Татьяна Осипцова

Утка с яблоками (сборник)

© Осипцова Т., 2014

Утка с яблоками

Хотелось курить. Так жутко хотелось, что после двадцатиминутного ожидания, когда, наконец, выплыл чемодан, он подхватил его и понесся к выходу, проклиная Пулково, Аэрофлот, российскую авиацию и дурацкую русскую манеру во всем следовать за Западом. Вот в Шарм-эль-Шейхе везде курят: в аэропорту, в холлах и номерах отелей, на пляжах, даже в парфюмерных лавках курят – и ничего, никто не хворает! Мало того, и некурящие не выступают, потому что мощные кондиционеры мгновенно всасывают дым.

Не то чтобы он был уж очень заядлый курильщик – от силы пачка в день, нормально, как все – просто терпеть не мог, когда ему что-то навязывали, пусть даже здоровый образ жизни, и поэтому с прошлого года зарекся отдыхать на Кипре. Там, с какого-то перепугу, борьба за чистоту окружающей среды и здоровый образ жизни дошла до полного абсурда: курить практически негде, только на собственном балконе, и то с оглядкой – не потревожишь ли ненароком чувствительные ноздри приехавшего за чистым воздухом соседа. Даже на просторной территории отеля закурить не решаешься, потому что бросить окурок решительно некуда – не в кусты же бугенвиллий! Раздраженный, он везде выискивал места, где можно покурить – в результате выкуривал по полторы пачки в день, не получая при этом никакого удовольствия.

Из-за нежелания наступать на горло собственной немодной нынче привычке приходится выискивать курорты с отелями для курящих – вот ведь до чего дошло!

Огромными шагами он сокращал расстояние до воли, а его видавший виды чемодан, жалобно поскрипывая и прихрамывая на вихляющем колесе, послушно поспешал за хозяином.

«Надо новый купить, – подумал он, – это колесо до Парижа не доедет».

Впрочем, в Париж он пока не собирался, хоть и не был до сих пор. Почему-то Париж у него ассоциировался с романтическим путешествием: лямур, тужур и все такое… Ехать туда одному казалось глупо. Курорты – дело другое. Как любит повторять один его сотрудник, в Тулу (то есть на курорт) со своим самоваром не ездят. И правда, зачем? На любом солнечном морском берегу количество стройных, загорелых, полуобнаженных, готовых к знакомству девушек и женщин раз в десять превышает число свободных мужчин. Впрочем, и вдали от моря расклад примерно такой же, только в обычной на все пуговицы застегнутой городской суете не сразу поймешь, кто свободен, а кто нет.

Вот и на этот раз за восемь дней поговорка про Тулу и самовары дважды оправдала себя. Конечно, не самовары, а пряники, зато фигурные, вернее, фигуристые. В первый же вечер на дискотеке ему приглянулась веселая блондинка из Калининграда. Она так легко согласилась подняться в номер, что возникло подозрение: уж не профессионалка ли? Заплатить по таксе за любовь для него казалось равносильным расписке в собственной мужской несостоятельности и непривлекательности. Сводить девушку в ресторан, сделать маленький симпатичный презент, подарить роскошные цветы – это да, это не жалко, совсем не жалко! А вот сговориться и оплатить услугу… Брр-р! И это еще надо разобраться, кто кому услугу оказывает.

Та девица оказалась просто малость безбашенной – а может, под кайфом? – и когда наутро выяснилось, что в два пополудни она покидает отель, он нисколько не жалел, хотя и не раскаивался ни в чем.

Вторая пассия, брюнетка, успевшая загореть почти до негритянской черноты, стоила ему двухдневных ухаживаний, флакона сомнительных местных духов (тридцать долларов), ужина в городе (сто двадцать, включая такси) и букета за десятку. Оценивать, стоило ли полученное удовольствие истраченных денег, он не стал, потому что считал это глупостью, и к тому же от природы не был жаден. Через день он уезжал, и обрадовался, что девушка не спросила номер его телефона. Сам он, конечно, тоже не спросил. Такие короткие знакомства лучше всего, считал он. Длительные отношения затягивают, второй стороне хочется продолжения, и нет ей никакого дела до того, хочется ли этого ему. И пойдет: междугородние звонки, СМС-ки, шквал записок на электронную почту – плавали, знаем!

Огибая сверх меры обвешанную багажом семейку с двумя малолетними детьми, он пихнул сигарету в рот, но после безуспешной попытки достать левой рукой из правого кармана зажигалку приостановился, перехватил чемодан, нашарил, наконец, искомое и шагнул за вежливо распахнутые электронным швейцаром двери.

Но так и не прикурил…

Нет, конечно, он понимал, что хотя еще сегодня – да нет, вчера, уже вчера – купался в Красном море, ходил под пальмами в шортах и майке и насмехался над устроившимся на гипсовом верблюде Санта Клаусом, в Питере через два дня наступит настоящий Новый год, и чаще всего в это время идет снег. И что-то такое вроде было, когда он улетал. Точно, было. Только он не придал значения, думал, растает, потому что до середины декабря не только снега, заморозков не было.

В свете фонарей на фоне непроницаемой вселенской тьмы неторопливо кружились в беззвучном вальсе снежинки – крупные, волшебные, сказочные. Плавно порхая, они приближались к земле, чтобы укрыть ее бриллиантово-искрящейся периной. Ему даже показалось, что где-то зазвучала увертюра из «Щелкунчика» – так эта чудесная картина подходила к музыке Чайковского.

«Черт побери!» – мысленно восхитился он и, наконец, чиркнул кремнем зажигалки. С наслаждением затянувшись, выдохнул, ощутив, что не так уж и холодно – градусов семь-восемь мороза при абсолютном безветрии. Оглядевшись, с удивлением заметил, что снег давно не убирали, только небольшая площадка перед входом в здание аэровокзала тщательно выскоблена до тротуарной плитки.

«Совсем оборзели!» – возмутился Антон и, утопая по щиколотку в своих летних кроссовках, двинулся в сторону автостоянки, где восьмые сутки куковал его «Форд».

* * *

«Этот мент за мной как приклеенный ходит. Может, за террористку принял? Немудрено, пять самолетов приземлилось, пассажиры багаж получают и уезжают, одна я тут…»

Как ни крепилась, она все-таки заплакала. Милиционер, закончив общаться по рации, двинулся в ее сторону.

– Транспортная полиция. Попрошу предъявить документы.

Стараясь не шмыгать носом, она достала загранпаспорт. Он прочел вслух:

– Шевелева Екатерина. Из Египта прилетели? А сами откуда?

Услышав, что из Перми, объяснил:

– Так на Пермь вам в Пулково-1 надо.

Она кивнула, вроде с благодарностью, сунула паспорт в боковой карман куртки, перекинула через плечо довольно объемистую сумку и под присмотром стража порядка покинула здание аэровокзала. Чтобы не маячить у входа, отошла шагов на тридцать в сторону.

Сказочно-рождественская картина не вызвала никаких эмоций, она только поежилась в своей голубой тонкой курточке.

Ну и куда теперь? В Пулково-1 шлепать? Билет покупать с десятью рублями в кармане? Права была мама, порядочный человек вначале с родителями познакомится и только потом девушку на курорт приглашает.

Ну почему старые люди всегда все знают? Особенно мама, хотя она не такая уж и старая. Но ей-то откуда знать про курорты, если она ни разу в жизни не то что за границей, в Сочи не бывала! Вздыхала, головой качала, говорила, что ни за что бы не решилась ехать с человеком, которого почти не знает. А Катя, дурочка, с пеной у рта кричала: «Знаю, очень даже знаю, и он специально устроил, чтобы мне загранпаспорт поскорее сделали! Никому после трех месяцев работы не делают, а мне сделали, бесплатно. А ты так говоришь, потому что представить не можешь, что существуют на свете мужчины, способные потратить большие деньги ради удовольствия любимой девушки». – «Любимой? – недоверчиво хмыкала мама. – А чего ж он так шифруется? На работу тебя не подвозит, вечером не провожает?» – «У нас в банке такие отношения не приветствуются», – отвечала Катя, хотя это было не совсем так, просто почему-то возлюбленный опасался афишировать отношения. Сейчас-то понятно, почему… Наверняка кое-кто знал, что он почти женат и что «эта» ребенка ждет, а он плел Кате про больную бабушку, и с каким трудом нашел сиделку, которая заменит его в ежевечерних бдениях на время короткого отпуска.

Теперь Катерина понимала, что поступила, как круглая дура. Купилась на пару букетиков, ужин в ресторане и обещание недели райского блаженства на берегу Красного моря! Поблаженствовала, как же! Только распаковались, спешили пообедать… До сих пор противно вспоминать, как мигом вытянулась и побледнела его физиономия, когда он увидел «эту» внизу у стойки ресепшена.

«Привет, дорогой, – пропела основательно беременная брюнетка, не обращая на Катю никакого внимания. – Ты, кажется, заблудился? Наш номер в отеле «Корал бич». Пошли за вещами».

Пока Катя стояла столбом, переваривая случившееся, Костик и брюнетка успели подняться в номер, забрать чемодан и спуститься на лифте. Проходя мимо, та прошипела Кате в лицо: «Счастливо оставаться!», а он выглядел, как побитая собака, сунул ключи и буркнул: «Прости!»

И в этого человека она была влюблена! Ну, почти влюблена. То есть, он не был неприятен, как некоторые другие, например, бывшие одноклассники – любители дворовых тусовок под пиво и разговоров ни о чем. Он здорово целовался, ей казалось, что он эрудированный, симпатичный. Машина у него новая, и вообще, человек с перспективой. Думала, что и у нее перспектива появилась, девчонкам хвастала: вот он у меня какой – не на дачу в садоводстве, в Египет пригласил!

Ох, ну почему маму не послушала?

Катя вздохнула. Дома сейчас хорошо, все к Новому году готовятся, подарки покупают, деликатесами запасаются. Мама ищет утку – это целая история, найти такую утку, которая после тушения в цыпленка не превратится. Папа обожает утку с яблоками, а вокруг в жирке золотистая капустка, в меру кисленькая… Коронное новогоднее блюдо. Где-то, говорят, гусь, а у них в семье утка, ну, и оливье, само собой.

Когда-то она теперь домой доберется и, главное, как? На какие шиши? Слава богу, загранпаспорт с обратным билетом из Шарм-эль-Шейха был в сумке. А билеты из Питера до Перми у Костика остались. Теперь-то понятно, почему он через питерскую фирму тур покупал – «шифровался», следы запутывал, чтобы «эта» его не вычислила. А она все равно нашла.

Вот Катя на ее месте не стала бы выслеживать, догонять – не поленилась же в Африку попереться беременная!

«А может, и я не поленилась бы, если б беременная была», – подумала вдруг Катя и мысленно перекрестилась.

Хорошо, что не беременная, хорошо, что не было ничего, а то бы пришлось рожать от такого козла! Потому что он козел и подлец, и все мужики гады, кроме папы. Папка бы такой подлянки никогда не сделал: бросить беременную и поехать с другой развлекаться! Папка у Кати классный, пусть не богатый, пусть на круизы у него денег никогда не будет, зато честный и порядочный, и маму любит. Таких, как он, теперь не бывает.

Катя сроду не ездила за границу или на курорты, она вообще впервые уехала от папы с мамой и, оказавшись одна в далекой заморской стране, растерялась так, что сутки из номера боялась выйти. Может, и все восемь дней не выходила бы. Она, то порывалась отправить родителям эсэмэску, чтобы спасли ее, то тихо плакала в подушку на широкой падишахской кровати. В номере было душно, но Катя не знала, как включить кондиционер. Время от времени подходила к окну и наблюдала, как беззаботные отдыхающие валяются в шезлонгах возле небесной голубизны бассейнов и разгуливают по аккуратным дорожкам среди цветов. Через некоторое время она догадалась, в какой стороне море – все шли примерно в одном направлении. В седьмом часу вечера народ потянулся с пляжа, за окном зажглись фонари. Захотелось есть. Она нашла в сумке печенюшку – подарок Аэрофлота – но, кроме воды, запить ее было нечем. Где находится ресторан, кому и как объяснить, что в стоимость путевки включено питание, Катя не знала. Когда приехали, Костик отдал красочные глянцевые бумажки из турагентства портье, взамен каждому из них на руку надели по оранжевому браслету – пропуск в отель, как пояснил Костик. Больше, кроме обратного билета на самолет, который, слава богу, оказался в паспорте, у нее ничего не осталось.

Проклиная Костика за вероломство, а себя за глупость, она включила телевизор, пощелкала программами и нашла «Орбиту». Родная речь немного утешила, и под какой-то скучный старый фильм она уснула, да так крепко, что проспала до одиннадцати часов утра.

Ее разбудил звук открывающейся двери и какое-то шарканье. На пороге стоял молодой араб с тележкой, из которой торчали щетки и тряпки. Катя с испуга натянула одеяло до глаз и таращилась на него. Араб улыбнулся, снял с внутренней стороны двери пластмассовую табличку «don’t disturb» и перевесил ее на ручку с наружной стороны. Что-то пролепетал на чудовищном английском. Катя, тоже по-английски, сказала, что не понимает, она русская. «О, раша. Я любить раша. Я не беспокоить раша. Спать раша», – продолжал скалить белоснежные зубы араб. Сообразив, что он говорит по-русски, Катя забросала его вопросами: «Где я могу поесть? Кушать? Все включено. Ресторан здесь где?» Араб оказался сметливым, улыбнулся еще шире: «Эврисинг инклюдед? Можно кюшать много, все кюшать! Рестрант. Он ди фёст фло. Кароши рестрант. Ты идти в рестрант потом, ван афтанун, – и мысленно посчитав, добавил: – тринатшать чьясов». Катя поблагодарила. Араб чего-то ждал. «Не надо убирать, все и так чисто, спасибо», – заверила Катя. Уборщик перестал улыбаться, вроде обиделся и закрыл дверь с той стороны. «Вот чудной, – подумала она. – Ему работы меньше, а он расстроился».

Ресторан она нашла, назвала метрдотелю номер комнаты, и этого оказалось достаточно, чтобы семь дней получать трехразовое питание в неограниченном количестве. После обеда отправилась на пляж. Море оказалось лазурным, чистым и таким соленым, что даже плавать трудновато, зато утонуть практически невозможно. Устроившись после купания под зонтиком на лежаке, она осмотрелась вокруг. Ее удивило, что нигде не слышно русской речи, ведь если судить по телевизору, в Египте русских больше, чем каких-либо других туристов. Рядом расположилось две арабские семьи. Пузатые папаши плескались с многочисленными, и не сосчитать, детьми, а их женщины, замотанные в платки до бровей, в блузках с длинными рукавами, парились на солнцепеке, без зависти глядя на купающихся. С другой стороны шумная немолодая компания разговаривала по-немецки, чуть дальше вроде по-итальянски. Она и позже пыталась найти соотечественников, чтобы пристроиться рядышком – все не так страшно и одиноко – но не нашла. И все-таки, настроение у Кати заметно улучшилось. С голоду она не умрет, море под боком, солнце светит, а на козла-Костика плевать. В конце концов, по-настоящему она влюблена не была, и прекрасно это сознавала. Просто так получилось, что она никогда ни с кем не встречалась, а тут Костик со своими цветочками и кафешками. Вроде в банке он на хорошем счету, повысили его недавно. За границу пригласил, путевку за свои деньги купил. Плохо разве? Намного лучше, чем у любой из ее подруг, которых если и приглашают, так не дальше дачи, сексом позаниматься на свободе. Конечно, и с Игорем пришлось бы заниматься сексом, все этим занимаются. Когда-то ведь надо начинать? А Ирка, самая опытная из подруг, говорила, что молодость проходит, а любовь может и не прийти. Быть в девятнадцать лет девственницей глупо, уверяла она, а из предрассудка лишать себя удовольствия смешно, потому что никто на такие вещи в наше время внимания не обращает. И Катя решила попробовать секс без любви. Слава богу, не вышло, а то было бы еще обиднее. А так – хоть на курорте оказалась, спасибо Костику. Все хорошо, вот только непонятно, как она до дому из Петербурга будет добираться. И посоветоваться не с кем. Пока она решалась отправлять или нет эсэмэску родителям, телефон разрядился. А последним ударом стала пропажа кошелька из чемодана. Там не так уж много денег было, около тысячи, на билет все равно не хватило бы, но хоть позвонить…

– Девушка, так вы не туда завернули, Пулково-1 в другой стороне…

«Черт, опять этот мент! Что ж теперь, в Пулково-1 тащиться? А вдруг он передаст по рации, и там проследят, лечу ли я в Пермь? Точно, передаст. Опять документы проверят, потом до выяснения могут в отделение забрать. Ночевать в обезьяннике? А вдруг еще чего похуже? Вон, какие страсти по телику рассказывают…»

Правильно мама говорила, что не решилась бы ехать с человеком, которого мало знает. Она вот решилась, а теперь не знает, как до дому добраться. Билет до Перми тысяч семь стоит, или около того. Наверное, мама сможет найти такие деньги и выслать каким-нибудь электронным переводом, как по телику рекламируют. Только вот как ей позвонить? Телефонная зарядка была только у Костика, потому что телефоны одинаковые, и все равно на счете почти не было денег, а по роумингу дорого звонить. Можно СМС-ку, только вот зарядка…

Значит, задача номер один – купить зарядку. А деньги?.. Можно продать в скупку кулон с цепочкой. Жалко, конечно, родители в прошлом году на совершеннолетие подарили, но что делать? Больше продать нечего. В аэропорту, само собой, скупки нет, значит, надо двигать в город. Десяти рублей, которые случайно в кармане завалялась, на автобус, конечно, не хватит – придется пешком. Вроде бы город с той стороны, там небо светлее. Может, к утру и доберусь.

Перепрыгнув через сугроб, она вступила на недавно очищенную от снега проезжую часть и пошла по правой бровке, стараясь не нагрести снега в кроссовки.

* * *

За пятнадцать лет водительской жизни впервые с ним такое. Больше часа откапывать собственную машину на платной стоянке! И лопат всего две – тоже мне, организация… Пришлось ждать, пока какой-то бедолага отроет свою «Тойоту», потом разгребать бруствер, образовавшийся за неделю перед носом собственной тачки, сметать с капота сорокасантиметровый слой снега, прогревать застывший мотор и лишь потом, не без помощи охранников, выруливать до выезда со стоянки. Машина буксовала, тут не шипы – тут цепи нужны, по такому снегу…

Сияние прилегающей к аэровокзалу территории внезапно закончилось, но снежная белизна вокруг не дала мраку сгуститься. В свете придорожных фонарей гигантские сугробы на обочинах выглядели неправдоподобно чистыми. Просто не успевают запачкаться, сообразил Антон, ведь снег все идет и идет, вторую неделю. Так ему охранник сказал, и еще удивился, что он не слышал. А он никогда на отдыхе не смотрел телевизор. Отгораживаясь от информации, тупо валялся на пляже, плавал до одури, пытался заниматься дайвингом и серфингом (конечно, без фанатизма), а в основном высматривал подружку на время тура, а найдя, с энтузиазмом принимался ее обхаживать.

«Да-с, дорожка та еще, а ехать аккурат через весь город. Может, махнуть по кольцевой, на пять километров длиннее, но уж ее-то должны чистить? Должны… Никто у нас ничего не должен», – ворчал он про себя, и все-таки не решился взбираться на виадук. Один раз он простоял в пробке на кольцевой три часа, и сейчас подумал, что проверенными старыми маршрутами оно как-то надежнее. В конце концов, если застрянет, можно бросить машину и сесть на метро, которое через час откроется. Машин на шоссе было на удивление мало, и ехали все медленно, не пытаясь обгонять. Какой обгон, когда на широченной трассе осталась одна колея!

Красные огоньки впередиидущего автомобиля маячили далеко впереди, сзади вообще никого. Он оторвал взгляд от дороги лишь на секунду, закуривая…

– …Твою мать!

Он крутанул руль влево, тут же обратно, и, едва колеса сцепились с колеей, тиснул по тормозам. Остановился, обернулся. Конечно, ни черта не видно… Выскочил из машины. Метрах в ста позади что-то копошилось у подножия огромного, в два человеческих роста сугроба на обочине. Чертыхаясь, он залез обратно, сдал назад и осветил задней фарой место происшествия.

– Те чё, жить надоело? – выбираясь из машины, заорал он в духе пошлейшего «братка», что ему, в общем-то, было совсем не свойственно. Просто так все сложилось нынче: и задержка с багажом, и откапывание собственного авто, и снег такой, что непонятно, доберешься до дома или нет, и вот на тебе – еще психи под колеса бросаются.

При ближайшем рассмотрении копошащееся существо в сугробе оказалось женского пола, мало того – попутчицей по самолету. Около четырех часов он лицезрел этот курносый профиль в соседнем ряду. Девушку нельзя было назвать потрясающей красавицей, он и внимание-то обратил лишь потому, что вид у нее был грустный, даже обреченный, убитый какой-то. Особенно заметно это было на фоне развеселой загорелой публики, заливающей страх перед воздушной бездной дармовым слабеньким вином, а кое-кто и более крепким спиртным, благоразумно запасенным на обратный путь. Девушка летела одна, ни с кем не разговаривала, не читала, по сторонам не смотрела. Поданный ужин съела до крошки, но от вина отказалась. Он, естественно, тоже не пил, а беспокойство, всегда испытываемое им в воздухе, мешало смежить веки и вздремнуть, поэтому глазел по сторонам и развлекался тем, что придумывал истории жизни товарищам по полету.

Рядом с ним расположились две дамы постбальзаковского возраста, чуть помладше его матери. Обе давно разведены, а может, одна из них вдова? Дети выросли, зажили своей жизнью, и у подруг, работающих пенсионерок, появились средства и время посмотреть мир. Возможно, каждая из них лелеет в душе надежду найти во время путешествия спутника жизни, этакого бодренького иностранного старичка, потому что наши одинокие старички на заграничные курорты как-то не ездят.

Еще парочка, впереди. Одно кресло было откинуто, в щели то и дело мелькала пьяненькая физиономия мужика лет под пятьдесят, добрейшей наружности, хотя, может, доброта эта определяется количеством спиртового эквивалента в крови? Его супруга явно не разделяла любви спутника жизни ко всем подряд, то и дело одергивала: «Да уймешься ты или нет? Оставь людей в покое! Больше никогда с тобой никуда не поеду, так позориться…»

За грустной девушкой расположились двое голубков, похожие на молодоженов. Она что-то ворковала спутнику на ушко, а он улыбался, по-хозяйски прикрыв ее руку своей. Оба казались безоблачно счастливыми, особенно на фоне удрученной соседки.

Сейчас эта девушка выглядела не просто удрученной. Размазывая по египетскому загару слезы вперемежку с таящим снегом, девица в отчаянии бормотала, сидя в сугробе в обнимку с сумкой и пытаясь пристроить на место оборванный ремень:

– Ну вот, теперь и сумка… Как я ее дотащу без ремня? Вы что, слепой, человека не видели?

– У тебя с головой все в порядке? – немного сбавил он обороты. – Может, ты ею ушиблась? Какая сумка? Я тебя чуть не раздавил! Ты почему по шоссе в темноте шаришься?

– А где еще? Другой дороги нет.

Она попыталась выбраться из сугроба, не выпуская из рук сумки, но вновь плюхнулась в снег. Антон выхватил ее сокровище, поставил рядом и протянул руку. С его помощью девушка послушно поднялась и принялась отряхивать джинсы. Он смахнул снег с ее плеч и поинтересовался:

– Руки-ноги целы? Ничего не болит?

– Меня и не коснулось. Только сумка…

– Да плевать на твою сумку!

– Это вам плевать. Как я теперь ее потащу? В обнимку, знаете, не очень удобно.

– Я тебя подвезу. Садись в машину.

Все еще злой, он раскрыл перед ней дверцу, втолкнул на переднее сиденье и кинул злополучную сумку на заднее, рядом со своей. Мельком подумал, что обивка промокнет, но перекладывать на резиновый коврик не стал. Сзади уже сигналили машины, не имеющие возможности объехать место курьезного ДТП, и он, чертыхнувшись, поспешил занять место за рулем.

Несколько минут ехали молча, и лишь когда по сторонам от шоссе стали угадываться в снежном мареве жилые кварталы, он спросил:

– Тебе куда?

– К скупке. Где здесь ближайшая?

От неожиданности он чуть не тиснул по тормозам.

– К какой еще скупке?! Вроде головой не ударялась, а крыша едет. Что за скупка?

– Где вещи скупают, золото, драгоценности… – промямлила девушка.

После такого ответа он все-таки затормозил, правда, не резко, памятуя о гололеде. Они встали под фонарем на овальной площади недалеко от мемориала Победы.

– Ты что, ограбила кого-то, и, заметая следы, решила не пользоваться общественным транспортом, и поперлась пешком? Так, что ли? – вроде пошутил он, однако беспокойство щекотнуло сердце: кто ее знает, вдруг под внешностью девчонки-растяпы скрывается какая-нибудь Никита́?

– Никого я не грабила! У меня денег нет, только кулон на цепочке, а мне домой надо… – пролепетала девушка и вдруг заплакала.

– Да довезу я тебя до дома! – нетерпеливо воскликнул он, не понимая, чего она плачет. Он же обещал довезти!

– Не довезете… Мне в Пермь.

– Так чего ж ты от аэропорта… – оторопел он, но тут же сообразил: – Ах да, денег нет.

Он смотрел на всхлипывающую девчонку, которая утирала нос рукавом куртки, как детсадовская. Потянулся к «бардачку», достал пачку салфеток, сунул одну ей.

– Утрись и объясни, чего ты из Египта прилетела не в свою Пермь, а в Питер.

– У меня дальше билета нет…

– О таких вещах надо заранее позаботиться. На курорте очень легко деньги тратятся.

– Я не одна была… А оказалась одна…

Постепенно, по несколько слов, он вытряхнул из нее всю историю и протянул: «Ну, подлец…», – мысленно похвалив себя за то, что никогда не ввязывается в длительные отношения и ему не грозит скандал с беременной подружкой в заморском отеле.

Девушка молчала, пошмыгивая носом, и он вздохнул: «Шесть часов, домой надо, выспаться, а тут эта безмозглая дурочка на мою голову».

– Тебя как зовут?

– Катя.

– А я Антон. Ну что, Катя-Катерина, поехали?

– Куда?..

– Ну не в скупку же! В шестом-то часу утра… – раздраженно выговорил он, поворачивая ключ зажигания. – Ко мне домой.

– Нет! – вдруг испугалась Катя. – Я лучше выйду… Я лучше где-нибудь, до утра… пока откроется…

– Где – до утра? В парадной? Так парадные нынче с домофонами. Можно в каком-нибудь круглосуточном гипермаркете пересидеть, но заметут тебя там, как пить дать, заметут, – усмехнулся он и добавил с характерной интонацией: – Загремишь под фанфары!

– Под какие еще фанфары? – ошарашено спросила она, все еще держась за ручку двери.

– Под такие! – непонятно ответил он и вздохнул, будто древний старик: – Эх, молодо-зелено…

Вырулив в колею и пристроившись в погустевшей веренице автомобилей, Антон продолжил:

– Что у тебя там по плану было? Кулончик продать, чтобы маме позвонить?

– Еще зарядку купить.

– Телефон какой модели?

– Nokia.

– Найдется, у меня их несколько от старых телефонов, какая-нибудь подойдет. Позвонишь из моего дома. Все понятно?

– Понятно. Только… – она с некоторой опаской взглянула на него.

– Боишься, что ли? Раньше надо было бояться, когда без башни на другой конец света намылилась.

Катя покаянно опустила голову и вздохнула. Он прав. И мама права. Она зеленая дурочка. Да и в самом деле – чего бояться? Он ее чуть не раздавил, однако не уехал, в машину посадил. И на насильника совсем не похож. Украдкой она кинула на него взгляд. В профиль очень даже ничего. Сколько ему? Лет тридцать пять, сорок?.. Она плохо определяла возраст по внешности, все старше двадцати пяти казались ей стариками. Ухоженный, стрижка нормальная, не бандитская, одет прилично. По курортам раскатывает, тачка крутая. Она в иномарках не разбирается, вот «жигули» – другое дело, понятное. Папа только «жигули» признает, их чинить дешевле.

Антон, почувствовав ее взгляд, на мгновение обернулся. Она смутилась, и с опозданием поблагодарила:

– Спасибо вам. Что не бросили и…

– Спасибо на хлеб не положишь, – буркнул он любимую поговорку, а она опять испугалась – на что он намекает?

– Кстати, о хлебе, – вспомнил вдруг Антон. – У меня в холодильнике мышь повесилась. В смысле пусто абсолютно. Где-то здесь был магазин «24 часа», небольшой, но приличный.

Стараясь не упускать из виду разъезженную колею, он посматривал вправо и вскоре притормозил.

– Пошли.

– Может, я посижу?

– Еще чего! А вдруг ты профессиональная угонщица, прикинувшаяся безденежной туристкой, и тачку легко заводишь при помощи заколки для волос?

Катя невольно тронула рукой дешевую, в стразиках, заколку, в которую были собраны ее русые волосы.

– Шутка, – фыркнул он и стал выбираться из машины. В кроссовки сразу набился снег, и он чертыхался, обходя автомобиль кругом. – Прошу, – распахнул ее дверцу и протянул руку.

От руки Катя отказалась и, увязая в снежной каше, добралась до утоптанного тротуара самостоятельно.

В небольшом универсаме было светло, тепло, по-новогоднему нарядно и пустынно. Только охранник дремал в углу, да усталая продавщица сидела на кассе. Антон стремительно несся среди стеллажей и холодильников, бросая в корзину почти без разбора: сыр, нарезку рыбную, мясную, колбасу, йогурты, хлеб с булкой. Катя плелась за ним, таращась по сторонам и невольно сравнивая ассортимент с родным, пермским. Разница получалась небольшая. Только то, что местных фабрик, а импортные упаковки один в один. Возле мясного холодильника она невольно притормозила. Утка. Как раз такая, какую мама всегда старается купить. Французская. Сине-красный лэйбл фирмы пристроился на сытом утином брюшке.

Антон уже прошел вперед, но вернулся.

– Чего застыла?

– Утка, – она коротко вздохнула. – Мама всегда на Новый год утку готовит.

– Правда? – по его лицу будто скользнула тень. – Моя тоже готовила.

– Она что?..

– Нет. Она замуж вышла, в другой город. А отец давно умер. Один я теперь.

Тогда, тринадцать лет назад, у него было ощущение, что мама его бросила. Ревновал, бесился, долгое время на звонки не отвечал. Двадцатипятилетний мужик, а вел себя, как мальчишка. А потом у него случился роман с женщиной значительно старше. Выглядела она на пять с плюсом, и он вначале не знал, а когда понял, что она моложе его матери всего на семь лет, стал смотреть на мамино замужество иначе. Ведь и ей, наверное, хотелось тепла и ласки, и секса, в конце концов. Она долго хранила память об отце, и его научила помнить, и он привык думать, что так надо, так будет всегда. А надо ли навсегда? Роман с той женщиной длился совсем недолго. Чувствуя пропасть в возрасте, которая с годами будет только разрастаться, она сама закруглила его. Но он успел привязаться к ней и страдал, и в первый же день после разрыва позвонил маме. С тех пор они часто перезваниваются, хотя видятся раз в пару лет. На другой конец страны не наездишься. На Кипр дешевле.

Из задумчивости его вывел Катин наивный вопрос:

– Совсем один? Вы что, не женаты?

– Нет. И не был, не участвовал, не состоял. Ну что, берем утку? Ты ее умеешь готовить?

Катя почему-то радостно кивнула.

– Надо еще капусты и яблок кислых.

– Вон яблоки зеленые, по виду очень кислые, а капуста… – он огляделся и приметил пластмассовые литровые контейнеры с квашеной капустой. – Одного хватит?

– Лучше два. Она утушится, есть нечего будет.

В корзинку легли капуста и яблоки. Он оценил взглядом содержимое. Вновь пошел между рядов, кинул туда же свежих помидоров, перцы, огурцы, зелень. Корзина оказалась переполненной и когда они подошли к кассе, минералку он держал в руках. Стоимость покупок показалась Кате огромной, но Антон, не взглянув на нее, спокойно расплатился карточкой.

После магазина Катя осмелела и повеселела. Может, не так все и страшно? Она позвонит маме, и ей вышлют денег. Она купит билет и, может быть, к Новому году домой поспеет? Хотелось бы поспеть. А девчонкам ничего не станет говорить. Можно насочинять, что отдохнула отлично, была безумно счастлива. Она может описать им и отель, и шведский стол, и бассейны и море. А почему кроме отеля ничего не видела?.. Скажет, что обстановка в Египте не такая, чтобы на экскурсии ездить, и кроме того они слишком были увлечены друг другом. Но на обратном пути поссорились. Надо только правдоподобную причину ссоры выдумать.

Антон сосредоточено вел машину, а она глазела в окно. За ним мелькали старые дома, некоторые красивые, но ни одной из известных достопримечательностей она не увидела. Вскоре опять пошли однообразные кварталы современной застройки. На улицах появились автобусы, за сугробами на обочине изредка мелькали головы спешащих на работу людей.

Антон свернул в проезд меж двух высоченных, этажей по двадцать, домов. Два раза, увязая в снежной каше и мысленно проклиная коммунальщиков самыми последними словами, он объехал двор, ища местечко пристроить свою тачку. Отчаялся найти, но тут заметил дымок в ряду вставших на зимний прикол машин. Собираясь уезжать, кто-то прогревал свой автомобиль и откапывался. Несколько минут подождав, пока освободится место, Антон с трудом забрался меж двух основательных сугробов и заглушил мотор.

– Все, приехали. Выгружаемся. Вытаскивай свою сумку, а я остальное прихвачу.

Он достал из багажника чемодан, пристроил на плечо ремень своей небольшой сумки, щелкнул брелком, машина в ответ щелкнула замками и мигнула. Антон взял раздувшийся от продуктов пакет и, утопая в снежном месиве, двинулся к своему подъезду. Катя семенила следом, обхватив свою сумку обеими руками.

Спустя минуту лифт вознес их на четырнадцатый этаж, еще немного и они оказались в тепле долго запертой квартиры. Зажглись светильники под потолком, Катя огляделась. Двери находились по всем сторонам просторного полуовального коридора.

– Какая интересная планировка, – невольно высказалась она.

Антон ничего не ответил, он скидывал промокшие кроссовки и попутно носки. Нырнув в теплые тапки, снял, наконец, куртку и стал шарить в нижнем отделении большого зеркального шкафа, занимающего единственную прямую стену.

– Держи, – кинул он к Катиным ногам мягкие розовые тапочки. – Носки тоже сними, а то простынешь еще, чего доброго.

Оставив ее раздеваться, он подхватил пакет и вошел в одну из распахнутых дверей. Кухня, догадалась Катя. Она быстро повесила куртку, расшнуровала кроссовки, с наслаждением сунула холодные ступни в мохнатое нутро тапок. Тут же вспомнила, что давно хочет в туалет.

– А где у вас?.. – заглянула она в кухонную дверь.

Антон разгружал продукты, ответил не оборачиваясь:

– Справа, прямо перед тобой.

Туалет оказался чудны́м, с крохотным умывальником. Удобно, оценила Катя, справила свои дела, помыла руки и прошла на кухню.

Электрический чайник уже кипел. Антон успел налепить бутербродов. И с колбасой, и с ветчиной и с сыром.

– Кофе, чай? – кивнул он вопросительно.

– Чай, – сказала она, оглядываясь. – Красиво у вас. Дизайнера нанимали?

Он повел взглядом вокруг, будто оценивая, усмехнулся:

– Я сам себе дизайнер. Когда продал родительскую и бабушкину квартиры и сюда перебрался, здесь даже внутренних стен почти не было – свободная планировка. Я много по интерьеру перечитал в Интернете. Сам все придумал.

– Красиво, – повторила она, усаживаясь на высокий стул возле мраморного на вид стола посередине.

– Виски будешь? Я выпью, в самолете не пил.

– А это крепкое? Я никогда не пробовала.

– Тогда лучше коньяк. Понятнее как-то. Выпей, тебе расслабиться надо, и в порядке профилактики против простуды.

Антон плеснул в один бокал из пузатой бутылки, в другой из длинной.

– Ну, слава богу, долетели, – выдохнул он и опрокинул виски в рот, не дожидаясь ее.

Тут же схватил бутерброд с ветчиной. Катя пригубила свой коньяк, замерла, распробывая, он кивком поторопил: давай-давай, до дна. Прикрыв глаза, она проглотила, разинула от крепости рот, по его примеру выбрала бутерброд с ветчиной.

– А теперь чай, – посоветовал Антон.

Прихлебывая свой кофе, он гадал, какого черта притащил домой эту девчонку. Джентльменом себя показать хотел? Этаким героем-спасителем? Каким, к черту, спасителем, когда он чуть не раздавил ее? И герой (из какого-нибудь кино) купил бы девочке билет и отправил домой с миром. Купил?.. А, собственно говоря, с чего он взял, что сейчас, меньше чем за двое суток до Нового года, можно купить билет – куда бы то ни было? И что делать, если она его не купит? На улицу выставить? Ну, свяжется она с мамашей, та вышлет ей на дорогу, а на гостиницу? В Питере гостиницы недешевые. По ее одежде не похоже, что родители состоятельные. Да и с гостиницами сейчас та же история, что и с самолетами. Все занято. Ох, ввязался он в историю!

Допив, Антон вышел на минуту из кухни, вернулся с городским телефоном и карточкой для междугородних разговоров, положил перед Катей.

– Маме звонить будешь?

– Да, конечно, – отодвинула она кружку и взялась за трубку. – А как? Я код не помню.

Покачав головой – ввязался! – он отобрал у нее телефон и набрал по памяти номер оператора, проговорил в трубку длинный ряд цифр, почти не заглядывая в карточку, попросил: «С Пермью соедините, пожалуйста, номер…» Вопросительно кивнул Кате, та торопливо продиктовала, он повторил и, вложив трубку ей в руки, деликатно покинул кухню. В прихожей он расстегнул чемодан, вынул фотоаппарат и несколько египетских сувениров. Туалетные принадлежности заняли свое место на полке в ванной, грязная одежда отправилась в стиральную машину. Разбирая, что куда, он невольно прислушивался.

– Мамочка, это я! Из Петербурга… Нет, не задерживают… Мне отсюда не улететь, у меня билета нет… Нет… Я сейчас не могу говорить, не со своего телефона звоню, неудобно чужие деньги тратить. Мамочка, ты не могла бы мне выслать?.. Ну займи, я с зарплаты отдам… Каким-нибудь моментальным переводом – ты узнай, как быстрее… Да нет, не голодная… Все нормально. Ты мне эсэмэску скинь, как вышлешь… Спасибо, мамочка, прилечу, все расскажу.

– Позвонила, – немного виновато сказала Катя, появляясь в коридоре.

– Я понял.

– Деньги она скоро вышлет. Мне бы зарядку теперь…

– Поищем. Только вряд ли ты улетишь в ближайшее время, – довольно мрачно заметил он.

Она непонимающе смотрела, в глазах опять мелькнул испуг. Антон раздраженно вздохнул.

– Пошли, сейчас узнаем, – и, развернувшись, вошел в одну из распахнутых дверей.

В комнате не было ничего, кроме книжных шкафов и компьютерного стола, на который взгромоздился широкодиагональный монитор. Антон запустил машину, уселся в кресло и стал ждать, пока загрузится. Катя стояла рядом, стула не было, а единственное кресло в другом конце комнаты.

Пальцы Антона привычно стучали по клавишам, она едва успевала следить за его запросами. «Пулково». Выплыл сайт аэропорта. «Пермь» – билет – дата – купить. 30 декабря – нет билетов, 31 – нет, 1 января – то же. Второе, третье, четвертое… На одиннадцатое января можно было купить билет.

– Так это же почти через две недели, – растерянно прошептала Катя.

– Угу, – вздохнул он невесело и переключился на железные дороги.

Картина была примерно та же, и билеты дешевле всего на тысячу, зато в пути больше двух суток. Антон раздраженно откинулся в кресле и посмотрел на девицу. Она плакала!

Этого только не хватало! Он не подряжался утирать сопли всяким дурочкам, которые кидаются под машины, а потом садятся на шею. На две недели! Конечно, он не выгонит ее помирать от голода на улице, зимой. Точно ведь, помрет. Может, все же гостиницу поискать, или комнату ей снять на это время? Дать денег на еду – пусть сама разбирается, коль вляпалась. Только вдруг подумалось, что за две недели такая беспомощная, неопытная, зеленая, вляпается еще больше, по самые помидоры, как сказали бы про мужика. А про женщину как сказать?

«Что ж делать-то?» – тоскливо подумал он и вернулся на кухню. Дохлебал остывший кофе и уселся перекурить. Вскоре в арке дверного проема показалась Катя, она маячила там, не решаясь зайти.

– Вы мне зарядку обещали, – промямлила, наконец.

– Сейчас докурю, поищу. А потом спать. У меня голова трещит от недосыпа. И вообще, утро вечера мудренее.

– Так уже утро, – справедливо заметила Катя, указав на настенные часы, которые показывали половину восьмого.

Он на самом деле ужасно устал. Даже помыться сил не было. С трудом оторвавшись от стула, опять пошел в кабинет, пошарил в ящиках стола и вывалил перед Катей три зарядки. Одна из них подошла. Потом проводил ее в гостиную, достал из дивана подушку, одеяло. Принес из спальни чистое белье: пододеяльник, простыню и наволочку.

– Сама застелишь, – не слишком гостеприимно буркнул он и ушел к себе.

Прикрыв дверь, Антон разделся и рухнул в кровать, думая, что сразу заснет, но не тут-то было. Еще с полчаса ворочался с боку на бок, переваривая ситуацию, в которую попал, поддавшись благородному порыву доставить пострадавшую по его вине (сумка, чертова сумка с оборванным ремнем!) девушку до дому. Доставил. До своего собственного. И как теперь от нее избавиться – непонятно. Вернее, понятно, что избавляться наглым образом он не станет. Не так воспитан. А завтра тридцать первое, и Новый год он собирался встретить с друзьями. Второго утром приезжает из Москвы Алка, у нее головное предприятие корпоратив устраивает, а Новый год она, как паинька-дочка, с родителями справит. И коттедж со второго на три дня в Коробицыно заказан. Алка пока не знает, сюрприз ей хотел сделать. Вот уж сюрприз так сюрприз! Интересно, как Алка отреагирует на то, что в его квартире живет посторонняя девица? Ее-то он с собой жить не звал…

С тех пор как въехал в эту квартиру и продумал, как ее обустроить – для себя, под себя, – его кошмаром стала мысль, что в один «прекрасный» день здесь решит обосноваться женщина, со своими привычками, укладом, лишними вещами. Женщины почему-то очень любят лишнее. У него редко кто оставался больше чем на выходные. И романы его – без обещаний и обязательств – были кратковременные, месяца на два, максимум на три. Он старался не быть инициатором разрыва, все происходило само собой. Девушки чувствовали, что он не пускает их в свой мир дальше порога, и отступали в поисках более податливого претендента в спутники жизни. Алка оказалась настырнее, намеревалась провести с ним восемь дней рождественско-новогодних каникул, а он не знал, как отвертеться, хотя подозревал, что под конец услышит сакраментальное и такое ненужное: «Милый, нам было так хорошо, давай не расставаться никогда». Нет, Алка ничего, красивая и энергичная, особенно в постели. Целеустремленная, декларирует, что до тридцати трех будет делать карьеру, а после подумает о семье и детях. Сейчас ей двадцать восемь. А вдруг раньше надумает? И поселится в его доме со своей целеустремленностью и безапелляционностью. И притащит из квартиры, которую ей снимает московская фирма, свой тренажер, все эти баночки, скляночки, флакончики, тюбики; будет заставлять его заниматься фитнесом, по вечерам станет лежать с маской на лице и ломтиками огурцов на глазах, как Славкина Ленка?

Антон беспокойно перевернулся на другой бок. Нет, он определенно этого не хочет. А может и ничего, что эта Катя завелась на время в его доме? Совместные каникулы автоматически отменятся, а там… Как-нибудь само собой рассосется. Он не любил скандалов и радикальных решений. И длительных отношений не любил. Успокоившись, с мыслью, что все к лучшему в этом лучшем из миров, он наконец смежил веки и вскоре провалился в сон.

Ему приснилось, что они с отцом наряжают елку. Антону было четырнадцать, когда отца не стало, а тут, судя по тому, что отец смотрел на него сверху вниз, не больше десяти. Отец был по-праздничному весел, шутил, подтрунивал над мамой, которая с пылесосом ползала по всем углам: «Уборку надо проводить не перед гостями, а после!» А мама отвечала, что только последние свинтусы могут тащить в новый год старую грязь, и что Новый год на то и самый лучший праздник, чтоб встретить его в чистой, красиво убранной квартире. Я, мол, чистоту обеспечиваю, а вы извольте украсить. Они с отцом смеялись, понимая, что свинтусы – это они, и с мамой спорить бесполезно, а как только закончит пылесосить, она отправится на кухню готовить любимое семейное блюдо – утку с яблоками, и по квартире поползет восхитительный кисловато-сытный аромат праздника.

Антон проснулся с улыбкой. Какой хороший сон! Полежал некоторое время, запечатлевая приснившегося отца – ведь уже почти забыл. И вдруг осознал, что гудение пылесоса переместилось из сна в реальность. В его квартире! Вскочив, он ринулся так быстро, что чуть не стукнулся о закрытую дверь. Черт! Он сроду ее не закрывал. Не от кого ему закрываться в своей собственной квартире, где живет один!

И тут он вспомнил. Пермская девчонка. Катя. Выглянул в коридор. Точно – старательно водит пылесосом по ламинату в гостиной, за диван забирается.

Он отступил назад в спальню, сунул ноги в джинсы, застегнулся и вышел.

– Ты чего это? Долг решила отработать?

– Ой, я вас разбудила? Я думала, вы крепко спите, не проснетесь…

– И ты при помощи пылесоса решила проверить, достаточно ли крепко я сплю?

Девица смутилась, но ненадолго:

– У вас пыль лохмотьями по углам, а завтра тридцать первое. Нельзя в новый год старую грязь тащить.

Оттого, что она сказала именно так, ему стало не по себе. Часы показывали, что проспал он не так уж и мало – часов семь. Скоро ужинать пора, а он еще и не обедал – напомнил Антону желудок.

– Надо чего-нибудь пожрать сообразить…

– Не надо ничего соображать. Я подумала, что вы проснетесь и обязательно есть захотите, и сварила макароны.

Кроме макарон Катя приготовила колбасно-ветчинный соус. В дело пошли остатки нарезок, старый кусочек шпика, лук, чеснок и кетчуп. Получилась целая сковорода густой подливки.

– А ты чего не ешь? – с аппетитом умяв половину своей порции, сообразил поинтересоваться Антон.

– Спасибо, не хочется. Напробовалась, пока готовила. А где у вас главпочтамт?

– Что?

– Мне мама деньги на главпочтамт перевела.

– Вот я дурень! – хлопнул себя по лбу Антон. – Не дотумкал, надо было свой адрес дать. Что ж, придется ехать.

– Не беспокойтесь, я сама, вы только объясните.

– Как я тебе объясню – там ни одного метро рядом. Сейчас кофе выпью и поедем.

Они возвращались, когда уже стемнело. Белоснежный город с подсвеченными особняками и мигающими гирляндами огней смотрелся праздничной открыткой. Катя, будто ребенок, восторженно глазела в окно, восхищалась:

– Везет вам, в такой красоте живете!

– В спальном районе я живу, ни в какой не в красоте. 3-я улица Строителей, дом 25, квартира 12. В любой точке Союза… тьфу ты, России, мы живем одинаково, в спальных районах.

– Как двенадцатая? У вас ведь пятьдесят девятая квартира?

– Ты что, под новый год телик не смотришь? Каждый год, 31 декабря, вот уже тридцать пять лет, мы с друзьями ходим в баню…

Он на мгновение обернулся и увидел удивленно распахнутые серые глаза – оказывается, они у нее красивые. И ресницы – обалдеть! Или накладные? Нет, похоже, натуральные, даже не накрашенные. У одной из его пассий были накладные, хлопала ими, как корова из мультика, а когда однажды утром обнаружилось, что чуть не половина отвалилась, он смеялся, а она ужасно расстроилась и тут же понеслась в салон, красоту восстанавливать.

Катя рассмеялась:

– «Ирония судьбы»! Вы, как мой папа. Он тоже любит фильмы цитировать, а я не всегда знаю, откуда.

– Кино надо смотреть, – заметил он, и добавил назидательно: – И книжки читать.

Кажется, она немного обиделась.

– Я читаю. В нашей группе никто больше меня не читал.

– Ты что кончала?

– Колледж, финансово-экономический. Диплом с отличием. Поэтому сразу в Уральский банк на работу взяли.

Катя вернулась к наблюдению за меняющимся пейзажем.

– Ты впервые в Питере?

– Угу, – ответила она, не отрываясь от окна.

– Это Марсово поле, – решил он побыть экскурсоводом. – А там, за Лебяжьей канавкой – Летний сад. На мост въедем, налево смотри – Петропавловская крепость.

– А за крепостью что? – перегибалась она, чтобы лучше видеть.

– Стрелка, Васильевский остров. Ростральные колонны, Военно-морской музей… или уже опять Биржа? Вроде поговаривали, что музей оттуда уберут.

Возле Горьковской застряли перед светофором.

– Это Каменноостровский проспект, раньше Кировский был, – продолжал ликбез Антон.

– А там что? – обернулась она.

– Татарская мечеть.

– Только для татар?

– Не знаю. Раньше так называли.

– А мы в кассу едем?

– В какую еще кассу?

– Билет покупать.

– Черт его знает, где эта касса! Дома купим, по интернету.

– А… – она запнулась.

– Я куплю, ты мне деньги отдашь.

– Спасибо. Я столько вам хлопот…

Она уже совсем не боялась, и он перестал казаться старым. Катя написала маме эсэмэску, что застряла в Петербурге, и добрая женщина на время приютила ее – признаваться, что мужчина, не стала, мама бы с ума сошла. Надо сообщить, что деньги получила.

Катя достала телефон, начала набирать текст. Антон покосился:

– Маме?

– Да.

– Ты сказала, кто тебя подобрал?

Кажется, она опять испугалась, во всяком случае, оторвалась от телефона и замерла.

– Это я к тому, что родителям неплохо бы адрес знать. Так, на всякий случай…

«Если бы у меня была дочь, – вдруг подумал он, – я бы ни за что не отпустил ее не пойми с кем на край света. А если бы узнал, что в беду попала, сорвался бы и понесся спасать».

– …или им все равно?

– Да нет, что вы! Я наоборот, чтобы мама не волновалась, сказала, что вы женщина.

– Вот спасибо! – расхохотался он. – Тебе годков-то сколько, умница?

– Девятнадцать. Летом исполнилось.

«Таких молоденьких у меня сто лет не было. Нет, стоп. Никакого «у меня». Девчонка мне доверилась. К тому же я ровно в два раза старше. Как раз в отцы гожусь. Вон у Славки Маньке семнадцатый год. Кстати, а Новый год-то?»

Антон нацепил блютус, набрал номер и вернул телефон в держатель на торпеде. Он был дисциплинированным водителем, обожал всякие технические прибамбасы, и мечтал, что в новой машине у него обязательно будет встроенная телефонная связь.

– Славка, привет… Прилетел, прилетел… У тебя там что, корпоратив?.. Шумно больно. Слушай, как насчет завтра? Кто будет?..

Услышав, что празднуют в обычном составе: Кирилл с Ольгой и Таня с Сергеем, а Танькина сослуживица не придет, Антон вздохнул свободно. Эту незамужнюю девицу пару раз приглашали с целью уравновесить компанию.

– Все нормально, Слав. Не парься. Я не один приду.

На том конце заинтересовались, с кем, уж не с Аллой ли? Он редко знакомил друзей со своими девушками, но Славка, конечно, был в курсе.

– Нет, – ответил Антон. – Сюрприз будет, – добавил он тоном Василия Алибабаевича, Васи, и отключился.

– На Новый год к моим друзьям в гости пойдем, – сообщил он.

– Антон, мне неудобно… – забеспокоилась Катя. – Может, я дома? В смысле у вас дома одна посижу, телевизор посмотрю…

– Не перечить старшим! – отчего-то развеселился он.

А Катя еще больше смутилась. Конечно, ему намного неудобнее оставить ее одну. А вдруг она квартиру обворует? И только сейчас она сообразила, что в таком случае он будет везде таскать ее с собой. До какого там числа? До одиннадцатого. Вот ужас то! То есть не для нее ужас, ей с ним как раз интересно. Он симпатичный, с юмором, и добрый – где сейчас такого найдешь, чтоб с абсолютно чужим человеком возился? Но ему-то? Вряд ли ему с ней интересно. Она для него глупенькая девчонка. Вон как сказал: «Не перечить старшим!» И наверняка у него есть любимая девушка. Не может не быть. Свободных мужчин в таком возрасте днем с огнем – так говорила мама и ее разведенная подруга.

«Надо Алке позвонить, – подумал он. – Сообщить, что вернулся. Или нет, завтра позвоню, заодно и с наступающим поздравлю. Придется про эту Катю объяснять. Взревнует? Скандал устроит? Тогда… Тогда разбежимся. Может, и к лучшему. А то окажется ее тренажер на моей суверенной территории. Нет, благодарю покорно!»

На следующее утро Катя затеялась готовить утку. Антон решил, что ее они отнесут к общему столу, и отправился в магазин купить что-нибудь к обеду. По пути заглянул на ближайший рынок и вернулся домой с тремя пушистыми еловыми лапами. С тех пор как стал взрослым, они не наряжали елку, но мама всегда приносила еловые ветки и украшала их, чтобы создать праздничную атмосферу в доме. В этой квартире ни разу не было елки, сообразил он, доставая керамический кувшин и вспоминая, куда запрятал игрушки. Выбросить их при переезде рука не поднялась.

Из кухни плыл дразнящий аппетитный аромат. Он понюхал ветки в вазе. Пахнут. Настоящий Новый год. Елка и утка с яблоками.

– Кать! Есть хочу – умираю! Дашь попробовать?

– Рано еще, не утушилась капуста.

– А яблоки положила?

– Ага, в утку. И скрепками скрепила. У вас в столе нашла.

– Мама нитками суровыми зашивала.

– Моя тоже зашивает. Но я не знала, где у вас нитки.

– Давай сарделек, что ли, сварим. И, вот что: переходим на «ты». Мы пойдем к моим друзьям. Можешь их всех на «ты» называть. Не такие уж мы старики. Мне всего тридцать восемь.

«Ничего себе «всего»! Маме сорок, а папе сорок два. Никого из их друзей я на «ты» не называю. Зачем он такой старый?» – невольно подумалось ей.

Утолив голод сардельками с яичницей и выпив кофе, Антон удалился в свой кабинет и прикрыл дверь. Несколько минут он разговаривал с мамой, сообщил, что все нормально, недавно вернулся из отпуска, на работу после праздников. Поздравил ее и дядю Сашу с наступающим, обещал быть пай-мальчиком, не напиваться и обязательно позвонить после Нового года. На вопрос мамы, с кем справляет, сказал, что как всегда, у Славки. Да, не один. С девушкой. Когда женится? Когда на самом деле этого захочет, не раньше. Почему не хочет? А черт его знает! Не влюблялся до сих пор, наверное. Мама начала было про одиночество в старости, но быстро опомнилась, и сказала, что жизнь его, и ему, конечно, виднее. На том и распрощались, поцеловав друг друга по телефону.

Затем он позвонил тете Лизе, поинтересовался самочувствием ее и внуков, доложил, что маму уже поздравил, и пообещал в какой-нибудь из каникулярных дней навестить.

Отложив трубку, включил компьютер и зашел в Skype, взглянуть, кого из контактов можно поздравить прямо сейчас. В Сети оказалась Алла. Он автоматически нажал на иконку и на всякий случай обернулся на дверь – закрыта.

Алла не ответила. Антон переключился на Facebook. Года три назад он нашел там ту, что была его намного старше. От встречи бывшая любовь отказалась, и он не настаивал, но с тех пор они обменивались поздравлениями к праздникам. Он написал несколько теплых, но банальных слов, и тут по Skype позвонила Алла. Нажав «отправить», Антон переключился на нее.

– Привет, дорогой, – просияла на экране безупречной улыбкой Аллочка. – Уже вернулся? Как отдохнул, как долетел?

– Все нормально, ты как?

– Четвертый день в Москве. Корпоратив был шикарный. Для региональных представителей сняли индийский ресторан. Прикольный такой! Там были настоящие индусы, они ели, сидя на полу, без вилок и ножей. Прямо руками!

– И ты ела руками? – не поверил Антон.

– Нет, дурачок. Я говорю – настоящие индусы! Они были в том же зале. Наши, тридцать человек, сидели за нормальным столом. У них там играет этническая музыка, а какие ароматы! Обалдеть! Очень дорогой ресторан.

– У вас богатая фирма.

– Конечно, очень богатая. Антончик, милый, я должна тебя огорчить. Я сама очень-очень расстроилась.

Алла сделала паузу, при этом лицо ее, несмотря на расстройство, продолжало сиять. Антон насторожился. Что за огорчение, уж не беременна ли она? А как же спиралька? Впрочем, нет, такие как Аллочка, подобное сообщение обставят иначе.

Она все молчала и сияла, и ему ничего не оставалось, как спросить:

– Что за огорчение? Что случилось?

– Меня переводят в Москву! На повышение!

– Так это же здорово! – не сдержался он.

«Ну вот и славно, расстаемся по независящим от меня причинам».

– Конечно, здорово, только я ведь не смогу часто в Питер приезжать. Работы навалится! Меня назначили начальником направления. Зарплата почти в два раза больше, представляешь?

– Раз за тебя.

– Но ведь ты ко мне будешь приезжать?

– Конечно…

– И самое ужасное, что даже эти каникулы мы не сможем провести вместе! – сияя, продолжала расстраиваться Алла. – Корпоративный отдых, всем отделом в подмосковном пансионате. И отказаться никак нельзя. Мне ведь надо налаживать отношения со своими подчиненными?

– Безусловно, – подтвердил Антон, надеясь, что его физиономия не сияет подобно Аллочкиной.

– Но ты не обижайся, ладно? И не скучай без меня. Не будешь скучать?

– Постараюсь.

– Я, как вернусь, позвоню. Или ты позвони.

Для себя он точно решил, что звонить не будет, но кивнул.

– Во второй половине января я приеду в Питер, надо вещи забрать, – пообещала она.

Он подтвердил, что надо. Включая тренажер.

– Если хочешь, тренажер могу тебе оставить.

– Нет, спасибо, ты знаешь, я не фанат здорового образа жизни.

– Тогда продавать придется. Не тащить же его в Москву!

– Зачем тащить? Думаю, ты его легко продашь.

Они еще немного поболтали о тренажере, Аллочка решила, что сразу после каникул разместит на Avito объявление. Он согласился – правильно. Оказалось, что говорить больше не о чем, и они распрощались, виртуально поцеловавшись и пообещав друг другу не пропадать.

Выключив компьютер, он откинулся в кресле и с облегчением потянулся. Как хорошо, что для Алки работа на первом месте. Молодец девочка! Дай бог ей успеха. И жениха хорошего. И, слава богу, что жених этот не он.

В прекрасном настроении он вернулся на кухню. Латка с уткой перекочевала из духовки на плиту.

– Как мы ее повезем? – спросила Катя.

– А так и повезем. Завернем в газету, и в пакет. Ох, – хлопнул себя по лбу Антон, – я же такси не вызвал!

Машину обещали подать к половине десятого. Антон заторопился:

– Меньше двух часов нам на сборы. Успеешь?

Катя пожала плечами: постараюсь.

В назначенное время она стояла перед ним в лазурной безрукавке с высоким горлом и серых брючках. Скромный наряд дополнял голубоватый камень на цепочке – тот самый кулон. Катя завила волосы, и они спускались на плечи свободными локонами. Лицо безо всякой косметики казалось свежеумытым.

«А она симпатичная» – невольно отметил Антон, окидывая взглядом невысокую ладную фигурку.

Их появление в доме Славы и Елены вызвало радостное удивление. Слишком давно Антон – любитель необременительных недолговременных отношений – не приходил к друзьям с девушкой. Он представил Катю и поинтересовался:

– А Машка где?

– С одноклассниками встречать намылилась. Не интересно ей со стариками, – притворно вздохнул Славка.

– И ты отпустил? – не поверил Антон.

– Попробовал бы не отпустить… Совсем от рук отбилась!

– У нее любовь, – многозначительно объяснила Елена.

– Не рановато?

– По нынешним меркам совсем не рано, – Славкина жена невольно покосилась на спутницу Антона, видимо, подразумевая, что та выглядит не старше, чем ее дочь.

Катя уловила взгляд и смутилась. По дороге Антон объяснил, что они едут в дом, где он вырос – даже окна показал. Со Славкой они учились в одном классе, и Елену он двадцать лет знает. Их дочке на днях семнадцать исполнится.

«Всего на два года меня младше, – с невольным сожалением поняла Катя. – Я для него ребенок. Он считает меня глупенькой малолеткой, потому и приютил, не бросил. Но он ни разу не посмотрел на меня, как на женщину».

Она уже совсем перестала бояться, что он воспользуется ее зависимым положением. Наверное, кое-кто на его месте воспользовался бы. Совсем недавно она думала, что все мужики гады, вроде козла-Костика, который обманул беременную подругу, а ее затащил в Египет и бросил там. Но Антон не такой, он добрый, милый, отзывчивый человек. Подобрал в буквальном смысле посреди дороги, помог с мамой связаться, взял с собой Новый год праздновать.

– А это утка с яблоками, – вручил Антон пакет Лене.

– Утка? – воодушевился Слава. – Что, мама приехала?

– Нет, это Катя приготовила. По-моему, вкусно. Пахнет не хуже маминой.

– Ребята, – приказала Лена мужчинам, – быстренько раздвиньте стол. У меня все готово, только накрыть. Танька обещала помочь, да вот задерживаются они. Катя, пойдем на кухню.

Катя последовала за хозяйкой, а Слава с Антоном, вытащив стол-книжку на середину гостиной, раздвинув его и накрыв заранее приготовленной скатертью, удалились на лестницу, перекурить.

– Ну, Антоха, ты даешь! – выдохнул дым Славка, с восторженным удивлением глядя на друга.

– В смысле?..

– Нет, я, конечно, знал, что ты с молоденькими теперь упражняешься, это раньше тебе старенькие нравились, – подколол, не сдержавшись, Славка.

– Слав, я тебя просил не напоминать. Там была настоящая любовь, а все остальные…

– И эта? Ты где ее откопал?

– В египетских песках.

– И сколько лет твоей Катюше?

– Девятнадцать.

– Стареешь, брат. Говорят, старичков как раз на молоденьких и тянет. И как оно, в смысле секса?

Антону почему-то не хотелось рассказывать другу, как все произошло на самом деле. Показалось длинным и ненужным. Пускай думают, что это его новая любовница, и пусть завидуют, черт побери! Поэтому он ответил с преувеличенным восторгом:

– Отлично! Просто феерия! Из постели вылезать неохота.

– Везет некоторым… – притворно вздохнул Славка, за двадцать лет ни разу жене не изменивший. И добавил: – А по правде, Антон, я рад. У тебя давно ничего серьезного не было, и если с этой получится – то дай бог! Надо же, в конце концов, и семьей обзавестись, а то помрешь, прежде чем собственных детей вырастишь.

Славка, сторонник семейных ценностей и матримониальных отношений, частенько доставал Антона, убеждая его покончить с холостой жизнью и зажить как человек, то есть как женатый человек.

– Слушай, а Алла, или как ее там, куда делась?

– В Москву она делась. На повышение пошла. Карьеру строит.

– А-а… Нет, ну ты даешь! Только одна улетучилась, другая тут же нарисовалась.

– Учись, студент! – хмыкнул Антон, бросая окурок в банку, пристроенную к перилам лестницы.

Тут распахнулись двери подъехавшего лифта, и из него вывалилась шумная четверка: школьный дружбан Сергей со своей Ольгой и Ленкина подруга Таня с мужем Кириллом.

На лестничной площадке сразу стало тесно. Радостные восклицания, рукопожатия, поцелуи в щечку. Посокрушавшись, что редко видятся, удивившись, что совсем не меняются, а женщины так только молодеют, компания переместилась в коридор квартиры. Оставив друзей под вешалкой, Антон направился в гостиную. Катя заканчивала распределять приборы на уставленном салатами и закусками столе. Он взял ее за локоть и зашептал на ухо:

– Ты Ленке не рассказала еще, как мы познакомились?

– Нет, а что, нельзя?

– Не надо. Давай вести себя так, будто ты моя девушка.

– А… – запнулась Катя. – А что говорить?

– Познакомились в Египте. Отдыхали вместе. Ты в каком отеле была?

– «Принцесс-отель».

– Будем считать, что и я там же.

– А зачем вам это надо?

Он пожал плечами. И правда – зачем? Черт его знает. Болтанул сдуру Славке, а теперь…

– Тебе, – напомнил он. – Ни зачем. Просто так. Пусть думают, что у меня такая симпатичная молодая подружка.

Видя ее нерешительность, Антон хозяйским жестом слегка прижал ее плечо.

– Ого, тут обнимаются! – раздалось от двери. – Антошка, знакомь!

– Катя, это Оля. Сергей, Таня, Кирилл.

Женщины ревниво оценили молодость девушки, мужчины многозначительно переглянулись.

Через несколько минут заняли места за столом. Антон усадил Катю между собой и хозяйкой. Видя ее смущение, он все свое внимание перенес на нее, оставив общение с друзьями на потом.

– Катюш, оливье будешь? А рыбку заливную? Лен, это у тебя что за салат, ананасы с курицей? Катюша, положить? Вино?

– Спасибо, – вежливо кивала она.

– Не зажимайся, подыгрывай, – шепнул он.

Катя пыталась стряхнуть с себя скованность, думая: «Зачем ему это? И как я должна себя вести, чтобы меня приняли за его девушку?»

Впрочем, общая торопливость и возбуждение, вызванные приближением заветного часа, не дали обдумать манеру поведения. Она выпила со всеми за уходящий год, узнав об удачах и достижениях друзей Антона. Сергей похвастался недавно купленной машиной. Кирилл рассказал о новой работе: зарплата в полтора раза больше, и теперь, даже если их с Таней Лешка – балбес порядочный – не поступит на бюджет, они смогут оплачивать учебу сына в институте. Лена вставила, что Машка ходит на подготовительные курсы в институте сервиса и управления, мечтает работать в туристическом бизнесе. Все желание дочери друзей одобрили: дело интересное, мир посмотрит. Переключились на Антона – он, холостой, путешествует больше всех.

– Вон они с Катей загорелые какие, – отметила Таня. – Только что с курорта?

– Да, в Шарм-эль-Шейхе отдыхали. Там мы с Катюшей и познакомились, – решил предвосхитить будущие вопросы Антон.

– Как интересно!

– Катюша из Перми. Она летела через Петербург, и я уговорил ее задержаться здесь. Все равно новогодние каникулы.

– А ты уже бывала в Питере? – поинтересовалась Ольга.

– Нет, – покачала головой смущенная девушка.

– Я обязательно покажу ей город, – прилюдно пообещал Антон, прижимая Катино плечо.

«Перед друзьями красуется или правда хочет по интересным местам повозить? Вот было бы здорово! Нет, не зря говорят, что ни делается, все к лучшему», – подумала она.

Появившийся на экране телевизора президент напомнил о том, что до нового года всего ничего. Застывшая в холодильнике бутылка шампанского никак не хотела открываться. Опасаясь сломать пробку, ее передавали из рук в руки. Под торопливые крики и оханье справиться удалось Сереге, разливали уже под звон курантов, и на последнем ударе дружно выкрикнули: «С Новым годом!»

Отпивая из своего бокала, Катя вспомнила: как новый год встретишь, так его и проведешь. Впервые в новогоднюю ночь она оказалась не дома, с родителями, а в компании незнакомых людей. Не считая Антона – он уже не казался ей чужим, и она подумала, что если бы поговорка сбылась… Но нет, этого не может быть, потому что через десять дней она улетает.

Едва стихло оживление, Славка изрек:

– Вы слишком на салаты не налегайте, у нас еще мясо и утка с яблоками, которую Антон с Катей принесли.

Известие об утке заставило мужчин поскорее освободить тарелки. Лена с Татьяной принесли горячее, стали раскладывать, и хозяйка ревниво отметила, что все решили отведать утки, блюдо с мясом осталось нетронутым.

Антон, с удовольствием вдохнув кисловатый запах капусты, потянулся к водке:

– Ребята, под утку коньяк пить нельзя!

– Я водку не буду, – шепнула ему Катя.

– Тогда шампанского или вина?

– Я не очень шампанское люблю. Вино.

Наполнив рюмки и бокалы, снова выпили. Со всех сторон посыпались одобрительные восклицания по поводу вкуса утки, похвалы Кате, которая ее приготовила. Пока не расправились с уткой, Антон предложил еще один тост, за повара, смутив этим Катю до румянца на щеках.

По ту сторону голубого экрана пели и танцевали, кидался серпантином и поднимал бокалы с шампанским по-летнему загорелый гламур, сияя белоснежностью зубов, бугрясь силиконом губ и грудей. Кинув взгляд на телевизор, Оля высказала предположение, что первый бюст России тянет уже на десятый номер – пора бы и остановиться, хватит накачивать. Таня возразила, она читала в интернете, что поражающие размерами достоинства артистки-фигуристки-певицы имеют натуральное происхождение. Лена поддержала Ольгу:

– Такое ни с того ни с сего не вырастает. Что ж она вся-то не потолстела? И будь у меня такой неприличный бюст, я бы его прикрыла, а не напоказ выставляла.

– У них у всех напоказ, мода такая, – настаивала Таня, выпрямляясь и скосив глаза на собственное декольте, которое выглядело весьма соблазнительно.

Опять центральное место на экране заняли арбузные груди экс-виагры.

– Мужики! – воззвала к третейскому мнению потребителей Лена, – ну вот вы скажите: натуральные или силикон?

– Фью-ить! – присвистнул Славка. – Вот это буфера! Кто у нее сейчас в любовниках? Кому такое счастье привалило?

– Я тебе дам – счастье! – шутливо замахнулась на мужа Лена.

– Молчу-молчу, – притворно заслонился руками Славка. – Для меня лучшая грудь в мире – Леночкина.

– А для меня – Танькина! – обнял жену Кирилл, дотянувшись до обсуждаемого предмета, и тут же получив по рукам.

– Мой эталон соразмерности и красоты – Оленька, – льстиво целуя у жены ручку, заверил Серега, косясь при этом на телевизор, где обладательница шикарного бюста соревновалась в остроумии с серебряным горлом России. У обоих получалось не очень.

– А ты что скажешь, Антоша? – поинтересовалась Таня.

– Мне кажется, всего должно быть в меру, – дипломатично заметил Антон, – вот как у Катеньки.

И, последовав примеру друга, он поцеловал Кате руку. Затем склонился к ее уху:

– Держись свободней, не дергайся. Сегодня ты моя девушка. Ну-ка, попробуй посмотреть на меня влюбленными глазами.

Он отстранился, давая ей возможность продемонстрировать актерские способности. Катя подняла густые ресницы, глаза смеялись, свежий ротик без следа помады едва сдерживал улыбку. «Да она прехорошенькая», – мелькнуло у Антона, и неожиданно для себя самого он бегло чмокнул ее в губы. Катя в растерянности не успела дернуться, только смех в глазах сменился удивлением.

– Утка чудная получилась. Спасибо. Сто лет не ел, – улыбнулся Антон, и, уже обращаясь ко всем, предложил: – Ребята, перекурим и танцевать!

На площадке Антон сначала поднес зажигалку единственной даме, и лишь потом сам прикурил.

– Ну, Антошка, ты ходок! Как перчатки женщин меняешь! – с явным неодобрением заметила Таня.

Мужчины покивали, но вроде без порицания.

– Да ладно! Не так уж часто. С чего ты взяла?

– Помнишь, я сюда Верку приглашала? Чем она тебе плоха была?

– Не было у меня ничего с твоей Веркой!

– Вот именно! Ну ладно, взрослым женщинам головы морочишь, теперь за девочек взялся! Сколько ей?

– Девятнадцать.

– В дочери тебе годится! – кипятилась Таня. – Совесть поимей!

– Брось, – вступился Кирилл. – Девочек нынче нет. Думаешь, она молоденькая, наивная, а у нее уже столько мужиков побывало, что тебе и не снилось!

– Молчал бы уж, специалист по женской части! – не сдержав злобу, огрызнулась на мужа Таня. Год назад они чуть было не развелись как раз по этой причине.

– Знаешь, Антоха, – заметил Слава, – если бы мою Машку какой-нибудь старый козел…

– Это я старый козел?.. – взвился Антон.

– Так-то не старый, но для этой Кати… – подал голос Сергей.

– Ты ведь ее бросишь, как и других, – гнула свое Таня. – Попользуешься, и адью! Ты ведь иначе не умеешь!

– А не пошли бы вы все! – рассердился Антон, и, кинув мимо банки окурок, вернулся в квартиру.

В гостиной было пусто, грязные тарелки исчезли со стола. В сердцах он налил полную рюмку водки, опрокинул в рот, зажевал маринованным огурчиком, подумал, еще раз налил и снова выпил.

Чего они из него монстра лепят? Ладно, Танька – обижена, что подругу ее забраковал, а мужики-то? Тот же Серега! Славка старым козлом обозвал, друг, называется… Может, успокоить их, сказать все, как есть?

В комнату вошла Катя с чистыми тарелками. Он принял стопку из ее рук и поставил на стол.

– Потанцуем?

– Музыка неподходящая, – кивнула она на телевизор, где, напыжившись, извлекал из груди звуки Соткилава.

– Плевать! – раззадорился Антон, берясь за ее талию.

Катя заметно вздрогнула, но покорно положила руки ему на плечи. Они закачались не в такт музыке.

– Ты не обиделась, что я тебя представил своей девушкой?

Она молча пожала плечами. На самом деле ей было даже лестно.

– Понимаешь, – принялся он объяснять, – я всегда один приходил, а мои друзья – они постоянно о моем благе заботятся, пытаются подсунуть кого-нибудь. Вот Танька мечтала, чтобы я с ее сослуживицей сошелся. А я не сошелся. Не понравилась мне ее Верка. А ты нравишься, – завершил он вполне искренне.

– Правда? – доверчиво вскинула она глаза.

«Притормози, Антон, – одергивал его еще не потерявший разум внутренний голос. – А то выйдет именно так, как Танька предсказывает. Девчонка через десять дней уедет…»

Но губы уже потянулись к губам, и задержались там. Катя не противилась, свежий вкус водки не показался ей неприятным. Поцелуй прервал возглас Сергея:

– Э, да здесь танцуют! И даже без музыки.

И правда, экран уже оккупировали новые русские бабки.

Серега подошел к столу, поинтересовался:

– Катенька, винца? А тебе, Тоха, водку, коньяк или виски?

– Водку, – кивнул Антон.

Тут подкатила остальная компания. Выпили вместе. Затем, пощелкав пультом, нашли программу с танцевальной музыкой нон-стоп. Танцы перемежали тостами. Больше всех и в том и в другом усердствовал Антон. Танцевал он только с Катей, обнимал ее, целовал, не стесняясь. Часа через два Катя поняла, что Антон еле держится на ногах. Не зная, как вести себя в подобной ситуации, она глазами попросила помощи у хозяйки. Лена кивнула, оторвалась от Сергея, с которым танцевала, подняла с дивана мужа и отправила ловить машину.

– Поймаешь, звякни, а мы пока его оденем.

Антон сопротивлялся, желал сам натягивать ботинки и куртку, но получалось у него плохо, потому что он все время отвлекался на Катю, лез целоваться.

– Кать, ты не думай, он не пьяница, – извинялась за друга Лена, заматывая шарф на Антоновой шее. – Я первый раз его таким вижу. С чего это он на водку перешел? Обычно виски потихоньку потягивает. С виски так не развозит. Может, Славке с вами поехать?

– Нет, спасибо, – отказалась Катя, не желая портить людям праздник, но при этом вовсе не уверенная, что справится самостоятельно.

Тут Славка позвонил, что поймал частника.

– Заплати вперед, Антон лыка не вяжет, – приказала мужу предусмотрительная Лена.

Антон покорно поднялся, и вдвоем они помогли ему добраться до лифта. Катя попрощалась с хозяйкой, та напутствовала ее пожеланием спокойной ночи.

В машине Антон склонил голову, задремывая. Катя принялась его тормошить. Встрепенувшись, он в удивлении огляделся.

– Это мы домой, что ли, едем? Зачем? Разве уже утро?

– Утро, утро, – откликнулся водитель. – Пятый час.

– Я же с ребятами не попрощался – назад поворачивай!

– Ты попрощался, – успокаивала его Катя. – Со всеми попрощался.

– Катюша… – вновь потянулся к ее губам Антон и не отрывался, пока машина не остановилась.

Он целовал ее и в лифте, а едва вошли в квартиру и скинули куртки, потянул за руку в сторону спальни.

Сама немного пьяная, разгоряченная его поцелуями, Катя позволила раздеть себя и не сопротивлялась неуклюжим торопливым ласкам, когда он увлек ее в постель. Повинуясь натиску, она покорно раздвинула ноги, зажмурилась: все, сейчас это произойдет. Что-то большое, похожее на горячий поршень, осторожно вошло в нее, замерло, будто осваиваясь, затем ринулось вглубь, причиняя боль. Отступило и вновь ринулось. Прикусив губы, она едва сдерживала крики от боли при каждом толчке. Протрезвевшее сознание советовало вывернуться, прекратить мученье, и само же отвечало: поздно, уже поздно. И тут мученье кончилось. Углубившись до предела, поршень будто затрепетал и замер. Антон тоже перестал двигаться, застыл на вытянутых руках и через несколько секунд рухнул, придавливая Катю своим весом и шумно сопя в ухо. Расслабленный, почти спящий, он оказался ужасно тяжелым, и Катя пошевелилась под ним, пытаясь освободиться. Полностью освободиться не удалось. Антон сполз на бок, и там, где минуту назад сновал настырный поршень, стало пусто, зато на ее бедра опустилась тяжелая нога. Он что-то пробормотал ей в ухо и задышал размеренно. Заснул.

В наступившей тишине стали слышны хлопки с улицы. Она обернулась к широкому окну. То в одном его конце, то в другом возникали и осыпались разноцветные звезды салютов. Вдруг прямо посередине заискрился огромный шар.

«Праздник, – вспомнила Катя. – Новый год. И я стала женщиной».

Она пыталась осознать, что произошло, что изменилось. Прислушалась к себе. Внутри было непривычно, неуютно как-то. Теперь всегда так будет? И вообще, что теперь будет? Через несколько дней она уедет. Антон ее проводит, и… И больше они не увидятся? Ох, кажется, она опять глупость сотворила!

А может, правда то, что Антон шептал ей, когда танцевали: что у нее потрясающие ресницы и глаза, что ее нежные и трогательные пальчики хочется без конца целовать, что она ему нравится… И он ей нравится, как ни один парень не нравился. Впрочем, он не парень, он молодой мужчина. Совсем недавно ей казалось, что не такой уж молодой, но теперь она знает, что уж точно, не старый.

Антон откинулся на спину, освобождая ее. В сполохах редких салютов Катя глядела на него. Курчавый треугольник волос на груди редеющим острием спускался к пупку на твердом животе. Рассмотреть, куда тянется дорожка ниже, она постеснялась – ведь это был первый мужчина, которого она видела целиком, в первозданном виде. Ее мужчина.

Чтобы Антон не замерз, Катя прикрыла его и себя огромным невесомым одеялом, положила голову на откинутую мускулистую руку и стала смотреть, как он спит. Антон посапывал, пару раз всхрапнул, затем, будто опомнившись, прикрыл рот, повернулся к Кате и обнял ее. Она замерла. Он крепко спал.

Антон проснулся от мучительной жажды. С трудом открыл глаза и тут же зажмурился: белое зимнее солнце добралось до спальни. Значит, уже часа два, сообразил с трудом пристроившийся на место похмельный мозг. Голое тело дало знать, что спал он не один. Алка в Москве, вспомнил он. Тогда с кем?

Антон рывком приподнялся, откинул одеяло. Вторая подушка смята. На простыне подсохшее за ночь пятно со следами крови. Крови?..

Вот убей, он не помнил, как оказался дома. Что ж он так напился-то? До бессознательного состояния. Второй раз в жизни. В первый он проснулся в чужой постели с женщиной, которая была намного старше и после отказалась от его любви. Возможно, правильно отказалась.

«Ты не о прошлом вспоминай, а думай, что сейчас сотворил», – одернул проснувшийся мозг. Антон попытался восстановить события прошедшей ночи.

Они приехали к Славке, и он представил Катю своей любовницей. Только сейчас он сообразил, зачем. Не хотелось, чтобы ее приняли за безбашенную авантюристку, она ведь просто девчонка, попавшая в дурацкое положение по своей наивности. А в результате именно его стали обвинять в том, что он этой наивностью пользуется. Со злости на друзей он и напился. Водкой. Потому что пить под утку виски – пижонство. А мешать напитки – глупость. Столько водки выпить еще большая глупость, признал он сейчас. Он пил и танцевал, пил и танцевал. С Катей. Они целовались. Точно, целовались. У всех на глазах. А потом что?..

Он опять взглянул на пятно. Выходит, они с ней… А почему кровь?.. Может, месячные, – пришел на ум удобный ответ. Или?.. Фу, черт! Переспать с девушкой и не помнить, как…

Откинувшись на подушку, он некоторое время глазел в потолок, пока естественная нужда и жажда не выгнали из кровати. Он резко встал, в голове больно качнулось. Пьяный еще, до сих пор. Вот кошмар.

Повторяя про себя: «Пить надо меньше, надо меньше пить», он натянул домашние джинсы и футболку и побрел в туалет. Затем ополоснул физиономию в ванной, похлебал воды пригоршнями из-под крана, и лишь после этого решился заглянуть на кухню.

– Привет, – оторвавшись от чашки чая, просияла ему глазами Катя, слегка смущаясь.

Он смутился намного больше, буркнул «Привет» в ответ и стал шарить глазами по столам. Обнаружил два ведерка из-под капусты с остатками сока на дне, жадно опустошил оба. Желая потянуть время, засыпал кофе в контейнер, включил машину.

– Я тоже кофе хотела, только не умею из кофеварки, – подала голос Катя.

– Сейчас попьем, – ответил он, уставившись на аппарат.

Он боялся встретиться с ней глазами, вот в чем дело. Как теперь вести себя с ней? Изображать благодарного любовника? Но он ничего не помнит. Ни ее тела, ни ее запаха. Ничего! Только отпечаток головы на соседней подушке и расплывшееся пятно на простыне. И кровь. О, черт!

Побулькав и пошипев, аппарат умолк. Пришлось взять чашки и обернуться. Антон поставил одну перед Катей, а сам с другой устроился напротив. Сыпал сахар, мешал, набираясь смелости взглянуть на нее. И только проговорив:

– Кать, я прошу прощения за вчерашнее. Я ничего не помню, – он поднял глаза.

Она смотрела в свою чашку, и молчала.

– Надеюсь, я… не применил силу? – осторожно закинул он удочку, потому что если все произошло по согласию, то не так уж он и виноват. А может, она сама его спровоцировала?

Девушка не отвечала.

– Кать, посмотри на меня.

Она подняла глаза, и он увидел в них такое неприкрытое, детское, навсегда разочарование, что ему стало стыдно, и он первый отвел взгляд.

– Нет, ты не применял силу… – тихо ответила она. – Просто ты этого хотел, и я… я тоже хотела. А если ты, лишь потому, что был пьян, и не помнишь ничего, тогда просто забудем, – завершила Катя, и ему почудились слезы в голосе.

Он не знал, что сказать. Закурил. И сигарета и дым от нее показались омерзительными. Голова раскалывалась. Он надеялся, что кофе поможет, но стало только хуже.

– Катюша, мы потом обо всем поговорим, а? Мне сейчас надо принять таблетку и лечь. Я ничего не соображаю. Ты прости. Посмотри телевизор или в интернете пошарься. Можешь почитать чего-нибудь, в кабинете полно книг.

Получив невнятное согласие в виде кивка, он с облегчением покинул кухню.

Когда пропасть сна отпустила его, за окном было темно. Он включил светильник над кроватью, посмотрел на часы на руке. Без пяти восемь. Интересно, вечера или утра? Цифры на телефоне сообщили, что уже второе января.

– Замечательно начался год, – пробормотал он себе под нос. Вспомнил про вчерашнее, откинул одеяло и увидел все то же пятно. Значит, не кошмар с похмелья.

В квартире было тихо, и он испугался: вдруг Катя ушла? Обиделась и отправилась, куда глаза глядят? Например, дожидаться в аэропорту самолета. Девять суток. Конечно, у нее теперь есть кое-какие деньги, и с голоду она не умрет. Только вот вляпаться может, по своей наивности.

«Она уже вляпалась, по твоей милости, – напомнил кто-то строгий в голове. – Лучше бы уж ты продолжал со взрослыми упражняться. А вдруг девочка забеременеет?»

«Типун тебе на язык!» – мысленно послал он подальше внутреннего блюстителя нравственности, встал с кровати и выглянул в коридор. Дверь в гостиную была прикрыта, Катина куртка висела на вешалке. Он с облегчением улыбнулся. Нет необходимости срочно нестись, искать ее и спасать. Можно спокойно вернуться в постель, хотя… Нынче же второе! С сегодняшнего дня по пятое января у него забронирован домик в Коробицыно. Сюрприз готовился для Алки, но не пропадать же?

Он отправился в ванную, принял душ и, уже одетый, заглянул в гостиную, и тихонько подошел к дивану. Катя спала, по-детски положив ладошку под щеку. Опущенные ресницы казались неправдоподобно густыми и длинными. Нижняя губка скривилась, будто от обиды. Конечно, это он ее обидел. Но он постарается все исправить.

Антон присел на корточки и дунул, сгоняя с ее лица расположившуюся не на месте прядку. Катя поморщилась, открыла глаза и отпрянула от неожиданности.

– Привет. Подъем. Мы едем на лыжный курорт.

– Лыжный курорт? – не поняла со сна Катя.

– А ты думаешь, курорты бывают только на море?

– Нет. У нас под Пермью полно лыжных курортов. Губаха, Такман, Огонек…

– И ты умеешь кататься на горных лыжах?

– Конечно.

– Значит, меня научишь. У нас места равнинные, я только в прошлом году этот вид спорта начал осваивать.

– А лыжи? – поинтересовалась повеселевшая Катя, откидывая одеяло и спуская голые ноги на пол.

На ней была лишь длинная футболка, и Антон отвел глаза, успев отметить, что загорелые ножки ничего себе, впрочем, это и под джинсами было понятно.

– Лыжи напрокат возьмем, а костюм для тебя есть, – сообщил он и вышел из комнаты, давая девушке время одеться.

Доставая из шкафа комбинезон, который покупал для Алки, он порадовался, что Катя одного с ней роста, и еще тому, что едет не с Алкой, любительницей целеустремленно строить отношения и карьеру, а с этой девчонкой, искренней и наивной. Только полный подлец может обидеть такую славную девушку. Как бы там ни было, к подлецам Антон себя не причислял.

Ему казалось, с самого детства он не испытывал такого полного, беззаботного, безоблачного счастья. Повседневная жизнь взрослого, занятого человека отодвинулась на второй план, заслоненная снежными склонами, бьющим в глаза январским солнцем и Катей, Катенькой, Катюшей. Это началось еще в дороге, когда Катя с воодушевлением рассказывала ему о том, как отец, в молодости всерьез увлекавшийся лыжами, учил ее кататься. О небольшом городке Чусовой, возле которого Такман и Огонек, где больше всего интересных трасс. О том, что сама она на мастера, конечно, не тянет, но крутых склонов не боится. Что может быть лучше стремительного спуска с горы, когда сердце замирает и в лицо бьет обжигающий щеки ветер? Летом горы тоже очень красивы, но она любит зимние. Если Антону нравятся лыжи, он обязательно должен приехать на Урал.

«Может, прямо в Куршавель?» – пошутил он. А она всерьез за родину обиделась, сказала, что папа говорит, в Куршавель ездят только богатые снобы, которым деньги девать некуда. «По моим наблюдениям, в России отдыхать дороже, – возразил он. – Трехдневная путевка в Коробицыно обошлась мне, как двухнедельный тур в Египет». – «Да, – невесело согласилась Катя. – Когда я была маленькая, мы почти каждые выходные ездили кататься, а теперь горы приватизировали».

Его умилило это «когда я была маленькая».

«Если не настоящие горы, то склоны в твоем распоряжении, – великодушно сообщил он. – И не забудь, ты обещала дать мне несколько уроков».

Она всерьез принялась обучать его. Объясняла, как расслабить колени, правильно переносить центр тяжести при поворотах. Поначалу у Антона не получалось притормаживать, и каждый небольшой спуск завершался падением. Проследив сверху за очередным кульбитом, она скатывалась вслед за ним, он поднимался и урок продолжался.

«Тебе, наверное, надоело, – протестовал Антон, – скатись хоть раз до конца». – «Сегодня ты поучишься, а завтра вместе будем кататься», – не отставала Катя.

И правда, на следующий день он уже мог одолеть весь длинный спуск, а до этого…

Был веселый обед, а затем Катя опять потащила Антона на склон, продолжить учение, пока светло. Когда добрели до домика, у него ныла каждая мышца, каждая косточка, а она смеялась, называла его слабаком, отправила под горячий душ, а после обещала массаж. Она утверждала, что отлично его делает, ходила на курсы, и даже подрабатывала немного, пока в колледже училась.

После горячей воды боль в мышцах немного отпустила, и он, обернувшись ниже пояса полотенцем, улегся на кровать, ожидая, пока Катя выйдет из душа. Она появилась в белом гостиничном халате, с влажными волосами, и, деловито порывшись в своей сумке, вытащила на свет божий масло для загара. «Сойдет» – заявила она, а Антон расхохотался: «Мне никогда не делали массаж с женским маслом для загара». – «Все когда-то происходит впервые», – глубокомысленно заметила Катя и тоже засмеялась.

Он расслабился, пока она нежно поглаживала его спину, разгоняя масло. «Впервые, – думал он, – можно считать то, что произойдет сегодня между нами, будет впервые. Потому что прошлый раз не считается». В том, что это произойдет, он не сомневался, и был уверен, что не только он, но и Катя этого хочет. И когда, надо заметить, вполне прилично, она размяла ему спину и приказала повернуться, он, не дав ей наполнить ладошку маслом, взял и поцеловал. Вначале одну скользкую ароматную руку, затем другую, а потом потянул ее к себе. Она не противилась.

Ее смущение и абсолютная неопытность стали неожиданностью для Антона, обычно имевшего дела с женщинами, способными проявить инициативу. Его это устраивало, партнерше виднее, каким способом получить удовольствие, а уж он свое по любому получит. Он понял, что с Катей придется проявить терпение и положиться на интуицию. Терпеть было трудновато, зато интуиция не подвела. «Ты очень красивая, – шептал он, отводя стеснительные руки, невольно пытающиеся прикрыть наготу, – ты пахнешь, как свежее весеннее утро», – покрывал он поцелуями ее подрагивающий живот, подбираясь к застывшей в напряжении девственной груди. «Мой гель для душа называется «Утро», – прошептала она. «Так вот в чем дело», – улыбнулся он и закрыл ей рот губами.

– А мне говорили, что в первый раз оргазма не бывает, что это только потом приходит, – прошептала она, когда обессиленный Антон замер на ней.

В первый? Значит, никакие не месячные? Он приподнялся, заглядывая ей в лицо, пытаясь понять: неужели, правда? Улыбка на лице девушки показалась ему новой, всезнающей, женской.

– А как же этот, твой, гнусный обольститель? – к свалившейся на него ответственности он оказался не готов.

– Костик? У нас с ним не было ничего. Негде. У меня – родители. У него, как он говорил – бабушка. Ну, целовались несколько раз, в кафе он меня приглашал, а потом предложил вместе в Египет поехать. Конечно, я глупая, я ведь даже не была в него влюблена. Теперь я понимаю, что этим нельзя без любви заниматься, ничего хорошего не получится. С ним бы у меня точно не получилось.

Антон до этого момента был уверен, что прекрасно можно обходиться одним сексом, а любовь – настоящая – понятие скорее духовное, платоническое. По его собственным воспоминаниям выходило, что он продолжал любить, когда секса никакого уже и в помине не было. Но отчего-то только что произошедшее между ним и Катей он не мог назвать привычным словом «секс». Так что это было? Девочка практически призналась в любви. Чем он может ей ответить? Лгать не хотелось, и он вместо ответа нежно поцеловал краешек распухших губ.

Затем были еще два солнечных дня и две упоительных ночи. Он изучил ее тело до последней родинки и складочки. Боясь испугать чрезмерным напором, был нежен и нетороплив, наградой ему служили сладостные вскрики, которых он добивался своими ласками. Они казались ему вовсе непохожими на то, что он слышал прежде, с другими. Случалось, что партнерши, желая показать темперамент, начинали стонать, едва он касался их. Он был уверен, что они притворяются, пытаются походить на порноактрисс. Катя молчала, зато, когда он замечал, что она еле сдерживает стоны, то тоже мог ослабить удила и пуститься вскачь, подгоняя ее и свое удовольствие. Даже у более опытных партнерш он настолько ясно не улавливал нужный момент.

Вы созданы друг для друга, – одобрительно подсказывал внутренний голос, поменявший гнев на милость. Похоже, это так, – говорил сам себе Антон, любуясь спящей Катей в их последнее утро на лыжном курорте. За окном было по ночному темно, его разбудил собственный утренний часовой. В начале седьмого он поднял голову, готовый ринуться в бой. Антон подул Кате на лоб – именно так, осторожно, он всегда будил ее. Вздернутый носик сморщился, не открывая глаз, она пробормотала:

– Что, уже уезжать?

– Нет, малыш, уезжаем мы после завтрака, а до него еще куча времени.

– Так зачем ты меня будишь? – поинтересовалась она, предчувствуя ответ и открывая любопытные глаза.

– У меня сил нет на тебя смотреть, – признался он.

– Так не смотри, – с долей лукавства посоветовала Катя.

– Не могу. Мне хочется смотреть на тебя, хочется тебя гладить, целовать…

– Тогда смотри, и гладь, и целуй! – и юная бесстыдница откинула одеяло, доверяя ему во владение бронзовое тело.

Три контрастных, нетронутых солнцем треугольника очень возбуждали его, особенно нижний, но уделять ему слишком большое внимание было рано, и он лишь взлохматил шелк кудрей и устремился выше, к двум одинаковым холмикам, симметрично украшенным замершими в предвкушении ласки бурыми горошинами.

– Следы от твоего купальника выглядят соблазнительнее самого дорогого кружевного белья, – озвучил он свои мысли.

– А тебе нравится кружевное белье?

То, что он заметил на ней, кружев имело немного.

– Нет, уже нет, – искренне ответил он, обхватывая губами левую горошину.

Нежные ладошки на его плечах замерли, но он был слишком увлечен, чтобы заметить это, а тем более догадаться, о чем она думает.

«Кружевное белье! Со скольких он снимал его? Он взрослый, опытный и, как это называется – искушенный? Наверняка у него было много женщин, не могло не быть. И для кого-то он заказал этот двухместный домик, купил дорогущий розовый комбинезон. Возможно, он только что поссорился со своей возлюбленной. Я уеду, а он с ней помирится. Ирка говорила, мужики долго без женщины не могут. Похоже, я для него лишь замена. Потому что он ни разу не сказал, что любит меня. Он много ласковых слов находит, а о любви ни разу не сказал. И я не буду говорить, а то подумает, что навязываюсь – хотя хочется, ох как хочется сказать, насколько сильно я люблю его».

Покинув грудь, Антон добрался, наконец, до губ, отгоняя ее невеселые мысли.

Оставшиеся четыре каникулярных дня они ездили по городу и окрестностям, Катя хотела посмотреть как можно больше. Про себя Антон отметил, что будь ему девятнадцать, или двадцать пять или даже двадцать восемь, он бы ее из постели не выпустил. Конечно, силенок и сейчас хватает. Просто, будь он моложе – наплевал бы на ее желания и потакал своим. Молодость эгоистична.

Хотя с ней он и сам чувствовал себя молодым. Не только в постели, но и когда они, взявшись за руки, гуляли по парку в Пушкине, когда, посмеиваясь, что не был тут лет двадцать – тоже мне, ленинградец! – он водил ее по залам Эрмитажа. Когда катал по нарядному, не по-будничному свободному центру, и там, где ей казалось интересно, они искали парковку, выходили, и он рассказывал ей, что знал, гордясь родным городом, и стыдясь, что знает не так уж много.

Она делилась с ним своими не слишком богатыми, в основном детскими воспоминаниями, и он удивлялся, что детство у нее было совсем непохожим на его, и немудрено, ведь она родилась, когда он был уже студентом. Он рассказывал о своем, с летними лагерями, пионерскими отрядами и даже комсомолом в школе.

– Ты хоть знаешь, как расшифровывается комсомол?

– Коммунистическая советская… – Катя запнулась.

– Коммунистический союз молодежи!

«Славка прав, стар я для нее. Мы слишком разные. Не может быть будущего без общего прошлого. Или может?.. Вон сколько стариков из телевизора на молоденьких женятся. А раньше, «при царизме», это вообще было в порядке вещей. Муж как опекун, защитник. Способен я защитить ее? Да. Мне хочется заботиться о ней, выполнять ее желания? Конечно. Я уже с удовольствием их выполняю. Вот, в музей сподобился выбраться – кто бы мог подумать!»

И все-таки он сомневался, медлил, отодвигал разговор об общем будущем на потом.

Будто сговорившись, они оба не упоминали о ее скором отъезде.

Катя думала, что Ирка на ее месте так бы себя не вела. Уж она бы нашла способ намекнуть, что уезжать не хочется. Да она бы прямо так и сказала: «Я не хочу уезжать. Я тебя люблю и хочу остаться с тобой». Но дожив до девятнадцати лет, Катя не научилась быть настырной. Ирка уверяла, что любовь – это как раз то, чего стоит добиваться, за что стоит бороться. А мама говорила, что девушка должна быть скромной, не навязываться ни в коем случае. Нет, мама не зануда. Только Кате теперь кажется, мама больше знает жизнь, чем Ирка. Вот Ирка, не без зависти, конечно, советовала: «Поезжай с Костиком, когда еще тебе бесплатная поездка на заграничный курорт обломится! А что спать с ним придется, так пора уже, не девочка». А мама наоборот, предостерегала, и права оказалась. С Костиком. Интересно, что бы она сказала об Антоне?

Отъезд Кати приходился на первый рабочий день, и в этот день Антону обязательно надо было быть на работе. Его небольшая фирма, занимающаяся аутсорсинговым компьютерным сервисом и установкой программного обеспечения, заключала договор об обслуживании с солидной компанией. Предстояло не только подписание договора, но и прикидка объемов работы. Возможно, потребуется искать помощников его восьми сотрудникам, брать в штат или студентов нанимать по совместительству.

– Наши обычные заказчики, – объяснял Кате Антон за ужином накануне, – это небольшие фирмы, которым не по карману держать собственного сисадмина. А тут в нашем бизнес-центре размещается новая контора, огромная, целый этаж занимает. Семьдесят компьютеров. И они решили сократить ребят, которые раньше их систему поддерживали, и нанять нас, уж коли мы по соседству. В принципе, правильно. Ведь когда техника в порядке, сисадмины сидят себе, дурака валяют, в потолок плюют.

– Наверное, это очень интересно, все в компьютерах понимать! – уважительно заметила Катя.

– А деньги в банке считать – не интересно? – рассмеялся он.

– Я их в глаза не вижу. Я ведь не кассир. Кредитный отдел. Работа с физическими лицами. Тарифные планы. Посоветовать, документы правильно оформить, распечатать. Вот и вся моя работа.

– Ваши банковские кредиты – чистое жульничество!

– Нет, что ты, теперь это уже нормальный бизнес! Скрытых платежей нет. Процентные ставки снижаются. Вот раньше, говорят…

– Мне и говорить не надо, что раньше было. Я и сам могу рассказать! – перебил ее внезапно раскипятившийся Антон. – Лет семь-восемь назад надумал я купить диван – тот, что в гостиной. Двадцать две тысячи стоил. Бизнеса своего у меня еще не было, работал на дядю, решил взять кредит. Взял, плачу, как положено, в срок. Один раз всего пропустил – просто замотался, забыл. Через месяц следующий платеж сделал и задолженность погасил. Вскоре закрыл кредит, и думать о нем забыл. И вдруг через два года приходит мне бумаженция: вы должны за просрочку платежа шесть тысяч. Шесть! А платеж был девятьсот рублей! И объяснение с цифрами: штрафные, пени, еще какие-то проценты на проценты. Что это, если не жульничество?

– Антош, не кипятись. Тебе надо было внимательнее договор читать. Наверняка про штрафные санкции там было написано.

– Написано… – проворчал Антон, – аптечным шрифтом на птичьем языке. Вы нарочно так договоры пишете, чтоб ни слова не понять.

– Я ничего не пишу, – обиделась Катя. – Я объясняю непонятливым, что в договоре написано. Чтобы, когда платеж пропустят, не удивлялись, что пени наросли!

– Выдаивание денег из населения – вот что такое ваши кредиты! – со злостью заявил Антон, отодвинул пустую тарелку и поднялся из-за стола.

Вспомнив о драконовских санкциях надувшего его банка, Антон позабыл, о чем собирался сказать Кате этим вечером. И ночью не сказал, и утром, отложив на последний прощальный ужин главное, что хотел сообщить: он вскоре за ней приедет. Познакомится с ее родителями, попросит ее руки, чтобы все как положено. Кстати, и маму можно позвать. Ей до Перми намного ближе, чем до Питера.

Он выехал с работы чуть позже, чем предполагал, и застрял на середине моста, лицезрея оттуда замершие красные огоньки стоп-сигналов по обеим сторонам набережной и впереди, по проспекту, на который сливался поток автомобилей. Хуже не придумаешь. Ни объехать, ни свернуть! Антон выругался во весь голос, подозревая, что в салонах соседних, прочно вставших машин, водители произносят примерно те же слова. Буду ездить на метро, твердил он себе каждый раз, оказываясь в подобной ситуации, и все равно каждое утро садился в машину.

Сегодня пробка была особенно некстати. Он надеялся вернуться примерно в шесть, тогда бы у них с Катей оставалось еще целых два часа до выезда в аэропорт. Сейчас пять минут восьмого, но если пробка рассосется, он будет дома к восьми, и все-таки успеет сказать ей: «Выходи за меня замуж». Он уже твердо знал, что на самом деле этого хочет.

Антон не верил в любовь с первого взгляда – как можно влюбиться в того, кого не знаешь? После двадцати пяти он вообще не очень верил в любовь. Остерегаясь привычки, привязанности, довольствовался недолгими связями. В ту, которую до недавнего времени почитал единственной своей любовью, он влюбился отнюдь не с первого взгляда. Они познакомились на курсах английского и полгода по три раза в неделю виделись на занятиях. Конечно, Антон отметил ее женственную хрупкость, умение постоянно выглядеть на все сто, она нравилась ему внешне, но и только. И даже когда очнулся после выпускного банкета в ее постели, он еще не был влюблен, не знал что полюбит, не подозревал, что память о нескольких месяцах с ней на годы останется в сердце саднящей занозой неслучившегося счастья. Его последующий опыт лишь доказывал, что первое впечатление бывает обманчивым. Нежность может обернуться навязчивостью, забавная наивность – глупостью, рассудительность – бессердечием.

Катю, случайно оказавшуюся в его жизни – если разобраться, против его воли оказавшуюся, – он поначалу не воспринимал как женщину. Не знающая жизни девушка в трудном положении – вот так примерно он думал о ней. И даже когда представил друзьям как любовницу, когда танцевал и целовал, подтверждая свою выдумку, все равно ничего такого не предполагал. О чем он думал, когда тащил ее в постель в новогоднюю ночь, Антон не помнил. Зато ясно осознал, что проведенные с ней одиннадцать дней оказались наполнены смыслом, который не надо выдумывать. Прежняя его жизнь, если не считать работы, представлялась теперь фальшивой, ненастоящей. Он зачем-то оберегал свою независимость, женщин оценивал скорее по внешним статям и умению быть нескучной в постели. Сейчас он сообразил, что ни с кем из своих любовниц не проводил десяти дней подряд, не расставаясь ни на минуту. Когда заканчивались выходные, он с облегчением возвращался к своей благоустроенной холостяцкой жизни, в которой никто его не раздражал.

Катя совершенно не действовала ему на нервы. Ему было плевать, что, выйдя из ванной, она бросает полотенце, где попало, а потом удивляется, что оно не высохло. Плевать, что у нее нет привычки сразу убирать со стола после еды. Как некоторые холостяки, он был большим педантом в смысле порядка. Ему нравилось смотреть, как, задумавшись, она накручивает на палец выбившуюся на виске тонкую прядь, как хохочет, глядя по телику ролики о забавных животных, и тут же начинает рассказывать, что вытворяет их кот, не любитель кошачьего корма, предпочитающий добывать пищу на хозяйском столе. Он был готов выслушивать ее незатейливые истории и рассказывать свои, которые она всегда слушала с широко распахнутыми глазами.

Пробка рассосалась не скоро, возле дома он оказался в пять минут девятого. Задрал голову, высматривая свои окна. В кухне и гостиной горел свет. Он представил, как нервничает Катя, уже несколько раз подогревавшая ужин. Как прихлебывает из кружки холодный чай – она всегда много наливает, и оставляет допивать, как то и дело подходит к окну.

«Вот прямо с порога ей скажу», – решил он, поднимаясь на лифте.

Едва открыл дверь, на него пахнуло ароматом утки с яблоками. «Все-таки приготовила, – радостно понял он. – То-то она твердила про сюрприз и спрашивала, где ближайший приличный магазин».

Еще не сняв куртки, он крикнул:

– Кать, ты где?

На пороге кухни возникла улыбающаяся Алла. От удивления и неожиданности он попятился и замер спиной к двери. Она подошла, чмокнула в щеку.

– Я приехала. Меня отпустили на два дня, вещи забрать, освободить квартиру. Половину я уже собрала, завтра закончу.

Единственное, что Антон смог выговорить, было:

– Как ты здесь оказалась?

– Меня девушка впустила. Как ее, Катя?

– Где она? – шаря глазами по коридору, спросил он.

– Уехала, – пожала Алла прямыми плечиками под шелковистой блузкой от Neiman Marcus.

– Куда?

– Насколько я поняла, у нее самолет. Я помогла ей вызвать такси.

– Помогла? Да кто тебя просил вмешиваться в мою жизнь?! – заорал Антон, но Алла предпочла не заметить, что он впервые повысил на нее голос.

– Антоша, я понимаю, ты обиделся, что я не смогла провести с тобой эти дни. От обиды ты связался с первой попавшейся девчонкой. Я готова это забыть.

Голос звучал спокойно, она, не отрываясь, смотрела на него.

– Алла, – начал он, но она перебила.

– Я не зря провела неделю в подмосковном пансионате. Выяснилось, что парень, возглавляющий нашу службу IT, через месяц уезжает в Германию, на ПМЖ. Ты знаешь, сколько он зарабатывает? Официальная зарплата двести тысяч, плюс бонусы, премии. Больше трехсот набегает. Мне кажется, у тебя столько не выходит?

– Да какое тебе дело до моего кошелька? – взорвался Антон.

– Как это, какое дело? Я хочу тебе добра, предлагаю перспективную работу, стабильность. Жизнь в столице. Я уже договорилась, твою кандидатуру рассмотрят первой.

– Да плевал я на твою столицу!

– Не глупи, Антон. Мы с тобой оба понимаем, что подходим друг другу. И в постели, и в жизни. Ты кое-чего добился, я тоже. Вместе мы добьемся большего.

Ее невозмутимый вид подтверждал, что уж она-то далеко пойдет. Но Антону это было безразлично. Схватив за шелковые плечи, он тряхнул ее:

– Где Катя? Зачем ты ее выгнала?

– Я не выгоняла, – стряхнула его руки Алла. – Она сама уехала, как только поняла, кто я такая.

– А кто ты такая? – ехидно поинтересовался Антон.

– Я – твоя девушка. Мы вместе уже четыре месяца. А она, насколько я поняла, пробыла в Питере всего десять дней. И собиралась уезжать. Антоша, повторяю, я сама тоже виновата, поэтому готова тебя простить.

– Да не нужно мне твое прощение! – завопил Антон, едва сдерживаясь, чтобы не ударить ее за то, что она натворила. – И ты не нужна! Чтоб ты знала – я вздохнул свободно, когда ты сказала, что тебя в Москву переводят! – вывалил он на нее.

Личико Аллы с идеальным макияжем вытянулось, стало некрасивым. А он не мог остановиться:

– Ты достала меня со своими планами на жизнь и карьерными устремлениями! Я ненавижу твой «правильный» образ жизни, твои дурацкие занятия фитнесом! Это ведь не спорт, а лишь забота о собственной красоте. Успешные должны быть красивыми – ведь так ты считаешь?

– Ты тоже за собой следишь, мне именно это прежде всего в тебе и нравится.

– Ах, это! Вот как, оказывается! И ты посчитала, что я тебе подхожу. А меня ты спросила? С какого перепугу ты вообразила, что я собираюсь с тобой жить, тем более переезжать за тобой в Москву?.. Мы ни разу трех дней подряд не провели, да я бы больше и не выдержал! А с Катей мы десять дней были вместе, и я собираюсь прожить с ней всю жизнь!

– С этой провинциальной девчонкой? Да у нее на лице неполное среднее образование, – презрительно хмыкнула Алла.

– Ошибаешься. Полное, специальное.

– Она одета с рынка, – выдвинула Алла сомнительной силы аргумент.

– Об этом я позабочусь, – заверил Антон.

– Ей хоть восемнадцать есть? – поинтересовалась она.

– Девятнадцать.

– Ты с ума сошел…

– Да, я сошел с ума. Давно не сходил. Но до чего же здорово сойти с ума! Ты, со своей рассудительностью, даже не представляешь, как здорово!

– Я всегда считала, что ты тоже рассудительный. Опомнись, Антон, она тебе в дочери годится, вы с ней слишком разные!

– А кто сказал, что любить можно только того, кто на тебя похож?

Обойдя Аллу, он выключил свет в гостиной и на кухне, снял с вешалки ее шубку, расправил:

– Одевайся, я должен ехать. Может, успею ее поймать.

Он не успел. Вбежал в здание аэровокзала за пятнадцать минут до вылета, но Катю не увидел. Наверное, уже поднялась на борт, понял он, и, дождавшись на всякий случай сообщения, что ее самолет взлетел, покинул здание аэропорта.

Пять дней Катя ходила, как в воду опущенная. Девчонки из клиентского отдела, поохав по поводу курортного загара, удивились тому, что она игнорирует Костика. Катя выдала заранее заготовленную историю – поссорились на обратном пути. Он, подлец, признался, что другая девушка ждет от него ребенка. Вот гад, косились на Костика девчонки и жалели Катю. Маме она тоже рассказала про девушку, нарисовавшуюся, едва они въехали в отель. Поняв, что у дочери с ним ничего не было, мама облегченно вздохнула, и порадовалась, что в Питере нашелся человек, приютивший Катю на время. О том, что человек этот был молодым мужчиной, и что по уши влюбилась в него, Катя умолчала.

В субботу утром мама с папой отправились за город, кататься на лыжах. Катя от поездки отказалась. К ней обещала прийти Ирка, они не виделись три недели.

Ей, единственной, Катя рассказала все. С подробностями. Разумеется, Ирка посчитала ее дурой.

– Ты зачем уехала? Дождалась бы его, послушала, что скажет, как объяснит появление этой девицы.

– Ты бы ее видела! Шубка из шиншиллы, сапоги обалденные, красивая, как с обложки…

– Ну и что!

– Она такая уверенная в себе. Знает, где на кухне что лежит. Ясно, она с ним уже давно. Сказала, что неожиданно пришлось провести рождественские каникулы в Москве. А собиралась вместе с Антоном.

– Вот зараза! Знаешь, а я бы на твоем месте ее в квартиру не впустила. Нет, ну правда, вдруг она аферистка, воровка на доверии? Ты ее там оставила, а она квартиру обнесет. Ты ж говорила, шикарная квартира.

– Да не выдумывай ты! Все ясно было. Это его девушка, он с ней давно, а я…

Не сдержавшись, Катя разревелась.

– Все мужики – гады, – озвучила непреложную истину Ирка. И добавила: – Главное, чтоб незаразный был, и чтоб ты не залетела от него. Хоть предохранялись?

– Не-а…

– Зря, – вздохнула Ирка, представив перспективу нежелательной беременности и предполагая, что на аборт подруга не решится.

– Знаешь, если что – мы его достанем. Пусть отвечает.

– Брось, Ирка. Я не буду навязываться, если он другую любит.

– Да ладно, с чего ты взяла, что любит? Ты его даже не дождалась, удрала, как трусиха последняя.

– По-твоему, надо было у него в лоб спросить, кого он любит, ее или меня? Или еще у него на глазах той девице в волосы вцепиться?

– Ну, в волосы тебе слабо, а вот выяснить все до конца надо было. Такого мужика из рук самой выпускать – глупо. Я так поняла, он небедный. Кем работает?

– У него фирма своя. По компьютерам.

– Вот. Бизнесмен. Состоятельный. Симпатичный?

– Очень.

– Порядочный, не дал пропасть. Черт знает, как бы ты без него…

– Угу.

– В постели хорош…

– Очень!

– Что ты там еще понимаешь! Ну, будем считать, что хорош. И ты от такого отказалась. Та девка тебе такси вызвала и ты уехала.

– Я до последнего в аэропорту ждала, пока посадку не объявили. А он не приехал. С ней остался.

– А что, если ему позвонить?

– Я телефона не знаю.

– Как?

– Ни к чему было.

– И он твоего не знает?

Катя горестно кивнула.

– Засада, – протянула Ирка, но тут же нашлась: – Хоть адрес помнишь?

– Да.

– По адресу можно телефон вычислить. Я Генку попрошу, он в адресных базах шарит.

– Нет, – подумав, покачала головой Катя. – Не надо.

Разговор прервал звонок в дверь. Смахнув слезы, Катя пошла открывать. На пороге стоял Антон.

– Катюш, прости, сразу не смог вырваться. Этот новый договор, черт бы его побрал…

Завизжав от счастья, Катя бросилась ему на шею. Он крепко обхватил ее, прижал к себе, нашел губы…

Они не заметили, как Ирка, натянув сапожки и подхватив куртку, выскользнула из квартиры.

2013 г.

Жар

Город задыхался. В полном безветрии над раскаленным асфальтом струился горячий воздух, в котором кислород, казалось, полностью отсутствовал, зато присутствие выхлопных газов ощущалось весьма явственно. Уличные продавцы мороженого куда-то испарились, холодильники в магазинах от избытка усердия выходили из строя, продукты тут же портились… Впрочем, есть никто не хотел, все хотели воды. Жителям Северной Пальмиры стало наконец понятно, отчего в бразильских сериалах, едва придя домой, герои с порога заявляют: «Я в душ». Некоторые парни разгуливали по городу в одних шортах, без маек. Одежда женщин становилась все легче и прозрачнее, а у девушек длина топиков, юбочек и шорт стремилась к нулю.

У Алены Снесаренко она почти достигла нуля. Шорты начинались на пятнадцать сантиметров ниже сверкающего стразом пупка и заканчивались буквально сразу. Портные явно сэкономили материал на этом фасоне. В меру пышную грудь над накаченным животиком прикрывал смахивающий на бюстгальтер топик. Усевшись на стул возле стены, Алена положила одну загорелую ножку на другую, затем несколько раз поменяла их местами, будто устраиваясь поудобнее. Взгляды трех мужчин, присутствующих в кабинете, невольно обратились к совершенным конечностям. Ноги были длинные, сильные, с идеальным педикюром и розоватыми наивными пятками. На алых ногтях больших пальцев приютилось по несколько маленьких стразов.

Хозяйка кабинета, Юлия Игоревна, проследив за взглядами мужчин, смотрела некоторое время на заинтересовавший их предмет, затем подняла глаза на саму Алену.

– Елена Антоновна, хотелось бы напомнить, что у нас совещание, а не пляжная тусовка.

Обладательница притягательных ног не сразу поняла, что начальница говорит всерьез.

– Юль, я только что пилатес оттарабанила, еле душ успела принять, такая жара…

– Ждем три минуты, иначе совещание пройдет без вас.

Давая понять, что разговор окончен, Юлия Игоревна уткнулась в какую-то бумагу на столе. Алена поднялась с места, криво улыбнулась, пробормотала:

– Хорошо, Юлия Игоревна, я быстро, – и скрылась за дверью кабинета.

За три минуты никто из присутствующих не произнес ни слова. Два тренера-мужчины, в спортивных штанах и футболках, сидели с закрытыми глазами, откинувшись на спинки стульев; массажист в голубой хлопчатобумажной блузе рассматривал свои руки; бухгалтерша Лиля переглянулась с администратором Аней и взялась за бумаги в своей папке; три девушки-тренера, в коротких, до колен, лосинах и приличного фасона майках, уставились на выцветшее небо за окном.

Наконец дверь открылась, и на пороге появилась Алена в повязанном вокруг талии цветастом парео. Юлия Игоревна оторвалась от бумаг и уставилась на нее, не мигая. Во взгляде не читалось ни капли одобрения. Заметив это, виновница задержки накинула на плечи тонкий салатного цвета платок с кистями, который прихватила с собой. Лишь после этого начальница указала ей глазами на место. Совещание пошло своим чередом.

Обсуждали итоги весенней работы, летнее затишье, перспективы на осень.

Администратор Аня жаловалась:

– С тех пор, как у нас не стало занятий йогой, отсеялось тридцать человек!

Начальница кивнула.

– Да. Я ищу тренера и попрошу всех, если есть кто на примете – присылайте ко мне. Что у нас по бонусной программе?

– «Три с половиной» сработало, люди стали вперед с удовольствием платить. Я тут у конкурентов подсмотрела, за предоплаченный годовой абонемент предлагают бассейн бесплатно.

– В «Форе»? У них бассейн большой. А у нас…

– Можно за полугодовую предоплату давать небольшую скидку плюс бассейн, – предложила Лиля. – Не каждый готов двенадцать тысяч сразу выложить, пять с половиной намного проще.

– Согласна. А толкучки у нас в бассейне не будет?

– Юлия Игоревна, – со знающей улыбкой заметила Аня, – это ж как всегда. По осени надумают заниматься, а потом слякоть, холод, лень… Дай бог, половина станет ходить от случая к случаю.

– Так, а почему из салона красоты никого нет?

– Инна заболела. Подозреваю, что запой. А девочки заняты.

Начальница побарабанила пальцами по гладкой поверхности стола, акриловые ногти издали тревожный звук.

– К черту, надоело! – объявила хозяйка. – Явится – уволю. На такую должность и такую зарплату желающих пруд пруди. Ну что, с Аней и Сергеем я прощаюсь до пятнадцатого августа? Счастливо отдохнуть. А сейчас – работать. Всем спасибо, все свободны.

Сотрудники фитнес-центра поднялись и потянулись к выходу, одна бухгалтер Лиля задержалась на месте. Когда дверь закрылась, начальница вопросительно посмотрела:

– Ну, что еще у тебя?

– У меня? – выкатила глаза Лиля. – У меня ничего. А вот с тобой что творится? Чего ты на Алену окрысилась? Ну жарко действительно, а девка только после группы.

– Почему Ольга и Вера в приличном виде пришли? А эта специально свои прелести напоказ выставляет! Видала, как мужики глазами прилипли?

– Мужика тебе надо, Юлька, – вздохнула Лиля.

Юлия зыркнула недоброжелательно и отвернулась, ничего не сказав. Лиле показалось, что в глазах ее мелькнула слеза.

– Бориса давно видела?

– Как вещи собрал и ушел – больше ни разу. Я специально приезжаю попозже и машину на соседней стоянке оставляю, чтобы с ним не столкнуться. Слава богу, входы с разных сторон, а то бы на работу не ходила.

– Три месяца прошло?

– Почти четыре.

– А я как раз на стоянке лицезрела его на днях.

– Одного или с этой сукой?

– Одного. Говорят, у него новая секретарша. На этот раз дама предпенсионного возраста.

Юля невесело хмыкнула.

– И ни разу за это время не звонил? – жалостливо поинтересовалась Лиля.

Юля покачала головой.

– И о разводе не заговаривал?

– Нет. И я сама этот разговор затевать не буду.

– Ну и правильно, ну и умница… Ни к чему на рожон лезть. Может, все еще и образуется. Слушай, а если на самом деле развод? А «Прима-фитнес» ведь на Борьку записан… Как же ты будешь?

– Думаешь, себе заберет? Мы же вместе это затевали, и «Приму-фитнесс», и «Приму-меди». И фитнесс изначально был моим делом. Кстати, сперва только с него денежки на развитие «Меди» и шли. Это потом уже у Бориса появилось имя, а тогда – кто знал Бориса Примакова, кто верил в него как во врача? Да никто! А фитнесс, он и есть фитнесс. Самое главное, чтоб помещение приличное, тренажеры, бассейн… А квалификация тренеров – дело десятое. Лишь бы были. Наши клиенты на Олимпийские Игры не собираются.

Юля помолчала и добавила:

– Нет, не станет Борька меня как липку обдирать.

– Он-то, может, и не станет, а эта сука может захотеть… – пробормотала Лиля себе под нос, и добавила, уже обращаясь к подруге: – Вы были такой хорошей парой, я, честно, завидовала на ваше счастье! Зря ты не родила. Был бы ребеночек – никуда бы он не срулил…

– Да как-то некогда было. Мы ведь еще во время учебы начали подрабатывать. Кончили учиться – в стране бизнес вовсю. Борис медицину оставлять не захотел, мечтал о собственном медицинском центре, а мне все равно было, чем заниматься. Какой из меня врач? Так – лечебная физкультура… Мы так много работали, что о детях некогда думать было. А когда вроде добились, чего хотели – и фитнесс процветает, и «Меди» раскрутилось – тут и все. Абзац.

Юля умолкла, уставившись сухими глазами в пространство.

– Для себя бы хоть родила…

– От кого?.. Да и поздновато уже, – вздохнула Юлия, – в тридцать восемь…

– Ну и что? Ты здоровая, физически крепкая. Тело – как у двадцатипятилетней, да и лицо… Старухи рожают, и ничего.

– Нет, – покачала Юля головой. – Не хочу я абы от кого.

– Тогда хоть просто мужика заведи. Ты же молодая еще баба…

Юля в раздражении встала из-за стола и подошла к окну. Лилька продолжала развивать тему о необходимости мужских гормонов, как будто она, Юля – какой-никакой, а медик – об этом не знала.

По ту сторону стекла город изнывал от безветренной жары. Юлия равнодушно отметила про себя, что впервые вдоль проспекта высадили так много цветов. Но сейчас петунии, еще месяц назад радовавшие глаз, безвольными плетями свисают с вазонов и, наполовину высохшие, уродуют городской пейзаж. Подстриженная трава газонов местами напрочь высохла, и зеленый ковер зияет соломенно-седыми проплешинами. Жара. Природа тоже изнывает от нее.

По ближней стороне проспекта проносились автомобили, а дальняя мертво встала. Конца пробке не видно ни справа, ни слева. Кое-где торчали задранные капоты.

«Закипели, бедные, – подумала Юля. – Ведь далеко не у всех кондиционер в машине. Борис, ярый противник кондиционеров, переводил какие-то американские статьи про чудовищные болезни, доказывал, что стерильно чистый воздух снижает иммунитет, и что теплообменом организм человека должен заниматься самостоятельно, а не доверять это тупой технике. Теперь я могу купить в квартиру кондиционер, или даже два – на кухню и в спальню. Душными ночами постель кажется раскаленной сковородой, по которой полночи перекатываешься, ища прохладный или хотя бы не обжигающий уголок. А может, это оттого, что я одна в постели?..

Небо белесое, на горизонте над домами серое марево – смог? Облака? Хоть бы дождь прошел и остудил жар закованных в асфальт и плитку улиц, жар тела, жар истосковавшейся души…»

– Вот и тебе мужика надо, – донесся до нее голос Лильки. Отключившись, Юля совсем не слушала, о чем та вещала пять минут. – Хотя бы одноразового.

– Одноразового? – Юлька даже захохотала. – Зачем?

– За этим, за самым… Блин! Я уже полчаса тебе рассказываю про свою школьную подругу, которая для здоровья и удовольствия покупает себе мужиков. Очень удобно. Никаких отношений и обязательств. Вообще никаких головных болей.

– Мужчин-проститутов?

– Жиголо, дура!

Юля кивнула и язвительно поинтересовалась:

– И где их берут? На Московском вокзале, в отелях Интурист, на вечерах «Кому за…»?

Лилька вздохнула, закатила глаза и менторским тоном заявила:

– В Интернете. Всё теперь находится в Интернете.

Не спросив разрешения, она уселась в кресло хозяйки кабинета, вышла в Интернет, и застучала по клавиатуре.

– Вот, – кивнула она Юлии, подзывая посмотреть на экран. – Тот сайт, на котором моя одноклассница мужиков себе снимает. Бабский, но, между прочим, очень приличный. Тут и полезные советы, консультации можно получить по некоторым вопросам – по бракоразводным, например, – и форумы на разные темы. Короче, тусуются бабцы. Вот, знакомства. Так… Для серьезных отношений… С целью совместного путешествия… Ищу родственную музыкальную душу… Состоятельный немолодой вдовец… Во! Смотри, какой выплыл. Красавчик! «Скрашу на время одиночество, подарю незабываемые минуты. Дорого». …Ничего себе! Так и пишет, что дорого!

– А ты думала, даром?

Юля взглянула на фотку. И правда, красавец – такой обложку самого глянцевого журнала не испортит. Брюнет. Ей в юности нравились брюнеты. Приличная стрижка, волевой подбородок с едва заметной ямочкой, твердая линия губ, прямой нос и глаза… Даже на фото понятно, что глаза умные. Фото по пояс. Обнаженный торс без единого волоска накачан, но не чрезмерно. Юлии до колик надоели шарообразные мускулы тренеров и клиентов. Для нее Шварценеггер отнюдь не был идеалом красоты. Вот у Бориса…

– Все! Берем этого красавчика! – решительно объявила Лилька. – Тем более он онлайн. Прямо сейчас и забазаримся по аське, вот номер. У тебя аська подключена?

– Была, – пожала плечами Юля, все еще не веря в возможность подобной покупки.

Лилька уже открыла окошко icq и печатала.

«Привет. Дорого – это сколько?»

«Привет. А с кем я говорю?»

«Меня зовут…»

– Как бы представить тебя? Не настоящим же именем?

– Джулия, – включилась в игру Юля.

– Не, сразу догадается, что Юлия.

– Тогда Джей, по первой букве в английской транскрипции.

«…Джей, – дописала Лиля. – Я не девочка, но еще не старуха. Можно сказать, женщина в расцвете лет».

«Очень приятно. А я Макс. Ты блондинка или брюнетка?»

Лиля посмотрела на подругу и застучала по клавишам.

«Русая. Мелированная. Среднего роста, стройная, ухоженная… – подумала и прибавила: – без материальных проблем».

«Мне не терпится познакомиться. Где, когда?»

Лиля даже не обернулась на Юлю, которая с интересом следила за диалогом.

«А все-таки, сколько?»

«С 11 вечера до 7 утра – тысяча».

Удивленно подняв брови, Лилька уточнила:

«Рублей?»

«Евро».

– Ничего себе! – они кинула взгляд на Юлю, та пожала плечами, мол, ничего, терпимо.

Появилось сообщение от Макса:

«Что ты замолчала? Мои услуги стоят денег, но они их стоят».

– Золотой у него, что ли? – хмыкнула Лилька и застучала:

«Просто перевариваю информацию».

«Итак, где и когда?»

Лилька вопросительно кивнула. Надо отвечать.

– Нет, домой я его ни за что не пущу. И не только из-за… Нет.

– И правильно. Он с тобой на тысячу евриков накувыркается, а потом квартиру на миллион обнесут.

– На миллион там нету, даже с мебелью, и все равно. Чужого человека пускать на свое личное пространство я не готова.

– Но встретиться – готова?

Юля опять пожала плечами. Наверное. Не знаю.

Задумавшись, Лилька постучала пальцем по губе, издав шлепающий звук.

– Отель! Люкс-апартаменты! Точно.

Она открыла поисковик, и пальцы ее опять забегали по клавишам.

– Пожалуйста – апартаменты в Санкт-Петербурге… Ого! Хочешь – мини-отели, хочешь квартиры…

– Квартиру.

– Итальянская, Рубинштейна, Невский, Гороховая… смотри, вот эта клёвая, под старину. Какие кресла, а кровать!.. Пойдет? Меньше пяти тысяч за сутки. Она свободна. Можно оплатить карточкой. Берем?

– Давай! – кивнула Юля.

Через несколько минут оплата квартиры была совершена. Ключи передадут на месте в 22 часа.

– Побалдеешь в царской обстановке! – изрекла Лиля и вновь переключилась на icq. – На сколько звать? Парень на службе с одиннадцати…

– На одиннадцать и зови.

«Буду ровно в одиннадцать» – ответил Макс.

Лиля радостно потирала руки, будто это ей сегодня предстоит встреча с потрясающим красавцем. А у Юльки, наоборот, весь азарт пропал.

Что за авантюру она затеяла? Зачем ей это? Да, тело ее стосковалось по мужским рукам, но по Борькиным. А он… с этой сукой.

– Что, дрейфишь? Зря. Подруженция рассказывала, эти парни свое дело знают. Ты даже не хочешь – они тебя заведут, и получишь ты удовольствие по полной программе… Эксплуатни его, ни минутки не теряй. За такие деньги – пусть потрудится! Ох, аж завидно! Прямо хоть с зарплаты копи на жиголо!

– Тебе-то зачем?

– Чтоб кровь в жилах не застаивалась. Знаешь, я один раз на стороне закрутила, на курорте. После этого прямо помолодела, ей-богу! Правда, он даром… Но это без разницы. Главное молодой, сильный, в этом деле опытный.

– Да ну тебя! Втравила ты меня, Лилька, а я, как дура, повелась…

– Давай я вместо тебя, только ты заплати! – подначила Лиля.

– А мужу что скажешь?

– А что начальницу от депрессии лечу у нее дома.

– Я твой разврат покрывать не собираюсь! И вообще, способствовать разрушению чужой семьи – ни в какой форме!

– Сама пойдешь?

– Пойду. Пять тысяч за квартирку отданы, не пропадать же… – тон был вроде шутливый, но улыбка невеселая.

В двадцать два тридцать Юлия закрыла дверь за немолодой приятной женщиной, представительницей сдающей квартиру фирмы. Та все ей показала и предупредила, что по любому вопросу – ну, мало ли, какой форсмажор – можно обращаться к консьержу внизу.

Юля еще раз обошла квартиру. Планировка нестандартная. Полторы комнаты – гостиная и альков за широким отделанным золоченой лепниной арочным проемом. Она постучала по завиткам – подделка, пластик. В кухне небольшой гарнитур со встроенной варочной панелью и посудомойкой, достаточно посуды. Зачем? – не поняла она поначалу, а потом догадалась, что такие квартиры могут сдавать и туристам. Она положила в пустой холодильник бутылки с шампанским и виски, помыла фрукты, красиво выложила их на две стеклянные вазы на ножках. В гостиной, на тумбе под большой плазмой, нашлись два подсвечника с длинными ярко-желтыми свечами. Поколебавшись, она поставила их на стол, рядом с фруктами. В голову пришло, что глупо готовиться к банальному траху за деньги, как к романтическому свиданию, но убирать их не стала. Юля не собиралась нырять в постель, едва жиголо окажется на пороге. Вначале надо выпить, чтобы стыд и неловкость прошли… Потому что ей самой было стыдно за то, что она собирается делать.

Задумавшись о том, почему решилась на это, как позволила Лильке себя спровоцировать, Юля присела на кухне покурить. Едва слышно гудел кондиционер, в квартире было прохладно, но воздух казался безжизненным. Стерильным, как сказал бы Борька.

В дверь позвонили. Придавив сигарету, Юля вскочила. В коридоре взглянула на себя в огромное, метров двух в высоту, зеркало: переливающееся золотистыми прядями каре с легкой завивкой в порядке, макияж тоже, сарафан чуть выше колена спереди выглядит скромно, зато спина, перекрещенная шнуровкой – почти голая. Ноги в открытых босоножках на шпильке загорелые, стройные. Вполне ничего, а для без малого сороковника – так просто чудесно. Помедлив еще секунду перед дверью, она щелкнула замком.

Парень за порогом показался еще красивее, чем на фото. Хотя, нет – не парень, молодой мужчина. Высокий, на полголовы выше ее на каблуках, но не кажущийся громоздким, впрочем, худым тоже. Волосы чуть вьются, стрижка самая что ни на есть классическая мужская – ей вспомнились картинки на стенах советских парикмахерских. В лице ни единого изъяна, однако без аленделоновской слащавости. Взгляд серых глаз завораживающий – не наглый, не раздевающий – странный какой-то, очень внимательный взгляд. Молодой человек был одет в светлые брюки, ботинки в ажурную дырочку под цвет им, и белую рубашку с полупрозрачными вертикальными полосами, последняя застегнутая пуговица ниже безволосой смуглой груди – очень сексуально. В руке Макс держал одинокую розу с лепестками кораллового цвета. Улыбнувшись и показав при этом ряд здоровых ровных зубов, он протянул цветок Юле.

– Спасибо, – кивнула она, совершенно не представляя, как вести себя с ним. – Проходите.

– Кажется, мы были на «ты»… – напомнил Макс.

«Не со мной, а с Лилькой», – чуть было не брякнула она.

Пройдя в комнату, он мельком огляделся, заметил фрукты, бокалы и свечи на столе.

– Я думаю, вначале мы выпьем… – поторопилась объяснить Юля. – Я… не могу вот так, сразу…

– У нас впереди целая ночь.

Улыбка у него была очень милая, и глаза на самом деле умные, понимающие – удивительно, какие жиголо попадаются!

– Я… я сейчас принесу еще кое-что, – вспомнила она о бутылках.

– А можно мне пока в душ? Такая жара! Надо же, почти ночь, а на улице под тридцать.

– Да, и солнце еще светит, – указала она глазами на широкое окно.

– Задернуть шторы?

Юля кивнула, и вскоре шелковые драпировки загородили их от белой ночи за окном. Комната почти погрузилась во мрак.

– Я на несколько минут, – предупредил Макс, скрываясь за дверью ванной.

Включив воду, он достал из кармана телефон. На том конце ему сразу ответил юный женский голос.

– Да, Максюша. Ну что, будет работа, не сорвалось?

– Будет, родная. Вот только что подтвердилось. И деньги хорошие. Скоро мы накопим на операцию для Люши. Как она, заснула?

– Не-а. Говорит, без папы не буду. Может, поболтаешь с ней, уговоришь? Ты же у нас психолог?

– Пока еще не дипломированный. Вот вылечим Люшку – обязательно закончу… Нет, сейчас не могу, надо начинать работать. Ты ей скажи, что когда проснется, папа будет уже дома.

– Максик, я беспокоюсь. Эта работа не слишком тяжелая, не грязная? Лучше бы ты по специальности…

– Это и есть почти по специальности.

– Это с психами? Ты рассказывал, они бывают буйными… Это, точно, не опасно?

– Ни капельки. Хотя ради того, чтобы Люшку вылечить, я готов на любую работу, даже самую опасную. Ну все, моя хорошая. Мне пора.

Отключив телефон красной кнопкой, Макс положил его в карман. Потом сунул под кран полотенце, протер лицо и грудь в разрезе рубашки, слегка смочил волосы и покинул ванную.

Юля уже сидела за столом, свечи были зажжены. Посмотрев на две бутылки, Макс поинтересовался:

– Что ты будешь пить, Джей?

– Вначале виски, а ты?

– Я не люблю виски, пожалуй, немного шампанского…

Наполнив один из ее бокалов почти до половины, Макс откупорил шампанское и налил себе.

– Что ты стоишь? Садись, – указала она на кресло напротив.

Он сел, и заинтересованно посмотрев на нее, предложил:

– Ну что? Выпьем за знакомство?

Они выпили, Юля заела свой напиток кусочком шоколада. Поставив бокал на стол, Макс начал:

– Удивительно, что такая красивая женщина одинока… Ты ведь одна?

– Да… Сейчас да, – проговорила Юля, стараясь не смотреть на него, а он явно ловил ее взгляд и снова спросил:

– И давно?

– Нет, не очень… Четвертый месяц.

Она все-таки взглянула. В его серых глазах читался интерес, но не мужской, а какой-то… человеческий, что ли.

– Это был муж или друг?

– Муж. Почти двадцать лет вместе, семнадцать из них женаты.

Юля сама потянулась за бутылкой, он опередил, налил ей и себе.

Откинувшись на спинку удобного кресла и отпивая понемногу, Макс продолжал расспрашивать.

– У вас есть дети?

– Нет.

– Он ушел к другой?

– Да, – процедила Юля нехотя.

– Он больно ранил тебя, ты очень убивалась?

– Конечно. Он был единственным близким человеком, и предал…

– Тебе было бы легче, если б он умер? Не отвечай сразу, Джей – подумай.

Юля опять взглянула на него. Чудной парень, прямо психотерапевт… К чему он завел этот разговор? Может, начав так, после перейдет к тому, что одинокой женщине не вредно, а даже полезно развлечься с разовым красавчиком?

– Давай, подолью, – потянулся Макс.

Она подвинула бокал, затем взяла его, отпила немного.

– Ну, ты подумала?

Она пожала плечами.

– Нет, пожалуй. Смерти я ему однозначно не желаю. И вообще никакого зла. А вот ей…

Юля умолкла. Макс подождал некоторое время и заговорил сам.

– Знаешь, Джей, у меня есть собственная теория на этот счет. Я бы назвал ее теорией о счастье и долге. Каждый из нас хочет быть счастливым, и собственно, мы рождены для счастья. Но жизнь со своими обязательствами порой лишает нас этого счастья. Я о чувстве долга и ответственности. Принято считать, что поженившись, люди обязаны продолжать жить вместе, даже если уже не испытывают счастья от такой жизни.

Юля слушала, попивая свой виски. Не прекращая говорить, Макс вновь наполнил свой бокал.

– Или один испытывает, а другой нет, но его удерживает чувство долга.

– А ты считаешь это неправильным? – быстро спросила она.

– Да. Если взять за постулат, что человек рожден для собственного своего счастья – то никому он ничего не должен, только себе.

– Никому и ничего? Ничего себе, теория! Твоя теория называется теория эгоизма.

– Нет, Джей, ты не поняла! – горячо возразил Макс. Похоже, шампанское на него подействовало, и говорил он теперь совсем другим тоном. – Мы должны только своим родителям и своим детям. Все. Больше никому. Два взрослых дееспособных человека не обязаны отказываться от своего счастья в угоду счастью другого. И никакие причины, даже общие дети тут не играют никакой роли. Человек не должен вредить самому себе.

– Ты так говоришь, потому что не женат.

Макс хмыкнул.

– Вот был бы ты женатым, а потом вдруг у твоей жены появился любовник, и она бы решила уйти к нему…

– Если б разлюбила, я бы не стал держать.

– Еще скажи, что не страдал бы!

– Наверное, вначале я бы страдал. Но подумав не только о своем счастье, но и о ее – успокоился. Если ей лучше с другим, пусть ей будет хорошо. А мне остались бы воспоминания о нашем счастье, не омраченные злостью, ненавистью.

– А если дети?

– Дети – это навсегда. Так же, как родители. И даже если они не приносят счастья, чувство долга остается.

– Ты так говоришь, потому что для тебя это теория, а я испытала это на себе! – раздраженно заявила Юля.

Она отпила большой глоток, достала из пачки сигарету, Макс протянул через стол зажигалку, щелкнул кремнем.

– Хочешь, расскажу? – вдруг спросила она, выдыхая дым.

– А нам не пора… – он покосился на альков.

– Успеется, у нас почти вся ночь впереди.

Хотя Юле понравился Макс – и красивый, и явно неглупый, – однако совершенно не хотелось приступать к тому, ради чего они, собственно, здесь и встретились. Как всегда, крепко выпив, ее потянуло на излияния.

Макс согласно кивнул, подлил в ее бокал и в свой, с удивлением отметив, что выпил уже больше половины бутылки.

Юля потушила недокуренную сигарету, схватилась за виски.

– Где вы с ним познакомились?

– В анатомичке.

Макс поперхнулся шампанским.

– Ты в медицинском училась?

Юля улыбнулась своим воспоминаниям.

– Нет, в Лесгафта, на лечебной физкультуре, а Борис – в первом меде. Он был старше меня на два года, но такой смешной, неприспособленный, что казался младше. Представляешь, в двадцать лет я была у него первой. И он у меня… Нас тянуло друг к другу как магнитом. Если день или два не виделись – казалось, это вечность.

– Это были только романтические встречи?

– Нет, мы почти сразу оказались в постели. И недели не прошло. Он пригласил меня в гости к бывшей однокласснице, она почему-то – уж не помню почему – жила одна в отдельной квартире. Оставила нам ключи, а сама ушла до утра.

– Он был нежен и осторожен?

– Сейчас мне кажется, что поначалу я проявляла даже больше пылкости, чем он. Он хотел, но очень боялся, вдруг что-то будет не так. Но когда все получилось, ему захотелось повторять и повторять свой подвиг. Этот день мы все годы отмечали как день рождения нашей любви…

– Надо же, как романтично… Сегодня не это число?

– Нет, – сникла Юля. – Больше я не буду его отмечать. Давай выпьем?

– Мы и так пьем, не переставая. Ты не перебрала?

– Нет, – покачала она головой и комната слегка закружилась. – Я закаленная. Медики ведь спирт пьют…

– Ты и сейчас в медицине?

– В фитнесе, – не стала она врать. – Моя специализация оказалась самой подходящей для этого дела. После окончания института проводила занятия в школьных спортзалах, через пару лет сняла собственный, потом побольше. Сейчас свой фитнес-центр в одном из комплексов.

– У-у, – протянул Макс. – Крутая… А твой муж?

– Мы вместе начинали, вначале фитнесс, потом ему собственный медицинский центр. Но мы ведь не о бизнесе говорим…

– Не о бизнесе. Когда вы поженились? Сразу?

– Нет, после института. И у его родителей, и у моих по однокомнатной квартирке. Три года выкручивались, ловили момент, когда родичей нет, а потом Борина бабка умерла, и ее хрущоба стала нашим первым жильем. А до этого столько смешных случаев было…

И она принялась рассказывать, как однажды приятель пустил их переночевать в комнате соседей по коммуналке, а сам перепутал дату их возвращения из отпуска. Открывают соседи свою дверь, втаскивают чемоданы, включают свет, а на кровати сцепившись в объятьях голая парочка… Какой скандал они закатили!

Еще однажды в неурочное время явилась Борькина мама, дама весьма строгих правил, и пришлось в пожарном порядке одеваться, а трусики куда-то завалились. Так и вернулась домой без трусов… После будущая свекровь засосала их в пылесос из-под дивана…

Здорово захмелев, Юлька курила одну за другой, лакала свой виски и все говорила, говорила… В ее памяти была тысяча рассказов о них с Борькой, и о юных, зеленых и глупых, и о повзрослевших, но все еще не утративших радости от жизни вдвоем.

– Вот видишь, сколько у тебя было счастья? Не надо горевать, все это останется с тобой, – проговорил Макс, едва сдерживая зевоту и допивая последние капли шампанского.

Только тут Юля заметила, что бутылка шампанского пуста, и виски почти не осталось.

«Это я одна все вылакала?» – удивилась она, и вдруг ощутила, что здорово пьяна. Макс тоже не казался трезвым, даже на ее пьяный взгляд. Он смотрел на наручные часы и явно не мог сообразить, сколько сейчас времени. Настенные за его спиной показывали два сорок, и Юля озвучила:

– Без двадцати три…

– Неужели? Я и не заметил… – Макс поднялся и сделал шаг в сторону Юли.

Она вскочила со своего кресла и отгородилась им.

– Погоди. Мне надо выйти… А ты давай… – она махнула рукой в сторону алькова. – Я недолго…

Нетвердыми шагами она добрела до ванной комнаты и брякнулась на крышку унитаза. Потом сообразила, что неплохо бы ее поднять, уж коли она в туалете.

В голове слегка прояснилось, но она была тяжелая, будто чугунная. Опершись локтями о колени, Юля едва удерживала ее руками. Сил подняться не было.

«Давно я так не напивалась… Со студенческих времен. Тогда Борька брал меня за шиворот и заставлял сунуть в рот два пальца – «покормить Ихтиандра». Чем кормить? Я ведь почти не закусывала. Несколько долек шоколада, пара виноградин… и почти поллитра вискаря. Кошмар! Надо срочно встать и, как учил Борька…»

Она с трудом приподнялась, склонилась над унитазом, и едва поднесла пальцы ко рту, как ее начало рвать… После первой и второй волны тошноты она не разогнулась, а вытравливала из себя все до желчи. Борька всегда так заставлял – чтобы голова наутро не болела.

Когда и желчь закончилась, она распрямилась и взглянула на себя в зеркало. Слава богу, тушь не потекла, несмотря на льющиеся слезы. Опершись одной рукой о стену, другой она утирала их и сморкалась. Нечего сказать – красавица! Лицо серое, с темными кругами под глазами. Зато почти трезвая. «Надо принять холодный душ – и совсем приду в себя» – решила Юля и стала стягивать сарафан.

Когда спустя пятнадцать минут, завернутая в большое махровое полотенце, она ступила за порог алькова, то увидела, что Макс спит, прикрывшись синей шелковой простыней – сладко, как ребенок. Взбодрившаяся под душем, сейчас Юля была почти готова заняться тем, чем они собирались… А его сморило.

Борька тоже вечно засыпал от шампанского, предпочитал хорошую водку и любил цитировать по этому поводу профессора Преображенского.

«Ну и что теперь? Цинично разбудить, сказать: «Работай, парень, деньги плочены»? Как-то неудобно… Может, просто лечь рядом, он почувствует и проснется? Она сделала шаг к кровати, но споткнулась обо что-то. Бумажник. Брюки валялись рядом, на пуфике. Юля наклонилась поднять его, из бумажника вывалилась куча сложенных листков и рассыпалась по полу. Она тихонько подобрала все и отнесла вместе с бумажником на стол. Случайно обратила внимание на рецепты среди бумаг. Глаза сами собой выхватили латинские названия лекарств. Она всмотрелась, перебрала все рецепты… Лекарства оказались дорогие и редкие, из тех, что в обычной домашней аптечке не встречаются. Для кого это? Не самому же Максу? Покосившись на спящего в алькове мужчину, Юлия развернула один из сложенных листков. Иммунобиологическое обследование. Ну, в этом она совсем не разбирается… Взяла другой – клинические анализы. Отксеренная страничка из интернета: лечение в Германии, детская кардиохирургия. Ручкой обведена стоимость операции высшей сложности. М-м-да, не три копейки… Последней бумагой оказалась выписка из медицинской карты, больница Раухфуса… Только прочитав анамнез, она взглянула на верх страницы: Павлова Ольга Максимовна, 2006 года рождения. Четыре года всего. Дочь?

Поколебавшись, Юля открыла бумажник. Как и ожидала, в нем оказалась фотография. Макс рядом с хрупкой девушкой, совсем не красавицей, только глаза – огромные и доверчивые. На руках у Макса девочка, на вид лет трех. Ручки тоненькие, а личико отечное, под глазами синячки – конечно, с таким сердцем – как она еще живет? Застыв над фотографией, Юля некоторое время стояла неподвижно, затем аккуратно сложила все справки и рецепты, сунула в бумажник и тихонько, на цыпочках, вернулась в альков. Макс безмятежно спал. Красноватый свет бра придавал его коже бронзовый оттенок, он был похож на отдыхающего античного бога. Осторожно она нащупала на его брюках задний карман и положила бумажник туда. Вернулась в гостиную, задула догорающие свечи и отправилась в ванную. Уже полностью одетая, она еще раз взглянула с порога на спящего Макса. Он улыбался во сне. «Наверное, ему снится дочка или жена», – подумала Юля и расстегнула сумочку. Оставив в кошельке лишь деньги на такси, все остальное – и тысячные, и пятисотки, и сотни, и какие-то мелкие доллары – она сунула в заранее заготовленный конверт с гонораром. Положив конверт и ключи от квартиры на середину стола, Юля в последний раз кинула взгляд в сторону алькова, и тихонько вышла.

Солнце уже встало, хотя за прижавшимися друг к другу домами центра его не было видно. Юля дошла до Невского, решив, что там быстрее поймает машину. Это оказалось не трудно. Транспорт сновал туда и сюда. «Половина пятого. В этом городе когда-нибудь бывают пустые улицы?» – думала она, залезая в пропахшее пластиком нутро автомобиля и называя водителю адрес. Всю дорогу у нее из головы не выходил Макс.

Интересно, его жена знает, как он зарабатывает деньги? Вряд ли… Почему-то кажется, что он занимается этим не из любви к искусству. Дочке необходима операция на сердце и срочно… Если нечего продать и в долг никто не дает, не воровать же идти? Конечно, способ заработка оригинальный, но, по крайней мере, высокооплачиваемый.

Она была перед своей дверью через пятнадцать минут. Думая о том, что на работу тоже придется брать такси – ее машина на платной стоянке в центре – она вставила ключ в верхний замок. Он почему-то оказался не заперт. Забыла? С ней такое случалось, но вроде бы именно сегодня она запирала дверь на оба замка. Еще соседка из квартиры напротив развлекала ее разговорами про свою издыхающую от жары собачку, а она закрывала замки, один и второй. Нижний открылся со щелчком, и Юля шагнула в привычную этим летом духоту. Три окна на юг, и ни одного кондиционера. Представив стерильную прохладу съемных апартаментов, она пробормотала себе под нос: «Сегодня же куплю и буду жить, как человек». Вдруг ей показалось, что в квартире она не одна. Спина похолодела от страха, за несколько мгновений в голове пронеслись десятки мыслей: замок, грабители, насильники и… Макс. Но он-то тут при чем? Он ни имени ее, ни адреса не знает.

Со стороны самой дальней комнаты, спальни, послышался шорох, затем быстрые шаги… Под аркой вырос знакомый силуэт. Борис кинулся к ней.

– Юлька, ты где была? Я вернулся, а тебя нет. И телефон отключен!

– Ты вернулся…

– Да, совсем, – он запнулся и добавил: – Если пустишь…

– Ты вернулся?!? – повторила она, уже захлебываясь слезами. – Прошло всего три месяца и двадцать два дня, и ты вернулся!!! Всего-то!.. Почти четыре месяца я умирала тут, задыхалась без тебя, и ты, наконец, вернулся!.. И еще спрашиваешь, где я была?..

Она орала и ревела, и он схватил ее за плечи. Она принялась бить его кулачками по груди, продолжая кричать:

– Вернулся!.. Передумал!!! Тебя что, плохо кормили там, плохо ублажали?.. Что ты мне душу травишь, что убиваешь опять!..

– Юлька, прекрати, у тебя истерика. Да ты, никак, пьяная?..

– Я не пьяная, я протрезвела, – продолжала она всхлипывать, уже прижимаясь.

– Юль, прости меня… Я… Я на самом деле вернулся, насовсем.

* * *

– Не прижимайся, я потный весь… Ох уж, эта жара… Обещают, что до конца лета не спадет. Поспи, думаю, на работу тебе сегодня идти не надо.

Юля все равно прижалась и выдала:

– Точно, на работу не пойду, поеду покупать кондиционеры.

На удивление, Борис не возражал.

– А ты пойдешь работать или у тебя сегодня не приемный день?

– У меня вообще отпуск, и я предлагаю тебе тоже взять.

– Сейчас не могу, Аньку только что отпустила.

– А Лилю? Тоже отпустила?

– Не-а.

– Вот она пусть и останется за тебя. Давай махнем куда-нибудь подальше от этой жары.

– На Северный полюс? – усмехнулась Юля.

– Приблизительно туда, – с улыбкой кивнул Борис.

– Не-а, – помотала она головой. – Я куплю кондишены и Северный полюс будет здесь! Ладно, подумаю про отпуск, ищи путевки… Борь, ты слышал про кардиоклинику в Гамбурге, там детям операции сложные делают?

– Есть такая. Пожалуй, самая серьезная во всей Европе.

– А что у нас с кардиохирургией?

– Все то же. То, что на западе рутинная операция, у нас называется «прорыв в новые медицинские технологии». У нас после шунтирования сколько реабилитация? А там – через неделю на ноги, и вперед с песнями, арбайтен… Мало того что оборудования недостаточно, так у нас на нем еще и работать мало кто умеет…

Борис сел на своего конька – внедрение новых методов диагностики, лечения и реабилитации.

– Борь, а почему для наших детей такие операции дорогие?

– Потому что там они именно столько и стоят. Но у них настоящая страховая медицина, а наше ОМС – еще одна кормушка, и очень выгодная. То, как они сейчас собрались его реформировать – вообще… Слова не подобрать, только матом.

– Не надо матом. Борь, – спросила она после небольшой паузы, – а ты… был счастлив, с этой своей?.. Только честно ответь, не торопись…

Борис скосил глаза на ее макушку – больше ему ничего видно не было – помолчал некоторое время.

– Вначале казалось… Но именно казалось, и совсем недолго. А потом, будто морок сошел, я понял, что невозможно жить с чужим, совершенно неинтересным тебе человеком. А еще понял, что я тоскую без тебя. Я ведь уже месяц один квартиру снимаю. Все набирался духу попросить прощения…

Он умолк и она некоторое время ничего не отвечала, а потом сказала, будто совсем о другом.

– Есть такая теория – счастья и долга. Человек рожден для счастья и должен поступать только так, чтобы быть счастливым.

– А причем тут долг?

– Долг? Никто никому ничего не должен, только родителям и детям. Борь, как ты думаешь, мне не поздно родить?

Рука, поглаживающая ее плечо, на миг замерла. Он отстранился, приподнялся на локте и заглянул ей в лицо.

– Юлька, ты серьезно? Конечно, не поздно… Да, раньше некогда было, и мне казалось, ты равнодушна к детям.

– А ты?

– Знаешь, когда друзья, товарищи, коллеги только и говорят, что о своих отпрысках, а кое-кто уже и про внуков рассказывает… Раньше внимания не обращал, мимо ушей пропускал, а сейчас каким-то ущербным, обделенным себя чувствую. Только надо провериться как следует.

– На скрытые инфекции? Ну, это разве ты притащил…

– Юль, не надо. Давай не будем вспоминать об этом.

– Я попробую…

Прошел год.

Это лето не баловало петербуржцев тропической жарой. Весь июнь небо проливалось слезами дождей, а июль больше походил на октябрь. Ни разу за лето не скинувшие плащи и куртки горожане со вздохами вспоминали прошлогоднюю жару.

Кивнув девушке на рецепции, Юля вошла в «Прима-меди». Борька говорил о какой-то тетке, которая, избавившись от энного количества килограммов хирургическим путем, опять начала набирать вес. Он предполагал отговорить ее от повторной операции, уболтать на занятия фитнесом.

В кабинете Бориса сидела полноватая дама под пятьдесят. Когда Юля вошла, она, слегка кокетничая и жеманясь, доказывала что-то устроившемуся напротив Максу. Тот внимательно, почти ласково смотрел на нее и почтительно слушал. Борис за своим столом взирал на них с легкой усмешкой. При появлении Юли Макс встал и пожал ей руку. Борис представил жену пациентке.

– Юлия Игоревна, директор «Прима-фитнесс». Спортивный центр находится в этом же здании, и вы, Галина Леонидовна, будете под нашим неусыпным контролем.

– И Максима Петровича? – спросила дама, игриво косясь на Макса.

– Безусловно. Обязательно. Всенепременно.

Юля удивленно взглянула на мужа. Что это он так разошелся? Борис подмигнул заговорщицки, мол, посмотри, как Дюймовочка на Макса запала, парня пора спасать.

– Галина Леонидовна, – обратилась к ней Юля, – вы сами найдете фитнес или вас проводить? Там вас ждет личный тренер и диетолог. Они составят примерный рацион и план нагрузок. Еще мы собираемся проводить что-то вроде сеансов психотерапии для клиентов, которые недостаточно уверены в своих силах и в том, что занятия фитнесом принесут ощутимый результат.

– Психотерапия? – дама обратила лицо к Максу, подарив ему фарфоровую улыбку.

Макс, ничего не понимая, кивнул. Борис удивленно поднял брови и вопросительно посмотрел на жену.

Она успокаивающе прикрыла глаза: не беспокойся, я знаю, что говорю.

Подхватив пациентку под руку, она повлекла ее к двери, проводила до выхода и указала направление, в котором надо двигаться, чтобы найти фитнес в лабиринте коридоров. Возвращаясь, столкнулась с Максом возле рецепции.

– Джей, я не понял, что это было? Какая психотерапия?

– Не называй меня Джей, – попросила Юля и оглянулась на девушку за стойкой. Та была занята разговором по телефону.

Они отошли к окну.

– Что ты не понял, Макс?

– Юль, я что, Кашпировский? Я диплом всего месяц назад получил…

– Получил – вот и расти над собой, осваивай новое, работай, деньги зарабатывай. Я предлагаю тебе хороший приработок, а ты артачишься!

– Нет, Юль, спасибо, конечно. Просто я не представляю, как за это взяться.

– Найди соответствующую литературу. Хоть в Интернете. Теперь все в Интернете. И с тобой мы там познакомились, между прочим.

Макс рассмеялся.

– Не со мной. Это был не я, а мой друг. И идея его. Я с ума сходил, не знал, где деньги найти на операцию. С лекарствами родичи помогали, а такие тыщи просто негде. Вот Серега и предложил. Он всю дорогу в Инете, высмотрел там, что эти услуги дорого стоят. А я уже на все был готов, даже на преступление, лишь бы Люшку спасти. Серега сам меня зарегистрировал и сам на сообщения отвечал. Не мог же я с единственного домашнего компа, у Наденьки на глазах? Но он цену такую заломил, что никто не соглашался, а тут ты…

– Не я! – едва сдерживала смех Юля. – Лилька. Это она и переписывалась и квартиру сняла, правда, при моем молчаливом попустительстве… Я вообще сомневалась, идти или не идти… Стыдно было. Зато теперь не жалею.

– И я не жалею. Спасибо тебе, Юль. И за работу у Бориса, а теперь еще и у тебя… Теперь я быстрее вам деньги отдам.

– Не торопись, у нас не последние. Как Олюшка?

– Чудесно! Совсем хорошо! Знаешь, после трех лет жизни в страхе, что каждый день может стать последним для нашей девочки… Наденька в церковь ходила, свечку за вас поставила.

– Ну, это уж лишнее, глупости какие, – засмущалась Юля.

– А вас можно поздравить?

– С чем?

– Когда ожидается пополнение?

– Как ты догадался? – счастливо улыбнулась она.

– Твой муж сияет, как начищенный самовар, и у тебя вид, как у будущей мадонны.

Он смотрел на нее своим фирменным проникновенным взглядом, а Юля в который раз подумала, какой же он милый, этот Макс.

– Предположительно ко Дню Советской армии, мне кажется, это мальчик… Только – тс-с-с-с! Никому! Это пока тайна.

2010 г.

Гимн посудомойке

Бытовуха достала. Задолбала. Затрахала. За….

Следующий синоним оказался слишком крепким, а таких слов я даже мысленно не произношу.

Прибежав с работы домой, и увидев мужа перед телевизором, задала риторический вопрос:

– Ты кушать хочешь?

Интересно, что я ожидала услышать? Услышала обычное:

– А ты как думаешь! С самого обеда не ел. Долго еще?

– Сейчас быстренько что-нибудь соображу, – заверила я, и отправилась разгружать пакеты.

Погадала, какую из трех коробок открыть сегодня. Вроде бы котлеты из индейки ему не понравились. Попробую из мяса молодых бычков. Брякнула их на сковородку, которая, пока я разгружалась, уже раскалилась, и похоже, излишне. Масло зашкворчало, стало стреляться во все стороны, иней на замороженных котлетках начал оттаивать. На вторую конфорку тоже поставила сковороду, и заглянула в морозилку. Черт! Картошку-то я забыла купить! Придется питаться натуральной. Ничего, оно еще и вкуснее, на самом-то деле. Выключив сковороду, принялась за сморщенные проросшие картофелины, которые по моей лености валялись в ящике, почитай, с прошлого года. Вжик-вжик – и готово, почистила. На фирменной терке еще несколько раз вжик-вжик – и соломка. Всего-то пять минут, и чего я ленюсь! Ведь поваляйся картошка еще месяц, я бы ее выбросила. Считай, сэкономила.

Гордая своей рачительностью, я возвращаюсь к сковородам. Муж приплетается на кухню. Видать, «Вести» закончились, а до программы «Время» еще полчаса. Закуривает и изрекает:

– Что ты так долго копаешься?

– Я картошку чистила.

– Труд какой, картошку почистить!

«Чего ж ты не почистил? – мысленно вопрошаю я. – Ведь пришел почти на час раньше меня». Но вслух ничего не говорю. Я женщина умная и опытная. И портить себе нервы из-за какой-то бытовухи не собираюсь. Не думайте, я не покорная безъязыкая домохозяйка, и если мне шлея под хвост попадет – тогда только держись! Никому мало не покажется. Но сегодня я в хорошем настроении, да и повод мелковат.

Муж курит. Я метаюсь от стола, на котором крошу капусту для салата, к сковородам на плите. Как раз к тому моменту, когда почти все готово, муж возвращается в гостиную, где мы обычно ужинаем. Подождал бы немного, мог бы и тарелку прихватить, хотя бы свою…

Сунулась – а сушилка пустая. Зато под ней, в раковине… Чего ж я с утра-то не помыла? А-а, сидела за компьютером, а потом еще на пианино минут пятнадцать играла… Точно. И на рынок не пошла, поэтому и забегала в ближайший магазин после работы.

Полезла в стол за запасными тарелками, заметила, что осталось всего на два дня. Подумала о пользе одноразовой посуды. Вздохнула – ну, это будет уже слишком…

Изловчившись, потащила две тарелки и салатницу в комнату.

– Подвинь столик, пожалуйста.

Пока он соображал, что я от него прошу, поставила тарелки, придвинула стол, и тут поняла, что забыла вилки и хлеб. Сбегала на кухню, вернулась. Муж вспомнил очень своевременно:

– Соли нет.

Еще раз сбегала, и перец с кетчупом прихватила, чтобы не носиться туда-сюда.

Поужинали под программу «Время». Поругали распоясавшихся америкосов, похвалили своего президента, пообсуждали, что изрек Леонтьев в программе «Однако». Перекурили на кухне, и муж отправился смотреть «Сегодня». А я, вздохнув, приблизилась к раковине.

И откуда за два дня столько грязной посуды? Ведь мы вдвоем живем! Хотя, вчера детки нагрянули, поели и чаю попили. Шесть тарелок, восемь чашек, три сковороды, кастрюля, миски, ложки и вилки…

Мысленно чертыхнувшись, открыла кран и взялась за губку. Почему-то стало очень себя жалко. И когда все это закончится? Сама себе ответила: никогда. Вот выйдешь замуж – и все. Больше ты себе не хозяйка. Мысленно представила, сколько я за свою жизнь посуды перемыла, сколько белья перестирала (ведь автоматические машины не всегда были), сколько наготовила, сколько тонно-километров накрутила с полными сумками продуктов. Возя губкой по тарелке, стала вычислять: по шесть-семь килограмм через день, да на столько-то лет… Это же жуткая цифра получится! В памяти всплыла миниатюра Райкина: «По два ведра на двадцать два бугая… Думать надо, соображать!»

Тут еще вспомнила, что через пару месяцев горячую воду отключат. Подразумевается, что на двадцать один день, а на самом деле… У них после этих профилактических отключений вечно что-то случается, то тут прорвет, то там. И значит, опять на пол-лета большая кастрюля на плите и ковшички; замерзшие до красноты руки и застывший жир на дне раковины.

Действительно, думать надо, как свою жизнь облегчить А, собственно, что тут думать?.. Посудомоечная машина нужна.

Пока домывала посуду, мысль эта оформилась, и я уже с ней свыклась. Когда муж заглянул на кухню и задал ежевечерний вопрос: «Может, чайку попьем?», я уже знала, как действовать.

Конечно, кто-то скажет: ерунда какая! Пошли – и купили. Магазины бытовой техники чуть не на каждом углу. Для многих шопинг стал самым любимым времяпрепровождением. Покупают, что понравилось, не за наличные, так в кредит. Я бы и сама так могла – пошла и купила. А когда домой привезут, изобразить «чи-из» – сюрприз!

Но! Во-первых, я в технике ничего не понимаю, могу ошибиться в выборе модели. Один раз так, походя, ни с того ни с сего, телевизор маленький прикупила. Вещь в доме полезная, и уж больно мне цвет понравился – сиреневый. Вы такие видели? То-то же, я тоже больше никогда. Да еще его боковинки в темноте зеленым светились. Муж сказал – фосфор, а он вредный. Я не поверила и очень свой телик любила, тем более, он по цвету очень к картинке на стене подходил. Гарантия у телевизора была на год, кредит – на полтора. Он сломался чуть не на следующий день после окончания гарантии, да так сломался, что в обычном ателье чинить не берутся. Модель редкая, надо ехать в специализированное, а кто ж его туда повезет? Так что в одиночку я технику не покупаю. А то опять лоханусь.

Во-вторых, я женщина умная, а главное – опытная. И знаю, иногда надо дать мужчине почувствовать, что он в доме хозяин. Он это всерьез воспринимает, а для меня – вроде игры. То есть вроде я без него ничего решить не могу, все крупные покупки с ним согласовываю. Хотя, на самом-то деле я знаю, что будет по-моему. Пусть он даже и покочевряжится для порядка.

Выработав стратегию, пошла пить чай. Муж поворчал, что в доме ничего сладкого нет. Я ответила, что мне сладкое вредно. С этим он согласился, но заметил, что ему-то полезно.

Ну что поделать, если я мучное больше его люблю, и коли оно в доме есть, то запасы иссякают прежде, чем он вспомнит, что ему к чаю хочется чего-то вкусненького. Поэтому я сладости нечасто покупаю. Мало ли, чего ему хочется – мне-то вредно! Предложила как альтернативу малиновое варенье. Отказался.

Выпив чаю «с таком», муж стал щелкать пультом, а я пристроилась рядом, хотя терпеть не могу это прыганье по каналам. На одном рекламировали прокладки (фу!), на другом говорили про молочницу (Боже упаси!), на третьем про простатит (спаси и помилуй!), а на четвертом – в тему: «Посмотрите – вот это женщина, а это посудомойка».

Момент настал (так и напрашивается на язык – «прими гастал», вот ведь задолбали рекламные штампы!) Я привалилась к плечу мужа, погладила его по груди и проворковала сладким голосом:

– Дорогой, ты меня любишь?

– А что?

Я ни капли не обиделась, что он не ответил: «Да, дорогая, ты – женщина моей жизни!» К чему слова, я и так это знаю, и спрашивать совершенно ни к чему. Это игра такая: я вроде как белая пушистая кошечка, а не взрослая вполне самостоятельная женщина, и мне от него что-то нужно. И он обязательно должен ответить именно «А что?»

– Может, купим мне посудомойку?

– На фига?

– Посуду мыть.

– Чего там мыть-то? Совсем обнаглела! Две тарелки уже не сполоснуть после еды?

– А чего ж ты не споласкиваешь? – ласково глядя на него невинными глазами, поинтересовалась я.

– Что ты вечно из всего проблему устраиваешь! Посуду ей не помыть!

– А может, это станет твоей обязанностью? Я готовлю – ты моешь.

– Ну и помою.

– Сегодня уже нечего. Я все помыла. Вот завтра и начнешь.

– Ну и начну. Тоже мне, бином Ньютона, посуду помыть.

Ну вот, пока хватит. Завтра продолжу, решила я, и оставила мужа перед телевизором.

На следующий вечер после ужина я напомнила:

– Ты моешь посуду.

– Погоди, сериал начинается.

– Ты говорил, что это очень быстро. Пока титры идут, успеешь.

Муж поплелся на кухню, я – за ним, полюбоваться.

Довольно быстро он вымыл две тарелки и две вилки, и закрыл кран.

– А утренние чашки? – я кивнула на две кружки, стоявшие передо мной на столе.

Он помыл кружки и заодно вытер стол.

Я закурила и ласково сообщила:

– Сковорода и кастрюля на плите, а салатницу ты из комнаты забыл принести.

Он сходил в комнату и опять открыл кран. Вскоре кастрюля и фарфоровая миска были вымыты, а он ворчал, отскребая сковородку:

– Вечно у тебя все пригорает…

Кто ж спорит? Пригорает. Выкипает. Убегает. Это все про меня. Мысль я озвучила. Мол, какая же я плохая хозяйка.

– Вот именно! На что у тебя плита похожа!

– Может, ты и плиту помоешь? – вовсе на это не надеясь, спросила я.

Начал мыть! Вот это да!

В эту минуту я почувствовала, что муж меня на самом деле любит. Это надо же, после стольких лет совместной жизни – моет плиту!

Впервые.

Я не стала подсказывать, что для этого существуют специальные хитрые моющие средства. Пусть с простым порошком помучается. А я посмотрю. В конце концов, не каждый день такое увидишь…

Покончив с плитой, муж принялся за холодильник! Конечно, не изнутри, а снаружи. Он тщательно намылил его, а после с маленькой губочкой стал метаться от раковины к холодильнику, смывая пену.

«Останутся разводы» – мысленно отметила я, но рот раскрыла, только чтобы сунуть в него очередную сигарету.

«Нет более приятного зрелища, чем смотреть, как работают другие». Кто это сказал? Джером Клапка Джером?

Я наслаждалась. А муж бухтел:

– Так все загадить! На холодильник смотреть страшно. А ты еще про какой-то ремонт на кухне говоришь! Какой тебе ремонт – угваздаешь все мигом! Ты его вообще когда-нибудь мыла?

Я напомнила, что это чудо техники старше нашей дочери, подразумевая, что если бы я его двадцать пять лет не мыла…

Муженек понял по-своему:

– Так что, если он старый, его и мыть не надо!

Глядя, в какой раж он от злости вошел, я подумала: может, попросить и пол помыть? Но по зрелом размышлении решила, что уж так-то наглеть не стоит.

Также не стала ему объяснять, что верх холодильника, на котором валяется всякая лабуда, я обычно тоже мою. Правда, обычно – это сильно сказано. Обычно – по привычке взялась я анализировать слово – означает обыденное, регулярное действие. А с прошлого такого раза не меньше года прошло. Это ж сколько оттуда разгрести надо, да еще всему место найти! На данный момент там находились: керамическая цветочная ваза, лак для волос, воск для депиляции, несколько пластиковых файлов с какими-то бумагами, оплаченные и неоплаченные квитанции, пачка влажных салфеток, по несколько пачек сигарет, моих и мужа, тонкая золотистая ленточка, пара испорченных зажигалок, цветочные семена в пакетиках, несколько не пишущих шариковых ручек, карандаш… И плетеная хлебница, полная всякой ерунды – от зубочисток и жвачек до пуговиц и винтиков. Из переполненной хлебницы выпирали электрическая лампочка (неужели перегоревшая, зачем?) и большая бобина прочных черных ниток. Все это мне прекрасно было видно со своего места. Понимая, что если он и за это примется, то до ночи не закончит, а я еще больше огребу, сочла за лучшее промолчать. Хватит с него на сегодня.

Подождав, пока он домоет холодильник, и сказав: «Спасибо, дорогой. Ты мне очень помог», – я отправилась в гостиную.

Серия как раз закончилась. Муж, устроившись на диване, стал сердито щелкать пультом.

На следующий день он опять помыл посуду. И на следующий. Плита и холодильник запачкаться еще не успели, так что мыть больше было нечего.

– Ну вот, каких-то пять минут, – говорил он мне каждый вечер.

Но я-то знала, что надолго его не хватит. Ведь я женщина умная, а главное – опытная.

В пятницу мы уехали на дачу, оставив в раковине грязные тарелки и кастрюлю из-под пельменей. Я знала, что запах в кухне через два дня будет не самый приятный, но почему-то не помыла. А зря.

В понедельник вечером муж встал на дыбы:

– Не могла в пятницу помыть! Целая раковина!

– Ты ведь обещал…

– Я тебя на дачу вез!

– Можно подумать, на себе! – парировала я, и принялась за посуду, понимая, что он прав. В пятницу вечером поездка на дачу – то еще испытание! Да и обратно в воскресенье ничуть не лучше.

Буквально на следующий день дочка поинтересовалась, что мне подарить на день рождения. Мы уже давно так практикуем, скидываемся и дарим имениннику что-нибудь полезное. Конечно, исчезло ожидание сюрприза, зато знаешь, что получишь то, что хотел.

– А посудомойку – слабо? Я могу подруг подключить…

Дочка идею одобрила. Тем более что у меня юбилей.

– Папа не очень эту идею одобряет, правда, я его уже немного обработала, – предупредила я.

– Ворчит, что ты совсем обленилась, – сообщила дочь после разговора с отцом.

Вечером я безропотно вымыла посуду и устроилась рядом с мужем перед телевизором. Вздохнула, глядя на свои руки:

– Вот гады, лак чуть не двести рублей стоит, а облезает, как двадцатирублевый. Только перед уходом с работы ногти накрасила.

Муженек покосился на мои ручки и изрек:

– Сегодня читал отзывы в Интернете про посудомоечные машины. Цены разные, и в основном от бренда зависят.

– Так мне и не надо навороченную, можно дешевую, только не маленькую, – обрадовалась я, что лед тронулся.

Назавтра после ужина, когда я мыла посуду, муж спросил:

– А куда ты ее ставить собираешься? Некуда же.

Но у меня уже был готов ответ:

– А вот этот стол, ему сто лет, и крышка уже разваливается. Выбросить его!

– И куда ты все из него денешь?

Найду куда. Это уж не его забота.

Приближался юбилей. Семья что-то часто стала перезваниваться, шушукаться, то сын отцу позвонит, то дочка, обычно за ними этого не водится. Я старательно делала вид, что ничего не замечаю. Но, не стерпев, позвонила дочери:

– Ну как?

– Выбрали, папа по Интернету заказал.

Надо же! По Интернету! Пару лет назад он только в покер играл и на работе стороной обходил, пусть молодые на компьютере работают. А потом легко освоил. Вот умница. Ну до чего же он у меня хороший! Если направить его в нужное русло…

Через день после юбилея, который мы отпраздновали на даче, ее привезли.

Я мигом освободила стол, найдя в нем много интересного. Стеклянные винтовые банки, пластиковые коробочки, которые десять лет назад копила для рассады, термосы без колб в количестве четырех штук, старинную ручную кремосбивалку, и много еще всего в глубине. Поближе стояли более нужные вещи: пачки соды и сухой горчицы, старые салатницы и миски, треснутые тарелки. Разобрав, что в помойку, а что на дачу, я позвала мужа:

– Давай выносить.

– Нет, я его разберу, на даче пригодится.

Промолчав о том, что здесь помойка намного ближе, я помогла ему разобрать стол.

(К слову, до дачи он так и не доехал, был выброшен во время ремонта, и слава богу! Спрашивается, зачем разбирали? И целиком могли вынести).

В предвкушении, что вот-вот я стану счастливейшей из женщин, а не посудомойкой, я торопила мужа:

– Ну, давай уже ее установим.

– Ты чего? Это надо еще розетку с заземлением, и воду к ней подвести.

Оказывается, ни провода, ни розетки в наличии нет, а водой вообще сантехник должен заниматься. Мое счастье откладывалось на неопределенное время.

– Ты пока инструкцию изучай. А то сломаешь.

Я принялась за инструкцию.

Похоже, с турецкого переводила компьютерная программа, и ни один владеющий русским языком перевода не проверял.

Перечитав раз пятьдесят, поняла одно – надо сделать тест на жесткость воды. Куда девать таблетки, порошок и жидкость – приблизительно сообразила, а как укладывать посуду??? Вилки-ложки – понятно, в контейнер. А остальное? Не могли четко написать: вниз тарелки, в верхнее отделение чашки и кастрюли. Но я ведь женщина умная. А главное – опытная. Сама додумалась, пристраивая посуду в неподключенную машину и так, и эдак.

Муж в это время начал подводить к машине электричество, потому что единственная розетка на противоположной стене. Порой (заметьте, я не говорю, что всегда), он в таких ситуациях напоминает мне дядюшку Поджера. Понимаете, что я имею в виду?

Он снял плинтуса и стал прокладывать провод: по одной стене, над дверью, вниз, по другой стене. Я стояла у него под рукой, чтобы подавать маленькие гвоздики, крепления для кабеля, молоток. Кот вертелся тут же, привлеченный необычной суетой (нечасто в нашем доме что-то прибивают), пытался помогать и допомогался… Я наступила ему на лапу, и наш любимец с воплем унесся в спальню.

За полтора метра до места, где должна была расположиться розетка, провод закончился. Муж почесывал репу и недоуменно глядел на стены: я же вроде измерял…

С надеждой в голосе я попросила:

– А может, вот прямо здесь пусть и будет?

– Ты что? Прямо на дороге, у самого порога? Точно кто-нибудь снесет. Да и вилка от машины не дотянется.

Попробовали – точно, не дотянется. Праздник опять откладывался.

На следующий вечер провод, наконец, протянули, и розетка заняла полагающееся ей место.

Дочка договорилась с каким-то парнем-сантехником и тот, поломавшись, потянув пару дней, установил другой сифон под раковину и необходимый для машины крантик, перекрывающий воду.

Все! Свершилось!

Не дожидаясь мужа с работы, я решила запустить чудо-технику. Посуду я три дня не мыла, машина, считай, полная.

Еще разок сверившись с инструкцией, засыпала порошки туда и сюда, залила жидкость для придания блеска, повернула ручку и нажала поочередно нужные кнопки. В машине что-то зашуршало и зашевелилось. Смолкло, и снова зашуршало.

Надо же, как тихо она работает, подивилась я и, успокоенная тем, что теперь мою кухню не будут украшать горы грязной посуды, взялась за Дена Брауна. «Ангелы и демоны» мне понравились даже больше «Кода да Винчи», поэтому про машину я вспомнила лишь через пару часов.

Кинулась на кухню. Машина молчит, не шуршит, не шелестит. Горят два индикатора, вроде бы они означают, что машина еще работает. Посмотрела в инструкции – точно: при остановке второй индикатор гаснет и загорается третий. Тут же ниже вычитала, что беспокоиться не надо, после окончания работы индикаторы еще некоторое время горят именно таким образом, а потом переключаются. Я уселась с сигаретой наблюдать за машиной. За пятнадцать минут ничего не произошло. Я опять схватилась за инструкцию, чтобы выяснить, какова длительность цикла мойки. Получалось – около полутора часов, это на самом сильном режиме, для кастрюль, а у меня там одни тарелки да кружки.

В сердце закралось подозрение, что нам подсунули неправильную машину. Порассуждав сама с собой, я решилась выключить ее и открыть.

Посуда показалась мне теплой и чуть влажной. Но она была грязной!!! И это – мытье? Ни у кого из моих друзей посудомоек нет, но Ленка в одном доме видела, и Людка из Америки еще семь лет назад говорила, что такой чистоты посуды своими ручками не добьешься, и хвасталась длинными ногтями, которые сумела отрастить благодаря этому чуду техники.

Вот так чудо! А может, нам бракованную подсунули? Мы же через Интернет, не в магазине. И что тогда делать?.. Интересно, у нее хоть гарантия есть? Схватилась за паспорт на изделие. Раздел гарантийные обязательства… место для печати магазина… А печати-то нет! Я запаниковала. Затем постаралась взять себя в руки, прочитала все до конца и решилась позвонить в представительство турецкой фирмы. Телефон московский.

Девушка на том конце провода успокоила: если подключение сделано правильно, гарантия считается действительной. Про свои проблемы я ей впаривать не стала. Пошла включать машину еще раз.

Теперь я решила не покидать кухню и устроилась со своим Деном тут же, за столом, следить за подарком. В течение часа машина периодически шуршала и шелестела, и гудела – мне показалось, довольно жалобно. Наконец смолкла. Лампочка работы горит, окончания работы – не включается. Подождала еще полчаса. За это время выпила вторую чашку кофе, пепельница передо мной наполнилась окурками. Это я столько выкурила? Нервничаю, наверное. Опорожнив пепельницу, решительно выключаю машину и заглядываю вовнутрь. Результат тот же.

Черт! Все-таки бракованная! Стало жалко себя и особенно мужа. Он так старался, информацию собирал, заказывал, розетку установил… Как я ему скажу?

Тут он как раз и нарисовался. Улыбается.

– Ну что, заработала твоя техника?

Я лепечу про то, что включала ее два раза, все делала правильно, в соответствии с инструкцией… а посуда не помылась.

Муж заглянул в машину, потрогал тарелку пальцем, зачем-то понюхал его. Обернулся:

– Ты, наверное, что-нибудь не так включила.

– Что не так-то? Я целую неделю только эту инструкцию и читала! Ты-то в нее и не заглядывал. Все верно: выбор режима, одна кнопка, затем другая.

– Давай инструкцию.

Водрузив на нос очки, он прямо тут же, на корточках перед машиной ее прочитал. Потом подергал розетку.

– Да есть ток! Она же шуршала, и лампочки загорались.

– Отвали и не мешай, – рыкнул муж. – Все, что могла, ты уже испортила.

Через некоторое время, несколько раз включив и выключив машину, он заглянул под раковину и что-то там сделал. Снова нажал кнопку. В машине забулькало! Ура!!!

– Техника в руках женщины… – изрек супруг, насмешливо глядя на меня.

– …кусок металла, – с готовностью продолжила я, чмокнула любимого в нос и заглянула под раковину, посмотреть, что же такое он там включил.

– У тебя кран подводки воды был перекрыт.

– Как перекрыт? Это он сейчас перекрыт! Вот же – сейчас язычок крана поперек подводки, а был вдоль. Это нелогично!

– Причем тут логика? Это техника, понимать надо.

Я не могла сдаться и рванула в туалет, доказать, что на всех остальных трубах именно так: кран вдоль – вода течет, поперек – перекрывается.

– Ну и что? – пожал муж плечами. – А этот кран наоборот. Ну, мы ужинать когда-нибудь будем?

Я растерянно взглянула на него.

– Ты что, целый день дома сидела и ничего не приготовила? – в эту секунду глубокий баритон мужа больше походил на рычание голодного льва.

Я покаянно кивнула и кинула взгляд на часы.

Начало десятого, конечно, он голодный. Что же делать?.. Спокойствие, только спокойствие, как говорил товарищ Карлсон. Я – женщина умная, а главное, опытная.

Прошмыгнув мимо мужа в коридор, торопливо засовывая ноги в туфли, заверяю:

– Всего пятнадцать минут… Ты пока программу «Время» посмотри… – и вылетаю на лестничную площадку.

Вдогонку мне несется:

– Да не был бы я таким ленивым – давно бы другую нашел!

Выскочив из парадной, пролетев подворотню, перепрыгивая через трамвайные пути, мысленно продолжаю диалог с мужем.

Я (насмешливо приподняв брови и слегка прищурив правый глаз):

– Другую?

Муж (глядя на меня злыми глазами и нахмурившись):

– Да, другую.

Я (продолжая держать себя в руках):

– Скатертью дорога. Флаг в руки и барабан на шею. Попутного ветра… Никто не заплачет!

Он, постепенно распаляясь:

– Да баб полно, и все одинокие, всем мужика надо и они как ты не будут…

Я (соглашаясь, невозмутимо):

– Кто ж спорит, полно клуш, у которых на уме только кухня и готовка, и в квартире всегда чистота и порядок…

Муж, сдуру заглотив наживку:

– Вот именно, а в доме хозяйка нужна!

– А я что говорю, до фига хозяйственных. Но найди среди них такую, которая с пяти нот отличит Моцарта от Бетховена, «Pinc Floyed» от «Deep Purple», а при первых же тактах «YES» не завопит: «Выключи сейчас же, у меня скулы сводит!» Потому что не у каждой нервы выдержат… И вообще, такую музыку понимать надо.

– Да молоденьких полно!

– Полно, – киваю я. – А что, твоя фамилия Абрамович или Березовский? Молоденьким деньги нужны. Нет, ты, конечно, работаешь и зарабатываешь, но молоденьких содержать надо. Я-то сама себя содержу, да и непритязательна вовсе. Их одевать-обувать надо, а знаешь, милый, сколько это стоит? Ты даже представить себе не можешь! А на косметику, на салоны красоты и прочие депиляции и солярии… К тому же теперь говорят, что лучшие друзья девушек – это бриллианты. Молодым без этого нельзя. Они такие красивые в глянцевых журналах, потому что денег кучу на эту красоту тратят. Тебе ведь серая мышка не нужна? Я ж тебя знаю, как минимум – Пенелопа Крус. А у таких девушек, поверь мне, нынче повышенные требования. Да и что ты с этой молоденькой делать будешь?

– Найду – что! – пугает муж.

– Ну, это-то понятно. Но, напомню, тебе не девятнадцать лет, не тридцать и даже не сорок. А еще-то ты с ней, что делать будешь? Политику обсуждать? Им это не интересно. Про литературу и искусство говорить? Они ничего не читают. Слушать музыку? Твою музыку они вряд ли станут слушать, им попсу подавай. Будешь с ними разговоры разговаривать? Рассказывать истории из своей жизни? Кто ж спорит, ты славный рассказчик, когда ты за столом начинаешь свои байки травить, тебя не остановить и все смеются, всем интересно. Но только все твои истории – про меня, а мои – про тебя, мой любимый. Потому что мы прожили счастливо очень много лет. Оглядись, кто из наших ровесников не развелся, не расстался? Даже если и есть, была ли у кого из них такая любовь, такое счастье? Что, забыл? А кто сидел на ступеньках чуть не каждый день, ожидая, когда я вернусь с работы? Кто в двадцатиградусный мороз четыре часа пританцовывал в будке телефона-автомата, разговаривая со мной, потому что у меня в квартире был телефон, а у вас тогда еще не поставили. А, помнишь, как прощались на лестнице до тех пор, пока транспорт не перестал ходить, а в мою квартиру возвращаться нельзя было. Что бы родичи подумали? И мы просидели всю ночь на чердаке, на какой-то пыльной оттоманке, и говорили, и целовались. А нашу первую поездку в Крым помнишь? Эту тесную палатку и обязательных ос в кружках с чаем. Вначале я визжала, а потом привыкла и просто вытаскивала их пальцами… А свадьбу? У нас была учеба и в «свадебное путешествие» отправились твои родители, а мы блаженствовали в их квартире. Все деньги истратили на джинсы для меня, а после питались тем, что завалялось в кухонных шкафах. Консервы быстро прикончили, и довольствовались кашами с запахом жучков. Но ты был очень горд, что у меня появилась фирменная шмотка. Какая фирма была, я подзапамятовала…

– «Lee», – светлеет лицом муж.

– Точно, – с улыбкой киваю я.

– А помнишь мой «драп-хохотунчик»? – вступает он.

– Как не помнить, это же я его так прозвала! Ты такой смешной в нем был, еще фотография есть: ты в шляпе…

– И с ружьем.

– Милый, замечаешь, для нас вехи времени – шмотки, которые мы тогда носили. У молодых не так, они все покупают и покупают, где уж тут запомнить!

Он кивает.

– Мы с тобой одной крови – ты и я, мы прожили черт знает сколько лет (кстати, ты не забыл, в этом году круглая дата), мы сроднились, мы стали похожи друг на друга, да говорят, и раньше были…

Муж улыбается, вспоминая, как нас в юности принимали за брата и сестру.

– И давай уже перестанем портить нервы друг другу из-за таких пустяков, как неприготовленный ужин, неубранная квартира или невымытая посуда. У меня к тебе тоже есть претензии, но я ведь не устраиваю скандалов из-за этого?

– Это ты скандалов не устраиваешь? – вновь заводится он. – А…

– Ну, почти не устраиваю, – вынуждена согласиться я, потому что хоть и стала с годами умная, а главное – опытная, но природный взрывной темперамент все же иногда дает себя знать.

– Но это же, ты знаешь – не со зла, а от темперамента. Ну, где ты найдешь еще вторую такую, как я, любимый?

– Ты на что намекаешь?

– На это самое… – и я подмигиваю особым образом. Ему известно, что это значит.

– Темпераментную, говоришь, – тянет он ко мне руки, к самым соблазнительным местам…

Ну, вот так или примерно так это и бывает обычно, потому что – в первый раз он меня, что ли, стращает?

Это у нас вроде игры или традиции: он изображает злого мужа, готового променять меня на другую, а я – вначале гордую женщину, а после мягонько сворачиваю на то, что никуда ему от меня не деться.

Конечно, зарекаться нельзя. Ни от сумы, ни от тюрьмы, я бы даже продолжила: и от развода тоже. Но ведь я женщина умная, а главное, опытная, и уж постараюсь этого не допустить.

Оказавшись в магазине перед прилавком, за стеклом которого красовался почти весь ассортимент соседнего кафе, я быстренько сделала выбор. На всякий случай поинтересовалась, свежее ли, и накупила: мяса по-министерски, котлет по-киевски, рулетиков с курой, два вида гарнира, пару салатов из свежих овощей. Решила не скупиться. Не пропадет. Завтра, если что, доедим.

В соседнем отделе запаслась бутылкой любимой минеральной воды мужа и раскошелилась на довольно дорогой коньяк. Гулять – так гулять! И мужа задобрить и машину обмыть.

По дороге домой мысли потекли в другом направлении. Никакой внутренней полемики, одна чистая и искренняя любовь к родному супругу. Действительно, родному, и действительно – любимому, самому дорогому, единственному человеку на свете. Ведь какой он у меня хороший! И умный, и эрудированный, и рукастый. Сколько мужиков, даже симпатичных, не примеряла на себя (мысленно, конечно) – ни один ему и в подметки не годится. И даже не хочется пробовать.

Пока я уставляла столик тарелками, муж и не взглянул в мою сторону. Изображал строгость изо всех сил. А я (жалко мне что ли?), напротив – смиренно посматривала на него исподтишка. Пусть подуется. Поест – подобреет. А выпьет – шелковый станет. «Любой мужчина станет воском в моих руках». Кто это сказал? Скарлетт О’Хара.

– Ангел мой, ты коньяк будешь? – оторвала я его от переключения каналов.

– Нет, тебе оставлю, – буркнул муженек, берясь за бутылку и разливая янтарный напиток по рюмкам.

Выпили за то, чтоб машина работала. Приятное тепло побежало по горлу. Муж почмокал и признал:

– Хороший коньяк.

– Калининградский. Мне его хвалили, вот я и взяла попробовать.

Затем выпили за бытовую технику вообще.

Потом за него, что он такой умный (я-то, известное дело – дурочка, и ничего в технике не понимаю. Кто ж спорит!)

И традиционный тост: за то, чтобы у наших детей были счастливые родители.

Муженек ел с аппетитом, даже не заметил, что котлеты по-киевски мне вчерашние подсунули. Вот противная продавщица – я ведь спрашивала!

Завершив ужин, переместились на кухню, перекурить. Любимый совсем оттаял и выглядел добродушным.

Машина молчала. Загорелся индикатор окончания работы. Я тут же выключила кнопку питания, открыла крышку и отпрянула. Из нее повалил горячий воздух.

– Смотри, не ошпарься, – позаботился муженек.

Я принялась осторожно вынимать еще горячую посуду и расставлять ее по местам. Мы поудивлялись ее чистоте и сияющему блеску, но муж, ясное дело, не удержался от реплики:

– Была бы нормальной хозяйкой – и сама бы так отмыла.

– Да не выдумывай! Посмотри – все как новенькое! Разве руками так отмоешь?

Пришлось ему согласиться, что да, пожалуй, не отмоешь.

Я поставила в машину посуду после сегодняшнего ужина, достала с полок еще несколько тарелок, пару кастрюль, чайный сервиз из серванта.

– Ты чего, чистую посуду мыть собралась?

– Условно чистую, – поправила я. – Очень хочется еще раз посмотреть, как она работает.

Засыпала порошок и включила кнопки.

– Делать нечего, – покачал головой муж и направился к телевизору в гостиной.

А я перетащила на кухню свой ноутбук и, расположившись за столом, принялась за свою писанину, нет-нет, да и взглядывая на новую помощницу по хозяйству. Она урчала, тихо похрюкивала, в ней сливалась и наливалась вода, а я, отрываясь от экрана, ласково приговаривала: «Ах ты, моя умница, такая хорошая машинка». Мысли, вместо сюжета очередного романа то и дело скатывались на подарок, который сделала мне семья. Наверняка, после где-нибудь в тексте окажется фраза: «Да здравствуют посудомоечные машины – освободительницы женщин от рабства домашнего труда!» Ведь теперь мне не придется каждый день корпеть над раковиной: знай в машину складывай, и кнопки раз в два-три дня нажимай.

Наваяв страницу, не стерпела, вскочила и погладила ее по теплому боку: «Ты теперь мне помогать будешь, ведь правда?»

Пошла сообщить мужу, что машина работает правильно, изо всех сил старается отмыть нашу посуду. Но он задремал на диване под какой-то фильм со стрельбой. Сделав звук чуть потише и прикрыв его пледом, я вернулась на кухню и полчаса без передыху писала, не забывая, впрочем, похваливать вслух посудомойку, которая пыхтела за меня.

Творческий процесс прервал появившийся в проеме двери супруг.

– Достоевский… – хмыкнул он.

Я моментально оторвала взгляд от монитора и улыбнулась ему:

– Ты в душ? Я следующая.

– А может, спинку мне потрешь?

– Спи-инку-у? – с лукавой улыбкой протянула я, прекрасно догадываясь, что означает такая просьба. – Конечно, потру.

Муж удалился в ванную, а я быстренько вышла из Word, выключила компьютер и, глянув последний раз на работающую за меня посудомойку, покинула кухню.

Через минуту я была в ванной. Скинув халат, повесила его на крючок и отдернула шторку и переступила через высокий бортик ванны.

– Кто тут просил спинку потереть?

Когда мы вышли, машина молчала. Увидев, что светится индикатор окончания работы, я выключила ее, погладила по крышке и прошептала:

– Умница моя….

2008 г.

Снегопад-снегопад

Обернувшись и выворачивая руль влево, Филипп Маркович потихоньку сдавал назад, пока колеса не уперлись в поребрик, но и тогда не выключил зажигание. Взгляд его задержался на белокурой красотке, только что захлопнувшей дверцу соседней темно-синей девятки – точной копии его собственной. Перекинув ремешок огромной лаковой сумки через плечо, девица небрежно повела рукой с брелоком, прощаясь со своей машинкой. Та успокаивающе мигнула в ответ, пикнув: «Не боись, хозяйка, сигнализация в порядке. Если что, так заору – весь двор сбежится!»

Филипп Маркович провожал глазами блондинку. Интересно, как она в джинсы влезает, с мылом или кремом каким мажется? Плотная ткань облегает бедра и ягодицы без единой морщинки – и это правильно, такие идеальные части тела грех скрывать. И ведь ничего не свисает над поясом низко посаженных джинсиков. Между ними и коротюхонькой, будто с детского плеча курточкой виднеется кусочек загорелой спины с ложбинкой позвоночника. И животик, наверное, смуглый, упругий, может и с камушком в пупке, как это теперь модно. Жаль, не видел, есть камушек или нет. Филипп Маркович еле заметно вздохнул. Сапожки на высоченном каблуке делали ноги девушки еще длиннее. Вот она идет к своему третьему подъезду, цокает, как козочка…

– Ну что, так и будешь сидеть? – вернул его с небес на землю голос жены. – Машину заглуши. Багажник открой, пакеты доставай. Второй час, а у меня обед не готов. Сам ведь начнешь нудеть, что в воскресенье обеда нормального нет, и станешь в холодильнике шарить. Ну что ты на нее вылупился? Вот ведь – седина в бороду, бес в ребро…

Филипп Маркович, наконец, повернул ключ зажигания, дернул ручку, открывая багажник, и вышел из машины, чтобы помочь жене достать полные продуктов сумки, думая при этом: «И куда что девается? Кажется, еще вчера Ленка была такая же, как эта – юная, легкая, стройная… Впрочем нет, такой стройной никогда не была».

В дни их с Еленой Федоровной молодости таких девчонок считали не стройными, а худющими, дразнили «глистами во фраке» и вслух высказывали предположение о том, что неспроста это, не иначе как солитер. Мысленно выстроив в одну шеренгу бывших одноклассниц и однокурсниц, Филипп Маркович нашел среди них всего одну худышку, да и та всегда старалась одеться в широкие брюки и толстые свободные свитера, чтобы не слишком отличаться от своих крепко сбитых подруг, обладательниц круглых коленок и хорошо развитой груди (меньше второго номера – уже неприлично). И все-таки тогдашняя Ленка было чудо как хороша. Самая яркая в их группе – русая грива чуть вьющихся волос, соболиные брови вразлет, большие серые глазищи чуть навыкате, вздернутый носик и сочные, готовые к улыбке губы. А теперь что? За двадцать пять лет здоровая упитанность превратилась в нездоровую полноту и даже обрюзглость. Поредевшие фиолетового оттенка волосы с отросшими седыми корнями коротко острижены. Вылинявших глаз почти не видно под набрякшими морщинистыми веками. Брови зачем-то выщипаны в ниточку, а поблекший рот все чаще кривится от недовольства всем и вся.

«О, время! – мысленно возопил Филипп Маркович. – Отчего ты так безжалостно к нам?» – имея в виду не себя, конечно, а некоторых представительниц прекрасного пола и, конкретно, свою жену.

Между тем Елена Федоровна, выгрузив из багажника шесть раздувшихся от покупок пакетов, всучила мужу четыре и, прихватив оставшиеся, пошлепала к своей парадной, бормоча себе под нос, но так, чтобы Филипп Маркович слышал:

– Старый пень! И когда уймется? Можно подумать, ему двадцать пять или сорок… Нет ведь – пятьдесят не за горами, а туда же! – И, обернувшись к мужу: – Ты зачем на это место машину всегда ставишь? Из-за этой козы?

«Козочки» – мысленно поправил Филипп Маркович, а вслух принялся оправдываться:

– Нормальная симпатичная девушка, чего ты заводишься? Будто я с ней уже…

Жена хмыкнула:

– Нужен ты ей! Ты в зеркало на себя давно смотрел, Дон Жуан? Машины одинаковые. Вот уедет она как-нибудь на твоей, будешь знать!

– Да как она на ней уедет? Она ее даже не откроет!

– А вдруг замки одинаковые? Случайно.

– Так не бывает. И машины не так уж и похожи. У нас чехлы темно-синие, а у нее темно-зеленые, за задним стеклом у нее игрушка стоит, тигренок головой качает, как болванчик.

– Вот ведь ловелас, все заметил! – язвительно вставила жена.

– Да что я заметил? Это ж я не про нее, а про машину, – пытался защититься Филипп Маркович…

…И продолжал ставить машину на то же место. То есть, иногда автомобиль блондинистой красавицы оказывался слева, иногда – справа, но эти два места на небольшом пятачке, образованном расширением проезда перед парадными, где наискосок едва-едва умещались девять машин, по негласному джентльменскому соглашению владельцев авто были как бы закреплены за Филиппом Марковичем и белокурой девушкой из соседнего подъезда. Конечно, случались иногда накладки, когда он задерживался с работы и приезжал после семи, а какой-нибудь ловкач, не имеющий стабильного места парковки, ставил на его место свою машину. В таких случаях Филиппу Марковичу приходилось нарезать круг по тесно заставленному автомобилями двору в поисках шести квадратных метров незанятого асфальта, и было счастьем, если он их находил, а то и на улице оставлял свою «ласточку».

Жена ездила с ним только по выходным, и в будние дни Филипп Маркович безнаказанно наблюдал за красоткой. Он примерно знал ее расписание, обычно она выезжала минут на семь-десять раньше, и он стал выходить из дому вместе с ней. Он вежливо здоровался, девушка кивала в ответ и улыбалась. Однажды в конце лета Филипп Маркович помог ей подкачать колесо своим стареньким ручным насосом и пожурил, что она ездит без насоса, а это чревато. Девица рассмеялась и сообщила, что силы у нее не хватит не только на ручной, но и на ножной насос. Ему в голову вдруг пришла идея подарить девушке насос, то есть компрессор, тот, что от аккумулятора. Не таких уж больших денег он стоит, почему не сделать подарок симпатичной соседке? Он даже представил, как вручит его девушке, говоря, что беспокоится: вдруг у нее спустит колесо и некому будет помочь? А она зардеется смущенно, потом улыбнется и пригласит его к себе на чашку кофе. Или он сам пригласит ее в кафе… Да, так, конечно, лучше. В их тысячеквартирном доме мало кто кого знает, но искушать судьбу не стоит. Какая-нибудь любопытная старушка заметит и не преминет жене сообщить… Да, в кафе. Знакомство завяжется, можно и еще раз пригласить. А дальше? От кого-то он слышал, что теперь можно номер в гостинице снять, хоть на пару часов. Раньше такого не было… Как там предлагал разгусарившийся Ипполит Матвеич Воробьянинов любительнице вегетарианского меню? «Поедемте в номера?» Филипп Маркович усмехнулся и покачал головой. Эк меня занесло! А впрочем, чем черт не шутит, может, и до «номеров» дойдет?

В мечтаниях и нерешительности пролетела у Филиппа Марковича осень. Уже и зиме бы пора начаться, а низкое мрачное небо все сочилось дождем. Короткие декабрьские дни больше походили на вечные сумерки.

– Хоть бы подморозило! – жаловалась Елена Федоровна. – Надоела слякоть! Хоть бы снег выпал – с ним светлее и веселее.

– Веселее! – качал головой Филипп Маркович. – На той неделе ночью подморозило, а утречком снежком припорошило, всего-то пару часов он шел, и что? Welcome! День жестянщика! На кольцевой пятнадцать машин сложилось!

– А потому что резину надо по календарю менять, а не когда жареный петух клюнет! – наставительно заметила жена. – Ты-то поменял, нет?

– Твоего распоряжения дожидался! – отозвался муж. – Конечно поменял. Что я, камикадзе, что ли?

Настоящий снег, как всегда, выпал неожиданно, в конце второй декады декабря. Да как выпал! Не какой-нибудь там редкой порошей. Мягкий, пушистый, он в одну ночь покрыл улицы города двадцатисантиметровым слоем. Малышня высыпала во дворы с санками, детвора постарше радостно лепила снеговиков. Дворники вооружились лопатами, но расчищали только перед парадными, проезды перед домами оставались нечищеными. А снег все валил. Через два дня уже только самые неуемные мамаши осмеливались вывести свое чадо на нечищеные детские площадки, и многим автолюбителям надоело откапывать по утрам свои машины. Филипп Маркович выходил почти на час раньше, расчищал снег вокруг своего авто и «девятки» белокурой девицы. В коротенькой меховой курточке и все в тех же обтягивающих аппетитную попку джинсах она выскакивала из дома, благодарно улыбалась галантному соседу, сметала снег со стекол и отъезжала. Через неделю вечером, увязнув в снежной каше при въезде во двор, еле выбравшись и с трудом, цепляя днищем слежавшийся между колеями снег, пробравшись к своему «законному» месту, Филипп Маркович сдался.

«К черту! Буду ездить до работы на общественном транспорте, это и без снега быстрее выходило, при нынешних-то пробках, а теперь…»

Пробираясь на следующее утро по глубокой колее нечищеного двора, он со вздохом глянул на свой автомобиль под пятнадцатисантиметровым слоем снега и мысленно пожалел соседку – никто ей сегодня машину не откопает. Как она доберется до работы в своей коротенькой курточке и джинсиках в облипку? А потом подумал: может, и к лучшему, на дорогах сейчас опасно.

Вечером переметенный ветром и вновь выпавший снег доставал до середины колес его машины. Наутро, после шедшего всю ночь снегопада, у вставших на прикол авто были видны только боковые стекла и часть дверей. Через день многие машины во дворе превратились в настоящие сугробы, лишь слегка отличающиеся друг от друга силуэтами да цветом выпирающих с боков зеркал заднего вида.

До Нового года оставалось каких-то пять дней. Питер пребывал в коллапсе. Ситуация вышла из-под контроля. Дворы не убирались. На улицах с трехполосным движением машины едва-едва двигались в одну полосу. Пешеходы вязли в снеговой каше неубранных тротуаров, проклиная погоду, коммунальные службы, спецтранс и вспоминая времена, когда ранним утром, часиков в шесть, их чуткий сон прерывали дворники, усердно скребущие дорожки во дворе.

Губернатор, женщина властная и энергичная, посоветовала горожанам самим взяться за лопаты и помочь коммунальщикам справиться со стихийным бедствием хотя бы в масштабах собственного двора. Кое-кто был не прочь помочь, вот только с третьего дня снегопада лопаты стали самым дефицитным товаром в городе. В хозяйственных и строительных магазинах на дверях красовались объявления: «Лопат нет!!!» Все меньшее количество автолюбителей осмеливалось сесть за руль по утрам, да и профессионалы частенько простаивали. В снегу застревали машины с продуктами, с мебелью, со стройматериалами. Прилавки и стеллажи «магазинов шаговой доступности» (формулировка, придуманная губернатором) почти опустели. В гипермаркетах не стало очередей в кассы, и очищенные от снега (!!!) стоянки перед ними пустовали.

«А снег идет, а снег идет…» – глядя в окно, напевала навеянный погодой шлягер сорокалетней давности Елена Федоровна.

– Филь, ты посмотри, какой снег чистый – прямо как за городом!

– А с чего ему пачкаться? – пробурчал в ответ Филипп Маркович. – Движение в городе раз в двадцать меньше – вот и чистый. Что делать-то будем?

– Ты про что?

– Про Новый год, конечно. Неужели не съездим?

– Как не съездим? Ты что, Филь? Когда и ехать-то, как не в эти зимние каникулы. Лялечку с лета не видели. Представляешь, как она подросла? И как раз день рождения у нее второго января. Когда-то я не могла представить, что бабушкой стану, а теперь внучке три годика, – Елена Федоровна вздохнула: – Как время бежит! Нет, Филя, как хочешь, а ехать надо. Мартовские праздники не длинные. Четыреста верст в один конец пилить ради одного дня? Да и соскучилась я, почти полгода ни дочку ни внучку не видела.

Филипп Маркович пожал плечами:

– Можно подумать, я не соскучился. Но как ехать в такую погоду?

– Может, растает до тридцать первого?

– Вряд ли. Синоптики не обещают выше ноля. Да чтобы такому снегу растаять – месяц оттепели надо.

– А если откопать машину и потихоньку-полегоньку? – заискивающе заглянула в глаза жена.

– Моей саперной лопаткой откопать?

– У Никитича с первого этажа большая лопата есть, я точно знаю.

– А на трассе какая ситуация? Неизвестно. Застрянем где-нибудь в глуши и будем вдвоем Новый год под елкой встречать.

Под елкой Елене Федоровне не хотелось, да и вдвоем с мужем – тоже. Давно прошли те времена, когда она посчитала бы такой способ проведения праздника забавным приключением.

– Трассу должны чистить – все-таки путь на Москву. Там в сторону всего три километра, надо Павлу позвонить, узнать, как у них со снегом, можно ли проехать?

Зять уверил, что от трассы до их городка дорога хорошая, и удивился, что тесть с тещей боятся из Питера выезжать – в их местах снега выпало значительно меньше.

Двадцать восьмого декабря приняли окончательное решение – ехать! Вечер двадцать девятого потратили на походы по магазинам и закупку фруктов, сладких гостинцев, деликатесов. Подарки внучке, дочери, зятю и своякам были подготовлены загодя. Тридцатого вечером Елена Федоровна паковала коробки и сумки, а Филипп Маркович смотрел на снежное марево за окном и размышлял вслух:

– Сейчас раскапывать смысла никакого, к утру опять заметет, вон какой ветер.

– Так утром расчистим. Сейчас я тебе не помощница, отойти не могу, пирог в плите, и холодец еще не разлила по мискам. Давай завтра с утречка, вместе.

– Ага, и взмыленный, уставший, я за руль сяду… Тебе-то что, поспишь по дороге, отдохнешь!

– Так можно в шесть утра начать откапывать. За час вдвоем управимся, а, Филь? Потом под душ, позавтракаем, и со свежими силами…

В словах жены был резон. С некоторых пор Филипп Маркович не любил ничего делать по вечерам. После ужина он укладывался на диван, дремал под новости и какой-нибудь фильмец, а очнувшись и попив чайку на ночь, ложился спать основательно, уже в супружескую постель.

– Ладно, если поможешь – за час-полтора управимся. В половине десятого светлеет, можно выезжать. Дорога часов восемь-десять займет, по такой-то погоде. Это во сколько же мы там будем?

– Максимум в полвосьмого, пару часиков поспишь, а там время и за стол садиться.

Они вышли в шесть. Филипп Маркович с лопатой Никитича на плече, Елена Федоровна вооружилась шваброй (чего с ручной метелкой возиться?) и совком для мусора. Двор потонул во мраке, почему-то фонари у десяти подъездов подряд не горели, светло было только в дальнем конце, где их длинный дом заворачивал вдоль другой улицы.

– Хорошо, хоть там горят, – проворчал Филипп Маркович, – а то и машину бы не нашли.

Он отсчитал четвертый с краю сугроб. Его? Посветив зажигалкой торчащее сбоку зеркальце, сплюнул: чужое, серебристого цвета. Значит, его машина следующая.

– Смотри, какой она высокой и громадной кажется, прямо как джип, – глупо восхитилась жена, а Филипп Маркович пробормотал себе под нос:

– Джип ей! Не в этой жизни…

Держа наперевес свою лопату, он прикидывал, с какой стороны приступить к раскопкам, а Елена Федоровна, не мудрствуя, уже орудовала мусорным совком, отбрасывая снег на соседнюю машину.

– Совсем рехнулась? Кто ж так делает?

– Ничего, переживут. Я потом шваброй разровняю, к утру еще снежком присыплет, совсем незаметно станет.

В воздухе кружились крупные хлопья, почти незаметные в темноте, и Филипп Макарович махнул рукой: а, ладно! Действительно, какая разница, чуть меньше снега, чуть больше? Но сам стал расчищать проход с другой стороны машины по всем правилам, стараясь откинуть снег подальше, на газон. Он еще не дошел до передних колес, а жена, расчистившая себе с другой стороны небольшой плацдарм, уже вовсю орудовала шваброй, сдвигая толстые пласты снега с капота и лобового стекла.

– Ты там поосторожнее, не поцарапай… – предупредил муж.

– Да я тихонько, – успокоила Елена Федоровна.

В начале восьмого Филипп Маркович из последних сил расчистил перед носом своей машины небольшой кусочек дороги, чтобы без помех вписаться в глубокую колею.

Тяжело дышащие и потные, поплелись супруги к парадной, волоча за собой орудия труда: муж – соседскую лопату, жена – собственную швабру.

– Я в душ первый, – заявил он.

– Конечно. А я пока завтрак тебе приготовлю, – безропотно согласилась Елена Федоровна, жалея мужа. Бедный, так устал, а ему еще целый день за рулем.

Через два часа коробки и сумки стояли в коридоре, Елена Федоровна отправилась на кухню перекрыть газ, а Филипп Маркович проверял по комнатам, все ли электроприборы выключены. Вдруг со стороны кухни раздался истошный вопль.

– Караул!!! Грабят!!! Караул!!!

Выскочивший на крик в коридор Филипп Маркович успел увидеть, как жена распахивает входную дверь и, продолжая вопить, выскакивает из квартиры. Ничего не понимая, он ринулся вслед за ней, но слоновий топот раздавался уже этажом ниже.

Он нагнал ее, едва выбежал на двор. Жена продолжала кричать как оглашенная, указывая трясущейся рукой в сторону стоянки. Филипп Маркович глянул…

Его машина аккуратно вырулила в колею и стала медленно удаляться в направлении подворотни.

– Караул!!! – зачем-то завопил он вслед за женой, но тут же опомнился, скинул шлепанцы, чтобы не мешали, и в одних носках бросился вслед за пробирающейся к выезду со двора темно-синей девяткой.

– Врешь, сволочь, не уйдешь! – кричал он на ходу.

Расстояние постепенно сокращалось. Казалось, еще чуть-чуть – и Филипп Маркович достанет рукой до багажника или бампера. Почему-то в этот момент ему казалось, что таким образом он сумеет остановить угонщика. Но тут машина повернула налево, слегка пойдя юзом в снежной каше цвета хорошо сдобренного молоком кофе, и Филипп Маркович увидел за рулем… соседку. Ту самую, в джинсиках, с пупком и белокурой гривой. Девушка улыбнулась ему и, на мгновение оторвавшись от руля, в знак приветствия махнула ручкой за стеклом.

От удивления Филипп Маркович встал как вкопанный, увязая чуть не по колено в грязном снегу, и только когда автомобиль скрылся в подворотне, выговорил со злостью:

– Коза драная! Все-таки перепутала машины…

– Ну почему коза? Нормальная симпатичная девушка, – раздался за спиной слегка задыхающийся голос жены.

Ошарашенный ее словами, Филипп Маркович обернулся. Вот дура! Нашла время для женской солидарности!

Жена стояла, прижав руки к вздымающейся от бега обширной груди, и… хохотала!

– Ты что? Рехнулась?

– Это ты… – захлебывалась смехом Елена Федоровна, став в эту минуту похожей на юную Ленку-хохотушку. – Ты … номера …тигренок … на заднем стекле…

Мы…раскопали…чужую…машину…

2010 г.

БанкNot

Метро выплюнуло Андрея Андреевича в центре одного из спальных районов, вместе с толпой спешащих к домашнему очагу петербуржцев. Народ деловито рассосался в разные стороны: кто к сияющему огнями торговому комплексу, кто к трамвайной остановке, кто через дорогу, к магазину «Пятерочка». Андрей Андреевич решил не тратиться на трамвай, пройтись до дому пешком, тем более, торопиться туда не хотелось. Едва он ступит на порог, жена опять пристанет с надоевшим за последние два месяца вопросом: «Дали ли деньги?» И что он ответит? Что начальство, напуганное второй волной мирового экономического кризиса, решило потуже затянуть пояса на штанах своих сотрудников?.. Жена говорит – жаловаться. А никак! Обставили все – не подкопаешься! Белую зарплату переводят на карточку полностью, зато серую, конвертную, в два раза ее превышающую – третий месяц придерживают. Обещают, мол, вот-вот, буквально завтра-послезавтра…

А тут еще дочка замуж надумала! Ладно бы просто замуж – так им свадьбу подавай, шикарную, чтоб, блин, как в американском кино! Ресторан с увитыми цветами столиками, платье за двадцать две тысячи, туфли, перчатки, фата и прочие кадиллаки… Чтоб профессиональный фотограф все это снимал. И, соответственно, мамаше – жене, то есть – тоже платье вечернее, туфли, прическу. И ему, Андрею Андреевичу, костюм. «А то ведь с тобой рядом стоять стыдно», – кривилась жена.

Надумать надумали, назаказывали всего, авансы заплатили – а рассчитываться с каких шишей? Как раз трех его зарплат и не хватает. В долг никто больше не дает, люди кризиса боятся. Кредит пробовали взять – не вышло. Андрею Андреевичу до пенсии три года, жене и того меньше. Мысль, где раздобыть недостающие деньги, днем и ночью буравила мозг, ни о чем другом Андрей Андреевич и думать не мог.

Он удрученно двинулся в сторону дома вдоль улицы, не замечая магазинов, недавно появившихся на месте расселенных первых этажей. Не манило его ни живое пиво, ни пражская кондитерская, ни зоотовары «КотоПес», ни даже «Счастье рыбака», а уж свадебный салон «Офелия» заставил крепко сжать зубы. В этой самой «Офелии» – надо ж так назвать! – жена с дочкой сорок тысяч оставили.

Вдруг дорогу Андрею Андреевичу преградил человек-сэндвич, ходячая реклама. Жалкий мужичонка таджикского вида бросался к редким прохожим, пытаясь всучить желтые бумажки: «Возьми банкнот!»

Андрей Андреевич было шарахнулся, никогда он рекламе не доверял, тем более такой настырной, но уж больно жалобно смотрел азиат, махая в сторону высокого нового крыльца: «Деньга, деньга дают, без залог!» Андрей Андреевич взял бумажку и оглянулся туда, куда тыкал пальцем сэндвич. Над закрытыми роллетами окнами сияла вывеска «БанкNot». Желтая бумаженция разъясняла, что сие заведение является ссудной конторой, дающей в долг деньги без залогов и поручителей, от одной тысячи рублей. Решение принимается за пятнадцать минут при наличии всего двух документов: паспорта и ИНН.

Первая мысль была – бесплатный сыр только в мышеловке. Вторая – интересно, неужели действительно без залога? Третья – зайти, узнать?

Но табличка возле закрытых дверей гласила, что заведение работает до семи, а на часах семь пятнадцать. Завтра зайду, решил он и поплелся к дому, объясняться с женой.

Интерьер в ссудной лавке показался Андрею Андреевичу причудливым. Наезжающие друг на друга концентрические круги на белых стенах делали объем помещения зыбким, уходящим в бесконечность. Чуть ли не посередине комнаты располагался обычный канцелярский стол, из тех, что украшали любую контору лет тридцать назад. Белоснежный компьютер фирмы «Макинтош» смотрелся на нем инородным телом. За столом восседал мужчина среднего возраста в черном костюме и такой же рубашке. Короткий бобрик волос, высокий лоб, прямой длинноватый нос и темные внимательные глаза. Образ завершал намек на бородку и очки в тонкой оправе, что делало его похожим на нынешнего председателя Сбербанка.

«Родственник, что ли, дочернее предприятие открыл?» – мелькнуло в голове у Андрея Андреевича.

– Здравствуйте! – вскочил хозяин кабинета, едва посетитель, потоптавшись у порога, вступил в помещение. – «БанкNot» готов помочь вам!

– Э-ээ… – замялся Андрей Андреевич. – Я только спросить… Это правда, что без залога и поручителей?

– Правда, уважаемый, истинная правда! Только паспорт и ИНН, и небольшая собственная проверочка. Присаживайтесь, – сделал гостеприимный жест банкир в сторону удобного кресла по другую сторону своего стола.

И откуда оно взялось, вначале Андрей Андреевич его и не заметил.

– Меня зовут Ефим Львович Ливед, Ли-вед, – по слогам повторил хозяин кабинета и вернулся в свое кресло, кстати, шикарное, не хуже, чем у Президента России. Осклабившись в улыбке, он протянул руку: – Попрошу ваши документики.

Андрей Андреевич с готовностью вынул из внутреннего кармана куртки паспорт и ИНН.

– Степанцов, Андрей Андреевич, 1954 года рождения, – застучал по клавишам Ефим Львович, – ИНН… Мы, понимаете ли, решили воспользоваться, коль уж всех в России пронумеровали. Вбил 12 цифр, и вот она, вся ваша жизнь, как на ладони: не участвовал, не привлекался, не нарушал. Мало того, всеми отмечена ваша кристальная честность и порядочность, господин Степанцов. Безусловно, вы кредитоспособный человек.

– Почему-то в остальных банках так не посчитали, – криво хмыкнул Степанцов.

– Критерии у них другие, Андрей Андреевич, и условия кредитования.

– А кстати, – опомнился заемщик, – какие условия, я вас не спросил?

А вдруг у них сто процентов годовых? Он еще не рехнулся.

– Условия самые что ни на есть приятные для вас – ноль процентов годовых.

– Как это – ноль? – опешил Андрей Андреевич. – Так не бывает!

– Есть многое на свете, друг Горацио… – продекламировал господин Ливед голосом Смоктуновского, то есть так похоже, что Андрей Андреевич даже вздрогнул. – Дело в том, что наши инвесторы люди особенные, и требования к заемщикам у нас тоже необычные. Вы не думайте, Андрей Андреевич, что всякий может получить помощь от «БанкNot». Кстати, еще одна последняя проверочка, – в руках у Ефима Львовича появилось колечко, по виду золотое, с какой-то странной, будто арабской вязи гравировкой. – Попрошу вас надеть кольцо, и отвечать на мои вопросы предельно правдиво.

– А что это? – недоверчиво покосился на золотой ободок Степанцов.

– Детектор лжи – последняя, беспроводная модель. Знаете, мышки беспроводные бывают?

– А, ну да, – кивнул Андрей Андреевич и протянул левую руку.

Кольцо послушно улеглось на его среднем пальце, будто всю жизнь там сидело. А Ливед уставился в монитор своего «Макинтоша» и принялся монотонно задавать вопросы.

– Сколько раз вы прогуливали школу?

– Один раз, то есть один день, в восьмом классе. Мне отец тогда так всыпал, что больше желания не возникало.

– Вы женились по любви?

– Да, конечно.

– Сколько любовниц у вас было?

– Ни одной.

– И правда, ни одной – поразительно! Для чего вам нужны деньги?

– У дочки свадьба скоро, половина проплачена…

– А на работе зарплату задерживают?

– Да.

– Кем вы работаете?

– Старший инженер.

– Три года до пенсии, и все еще старший? Почему? Вы плохой специалист?

– Да нет, хороший я специалист, в нашем секторе больше и специалистов-то нет. Ведущий инженер – сопляк, но нахрапистый и пробивной. Умеет перед начальством так дело выставить, будто без него ничего бы и не сделалось, мою работу за свою выдает.

– Ему – премии, а вам – дырка от бублика?

– Примерно так.

– Понятно-понятно… – поцокал по клавишам Ливед. – Ну, вот и все, проверка окончена, господин Степанцов. Для вас нашелся замечательный инвестор. Ему хочется приобрести то, что имеется у вас, взамен дав то, чего вам не хватает.

– У меня ничего нет. Вы же говорили, без залога… – пробормотал растерявшийся Андрей Андреевич.

– Все верно, залог не требуется, это кое-что другое. Ваши личные качества: совестливость, честность, порядочность – их бы хотел позаимствовать ваш потенциальный инвестор.

– Как! Что за чертовщина! – невольно воскликнул Степанцов.

– Чертовщина, уважаемый, именно что чертовщина, – плотоядно улыбнулся Ефим Львович и стал похож не на Председателя Сбербанка, а на Мефистофеля из бессмертной оперы Гуно. – Чертовщина, основанная на самых современных электронных и нанотехнологиях.

– Нанотехнологиях?.. – и вовсе опешил Андрей Андреевич.

– На них, родимых! Куда же нынче без нанотехнологий! Президент дал указание использовать их на всю катушку, вот мы и того… используем!

Ухмылка у Ливеда вышла гаденькая, и Степанцова передернуло: куда он попал? Он попытался было выдернуть себя из гостеприимных объятий удобного кресла, но Ефим Львович перестал улыбаться и добродушно проговорил:

– Успокойтесь, ничего страшного, тем более все уже произошло. Позвольте назад наше колечко.

Андрей Андреевич стянул кольцо, и оно мгновенно скрылось в недрах черного пиджака.

– Что… произошло?

– Обмен инвестициями. Инвестор получил, что хотел. Вы, я думаю, тоже не останетесь в претензии.

– То есть, вы дадите мне деньги? Без процентов?

– Да, конечно. Вот договор, – за спиной Ефима Львовича захрюкал незамеченный ранее принтер, и через несколько секунд на стол легла мелкого аптечного шрифта бумага. – Вот, – ткнул пальцем Ливед, – ноль процентов.

Действительно, эта цифра выделялась более крупно на фоне мелких букв.

– Подпишите здесь и здесь, – указал Ефим Львович.

Обычно осторожный Андрей Андреевич вдруг мысленно махнул рукой: чего перечитывать ерунду, больше нуля процентов они у него все равно не получат – и подписал не глядя.

– Ну, а деньги? – довольно нагло поинтересовался он.

– Деньги? А, деньги…

Ливед развернулся на своем царском кресле, сделал пассы над одним из кругов на стене, и тот отверзся, оказавшись вделанным сейфом. Привстав и загородив сейф собой, Ефим Львович поколдовал в его нутре.

«Вот бы тыщ сто дали!» – успел подумать Андрей Андреевич до того, как на стол перед ним легла одинокая цвета морской волны купюра.

Он был оскорблен до глубины души, и внезапно из этой самой глубины полезла невиданная дотоле злость и незнакомые слова.

– Ты, падла, чё, развести меня решил? Какого, тра-та-та, ты мне целый час мозг парил, лапшу на уши вешал? Я те чё, пацан из «Пионерской зорьки»? За мою честь и порядочность ты мне подсовываешь жалкую тыщу?

Как-то само собой получилось, что Андрей Андреевич уже не сидел в кресле, а нависал над столом и Ефимом Львовичем, одной рукой схватив его за грудки, а другой тянулся к открытому сейфу, в котором голубоватым и розовым соблазном выстроились пачки в банковских опоясках. Однако Ливед тоже оказался не промах, мгновенно захлопнул сейф, и он растворился в фантасмагории наползающих друг на друга кругов.

– Тише, Андрей Андреевич, тише, – стал он увещевать разбушевавшегося заемщика. – Это не жалкая тысяча, как вы изволили выразиться, это, так сказать, символ нашей сделки, аванс – остальное вы теперь и сами добудете. Видите, мы вас не обманули: взамен вашей честности и порядочности инвестор дал вам умение добиваться своего любыми способами, и определенную, я бы сказал, наглость.

«А ведь правда, – проанализировал необычное свое поведение Андрей Андреевич, – еще полчаса назад я бы не решился ни за что ни про что вцепиться в незнакомого человека. Может, действительно, с такими качествами жить проще? Не зря ведь говорят: наглость – второе счастье».

Схватив со стола купюру и договор, не попрощавшись, Степанцов покинул «БанкNot» и зашагал в сторону дома. По пути ему попался универсам спиртных напитков, он туда сроду не заходил, а сегодня ноги сами довели. Разнообразие на полках впечатляло, но в кармане кроме заемной тысячи ничего не было, и Андрей Андреевич ограничился литровой бутылкой вискаря «Джонни Уокер» – знай наших! Не стерпел, отвинтил пробку еще в лифте, хлебнул, поморщился – самогоном отдает.

Едой в доме почему-то не пахло, хотя час ужина как раз настал. Зато из дочкиной комнаты доносилось воркование:

– Ой, вот этот красивый!

– Нет, желтые к разлуке.

– Они не желтые, а кремовые!

– Нет, лучше этот, розовый.

– Слишком банально, мам. Неужели ты не видишь, кремовый лучше!

Скинув ботинки и сунув ноги в тапки, Андрей Андреевич заглянул в комнату. Жена и дочь, уставившись в компьютер, просматривали варианты букетов невесты, так называемых флердоранжей.

– Ой, какая прелесть! – ткнула пальцем в экран дочка. – И всего пять тысяч!

– Пять тыщ?! – взревел от двери Андрей Андреевич. – За пучок розочек? Да они их, небось, на кладбище подбирают, стебли-то обломаны!

– Отец, не мели ерунды, – привычно одернула жена, еще не зная, что перед ней совсем не тот Андрей Андреевич, с которым она почти тридцать лет прожила, не услышав от него ни одного супротивного слова.

– Что?.. Ерунды?! Ты с кем, тра-та-та, разговариваешь?

Непечатное, не мужниного лексикона слово лишило Елену Степановну Степанцову дара речи. Дочка тоже впала в транс. Довольный произведенным эффектом, Андрей Андреевич продолжил на тон ниже:

– Ужин готов?

Дочка вышла из комы первой.

– Какой ужин, пап? Игореша вот-вот придет, я хотела показать, какой мы букет выбрали…

– Игореша, тра-та-та! Букет – тра-та-та-та! А мне не жравши, тра-та-та-та-та…

Тут как раз прозвенел звонок.

– Игорек! – пискнула дочь и понеслась к двери.

– Игореша! – рыкнул Андрей Андреевич и ринулся следом.

Жених – нескладная дылда в толстовке с капюшоном – сначала запечатлел на губах невесты долгий поцелуй и лишь затем кивнул будущему тестю.

– А, женишок… Подь-ка сюда, – ласково-зловеще прошипел Степанцов и поманил его пальцем в сторону гостиной. Так поманил, что Игорь поплелся за ним, будто кролик за удавом.

Андрей Андреевич плюхнулся на диван, и каким-то образом не осталось места ни справа от него, ни слева. Жених оглянулся на придвинутые к столу стулья, но сесть под мрачным взглядом хозяина почему-то не решился. Тот выдержал внушительную паузу, прежде чем заговорил:

– Слушай сюда, пацанчик, и запоминай, я дважды повторять не буду. Я согласился на эту вашу долбанную свадьбу, потому что люблю свою дочь, но даже самая большая любовь имеет пределы. Мой предел настал. Больше я ни копейки на ваше пиршество не дам. Ты, тра-та-та, думал одними колечками отделаться? А мне тра-та-та-та и кадиллаки, и фотографов и банкеты оплачивать, да еще пучки цветов, тра-та-та, пополам с соломой за пять тыщ? Не на таковского напали! Что оплачено, то оплачено, но с меня хватит! Остальное, парень, твои проблемы.

– Но, Андрей Андреевич, вы же знаете, родители у меня в деревне, какие у них доходы? А сам я совсем недавно зарабатывать стал. И мы ведь договаривались, я покупаю путевку в свадебное путешествие.

– Денег нет? Тра-та-та! А мотоцикл свой, на какие шиши купил? Вот его и продай. А в свадебное путешествие можно и в деревню прокатиться. Экзотический тур получится. Я все сказал. Свободен.

Ошарашенный жених еще не вышел из комнаты, как Андрей Андреевич рявкнул:

– Мать! Ужин готов? – и, задвинув в сторону Игорька, тяжелой хозяйской походкой прошествовал на кухню.

Жена лихорадочно метала на стол из холодильника: колбасу, сыр, баклажанную икру, маринованные огурчики.

– Ты, Андрюшенька, перекуси, пока жаркое подогреется.

– Жаркое? Это вчерашнее, что ли? Тра-та-та-та, ты уже два часа дома и ничего не приготовила?

– Так мы с Аллочкой… – начала было Елена Степановна, но осеклась под грозным взглядом мужа.

Тот выставил на стол купленную бутылку и взглядом приказал: стакан. Жена послушалась и испуганно следила, как Андрей Андреевич вливал в себя сотку виски. Отправив в рот кружок колбасы и хрустнув огурцом, он поинтересовался:

– Ну, чего уставилась?

– Андрюш, может ты того… крутенько с Игорьком?

– Подслушивала? Тогда и повторять не буду. Все, тра-та-та-та! Больше ни копейки, выкручивайтесь, как знаете!

Жена хотела раскрыть рот, но почему-то передумала, молча поставила перед Андреем Андреевичем тарелку жаркого и покинула кухню. Из комнаты дочери донеслось возбужденное перешептывание. Степанцов плеснул себе еще, щелкнул телевизионным пультом и придвинул тарелку.

На экране возникло каменное лицо металлургического олигарха Хропова. Стальные глаза смотрели прямо в объектив камеры, и даже когда он пытался натянуть губы в улыбке, лицо от этого не оживало. Голос был под стать лицу, тяжелый, безэмоциональный. А вот то, о чем он вещал, не вязалось с его внешним видом и прошлой репутацией.

«Сегодня я принял решение, – рассказывал Хропов корреспонденту, – кардинальным образом изменить распределение прибыли своих предприятий. На оплату труда рабочих и прочего персонала теперь пойдет пятьдесят процентов, а не десять, как ранее. Причем зарплату высшему звену мы увеличивать не будем, они и так зажрались. Пардон… То есть им больше не надо. Возобновим систему бесплатных пионерских, пардон… детских оздоровительных лагерей. Построим три новых детсада. Кроме того, из директорского фонда каждому сотруднику, имеющему детей, будет откладываться ежемесячно определенная сумма на образование этих самых детей. У меня у самого детей нет, но я их очень люблю, и считаю, что лучшие инвестиции – это инвестиции в будущее».

Степанцов хмыкнул: «Инвестиции… Знаем мы ваши инвестиции…»

Вскоре Степанцов еще более укрепился во мнении, что теперь может многое. Придя на работу, он не уселся за свой стол в углу, а прошествовал в кабинет завсектором Дружинкина, непосредственного своего начальника.

– Привет, Коляныч!

Анатолий Николаевич аж подпрыгнул от такой фамильярности. Он хоть и был младше Степанцова почти на двадцать лет, но всегда требовал соблюдать субординацию.

– Что такое, Андрей Андреевич?..

– Я пришел тебе сказать, что ты, падла, не свое место занимаешь…

– Что?!.

– Но этому пришел конец. Сейчас ты поднимешь свои булки с кресла и потопаешь в сторону кабинета начальника КБ. Там ты скажешь, что не справляешься со своими обязанностями, и что всю основную работу за тебя выполняю я, и поэтому именно я должен занимать это место.

– Да как вы смеете!.. – взвился начальник.

– А если ты, тра-та-та, этого не сделаешь, то сегодня же начальству будет известно, что в штате у нас по договору оформлены несколько «мертвых душ», и один из них твой брат. Что ты списал два старых компьютера, и на одном из них я до сих пор благополучно работаю, а новые утащил к себе домой. Что половину денег, выделяемых налом на корпоративы, ты присваиваешь. Что таджики, нанятые в офисе ремонт делать, за те же деньги еще и дачу тебе отремонтировали. Про откаты от поставщиков расходных материалов… Продолжить?

Дружинкин вначале побледнел, затем покраснел, потом опять стал белым. Степанцов наблюдал за метаморфозами с нескрываемым злорадством.

Уже во второй половине дня он занял кабинет Дружинкина, а тот, сдав дела, переместился за угловой стол, который прежде занимал Андрей Андреевич. Проверив работу подчиненных и раздав им новые задания, Степанцов углубился в мысли о будущем, об открывшихся перспективах.

Зарплата в два раза выше. Плюс? Плюс. Условно подотчетные суммы, которые начальство выделяет отделу на разнообразные непредвиденные расходы. Плюс? Не слишком большой, но все-таки плюс. Это сколько ж выйдет? … М-да, все равно меньше, чем у начальника отдела и даже у его зама. И деньги непонятно, когда дадут. А кстати, зам-то не крепко на своем месте сидит. А что если… Не сейчас, конечно, через месяцок, как раз материал на него соберется.

«Надо машину покупать, – решил Андрей Андреевич, выходя из метро. – Несолидно это как-то, скоро я начальником отдела стану – а без машины. Когда накоплю? Если более-менее приличный автомобиль стоит тысяч пятьсот… Это больше полгода ждать? Черт! Долго».

На глаза попалась знакомая рожа сэндвича, раздающего желтые листовки: «Деньга, деньга! Без залог!»

«Точно. «БанкNot»! Ефимка-то мне только аванец выдал. Сейчас я с него все денежки стрясу. Кто-то там моей честностью и порядочностью задарма пользуется, а я все так же на бобах!»

Он влетел в помещение ссудной конторы подобно тайфуну. Ефим Львович, восседающий на своем царском кресле, удивленно поднял брови.

– Привет, – фамильярно кивнул Степанцов.

– Здравствуйте, Андрей Андреевич, – откинулся в кресле Ливед. – Чем могу служить?

– Деньги давай!

– Какие деньги, уважаемый? Расчет с вами произведен полностью. Читайте договор.

– Какой к черту договор?

– А вот такой, – выложил на стол свой экземпляр Ефим Львович. – Черным по белому: тысяча рублей под ноль процентов годовых. Указанную сумму вы возвращаете равными долями в течение года, по восемьдесят три рубля тридцать три копейки в месяц. Вот номер счета, на который следует переводить деньги. Все четко, ясно и прозрачно. Чего вам еще?

– Ах, ты, тра-та-та! За мою порядочность, за мою кристальную честность – тыщу? Жалкую тыщу, да еще в долг! Ах, ты, падла!

Мигом перелетев через канцелярский стол, Степанцов схватил банкира за грудки. Тот от неожиданности отпрянул и опрокинулся вместе со своим великолепным креслом. Но Андрей Андреевич и не подумал отпускать его. Локтем он прижимал горло Ливеда и одновременно обыскивал его карманы, а тот двумя руками пытался освободиться от разъяренного заемщика.

Ключ от сейфа нашелся быстро. Отработанным ударом по шее (откуда что взялось?) Степанцов на время отключил Ефима Львовича от действительности и кинулся искать сейф. Ему с трудом удалось найти отверстие для ключа, и через миг дверца щелкнула. Пред глазами Андрея Андреевича ровными стопочками лежали деньги. Быстро распихав по карманам шесть розовых пачек, краем сообразив, что это на шесть автомобилей, Степанцов уже собрался покинуть ссудную лавку, как вдруг дверь со стуком отлетела к стене и в помещение ворвались четыре омоновца в черных масках с автоматами наизготовку.

– Руки на стену! Тра-та-та-та! Лицом к стене! – завопил один из них, направляя дуло прямо в Степанцовскую голову.

Андрей Андреевич послушно поднял руки и уперся лбом в стену. Почему-то стена оказалась мягкой и ворсистой. Он осторожно открыл глаза. Вплотную плыли красно-желтые узоры. Ковер? Он отодвинул голову. Ковер. Родной ковер из его собственной спальни. Он прислушался. За спиной мерно сопела жена. Она всегда посапывает, когда крепко спит.

«Вот это да! Это мне что, все приснилось?.. Слава богу», – выдохнул Андрей Андреевич, и осторожно, чтобы не разбудить спящую половину, поднялся с постели и прошаркал в кухню.

Сердце колотилось, как бешеное. Дрожащими руками он накапал сорок капель валерьянки, выпил, присел к столу и задумался.

Приснится же такое! Чтобы он, Андрей Андреевич Степанцов, трудяга и тихоня, вдруг стал нахрапистым наглецом! Он выскочил в коридор и, пошарив по карманам куртки, нашел желтую рекламку. «БанкNot» – выдумают тоже! Скомкав листок, закинул его в ведро под раковиной, вновь присел к столу и, качая головой, пробормотал: «Хорошо, что всего лишь сон».

На следующий вечер жена встретила его привычным вопросом:

– Ну что, Андрюш, дали деньги?

– Дали, Еленка, дали. За три месяца. Теперь на все хватит. И на «кадиллак», и на фотографа, и на букет, и с рестораном расплатиться. Эх, не догадался бутылку по этому поводу купить!

– Так ты ведь вчера купил! – воскликнула Елена Степановна и выставила из холодильника на стол наполовину опорожненную литровую бутыль «Джонни Уокер».

2011 г.

Финик

Давным-давно, когда лето и отношения между людьми были теплее, а дружба и зимний мороз крепче, когда широкая наша страна еще оставалась шестой частью суши, а единую европейскую валюту еще не изобрели…

Вам это ничего не напоминает? Подобным образом начинает свои истории автор книги «Акушер-Ха» Татьяна Соломатина. Она человек с юмором и, думаю, не обидится, что я решила начать свою байку в таком же ключе. Потому что это будет байка.

Итак, давным-давно, а конкретно – чуть более двадцати лет назад, на наших позднеперестроечных просторах свирепствовал дефицит, но жители сопредельной страны Суоми все равно ездили на уикэнд в Выборг, потому что водка у них была дорогая, а по выходным ее вовсе не продавали. У нас тоже не продавали, то есть продавали только по талонам, две бутылки в месяц на лицо, но каким-то образом и наши трезвенниками не стали, и «финики» на глаза попадались все больше выпившие. А ездило их тогда на историческую родину превеликое множество – сейчас-то меньше…

Приграничный Выборг всегда к ним со всей душой, а в те смутные времена – особенно. В школах и без оных жители язык изучали, фарцовщики и проститутки по-фински лопотали, тетки на рынках (вовсе на этнических финнок не тянущие) бойко тараторили, расхваливая собственноручно закатанные огурчики, сало, грибы лисички, цветы гладиолусы и вязанные крючком из простых ниток чепчики и шляпки. Чем богаты, тем и рады, все для дорогих гостей, можно за марки, а можно и за рубли, но дорого. Ошарашивающе дорого для нас получалось, за литровую-то банку огурцов! Больше выборжанам предложить было особо нечего. Разве что водку перепродать из-под полы.

Может, в ресторанах ее тогда и без талонов подавали, я не в курсе. Не ходила я тогда по ресторанам. Мне вертеться надо было, продукты хоть какие детям-мужу добыть, урвать что-то без талонов, карточки отоварить. Для тех, кто не знает или забыл – прилавки магазинов в те времена были пусты, что продуктовые, что промтоварные. Но, поскольку дружба тогда была крепче, все как-то более-менее устраивались: чем могу – помогу, ты мне – я тебе… В результате всерьез не голодали. Например, мой муж чинил машину приятелю, мяснику диетического магазина. Со стороны торгового зала отдел его выглядел грустно: до блеска вылизанные витрины холодильников, морозящих пустоту. Но, предварительно договорившись, можно было заглянуть с черного входа, пройти по темному вонючему коридору в разрубочную и, вздрагивая от каждого шороха (вдруг накроют?), совершить обмен «деньги-товар». Причем без переплаты. Я за это почитала мужниного приятеля (симпатичного парня, вовсе не походящего на хрестоматийных мясников) настоящим другом и благодетелем и удивлялась, как при такой кристальной честности у него и мебеля, и видики, и автомобиль почти новый (помните советских времен тост: «Чтоб у нас все было, а нам ничего за это не было»? Впрочем, он и сейчас вполне применим). На что муж мне, тогда совсем еще наивной, объяснял, что друг наш хоть и не господь бог, зато умеет из одного килограмма парного мяса сделать полтора кило мороженного или там фарша. Я удивлялась, ужасалась и стыдилась. Честно – стыдилась, что принимаю в этом участие. Но, как говорится: голод не тетка, каждый устраивается, как может – тем более, имея двоих детей. К слову, перед концом Советского Союза даже с помощью этого друга не всегда удавалось мясные талоны отоварить. Ну да ладно, дело прошлое, друг тот давно не друг и не мясник, в магазинах мяса завались, и слава богу.

И все же, несмотря на дефицит, собирались мы в те времена с друзьями часто, и веселились, и стол ежиком, потому что каждый считал своим долгом внести лепту.

Но ближе к сути, пора рассказывать байку. История правдивая, однако, не зная, как к этому отнесутся ее участники, назову всех вымышленными именами. Героиня будет Леной, муж ее Александром, а друзей, приехавших в том далеком июле к ним на дачу, поименую по ходу дела.

За пару лет до того герои наши приобрели дом под Выборгом в качестве дачи. Старый, финский еще дом, как позже выяснилось, родовое гнездо министра, заправлявшего финскими финансами в течение многих лет. Как вам известно, по тому же фильму «За спичками», финны любили селиться на хуторах, и дом этот тоже стоял уединенно, от ближайшего поселка Соколинское (при финнах Нуораа) в полутора километрах. По этой причине – простор, свобода, никаких тебе соседей в десяти метрах; да еще речка рыбная в пределах шаговой доступности, лес через дорогу; а за огорожей из жердей просторный луг, по которому гуляют колхозные коровки – не только хозяева свою дачу любили, но и многочисленным друзьям она очень нравилась, и, несмотря на дальность от Питера, места их общего постоянного проживания, они частенько в гости наезжали. Ни у кого из них собственных дач не было, только родительские – а это, согласитесь, совсем не то, для молодых-то людей.

Лена порой бурчала, что это не дача, а проходной двор, что она только и успевает постельное белье стирать да посуду мыть, однако женщиной была гостеприимной, поэтому устраивала свой быт так, чтобы как можно большему числу гостей было удобно. Посуды навезли, кроватей раздобыли, стол такой, чтобы дюжина, пусть даже и чертова, за ним могла разместиться. Гости тоже молодцы, по хозяйству помочь не отказывались. Как-то не принято было на пластиковых стульях или в шезлонгах под полосатым тентом восседать, потягивая пиво или винцо, да и тентов со стульями тогда, если вспомнить, не было. Пиво было, баночное – в трехлитровых банках. Привозили, а как же! Под собственного вяления рыбку – святое дело! Под копченую – тоже пойдет. Правда, Лена пива не пила. Предпочитала крепкое – в разумных пределах. Сашка, тот после четвертой-пятой рюмки о разуме забывал, а дальше – понеслась душа в рай, и порой неприятные казусы случались, за что Ленка его, естественно, пилила, но по прошествии времени вспоминала со смехом. Потому что мужа любила, и жили они душа в душу. Да и если объективно рассудить, случались такие казусы лишь изредка, чаще Сашка правильно воспринимал красноречивые взгляды жены и умел остановиться.

В тот раз народ на даче собрался не просто так, а по поводу. Праздновали тридцатый день рождения Димочки. Естественно, он приехал с женой Любой, женщиной трудолюбивой и хозяйственной, за что Лена ее уважала и ценила. Люба без дела никогда не сидела: то грядку с клубникой прополет, то посуду помоет, то на обед что-то вкусненькое соорудит, буквально из топора. Кое-какие рецепты Лена у нее переняла и до сих пор пользуется. Еще приехали два институтских Сашкиных друга, Коля и Сергей, с любовницами. Лена друзей не осуждала и рот держала на замке, даже когда с женами появлялись. Зачем людям жизнь портить? Иногда неведение – благо. Но, зная наверняка, что ее муж нигде не появится с любовницей по причине отсутствия таковой (да и где он появится, вот он, всегда перед носом!) тихо гордилась и радовалась про себя, что семья у нее крепкая, не то, что у других. Еще недавний знакомый Андрей приехал с женой Олей. Ну и, само собой, лепший кореш, сосед по даче. Да, забыла сказать, дом-то на двоих купили. А что? 107 метров общей площади (плевать, что ветхой – были б руки!) плюс 48-метровая пристройка, два входа. Тогда казалось, что очень даже просторно. Позже выяснилось, что нет, но это уже другая история.

А в этот субботний день все были молоды, веселы и пьяны. Как водится, мужчины сходили на рыбалку и, вероятно, что-то поймали, а не поймали, так в сетки попалось. Обычно в этом доме рыба на столе не переводилась. Еще, само собой, был шашлык. Для него хозяева выбрали чудное местечко – небольшое каменное плато перед спуском к реке. Два плоских валуна служили столами, гости расположились на мягкой мураве пригорка. За ним, за рябиной и столетними лиственницами скрывался дом. И даже автобусной остановки из-за бугорка не видно, а машины по шоссе в то время редко проезжали. Только простор в три стороны, да широко раскинувшаяся в этом месте блестящая лента реки – до мельчайшей подробности, до листочка копирующая березовый лес на том берегу и голубизну высокого летнего неба. Красотища! Чем не «пленэр»? Так Лена с Сашей и называли это место на своем немереном, не меньше гектара, ограниченном только дорогой, рекой и выпасом участке. Вечером на пленэре было шумно. Именинника чествовали неоднократно, уже и считать устали, сколько, но Лена, заметив, что муж точно со счета сбился, полбутылки водки за камни прибрала, рассудив, что завтра не ему одному будет плохо. А где ж утром водку возьмешь, талонную-то? Все привезенное на каменном столе выставлено. Незаметно, под шутки и хохот на землю опустилась белая ночь, и компания решила переместиться в дом, доедать и допивать там. Очень уж надоело отмахиваться от осатаневших комаров. Да и чайку бы не мешало, тем более Любка где-то раздобыла набор «Ленинградских» пирожных в большой коробке с прозрачным окошком. (Для не ленинградцев: это миниатюрные пирожные разных сортов, примерно в масштабе 1/10 от настоящих. Питерский бренд. И сейчас такие есть, только те были вкуснее. Или мне только так кажется?)

Водку допили уже в столовой, за большим столом. Пока чай-пирожные, Лена стала прикидывать в уме, кого и где разместить. И, главное, куда пристроить собственного мужа? Потому как спать с ним сегодня в одной постели она не собиралась, себе дороже. Во-первых – будет храпеть, пьяный он всегда храпит, а во-вторых – приставать начнет, а оно ей надо? К тому же на соседней кровати восьмилетняя дочка спит. Она заглянула в комнату. Точно, спит. Вот молодец, и когда улеглась? Лена и не заметила. Сама, выходит, тоже пьяна. Немудрено, после шести-то часов праздника.

Прихватив покрывало со своей постели, Лена с уговорами повлекла Сашку в сторону лестницы наверх. Он немного поартачился, но, заметив в руках у жены покрывало и вспомнив о куче душистого сена на чердаке, в голове его, похоже, забрезжила идея, которую Лена, естественно, одобрить не могла и не одобрила, а, кинув подстилку, толкнула на нее муженька. Сама уселась рядом и, поотбивавшись немного от ищущих рук, поболтав минут пять-десять на всякие-разные темы, дождалась – затих.

«Слава богу, – вздохнула она, – одной головной болью меньше! Теперь можно и о гостях позаботиться. Андрея с женой пусть сосед забирает, он больше его друг, чем Сашкин. Кольку и Сережку с подругами во вторую спальню – правда, один из диванчиков там узковат. Ну, ничего, не валетом, так бутербродом. Мы с Сашкой и на железнодорожной полке вдвоем умещались. Димочку с Любой на диван в столовой, стол только немного отодвинуть…»

Ступив на ведущую вниз лестницу, она столкнулась с Димочкой, который поднимался ей навстречу с байковым одеялом в руках.

– Ты кому это одеяло?..

– Надо его уложить, – объяснил Дима.

– Да я уложила. Спит уже, – Лена говорила о муже.

– Кто? – вопросительно поднял брови друг.

– Сашка. Внизу на всех места хватит, кого ты эвакуировать собрался?

– Финика.

Тут уж пришел Ленин черед удивленно поднимать брови. Какого еще финика? Откуда он взялся? Она прекрасно понимала, что речь не о плоде с заморской пальмы, а о жителе сопредельной, такой близкой (до Выборга 7 км, а там – рукой подать) страны.

Оказалось, пока она нейтрализовывала супруга, во двор к ним приблудился финн. К ним часто кто-то забредал, в единственный дом на восьми километрах шоссе. Забор условный, калитка хлипкая, ворота вообще цыганские – жерди поперек, вынь да иди. Раз солдатики-дезертиры забрели, от дедовщины сбежавшие. Пару одеял им дали, они переночевали у костра, и дальше, бежать от армейских реалий. В другой раз девица пьяная. Та, правда, сама под одеяло забралась, к соседскому тестю. Он в кухоньке ночевал, от входной двери направо, вышел на рассвете до ветру, а это заведение чуть поодаль от дома располагается. Вернулся, а топчанчик занят! Девица приглашает: «Ложись, дедок, места хватит!» Насилу он ее вытолкал. Смеху было! Случались еще нежданные визиты, и курьезные, и вовсе даже нет. Ну, да речь не о них.

Войдя в столовую, Лена застала такую картину. За столом сидит финн, хорошо за сорок, тощая жердина под два метра ростом, и улыбается во весь вставной рот. Рожа явно нетрезвая. И вид соответствующий. Грязная футболка, мокрые в разводах тины белые штаны, носки и никакой обуви. Только не подумайте, что он снял обувь, входя в помещение. Ее никто не снимал – народу столько толкалось, что тапок не напасешься, а заставлять босиком ходить, так это полы каждый день намывать. Лена на такое была не способна. Ребята объяснили, что Финик так и пришел, мокрый снизу до пояса и в носках. Они уже сбегали, поглядели. На пляжике у речки ни кроссовок, ни ботинок нет, на обозримом участке шоссе – тоже. Но, несмотря на это, рожа Финика выглядела благодарной и жизнерадостной. Не дали русские люди пропасть в белой ночи, пустили под бывший финский кров бывшей исторической родины.

Кстати, вели себя в те годы финны более чем дружелюбно, на мой взгляд. Будто и не испытывали чувства исторической несправедливости. Я бы, наверное, на их месте испытывала. Не раз слышала, что приезжали они в места рождения своего, или предков, заходили в дом, знакомились с хозяевами, гостинец какой-нибудь оставляли. Наверное, замечали, как хреново живут русские в их бывших домах, вот и жалели – просто по-человечески. Некоторые к себе в Финляндию приглашали (тогда ведь не как сейчас, только по вызову можно было) и даже дружили семьями. Знаю случай, когда на вокзале старушке с палочкой (вовсе не нищенке, просто в пальто фасона пятидесятых) подали милостыню, пачку молотого натурального кофе. Старушка застыла на платформе, разинув рот, порываясь крикнуть вдогонку умчавшимся интуристам, что никакая она не побирушка, у нее и другое пальтецо есть, несколько раз всего надеванное, десять лет как новенькое в шкафу висит. Но рассудив, что вряд ли они русскую речь понимают, рот прикрыла, кофе в авоську кинула и к деткам пошкандыбала. Она-то сама кофе давно не пила (давление, чтоб его!) – так поспешила детей порадовать. Столько лет натурального кофе не нюхали, разве что баночный, из продуктовых наборов.

Вот и этот Финик по-русски не бельмеса не понимал. И по-английски, как выяснилось, тоже. Потому что на вопрос: «Do you speak English?» – радостно замотал пьяной своей головой: «No, no!» Впрочем, достал из барсетки через плечо писанное по-английски письмо, совал присутствующим в руки, тыкал пальцем: «Natasha, Natasha». Письмо никто читать не стал, решили, что оно от какой-нибудь шлюшки, коих уже в те времена по трассам вокруг Выборга полно торчало, и все норовили в интердевочки.

Финик лопотал много и возбужденно, и речь его звучала забавно. Помните Райво из «Особенностей национальной охоты»? Вот так примерно. Что, естественно, вызывало всеобщий хохот. И отвечали ему примерно в духе Кузьмича, то есть не понимая, о чем вообще речь, но рьяно. (Кстати, второй хрестоматийный фильм с теми же героями, о рыбалке, снимался в пяти километрах от места описываемых событий, но в те времена еще и до премьеры первого оставалось четыре года).

В ход пошли предположения. Может, Финик от группы отбился? Обычно они целыми стаями в автобусах ездят. А быть может, злодейка Наташа вызвала наивного чухонца к себе в гости, завезла на машине в безлюдное место (людными окрестности не назовешь), стукнула по голове (однако ран не наблюдается) и сбросила в речку, не подозревая, что об эту пору воды в ней «по это самое»? Тогда где обувь? А может, на нем новые кроссовки шикарные были? Вещь в бестоварное время нужная. Самой не подойдут – задвинуть можно, и недешево. А обобранного Финика нейтрализовать в речке, это ему еще повезло, что не бритвой по горлу и в колодец!

Посмеявшись вдоволь, безрезультатно попытавшись пообщаться с пострадавшим на языке жестов и пальцев, узнав, как его зовут, и тут же забыв как, все устали. Хозяйке вообще это надоело. Ей уже хотелось разложить всех по местам и завалиться в собственную постель.

– Надоела мне эта пьяная финская морда, – заявила она, наплевав на пиетет перед иноземцем и невзирая на то, что остальные морды ненамного трезвее.

– Точно, – поддержал плохо держащийся на ногах Колька. – Пьяная финская морда! Как по-английски будет «пьяная морда»?

Все дружно наморщили лбы, хотя кое-кто в школе изучал вовсе даже немецкий. Вначале показалось, что азы, заложенные в школах и институтах, улетучились из всех голов одновременно и напрочь. Но настоящие знания не пропьешь, и общими усилиями, после споров и переговоров, построили словесную конструкцию: «drunken face», которую и озвучили в лицо ошалевшему от всеобщего веселья Финику. По-видимому, ничего оскорбительного для себя тот не почуял, потому что заулыбался еще радостнее, закивал и даже пару раз с сильным финским акцентом (то есть помножая каждую гласную на два, что финны, как известно, любят, впрочем, с согласными они так же поступают) повторил вышеупомянутую конструкцию. Это вызвало новый приступ гомерического хохота и повторений на разные лады: «drunken face», «drunken face»… Пока Лена, насмеявшись, не приказала жестким тоном, прямо как генерал Иволгин:

– Все, хватит! Всем спать!

(Ваша рассказчица чуть было не добавила: «Завтра ж на рыбалку!» Лена могла бы так сказать… лет семь спустя. А не сама, так кто-нибудь закончил за нее именно этими словами, потому что после Гайдая только фильмы Рогожкина растаскивают на цитаты).

Сосед увел с собой Андрюху с женой, остальные направились в выделенную им комнату. В столовой остались Лена, Люба и Димочка.

Так что же делать с заморским гостем? Койко-места внизу заняты. Димочка прав, остается только чердак с душистым сеновалом. Но запускать его туда опасно, Финик курит, уже пару раз из своей барсетки «Marlboro» доставал, дымил прямо в комнате, между прочим, даже разрешения не спросив.

Посовещавшись, ребята пришли к выводу, что его следует раздеть. И уже без карманов и барсетки препроводить наверх. Финик был несколько удивлен, когда Димочка начал стаскивать с него брюки, но сильно не сопротивлялся, все-таки в мокрых штанах ему не могло быть комфортно. Барсетку с сигаретами и зажигалкой отдал неохотно, хотя ему русским языком объясняли, что курение на сеновале опасно. В конце концов, отдал – видимо, дошло. С одеялом в одной руке и Фиником в длинных цветастых трусах в другой, Димочка поднялся на сеновал и положил второго на первое в непосредственной близости от Лениного супруга, который, хоть и не богатырского телосложения, но спал богатырским сном, храпя на всю Ивановскую. Погладив Финика по головке, посоветовав «sleep, sleep» и пожелав «good night», Димочка покинул чердак.

Люба дернулась было убрать со стола, но Лена ее угомонила:

– Завтра, все завтра. Давайте уже спать, – и отправилась в смежную комнату, где мирно сопела в подушку дочь, которую не разбудили ни вопли, ни хохот.

– Золотко мое, – прошептала с улыбкой Лена, подоткнула спустившееся с кровати дочери одеяло и, скинув сарафан, рухнула на постель и тут же уснула.

Проснулась она в начале восьмого, почуяв, что потянуло сигаретным дымком. Накинув сарафан, вышла в столовую, тут же прикрыв за собой дверь, чтобы дочку не разбудить.

Финик, в футболке и длинных расписанных «огурцами» трусах, пристроился на табурете возле стола, перебирая что-то в своей барсетке. Повернув к Лене уже совсем не веселую серую помятую физиономию, мяукнул что-то вроде «morning» и вновь обратился к барсетке, горестно вздохнув.

Димочка мирно спал, отвернувшись к стенке, а Люба, закрывшись одеялом с головой, только нос из-под него высунув, с некоторым испугом следила глазами за Фиником. Завидев Лену, прошептала:

– Ты чего так рано?

– А ты чего?

– Да я вообще, считай, не спала. Этот (неприязненный взгляд на интуриста) давно уж спустился. Вначале рюмками звенел, все капли-остатки в одну слил и выпил. Затем чай, что остался, из всех подряд чашек. Потом пирожные доел.

Лена глянула на пустую коробку – вчера в ней много оставалось.

– Вот гад! – озвучила она в голос. Уж очень Лена эти пирожные любила.

– Потом чайник весь до дна выхлебал, – продолжила Люба.

– Сушняк, – кивнула на это Лена.

– А после дымить стал. Курит и курит. И вздыхает. А ты же знаешь, ни я ни Димочка не курим, и дым я не переношу.

– Ну и сказала бы ему, чтоб не курил!

– А как? Я ж немецкий, и в школе, и в институте…

Лена съехидничала:

– А в самолетах тоже не летала? «No smoking», никогда не слышала?

– Ой, верно! Знала же, но забыла, – глупо рассмеялась Любка.

– А чего он вздыхает?

– А бес его знает. То выложит все из сумки, то обратно засунет. И все вздыхает.

Лена обернулась на Финика. Содержимое барсетки в очередной раз лежало на столе. Потрясая пустой сумкой, он, указывая на стол, с некоторой долей возмущения разразился тарабарской речью.

– Это он чего? – вопросительно кивнула Любе Ленка.

– А бес его знает, – повторила та. – Похоже, у него что-то пропало.

– Что?!

Лена окинула взглядом разложенное на столе добро. Вскрытая упаковка с двумя разовыми бритвами «Bic», вышеупомянутое письмецо без конверта, коробочка с краской для волос… Она взяла коробку в руки и даже внутрь заглянула – полтюбика. Потом обратила внимание на поредевшую шевелюру Финика – точно, крашеная. Пачка «Marlboro», зажигалка «Cricket» и две медных монетки: одна и пять финских марок.

– М-да, небогато.

– Наверное, он думает, что мы его обокрали, – осмелевшая Люба приподнялась на локте. – Видишь, ни бумажника, ни документов.

– Что?! – воскликнула Лена.

И, захлебываясь от возмущения, вывалила на Финика:

– Да мы… Да ты к нам сам приблудился, ребята тебя, можно сказать, спасли! Волков здесь нет, но от лихих людей… А мы… мы честные, порядочные люди! Мы даже не дотрагивались до твоей вшивой барсетки! We don’t touch! You must trust!

Но убогому чухонцу было что в лоб что по лбу, хоть по-русски, хоть по-аглицки. Ни черта он не понял. Тогда Лена повторила то же на языке жестов. Запихнула барахло финна обратно в барсетку, застегнула молнию, поставила на стол и, вытянув руки и помахав растопыренными ладонями крест-накрест, громко (когда не знают языка собеседника, до него почему-то пытаются докричаться) повторила раздельно: «Не притрагивались мы к твоей сумке, даже ни одной твоей манерной сигаретки не взяли! Понял, рожа ты финская?»

То ли дошло, то ли решил, что с пропажей придется смириться, но Финик покаянно вздохнул.

– Вот черт! – выругалась Ленка и отправилась в туалет (типа «сортир», во дворе). На обратном пути заглянула на место вчерашнего пикника, нашла припрятанную бутылку и вернулась в дом.

Финик все так же сидел за столом с потерянным видом. Любка косилась на него из-под одеяла. Димочку, похоже, Ленкины вопли не потревожили.

– Будешь? – вопросительно кивнула Лена Любе, потрясая бутылкой.

– Не-а, – отказалась та, самая малопьющая во всей компании.

– А я тяпну. Расстроил меня этот гиперборейский финик, – она посмотрела на Финика и повторила для него: – Очень ты меня своими инсинуациями оскорбил!

Тот на слова ее внимания не обратил, он на Лену вообще не смотрел. Похмельные глаза с вожделением приклеились к бутылке.

– Вот ведь, навязался на мою голову, – пробурчала Лена, доставая из буфета две чистых рюмки. – И чем я остальных лечить буду, если на тебя никто не рассчитывал? – Плеснула себе половинку, а вторую, почти целую, подвинула Финику, сопроводив назидательно: – For the health! И больше не налью, не мечтай!

Выпила, оглядела стол в поисках закуски, хлебнула огуречного маринада из банки (Люба закатывала, огурцы на ура расхватали). Финик жадно заглотил свою порцию и покосился на бутылку.

– Нет! – отрезала Лена. – Тут и без тебя найдется, кого лечить. Лучше рассольчика хлебни.

Протянула ему банку. Финик послушно хлебнул раз, второй и поставил на стол пустую тару.

– Ну что, полегчало? – поинтересовалась Лена.

На унылой роже отразилось подобие благодарности, а спустя секунду она расцвело приветливой улыбкой, и Финик на чистом русском проговорил: «Девочка, здравствуй», – практически без акцента. Ошарашенная Лена проследила за его взглядом. В дверях стояла ее заспанная дочь в ночнушке и хлопала глазами на еще одного, неизвестного ей странной наружности гостя. Сказав общее «доброе утро», вежливое дитя удалилось в сторону туалета.

– Так он по-русски говорит! – охнула Любка. – А мы тут такое при нем…

– Да ни черта он не говорит! Все они только одно и знают: «Девочка, здравствуй», – передразнила хозяйка.

С финской физиономии сползла улыбка, чело омрачила тень. Он напряженно смотрел на Лену, будто хотел о чем-то попросить.

– Чего еще?

Финик выставил из под стола худую волосатую ногу.

– А, порточки потерял? Да вот они, на двери коридорной висят, – и Лена бросила слегка подсохшие брюки их владельцу.

Тот повертел их так и сяк, попробовал стряхнуть присохшую тину, а потом махнул рукой на это дело, и, вздохнув, натянул штаны. Лена в это время деликатно отвернулась. Встав на ноги, Финик покашлял, привлекая к себе внимание, и что-то коротко пролопотал по-своему, указывая на босые ноги.

– Носочки? Так вон они, два комочка в коридоре на полу, – развеселилась Лена. – Только вряд ли они просохли, да и вообще, зачем они тебе? В одних носках – это как-то не комильфо.

Финик все-таки поднял носки, осмотрел, проверяя, свои ли, и вопросительно уставился на хозяйку.

– Твои носки, твои. Хочешь в них идти – иди. Только иди уже! Тебя, наверное, свои потеряли.

Финик, жалкий, расстроенный, не двигался с места.

– Да босой ты к нам пришел, бо-сой! – не выдержала Лена, почувствовав себя виноватой, будто это она обобрала и разула чухонского алкаша. И хоть это не имело никакого смысла, повторила, подкрепляя свою речь жестами:

– Yesterday, – неопределенный взмах рукой в сторону, – you, – пальцем в Финика, – came, – изображение ходьбы при помощи указательного и среднего пальцев, – here, – указательным в пол, – without, – руки разведены ладонями вверх, – shoes, – указательным на свои босоножки.

Любка жалостливо смотрела из-под своего одеяла, а Ленка чувствовала, еще минута, и она разревется. Чтобы не допустить до этого, строго проговорила:

– Иди уже. Дуй. Нах хаузе. Суоми. Финланд, – и мягко подтолкнула финна в сторону двери. Тот покорно вышел, она следом.

Лена проводила его за ворота, попутно объясняя по-русски, по-английски и жестами, что по шоссе то и дело проезжают в обоих направлениях автобусы с финскими туристами, наверняка они подберут соотечественника и довезут, куда надо.

– В Выборг? Viipuri? Вот туда и довезут. Go, go!

Показав направление на Выборг, Лена послала Финику прощальный воздушный поцелуй и вернулась в дом. Пора убирать со стола и готовить завтрак на всю команду – скоро народ просыпаться начнет.

Люба уже встала и они, обсуждая несчастного Финика, принялись за дело вместе. Стол был уже протерт и посуда почти домыта, когда он опять нарисовался в дверях кухни.

– Ну что еще, горе мое? Я ж показала тебе, куда идти!

Финик растопырил грязные пальцы на ногах и красноречиво указал на них.

– Ногу наколол? – высказала предположение Люба.

– Скорее всего, босого в автобус не берут, – вздохнула хозяйка и принялась пошарить на обувной полке.

Выбор был не очень. Резиновые сапоги, растоптанные чоботы свекра, развалившиеся мужнины кроссовки (напоминаю, времена не только бедные, но и товарно-дефицитные), и все это было финну на нос, то есть на его ножищу, размера этак сорок пятого, не лезло.

– Ну почему я не Золушка! – простонала Лена, и пошла будить соседа, вход на половину которого находился с другой стороны дома.

Тот спросонья не сразу понял, что требуется, а поняв, от широты душевной расщедрился, выделил гражданину Финляндской республики обувку из своей – заношенные ботинки фирмы «Ленвест». Эти оказались впору.

Финн поблагодарил, но не слишком горячо. Лена даже обиделась: знал бы, гад, как нам приличная обувь достается! Впрочем, тут же остыла, так как ботинки все-таки не ее, а соседские.

Повторно выпроводив незваного гостя на шоссе, она возвратилась в дом. Все, кто ночевал на первом этаже, уже проснулись и подтянулись к столу. За завтраком обсуждали вчерашнее приключение с Фиником и слушали сегодняшние подробности его выдворения.

Вскоре сытый народ, за исключением хозяина, все еще почивавшего в душистом сене, переместился во двор, с наслаждением вдыхая свежий воздух, слушая веселый щебет птиц в кронах столетних лиственниц и таких же столетних елей.

– Все-таки чудное у вас местечко, – с легкой завистью изрек Сережка.

– Ага, – кивнула Лена, поднимая лицо навстречу солнцу и блаженно закрывая глаза.

А когда открыла их, перед ней стоял Финик.

– Господи! – отшатнулась она от неожиданности. – Опять ты! Неужели я никогда от тебя не избавлюсь!

Финик залопотал в ответ на своем птичьем языке, апеллируя более к мужчинам, чем к Лене. Он тыкал на огородные ботинки соседа, на свои грязные уже вполне просохшие штаны, и тараторил, тараторил… Ребята изо всех сил старались его понять.

– Похоже, его свои за своего не признают. Видуха, как у бича, – сделала вывод Лена.

Финн перешел на умоляющие интонации и стал указывать на стоящие во дворе три машины: две «двойки» и «шестерку». Зачем-то достал свои шесть марок медью и совал в руки.

– Один доллар, – перевел в понятную валюту Димочка, знаток по этой части.

– Тоже мне, благодетель, – фыркнул Серега. – У меня бензина впритык, обсохну на обратном пути, и что? В Выборге фиг заправишься, а до Питера ни одной бензоколонки. Да и вообще, я опохмелялся.

– Мой спит, – решительно заявила Лена. – И он был пьянее всех. Думаю, только завтра утром сможет за руль.

– Выходит, мне? – Димочка вздохнул. – Ладно, чухляндия, докину я тебя до Выборга. Серега, ты со мной?

– За компанию съезжу.

Ребята довезли Финика до гостиницы «Дружба» и вернулись минут через сорок, со смехом вручив Лене честно заработанные шесть финских марок:

– Держи, хозяйка, от гостя за постой.

Монетки эти до сих пор валяются у Лены в фарфоровой вазочке, напоминанием о молодости, последнем лете Советского Союза и обобранном и разутом финике, проведшем ночь под ее кровом. Порой она раскаивается, что грубовато с ним обошлась, но больно уж оскорблена была тогда подозрением в воровстве.

А муж Ленин все самое интересное проспал. Когда очнулся и спустился, ему, конечно, все рассказали, под хохот, с подробностями и в красках. На что Сашка ответствовал:

– А я сплю себе, чувствую, рядом кто-то есть. Думал, Ленка. Обнял – не она. Мужик. Глаза, насколько смог, приоткрыл – трусы длинные, с огурцами. Подумал, что Димка, он один у нас такой модник. Ну и заснул опять.

(Для справки: длинные просторные мужские трусы только-только входили тогда в моду).

– Да у меня в цветочек! – указал Димочка себе ниже пояса.

– Черт тебя знает, может на ночь у тебя запасные есть!

– Так выходит, ты ночью с финном обнимался? – расхохоталась Ленка.

– Получается, что так.

– Вот, значит, почему Финику на сене не спалось. Он от Сашки убежал. Испугался!

Так закончилась эта история. Сашке еще долго припоминали, как он, сам того не подозревая, провел ночь наедине с гражданином сопредельного государства и даже лез к нему обниматься.

P.S. А финна этого безымянного, который так и остался для нее Фиником, Лена еще раз встретила, года через полтора, зимой, в Выборге. Шагал, задравши нос, в теплом комбинезоне. Сделал вид, что Ленку не узнал. А может, и вправду не узнал? Обернувшись вслед, она мысленно пожелала, чтобы в этот раз его никто не раздел. Замерзнет ведь, дурашка.

2012 г.

Невыдуманная история про Умного Кота

Всю ночь кот проспал, растянувшись в ногах хозяйской кровати и уютно пристроив голову на откинутую переднюю лапу. Но едва за окном рассвело, встал, потянулся, изогнув спину и подрожав вздернутым хвостом, и легко, как пушинка, спрыгнул на пол.

Кот откликался на имя Мурик, но намного больше ему нравилось, когда хозяйка называла его Умным Котом. Еще бы не умным! Впервые в жизни оказавшись в квартире, дворовый котяра сообразил, что справлять нужду следует в унитаз. Хозяева тут же прониклись к рыжему заморышу любовью, и вот уже десять лет холят и лелеют его. Хозяин специально для кота рыбу ловит. Хозяйка с рынка печенку и фарш приносит. На дачу его каждое лето вывозят. Не жизнь, а малина! Одно вот только – после небольшой операции кошки женского пола относятся к нему с презрением… Ну и черт с ними, с кошками, считал Кот. Без них даже лучше. Ничто не отвлекает от любимого занятия. А любимое занятие Умного Кота – охота.

Вот и сейчас он не просто так с утра пораньше проснулся – на охоту пора. Осторожно, стараясь не скрипнуть, Кот открыл дверь в коридор, по лестнице забрался на чердак, а уж оттуда, из одному ему известной дыры под скосом крыши в углу, выглянул на улицу. Некоторое время понаблюдал за ласточками. Одна из них заметила хищника и, похоже, остальных известила. Те в панике заметались, яростно попискивая на обидчика.

«Поздняк метаться, глупые, – хмыкнул Умный Кот. – Гнезда под крышей я давно разорил, а к новым, что вы в заброшенном погребе налепили, не полезу. Дурак я, что ли? Там воды – хозяину по это самое будет. Вот начнут ваши деточки учиться летать… Вот тогда, как-нибудь с утра пораньше, пока хозяева спят… Не понимаю, чего меня за птиц бранят! Я, как честный Умный Кот, добычу приношу – а они ругают, даже из пасти вырвать норовят. И что характерно – за крыс не ругают, за мышей не ругают, за кротов – тоже хвалят. Хотя я их не ем, кротов, только на виду складываю. Это уж совсем себя не уважать – кротами питаться, это только с большой голодухи. Даже за украденную колбасу или сыр хозяева не так ругают, как за этих горластых».

Кот примерился, и с трехметровой высоты мягко приземлился на деревянный настил. Не обращая внимания на пикирующих ласточек, осторожно ступил на влажную от росы траву и расслабленной «львиной» походкой приступил к обходу территории. Однако безразличие Кота было кажущимся. Он слышал и чуял все.

«Вон там мышка в траве пробежала. Далеко. Одним прыжком не достать – значит и заморачиваться не стоит. Земля на клумбе шевельнулась – опять крот? Ушел… Не рыться же ради вонючего гада? Ладно, вечерком, как стемнеет, посторожу».

В вышине старых елей гомонили птицы. Пристроившись на штабеле досок, Кот минут десять сидел, делая вид, что просто нежится под первыми солнечными лучами, но краем глаза следил за серенькой птичкой непонятной породы, то и дело слетавшей с дерева на старую доску в трех метрах от него. Личинок каких-то нашла, понял он. В гнилых досках муравьи любят селиться. Вот за ними глупая птица и летает.

Один шаг, прыжок, рассчитанный до миллиметра …

«Несколько капелек крови на серых досках высохнут, а вот перья от крыльев и хвоста лучше смахнуть от греха, а то опять хозяева ругать станут, – рассудил Кот. – На этом месте ловить больше нечего. Как ни глупы летающие твари, но ни одна больше не окажется в зоне досягаемости… сегодня. А завтра – посмотрим».

Удовлетворенный удачным началом дня, Умный Кот покинул штабель, и по успевшей высохнуть тропинке направился к воротам.

«Там, что ли, посидеть? Вдруг кошка чужая пробежит или собака? Припугнуть для смеху. А можно и просто на машины поглазеть».

Страшное это место – шоссе. На него хозяева ходить не разрешают. Да он и сам не хочет. Дурак он, что ли? Он Умный Кот. Ему вовсе не улыбается валяться на обочине с вывороченными кишками, как одна кошка в прошлом году. Хозяин подцепил ее большой лопатой, отнес на ту сторону, в лес, и там закопал. И Коту настрого приказал на шоссе не соваться, а то и его закапывать придется. Солнце выкатилось из-за высоких елей и лиственниц, начало пригревать. Умный Кот сидел у ворот, блаженно прикрывая глаза, но при этом не переставая контролировать ситуацию. Нарочитое равнодушие было стилем его поведения. Например, когда по-настоящему охотился, он никогда не крался. Не сидел, примериваясь и повиливая задом. Когда играл – да, мог и повилять и покрасться… А когда всерьез… Ленивой походкой, будто не замечая ничего вокруг, идет кот по тропинке. Он слышит мышь в траве, но даже не останавливается, зато в его мозгу происходят сложнейшие математические вычисления, на каком шаге и под каким углом сделать тот единственный прыжок, который станет результативным. Осечек практически не случается. С птицами – так же. Недавно одна дурочка на чердак залетела. Металась там среди стропил. Кот просто стоял и наблюдал за ней. Долго. Минут пять. А потом сделал всего один шаг, раскрыл рот… «Высший пилотаж», – говорил хозяин с долей восхищения, когда видел такие штуки. Умный Кот извел всех крыс, мыши второй год даже зимой не приходят в дом.

«Если б ты еще кротов извел – цены бы тебе не было, Умный наш Котик», – гладила его хозяйка. «Тоже мне, удовольствие, вонючих кротов ловить… – подставляя голову под ласковую хозяйскую руку, думал Кот. – Я бы лучше птичек извел. Но за птичек никто не похвалит».

Нежась на солнце, прищурившись, Кот медленно оглядывался. Вдруг он замер и раскрыл глаза. От опушки леса через заросшую густой травой полянку кто-то бежал. Движения странные.

«Не кошка. Да и какая кошка будет ломиться через сырые заросли, когда посуху обойти можно? Среди кошек дур не так уж и много. Может, собака мелкая? Вроде той, что у соседа жила, пока на шоссе не выбежала. Тоже закапывать пришлось. Нет, на собаку не похоже».

Справа за поворотом послышался звук приближающегося автомобиля. Умный Кот знал, что через несколько мгновений машина пронесется мимо на огромной скорости, и облако пыли с обочины повиснет над дорогой. Из травы показался серо-бурый комок, пересек песчаную полоску, намереваясь быстро перемахнуть асфальтовое полотно. «Куда прешь, дурашка!» – хотелось крикнуть Коту. Визг тормозов, мягкий шлепок. Машина не остановилась. Споткнувшись, она вроде затихла, но через несколько мгновений мотор опять взревел.

В трех шагах от Умного Кота билось в судорогах серо-бурое длинноухое существо. «Маленький кролик? – обошел вокруг Кот. – С виду похож, но пахнет не так».

С кроликами Кот был знаком и ел, когда хозяева давали. Давно это было, тогда еще куры в загоне бегали. По осени случалось пиршество. Хозяин начинал охоту на своих кроликов и кур, Коту доставались легкие, сердце и другие вкусности.

Странный кролик был жив, он даже предпринял попытку бежать. «Вот дурень. У тебя же явно несовместимые с жизнью повреждения. Если я не помогу сейчас – тебя закопают».

Интуитивно Кот нашел нужное место, сжал зубы, что-то хрустнуло. Голова жертвы дорожного происшествия безвольно повисла.

Свершив сей акт милосердия, Кот задумался.

«Добыча не пропала. Не стала мертвечиной. И что теперь с ней делать? Не есть же на обочине шоссе? Здесь кошки чужие бегают, а то и собаки… Надо тащить к себе».

Примерившись, он ухватился зубами за шкуру между лопаток кролика-не-кролика и потянул его к воротам.

«Ну и тяжелый! И размером почти с меня. Только бы под воротами пролез». Передохнув по свою сторону, Кот опять ухватился зубами за бурую шкурку. Тащить трофей по тропинке было тяжело, и Кот изменил траекторию, чтобы продолжить путь по скользкой от росы траве. Он был как раз напротив крыльца, когда распахнулась дверь и хозяйка ойкнула так громко, что Умный Кот выпустил добычу и прижал уши.

«И чего вскочила в такую рань? Как бы не отняла кролика», – подумал он и на всякий случай заурчал утробно, устрашающе, тем самым рыком, который так хорошо действовал на собак и кошек. Шерсть на хребте вздыбилась, он уставился на хозяйку, готовый в любой момент подхватить своего кролика и спрятать, чтобы никто не покушался.

Хозяйка сделала несколько шагов и протянула руку. Кошачий голос повысился на октаву. Не отдаст он свою добычу, и не надейтесь.

На крик из дома выбежал хозяин.

– Ты погляди, кого кот притащил! Это ж кролик! Где он его добыл?

– Странный какой-то кролик, бурый, – почесал затылок хозяин. – А может, это заяц?

– Да ты что? Зайцы намного ловчее кроликов, зайца коту не поймать. Он же не волк и не лиса – зайцев ловить. Вот кролика может, наверное, они не такие шустрые. Кажется, у соседа были бурые кролики…

– Не, у соседа взрослые. А этот маленький какой-то, недоросток. Хотя, вдруг у соседа крольчата завелись?

– Сходи, узнай. Как бы платить не пришлось за кролика-то! Вот ведь охотник – птиц ему мало, за кролей взялся!

В голосе хозяйки не слышалось укора, напротив, в нем сквозила определенная гордость. Какой у нее Умный Кот – одно слово, добытчик.

Пока хозяева отвлеклись на не интересующие его предположения, Кот опять потянул свою ношу, гадая, куда спрятаться. Под доски? Весь штабель придется обогнуть, с этой стороны ни одной щелки. Преодолев половину трудного пути, он сдался. Тянуть дальше сил не осталось.

«Ладно, можно и здесь пристроиться, тем более с той стороны солнце, а здесь всегда тень».

Свежая добыча источала невообразимо заманчивый аромат. Куда там мышам или птичкам!

«Да, повезло мне сегодня, поймать кролика. Или зайца – так его хозяева называли?»

Осмотревшись, Кот приступил к пиршеству. Самым аппетитным местом казалась заячья ляжка. Поначалу наглотался шерсти, пофыркивал, отплевываясь. Зато когда добрался до мяса – нежнейшего, незнакомого, но упоительного вкуса!.. Кот ел жадно, с опаской оглядываясь по сторонам. Когда желудок приятно отяжелел, улегся передохнуть.

«Вздремнуть бы сейчас! Но о каком сне может идти речь, когда…»

– Посмотри! – прервал его размышления голос хозяйки. – Он лапу почти всю слопал.

Подошедший хозяин сообщил:

– У соседа все кроли на месте. Заяц, говорю я тебе. На уши посмотри.

– А что уши?

– Да уши-то совсем другие. Рыжий, ты так и будешь здесь лежать?

– Может, в холодильник зайца положить? – предложила хозяйка.

«Только попробуйте – мысленно рыкнул кот и на всякий случай слегка вздыбил шерсть. – Сперва в холодильник, потом в свою кастрюлю, а мне косточки обгладывать?»

– Умная какая! – ответил за кота хозяин. – А кто шкуру снимать будет?

– Ты.

– Не собираюсь. Хватит мне тех кроликов, что мы для себя выращивали. Для кота я еще буду зайца потрошить!

«А что, это идея – заинтересованно подумал Кот. – Потрошеный кролик… Все лучше, чем шерстью давиться».

Но хозяева пошли к дому, оставив кота одного разбираться со своей добычей.

Он уже передохнул после сытного пиршества и был способен рассуждать.

«Холодильник отпадает. Значит, надо найти другое прохладное место».

В самой тени, под нависшими досками, земля всегда была влажной и трава не росла высоко. Решение пришло само собой, откуда-то из глубин кошачьего сознания.

Он упорно работал зубами и лапами, очистил от травы пятачок, даже небольшое углубление в твердой глинистой земле вырыл, перетащил туда своего зайца и тщательно замаскировал выдранной рядышком травой, и лишь после этого устроился в трех метрах, на перевернутой вверх дном бочке, на самом солнцепеке. Теплое железо приятно грело сытый кошачий живот. Он дремал вполглаза, не отворачиваясь от своего схрона.

Из блаженного состояния его опять вывел громкий голос хозяйки:

– Ой! А куда заяц делся?

«Никуда он не делся», – мысленно ответил Кот, поднимая голову.

– Ой! Ты посмотри, – звала заполошная баба мужа, – он своего зайца закамуфлировал…

Хозяин взглянул, хмыкнул одобрительно и почесал кота по загривку:

– Ну, ты – зверь! Настоящий хищник. Я по телику видел: львы в Африке вот так же в теньке добычу сложат и лежат рядом, пока до конца не сожрут. И этот сторожит.

– Вот умница! – восхитилась хозяйка.

Кот блаженно прикрывал глаза, пока хозяева в четыре руки гладили его. Но вскоре им это наскучило, и он опять остался сторожить в одиночестве. Солнце достигло зенита, затем начало скатываться к западу. Периодически наблюдательный пункт оказывался в тени от деревьев, бочка остывала. Это было даже приятно. Но когда светило окончательно скрылось за крышей дома, лежать на бочке стало совсем неинтересно. К тому же переполненный желудок требовал опорожнения.

«Мне надо всего минут пять. До грядок внизу участка добежать, дела свои справить, и обратно. За целый день в поле моего зрения не попалась ни одна кошка или собака. Я ничем не рискую», – решил кот, спрыгивая с бочки.

Когда он вернулся, трава, тщательно прикрывавшая зайца, кучкой лежала там, где недавно была спрятана добыча. Цепочка подвявших былинок указывала направление, в котором скрылся вор.

Кот не стал кидаться в погоню. По запаху он понял, что это громадная лохматая собака, живущая неподалеку.

«Лучше бы разрешил хозяйке положить зайца в холодильник», – вздохнул Умный Кот.

В наступающих сумерках раздался горестный кошачий вопль.

2009 г.

Ку-ка-ре-ку!

Время приема подходило к концу. Елена Сергеевна, деловая и энергичная, но при этом склонная к улыбке женщина, мирно беседовала со своей старой приятельницей Полей. В их ведомственном доме многие начинали свой жизненный путь на одном предприятии, поэтому тем для разговора и помимо коммунальщины хватало.

После короткого стука дверь в кабинет председателя ТСЖ распахнулась, и беседу прервал посетитель – молодой человек, недавно купивший жилье в этом доме.

Елена Сергеевна кивнула Поле, мол, погоди, и обратила взор на господина Терентьева, собственника квартиры на одиннадцатом этаже их пятнадцатиэтажной точки.

– Хорошо, что я вас застал, Елена Сергеевна, – поздоровавшись, заговорил парень. – Так жить невозможно! Я не высыпаюсь!

Председатель выкатила глаза и вопросительно уставилась на Терентьева.

– Простите, но снотворного я вам выписать не могу, – сдерживая улыбку, ответила она.

– А я к вам не за снотворным. Наведите порядок в доме! Этот петух все кукарекает и кукарекает!

У Елены Сергеевны в голове мелькнуло: «Глюки! А с виду парень вполне нормальный».

И тут Полина подтвердила:

– Точно, кукарекает! Но я отчего-то думала, это из соседнего дома.

– Вы на каком этаже? – поинтересовался Терентьев, с жильцами пока мало знакомый.

– На втором.

– А я на одиннадцатом. Окна во двор?

– Да.

– И у меня тоже. А у вас? – обратился он к председательше.

– На улицу.

– Вот именно! Поэтому вы и не слышите. Каждую ночь, в четыре часа, я просыпаюсь от кукареканья. Черт знает что! Мы ж не в деревне!

– А что вы хотите от меня?

– Чтобы вы положили этому конец. Я ходил к соседям сверху и снизу. Никто не признается, что завел петуха.

Елена Сергеевна озадаченно пожала плечами.

– Нет, ну зачем в наше время петуха заводить? Вот лет двадцать назад – заводили, и то все больше кур на балконах, чтоб яйца несли. Может, вы ошибаетесь?

– Ошибаюсь? Целый месяц я просыпаюсь в четыре, и не заснуть больше! Он до семи упражняется…

– Я ночью не слышу, – вмешалась Поля, оборачиваясь к Елене, – но утром, в шесть – точно. Ты ведь знаешь, я рано встаю.

– Хорошо, – Елена Сергеевна кинула взгляд на часы. – Сейчас все с работы возвращаются. Поспрашиваю, может, кто-то знает, чей петух.

После получасового, впрочем, нескучного дежурства у лифтов Елена Сергеевна узнала о жильцах вверенного ее заботам дома много нового, в том числе и имя владельца возмутителя спокойствия. Им оказался сто лет ей известный Валька Найденов.

Елена Сергеевна нашла в трубке его номер.

– Валь, привет. Ну-ка признавайся, у тебя петух есть?

– Ну, есть, – ответил Найденов.

– Ты чего, ополоумел совсем? Родную деревню вспомнить решил? Зачем ты петуха завел?

– Он сам завелся. Нам его подарили. На свадьбу.

Совсем недавно разведенный Валька вновь женился. Бывшая супруга переселилась к новому мужу, а он остался жить здесь с двадцатилетним сыном и новой женой.

– Ну, подарили, и что? Весь дом должен его кукареканье слушать?

– А что делать? Жалко его в суп, рука не поднимется. Подарок. Вроде как талисман нам с Тонькой, на счастье.

– Слушай, молодожен, это все, конечно, здорово – талисман, семейное счастье… Но твой петух людям спать не дает.

– Да я понимаю. Я уже ветеринара вызывал. Он ему что-то там в горле подрезал, только после этого мой Петька еще громче кукарекать стал.

Елена расхохоталась, в красках представив, как петуху делали операцию на связках: Валька петуха в охапке держит, а «Айболит» в клюв со скальпелем лезет.

– Какой хоть петух-то? Белый?

– Не, цветастый. Как на картинке. Красавец!

– Что хочешь, делай, Валь, но чтоб твой красавец людей не полохал! – закончила разговор Елена Сергеевна.

Она уже забыла о петухе, когда через неделю ей позвонили с двухсотого канала телевидения и попросили номер телефона владельца экзотического домашнего питомца.

– Я не имею права давать вам такую информацию, – твердо ответила председатель ТСЖ.

В дальнейшем разговоре выяснилось, что возмущенный Терентьев, не найдя понимания в Комиссии по правам потребителей, обратился на ТВ.

– Мы пустим сюжет в вечерней программе, в цикле «Домашние любимцы», – принялась объяснять представитель телеканала. – Очень бы хотелось поговорить с хозяином петуха. И самого петуха послушать, и с вами побеседовать. Когда нам подъехать?

Елена Сергеевна рассмеялась.

– Вы ночью собрались снимать? Петух в четыре просыпается.

– А попозже нельзя? Может, мы и у жильцов интервью возьмем.

– Ну, часов в семь, как раз люди на работу идут, – сжалилась Елена, решив для блага родного дома встать пораньше.

Они договорились о дне съемки.

Телевизионщики – субтильная блондинка в кожаных штанах в обтяжку и небритый оператор – приехали вовремя. Но петуха так и не услышали, и хозяин им дверь не открыл.

Спустившись с гостями в нижний холл, Елена Сергеевна набрала Валькин номер.

– Валь, тут к тебе приехали. Ты где?

– Я уже на работу еду.

– Слушай, ну ты нахал! Я ж тебя предупреждала! А петух где?

– Не скажу, – буркнул Валька и отключился.

– Вот паразит! – не сдержалась Елена.

Журналистка и оператор мялись рядом, вопросительно глядя на нее.

– Уехал. Похоже, и петуха с собой прихватил, чтоб не экспроприировали.

Тут раскрылись двери лифта, и в холле появилась Ритка Завьялова со своим чадом.

Телевизионщики зашевелились, журналистка шепнула Елене Сергеевне: «Спросите, что жильцы об этом думают».

– Рит, привет, – остановила соседку председательша. – Тут у нас телевидение. Хотят про петуха снять. Ты петуха слышала?

– А то! – воскликнула Рита. – Я-то вначале подумала – мой так шутит. Я в тот день в первую смену работала, выхожу из дома в начале седьмого. Мой обычно утром на балконе курит, меня провожает. Я ему рукой махнула, отвернулась, и тут вдруг: «Кукареку!» Я оборачиваюсь, кручу пальцем у виска. А Санька указывает наверх и оттуда опять: «Кукареку!»

– А вы не могли бы то же самое повторить на камеру, – попросила журналистка.

– Минутку, – Ритка покопалась в сумочке, достала помаду и расческу, прихорошилась перед зеркалом, что недавно повесили рядом с лифтом, взбила свои рыжие кудри и обернулась: – Я готова.

Когда номер на бис был исполнен, поинтересовалась:

– И когда меня по телику будут показывать?

– Сегодня вечером, в семь, – ответила журналистка.

– Вау! – улыбнулась новоиспеченная телезвезда и окликнула сына: – Темка, пошли, в садик опаздываем.

– Это пойдет в сюжет. Вот бы еще голос петуха записать…

– Петуха наложить можно, – подал свой голос оператор.

– Точно! – радостно кивнула комментаторша.

Вновь остановился лифт, из него вышла круглолицая женщина лет сорока с небольшим.

– Доброго утречка, Алина! – приветствовала ее Елена Сергеевна. – У тебя ведь во двор окна. Ты петуха не слышала?

– Ой, – остановилась Алина. – Петух? Мне Юлечка жаловалась, что по ночам слышит кукареканье. Я-то не слышала, и Федор тоже. А она говорит – петух! Каждую ночь, в одно и то же время. Я заволновалась, подумала – заучилась моя девочка. Она ведь в университет поступила, на бюджет! – с чувством гордости за собственное чадо сообщила Алина. – Ей так много приходится заниматься! Я подумала: вдруг у Юлечки на этой почве что-то с психикой? На всякий случай сводила ее к платному психиатру. Но он сказал, все с девочкой в порядке. А что, не одной ей слышится?..

– Не одной… – сдерживая смех, ответила Елена и покосилась на телевизионщиков. Они кивнули: снято.

– Алин, ты не удивишься, если увидишь себя вечером по телевидению?

– Да? – выпучила глаза женщина. – А по какому каналу, когда?

– Сегодня, в семь, ТВ200.

– Всем скажу, пусть смотрят! – воскликнула радостная Алина и, распрощавшись, выплыла из подъезда.

Лифт то и дело поднимался и опускался. Кое-кто из жильцов про петуха не слышал, кто-то не хотел сниматься.

Вскоре поток проходящих на выход поредел.

Журналистка занервничала.

– Маловато материала. Вот бы еще самого петуха заснять.

– Петуха найдем, нам и надо-то всего несколько кадров, – подал реплику оператор.

– Так он на фоне деревни будет – не пойдет!

– Может, в зоопарк успеем съездить?

Тут вновь распахнулись двери лифта, выпуская двадцатидвухлетнего Сережку Токарева, друга Валькиного сына.

– Сереж, привет! – кинулась навстречу Елена Сергеевна. – Ты-то нам и нужен. Ты про петуха знаешь?

– Это которого Котькиному отцу подарили? Конечно. Прикольный такой петух! Хвост у него – во! – развел руки Сережка.

– А Котька дома? Он же вроде не работает пока…

– Не, еще не устроился после дембеля. Дома, где ему быть! Мы с ним всего часа три как домой вернулись.

– А ты куда, не спавши?

– На работу. Да ладно, на том свете отосплюсь! – весело отмахнулся Сережка. – Пока, теть Лен. Побежал я.

– Сын владельца петуха дома, попробуем? – обратилась председатель ТСЖ к репортерам.

Те кивнули, и троица загрузилась в лифт. На десятом этаже они стояли под дверью минут пять, периодически нажимая на кнопку звонка. Наконец послышалось характерное щелканье, и пред ними предстал босой заспанный детина в защитного цвета майке и длинных клетчатых шортах. Парень с трудом сфокусировал взгляд на Елене Сергеевне.

– Чё такое? – поинтересовался он вместо приветствия, распространяя запах пивного амбре.

– Доброе утро, Костик, – ласково поздоровалась председательша. – Мы по поводу вашего петуха. С телевидения его заснять приехали.

– Чего? – чуть пошире раскрыл глаза Константин и, наконец, узрел телекамеру.

– Петуха покажи…

– Нет его.

– Как нет?

– Не знаю как…

– Но он ведь у вас был, кукарекал…

– Без комментариев, – вдруг по-киношному выдал Костик, и закрыл дверь перед носом Елены и ее спутников.

– Снял? – кивнула репортер оператору.

– Угу.

– Хорошо, тоже пойдет. А петуха уж какого-нибудь всунем…

Сюжет, как и обещали, был показан в вечернем выпуске новостей. Речь Елены Сергеевны о том, что пернатый возмутитель мешает спать собственникам жилья, в него не включили. Акцент сделали на том, что любители животных заводят дома самых разнообразных питомцев, и даже петух – птица, как известно, хоть и домашняя, но деревенская – нашел приют в городской квартире.

Елена Сергеевна передала Валентину Найденову письменное предписание обеспечить тишину. Валька клятвенно заверил, что застеклит лоджию тройным стеклопакетом.

Но пока он этого не сделал, и петух продолжает оглашать окрестности своим «кукареку», приветствуя каждый новый день.

2013 г.

Восемнадцать плюс

Ольга проснулась от стука. С трудом разлепив глаза, посмотрела на часы и выругалась:

– Вот гады! Совсем шизанулись!

Зеленые электронные цифры показывали «ноль сорок четыре». Она легла в двенадцать, вставать в семь.

Не стало покоя в доме! То сверху перфоратор, то снизу дрель. Окна меняют, двери железные навешивают, ванны переоборудуют – в будни, в выходные, в праздники… А теперь еще и посреди ночи, молотком по стене!

Возникло желание брякнуть чем-нибудь железным по батарее, но она одернула себя – бесполезно, весь стояк переполошит, а толку? Стук-то из соседней парадной…

Она прислушалась. Продолжают. Стук глухой, ритмичный. И вдруг до нее дошло…

Ну, молодцы!!! Кровать этим делом расшатали!

Ольга невольно хихикнула. Сон отлетел, прихватив с собой раздражение. Она села, спустив ноги на пол. За стеной продолжали усердствовать. Послышались сдержанные женские стоны. Похоже, финиш близко…

Пойти, перекурить или дослушать концовку? – гадала она, и все-таки не решилась встать, боясь пропустить самое интересное. Ждать пришлось долго. Дважды женские стоны поднимались до захлебывающегося, будто предсмертного крика, а стена все продолжала принимать на себя удары – прямо за изголовьем Ольгиной кровати.

И когда же они кончат?!

На подходе к третьей серии женских воплей и всхлипываний стук участился. Вскоре последовал выплеск женского экстаза, короткая неразборчивая мужская реплика – и все. Тишина.

– Уф! – поднялась с кровати Оля. – Отстрелялись!

С улыбкой на губах она прошла в туалет, затем на кухню. Нажав на кнопку чайника, присела к столу.

Ну орлы! Особенно мужик.

Ольга взглянула на часы на стенке, вычла разницу с теми, что в спальне и подивилась: ничего себе! Видать, совсем молодой. Мы, по молодости тоже, бывало…

Вспомнились юные безумства, столь же длительные и безоглядные. Их собственные с мужем рекорды. Юная страсть не думает о времени – это зрелость оглядывается на часы, на обязанности, на дела, которые необходимо сделать. А тогда была важна лишь любовь и страсть. И пропади все пропадом!

Она уже попила чаю и вернулась в постель, а взбаламученная память все поднимала на поверхность новые эротические эпизоды. А может и не память, а разбуженные стуком в стенку гормоны. Бывают же вуайеристы? А это как назвать – аудиоризм, саундоризм, эхоеризм?

Изобретя последнее, сомнительно звучащее слово, Оля расхохоталась во весь голос – одна, в пустой квартире.

Отсмеявшись, взяла в руки книгу. До подъема чуть больше пяти часов, а сна ни в одном глазу. Прошло некоторое время и строчки, наконец, стали сливаться. Отложив книгу, она потянулась и выключила бра. Морфей раскрыл ей навстречу объятья…

И тут вновь раздался характерный стук.

– …! – вскочила Оля. – Да сколько ж можно! Уйметесь вы или нет?!

Хотелось сию же минуту угомонить неутомимых любовников. Но не нестись ведь в соседний подъезд посреди ночи?!

Честя сексуальных террористов самыми последними словами, Оля направилась на кухню. Берясь за пачку, подумала, что курить ночью не есть хорошо, но иначе не успокоишься.

Она выкурила сигарету, допила остывший чай, зачем-то заглянула в холодильник и кинула взгляд на часы. Интересно, управились? Вернулась в спальню и услышала, что нет. Схватила подушку и пошла устраиваться на диване в гостиной. Она прекрасно знала, что ни за что не уснет здесь. Диван неудобный, нет ни бра, ни настольной лампы, люстра светит в глаза, читать невозможно. А она без книжки не засыпает. Она вообще может заснуть только на одном месте – в собственной постели!

Проворочавшись, не выдержала, побежала в спальню и прислушалась.

Все еще продолжают! Правда, женские стоны уже звучат однообразно и больше походят на всхлипывания замученной жертвы.

«Заездили красавицу», – безо всякой жалости подумала Оля.

Тут стук участился, голос женщины за стеной повысился на несколько тонов. Вскрики показались неестественными, и на ум пришло злорадное: «притворяется». Несколько завершающих толчков… Финита!

Оля прошлепала за подушкой и вернулась в собственную постель. Спать. Завтра на работу.

Измученная полуночными концертами, она провалилась в неспокойный сон. Ей виделись какие-то картины – на удивление, ничего сексуального, – слышались незнакомые голоса. А то вдруг строчки книги, что читала на ночь, притом не то, что уже прочла, а будто продолжение… Это не сон, а мученье, – не просыпаясь, думала она, и переворачивалась на другой бок.

Половой гигант за стеной поднял голову в половине шестого утра.

Не открывая глаз, Ольга послушала немного, поняла, что до первых стонов еще далеко и, вздохнув, поплелась на диван. В сомнамбулическом состоянии – не то сон, не то не сон, – она провела на нем время до подъема, и с квадратной головой отправилась в душ.

На работе целый день не могла сосредоточиться. Одно радовало – пятница. А уж за выходные она как-нибудь отоспится.

Не тут-то было!

Измученная предыдущей ночью, Ольга оказалась в спальне намного раньше, чем обычно, сразу после программы «Время». Глаза закрывались сами собой. В предвкушении отдохновения она опустилась на кровать, прикрылась одеялом и блаженно вытянулась…

Шумовой фон бодрствующего мегаполиса не позволил ей сразу расслышать экстатические стоны за стеной и размеренный, монотонный, возбуждающий и убивающий всякий сон стук.

Из принципа не покидая собственную постель, она дождалась завершения соседского акта, уже без улыбчивого одобрения, а напротив – в крайнем раздражении. Уснула около двенадцати. Стук в стенку разбудил в пять двадцать пять. Не исключено, что одну серию аудиопорносериала она пропустила, но ни капли не жалела.

Жалко другое, что муж в командировке, вздохнула она. Вот бы мы им сейчас устроили «наш ответ Керзону». Конечно, на столь длительные и частые подвиги мой уже не способен, но ору-то я ничуть не тише!

То ли от раздражения, а может к перемене погоды, утром чувствовала себя Оля неважно. Приняла таблетку от давления, но все равно ходила, как расклеенная. За что ни бралась – все из рук валилось, ничего не хотелось делать. Позвонил муж. Рассказал про свои дела, спросил, как она. Оля не стала ябедничать на соседей, приедет, сам услышит – если они до того времени не успокоятся.

Взяв книгу, решила прилечь в постель – авось заснётся. Иногда дневной сон освежает.

Но за стеной опять трудились!

– Проститутка! – выкрикнула в стенку Оля, которой вдруг пришло в голову, что круглые сутки трахаются только представительницы древнейшей профессии. В ярости она забросила книгу в угол и торопливо оделась, ворча себе под нос:

– Это надо же, в собственную спальню не войти! Впору вешать на двери табличку «18+»!

Прочь, прочь из дома! Она больше не желает это слышать!

Прогулка по магазинам немного отвлекла, хотя ничего серьезного не купила. Так, по мелочи: шампунь, пару лаков для ногтей, колготки.

Она уже прошла арку и завернула во двор, когда навстречу ей попалась знакомая – не близкая, просто когда-то вместе детей выгуливали. Ольга даже имени ее не помнила, зато знала, что женщина живет в такой же квартире, как у нее, на том же этаже, в той самой соседней злополучной парадной. Выходит, всего лишь через площадку от ее сексуально озабоченных мучителей.

После приветствий, после дежурных вопросов об окрылившихся детках, Оля поинтересовалась:

– Слушай, а кто у вас стенка в стенку со мной живет?

– В однокомнатной или в двухкомнатной? – уточнила знакомая.

Прикинув, Оля ответила:

– В однокомнатной.

– А что, шумят? Ремонт, наверное, делают. Там раньше старушка жила, тихая и спокойная бабулька.

– Точно, – подтвердила Оля. – Сколько лет здесь, а всегда была тишина.

– Так бабка померла, а сын ее квартиру продал. Я видела, ремонт был, вся площадка в мелу, но сейчас вроде чисто. Доделали, наверное. А что, продолжают шуметь?

– Про ремонт не скажу, я в спальне только по ночам.

– А что тогда?.. – в недоумении вскинула брови соседка.

Оля засомневалась, говорить или нет, и все-таки выдала недовольным тоном:

– Трахаются круглые сутки!

– Так ребята недавно поженились, – рассмеялась собеседница. – Вроде их родители с родственниками скинулись и вместо свадебных подарков собрали молодым на квартиру. А что? Правильно. Чем миксеры да пылесосы – лучше уж собственные стены! А вот и они, – кивнула соседка на рослого парня, придерживающего железную дверь парадной перед хрупкой, но тоже высокой девушкой.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, насколько счастливы эти двое. Взявшись за руки, не отрывая друг от друга сияющих любовью глаз, не замечая никого и ничего вокруг, они прошли мимо.

Женщины невольно вздохнули, каждая о своем.

Возможно, Олина знакомая думала о том, что ребятам повезло, а ее дочь со свекровью мается.

Оля же, мысленно пожелав страстным молодым соседям не растерять свою любовь, изрекла:

– А у меня муж второй месяц в командировке. Скорей бы уж вернулся…

2013 г.

Вечный сюжет. Любовь и…

Дыхание постепенно восстановилось, сознание вернулось на место. Пересиливая себя, Игорь вскинул левую руку к самым глазам. Без пяти семь. Пора.

Он повернулся на бок, одновременно освобождаясь от Инны. Безвольно раскинув руки, она оказалась на спине, а только что лежала на нем, изможденная, жаркая, тонкая, будто змейка. Задев легким поцелуем ее полураскрытые губы, он отправился в душ.

– Ты уже?.. – сонно пробормотала она, когда через несколько минут Игорь зашуршал одеждой.

– Угу, – кивнул он, натягивая штаны. – Через два часа я должен быть на работе, а ты, между прочим, в институте. Вставай, а то заснешь и опоздаешь.

– Да ну, успею…

– Тебе через весь город ехать.

– Игорь, не будь занудой! Ты прямо как отец. А ты мне не отец, а папик…

– Инна, я просил тебя!

– Да ладно…

– И не говори так! Что за пошлые интонации? Вставай, а то проспишь.

Он шагнул к постели и протянул руку. Она схватила ее, легко поднялась, повисла у него на шее и проворковала капризно:

– Лучше бы пожалел свою девочку и хоть раз до института довез.

– Знаешь ведь, что не могу.

– Ты ничего не можешь! – внезапно рассердилась она, отпустила его и заходила по комнате, как была, голая, подкрепляя свою речь руками, как принято теперь у корреспондентов на телевидении. Груди ее колыхались в такт взмахам. Он отвел глаза, чтобы не смотреть.

– Ты не можешь приехать по нормальному вечером и остаться на ночь, ты не каждые выходные со мной проводишь! Обещал на Канары свозить, уже путевки были куплены, и вдруг – внук приехал! Конечно, лучше с внуком на даче, чем со мной на курорте! И одной ехать не дал!

– Инна!

– Я двадцать лет Инна! – воскликнула она, и язвительно добавила: – Все, иди, а то жена проснется, а тебя нет. Если вы вместе не позавтракаете, твоя старуха не переживет!

По уму, хлопнуть бы дверью и больше не возвращаться, но он сказал примирительным тоном:

– Я вечером заеду, – и потянулся поцеловать в губы, но она вывернулась, получилось в щеку. Игорь тихо вздохнул. – Пока.

В дверях парадной он столкнулся с мужчиной, державшим на поводке двух мопсов. Мужчина поздоровался, Игорь изобразил подобие улыбки и кивнул. За год, что ездил сюда, он не раз видел этого собачника.

С Инной они познакомились прошлой зимой. Заметив на обочине пустынного темного проспекта отчаянно махающую рукой девушку, Игорь затормозил и, хоть оказалось совсем не по пути, согласился подвезти.

– Что ж вы так не по сезону оделись? – сразу поинтересовался он у пассажирки в припорошенной снегом короткой нейлоновой курточке. – Минус двадцать на дворе.

– Никто шубы не подарил! – рассмеялась девчонка, молоденькая, на вид младше его дочери.

Слово за слово, разговорились. Она сказала, что студентка, учится в финэке, живет в общежитии, сама из области. У родителей нет возможности деньгами помогать, правда, иногда продукты присылают. Приходится подрабатывать.

– Работать и учиться – тяжело, наверное?

– Тяжело, – подтвердила она. – А что делать? Стипендия – тысяча с хвостиком, и я ее только на первом курсе получала. А в Макдональдсе на Василеостровской я за четыре часа пятьсот рублей зарабатываю, плюс питание.

– Нельзя эту гадость есть! – убежденно воскликнул Игорь. – Вон, американцы слоны какие – а все от гамбургеров.

– Так то – американцы! – хихикнула она, и добавила: – Вообще-то меня уже тошнит от быстрой еды.

Он глянул на обтянутые джинсами ножки и подумал, что такую фигурку грех портить.

Когда добрались до места, оказалось, что подруги, в гости к которой ехала девушка, еще нет дома – та сообщила по телефону, что будет минут через десять. Игорь пожалел пассажирку, не стал высаживать на мороз возле закрытого подъезда, и они еще поболтали.

Он включил в автомобиле свет, закурил. Девушка тоже попросила сигарету.

– Я сама редко покупаю. Курю немного, можно и стрельнуть, когда хочется, – объяснила она. – Меня Инна зовут.

– Игорь, – представился он.

– Это джип? – оглядела девушка просторный салон.

Он кивнул:

– Мицубиси.

– Круто. А вы где работаете?

– У меня своя фирма, – он сам не понял, отчего не сказал: «у нас с женой».

– Здорово. А что продаете?

– Приборы. Собственного производства. Я по образованию инженер. В Технологическом учился.

– Давно?

– Давным-давно. Мне сорок пять, – зачем-то скостил он пять лет.

– Как моему папе, – улыбнулась она, и добавила: – А мне девятнадцать.

«Совсем зеленая, Машке двадцать шесть», – мелькнула мысль.

Игорь давно не беседовал с такими юными девушками. Рядом с ней он почувствовал себя значительным и умудренным опытом.

Они распрощались через несколько минут, и всю дорогу до дома он думал об Инне. Не потрясающая красавица, но симпатичная. Длинные гладкие волосы со светлыми прядями. У Аньки тоже светлые пряди на шоколадных коротких волосах, только сразу видно, что крашеные – а тут, будто выгорели на солнце… И серые глазищи – огромные, но не наивные. Наверняка давно не девственница, теперь они рано начинают…

Когда Инна выбиралась из машины, куртка задралась, и он углядел темно-синий завиток в ложбинке позвоночника над спущенными по моде на бедра джинсами. Воображение дорисовало татуировку – треугольник или ромб орнамента на восточный манер – он не раз видел такие на пляжах. Жена возмущалась: зачем девицы уродуют себя? Как они, расписные, будут выглядеть в старости? Он соглашался для виду, но про себя замечал, что татуировки на молодом женском теле – на пояснице, на щиколотке или плече – выглядят интригующе и возбуждающе. На ветровом стекле, за разгоняющим встречный снег дворником, ему привиделись в характерной позе соблазнительные упругие ягодицы и змеистый ромб над ними. Игорь даже головой помотал, усмехаясь – не в этой жизни! У него никогда не возникало желания изменить жене. Полюбоваться, вообразить что-то подобное – да, не без этого. Но изменить? Нет.

Однако, оказавшись через несколько дней в районе Василеостровской, он вспомнил, что Инна работает рядом. Зашел в Макдональдс и сразу увидел ее, в оранжевой футболке, за прилавком. Она была занята покупателями и узнала Игоря, лишь когда подошла его очередь.

– Привет. Что будешь брать? – запросто перешла она на «ты».

– Что-нибудь съедобное. Не биг-мак.

– Чиккен-макнаггетс? Салат, пирожок и кофе?

– Лучше чай. Как поживаешь?

– Нормально.

– Сегодня ты до скольки на работе?

– Сегодня до закрытия. Завтра выходной. Ты позвони, – она обратилась к кассе, одновременно отдавая команды юношам и девушкам, составляющим заказы за ее спиной.

«Молодцы ребята, – мысленно восхитился Игорь, – как быстро и точно работают – американская выучка!»

– У меня нет твоего телефона, – напомнил он.

– Записывай, – когда он достал аппарат из кармана, она продиктовала номер, и завершила: – С вас триста пятьдесят два.

Забрав сдачу, Игорь дождался своего подноса. Инна уже обслуживала следующего покупателя, но мельком улыбнулась ему, когда отходил от прилавка.

Назавтра он позвонил ей и пригласил поужинать в милом ресторанчике на Кронверкском. Было странно и немного стыдно врать Ане, что едет к Володьке – пожалуй, впервые он сказал жене неправду. Он успокаивал себя тем, что возможно, эта встреча ничем не закончится. Инна годится ему в дочери и… Хотя понимал, что разница в возрасте нынешних девушек не останавливает. Вот у Машки муж – старше на десять лет, и у него второй брак. Анне это не нравилось, да и самому Игорю тоже.

Они провели в ресторане около двух часов. Инна рассказывала о своей учебе – третий курс, не шутка. Расспрашивала Игоря о его работе. На этот раз он признался, что директор их общей фирмы – жена. Сказал, что дочка вышла замуж в Москву, недавно родился внук.

– Такой молодой, и уже дедушка! Я родителям внуков дарить пока не собираюсь! – рассмеялась Инна.

Он слегка смутился, но о том, что осенью стукнуло пятьдесят, не сказал.

На прощанье он поцеловал ее в щеку, и спросил, куда сводить в следующий раз.

– Может, в сауну сходим? – предложила она. – Я так сауну люблю!

Его поразила ее непосредственность, и, как выяснилось через несколько дней, она простиралась даже дальше, чем он мог вообразить.

Он знал, что нынче в сауны ходят не только попариться, и для Инны, похоже, это не было новостью. Скинув одежду и игнорируя простыню, она первой прошла в парилку, дразня его длинными стройными ногами и тугими ягодицами с витиеватым ромбиком над ними. У Игоря перехватило дыхание, пока он, уже возбужденный, стягивал джинсы. Немного стыдясь жирка на животе, он шагнул вслед за ней. Обжигающий сухой воздух не охладил его пыла, и в полумраке он не отводил глаз от ее груди, от плоского живота, от покачивающихся ног… Не выдержав, потянул ее в предбанник, на ходу набрасывая на кожаный диван простыню.

Такого секса у него давно не было, да и было ли у них с Аней так когда-нибудь? Он не помнил… Быть может, просто забыл, какова на ощупь юная гладкая кожа? И что женская грудь бывает не безвольно мягкой, а упруго манящей? Забыл, что ощущаешь, входя в нерожавшую женщину… И он сразу понял, что Инна не скромница. От ее цепких пальчиков и жадного рта у Игоря чуть крышу не снесло. За три заказанных часа он трижды повторил свой подвиг, и сам себе удивился. Думал, что на подобное уже не способен.

Он несколько раз снимал на вечер номер в какой-нибудь небольшой гостинице, а некоторое время спустя арендовал для Инны квартиру в десяти минутах езды от своего дома. Прилично отделанная и меблированная однокомнатная квартира обходилась ему в двадцать тысяч в месяц, еще столько же он давал девушке, чтобы могла не работать, а сосредоточилась на учебе. Но он заметил, что Инна не слишком прилежно учится, и винил в этом себя со своими ранними утренними набегами.

Заведя любовницу, Игорь перестал спать с женой – просто не мог себя заставить. В его душе причудливым образом уживались отвращение к ее увядающему телу и жалость. А еще его тяготил стыд. Никогда прежде Игорю не доводилось вести двойную жизнь. Не решаясь пропадать вечерами, он придумал утренние тренировки в фитнес-клубе, купил абонемент и появлялся там иногда. Но его тайна постепенно разрушала прежде крепкую, всем на зависть, семью.

Почувствовав власть своего юного тела над ним, Инна стала пытаться отвоевать позиции. То уговаривала отправиться куда-нибудь вместе на выходные, то требовала свозить за границу. С выходными иногда получалось – можно было обставить поездку как рыбалку, а с заграницей не вышло. Он уже забронировал путевки в Испанию на десять дней и гадал, что бы сочинить для жены – но тут приехала дочка с внуком. Все вместе они провели две недели на даче, а Инка бесилась, даже запретила ему приезжать «на тренировки». Сменила гнев на милость только после того, как он купил ей норковый полушубок в «Снежной королеве».

Игорь чувствовал, что увяз во вранье. Ему все труднее было оторваться от Инны, все тяжелее смотреть в глаза Ане.

* * *

Анна проснулась в жарком поту и откинула одеяло, чтобы остыть.

Чертов климакс! И у мамы, и у старшей сестры перестройка организма прошла незаметно – а ей за что такое мученье? Надо лекарство купить, чтобы не просыпаться по три раза за ночь от приливов. Кажется по телику рекламировали?.. Даже хорошо, что они с Игорем спят теперь в разных комнатах. А может, спали бы вместе, и климакс подождал? Может, и правда, все болезни от недостаточной половой жизни? Так Игореша шутил лет тридцать, а потом…

Когда у мужа первый раз не получилось, Аня не придала значения. После повторения казуса забеспокоилась, стала литературу штудировать, выяснила, что лучше не акцентировать на неудачах, а постараться внести разнообразие. Но Игорь будто не замечал ни новой прически, ни пикантной комбинации. Даже в утренние восклицательные минуты он перестал подкатываться к ней, а если она брала инициативу в свои руки, быстро сникал, не успев подарить ей радость, которую до этого исправно дарил на протяжении почти тридцати лет. Когда она попробовала намекнуть о лечении, муж перебрался во вторую спальню.

Анна всерьез обиделась, но виду старалась не подавать. Пыталась сама себя убедить, что секс не главное, хотя ее зрелое тело твердило об обратном. Изнывая без привычных утех, неудовлетворенное, оно отзывалось возбуждением в самых неподходящих ситуациях и местах. Один раз это случилось в магазине, когда она выбирала мужу трусы. Держа в руках коробку с заграничным красавцем, достоинства которого рельефно обтягивал тугой трикотаж, она ощутила острое животное желание, настолько сильное, что, окажись рядом охотник до ее тела, стала бы ему легкой добычей. С трудом она стряхнула накативший морок, оглянулась, не заметил ли кто?.. И осторожно положила коробку на место.

«Рехнулась совсем!» – подумала она тогда. И, как любая на ее месте, поделилась болью с ближайшей подругой.

Ирка, разбитная вдова, примерила ситуацию на себя и предложила завести любовника, коль муж не соответствует. Аня взвилась в возмущении:

– Да как ты могла даже подумать такое! Про меня! Про нас с Игорем! Это у тебя – и до мужа и после… А у меня никого, кроме Игоря. И у него тоже.

– Ой ли?.. – скептически прищурилась Ирина.

– Никого, – твердо заявила Анна и подумала, что если подруга знает что-то такое про мужа и сейчас выложит, то убьет ее.

Но Ирка промолчала. Спустя минуту проговорила с виноватой физиономией:

– Ты права. Вот если бы он тебе изменял… Тогда да.

– Нет, тогда бы я сразу на развод подала.

– Не каркай. Не с чего вам разводиться. Но так жить – тоже не жизнь.

– Ничего, – вдруг неожиданно для самой себя выдала Аня. – Не сексом единым… Вот, внук у нас родился… Общие заботы – они объединяют.

– А то у вас забот общих мало! Всю жизнь вместе работаете.

– Семнадцать лет, – поправила Аня.

В смутном девяносто пятом, когда в НИИ у Игоря совсем перестали платить деньги, им жилось очень трудно. Восьмилетняя дочка часто хворала, Аня не вылезала из больничных, и ее урезанной зарплаты бухгалтера ни на что не хватало.

– Надо что-то делать, – убеждала она мужа. – Уходи из института, открой свое дело.

– Какое дело? Шиномонтаж? Мебель из фанеры строгать? «Сникерсы» продавать? Я этого не умею, я конструктор, а не деляга!

– Вот и сконструируй что-нибудь!

– Я уже сконструировал! Если бы не эта перестройка…

– Вот именно. И патент есть. Почему бы тебе не организовать производство своего прибора?

– Где, на кухне? Это гипсовые плитки можно на кухне мастролить!

Было в их жизни и такое. В пору, когда на «человеческом» лице социализма еще только намечался звериный капиталистический оскал, в городе появились объявления о презентациях, где нищих граждан обещали научить, как заработать большие деньги. Прослушав убедительную речь бородатого парня о том, что из гипса можно изготовить множество украшающих интерьер изделий, и спрос на них в бестоварное время огромен, Аня с Игорем наскребли денег, купили пластмассовые формы и распечатанную на ротаторе инструкцию по изготовлению гипсовых плиток. Пару месяцев в их квартире витала тонкая белая пыль, и не выветривался запах сырого гипса. Барельефы они сдавали в хозяйственные магазины. Но прибыль едва покрыла расходы, и они забросили это дело.

Мысль о бизнесе не оставляла Аню. Уж в чем в чем, а в умении найти выход в трудной ситуации она была на голову выше мужа, и он это признавал, как признавал и ее упорство в достижении цели. Начав дело, она не бросала его на полпути, как мог поступить Игорь.

– Ваше опытное производство накрылось? – спросила она однажды.

– Конечно, все разбежались. Цех продавать собираются.

– А мы купим!

– На какие шиши?

– Ты знаешь, кто этим занимается? С кем надо говорить?

– Ань, ты чего задумала? Какое производство в наше нищее время?

– Между прочим, твои приборы предназначены для экономии энергии. И именно в нищее время они должны быть востребованы. Потому что сейчас даже те, кто раньше даром все получал, – платят. И, естественно, хотят платить меньше, значит – хотят экономить. Понял?

Игорь посчитал, что жена шутит, но Аня взялась за дело всерьез. Зная, что муж, хоть и светлая голова, но абсолютно не способен к деловым переговорам, она сама побеседовала с институтским начальством. Цех удалось взять в аренду, однако нужное оборудование следовало выкупить, и цена казалось неподъемной. Анна и тут нашла выход – взяла кредит под залог их двухкомнатной квартиры, правда, пришлось фиктивно развестись и выписать мужа с дочкой к его родителям. Игорь пошел на это скрепя сердце, предвещая, что окажутся они и без денег и без квартиры. Но Аня уже размножила техническую документацию на прибор и, прихватив единственный сохранившийся со времен советской власти опытный образец ездила с предложениями к потенциальным покупателям.

Вскоре были проданы первые десять приборов, и Игорь окончательно уверился в деловых способностях жены. А когда после очередных законодательных пертурбаций преобразовывали кооператив в ООО, жена стала директором, а он начальником производства.

Так с тех пор и повелось: Анна решала организационные, снабженческие и финансовые вопросы, находила покупателей для приборов, а Игорь следил за выпуском, модернизировал изделие. Она – голова, а он – руки. Со временем расширили дело. Олигархами не стали, но имели пятикомнатную квартиру, загородный дом, дочке в Москве на трехкомнатную добавили, у каждого по приличной машине. Денег давно в общий котел не складывали – ни к чему. У каждого в кармане карточка, способная покрыть любой текущий расход. Но если выезжали в магазин вместе и Ане чего-то вдруг хотелось, то расплачивался Игорь. Ане его джентльменские замашки всегда нравились, и, даже имея возможность купить вещь самостоятельно все-таки намного приятнее получить ее будто в подарок от любящего мужа.

Со стороны они казались идеальной парой, да так и было. Аня – деловая, ставящая перед семьей новые цели и всегда умевшая настроить мужа на их достижение, и Игорь – отнюдь не подкаблучник, скорее соратник. В их отношении друг к другу была заметна та божья искра, что соединила их тридцать лет назад, хотя никогда на людях они свою любовь не афишировали. А любовь была – вначале страстная, не дающая ни о чем кроме нее думать, затем поспокойнее, припорошенная тяжестью обстановки в стране и бытовыми проблемами. Но даже в самые трудные времена Анна знала, что стоит поймать взгляд мужа и чуть прищурить левый глаз, как любимый уловит намек, и через некоторое время она забудет обо всем на свете – останутся только он и она, созданные друг для друга.

* * *

Войдя в квартиру и осторожно прикрыв дверь, Игорь прошел на кухню, не ожидая, что застанет там жену.

– Накачался, физкультурник? – приветствовала она его и потянулась поцеловать в щеку, но Игорь, будто не заметив, направился к кофемашине.

– Игорек, а не вредно кофе после занятий на тренажерах? Это ведь лишняя нагрузка на сердце, – поинтересовалась Аня в спину.

– Что ты так рано встала? – вместо ответа спросил он.

– Да бессонница начинается. Проснусь ни свет ни заря, а чего лежать? Может, мне тоже на фитнес записаться? Будем по утрам вместе ездить.

Он замер, и она, знающая его сто лет, заметила, как напряглась спина.

– Не думаю, что это хорошая идея. Ты говорила, у тебя давление скачет.

– Ну, ты тоже не мальчик, – проговорила Анна, заходя сбоку и пытаясь поймать его взгляд, но так и не сумела. – Однако занимаешься по три раза в неделю, и вроде как в форму пришел. Мне кажется, ты немного похудел, – коснулась она бока над ремнем джинсов.

Ей почудилось, будто муж дернулся. Захотелось плакать. С тех пор, как стали спать врозь, Игорь избегал ее касаний. Неужели думает, что она будет домогаться, а он не сумеет соответствовать? Ей стало жалко себя, а еще больше мужа. Захотелось броситься ему на шею, разрыдаться, и чтобы он успокоил – пусть не тем способом, как прежде, но дал понять, что она самый родной для него человек. То, что он отдалился – намного больнее, чем разные кровати.

– Ты серьезно, насчет фитнеса? – вроде бы небрежно поинтересовался Игорь, устраиваясь со своей чашкой кофе по другую сторону стеклянного стола, думая при этом: «Вот черт! Ей быстро станет известно, что я появляюсь в зале не больше двух раз в месяц».

– Успокойся, я пошутила, – пододвигая мужу тарелку с бутербродами, проговорила Анна. – Я не фанатка здорового образа жизни, у меня терпения не хватит изнурять себя до седьмого пота ради того, чтобы скинуть пару килограммов. Все вокруг и так считают, что я прекрасно выгляжу для своих лет.

В голосе жены послышалась гордость, и Игорь взглянул на нее. Он долго не замечал, что жена стареет, и только познакомившись с Инной, увидел и морщинки на лбу, и увядшие веки, и складки у губ. В вырезе халата ниже основания шеи лежали два параллельных помятых полукруга, а под ними веерообразные складки, спускающиеся к ложбинке уже с утра закованной в лифчик груди. Он представил безупречно гладкий шелк кожи своей любовницы, ее дерзко торчащие груди, тату на пояснице – и вновь уставился в чашку.

«Неужели Анька не видит, что постарела?» – удивился он. И вспомнил, как пошутил один из приятелей, поздравляя его с рождением внука: «Здорово стать дедушкой? Только спать приходится с бабушкой!»

Игорь никому не рассказывал о своей тайной жизни. Лишь с Володькой, лучшим другом, совсем недавно поделился и просил совета – не лучше ли развестись?

– Ты рехнулся, Игореха. Не вздумай! – покачал головой Володя.

– А что делать? Так ведь долго продолжаться не может. Мне надоело шифроваться, и Анька, мне кажется, уже догадывается.

– Нет, ты что, ее любишь? Эту свою…

– Инну? Я ее хочу. Постоянно хочу! Она такая…

– Что ты мне рассказываешь, что я, девок не видел?

– Я после нее на Аньку смотреть не могу, не то что дотронуться.

– Так что, и не спите?

– Нет. Как можно, с двумя…

– Порядочный! – фыркнул Володя.

– При чем тут порядочность? Если я одну хочу…

– Сколько ей?

– Двадцать.

– Отлично, ваша Машка на семь лет старше… Не дури, Игорь. Лучше в паспорт загляни – тебе-то пятьдесят один. На сколько твоей прыти хватит? Пусть на десять лет, так твоей красавице тогда только тридцать исполнится.

– Кончай каркать!

– Ладно, давай посмотрим с другой стороны. С материальной. Вот скажи: вы разведетесь, и ты будешь продолжать с бывшей женой работать? Как бизнес делить станете?

– Не знаю. Что там особенно делить…

– Да ничего. Просто все, что у вас есть! То, что приносит вам деньги. А если распополамить – приносить ничего не будет.

Володя умолк, Игорь тоже ничего не говорил, задумался.

Делиться не только противно, но почти невозможно. Если он выйдет из дела и лишит Анну права производить приборы – она останется без денег. Да и он вряд ли найдет клиентов, окажись у руля небольшого предприятия новый человек. Слишком все завязано на долговременные личные контакты, организованные женой.

– Неужели ты думаешь, что эта твоя на самом деле тебя любит?

– Конечно, любит.

– А за что? Ты что – Ален Делон? Не, Игореха, ты нормальный мужик, в форме – но ведь не красавец.

Игорь прекрасно знал, что и в молодости красавцем не был.

– Ты поставь рядом себя и парня двадцатипятилетнего. Кого она, эта твоя Инна, объективно должна выбрать?

– Ну, если этот парень ничего еще собой не представляет…

– Вот – деньги! Деньги она выберет объективно. А субъективно – парня. И ежели ты задуманную глупость сотворишь, то рога тебе обеспечены в самом недалеком будущем. Это и к гадалке не ходи.

– Да ну тебя, Вовка! Я к тебе, как к другу, посоветоваться, а ты…

– А я и советую. Бросишь Аньку – дурак будешь!

– Пошел ты… со своими дурацкими советами!

* * *

Звонок на мобильный раздался, когда Анна входила в свою приемную. Она приложила трубку к уху, на ходу отвечая: «Привет, Ириша, чего так рано?» Кивнула секретарше Любочке и закрыла за собой дверь в кабинет.

– Ань, я второй день думаю, говорить тебе или нет, и решила, что надо.

Такое вступление заставило Анну вначале замереть, а затем опуститься на ближайший стул.

– Ань, ты меня слышишь? – через несколько секунд раздалось в трубке.

– Да. Что у тебя стряслось?

– Не у меня, а у тебя. Игорь тебе изменяет. Давно.

– Что?!

– Я ночевала вчера у одного мужика, мы с ним второй месяц встречаемся. Он на Народной живет. Место тихое, зеленое, пятиэтажки. Окна у моего друга во двор, первый этаж. Сидим с ним утречком в начале восьмого на кухне, кофе пьем. Кухонька маленькая, а окно большое, кроме как в него смотреть не на что.

Ира умолкла. Анна напряженно ждала, ей казалось, она уже знает, что услышит сейчас.

– Из парадной вышел Игорь и пошел к своей машине. Она как раз напротив была припаркована. Сел и уехал.

Анне хотелось завыть в голос, она зажала зубами губы, чтобы сдержать крик.

– Ань?..

– Да, – еле выговорила она.

– Я у Коли спросила. Он сказал, что Игорь приезжает к молоденькой девице, что на третьем этаже однокомнатную квартиру снимает. Коля часто его по утрам видит, и вместе их несколько раз замечал… Все, Ань. Я думала-думала, говорить тебе или нет, но такая подлость с его стороны, что я решила, ты должна знать.

– Спасибо, Ир, ты настоящий друг, – чужими губами прошептала Анна в трубку и нажала на кнопку, совсем выключая телефон.

Минут пять она просидела, не в силах двинуться с места, снять пальто. Тихие слезы лились сами собой, а она все не выпускала трубку из рук. Затем положила ее на стол, тяжело поднялась, повесила в шкаф пальто и медленно, будто старуха, прошла к своему креслу.

«Вот оно, объяснение. Всему, – горько думала она, облокотившись о стол и спрятав мокрое лицо в ладонях. – Самое простое, банальное и пошлое. Он не хочет меня, и не любит. Он любит другую. Молодую. И как мне теперь жить?..»

Никогда не ожидала она, что ей уготовано быть обманутой. Это могло случиться с кем угодно, только не с ней!

«Слабость изображал, импотентом прикидывался… И врал, врал, врал!!! Зачем? Жалел? Вряд ли… Скорее, из-за бизнеса…»

В голову пришло злобное и мстительное: «Ну, я тебе устрою… Уйду, и ни одного клиента у тебя не останется! … Посмотрим, как ты тогда…» Но она отмела подлую мысль. Мелко. Низко. Не для нее.

В комнату заглянула секретарша:

– Анна Георгиевна, Сокольский звонит, спрашивает, приедете ли вы сегодня?

– Отмени, – коротко ответила Анна, и, подождав, когда дверь закроется, вновь погрузилась в свои темные мысли.

«Гад. Сволочь. Ничего святого. Тридцать лет вместе, друг для друга, для Машки, для Кирюшки… Или нет, как раз когда Кирюшка родился, это и началось?.. Да, примерно тогда… Я на две недели в Москву уехала, помочь поначалу, а когда вернулась…»

Анна припомнила. Все сошлось. Больше года она не знает мужниной ласки, а внуку через неделю год и два месяца.

«Уж лучше бы честно признался, чем обманывать, придумывать увлечение тренажерами и эти утренние тренировки. Врал, целый год – из-за страха разрушить бизнес, потерять деньги?.. Да подавись ты!»

Анна поднялась, прошла к двери:

– Люба, зайди ко мне.

Пока она, глядя в окно, медленно, обдумывая слова, диктовала два приказа, секретарша с удивлением косилась на нее.

– Напечатаешь, принеси на подпись, – отпустила ее Анна через пять минут.

– Привет, Любочка! – небрежно поздоровался Игорь, проходя через приемную к кабинету жены.

– А Анны Георгиевны нет.

– К Сокольскому поехала? – отпустил он ручку двери.

– Нет, Игорь Петрович, – проговорила секретарша, с любопытством глядя на начальника. – Она совсем распрощалась. А это вам.

Удивленно подняв брови, Игорь взял в руки два листка с печатями, за подписью жены, пробежал глазами один, второй. Затем еще раз. Встревожено взглянул на секретаршу.

– Давно она уехала?

– Еще до обеда. В начале двенадцатого.

Стенные часы показывали без пяти пять. Игорь рванул из кабинета.

Через полчаса он был дома. Квартира встретила его тишиной и распахнутыми шкафами. Было заметно, что частично шкафы опустели, в них не хватало кое-каких вещей жены – немногих, как он понял. Ошарашенный, Игорь ходил по комнатам, пока не заметил на середине кровати в спальне записку: «Я все знаю. Себе оставляю дачу». И все.

Все?.. Он не мог поверить. И не мог понять, что ощущает. Радость? Облегчение, что все само собой разрешилось, без скандалов, истерик? Больше не надо врать, скрываться, можно жить спокойно, вместе с Инной. Да, определенно, он испытывал облегчение.

Игорь принялся закрывать шкафы, попутно соображая, что жена взяла с собой, а что оставила. Наверное, потом заберет, подумал он и представил, что впереди объяснение с дочкой – наверняка она будет на стороне матери. Затем развод…

Совсем недавно ему казалось, что развод – единственный выход, он просто не мог решиться. И вот все разрешилось без его участия. «Ну и слава богу, – подумал он, ощутив, что бремя постоянного обмана свалилось с плеч. – Интересно, откуда Анька узнала? Неужели следила? Намекала про спортивный клуб… Проверяла? Впрочем, сейчас это уже не важно».

Было удивительно думать, что жены он больше не увидит. По крайней мере, в этой квартире и на работе. Отчего-то стало стыдно, что Аня все оставила ему. Себе только дачу взяла. Бизнес делить не придется. Впрочем, успокаивал он себя, дача в Кавголово стоит не меньше этой квартиры, и на Анином счету денег предостаточно. Кроме того, он может переводить ей часть прибыли…

Итак, конец. Больше ничто не мешает его счастью с Инной. Позвонить? Лучше поехать, полюбоваться на ее реакцию. Она уже должна вернуться из института.

Желая сделать сюрприз, Игорь осторожно открыл дверь своим ключом и сразу понял, что Инна в квартире не одна. Слегка заглушаемые МузTV, из кухни доносились два девичьих голоса. Первый принадлежал Инне, второй был незнакомым. По интонации Игорь почувствовал, что Инка немного пьяна. Он замер в коридоре, прислушиваясь.

– Ой, Янка, мимо пролила! Чего ты, как безрукая?.. Ну, вздрогнули?..

– Обожаю текилу! – заговорила после небольшой паузы та, которую Инка назвала Яной. – Каким пойлом тебя твой папик снабжает! Везет некоторым… Он не будет ругаться, если мы все выпьем?

– Еще чего, ругаться! Я сама ругаться умею.

– А сегодня он не заявится?

– Не-а. Вчера утром был. Теперь послезавтра. Знаешь, я иной раз думаю – развелся бы уж, надоело просыпаться ради него в пять утра. А потом как прикину, что тогда придется день и ночь с ним и не срулить никуда, не развлечься… Так-то я свободная птица.

– А он тебя не пасет?

– Как?.. Он же не олигарх, охрану ко мне приставлять! Ну, позвонит два-три раза за день, так на сотовый – откуда он знает, где я? Правда, жутко обижается, если не отвечаю.

– А если ты в это время с Сашкой?

– Говорю, что в душе была.

– А Сашка не ревнует?

– Не-а, он не из таких. Я ведь его тоже не ревную. Помнишь, он с Оксанкой из ночного клуба урулил? А я демонстративно с Юркой ушла. Он мне потом: «Ну как Юрка?» А я ему: «Не хуже твоей Оксанки!» Вот и вся ревность. Да и к чему тут ревновать, к «тренировкам»? Мой старичок жене говорит, что качаться по утрам ездит. Ну да, «качается»…

– «Качается»! Надо запомнить, как это дело называть, – расхохоталась Яна.

– Сегодня вечером Сашка обещал прийти, «покачаться», – хихикнула Инна. – А в июле мы с ним на Кипр мотанем.

– У Сашки что, деньги появились девушек возить?

– Не, я на свои.

– То есть на папиковы?

– Путевку уже купила. Скажу, что к родителям собралась, Игорь еще подкинет.

– Почем путевка?

– Двадцать пять тысяч, десять ночей, все включено.

– Классно! Ох, «накачаешься» ты там!

– Точно, «накачаюсь»! Это же Сашка. Он полчаса отдохнет – и по новой…

Игорь больше не мог этого слышать. Отворив дверь, он шагнул на площадку и захлопнул ее за собой. Ватные ноги вынесли на улицу, к машине. Показалось, что сверху раздалось: «Игорь!» Но он не стал оборачиваться. Сел за руль и повернул ключ зажигания.

В глазах было темно от злости. На Инку-мерзавку, на себя, старого дурака. Он вспомнил коробочку с «волшебным» средством, обещавшим избавить его от седины в поредевших волосах. Молодость хотел вернуть! Аня еще смеялась, советовала лучше в парикмахерскую сходить и покраситься.

Аня! Из-за этой сучки, маленькой шлюшки, он жену обманывал, и она…

И в этот момент Игорь осознал, что главное несчастье, самая большая беда – не то, что Инка стервой оказалась, а то, что он остался один. Совсем один. Без жены, без дочери – разве Машка простит? – без внука. Вспомнив, как месяц назад Кирюшка ковылял к нему, радостно раскинув ручки, у Игоря слезы навернулись на глаза. Он не стал их смахивать, просто проморгался, шепотом твердя: «Сука. Вот сука! В квартире, которая на мои деньги… А я теперь из-за нее… Тварь!»

Игорь несся как на автопилоте – дорога была знакома до последней ямки. Он подлетал к перекрестку, когда уже мигал желтый, но не затормозил. В это время, не оглядываясь по сторонам, на зебру перехода вступила девушка с коляской. Слева застыл грузовик, и ничего не оставалось, как крутануть руль вправо, прямо на светофорный столб.

Когда Игорь проснулся от наркоза после операции, рядом с кроватью сидела Аня. Он попытался улыбнуться – она не ответила на улыбку. Была серьезна и деловита, будто настоящая больничная сиделка.

– Как ты? Где болит?..

– Кажется, везде, – поморщился он, и окинул взглядом палату. Телевизор, кухонный уголок. – Отдельная?

– Да, платная. Тут и туалет с душевой кабиной. Тебе будет удобно. Сказали, через неделю начнешь вставать, и если все нормально, то скоро выпишут.

– Я никого не задавил? Там девушка с коляской была…

– Нет. Только столб протаранил. Машина под списание.

– Ерунда.

– Конечно, ерунда. Главное, сам живой. Я тебе говорила, надо было подушку безопасности поменять.

Она напоминала об этом не один раз. Его жена всегда все делала правильно и не откладывала на потом.

Аня сидела так близко. Он заметил, что ресницы у нее накрашены, и она постаралась тщательно припудрить набрякшие от слез мешки под глазами. Плакала. О нем. Сердце защемило от чувства вины перед единственным, родным человеком.

– Аня… – начал он и запнулся.

Хотелось попросить прощения, а он не знал – как. Аня казалась невозмутимой, будто и не было ничего. Может, само собой рассосется?

– Как там Машка? – спросил он вместо этого.

– Чуть с ума не сошла. Собиралась сорваться сюда. Но я ей сказала, что смысла нет. За тобой будут хорошо ухаживать, я договорилась с сиделкой.

– А ты?

– А я буду приходить. Каждый день.

И Анна приходила – на полчаса, не больше, а он с нетерпением ждал и чувствовал себя брошенным, когда она покидала палату. Хотя разговаривали они только на нейтральные темы – о его самочувствии, о том, что он или она видели по телевизору, о Кирюшке. Следов слез на ее лице он больше не замечал, как перестал замечать лучики-морщинки в уголках глаз. Совсем недавно ему казалось, что жена постарела. Нет, она по-прежнему красива. Сейчас Игорь не понимал, как ему в голову могло прийти променять Аньку – родную, любимую Аньку – на молодую стерву.

Не раз он порывался покаяться, но Анна, будто нарочно, именно в этот момент поднималась и говорила: «Мне пора».

Она не целовала его на прощанье, как обязательно делала бы, будь между ними все в порядке. Когда ему разрешили вставать, пару раз прошлась с ним в больничный сад, не поддерживая, лишь следя, чтобы он не навернулся с костылей.

В день выписки она собрала вещи, которые привезла ему в больницу, и, оглядевшись, сказала:

– Все?.. Поехали.

Игорь со своими костылями расположился на заднем сиденье. В зеркало он видел сосредоточенное, любимое Анино лицо, и невольно улыбался от счастья. Они едут домой. Вместе. И теперь все будет, как прежде. Обязательно будет. Он сразу пройдет в их общую спальню, чтобы она поняла…

В квартире пахло борщом и пирогами. Игорь принюхался:

– Вкуснотища! Анюта, ты прелесть! Там неплохо кормили, но я ужасно по домашней еде соскучился.

– Это Ольга приготовила, – нейтральным тоном пояснила жена.

– Какая Ольга?

– Соседка наша. Она будет ходить в магазин, пока тебе трудно… Или если никто другой не будет для тебя ходить, – добавила Аня язвительно.

– Нет никого другого, – отвел взгляд Игорь.

– Не ври! Ирина своими глазами видела, где проходили твои тренировки! Ты никогда не слышал, что все тайное становится явным?

– Ань, там – все. Поверь… и прости…

– Верить? Тебе?.. Который врал… Сколько?.. Год или даже больше?..

Игорь молчал. Аня развернулась и взялась за дверную ручку.

– Постой! – не готовый к такому повороту, Игорь сказал совсем не то, что хотел: – А как же… Как же все? Работа…

– Ты приказ читал. Ты теперь директор, и предприятие принадлежит тебе.

– А кто сейчас замещает? – растеряно спросил он.

– Никто. Я от твоего имени всех отправила в оплачиваемый отпуск до конца месяца. Думаю, к этому времени ты достаточно оправишься.

Анна катила на своем «Лексусе» в сторону дачи и заметила, что улыбается – впервые за три недели.

«Там – все. Откуда это? «Осенний марафон»… Игорь сейчас выглядел таким же побитым, как Олег Басилашвили в старом славном фильме. Почему-то Бузыкина я никогда не осуждала. Его было просто жалко… А Игоря?.. А вдруг как раз сейчас та девица звонит ему по телефону? По Иркиным словам, она молодая, лет двадцать…»

«Там – все, там – все», – звучал в ушах голос мужа.

Аня проанализировала интонацию – кому как не ей, за тридцать-то лет, знать все его интонации! Он сказал это обреченно, но твердо, и кажется, даже со злостью. Со злостью? Может, и правда – все?

«Концовка “Осеннего марафона” меня не устраивает, – подумала Аня, – продолжать жить во вранье я не желаю. А может, все случится по другому сценарию? Как в “Любовь и голуби”? И на сухих осенних ветках распустятся цветочки? Раньше кинометафора вызывала у меня лишь смех, а сейчас раскрылся ее смысл. Голые ветки… Высохшая в браке любовь может расцвести новым цветом? Может ли? Или так бывает только в кино?.. Но уж я-то к Игорю первая не пойду, как Надежда к своему Василию – в цветастом платке и с бутылкой водки!»

Анне показалось, что в доме прохладно, и она накинула на плечи цветастую шаль, висевшую в прихожей на всякий случай – мало ли, во двор выскочить. Глянула в зеркало и опять вспомнила «Любовь и голуби». Усмехнувшись, она зажала концы платка в пальцах, раскинула руки и, на манер Надьки из кино, притопывая, прошлась кругом.

«А и пусть! – улыбаясь, пришептывала Аня под неслышный аккомпанемент гармоники. – Пусть Игорек побитый походит… А приползет прощения просить – я еще подумаю!»

2013 г.

Женщины. Судьбы. Рассказ первый

За окном валил снег. Не снежинки – настоящие хлопья – затеяли причудливый танец в подсвеченном фонарями мраке. То они порхали, кружась, вправо – влево. А то все разом отвесно падали и вдруг, замерев на мгновенье, устремлялись ввысь, подталкиваемые невидимым воздушным потоком.

Дочь забеспокоилась в своей кровати, и женщина, оторвавшись от созерцания снегопада, обернулась:

– Тш-шш… Доченька, я здесь. Я не ушла. Я никуда не уйду. Спи. Посидеть рядом?

Не ожидая ответа, она присела на стул возле кровати, как делала это ежедневно. Поправила одеяло и привычно стала похлопывать по нему, успокаивая, усыпляя. Изредка поглядывая на дочь, заговорила вполголоса в пространство, тоже по привычке, монотонно, вместо сказки.

– Ну вот, Людочка, еще один день прошел. Устала я сегодня. Ты, наверное, тоже. Но ты у меня умница, в опеке хорошо себя вела, не капризничала. И что это они выдумали – каждый месяц отчет! У меня от чеков папка пухнет, да еще все по пунктам расписать надо. Раньше-то хоть творог, фрукты на рынке покупали – но там какие чеки… Теперь все магазинное, а ты ведь к магазинному не привыкла… Тш-шш… Не ерзай. Закрывай глазки. Не хочешь?.. Ну, так полежи. Нет, вставать нельзя! Ночью надо спать. Лежи-лежи…

Дочка затихла, уставилась на мать, не мигая.

– Завтра папочке твоему память. Господи, уже год, как его нет! Мы с тобой в церковь сходим, свечку поставим. А на могилку послезавтра. Завтра-то на кладбище можно с этой его столкнуться, не хочу я ее видеть… Или не ездить? По снегу к могиле не пробраться, а если вдруг до послезавтра растает, так еще и хуже, по грязи… Нет, наверное, надо все-таки съездить, папочку твоего навестить. Ты папочку помнишь?.. Наверное, помнишь. Хоть эта его и против была, а он все равно каждый месяц заезжал. Не только денег дать, на тебя посмотреть, но и помочь что по хозяйству. Теперь ни денег, ни помощника… Помнишь, ты за штору дернула, и карниз упал? Дюбель старый из стенки вывалился. Ты даже заплакала, так испугалась… А еще больше испугалась чужого дядьки, который пришел его обратно на место приделывать. «Муж на час» – выдумают, тоже… Этот мастер мне за час нервы истрепал не хуже иного мужа. И стенка-то у нас из одного песка, и карниз дурацкий, и… Ох, да что говорить! Папа твой не такой был. Он уж, как возьмется, так и делает, и делает… Молчком, но упорно. Поэтому и до заместителя директора такого большого предприятия дослужился… А то, что не смог с нами жить, так не оттого, что бессовестный, напротив. Он совестливый, очень даже. Себя виноватым считал… Квартиру делить не стал, нам оставил. Всегда спрашивал, хватает ли денег, что он дает. Хватало… А те, что он мне на карточку переводил, когда оформил на своем заводе уборщицей, я не тратила, копила. На эти деньги мы сейчас и живем, а кончатся – не знаю, как будем… И как вообще теперь будет?..

Тяжело вздохнув, она помолчала с полминуты и снова заговорила, обращаясь то ли к дочери, то ли в пространство:

– Эта его, будто не заметила, что мы прошлое лето как всегда на даче провели. Строила из себя добренькую… Мол, не жалко, живите. А как наследство открылось… По закону тебе четверть акций полагается, а это такие деньжищи! Уж она наймет кого надо, лишь бы тебе не досталось. На эти деньги можно домик купить – где хочешь, хоть в Сочи! Но зачем нам в Сочи? Нам бы в какой-нибудь глуши, как наша дача. С другой стороны, без папочки твоего нам в глуши сложно будет… Кто нас отвезет-привезет? Кто все устроит, чтоб жить пять месяцев без хлопот? Летом-то ничего. Три километра до магазина в поселке можно пешком прогуляться. А зимой? Кто нашу проселочную грунтовку расчистит? Вот купить бы домик на окраине нашего поселка… Ведь продают люди дома, уезжают в город, в суету… А мне наоборот тамошняя тишина нравится. Я к тем местам привыкла, да и ты тоже. Помнишь, в лес ходили за черникой? Ты даже помогала мне ее собирать. Молодец. Как мы в этом году без дачи? Ума не приложу… Ирка, соседка – да-да, тетя Ира, ты ее знаешь, – говорит: продай квартиру. А я боюсь. Мало ли? Вдруг обманут с деньгами, а квартира пропадет?.. Да и так подумать – пока здоровы, за городом хорошо, а болеть лучше в городе. Тут все врачи. Тш-шш… Нет-нет, к врачу не пойдем. Не надо нам к врачу, мы не болеем. Что ты?.. Волосы мешают?.. Обросла, пора стричь.

Женщина отвела рукой челку с глаз дочери, погладила по голове, успокаивая.

– Завтра позвоню тете Юле, спрошу, есть ли у нее время тебя постричь. Тетя Юля хорошая. Ты ведь ее не боишься?.. Знаю, не боишься… Помнишь, она дала тебе швабру волосы подмести и потом похвалила, помощницей назвала?

Женщина смолкла и, продолжая похлопывать по одеялу, погрузилась в свои мысли. Когда она обращалась к дочери, на лице тлела теплая улыбка, но стоило отвернуться, как оно становилось привычно-озабоченным, скорбным и тоскливым.

– Адвокат обещал вести дело в суде бесплатно, а в случае удачного решения возьмет двадцать процентов. Говорят, это примерно миллион, значит наших – четыре… Да разве эта его упустит из рук такие деньжищи? Если ей столетнего дома в глуши и то жалко… А ведь это Колин отчий дом, родительский. Там его мама с Мариной до самой смерти жила. Пока мы не поженились, я Колину сестру и не видела. Потом уж, когда ты родилась, заметила сходство. Ты рыжая и она рыжая… – женщина вздохнула: – Марина добрая была. Жаль ее. Недолго она протянула в интернате после смерти Марьи Филипповны… Сходство-то ваше я заметила, да не знала, что имея такую генетику прививки делать нельзя. Хотела как лучше… Молодая была, глупая и никто не подсказал. Прости меня, доченька!..

Она не заплакала. Слезы ее давно иссякли. Даже на похоронах бывшего мужа, человека, которого, несмотря ни на что, продолжала всю жизнь любить, не смогла выдавить ни слезинки.

Задумавшись, она молчала несколько минут, за это время дочка ровно задышала, ресницы больше не дрожали. Заснула.

Женщина поднялась с места и вновь подошла к окну. Снегопад закончился. Ночь стояла неподвижная, безмолвная, белоснежная. «Надо же! Начало апреля!» – подивилась она. Затем присела перед небольшим, бабушкиным еще, туалетным столиком. Не глядя в зеркало, потянулась рукой к кукишу на макушке, щелкнула заколкой, распустила волосы, расчесала их и механическими заученными движениями заплела в тощую косицу. Встала, дернула шнурок торшера. Остался гореть лишь неяркий ночник.

Скинув на стул халат, она улеглась в постель и закрыла глаза. В который раз за последние месяцы вздохнула: «Ох, Коленька, что ж ты не позаботился о нас, что ж завещание не написал? Хотя, кто в таком возрасте о смерти думает?»

Благодарение Богу, она не страдала бессонницей и спустя пять минут спала. Две луны: белая, ущербная на черном небе за окном, и настенная – полная, желтая, со смешным медвежонком посередине, освещали комнату. На диване спала пятидесятилетняя мать, на лице которой еще можно было заметить следы рано увядшей красоты, на кровати – ее дочь, только во сне выглядевшая как обычная тридцатилетняя женщина.

Женщины. Судьбы. Рассказ второй

В комнате стоял смрад. Зловоние насмерть въевшегося в стены и обивку мебели табачного дыма, запахи плесени, давно немытого тела, грязных тряпок, мочи и разложения смешались в адский коктейль, вынуждающий любого заглянувшего сперва зажать нос платком, и лишь после войти.

Впрочем, заглядывали сюда не часто, даже не каждый день.

Женщина, лежащая на серой, в разводах высохшего недержания простыне, прикрытая прожженным в нескольких местах пледом, не могла бы ответить, когда в последний раз видела человеческое лицо.

Кто это был? Врачи, отказавшиеся увозить ее в больницу или Галина, притащившая миску супа? Когда соседи вызвали «скорую», за окном было темно. Галина приходила днем. Что было раньше, а что потом?.. Не вспомнить.

Мысли путались и обрывались, ни одну она не могла додумать до конца.

Когда ела? Вчера, позавчера?.. А зачем? Все равно не приживется. В прошлый раз даже не сумела голову с подушки спустить, все волосы в рвоте.

Она коснулась спутанных сальных волос. Ах, какие у нее прежде были волосы! Расчесать бы…

Собственная рука показалась чужой. Она с удивлением рассматривала ее – опухшую, в темно-лиловых пятнах и мелких язвах.

Попробовала поднять ногу – тоже посмотреть, но смогла лишь немного высунуть ее из-под пледа. Отеки, синяки, непомерно отросшие желтые изогнутые ногти. Зачем хотела видеть? Забыла…

Слабость.

Пить.

Она с трудом нашарила рукой тонкую гибкую трубочку, конец которой спускался в трехлитровую банку на полу, поднесла к пересохшим губам, всосала, сглотнула, и вдруг вспомнила: «Кембрик, это называется кембрик, его притащил сосед-узбек, пожалел – вдруг помру от жажды». В последнее время она часто забывала слова. А это вдруг вспомнила.

Она многое хотела бы вспомнить, но уже не могла. Времени не осталось.

Врач в дверях сказал кому-то: «Два-три дня». Или послышалось? В детстве она вычислила, что к началу нового века и тысячелетия ей исполнится тридцать три. Прошло еще одиннадцать лет – и что, она уже умирает? Нет, ведь так рано не умирают…

И врачи говорили, что никакой особенной болезни у нее нет, просто органы поочередно отказывают: желудок, печень, почки, ноги… Что осталось? Сердце? Мозг?..

* * *

Алена Колобова не отличалась ни острым умом, ни страстью к учебе. Глядя на пестрящий тройками аттестат дочери, Ирина Леонидовна, вздыхала:

– И в кого ты такая уродилась?

«Это у тебя надо спросить», – не поднимая глаз, мысленно отвечала матери Алена.

Ирина Леонидовна не раз приводила дочери в пример себя. Она, восемнадцатилетняя мать-одиночка, не забросила учебу в университете, даже академку не стала брать. И вот результат – в тридцать пять лет юрист на одном из крупнейших предприятий Ленинграда.

«Лучше бы мужа нашла, – продолжала немую полемику Алена. – Характер такой, что любовники больше чем на месяц не задерживаются. Зануда!»

Свою мать Алена не любила, та тоже была матерью только по обязанности. Первые пятнадцать лет девочку воспитывала бабушка. Ирина Леонидовна в это время занималась учебой и карьерой, а также путешествовала. Как член профкома она имела ближайший доступ к распределению экскурсий и путевок, исколесила половину Советского Союза и даже в странах соцлагеря побывала. Попутно пыталась устроить свою личную жизнь.

Похоронив мать, Ирина Леонидовна поняла, что не готова жертвовать своими интересами ради дочери. Мало того – дочь ей мешала. Как может устроить свою судьбу женщина, пусть умная, но не блистающая ни красотой, ни фигурой, когда в одной квартире с ней проживает семнадцатилетняя длинноногая девица, у которой голубые глазищи в пол-лица, матовая бледная кожа, обсыпанная редкими веснушками, пухлые румяные губки да вдобавок коса с руку толщиной?

Ирина Леонидовна не была бессердечной, всего лишь рассудочной. Поэтому, пристроив Алену по протекции текущего любовника на работу в одно из отделений милиции секретаршей, она подождала, пока той исполнится восемнадцать, и разменяла свой просторный трехкомнатный кооператив на двухкомнатную квартиру для себя и комнату в густонаселенной коммуналке для дочери.

– Считай, что тебе повезло, – напутствовала мать Алену в самостоятельную жизнь. – У тебя есть работа, есть собственное жилье. Я, конечно, буду заезжать, если надо – деньгами помогу. Но постарайся все-таки справляться сама.

Алена тоже считала, что повезло: можно смириться с неудобствами общей кухни и очередью в душ, зато зануды-матери нет под боком. И работать в милиции ей нравилось. Со своими обязанностями она справлялась, освоила делопроизводство и научилась печатать на машинке двумя пальцами. Мужчины в отделении относились к ней снисходительно, а кое-кто и с симпатией. В разное время у Алены случились два коротких, ничем не кончившихся романа с сослуживцами. Любви особой там не было, поэтому девушка не сильно переживала. Мать твердила: «Такой безвольной, как ты, нужен надежный человек». Алена не возражала, она сама мечтала встретить любящего, заботливого, крепко стоящего на ногах мужчину. Хорошо бы еще красавца. Пока такие не попадались – все больше нищие молодые милиционеры с незамысловатыми деревенскими физиономиями. Но она не теряла надежды.

Алена проработала уже года два с половиной, когда начальника отделения, пожилого добряка, отправили на пенсию, прислав на его место Василия Трифоновича Гриценко, сразу прозванного подчиненными «Трипперович». Неизвестно, страдал ли когда-нибудь Василий Трифонович стыдной болезнью, но, по общему мнению, дать ему могла только проститутка. Природа подшутила над Гриценко, водрузив тело массивного, размера шестидесятого мужчины на карикатурно короткие ножки. Поэтому он выглядел начальником только сидя за столом. Стоило ему выйти из-за него и вытянуться во все свои 145 сантиметров, как присутствующим хотелось отвести глаза в сторону. Алена отказалась от каблуков, но все равно, стоя чувствовала себя жирафом по сравнению с шефом. Сидеть, когда он выходит в приемную, тоже неудобно – субординация.

Мучимый нешуточными комплексами, Трипперович пил, а напившись, неизменно желал доказать, что он мужик не хуже других. Лейтенант Гера Симонов по первому требованию предоставлял ему проститутку из «контингента», который был в районе на заметке. Конечно, даром – кто из них посмеет отказать начальству? Считалось, что кроме Геры об этой слабости Гриценко никому не известно, хотя знали, конечно, все.

Однажды Василий Трифонович вернулся с совещания в главке злой, как черт. Все в отделении были в курсе, что майор хлебает водку, будто воду, зато пьянеет разом и нехорошо. На сей раз за час он успел заглотить не меньше литра. Геры под рукой не оказалось, и Трипперович с пьяных глаз перепутал свою секретаршу с местной шалавой.

Едва отбившись от громадных лапищ, Аленка попыталась обратить все в шутку, но окосевший коротышка воспринял ее смех иначе.

– Смешно тебе?.. Ах ты, сучка! Всем мужикам в отделении даешь, а мной брезгуешь! Ты у меня… вылетишь отсюда! Да я тебе такое устрою – на работу нигде не примут! По статье уволю! Вон отсюда! И чтобы я твоей рожи глупой больше не видел!

* * *

Женщина с трудом перевернулась на бок, открыла выцветшие голубые глаза и увидела на стоящей вплотную к дивану табуретке миску с давно остывшим борщом. Желтые бляшки жира вызвали спазмы. Чтобы подавить их, пришлось снова закрыть глаза.

Наверное, Галина приходила, а она и не заметила.

Галина, хозяйка небольшого круглосуточного магазина, по паспорту значилась Гульнарой Джураевой. И если в ее внешности слегка просматривались черты отца-узбека, то характером Галина скорее удалась в мать-украинку. Сама о себе говорила: «Надо будет – в любую щель без мыла влезу». Она легко сходилась с людьми, а использовав их, так же легко отбрасывала, будто мусор. Была вынослива, как верблюд, могла довольствоваться лишь самым необходимым, но не упускала ни одной возможности, ведущей к будущему благополучию. Когда ее муж пал случайной жертвой во время беспорядков в 2005-м, Галина с дочерью-подростком подалась из Андижана в Россию. На родине она преподавала в школе математику, а в Петербурге поначалу кем только быть не довелось: и дворником, и прачкой в больнице, и в магазине продавщицей. Сняла комнату, но ради того, чтобы оплачивать учебу своей умницы-дочки в институте, потеснилась, впустив четырех женщин-узбечек. Затем вошла во вкус, сняла еще комнату у одинокой соседки, поселила в ней двенадцать земляков-мужчин, и вскоре магазин открыла. Жильцы коммунальной квартиры было взбрыкнули, грозились нажаловаться куда следует, но Галина, когда ей надо, умела любого задобрить. Этому бутылку, этой конфеты, той платок с люрексом. Давила на жалость: «Ты представь, что у тебя где-то далеко дети голодные сидят! Знаешь, сколько за сбор тюка хлопка в сезон дают? Сто рублей. А ты его собери! Это без рук, без ног, без глаз останешься, а все равно норму не выполнишь. А другой работы в Узбекистане совсем нет. Здесь есть работа – работать некому. Чем они тебе мешают? Они только спать приходят. Ты их и не увидишь».

Хозяйка комнаты укоряла ее:

– Наживаешься ты на мне. Я с тебя десять тысяч беру, а ты с них сколько? По пять с каждого?

– Алина, бога побойся!

– У нас с тобой, Галь, боги разные.

– Бог один, его только называют разными именами, – уверенно отвечала Гульнара, и кричала в сторону коридора:

– Арслан, Арслан!

Один из молодых узбеков-жильцов появлялся на пороге.

– Арсланчик, сколько ты мне платишь?

Тот смотрел удивленно.

– Не понимает по-русски, – качала головой бывшая учительница. – А раньше все понимали.

И повторяла ему что-то по-узбекски. Тот испуганно мотал головой.

– По-русски скажи, – настаивала Галина.

– Нэт, нэт! – вновь мотал головой узбек.

Галя победно поворачивалась к Алине.

– Вот видишь! Ничего не платит. Он же племянник моей свояченицы. А Холдар – сын соседки, Тахир и Темир – дети моих бывших учеников. Сама посуди – как я могу с них деньги драть?

Хозяйка пожимала плечами. Кто знает, о чем Галька спрашивала своего жильца, если тот так испугался.

– Ай, Алина, я ведь не только деньги тебе за комнату даю. Я ведь и подкармливаю, когда тебе есть нечего, и чекушку принесу, чтоб ты вечером не скучала. Давай лучше выпьем винца. Хороший портвейн, как при советской власти. У меня и водка есть, если хочешь, и пиво тоже имеется.

Сама Галина почитай, не пила, только к рюмке слегка прикладывалась, зато регулярно и усердно потчевала свою хозяйку. Та, налакавшись, жаловалась, пускалась в бесконечные рассказы о том, как докатилась до такой одинокой жизни. Галка поддакивала.

– Бедная ты, бедная… Только ведь не одна ты. У тебя мать есть.

– Что – мать? Я ее порой ненавижу… Она никогда не понимала меня, только о себе думала.

– У тебя есть я – лучшая твоя подруга, – убеждала Гульнара. – А друзья на то и существуют, чтоб помогать друг другу. Вот я тебе и помогаю.

– Спасибо, Галочка, – благодарила Алина с умильными пьяными слезами.

– Алиночка, вот случись с тобой что – неужели комнаты твоей матери-ехидне достанутся?

– Государству они достанутся, – помотала головой хозяйка. – Матери – ни за что!

– Так они у тебя, что, не в собственности? – поразилась Галя.

– А зачем? Оставлять некому… Доживу уж без собственности.

– Не говори таких слов, подруга. Доживу! Да ты меня еще переживешь!

– Врешь ты, Галка. У меня ж сил ни на что нет, даже комнаты приватизировать. Это ведь надо ходить куда-то, оформлять. А мне до магазина иной день не дотащиться.

Галя покивала понимающе. Затем, будто только сейчас придумав, заговорила:

– Слушай, я тебе помогу. На что друзья на свете? Мы все оформим, тебе даже из дома выходить не надо будет. Есть у меня знакомая, как раз этими делами занимается. Не бесплатно, конечно…

Алина махнула рукой:

– Нет у меня денег!

– У меня займи.

– А отдавать с чего?

– А ты мне на комнаты завещание напиши. Сама знаешь, живу тут на птичьих правах, а у меня дочка…

– Считаешь, сдохну скоро? А и ладно, это тоже не жизнь!

– Бог с тобой, Алиночка! Живи да радуйся! Я тебе еще деньжонок подброшу за твою доброту, долг по квартплате погашу. И, ты меня знаешь – не оставлю голодать-холодать. Кстати, тебе ведь зимой из дому выйти не в чем, а я дочке шубу купила, дубленку она носить уже не хочет. Возьми себе.

Гульнара исчезла, и через несколько минут притащила в запущенную комнату хозяйки богатство: дубленку, сапоги-дутики, теплую кофту и платье узбекской расцветки.

– Настоящий шелк, – потрясла она перед Алининым носом. – Примерь.

Алина накинула платье на тощее тело, взглянула в треснутое зеркало на стене.

– Ой, прямо узбечка! Тюбетейки не хватает.

– Будет тебе тюбетейка. Дай только косы заплету.

Скрывая брезгливость, Гульнара заплела из давно не мытых длинных волос с десяток косиц и притащила из своей комнаты шитую золотом тюбетейку.

Алина пьяно улыбалась своему зеркальному отражению.

– А что, красиво!

– Красиво, конечно. Ты у нас, Алина, красавица. Мы тебя еще замуж выдадим!

– За кого? – помрачнела хозяйка. – За твоего Фархада, или Рустама или как их… Давай, Галка, за Котика моего выпьем – светлая ему память… Жаль, ты не знала его, такой мужчина был…

Смахнув слезу с глаз, Алина заглотнула свою порцию водки, лишь хлеба отщипнула закусить, задумалась. Галина пригубила, поморщилась, подцепила вилкой из банки кружок маринованного баклажана.

– Виктор у тебя тоже неплохой был. Беда, что прожил недолго…

– Не живут возле меня мужики… Черная вдова, – пробормотала Алина.

– Брось! Люди ерунду болтают, а ты повторяешь.

– Они даже когда не говорят, я все слышу, что думают… – призналась вдруг Алина.

Галка едва сдержала усмешку: тут и телепатии не надо, все думают об этой алкоголичке одно и то же.

– Знаешь, как тяжело жить, когда в голове все время чужие голоса? – вздохнула порядком окосевшая хозяйка.

– Нет, откуда мне, у меня такого дара нет! – вроде бы уважительно удивилась жиличка, думая при этом: «Скоро тебе и черти видеться начнут!» – А какие голоса, чьи?

– Вот сегодня президент со мной говорил, – совершенно серьезно сообщила Алина. – Сказал, что пока в моих услугах не нуждается, но я должна быть готова.

– К чему?

– Помочь. Ты ведь знаешь, какая обстановка в стране…

– А ты откуда знаешь? У тебя даже телевизора нет.

– Я все знаю, – значительно кивнула Алина.

– Слушай, а давай я тебе телевизор свой отдам? Все равно плазму покупать собралась. Как ты без телевизора, одна целыми днями? Никуда не ходишь…

– Друзей не стало. Раньше много друзей было… Знала бы ты, какие здесь у нас с Костиком интересные компании собирались! Такие ребята классные, образованные, просветленные… Это они мне открыли все Тибетские истины…

Съехала с нужной темы, поняла Галина. Сейчас опять свою индийско-тибетскую мутотень заведет. И, не давая хозяйке опомниться, предложила:

– А мы телик прямо сейчас перенесем. У тебя антенна-то есть?

Антенна оказалась оборвана, и телевизор с грехом и помехами пополам показывал всего три программы.

– Вот, совсем другое дело! – воскликнула Гульнара. – Не будешь теперь скучать. Будешь сериалы смотреть! А антенну проведем, не беспокойся. Видишь, что значит настоящий друг? Ничего мне для тебя не жалко.

– Галочка! – полезла с пьяными поцелуями Алина.

Галя стерпела, и даже сама чмокнула в опухшую вялую щеку.

– Знаешь, ты кто? Ты – золотой человек! – умилялась Алина.

– Выпьем за дружбу, – предложила Галя, выставляя на шаткий журнальный столик очередную бутылку.

Выпили. Впав в благостное настроение, хозяйка любовалась на рябой экран.

– А мне-то, мне-то – совсем нечем отблагодарить тебя, Галочка!

– Комнаты завещай, это будет лучшая благодарность. Не мне, так дочери моей достанутся. Ей жить.

– Наргизе? Да пожалуйста! Такая девочка умненькая. Скромная, вежливая. Для нее не жалко!

– Нет, Алиночка, ты на меня напиши, это все равно, что ей. Только вначале приватизацию оформить надо. Так я позову свою знакомую?

– Зови. Но ходить я никуда не буду. Терпеть не могу все эти учреждения…

– Не надо никуда, все на дом, все для твоего удобства.

Пока оформляли приватизацию, Галина глаз не спускала с квартирной хозяйки, следила, чтоб у той выпивка с закуской не переводились, впрочем, как все алкоголики, ела Алина немного. Деньжат тоже ей подбрасывала, чтобы могла из дома выйти.

Алинка хвасталась в компании, собиравшейся ежедневно возле ближайшего круглосуточного магазина:

– Теперь я на весь век обеспечена. Галка у меня будет ноги мыть и воду пить!

«Ну, ноги-то я тебе, допустим, мыть не собираюсь – мараться об тебя, – сжимала зубы Галка, до которой эти слова донесли. – А питьем обеспечу – хоть залейся!»

Гульнара считала, что поступает очень благородно. Она ведь не как некоторые – получат документы на квартиру и тут же подсунут алкашу отравы. Она Алину кормит, поит. А что водка паленая – так не ее вина. Не французским же коньяком эту пропащую поить? Она не собиралась приближать Алинину смерть – сама подохнет, коль пить не перестанет. А в том, что не перестанет, сомнений не возникало.

* * *

Женщина на продавленном вонючем диване с трудом просунула в пересохший рот трубочку, но сил всосать воду не нашлось.

«Неужели все? – не слишком испугалась она. – Жизнь кончена? И что дальше?.. Полная тьма? А может, все так, как говорил Котик – выход в астрал, а там море, солнце, вечное лето, и он – единственный, любимый…»

* * *

Сдав удостоверение и получив расчет, Алена вышла из отделения, машинально пересекла улицу и присела на скамейку в сквере перед кинотеатром.

Она не знала, что делать дальше. Искать работу? Но в трудовой книжке позорная запись… Меньше всего ей хотелось просить помощи у матери, однако, похоже, другого выхода нет.

Так она сидела, беспомощная и потерянная, и не заметила, как на скамейку рядом с ней опустился молодой человек.

– Что грустишь, красавица?

Услышав низкий голос с легким восточным акцентом, Алена вздрогнула и обернулась.

– Что случилось? – повторил он. – Может, я помочь могу?

Мужчина выглядел лет на тридцать. Длинные, смоляного цвета волнистые волосы забраны в пучок, как у латиноамериканских мафиози в кино. Мясистый нос с горбинкой, затейливый изгиб губ, синие от щетины гладковыбритые щеки на бледном лице. Одет богато и аккуратно. Начищенные остроносые ботинки сверкали, стрелки на черных брюках идеально ровные, под расстегнутым воротом кожаной куртки виднелась белая рубашка.

– Константин Шенгелия, Котэ, – представился он.

– Лена Колобова, Алена, – ответила девушка на его приветливую улыбку.

– Так что случилось, Аленушка? Медведь обидел? – пошутил Котэ.

– Медведь. Еще какой медведь! С работы уволил. Я здесь в милиции работала. А теперь не знаю, куда и идти…

– Тебе жить негде?

– Жить есть где. У меня своя комната в коммуналке, – гордо ответила Алена.

– Одна живешь? Ты тоже не местная?

– Да нет, я питерская. Меня мама отселила, чтобы не мешала ее личной жизни. А вы?

– Что это – «вы»? Я что, такой старый? Давай на «ты».

– Давай, – кивнула Алена.

Почему-то в этот миг ей стало легко. Будто все проблемы отодвинулись под взглядом мягких карих глаз Константина.

– Я из Сухуми. Но не абхаз, а мегрел.

– Мегрел?

– Мегрел – значит, грузин.

– Правда? А я думала, Сухуми – это Абхазия. Мама рассказывала, она туда ездила, на озеро Рица.

– Абхазия тоже часть Грузии. Только абхазы с грузинами не слишком дружат.

– Отчего?

– А! – небрежно скривился Котэ. – Долгая история. Неинтересная. Не люблю я эти национальные распри. Лучше скажи, куда тебя проводить. Домой? Или лучше в кафе зайдем, посидим?

Алина согласилась на кафе. Они долго разговаривали. Выяснилось, что Константину всего двадцать пять, он приехал в Ленинград семь лет назад. Вначале учился в институте советской торговли, после второго курса бросил, сейчас работает поваром в небольшом кафе. Не вернулся в Сухуми по банальной причине – не хочет служить в армии. Здесь он живет без прописки и работает без оформления.

– Как же так? – поразилась Алена, по роду службы сведущая в вопросах регистрации.

– Комнату снимаю у одного мужика, ему мой паспорт ни к чему. А на работе только рады, что я не оформлен. Деньги лишними не бывают, а? Даже если ты начальник отдела кадров. Вот, кстати, у нас бармен увольняется, ты не пойдешь работать со мной на пару?

– Барменом?

– Буфетчицей. У нас в меню несколько стандартных блюд, салаты, выпечка, кофе-чай, вино. Крепкого не бывает. Конечно, на крепких напитках больше зарабатывают, но на кофе тоже можно. Я тебя научу. Это несложная работа.

Алена кивнула, не задумываясь. Куда она пойдет – секретарша без квалификации, да еще по статье уволенная? К тому же Котэ понравился ей с первого взгляда. Его лицо, стать, вальяжная медлительная манера двигаться. То, как внимательно он слушает ее, пуская кольца заграничного дыма. Она обратила внимание, что курит он «Marlboro», и сигареты не бережет, гасит недокуренными.

Он проводил ее до дома и остался на ночь. Больше они не расставались.

Ирина Леонидовна вначале возмущалась: она устроила дочь в систему МВД, а та скатилась до буфетчицы затрапезного кафе! Да еще с грузином без прописки связалась. Но Константин и ее очаровал своим вежливым и предельно уважительным отношением. Слегка завидуя тому, как светится от счастья дочка, Ирина Леонидовна успокоилась.

Алена оказалась будто создана для работы в кафе. Совсем скоро она освоила немудрые хитрости обвеса и недолива. Научилась различать по внешнему виду клиентов – кого можно обсчитать, а кто проверит все до копейки. Константин по своим каналам приобретал левые продукты и вино, поэтому почти половина выручки кафе шла в их с Аленой карман, и деньги в нем не переводились.

Года через два умерла соседка Алены по коммуналке, и Ирина Леонидовна, имеющая связи в исполкоме, предложила Алене с Котэ срочно оформить отношения. Вскоре Котэ получил питерскую прописку, а молодая семья вторую комнату.

Они были красивой парой. Оба рослые, статные. Жгучий брюнет и блондинка с волосами ниже талии. Котэ очень нравилось, когда Алена носила их распущенными. Он любил дарить ей фирменные вещи, и гордился: «Какая у меня красивая жена!»

В Сухуми они поехали, когда Алена была на седьмом месяце.

Она сразу заметила, что старшие Шенгелия не в восторге от того, что их единственный сын женился на русской. И если Нино Таймуразовна еще как-то старалась скрывать свою неприязнь за кавказским гостеприимством, то Давид Зурабович и не пытался.

Прекрасно говоря по-русски, он то и дело в присутствии Алены заводил с сыном беседы на грузинском. Ей казалось, она улавливает женские имена, и видела, как морщится муж.

– Котик, о чем он все время с тобой говорит? – допытывалась она.

– Ни о чем, моя красавица. Предлагает здесь остаться. А я не хочу. Ты ведь тоже не хочешь?

– Здесь хорошо летом. А зимой, что здесь делать?

– Вот именно. И я уже привык к Ленинграду. У меня там друзья.

Друзья у Котэ были немного странные. Не то богема, не то хиппи. Художники, подпольные рок-музыканты, а также личности, непонятно на что живущие и чем занимающиеся. Выпив и пустив косячок по кругу, они заводили умные разговоры о тибетском буддизме, сутрах и тантрах, тхеравада и махаяна. Художники рассказывали о Рерихе, который первым проложил путь к духовным сокровищам Тибета, музыканты ссылались на Леннона и других известных западных рок-звезд, нашедших истинную веру в буддизме, непонятные личности иногда приносили книги и брошюры. Все это казалось Алене необычным и интересным.

Единственный раз попробовав анашу, Алену стошнило, она и сигареты тогда лишь изредка покуривала, а Котэ баловался – и в компании, и в одиночестве. «Это мягкий кайф, – успокаивал он жену, – просветляющий».

Они собирались вернуться в Ленинград примерно за месяц до родов. Но не успели, сын появился на свет раньше. Восемь месяцев – плохой срок. Ребенок родился синевато-розовым, слабеньким. Его жалобный писк выворачивал Алене душу. К тому же в ее груди не нашлось молока, чтобы его кормить.

– Бестолковая! – ворчала Нино Таймуразовна. – Доносить нормально не может, кормить не может! Не хочу доверять ей своего внука. Разве она сумеет его вырастить, как положено?

Давид Зурабович кивал:

– Правильно, Нино. Ты на нее посмотри: все из рук валится. Какая из нее хозяйка, какая мать? Вот если бы нашей невесткой стала дочь Вахтанга…

– Ах, что теперь говорить! Пусть убираются в свой Ленинград, а Бессариончика мы себе оставим. Здесь тепло, фрукты, море. Разве такой слабый ребенок переживет суровую русскую зиму? Поговори с Котэ.

Отец поговорил с сыном, а тот, в свою очередь, с Аленой.

– Вы с ума сошли! – возмутилась она. – Оставить ребенка на деда с бабкой? Ни за что!

– Зачем так волнуешься, Аленушка? Между прочим, у некоторых народов есть обычай дарить первого сына своим родителям. Ты ведь тоже с бабушкой росла.

– Но у меня была мама, и я ее видела, почти каждый день.

– Ты сама говорила, что она не принимала участия в твоем воспитании – и ничего. Давай оставим Бесика здесь, поверь, так лучше. В Сухуми климат мягкий, витамины… Если очень хочешь, останься и ты с ним, на год. А мне на работу возвращаться пора. И так почти на месяц задержался. Я Сашке звонил, он сказал, начальство готово мое место другому отдать.

Алена не хотела оставаться со свекрами. Что ей делать среди чужих людей, с чужим языком и обычаями? К тому же Котэ привел еще один аргумент. С маленьким ребенком непросто, а на Ирину Леонидовну надежды никакой. Если она не была хорошей матерью, разве сможет стать любящей бабушкой? А за сыном они приедут на следующее лето.

Они приехали через год. Бесо уже ходил и начал лопотать – по-грузински. Родного языка своей матери он не понимал, сторонился ее, плакал, когда пыталась взять на руки. Алена тоже плакала. Котик успокаивал:

– Ничего, привыкнет и научится. Я ведь научился? Просто он еще очень маленький. Пусть подрастет немного. На будущий год заберем его с собой.

Алина согласилась. Она привыкла к тому, что Котик всегда знает, как лучше поступить.

Следующим был 1992 год от рождества Христова. Все еще не осознавая, что отправляются в соседнюю, независимую страну, Котэ с Аленой приехали в Сухуми 26 июля. Их встретил один Давид Зурабович.

– Нино увезла Бессариончика к тете Кетеван, в Леселидзе. Здесь неспокойно. Вы слышали? Они наплевали на депутатов-грузин и восстановили абхазскую конституцию 1925 года! Это противозаконно, потому что еще в феврале в Тбилиси решили – Конституция Грузинской демократической республики 21-го года, безо всяких изменений границ. Какая-то вшивая Абхазия захотела автономии! Что позволяют себе Ачба и Ардзинба! На прошлом заседании Госсовета…

– Папа, ты о чем? – прервал его Котэ.

– Ты что, не понимаешь? Эти собаки-абхазы мечтают выдавить нас отсюда, как будто эта земля не такая же родная нам, как и им! Ты там, в России, совсем не следишь, что у тебя на родине происходит?

– Сейчас везде что-то происходит, не уследишь, – пожал плечами всегда невозмутимый Котэ.

– Сын мой, – с пафосом заговорил Давид Зурабович, – в это трудное для родины время ты должен быть здесь. Мы сами будем защищаться. Нельзя рассчитывать только на Тбилиси. Конечно, мы уверены, они пришлют помощь, однако и сами тоже не должны забывать, что грузины. Мы покажем этим абхазам! Наши собирают вооруженный отряд «Мхедриони». Я, сынок, уже стар, но ты обязан…

– Что? Обязан?.. Прости, отец, я тебя очень уважаю, но ты знаешь – я пацифист. Я в армии служить не захотел из-за того что ненавижу оружие. Неужели ты думаешь, что я буду убивать!

– Но эти собаки-абхазы…

– Они люди. Все мы люди. Грузины, абхазы, русские, индусы… Я никогда не подниму руку на другого человека.

Котэ проговорил это спокойно, но твердо.

Несколько секунд они с отцом сверлили друг друга глазами, наконец, Давид произнес:

– У меня нет больше сына.

Молча, взяв Алену за руку и не вспомнив в эту минуту о собственном сыне, Константин покинул родительский дом. Они поехали на вокзал и через четыре часа были в Адлере.

– А как же Бесик? – решилась наконец Алена спросить молчавшего всю дорогу мужа.

– Мы заберем его к себе. Обязательно. Скоро.

14 августа 1992 года отряды Национальной гвардии Грузии вторглись на территорию Абхазии под предлогом охраны железной дороги. Через несколько дней начались вооруженные столкновения между грузинами и абхазами в Сухуми. Появились первые погибшие с той и другой стороны. По распоряжению руководства Краснодарского края была закрыта государственная и административная граница России с Абхазией.

Тамара, троюродная сестра Константина, чудом осталась жива во время карательной операции в поселке Леселидзе, которую возглавил чеченский бандит Шамиль Басаев, в то время заместитель министра обороны Абхазии. Вырвавшись из воюющей Абхазии и задержавшись всего на день в Петербурге по пути в Москву, к мужу, Тамара долго говорила с Котэ. Тот запретил Алене входить в комнату, она только слышала боль и ненависть в высоком голосе Тамары, подчас срывающемся на завывания, но ни слова не понимала. Они говорили по-грузински. Алена так и не узнала подробностей гибели своего сына и родителей Константина. Это было так страшно, что он не решился ей рассказать.

Котэ замкнулся, Алена посерела от горя. Она чувствовала свою вину и знала, что муж тоже винит во всем себя.

В доме их больше не собирались гости. И в кафе контингент посетителей поменялся. Все чаще в нем допоздна стала засиживаться местная братва – рэкетиры, воришки, торговцы наркотиками. Лена за стойкой держалась молчаливо, только заказы принимала, Котэ старался не показываться из кухни. Алена и не заметила, когда он сошелся с Кисой, известным в районе продавцом наркоты.

– Я без травы не выдержу, – ответил Котэ, когда Алена спросила, зачем он связался с Кисой, – я без нее на стенку полезу. Ты хочешь, чтобы я с ума сошел?

Но время шло, постепенно боль отступала. На лице Алены стала иногда появляться улыбка. Котэ вновь обрел присущую ему представительную вальяжность.

В конце девяносто четвертого их обоих уволили. Милиция задержала в кафе торговцев с внушительной партией наркотиков. Предприятие, на балансе которого числилось кафе, вначале закрыло его, а после отдало в аренду азербайджанцам.

Около года Константин с Аленой просидели без работы. Устроиться куда-то оказалось сложно, на хлебные места все старались взять своих. Порой приходилось туго, тогда они брали еду и вино в долг в ближайшем магазине. Там им верили. Знали, что в один прекрасный день Котэ заявится, немного высокомерный, отглаженный, в добротной кожаной куртке, достанет из кармана пачку денег, спросит, «сколько», и, не трудясь проверять, выложит названную сумму. Все замечали, что деньги у красавца-грузина появлялись после того, как он сделает одинокий вояж в сторону рынка. В другие дни Котэ с Аленой выходили из дома вместе. Они никогда не расставались.

– Наркотики, это такая гадость! – попрекала Алена мужа.

– Для кого-то гадость, а кому-то единственный способ ощутить счастье, – отвечал Котэ.

– Только прошу тебя, Котик, ничего, кроме анаши, не пробуй!

– А я и не пробую, Аленушка, я всего лишь передаю из одних рук в другие. Нам ведь надо есть-пить? А где еще деньги взять?

– Надо работу найти, надо придумать что-нибудь. Люди бизнесом занимаются… Придумай, Котик, ты ведь такой умный.

– Хорошо, попробую, – кивал Котэ, набивая косяк.

Через какое-то время на столбах и стенах района появились листовки с текстом, извещающим, что Алина и Анжелика предскажут будущее по картам Таро, почистят карму желающим, а также поправят им здоровье с помощью специального тибетского массажа с маслами трав из самой Шамбалы.

Анжелика была одной из девушек, когда-то посещавших буддийские посиделки в доме Шенгелия. А Алиной стала Алена. Псевдоним сросся с ней, и вскоре никто, кроме матери и Котэ, не называл ее Аленой. Вместе с мужем они создали в одной из комнат буддийский, в золотисто-красных тонах, антураж. Посередине поставили большой стол для массажа, в темном уголке журнальный столик между двумя креслами. Коте договаривался по телефону с клиентами, и перед их приходом в комнате задергивали шторы, зажигали ароматные свечи, включали записи тантрической музыки. Массаж даже с большим натягом нельзя было назвать лечебным, скорее это походило на расслабляющее поглаживание в четыре женских руки, с приговорами каких-то фантастических формулировок, напоминающих буддийские тантры.

– Какую ерунду вы несете! – хватался за голову Константин после ухода клиента. – Я ведь вас учил…

– Котик, запомнить все, что ты знаешь, невозможно, – смеялась Алина. – А клиенту понравилось, это ведь главное? Сказал, что еще придет. Обязательно придет. Анжелка ему прибыль предсказала.

Анжелика умела гадать по картам Таро, и вскоре Алина тоже освоила это искусство, и даже стала справляться лучше Анжелы. Когда она, раскинув карты подковой, кельтским крестом или звездой Давида, поднимала от карт свои огромные голубые глазищи и убежденным тоном сообщала, что в недалеком будущем клиента может ожидать предательство лучшего друга, или прибыль, или болезнь – ей почему-то верили больше, чем Анжеле. Однако пока клиент шел косяком, без Анжелки было не обойтись. К концу девяносто седьмого поток стал иссякать. Слишком много появилось «потомственных ведуний» и «дипломированных магов», которые не жалели денег на рекламу в газетах. И массажные салоны открывались один за другим: настоящие, с экзотической внешности профессиональными массажистками. Клиенту все равно, тайский массаж или тибетский, однако в салоне не в пример комфортней, чем в коммуналке.

Анжелика ушла искать заработок в другом месте, Алина осталась заниматься предсказаниями в одиночестве. Некоторые клиенты твердили, что все предсказанное сбылось, и она сама поверила в данный свыше дар.

Но буддийский кабинет все реже и реже использовался по назначению, лишь несколько раз в месяц Котэ задергивал шторы и зажигал свечи. Когда деньги заканчивались, он опять стал совершать одинокие вылазки в направлении рынка.

Алина не сразу заметила, что от мужа больше не пахнет анашой. Однажды она застала его лежащим навзничь на кровати, с широко раскрытыми глазами и блуждающей потусторонней улыбкой. Она потеребила его, он перевел на нее взгляд, но казалось, не увидел.

Испуганная, она присела подле, не сводя с мужа глаз.

– Я был в астрале, экспериментировал, просветлялся, – сказал он ей после.

– Котик, не надо, я боюсь…

– Чего? Со мной все в порядке. Вот он я, такой же, как всегда. Эта штука легкая, говорят, с нее соскочить даже проще, чем с сигарет. Зато… Хочешь, расскажу, где я был?.. Я летал в Сухуми. Нет, не на самолете, а просто летел над страной. Внизу все такое маленькое, а я большой-большой, и невесомый. Автомобили, как тараканы, поезда, как гусеницы, озера с чайное блюдце. И вот я долетел до Сухуми, а там все как прежде, будто войны не было. И родительский дом, и Бесо в песочнице играет…

– Прекрати! – заткнула уши Алена.

– Он живой. Там, в астрале, они все живые… Это мы здесь мертвые, хотя пьем, едим, колемся. А им ничего не надо… Там хорошо, правда, Аленушка…

Иногда неделями Котэ не притрагивался к наркотикам. Обычно это приходилось на время наплыва желающих узнать свое будущее. Получив с клиента немалую мзду, Алена брала мужа за руку и выводила гулять. Они шли, все еще молодые, все еще красивые. Прогулка заканчивалась в магазине, где накупали кучу деликатесов, хорошего вина, коньяк. Дома сидели рядом перед телевизором, поедая то, что он наготовил и запивая вином. Он любил красное сухое. Алена пила полусладкое или коньяк. Вскоре она стала чаще отдавать предпочтение коньяку.

– Не увлекайся, – предупреждал Котэ. – Женщины превращаются в алкоголиков очень быстро.

– Тогда ты не увлекайся наркотиками, – парировала она, впрочем, не слишком серьезно. Алена искренне считала, что муж контролирует ситуацию.

Но однажды он не очнулся после своего эксперимента. Алена зашла в комнату и сразу почувствовала – его здесь нет. Тело есть. А души нет. Ушла в астрал. Она вгляделась в открытые глаза, но закрывать их не решилась – пусть смотрит. Только осторожно вернула на диван свесившуюся холодеющую руку. Затем на цыпочках вышла из комнаты и осторожно прикрыла за собой дверь.

– Что, спит? – спросила проходившая по коридору соседка Лида.

– Нет. В астрал ушел.

– Куда? – затормозила соседка.

– В астрал, – с нездоровой улыбкой повторила Алина. – Он вернется. Я думаю. Это сейчас его нет, но он вернется. Он ведь уже уходил туда.

– Алин, ты говори толком! Вон его куртка на вешалке, куда он без нее в мороз?

– Котик здесь, – кивнула на комнату Алина.

Вид ее показался соседке странным, и она, повысив голос, позвала:

– Константин, выдь на минутку! Алина твоя не пойми чего мелет. То ты ушел, а то дома. Константин!

Алина, с застывшей улыбкой на губах, никак не реагировала на крик под самым ухом.

– Ну-ка, – отодвинула ее соседка и заглянула в комнату.

Алина вслед за ней входить не стала. Из-за двери послышалось: «Ох ты, господи!»

Соседка выскочила.

– Милицию надо и «скорую» вызывать.

– Ты думаешь, надо? – все с такой же благостной улыбкой спросила Алина.

– Рехнулась! – вздохнула в пространство Лида. – Ты бы лучше поплакала. У тебя муж умер!

– Нет, – покачала головой Алина. – Он всего лишь ушел в астрал. Он уже уходил. Он вернется.

– Давай телефон своей матери. Я ей сама позвоню, но вначале в милицию и в «скорую».

Ирина Леонидовна на девять дней забрала дочку к себе, затем отправила в неврологический санаторий на собственные деньги, а после посчитала, что все, что могла, сделала. В конце концов, дочь ее не инвалид, молодая еще, пусть на работу нормальную устраивается или нового мужа ищет. На исходе дефолтного 98-го у самой Ирины Леонидовны дела шли не лучшим образом.

Алину никто не видел плачущей. Чаще она попадалась соседям на глаза с застывшей на лице придурковатой улыбкой.

– Это ж надо, как ее шандарахнуло, умом явно тронулась, она ведь не такая была при нем-то, – делилась соседка Лида со своим мужем.

Тот, заглатывая свои законные вечерние сто грамм, крякал:

– Во – любовь! Ты-то, небось, после моей смерти в дурдом не загремишь!

– Еще чего не хватало! – фыркала Лида. – В дурдом! Ты помри сначала, а там посмотрим – может, и всплакну на твоей могилке… – шутя, тыкала она мужа в волосатое плечо.

Постепенно Алина вроде оттаяла. На работу так и не устроилась. Клиенты к ней заглядывали редко, зато она все чаще заглядывала в соседний круглосуточный магазин, в котором постоянно, кроме утренних часов, толкались местные алкаши и алкашихи. Раньше Алине общаться и выпивать с ними было не по рангу, а сейчас и такая компания годилась. Они помнили Котэ, некоторые даже разговаривали с ним. Было кому рассказать, какой необыкновенный человек был ее Котик.

Одним из таких слушателей был Виктор, щуплый мужичонка лет сорока, с лицом потомственного алкоголика, перебивавшийся случайными заработками на рынке. Примерно через год после смерти Константина он вызвался проводить пьяненькую Алину до дома, да и прижился там. Вскоре они расписались. Увидев нового Алениного избранника, мать покрутила у виска: «Сумасшедшая, нашла урода», – и надолго забыла о существовании дочери.

Конечно, Алина Витьку не любила. За что? За то, что, пошабашив на рынке, покупал ей не паленую водку, а коньяк? Так ведь самый дешевый, такой же паленый. За то, что иной раз на трезвую голову вспоминал, что он мужик, а она его жена? Но разве сравнить это с изысканными ласками ее любимого Котика? Алина даже один раз Кольке дала, что при магазине не то охранником, не то грузчиком подвизался – попробовать, может, он на Котика похож? Но нет, не похож. Тот же Витька, только весу больше. За измену Витька жене фингал навесил, а потом в ногах валялся, чтоб не выгоняла. Не выгнала. Все лучше на пару пить, чем в одиночку.

Клиенты, желающие узнать будущее, приходили все реже и реже. Иногда Алина раскидывала Таро на себя, на Витьку – и все ерунда выходила. Пустота.

Однажды Витьке заплатили за работу водкой. Целых десять бутылок принес. Говорил, на неделю хватит. Куда – на неделю? Дай бог на три дня. Алина выставила перед мужем остатки маринованных помидоров, хлебнула немного. Даже рюмку не допила – мерзкое пойло.

– Палёнка! Лучше бы деньгами взял.

Но Витька, глотая отраву, помотал головой:

– Ты, давай, закусить чего сообрази… Это она без закуски не идет.

Алина отправилась на кухню жарить картошку. Когда вернулась со сковородой, первая бутылка была почти пуста, а муж сидел с остекленевшим взглядом. Алина достала заначенные полбутылки коньяка.

– Пей свое дерьмо. А я коньячку.

Ночью Виктор умер. Она и не заметила. Проснулась – мертвый.

Несколько дней вся местная алкашня поминала Алининого мужа. По осеннему времени собирались на детской площадке, две скамеечки под крышей оберегали от дождя и служили то сиденьем, то столом. Вечерами, когда холодало, рядом разжигали костер из деревянного барахла, найденного на помойке. Жильцы ближайших домов терпели недолго, вызвали участкового. Тот не один пришел, в качестве подмоги пригласил товарища из отделения. Мент оказался бывшим Алениным коллегой.

– Андрюшенька, – кинулась к нему обниматься уже здорово «косая» Алина.

Капитан брезгливо сбросил ее руки со своих плеч.

– Андрюшка, что, не узнал? Я же Алена, Колобова.

– Алена? – вгляделся милиционер в лицо опухшей от пьянки бабы.

Узнать Алену было трудно. И следа не осталось от прежде статной фигуры. Разве что пышная грудь под заляпанным свитерком и джинсовой косухой явно с чужого плеча. Голые синеватые ноги, лишь слегка прикрытые короткой юбкой, казались до жалости тощими. Округлое лицо отекло от пьянки так, что еле глаза видны.

– Ну, ты даешь! Во, до чего докатилась… А ну-ка, пошли. До дому тебя доведу.

– Андрюш, до чего я рада тебя видеть! – лепетала по пути Алина, норовя уцепиться за локоть старого знакомого. – Ты молодец! Капитана дали? А я вот – вдова… Второй раз вдова… – она всхлипнула жалобно. – Меня местные «черной вдовой» дразнят. Знаешь, паучиха такая, которая паука своего сжирает… Но я ведь не сжирала никого…

– Заткнись. Это твоя парадная? Этаж какой? Я забыл.

– Третий. Ох, Андрюшенька, как же ты не помнишь, ведь заходил не раз…

– Это когда было! Открывай. Которая твоя комната?

– У меня их две теперь. Куда хочешь? Здесь кабинет, а там спальня. Туда? – игриво кивнула Алена.

– Ален, ты не воображай, что я по старой дружбе зашел. Я пришел среди тебя воспитательную работу провести. Ты у местных жителей притча во языцех. Который день гудите во дворе, костры разводите, вопите по ночам, людям спать мешаете.

– Да что такого? Собрались выпить немного…

– Хочется напиваться – пейте так, чтобы общественный порядок не нарушать. Хотя тебе точно пора пить завязывать. Ты в зеркало давно на себя смотрела?

– Что?..

– Где у тебя зеркало?

– В кабинете.

Алина распахнула дверь перед капитаном.

– О-па! Здесь что, кино снимали?

– Ну, я тут работаю… Тибетский массаж, предсказания по Таро…

– Гадалка? И еще массажистка по совместительству! – хохотнул Андрей. – Круто. Конечно, без лицензии?

– Я теперь так, изредка… Думаешь, деньги лопатой гребу?

– Да по тебе видно, что не гребешь… На что живешь-то?

– Продаю кой-чего, что от жизни с первым мужем осталось… Мать иногда подкидывает.

– Лучше бы она тебя лечиться отправила. Давай ее телефон.

Алина продиктовала, и он записал номер.

– Показывай спальню.

– Андрюш, у меня там не прибрано…

– Я с тобой спать не собираюсь. Посмотрю, что за конура.

Оглядев комнату, Андрей обернулся к Алине.

– Полы помой. Жильца тебе пришлю. Нашего парня, из отделения. Заодно присмотрит за тобой. Денег с него будешь брать вполовину против обычного. На хлеб хватит, а с водкой завязывай.

– Я завяжу, Андрюшенька, – пообещала Алина, и спросила с надеждой: – А парень холостой?

– Холостой. Ты давно на нормальную работу не ходишь?

Она пожала плечами:

– С девяносто пятого.

– А кем работала?

– Буфетчицей в кафе, с мужем на пару. Он поваром был.

– Сейчас разве что в посудомойки возьмут. Тебе лет-то сколько? Вроде года тридцать два?

– Тридцать три, – Алина хихикнула. – Возраст Христа. Можно помирать.

– Успеешь. Лучше работать иди. Вон, на Софийской овощебазе всегда требуются.

– Где это?

– За Сортировочной. Софийская улица, 12. Запиши.

Алина не могла найти ни бумаги, ни ручки. Андрей сам черкнул на листке из блокнота.

– А когда ты своего молодого человека приведешь? – поинтересовалась она.

– Завтра.

– Тогда я приготовлю чего-нибудь закусить? Посидим втроем, выпьем за знакомство…

– И не мечтай. Все, пока, до завтра. И чтоб трезвая мне была!

Игорь, молодой милиционер, которого привел Андрей, прожил у Алины около года. Вначале она старалась держаться при нем, иной раз по несколько дней капли в рот не брала. Устроилась на овощебазу, зарабатывала немного, зато таскала оттуда полные пакеты овощей и фруктов, лишь слегка подпорченных. Оделив соседей, из остального сооружала салаты, тушила. Приглашала Игоря отведать. Он с голодухи соглашался, но ужины у алкоголички всегда заканчивались намеками на то, как ей одиноко, какой чудесный у нее был первый муж, и что Игорь, хоть и не грузин, но чем-то его напоминает. Игорь, парень простой, отвечал в том смысле, чтобы Алина губу не раскатывала, у него на нее не встанет.

Алина немного обижалась, и подолгу рассматривала свое отражение в зеркале. Неужели она настолько изменилась, что противна этому парню? Может, волосы покрасить? Потемнели, а когда-то настоящей блондинкой была.

Половину очередной зарплаты она оставила в парикмахерской. Выкрасила свои все еще длинные и густые волосы в золотистый цвет. Ей понравилось название оттенка: шампанское. Еще сделала маникюр. Раньше, когда клиенты валом валили, она делала его регулярно.

Посчитав, что с внешностью теперь порядок, Алина отправилась на вещевой рынок. Долго бродила между рядов, выискивая что-нибудь женственное, и выбрала нежно-розовый пеньюар и коротенькую сорочку с кружевами к нему.

Вечером Алина Игоря не дождалась и решила, что поразит его своим обновленным обликом поутру. Держа в руках поднос с кофе, постучалась Алина в свою бывшую спальню и тут же вошла. Раздался женский визг, но уже через несколько секунд девица в Игоревой постели принялась хохотать:

– Это что за чудо? Ты, что ли, женатый? Хоть бы предупредил…

Алина, в коротком пеньюарчике, со своими тощими синюшными ногами и размалеванным лицом, постояла немного и попятилась из комнаты.

В тот день она не пошла на овощебазу, и больше туда не ходила. Неделю пила, не просыхая, у себя в комнате, в постоянно меняющейся компании местных алкоголиков, пока Игорь не выставил всех. После вызвал Ирину Леонидовну.

– Забирайте свое сокровище. Лечить ее надо. Серьезно.

Ирина Леонидовна вывела дочь из запоя, подержала у себя дома с недельку и отправила восвояси. Уж если она не могла жить с дочерью, пока та была нормальным человеком, то с алкоголичкой тем более не собиралась.

Для успокоения совести мать устроила Алину продавать газеты возле метро. Та продержалась с месяц и опять сорвалась в запой. Так и пошло. Запой. Мать. Капельницы, недолгая реабилитация. Попытка работать как все люди. И опять запой.

Игорь съехал – женился на ленинградке. Как все менты, брал мзду и вскоре уже раскатывал на новенькой «KIA». Пошел по службе вверх, заматерел, раздобрел. Встречая Алину, сторонился. А она все лезла с рассказами о подробностях своей жизни.

– А я все одна, Игоречек. Не найти мне нормального мужика. Я ведь молодая еще женщина, мне мужская ласка требуется…

– Ласку тебе… Скажи лучше – одно место почесать… – ржал не страдающий деликатностью Игорь.

– А хоть бы и так! – соглашалась растерявшая стыд Алина. – Но ведь не стало нормальных мужиков.

– А ты – с бабами! Говорят, пробовала уже?..

Был в жизни Алины и такой эпизод. Маргарита жила вместе с ней несколько месяцев. Ее Анжелика прислала. То ли Маргарите, которой жить негде, хотела помочь, то ли Алине – вдруг, имея ассистентку для тибетского массажа и гадания, та выправится? Алина и правда, завязала на время. К ним с Маргаритой стали опять захаживать клиенты, чаще погадать, а не на массаж. В ассистентке Алина не так уж нуждалась, зато с гордостью выходила с подругой прогуляться до магазина или до рынка, как прежде со своим Котиком. Алкаши смеялись: лесбиянки, точно. Соседи ничего определенного по этому поводу сказать не могли – свечку никто не держал. Однако заметили, что диван из кабинета перекочевал в спальню. Но вновь появившиеся деньги явно жгли Алине карман. Она стала ежедневно потчевать подругу вином, сама вскоре переключилась на коньяк, потом на водку… Явившиеся по записи клиенты заставали невменяемую гадалку и отправлялись восвояси. Алина не заметила, когда Маргарита собрала вещи и ушла. Просто очнулась однажды – а ее нет.

– Глупости! – скривилась Алина на вопрос Игоря. – Болтают, сами не знают чего.

– На какие шиши пьешь-то? – поинтересовался бывший жилец.

– А комнату сдаю узбечке одной. Она соседкину снимала, а потом и мою решила. У нас теперь полный коробок узбеков.

– И все без регистрации? – прищурился Игорь, почуяв наживу.

– Ну, это уж не мое дело. Я в милиции давно не работаю, – захохотала Алина.

– Надо будет вашу квартирку навестить…

– Приходи, Игорек. Посидим, вспомним…

– Чего с тобой вспоминать, шалава? Как полуголая ко мне в комнату ввалилась, девушку напугала? Ладно, зайду. Посмотрим, что за узбеки…

– Хорошо, Игорек, – попыталась изобразить былое кокетство Алина. – Буду ждать!

Галка отругала ее, что зазвала в гости мента:

– Ай-яй, совести у тебя, Алинка, нету! Я к тебе с добром, а ты меня сдала. Знаешь, сколько мне теперь ему каждый месяц отстегивать придется? Одни расходы кругом: в магазин СЭС придет – дай, налоговая – дай, пожарные – дай, милиция – дай. И тут теперь тоже! Не умеешь ты добро ценить. Я тебе комнаты помогла приватизировать, а ты что? Обещала завещание написать…

– Да приводи, кого следует – подпишу.

– Это в нотариальной конторе надо, чтобы все по закону.

– Хорошо, один раз съезжу, чтобы ты отвязалась. Пристала, как банный лист – завещание, завещание… Будто я завтра помирать собралась.

«Завтра не завтра, а хлебнешь в один прекрасный день отравы – и с копыт долой, как твой Витька», – рассуждала Гульнара, и поторопилась отвезти соседку к нотариусу.

В кабинет Галину не пустили – не родственница – и она, хоть проинструктировала Алину, что говорить, а все-таки волновалась. Вдруг не то ляпнет, вдруг нотариус заметит, что наследодательница чуток опохмеленная? Вздохнула свободно, только получив гербовую бумагу.

– У меня лучше сохранится, – улыбнулась Гульнара, пряча документ в свою сумку. – Ну что, Алиночка, это дело надо отметить?

Первое время благодарная наследница усиленно заботилась об Алине. Одаривала своими поношенными тряпками, поила-кормила, даже деньжат иногда подбрасывала. Получив подачку, Алина отправлялась на место сходки алкашей и возвращалась домой с компанией. Совместная выпивка кончалась шумом, а порой и дракой. Соседи вызывали милицию. Наряд увозил с собой всех, не разбираясь, кто прав, кто виноват. Наутро Алина звонила матери с просьбой вызволить ее из отделения.

Ирина Леонидовна приезжала, отвозила непутевую дочь по месту прописки, стыдила. Та вяло отбрехивалась, а однажды выдала:

– Можешь больше не стараться, не приезжать! Я лучше от Галки помощь приму. Тем более, она мне по гроб жизни обязана.

Узнав, что Алена отписала в наследство наглой приезжей бабе обе комнаты, мать вышла из себя:

– Алкоголичка несчастная, дура! Тебя вокруг пальца обвели, а ты и не заметила! Нет бы на мать комнаты отписать!

– А зачем? – совершенно резонно поинтересовалась Алина.

А действительно – зачем, подумала Ирина Леонидовна. Ей самой двухкомнатной за глаза. После нее никого не останется – только дальние племянники. Есть ради чего нервы портить?

И она окончательно махнула рукой на дочь. Сказала:

– Все. Больше не зови. Пусть о тебе твоя узбечка заботится.

Пару раз вытащив Алину из ментовки, несколько раз принимая ее на пороге квартиры из рук доброхотов-алкашей – в бессознательной состоянии, на ногах не держащуюся – Галина решила, что хватит.

Денег больше не давала. Одежды тоже. Прежняя быстро приходила в негодность, потому что Алина не стирала ее, не чинила. С утра Галка выставляла соседке двухлитровую бутыль пива, вечером бутылку водки. Этого хватало, Алина постоянно находилась в полукоматозном состоянии. Ей уже никуда не хотелось идти. Привидением шаталась она по квартире, лезла с дурацкими разговорами к соседям, которые только отмахивались: «Отстань, пропойца!» Тупо смотрела дневные сериалы, дремала под них, ожидая возвращения Галки с работы и очередной бутылки. Так протянула она еще около полугода, пока однажды не обнаружилось, что водка в нее не лезет. Еда тоже не приживалась.

В комнату заглянул Холбек, а может Юсуф или Рустам – кто их разберет! В последнее время Галина сама не заходила, присылала узбеков.

– Алина, Гульнара суп сварил, кюшай!

Он приблизился, взял с табурета одну миску, поставил другую и только после этого взглянул на диван.

– А, шайтан! – охнул парень и пулей вылетел из комнаты.

Ирина Леонидовна кремировала дочь и похоронила ее прах рядом со своей матерью.

Галина на радостях устроила для соседей шикарные поминки.

Женщины. Судьбы. Рассказ третий

Когда он вошел в кафе, Надя уже ждала за столиком.

– Прости, я опять позже тебя, – поцеловал он пахнущую свежестью и немного медикаментами щеку.

– Ну что, Володенька, обжились на новом складе? – поинтересовалась она, пока он усаживался.

– Обживаемся потихоньку. Только от производства далеко, и от тебя. Раньше хоть в столовой могли увидеться. Ну, как ты?

– Все, как всегда, – попробовала она улыбнуться.

– Достает?.. – спросил он о том, что и так знал.

– Это для него единственное развлечение, других не осталось. Я уж стараюсь до самой ночи из кухни не выходить – так и туда притащится, там прицепится. Не ко мне, так к Леночке.

– Она что, на кухне занимается?

– А где еще? Он телевизор любит на полную громкость включать.

– Как у Леночки экзамены?

– Послезавтра последний. Если наберется 240 баллов – считай, в университете.

– Что-то я с этими баллами ничего не понимаю…

– Где тебе! – рассмеялась она. – У твоего сына таких проблем не было. Как у него дела?

– Нормально. Девушка завелась, в отпуск вместе собираются. Не знаю, найдет время хоть на пару дней к нам заехать.

Она понимающе кивнула. Володя выдал главную новость.

– Наденька, я у Лешки ключи от дачи взял.

Надя отвернулась к окну, вздохнула.

– Нет, Володь. Не могу я Леночку одну с ним оставить, даже на сутки. В прошлый раз она была вынуждена среди ночи к подружке бежать. А что он мне после устроил?..

Володя нахмурился:

– Какое ему дело? Вы ведь разведены. Не понимаю, как ты можешь это терпеть…

– Я терпеливая…

* * *

Надя с детства отличалась терпением.

«Потерпи, внученька, – говорила бабушка Варя, смазывая йодом разбитую коленку пятилетней Наденьке, – поболит и пройдет. Перетерпеть, милая, все можно. Бог терпел и нам велел…»

«Потерпи, доченька, – говорила мама, – сейчас народ схлынет, и я тебя отведу».

Мама работала приемщицей в прачечной. Туалет располагался далеко, в темном углу коридора за наваленными кучей сетками грязного белья, до выключателя первокласснице было не дотянуться. И Надя терпела, тихонько сидя со своими тетрадками с краю маминого стола.

Училась Наденька без блеска, но хорошо. Брала не быстрым умом, а усидчивостью. Уж если взялась уроки делать, так с места не встанет, пока все не напишет и не вызубрит. Когда чуть подросла, столь же терпеливо помогала матери по хозяйству, шила-перешивала-вязала рядом с ней. Подружки гулять зовут, а ей не до того. Вначале надо уроки сделать, а после с матерью дожидаться отца. Частенько он возвращался пьяным, и тогда Наденька очень его боялась, но терпела и нудные бесконечные наставления, и незаслуженные придирки. Спрятаться от него в коммунальной квартире было некуда, разве на общей кухне. Позже, в ночной темноте, лежа за ширмой на бывшей бабушкиной кровати, она слушала скрип и пыхтенье со стороны родительского дивана и думала о том, что когда вырастет, замуж ни за что не выйдет.

Отца не стало, когда Наденьке исполнилось четырнадцать. Мама плакала, Надя молчала и удивлялась: «Отчего она плачет? Неужели считает, что без него жить нельзя? Да еще лучше заживем!»

Но жилось трудно. Зарплата у мамы микроскопическая, макароны по-флотски стали основной едой, конфеты – если соседи угостят. И опять приходилось терпеть – ждать, пока мама получит квартальную премию, купит материал и сошьет Наде обновку. Девочка научилась спокойно переносить хвастовство одноклассниц фирменными одежками. Сама только в самостроках ходила, да в чужих поношенных пальто, что из милости иной раз знакомые подкидывали. Торопясь скорее получить специальность и начать самостоятельно зарабатывать, Надя собиралась после восьмого класса пойти в ПТУ, но химичка, выделявшая ее среди других учеников, отсоветовала: «С твоими знаниями по химии и усидчивостью тебе надо в фармацевты. Оставайся в школе, потом в химико-фармацевтический поступишь. Я уверена, обязательно поступишь!»

И Надя поступила. Несмотря на большой конкурс – легко, с первого раза. Мама нарадоваться не могла: «Человеком станешь! Не то что я – всю жизнь среди чужих грязных тряпок. Ничего, потерпим… Еще пять лет, и станешь прилично зарабатывать».

Зарабатывать Надя начала еще на первом курсе. Устроилась на полставки санитаркой в больницу. Там присмотрелась как делать уколы, ставить капельницы, и если кому из знакомых курс прописывали, помогала. Вначале больные отделывались конфетами, а вскоре и денежку стали за уколы давать. Девушка аккуратная, чистоплотная, рука легкая – как не отблагодарить?

Работая, Надя смогла прилично одеться, только времени катастрофически не хватало. Однокурсницы на свидания бегали, на дискотеки, кто-то уже и замуж собрался, а ей не до того. После учебы или работа в больнице, или уколы. Ее стали рекомендовать, и клиентуры прибавилось. А вечерами до ночи сидела за своими учебниками, отгородившись бабушкиной ширмой, чтобы маме не мешать спать.

«Ничего, – думала она, – еще три года потерпеть, и стану я дипломированным фармацевтом, можно будет не подрабатывать».

Надя училась на четвертом курсе, когда маму разбил инсульт. Ирина Петровна несколько часов провела в одиночестве без сознания. Вернувшаяся с работы соседка сначала попыталась самостоятельно привести ее в чувство и лишь после «неотложку» вызвала. Будь Надя дома, еще до приезда врачей уколола бы что следует.

Мать лежала пластом одиннадцать лет. Только одна рука чуть-чуть двигалась.

Едва ворочающимся языком она признавалась дочке:

«Хоть бы господь поскорее прибрал… Сколько ж тебе терпеть?.. Измучила я тебя совсем».

Надя вначале пыталась улыбаться, обнадеживала:

«Ничего, мамочка, ты у меня встанешь, и еще танцевать будешь! Ты же молодая, сильная, сорок шесть лет всего!»

Но сил на выздоровление у Ирины Петровны не оказалось, а смерть все не приходила.

Учиться стало очень тяжело – где время на все взять? И заработать надо, и маме массажи, уколы… Одной стирки сколько. Уходя из дома, Надя на манер детского подгузника запеленывала маму в простыню, натягивала сверху самолично изобретенные огромные трусы на пуговицах, подшитые полиэтиленом. Но тяжелый запах не выветришь никакими открытыми форточками. Хорошо, если в подгузнике лишь моча, а иной раз…

Соседи затыкали носы, когда Надя тащила по коридору вонючий ком, и требовали, чтобы она каждый раз отмывала ванну с хлоркой. Могли и не напоминать – такой-то чистюле.

И все-таки она закончила институт. Распределили на производство. Работа однообразная, требующая внимания и терпения. Но Надя была рада, что не в аптеку – хоть выходные как у людей. Впрочем, какие выходные? Стирка, стирка, стирка… Развешивала прямо в комнате. Соседи ворчали: хватит того, что каждую неделю пар от кипящего белья по всей квартире, так еще путаться среди драных простыней.

Дни катились один за другим, заполненные однообразными тягучими хлопотами. На работу, забежать в магазин, маме белье переменить, покормить, массаж от пролежней, посидеть-поговорить немного. Сбегать сделать уколы, если есть кому – без приработка совсем бы пропали. Вернуться, постирать, маму на ночь обиходить – и спать.

И так неделями, месяцами, годами.

В стране гремела перестройка. После работы заглядывать в магазины стало бессмысленно – на прилавках хоть шаром покати. Слава богу, кое-кто за уколы вместо денег продукты давал. Надя не слишком вникала в то, что вокруг происходит, некогда. Мама целыми днями лежала с телевизором, бормочущим о съездах, демонстрациях.

«Господи, что в мире творится!» – вздыхала она, желая поделиться с дочерью, но много рассказать заплетающимся языком не могла. Разговоры их были короткие.

«Потерпи, доченька! Чувствую, недолго мне осталось».

От безысходности у Нади не было сил изображать оптимизм, и все-таки она отвечала:

«Все нормально, мам. Не накручивай себя. Разве это дело – смерть звать?»

«Я не ради себя зову. Тебя освободить. Тебе давно пора свою семью – а со мной…»

Надя молчала. Что тут скажешь? Скоро тридцать, все одноклассницы-однокурсницы при мужьях и с детьми, а она… Даже целовалась всего один раз, давно, в десятом классе.

Не до кавалеров. Некогда ей на молодых людей засматриваться. И они ее тоже не замечали. Один только парень из отдела контроля внимание обратил, когда она на фабрику после института пришла. Володя занимал для нее в столовой очередь и обедали они вместе. Внешне обычный, невидный, он нравился Наде, и было заметно, что она тоже ему нравится. Хотя разговаривали они в основном на производственные темы. Когда Володя, наконец, осмелился пригласить Надю на свидание, она, вздохнув, отказалась, и честно объяснила почему, завершив рассказ о своих жизненных обстоятельствах словами:

– Не трать на меня время, Володенька. Полно девчонок свободных, а мне не до свиданий.

Чтобы не искушать себя и молодого человека, Надя перестала ходить в столовую, перекусывала тем, что из дома прихватывала. Через год она узнала, что Володя женился на девушке, работающей в соседнем цехе, и они ждут ребенка.

Мамы не стало в 93-м. Надя еле денег наскребла на похороны – зарплата за инфляцией не поспевала. Соседи помогли поминальный стол собрать. Пока Ирина Петровна пластом лежала, не больно ее своими визитами баловали, а тут сокрушались и вздыхали: «Отмучилась, бедная…»

Это «отмучилась» долго стояло у Нади в голове, и она не могла понять, о себе или о маме думает. Плакала, конечно – как не плакать! – единственный близкий человек. Всю жизнь с ней, даже подруг не завелось, некогда было.

В начале 94-го года Надя попала под сокращение. Предприятие их скукожилось до одного цеха, остальное сдали в аренду под офисы и склады. Соседка посоветовала на вещевой рынок идти, у нее туда недавно племянница устроилась – нормальной-то работы совсем нет. И Надя пошла, хотя никогда не предполагала, что за прилавком стоять будет. Впрочем, прилавка не было. В глубине железного контейнера подобие склада за занавеской, ближе к распахнутым дверям – полки для обуви. С утра до вечера – в жару, в дождь, в мороз… Народу на Ладожском рынке полно шатается: кто купить, кто поглазеть, а кто и украсть. Глаз да глаз нужен! И терпение, терпение, терпение… Для каждой покупательницы десять пар достать, помочь примерить, лишь бы с пустыми руками не ушла; не отвечать грубо, даже когда хамят; не отчаиваться, когда день пустой – заработок-то только проценты с продаж…

Ничего, освоилась, и поняла, что даже может откладывать понемногу. Конечно, в долларах – кто ж после девяносто второго будет деньги в рублях хранить?

Надя копила на обмен. Была у нее одна-единственная мечта – иметь собственную квартиру. Экономила на всем: одевалась с секондных раскладушек, никогда не покупала обед на рынке, таскала из дома в двух термосах суп и чай. Бралась за подмены – хозяева соседних точек знали, что на нее можно надеяться. И все так же бегала делать уколы. Уже не скромничала, брала по обычной таксе. За год накопилось почти две тысячи. Через год на обмен хватит, радовалась она. И тут неожиданно подвернулся удачный вариант.

Всем на рынке был известен Лешка-ханурик. Долговязый, тощий, вечно с фингалами, грязный и оборванный, он, прикидываясь хромым, шатался по продуктовым рядам, выпрашивая еду или копейки. Получив подачку, тут же подхватывал костыли подмышку и удалялся рысцой к своей супружнице – такой же попрошайке и алкоголичке, промышлявшей в других рядах. И вдруг прошел слух, что Лешкина жена допилась, померла.

«Не зевай, Надька, – твердили со всех сторон товарки. – У Ханурика квартира однокомнатная! Куда ему одному! Предложи денег да оформи все быстренько, пока кто другой не подсуетился».

«Квартиру на комнату за две тысячи не меняют. Да и неудобно как-то подселять к соседям алкоголика», – мялась в сомнении Надя.

«Соседей пожалела? Тебе с ними детей не крестить! Себя пожалей!»

Продавщица из ближнего контейнера сама притащила Лешку – лилово-синего, опухшего после недели поминок.

«Вот. Договаривайтесь».

Договорились. Месяца не прошло, и Надя перевезла свои вещи на первый этаж хрущевки. Квартирка оказалась тесной, загаженной до последней степени. Полгода она отскребала, отдирала, красила, клеила обои. Сама, как сумела. А когда закончила, все по местам расставила-разложила, радостно вздохнула: «Вот теперь можно и жить».

Как-то в ее контейнер забрела бывшая коллега по работе. Оказалось, фабрика их опять задышала. Объявились новые хозяева, цеха от арендаторов освободили, оборудованием импортным оснастили, и зарплаты неплохие установили. Только специалистов не хватает.

Надя решила вернуться на производство – надоело на рынке. Не лежала у нее душа к торговле. Уж лучше на привычном месте.

Те, кто Надю знал, обрадовались ее возвращению. Шутили: «Замуж тебя выдадим, ты ж у нас теперь невеста с приданым. На девушку без жилищных проблем охотников – только свистни».

«Куда мне? Тридцать третий год, – краснела Надя. – Молодых пруд пруди».

«Да кто тебе тридцать даст?» – уверяли коллеги.

Надя, и правда, неплохо выглядела для своих лет. Ладная подтянутая фигурка – жизнь такая была, что полнеть некогда. Голубые глаза под черными бровями, белое гладкое лицо, покрывающееся румянцем при любом волнении, чуть курносый нос. Волосы темные, густые, слегка вьющиеся, только на висках ранняя седина проглядывает – что делать, генетика, и мама и бабушка рано поседели. Волосы Надя не красила. Даже в голову не приходило.

Но оказалось, что холостяков подходящего возраста не так уж много. Разве что разведенные.

С Андреем Надю познакомила одна из коллег, ее муж с ним вместе работал в автоколонне. Шофер, старше Нади на три года, разведен, сыну восемь лет, почти непьющий. Живет в общежитии, в соседней комнате с бывшей женой. Чем не жених?

Наде, никогда не ведавшей знаков внимания от мужчины, три гвоздички показались милее роскошного букета роз, поездка на казенной «волге» в лес за грибами – путешествием в далекие страны, а то, что он сумел привести в порядок второй год подтекающий кран на кухне – перевесило все остальное.

Они сошлись и вскоре расписались. Андрей довольно быстро уловил слабое место Нади – безграничное терпение. Как-то сразу повелось, что денег он ей не давал, при этом требовал, чтобы в доме всегда был обед из двух блюд. Свежий. Вчерашнего не признавал. Нет, иногда Андрей покупал что-то для дома, по хозяйству. Чаще инструменты – он был фанатом дрелей, перфораторов и электрических лобзиков. А также телевизоров, видеомагнитофонов. Мог потратить равные Надиной зарплате деньги на рыбацкие причиндалы. Кроме алиментов, подкидывал деньжат прежней семье – там сын.

Даже когда родилась дочь, ничего не изменилось. Там наследник, а здесь девка. Так и говорил, не стесняясь. Впрочем, пока Надя полтора года сидела дома с Леночкой, покупал продукты – себе в основном, фруктов ребенку не привозил. Когда Надя просила дать денег – хоть за квартиру, электричество и телефон заплатить – отвечал:

– Не с чего. Я, между прочим, за комнату в общежитии плачу почти столько, сколько ты за эту квартиру.

К себе его Надя не прописывала. Комнату в общежитии обменять нельзя, а все равно жилье. Там жил сын Андрея, а бывшая жена с новым мужем рядом.

Надя безропотно приняла условия, поставленные жизнью, хотя знала, что деньги у мужа есть, он копил на автомобиль. Имея грудного ребенка, бегать уколы делать проблематично, поэтому она устроилась уборщицей в офис неподалеку от дома. Работала по утрам, с шести до семи, пока муж не ушел. Свой мизерный заработок тратила на оплату квитанций и на дочку.

Леночка была единственной радостью Нади. Спокойная, улыбчивая, лицом в мать.

– Ты вообще, от меня ли родила? – несколько раз обидно замечал муж.

Не сложилась у них любовь – так, совместное проживание. Но Надя не роптала. Не было бы Андрея – и Леночки бы не было. Все у нее, почти как у людей – квартира, семья, дочка, есть ради чего жить. А одной с ребенком тяжело – теперь она понимала, отчего мама плакала.

Муж у нее не самый плохой, считала Надя. Грубоват – так воспитание деревенское и образование всего восемь классов. Скуповат – но ведь не просто так, на машину копит. Не любит с дочкой оставаться, когда ей отбежать куда надо – а какому мужчине нравится испачканные ползунки менять? Требует порядка в доме – и она сама к порядку приучена, только с маленьким ребенком его соблюсти трудно. Неласков, не любит ее – так ведь и она его не любит. Вышла замуж, оттого что годочки поджимали, ребенка хотелось. Да и вообще, может, счастливые браки только в книжках да в кино бывают? В жизни такое редкость.

Впрочем, ходила она в один дом уколы делать. Пара немолодая, дети взрослые, а он на нее не надышится. И к врачам за ручку водит, и мыться помогает. Сам и в магазины, и готовит, и стирает. Плакался Наде: «Лишь бы выздоровела – жизни без нее не представляю, почти сорок лет душа в душу». У его жены был рак.

Когда Леночку в ясли устроили и Надя на работу вернулась, как-то само собой вышло, что жить опять стали на ее зарплату.

«Еще годик, и машину куплю», – обещал муж.

Купил. Хорошую, иностранную. Правда, Наде с Леночкой редко прокатиться доводилось – разве что когда Андрей отвозил дочку на лето в деревню к своим родителям, в Кировскую область. Месяц своего отпуска Надя проводила там, затем ее сменял муж – вместе никогда не отдыхали. Еще на месяц оставляли девочку на стариков.

Лене было лет восемь, в третий класс перешла – ее, умницу, в школу приняли шестилетней, – когда, вернувшись после отпуска, Надя заметила, что в квартире похозяйничала чужая женщина. В доме царил порядок, но бросились в глаза некоторые мелочи: ложки не в том месте лежат, в сушилке неправильно все расставлено, тряпка половая не на ведерке аккуратно, а кучкой возле него. Муж, педант, никогда так не оставлял.

Злости, обиды, ревности не было, одна брезгливость. До возвращения мужа из деревни Надя заменила маленький детский диванчик дочери на новый, нормальный, и стала спать на нем. Вернувшись, Андрей попытался осуществить супружеские права, но Надя твердо ответила: «Нет. Я теперь буду спать с Леночкой. А ты уж с той, с кем спал, пока я в деревне была».

«Да это так, ерунда – я на ней жениться не собираюсь», – пробовал отбрехаться Андрей.

«А лучше бы женился. Я на развод подам».

И она бы подала, да не успела. Муж попал в аварию. Машина вдребезги, сам серьезно покалечился, два месяца в больнице, еще полгода дома. Ухаживала, конечно, на ноги поставила, иначе не могла и не умела. Андрею дали вторую группу инвалидности. Шофером больше не работал, удалось устроиться в бизнес-центр охранником – и то хорошо. Трое суток из четырех дома. Выпивать стал от безделья. Но по-прежнему требовал порядка в доме и свежего обеда. Даже на выбор. Два супа, два вторых блюда. Что не съест – то Наде с Леночкой. Свою зарплату, как всегда, только на себя тратил.

Вместе не спали. Как муж свои дела справлял, да и справлял ли, Надю не интересовало. Но однажды летом – дочка в деревне была – подвыпив, Андрей вместо своего дивана забрался к Наде. Сил противостоять у нее не достало – хоть инвалид, а руки как каменные. На следующий день она подала заявление на развод.

Разводили их долго, года полтора. То предлагали подумать, то Андрей на суд не являлся. В конце концов, развели.

«Забирай все свое и уходи», – сказала Надя, получив на руки свидетельство о разводе.

«Куда?» – ухмыльнулся муж.

«А и правда, некуда ведь», – сообразила она. Девятнадцатилетний сын Андрея недавно привел в свою комнату девушку, она беременна, на днях свадьба.

Так и остались в одной квартире. Жизнь почти не изменилась, разве что шкаф передвинули, разделив надвое комнату. Бывший муж продуктов себе не покупал, продолжал есть то, что Надя готовила. Ну и ладно, считала она – где две тарелки, там и три, разница невелика. И успокаивала себя: в тесной кухне с трехкомфорочной плитой двоим не развернуться, а так хоть здесь она себе хозяйка.

Со стороны посмотреть – не изменилось почти ничего. Надя поддерживала чистоту к квартирке, готовила и стирала на бывшего мужа – если ждать, пока он сам постирает, в квартире вонь будет стоять. Они почти не разговаривали – так ведь и раньше теплоты в отношениях не было.

Андрей начал чаще выпивать. Автомобиля не стало, ни к чему трезвость соблюдать. Нет, не алкоголик, не пропойца – дома пил, на свои. Лучше б уходил куда, думала порой Надя. После пары рюмок настроение у бывшего улучшалось, возникало желание пообщаться, а после стакана резко падало. Начинал критиковать все подряд, от международной обстановки и президента до Нади с Леночкой.

Хотя дочку-то за что? Тихая, спокойная девочка, отличница, аккуратистка. Никаких гулянок, на уме одна учеба – мечтает поступить в университет. А муж в подпитии как заведет про общий упадок нравов в стране, так потом и на Леночку съедет: зачем джинсы в обтяжку, почему волосы распустила, где задержалась после учебы, дошляешься… А то вообще до идиотизма:

«Ты кем будешь-то?» – приставал он.

«Переводчиком», – не отрываясь от учебников, отвечала дочь.

«Перед иностранцами прогибаться? Посмотрите налево… посмотрите направо…»

«Это экскурсоводы, папа. Я хочу быть переводчиком с техническим уклоном. В какой-нибудь фирме иностранной работать, или в нашей, с зарубежными связями. У меня немецкий и английский, не зря ведь я их со второго класса учу, и в школе, и дополнительно».

«Ага, в фирму иностранную, за фирмача замуж выскочить и родину бросить! – заводился совершенно безосновательно отец. – Выйти за какого-нибудь тупого американца, нарожать ему американских детей и флажок полосатый на лужайке с ними поднимать? А родную страну кто из руин поднимать будет?»

«Да уж не ты! – вступалась Надя. – Передовик охранного труда… Оставь ребенка в покое, иди к своему телевизору».

«Не, это ты у нас передовик! Фу ты, ну ты, ножки гнуты! Начальник смены… Вас, как крыс подопытных, запирают в барокамеру, а вы и рады. Как же, денег за это прибавили…»

Иначе как завистью его поведение объяснить было нельзя. Сам без образования, без специальности, да инвалидность, и возраст… Перспектив никаких, дотянуть бы до пенсии пять лет.

Чужим успехам Андрей радоваться не умел. Успехи бывшей жены только вызывали раздражение.

А на работе Надю уважали и повысили в должности – она стала старшей смены в цехе высшей степени чистоты. Воздух в нем подвергается специальной обработке, поддерживается повышенное давление, и даже число микроорганизмов и аэрозольных частиц строго контролируется. Вход, как у космонавтов, через тамбур-шлюз, переодеваться следует каждый раз в стерильное. Так что лишний раз с рабочего места не уйдешь – терпи до обеда.

Однажды в столовой к ее столику подошел мужчина, попросил разрешения присесть рядом. Надя кивнула. Он поставил поднос и расположился напротив.

– Здравствуй, Наденька.

В удивлении она подняла взгляд, и замерла:

– Володя?!

– Ты совсем не изменилась, – заметил он, не отрывая от нее глаз.

– Да брось, – залилась Надя румянцем, – седая вся…

– Я думал, покрасилась… Многие женщины специально выбеливают прядки. А я вот… – он провел рукой по голове. Блестящую макушку окружал короткий ежик серых от седины волос.

Они присматривались друг к другу, отмечая следы, оставленные временем и тут же отметая их.

– Ты давно здесь? – поинтересовалась Надя, имея в виду фабрику.

– Почти год.

– Опять контроль качества?

– На сей раз готовой продукции. А ты?

– В четвертом цехе.

– Давно?

– Да я всего на пару лет и уходила… Как жена, как сын? Или он у вас не один?

– Один. Но он далеко. И жена тоже. Бывшая жена, – поправился он.

Надя не могла представить, как можно не ужиться таким милым человеком, как Володя. Видя ее удивленное лицо, он пояснил:

– У нее подруга за финна замуж вышла, в гости пригласила, и там Ирина себе нового мужа нашла. Богатого. Подала на развод и вскоре они уехали.

– И ты сына отпустил?

– А как иначе? Ребенка от матери отрывать?

– Давно это было?

– В девяносто девятом.

– И больше не женился?

– Нет. С мамой живу. А ты? Замужем?

– Была. Дочке четырнадцать лет.

Ей показалось, что когда она сказала «была», в глазах Володи блеснула радость.

Они снова стали встречаться за обедом. Владимир никогда не наполнял свой поднос, пока она не придет.

Он ежедневно поджидал ее возле проходной. Подвозил до дома. Иногда перед этим они проводили около часа в ближайшем к работе кафе. Больше Володя не мог, и Надя понимала его.

После развода Владимир, живший в семье жены в «примаках», вернулся к матери в однокомнатную квартиру, где прошли его детство и юность. Поначалу мать окружила сыночка, пострадавшего от вероломной снохи, заботой и вниманием. Это даже тяготило Володю, но он понимал – мама счастлива, что теперь не одна, что рядом живая душа, поэтому спешил домой, старался не задерживаться, а если все-таки задерживался, то обязательно звонил.

Но спустя пару лет пришла его очередь заботиться о престарелой матери. Обледенелое крыльцо магазина, падение, перелом ноги в двух местах… Денег на платную операцию не нашлось, Володя тогда очень мало зарабатывал, а бесплатную сделали кое-как – на ноги мать так и не встала. А может, не слишком хотела?

Елене Анатольевне было почти семьдесят, и она впервые в жизни оказалась окружена заботой и вниманием. Ей стало доставлять удовольствие жаловаться на боли, капризничать с едой. Нравилось, что сын укладывает ее в постель, как ребенка, усаживает в кресло, и вовсе не смущало, что он моет ее, переодевает.

Несколько лет Владимиру пришлось перебиваться случайными заработками, в основном ремонтом бытовой техники – лишь бы не оставлять надолго мать без присмотра. Но таких приработков становилось все меньше. Открылись сервисные центры, да и народ стал богаче, скорее новое купит, чем старое чинить. Не слишком надеясь на работу по специальности, Володя разместил в Интернете резюме и почти сразу пришел отклик с фармацевтического предприятия, где он когда-то работал.

Фабрику было не узнать, так все изменилось. Раньше он контролировал качество сырья, теперь стал заниматься проверкой готовой продукции. На предприятии, где в основном работают женщины, мужчине карьера обеспечена. Его сразу назначили начальником отдела. Зарплата приличная и стабильная. Володя смог купить себе подержанный автомобиль, появились деньги нанимать для матери сиделку на время, пока он находится на работе. Только Елене Анатольевне оставаться с сиделкой оказалось не по вкусу. Будто малый ребенок, не чающий, когда отец заберет его из яслей, она ожидала возвращения сына с работы и тут же принималась жаловаться.

Старая больная мама требовала к себе внимания, и Владимира не покидало ощущение, что этот долг он обязан отдать – иначе будет не по-человечески.

Пока мать была здорова, он предпринял несколько попыток устроить свою личную жизнь, но женщины без жилищных проблем все не попадалось, а к себе он мог пригласить подругу разве что чаю с мамой попить. После падения Елены Анатольевны, после больниц, операций и четырех лет, которые он провел возле матери практически безотрывно, Владимир понял, что вряд ли что-нибудь изменится, пока мать жива.

И вдруг – встреча с Надей. Как теплый привет из прошлого.

Возлюбленная его юности оказалась теплой, родной, близкой и понимающей. А он именно таким, каким она воображала его двадцать с лишним лет назад – простым, заботливым, на редкость порядочным. Оба были счастливы, что судьба позволила им вновь встретиться. Только…

Только виделись они все так же на людях. За два года несколько ночей на чужой даче…

Однажды вечером, сидя рядом с матерью, Володя наблюдал по телевизору, как в заокеанском социально-защищенном мире внимательные сиделки катают полуживых старушек по роскошному парку тамошнего дома престарелых. Невольно вырвалось:

«Когда у нас станут так о стариках заботиться?»

«Ты хочешь сдать меня в богадельню? – взвилась Елена Анатольевна. – Тогда лучше убей меня сейчас, убей!!!»

С матерью случилась форменная истерика, он еле успокоил, пообещав, что будет с ней до конца, ни за что и никогда не сдаст в подобное учреждение.

Хотя про себя думал: «Что плохого в богадельне, если на американский манер, как в этом кино? Старики сыты, ухожены, медики под рукой, ровесники вокруг. Зато у родных руки развязаны. Можно работать, можно личную жизнь устроить. Вот, два самых близких примера: я и Надя. Раньше ее парализованная мать нам мешала, теперь – моя не дает».

И пресловутый проклятый «квартирный вопрос». У него все деньги уходят на сиделок для матери – квартиру на большую не обменять. Ей от бывшего мужа не избавиться.

«Врежь новый замок, и пускай идет куда хочет! – убеждал он Надю. – Это противоестественно – жить в одной комнате с бывшим мужем!»

Она, подозревая ревность за его словами, вздыхала:

«Куда? Там все приватизировано. В одной комнате его первая жена с мужем, во второй сын с семьей. У Андрея только прописка. Да и что это изменит?»

«Мы бы съехались. Две однокомнатных можно обменять на отличную трехкомнатную!»

Надя в ответ только безнадежно качала головой.

В поисках выхода из неразрешимой ситуации он все-таки поинтересовался домами для инвалидов и престарелых. Оказалось, что появились совсем шикарные, лучше, чем в американском кино – для новорусских стариков. Но содержание в них намного превышает его зарплату. Есть более-менее приличные – только за это надо государству жилплощадь отдать. А обычные интернаты даже богадельней язык не поворачивается назвать – разве бог допустил бы такое?

А мать становилась все капризнее. Он не рассказывал ей о Наде, сама догадалась, что у него кто-то появился, и восприняла эту новость в штыки. Терроризировала звонками, когда он сидел с Надей в кафе, торопила, выдумывала какие-то поручения. После ночей, проведенных не с сыном, а с сиделкой, устраивала показательные выступления: рыдания, крики о том, что неблагодарному сыну не дотерпеть до ее смерти, хватание за сердце, корвалол… Пока не вытряхивала из него обещание: «Больше никогда».

«Знаешь, после этих концертов я готов сдать ее в первый попавшийся интернат», – признался однажды Володя.

«Даже не думай! – воскликнула Надя. – Это ведь твоя мама. И я знаю, что ты этого не сделаешь, – добавила она. – Ведь иначе я бы не любила тебя».

Каждый из них мечтал – конечно, не делясь друг с другом – что когда-нибудь все может измениться.

«Мама не вечна», – думал Володя, ругая себя за подобные мысли, но подозревая, что они возникнут у любого в его положении.

«Вот бы Андрей встретил подходящую женщину с жильем и женился на ней», – вздыхала Надя.

«Если бы мне предложили должность заместителя генерального… Зарплата в два раза выше, тогда можно и в ипотеку ввязаться», – фантазировал Володя, хотя знал, что блестящую карьеру делают не добросовестные, а нахрапистые.

«Если наш дом попадет под снос, – строила предположения Надя, прочитав о программе по расселению хрущевок, – то нам с дочкой, по новым нормам, дадут двухкомнатную квартиру. Тогда уже можно будет думать об обмене на трехкомнатную и комнату». Но в следующем номере газеты опубликовали список районов, в которых будет действовать программа переселения, Надиного дома в ней не оказалось.

«Вот бы мне такой чемоданчик найти… Все бы проблемы разом решились», – воображал Володя, увидев в детективном фильме, как в руки обыкновенной девчонки попадает кейс с миллионом долларов.

«Леночка когда-то выйдет замуж, – мечтала Надя. – Конечно, не сейчас, после института. А вдруг этот человек будет богат? Настолько, что миллион рублей для него не деньги? Он бы купил для Андрея комнату…»

Но гипотетического богатого зятя можно и не дождаться, и Надя решила копить на комнату для мужа сама. Стала откладывать потихоньку. По тысяче, по полторы в месяц – больше не получалось. Она понимала, что с такими темпами жизни не хватит накопить нужную сумму. Но ведь все может измениться?

Надо только потерпеть.

Женщины. Судьбы. Рассказ четвертый

За окном мела вьюга, завывал февральский ветер. Так бесновался, что казалось еще чуть-чуть – и взломает раму, ворвется в теплую тишь парикмахерской.

Две мастерицы, скучая, попивали чаек, уже третий раз на дню.

– В такую погоду хороший хозяин собаку во двор не выведет, – изрекла Нина.

– А плохая собака сама хозяина вытащит, – усмехнулась в ответ Лена, в прошлом заядлая собачница. – Вот помню, Карай у меня…

– Да хватит! Я про всех твоих псов наизусть помню! – отмахнулась коллега. – Ну и денек! Разве заработаешь при такой погоде? На улице ни души.

Нина обернулась к окну. То, что виднелось за ним, улицей назвать было нельзя: парикмахерская располагалась во дворе, в одной из трех точек-общежитий. Правда, уже лет десять общежития считались такими же жилыми домами, как и все в микрорайоне. Однако название приклеилось, да и суть проживания не сильно изменилась: одна кухня на двенадцать комнат, по шесть с каждой стороны. Хуже, чем коммуналка. Зато – как в деревне, все друг друга знают, вселились молодыми и когда-то работали вместе. Не то, что в обычных домах, где подчас неизвестно имя соседа по лестничной площадке.

Для парикмахеров такое всеобщее знакомство на руку, вроде рекламы. Если кому понравилось – друга, соседа с собой приведет. Иной раз столкнутся посетители в парикмахерской, и давай соседям косточки перемывать, а те тоже здешние клиенты. Поэтому Нина с Леной знали о местном населении много – больше, чем они сами о себе рассказывали.

– До 23-го всего неделя, что-то мужики не шевелятся, – отвернулась от окна Нина.

– Придут, куда они денутся.

– А там и восьмое марта… Хоть заработаем.

– Не сглазь. Помнишь, на Новый год? Поназаписывались перед своими корпоративами, а сколько не пришло?

– Ну да, а я трех человек отослала сдуру. У меня, говорю, запись. Тьфу ты! Вот терпеть не могу, когда не предупреждают! Трудно позвонить, что ли?

– Я тоже зарекалась: пришел нежданный клиент – надо брать, потом выкручусь как-нибудь, – отозвалась Лена. – И все равно, сколько раз прокалывалась!

Звякнул колокольчик на двери. Парикмахеры отставили чашки, обернулись.

– Привет, Лизок! – встала навстречу Лена. – Давненько тебя не было… Раздевайся.

– Ну погодка! – стряхивая возле двери дубленку, ворчала клиентка, живущая в соседнем общежитии. – Ни за что бы из дома носу не высунула, да в зеркало на себя уже смотреть не могу, а следующий выходной мне светит только через две недели.

– Что у вас там, совсем сдурели? – привычно поинтересовалась Лена.

Она считала себя большим психологом по профессиональной части. Следует всегда выказывать внимание к жизни клиентки. Помнить, где она работает. Замужем, нет. Есть ли дети и проблемы в школе… Надо стараться все это держать в голове, потому что для многих поход в парикмахерскую вроде сеанса психотерапии – не близко знакомому человеку подчас выкладывают то, что другу и родственнику не расскажут. Приходится терпеть разговоры о болячках (чего Лена особенно не любила), поддакивать, советы давать. Впрочем, интерес у мастериц почти всегда бывал искренним. За годы работы на этом месте набралось немало постоянных посетителей, чужие дети на глазах выросли. Со многими держались запросто, по-домашнему. И эта теплая «не салонная» атмосфера клиентуре нравилась.

– Сегодня позвонили: сменщица прямо с работы в больницу загремела, – повесив дубленку, сообщила Лиза. – Аппендицит – представляете?

– Сто лет про аппендициты не слышала. Я думала, их теперь и не бывает. А что хозяйка-то ваша, не может сама поработать?

– Я тебя умоляю! Ты что, Юльку не знаешь?

Хозяйка обувного отдела в торговом комплексе, где работала Лиза, совсем недавно выехала из этого дома в собственную квартиру и была Лене и Нине хорошо знакома. Парикмахерши понимающе переглянулись. Нина усмехнулась и подала реплику:

– Юлька пока начепурится, как раз торговлю можно сворачивать. Она ж раньше двух часов на человека не похожа. Видела я ее один раз без макияжа…

Клиентка, наконец, уселась в кресло.

– Ну что, химия? – спросила Лена.

– Как всегда. Голову я помыла.

– Молодец. Помнишь. Впрочем, и здесь можно было помыть. Не проблема.

Она закутала Лизу в пеньюар, достала коробку с бигуди, взяла в руки расческу-хвостик и принялась за дело.

– Что там у вас новенького?

– Да все по старенькому, – отозвалась клиентка.

– Дочка учится все так же, на одни пятерки?

– Что теперь эти пятерки, когда ЕГЭ?

– Да уж, устроили реформу в образовании. Вот чего их не устраивала старая добрая система? Мне кажется, дураков среди молодежи значительно больше стало, чем в наше время!

– Да еще пьют, а то и колются! – поддержала Лиза.

– Сынок-то как?

– Заканчивает уже. Последний курс. Да, вот новость – на комнату мы подали, чтобы ему отдельная была.

– Что значит – подали, кто ее даст? – удивилась Лена.

– Так у нас соседка умерла.

– Да что ты? Молодая?

Последний вопрос можно было и не задавать, в бывших общагах стариков не водилось.

– Сорок пять. Да ты ж ее знала! Татьяна.

– Какая Татьяна?

– Да которая к тебе ходила укладки делать!

– Да ты что? – обмерла Лена.

Она даже кончила крутить бигуди, переглянулась с Ниной.

– Ты ее помнишь?

– Конечно! Она еще недели за три до Нового года записалась на тридцать первое, мы спорили, кому с ней возиться, мне или тебе. Вот кошмар-то!

– С ней столько работы всегда было, – будто оправдываясь, начала объяснять Лена сидящей в кресле Лизе. – Она первый раз пришла в августе и спросила, сколько будет стоить укладка. Сказала, что только из больницы, рука не поднимается. Я подумала – перелом был. А у нее на голове прическа, как у учительницы из «Республики ШКИД». Сейчас таких и не носит никто. Я посмотрела, прикинула. Начесать да закрепить шпильками шишку на макушке. Сказала: триста. Она согласилась, а я потом раскаивалась, что так мало запросила. Расчесывать пришлось минут пятнадцать: волосы густющие и начес свалявшийся… Голову ее шампунем помыла – нашим не захотела. Она еще с собой маску для волос принесла – опять время. Затем попросила кончики волос смазать специальным маслом, чтобы не секлись, его тоже с собой притащила. Я собираюсь сушить – а она просит: «Завейте на бигуди, а то держаться не будет, я надеюсь с этой прической неделю проходить». Спрашиваю: а как спать-то будете? «Валик под шею подложу», – отвечает. Накрутила я ее, высушила, начесала жутким образом, уложила с ее подсказками – я таких стогов на голове сроду не делала! Лаком капитально залила. Провозилась в первый раз чуть не четыре часа – за триста рублей! Потом руку набила, быстрее стало получаться.

– Да уж, причесочка у нее была! – подтвердила Лиза.

– И, главное, неудобно больше денег просить, вроде как я цену уже сказала. И к тому же, человек больной. Мы уж ждали, скорее бы у нее рука начала действовать.

– Я за два с половиной часа управлялась, когда она ко мне попадала, – вставила Нина.

– Ты ловчее, – отозвалась Лена, все еще не вернувшаяся к работе.

– Просто ты болтаешь больше.

Поймав намекающий взгляд коллеги, Лена вновь взялась за расческу.

– А что с комнатой? Я не понимаю, у нее что, лишняя была? А муж-то ее и сын?

– Какой муж? Какой сын? – выпучила глаза Лиза. – Нет у нее никого, и не было никогда, одна, как перст! В хосписе умерла, двадцать девятого декабря забрали, а первого числа и… все. Рак.

– Да ты что? – выронила расческу Лена и даже не наклонилась за ней. Она стояла ошарашенная, глаза заволокло слезами.

– Пошли перекурим, девчонки, – выдохнула она через несколько секунд. – У меня просто в голове не укладывается. Как же так?

Лиза, уже с накрученной макушкой, с готовностью поднялась с кресла и двинулась за мастерами в их каптерку, перекурить и рассказать подробности.

Танечка Болотова росла девочкой наивной и восторженной, будто не от мира сего. И выглядела соответственно, на ровесниц совсем не походила. Широко распахнутые голубые наивные глазищи, две строгих косы – такой она была в школе. Девчонки красились, на свидания бегали, кое-кто уже целовался, а она все сидела над книжками, мечтала о чудесном принце. В их поселке принцев не наблюдалось, а Таня не торопилась отдать свое сердце кому попало. Бабушка эту разборчивость одобряла.

«Ты вначале выучись, – наставляла она, – профессию получи. На себя надеяться надо. Муж – он сегодня есть, а завтра – фьюить, и улетел. Вот как дед твой – чтоб ему икнулось там, где он шляется».

Тридцать лет бабушка жила без мужа, а последние четыре года одна воспитывала внучку. Танины родители погибли в страшной аварии в небе над Днепродзержинском. Возможно, горе отдалило ее от подруг – тринадцатилетние не готовы разделять чужую скорбь. А может виной тому была излишне романтическая склонность девушки к фантазиям. Потому что едва Таня оставалась наедине с собой, как тут же появлялся и ОН – широкоплечий, русоволосый, улыбчивый и надежный. Любимый. Единственный.

Знать бы, где найти такого…

ОН нашелся сам. В Ленинградском химико-технологическом, куда она поехала учиться после школы. Он заметил Таню возле расписания, которое вчерашняя абитуриентка переписывала в свой блокнот.

– Вот так коса! – раздалось за ее плечом. – Я думал, таких уже не бывает.

Таня обернулась, взглянула и замерла, узнав ЕГО.

– Я на третьем курсе учусь, меня Алексеем зовут, а тебя? – улыбнулся сероглазый парень.

– Таня, – пролепетала она, не сводя с него восхищенных глаз.

Ленинградец Леша стал опекать первокурсницу из глубинки. Вначале это казалось всего лишь опекой. Он знакомил Таню с городом, водил по музеям, иногда приглашал в кино. Мартовские ручьи пробороздили подтаявший под весенним солнцем снег, когда он впервые поцеловал ее. Она давно ждала этого поцелуя, но была благодарна, что он не поторопился – значит, это настоящее, навсегда.

Они оба чувствовали, что навсегда. И Ольга Валентиновна, Лешина мама, так думала. Да что там мама! У любого, кто глядел на эту пару, теплело на сердце.

Со свадьбой не торопились и с близостью тоже. Так решил Леша. Ведь его Танюшка особенная, немного не от мира сего. Сама Таня о таких вещах не думала. Свадьба, которую они наметили через два года, после того, как Леша окончит институт и станет зарабатывать, представлялась ей началом новой эры, фантастически счастливой.

Они часто мечтали вместе, проигрывали сценарий своей будущей жизни. Вначале поживут с мамой – места в двухкомнатной квартире хватит. Ира, Лешина сестра, хоть и прописана там, но муж у нее военный и сейчас они на Украине. Работать оба будут, скорее всего, на Пластполимере – большинство туда распределяют. Конечно, Леша – такой активный, трудолюбивый – быстро выдвинется. Мастером станет, или начальником смены, а в итоге и до главного инженера дослужиться может. Тане, само собой, блестящая карьера не светит, ведь у них будет сын. Русоголовый сероглазый мальчишка, весь в отца. Очаровательный озорник. Порой Тане будет трудно с ним справляться, и она станет призывать на помощь авторитет Леши. Безусловно, она научит сына уважать папу. Спорили об имени. Таня хотела назвать Алексеем, но Леша был против. Масло масленое. Тогда Юрий, предложила она. Против Юрия Леша ничего не имел. Юрий Алексеевич – это звучит!

Они будут прилично зарабатывать, вступят в кооператив и получат отдельную квартиру. В одиночку, без Леши, Таня мысленно обставляла ее, ориентируясь на витрины мебельных магазинов, и прикидывала – что купить сначала, а что потом. Она была уверена, их дом станет теплым и уютным. Они заведут кота – серого, пушистого умницу. Таня обязательно выдрессирует его, чтобы приносил Леше тапки. А что? Куклачев дрессирует кошек, и она сумеет.

Прошло больше года. Чуть ли не каждый день бывала Таня у Леши дома. Ольга Валентиновна иной раз ласково называла ее доченькой и намекала сыну: «Чего тянуть, женитесь». На что Леша отвечал: «Как я могу жениться, когда сам на твоей шее сижу? Вот стану зарабатывать…» И вечером неизменно провожал Таню до общежития. У его дверей они долго целовались, до того, что у Танечки голова начинала кружиться. Она с трудом отлеплялась от него, и прогоняла: «Иди уже, иди, Лешечка. Скоро автобусы ходить перестанут».

На каникулах после четвертого курса друзья предложили Алексею участвовать в спуске на плоту по притоку Енисея. Обещали кучу впечатлений. Места дичайшие – красота, природа, возможность ощутить себя робинзонами. Леша идеей загорелся. Вместе сооружали надувной плот: кроили, сшивали, пропитывали стеклоткань эпоксидкой. Танечка помогала и канючила – ей тоже хотелось с ними. Леша смеялся: «Куда тебе, беляночка моя? Ты в первый же день на солнце обгоришь. Река там порожистая, а ты плавать не умеешь. И вообще – плот на четверых рассчитан, продукты и те по минимуму берем. В основном на рыбу надеемся».

Ребята уезжали 15 июля. Обратный поезд должен был доставить их в Ленинград 20 августа.

Они не вернулись. И непонятно, где искать. Таня могла показать на карте лишь примерный маршрут экспедиции. К середине сентября отец одного из Лешиных друзей полетел в Красноярск, оттуда в Абакан. Стучался во все двери, настаивал, просил. Добился: один раз вертолет пролетел над предполагаемым местом пропажи. Никого и ничего не нашли. Сказали: «Извините, мы не можем тратить народные деньги на поиск самодеятельных туристов».

Ольга Валентиновна почернела от горя. Танечка, на удивление, держалась. Только странность какая-то в ней появилась. Вначале она успокаивала несостоявшуюся свекровь: «Ведь ничего не нашли, ни следочка от их пребывания. Может, они на другую речку отправились, и заблудились. Лешенька найдется, надо только верить». Чуть позже: «Мы не видели его мертвым, значит, он жив». А потом: «Он жив. Он со мной».

Сокурсникам могла сказать: «Фильм новый вышел. Говорят, интересный. Мы с Лешей обязательно посмотрим». Окружающие поначалу стеснялись одернуть: «Опомнись, его нет!» После стали многозначительно переглядываться за ее спиной, подразумевая за снисходительными улыбками: «Совсем сдвинулась…»

Но ее искренняя вера служила Ольге Валентиновне утешением. Она предложила Тане жить у нее, и два года они вместе ждали возвращения Лешеньки. Пока сестра Алексея не развелась и не вернулась со своими двумя детьми в родной дом.

Тане пришлось вновь занять койку в студенческом общежитии. Когда окончила институт, перебралась в другое, в отдельную комнату.

Работником она была добросовестным, человеком приветливым. Мужчины на Пластполимере поначалу проявили к симпатичной новенькой внимание. Однако если кто-то из них предлагал встретиться после работы, Таня с улыбкой отказывалась: «Я спешу. Меня дома муж ждет». Женщинам-коллегам в лаборатории рассказывала, какой он у нее умный, заботливый, принципиальный. Ссылалась на мнение Леши о новом фильме или спектакле, рассказывала, как провели вместе выходные. Конечно, соседи по общежитию просветили сослуживцев, что никакого мужа у Тани нет, но она настолько искренне верила в его существование, что лишь у одной хватило смелости и подлости сказать: «Ну хватит врать-то!» Татьяна опустила глаза, покраснела, и на несколько недель умолкла. А потом опять началось.

Все уже знали от выпускников химико-технологического историю Татьяны. Одни крутили пальцем у виска: «Шизанутая». Другие вздыхали: «А ты бы не шизанулась? Говорят, у них такая любовь была! Через год пожениться собирались. И – ни жениха, ни могилки! Да бог с ней – пусть воображает, что хочет, в остальном-то ведь нормальная девушка. Говорят, к матери своего парня до самой смерти как к родной относилась».

Вначале бабушка умерла, а вскоре и Ольга Валентиновна. Таня осталась одна. С Лешей.

Немного позже, когда перешла работать в СЭС, появился в ее рассказах и сын Юра. А затем кот Маркиз, разделяющий с сыном его шалости.

Лена придавила окурок в пепельнице.

– Нет, ну она так рассказывала – с подробностями, в красках! Ни разу в голову не пришло, что сочиняет. Мы ведь с ней по столько часов болтали. Она в основном. Я чего-нибудь вставлю, а она тут же: «Вот-вот, и у нас похожий случай был». И давай опять про сына, про мужа, про кота. Какой-то будто он у нее необыкновенный, дрессированный. Хоть кот-то был?

– Не-а, – отрицательно покачала головой Лиза. – У соседей в шестой комнате английский бульдог, он бы кота…

Лена все не могла успокоиться:

– С такой гордостью говорила о своих мужчинах! Про сына, как отлично в институте учится, в олимпиадах каких-то побеждает. Я даже завидовала чуть-чуть. Вот же, думаю, бывают семьи! Муж жену на руках носит, сын пушинки сдувает… Счастье в чистом виде. И она сама симпатичная. Ухаживала за собой. Прическа, конечно, старомодная, но кожа свежая, макияж аккуратный. Улыбчивая. А глаза – такие чистые, наивные, будто у девицы из девятнадцатого века.

Нина согласно кивнула.

– Вот-вот, – подтвердила и Лиза. – Там Татьяне и место было, с ее мечтаниями и характером… В квартире все, конечно, знали, что она сочиняет для сослуживцев. Но в остальном – отличная была тетка. В смысле чистоты – не придраться. И соседям всегда помогала, когда надо было: в долг дать или с ребенком посидеть. Игоря моего по химии подтягивала – это еще в школе. Нет, жалко ее, конечно…

– А что, никто и не знал?

– Узнали, когда из хосписа за ней приехали. Оказывается, у Татьяны уже договоренность была. А когда летом в больницу ложилась, не сказала. Предупредила, что не будет ее с месяц. Вернулась, как ни в чем ни бывало. И вроде ничего. Не жаловалась. Только в последние дни редко из комнаты выходила. Да никто и внимания не обратил. Мало ли…

Лиза проговорила это, и покаянно вздохнула. Затем взглянула на часы.

Нина встрепенулась.

– Пойдем, я докручу. Ленка, смотрю, совсем скисла.

Они вернулись из каптерки в зал.

Лиза вновь устроилась в кресле, Нина принялась за работу. Лена с убитой физиономией уселась у окна.

Тихо бубнил телевизор, вещая об очередном коррупционном скандале, о крупной аварии и компенсации пострадавшим. Нина споро накручивала бигуди, Лиза рассказывала о надеждах на комнату для сына. У парня девушка. Будет, куда привести.

За полтора часа Лена единственный раз открыла рот – чтобы попрощаться с клиенткой.

За окном давно стемнело. До конца рабочего дня чуть больше часа.

– Как ты думаешь, придет еще кто-нибудь?

– Бог его знает. Холодрыга. Метель.

– Может, закроемся?

Лена имела право предложить такое. Салон принадлежал ей. Раньше, пока ее парикмахерская была единственной в районе, здесь трудились три, а то и четыре мастера, в две смены. Теперь остались они с Ниной. Чаще работали вместе, но иногда и поодиночке, давая друг другу выходные. Подруги не придерживались строгого графика.

– Не идет у меня из головы эта Татьяна. Я сбегаю в угловой магазин? Помянем.

Нина кивнула.

Через пятнадцать минут на столике возле окна, где они обычно пили чай, стояла бутылка коньяка, две открытые коробочки с нарезками сыра и колбасы, хлеб, лимон. Нина достала рюмки из тумбочки, разлила коньяк.

– Давай. Царство небесное рабе божьей Татьяне.

Выпили, не чокаясь. Лена засосала лимоном, Нина положила на хлеб колбасу и сыр.

– Знала бы, копейки с нее не взяла! – не смогла сдержать слезы Лена и схватила салфетку, чтобы промокнуть глаза. Взглянула на отпечатки туши на мягкой бумаге и завершила: – Я себя такой сволочью чувствую!

– Да чего ты-то сволочь? Это я тебе твердила, что надо больше с нее брать, а ты, как всегда: «Договорились в первый раз, неудобно…» И так, считай, даром ее обслуживали.

– А мне сейчас стыдно. Тебе что – нет?

Нина уперлась локтями в стол, на несколько секунд спрятала лицо в ладонях. Когда подняла, призналась:

– Конечно, стыдно. Не за то, что деньги брали, а за то, что больше хотелось.

– Вот-вот. И у меня каждый раз, когда возилась с ней, в голове подлая мыслишка крутилась: «Неужели эта наивная дурочка не понимает, что три часа моего труда стоят в пять раз дороже? Хоть бы на чай добавила, что мне ее шоколадка!»

– У меня почище крутилось, я уж озвучивать не стану, – хмуро кивнула Нина, и взялась за бутылку. – Давай. Земля ей пухом.

– И Царствие Небесное, – отозвалась Лена.

Они выпили и, как положено на поминках, стали говорить о человеке, которого, как только что выяснилось, совсем не знали.

– Она эрудированная была, – припомнила Лена. – Как-то о книгах разговор зашел – много читала. А вот политикой не интересовалась. Большинство клиентов обычно просят новости погромче включить, а она внимания на них не обращала.

– Тебе не кажется, что она приходила, чтобы поговорить? Ну, типа, мы – новые уши? Лизка-то сказала, она не работала в последние месяцы.

– Тоже мне, соседи… – осуждающе покачала головой Лена. – Человек на больничном несколько месяцев, а им все равно.

– Поверили в сказочку о больной руке. Ты-то поверила?

– Так то – я. А они с ней бок о бок жили.

– Да по ней ведь совсем не видно было, что больная! Кожа белая, чистая, румянец на щечках натуральный.

– Глазки накрашены, помада на губах, – поддержала Лена. – Давай еще по одной, – показала она на бутылку.

Нина вновь наполнила рюмки. Выпили.

– У моей подруги муж от рака умер, помнишь, я рассказывала? – спросила Нина.

Лена кивнула.

– На него уже за два месяца до смерти смотреть было больно. Облысел, весь в каких-то пятнах… А эта Татьяна…

– Ага. Волосы густые. И заботилась о них до самого последнего дня… – у Лены опять на глазах показались слезы. – Я бы так не смогла!

– Я бы тоже, – подтвердила Нина. – Выходит, она у нас последний раз была за три недели до смерти?

– А мы и не заметили, что больше не появилась.

– Что там заметишь, накануне Нового года? Самая работа! А она в это время лежала одна, и знала, что скоро умрет.

Лена некрасиво сморщилась и заплакала. Сквозь всхлипы едва можно было разобрать:

– И никого-то после нее не осталось…

Более стойкая к коньяку и чужому горю, Нина вздохнула:

– Никого. Ее воображаемые муж и сын умерли вместе с ней. И кот тоже. Все-таки чудна́я она была, эта Татьяна.

– Не от мира сего.

Лена утиралась салфеткой, тушь попала в глаза, и она поторопилась к раковине. Умывшись и высморкавшись, обернулась.

– А я знаю, отчего она не подурнела до самого конца. Отчего рак на ней следов не оставил.

– Отчего?

– За ее чистоту. За ее наивную веру и верность погибшему жениху.

– Ну, ты даешь, Ленка! Скажи еще – за ее фантазии!

– Не фантазии. Это был ее мир. Судьба так распорядилась, что ей не дано было построить настоящую семью, и она построила ее…

– В своем воспаленном воображении, – докончила Нина.

Лена обиженно поджала губы и принялась старательно вытирать лицо, глядя в зеркало.

– А может, ты и права, – раздумчиво заговорила Нина. – Она ведь не выглядела несчастной. Как она всегда сияла, рассказывая о любящем муже и сыне-умнице!

– С ними она была счастлива…

Лена вернулась за стол. Коллеги помолчали. Глядя на полупустую бутылку, Нина спросила:

– Будем допивать?

– Что-то уже не хочется, – пожала плечами Лена.

– Завтра я выхожу? Ты вроде в СЭС собиралась?

– Собиралась. Пойду. Куда деваться…

Женщины. Судьбы. Рассказ пятый

Тренькнул дверной звонок. Юля ожидала маму и открыла, игнорируя глазок. За порогом стояла незнакомая женщина лет пятидесяти, одетая дорого и со вкусом.

– Я Петина мама, – сухо представилась она.

– Здравствуйте, – смутилась Юля и отступила на шаг. – Простите, в комнату не приглашаю, там девочки спят.

В кухне гостья осмотрелась, задержала взгляд на швейной машинке и деталях кроя. Юля поторопилась убрать материал, вернула на стол клетчатую скатерку и предложила:

– Может, чаю, Ирина Петровна?

– Вы и имя мое знаете… – неприветливо покосилась гостья, усаживаясь. – И я о вас наслышана. Поэтому и пришла. – Она умолкла на несколько секунд, будто не зная с чего начать разговор, и вдруг выдала: – Оставьте в покое моего сына!

От неожиданности Юля замерла с чашкой в руке.

– Ему надо писать диссертацию! Вы отвлекаете его.

– Я тоже считаю, что Петя должен защититься, – не стала перечить Юля. – Он замечательный специалист, у него много материалов, собственных наработок. Его методы подтверждены положительной динамикой…

– Ты про свою убогую дочь? – неприязненно перебила Ирина Петровна.

– Элечка не убогая!

– Да видела я! Сидит в коляске, головку еле держит – а вторая-то бегает уже.

Юля задрожала от обиды, на глаза навернулись слезы:

– Как вы можете?! Вы ведь тоже женщина, мать…

– Да, я тоже мать, – жестко изрекла Ирина Петровна, – и забочусь о своем сыне. Я желаю ему счастья, хочу, чтобы у него была семья с его собственными, здоровыми детьми.

Юля опустила глаза, кусая губы, чтобы не разреветься или не наговорить гадостей. А гостья решила добить:

– В сказочку о том, что ты, в твои годы, захотела родить для себя, может поверить мой наивный сын, но не я. Шлялась с кем попало, забеременела, и не успела вовремя аборт сделать!

– Неправда!

– А где же тогда отец твоих близнецов? – ехидно поинтересовалась Ирина Петровна.

– Он… – Юля запнулась на секунду, затем подняла глаза и отчеканила: – Он вроде вас. Ему больной ребенок не нужен.

– И ты решила повесить двоих своих детей на моего сына? Ловко устроилась! Мужика оторвала, и дочке бесплатного врача!

– Я люблю Петю… – попыталась вставить Юля.

– Если любишь – не порти ему жизнь, не лишай будущего! После защиты диссертации отец поможет ему устроиться в престижную платную клинику. Но если сын пойдет против нашей воли… Думаешь, зарплаты простого врача хватит содержать тебя и твоих детей?

– Я сама зарабатываю! – вспылила Юля.

– Этим? – презрительно кивнула Ирина Петровна на детали блузок. – Швея-надомница!

– Я была модельером-закройщиком на фабрике, и как только Элечка выздоровеет…

– Дай бог, – перебила гостья. – Только без участия моего сына. Найдешь другого врача и другого мужчину. Поняла?

Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу: одна с нескрываемой ненавистью, другая в отчаянии. Затем гостья встала и самостоятельно покинула квартиру.

Одновременно со стуком входной двери Юля без сил упала на табурет и спрятала лицо в ладонях.

Никто не верил, что Юлия хочет родить для себя. Все твердили: двадцать семь лет, красивая, молодая, самостоятельная – успеешь еще и замуж выйти и родить. Однако замуж Юля не стремилась. Уж если выходить, так по любви, считала она. Но после первого, бурного и ничем не кончившегося романа сердце ее молчало. Зато ребенка хотелось, все сильнее и сильнее, ему она готова была отдать всю свою нерастраченную любовь. Юля с завистью смотрела на молодых женщин, гордо несущих свой беременный живот, на мамаш с колясками. В мечтах она видела дочку – белокурую, пухленькую, с ручками в перевязочках.

Мужчина, с которым встречалась последние два года, был женат и разводиться не собирался, но против ребенка ничего не имел. Юля поняла, что он готов принимать участие в воспитании. Маме объяснила: «Теперь сплошь и рядом отцы приходящие. Не станет помогать – сама справлюсь. Буду работать до последнего, и месяца через два после родов вновь вернусь на фабрику». – «А ребенка на кого? Мне до пенсии пять лет, и живем мы в разных концах города». – «Няню найму, – уверенно отвечала Юля. – Во всем мире так делают». Мама в ответ только покачала головой.

Когда УЗИ показало двойню, она всерьез советовала дочери сделать аборт. Но Юля твердо ответила: нет.

Девочки появились на свет за два месяца до срока, крохотные, едва живые. У одной страшный диагноз – детский церебральный паралич.

Узнав об этом, отец близнецов испарился, и больше Юля его не видела, да и не вспоминала. Все ее мысли были о девочках. Лизочка неплохо прибавляла в весе и к году почти догнала сверстников в развитии, а Элечка так и лежала неподвижная. Глядя на прозрачно-бледное личико с огромными голубыми глазами, у Юли сердце переворачивалось.

Ни о каком возвращении на работу и речи не шло. Родители помогали деньгами, да с фабрики подкидывали приработок – по ночам Юля строчила блузки. А дни, помимо обычных хлопот матери-одиночки, были заполнены визитами к врачам, процедурами, массажами.

Невропатолог из поликлиники предложила попробовать рефлексотерапию и дала телефон специалиста, прошедшего стажировку в Китае. Тот обещал приезжать на дом, тем более живет буквально в соседнем дворе.

Петр Михайлович оказался молодым, чуть старше Юли. Денег за визит не взял, сказал, что ему важнее результат, который послужит материалом для диссертации.

Вначале Петр заезжал только провести очередной сеанс иглоукалывания. Но когда появились первые признаки улучшения состояния девочки, стал заглядывать ежедневно по вечерам и засиживался до ночи. Отмечая, что кисти крохотных ручек начинают обретать чувствительность, видя, как Элечка, хоть и не твердо, но держит головку, Петр радовался не меньше Юли. А она готова была молиться на него – человека, подарившего ей надежду. В день, когда Элечка впервые, совсем слабо, ухватила Петин палец, Юля зарыдала. Он оставил ребенка, обнял ее, прижал голову к своему плечу и шепнул, целуя в макушку:

– Не плачь. Мы ее вытащим. Все у нас будет хорошо.

– У нас? – не поверила она счастью, о котором не смела мечтать.

Недавно Петра снова пригласили в китайскую клинику, на два месяца. Он не хотел уезжать, волновался, как они справятся без него.

Опять позвонили в дверь. Юля оторвала лицо от рук, торопливо ополоснулась над раковиной и пошла открывать.

Едва войдя в квартиру, мама тут же вытащила из целлофанового пакета яркую штуку на колесах и похвасталась:

– Лизочке игрушку купила, с музыкой.

Юлю кольнуло: «Опять Лизочке. Конечно, она, здоровенькая – бабушкина-дедушкина внучка, а бедная Эля – моя забота. И еще Петина».

Коротко вздохнув, она отправилась на кухню и, усевшись к столу, погрузилась в свои горестные мысли. Когда на пороге появилась мама, обернулась к ней.

– Я решила в Туапсе перебраться.

– Ну и хорошо. Бабушкин дом второй год пустой стоит. Сейчас апрель, там уже все зелено. До моря пять минут. Поживешь до осени с девочками.

– Нет, я навсегда. Там море, воздух, фрукты, никаких лифтов. Коляску Элечкину во двор – и она уже гуляет.

Мать открыла было рот, чтобы возразить, но Юля не дала.

– Все. Я решила.

– Ты уже один раз решила, – раздраженно кивнула мать в сторону комнаты. – И что? Себе судьбу поломала, и ребенка родила – пожизненного инвалида!

– Мама!

– А я предупреждала! – напомнила мать не в первый раз.

– Перестань, – попросила Юля, с трудом сдерживая подступившие слезы. – Мне от тебя нужна одна, последняя услуга. Продай эту квартиру, чтобы я могла за лето дом отремонтировать.

– Ты что ж, и возвращаться не думаешь? С ума сошла, Питер на Туапсе менять?

– Мне мегаполис не нужен. Я хочу спокойствия.

– Да что случилось-то? Ни с того, ни с сего…

– Приходила Петина мать. Она требует, чтобы я оставила его в покое. Считает, я испорчу ее сыну жизнь, – Юля умолкла на секунду и завершила: – И она права.

С жалостью глядя на дочь, мама горестно вздохнула.

Разгладив последний шов, Юля повесила платье на дверцу шкафа и отошла на несколько шагов, полюбоваться.

Первый заказ на новом месте. И платье нарядное – у этой женщины дочка замуж выходит. Значит, многие его увидят, и захотят узнать, кто шил. Считай, реклама.

Часы на стене показывали половину второго. Решив подышать перед сном, Юля вышла на крыльцо и оказалась во власти ароматов и звуков южной ночи. Земля отдавала накопленное за день тепло, в воздухе ощущалась свежесть близкого моря. Бездонная чернота сверкала мириадами звезд, притягивая взгляд, завораживая. Юля долго стояла, не отводя глаз от неба, и вдруг в голову пришла мысль, что весь этот бесконечный космос существует не просто так, для красоты. От одной из звезд зависит ее судьба. А от другой – Петина. Случайно линии их судеб пересеклись, чтобы вновь разойтись. Или это не было случайностью? Если кто-то там, в вышине, посчитал, что она заслуживает счастья – может, не стоило поступать вопреки воле звезд?

Днем минуты свободной не было, но перед сном Юля всегда думала о Пете. Она вспоминала, как он подхватывал ковыляющую к нему Лизу и подбрасывал ее к потолку, а та визжала от восторга. Как, склонившись над Элечкой, осторожно втыкал иголки, одновременно следя за ее реакцией. Она помнила тепло его крепких ласковых рук, и свои сдержанные стоны. Только вот лица представить не могла, оно будто рассыпалось на составные части: серые внимательные глаза, прямые темные брови, лоб с двумя едва заметными морщинками, гладко выбритая щека. Губы, всегда готовые к улыбке, несмотря на серьезный характер.

Отчего не сфотографировала его ни разу? Хотя бы на телефон, на память…

Она не видела Петю почти три месяца и ничего о нем не знала. Перед отъездом специально сменила номер, чтобы не было искушения ответить, если он позвонит.

Ее разбудил привычный визг. Не в Лизином характере тихонько хныкать – сразу включает «сирену».

– Тш-шш, Элечку разбудишь… – без надежды на понижение звука пробормотала Юля, с трудом открывая глаза.

Но Эля уже не спала, косилась в сторону маминой кровати. Как всегда, Юля сперва подошла к ней, осторожно перевернула на бочок, ласково погладила по головке, прошептала: «Звездочка моя». И лишь после обернулась к крикунье.

– Лизка, с тобой с ума сойдешь! Пожарная машина отдыхает… Ну, иди ко мне.

Едва оказавшись на руках, Лиза крепко ухватила клок маминых волос и умолкла.

«Если бы Элечка могла так схватить!» – невольно вздохнула Юля, высвобождая волосы.

Покормив дочек, она устроила Элечку в коляске под инжирным деревом. Лиза самостоятельно, хоть и не без труда, спустилась с высокого крыльца – задом наперед, нащупывая ножкой очередную ступеньку. Очутившись на земле, направилась в сторону калитки.

– Ты куда, Лизок? – с улыбкой поинтересовалась Юля.

– Купы-купы, – обернулась кроха.

– Будет тебе купы-купы. Подожди немного. Вот придет тетенька, заберет свое платье, и пойдем на море. Купы-купы. Давай пока в песочек поиграем.

Куча песка, купленная ввиду предстоящего ремонта, всегда выручала, когда надо было занять Лизочку. Девчушка по часу могла набирать песок в ведерко и высыпать обратно.

– Давай научу тебя делать куличики, – предложила Юля, берясь за совок.

Звякнул колокольчик на калитке. Юля вскочила, отряхивая руки и сарафан. Обернулась.

В пяти шагах от нее, с чемоданом и дорожной сумкой, стоял Петр.

– Ты… – только и могла вымолвить она, вглядываясь в лицо, которое почти забыла.

– Я, – улыбнулся он.

Подбежала Лиза. Петя бросил чемодан и подхватил ее на руки.

– Ну, выросла! Совсем большая девушка. А Элечка где? – огляделся он.

– Здесь, – Юля выкатила коляску из тени.

Он опустил Лизу на землю, присел перед коляской и осторожно взял крохотную ручку.

– Привет, Мышонок. Как дела?

Петр подставил свой палец так, чтобы Эля обхватила его.

– Не забыла. Получается. В море плаваете?

– Конечно. Мне кажется, в воде Элечка ножками двигает.

– Здорово! В принципе, так и должно быть, – оторвавшись от ребенка, он встал. – Правильно, что решила сюда переехать. Нам здесь будет хорошо.

– Нам? – вырвалось у нее.

Петр притянул Юлю к себе, она закинула руки ему на плечи и заплакала от счастья.

Белое июльское солнце ласково смотрело на них с небес, и не исключено, что в это самое время где-то в темной космической дали одна из звезд подмигнула другой, обещая: «Все будет хорошо».

2013 г.

Пожелтевшие фотографии

Передо мной пожелтевшие от времени фотографии. Невольно вздыхаю: когда-то их было больше…

В детстве, как, наверное, все, я любила рассматривать семейные фотореликвии. Отлично помню портреты прадеда и прабабки в паспарту с овальной рамкой. Было еще несколько снимков семьи деда. Его брат в смокинге – а может и во фраке – со скрипкой, прижатой подбородком; молодая чета с упитанным мальчишкой совершенно буржуазного вида… Все фото с тисненым штампом в левом нижнем углу: Вена, такая-то штрассе, и фамилия владельца фотоателье. А сейчас осталось лишь три небольших снимка.

Вот прадед с прабабкой вдвоем возле своего дома, можно разглядеть табличку под номером «83». Знать бы еще название улицы… Дверь распахнута, в холле на стене картина. На втором снимке они вместе с овчаркой позируют перед низким, на уровне тротуара, открытым окном. Интересная деталь, никогда раньше не замечала: у окна выставлены две пустые бутылки под молоко. Говорят, в Европе до сих пор такое практикуется. Вот последнее фото, в саду возле ухоженного фруктового деревца, приствольный круг выложен камнями. Похоже, снимки сделаны в один день, во всяком случае, одежда та же. На прадедушке костюм, пиджак расстегнут, жилет украшает массивная часовая цепочка с брелком, в руках шляпа. Прабабушка в пенсне и в атласном платье, судя по фасону примерно конца двадцатых годов. В это время деда уже не было в Австрии.

Дед мой родился в Вене, в конце позапрошлого века. Не знаю, где он учился, возможно, в консерватории? Во всяком случае, согласно семейному преданию, играл практически на всех музыкальных инструментах, писал на слух партитуры, сочинял собственную музыку и ко всему прочему был полиглотом. Мама уверяла, что ее отец знал двенадцать языков, и даже перечисляла их. Сейчас я, конечно, всех не помню, но там были европейские языки, славянские, и вроде бы даже китайский. В детстве это меня особенно поражало.

Вот самый ранний его снимок: лицо совсем юное – этих щек вряд ли касалась бритва. Умные красивые глаза, гордая посадка головы и форма. Военная форма Австрийской империи: кепи а-ля бравый солдат Швейк, причудливая гимнастерка, погоны без знаков различия, однако две звездочки на стоячем вороте и некое подобие аксельбантов с помпончиками. Интересно, какой это род войск?

Примерно в восемнадцать лет его призвали на войну, которую позже стали именовать империалистической, а еще позже – Первой мировой. Или он пошел добровольцем? Все может быть. Во всяком случае, эта фотография относится примерно к 1915 году. С ума сойти – без малого сто лет! Может, это последнее фото, сделанное в Австрии, и дед покинул ее буквально через день? Чтобы больше никогда не вернуться…

Когда я спрашивала у мамы, как дед оказался в нашей стране, она отвечала коротко и уверенно: попал в плен, а потом решил остаться в советской республике, потому что был беспартийным большевиком. Может, правда? В детстве я верила в это безоговорочно. Тогда мне казалось, что наша страна самая лучшая, наш строй самый справедливый, а капиталисты за рубежом «загнивают», и рано или поздно во всем мире поймут по какому пути надо идти и постепенно присоединятся к соцлагерю. Написала последнее слово и впервые ощутила его двойственный смысл. Я и сейчас не исключаю, что дед, как многие молодые интеллигенты начала двадцатого века, исповедовал идеи социализма. Но могло быть и иначе: попал в плен, а после освобождения просто не смог вернуться. В горниле революции и гражданской войны переплавлялись судьбы, многие оказывались не там, где хотели. Но дед не пропал, и в стране Советов он стал заниматься тем, что любил больше всего на свете – музыкой.

Вот он шагает на параде во главе оркестра. На голову выше всех – еще бы, больше двух метров ростом. А эта фотография с датой, единственная, 1923 год. Снимок сделан в ателье на фоне «художественного» задника – вычурных, увитых виноградом колонн. Дед в аккуратной буденовской гимнастерке и в неизменном своем пенсне. Нет, скорее всего, в очках. На мелком фото трудно разобрать. Зато отлично видны ноги в обмотках, или как называлось то, чем обвивали низ галифе… Еще одно фото, явно из ранних. Буденовская форма, но со знаками различия на шевронах и в петлицах. Деду уже присвоили какое-то звание? Ведь он руководил военными оркестрами – стал офицером?

А здесь он в центре небольшого духового оркестра. Головные уборы на музыкантах разные – от буденовок до кожаных фуражек и пилоток. А дед в смокинге, белой рубашке и галстуке. Чудно́!

На следующем фото что-то вроде импровизированного общежития. В зале наставлены кровати, на них сидят с десяток мужчин, позади – сцена за занавесом. Мой дедушка с баяном возле нее. Стены увешаны плакатами. Компьютер позволяет увеличить и рассмотреть лозунги – на украинском языке! Раньше бы сказали: широка страна моя родная. Теперь уж не скажут.

А вот духовой оркестр. Все в фуражках. Форма с кубарями. Тридцатые годы? Музыканты позируют перед сценой, впереди видны кое-как сколоченные лавки. И еще с оркестром. Прямо с концерта. Дед дирижирует, видны головы зрителей. А тут он с совсем юными музыкантами – курсантами какого-то военного училища.

На следующем фото состав уже джазовый. Кларнет, три саксофона, три трубы, два банджо, ударник и… баян. Мне кажется, не хватает контрабаса. Все музыканты в одинаковых белых брюках, рубашках, галстуках. Даже ботинки у всех белые. По центру – дед, со скрипкой. Мама рассказывала, он часто с ней дирижировал, как Штраус, его любимый композитор. Конечно, любимый, ведь место рождения деда – Вена.

Он любил легкую музыку. Легкую и красивую. Любил мюзик-холл, джаз. В конце двадцатых играл с Утесовым – тогда его оркестр назывался джаз-банда, это еще до «Веселых ребят». Бог знает, почему дед ушел от нашего первого отечественного джазмена, но в конце шестидесятых годов, когда уже пожилой, но все еще бесподобный Утесов давал концерты в Ленинграде, мама кинулась на сцену с цветами, сказала, что она дочка Виктора Фишера. Конечно, Леонид Осипович вспомнил гиганта-иностранца, который мог играть на любом инструменте. Во всяком случае, так мне рассказывала мама.

Фишер, Рыбак – по-нашему Рыбаков – едва ли не самая распространенная фамилия в немецко-говорящих странах. Думаю, одно время она была известна в узких музыкальных кругах Ленинграда. Или не только в узких? Ведь тогда не было телевидения и Интернета. Люди чаще ходили в театры, а дед какое-то время был музыкальным руководителем Ленинградского Малого драматического. Разворачиваю истлевшую на сгибах гастрольную афишу. Опять на украинском языке, отпечатано в Полтаве, тираж полторы тысячи, а года нет. Гастроли Ленинградского Малого драматического театра, три спектакля, дни недели и даты. Может, найти вечный календарь и попробовать вычислить?.. Ни одного известного названия, должно быть, что-то модернистское, тогда это было модно. Среди артистов несколько раз мелькает фамилия Книппер, но это не Ольга Леонардовна.

Как дед оказался в Ленинграде, в каком году? Он женился на моей бабушке не позже двадцать шестого. Что могло быть у них общего? Двухметровый музыкант и полиглот, и дочь белошвейки – маленькая, хрупкая, едва полутора метров ростом. Без образования – два класса и коридор, говорила моя мама, – не знавшая нот… Но искренне любившая музыку и имевшая абсолютный слух. В памяти отпечаталось: у нас в квартире появился первый инструмент, пианино, взятое напрокат. Бабушка садится и бойко играет одним пальцем по слуху, практически не ошибаясь, подбирает все подряд. Я так еще не умела, но меня это воодушевило, и я тоже начала подбирать. Играть по слуху стало получаться даже лучше, чем по нотам. Очень скоро бабушка умерла, я тогда только пошла в школу. Мне она помнится старенькой, горбатенькой, ростом уже ниже меня, первоклассницы, с провалившимся ртом и носом крючком, немного похожей на бабу-Ягу. Было ей всего шестьдесят два года.

А на фото двадцатых годов бабушка совсем молодая. Очень выразительные, «византийские», как на иконах богоматери глаза, короткое каре слегка вьющихся волос, бархатное платье, в вырезе брошка – камея со слоником. На счастье?

В соответствии с любимым маминым выражением, бабушка Женя жила за дедом «как у Христа за пазухой», дома сидела, не работала. Впрочем, тогда замужние женщины не работали, вроде бы даже это запрещено было в период безработицы в конце двадцатых. Во всяком случае, вторая моя бабушка, будучи замужем и пожелав устроиться на работу, предварительно пошла в ЗАГС и развелась, не спросив мужа (законы в этом плане тогда были либеральные). «Мать-одиночку» тут же поставили в очередь на биржу труда и вскоре предоставили место официантки в ресторане. Да, папина мама была женщиной предприимчивой.

А бабушка Женя занималась дочкой и домом, хотя хорошей домохозяйкой не была. Напротив, по семейной легенде страдала рассеянностью и не умела экономить. Возможно, в этом не было необходимости? Дед постоянно ездил по стране с гастролями, с военными оркестрами, да еще ему за звание, должно быть, платили – вот он, красивый, в пенсне и добротной офицерской форме. Наверное, он вполне обеспечивал свою семью. Семья для него была святыней, во всяком случае, мама, видевшая отца не слишком часто, обожала его. И он ее тоже: как светятся его глаза на этом снимке, сколько ласки в улыбке человека, прижимающего к груди полугодовалую дочь…

Его арестовали в 37-м. Где-то на гастролях, далеко, чуть ли не во Владивостоке… За что? «Тогда были репрессии, – коротко отвечала мама мне, девочке. – Но потом разобрались и через два года реабилитировали. Был бы виноват – не освободили бы». Мама искренне верила. В то, что невиновных отпускали, а сидели только виноватые перед советской властью. Верила до конца, до самой своей смерти, и правда, открывшаяся на рубеже девяностых, не смогла ее переубедить. Даже про любимого своего Георгия Жжёнова (мама называла его Гера, они выросли в одном дворе), говорила: «Сидел, значит, было за что, тогда было много врагов народа». «Враги народа», «вредительство» – штампы, вбитые с детства, остались в ее голове навсегда. Она не была сталинисткой в прямом смысле слова, скорее, была аполитичной, и все-таки… Бедная мама.

Когда деда арестовали, ей было десять, что она могла понимать, что ей могли сказать? Причина ареста так и осталась для нее неизвестной. Может, навет? А может из-за того, что родные деда перебрались жить в Бонн? Тогда в армии искали немецких шпионов… Дед был всего лишь музыкантом, но все же офицером. Переписка с Германией – весомый повод для обвинения в шпионаже.

Маленькой я любила рассматривать довоенные открытки из Германии, написанные, естественно, по-немецки. Если быть точной, не совсем открытки. Фото, а на оборотной стороне линейки для написания адреса и POSTE CARD или что-то в этом роде. Сейчас и их нет, многое пропало…

Бабушка Женя осталась одна с десятилетней дочерью на руках. Не имея ни образования, ни специальности, ни работы. Позже она служила счетоводом в домоуправлении. Устроилась тогда? Не знаю, вряд ли. Жен репрессированных не больно брали на работу, если верить литературным источникам. Две ее сестры и престарелая мать едва ли могли оказать серьезную материальную поддержку. Помогал друг деда, Абрам, который жалел бабушку, а может быть, и любил. Во всяком случае, к моменту возвращения деда родилась Розочка, моя тетя. Дед был благодарен другу, что помог выжить его семье.

После ареста он больше не выступал, преподавал пение и немецкий язык в двух школах неподалеку от нашего дома. В одной из них училась мама, потом моя сестра, и я тоже.

Дедушка умер в первую блокадную зиму, в январе 42-го. Сколько тогда составляла суточная норма хлеба для служащих и иждивенцев – 125 грамм? Раньше помнила наверняка… Как мало говорят сейчас об этом. Один раз в год, в день прорыва блокады.

Дедушка был вегетарианцем, он и при мирной жизни отличался худобой, да еще двухметровый рост. При таком пайке сил хватило ненадолго. Родные не хоронили его, бабушка с тетей лежали, а моя мама, четырнадцатилетний дистрофик, еле двигалась. Приехала похоронная команда, собиравшая трупы, и увезла деда на Смоленское кладбище – оно было ближе всех.

Оставшиеся после деда музыкальные инструменты выменивали на хряпу (верхние капустные листья), а еще на столярный клей, который долго разваривали и он тоже шел в пищу. Партитурами топили печку. Рояль распилили на дрова. С пятого этажа семья перебралась на первый, вроде бы остатки жильцов со всего большого «немецкого» дома на Детской улице Васильевского острова уместились в одной квартире. В этом доме жили «немцы». Помню Елену Францевну с первого этажа и Люську Тике из нашей квартиры. Внешне она была похожа на цыганку, но потом оказалось, что у нее в Германии родственники, они даже помогали ей материально, потом, в перестройку, когда уже можно стало помогать. В блокаду от голода у Люськи умер грудной сын, она закрыла его в комнате и ушла, чтобы не слышать разрывающего сердце плача. А совсем недалеко был дом, где жила женщина, съевшая своего ребенка, мама мне окна ее комнаты показывала.

В моей семье выжили все, кроме деда, хотя никто не покинул город.

Вот и все, что я знаю и помню, и еще то, что додумала, опираясь на смутные детские воспоминания. Мама часто рассказывала мне о своем отце. Она находила, что я похожа на него. У меня с детства обнаружился слух, и я с четырех мечтала стать «роялисткой» – не в смысле сторонницы королевской власти, а в смысле игры на рояле. Я ей не стала, хотя очень любила играть, и сейчас иногда играю.

Дед, прости меня… Я должна была посвятить себя музыке в память о тебе. Ведь так же, как и ты, я могу заплакать от красивой мелодии. Когда-то погружение в мир звуков было самым большим удовольствием в моей жизни… Прости, дед, что не стала ни музыкантом, ни певицей. Но любовь к музыке перешла мне в наследство через твою дочь, мою маму. Несмотря на отсутствие музыкального образования, она знала наизусть все оперетты, многие оперы, симфонии, концерты. Едва заслышав по радио первые несколько нот, она всегда спрашивала меня, шести-, семи-, восьмилетнюю: «Откуда это?» И если я не знала – а я очень быстро запоминала, – отвечала сама: «Это ария герцога из «Риголетто», «Это «Травиата», «финальная ария из «Чио-чио сан»…«Сильва»… «Принцесса цирка» и так далее…

Дедушка, мама, если вы слышите меня там, где вы сейчас, знайте, я благодарна, что мне открылся бесконечно прекрасный мир музыки, что я научилась ее понимать и чувствовать, что я не глуха к ее красоте.

Я люблю вас. Я буду помнить о вас, пока живу.

2009 г.

Content

Татьяна Осипцова
Утка с яблоками (сборник)

Утка с яблоками

Жар

Гимн посудомойке

Снегопад-снегопад

БанкNot

Финик

Невыдуманная история про Умного Кота

Ку-ка-ре-ку!

Восемнадцать плюс

Вечный сюжет. Любовь и…

Женщины. Судьбы. Рассказ первый

Женщины. Судьбы. Рассказ второй

Женщины. Судьбы. Рассказ третий

Женщины. Судьбы. Рассказ четвертый

Женщины. Судьбы. Рассказ пятый

Пожелтевшие фотографии