глазами. Поводив пальцами по коже, он начал стискивать ее голову с двух сторон, будто арбуз на спелость проверял – сильнее, еще сильнее. Внезапно какая-то звериная смелость вынырнула из глубины души и заставила Светлану выпрямиться. Она прищурилась и тихо проговорила сквозь зубы:

– Убери руки, ты, пьяная скотина…

На удивление, он сразу отпустил ее. Присев на край стола, плеснул себе виски, выпил залпом и криво усмехнулся:

– Уважаю… Не хочешь сдаваться, даже когда тебя загнали в угол.

– Ни в какой угол ты меня не загнал! – Она медленно поднялась, стараясь говорить спокойно и твердо, хотя колени у нее тряслись от страха. – Нет никакого угла!.. Ты ничего не понял и не поймешь никогда! Ты меришь все по себе и ревнуешь к тому, что тебе недоступно. Спокойной ночи!

Она развернулась и двинулась к двери, но Юрий, хохоча как сумасшедший, нагнал ее и, схватив за плечи, прижал спиной к стене.

– Чему ты смеешься? – в бессильном бешенстве выкрикнула она.

– Жалко тебя, потому и смешно!

– Себя пожалей, идиот!

Вдруг он перестал смеяться и всей тяжестью тела навалился на нее. Она отвернула лицо, чтобы не ощущать запаха виски, которым он дышал на нее.

– Думаешь, я ревную? А почему бы и нет?.. Только не пытайся объяснять, что ты не занималась с ним сексом. Ты ведь это имела в виду? Я знаю… Откуда? Да просто я знаю Улицкого и таких, как он. Он-то ведь у нас человек порядочный! А вот про тебя я этого сказать не могу, да и про себя тоже. Мы-то с тобой порядочностью не отличаемся, а?

– Отпусти сейчас же! Сколько можно оскорблять!

– А я и не оскорбляю! Напротив, я превозношу вашу с Улицким добродетель, то есть его добродетель, конечно… Тебе ведь ни разу не удалось одурачить меня. Мужчины вообще не дураки, а я – тем более. Думаешь, я не знаю, что, трахаясь со мной, ты представляла на моем месте Мишеньку?

Света невольно раскрыла рот. Как он мог понять?

– Забавная это штука, не правда ли? Этакая воображаемая групповуха – будто в постели оказалось вдруг трое вместо двоих.

Он снова захохотал.

– Да, ты мне не изменяла – потому что он тебя не брал. Но, мать твою так, возьми он твое тело – может, мне было бы и наплевать. Женское тело – товар доступный, и стоит недорого… Но он взял твою душу – твою упрямую, жестокую, бессовестную, бесценную душу! А думаешь, она ему нужна? Не-ет… А мне не так уж нужно твое тело – за деньги я куплю любую женщину! Зато твои душа и сердце мне нужны, но ты мне их не дашь, а Улицкий не отдаст тебе свою душу… Вот поэтому-то, моя дорогая графиня, мне и жаль тебя.

– Жаль?.. – растеряно пролепетала она.

– Да. Ты ведь как глупый ребенок, хочешь луну с неба. А что бы ты стала делать с луной? Что ты станешь делать с Улицким? Ты гоняешься за человеком, с которым не можешь быть счастлива. Ты же не понимаешь его, не знаешь, о чем он думает и чем дышит, так же как не понимаешь классическую музыку или поэзию, или живопись… Ты ведь ни в чем не разбираешься, кроме денег, и желательно в твердой валюте… А вот со мной ты могла быть счастлива, если бы позволила мне сделать тебя счастливой. Но в том-то и заключается парадокс, дорогая, что мы с тобой скроены по одному фасону, и уж коли чего-то хотим – ни перед чем не остановимся. А ты хотела не меня… А ведь мы могли быть счастливы, потому что я любил тебя, и я знаю тебя насквозь, как твой Мишенька никогда тебя не узнает! А если узнает, то возненавидит. Впрочем, мне плевать… Бегай за ним, а я буду развлекаться со шлюхами. Так и будем жить. Не хуже других…

Неожиданно он отпустил ее и вернулся к своей бутылке.

Света замерла. Мысли теснились, не давая сосредоточиться.

«Он сказал – любил?.. Это что, правда? Или спьяну ляпнул? А может, это одна из его шуточек?.. Я гоняюсь за луной, а Мише нужно только мое тело?..»

Невидящими глазами она уставилась в Юрину спину. Вот он взял рюмку, запрокинул голову…

Внезапно она сорвалась с места и выскочила в темный холл – скорее в свою комнату, запереться, спрятаться от него! Каблучки простучали по гладким каменным плиткам пола, возле лестницы она поскользнулась, схватилась за перила, и тут ее настиг Юрий.

– Надумала сбежать, графиня? Не выйдет! И уж сегодня-то в постели нас будет только двое!

Одним движением он распахнул на ней халат, обрывая тонкие лямки ночной сорочки, подхватил на руки, как невесомую куклу, и, крепко прижимая к себе обнажившееся тело, понес вверх по лестнице, а ее вдруг покинули все силы, и сопротивление показалось бессмысленным.

Куда он тащит ее? Что он с ней сделает?

Юрий покачнулся, наступив на распустившуюся полу ее халата, она испугалась, тихо ойкнула, а он остановился и впился губами в ее рот. Поцелуй был жадный, долгий, и дышать уже стало невозможно, а сердце в его груди бухало, оглушая ее. Оторвавшись от губ, он скользнул по шее и начал покрывать поцелуями ее грудь, живот… Он быстро целовал и водил языком, будто пробуя на вкус нежную кожу. Он целовал и шептал что-то бессвязное.

Странные ощущения вызвали его слова и поцелуи… Нечто горячее и щекотное разрасталось внутри. Она хотела что-то сказать, но он не дал, снова запечатав ее губы своими. И тут лавина чувств обрушилась на нее: страх, радость, какое-то безумие, боль от стискивающих рук и желание, чтобы он сжал еще сильнее… Желание… «Хочу, хочу…» – стучало у нее в мозгу, но она не могла произнести ни слова – он целовал ее. Впервые он применил всю силу, а ей впервые захотелось покориться этой силе, отдаться во власть ей. Она невольно закинула руки ему на шею, прижимаясь крепче, зубы раздвинулись, и его язык проник в нее, а она…

Наконец он оторвался и вновь понес ее. Куда?.. Ах, все равно…

Света проснулась поздно, около полудня. Юры рядом не было. Если бы не сбитые скомканные простыни, она могла подумать, что прошедшая ночь привиделась ей в диком сне.

При воспоминании о том, что они вытворяли на этой кровати, сладкая истома затопила низ живота. «Желание… Я испытываю желание при одной мысли об этом», – удивилась она и улыбнулась незнакомой загадочной улыбкой.

Так вот что это такое… Секс, который, по Фрейду, правит миром…

Конечно, она не читала Фрейда – ей и в голову никогда не приходило читать подобную заумную муть – но о его теории была наслышана и считала, что этот Фрейд чокнутый. Надо ж до такого додуматься: все, что бы мы ни делали, связано с нашими сексуальными впечатлениями, фантазиями и воспоминаниями. Она искренне полагала, что это полный бред. Но сейчас… Этой ночью она впервые испытала первобытную страсть, какую-то животную похоть и сознавала, что это повлияет на всю ее жизнь. Так теперь будет всегда…

Она не подозревала, что Юра может быть таким. Зная его давно, четыре года прожив с ним в браке, деля постель и родив ему ребенка, она так и не узнала его. Почему до этой ночи он не давал себе воли, почему не был таким… необузданным? А она, дурочка инфантильная, даже не подозревала о том, что ей нужно. Она старалась не смотреть фильмов, в которых было то, что она называла «грязной порнографией». Надо было смотреть, может, раньше бы сообразила, что эти бабы на экране не притворяются. А она-то считала, что испытывает все, что положено испытывать в постели…

Но ведь и Юра не был таким никогда. В прошлую безумную ночь он делал с ней что хотел, причинял боль и унижал, а она упивалась этим. А потом он возносил ее на трон своей страсти, и она, натягиваясь, как тетива лука, кричала от наслаждения, накрывавшего ее слепящей волной. Она стонала и вопила так, что весь дом, наверное, слышал: «Еще, еще…» И вскоре все повторялось сначала…

Как это странно, непривычно и удивительно – думать о Юре и хотеть его… Света думала о нем, как о незнакомце, как о самом потрясающем мужике на свете – а ведь прожила с ним бок о бок столько лет, не чувствуя ничего.

«Я хочу тебя, Юра, – мысленно призналась она. – И ты хочешь меня и любишь. Ты говорил, будто тебе не очень-то нужно мое тело?.. Нужно, еще как нужно, теперь я знаю это. Знаю, что ты любишь меня – ты сам сказал! И доказал прошедшей ночью… Когда-то я мечтала услышать от тебя признание в любви, мечтала поиздеваться вдоволь, поводить на коротком поводке… Этот час настал, теперь я знаю твое слабое место. Ты, кажется, любишь поиграть? С сегодняшнего дня я буду играть тобой. Ты еще попляшешь под мою дудку, дорогой… Ведь тебе захочется второй такой ночи? Мне тоже, но я из принципа займусь твоей дрессировкой. Будешь прыгать через обруч, как миленький».

Мысль о том, что Юра теперь у нее в руках, доставила Свете огромное удовольствие, и она с нетерпением стала ждать, когда он появится.

Но он не появился. Юры не было дома, его машины и джипа охраны – тоже.

Он не вернулся к обеду. Света гадала – где он? Не в банке, конечно – сегодня выходной. Несколько раз ее подмывало позвонить, но она сдерживала себя. Еще чего! Показать, как ждет и мается без него?

К ужину ее охватило бешенство. Что он себе думает? Им ночью уезжать, самолет вылетает в шесть. Утром она мечтала, как впервые за три года они займут одну спальню в их вилле на Тенерифе.

За столом Олег спросил, где папа, и Лора вслед за ним заканючила. Светлана прикрикнула на детей и велела ложиться спать. Скорее всего, они никуда не летят.

Не сомкнув глаз, провела она ночь, напряженно прислушиваясь к шуму проезжающих где-то вдалеке машин и надеясь, что одна из них наконец свернет к дому. Наутро она металась не только от злости, но и от страха за Юру. Ей почудилось, будто обслуга что-то знает, но не стала задавать вопросов. Она никогда не спрашивала, а сейчас это казалось особенно унизительным. Всем в доме известно, что сегодня они должны были находиться на берегу Средиземного моря.

К вечеру она забыла о решении не звонить, набрала мобильный номер мужа, прослушала двадцать гудков и отключилась. Через полчаса вновь набрала, потом снова… Он не отвечал. На десятый раз она услышала бездушный женский голос: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Вне зоны? Выключен? Разрядился? А если… Она представила искореженный автомобиль в придорожной канаве, доносящиеся из него беспомощные звуки телефона… и даже головой помотала. Нет!!! Только не это! Только бы с Юрой ничего не случилось! Только бы он был жив…

Промучившись вторую ночь, Света решила, что утром позвонит начальнику охраны банка или в милицию.

Она только что встала с постели, когда снаружи донеслось хлопанье автомобильных дверей. Вскоре в коридоре послышались быстрые шаги мужа.

Слава тебе, господи, он жив! – обрадовалась она, без сил опускаясь на кровать. И тут в дверях появился Юрий, гладко выбритый и трезвый, только лицо отекло от пьянки.

– Приветствую вас, графиня! – небрежно поздоровался он.

Опять «графиня»?.. Явился после двухдневного отсутствия и так себя ведет? Будто ночь, которую они провели вместе, вот здесь, на этой самой постели, ничего не значит для него?.. Нет, не может быть, если только… – сердце у Светы упало, – если только такие ночи не самое обычное дело для него. Представив это, она мгновенно забыла все заготовленные фразы, которыми хотела встретить мужа. А он даже не подошел поцеловать, хотя бы в щеку.

– Где… где ты был?

– А то ты не знаешь? – удивленно вскинул он брови и усмехнулся. – Ну да, жена узнает все последней… По-моему, телевидение приехало к стрип-бару «Стелла» одновременно с милицией… Ох и дебош мы там устроили позавчера: девчонки голые на улицу выскакивали!

– Что?! Прямо от меня ты направился к своей Рыжей Суке? После того как…

– А, ты об этом… – Он слегка пожал плечами. – Прости, во время нашей последней встречи я был сильно пьян и забылся. Совсем потерял голову от твоих прелестей – перечислить, каких?..

Слезы мгновенно подступили к глазам, Свете хотелось кинуться на постель и рыдать. Ничего не изменилось! Он – такая сволочь, а она – такая дура, самовлюбленная дура… Насочиняла, что он любит ее, а это была просто мерзкая выходка пьяной скотины. Он использовал ее как последнюю шлюху, а потом пошел к другим шлюхам, а теперь явился и еще имеет наглость стоять здесь и потешаться, сукин сын!

Усилием воли она проглотила слезы и взяла себя в руки. Никогда он не узнает, что она нафантазировала за эти два дня. Никогда! Вот бы он посмеялся, если б узнал…

Она гневно взглянула и вдруг заметила в его глазах то знакомое, вопрошающее выражение – точно он напряженно ждет от нее чего-то, и от этого зависит его жизнь. Чего он ждет? Чтобы она выставила себя на посмешище, завыла, запричитала? Еще не хватало! Брови ее высокомерно приподнялись, лицо приняло холодное независимое выражение.

– Ну и возвращайся к своей рыжей твари!

– Да у меня и других полно! – хмыкнул он. – С того самого дня как вы с господином Улицким решили, что у супругов Шереметьевых должны быть разные спальни, я постоянно пополняю свою коллекцию женщин. Что до Стеллы…

– Не смей произносить ее имя в моем присутствии!

– О-хо-хо! Можно подумать, тебе не наплевать, с кем я – лишь бы деньги вовремя на карточке оказывались! И ты ведь не жена мне, практически с того дня, как родилась Лора. И зря я вкладывал в тебя капитал – прибыли мне от тебя никакой! А вот в Стеллу деньги вкладывать можно…

– Конечно, по двести долларов за ночь… – прошипела она, кипя от злости.

– У тебя устаревшие сведения, моя прелесть, услуга подорожала. Впрочем, ей я не плачу. Я просто дал Стелле денег, и она открыла собственный стрип-бар. Почему не помочь старой подруге? Тебе-то я помогал?

– И у тебя хватает наглости сравнивать меня с этой Рыжей Сукой?

– Сравнение не в твою пользу, дорогая. В отличие от тебя Стелла не лицемерит, строя из себя монахиню, и не обманывает. Она шлюха и не скрывает этого.

– Вон отсюда! – завопила Света.

Как он смеет оскорблять ее? Она так ждала, так надеялась… А он в это время развлекался с проститутками, пьянствовал и устраивал дебоши в каком-то притоне.

– Убирайся и не смей больше переступать порог этой комнаты! И после той ночи, когда ты вел себя как скотина… такой пьяный, омерзительный…

– Было совсем не похоже, что я казался тебе омерзительным, – насмешливо перебил он. – Ты такой кайф ловила…

– Вон!!!

– Уже ухожу. Окончательно и бесповоротно. – Он стал серьезным. – Отдай мне Лору, и мы разведемся.

– Никогда! Уйдешь ты или нет?

– Да. Я и заехал-то домой попрощаться… Я уезжаю отдыхать, надолго, и забираю с собой Лору. Взял бы и Олега, но у него школа. Я уезжаю сегодня, изволь собрать ее вещи. Няньку я тоже забираю.

– Ты не увезешь моего ребенка из этого дома! – взвилась Светлана.

– Но Лора и моя дочь, графиня, – холодно напомнил он.

– Думаешь, я позволю взять дочь, чтобы ты таскал ее с собой по всяким борделям?

Мгновенно он оказался рядом, лицо перекосилось и покраснело от гнева, ей показалось – еще секунда, и он ударит ее.

– Заткнись, дрянь! Была бы ты мужчиной, я бы тебе шею свернул. Неужели ты думаешь, что я способен водить к бл…м свою дочь? Ты что, не знаешь, как я люблю Лору? Стерва! Ты строишь тут из себя заботливую мамашу, а что ты сделала для своих детей?.. Ты знаешь, как зовут девочку, которая нравится твоему сыну?.. Может, ты знаешь, какие любимые игрушки у Лоры?.. Вот и молчи! Думаешь, я хуже тебя буду заботиться о ней?.. – Он вздохнул, стараясь побороть приступ ярости, и продолжил уже другим, холодным и непререкаемым тоном: – Упакуй ее вещи, и чтобы через час все было готово. Иначе, предупреждаю, я, в конце концов, изобью тебя так, что живого места не останется. Давно об этом мечтал!

Он стремительно вышел из комнаты и пролетел по коридору в детскую. Послышался радостный голосок Лоры:

– Папочка!

– Привет, принцесса! Позвольте поцеловать вашу ручку… А теперь щечку… И другую щечку…

Глава 23

– Светочка, я ничего не желаю слышать, – твердила Маня, мотая головой. – Ты обижаешь и оскорбляешь меня, думая, что между нами нужны какие-то объяснения. Ведь мы трое… Мы самые близкие люди вот уже столько лет! И как ты могла подумать, что какие-то глупые сплетни разведут нас? Неужели я поверю, будто ты и мой Миша… Это же полный абсурд! Я ведь знаю тебя так, как никто не знает. Ты думаешь, я забыла, что мой сын появился на свет благодаря тебе, и, может, я сама могла умереть?.. Думаешь, не помню, кто работал один на всех нас, кто, зажмурившись, рубил курицам головы, чтобы мы были сыты?.. И никогда я не забуду, благодаря кому сумела закончить институт. Разве смогла бы я работать и учиться? И если я помню все это, неужели ты думаешь, что я поверю каким-то гадким сплетням? Все, Светочка. Больше ни слова.

– Но… – Света запнулась и умолкла.

Она шла сюда покаяться. После того, как сегодня днем Юра уехал и увез Лору, в тишине опустевшего дома ее вдруг охватило чувство глубокой вины перед подругой, вынести это было невозможно. Если бы на празднике Маня оскорбила ее, или хотя бы приняла холодно, Света могла бы еще высоко поднять голову и послать всех к черту! Но при воспоминании о том, с каким вызовом смотрела на всех Маня, как искренне раскинула руки для приветствия – душу сжигал стыд, и Света решила, что если по совести, то надо во всем признаться.

Да, во всем, начиная с того майского дня на даче Улицких. Она расскажет все, покается в каждом взгляде, в каждом слове, в их нескольких поцелуях. Быть может, тогда совесть перестанет мучить ее? А наказанием послужит лицо Мани, на котором вместо любви и доверия она увидит ужас и презрение. И это будет самое страшное наказание – знать, что Мане известно, какая она изменница и лгунья, гнусная и двуличная.

Когда-то Света мечтала бросить правду в лицо подруги и полюбоваться, как будет страдать эта дурочка. Но все изменилось за один вечер. Она не хотела, чтобы Маня страдала, и в то же время внезапно объявившийся синдром честности подталкивал ее сказать правду.

Через пару часов после отъезда Юры она явилась в дом подруги и, запинаясь, пролепетала:

– Маня, я… Я должна все объяснить…

Но, выслушивая горячие и искренние заверения подруги, Света вдруг осознала, что вовсе не честность, а эгоизм толкал ее признаться во всем. Это признание избавило бы от угрызений совести ее, Свету, но переложило тяжесть ужасной правды на хрупкие Манины плечи. И она поняла, что должна молчать. Юра сказал: «Маня дурочка, но не в том смысле… Она не поверит в подлость тех, кого любит». Ох, не была бы Маня такой наивной, простодушной и доверчивой дурочкой, Свете было бы легче…

– Они все завидуют тебе, Светочка, – возмущенно продолжала между тем Маня. – Ты такая деловая, предприимчивая, ты столького добилась, у тебя такая семья… А Соня, хоть и родная сестра, но больше всех завидует! Она до сих пор не может забыть… Но разве ты виновата, что Гена полюбил тебя? Ведь если он так сильно тебя полюбил, он бы все равно не женился на Соне. От обиды она и выдумала такое про тебя. А я ей сказала: «Я не могу больше жить с тобой под одной крышей». Пока мы не разменяем квартиру, она поживет у Галины Адамовны… Вот, тоже – сплетница старая…

«Господи, ну до чего же ты глупая, Манька! Ну зачем ты такая великодушная и почему видишь все задом наперед?»

– С Ольгой Петровной я уже поговорила о размене. Конечно, мне очень жаль, но Миша согласен со мной…

Услышав имя Миши, Света не смогла больше сдерживаться и заплакала.

Господи, что ж она всех вокруг несчастными делает?! Сестру второй раз предала… А Миша? Она ведь хотела Мише только счастья, она так любила его, а на деле выходит, что заставила лгать на честных людей – Соню и Галину Адамовну… Как же он, человек патологически правдивый, должен страдать, да еще и прятаться за юбкой Мани…

Она вспомнила, с каким презрением говорил о Мише Юра в ту ночь. «А ведь действительно, он повел себя не по-мужски», – подумала она, и впервые за долгие годы сияние непогрешимости, окружавшее любимого, поблекло. Она тут же попыталась найти Мише оправдание, но оно все не находилось, и Света еще громче заплакала.

– Что ты, что ты… – принялась успокаивать Маня. – Светочка, ну хватит… Ах, какая я бестактная, все говорю и говорю об этом. А сама зарекалась – ни слова! Скажи лучше, почему вы не уехали?

– Юра… уехал… и Лору забрал… – еле выговорила она сквозь слезы.

– Уехал? – поразилась Маня. – А вас оставил?.. Но он скоро вернется?

– Не знаю, сказал – надолго…

– Светочка, ты думаешь, ему тоже кто-то наговорил?.. О-о-о… Светик, успокойся сейчас же, Юра не мог этому поверить, конечно же, не мог! Он ведь знает тебя, он тебя любит, он самый великодушный из всех, кого я знаю!

Он этих слов Свете стало еще тошнее, и она еще горше зарыдала.

Юра отсутствовал больше трех месяцев, Света ничего не знала о нем. Вероятно, он сменил номер телефона. По старому отвечали: «Абонента не существует».

Не существует… Кошмарный ответ. И она почти перестала верить, что он существует где-то на свете. В их доме на Канарах он не появлялся. Где он тогда? В Италии, в Таиланде, в Америке? Он может быть где угодно, ей не найти его.

Она чувствовала себя покинутой и несчастной. Не было никаких сил ездить в офис, ей стала безразлична ее фирма, пусть бы она и разорилась. С Мишей наедине не удалось поговорить ни разу, хотя Маня регулярно зазывала ее в гости, и всегда в доме оказывался кто-нибудь из знакомых – будто специально демонстрировала, что Света по-прежнему лучшая ее подруга. Миша держался на расстоянии, глазами умоляя не заговаривать с ним, а Света мучилась, гадая: не возненавидел ли он ее и что сказал Мане? Его немая беспомощность выводила ее из себя.

Однажды ей пришло в голову, что Юра ни за что не повел бы себя так. Уж он бы… Он бы обязательно что-нибудь придумал.

Теперь, когда злость на мужа и его оскорбления отступила, ей стало недоставать Юры, его наглых шуточек, насмешек. Ей не хватало даже его издевок и перепалок по поводу воспитания детей. Не хватало человека, с которым можно просто поговорить. Ведь в последние год, когда острота проживания в разных спальнях улеглась и все как-то устаканилось, они уже могли иногда разговаривать по-дружески.

Время шло, а Света все больше тосковала по мужу. Гнев и стыд, разочарование и принесенная им боль забылись, как забылись восторги безумной ночи, на смену им пришла монотонная серая грусть.

Еще она скучала по малышке, и даже больше, чем ожидала. Вспоминая Юрины слова о том, какая она плохая мать, Света попробовала сблизиться с сыном. Двенадцатилетний подросток был удивлен тем, что мама стала появляться в его комнате, зачем-то усаживается и пытается с ним поговорить. Мама не играла в шахматы, как дядя Юра, не разбиралась в компьютерах – Олегу было скучно с ней. Заметив это, Светлана отстала от мальчишки.

Вскоре выяснилось, что она беременна, и Света с удивлением поняла, что хочет этого ребенка. Впервые она хотела родить и стала мечтать о мальчике. Конечно, Юра будет рад сыну, хоть и твердит, что ни один мальчишка в мире не стоит и пальчика его обожаемой дочурки. Однако как сообщить ему, что он станет отцом? Попробовать обратиться в банк, может, там знают, где его искать? Нет, стыдно… Жена не имеет телефона мужа? Позор!.. К тому же разыскивать, унижаться… Он не должен догадываться, как она тоскует без него.

Света проклинала растяпу-няньку, забывшую взять с собой телефон, – это выяснилось в первый же день. Если б не забыла, было бы известно, где сейчас Юра и Лорочка и когда они вернутся.

Тягостные мысли беспрестанно терзали ей душу, да еще беременность протекала не так гладко, как с Лорой. Наверное, все-таки мальчик, думала Света, вспоминая, как поначалу мучилась, когда носила Олега.

Иногда ей представлялось, что как только Юра вернется, все встанет на свои места, а порой она боялась встречи с ним – ведь они так ужасно расстались…

Они вернулись в последних числах августа.

После двух дождливых недель впервые выглянуло солнце. Утро Света провела на террасе, радуясь возможности побыть на свежем воздухе, а после обеда прилегла отдохнуть.

Когда у парадного входа захлопали дверцы машин, Светлана вздрогнула, прислушалась, и тут внизу прозвенел радостный голосок дочки: «Мама, мамочка!» Вне себя от счастья Света вскочила с кровати, пронеслась по коридору и увидела Лорочку. В каком-то немыслимом сарафанчике с пальмами, загорелая, выросшая за эти три месяца, она уже поднималась по лестнице на своих крепких ножках, держа в руках большую морскую раковину.

– Это папа выловил, – важно сообщила она.

Сбежав по ступенькам, Света подхватила дочь и принялась целовать, шепча: «Солнышко мое, Лорочка, как же я соскучилась…»

Она была рада, что присутствие ребенка избавляет ее от встречи с мужем наедине. Юрий, в светлых брюках и рубашке, загорелый, свежий и помолодевший, стоял внизу и отдавал какие-то распоряжения водителю. Встретившись взглядом со Светой, он кивнул. А у нее сердце радостно забилось. Он приехал! Слава богу! Какой бы ни был, но он ей муж, и он вернулся!

Лора заерзала:

– А Олежек где? Я хочу к нему.

Света нехотя отпустила дочь, и та побежала к комнате брата.

Как поздороваться с Юрой? Сказать сразу, что беременна? Нет, сейчас она не решится. Но о ребенке прежде всего должен узнать муж. А вдруг его не обрадует такое известие?..

Прислонившись к перилам на середине лестницы, она наблюдала, как он поднимается, невозмутимый и спокойный, и гадала: поцелует или нет? Он не поцеловал, лишь заметил довольно равнодушно:

– Что-то вы с лица сбледнули, графиня. Воспользуйтесь косметикой – помогает.

И ни слова о том, почему так долго отсутствовал, ни слова о том, что скучал! Вместо этого, остановившись вровень, он небрежно окинул ее взглядом:

– Не с тоски ли по мне ты так подурнела, дорогая? – На непроницаемом лице мелькнула знакомая саркастическая усмешка.

Вот, значит, как? Она ждала, с тоски умирала, мучилась от токсикоза, а он… Внезапно Светлана возненавидела ребенка, которого носит, потому что его отец, стоящий напротив, – самый гнусный человек на свете. Глаза полыхнули яростью, которую Юрий не мог не заметить.

– Думаешь, я скучала по тебе? – выдавила она со злобой. – Как бы не так, ты мне сто лет не нужен! А бледная я по твоей вине, Шереметьев… – совсем не так она собиралась сообщить ему, ну да что уж, раз начала, то и продолжит: – Я беременна!

Он замер на секунду, подался к ней, будто собираясь обнять, но она увернулась. И столько ненависти было в глазах Светланы, что лицо его мгновенно стало жестким, а голос просто ледяным:

– Вот как? И кто же счастливый отец? Михаил Улицкий?

Подлец! Она знала, какой он сукин сын – но такого не ожидала… Или это он так шутит? Чудовище!

– Чтоб ты сдох! – выкрикнула она, дрожа от ярости. – Ты же, сволочь, знаешь, что это твой ребенок! Он тебе не нужен? Но и мне тоже! Ни одна женщина не захочет рожать от такого гада, как ты! Да лучше б это был ребенок от кого угодно, только не от тебя!

Она увидела, как исказилось загорелое лицо, как задергался его правый глаз, и в мозгу промелькнуло злорадное: «Что, проняло?.. Пусть и тебе будет больно, не мне одной страдать!»

Юрий погладил усы, будто стирая гримасу, лицо вновь стало непроницаемым.

– А что, аборт делать уже поздно? – равнодушно спросил он и, отвернувшись, двинулся дальше.

Сукин сын! Как у него хватило наглости сказать ей такое}.. Да лучше бы она действительно аборт сделала, чем рожать от этого гада! А теперь придется все вынести до конца: тошноту по утрам, набухающий тяжелый живот, долгие часы раздирающей боли. Ни один мужчина на свете не имеет представления о том, что значит выносить и родить! Или это он опять пошутил? Да за такие шутки…

Ей захотелось ударить его, исцарапать наглую загорелую физиономию, и она рванулась за ним. От неожиданности Шереметьев отступил и поднял руку, пытаясь удержать ее. Остановившись на краю верхней, гладкой как лед гранитной ступеньки, она размахнулась, но, наткнувшись на его руку, потеряла равновесие и полетела вниз по лестнице, чувствуя, как разрывается все внутри от боли.

«Она проснулась», – прозвучал женский голос откуда-то издалека. Мужской ответил: «Вот и хорошо. Давайте теперь прямо в хирургию. Наверняка перелом ключицы, несколько ребер, нога, а что там еще с головой…».

«Зачем я проснулась? – недоумевала Света. – Как хорошо было летать под высокими светлыми сводами… Было так легко, а теперь так больно…»

На следующий день, вся перебинтованная, с ногой на растяжке, она лежала, прислушиваясь к тянущей пустоте внутри, и в отупении глядела на Маню. С того момента, как Свету перевели в палату, подруга постоянно находилась рядом.

– Светочка, конечно, это ужасно – потерять ребенка. Но врачи сказали, что не безнадежно, у тебя еще будут дети… Нет никакой патологии, а выкидыш – это результат падения. Просто тебе надо было быть осторожней и не ходить на каблуках по этим вашим мраморным полам. Там так скользко, я всегда боюсь упасть…

Маня говорила и говорила. О падении, об операциях, о том, как все перепугались, и что мама слегла от волнения, а сама она все оставила на тетю Полю и примчалась сюда.

Несколько раз Света порывалась спросить, где Юра, но тут же вспоминала, что произошло. Он не поверил. Ребенок ему не нужен, и она не нужна…

В покалеченном теле Светы не осталось ни одной клеточки, которая не болела бы, но даже сквозь боль она ощущала пустоту внутри, там, где совсем недавно был ее неродившийся ребенок. Сын, которого она мечтала кормить, купать, учить ходить и говорить, читать ему сказки, восторгаться им и любить. Впервые она мечтала о ребенке, и он не родился. Как это, оказывается, больно… Но еще больнее то, что Юра не поверил ей.

Выйдя вечером из больницы, Маня наткнулась на Шереметьева. Уставившись в землю, он сидел на скамейке, бессмысленно вертя в руках пустую фляжку из-под виски и будто не замечая ничего вокруг. Только сейчас Маня сообразила, что не видела его в палате у Светы и подруга ни слова не сказала о муже.

– Юра! – окликнула она.

Он поднял голову, и Маня замерла от удивления. Всегда безупречно ухоженный и элегантный, Шереметьев выглядел ужасно – светлая рубашка помята, на щеках двухдневная щетина, под безумными глазами набрякли темные мешки.

– Ей лучше? – не здороваясь, спросил он.

– Ну… насколько это может быть при многочисленных переломах. Да еще сотрясение мозга…

– Это все я. Я чуть не убил ее, – выдохнул Шереметьев, вновь опуская голову.

– Бог с вами, Юра! – горячо заверила Маня. – Не надо себя винить. Это несчастный случай.

Она присела рядом и почувствовала резкий запах спиртного. Горе заливал, поняла она и осторожно погладила его по плечу, желая поддержать, успокоить. Юрий вздрогнул от ее прикосновения и вдруг разразился потоком бессвязных слов:

– Это все я… Это из-за меня она упала… Она сказала, что не хочет ребенка от меня…

– Бросьте, Юра, она не могла такое сказать! – быстро возразила Маня.

– Могла. Она не хотела детей от меня… Мы спали врозь три года, а в тот вечер… Я был пьян, взбешен, и я… А она-то не хотела меня!..

Маня смотрела на него, широко раскрыв от удивления глаза. О чем он говорит? Мужчина не должен делиться подробностями своей интимной жизни.

– Юра, перестаньте, вы не в себе…

– Она не хотела меня… Никогда не хотела… И я стал жить с другими женщинами… Если она не хочет, надо же с кем-то?.. Я же не евнух?

– Юра!!! – возмущенно воскликнула Маня.

Но он продолжал, как в горячке:

– Если б я знал, что она беременна, я бы сразу приехал, но я не знал… Я даже специально номер телефона поменял, чтобы она не могла меня найти. Да и не стала бы она искать, я ведь ей не нужен… Но я бы все равно приехал, нужен или нет… А когда вернулся, она встретила меня на лестнице и сказала… А я… Я сказал, что еще не поздно сделать аборт… И тогда она бросилась на меня…

Маня в ужасе отшатнулась. Как он мог сказать такое, почему? Неужели до него дошли те нелепые сплетни? А ведь на самом деле – он уехал через несколько дней после… Нет, не мог Юра поверить… Он ведь здравомыслящий человек. Это он сейчас не в себе, к тому же явно пьян, потому и наговаривает на себя. Не мог он такое сказать женщине, которую любит, ведь видно же, как сильно он любит Свету.

– Вы наговариваете на себя, – снова погладила она его по плечу.

– Ничего ты, Машенька, не поняла! Ты не можешь поверить, что люди бывают жестокими… Слишком ты добрая. А все, что я сказал, правда… А знаешь, почему я так поступил? Потому что с ума сходил, просто обезумел от ревности за эти годы… Я знал, что такая женщина фригидной быть не может, это она со мной такая, потому что я ей безразличен… В ту ночь я напился, и почему-то мне взбрело в голову, что я сумею переломить ее холодность, и мне даже показалось… Но все не так. Она не любит меня. И никогда не любила. Она любит…

Тут Юрий поднял голову, поглядел несчастными пьяными глазами на Маню и умолк, будто только сейчас до него дошло, с кем он говорит. Лицо у Мани было напряженное, но она смотрела с таким состраданием, неверием и добротой, что он отвел взгляд, с минуту молчал, словно приходя в себя после дикой исповеди, и, наконец, проговорил своим обычным голосом:

– Надеюсь, Манечка, ты не поверила моему пьяному бреду? Ты слишком чистая, чтобы поверить. Ей-богу, ты единственный чистый человек из всех, кого я знаю. Не верь мне.

– Не верю, – облегченно сказала Маня. – Я верю в другое: Светочка поправится, и все у вас будет хорошо.

Глава 24

В конце октября Юрий отправил в Карловы Вары заметно хромающую на правую ногу худую женщину с безжизненными глазами.

А в середине декабря Света вернулась. Щеки округлились, ямочки опять появлялись на них, когда она улыбалась. Она уже могла улыбаться и не сдержала слез радости, когда, пройдя паспортный контроль в аэропорту, увидела бегущую к ней Лору. Подхватив дочку на руки, она подставила мужу щеку для поцелуя, и он поцеловал ее.

В машине она принялась рассказывать о жизни на курорте. О том, что физиотерапия и лечебная физкультура ей очень помогли, и воды тоже. В Карловых Варах сейчас тихо и спокойно, туристов совсем нет. Она много гуляла: по набережным речки Теплы и по терренкуру. На вопросительный взгляд мужа пояснила: «Это такой специальный маршрут для выздоравливающих, лечение ходьбой. Надо каждый раз отчитываться перед врачом, за сколько минут его одолел».

Светлана говорила и говорила, опасаясь, что если перестанет – наступит гнетущее молчание. Этого она боялась больше всего.

С того дня как упала с лестницы, она ни разу не оставалась с мужем наедине. Рядом всегда были сиделки, дети, Маня. Во время ее затянувшейся болезни Юрий был очень внимателен и заботлив – но Свете это казалось бездушной заботой чужого человека. За ней наблюдали лучшие врачи, Юрий обеспечил ей идеальный уход, взял на себя управление ее фирмой, но так и не сказал слов, которых она так ждала: «Прости меня».

Значит, он не жалеет ни о чем. Возможно, он и правда считает, что ребенок был не от него? Кто знает… Света никогда не могла понять, о чем он думает на самом деле. Юрий ни словом не вспоминал о случившемся, будто хотел показать, что их жизнь будет продолжаться, как прежде. Что ж, она не против – уж лучше так, чем никак.

Выложив все о чешском курорте, она поинтересовалась:

– Ну, а у вас тут как дела? Что новенького?

– Все замечательно, – ответил муж. – Лора стала ходить в тот детский сад, что ты присмотрела в прошлом году. Детка, скажи маме, тебе нравится в садике?

– Да, нравится. Мы играли вчера в индейцев, и я теперь знаю, как они кричат. – Дочка состроила потешную зверскую гримасу и провыла: – Bay!!!

Света вздрогнула и рассмеялась.

– У Олега тоже все хорошо, – продолжал рассказывать Юра. – Он у нас теперь чемпион гимназии по шахматам. От гордости ходит надутый, как пузырь. Посмотрим, какие оценки принесет за полугодие… Обещает не больше двух четверок. Хотелось бы, чтобы к концу года были одни пятерки – в сентябре он поедет учиться в Англию, я уже все устроил.

Она благодарно кивнула. За своей поистине сумасшедшей любовью к дочери муж никогда не забывал и про Олега.

– А у меня на фирме как? Надеюсь, ты меня не разорил?

– Напротив, теперь у тебя не просто фирма, а холдинг.

– Да? – обрадовалась Света солидному иностранному слову.

– Я разделил фирму на три независимые самостоятельные компании. У холдинга остались функции формального контроля и получения прибыли. Тебе больше не придется так много работать, дорогая.

– И как же ты ее разделил?

– Одна компания занимается поставками из-за рубежа. Другая – распространением продуктов здесь. Третья – ваш фирменный магазин «Элит-фуд». Улицкий попросил отдать магазин ему, поскольку его доля в деле лишь немногим меньше стоимости магазина.

То, что сообщил муж, означало, что она больше не будет ежедневно видеть Мишу, почти не останется шансов подловить его. Позвонить, условиться о встрече – нереально, теперь он наверняка не пойдет на это. А Свете надо поговорить с ним, обязательно надо. Не может она больше жить в неведении. Она должна знать, как он относится к ней, должна увериться, что он не возненавидел ее. Если бы они могли видеться на работе, со временем нашелся бы случай остаться наедине, тем более Сонька уволилась по собственному желанию, и Света с тех пор ничего не слышала о сестре.

«Какого черта ты распорядился так, не спросив меня?» – чуть было не крикнула Света, но, увидев, как настороженно и выжидающе смотрит муж, передумала. Конечно, он нарочно это сделал – якобы заботясь о ней.

– Дорогая, там был полный завал, – объяснил Юрий, – фирма больше не могла существовать без общего руководства, а я не знал, как скоро ты сможешь вернуться к работе, и решил, что это лучший выход.

– А позвонить, посоветоваться – не мог? – хмуро спросила она.

– Такие вещи не решаются по телефону. К тому же я был уверен, что ты не стерпишь и ринешься сюда, прервав раньше времени лечение. Поверь, я сделал это ради твоего здоровья.

«Умеет вывернуться так, что и не придерешься», – подумала она и вздохнула:

– Ну что ж, холдинг так холдинг.

Светлана довольно скоро поняла, чего лишилась. Ежедневное руководство живым делом – это вам не стрижка купонов и периодический формальный контроль. Теперь она не могла приказать Прохорову, что надо закупать то или это, не могла сделать выволочку Рахманову, что он не в состоянии отыскать новых оптовых покупателей, не имела права указывать Михаилу, как руководить магазином. Она могла лишь отслеживать цифры прибыли и на ежемесячных совещаниях пожурить руководителей дочерних фирм, что они работают неэффективно. А вот поучить их, как надо работать, и тем более приказать – это уже было не в ее власти. Ей было жалко выпущенного из рук дела. Она сама создала его, выстрадала – и гордилась этим. Правда, сейчас основания для гордости у Светланы тоже были. Прибыль холдинга медленно, но неуклонно росла. Может, и правильно сделал Юра, разделив фирму на три самостоятельных? Догадку эту озвучивать она не стала, просто однажды похвастала мужу растущими доходами.

– Дорогая, это не твоя заслуга, и не заслуга Прохорова, Рахманова или Улицкого, – объяснил Шереметьев. – Конъюнктура рынка изменилась. После прихода к власти Путина обстановка стабилизировалась, кончилась свистопляска со сменами премьеров, рубль укрепился. А если удастся выдавить из Думы оппозицию – станет еще спокойнее. Пресловутый «средний класс» у нас только появляется, но уж он-то не станет питаться просроченными продуктами, а захочет гарантированно качественной еды, которую ты, моя прелесть, как раз и поставляешь.

– Где я – и где Дума!

– Не скажи… Если они там, наверху, перестанут паясничать, разгуливать в дамских бюстгальтерах, драться и обливаться водой, а начнут наконец смотреть в одну сторону – законы станут приниматься быстрее, а не поcле двадцатого чтения, и, бог даст, будут исполняться. А соблюдение законов – основа любого демократического общества. И если наша партия…

– Какая это, наша? – не поняла Света.

– «Единство».

– Ты что, теперь партийный? – расхохоталась она.

– Да, в питерском отделении я уже фигура, – с нарочитой гордостью сообщил он.

– И в Думу собираешься выдвигаться? Умора, ей-богу! Бывший спекулянт – депутат Госдумы!

Юра загадочно усмехнулся.

– Дорогая, ты когда-нибудь могла обвинить меня в недальновидности? Я ничего зря не делаю. И если я пройду в депутаты, польза от этого, прежде всего, будет мне, а потом уж народу. Пройдет несколько лет, забудутся и спекуляция гуманитаркой, и ночные клубы, останутся банк и работа на благо России. У отца моей дочери будет замечательная репутация.

– Значит, все для Лоры? Может, еще и в президенты свою кандидатуру выставишь? – съязвила Света.

– Я бы выставил, да боюсь, после нынешнего ни один формальный кандидат не прокатит, а работать так много, как он, я в принципе не способен. Я по натуре сибарит, ты же знаешь.

Юрий изменился, и Светлана не могла не заметить этого. Вектор его интересов переместился с бизнеса на политику. У него появились новые знакомые из партийных лидеров, а со старыми приятелями, завсегдатаями казино и ночных клубов, он, по-видимому, вовсе не общался. Он лично внес крупную сумму в благотворительный фонд, где Маня уже несколько лет работала на добровольных началах, и организовал поддержку этого фонда петербургским отделением своей партии. Муж стал чаще ужинать дома, на ночь исчезал лишь иногда, реже возвращался пьяным. Он перестал изводить ее едкими насмешками, был вежлив и тактичен, никогда не поминал прошлое, и Света тоже вела себя мирно. Как говорится – не буди лихо, пока оно тихо. С виду семья их выглядела идеально, однако…

Теперь она поняла, что означал тот его странный взгляд. Раньше он постоянно следил за ней, она была ему интересна, и именно поэтому он подначивал, интриговал, провоцировал, ожидая ее реакции. А сейчас он ничего от нее не ждал. По-видимому, мужу стало безразлично, о чем она думает, что говорит и чем занимается.

Юрий держался довольно мило и ровно, точно она ему чужая, а глаза, раньше следившие за ней, теперь неотрывно наблюдали за Лорой. Он целиком был сосредоточен на дочери. Порой Свете казалось, получи она сейчас хоть десятую долю того внимания и нежности, что он дарит Лоре, она бы посчитала себя счастливой. Ей было стыдно признаться, но она ревновала мужа к собственному любимому ребенку – ведь Света любила Лорочку больше, чем Олега.

Лору нельзя было не любить – очаровательную, ласковую, забавную и игривую. Однако безграничная любовь отца сделала ее своенравной и капризной. Юрий выполнял любое желание дочери, не обращая внимания на ее выкрутасы. Света пыталась доказать, что подарки должны быть заслуженными, и если девчонка закатывает истерики или грубит взрослым, ее не стоит поощрять. О наказании и речи не шло, Шереметьев давно поклялся ни за что не наказывать ребенка.

– У меня язык не поворачивается даже замечание ей сделать, – смеялся он, – она ведь так любит меня.

– Но скоро окончательно перестанет уважать, – предрекала Света.

– Мне достаточно ее любви.

На пятилетие Лорочки Юрий решил подарить ей пони. Недавно дочка заявила, что хочет лошадку.

Света была в шоке от этой идеи.

– Ты рехнулся, Юра! Лошадь в городе!

– Она же не у нас во дворе будет стоять, а в платной конюшне в пригороде. А сюда ее станут привозить несколько раз в неделю на специальном трейлере.

– Но зачем? Можно свозить ребенка в зоопарк – пусть там покатается.

– Покататься несколько раз – это не спорт. Наша дочь будет заниматься верховой ездой. Вначале потренируется во дворе, а когда освоится, мы станем выезжать с ней в парк.

– А ты на чем будешь выезжать? На велосипеде? – не удержалась она от насмешки.

– Я уже беру уроки, скоро приобрету конягу и для себя, а нет, так напрокат возьму, – невозмутимо парировал он. – А ты подаришь Лорочке костюм для верховой езды, договорились?

Вся эта затея Свете не нравилась. Ей совсем не улыбалось выйти из дома и вляпаться в лошадиную кучу, но с этой парочкой – мужем и дочерью – спорить бесполезно. Впрочем, она давно зареклась спорить.

Двадцатого апреля Лорочка получила своего пони. Конек по имени Бим казался игрушечным, как раз по росту пятилетнему ребенку, с мохнатой светло-коричневой шерстью и длинным черным хвостом.

Поначалу лошадку водил за поводок тренер, а Юра шагал рядом, страхуя дочь, затем поводок сменили на длинный корд, а спустя месяц девочка уже самостоятельно разъезжала верхом по дорожкам сада. Светино беспокойство, что Лорочка может упасть, постепенно сходило на нет.

В тот теплый весенний вечер Лора каталась дольше, чем обычно. Юрий дал денег водителю трейлера, чтобы обождал лишний час. Света, расположившаяся в плетеном кресле на балконе, периодически видела дочку, трусящую вокруг дома на своем пони.

– Мама, ты смотришь? Я уже хорошо держусь в седле! – кричала Лора.

– Смотрю-смотрю, мое солнышко! – отзывалась она, любуясь маленькой наездницей.

С набережной доносился привычный шум городской трассы, который смолкнет только глубокой ночью. А со стороны парка, где обычно бывало тихо, сегодня слышались крики пьяных компаний, свист и рев. Нетрезвые голоса скандировали: «„Зенит" – чемпион! „Зенит" – чемпион!»

«На Кировском стадионе играли, – догадалась Света. – Значит, опять полночи чокнутые фанаты будут шататься по острову. И чего их сюда тянет? Шли бы себе на метро и разъезжались по домам спокойно. Нет, им погулять охота! Выиграли наши, что ли? Вон как орут…»

Шумная компания приблизилась к самым стенам ограды. Света видела, как Юра во дворе приказал что-то охраннику, и тот направился к воротам.

Совсем рядом раздался резкий хлопок, и Света вздрогнула. Бледное небо прочертили две красные ракеты. Она провожала их глазами, когда дикий вопль мужа заставил ее обернуться туда, где только что скакала на пони дочка.

Лошадка неслась к воротам без седока, а Лорочка лежала среди камней альпийской горки, неестественно вывернув головку в синем кепи.

Огромный дом Шереметьевых встретил Маню гнетущей тишиной. Боясь нарушить ее, она торопливо пересекла холл и уже взялась за перила лестницы, когда ее окликнули из дверей столовой:

– Маня, ты же была в больнице?..

– Я сбежала, тетя Оля, – обернулась Маня. – Как Света?

– Ужасно. Не ходи пока наверх, мне надо все рассказать тебе и решить, что делать.

Кивком позвав Маню за собой, Ольга Петровна вернулась в комнату, присела к столу, достала из кармана таблетки, выпила одну и утерла слезы.

– Сердце ноет, сил нет! Как подумаю, что не увижу больше нашего ангелочка…

– У меня у самой сердце разрывается, – горестно покачала головой Маня, – а каково сейчас Светочке…

Ольга Петровна тяжело вздохнула.

– Я думаю, Света выдержит. Погорюет-погорюет и будет жить дальше, а вот Юра… Мне кажется, он с ума сошел. Ох, Манечка, ты бы знала, что здесь творилось… Я-то сама только утром приехала, после Светиного звонка, и о том, как это случилось, от домработницы узнала.

– Расскажите, тетя Оля, я ведь не знаю подробностей.

– Даша, как крики услышала, в окно выглянула… а Лорочка лежит на этой их каменной клумбе, и Юра со Светой возле нее… Юра-то во дворе был, а Света из дома выбежала… Там в парке, за оградой, не то петарда, не то ракета взорвалась, и лошадь со страху скакнула на ограду, что возле клумб, а перепрыгнуть не смогла… Милицию и «скорую» охранник вызвал, они приехали, посмотрели, что девочка мертвая, и собрались ее увозить, а Юра не дал…

– Как не дал?..

– Не дал! Лорочка до сих пор в доме, у него в комнате.

Прикрыв ладошкой рот, Маня с испугом смотрела на Ольгу Петровну.

– Даша говорит, Света сидела полночи, как каменная, а под утро очнулась, пошла к мужу и стала обвинять, что это он угробил дочку, что если б не баловал, не выполнял все ее капризы – Лорочка была бы жива. А он ее гонит: уйди, мол, отсюда, не кричи при ребенке… А Лорочка на его кровати, и он ее одеяльцем укрыл, как живую… Света сказала, что нельзя ей здесь лежать, надо вызвать машину, везти в морг. А он как налетел на нее!.. Кричит: «Не отдам!» …Света все равно позвонила, и машина приехала. А Юра приказал охране никого не впускать, заперся в комнате, и девочка наша с ним… Тут Света мне и позвонила, я же не знала ничего… Она бесится, плачет, кричит: «Юра не отдает ребенка!» А я не понимаю ничего. Вначале подумала, может, поругались и не могут поделить Лорочку. А она как сказала, что надо в морг везти, я…

Судорожно всхлипнув, Ольга Петровна разрыдалась и долго не могла остановиться. Потрясенная ее рассказом Маня даже не пыталась ее успокоить, она сама плакала.

Вздохнув и утерев лицо, Светина мама продолжила:

– Взяла я такси, и сюда. А тут такое творится!.. Света с Юрой через дверь орут друг на друга, и такими словами поливают, такие обвинения… Знаешь, Манечка, я и не думала, что у них так все плохо. Светка-то моя не сахар, я знаю… Но Юра? Он ведь всегда такой невозмутимый, такой выдержанный. Она ему кричит, что он убийца и отнял у нее ребенка, а он ей в ответ: «Тебе никогда не нужны были дети, ты их не любишь, ты бессердечная дрянь и сука…» Господи, каких я только слов не наслушалась!.. И она его матом кроет в ответ. А в комнате девочка мертвенькая лежит… Света требует, чтобы он ее отдал, угрожает, что милицию вызовет и дверь взломают. А Юра: прикажу, говорит, охране, и тебя скрутят, чтобы не вопила под дверью, не будила дочку… Так и сказал: «не будила».

– Он сошел с ума, – в ужасе прошептала Маня.

Ольга Петровна покивала.

– Мне тоже так кажется. Он ведь очень любил Лорочку, в жизни не видела такого отца.

– Да, он жил для нее.

– Так что делать-то, Манечка? Ведь надо к похоронам готовиться, а он не пускает никого. Сейчас вроде затихли, а только перед твоим приездом такой крик стоял наверху…

– Я пойду туда, – поднялась Маня с места.

Света, бледная до синевы, сидела на полу, приткнувшись у стены, и беззвучно плакала. Завидев подругу, скривилась, зарыдала громче, проговорила сквозь всхлипы: «Он не отдает…» И вдруг вскочила, яростно заколотила в дверь.

– Сволочь! Отдай моего ребенка! Открой сейчас же!

– Заткнись, сука! – донеслось из комнаты.

Маня кинулась к Свете, обняла ее, прижала к груди:

– Тихо, тихо, что вы! Нельзя так при… Ох, Светочка, горе-то какое…

– Он не отдает… А надо хоронить, надо все подготовить… Я не знаю, что делать! Маня, помоги…

Она била кулаком в дверь, опять прижималась к Мане и все рыдала, все бормотала, что Юра отобрал у нее ребенка, отобрал навсегда, и теперь у нее нет дочери, а она так любила свою девочку, никто не понимает, как она ее любила…

– Я понимаю, Светочка, но ведь и Юра…

– Он?! Да он сам убил ее! Я говорила: зачем эта лошадь? А он, видите ли, считал, что верховая езда – это спорт для элиты! Ему покрасоваться хотелось, что его дочь не теннисом или плаванием занимается, а верховой ездой! Из-за него у меня теперь нет дочери… Отдай ребенка, гад! – снова крикнула она в сторону двери.

– Светочка, ты пойди к себе. Я поговорю с ним.

Будто ничего не соображая, Света сделала несколько шагов. Маня постучалась:

– Юра, откройте, пожалуйста.

– Маша, это ты? Пока она здесь, я не открою.

– Она уже ушла.

Щелкнул замок, и в одно короткое мгновение Света успела увидеть Лорочку, лежащую посередине большой кровати, будто спокойно спящую. Она рванулась было к ней, но муж уже захлопнул дверь.

Маня вышла через полчаса и тихо сказала:

– Сейчас вызовем машину, Светочка. Я помогу тебе подготовить все к похоронам.

Ольга Петровна умерла во сне через десять дней после гибели внучки.

Света стояла возле гроба, к ней подходили какие-то люди: мамины подруги, бывшие сослуживцы, дальние родственники. Она никого не узнавала и ничего не могла ответить, у нее не было ни сил, ни слов, только мысль, что вся ее жизнь теперь будет протекать между двумя кладбищами: Серафимовским, где похоронена Лора, и Южным, где лежат родители.

Так и было некоторое время. До сороковин она каждый день ездила к дочке. Маня всегда сопровождала ее.

Света гнала подругу:

– Что ты таскаешься за мной? Оставь меня в покое!

– Нет, Светочка, я тоже буду ездить. Вдруг тебе станет плохо? Если мешаю, я в сторонке постою.

Однажды корвалол и маленькая бутылочка с водой, которую Маня всегда носила в сумке, пригодились. Она едва успела подскочить и подхватить Свету – у той уже посинели губы, и она стала заваливаться набок со скамейки.

Ни разу со дня похорон они не встретили на кладбище Юру, хотя определенно он бывал там, потому что каждый день свежих цветов на могиле оказывалось больше, чем Света принесла накануне.

Постепенно острая боль утраты сменилась тихой грустью и смирением. Светлана стала реже ездить на могилу дочери. Но дни ее теперь были пустыми и тревожными. Она не понимала, откуда эта тревога – ведь с ней уже случилось все самое страшное, что может произойти в жизни: она потеряла любимую дочку и маму. Но тревога поселилась в сердце, оно будто трепетало в ожидании еще большей беды.

В страхе потерять второго ребенка Света каждый день звонила в Англию, ей надо было увериться, что Олег жив и здоров. Но и после разговора с сыном она не успокаивалась.

Она замечала, что реже думает о своей потере, а беспокойство все не отпускало. Порой сердце сжималось, словно от давнего кошмара, после которого она просыпалась в холодном поту. Когда-то Юрий умел успокоить ее, разогнать страхи своими ласковыми насмешками, и ужас кошмара отступал, сердце начинало биться ровно и спокойно.

Первое время после смерти дочери она видеть мужа не могла и долго продолжала мысленно обвинять его. И слишком Света была погружена в себя: ей слышался звонкий как колокольчик голосок и заливистый смех Лорочки, вспоминались милые шалости. Свете не приходило в голову, что и Юра думает о том же, только ему еще больнее, чем ей.

На протяжении долгих недель они почти не встречались в огромном доме, а если случайно оказывались вместе за обеденным столом, то обменивались лишь незначительными фразами – вежливо, как абсолютно чужие люди.

Сейчас, одинокая, мучимая непонятной тревогой, Света и рада бы была сломать барьер, но муж словно специально удерживал ее на расстоянии, не желая разговаривать ни о чем, кроме необходимого. «Передай, пожалуйста, соль. Спасибо». – «Заказать на завтра грибной суп? Ты ведь любишь его». – «Как хочешь». – «Но ты будешь обедать дома?» – «Не знаю, возможно». Вот и все их разговоры.

Злость прошла, уступив место горечи потери, а потом просто тихой грусти, и Света уже желала примирения с мужем. Горевать вместе с ним и вместе вспоминать потерянного ребенка – вот чего ей сейчас хотелось. Она готова была сказать Юре, что не винит его. Ведь и она гордилась тем, что пятилетняя дочка ездит на пони, а ни у кого из детей знакомых пони нет. И она тоже баловала Лору, и у нее самой не хватало духу сделать замечание, когда дочка показывала ей язык. Теперь Света поняла, как неправильно это было – обвинять мужа в смерти Лоры, и готова была попросить прощения за все ужасные слова, что наговорила в ту ночь… Но случая все не представлялось. Он смотрел на нее пустыми, чужими глазами, и Светлана будто немела под его взглядом. Признание все откладывалось и откладывалось, и наступил такой момент, когда оказалось, что сделать его просто невозможно.

Юра редко ужинал дома, а когда случалось, почти всегда бывал пьян. Раньше под действием спиртного у него развязывался язык, он шутил или язвительно насмехался над женой, теперь же, выпив, сидел мрачный и молчаливый. А если не приходил к ужину, то мог явиться среди ночи или даже поздним утром. Порой охранник помогал ему подняться по лестнице, сам Юрий был уже не в состоянии преодолеть двадцать ступенек. Света подозревала, что он перестал наведываться в свой банк – не мог же он ехать туда пьяный, а трезвым она его почти не видела. Юра забросил теннис и тренажерный зал, располнел и обрюзг. Лицо часто выглядело помятым, порой бывал помятым и костюм, чего за ним сроду не водилось. Иногда он не появлялся дома больше суток, и Света подозревала, что он у своей Рыжей Суки, хотя, конечно, Стелла не единственная проститутка в городе.

В прежние времена она устроила бы скандал, обвинила мужа в том, что он пьянствует и проводит времени в притонах больше, чем дома, но сейчас чувствовала, что не может этого сделать, как не могла заставить себя попросить прощения за ужасные обвинения.

Когда Олег приехал на каникулы, Света купила ему и Маниному Паше путевки в международный юношеский лагерь. Юра не выходил из запоя, а на нее саму накатила такая страшная апатия, что не было сил разговаривать даже с сыном.

Она могла говорить только с Маней, больше у нее никого не осталось. Но Маня в последнее время часто хворала и не могла к ней приезжать, а сама Света боялась встретиться в ее доме с Мишей. Она знала, что когда-нибудь, потом, они встретятся и обо всем поговорят, и она поймет, что Миша по-прежнему любит ее, иначе и быть не может. Но это произойдет не скоро. Сейчас она не хотела видеть даже его.

Однажды, когда Маня все-таки заехала, то столкнулась в дверях с Юрой, которого не видела несколько недель. Он сухо кивнул и тут же попрощался, сказав, что ему срочно надо куда-то по делам.

– По делам, – хмыкнула Света, когда за мужем закрылась дверь. – Думаю, все его дела теперь в стрип-баре, или в какой-нибудь элитной сауне, или где там водятся проститутки…

– Света! – укоризненно воскликнула Маня. – Мне кажется, он ужасно выглядит, не может человек в таком горе…

– Может. И к девкам ездит, и пьет как лошадь.

– Он убьет себя, если не перестанет пить. Я его просто не узнаю. Он пытается забыться, вот и пьет. Знаешь, Светочка, мне кажется, если бы ты решилась родить…

Света горько усмехнулась. Легко сказать – родить! Да она бы с радостью родила, если бы это прогнало ту отчужденность, которая читалась в Юриных глазах. Но это невозможно. Для этого надо хотя бы оказаться в одной постели, а муж проходил мимо приоткрытой двери ее спальни, не замечая, что она больше не запирается. Он ничего не замечал и не хотел. А сама постучаться к нему Света боялась. Вдруг он пошлет ее? Да и стыдно вешаться на отупевшего от пьянки мужика, который только что вернулся от своей шлюхи.

Глава 25

Лето подошло к концу. Пытаясь развеяться от тоски и щемящего беспокойства, Светлана сама отвезла сына в Лондон перед началом учебного года и осталась там на пару недель. Затем решила махнуть на Канары. Торопиться было некуда, дома ее никто не ждал.

Бьющая через край радость отдыхающих на пляжах ей претила, и она почти все время проводила на своей вилле, бездумно лежа в шезлонге возле бассейна и надеясь, что под солнцем сердце перестанет дрожать от тревоги и напитается энергией, необходимой, чтобы жить дальше.

Пошла третья неделя ее отдыха на Тенерифе, когда позвонил Юрий и сказал всего пять слов: «Срочно приезжай, Машенька умирает. Рак». Оглушенная этим известием, она начала было задавать вопросы, но муж только повторил: «Приезжай быстрее. И сообщи, когда тебя встречать».

Семь часов полета из аэропорта Королевы Софии до Пулково показались бесконечно долгими, и она, не переставая, молила бога, чтобы все оказалось не так серьезно. В конце концов, рак теперь лечится, главное, чтобы время не было упущено. Может, Юра преувеличивает, может, все не так еще и страшно? Но увидев встречающего ее мужа, Света испугалась. Всего один-единственный раз, на похоронах Лорочки, она видела у него такое каменное лицо. С упавшим сердцем она подбежала к нему.

– Юра, что?.. Маня уже…

– Нет, она еще жива. Мы сейчас поедем в больницу. Она ждет тебя.

В машине, не в силах смотреть на его мрачное лицо, Светлана уставилась в окно, за которым мелькали знакомые улицы. В другой раз она бы заметила, какими неряшливым и неприветливым выглядит родной город после обласканных солнцем цветущих садов заморского острова, а сейчас смотрела невидящими глазами.

«Так вот почему щемило сердце, вот она, беда, которой не ждала. Если Маня умрет, у меня совсем никого не останется».

Она обернулась к мужу.

– Юра, что врачи говорят?

– Скоротечный рак желудка. Метастазы. Операцию делать поздно, – умолкнув на секунду, он тихо добавил: – Она умирает.

– Господи, у нее ведь мама тоже умерла от рака!.. Я заметила, что Маня похудела в последнее время, но она ведь всегда была худенькой, как мальчишка. Неужели она не чувствовала? Почему раньше к врачам не обратилась?

– Маша легла в больницу на обследование, но тогда Лорочка умерла…

«А потом она два месяца от меня не отходила, – вспомнила Света. – Конечно, время было упущено».

– Ты пойдешь со мной? – спросила она, когда машина остановилась возле онкоцентра на Каменном острове.

– Нет, – покачал он головой. – Я уже был там и… Нет у меня сил смотреть, как она мучается.

– Может, обезболивающие, наркотики?..

– Ей делают укол на ночь. Она хочет быть в сознании, чтобы попрощаться со всеми.

В длинном больничном коридоре одинокой фигурой маячил Михаил. Света кинулась к нему.

– Миша, как она? К ней можно?

– Там сейчас врач. Манечка ждет тебя.

В его глазах Света прочла ответ на все вопросы, и сердце у нее упало. Все правда. Маня умирает. Страх, больший, чем уже ставшая привычной постоянная тревога, заполнил душу. Неужели скоро она останется одна, без подруги, которая всю жизнь была рядом, подставляла свое худенькое плечо, и единственная из всех никогда не осуждала ее, даже если она делала подлости.

– Я не верю, что Маня может умереть, – быстро проговорила Света, надеясь по глазам Миши прочесть, что он тоже не верит.

Но в глазах его она не увидела и тени надежды – только боль и печаль.

– Почему она не говорила? Если б я знала, я бы заставила ее лечиться. Ты-то что, не видел?

– Ты ведь знаешь, Маня не любила жаловаться. Принимала молча прописанные от сердца лекарства. А когда заболел желудок, вначале подумали, что это гастрит. Врач советовала обследоваться, но… Маня принимала лекарства от гастрита, а оказалось – рак.

Дверь палаты отворилась, в коридор вышел лечащий врач.

– Думаю, вам не стоит уходить, если вы хотите пробыть до конца. Боюсь, это произойдет сегодня, – сказал он Мише и обернулся к Светлане: – Вы ее подруга? Она звала Свету.

– Да, это я, – кивнула она и вступила в палату.

Маня лежала почему-то не у стены или у окна, а посередине. Ее истаявшее тело казалось слишком маленьким для стандартной больничной кровати. Увидев лицо подруги, Света ужаснулась и поняла, что конец близко. Никогда она не видела такого воскового цвета лица. Нос и скулы Мани заострились, обведенные темными кругами глаза провалились, запекшиеся серые губы стали тоньше. Вдруг веки дернулись, Маня чуть приоткрыла глаза. Губы беззвучно шевельнулись.

Света с трудом сглотнула вставший в горле ком.

– Манечка, я приехала.

Ей хотелось сказать, что теперь Маня поправится, но она не смогла произнести этих утешающих слов. Света чувствовала, что Маня знает о близкой смерти и ждет ее как избавления от съедающей изнутри боли. Присев рядом, она тихонько пожала Манину руку. Рука оказалась безжизненной и холодной.

Маня все силилась что-то сказать.

– Обещай… – едва слышно прошелестело слово.

– Конечно, Маня. Все что угодно. Для тебя я все сделаю!

– Пашеньку… Не оставь… Позаботься… Он ведь родился благодаря тебе… – Маня попыталась улыбнуться. – Ты помнишь?

Разве могла Света забыть, как перетаскивала подругу на высокую, никелированную, еще бабушкину кровать, как тужилась вместе с ней, как тянула и поворачивала младенца, боясь, что все ему сломает. Как обрезала пуповину, а потом не знала, что делать дальше, и просто перетянула ее сложенной вдвое самой толстой ниткой, что нашлась в доме. Как они с Соней уронили новорожденного в таз, когда обмывали, и думали, что он захлебнулся, и трясли его вниз головой, и хлопали по спине, пока не запищал… Конечно же, она помнила. Как помнила свои тогдашние мысли о том, что, если Маня умрет… И вот она умирает.

Сдерживая готовые прорваться слезы, Света кивнула:

– Я буду относиться к нему, как к Олегу. Паша мне родной. И родней тебя никого нет. Не умирай, Манечка!

– И Миша… – прошептала Маня через несколько секунд, собравшись с силами. – Ты и Миша…

Услышав это, Света не выдержала, сползла со стула на пол и уткнулась лицом в одеяло. Неужели Маня догадывалась? Знала все эти годы, и молчала, и оставалась подругой, милосердно прощая ей любовь к своему мужу? Свете стало так стыдно, так совестно, что она столько лет причиняла боль человеку, мягче и добрее которого и представить нельзя. О, если бы все можно было повернуть назад… Хотя бы ко дню их двойной свадьбы… Она бы ни разу не взглянула в сторону Миши, она бы запретила себе даже думать о нем!

«Господи! – впервые в жизни искренне воззвала она к Богу. – Не дай ей умереть… Я больше слова Мише не скажу, я разлюблю его, пусть только Маня поправится!»

Невесомые холодные пальцы коснулись головы, и Света поняла, что умирающая хочет видеть ее лицо. Она приподнялась, пересиливая себя, боясь посмотреть на Маню… но когда взглянула, прочла в глазах подруги все ту же любовь. В потусторонних, затуманенных смертью глазах не было ни упрека, ни обвинения. Она облегченно вздохнула и спросила:

– Так что – Миша?

– Присмотри за ним… Он… такой непрактичный… И простужается легко…

– Я за всем присмотрю, Манечка. И за Пашей, и за Мишей. Не беспокойся.

Лицо Мани изменилось, будто данное Светой обещание умиротворило ее, и теперь она могла наконец спокойно уйти туда, откуда нет возврата.

– Спасибо… Ты всегда была настоящим другом… Ты такая добрая…

Рыдания подступили к горлу, и Света зажала рот рукой, чтобы не закричать. Никогда она не была к Мане доброй! Она всю жизнь мечтала отобрать Мишу у подруги, а та умирает, но продолжает любить ее и доверяет заботиться о муже и о сыне.

Утирая ладонью бегущие по щекам слезы, Света повторила:

– Я все сделаю.

– И еще… – Голос Мани звучал совсем слабо. – Будь добрее к Юре, он так любит тебя… Он мне говорил…

Света не обратила особого внимания на эти слова. Маня даже перед смертью пытается ободрить ее, такая уж она есть.

– Да, конечно, – машинально ответила она, ласково поглаживая холодную руку.

Маня закрыла глаза, губы исказило судорогой боли, высокий лоб наморщился…

Ей плохо? Она уже умирает?.. Где доктор?

Света шарахнулась в коридор и пропустила врача, который тут же прикрыл за собой дверь.

Возле сестринского поста приткнулась тетя Поля, рядом с ней всхлипывал Пашка, напротив Юра прислонился к стене. Света смотрела на них будто сквозь пелену.

Единственная подруга умирала за дверью. Единственный человек, который по-настоящему любил ее, только она да Миша… Свете вдруг стало страшно, что с уходом Мани у нее самой не останется сил жить. Ведь Маня всегда поддерживала ее. Беременная, она хваталась за грабли, помогая с огородом. Когда Света рубила курицам головы, стояла рядом, зажмурившись, и тут же принималась их ощипывать. Маня возилась с Олегом не меньше, чем с собственным сыном, а после смерти Лоры и мамы помогла пережить горе.

«Я, как инвалид, у которого отобрали палку, не смогу теперь и шагу сделать, нет у меня больше опоры, – подумала Света и вдруг встрепенулась. – Нет, есть – Миша. Где он?..»

Будто влекомая интуицией, она двинулась направо, где за выступом стены прятался небольшой холл с кожаными креслами и диваном. Миша одиноко сидел там, уставившись в пространство, и даже не повернул головы, когда она присела рядом.

– Миша, как это ужасно!.. Мне страшно! Мишенька, обними меня!

Он не шевельнулся.

– Миша, что с тобой? – осторожно дотронулась Света до его плеча.

– Я думал, ты приедешь и поддержишь меня, а ты, оказывается, тоже боишься, – с жалкой улыбкой проговорил он, оборачиваясь.

– Но ведь ты не боишься! – удивленно воскликнула она. – Как ты можешь бояться? Ты ведь такой сильный, Миша.

– Нет, я только казался сильным, потому что рядом была Маня. С ней уйдет все, что делало меня сильным…

В голосе его было столько отчаяния, что Света отстранилась. И тут она будто впервые увидела его: рядом с ней сидел сломленный и убитый неизбывным горем мужчина.

– Как же так… – медленно прошептала она. – Выходит, ты по-настоящему любил ее, Миша?.. А как же я?

– Манечка была моей половинкой, моей единственной сбывшейся мечтой! – с надрывом произнес он, а ей вдруг захотелось ударить его.

«Пора бы уже вырасти из романтических штанишек. Ему скоро сорок, а у него все мечты…»

– Эх, Миша, тебе шестнадцать лет назад надо было понять, что ты любил ее, а не меня! А ты держал меня на привязи, рассуждал о долге и порядочности. Если бы ты сказал мне это тогда… Взял бы и сказал честно, а не приманивал своими редкими признаниями… «Люблю, но не должен…» Не смотрел бы голодными глазами… Мне бы было больно, но уж как-нибудь я бы это пережила. А ты… Ты что, понял это только сегодня, когда Маня умирает? Раньше не мог сообразить? Ведь ты все это время любил ее, а меня только мечтал трахнуть!

Он съежился от этих слов, но не отводил взгляда, будто умоляя замолчать.

Света вдруг опомнилась.

«Я только что обещала Мане заботиться о нем – а сама что делаю? Добиваю лежачего? Не нужно было говорить ему это, он и сам все про себя знает, – с горечью думала она. – Маня была ему опорой в жизни, так же как и мне. Потеряв эту опору, Миша упадет и, может, не поднимется… А я – поднимусь! Пусть поползаю немного в пыли, но обязательно поднимусь, потому что я всегда поднимаюсь. Маня знала своего мужа и знала меня, потому и просила присмотреть за ним – ведь он почти такой же ребенок, как Пашка».

– Прости меня, Мишенька, – сменив тон, мягко заговорила она. – Я понимаю, каково тебе… Но, слава Богу, Маня ничего не знает и никогда даже не подозревала. Тебе не надо каяться, пусть уйдет спокойно…

Миша повернулся и обнял Свету, благодарный, что сняла с его плеч часть тяжести.

– Будь мужчиной. Маня ведь еще захочет увидеть тебя, проститься, она не должна заметить, что ты плакал.

Он стиснул ее крепче, и, уткнувшись в плечо, прошептал:

– Я не смогу без нее… Что я буду делать без нее?

Она поглаживала его по голове и даже слегка раскачивалась, будто убаюкивая ребенка, когда заметила боковым зрением, что кто-то идет по коридору и остановился рядом. Она хотела посмотреть – кто, но побоялась тревожить замершего Михаила. Пусть успокоится, пусть наберется сил у нее. А она – хоть и не представить ей жизни без Мани – она уж как-нибудь справится.

Ласково, по-матерински, Света поцеловала его мокрую от слез щеку и похлопала по спине.

– Мишенька, это страшно, но нам придется это пережить. Я знаю, боль потери со временем проходит…

Они посидели так еще некоторое время, пока женский голос из глубины коридора не позвал:

– Улицкий… Михаил Улицкий!

– Скорей! – вскочила Света и подтолкнула его, боясь, что он не успеет попрощаться.

Михаил кинулся к палате, а она вновь опустилась на диван и уткнулась лбом в кожаный подлокотник. Она ничего не чувствовала – ни страха, ни угрызений совести, ни даже горя – одну пустоту. Мозг ее едва ворочал мысли, словно это были каменные жернова. И самая тяжелая из них – мысль о том, что Миша не любит ее, никогда по-настоящему не любил. Но она ощутила, что это открытие не может причинить ей боль. Почему? Ведь она столько лет жила его любовью… То, что где-то есть Миша и он думает о ней, любит – придавало жизни смысл. Но сейчас выяснилось, что он всю жизнь любил Маню, а она, Света – так, сексуальная фантазия. А ей все равно.

Все равно, потому что и она не любит его. Поэтому и не больно.

Оказывается, даже многолетняя любовь может в один миг превратиться в безразличие. Она отстраненно думала о том, что, может, Михаил и не был никогда таким, каким она его сочинила. Она ведь видела в нем только то, что хотела видеть, слышала только те слова, которые ей были приятны, и цеплялась за них, отметая все для себя неприятное.

Где-то в голове забился хвостик мелодии, навязшей на зубах еще в начале девяностых. Как это часто бывает, ей хотелось вспомнить хоть пару слов песни, чтобы восстановить весь мотив… «Та-та-та-та-ти-та-та… узелок развяжется…»

«Точно. К месту вспомнилось. Это же про меня… Я его слепила из того, что было, а потом что было, то и полюбила… Увидела красивого курсанта и вообразила, что он меня любит. А он просто смотрел на меня, как многие мужчины смотрят на женщину, „с вожделением". Я, глупая зеленая девчонка, приняла это за любовь, да еще наделила его качествами, которых у него на самом деле никогда не было. Считала самым умным, самым смелым, самым сильным. А ума у него хватает только стихи читать, и у него никогда не было смелости посмотреть правде в глаза, а уж если про силу говорить, так без Манечки он – ничто.

Я нарвалась на то, что сама себе уготовила. Ведь я когда-то желала Мане смерти, почти желала, думала, что, если она умрет в родах… И вот она умерла, Миша свободен. Из каких-нибудь „высоких побуждений" он может предложить мне развестись с Юрой и выйти за него. И что я получу – мужа, о котором надо заботиться, как о ребенке, утирать сопли, когда он простудится, слушать его стенания о счастье прошлых дней? Да сто лет он мне не нужен такой! Потерять возлюбленного и приобрести еще одного ребенка?.. И зачем я пообещала Мане! Не пообещала бы – мне было бы наплевать, даже если бы я никогда его больше не увидела».

Тяжело поднявшись с дивана, Света вернулась к палате. Тетя Поля рыдала, Пашка плакал, уткнувшись ей в плечо, откуда-то появилась Соня.

Завидев Свету, Полина Григорьевна кинулась к ней со словами: «Нет больше нашей Манечки!», но Света отшатнулась. Если они сейчас повиснут на ней, начнут причитать, она сама заплачет. А ей нельзя, если она начнет, то не остановится. Завтра предстоит много дел. Похоронами придется заняться ей самой, Миша ни на что не способен. Третьи похороны в течение полугода. Только бы выдержать все это.

– Тетя Поля… Не сейчас, я не могу… Вы простите, мне душно здесь… – пробормотала Света и поспешила к выходу.

Смесь запахов дезинфекции, лекарств, болезни и тлена вдруг превратилась в непереносимое зловоние, казалось, если она не глотнет сию же минуту свежего воздуха, выдержка откажет ей, и она все-таки разрыдается.

Миновав длинные коридоры и гулкую лестницу, Света очутилась в просторном пустом вестибюле больницы и, не в силах бежать дальше, уткнулась в какую-то колонну и прижалась лбом к холодному искусственному мрамору. Ее трясло, но слез не было. Она думала о Мане, которую, оказывается, так сильно любила; о Мише и своей безграничной слепоте, не позволившей разглядеть его таким, какой он есть. Света пыталась отогнать эти мысли, твердя про себя: «Я подумаю об этом завтра, сейчас мне слишком тяжело». Но ничего не получалось, и она понимала, что и завтра, и послезавтра, и потом ей будет так же тяжело думать об этом. Тряхнув головой, она оторвалась от колонны и направилась к выходу.

Влажный ночной воздух охладил лицо. Света глубоко вздохнула и огляделась в поисках Юриной машины, но не нашла ее.

«Месяц назад в десять часов вечера фонари еще не включали», – отстраненно подумала она, глядя на цепочку огней, изгибающихся по Второй Березовой аллее.

Зная, что до дома не больше пятнадцати минут пешком, а через парк еще быстрее, она пересекла не слишком оживленную в это вечернее время улицу и пошла по одной из тропинок под высокими старыми деревьями. Через несколько минут фонарей с улицы не стало видно. В почти полной темноте она потеряла было дорогу, но, осмотревшись, поняла, что ориентироваться надо на зарево в ночном небе слева. В той стороне набережная, и ей следует держаться параллельно, пока не дойдет до Большой аллеи, за которой стоит ее дом.

Она двинулась дальше, озираясь во тьме и поеживаясь от холода и сырости после недавнего дождя. Местами по земле клубился туман, напоминая о фильмах ужасов. Вдруг ей показалось, что она уже шла по такому же мрачному темному лесу или парку, и шла не единожды. Света невольно поежилась, но тут же поторопилась успокоить себя: «Это называется дежавю. Нервы расшалились. Я сроду не разгуливала в темноте по таким местам». Не разгуливала… Только откуда ощущение, что это уже было? Так же сыро, холодно в легком костюмчике, и туман клубится, нереальный и зловещий, как в страшном сне… И вдруг она вспомнила. Сердце на мгновение остановилось и тут же отчаянно забилось в груди, будто попавшая в силки птица.

Сон, в котором она бежала по глухому лесу и не могла найти спасения!

Давний страх накрыл волной ужаса. Она рванулась и побежала, не разбирая дороги: по высокой траве, через кусты, пересекая тропы и узкие велосипедные дорожки. Ущербная луна просвечивала сквозь облако, заливая призрачным неверным светом парк, и от этого становилось совсем жутко. Старые деревья чудовищами нависали над ней, за спутанными ветвями кустов будто притаились зловещие тени. Света неслась как одержимая, не думая о том, что брюки промокли, а в туфли на тонкой подошве набились камешки. Задыхаясь, она бежала, пока не увидела впереди огни Большой аллеи. На ярко освещенной улице она, наконец, остановилась и припала к фонарному столбу, чтобы отдышаться. Сердце колотилось как бешеное, но страх постепенно отступил.

«Я бежала, бежала как во сне, но куда?..» – гадала она, прижимая к груди руки и глядя через дорогу, по которой в обоих направлениях проносились автомобили. Над силуэтами элитных коттеджей возвышались две причудливые ярко освещенные башенки. У Светы потеплело на сердце – это ее дом. Вот куда она стремилась в своих снах – к дому, где ее ждет Юра.

И в эту минуту она поняла, что не только Маня любила ее и была ей опорой. Не зря Манечка сказала на краю могилы: «Будь добрее к Юре». Он на самом деле любит ее.

«Я всю жизнь была слепой дурой, – осознала вдруг Света. – Я не разглядела большой любви у себя под носом. Не ценила Маню и не понимала – что для меня Юра… А сейчас я вижу совершенно ясно, что он любил меня с первого дня. В ту ночь он говорил правду… Он взялся развлекать молодую мать-одиночку и этим вернул меня к жизни; он звал меня за границу, желая увезти подальше от ужасов перестроечной России; помог открыть свое дело; увез в Париж и заваливал подарками. Он по ночам прижимал меня к груди, когда я с воплями просыпалась, испуганная кошмарами. Чего ради он делал бы это, если б не любил меня?»

Ей вдруг до дрожи захотелось оказаться рядом с ним, увидеть белозубую улыбку и ироничные, все понимающие синие глаза.

«А ведь и я люблю его, – подумала вдруг она, но не удивилась этой мысли, хотя за долгие годы приучила себя думать, что любит лишь Мишу. – Да, я люблю его – бабника, спекулянта и человека без совести, во всяком случае, в том смысле, в каком понимает слово „совесть" Миша. Миша предал меня, он меня обманул своей мнимой большой любовью. А вот Юра никогда меня не предавал. Когда я явилась к нему в клуб, и он притворился, будто мне придется расплатиться собой за деньги – Юра всего лишь испытывал меня. А в тот страшный вечер, когда потащил меня на день рождения в дом Мани, а мог вместо этого просто свернуть мне шею? Он все время меня любил и продолжал любить, даже когда я отказалась спать с ним! Я была такой дрянью, а он был слишком горд, чтобы показывать, как страдает. А когда умерла Лора?.. Боже мой, как я могла?..»

Всего час назад Светлана думала, что потеряла все: любимую дочь и маму, единственную подругу и Мишину любовь. Но оказывается, надо было потерять все, чтобы понять, что она любит Юру – любит, потому что он сильный, гордый и страстный, как она.

«Я скажу ему, что была дурой, и он поймет, – поторопилась уверить себя Света. – Он всегда все про меня понимал. Скажу, как сильно люблю его, и попрошу прощения. Все еще можно исправить».

Чувство давящей безысходности отступило, жизнь уже не казалась бесцельной. У нее есть дом, и в этом доме Юра – самый любящий, самый потрясающий мужчина на свете. И он ждет ее.

Глава 26

Дом был ярко освещен, но в нем царила какая-то странная, настороженная тишина. Света вдруг испугалась: а если Юра уехал к этой Рыжей Суке?

Она побежала, раскрывая подряд все двери, пока не нашла мужа в кабинете. Сидя за столом, он перебирал бумаги. Светлана хотела броситься к нему, но замерла на месте.

Он будто остановил ее взглядом в упор, и в его глазах она не увидела ни лучика надежды. Он даже не выразил удивления по поводу ее дикого вида – растрепавшейся прически и мокрых до колен брюк в ошметках травы. Кивком пригласив ее сесть, Юрий откинулся в кресле. Она с горечью отметила, как он постарел и изменился. Рубашка на располневшем теле натянулась так, что вот-вот лопнут пуговицы. Бесконечное пьянство последних месяцев оставило отпечаток и на лице – оно отекло и огрубело, под поблекшими глазами налились темные мешки. Он смотрел на нее долго и спокойно, пока она, прижав руки к груди, старалась унять дыхание.

– Маша умерла? – наконец спросил он.

Света кивнула. Нехорошо, что он начал разговор с Мани, слишком уж это тяжело. Еще будет время поговорить о ней. А сейчас Свете хотелось крикнуть: «Я люблю тебя!» Но что-то в лице мужа удерживало ее, и стыдно стало говорить о таком, когда Маня еще не остыла.

– Царство небесное… – тихо промолвил он. – Она была по-настоящему добрым и чистым человеком.

– Ох, Юра! Это было так ужасно! Лучше бы ты пошел со мной… – и вдруг она вспомнила тень, замершую в коридоре напротив уголка для посетителей, – …или ты был там?

– Да, я там был.

Он устремил взгляд поверх ее плеча, словно провожал уходящую навсегда Маню, прощался с частицей своей жизни, и Света вновь почувствовала всю невосполнимость потери, которую, оказывается, понесла не одна она.

– Итак, Маня умерла, – проговорил он через несколько секунд уже другим, холодным и равнодушным тоном. – Видишь, как славно все для тебя устраивается.

– О чем ты?.. Как ты можешь? – невыплаканные слезы по подруге подступили к глазам. – Да ты же ничего не знаешь и не можешь знать! Маня была необыкновенным человеком…

– Впервые слышу, что ты так о ней отзываешься.

– Я всегда так думала. Она была такой отзывчивой, всем помогала, обо всех всегда заботилась… Кстати, ее последние слова были о тебе.

Равнодушие исчезло из его глаз, через стол он схватил Светлану за руку.

– И что она сказала?

– Ах, ну не сейчас…

– Что она сказала?

Он сжал руку, и Света поморщилась. Не так она собиралась сказать о своей любви.

– Она сказала: «Будь добрее к Юре, он так любит тебя».

Он отпустил ее, встал из-за стола, подошел к окну и долго смотрел на пробегающие за деревьями огни автомобилей. Не оборачиваясь, спросил:

– Еще что-нибудь она сказала?

– Она просила позаботиться о Пашке и…

– И?..

– Она… просила еще позаботиться о Мише.

Минуту длилось молчание. Затем, тихо рассмеявшись, он повернулся к ней:

– Выходит, ты получила благословение от первой жены? Забавно. И очень удобно.

Несмотря на вырвавшийся смешок, он глядел без улыбки, безучастно, будто досматривал давно надоевший сериал.

– Что ты хочешь этим сказать? – промямлила она, вдруг поняв, что все будет не так просто.

– По-моему, я ясно выразился. С милостивого разрешения Мани ты имеешь возможность осуществить свою мечту – разведясь со мной, выйти замуж за Улицкого.

– Развод? Нет, нет! – Она кинулась к Юре и вцепилась в его локоть. – Я не хочу развода! Я… – Она умолкла и опустила голову, смешавшись.

Он двумя пальцами взял ее за подбородок и, приподняв лицо, пристально посмотрел в глаза. Она попыталась взглядом выразить свою любовь, потому что странная немота вдруг сковала язык. Но он и без слов должен понять, он ведь всегда умел читать по ее лицу. Прошло несколько мгновений, Юрий отпустил ее, вернулся к столу и вновь развалился в кресле, глядя задумчиво и безучастно. Этот безразличный взгляд пугал Свету, и она долго собиралась с силами, пока смогла заговорить.

– Юра, я сейчас бежала почти от самой больницы и поняла… Любимый мой, я…

– Тебе надо отдохнуть, ты устала, – медленно покачал он головой.

– Нет, я должна сказать!

– Света, я ничего не желаю слушать, – раздельно произнес он.

– Но ты ведь не знаешь, о чем я!

– Знаю. Все написано на твоем лице. Что-то раскрыло тебе глаза на твоего любимого Улицкого, ты, наконец, поняла, что этот фрукт не для тебя, и вдруг оценила мои неоспоримые достоинства. – Он слегка пожал плечами. – Ну что ж, бывает.

Вот фокусник! Он всегда все знает про нее. Но сейчас это даже на руку, он понял, и ни о чем говорить не надо. Конечно, может, он не сразу поверит этой внезапной перемене, но она постарается доказать свою любовь.

– Юра, любимый, я все объясню. – Она сделала пару шагов к его креслу, желая быть ближе. – Я была такая дура, такая стерва…

Он поморщился, словно от головной боли.

– Света, хватит, не унижайся. Мне это неприятно и не нужно. Давай обойдемся без последнего объяснения.

Она замерла. Последнего? Нет, это же первое их искреннее объяснение, это только начало!

– Я все равно скажу, Юра, – торопливо и настойчиво заговорила она. – Я люблю тебя, давно люблю, только не понимала этого. Юра, ты должен мне поверить!

Она смотрела умоляюще, а он не отвечал. Долго, слишком долго. Наконец, выдохнул:

– Я тебе верю. А как же твой Улицкий?

Она повела плечами, будто открещиваясь от своей бывшей любви.

– Я… сегодня поняла, что давно уже не люблю его, просто… Просто я влюбилась в него еще в детстве и привыкла думать, что всегда буду любить. Я воображала, что он необыкновенный, самый лучший, а он оказался жалким и беспомощным.

– Нет, – покачал головой Юрий. – Он обычный порядочный человек. Просто в этом новом, с ног на голову перевернутом мире ему неуютно, и он пытается жить по законам старого мира, к которому будет принадлежать до конца своих дней.

– Ах, плевать мне на него! Юра, неужели теперь, когда я… Ты что, не рад?..

Она умолкла. Почему он не поможет ей? Протянул бы руки, обнял, поцеловал… Это лучше любых слов. Неужели хочет поиздеваться? Но тут она поняла, что он удерживает ее на расстоянии не из мстительности. Глаза его были потухшими, безжизненными.

– Рад?.. Было время, когда я прыгал бы до седьмого неба от счастья, услышав такое от тебя. А сейчас это не имеет никакого значения.

– Имеет, – упрямо возразила она. – Ты ведь любишь меня! И Маня так сказала.

– Маня сказала то, что знала она. Но это не есть истина. Света, тебе никогда не приходило в голову, что даже самая сильная любовь может износиться? – Он замолк на несколько секунд, глядя на ее изумленное лицо, вздохнул и продолжил: – Вот и моя износилась. Износилась в бесконечной борьбе с Михаилом Улицким и твоим чертовым упрямством. Ты же, как бультерьер, вцепляешься в то, чего хочешь… Или думаешь, что хочешь…

– Нет, не бывает так, чтобы любовь износилась… – попробовала вставить она, но Юрий не дал.

– А твоя – к Улицкому?

– Я не любила его по-настоящему!

– Ну да, ты всего лишь имитировала любовь столько лет. Света, я не упрекаю и не обвиняю, и твои оправдательные речи мне не нужны. Все, проехали – финита ля комедия… Если тебе угодно, могу попробовать объяснить, что я имею в виду, хотя какой смысл…

Она смотрела в его поблекшие, потерявшие после смерти дочери свою пронзительную синь глаза, и слушала ровный бесстрастный голос. Интонации были незнакомыми, слова тоже. Ей показалось, впервые в жизни он говорит с ней по-человечески – без ехидства, без загадок – просто говорит, как все нормальные люди.

– Знаешь, как я любил тебя? Порой мне казалось, что ни один мужчина в мире не любил женщину так сильно. Я полюбил тебя практически с первого взгляда. Ты была такая юная, такая наивная и ершистая, просто потрясающая… Когда ты отказалась уехать со мной за границу, я пытался тебя забыть… Не вышло, все равно помнил… И когда ты пришла ко мне за деньгами, а я не мог ничем помочь – знала бы ты, как я спешил, как рвался назад в Питер, чтобы успеть… Я готов был убить твоего толстяка Смирнова, когда узнал, что ты вышла замуж… Я любил тебя, но не мог сказать. Это признание стало бы дамокловым мечом над моей головой…Ты ведь так жестока к тем, кто любит тебя.

Света пыталась вникнуть в смысл слов, но слишком следила за его лицом, поняла лишь, что Юра ее любит, даже почудился отголосок страсти в его голосе.

– Конечно, я всегда помнил об Улицком и, когда мы поженились, знал, что ты не любишь меня, но был слишком самонадеян, считал, что сумею вытеснить его из твоего сердца. Смешно?.. Я хотел баловать тебя, заботиться, выполнять твои желания и этим заслужить любовь, мне хотелось, чтобы ты жила беззаботно и счастливо. Тебе ведь сильно досталось в совсем еще юном возрасте…

Он говорил спокойно, но устало, как человек, смотрящий на себя и на весь мир отрешенно, безо всякой надежды.

Сердце у Светы упало. Так говорил Миша тогда, в парадной, когда объяснял, почему не может жить в новом мире. В отчаянии она ловила каждое слово Юры.

– …Мне казалось, мы созданы друг для друга и должны быть счастливы, потому что я единственный любил тебя такой, какая ты есть на самом деле: жесткая, бессовестная, беспринципная… Я надеялся, что ты забудешь об Улицком, но он всегда был рядом… Это приводило меня в бешенство. Ты хотела видеть на моем месте за обеденным столом Улицкого, и в постели я знал, что… Впрочем, сейчас это уже не имеет значения. Удивительно, почему мне тогда было так больно?.. А потом ты выставила меня из спальни, и я вернулся к своим шлюхам, поняв, что эксперимент не удался.

Он умолк, отвернулся и некоторое время смотрел в темноту за окном.

– Конечно, я мучился и страдал… А в ту безумную ночь мне показалось, что ты меня все-таки любишь. Но очнувшись наутро, протрезвев, подумал: этого не может быть. И сбежал. Опять напился и надебоширил… А когда вернулся – нагрубил от волнения, а сам ждал какого-то знака от тебя, шага навстречу… Если бы я заметил хоть тень любви… Но ты была, как лед.

– Юра, ты явился такой наглый, как я могла быть ласковой?.. А я ведь хотела. Правда, хотела. Кажется, тогда я впервые поняла, что ты нужен мне… После того дня я, пожалуй, уже и не мечтала о Мише. Но ты был такой гадкий тогда, что я…

– А, – он махнул рукой и разгладил усы. – Похоже, мы тогда не поняли друг друга… Бывает. Сейчас это уже не важно. Я просто рассказываю, куда делась любовь… Когда ты упала, я знал, что виноват. Сидел под окнами твоей палаты, ждал, что позовешь, – а ты не позвала. И я понял, что это все, конец.

Он умолк, глядя сквозь нее невидящими глазами, и опять напомнил ей Мишу.

– Но у нас была Лорочка, и я стал жить ради нее. Она ведь была похожа на тебя, такая же своенравная, храбрая, задорная, мне нравилось думать, что такой ты была в детстве. И она, в отличие от тебя, меня любила, а я был счастлив отдать ей свою большую любовь… Когда Лоры не стало, с ней ушло все.

Он произнес последние слова спокойно и тихо, а у нее душа перевернулась от жалости. Впервые в жизни она понимала его. Она понимала его упорное стремление оградить себя от унижения, несгибаемую гордость, не позволявшую признаться в любви из боязни оказаться в полной ее власти.

– Юрочка, любимый, – проговорила она, подавшись к нему, надеясь, что он допустит, прижмет к себе, обнимет. – Прости, что так все вышло, но я исправлюсь. Милый мой, теперь, когда знаем всю правду друг про друга, мы ведь можем попробовать снова… Юр, ну посмотри на меня… Я ведь могу родить еще ребенка… Пусть не такого, как Лора…

– Нет уж, в третий раз рисковать своим сердцем я не намерен, – неожиданно резко ответил он.

– Ну что мне сделать, чтобы ты поверил? – Не выдержав, она всхлипнула и заплакала. – Ну, прости меня, пожалуйста…

– Ей-богу, ты как ребенок, Света. Думаешь, сказав «прости», можно все забыть, думаешь, старые раны перестанут болеть? Держи платок и утри слезы.

Она взяла его платок и послушно высморкалась. Ей стало понятно, что все, о чем Юра сейчас говорил, лишь анализ прошлого, взгляд на себя со стороны.

– Тебе тридцать два, Света? Сколько я тебя знаю, у тебя было две цели: деньги и Михаил Улицкий. Что ж, ты еще молода, и теперь ты богата, и можешь получить Улицкого, если захочешь. Но тебе и этого мало… Уймись, оставь меня в покое.

«Оставить в покое? Нет! Ведь Юра – все для меня! К черту все деньги – лишь бы он был со мной!»

Уставившись на него несчастными глазами, она в отчаянии заломила руки:

– Юра, если ты так любил меня, неужели ничего не осталось?

– Осталось. Жалость.

– Выходит, я сама во всем виновата, и ты не любишь меня больше?

– Ты все правильно поняла.

– Но я ведь люблю тебя! – упрямилась она.

– Это твои проблемы, – сказал он без издевки, просто констатируя факт.

Но Света все равно не могла поверить. Она должна что-то сделать! В глазах ее мелькнул отчаянный огонь, затем она обольстительно прищурилась и стала приближаться к нему.

– Юра, – вкрадчиво начала она. – А если я…

– Стоп! – Он предостерегающе вытянул руку, и брови его насмешливо взлетели вверх, как бывало раньше. – Ты что, надумала перенести свой пыл с Улицкого на меня? Боже упаси! – и совершенно серьезно добавил: – Ничего не выйдет, Света. Я уезжаю.

Уезжает? Нет! Она не сможет жить без него! Ее все покинули, оставался один Юра, и он хочет уехать? И говорит об этом как о давно решенном деле? А когда он что-то решил, остановить его невозможно.

Губы задрожали от вновь подступивших слез.

– Ты бросаешь меня?

– Не драматизируй, дорогая. Тебе не идет. Если ты принципиально против развода и хочешь оставаться для всех женой Шереметьева, хоть и не графа, что ж – я буду приезжать иногда. Сделаю вид, что активно занялся заграничным бизнесом. Ни наши знакомые, ни прислуга ничего не поймут.

– Плевала я на прислугу и знакомых! Я не могу без тебя! Возьми меня с собой!

– Нет, – проговорил он тоном, не терпящим возражений.

Ей хотелось броситься на пол и визжать, и биться в истерике, как бывало в детстве, когда взрослые не давали ей то, чего она хочет. Но остатки гордости и здравого смысла удержали ее от такой глупости.

«Он будет презрительно смотреть или рассмеется. Даже если он больше не любит меня, пусть хотя бы уважает».

И она постаралась спросить как можно спокойнее:

– Куда же ты собрался?

– Куда-нибудь в центр старушки Европы, а может, в Америку или в Австралию. Не знаю. Хочется найти место в мире, где ясно и покойно, где жизнь давно устоялась, и нет этого непрерывного бума. Где люди живут вечными ценностями, а не желанием нахапать больше, чем другие. Мне надоело в России, очень уж она быстро меняется, мне в моем возрасте за ней не поспеть. Когда тебе будет сорок пять, может, ты и поймешь меня…

– Прекрати, – резко перебила Света. Она не могла слышать его голоса, в котором не было любви.

Несколько секунд он смотрел на нее, затем сгреб со стола ненужные бумаги, сунул их в ящик, запер его и поднялся с места.

– Ты отнимаешь у меня последнюю надежду. Что я буду делать, если ты уедешь? – дрожащим голосом спросила она.

Юрий помедлил, будто решая, не солгать ли из сострадания, затем равнодушно пожал плечами:

– Дорогая, я не из тех, кто терпеливо латает дыры, а потом говорит, что вещичку еще можно поносить. Некоторые скажут, что заплатки нынче в моде, но я не так молод, чтобы носить латанное. Уж лучше я буду вспоминать о том, как вещь выглядела целой. Что порвано, то порвано! Я не могу изображать любовь, которой нет. Раньше я волновался по поводу того, что ты делаешь, о чем думаешь… – Он вздохнул и закончил как-то особенно пренебрежительно: – А теперь, дорогая, мне на это наплевать.

Он взял папку со стола и, не попрощавшись, вышел из кабинета.

Светлана смотрела на закрывшуюся за ним дверь, и ей казалось, что сейчас она задохнется от боли, сжимающей грудь. Юра ушел, и все в ее жизни потеряло смысл. Он сказал правду, то, что действительно думает, вплоть до последних жестоких слов. И ничто не заставит его отказаться от принятого решения. Она всегда знала это и сейчас вновь почувствовала его силу, несгибаемую силу и твердость, то, что искала в Михаиле, но не нашла.

Она любила двух мужчин, но не умела их понять, и вот теперь потеряла обоих. Если бы понимала Мишу – он бы давно стал ей не нужен. Если бы Юру раньше поняла – не потеряла бы его.

«Какая я дура! – подумала она в отчаянии. – Никогда я никого не понимаю, не умею вовремя оценить! Маня… Миша… Юра…»

Светлана подошла к окну и уперлась лбом в стекло. Двор был ярко освещен. За ним убегали вдаль огни Большой аллеи. Поднявшийся ветер срывал желтые листья с деревьев, они кружились в воздухе и падали на старательно выметенные садовником дорожки.

Два влажных кленовых листа прилепились к стеклу. Света дала им имена: левый – Юра, правый – Миша, и стала следить, как они трепещут на ветру. Если правый листок улетит, а левый останется, все будет хорошо – загадала она.

Листья сорвались со стекла одновременно. Вздохнув, она вернулась к столу и тяжело опустилась в Юрино кресло. На нее навалилось странное отупение. Одна мысль крутилась и крутилась в голове: «Неужели это конец, неужели его нельзя вернуть?»

«Сейчас я не буду думать об этом, – мрачно решила она. – Не буду! Иначе сойду с ума».

«Нет! – кричало и ныло сердце. – Нельзя дать ему уйти. Должен же быть какой-то выход!»

– Сейчас я не стану об этом думать, – повторила Светлана уже вслух, отодвигая беду в глубь сознания и поднимая голову. – Я не собираюсь признавать свое поражение, но сейчас не буду об этом думать… Я подумаю обо всем завтра, и я верну Юру, обязательно верну!

Санкт-Петербург

2013

Content

Татьяна Осипцова
Сметенные ураганом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26