Владислав Вишневский

Камчатская рапсодия (роман-шутка из армейской жизни)

Товарищи-граждане, если кто при вас скажет, что полуостров Камчатка – край России или того хуже Тмутаракань, знайте, перед вами не НАШ человек. Или вражеский наймит, или на голову стукнутый, или он из СМИ. Так обидеть не только саму чудесную землю, но и её жителей, от разной чудом сохранившейся какой дикой и домашней живности, до его Величества Русского Человека – именно Величества, и именно с большой буквы, история эволюции так велит – может только ущербный, чужой человек. У России края нет, как и центра. Это наукой уже доказано. Россия там, где живёт хоть один русский человек. Именно там и есть центр, безотносительно к географической или территориальной привязке. Пусть перед вашими глазами возникнут американские прерии, австралийские просторы, китайские городские или сельские закоулки, французские, индийские – без разницы! – если хоть один русский человек там есть, значит, именно там и есть центр русской жизни, а всё остальное только приложение.

Там и есть наша страна, со всеми её признаками – видовыми, языковыми, поведенческими, и прочая. Так и на Камчатке. О ней рассказ. Но тех людей, которые гражданские, мы пока рассматривать не будем, как практически неорганизованное – сегодня, правильнее сказать дезорганизованное сообщество, только коснёмся чуть, а познакомимся с людьми особыми, военными. Которые службу несут – крест свой. По-современному – долг и призвание. Устав чтут, и блюдут. Трудное, кстати, дело, кто пытался и знает, но…

2000-й год

Россия.

П/о Камчатка

Лето.

1

Территория некогда бравого мотострелкового батальона.

Вдали заснеженные сопки, у подножия и вокруг субтропические растения. В природе буйство красок и праздник жизни. А на территории воинского подразделения, наоборот, жизнь, похоже, потеряла цвет… С перестройкой не улучшилось, а заметно ухудшилось в батальоне, как бы усохло всё, почти застыло. И дышат, похоже, солдаты через раз, и говорят мало, и улыбаются не часто… Везде и во всём заметен недокомплект, кроме, естественно, наглядной и уставной агитации. В этом, наоборот, всё свежо, ярко, красочно, как говорится, не в бровь, а в глаз. Но личный состав всё же кое-какой есть… Их немного, а может и достаточно. Они надёжно защищены и ограничены в своих военных действиях наличием высокого бетонного забора, колючей проволокой и даже часовыми в четырёх углах строгого периметра. Всё на территории на сто рядов прибрано и ухожено, прибрано и ухожено… А что ещё делать? Служба!

В данный момент солдаты тоже заняты, они на работах: под латаными парковыми навесами свежей краской тонируют старую боевую технику…

Даже ту, которая ремонту не подлежит. Такое впечатление, словно боевого ресурса хватает только на поддержание внешнего вида. А может, и патроны экономят (Шутка!). Тут же и командир батальона. Только что вошёл. Он свеж, молод, с новеньким академическим значком на груди, с оптимизмом во взоре. Недавно назначен. Чем-нибудь, да таким интересным, всё время старается занять личный состав и старается, старается и старается. Всё время. Как сейчас вот.

К командиру – прозевал! – с повязкой «Деж. по части», подбегает офицер с четырьмя звёздочками на погонах, к тому же начальник штаба.

Капитан заметно старше своего командира, смахивает больше на уставшего крестьянина, нежели на начальника штаба, но – заместитель.

– Что там? – спрашивает майор, не отрывая критического взгляда от покрасочных работ.

Начштаба морщится.

– В ночь телефонограмма пришла, – растерянно говорит он. – Из Москвы. Из Минобороны. Странная.

Майор огорчённо взмахивает руками.

– Малыгин! – сердито кричит в сторону парковой стоянки. – Сержант Малыгин! Ну, что ты будешь делать! – горько сетует. – Уже старослужащий, а красить так и не научился. Я же всё вижу! Сачкуешь! – Указанное лицо, сержант, сидя на башне БТРа, изобразив сильное недоумение, замирает с самодельным квачом в руках. – А я вижу где, – с гордостью и укоризной заявляет командир и подчёркивает: – Не стараешься! Да!.. Опять пропустил кусок…

Начштаба, держа телефонограмму на отлёте, как гранату с выдернутой чекой, нетерпеливо переступает с ноги на ногу.

– Где? – оскорблённо оглядываясь, спрашивает уличённый в «сачкизме» сержант Малыгин. Малыгин – здоровенный детина с большими ушами, толстыми щеками, румянцем на них, в лопающейся под распухающими мышцами солдатской одежде.

– Сзади у тебя, вот где! – тыча пальцем, указывает майор. – Назад, я говорю, вернись. – Сержант крутит головой. – Да! Слева у тебя, под башней…

Там… Ниже… Да, здесь. Хорошо здесь мазни… Чтоб старой не видно было.

Слепой, что ли? – Сержант, пожимая плечами, легко квачует пробел. – Да! – любуясь, удовлетворённо замечает майор. – Сейчас лучше! – и теперь уже всем солдатам. – Глазами смотрите, бойцы. Чтоб всё красиво у нас было, как новое, как с завода. – Солдаты срочники, прервавшись на прорехи в работе сержанта, вновь более старательно принимаются покрывать броню липкой краской. – Да не ляпайте, не ляпайте, говорю… Аккуратнее. – Кривится командир. – На два раза краски не хватит… Народное добро беречь надо. Оно не вода… Да и воду тоже, понимаешь, надо беречь. Слыхали же, что с водой в стране делается? Экология ни к чёрту! То-то! Рачительнее надо быть, бойцы, рачительнее! – И только теперь оборачивается к своему начштаба.

Склонив голову, спрашивает спокойно, даже небрежно. – Из Минобороны, говоришь? Нам? И что там странного, если нам? Мы – батальон. Воинская единица. Кому ж ещё?! Нормально! Читай!

Начштаба, капитан, боясь, что майор вновь отвлечётся на покрасочные работы, торопливо читает.

– «Командиру части… – останавливается, подчёркивает особо, – номер подразделения почему-то наш, товарищ майор… – Коротко взглядывая на майора, продолжает читать. – Приказываю! Под личную ответственность, незамедлительно приготовить оркестр к отправке в город Стокгольм… на конкурс, для защиты чести. Готовность номер один. Подпись – заместитель командующего по воспитательной работе генерал-лейтенант Шорохов.

Верно». Вчерашнее число. Всё.

Пряча удивление, майор поворачивается к заместителю, смотрит на бумагу, реагирует на главное.

– Какой оркестр? Какой Шорохов? У нас разве Шорохов в войсках сейчас замом по воспитательной работе?

Начштаба пожимает плечами.

– Не знаю, товарищ майор. Тут не угадаешь, может, уже и Шорохов. В Москве это быстро. Да нам, в общем, без разницы. Я про оркестр не пойму, и про какой-то конкурс в Стокгольме. Причём не простой, а с защитой чести.

Может быть, надо понимать, не чести, а части? Ошибка в кабинетах или оператора? Как вы думаете, товарищ командир?

Действительно, странная телефонограмма, ещё более странный вопрос. В какое бы гражданское подразделение такая бумага пришла, на месяц дебатов, да разнополярных толкований, теперь говорят – неоднозначных, но не в армии.

– Я думаю… – назидательно, сухо, как перед бойцами, выговаривает майор. – Действовать нужно на основании устава, товарищ капитан, а не думать. Мы с вами люди военные, не гражданские. Нам выполнять приказы нужно. Причём незамедлительно и хорошо. А лучше отлично. Так, нет? Вот!

А честь и часть – это практически одно и то же.

Капитан, это, конечно же, понимает, он и сам так частенько – где надо!

– говорит, но такой приказ, с таким содержанием, это – на его долгой армейской памяти – просто из ряда вон. Или парадокс, или этот, как его… нонсенс, вот!

– Согласен, товарищ командир, – привычно козыряет заместитель. – Это конечно! Это мы выполним! Пусть мы и периферия. – И не удерживается, спрашивает. – А где мы его возьмём, оркестр этот… и всё там… остальное?

За годы перестройки капитан, как, впрочем, и все остальные его коллеги, командиры, больше привыкли к вопросу, как удержаться в рамках угасающего финансирования: на содержание личного состава, на боевую подготовку, на поддержание техники в, так сказать, боевом хотя бы виде, мастерски уже владеют вопросом, но тут совсем вроде наоборот: нужно чтото создать. И не что-то, а вполне конкретное, но также, для них, вполне абстрактное – военный оркестр! А учитывая специфику батальона, это, извините, даже не на тактику в поле без матсредств и обеспечения выехать…

И майор над этим тоже задумался. Конечно, проблема! Конечно, серьёзный вопрос. Но ненадолго задумался комбат. И это понятно. Когда человек не хочет решать – обязательно долго думает, а когда нацелен на безусловное выполнение поставленной задачи, как в армии положено, – решение приходит быстро, порой мгновенно. Сейчас именно так. Командир находит решение.

– Хмм!.. Оркестр!.. Из личного состава, конечно. Кстати, а сколько их должно быть, как думаешь?

Начштаба растерянно смотрит в бумагу.

– Здесь не написано. Человек десять-пятнадцать, наверное… Я помню.

Может, и меньше…

– Ага, я их сто раз видел, и в Академии и вообще, а не считал. Играют и играют… Хмм… Действительно не помню. В Устав надо глянуть. Ладно.

Два отделения, значит, говоришь… – раздумчиво хмурит брови командир. – Понятно. – И быстро светлеет лицом, похоже, академически заточенные шестерёнки как надо в голове в зацепление вошли, сработали. – Уж с этимто, я думаю, проблем у нас не будет, справимся. Своих талантов не хватит, из гражданских доберём. Из аборигенов. Облвоенком мой однокашник, я знаю, значит, наш человек, с ним мы договоримся! Объявим боевые учения с доукомплектованием… как бы!.. Полуостров большой… народу много – без дела многие болтаются. Смотреть противно. Ты план разработаешь, от материка народ отрежем, деваться им некуда. К морю выжмем… Кто не уплыл – наш! Проведём кастинг. Ещё и спасибо потом скажут, как прославятся. Так, нет?

Начштаба всё понял, кроме последнего, на стратегическую задумку плана отвлёкся.

– Кого приведём?

– Не кого, а что! – поправил комбат. – Кастинг, я говорю, проведём!

Это термин такой, в том мире, в гражданском, ну, в музыкантском. В лёгком искусстве, в общем. Балет там, фокусы, и прочее… Отбор, значит.

– А-а-а… – с пониманием тянет начштаба. – Слыхал! Смотр, понашему.

– Именно. Оденем, обуем… – продолжал развивать концепцию тактических действий комбат. – С формой проблем, я думаю, у нас тоже не будет. А вот с дудками… барабанами, – майор споткнулся на непривычных названиях, – тромбонами… или как их ещё там, кларнетами с тарелками, басами?…

Капитан оптимистично пожал плечами.

– Ну, уж с дудками-то, товарищ майор… – заявил уверенно. – Конечно, соберём. Это же не бензин, не машина картошки или боеприпасы ящиками, с ними проблема, а дудки – влёгкую. В бывших клубах пошукаем, – определил направление поиска начштаба. Он уже полностью нацелился на выполнение «высокого» приказа, только не видел ещё чёткого пути, одни пунктиры. А потому что «академиев», как говорится, не кончал. А жаль. Потому и в капитанах до сих пор парится. – Какие, может, и остались где… найдём!

– Правильно, – поднял указательный палец майор. – Но только под расписку. Чтоб всё по-честному. А если что – конфискуем… На время. Нам можно. Мы же на условиях военного положения будем. У нас же приказ!..

Так, нет? Во-от! Приедем на БТРе – кто нам откажет? Никто!

С этим капитан был полностью согласен. В некоторых случаях БТР многое решал, если был на ходу. Нет-нет, не подумайте плохого. В батальоне всегда была парочка-тройка «дежурных» БТРов на парах. То есть на взводе, или, точнее, готовых к выполнению любой поставленной боевой задачи. За этим лично следил зампотех батальона, начштаба, старшина батальона, другие замы и, естественно, сам комбат. И правильно, мало ли что. За срочниками глаз да глаз нужен. Да и за другими тоже. В общем, когда надо, могли бронёй сверкнуть, или громыхнуть, правильнее сказать – силу показать. (Хорошо надобности такой в последнее время не было. Не то чёрт его знает, как бы оно там громыхнулось?! Но громыхнулось бы, наверное, громыхнулось… Чего уж там… Армия же!)

– Это точно! Сами принесут!.. – подтвердил капитан и озаботился. – А вот с чем музыканты поедут? Что уметь они должны… В приказе ничего об этом…

И к этому вопросу готов был командир. Ответил сразу.

– Это второй вопрос… – и уточнил программу-минимум. – Сначала первый решим, потом – второй. Важно, чтоб готовность номер один была… как в телефонограмме. Короче, я всё понял, начштаба. Действуем, значит, так: сейчас же всех командиров немедленно ко мне… Посоветуемся.

Возможно – я догадываюсь! – это конкурс «Алло, мы ищем армейские таланты». У меня родители всю жизнь в таких участвовали. Только в гражданских. Волна такая раньше была: искусство в народ, культуру в массы, и всё такое прочее. Хорошее дело. Я помню. Призы-грамоты-поездки…

Большое дело. Почётное. Похоже, и до нас, до Камчатки дошло. Есть, значит, шанс нам отличиться. Как думаешь, начштаба, отличимся?

Над этим капитан вообще не стал раздумывать, дело сошло с тупой точки, заострилось, план наметился…

– Естественно! – даже подчеркнул с нажимом на обстоятельство. – Если такой, тем более из Москвы нам приказ пришёл, на нас! – и не удержался. – А может, это шутка, товарищ майор, 1-е апреля, ошибка, нет?

Комбат, не мигая, глядел в глаза капитану, почти буравил…

– В июне? За подписью генерал-лейтенанта? Из Москвы? Ты что?!..

– Это да. Согласен. Такими подписями оттуда не шутят. Значит, конечно, выполним, не упустим! – и опять – только в целях детализации проработки постановочной задачи, заглядывая командиру в глаза, невинно спросил. – А почему именно мы, и в такую даль, товарищ майор, не пойму.

Тем более, куда-то за границу… – даже махнул рукой за спину. – Это же Швеция… – надул губы. – На карту гляньте. Это даже не Хабаровск или Москва. Это же самый что ни на есть вражеский Запад! Не осрамиться бы…

Такой вопрос перед командиром, похоже, не стоял. Нигде в архивах его памяти, да и в лекциях по военной истории и вообще, армия наша – он помнил – не имела серьёзных неудач. Ни вообще, ни в частности. Мелкие тактические ошибки не в счёт. С кем не бывает! Майор медленно, с расстановкой произнёс.

– Почему в такую даль – не знаю. А почему нас… Компьютер, наверное, в штабе Минобороны нас выбрал… И это неспроста. Это особая честь!.. Поэтому, значит, опозориться мы не имеем права, товарищ капитан, если мы в «базе» и в нас верят. Да и приказ, к тому же. И вообще, у нас что, талантливых военнослужащих что ли в дивизионе нет, а? Или талантливых командиров?! Не хватит – доукомплектуем… И все дела! Всё, капитан, действуй, собирай офицеров. Думать будем.

2

Несколько дней спустя.

Развёртывание с доукомплектованием… как бы!

В мотострелковый батальон, узнав о начавшихся учениях с развёртыванием, неожиданно валом идут люди (обоего пола) в основном с окрестных, похоже, свалок и заброшенных посёлков. Других, «нормальных», несмотря на гениальный план начальника штаба войсковой части – обойти, загнать в море и взять в клещи, – поймать мало кого удалось. Более проворными люди оказались.

Добровольцев сейчас ловко сортирует прапорщик батальона товарищ Заходько. Обрусевший хохол, явно, иной раз, с украинским говором.

Личный состав батальона, свободные от службы солдаты срочники, какие офицеры, вся кухня, собравшись поодаль, рассевшись на броне боевой техники (и не на боевой уже, тоже) с интересом – лучше всякого кино – наблюдают разворачивающуюся фантастическую картину – «Добровольное хождение народа в армию»

Это явление сильно напоминает запись добровольцев завода «Красный пролетарий» на фронт. Только нервов в очереди почему-то больше, да ящиков с оружием нигде не видно. Может, поэтому столько нервов? Да нет, конечно, секрет прост: время в батальоне к обеду. Известное дело. Потому и толкаются добровольцы, бузят за первое место в очереди, стараясь в «обойму» попасть, чтоб сначала в баню, потом в столовую. Если пробьются. Добровольцы ругаются, напирают на стол, сдвигая порой инвентарь с места, вместе с ним, конечно, и прапорщика. Заходько нервничает.

– Ещё раз усем говорю, люды, – в непривычной для себя сутолоке, практически упустив из виду главную цель всей этой «сортировки», наливаясь красным цветом от напряжения, хрипит прапорщик. – Не толпитесь! Женщин нам щас вообще не надо… Не надо! Только мужчины, и только призывного возраста. Других прошу очистить территорию. Прошу! – Раздосадованно трясёт головой. – Ну что ты будешь з ными робить… – держась за стол, беспомощно оглядывается. – Совсем от порядка отбились.

Не слухають! – грозит. – Щас наряд вызову – узнаете!..

– А вот не имеете права, – громким голосом, почти на фальцете, истерично перебивает бабка. Вернее, не бабка, а, мягко сказать, женщина в возрасте. – Я тоже хочу Родину защищать. Я ветеран труда. У меня медаль есть! Я все законы знаю!

– А я могу быть санитаркой, – поддерживая, вторит ей другая… почти такая же, но в «бронебойных», толстенных очках. – Вот! Роды если срочные кому или, наоборот… В первую голову ко мне. Даже любую рану…

У меня и аптечка всегда наготове. C собой! Вот!

Прапорщик Заходько никогда не стоял в очередях, не участвовал в шумных гражданских собраниях, диспутах, разборках, вообще, можно сказать, нигде не был, кроме своей части. Хорошо знал силу воинской команды: «Молчать, рота. Отставить разговоры. Смирно! Бл… Итит твою…», и всё такое прочее. А тут растерялся.

– Граждане! Да какие у нас в армии роды!.. Бог с вами… Только теоретически. Не надо нам, я говорю, никаких санитарков, не надо!.. Ты, дед, тоже давай иди, по старости, отсюда, гуляй… И ты тоже, товарищ… И вы оба туда же… Геть! Отчепитесь вид стола! Не прикасайтесь, я казав, до мэнэ… Сгинь, нечиста сыла! Мыкробов ещё подцепишь з вас!

Дед, а может, и не дед совсем, а около того… их и не разберёшь сходу. Бородища до груди, волос на голове до плеч – срамота, по армейским меркам, свободная длинная рубаха, как у Льва Толстого в школьных учебниках, на портрете в рост. И вообще… Ещё и за рукав прапорщика требовательно дёргает.

– Да вы посмотрите, товарищ командир, какой я дед? Вы что! У меня же ни одного седого волоска, и зубы все… Не считая одного переднего, случайно выбили… Э-э-э… Случайно, извините, упал, ударился… Мне бы в баньку солдатскую, давно не был, переодеться бы, подкормиться и… и денег совсем не нужно… Автомат в руки, и всё. Я – боец. В порядке пожить ещё могу… хочется… А?!

Ему, конечно же, не дают полностью выступить, не митинг, не зал заседаний Госдумы, и там порой с трибуны, не считаясь с амбициями и званиями, за ноги сдёргивают, и здесь так же, «оратора» перебивают нервными возгласами:

– Быстрее вы там, давайте! Тут и другие есть… толкаются…

– Обед уже в батальоне скоро, не пролететь бы…

– Эй, ты там, мужик, аника-воин, ну-ка, вали, блин, быстрее от приёмной комиссии, не задерживай людей. Не засоряй, козёл, пространство…

Внешне человеческая копия с картины «Лев Толстой на отдыхе» на всё это не реагирует, не сдаётся. Уцепившись за край стола, мужик быстробыстро тараторит, понимая, не успеет, выжмут, – сгинет, значит, в пространстве за спинами толпы… как отработанная ракетная ступень в космосе…

– Товарищ начальник, товарищ начальник! Я вообще, если хотите знать, даже полковым трубачом на службе был, горнистом. Вот!

Заходько, услыхав вдруг про трубу, сделал стойку, как борзая перед гоном. Навострил уши. Вспомнил, зачем весь этот сыр-бор.

– Музыкантом, что ли? – с надеждой спрашивает.

«Горнист», обрадовался вопросу, как беспомощный пловец верёвке на краю пенного водопада, запричитал…

– Да-да, товарищ прапорщик, конечно. Почти три года, считай. Даже ефрейтором потом демобилизовался. Комсомольцем… И грамоты были. И потом…

От такого заявления товарищ прапорщик едва руки не распростёр для объятий, но вовремя вспомнил – кто здесь есть кто. Заметно обрадовался, потому что встал на нужные рельсы.

– Так с этого тоби и надо було, милок, начинать… Музыкант он, оказывается! Это хорошо! Фамилия?

Толпа мгновенно просекла, почему этому хмырю так сильно повезло… Дружно заорала:

– О, товарищ прапорщик, так ведь и я трубачом всю жизнь… на заводе – помню – трубил… Ей-бо!!

– Чего он там сказал? Кого там набирают?

– А ну-ка, давай там, мужик, кому сказали, сваливай! Свидание с родственниками закончилось. Всё! Выталкивай его, люди! Музыкант ещё там, понимаешь, какой – видали? – выискался! Врёт он! Гоните его. Тут и другие есть, лучше!

– Люди, товарищ командир, так и я в пионерском лагере… если хотите знать… я тоже… помню, бацал.

– А я на барабане с тарелками в ДК нашем стучал… И что? И на торжественных, и на похоронах. Лафа была, помню! Как вжарим, потом, бывало «за воротник» с лабухами… В смысле с чуваками… «Эх, ма, тру-ляля, не женитесь на курсистках…»

– А я на аккордеоне могу…

– А у меня дочь… в этой… как её… на скрипке, сейчас… На материке!

– Товарищ командир, вы меня возьмите, меня! У меня гармошка даже с собой! Вот! Смотрите!

Неожиданно для всех, наяривая, громко запиликала в толпе гармошка

«Ах, Самара городок, не спокойна-а-а-а-я…»

Сказать, что прапорщик музыку не любил, словно плюнуть в зеркало.

Любил, конечно, любил. Ещё как любил. Но только когда сам пел. А пел он редко, особенно в последнее время, да и слышал только себя. Знакомые и все остальные, успокаивая окружающих, говорили: «Слуха нет, вот и кричит, словно лось камчатский». Хотя про себя Заходько имел другое мнение. А вот сейчас мнения своего совсем не имел, так как находился на службе, при исполнении. Поэтому и бросился к командиру части, комбату, батяне, за мнением. Тот в полевой форме, на крыльце штаба, задумчиво перекатывая спичку из одного края рта в другой, терпеливо наблюдал сцену отбора добровольцев.

– Товарищ майор, разрешите обратиться! – подбежав, спросил старший прапорщик.

Майор разрешил.

– Что прикажете делать, – развёл руками Заходько. – Почти все оказались музыкантами. За небольшим, правда, исключением. Которых мы раньше отбраковалы. Брать, а? Записывать?

Майор, через незначительную паузу философски произнёс.

– Конечно. Каждый золотник нам дорог. На кастинге посмотрим их, просветим…

Там видно будет.

Заходько испугался. Он знал, что это дорогая процедура – совсем уж расточительно – почти не поверил, поэтому переспросил:

– В смысле, кроме химобработки, ещё и флюорографию им проходить?!

Майор смотрел тем же задумчивым взглядом.

– Нет! Только дезинфекцию… Мужчины отдельно, женщины отдельно. И бороды с волосами под «ноль».

С последним Заходько был согласен, а с предыдущим решил чуточку схитрить, привычно сэкономить ресурсы.

– А нехай оны усе уместе обрабатываются, товарищ майор. Воны ж как на одно лицо! И химреагентов меньше истратим. Може и нам колы сгодятся. А потом… их же одевать, наверное, надо. Не голыми же в строй. А во что их потом одевать, товарищ майор, как вы прикажете? Я не знаю.

Комбат выплюнул изжёванную спичку, сунул в рот другую.

– Это вопрос. Хотя… Выдашь пока солдатские плащ-накидки, из стратегического резерва. Только предупреди всех – строго с возвратом!

Лично мне за каждый комплект потом ответишь. Понятно?

Заходько кинул руку к фуражке.

– Так точно, товарищ майор! Есть лично вам… Разрешите исполнять?

Майор разрешил:

– Выполняйте.

– Есть выполнять! – прапорщик лихо козырнул, и, под завязку (выше фуражки) оснащённый программой дальнейших действий, на полусогнутых ногах, рванул обратно. К народу, к добровольцам, к толпе.

– Значит, так, люды, – как с трибуны, подбежав, громко поведал он. – Кого отберём – со мной пройдут на кастинг, – на химобработку, значит. Сразу предупреждаю, рентгена не будет… Бо нэ мае плёнки. Вернее, грошей.

Поэтому, больных прошу добровольно покинуть строй. Самостоятельно и добровольно. Потом хуже будет. Всем понятно?

Народ обрадовано выдохнул:

– Ур-ра! А робу выдадите?

– А сапоги с фуражкой?

– А что у нас сегодня на обед? У вас, в смысле… У нас, то есть… Каша или макароны по-флотски?

– А можно и борщ. Я не откажусь.

– А баня будет?..

Последний вопрос сильно почему-то расстроил прапорщика.

– Господи, кто о чём, – опустив плечи, огорчённо воскликнул он, – а голый про… про… баню! Вы, черти, сначала отмойтесь, чтоб увидеть, кто есть кто, потом и всё остальное. – И в сердцах гневно машет рукой в сторону гармошки. – Да уймите вы ту гадску пиликалку, аж в зубах жужжит…

Бетховен мне тут ещё этот выискался! Остановите его! Тпр-ру, Мендельсон, понимаешь, гнилой! Разыгрался поперед батьки…

3

Пару-тройку дней спустя…

Быт нового формирования можно не описывать.

Кто служил, или «партизанил», тот знает. Кто не служил и не собирается – не будем впечатлять. Отметим коротко. Не под открытым небом людей поселили. Не под луной и солнцем, дождём и ветром… Нет, конечно.

Срочники установили музыкантам большую надёжную полевую палатку, почти клуб (здесь же, на территории части, в почти свободном углу периметра, у складов. Как раз всегда на виду у часового), веток с листьями на пол настелили, расставили видавшие виды, списанные солдатские кровати с гамаком растянутыми пружинами, выдали б/у матрацы, б/у одеяла, б/у подушки, по одной б/у простыни, по два б/у полотенца… Всё б/у, но всё в пределах нормы. Что ещё солдату, спросите, надо? Конечно, ответим, – надо!

Котловое довольствие солдату надо. Естественно! Без него никак. И здесь всё командование батальона оперативно и успешно решило, не обошло заботой новое формирование. Поставили «призванных» на котловое довольствие. Не полное, конечно, урезанное, но это пока. Кое-какие мысли на этот счёт у комбата уже были… Что ещё? Да, умывальник, естественно, общий (на улице), туалет на отлёте, и всё остальное тоже общее. Построение на отбой в 22.30, подъём в 6.00, туалет, кросс, зарядка, и всё что там далее. Как в армии (армия же!), как в аптеке.

Обустроили.

Да, чтоб не забыть важное! Никаких, сказали, отлучек. Никаких увольнений. Как в автономку пошли! Как на подлодке! И не конкретно на месяц, на два, а насколько понадобится – в бесконечную неопределённость.

Это приказ! Вот! (Армия!)

Итак, несколько дней спустя…

Какой день лета и месяц – не важно. Главное, только что обед в батальоне закончился. Музыканты расслабленно, заточенными спичками в зубах ковыряют… Не жизнь, а благодать! Точнее – полнейшая благодать!

Вздремнуть бы… Но, чёрт, нельзя – прапорщик Заходько с ними. Как воевода, или, правильнее сказать, строгое связующее звено между Армией и Музой.

Пожалуй, именно так – связующее звено.

Почти в центре территории батальона знакомый нам прапорщик присутствует на очередной (послеобеденной) репетиции вновь сформированного оркестра. Он так и остался назначенным по созданию оркестра «от самого начала, до самого… до…», как уедут, короче.

Прогуливается сейчас в сторонке – начальник оркестра, – руки за спину, взгляд орлом, грудь колесом.

На свежесколоченных лавках, в пять рядов, расположились прошедшие кастинг люди. Теперь уже не люди, извините, а музыканты.

Отмыты, подстрижены, причёсаны. Почти в армейской одежде: верх полуармейский, низ – гражданский, у некоторых наоборот… Живописная картина. И руководитель у них не мужчина, а, гляньте, женщина. Потому что ноты знает. Пианистка. Бывшая музыкальный руководитель детского сада.

Другие, «грамотные», тоже при отборе нашлись, но почему-то взяли самоотводы. Привычно загасились. Женщину на ответственное дело вперёд пропустили. Джентльмены будто. Ладно.

Дирижёрша в новом кителе прапорщика (для искусства легко с себя Заходько китель снял, не пожалел, у него их, б/у, штук пять таких или шесть, в каптёрке без надобности в полном «параде» пылятся), но в цветной она, гражданской, пока, юбке. Не порядок, косит глазом прапорщик Заходько, от службы «людэй» отвлекает. На что улыбчивый срочник из солнечной Армении – тут, как тут! – подсуетился, выиграл, как говорится, тендер, взял дембельский «аккорд» у комбата в два дня сшить женщине юбку из двух армейских брюк, но почему-то застрял с расчётами, с кроем. Если бы, жаловался, с ширинкой заказали, хоть с двух сторон, хоть с четырёх, давно бы уже сшил, а так… не вписывается. Маракует кутюрье над конструкцией.

А пока он думает, дирижёрша дирижирует.

Инструментов тоже на всех не хватило. Но, чем богаты, как говорится… на первых порах. Три трубы, две альтушки, один мятый 11 тромбон, две валторны, несколько разных полуразобранных кларнетов – пацанва домашняя на игрушки разобрала, две тубы, один большой барабан – с одной стороны светится заплатами, с другой стороны вообще раздет – без шкуры. «Чем крыть?» – ломал голову прапорщик Заходько, одна тарелка, и штук восемь пионерских барабанов, не считая горнов, гитар без струн, одной дырявой гармошки – что явно уже не в счёт. Этот разнобой, обрадованные срочники тут же по рукам мгновенно разобрали, как некондицию, и… Тоже сейчас где можно и где нельзя репетируют, барабанят. Всем уже надоели.

Издали, если прислушаться, теперь и не мотобатальон вроде вовсе, а какаянибудь, прости Господи, музыкальная школа, или – хуже того – консерватория. Местная детвора на эти звуки приходят как в клуб или школу.

Ежедневно и без опозданий. Интересно им. Когда и подержать инструмент дяденьки военные дадут, или в мундштук дунуть разрешат. «О! Здоровски!

Уматно!» Но это случается редко. Больше пацаны слушают. Но не мешают.

Кстати, палочки и колотушку тоже солдаты выстругали из подручных материалов – поленьев. Что ещё? Ноты… Да, ноты! А вот нот пока достойных нет. Зато есть сборник старинных вальсов для голоса и фортепиано (1936 г. выпуска) – муз работник с собой из бывшего детсада принесла. Она и остановилась на вальсе «Амурские волны». «Его легко можно исполнять как марш на четыре четверти. – Уверенно заявила она. – А когда нужно, и на три четверти». Тогда, значит, и для танцев музыка, мол, пойдёт… Конгениальное решение! Музыканты не возражали. Как напишут, так и сыграем, – кривили губы.

Вот и сейчас – слышите? – звучит тот самый своеобразный марш. Нет, одну минуту, не слушайте! Нужно заметить, что, не смотря на перестроечные подвижки на полуострове (как сто цунами сразу, как двести, нет, триста цунами), как ни странно нашлись, так сказать, музыканты-духовики, выжили, чертяки. И не бивень какой, часть от мамонта, а просто стада целые.

Целиком! Даже выбор из них был, что удивительно! Где три, где пять человек на место. О! Тот именно кастинг прошёл, настоящий. Здесь уже дирижёрша постаралась. Если бы не она, Заходько бы на два-три симфонических оркестра людей набрал. Ага! Мучились бы потом: во что одевать? чем кормить? Вопрос! Нашлись даже и не «так сказать музыканты», а музыканты с достойным музпрошлым. Но амбушюр, пальцы… оставляли желать лучшего. Очень этого оставляли желать. А что вы хотите, показательная сторона перестройки – мать бедности! – безработица. И профессора, в газетах пишут, без работы оставались, теряли квалификацию, бутылки, можно сказать, пустые собирали… не то что…

Никто из отобранных музыкантов не знал истинной конечной цели своего неожиданного объединения, кроме, конечно, дирижёрши, да и та не всё поняла, но все старались показать «фирму», или, как минимум, старание.

Иногда и… нервы. А как же. Это же люди Искусства! Служители Мельпомены! Как можно без нервов, без, извините, скандалов, эээ… разборок.

О, о, о!..

Слышите, да? Похоже – ЧП!

Точно!..

Беспардонно, с грохотом, прерывая репетицию, резко подскакивает трубач, глаза на лбу, рот размером с армейскую столовую миску, бессистемно размахивает руками, в руках опасный для здоровья окружающих, в первую очередь для коллег, предмет – труба, горлом орёт. Не вежливо, не интеллигентно. Но наседает почему-то не на заокеанского врага, как положено в армии, а на своего коллегу – тромбониста.

– Натэлла Эммануиловна, – придушенно, сверкая глазами, орёт дирижёрше музыкант. Кстати, фамилия этого музыканта Мнацакан.

Неожиданная для Камчатки фамилия, заметили? Да! И имя соответствующее – Саша. Александр, значит. Если вы подумали, что он лицо какой-то национальности, кавказской, например, потому и вспыльчивый – вы ошиблись. Заявляет, что, нет, абсолютно русский. Но в многонациональном составе оркестра сейчас все такие вспыльчивые. Притираются потому что. – Я не выдержу! – кричит русский мужик Саша Мнацакан.

Прапорщик Заходько тоже, как и мы, все, слушатели, не понимает причины нервного взрыва, но на смятение в рядах музыкантов реагирует мгновенно, бросается на выручку дирижёрше. Заслоняет её своим телом, как спецназовец себя титановым щитом. Та его рукой решительно отодвигает – ничего же не видно, как из-за шифоньера: я сама!

– Немедленно пересадите от меня этого гнилого лабуха… – Каштанкой, на натянутой цепи, сипит трубач. – Это же надо… Ни одной живой ноты, чувак, не берёт. Портачит в ухо и портачит – лось камчатский. Я из-за него себя не слышу. Всё время киксует и сбивается, киксует и сбивается… Он же глухой! Как вы его взяли?! У него же слуха совсем нет. А вы думаете, что это я вру. Отвали отсюда, сейчас же, лажун старый, сгинь!

Вмазать бы тебе щас трубой между глаз, да инвентарь чужой – жалко!

Музыканта обидеть, как известно, легко. Остановить трудно. Маэстро Мнацакан тут же получает достойный, но вербальный пока отпор.

– Кто, старый?! – железобетонной глыбой нависает над «хозяином гор» тромбонист. У меня нет слуха?! Я портач? Да ты что, козёл драный! Ты кому это говоришь! Я лучше тебя партию знаю, и совсем не киксую. У меня кулиса кривая, мятая, иногда застревает! Смотри! Да? – демонстрирует заинтересованным коллегам некоторые дефекты своего инструмента. – Видите? И всё. Не я! А за гнилого лабуха ответишь!..

– А ты за козла!..

– Да хоть щас! И не просто козёл, а десять раз драный козёл! Первый раз трубу увидел и туда же, выё… живается, пацан, сраный. Сопляк! Салага!

Не играет, а верещит! Тебя даже лабухом назвать язык не поворачивается.

Трубач занюханный! Я с воспитонов в большой музыке! Всю жизнь, до перестройки… в Музе с Мельпоменой. Таких как ты, музыкантов, я вениками вязал и в бетон на БАМе закатывал. Понял?

– Ах, так! В бетон!! Всё, ты меня, чувак, достал. Айда за угол… Я тебе щас кулису там выровняю, и морду со слухом заодно прочищу.

И оба вместе, не сговариваясь, обращаются к дирижёрше:

– Натэлла Эммануиловна, разрешите, мы тут щас, на минутку…

Перекурить!

У дирижёрши глаза на лбу, она в ужасе. И оркестр гудит как замкнувший трансформатор. Как разбуженный пчелиный рой, раскачиваясь, готовый разделиться на две части, либо на мелкие спарринг-группы – как уж получится… Тоже закипают. Отрицательные эмоции переполняют похоже всех. И если бы не детсадовский опыт воспитательницы-аккомпаниатора Нателлы Эммануиловны, музыкальная репетиция легко бы, пожалуй, переросла в бойцовское соревнование камчатских гладиаторов.

– Вы что, с ума сошли, дети, эээ… товарищи! – оговорившись, быстро поправляется она строгим тоном: – Так себя некрасиво вести в коллективе!

Сядьте сейчас же оба на место. Оба! Руки на колени и не вертитесь… И остальные тоже! Стыдно так себя вести. Стыдно! Вы уже взрослые! На нас же слушатели смотрят, зрители, а вы?! Мы музыканты, понимаете?

Интеллигенция! Цвет нации… Мы гордиться этим должны! Уважать друг друга. Поддерживать! Нам даже плохо думать негоже, не то что так именно разговаривать… Тем более за угол какой-то. Ф-фу! Здесь и угла-то никакого нет. Я о вас была лучшего мнения. Не делайте больше так. А то я обижусь на вас и уйду. Понятно! Сидите. Учите партии. У вас всё получится. Я знаю.

Если будете стараться.

Такая простенькая речь воспитательницы подействовала лучше выстрела из пушки или ведра холодной воды на разгорячённые головы. Сами слова и интонации, какими взрослые ставят на место ребёнка, особенно «руки на колени», и «…я обижусь и уйду!» диссонируя с привычными поведенческими оценками грубых реалий перестроечной жизни, пронзили сознание мужиков, добрались до подкорки, нашли тот милый детский управляемый пласт, заставив мужиков в точности выполнить команду и послушно замереть…

Вот это да!

Прапорщик Заходько замер с вытаращенными глазами. Перед этим он несколько раз безуспешно открывал было рот, для подачи привычной команды: «Встать, взвод, смирно! Разговоры!.. Молчать!», но только как ребёнок восхищённо, влюбленными глазами смотрел на воспитательницу, поддавшись её гипнозу и обаянию.

Вот это женщина, говорил его вид, – настоящий этот… дирижёр, да!

Музыканты уже глядели не на дирижёршу, а на «старшого»: а с нимто чего? чего это с ним? Заходько, как пойманный с поличным, зарделся.

Даже пропустил момент появления высшего командного состава батальона.

Когда он, приходя в себя, смущённый ещё, оглянулся, комбат стоял около своей машины, уазика, – неподалёку, с ним и начштаба. Оба встревожено глядели в сторону музыкантов.

– Товарищ старшина… – услыхал прапорщик спасительный для себя голос комбата.

– Я! – Послушно отозвался прапорщик, зная, что за этим последует.

Он не ошибся.

– Ко мне!

– Есть! – крикнул Заходько, и рысцой понёсся к комбату – Товарищ майор…

Комбат торопился, поэтому перебил доклад.

– Отставить… Похоже, там дракой у музыкантов пахнет или мне показалось? – спросил.

Заходько не мог допустить даже тени беспорядка на вверенном ему участке, с чего бы, да и «дело» уже было явно закрыто, бодро ответил:

– Никак нет, товарищ майор. Я же там, на посту! Это они ноты так свои музыкальные по рукам разбирают. Одному больше закорючечек досталось – нот этих – малюсенькие такие, смешные! – другому меньше… – Даже толику иронии к музыкантам допустил. – Воны ж, як наши срочники в столовой, порой, я кажу… Ей-богу! Чуть больше кому борща на раздаче достанется, вы ж знаете, сразу и… локальные боевые действия, включая рукопашную с применением подручных средств. Один дым коромыслом и мелкий ремонт. Здесь так же. Ничего, разберутся! Воны ж взрослые. Это у них як физзарядка такая, производственная. Специфика! Музыканты ж…

Майора ответ устроил. Тем более такой полный и образный. И внешний вид музыкантов издалека убеждал, «в стране порядок». Или уже порядок, или ещё. Это без разницы. Главное – спокойно.

– Ладно, коли так, – пробурчал майор, но предупредил. – Ты всё же присматривай там… Чтоб порядок…

– Это обязательно. – Поторопился старший прапорщик: чего непонятного? Но майор, похоже, не всё ещё сказал.

– …дирижёршу чтоб не обидели…

Это было в точку. Хоть и за скобками, но главное.

– Это в первую голову. – С готовностью подтвердил Заходько приоритетность своего задания, точнее охраны.

– …и прочее… – закончил наставления командир.

Теперь всё.

– Само собой! – закруглился и прапорщик. – И укупе, и уцелом, товарищ майор! Разрешите исполнять?

– Выполняйте.

Заходько козырнул, и затрусил на пост, к оркестру.

Офицеры внимательно смотрели вслед прапорщику. По фигуре видно было – старается человек. В проблему включается. Это хорошо, переглянулись офицеры, так и должно быть.

– Я на пару часов в администрацию проскочу, отлучусь, – глядя в ту ещё сторону, сообщил майор. – Дожать нашего рыбного олигарха, пока тут дудят, репетируют. Слушай, начштаба, – майор кивнул на музыкантов, – не знал, что у меня от них давление поднимается. Сначала думал, край земли, поясной эффект, в санчасти проверился, оказывается, нет, от репетиций…

Капитан, с лицом более опытного человеке, согласился.

– Это потому что громко дудят, товарищ майор… Я понял. Но, молодцы! Стараются. Кстати, поделюсь, может пригодится. Я нашёл для себя сто процентный рецепт: вату в уши, шапку сверху, и – порядок… Это если в кабинете… А так, да, с непривычки тяжело. Взводные не выдерживают, солдат за территорию выводят. На период репетиций. На химдым, тактику и вообще, для физики.

– Молодцы взводные. Правильно действуют. Хороший стимулирующий фактор. Показатели, значит, у нас подтянутся. Ты у нас голова, начштаба, молодец, тонко уловил момент.

Капитан на секунду потупился.

– Ну, что я!.. Жизнь подсказывает, обстоятельства! – вздыхает. – Скорее бы уж приказ пришёл…

– Какой приказ? – насторожился майор. Он здесь ещё новенький, ещё не вжился в обстановку, любые приказы сверху воспринимает с опаской.

– К отправке… – простецки заявил начштаба. – Готовность номер один…

– А, – вспомнил майор и скривился. – К отправке!.. – Он уже и не держал похоже эту проблему на первом плане внимания. Ответил обратно пропорционально желаниям заместителя. – Рано, я думаю, им ещё ехать.

Пусть подучатся. Чтоб не подкачать! Не Москва ж, понимаешь, или какой Хабаровск. Сам же говорил. Запад. Пусть тренируются. Они, ты заметил, чтото знакомое разучивают… нет?

– Да, заметил. Мне солдаты подсказали – «Амурские волны» это…

Вальс был такой.

– Что ты говоришь! То-то я смотрю, вроде знакомое, а что, понять не могу. Хорошо в строевую подготовку вальс вписывается. Полезную музыку раньше писали… Толковую.

– Да. Молодцы деды! Это дирижёр их, руководитель, придумала.

Толковая, кстати, женщина. Заметили? Симпатичная! Они по струнке у неё…

Заходько бы у неё поучиться…

– Только не это! Я знаю, чему он её научит. – Особо выделил майор. – Не надо!

– Тут согласен. Мужик шустрый. Не углядишь!

Так в принципе о каждом военнослужащем в батальоне можно было сказать, мужики же, включая и начштаба… За исключением может быть комбата – он только что приехал, не проявился. И он, наверное, не святой.

Вид пока делает. Поживём – увидим. Любовь исключать, тем более над ней иронизировать, нельзя. Годы молодые – мужчины! – до женского тела и образа охочие, а условия к этому в батальоне почему-то обратно пропорциональные: устав категорически не предусматривал, высокий забор с часовыми препятствовал, круглосуточный гласный и негласный контроль командиров довлел, ещё и постоянная занятость с учёбой добивала… Полная тебе… армия, короче. Но всё это не умаляло, а только разжигало воображение военного контингента, донельзя усиливало любовные страсти, и дерзкие попытки бегать в самоволки категорически не прекращались.

Да если бы все их громкие «приключения», например, взять бы, да и рассекретить, вернее, озвучить, хотя бы за этот текущий год, рука устанет листы переворачивать, язык рассказывать отвалится, и, опять же, воображение и мысли не туда повернутся, тестостерон в кровь вдарит, она «закипит», значит, и читателю возможно до «подвигов» не далеко. Ей-ей!..

Плавали, знаем! Одним словом: бегали, бегают, и, наверное, и дальше будут бегать мужики, вернее военнослужащие этого именно батальона на сторону.

Потому, и дети в округе – не сами же собой! – до сих пор рождались; девушки, подрастая, около КПП беспрестанно крутились; их родители командованию разносные сцены часто устраивали; некоторые срочники, да и сверхсрочники тоже, показательные свадьбы от этого играли – а куда деваться, если любовь настигла, и девичья фигура полнеть начинала! – подавая тем самым надежду и достойный пример отношения военнослужащих к гражданским лицам женского пола. Но скандалов было на много больше. Что категорически портило условную бочку мёда. Хотя бы только поэтому отношение комбата к прапорщику Заходько и молодой дирижёрше было понятным и целиком оправданным.

– Но дирижёра поощрим, – будто оправдываясь, заметил комбат. – Это обязательно.

– Я проект приказа приготовлю… – вызвался капитан.

– Готовь… – разрешил комбат. – Приказ, грамоту… – и вновь, задумчиво высказался о главном. – Но с новым инструментом они у нас точно лучше будут смотреться, солидно, я думаю… Для Запада.

– Безусловно.

– И мы бы лучше смотрелись, – в той же мечтательной тональности продолжил майор. – Дай нам Округ недостающее вооружение, пусть не новое – но штатное, боевое… Эх!

– Это да! – музыканты бы сказали – в унисон, поддержал партию майора начштаба. Мечтать, конечно, не вредно. Но лучше быть ближе к земле, не так обидно просыпаться. Капитан украсил партию, взял терцию. – Но мы и с этим, товарищ майор… краска высохнет… если развернёмся. О-гого ещё как!.. Только держись!

– Угу… Если «как»! – сбиваясь на минор, мечтательно вздыхая, передразнивает майор. – Но я надеюсь, у нас всё скоро будет, всё наладится.

Мне твёрдо в штабе Округа – я помню – обещали – при назначении. Вот выборы пройдут, тогда…

– Какие выборы? – спросил капитан.

– Как какие?! – удивился майор. – Ты что?! Эти!! Которые вот-вот…

Ну-у, эти… Последние!

– А-а-а, последние! – отзывается капитан. – Да, конечно! И я надежду не теряю… Уже который… – и вспоминает о более важном сейчас. – Так вы с ним пожёстче там, товарищ комбат, с рыбным олигархом. Спонсором нашим. Где хочет, пусть, гад, двадцатитонник продуктов нам достаёт, причём хороших, и инструменты для нашего оркестра. И не что попало, чтоб в Швеции не позориться, а настоящий и целый комплект. Подороже чтоб!

Жёлтый, как золотой! И мухой! Пока не поздно! Или мы его точно в строй вместе с его сыночком, оболтусом, в «партизаны» определим… На месяц.

Будут у нас окопы – и в дождь, и в зной – в полный рост столовыми ложками копать. Я сам рельеф покрепче подберу, и сам командовать буду.

– Это да, как миленькие упреют. С облвоенкомом, кстати, всё получилось. Я рад. Не подвёл старик. Наш человек! Подписи под повестками он уже, говорит, у них отобрал… Подвёл под соответствующую статью УК(а). Дело, значит, за…

Музыканты в это время что-то мощное все вместе гуднули… как грязными брызгами из-под колёс на праздничное платье.

– О!..

Офицеры вздрогнули, втягивая головы в плечи, как от близкого разрыва учебной мины. Не обвыклись ещё ребята от оркестровой музыки.

Ничего страшного, это не шрапнель. Это пройдёт.

– Всё, я поехал, – спешно прячась в уазике, крикнул майор. – Смотри тут.

– Есть смотреть! – махнул рукой к фуражке капитан. – Ни пуха, товарищ майор.

– К чёрту! – Ответил майор, торопливо хлопая дверцей.

Под сложные звуки оркестра, подпрыгивая всеми четырьмя колёсами, машина комбата спешно выехала за ворота.

4

Нужно сказать, что женщина в армии, уважаемый читатель, не просто женщина, а очень мощное явление, непредсказуемо взрывчатого масштаба.

Как «ядрёная» бомба словно. И не важно где она служит: на кухне, на складе, в канцелярии, в оркестре… это без разницы. Лишь бы она – женщина – там была. Пусть не Афродита, не Венера Милосская, далеко не фотомодель, и вообще не модель, но лишь бы оно было женщиной, чтоб с руками ногами и всем остальным. И не очень бы старая, бы… не очень бы…

А тут, с дирижёршей, никаких бы. Всё благостным образом в ней присутствовало. И глаза, и улыбка, и вся такая собой приятная, и на «вы», и можно сказать в цвете женщина, и фигура и всё остальное, пусть даже прикрытое армейского покроя кителем… Что, впрочем, не портило, а удесятеряло интерес… Прапорщик Заходько первым всё это заметил, вкупе и уцелом, и он ли один. Но у него фора против всех была, он ближе к дирижёрше стоял.

Он и атаковал.

– Натэлла Эмм… мануиловна, – вычислив момент, когда после обеда музыканты как обычно дружно дёрнули в туалет, а она, без своей музыкальной гвардии осталась в непривычном одиночестве, Заходько поармейски прямолинейно спросил её о главном. – Интересно, а вы долго музыке учились… в смысле, вы случайно не замужем?

Женщина вскинула брови, лицо её порозовело.

– А что такое? – дирижёрша замялась. – Почему вы спрашиваете?

– Нет, я не ради любопытства. Не подумайте! Я хотел сказать, вернее, заметить, что мы… в армии, и… Одни мужчины вокруг… Такие все… как бы это сказать, шустрые… на всё. Любопытные в смысле. А вы молодая, красивая и вообще… Слабая, можно сказать, не защищённая. Обидеть ненароком запросто могут… Глаз да глаз тут нужен, воля.

– Это я-то молодая и красивая! – по-женски выбрав главное, воскликнула Натэлла Эмм… – Что вы, товарищ…

– Боголюб Семёнович, – перебив, прапорщик торопливо представил свои гражданские позывные, но, увидев удивлённо округляющиеся её глаза, как после неожиданно вкусной конфеты во рту, красивые глаза, нежные, притягивающие, с искрой, испугался, и упростил анкетные данные. – Можно Семёновичем, по батюшке.

– О-о-о! – восхищённо, наконец, вымолвила женщина. – Неужели именно так – Бого-люб! Бого… люб?! – прислушиваясь к мелодике, повторила имя на распев. И прапорщик невольно прислушался к «песне»: в такой тональности свой имя он никогда не слышал. Звучало не просто божественно, а умилительно божественно, как под церковные колокола, как под порхание крылышек ангелов. – Чудесное имя… – с тем же восхищением заметила она. – Никогда ничего подобного раньше не слышала… – и осуждающе качнула головой, огорчилась. – И в армии… – Заходько, соглашаясь, кисло развёл руками, да вот, понимаешь, виноват. – У вас необычайно красивое имя? – Ещё раз похвалила она, одарив Заходько лучистым взглядом. – На много лучше, чем «товарищ прапорщик». Правдаправда. А я слышу, все – «прапорщик, да прапорщик»… Так просто!

– Да вот… – продолжал мямлить Заходько, слыша в душе разгорающийся радостный огонь. – Родители так назвали… А в армии, сами понимаете, я это… тов… по Уставу так положено. Но скоро мне должны старшего прапорщика присвоить, я слыхал. Так что буду…

– У-у-у!.. – неопределённо протянула она, и как бы между прочим спросила. – Скажите, а как вас дома называет ваша жена, дети?

– Меня? – теперь уже удивился Заходько, чего тут непонятного. – Товарищ прапорщик и… эээ… – и споткнулся, опомнился. – У меня нет жены… – холодея душой, исправляя ситуацию, с нажимом, торопливо произнёс, – и детей тоже… гха-гхыммм. – Жутко досадуя на своё позднее зажигание, ещё раз прокашлялся. – Гхе-гхым-м… – Продвинулся дальше. – Вернее она… была… немного. Жена. То есть, я разведён давно. Ещё как только назначение сюда получил, так и… Десять лет как.

– А что так? Характерами не сошлись? – делано удивилась женщина.

– Да что вы, какой характер! И не узнали толком друг друга… Мне сюда нужно было ехать, на службу, а она не захотела… И правильно, конечно. Представляете такую даль: где мы, а где Украина… Кому это надо!

Побоялась, наверное. Дома, говорит, с родителями, лучше. Ну и… Бумагу на развод потом подала… На Украину уехала. Замуж вышла, дети, и всё такое прочее… А я вот здесь. – Заходько вздохнул.

– Наверное, любите её до сих пор, да? – дирижёрша безуспешно ловила его взгляд. Красивая она была?

– Да что вы! Нет, конечно! Ни в какое сравнение… с… с… в смысле…

Забыл давно. Мелькнёт что-то иной раз, во-сне… Устаю, наверное, сильно. А тут вы… с оркестром.

И окончательно смешавшись – сам не зная, что такое наговорил, умолк. И дирижёрша тоже молчала, в несколько странном гармоничном состоянии раздумывала над услышанным: столько уж сразу новых модуляций!.. Собеседники даже одновременно вздохнули над странностями современной жизни… и рассмеялись. Каждый по-своему. Она – светло и радостно, он – боясь поверить в наметившийся – кажется! – неофициальный контакт… Судорожно прибрасывал, уж если не развить, так закрепить хотя бы.

Но дальнейшей беседе, как часто бывает в такой важный момент, помешал как ни странно начштаба, капитан. Он появился быстро, стремительно, импульсивно. Одна рука в отмашке, другая почему-то за спиной. За парадное лицо капитана боролись явно два внутренних состояния: одно начальственное, для прапорщика, другое неотразимого ловеласа, для Натэллы…

– О, – воскликнул он первым лицом. – А я тебя ищу, Заходько. Бегом срочно в штаб! Быстро. Начпрод тебя с собаками разыскивает.

– Начпрод?.. Чего меня искать? Я здесь, на службе… – Недовольно пробурчал прапорщик, с трудом отрываясь от искрящихся тайным смехом глаз дирижёрши.

– А я знаю? – начштаба уже переключился, другим уже лицом светился. – Иди быстрее. Как с цепи майор сорвался. Орёт. Ждёт тебя.

– Иду, – бросает прапорщик, и как бы заканчивает предыдущий разговор с дирижёршей. – Так, значит, договорились, научите меня? – дирижёрша не успела ответить, товарищ капитан не дал.

Говоря о нём, нужно отметить – он сильно отличался от товарища прапорщик. Во-первых, статусом и званием, это понятно. Во-вторых, хоть и приближена форма прапорщика к офицерской, но не настолько, чтобы её можно было перепутать с офицерской. Разве что только со спины, и в тёмное время суток. Офицерское щегольство, как внутреннее, так и внешнее, всегда выдаёт разницу, – не малую, заметим. Но физические параметры этих двух военных были явно в пользу товарища прапорщика. Если говорить не о лицах, на вкус и цвет, как говорится… а о размерных данных, всё было в пользу прапорщика. И выше он, и вроде спортивнее… Не обижая офицеров вообще, и этого начштаба в частности, раскроем главное. Начштаба – это вообще что в армии? Это штурман на корабле, программист в офисе, спичрайтер у президента… Думай себе, товарищ, думай, читай и думай.

Сидячая работа, в основном. От этого развиваются только две части тела: голова, и место на котором «думак» сидит. А товарищ прапорщик что такое в армии? Это «предмет» главного личного примера для основной, физической, боеспособной части армии – солдат. Он и воспитатель в младшей группе, и учитель начальных классов, и педагог в старших классах, и арбитр, и судья, и «скульптор», и «хирург», и… всё остальное. И подтянуться-отжаться, и койку заправить, и любой кросс преодолеть и препятствия, и в рукопашной «отмахаться», и на стрельбище поразить то, что нужно, и в хидыме не задохнуться, с тактикой – тики-тики, и портянки с сапогами правильно надеть и высушить, и подшить-погладить, и… нерадивого бойца, если надо в «чувство» привести, и во всех военных дисциплинах он первый, потому что мастер. Потому и – прапорщик. Но не в любви. Точнее, не в амурных делах.

Тут, извините, перед офицером, наш прапорщик, – мы сейчас про хохла Заходько говорим, – конечно же, пас, хотя и выше на целую голову…

– Чему это вы на старости лет учиться ещё собрались, а? – одной рукой расправляя под ремнём гимнастёрку, прихорашиваясь, с явной иронией спрашивает капитан у топающего мимо него прапорщика Заходько. Тот обиженно останавливается.

– Как это?.. Почему это на старости? Мне ещё, извините… И вообще учиться никогда не поздно, товарищ капитан, даже майору, или подполковнику, не говоря уж о кап…

– Ты что ли обиделся, Заходько? – абсолютно не задумываясь над смыслом только что им самим сказанного, с улыбкой, по-свойски перебивает начштаба. – Ты что, друг, я же, шутя!.. Учись, учись… Век живи, как говорится, а…

Расхожую фразу про дурака, прапорщик знал полностью, поэтому прервал капитана.

– Никакой тайны. Выяснилось вот, что всё уже, кажется, в армии знаю, а в музыкальной грамоте, оказывается, полный… профан. «Звук» от «ноты» отличить не могу. Натэлла Эм… мануиловна и обещала устранить дефект…

В свободное время, конечно.

– Вот это, к сожалению, наверное, не получится, – глядя на себя, красавца, со стороны, хорохорясь, заглядывая женщине в глаза, капитан развёл руками. – Видишь же, сколько у неё работы. Да и после работы ей отдохнуть надо. Голова, наверное, пухнет от всяких нот, да звуков – куда бы деться. И тебе вечером некогда – батальон на тебе, солдаты. Глаз, да глаз…

Так что, лети к начпроду. Быстро, быстро, давай. Ждёт.

– Есть к начпроду. – Бросает Заходько и бежит в штаб.

Капитан, с пятки на носок, поскрипывая хромовыми сапогами, источая лёгкий запах мужского одеколона «Цветочный» смотрит ему вслед.

– Хороший мужик, – замечает дирижёрше. – Надёжный! Главное, старшина незаменимый. – Неожиданно для женщины достаёт из-за своей спины спрятанный там букетик полевых цветов, их тут тьма-тьмущая в округе, – лето, протягивает дирижёрше. – Это вам. – Она удивлённо приподнимает брови. – Без него мы как без рук, – с гордостью о Заходько продолжает капитан, и без перехода подчёркивает. – Вам, вам! А что особенного? Натэлла… Эмм… Извините, отчество у вас такое… эээ…очень сложное, вернее официальное. Папа еврей, наверное, был, да, или мама?

– Нет, как ни странно, русский.

– Я понимаю, мы все русские. – Умничая, настраиваясь на лёгкий тон, подыграл капитан.

– Ну, здесь действительно так. Да, да… – совершенно серьёзно, не принимая лёгкий жанр, оспорила Натэлла. – Когда я родилась, папа с друзьями долго праздновал это событие. Я единственным ребёнком у них была. Так и в ЗАГС на регистрацию, рассказывают, крепко выпившим пришёл. И там ещё что-то они выпили всем отделом… Он весёлым, компанейским человеком был, я знаю. Вот и стала я вместо Натальи – Натэллой, вместо Михайловны – Эммануиловной. Шутка такая глупая получилась на всю жизнь. Всё хотела поменять, раньше, потом махнула рукой…

– Что вы говорите! Ну, надо же! Как в кино. Я вот тоже, когда у меня… эээ… А можно я буду называть вас Наташей, а? Так проще, и вам идёт… Когда в неофициальной обстановке, если?

– Умм… Можно, наверное. – Неопределённо пожала женщина плечами.

– Вот и отлично, – обрадовался капитан и перешёл к делу. – А меня Сергеем зовут. Можно Серёжей, Серым, Сержем… Как вам удобно…

– Мне удобнее «товарищ капитан». – Выбрав, подчеркнула дистанцию.

– Ну и нормально, – словно этого и ждал, бодро продолжил начштаба. – Пойдёт. Так и привычнее, кстати, и потом… А что вы сегодня после отбоя делаете? После работы, в смысле. Я сегодня на дежурство заступаю… Мы могли бы и…

Да ни черта бы он, уважаемый читатель, не смог – размечтался! – там же прапорщик Заходько был. Именно в эту секунду, в нужную, Заходько и появился… На вдохе прервал песню капитана… Как слёту сбил.

– Товарищ капитан, товарищ капитан, – задыхаясь от бега, радостно сообщил он. – Вас комбат срочно к себе требует. Срочно, сказал! Бегом.

Капитан, поворачиваясь на голос, аж носом клюнул от неожиданности, шумно выдохнул. Видно было, очень он недоволен и появлением, и известием, но, куда деваться, как говорится: надо, Федя, армия потому что…

Меняя и лицо, и тембр голоса, переспросил.

– Сейчас? Комбат? – пытаясь сохранить лицо, криво усмехнулся. – Мы же только с ним расстались… Соскучился что ли?

Заходько с трудом прятал радость…

– Не знаю. Сказал, что очень срочно!

– Ладно, – всё ещё тянул время капитан, в надежде отвязаться уж если не от комбата, то хотя бы от прапорщика. Но тот, игнорируя светский этикет, истуканом стоял, памятником, сверкающей табличкой, дорожным знаком «Стоянка запрещена». – Соскучился, значит. А ты с начпродом что, уже того, да?

– Ага! Там отбой, – с готовностью подтвердил прапорщик. – Он за территорию уже ускакал. Сказали, уехал.

– Не дождался, значит, – как от лимона во рту, скривился капитан. – Понятно. Так ему надо было, значит…

– Да! – вновь с готовностью бодро подтвердил прапорщик. – Надо было бы – дождался бы.

– Понятно! – топтался всё ещё на месте капитан. – Ну ладно, – собираясь с силами, коротко вздохнул. – Я пошёл, Ната… эээ, Натэлла Эм…му…на…ни… – заторопился, сбился, запутался, вообще смешался. – Отчество у вас очень уж… красивое. – Попытался было красиво выйти из пике, но… Падая в её глазах, удачно вроде бы для себя, закончил. – Сразу и не выговоришь.

– Чего там сложного… – вступился за дирижёршу Заходько, легко произнёс. – Эммануиловна и всё. – Сам похоже удивился своей прыти, закрепляя, повторил ещё раз. – Натэлла Эммануиловна, да! – И на этот раз – что интересно – не сбился, даже не запнулся. – И все дела. – Слыша радостный вой и аплодисменты в своей душе, бодро подчеркнул он. – Очень даже легко запоминается. Вот.

– Легко, говоришь? – переспросил капитан. – Ну, значит, и мы – какие наши годы – выучим. Я пошёл. Извините, товарищ дирижёр, служба. Потом договорим. – Лихо бросил руку к фуражке, чётко повернулся, и с прямой – офицерской! – спиной двинулся прочь. Прапорщик Заходько этого не видел, он тупо смотрел на цветок в руке дирижёрши.

– А это… – вымолвил он. – Откуда у вас? Я же вроде…

– А, это… – Тоже как первый раз увидев, удивилась дирижёрша. – Это… для гербария, наверное, товарищ капитан принёс.

– Вы и гербарии ещё собираете? – умиляясь разносторонности её интересов, поразился Заходько. Вот только скажи она сейчас, что – да, собирает, он бы немедленно…

– Что вы, нет. Давно уж не собираю.

– А почему? – в надежде ещё спрашивает прапорщик, с готовностью скосить все цветы для неё – от забора до побережья.

– Как вам сказать… настроения не было.

Цепочкой потянулись музыканты… Понимающе переглядывались, привлекая внимание, громко топали, хмыкали, кашляли….

– Видите, – кивнула за спину дирижёрша. – Когда тут гербариями заниматься?

– А мы найдём, – неожиданно для себя тоном завзятого ловеласа, вдруг брякнул Заходько, с ужасом понимая – дурак, дурак! – не надо с ней так. – В сутках двадцать четыре часа. Найдём.

В глазах дирижёрши появился космический холод, губы её скривились. Ой-ой, дурак, снова мысленно обругался себя Заходько, болван!

Ляпнул! Не надо было… Всё испортил… Всё!

– Я понимаю, – с сильной долей женского сарказма, произнесла она и усмехнулась. – Здесь действительно, как вы говорите, глаз, да глаз нужен…

Извините, нам заниматься надо.

И повернулась спиной. Обиделась, понял прапорщик. И плечи её, подтверждая, сникли.

5

Если вы, читатель, думаете, что оркестр в армии нужен только для того, чтобы красоваться им или любоваться, вы ошибаетесь. Музыка, главным образом, нужна для поднятия тонуса военнослужащим при их прохождении перед своим командиром, и без оного, строевым шагом – взводом, ротой, батальоном… – в коробках. Коробка, это форма строя такая – или квадратная или прямоугольная… Зачем, зачем… А хрен его знает зачем.

Парад, наверное, от этого красиво смотрится, вот зачем.

Это же самое знают и сами военнослужащие, и музыканты, естественно, и прапорщик Заходько тоже. Но он сейчас излишне спешит.

«Горит» просто. Ему как можно быстрее хочется показательно пройти всем батальоном и под оркестр. Потому и торопится поперед, как говорится, лошади… Но… Всему же своё время, товарищ, свой же цикл! А он…

Да вот хотя бы то же вино, к примеру, взять, как нам знающие люди говорят, не алкаши, конечно, а другие, которые тоже профессионалы, но сомелье, как они себя туманно называют: «Чем дольше вино выдерживается, тем оно дороже, тем оно ценнее». Стоп! Пример с вином в армии не подходит, это под запретом. Что-нибудь другое нужно. С блинами, например, или пирожками. Это пойдёт. В армии еда всегда актуальна, всегда доходчива и желанна. Пример. Если вы готовите на кухне какое-либо блюдо с мукой и на дрожжах, тесто обязательно должно выстояться, подняться.

Иначе это будет не тесто, а… а…чёрте что! Так и с оркестром. Он должен сыграться, спеться, что называется по-народному. Но прапорщик Заходько не хотел ждать – «когда тесто поднимется», очень хотел порадовать солдат строевом шагом под музыку, и комбата с офицерами, не дожидаясь пока оркестр созреет, споётся.

Для тренировки прапорщик Заходько выбрал старое запущенное футбольное поле, заросшее травой, мелкими цветами, с засохшими же коровьими лепёшками. Кто не знает про коровьи лепёшки – особенно городские! – раскроем опасность прецедента. Это не армейский термин, скрывать, значит, не чего. Скажем просто, «мины» и «мины», но в кавычках.

Понимаете? Взрывобезопасные значит. Да, именно. Хотя, если наступишь, настроение сильно испортят, это мягко говоря, можете поверить. Когда на полдня, кому и на весь день, если не дольше. Короче… Место для тренировки прапорщик выбрал неподалёку, за территорией части. Чтоб сюрпризом потом на плацу выступить. Так он решил, так он и сделал. Вывел взвод. Сбоку поля встал знакомый нам внештатный оркестр с новенькими уже – жёлтыми, словно золотом облитыми инструментами. Олигарх откупился. На донорский «крючок» «дядя» сел. Но, это его проблемы. Не зачем было в олигархи записываться. Как говорится, не «замочим», так «выжмем»! Ладно, не о нём речь. Забудем. Мавр сделал своё дело, и ага!

Об оркестре.

Не поверите, так распрекрасно новенькие инструменты сейчас смотрятся, что музыканты могли бы, наверное, и не играть вовсе, просто ходили бы молча с ними и сверкали щедро золотом, разбрасывая солнечных зайчиков, распространяя моральное удовольствие. От одного этого душа уже радуется. Но ведь они ещё и музыку исполняют. В сумме уже целых «пять» баллов. А ведь к этому ещё и почти военный внешний вид… Уже за «десять». А с ними ведь ещё и дирижёр в юбке! Полный… «септаккорд».

Вообще зашкаливает. Как пить дать зашкаливает. Верняк. И с ними, как всегда, словно колокольчик под дугой, прапорщик Заходько, он в центре поля. Заходько сейчас, потный и патетически возбуждённый, будто только что медаль за службу Отечеству получил, тренирует сборный взвод солдат.

Взвод, это сильно сейчас сказано – кто под руку подвернулся. Остальные под разными предлогами, как обычно, хитро «загасились».

Ещё, кстати, один важный армейский термин: «загасился». В переводе значит – ты, солдат (сверхсрочник, офицер), фактически есть, а на самом деле тебя физически нету. Не можешь ты конкретное задание (приказ) выполнять: ты спрятался во время раздачи приказа; ты имеешь медицинское освобождение от несения службы; ты уже в наряде; ты вне зоны досягаемости глаз вышестоящего командования; ты по-росту не подошёл; лишним оказался… плюс, минус варианты. Такой примерно взвод – не увернувшихся – и стоял сейчас в ауте, за воротами поля, в готовности номер один к началу движения под музыку…

В репертуаре оркестра, как мы знаем, пока ещё только один марш.

Марш «Амурские волны». На четыре четверти… Точнее, не звучит, а «плавает». Слушать такое ещё трудно, ещё труднее под него ходить, но…

– Раз, раз, раз – два – три!.. Раз, раз… – зычно командует взводом прапорщик Заходько. Взвод топчет траву. Мнёт сапогами цветочки, с запозданием реагируя на засохшие коровьи мины.

Представляете картинку? Представляете! Хорошее, значит, у вас воображение.

Но всё это, к сожалению, не вызывает удовольствия ни у прапорщика, он не слышит чёткого строевого шага по бетону или брусчатке, ни у солдат, под плавающий ритм и музыку, как через противогаз или из-под воды… Но, приказ! Армия. Топают солдаты.

Заходько не выдерживает, в сердцах всплескивает руками.

– Да что ты з ными робить будэшь! – Суматошно машет музыкантам руками, как приближающемуся поезду на разобранных шпалах. – Стой!

Остановитеся!

Оркестр с готовностью разномоментно умолкает, останавливается и взвод.

Заходько издалека, расстроено кричит дирижёру:

– Ну, куда вы опять так торопитесь, товарищ дирижёр! Бо ж идтить людям не возможно! Это же не бег трусцой, не физзарядка, понимаешь, а строевой шаг! Понимаете, строевой шаг! Сто двадцать шагов в минуту… должно быть… Сто… двадцать… Сто двадцать! Не двести! Не пятьсот! Понимаете?

Сто двадцать! По уставу так положено. Чёрным по белому! Ну!.. Вот так надо, вот так!

Энергично показывает как надо. Топает, свернув голову в сторону оркестра, вытаращив для убедительности глаза, высоко поднимая прямые в коленях ноги, мощно отмахивая руками. Музыканты, нервно щёлкая клапанами своих дудок, вежливо наблюдают – они серьёзны! – и солдаты – они послушно саркастичны! – пряча эмоции, с любопытством крутят головами, оглядывают идиллический пасторальный ландшафт, как в первый раз.

– Понятно? – оттопав почти всё поле, спрашивает «старшой».

Дирижёр согласно кивает головой, музыканты пожимают плечами, Заходько машет рукой взводу.

– На исходную позицию. – Кричит.

Музыканты листают ноты. Взвод гуськом, не в ногу, топает к воротам поля, веером разворачивается в штрафной площадке.

Прапорщик подходит к строю…

– Та-ак, бойцы!.. Носы не вешать!.. Подбородки вверх. Взгляд орлом!

Подровнялысь в колоннах! В затылок я казав подровнялысь… Ну!.. Пятки вместе, носки врозь! Хто ещё не понимает, что такое затылок товарища, щас научу: отправлю разгильдяя в наряд на кухню… Нет, отставить! Жирно будет!.. Не на кухню, а накажу строевой подготовкой на месяц под эту вот классическую музыку. Понятно?

В строю вялый ропот.

Заходько, насупив брови, профессионально реагирует.

– Отставить разговоры в строю! – даёт отмашку дирижёру, и для доходчивости дублирует и голосом. – Давайте там. Начинайте, товарищ дирижёр. Включайте музыку. И-и-и… Взво-од, прямо шаго-ом… марш!

Взвод начинает движение. Догоняет и музыка.

Заходько вновь окрылённый и одухотворённый показательно топает чуть впереди и сбоку…

– Раз, раз, раз – два – три!.. Слушайте музыку, бойцы!.. Слушайте! – Закипает. – Подстроились, я говорю, кто не понял, под барабан!.. Раз, раз, раз-два-три. Выше ногу… Ногу… Не сбиваться… Не… – уже почти бежит. – Не толкаться… Да не бегите вы все, не бег… Ну, ёпт… – Устало опустив руки, останавливается… – Ити их, с такой музыкой. Стоп! Стой, я казав! – отдуваясь, вытирает пот со лба и под фуражкой. – Ф-фу! – вяло машет рукой.

– Пять минут перекур. Это невозможно! Это издевательство, понимаешь, над строевым шагом. – Кричит в сторону музыкантов. – Товарищ дирижёрша, ко мне! Вдвоём тренироваться будем, показательно!

Строй, ухмыляясь, расслаблено наблюдает. Чуть слышно между собой солдаты переговариваются, отдыхают.

– Товарищ прапорщик, – доносится из строя «гундявый» голос «советчика». Кстати, в любом строю всегда есть пара-тройка таких ехидных советчиков. Всегда мешают. Взять бы их всех вместе, порой думал Заходько, и утопить бы, как Му-Му. Хотя не живодёр был. Просто они, как шило в заду. Как и сейчас вот. – Пусть они ноты сначала выучат, – говорит тот умник, – потом и играют.

Заходько оборачивается на голос.

– Кто это у нас там такой умный выискался, ты, рядовой Гуськов, да?

Отвечаю. Ноты они уже знают, я проверял. И им простительно. Там этих нот, в их тетрадках, чтоб ты знал, больше чем гильз после вас за год на стрельбище… А вот почему вы в своих двух ногах заплетаетесь, мне не понятно?

– Так под такую музыку, – парирует тот же ироничный голос. – Товарищ прапорщик, разве можно…

Заходько включается в диспут нехотя, но привычно, сугубо в воспитательных целях.

– Не правильно ставите вопрос, товарищ солдат. Не можно, а нужно.

Потому что музыка, Гуськов, особый смысл службе придаёт, огранку, так сказать… А что такое огранка? Кто знает? Вот! Отвечаю: это рамка такая красивая…

Понятно? Чем лучше картина, тем дороже рамка… Чем лучше музыка, тем дух наш крепче и всё остальное с этим. Это понимать надо. Это народная мудрость. Закон такой. И вообще, Гуськов, плохому танцору всегда что-то мешает… Как тебе, например! Знаешь же, да, понятно? И я о том. Короче!

Закончили разговоры в строю, закончили!.. – и себе уже, под нос бурчит. – Ничего, научимся. Не Боги горшки… Если успеем!

6

Так бы всё хорошо и шло в батальоне, если бы не та дирижёрша, вернее, не «яркие» чувства капитана, которые, вспыхнув, требовали удовлетворения как физического, так и морального характера. Физического естественно над дирижёршей, морального над соперником, в которые «нагло», опережая капитана, прописался товарищ прапорщик. Начштаба, как человек логического склада ума, спешно приступил к первой фазе своего победного плана, к устранению соперника.

Легко вычислил – внутри-то периметра – прапорщика. Тот после отбоя «колдовал» в одиночестве в одной из каптёрок над какой-то своей тетрадкой… Над точками, кружочками с палочками, где с хвостиками, где и без… Ерунда какая-то, как отметил капитан. Даже не топографические значки, а что-то сугубо армии инородное.

– Что это за иероглифы? – косо глядя в тетрадку, которую прапорщик с запозданием прикрыл рукой, поинтересовался начштаба.

– Китайская грамота, – пряча её, небрежно сообщил прапорщик.

– Чего? – удивился капитан. – Правда, что ли? Сдвинулся, да, Заходько? Я понимаю – японский язык изучать, американский, это понятно.

Они рядом. А китайский-то зачем? Шутишь?

– Нет, это ноты.

– А-а-а, но-оты! – недобро усмехнувшись, протянул капитан. – Вот оно что! Понятно. За этим я и пришёл, кстати. Поговорить надо. Не возражаешь?

– О чём?

– О Натэлле, о ком же, о дирижёрше.

– А что с ней?

– С ней ничего, а вот с нами… Между нами, вернее. Ерунда какая-то получается, прапорщик. Хреновина.

– Если вы о ней так, она не хреновина, товарищ капитан. О женщине так говорить нельзя. По крайней мере, извините, я не позволю.

– Что? Вот даже как! Извините… Ты влюбился что ли, а, Заходько, втюрился? Мешать мне будешь? Мне мешать, мне?

– А кто вы такой: парторг, мама с папой, муж её, брат… Кто?

– Я знаю кто! А вот тебе на дороге стоять не рекомендую. Понятно?

– Не понятно.

– Я разъясню.

– Давайте…

– Молчать!

– Да перестаньте вы… передо мной тут… паясничать.

– Что ты сказал? Что-о? Мне? Я… паясничаю, я?! Ты кому это говоришь, прапорщик, мне, офицеру?

Заходько не смешался, тема разворачивалась не военная.

– Это же не хорошо, товарищ капитан. Вы же просто так к ней, побаловаться, для «галочки». Вы ж её не любите… И вообще, у вас же жена, дети.

– Ну, и что? Твоё какое дело? Кому это мешает: мне? ей? тебе?.. Кому? Жена есть жена. Это из другой оперы. А женщина есть женщина. Это как новый цветок, прапорщик, ты же мужик, понимать должен, его сорвать надо, для того он и цветёт. Нектар там, флюиды, удовольствие, и всё прочее. Так природой устроено. Основной инстинкт размножения этого требует, продолжения рода. Мне она нравится.

– Я не уступлю. Она не такая.

– Да что ты говоришь, Семёныч, все они такие! У них, как и у нас, одно на уме: как бы, где и с кем. Понял? Сюда, ты думаешь, зачем она пришла, зачем? О музыке она мечтает, об оркестре? Нет, дорогой, о мужиках она думает, об…

– Прекратите… так о ней!.. Ещё слово, и я…

– Ну-ну… И что? Ты мне – офицеру, угрожаешь? Мне? Да я тебя под суд, прапорщик, я на дуэль, в порошок я тебя…

– Да какой вы офицер, если о женщинах такое говорите… Вы… Вы…

– Ну-ну… Говори. Скажи какой я офицер… Ну! Гад! Подонок! Ну, говори… Испугался, струсил?!

– Да нет… Вы по-виду только, оказывается, офицер, а в душе… гнилой!

– Это я гнилой?! – Капитан почти задохнулся от возмущения, едва дар речи не потерял. – Ну всё, – отмахивая рукой, прохрипел он, – ты меня оскорбил. Ты понимаешь, что ты сейчас мне сказал? Понимаешь? Ты честь офицера задел… Задел! Я не прощу! Встать смирно! Ну-ка, повтори…

– И повторять нечего, итак понятно. Не надейтесь, товарищ капитан, драться я с вами не буду… Руки марать…

– Ах даже так…Ну всё…На дуэль, гад, стреляться… На пистолетах…

– Ага, щас! Может, в противогазах ещё! У меня «28» очков по мишеням стабильно. А у вас «25» не всегда. А из «АКа» вообще… И в рукопашной у вас, извините… категория не та.

– Ни хрена! Это мои проблемы, – взвившись на носки сапог, петушился начштаба. – Мне и «20» на тебя хватит, не промахнусь… Ну что, струсил, струсил, прапорщик? Слабо, слабо?

– Не слабо. Я другое предложу… Равное. Если вам, офицеру, не слабо.

– Мне слабо? Мне! офицеру! слабо?! Мне не слабо! Я на спор… Не надейся. Говори, давай, предлагай. Хоть в рулетку, хоть на БТРах… Я согласен.

– Откажетесь.

– Да я тебя размажу… Я… Слово офицера. Говори, хохол, я согласен.

– Ну, если слово офицера… На тромбонах.

– Добро! Стой! Каких это… тромбонах? Что это за оруж… Я не понял… Ты что, ох…

– Я ж говорил «слабо». Назад отработаете.

– Нет. Не отработаю… Но…

– Вы слово офицера дали.

– Да, дал, гад, дал, я не отказываюсь. Но что это за… и как это?

– Это инструмент музыкальный такой…

– Музыкальный!.. – подскакивая на месте, опасно уже для своего здоровья вскипел капитан, аж задохнулся. – Ты издеваешься, да? Смеёшься, да?

– Нет.

– А почему на тром… бонах, а не на… трубах или на… пианино?

– У нас стартовые условия будут одинаковыми. И на тромбоне клавиш нету. Значит, проще. У вас и фора будет.

– Какая ещё фора, прапорщик, ты идиота из меня делаешь? Чтобы потешались потом надо мной, да?

– Нет, в батальоне не узнают. А фора… – прапорщик вздохнул. – Слуха, говорят, у меня нет, вот и…

– А-а, вон ты куда клонишь… Ага!.. А что результатом будет, я не понял, … Кто кого тромбоном что ли с ног собьёт или на уши натянет… Что за херня такая? В чём подвох?

– Никакого подвоха. Всё по-честному. Кто за неделю сможет, я не знаю, «Собачий вальс», например, или «Польку бабочку» какую правильно сыграть, тот и победил…

– «Польку бабочку», говоришь, «Танец с саблями»?! Идиота из меня перед всеми хочешь сделать? Дурака, да? Кретина?

– Я ж говорил «слабо». А ещё туда же: слово офицера, слово офицера…

– Не лови меня! Не зли! Я говорил, да, говорил… И я не отказываюсь… Только не думал, что ты такой…

– Какой? Говорите, товарищ капитан, говорите.

– Ч-чёрт!.. Твою мать! Припёр ты меня к стенке, гад, поймал.

Подловил, хохол чёртов… Я согласен. Покажи мне его.

– Кого?

– Ну тромбон твой, кого…

– А, это, влёгкую. Завтра с утра и начнём, в смысле время пойдёт. Вы что изучать будете?

– Пошёл ты… Устройство изучать буду.

– И я тоже. А играть будете что?

– А ты что?

– Я… «Дывлюсь я на небо, тай думку…» Украинская народна писня.

– А я… другую… писню… – передразнил, вконец уже растерявшийся и обозлённый капитан. – Русскую… Эээ…

– «Ой, мороз, мороз», пойдёт?

– Чего ты мне тут… подсказываешь? Без тебя решу. Она и будет – про мороз!

– Слово офицера?

– Пошёл ты знаешь куда, Заходько?

– Через неделю и посмотрим, кто куда пойдёт. Только уговор: кто проиграет… в смысле с ошибками сыграет, к дирижёрше не подходит…

– Ты не её, случаем, в арбитры пригласить хочешь, а? Чтоб посмеялась?

– Нет, конечно. Вообще не наших. Другие нас рассудят.

Независимые… эти, судьи.

– Вот как!

– Да, чтоб по-честному!

– Ну, Заходько, ну, чёртов хохол… Подловил, гад!.. У-у-ум… – капитан бешено крутил головой, глазами, руками, наконец сдался, похоже выдохся, утих, как подловленный сом. – Добро, я согласен. Включай часы.

– Ладно, время пошло.

7

Окружающую природу на этот момент описывать, пожалуй, и не нужно – как всегда, прелестная картинка. Радость жизни и восторг. Камчатка же, мы помним. Изменения если и случаются – то чудесный дождь, то снова нежное солнце, – только украшают состояние жизни и обаяние природы.

Подчёркивают. «У природы, нет…» ничего плохого (включая разные цунами и прочие перестроечные социально-политические проблемы). Наоборот, только всё к лучшему.

Так и в батальоне. Оркестр как-то незаметно, исподволь, взял и подчеркнул непреложную необходимость и высокий смысл армейской службы, выявил её, округлил и выделил. Последние глаголы можно сколько угодно переставлять местами… смысл не изменится. А можно и другой пример привести, из школьной арифметики. Помните? Числитель есть, знаменатель есть, а черты нету… Дробь не дробь… Что это? Нонсенс, скажете вы, парадокс. И правы будете. Чёрте что! Недоразумение! А провели черту под числителем, вот тебе и она самая дробь и появилась или проявилась. Полный ажур получился. Порядок. Так и в случае с нашим оркестром. Появился оркестр, появился смысл – черта та самая… Или как мы её назовём…

Кстати, сейчас у музыкантов перерыв. Кто курит, прогуливаясь в сторонке, кто продолжает на инструменте тихонько наигрывать, повторять партию, кто цветочек нюхает, радуется, жизнью наслаждается.

Внешний вид музыкантов может быть и не особо изменился, но некий лоск всё же есть. Штаны почти подогнаны и утром в стрелках (!).

Гимнастёрки, где кителя, уже в талию (!). Хотя все без погон, но с портупеями (!). Обувь у всех теперь уже стандартная – высокие ботинки, полностью зашнурованы и начищены (!). Головные уборы – фуражки, – и как, одна, строго по уставу (!). Дирижёр… ша… просто с иголочки (!). Осилил таки проблему армейский кутюрье, сшил юбку. Причём, два варианта. Одна похоже для дефиле по высокому подиуму – много выше колен, и с разрезиками. О-о-о! Личный состав очень бы это дефиле приветствовал.

Другая юбка чуть ниже колен, как заказчица настояла. К тому же, заставила отпороть красивенькие генеральские лампасы по бокам юбки. Кутюрье отпорол. А уж так было красиво задумано, но… Это дело вкуса. Её ошибка, можно сказать. Не поняла женщина. Ладно. Но всё равно получилось «уматно», вернее «клёво», как заметили и музыканты тоже.

В фигурах музыкантов, лицах, признаки интеллекта, важности и высокой сосредоточенности. И тон, и смысл разговоров заметно изменился.

Прислушаемся, как говорится: чу!..

– Маэстро, извините, я отвлеку вас! Мне очень сегодня понравился ваш чувственных ход в третьем такте второй цифры вашей партии. Четыре восьмушки на лиге… Это, извините, как наше флажолетто на форте! Не речная, Амурская волна звучит, морская. Поздний Левитан, я вам скажу.

Вдохновение! Полёт. Браво, маэстро, браво!

Вы, наверное, читатель, подумали, что мы за кулисами столичной Консерватории чей-то авторитетный разговор «маститых» маэстро случайно подслушали, нет, дорогие товарищи, вы ошиблись. Это беседуют два музыканта нашего внештатного военного оркестра, знакомые нам по несостоявшейся когда-то драке, трубач Александр Мнацакан и его коллега тромбонист.

– Благодарю вас, друг! – ответствует тромбонист. Они оба сейчас сидят развалившись друг против друга на стульях, нога на ногу, одна рука на колене, другая с дымящей сигаретой на отлёте. На лицах мудрость и умиротворение. Если б ещё не комары, да мухи… – Я рад, что и вы это заметили! Очень приятно слышать похвалу из уст не только музыканта, но профессионала. Замечу! Когда работаешь в таком серьёзном коллективе, с такими солидными музыкантами, невольно проникаешься не только ответственностью, но и особым вдохновением, драйвом, я бы сказал… И могу признаться, что ваша верхняя «ре диез», у вас – на мой взгляд – звучит с каждым днём всё более утверждающе и совершенно необыкновенно, как острый луч маяка в туманной серой мгле. Это дорогого стоит!

Трубач, машинально играя клапанами инструмента, вежливо раскланивается.

– Спасибо, маэстро, спасибо! Признаюсь, я упорно работаю над этим.

– Это заметно. Рядом с вами, никак не хочется на месте стоять, да и невозможно! В этой связи я для себя даже план некий наметил. Поделюсь!

Есть несколько чудесных концертных произведений – припоминаю! – великих композиторов для тромбона с оркестром, тромбона с фортепиано…

Не знаю, замахнуться сейчас уж что ли или подождать, когда музыканта хорошего подберём… Там же пианист нужен сильный, и не простой, хотя бы первой категории… солист…

Трубач восторженно восклицает: «О-о-о!»

– А наша дирижёр, Натэлла Эммануиловна, если попросить, вам не подойдёт, не сможет? Базовое образование у неё, по-моему, музучилище, нет? – спрашивает он.

Тромбонист кривится.

– Ну что вы, маэстро. Она женщина. Дирижёр. За концертным фоно другой склад психофизики требуется. Мужской, взрывной, сильный… Как у нас с вами… В общем, я думаю, расширять нам уже нужно свой концертный репертуар, надо уже. Чего-то сольного хочется, сочного, темпераментного, с огнём… Под аплодисменты, как говорится. И чтоб не Дом офицеров какойнибудь, а Концертный зал «Россия», например, «Карнеги холл», «Интервидение»…

– Бальзам! Ох, бальзам! – смакуя идею, восторженно качает головой маэстро Мнацакан. – Как открытую книгу моей души читаете… Я тоже к этому мысленно прихожу…

– Это не удивительно, – развивает концепцию тромбонист. – С ростом техники, мастерства и самосознания, растут и запросы. Это естественно. И этого не нужно стесняться. Нужно открыто проявлять здоровые творческие, исполнительские амбиции. Нашему оркестру нужна серьёзная зрительская аудитория… Не одного только старшину Заходько с комбатом радовать…

Трубач похоже полностью согласен, даже более того…

– Это бесспорно! Пора, вроде! Может, нам вместе что-нибудь с вами, маэстро, дуэтом, замутить… Труба и тромбон… валторну бы ещё… Хорошее сочетание… Какой-нибудь не сложный бы концерт. Для начала. А? Кстати, относительно товарища прапорщика, как успехи ваших учеников? Я с удивлением вижу их влюблённость в нашу музыку, в ваш инструмент, и в вас, по-видимому, маэстро. По пятам за вами ходят, как дети…

Тромбонист с чувством, почти к объятиям, разводит руки…

– Что сказать, я и сам не ожидал, но очень стараются ребята. Особенно товарищ прапорщик, да и товарищ капитан упорством меня покоряет…

Землю, можно сказать ученики роют. Необычайное проявляют трудолюбие.

Правда поздновато ребята начали карьеру музыкантов, на мой взгляд, поздновато… Но, я думаю, лет пять, шесть упорного труда, может и профессию свою военную на нашу, хлебную, поменяют.

– Это вполне… – подтвердил трубач. – Музыка затягивает, а большая музыка тем более.

– Я вам тоже, маэстро, советую учеников взять. Да-да-да… Это как свежая кровь в жилах, как юная нежная девушка с вами в постели в предутренний час. Очень бодрит… Приподнимает как бы.

– Понимаю, понимаю… Удачное сравнение! Сочное! Ваши бы слова, да… Кстати, а как вы их нашли или они сами?

– Да сами как-то… Услышали, наверное, звук моего инструмента, и всё. Великое же открывается необъяснимо, маэстро. Увидел, и влюбился.

Услышал и покорён… Как озарение, как рука свыше…

Словно в подтверждение непредсказуемости событий, их беседу вежливо прерывает товарищ прапорщик. В руках у него тромбон. Конечно, не жёлтый, не золотой, на нём маэстро играет, а другой, который белый, пусть и мятый местами, но самый что ни на есть всё же инструмент…

Тромбон! Сейчас очередь товарища прапорщика гудеть, то есть репетировать.

– Пётр Ильич, – мягко, в паузу, въезжает вопросом ученик Заходько. – Извините, вопрос. Отметьте ещё раз, пожалуйста, на тромбоне позиции…

Быстро стираются. Не держится, ёлы-палы, карандаш. Может, чуть-чуть напильничком, надфильком, легонечко так, а?

Оба музыканта услышав такое варварское, невежественное предложение, похоже чуть со стульев не свалились.

– Да вы что! – первым приходя в себя, вытаращил глаза Пётр Ильич, учитель. – Вы видали? Напильником он сказал… Вы с ума что ли сошли? Это же как серпом по… Ну, ученики, понимаешь, пошли!.. Ну, армия…

Охренеть! Ни в коем случае, товарищ! Это же томпак, молодой человек! Не тампакс женский, а томпак. Металл такой особо-специальный. Именно он неповторимые, своеобразные обертоны нашему инструменту придаёт.

Сложный сплав такой, секретный, понимаете? Как формула лака маэстро Паганини. Понимаете? – прапорщик Заходько понимающе хлопал глазами, согласно кивал головой. – А вы по нему напильником. Ещё прикажите зубилом, кувалдой или вашей там сапёрной лопаткой проехаться, нет? – Заходько поменял положительный знак согласия на отрицательный, мотал головой. Учитель смотрел всё ещё высоко осуждающе. – Ну, чувак, сказанул… Ну расстроил. Нет, дорогой товарищ…эээ… прапорщик, только память руки, только моторика, только труд, труд и труд. Как говаривали наши великие…эээ…музыканты. Только в сочетании с душой, естественно, что всенепременно, достигается выразительность, объёмность и завораживающая красота тромбонового звука. Валторна, фагот, саксбаритон, не то… Тромбон – это всё. Запомните, мой юный друг. – Заходько, послушно кивал головой. – Вот и всё. – Маэстро пожал плечами. – Понятно?

Смотри сюда…

Чуть двинув кулису, приложился к мундштуку и через секунду на мэццо-форте извлёк несколько чётких красивых пассажей на стаккато, этакую мелодичную витиеватую «очередь» из звуков, залиговал потом всю эту мудрёную «порцию» демонстрационной версии, закончил чувственной глиссой сверху вниз, изобразив в конце трубный низкий, минаретный рёв с тремоло… У Заходько в душе завибрировало, волосы на голове встали дыбом…

Отрываясь от мундштука, Маэстро, чуть свысока, поинтересовался.

– Понял, нет?

– Ох, здорово! – на вдохе, передёргивая как от озноба плечами, воскликнул ученик Заходько. – Мне бы так.

– Ну… научишься, – милостиво спрогнозировал мастер. – Какие ваши… наши… эээ… Ладно, отмечай карандашом. – Разрешил. – И тут же показал ученику основные «позиции». – И амбушюр свой, главное, амбушюр набивай. Набивай, набивай. Он у тебя слабый.

– О-о-о, – простонал Заходько. – Не могу сегодня. Губы распухли. Рот болит.

– Не рот, надо говорить, сколько раз повторять, а амбушюр…

Правильно надо выражаться. Как у музыкантов положено. И не у какихнибудь там лабухов, а у нас, у настоящих. Понял? А что болит, это хорошо.

Мышцы значит крепнут, амбушюр набивается. Так и должно быть. Месяц, два, и пройдёт.

– Что вы! – в ужасе воскликнул ученик. – Мне быстрее надо.

– Ах, вам быстрее надо!.. – изумился мастер. – Ну, значит, гуди, давай… Иди, иди, гуди…

Когда озадаченный ученик отошёл, разглядывая карандашные чёрточки на светлой поверхности инструмента, Пётр Ильич вздохнул.

– Видал, как и мы когда-то, спешат люди, спешат. А куда спешат? В два дня музыкантами стать хотят. Не понимают.

– Да, не понимают, люди, главного. Для музыки нужно созреть. Не физически, а духовно, нравственно. А это процесс длительный, трудный, многокомпонентный. Как стройка, к примеру. От кирпичика к кирпичику, от этажа к этажу до самой крыши, и даже дальше, к антенне. Тогда только можно предположить, что ты где-то около того… Технику всегда набить можно. А вот без богатой чувствами, образами, воображением души – звука нет. Песни нет. Не получается. Увы!

– Вот именно… Именно! Браво, друг мой. Хорошо сказали. Бурю комплиментов!.. Лучше не скажешь.

– Но им же, торопыгам, в сознание это не вместишь, они же всё сразу хотят… Здесь и сейчас… Вот и носы расквашивают, я образно так, и слёзы льют, и… Так было, так есть, и так будет, наверное… Это жизнь! Жизнь, да!

– А, и пусть их… Не наши проблемы. Я что-то вам хотел сказать…

Нас перебили… А, вспомнил! У меня предложение: не отлучиться ли нам сегодня в увольнение. Вечером, конечно. После отбоя. Почти месяц без берега. Мы ж не рабы на галёрах, и не в кабаке на контракте! Я одно местечко за забором знаю, где и достойная нас женщина есть, и выпить чего, и огурчики с картошечкой… Жутко каша армейская надоела.

– Да, – соглашается трубач. – Пресно всё! Ни творчества, ни фантазии на кухне… Каша, чай, суп, селёдка…Селёдка, чай, каша, суп…

– И наоборот, – многозначительно подчёркивает тромбонист. – Как беспрерывное арпеджио или хроматическая абракадабра полёта шмеля. Так бы поймал, и прибил бы это гадское насекомое. Надоело! – и вдруг, совсем уж неожиданно, переходит на английский язык. Хорошо не на китайский или какой японский, а то бы мы и вовсе не поняли вопроса. – Увот дую синк эбаут май проджект, маэстро? – спрашивает он.

Трубач, нисколько не задумываясь, так же легко ему отвечает, причём на том же, плохо понятном для нас английском… Вот дела!

– Ай доунт ноу, фрэнд!.. – вначале несколько не решительно говорит, но потом голос его крепнет. – Бат вай нот! Мэй би! Зе везери из найс. Олвиз бьютифул! Вай нот, вай нот, дие фрэнд! Тенк ю фор проджектс! – и понимая, похоже, что моветон в обществе говорить только на одном английском, например, смакуя, продолжает на вполне нам понятном, русском. – Селёдочка, в принципе, это хорошо… Если она наша, тихоокеанская, собственного посола, с лучком, да под рюмашку-другую… А если бочковая… Как сейчас, здесь… – кисло кривится. – Какой разговор! – и резко рубит рукой. – Согласен, маэстро! Вы меня соблазнили. О кей! А ю рэди! Берём увольнительные и… А можно и упростить партию: после отбоя сыграть каденцию, через забор и в самоход! Времени до утра, я думаю, нам вполне…

Тромбонист проводит рукой по своему горлу…

– Вот так нам, маэстро, за глаза! И спеть, и выпить, и по паре заходов на посадочную площадку на бреющем сделать… Я образно: относительно женщины… Кстати, вопрос, вы каким больше любите быть – верхним, или нижним?

– Я люблю всё, что дозволено… эээ… партитурой. Но, мой друг, признаюсь, склонен к импровизу.

– Споёмся. У нас получится.

– А у той, извините, вашей доброй женщины, подруги хорошей, случайно, нет? Или, может, Натэллу Эм… мануиловну с собой пригласить?

Тромбонист, подскочив, испуганно оглядывается.

– Что вы! Ни в коем случае! Упаси Бог! Получите от прапорщика Заходько пожизненный наряд на рытьё окопов в полный рост по периметру всего полуострова… Он же бдит! С первого дня вокруг неё гоголем… Лось военный. Прицелился уже похоже. Затопчет. Вам, такому серьёзному музыканту, это надо? – Мнацакан делает круглые глаза, отрицательно крутит головой. – Вот! И мне нет! Женщину на стороне вам пошукаем. Пошукаемпошукаем… Был бы вопрос.

На штабном крыльце батальона появляются комбат, за ним начштаба, капитан.

– Тш-шь! Начальство. – Предостерегает трубач. – Командиры!

Точно, это они.

8

Офицеры вышли, остановились, потягиваются. Светло окинув небосвод, дружно нахмурив – для острастки – брови, оглядели вверенную территорию – так ли всё? – вопросительными взглядами упёрлись в оркестр.

Закурили. И там порядок. Репетируют музыканты. Стараются. Молодцы.

Звучит музыка уже ладно, стройно, не плавает. Это приятно. Это результат.

При взгляде на музыкантов глаза комбата теперь уже теплеют, не такие ироничные и насторожённые, как были раньше. А потому что флюиды добротные от музыки во все стороны исходят. Достают, пронзают, размягчают, гармонизируют душу, сознание и тело. Майор ещё не в полной мере это понимает, но, отмечает уже: хорошо становится на душе, возвышенно.

– Слушай, начштаба, – интересуется вдруг комбат. – Что у тебя с губами делается, последнее время, вздулись, не пойму. Как кувалду с разбегу поцеловал. Некрасиво. На засос не похоже, на кулак тоже. Осы что ли покусали? Сходи в санчасть… Или что?

Капитан переспрашивает.

– Что?

Комбат усиливает подачу звука, громче повторяет вопрос.

– Я спрашиваю, что с губами, говорю? Смешно. Солдаты хихикают, офицеры смеются… Не хорошо.

– А, с губами… – капитан морщит лоб. Напухшие губы застыли в форме заглавной буквы «О», не дают говорить, не слушаются. – Да, нет, болят… ыссс… гадство. Стыдно сказать… Опухли. Я тромбон осваиваю… С кулисой который… Длинный такой, раздвигается.

Комбат недоверчиво смотрит.

– Не понял. Раздвигается… А нам он зачем? Тебе он зачем… тромбон?

Не понимаю. Время некуда девать или хобби появилось?

– Да какое хобби, товарищ комбат, – через это «О» капитан пытается не только что-то произнести, ещё и улыбнуться – жалкие потуги… – Поспорил, дурак, что за неделю освою. Вот и… Слово офицера дал.

– Слово офицера?! У-у-у, тогда понятно. Значит, держать слово надо.

А я подумал, на кулак что ли где мой начштаба наткнулся… Правда форма отпечатка смущала… Думаю, узнать надо, принять меры к… этому… эээ… предмету. А тут, оказывается, тромбон какой-то… Ну, дела! Может, ты не в то отверстие дул, нет?

– Да в то, товарищ майор… – кривится капитан. – В другое не дунешь.

– Жалко! – понимающе кивает майор. – Кстати, и у Заходько, я заметил, губы точно такие же. Он что, тоже слово дал или вы так перед дирижёршей нашей красуетесь… у кого губы толще и рот шире?!

– Ага, вам смешно, я понимаю. – Грустно вздыхает капитан и также смущаясь, чуть-чуть приоткрывает тайну. – Ну, не сказать чтобы перед ней именно… но, слово за слово… вот и… Коса на камень, в общем. Кто кого!

– Вот как! Понятно. Значит, держать надо, коли слово дал. И как успехи? Получается? Гуднёшь, как-нибудь на досуге? Порадуешь?

– Ну ладно вам, ей-богу, товарищ майор смеяться… Не чем хвастать.

Перенапрягся… Слышите же, говорить не могу. С чайной ложки ем. И кремом жена уже сто раз мазала… надоело… не помогает. Губы как пельмени, мышцы рта как деревянные, задубели… Болят. А время идёт… Я и не знал, что так плохо будет. Знал бы, спорить бы не стал.

– Так это наш Заходько тебе такое подстроил, хохол наш, да? Схитрил?

– В том-то и дело, что нет. С ним всё по-честному. Мы на равных условиях…

– Молодец, значит, прапорщик. Другого я не ожидал. Если на равных, это хорошо… Ему даже фору можно было дать… как офицер прапорщику…

– Ну уж нет, ему фору… Нет-нет… Он и так…

– Ладно-ладно, я же не вмешиваюсь, – ваши дела… А может на барабан тебе по-быстрому переключиться? Переиграть как бы условие. Там вроде проще: бей колотушкой, и бей. Нельзя? – Капитан, испуганно выпучил глаза. – Сочувствую. – Понимающе отметил майор. – А может тебя куда в кратковременную командировку направить, или прапорщика, нет? Чтоб не состоялся ваш этот… эээ… спор.

– Нет-нет, товарищ майор, ни в коем случае… Что он подумает?! Нет.

Дело принципа. Я ж говорю, слово дал. Мне нельзя… И ему тоже.

– Ну ладно, я не настаиваю. Это даже хорошо, наверное. Показательно.

Достойный прецедент. Такое в пример офицерам ставить можно… в известном смысле, конечно. Выдержу – не выдержу, смогу – не смогу. Я думаю, ты сможешь. За целую-то неделю… О-о-о!.. Вагон времени. Конечно, получится. Я в тебя верю, справишься. Я вот что тебя хотел спросить, ты сегодня после обеда не смотрел, – сладко зевнув, расслабившись, интересуется комбат. – Не было приказа из Москвы?

Капитан то ли отключился, вдохнув чистый приморский воздух, то ли о чём-то задумался, переспросил:

– Что, простите, товарищ майор, не расслышал?

Комбат снова кричит ему уже на ухо, как глухому.

– Я спра-шиваю, не-было-приказа-из-Москвы? После обеда не смотрел? Не было?

Капитан спохватывается, копается в ушах.

– Это затычки, товарищ майор… Извините! Забываю вытаскивать.

Привык уже. Приказ? Да, смотрел. Почему-то не было… Ещё…

– Не вздыхай… – снова, на взгляд начштаба, как и тогда, майор отвечает не адекватно. – Если придёт – я решил – скажем не получали. Я отвечаю. Беру на себя.

Капитан, не меняя лица, ступорится, с запинкой переспрашивает:

– Как… скажем не получали?! А как же…

Комбат спокойно поясняет:

– А пусть у нас остаются. Я уже привык к ним. Без оркестра не могу.

Без них – батальон не батальон… а чёрте что! Рота анархистов. Как чёрно-белый телевизор. А в службе цвету хочется, начштаба, как в жизни, яркости, вкуса.

Понимаешь? Да и солдатам служить приятнее под музыку, легче… нет? Они тоже, кажется, уже к ним привыкли. Как думаешь?

Капитан восхищённо глянул на комбата, понимая всю тяжесть ответственности, которую берёт на себя майор, отказываясь выполнить приказ Минобороны. Тем более защищать честь родных войск где-то за границей. Это… Это… Сильное решение. Или подполковника можно сходу получить, или звание младшего лейтенанта. Скорее всего второе. Но, с другой стороны, это и вызов, чего это мы всё время другим самое лучшее от себя отдаём, и отдаём… А себе чёрно-белую жизнь оставляем! Не правильно это! Не справедливо! Но на такое замахнуться может только сильный человек, понимал капитан. Сам-то он так бы не смог. Пожалуй, именно майор… Вот оно, позавидовал капитан, молодое поколение русских офицеров, сильное, волевое, с характером…

Ответил:

– Это точно. Я, кстати, уже и без шапки работаю. Уже привык. Правда, с затычками ещё в ушах, но… Забываю выкинуть. А надо уже. Кстати, а как у вас теперь с давлением, товарищ командир… Хотел спросить. Прыгало, вроде. Случайность? Нормализовалось?

– Да, климатическо-климактерическое!.. – весело машет рукой комбат.

И оба офицера коротко хохочут над каламбуром. Комбат широко и заразительно. Капитан скромно, и с присвистом в свою больную «букву «О».

– Абсолютно нормализовалось!.. – отсмеявшись, резюмирует майор. – Так вот, я и говорю, приятно становится с музыкой на душе, когда под оркестр…

Патриотичнее, как бы… Да? Заметил? Вот! И солдаты подтянулись, и мы, и весь состав. Заметил? То-то! Великое дело – музыка! Значит, так, скажи дирижёру… дирижёрше… или как там её правильно положено называть…

– Натэлле Эммануиловне. – Без запинки в звуках, подсказывает начштаба.

– Да, именно, – соглашается майор. – Чтобы с завтрашнего утра все разводы были только под музыку, только под оркестр… И в парадной форме чтоб все… Добро? И офицеры тоже!

– Есть в парадной! – кидает руку к фуражке капитан и уточняет. – А праздник, что ли у нас какой, календарный или месячник, товарищ комбат, я упустил?

Комбат отчего-то смотрит в глубокое небо…

– Зачем именно календарный? Каждый день в жизни человека праздник. Замечать надо жизнь, начштаба. Пусть мы и на окраине Земли…

Жизнь-то в стране, с нас начинается, с нашего настроения, с нашей улыбки…

Вот! Видел по телевизору, японцы всё время, всем и друг другу, улыбаются и улыбаются… Я тоже думал – с чего бы это? Больные что ли, или серия такая – нация улыбчивая… Причём, не они только… И другие, которые на той стороне… А потом понял – они жизни радуются… Радуются, да! Той, которая есть! Она же одна! Понимаешь, начштаба, одна! И себя радуют и других… И это хорошо! Производительно.

– А-а-а, – обрадовано восклицает капитан. – Я понял, товарищ майор.

Хорошая мысль, глубокая. Философская! Есть, развод под музыку и в парадной. И, – мнётся. – Я это, тоже, товарищ майор, хотел вам сказать, не решался. Тоже уже жалел, что грустно будет, если они получат приказ и уедут, и, конечно, останутся где-нибудь там, на материке, на сладком месте, а мы тут опять, с вами… Не в цвете… Как потом улыбаться? Кисло будет. Как сейчас мне, вот, не до улыбок! Я вас полностью в этом поддерживаю. Даже сам могу ответить…

– За что? – удивляется комбат.

– За то, что я приказ потеряю… Мне то уже что…

Комбат хлопает капитана по плечу…

– Вот за это не переживай, капитан, обмоем мы твою звезду… И не просто обмоем, а в цвете, под оркестр, под музыку. Понял? Я обещаю. У нас всё теперь будет только под музыку… Жизнь – она, как говорится, одна. И прожить её нужно… хоть там, хоть здесь… сам понимаешь… Представление на вас я уже подготовил, товарищ капитан.

– Спасибо, товарищ майор. Служу Российской Федерации.

– Кому ж ещё… Как говорит наш Верховный…

Оркестр в это время продолжил репетицию. Дунул… Капитан как испарился, комбат удалился с достоинством…

9

Прошла неделя. Мухой можно сказать пролетела. Наступил час «Х».

Не для батальона, слава Богу, для капитана и прапорщика.

Время и место «дуэлянты» выбрали безлюдное, в клубе, между ужином и отбоем. Так товарищ капитан определил, мол, только здесь, коли время подошло, и сейчас. Правда перед этим три раза оббежал все углы и закутки и сцены, и зала, на предмет выявления спрятавшегося какого «папарацци», вернее, загасившегося для подглядывания военного служащего.

Ох, и шустрые есть среди солдат «образцы», да и среди коллег офицеров попадаются, просто кошмар. Капитан, начштаба, лично проверил все двери, плотность прилегания светомаскировочных полотен на окнах, выключил свет, оставил только на сцене. Прапорщик Заходько, тоже непривычно суетливый, возбуждённый, приготовил один стул на авансцене, в центре её.

На стул положил белый, томпакового сплава «тренировочный» тромбон. С некоторой долей воображения конструкция эта могла представлять собой элементарно электрический стул с гильотиной в одном исполнении. Но только для «дуэлянтов», только для них. Соперники взволнованы, но вида друг другу не показывают.

– Так, а судьи, судьи кто? Кто? Где они, твои арбитры, где? Ты обещал. – Нервно интересуется товарищ капитан.

– Сейчас будут… Должны быть. – Бурчит товарищ прапорщик.

– А кто первый? – как о понятном, спрашивает капитан.

Заходько усмехается.

– Можно бы и по старшинству, но лучше по жребию… На спичках.

Или вы, как офицер, первым предпочитаете? – капитан в вопросе слышит иронию в свой адрес. Но игнорирует пока. Сдерживается.

– Нет-нет, всё должно быть по-честному, – говорит он, и требует. – Спички давай, у меня зажигалка.

Прапорщик хлопает себя по карманам, из глубины зала, от дверей, доносится громкий голос сержанта Малыгина.

– Эээ… товарищ капитан, разрешите обратиться к товарищу прапорщику?

– Ты что там делаешь, Малыгин? – испуганно вскрикивает товарищ капитан. – Откуда у тебя ключ?

– А я не ключом, я гвоздиком… Надо же было, это… – бодро говорит фигура, голосом сержанта Малыгина.

– А ну-ка, немедленно отсюда в расположение, – грозным тоном командует капитан, но тут же простецки интересуется. – Чего тебе?

Малыгин совсем не испуган, наоборот, он скромно, примиряюще, улыбается, тон голоса это выдаёт, и с жаром доводит до сведения как заинтересованных, так и не заинтересованных сторон цель своего неожиданного появления.

– Там это, к товарищу прапорщику люди пришли… Я их на КПП встретил, и сюда привёл, как он просил. А тут закрыто… Ну я и открыл… А как же… Всё. А можно мне посмотреть, а, товарищ капитан, интересно? В роте порядок. Я проверил. Молодые готовятся к вечерней прогулке, старики контролируют. Всё путём, всё абгемахт.

– Ни в коем случает. Немедленно в роту. – Резко командует капитан.

– Есть в роту, – нисколько не удивившись и не обидевшись, тем же бодрым тоном отвечает сержант Малыгин, и спрашивает. – А этих, которые пришли, гражданских, куда? На КПП послать, или как?

– Нет. Пусть проходят. Пропусти. – Подаёт голос прапорщик. – Закрой двери и иди в роту.

– Есть, пропустить и закрыть двери. – Опустив главный наказ идти в роту, вторит сержант и исчезает.

Вместо него, в глубине зала появляются две тёмные фигуры. Похоже женские. Одна за другой. В дальней стороне зала темно, свет только на сцене.

Лиц женщин не видно, только фигуры слегка. Заходько с капитаном сощурившись всматриваются… Фигуры, привыкая к темноте, задевая за кресла, это слышно, медленно движутся по проходу…

– К вам можно, да? – медовым голосом спрашивает издалека одна.

– Здравия желаем товарищи военные, – вторит другая, и весело добавляет. – Большие, здоровенные. Приглашали?

– Кто это? – не понимая, напряжённым голосом спрашивает у прапорщика капитан.

– Это? Комиссия… – сухо отвечает тот. – Народ. Независимые наблюдатели… эээ… Эксперты. – И уже экспертам, другим тоном, вежливо. – Проходите, пожалуйста, ждём.

– Это комиссия? – всматриваясь, не верит капитан. Он, похоже, сильно удивлён.

– Да. Я ж говорю, народ. Независимые наблюдатели. Эксперты. Но если хотите, можно и наших, батальонных кого позвать, хоть наряд, хоть штабных…

– Ну да, щас! Чтоб до пенсии потом надо мной смеялись?! Нет-нет, пусть уж эти, посторонние, для объективности. А они уже знают, зачем мы, вы, их?..

Фигуры вышли на свет перед авансценой, точно превратились в женщин. Одна из которых та «бабка», которая законы знает и рвалась в армию. Другая «женщина», которая санитарка для родов и вообще…

– Ой, как у вас здесь хорошо, товарищи мужчины, уютно… – пропела «санитарка». – А что мы смотреть будем?.. нам сказали… Кино?

– Или спектакль? – расширила границы неопределённой бесконечности бабка. – Представление, наверное, да?

– Ага, – не удержался, съехидничал капитан. – Цирк здесь сейчас будет!

У экспертов брови «вкусно» полезли вверх, но Заходько опередил благостную реакцию, погасил.

– Нет, нет. Это шутка. Не цирк. Присаживайтесь, пожалуйста.

Капитан нервничает всё больше. Дёргает прапорщика за рукав.

– Короче, Заходько. Ближе к делу.

Эксперты, громко хлопая сиденьями кресел в пустом зале, на первом ряду, усаживаются, умащиваются, закидывают ногу на ногу, изобразив строгие, и вместе с тем поощрительные выражения лиц, уставились на товарища Заходько. Они помнили, тогда он был главным, значит, и здесь тоже. Ну, говорили их лица, смелее, товарищи, вперёд.

– Да-да, если короче… – переминаясь с ноги на ногу, не зная куда деть лишние сейчас руки, начала прапорщик. – Мы вас пригласили для… эээ… так сказать, как специалистов в области музыкального творчества… и вообще…

Чтоб вы сказали, у кого исполнение будет правильным. Лучше будет. Вот.

– Как дуэль это, понимаете? – злорадно, с нажимом, глядя на прапорщика, гипнотизируя, как бы, подчеркнул капитан особую значимость мероприятия.

– О! – с долей растерянности, в унисон воскликнули эксперты, и лица у них стали ещё строже, словно замёрзли.

– Как глас народа. – Поправил прапорщик.

Это женщинам было ближе. Они оживились.

– Мы как жюри, значит, будем, да? Как комиссия? Это можно. А кто исполнители?

– Я и товарищ капитан. – Единым списком представил всех конкурсантов Заходько.

– Как интересно! – донеслось восторженное из зала. – А почему так мало? И народу нет… Зрителей, солдат… Или служба?

– Да, служба! – съязвил капитан. Он никак не мог съехать с ехидных рельсов, настроиться на честный поединок. – Конкурс потому что закрытый. – Пояснил он. – Для узкого круга лиц.

И это жюри было понятно, более того, заметно кажется приятно, потому что поднимало статус.

– Ну так давайте, – немедленно потребовала «бабка». – Начинайте.

Только дверь прикрыть где-то надо, сквозит… Радикулит у меня.

– Малыгин, итит-т-твою мать! – легко догадавшись, грубо вскричал капитан, приподнимаясь на носки, и вытягивая шею. – Сейчас же закрой двери там, тебе сказали… И немедленно в роту! Сейчас приду – тебя не будет – всё! На полную катушку… Последним пойдёшь на дембель…

– Есть, в роту, – донеслось невидимое, но согласное от дверей, и тут же вопросительное. – А можно мне посмотреть ваш поед… борьбу в смысле. В роте же тоска, делать нечего… – И высоко просительно заметил. – А в жюри, кстати, должно быть нечётное количество судей, товарищ капитан… Я слыхал. Да. Точно-точно. Зуб даю!

– Я вот влеплю тебе здесь, прямо сейчас, пять нарядов, а потом ещё, как знатоку…

– Всё-всё, не надо! Я уже ушёл, товарищ капитан. Испарился. – Взволнованно-покорное послышалось от дверей, и она, подтверждая, громко собою хлопнула.

Прапорщик тем временем нащупал у себя в карманах коробок спичек, достал его, спрятав в пригоршне поколдовал там немного, протянул капитану два торчащих спичечных хвостика. Капитан решительно выдернул один…

– Ёп-тырсь! – в сердцах воскликнул он. – Тебе повезло. Я первый.

– Могу и я… – предложил прапорщик, показывая свою спичку.

– Не надо мне твоих уступок. Всё будет по-честному. – И потянулся за инструментом.

– Объявлять? – спросил Заходько.

– С чего это? Не на концерте. – Возразил капитан.

Но от жюри донеслось:

– Кстати, а что исполнять будете? Мы не знаем. Надо же объявить.

– Ага, скажем, – всё ещё злясь, от этого ёрничая, шутовски поклонился капитан. – Алябьев. «Соловей». Слыхали?

– Ух, ты! Сильно! – дружно воскликнуло жюри. – Классическая вещь! – и вразнобой, уже видимо друг-другу. – Я не ожидала… И я, ага!.. Давайте…

Мы готовы… Знакомая песня… Мы слушаем.

Капитан взял инструмент… Судорожно вздохнул. Наморщил лоб, облизал губы, вхолостую, туда-сюда, двинул кулисой, приблизил инструмент к губам…

– Сейчас настроюсь… – непонятно кому, ошалело вращая глазами, произнёс он…

Из жюри тут же послышалось:

– Не волнуйся… Смелее давай, – приободрила «бабка». – Здесь все свои.

– Да, играй своего жаворонка, исполняй. – Дополнила другая.

Капитан подчёркнуто расстроено опустил инструмент, повернулся к Заходько…

– Я так не могу! – пожаловался конкуренту. – Меня сбивают.

– Всё-всё, мы молчим… Как рыбы. – Дружно пообещали эксперты.

Капитан, осуждающе сверкнув глазами, вновь прикладывается к мундштуку. Инструмент неожиданно издаёт громкий каркающий звук.

Потом словно где вентиль с воздухом приоткрылся, потом шипение прекратилось, наконец, через паузу прозвучали несколько почти мелодичных звуков, отдалённо напоминающих какую-то знакомую мелодию… на этом всё оборвалось.

– Нет-нет, сейчас… Это не считается… Ещё раз… – не отрываясь от мундштука, взволнованно и торопливо бубнит «музыкант», или конкурсант, как тут правильнее. – Сбился я… Губы почему-то не держат. Волнуюсь. – И в сторону, почти обречённо. – Вот, гадство, попался! Ч-чёрт меня дёрнул!

Но бабка из жюри его поддерживает:

– Ничего-ничего, ты не волнуйся. Сначала давай.

А санитарка, более того, уже вокалом своим готова сопроводить:

– Давай вместе, – с жаром произносит она, и громко поёт. – «Со-ло-вей мо-ой…», ну, давай. – Требует. – Догоняй. Вместе: «Со…». – Голос у бабульки прямо скажем не очень, почти такой же, как и у каркающего в руках капитана тромбона сейчас. Но им простительно, они ведь жюри, глас народа, им можно. А вот исполнителю, увы!

– Какой соловей! – почти теряя контроль, вопит капитан. – Я «Ой, мороз-мороз» играю. Не слышно что ли?

– А-а-а! То-то я слышу… – дружно изумляется жюри. – А первым номером вроде же объявляли про соловья.

Но капитан уже закусил удила. Полез в бутылку. Нагло сообщает комиссии, врёт, можно сказать:

– Это продолжение про соловья. Вторая серия про мороз. Симфония такая. – Поворачивается к прапорщику. – Они как нарочно меня с музыки сбивают, специально. Я не могу собраться. Попробуй ты. Я настроюсь.

Бабка из жюри:

– Хорошо-хорошо, мы же не спорим. Про мороз, так про мороз. У тебя уже есть пять баллов за артистизм… Играй дальше.

– Нет, подруга, – оспаривает «санитарка», в голосе оппозиционерки экспрессия. – Сначала оценки выставляют за технику: «Найн поинт файв», «найн поинт сикс», «найн поинт…», я же знаю. А потом уж за красоту…

– Ты что, милая, мы ж не на фигурном катании, мы ж на мужском просмотре присутствуем, пусть и музыкальном. Это большая разница… когда перед тобой… такие мужчины… Военные при чём… или при том…

Офицеры. Тут тоньше подходить надо… Сначала выставлять оценки за обаяние и артистизм, как в жизни, по-одёжке, как бы, а уж потом вглубь, в это… за его тактико-технические данные, так сказать. Угадала смысл? Вот!

Я, например, с учётом волнения, за обаяние товарищу капитану ставлю твёрдые пять баллов. При том, что у него есть ещё два зачётных подхода…

Как в штанге. Ой, как уж я штангу люблю по телевизору смотреть, просто ужас! Там такие буйволы, мужчины, в смысле, перекормленные ходят…

Сами вот такие, а посмотреть не на что…

Оба конкурсанта тупо слушают дебаты в жюри. Капитан не выдерживает, перебивает:

– При чём тут какая-то штанга, товарищи женщины?! Причём тут перекормленные?! Не сбивайте вы человека. Здесь совсем другое дело. Вы музыку слушайте, а не тактико-технические данные! – машет рукой прапорщику. – Давай, ты, попробуй.

– Ага, я сейчас, – сильно волнуясь, сообщает Заходько. – руки почему-то вспотели… Я сейчас. – По-очерёдно трёт ладони о штаны… – Сейчас…

Торопливо прикладывается к мундштуку, и вполне чётко исполняет вдруг почти четыре такта мелодии, но неожиданно фальшивит, сбивается…

Краснеет…

– О, – обрадовано, с воодушевлением восклицает бабка. – А это уже не соловей был, а про Украину, про хохляндию песня была. Я узнала.

– Кулиса клинит, – оправдываясь, информирует Заходько. – Сухая, кажется. – Немедленно «ремонтирует» инструмент.

Вторая женщина, не слушая прапорщика, восклицает:

– Ну давай, давай, чего ты не вовремя остановился! Так хорошо было, – поёт высоким фальцетом – «Чому я ни соки-л, чому нэ лэта-аю»… Классно было. Восемь баллов. – Сообщает свой категорический вердикт.

Эти восемь баллов резко подстёгиваю капитана, он почти выхватывает инструмент из рук прапорщика…

– А ну-ка, сейчас я!

Дует в мундштук… Торопясь, комкая ритм, вполне сносно выдаёт на гора почти целых пять тактов «сморщенной» мелодии «Ой, мороз». Жюри дружно хлопает в ладоши… Подхватывают: «…Не-е моро-озь меня-а-а-а, мае-во-о коня-а».

– Вау! – голосом завзятой фанатки кричит бабка. – Второй подход – восемь с половиной баллов.

– А теперь вы пробуйте, не стесняйтесь, – предлагает прапорщику энергичная санитарка. Заходько, как эстафетную палочку принимает тромбон, прокашливается, и…

Напрягаясь и краснея, худо-бедно, доводит мелодию до полного её финала. Доводит… Сразу, и до конца. Представляете, сразу и до конца!

Невероятно! Мелодия хоть и звучала, словно рыдая и глотая слёзы, исполнитель по тряской дороге ехал. Но ведь исполнил! Целиком и полностью! И не сбился… Лицо при этом было очень выразительным, особенно глаза. Повтори он ещё такое разок, жюри бы точно расплакалось…

Так уж всё на высоком нерве звучало… Чувствовалось, очень тоскует по Родине человек, очень… как сердцем словно поёт… Растрогал Заходько комиссию, ой, растрогал…

– Вот! – смущаясь, произнёс он, разом вспотевший, покрасневший, особенно почему-то уши его пылали. – Получилось!

– Да-да, получилось! – радостно подтвердило жюри, мокро сверкая глазами. – А ты думал!.. Десять баллов. Де-есять! Ур-ра! И за то, и за другое.

Молодец! Призёр! Приз победителю.

– А теперь вы, про мороз… – руководит списком «санитарка». – Для справедливости. Смелее, смелее…

– Да, третий подход. Только не торопись, – наставляет бабка. – Соберись, настройся, воздуха набери… Сейчас всё получится. Догонишь призёра. Мы поддержим.

Под аккомпанемент тромбона, порой заглушая ошибки музыканта, женщины застольно поют местами аж на два голоса… Ну, артистки!

…«…маево-о коня-я-а!»

И довольные, сами себе аплодируют.

– Ча-ча-ча!..

– Получилось, получилось! – радуются и за капитана. – Тоже дошёл до финала… Тоже молодец!

– А вы боялись! Оба победили. Боевая ничья. Поздравляем!

– Нет, нам надо кто лучше! – прерывая радость народных экспертов, в отчаянии кричит прапорщик.

– О!.. – бабка задумывается… – А, если лучше, то…

– Мне, например, оба выступления понравились. – Твёрдо заявляет «санитарка».

– Нет, подруга, если честно, «Дывлюсь я на нэбо…» вот сюда прямо достало, – выразительно округлив глаза, бабулька прикладывает руки к груди. – Я чуть не заплакала…

– Я согласна. Но про мороз тоже… пробивает.

– Да, но слабее… Градусов не хватило.

– Согласна! Но на двадцать сотых процента…

– На тридцать… – спорит бабка.

– Ладно, подруга, консенсус, на двадцать пять сотых…

– Пойдёт! – бабулька примирительно хлопает в ладоши и решительно вскакивает с кресла, сиденье громко хлопает. – Сообщаем, значит, своё решение, товарищи… эээ… музыканты: на полкорпуса обошёл исполнитель украинской народной песни «Дывлюсь я на небо, тай думку гадаю».

– Ур-ра! – подпрыгнул прапорщик, обнимая капитана, пытаясь в запале поцеловать претендента. – Я победил! Я победил! А говорили не смогу, говорили слуха нет… А-а-а… Ур-ра!

– Ага, поздравляю, – уворачиваясь лицом, капитан вырывается. – Только не мешало бы у неё ещё спросить… – морщась, бурчит он. – Как она?

О! Вам, читатель, тоже интересно? Надо спросить?

10

Какие проблемы!..

Перекрывая ликование на сцене и членов жюри, и победителя, с грохотом открывается всё та же напрочь закрытая дверь, которую сержант гвоздиком надёжно закрывал, врывается чья-то тень, которая, быстро приближаясь, почти летит, материализуется на свету в Натэллу Эмм… в дирижёршу… Ух, ты!.. Надо же!.. Легка, как говорится, на… Только же о ней говорили…

– Любчик… Любчик… – как молитву, задыхаясь от бега, повторяет она, видя на сцене с глупым, но счастливым лицом стоящего прапорщика. – Ты… Где… Что… О-о-о… – хватаясь за сердце, едва слышно произносит она, ноги её подгибаются. – Мне сказали – дуэль…

Заходько, счастливый Заходько, забыв, что стоит на краю сцены, ещё шире улыбаясь, раскидывает руки в стороны, делает быстрый шаг ей на встречу: «Наташа», шепчут его губы, он, конечно же, запинается о бортик сцены и почти плашмя, ласточкой, летит в пустоту, в зал… Правда не очень высоко летит, не больше полуметра, но прямо на членов жюри… Хорошо те мягкими оказались, не ящики с патронами, не отклонились даже, не успели просто. Но шуму наделали!.. Кто уж больше испугался сказать трудно, но от визга чуть клубная крыша напрочь не съехала, да у дирижёрши едва приступ не случился… словно ей больше всех и досталось. Когда она пришла в себя, одно и твердила: Любчик и Любчик, словно её заклинило.

– Что ты… Наташенька… Что вы, Натэлла Эммануиловна, что случилось? Что с тобой? – твердил как заведённый прапорщик. – Кто тебя напугал? Скажи, кто?

– Солдат такой, большой, с лычками… Что, там дуэль, сказал. И секунданты, с судьями…

Начштаба тоже ещё здесь, на сцене, тоже ещё в шоке, не включается что делать, что говорить, какую команду подавать, только глазами хлопает, но услышав про большого солдата с лычками, взревел, будто на него именно Заходько и упал, причём, всей массой и на одно главное капитаново место…

– А-а-а!.. Это Малыгин! – догадывается капитан. – Малы-ыгин! – грозно ревёт.

Тут же эхом, похоже за дверьми, слышится такой же вопль Малыгина.

– А что опять Малыгин? Чуть что, так сразу Малыгин! Я не виноват! Я просто так сказал… Я пошутил… Товарищ капитан… И вообще, я уже в роте…

– Ну я тебе сейчас выдам, пошутил он. Паршивец! В роте… – кричит капитан, джейраном сигая со сцены. – Ты у меня… Стоять, Малыгин! Стоять, я сказал! Ты у меня сейчас…

Но от дверей слышится дробный удаляющийся топот сапог. К ним примешиваются громкие, скачками, прыжки капитана вдогонку за Малыгиным… Ужасно громко бабахают двери…

Дождавшись тишины, Натэлла, почти на руках прапорщика покоясь, неотрывно глядя в глаза тихо спрашивает его:

– А что вы здесь делали? Я слышала…

– Здесь конкурс «Алло, мы ищем таланты» проходил, – безуспешно, раз за разом поправляя сбитую при падении прапорщика свою причёску, с гордостью громко сообщила «бабка». – А мы – жюри.

– Да, мы эксперты… Независимые. – Чуть кланяясь, дополнила представление «санитарка».

– А я подумала…

– Что ты подумала? – не отвлекаясь на разные сообщения представления, Заходько слушал только её. Слышал только голос Наташи…

А он у неё ласковый-преласковый, нежный-пренежный… Словно хрустальный ручеёк журчит, словно тёплые жемчужины в руке перекатываются… – Ты испугалась за меня, да? – спрашивает он, и с удивлением замечает, как со стороны, что это голос не его, не товарища прапорщика. Не привычный, армейский, хриплый и отрывистый, как, извините, у белого тромбона, а совсем другой, чистый, тоже нежный, тоже тихий… как у… у… у волшебной флейты, да! И на руках у него не гранатомёт, и он не на учебном стрельбище, а он с ней, с любимой своей женщиной, как это бывало в том частом, но мимолётном сне, со своей женщиной, с Наташей… Он нежно обнимает её, здесь и сейчас, прижимает к себе её горячую, беззащитную, нежную, смотрит в её лучистые глаза… О, мама!.. Её лицо, глаза и губы очень близки сейчас к нему… Очень… очень…

Сильно притягивают к себе, неимоверно тянут… Заходько, не в силах бороться с собой, наклоняется к её губам…

Забыв про экспертов…

– Он молодец у вас! – почти просовываясь между ними, как глухим, громко сообщает бабка, – Чего за него бояться…. Поздравьте, девушка, он у вас первое место взял. Занял в смысле. Песню украинскую на десять баллов исполнил… И за артистизм, и за технику. Единогласно.

– Да?! – не отрываясь взглядом от глаз прапорщика, в полуулыбке, вроде и не спросила, а подтвердила дирижёрша. Нежно-нежно так, сладкосладко. – Он такой. – Нежным шёлком прошелестел её голос. – Он может… – А это вообще на три piano прозвучало, как дуновение…

– Ната-аша! – с трепетом, почти касаясь её губ, позвал Заходько. – Я всё по-честному…

– Знаю, Любчик… – едва слышно прошептала она. – Здесь люди… – и закрыла глаза…

– Да всё-всё, целуйтесь, пожалуйста, целуйтесь! – так же громогласно, искренне стараясь не мешать влюблённым, торопливо вставая, громко при этом хлопая сиденьем кресла разрешила бабка. – Мы уходим уже! Ушли. Нас нету.

Так же, торопясь, громыхнула сиденьем и «санитарка»… Эксперты, почти бесшумно, не дыша, на цыпочках, ходульно, двинулись на выход…

Выразительно округляя глаза, приложив пальцы к губам, предупреждали друг друга: «Тшшь, тихо! Не шумим, подруга! Тихо идём! Тшшь!»

Заходько этого не видел… Не видела и дирижёрша… И ничего вокруг не слышали.

11

Так как же наш там оркестр?

Репетирует, конечно, занимается…

Главное отметим: и три недели прошло, четвёртая закончилась, пятая пошла… Месяц репетиций, считай. Такая адская работа, кто понимает! Всё, можно сказать уже у них получается, всё уже вроде хорошо, всё!

Но правильно какой-то мудрец сказал: «Не может быть в жизни всё хорошо». Хоть распланируй всё, хоть перепланируй. Тем более в армии.

Действительно!

Только собрались было командиры после обеда под звуки марша накоротке в своих кабинетах втихаря вздремнуть или в шахматишки какие перекинуться, кто чем… Как на тебе…

Перекрывая оркестр, послышалось вначале слабое глухое тарахтение, словно трактор или передвижная дизель-электростанция где-то затарахтела.

Звук затем, решительно наплывая, очень быстро усилился, перешёл в страшный, давящий уши и нервы грохот, с сотрясанием атмосферы и неприятным злым посвистом. Ба!.. Ёшь её в качель!.. Над территорией батальона очень низко завис настоящий боевой вертолёт, «Ми»-8, с полным боекомплектом на подвесках (Не оторвались бы!). Причём, не вражеский вертолёт, не японский, или американский, кто испугался… Ничего подобного. Наш совсем вертолёт, российский… Потому что звёзды на нём нарисованы красные.

На этот радостный «призывный» звук, спасаясь, из всех помещений батальона всполошено высыпали все военнослужащие, включая и начштаба с комбатом. Солдаты сразу видимо догадались о прозвучавшей сквозь грохот вертолётного двигателя команды: «Батальон, строиться на плацу!» Но из-за поднявшейся густой пыли, метались пока, потеряв ориентиры.

Пилот винтокрылой машины – ох, асс мужик! – понял опасность прямого приземления в пыльную бурю, игриво завалив машину на бок, интимно мелькнув голым брюхом бронированной летающей единицы, увёл вертолёт вверх и в сторону. И не просто в сторону, а благополучно через пару минут приземлился где-то неподалёку – всё чутко вслушивались! – за пределами части, на заброшенном футбольном поле. Свист с грохотом, перейдя в гипнотизирующий шёпот, устало угас… Наступила абсолютная тишина… Как в… (Неважно где). Главное: здесь и сейчас. Потому что от удивления это всё, и неожиданности…

Пока личный состав батальона пребывает в ступоре – секунды какие-то, отметим мудрый манёвр пилота, похвалим: сменив точку приземления, он не только сохранил численный состав батальона, но, главное, дал военнослужащим разобраться, придти в себя, что и требовалось.

Комбат, морщась в мутной пыли, отплёвываясь…

– Ф-фу! Тьфу!.. Какого чёрта? – гневно смотрит на своего начштаба – Почему без предупреждения? Где связь? Почему я узнаю в последнюю очередь? Кто это прилетел?

– Я сам, ни сном, ни… – капитан тоже сильно озадачен, – ни в курсе. – Высказывает очень нежелательное для батальона предположение. – Так раньше – помню – прилетал наш «дед» или его зам… Если на борту цифра «03» – не заметили? – его, значит, вертолёт… Хотя… Когда это было!.. Где они – нищета – могли столько керосина взять?! Голь перекатная! Может, случайно кого, ветром, занесло… Давно не было командирского налёта…

Хорошо жили.

– Наш «дед»? – ужасается и комбат. – Командующий?! Не может быть!

Вот, чёрт, напылил! Всю нашу работу насмарку. Красили, красили… – машет рукой капитану. – Прикажи быстренько водой технику смыть… Что б видно было. Эй, Кушкинбаев, мою машину ко мне, срочно. Встречать едем.

Оседая, пыль сильно изменила цвета не только техники, но и цвет фуражек, погон, и прочий армейский ландшафт.

– Есть облить! – Капитан бросается исполнять, но тут же останавливается. – Времени нет, товарищ майор, – оправдывается. – Не успеем! – Кивает в сторону. – А оркестр, товарищ майор… Что с ним делать?

Прятать?

Майор в запале…

– Ты что… Причём тут оркестр? – переспрашивает комбат и вдруг, в испуге белеет от страшной догадки. – А-а-а, так это они за нашим оркестром, наверное, прилетели! За оркестром! Вот чёрт! Правильно ты догадался!

Дождались! Чёрт-чёрт-чёрт… Что же делать? Прятать… Нет, прятать – ни в коем случае! Они его уже увидали. Для этого они и… подлетели втихую, напылили.

К офицерам на скоростях подлетает командирский уазик. Комбат рвёт ручку дверцу на себя, прыгает на сиденье.

– Нет времени. Всё, – кричит. – Я за ними. Строй батальон, начштаба, и думай… Думай-думай над оркестром, я сказал. Чтоб обязательно придумал.

Действуй! – резко командует водителю. – Гони, Кушкинбаев, гони! Поехали!

Кушкинбаев погнал. Взбрыкивая задом, уазик рванул за ворота.

Капитан, глядя вслед командирской машины бормочет вслух:

– Есть, действовать… А что действовать? – И прямо издалека, не глядя, привычно громко кричит. – Батальо-он, ровняйсь!.. Отставить!

Командиры взводов, рот наведите пор-рядок… Бар-рдак я вижу в стр-рою, понимаешь! Заправиться всем, подтянуться… Бег-гом выполнять!

Сам в это время подходит к застывшим с открытыми ртами музыкантам оркестра.

– И что будем делать? – спрашивает вроде бы всех и сразу. – Есть предложения?

Дирижёрша, отряхивая пыль с головы, причёски, плеч, груди и юбки – интересный, кстати, для мужского глаза факт наблюдения, весьма приятный! – пожимает плечами.

– Что-то случилось? Кто-то заболел?

Капитан, мгновенно оторвав взгляд от груди дирижёрши, сильно настораживается.

– Почему это? Кто сказал? – вытягивая шею обеспокоено оглядывается. На лице удивление и растерянность. – Я ничего не знаю… Где заболевшие, какие? Этого нам только не хватало!

– Ну, вертолёт же скорой помощи прилетел, «03». – Указывает в сторону угасшего за периметром территории звука Натэлла Эммануиловна.

– Ф-фу! – выдыхая, светлеет лицом начштаба. – Вы меня напугали. Я действительно подумал… – улыбка гаснет, её сменяет укоризна. – Не надо так больше шутить! Особенно в такой момент! Это вертолёт нашего командующего, если «03» на борту. Или он, или его зам. – И глухо бормочет себе под ноги. – Не было печали… – На секунду умолкает. – И что, товарищи музыканты, мы будем делать? – спрашивает. Музыканты не понимают, чего тут думать – загасились дружно где-нибудь, и все дела. Но лицо капитана озаряет счастливая улыбка – А-а-а!.. У меня идея! – Обрадовано восклицает он. – Слушай мою команду, товарищи музыканты: поменялись-ка между собой быстренько инструментами… – У музыкантов лица вытянулись. Глаза округлились, рты открылись. Не местами сказал вояка поменяться, а инструментами. Свихнулся видать с испугу капитан, перегрелся. Не давая музыкантам реагировать, капитан командует. – Все-все поменялись…

Быстро, быстро… – Рукой указывает музыкантам. – Вы, вон тому свою дудку отдайте, а вы ему… тромбон… Дайте-дайте! А вы возьмите барабан, а ему дайте свою пиликалку. Все так поменялись между собой! Все… Быстренько, быстренько, я сказал… Взаимозаменяемость как бы… Главное дело в армии!

Первой пришла в себя дирижёрша – ей меняться не чем, и не с кем.

– Но, простите, это же невозможно!! – Слабо «вякнула» женщина. – Это же… Мы не сможем так играть!! Это же… Зачем это?

Капитан, недовольно морщась, нетерпеливо перебивает – Так надо! Приказ комбата! И не спорьте. Приказ командира – кому не ясно? – закон для подчинённого. И бегом все в голову строя. Бег-гом!..

Музыканты, поддавшись командирскому напору, на ходу удивлённо переглядываясь и рассматривая в руках «чужие» инструменты, затрусили в голову строя.

Начштаба, облегчённо вздохнул глядя им вслед и, расправляя под ремнём складки кителя, поднимаясь на носках, молодцевато кричит:

– Батальо-о-он… ровняйсь! Отставить! Прапорщик Заходько… – громко требует.

– Я! – бодро слышится из строя.

– Ко мне! Бег-гом! – командует начштаба.

– Есть, бегом! – привычно отзывается прапорщик, и бежит к капитану.

Подбегает. Бросает руку к фуражке… – Товарищ кап…

Начштаба, перебивая и глядя почему-то в сторону, приказывает:

– Бегом замени дирижёршу. Быстро!

– Кого? – оторопев, переспрашивает прапорщик. Он ждал чего угодно, не первый год, как говорится, замужем, ко всему готов, но такого он, конечно же, не ожидал. – Я не поняв… – заикается. – Дириж… В каком смысле, товарищ кап… Я?!

– В прямом, – всерьёз злится капитан, но всё же поясняет. – Махать будешь! – и предупреждая возможные дебаты и препирательства подчинённого, голосом давит. – Так надо! Ну!..

Заходько трясёт головой, не верит своим ушам. Он или в преддверии обморока или почти в астрале… Бормочет…

– Я? Имя? Оркестром, в смысле? Да вы что, товарищ капитан, я же не могу! Я не умею!

Капитан зло рубит рукой.

– Научишься. Бегом, тебе сказали. Меняй дирижёра…

– Понял! – хоть и слышит строгие командирские интонации прапорщик Заходько, но всё ещё мнётся, может команда изменится, в армии такое часто бывает, тянет пока время, ещё чего-то спрашивает… – Извините, а её куда? На кухню?

– На какую кухню, Заходько?! – окончательно выходит из себя капитан, орёт. – Туда же… В оркестр! Пусть ноты свои держит. Или, что она там у вас обычно делает?! Бег-гом, я сказал…

За воротами, на подъезде, предупредительно громко гуднул сигнал командирского уазика.

– Уже едут! – рявкнул начштаба, аж присел для острастки. – Н-ну! – как пинка тем самым прапорщику дал, сообщил ускорение.

– Есть, бегом… – резво стартуя, на бегу мямлит Заходько… – А как…

А что… Я же не знаю…

Капитан, выгибая грудь, кинул вдогонку вновь назначенному дирижёру ехидный, но оптимистический посыл, чтоб, значит, не трусил:

– Чего там знать? Столько время наблюдал… Лауреат липовый! Вот и маши давай… Чего там сложного… Тромбонист, понимаешь, хр…

…Оглядываясь на въезжающий командирский уазик, обрывает себя, всполошено кричит:

– Батальо-о-он, р-ровняйсь, смир-рно! Р-равненеи-е-е… на-а срредину!..

Мнацакан, трубач, маэстро, у него в руках уже не родная сейчас привычная труба, а чужеродный кларнет, он его держит перед собой на отлёте, как обкакавшегося случаем младенца, брезгует похоже. Нервное состояние музыканта – его и всех – сильно усугубил ещё и вновь назначенный «дирижёр», товарищ прапорщик, который встал перед оркестром, по сути прямо перед маэстро, явно не зная, что делать… Идиотизм! Архикошмарная ситуация! Мнацакан, почти в истерике, сердито шипит этому, с позволения сказать, дирижёру:

– Как шагнёт капитан, сразу маши… Как шагнёт… Маши! Не опоздай!

Заходько, бравый всегда прапорщик, сейчас как спущенная автомобильная камера, потный, лицо в красных пятнах, почти не разжимая губ в ответ сипит:

– Кому?

Тут и Пётр Ильич, который тоже уже не тромбонист, а, извините, баритонист, тоже в панике, с другим инструментом в своих руках, не выдерживает, теряя голос ярко артикулирует:

– …Твою мать, армия, бля! Нам, маши… Нам, кому же ещё…

Оркестру.

Заходько белеет.

– Понял…

В это время, лихо вскинув руку к фуражке, капитан чётко разворачивается…

Трубач, который сейчас кларнетист, уже почти свистит, на фальцет голос ушёл…Как электрички при разъездах.

– Маши уже! Маши! Он пошёл… Пошёл!!

Да, капитан шагнул…

Наступив левой ногой на пустоту, офицер ещё раз шагнул ею же, боком, как ворона подпрыгнув, безуспешно ловя ногами сбивчивый ритм вдруг вспыхнувших оркестровых звуков, непонятной – «абстрактной», запредельной пониманию музыки, двинулся на встречу приехавшим.

Заходько, стоя на одеревеневших ногах, конечно же, с запозданием взмахнул руками, словно его ткнули в спину, приблизительно вовремя, но довольно резко, нервно, сказать. Не удержал почему-то равновесия, мешком повалился на музыкантов, на оркестр. Точнее на бывшего трубача.

«Кларнетист» Мнацакан, не стал изображать из себя подпорку, у него, как говорится, другая профессия, не отрываясь от основной работы, он ловко увернулся от прапорщика, как тореадор от быка. Заходько веником «красиво» грохнулся в любезно предоставленное пустое пространство, и лёг там, как некая вилка в тарелке.

Но оркестр взыграл…

На фортэ, чётко бухал барабан… Ещё громче, на два фортэ клацали тарелки… Именно эти два инструмента в оркестре громче всех и доминировали. Как главные, как солирующие. На фоне вялой, непонятной музыкальной каши других инструментов, невразумительно дудевших на мэццо пиано, совсем тихо, значит.

Командующий, высокий пожилой полковник, услыхав этот «встречный» марш, как споткнулся, морщась, хмурясь и ёжась, как от бормашины во рту, путаясь в шаге, топает, вопросительно и сердито ловит бесстрастный взгляд комбата…

– Не понял! Это что за зверь? – ещё на подходе к идущему на встречу строевым шагом начштаба, указывая на оркестр, растерянно кричит майору. – Я не понял… Откуда это? У тебя же нет в штате, не было, по-моему, оркестра… Или… Что это за шарманка? Что за архаровцы? – Морщится полковник, словно дрянь какую проглотил.

Комбат, тоже несколько обескуражен звучащей «музыкой», ещё не понимает, что за белиберда такая сейчас по ушам «вдарила», но, сохраняя лицо, наклонившись к командующему на ухо кричит:

– Так точно, товарищ полковник, в штате нет. Пришлось изыскивать резервы… Но приказ – мы старались! – выполнили.

Командующий вообще останавливается, нервной отмашкой останавливает и оркестр, и вставшего перед ним капитана.

– Да подождите, вы… ёпт… докладывать. Остановитесь. – Начштаба застывает с рукой у фуражки. Забыв про батальон, полковник всем корпусом поворачивается к комбату. – Ни хрена не понимаю, майор… Какой приказ?

Зачем изыскивать? С какой стати? Что это за антихудожественная самодеятельность? Это же невозможно слушать. Кто такие?

Комбат, по хитрой маске на лице капитана – ваш приказ выполнен! – угадывает возможный положительный нюанс развития ситуации, принимается «оправдываться»:

– Конечно, им ещё рано на конкурс, товарищ полковник Только что приступили. Слышали же… Вот! Пожалуйста, подтвердите это, товарищ полковник. Не сыгрались они ещё. Виноват! Пусть у нас ещё остаются, пусть репетируют.

Командующий резко обрывает.

– Да что ты будешь делать!.. Стоп! Стой, я сказал!.. Остановись! Про какой ты приказ мне талдычишь? Кому подтверждать? Я не понимаю! Ну-ка чётко, и сначала!

Комбат, вздохнув, коротко раскрывает суть проблемы.

– Месяц назад пришло распоряжение из Москвы, из Минобороны… на нас… Ну, мы и… приняли меры.

Командующий в удивлении округляет глаза…

– Бегом, ту бумагу сюда!

Начштаба почтовым голубем вспорхнул за «высокой» бумагой… Ещё быстрее вернулся.

Командующий, прочтя распоряжение, неожиданно громко хохочет.

– Да это же шутка какая-то, или опечатка… 1-е апреля, майор, не меньше. – Поясняет. – Все бумаги из центра только через меня идут …

Понимаешь? Через меня. Тут опечатка какая-то. Наверное, в номере части…

Да, похоже чьи-то семёрки на ваши единицы перепутаны. Опечатки это, майор… Как пить дать опечатки! Они – там, в Москве, а вы – здесь! Плюс на минус где-то замкнулся… А вы, значит… и того, да?.. – Батальон уже громко хохочет… За животы хватаются солдаты, офицеры, все. Стесняясь, мнутся в кривых улыбках и музыканты. – Приняли меры, значит… Изыскали резервы? Но молодцы, братцы! Хвалю! – и не удержавшись, сквозь смех, полковник поддевает. – А лучше что ли не нашлось музыкантов, да? Совсем уж что-то плохо у них дело… И дирижёр у вас, я вижу, старшина почему-то, Заходько… Я его давно знаю, ему же медведь, по-моему, на ухо наступил…

Нет? И музыка у вас особо боевая, с ней на врага только ходить… Даже Заходько с ног валит. Шучу! Дефицит что ли на полуострове с дирижёрами, а, комбат?

Комбат, боясь поверить в удачу едва не подпрыгивает от радости, как ребёнок, которого дядя-шофёр пообещал на большой грузовой машине после полдника покатать, спрашивает:

– Так это правда шутка, товарищ полковник, вы не обманываете?

Правда?

– Когда я кого обманывал? Никогда, – хитро улыбаясь, заявляет полковник. – Твой начштаба подтвердит… Я ему, как обещал когда-то, очередное звание привезти, так и привёз. Вот, пожалуйста! Поздравляю, капитан. Получай майорские погоны.

Начштаба едва не бегом подлетает к полковнику, получает «награду».

– Служу Российской Федерации! – с чувством информирует.

Командующий пожимает ему руку.

– Правильно, майор, кому же ещё, – проводив взглядом чеканящего шаг начштаба, полковник продолжает торжественным голосом. – И прапорщику Заходько присвоено следующее воинское звание «старший прапорщик». Поздравляю, товарищ Заходько.

Прапорщик Заходько оторвался-таки от оркестра. Приходя в себя, бодро протопал к центру плаца, получил бутербродом сложенные погоны, пожал руку командующему.

– Служу Отечеству. – Как думал, заявил.

– Молодец, товарищ старший прапорщик, – похвалил полковник. – Рад за тебя. – И повернулся к строю. – Я рад, товарищи, за такие наши кадры. За вас, за ваше мужество, стойкость, терпение, и… юмор…

– Спасибо, товарищ полковник. И я рад. – Добавил Заходько, и чётко повернулся…

Встреча получилась неожиданно приятной и тёплой, просто загляденье. Главное, оркестр отбили, думал комбат, отстояли… Лицо не потеряли. Но… нужно было всё же как-то реабилитироваться, полковника порадовать. Поставить всё на свои места. Блеснуть! Армия же, как говорится.

Комбат, светясь от радости, призывно машет музыкантам:

– А ну-ка, снова всё! Начштаба… Оркестр! Только всё правильно, как раньше. С чувством.

Музыканты быстренько поменялись инструментами. Натэлла Эммануиловна – как лист перед травой – встала перед оркестром. Заходько пулей пролетел на своё штатное место. Начштаба, теперь уже майор, встал перед строем, и…

Армейский ритуал встречи старшего офицера повторился. Но теперь уже под понятную слуху музыку.

– Совсем же другое дело, майор! – похвалил командующий, когда эхо воинского приветствия испуганно отрикошетив от высоких гор улетело кудато в море, не то к Америке, не то к японцам. – Это да! Теперь понятно!

Молодцы, музыканты. Как по мрачному налёту на душе скребком… Аж посветлело! Как в те времена… кто помнит, до перестройки, мать её!

Молодец, комбат. А раньше-то что было? Чем это вы меня встретили?

Шутка, что ли была, майор, розыгрыш?

Комбат не стал вдаваться в детали, зачем расстраивать «деда», козырнул:

– Так точно, товарищ полковник, извините, шутка была. Солдатский юмор. В смысле военный. Розыгрыш.

– Военный… Понятно… Юмор! Хмм… Извиняю. Посмеяться не грех.

В армии особенно. – По-свойски отмахнул рукой. – Но молодцы музыканты.

Молодцы. Только, я не понял, растолкуйте, марш какой-то у вас очень, я слышу, интересный. Или странный. Я не понял… Что это, товарищ дирижёр? Ваше произведение?

Комбат, зная, что дирижёр – женщина, не военный человек – наверняка неправильно объяснит военному человеку суть главной идеи марша, вступился.

– Никак нет, товарищ полковник. Это знаменитый старинный военный марш «Амурские волны». Дирижёр его в архивах нашла! Дух воинский особенно поднимает. Настраивает.

Командующий искренне удивился.

– Ух, ты, «Амурский»! То-то я слышу что-то вроде знакомое.

Откопала, говоришь! Молодец, ваш дирижёр… и симпатичная, кстати… гхагхымм… Справляется. И такой даже марш оказывается у нас в России есть?!

Не знал! Но, хороший марш, хороший… Молодец, комбат! А говоришь «виноват». Объявляю тебе и вашему дирижёру личную благодарность!

Комбат выпрямился, бодро ответил за двоих:

– Служим Российской Федерации!

– Ну-ну, кому же ещё!.. – отмахнулся полковник, и неожиданно воскликнул. – Слушай, комбат, а у меня идея! Я что подумал сейчас, – поведал как равному, даже рукой майора приобнял. Комбат одобрительно кивнул, давай, мол, говори, дед, тебя слушают. – Заберу-ка я их, наверное, у тебя с собой… Может не навсегда, на время. Как уж получится. Пусть и другие наши подразделения живой военной музыке порадуются… Пока керосина полно. Так, нет? Им, похоже, тесно у тебя здесь. А у нас в штабе им просторнее будет. И архив у нас – я тебе скажу – много посильнее будет…

Может, ещё что хорошенькое для нас откопают, порадуют… А! Возрождать надо хорошее, нет? Как думаешь? Тем более старинное. Не возражаешь?

У комбата как земля из-под ног ушла, даже голос сел. Такой удар!..

Напрочь растерялся майор… Зря, получается, выскочили. Зря старались! Эх!

– Товарищ полковник… Да я… Мы…

Командующий по-своему расценил эти нервные обрывки.

– Вот и хорошо, – с чувством заметил он. – Молодец, что не возражаешь! – Обернулся к музыкантам. – Я тут не долго пробуду, товарищи музыканты… Пройдёмся с командирами по территории и расположениям батальона, посмотрим обстановку, технику, с солдатами поговорим, послушаем, сделаем выводы и… от винта! Вы в вертолёте меня подождите.

Грузитесь пока, загружайтесь. Надеюсь, поместимся.

– Нет, нет, они все не войдут, товарищ полковник… – как за соломинку схватился комбат, с жаром воскликнул – Может, потом когда. С ними груза много… вещей!.. Тяжело… Не подниметесь!

Командующий легко отмахнулся.

– Не беспокойся, комбат! Не войдут, другую машину вызовем. Посекрету скажу, поделюсь опытом: мы недавно потрясли чуток наших камчатских рыбных олигархов… Мило так получилось – не для огласки! – но доходчиво… Прошли над ними, на боевых вертушках, звеном, на малой высоте, имитируя атаку, на малой скорости, пару раз туда-сюда, под «ноль», на бреющем, «нызэнько-нызэнько», как говорит ваш старший прапорщик Заходько, с ракетами на подвесках… Дошло. Ни с керосином, ни с продовольствием у нас теперь проблем нет … Даже вам кое-что подбросим, – уже приготовили… Так что, грузитесь, товарищи! Покатаемся, пока керосин есть. Грузитесь.

12

Вот так бездарно всё и получилось. Прокололись, что называется.

Не уберегли оркестр.

Тень вертолёта и его звук, болтаясь длинным хвостом, ушли за горизонт, растворились в небе. Комбат и начштаба, ловя угасающий тонкий звук, с грустью смотрят вслед. Командующий запретил себя провожать.

Сказал: «Не люблю. Оставайтесь здесь. Мы сами.» И уехал. А с ним и музыканты улетели.

Комбат вздыхает.

– Спрятали, называется… Для себя оставили… Вот, чёрт! – раздосадовано качает головой. – Не ожидал я такого поворота. Даже подумать не мог! Дурацкий ход конём получился. А!.. Конечно, сам дурак!

Виноват! Не нужно было торопиться. – Кривясь, как от зубной боли, спрашивает своего заместителя. – Что будем делать, майор, что? Я под музыку обещал погоны твои обмыть, и вообще.

Начштаба грустно усмехается.

– Как в том анекдоте получается: этих мыть, или новых делать? – но заявляет определённо. – Я думаю новых.

Комбат оживляется.

– Молодец, заместитель. Поддерживаешь, значит. Орёл! Думаешь получится?

– Это два снаряда в одну воронку, говорят, не падают, – философствует начштаба. – А два оркестра в одном подразделении – запросто вырасти могут.

Была бы команда.

– Так с командой у нас не заржавеет! Мы ж в армии! – Голос комбата наливается энергией. – А дирижёра где возьмём? Сложный вопрос. – Спрашивает, хотя ответ уже известен, он есть.

– А мы старшего прапорщика Заходько на первое время освободим… – озвучивает кандидатуру начштаба. – И все дела. Он уже дирижировал.

Справится. Да и с тромбоном у него… это… успехи…

– Вот, кстати, начштаба, – комбат внимательно всматривается в лицо заместителя. – Спросить хотел. Губы, я смотрю, отошли уже у тебя, совсем в норме. Хоть в журнал фотографируй, хоть на доску почёта… И как там ваш конкурс, интересно, кто победил, ты?

– Опять смеётесь, командир, – кривится начштаба. – Заходько на полкорпуса обошёл. – Честно признаётся. – На двадцать пять сотых процента…

– Что ты говоришь! На целых двадцать пять сотых процента Заходько обошёл! На двадцать пять?! Ну, мастер Заходько, ну, орёл! Этого я точно не ожидал. Боевая ничья думал, будет. А он, гляди-ка ты, взял и обошёл товарища майора. Не хорошо! Молоток, прапорщик! А когда это было, кто судил? Надо было меня позвать… для объективности.

– Нет, с этим тоже всё было нормально… Там, эээ… люди были, для объективности. Независимые эксперты. Из народа.

– Даже та-ак! – восхищённо тянет комбат. – Это вообще… зашкаливает. Если уж люди, да из народа… Тогда поздравляю, начштаба, это высокая оценка. Гордись, майор. Если сам народ нам оценки ставит, значит, не всё у нас потеряно. Значит, поднимемся. Так ты предлагаешь старшего прапорщика назначить, да? Думаешь? – спрашивает комбат, и тут же кричит.

– Старший прапорщик Заходько!

Заходько всегда слышит свою фамилию. Где бы, в общем, не находился. Просто феномен слуха у человека какой-то.

– Я, товарищ комбат.

– Ко мне! – требует комбат.

– Есть к вам, – отзывается Заходько, и придерживая рукой фуражку на голове, бежит к офицерам. Подбегает, лицо спокойное, китель на груди топорщится…

– Палатку не разбирать, – начиная с отвлечённого, строгим голосом приказывает комбат. – Понадобится! – Переходит к главному. – Значит так.

Назначаю тебя ответственным за создание нового оркестра. Будешь по совместительству и старшиной и дирижёром. Как думаешь, справишься?

– Какие дела, товарищ майор! – удивляется вопросу Заходько.

Подчёркивает. – Был бы приказ! – и неожиданно хвастает. – А я уже и ноты кое-какие на память выучил… Як знал! Вот, смотрите: до, ре, ми, фа…

– А что это у вас, там, за пазухой? – перебивает начштаба, указывая на внеуставные выпуклости на груди старшего прапорщика, усмехается. – Какие «фа»!.. Груди растут у вас, что ли?

Заходько мнётся.

– Это? А-а-а, это! – громко восклицает, словно только что увидел. С трудом вытаскивает толстую папку с нотными листками. – Это марш «Амурские ноты» – говорит он. – И ещё там разное… Натэлла Эммануиловна наша, дирижёрша, оставила.

– Ты их украл?! – догадливо восклицает начштаба.

– Никак нет… – отказывается Заходько. – На память оставила. Сказала, мабуть и нам колы самим могут понадобятся. Угадала!

Комбат восхищённо качает головой. Ну что тут скажешь! Мудрый поступок – хоть и женщина – дальновидный. Опережающий. Армейский, значит. Смекалистый. В данном случае абсолютно полезный.

– Не хорошо последнее у людей брать, старшина! – с сожалением в голосе замечает комбат, и тут же хвалит. – Но молодец, ничего не скажешь.

Не даром что хохол. Запасливый!

– Ну, так! – пожимает Заходько плечами. – Сколько лет в армии! – и не выдерживает, расплывается в грустной улыбке. – Чукча тундра знает!

– Да какой ты чукча, Заходько, ты чистый орёл. – Стараясь развеять грусть в глазах старшего прапорщика, подначивает начштаба.

– А нам, чукчам, какая разница: чукча, орёл… – всё так же кисло улыбается Заходько. – Главное, не америкос. Дуже вредные, говорят, люди, пакостные. – Среди собеседников америкосов к счастью не было, значит и споров на эту тему не возникло. – Дело своё хорошо знать – это главное. – Подвёл черту старший прапорщик.

– Это верно! – соглашается начштаба. – Ты знаешь.

Комбат, ставя точку, хлопает старшину по плечу.

– Ладно, старшина, всё равно молодец! Действуй! Подожди, а как же ваша Натэлла Эмм… – запинается.

– …мануиловна? – с готовность подсказывает Заходько.

– Да, она, – кивает комбат. – Вроде бы вы… с ней… я слышал, на полкорпуса всех, говорят, обошли, нет?

– Как вам сказать, товарищ майор, трудно, конечно, грустно… – вздыхает Заходько. – Но… – поясняет. – Не на другой же она планете будет.

Да я бы и там её нашёл. Теперь-то уж… Мы ведь уже всё решили. Так что…

В общем, мы пожениться с ней решили. Не возражаете, товарищ майор.

– Я?! Что ты, Семёныч, конечно, нет. Наоборот. Ни я, ни начштаба, ни вообще все… Наоборот. Поздравляем, Семёныч. Молодец! Давно пора. В смысле, чуть-чуть раньше бы надо бы… Мы бы под оркестр тогда вас… под Мендельсона отпраздновали… Эх, жаль! Да, начштаба?

– Я только «за», двумя руками. – Ответил тот.

– Ну вот, видишь! Так что действуй Семёныч, мы в тебя верим и поможем, если понадобится. Немного тут разберёмся, с недельку-две, командировку тебе к жене оформим. Поедешь. Но чтобы свадьба только здесь! Понял? Никаких отклонений от приказа, старшина. Добро?

– Есть, без отклонений от приказа, товарищ майор. Спасибо!

– А мне-то за что? Сам заслужил, себя и благодари. Короче, молодец, в общем! Действуй!

– Есть, действовать! Разрешите приступать? – спрашивает.

– Так сразу? – удивляется начштаба. – Может, с понедельника?

– Так мы ж не на гражданке, товарищ майор, – парирует Заходько. – Чего нам кота за титьки до понедельника тянуть. Приказы надо выполнять, а не… рассусоливать. Да и без музыки служба – не служба, а серые полосы…

Привыкли уже мы к «высокому». Как говорится, раньше начнём…

– Быстрее за свадебный стол сядем, – весело закончил фразу комбат. – Так я прогнозирую, старшина, нет?

– Так точно, – согласился Заходько. – Хорошо бы!

– Как сильно мы сказали! – восхищённо восклицает комбат. – Молодец, старшина, понял главную нить. За неё и держись!

– Есть, за неё держаться, – козыряет старший прапорщик. – Разрешите приступать?

– Приступайте, товарищ дирижёр, – разрешает комбат. – Приступайте.

Заходько, чётко поворачивается, и отходя решительно напевает:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Ла-ла, ла-ла…

Именно на эти ла-ла-ла, вдруг наложилась другая совсем музыка.

Негромкая, но чёткая и понятная… Издалека. Как эхо из поднебесья…

Словно музыканты в улетевшем вертолёте свой марш на прощание взыграли… Изумлённо глядя в небо, все трое замерли, как и другие военнослужащие батальона.

Заходько болезненно затряс головой:

– Что это такое? Это… мираж?!

– Ага, похоже доигрались… – машинально оглядываясь, осторожно произносит комбат. – Но это временно. Это пройдёт. Галлюцинации на почве патриотизма… наверно.

– А я подумал, что это у меня только одного такие слуховые сдвиги. – Замечает начштаба.

Прислушиваются уже все.

Марш звучит не вообще, а всё сильнее, всё громче…

– Не может быть… – от чего-то сжавшись, шепчет Заходько… – Она точно приближается…

– Это несомненно коллективные глюки. Когда очень чего-то хочется, – монотонно, с расстановкой, словно в трансе, поясняет комбат. – Или чего-то очень ждёшь… Такое бывает. Феномен психики. Я зачёт когда-то сдавал. Так все НЛО видят, когда очень хотят, или видения какие у гадалок… – Наконец с сомнением всё же крутит головой. – Нет, похоже не глюки. Музыка действительно приближается! Я слышу. Приближается!

– Чшшь, тихо! – останавливает все разговоры Заходько. – Они вернулись!

Марш «Амурские волны» тем временем звучит уже вполне явственно и чётко. Где-то уже рядом звучит, и близко. Офицеры и остальные военнослужащие недоумённо переглядываясь, все вместе поворачиваются на нарастающие звуки. И правда, именно там, в воротах КПП, как и догадывались – хоть и не верилось! – появляется марширующий, только что улетевший оркестр. Материализовался!! Как так?! Тот самый, полувоенный, с той самой дирижёршей, с теми же сверкающими золотыми зайчиками инструментами… От избытка чувств явно переполнявших музыкантов, марш звучит совсем весело, игриво. В жанре фривольной польки…И в глазах музыкантов это видно, они блестят и радостью, и задором, и хохмой. Очень хорошо музыканты понимают, какой фурор собой произвели. Этому и радуются.

Идут…

На глазах изумлённого батальона, который уже весь на встречу высыпал, собрался, оркестр, ведомый дирижёршей, приблизился, чётко подошёл, исполняя «дежурный» марш, и чётко же, по отмашке дирижёра смолк. В повисшей тишине, дирижёрша делает шаг к комбату, и как на пионерской линей, торжественно, звонким голосом старшей пионервожатой говорит:

– Товарищ майор, оркестр вашего батальона… прибыл к… на место службы. Домой!

Нарушая изумлённую тишину, где-то далеко за периметром коротко гуднула машина, тявкнула собака…

Начштаба кашлянул, приводя комбата в чувство.

– Так вы же… улетели! – ещё не веря, произнёс он, кивнув на небо.

– Да, – ответила Натэлла, дирижёрша. – Но ваш командующий просил вам передать, что это была тоже шутка. Его шутка, тоже военная… С его стороны. Ответная. 1–1 счёт, он сказал, получился, боевая ничья. И его личный всем привет.

– Значит, это была только шутка! – наконец доходит до комбата. – 1–1, он сказал. Шутка?!

– Ур-ра! – подскочив, взревел старший прапорщик Заходько. – Это была шутка… Ур-ра!.. Шутка! – И никого не смущаясь, бросается к своей Натэлле. Оркестр тут же принимается исполнять «Туш». Но трубач Мнацакан, оборвав оркестр, сольно играет тему «Свадебного марша», к нему присоединяется тромбонист Пётр Ильич, потом, конечно, баритон, барабан, и все остальные инструменты.

– Ну вот, теперь всё вроде в цвете!.. – глядя на счастливых влюблённых, и на оркестр, и на улыбающихся сослуживцев, светло вздохнув, заключает комбат. – Да, именно в цвете!

Хорошо, когда в цвете!

Хорошо, когда всё хорошо.

Точнее, всё хорошо, когда всё в лад, да ладно, но… Стоп, никаких «увы»…

Всё будет…

Именно! Теперь правильно: так хорошо и будет…

Потому что Жизнь! потому что Армия, потому что Россия!

Москва.

Декабрь 03 – Февраль 04.

Content

Владислав Вишневский
Камчатская рапсодия (роман-шутка из армейской жизни)