Владислав Вишневский

Терпень-трава

Часть первая

Так всё же, есть ли она жизнь, после… жизни?!

1

Ну, всё, конец! Я – БЖР. Да, именно, безработный житель России. С сегодняшнего дня. Без работы, без будущего, без… Совсем свободный. А хлопнул дверью на работе потому, что… Точнее, меня выгнали. Ну, не выгнали, а предложили. Потому что мне пятьдесят пять уже. В общем, какая теперь разница, выгнали-предложили!

– Понимаешь, дядь Жень, – доверительным, успокаивающим тоном, каким родители обычно разговаривают с ребёнком, когда хотят его уложить раньше времени спать или когда зря наказали. – Наш шеф – только между нами! – конечно, козёл, но с ним спорить, как против ветра, сам понимаешь! Я честно тебе скажу, он давно на тебя зуб точил… – заглядывая в глаза, ей двадцать шесть, мне в два раза больше, говорила секретарша, водя сверху вниз наманикюренным пальчиком по моему галстуку. Она по совместительству ещё и кадровика, и, в общем, всё то, что нужно бывает шефу – мужику, то есть. Все это видели, все это знали, оправдывали её. Ну, что вы хотите, молодая ещё, да и фигурка ничего… Главное, разведена, на руках второклассница дочь, значит, вынуждена за работу держаться. Вот начальник и пользуется… Житейское дело. – Его злило, я знаю, – успокаивая меня, продолжала она мурлыкать. – Что ты такой… эээ… ну, мудрый что ли, опытный… эээ…в делах… Старше. Часто против его решений. Ну, вот он и злился, дурак. Да-да, дурак он, конечно, дурак! Но спорить с ним… Понимаешь? Приказ ведь уже подписан. Ты извини меня, ладно?.. По мне, так уж лучше бы он ушёл. Но, сам понимаешь… Ты не сердишься на меня, а дядь Жень? Евгений Палыч? Слышишь меня? – Татьяна кокетливо дёрнула за галстук. Это и вывело меня из оцепенения, ступора, скорее всего.

– Да, слышу… – копаясь в обидах, выдохнул я. – Нет, Таня, какие обиды?..

Вообще-то мне трудно было себя сдерживать. Мне бы сейчас снести с петель его дверь, перевернуть его стол с неработающим компьютером, так, для красоты и важности стоящего, вмазать ему – козлу! – прямым в челюсть, чтоб голова оторвалась, чтоб зубы выкрошились, и юшка на галстук… Генеральный директор! Да какой он директор! Сопляк он, а не директор! Молокосос! Но привычка держать себя в руках, успокаивающее поглаживание по галстуку, и, главное, тон голоса секретарши, снизили воинственность. Во всём теле разлилась тяжесть, в голове пустота, в ушах лёгкий звон, в душе болью вспыхивают тлеющие головёшки обиды. Всё! Приехали! На свалку выброшен. Не нужен! Я ему не нужен! Никому не нужен! Надо скорее идти отсюда… Идти… Куда идти? Неважно куда. Идти. Надо! Идти.

– Ладно, Таня, не переживай. Какие у меня к тебе обиды! Нет. Наоборот, сама знаешь! – Ещё и улыбнулся даже. Улыбка получилась кривой, кислой, лицо задубело, как маска. – Я пойду. За документами потом… если… Идёт?

– Конечно-конечно, дядь Женя, в любое время. Только позвоните, предварительно. Я всё приготовлю. А то, вообще, пусть лежат, я что-нибудь придумаю, чтоб стаж там шёл, и прочее. Да?

– Созвонимся. – Неопределённо пробурчал я, направляясь к двери.

В кабинет свой заходить не стал… Свой – чужой! Какой он свой! Чего там своего? Всё, что мне нужно всегда со мной – голова, что-то там в ней, я сам. Всё остальное – ерунда, мелочи.

Вышел из подъезда. Дверь за спиной грохнула металлом, щёлкнула щеколдой замка.

Всё, свободен.

Сво-боден…

И куда сейчас? Домой?

Стою на улице. Кривоколенный переулок называется. Действительно кривой, с удивлением замечаю, соответствует название перегибам человеческой жизни. Хотя, чего удивляться – всё из жизни, всё из практики, из обстоятельств. Такой же и город кривой, искривлённый, и страна такая. Эх, жизнь наша – жестянка! В сердцах сплюнул. Обычно я так не поступаю, но сегодня что-то изменилось. Пожалуй, даже не что-то, а многое в моей жизни, если не всё. И что теперь?.. Куда? Нет, только не домой. По крайней мере, не сразу. В пивбар? Тоже нет. Не хочу видеть пьяные рожи, никого не хочу сейчас видеть. Да и пить, напиваться, чтобы забыться, я не могу, не умею. Пробовал, как-то, не получилось, только хуже стало. Пойду просто так, куда-нибудь. Подышу, успокоюсь. Что-нибудь, может, и придумаю. Хотя, вряд ли!..

Вышел на Мясницкую, повернул в сторону Чистых прудов… Метро там…

Главное, глубоко дышать. Вспомнились уроки восстановления сомообладания. Медленно вдыхая через нос, медленно, ртом, выдыхая. Так легче привести себя в норму. И только не паниковать, только не раскисать. Ну а действительно, что, собственно, случилось? Ну, уволили… Ну, выгнали… Ну, освободили… Ну… Вот! Пожалуй, «освободили» – более позитивно. То, что нужно. Важно создать позитивный образ ситуации, и осмотреться. И в себе и вокруг. Нет, в себе ещё рано, там пока, знаю, дрожание листьев на осеннем ветру – мелкое тремоло страха, и холод, а вне-, вокруг, очень даже, пожалуй, ничего. Весна.

Да, весна. Только что, помнится, женский праздник прошёл. А уже тепло. Солнце светит. Воробьи летают… Молодые и красивые девушки разгуливают… зазывно расстегнув уже верхние пуговицы кофт… дымя сигаретами. Ф-фу! Нет, только не с сигаретами. Ходячая пепельница, пусть даже и такая вот, внешне прелестная, мне не приятна.

«Ну вот, уже лучше… Уже отвлёкся. Ну, лучше уже, лучше?» – поймав удачный момент, обрадовано вступило моё второе я.

Нет, не лучше, – мне это вечно бодрое «я», как выскочка, сегодня особенно противно. – Тебя только сейчас не хватало. Отстань! – и вновь возвращаюсь к тоскливой проблеме: Что же теперь делать? Куда идти?

«А никуда. – Вновь, беззаботно заявляет этот внутренний бодрячок. – Иди и всё. Иди и дыши… И не копайся в себе, не устраивай интеллигентское самобичевание с самурайским моральным харакири… Хуже только будет. Держись за позитив, за соломинку. В соломинке наше спасение… В нём спасение, в позитиве. И вообще, не ты первый, не ты последний. Мир же не обвалился от этого, не встал?.. Погляди!.. Не встал! Ну вот, и ты не стой… Не останавливайся, говорю. Иди-иди, двигай дальше. По сторонам смотри… Улыбайся. Да, улыбайся. А что? Будто у тебя день рождения сегодня. Да, как день варенья. О! Кстати, интересная идея про день рождения, заметил? Всё с ноля, всё с начала, всё с первых шагов…»

А вместо, ма-ма, – караул, да?

«Какой караул, окстись!.. Многие вообще не знают, как с обыденных рельсов соскочить, а у тебя, раз, и запросто… Уже в свободном полёте. Бери шпалы, тяни рельсы… Иди, куда хочешь, хоть на все триста шестьдесят пять градусов, пока молодой!»

Какой молодой! Издеваешься? За пятьдесят! Забыл?

«Молодой, молодой, не прибедняйся! Мы же с тобой знаем наши возможности, да? И дух ещё, и тело…»

Ну, тело-то, положим, не очень…

«А что, не очень? У кого оно сейчас – очень? Семьдесят пять процентов мужчков нездоровы, знаешь? А процент импотенции, каков? Ужас!»

Знаю, слыхал… И что из этого?

«А то! Мы-то, в смысле, о-го-го ещё! Так что, не обманывай себя, всё у тебя – у нас! – в порядке… И тёплой стенки нам не надо… Ну, не нужно же, не нужно, да, скажи? То-то… Сами кого хочешь запалим. Да и вообще, не ной, пожалуйста! Иди. Посмотри лучше на себя… Да не в витрину. Со стороны посмотри. Кто ты вообще, ну?»

И кто?

«Нормальный мужчина в расцвете… И не спорь, пожалуйста, я знаю, что говорю, – в расцвете лет. Почти метр восемьдесят…»

Метр семьдесят шесть!

«Ну, ты и зануда!.. Хорошо, пусть будет сто семьдесят шесть. Но если распрямишься, все сто восемьдесят точно будут… Сто восемьдесят – это раз. Плечи широкие…»

Нда, в общем.

«И не в общем, а – да. Вес где-то килограммов под девяносто у нас, так?»

Вроде так.

«Вот видишь! Уже хорошо для начала. А что мы в зеркале видим?»

В каком зеркале? Тут нет зеркал… Ты про витрины, что ли?

«Нет, я о другом… Утром, когда бреешься, ты что в зеркале видишь?»

А, утром! Себя, конечно.

«Ну вот. И что мы там видим, мне интересно?»

Небритое лицо, инеем подёрнутые волосы…

«Стоп, стоп! Не передёргивай. Утром не ты один, все мужики не бритые. А волосы на голове чуть-чуть только посеребрились… Чуть-чуть! Лови разницу. Это, дорогой мой, не одно и то же…»

Ладно, пусть так! Но морщины у глаз точно есть. Видишь? Усталые глаза…

«Хмм, а кто тебя, извините, заставляет так долго торчать перед компьютером! Не сиди за ним долго, и все дела!»

Не умничай «О! О!..»

Не, о-о, а извините, надо говорить. Щёки вот-вот начнут обвисать…

«Опять стоп! Тут можно бы и поспорить, но нет смысла. Пойдём от другого. Скажи, пожалуйста, зачем нам с тобой какие-то юношеские щёки, натянутая розовая кожа и детский взгляд. Мы же с тобой взрослые люди, да? Мудрые? А мудрость без красивой паутинки морщин, не мудрость, а одна имитация. Нашим возрастом нужно гордиться – заметь! – нести гордо, как флаг. Понял?»

Ну…

«Не ну… Давай дальше».

Нос вроде нормальный, курносый…

«Вот, ещё один позитив – задиристый нос. Задорный, значит. Дальше!»

Губы тоже вроде нормальные…

«Отлично!».

Уши в порядке. Аккуратные.

«Дальше».

И руки сильные. На баяне ещё могу…

«Правильно, и не только на баяне. Юмор у нас есть?»

Вроде.

«Не зажимайся, – я знаю есть. А здоровый скепсис?»

О, ещё какой!

«Мелочи! Не зацикливайся на скепсисе, среда потому что такая… Та-ак!.. Ну-ка, улыбнись… Ещё, ещё… Шире. Так, так… Замри! Молодец! Вот так и ходи. Нормально. Отлично, замечу, выглядите, фрэнд! Ага! Так что не боись, дядя. Выплывем. Придумаем что-нибудь».

Вот так, пока я шёл, меня второе я позитивно и обрабатывало.

Да ладно, пусть его!

Ведь что обидно – я ж не лодырь, я ж не увиливаю, наоборот – как на рентгене вижу недостатки управления и лезу с исправлениями. Долго изучал, потому что разные теории и принципы управления, да и практика соответственно кое-какая есть. Но так получалось, что в последнее время новыми фирмами и компаниями руководят люди без хорошей управленческой школы, молодёжь одна. Офис, машина, секретарша, ресторан, сауна… Как пена над пивной кружкой. Одно хорошо: капитал, деньги смогли как-то сколотить. Кстати, как они их собрали, у кого одолжили, меня это абсолютно не интересует, диапазон тут очень большой, углубляться – себе дороже, а вот как они управляют предприятием, это интересно. Дело в том, что мало знать, например, первую букву алфавита, нужно ещё и остальные буквы знать, ещё и слова из них научиться составлять, потом ещё и предложения: простые, сложные… не говоря уж о какой-то грамматике, синтаксисе… призвании. Так и в управлении предприятием. Это не только наука, это целое искусство. Тем более что заданные государством условия работы похожи на игру молодой, здоровой, творчески настроенной кошки, с напрочь запуганной, и почти загнанной в тупик мышкой. Тем более нужно быть организованнее, более собраннее. На практике вижу только глупость, тупость и амбиции.

Правильно говорила Татьяна – поправлял я директора, указывал на вероятность проблем в будущем. Когда щадил его самолюбие, когда и нет. Вот и добился, что ладья вся в пробоинах, а капитан выбрасывает лоцмана за борт. Меня, то есть. Да если б я не догадывался, не понимал, это бы ладно. Но я ведь предвидел, предупреждал, что работать нужно обязательно по плану и только по плану. Причём всем! Что план нужно увязывать с финансами, спросом, сбытом, с производством… С дисциплиной и ответственностью, с правами и обязанностями, с… Да что тут перечислять, итак всё ясно. Это же целая система взаимоувязанной ответственности. А не авральная штурмовщина проблем, как лавина сыплющихся с горы. В общем, молодой генерал отправил в отставку главного своего советника, чтоб «типа не указывал тут, понимаешь, не подрывал авторитет, не царапал самолюбие, и вообще». Да и чёрт с ним, и ладно. Живи уродом, Манечка. Как говаривалось в одной песенке, в далёком прошлом веке.

– Ну-ка, отстаньте, вы! Эй! Ой!.. Отдай, гад, сейчас же отдай… Ну, ты, гад! Сволочь!..

Чьи-то сдавленные выкрики вернули меня в этот век, сегодняшний, настоящий.

Справа от меня, в полутёмном, длинном тоннельном переходе, между домами, возилось трое или четверо молодых ребят. Лет по четырнадцать-шестнадцать.

Поймав краем глаза проблему, я ещё топал по инерции дальше. В переходе слышались глухие, эхом усиленные удары, возня, всхлипывание. Я остановился, оглядываясь, как бы ища помощников или свидетелей, рефлекс такой. Прохожих практически не было, не считая меня самого. Сзади вообще никого, а впереди несколько ссутулившихся женщин с сумками.

– Эй, вы! – заглядываю в сумрак, – ну-ка кончайте там… драться!

Возня на пару секунд утихла. Но донеслось наглое и задиристое:

– А тебя тут никто не спрашивает!

– Вали отсюда, придурок, пока не обломилось!

Голоса были молодыми, хриплыми, наглыми.

– Кому говорят, перестаньте!.. – Это меня уже злит, да и трое на одного. Глаза к полумраку привыкли, теперь я хорошо вижу, бьют одного. Он меньше ростом, моложе, прикрывая лицо руками уже сидит, прижавшись к стенке. – Отстаньте, я сказал! – Повышаю голос. – Ну!

Они действительно отстали, повернулись ко мне, развернулись фронтом, угрожающе обходя… Меня не пугает эта троица – пацаны! Лишь бы ножами или ещё чем серьёзным не баловались. Но, кажется, нет – кулаки, вижу, пустые. Подхожу ближе, даже не готовясь ни нападать, ни защищаться. Понимаю – мальчишки же, зацеплю вдруг ненароком, помну. Они бросаются на меня одновременно. Сграбастав боковых, сбиваю ими среднего, они падают в кучу, озадаченно возятся там, вскакивают.

– Ах ты, падла! – Слышу в свой адрес. – Ты наших бить! Ну, ур-род, мы те щас… яйца оторвём!

На меня посыпался частый град тумаков. Порой довольно ощутимых: то в печень, то в челюсть. Но ещё не мужских, а так, больше на эмоциях. Стараюсь не бить, поймать руку, удержать, оттолкнуть, развернуть. Пацаны ведь, класс шестой-восьмой, вроде… Злятся. А матерятся, сопляки, по-чёрному. Машут ногами, пинаются, кулакам норовят. Уже не трое их, двое почему-то… Что такое, почему? Зацепил я сильно, что ли? Коротко оглядываюсь, – а, – вижу, – убежал он. Вообще проще стало.

– Эй, дяденька! Дяденька, осторожно! Сзади! – Раздался вдруг вопль того, обиженного мальчишки…

Резко поворачиваюсь, – что там?.. Кто-то в это время сильно, пинком, подбивает мне сзади под колено, я сгибаюсь на подбитой ноге, разворачиваясь, падаю… В это время над моей головой, я это вижу чётко, как в замедленном повторе, пролетает, описывает окружность тяжелая палка… Бейсбольная бита! Большая, полированная!.. В голову мне метил!.. Заканчивая полукруг, бита со всего замаха попадает прямо в грудь какого-то типа, который тоже откуда-то вывернулся из-за моей спины, как раз под эту палицу. Хак!.. Глухой, смачный удар! Парень не по-человечески хрюкает, на лице боль и недоумение, глаза закатываются. Я тоже от подсечки валюсь на левый бок, падаю, успевая правой рукой, с разворота, резко ткнуть того, который был с палкой. Он беззвучно валится на меня. И второй тоже, упав на колени, согнувшись, хрипит, держась обеими руками за грудь. Сильно видать бита врезала. Почти в тишине слышу быстро удаляющихся топот ног… Ага, – догадываюсь, – это молодые бросились бежать, или за подкреплением. Не мешкая, соскакиваю, сбрасываю с себя того, который с битой. Он пока ещё не может отойти от моего тычка, безмолвно разевает рот… В солнечное сплетение, значит я попал. Хорошо, удачно получилось. Ах, ты, гадёныш! Выдёргиваю из его рук биту, замахиваюсь… Уже в замахе вижу дикий ужас в глазах парня. Он старше, как и второй тоже, лет по восемнадцать-двадцать обоим. Боится! Не хочет помирать!.. Гадёныш! Гася злость, бью, не очень сильно, но резко, в лоб, левой, кулаком, от правого плеча. Клацнув зубами, запрокинув голову, он падает навзничь. Его напарник, всё ещё согнувшись, в полуприсяде семенит на выход. За ним, приходя в себя, перевалившись на живот, поднимаясь, отчаянно скребя носками туфель, рвётся на улицу и этот, который был с палкой… В «трубе» остались только мы вдвоём: я и мальчишка. Он неловко поднялся. Стоит, сжался весь, на лице и страх ещё, и что-то вроде улыбки, победное. А, ну да, мы же их разогнали… Шумно ещё дышу, отряхиваю плащ, ищу фуражку.

– Вот она, дяденька, ваша фуражка. – Подаёт мне.

– А! Ну, да! А ты-то как, ничего? – Спрашиваю.

– Ничего. А вы?

– Нормально!

– Здорово вы дерётесь! Как Стивен Сигал, или Джеки Чан.

– Не смеши. Какой там Джеки Чан. – Перевожу тему. – А за что это они тебя?

– А, часы отобрать хотели… И деньги. – Отвечает.

– И что, – спрашиваю, – отобрали?

– Часы нет. Деньги только.

– И много денег?

– Нет. Около тысячи…

– Ого! Купить что-то должен был, да?

– Нет, мои просто…

– Вот как! Твои! Интересно… А ты знаешь этих ребят?

– Нет. Тут вообще много новых… Понаехали.

– А ты не новый?

– Нет, я местный, москвич. Я здесь родился.

– Умм… Ну ладно, местный москвич, пошли я провожу тебя. Где твой дом?

– А вот здесь он. Выйдем, и сразу направо. Метров пятьдесят всего. А можно мне биту вашу подержать?

– Биту… – я так и держу её, как батон хлеба под мышкой. – На! – говорю. – Можешь взять в подарок.

Мальчишка осторожно принял.

– Вот, спасибо! – Уважительно произнёс, рассматривая ее, примеряя на вес. – Настоящая! Бейсбольная! Тяжеленная… Как из железа. Холодная.

– Да, такой если по голове въехать… – вспоминаю её жуткий замах.

– Как арбуз разлетится. – Так же восторженно подсказывает мальчишка.

– Да. – Холодно отвечаю. А чего мне восторгаться, голова-то моя. Она бы и разлетелась, если б попали. Кошмар! И ведь точно, гадёныш, целил в голову. А если б попал… Если б я не наклонился?! О чём думал парень? Жаль, не успел я его спросить. А надо бы. – Тебя как зовут-то? – Спрашиваю.

– Михаилом зовут. Мама – Мишелем, отец – Мишаней. А вас?

– А меня Евгением Павловичем. Дядей Женей, в общем.

– Понятно.

– Ну пошли.

– Пошли.

2

Около самого Мишкиного подъезда нас догнала машина «Фольксваген Гольф». Приятная такая, новенькая женская «автопудреница» бежевого цвета. Из неё торопливо выбралась молодая женщина и, не закрывая машину, бросилась к нам…

– Это мама, – как-то отстранённо, глаза в сторону, коротко бросил мальчишка.

– Миша! Мишенька, что… Что случилось? – на бегу, тревожно переводила она взгляд с меня на него и обратно. Подбежала, присела возле него, теребя и оглядывая. – Что с тобой? Что случилось. Ты весь в грязи! Что?.. Кто?.. Как это?.. – И острый, осуждающий взгляд на меня, как шампуром.

Но Мишаня не дал мне ничего сказать, спокойно, даже равнодушно сообщил ей:

– На меня только что чеченцы напали, похитить хотели. – У матери глаза полезли на лоб, она схватилась за сердце.

– Как? Правда? Где?

– Правда. В арке. Палыч вот спас меня, – не моргнув глазом, парень легко выдавал какую-то «киношную» информацию. – Он в спецназе служил. В охране президента.

– В охране… Президента… – эхом прошептала мама, белея лицом, теряя равновесие. Я видел, ей уже нужен валидол.

Придержал её рукой, поддерживая и приподнимая. Она почти висела…

– Всё… всё в порядке. Не волнуйтесь, – несколько растерявшись, бормочу я, стараясь её ободрить. – Всё прошло. Мальчик не пострадал.

Когда я произнёс фразу «мальчик не пострадал», она вообще вдруг отключилась, потеряла сознание. Вот это да! Я давно не держал на руках женщин совершенно расслабленных и покорных…

Мальчишка с интересом на лице наблюдал развивающуюся картину.

– Сейчас придёт в себя. Не волнуйтесь, – спокойно сообщил он мне, и предупредил. – Плакать сразу начнёт. Пошли пока в подъезд. – Показал рукой направление. – Неси её, дядь Жень. Она для тебя не тяжёлая.

– Валидол скорее надо… – теряясь от глупой и непривычной ситуации, в какую я попал, лепечу, держа женщину на вытянутых руках, боясь прижать к себе. – Машину закрыть…

– Ничего, – отмахнулся мальчишка. – Мы на лифте сейчас. Это быстро. А машина сама закрывается, там автосторож срабатывает. Классная система! Прямо на мобильник. Он в маминой сумочке. Не беспокойтесь. Несите.

Мальчишка открыл дверь в подъезд, придержал её собой, пропуская меня. Консьержка, выпучив глаза, смотрела… Казалось, сейчас милицейский свисток в рот сунет, заверещит, или из свистка аэростат выдует. Мальчишка опередил и её и меня, бодро крикнув:

– Свои, Лизавета Васильевна. У мамы парадантоз ноги. Не беспокойтесь, врача уже вызвали.

Какой парадантоз?! Теперь уже, кажется, и у меня глаза на лбу. Ну, мальчишка, ну, пацан!

– Сейчас приедем, – ободряюще кивнул мне, нажимая на кнопку лифта. – Нам на шестой. – Двери плавно закрылись, чуть, казалось, не раздавив удивлённо выпученные глаза консьержки… Щёлкнуло реле, лифт поехал.

Держу на руках женщину… В большом зеркале лифта вижу идиллическую картину: своё растерянное лицо, будто пыльным мешком из-за угла – так оно, пожалуй, и есть – вот день сегодня – и не могу ещё взять под контроль ситуацию. А костюм на ней, то есть платье! А запах духов! Очень даже приятные, особенно духи… Ну и костюм тоже… И сама ничего… Очень даже, я бы сказал, ничего! Тёплая, даже горячая вся, мягкая… Приятная… для переноски! Ловлю на себе изучающий взгляд мальчишки. Он криво ухмыльнулся, будто понял мои мысли. Я невольно тряхнул головой, отмахиваясь от наваждения: что это я? Женщина зашевелилась. Сначала не понимая, глаза её остановились на мне: доктор! милиционер! прохожий!.. Кто?.. Вот уже глаза приняли совсем осмысленное выражение, брови нахмурились, она повернула голову, увидела сына, – этот марсианин стоял и смотрел на неё всё с тем же сочувственно изучающим выражением на лице. Она резко заёрзала, высвобождаясь из моих рук. Встала на ноги, оправляя юбку, жакет…

– Мишенька! Мишель! – Счастливо улыбаясь проворковала она, и всхлипнув, вдруг, разрыдалась.

– Ну вот… – мальчишка с грустью смотрел на меня, я ж говорил…

Так вот, не то смеясь, не то плача, мы и вышли из лифта, недолго повозившись с ключами… Я оглядываюсь по сторонам – огромная просторная площадка, ещё чьи-то двери. Всё вокруг светло, чисто, добротно, богато. Дом вообще, как на Котельнической набережной… Мама открыла двойную дверь, вошла в прихожую…

– Входите, пожалуйста. – Пригласила она, видя, что я раздумываю. – Проходите, проходите. Мы же отблагодарить вас должны. Познакомиться. – Видя, что я собираюсь снять туфли. – Нет, нет! – Воскликнув, запротестовала. – У нас можно не разуваться. Проходите. – Приглашая, приветливо ворковала. Осваиваясь в прихожей, я отметил и голос её приятный, и улыбка у неё ничего, и… – Меня Элей зовут. – Представилась она. – А вас?

– Евгений Павлович.

– Очень приятно, Евгений Павлович. Проходите, пожалуйста.

– И мне очень приятно. Спасибо.

– Это вам спасибо.

– Не за что. – Я говорил правду.

– Как это не за что? Не скромничайте. Мы вам очень благодарны. Вы сына спасли.

– Да какой там, простите… – я готов был рассказать, как всё было, но меня не слушали.

– Нет-нет, мы вам очень благодарны… Вы даже не представляете, как мы вам благодарны. Это достойный поступок, очень даже достойный. В наше время! Мише-эль, проводи… эээ… – Она забыла моё имя, мы ведь толком и не познакомились. – Гостя в ванную, умойтесь там, сейчас чай пить будем. Вы не хотите поужинать с нами? У нас скоро ужин.

– Нет, нет, спасибо. Только чай, может… – Скромно отказался я, но мальчишка перебил меня.

– А на ужин у нас обязательно, – заявил он, и каким-то особенным голосом, с нажимом, призвал на помощь. – Ну, мама!

Мама тут же поддержала:

– Обязательно-обязательно, и не отказывайтесь.

Мальчишка подмигнул мне, видишь, мол, отказывать здесь нельзя.

– Пошли мыться? – дёрнул за рукав.

– Ну, пошли. – Вздохнул я.

Мальчишка мне уже определённо нравился, но я никак ещё не мог понять его характер и въехать в манеру поведения. Он меня ставил в тупик. Я не мог понять, как мне реагировать.

Ванная комната большая, будто зала, как и прихожая, тоже сверкала зеркалами, отсвечивала нежной бирюзой кафеля, заманивала вместительным объёмом ванны-джакузи. Рядом и кабинка-душ разместилась – ух, ты! – даже и сухая парная есть! Все тебе двадцать четыре удовольствия. От банных отдушек в комнате пахло морской свежестью, ещё чем-то приятным. Белые полотенца с тёмной синевой, как паруса в безветрие, напоминая о море, безвольно повисли на мачтах-вешалах… Ярким цветовым пятном, вытянувшись вверх, явно любуясь собой, застыла в углу ваза с декоративными цветами. Две раковины умывальников: большая, и поменьше. Вторая видимо детская – для мальчишки. И множество совершенно разных по объёму, форме и цветовой гамме бутылочек с гелями, шампунями, ополаскивателями…

– Совсем не плохо! – замечаю, оглядывая просторы.

– Нормально, – равнодушно отмахивается Мишель. – Остальная сантехника рядом, за стенкой. Хочешь наш туалет покажу? У нас их два, и мамин, и наш с папой. Раздельные. Показать?

– Нет, не надо, – отказался я. – Потом, может. – Перевёл тему. – А кем у тебя родители работают, если не секрет?

– Мама никем, – намыливая руки, легко сообщил он. – А папа… Папа – точно не знаю… – мальчишка энергично тёр щёки, щедро разбрызгивая по сторонам воду. – То он говорит, что мы – нищие, то собирается с нами уехать куда-нибудь… подальше. Заграницу, конечно. Положение-то в стране – сам знаешь, ни к чёрту. – По-взрослому, оценивающе глянул на меня снизу-вверх. Многозначительно закончил. – В общем, на какой-то задвижке сидит, ворочает там чем-то. Но это тайна. Секрет. Мафия, наверно. Молчок?

– Могила!

– Ага! А ты ничего, – заметил он, подсунув лицо под струю воды. – С тобой дружить можно. – И не особо заглядывая в зеркало, размазывая мыло за ушами, принялся энергично вытирать лицо полотенцем. Скомкав его как салфетку, бросил в бельевую корзину. Неужели разовое?! Своё я не выбросил, аккуратно повесил

– Пошли, я тебе свою комнату покажу. Хочешь?

– Наверное, не удобно… Может, в другой раз?

– Почему неудобно? Я же тебе сказал пошли, значит, удобно. Идём.

Достоинства квартиры я уже оценил. Они выше десятки. Заметно хорошо в ней, богато всё, с размахом. Может где и бывает лучше, но и этого уже с избытком. Главное в другом, чей-то вкус, не говоря о деньгах, очень достойно здесь поработал, очень! И цвет, и свет, и предметы подобраны, и расставлены, – можно позавидовать. Мы-то с женой главную часть своей жизни, основную, прожили в ту эпоху, в тот век, когда вещь оценивалась категорией необходимости, а не её роскошеством. Даже в кино такого не видывали… Но и не плохо жили, вроде. Можно сказать дружно жили, весело. А если б ещё и такое всё, нам бы!.. Тогда бы! Ооо!..

И в комнате Мишеля так же… разве только настоящего лунохода не было. Главное: книги в двух огромных шкафах; большой, напрочь захламлённый какими-то играми, блокнотами, альбомами, ещё чем-то, разобранным на мелкие внешне не связанные детали конструкций, рабочий стол с компьютером и плоским экраном; несколько игровых приставок тут же; куча разноцветных коробок с лазерными дисками; наборами «Лего»; детский физкультурный комплекс в стороне, у одной из стен, включая беговую дорожку и велотренажёр, не считая разной аудио– теле– и видеоаппаратуры. На книжных шкафах высятся две большие макеты-копии трёхмачтовых парусников. Есть коллекционная полка с множеством пустых различных жестяных банок из-под пива и безалкогольной прохладительной продукции. Как яркое и красивое панно. На отдельном столике большой, но пустой аквариум. В нём, вместо рыб, две теннисные ракетки, как вёсла, ручками вверх, россыпь мячей разного цвета, там же, небрежно, углом, зависла спортивная майка с английскими буквами какого-то клуба, ещё что-то совсем непонятное, скомканное, там же и кроссовки. Это видимо спортивный склад сейчас. Везде, там и сям, разбросаны детали школьной одежды.

– А рыбы где? – Кивнул я, указывая на аквариум.

– Рыбы? Сдохли. – Будто осуждая их, деловым тоном сообщил он. И энергично жестикулируя руками, пояснил. – Я один эксперимент в детстве хотел сделать, химиком хотел стать, а они взяли и сдохли. Но мне это уже не интересно.

– А! – протянул я, не совсем понимая, о каком детстве он говорит. – Химиком!.. В общем, богато тут у тебя! – не удержался, искренне завидуя техническим возможностям в руках этого мальчишки, похвалил.

– Нормально! Хочешь, в «Интернете» повисим, – не обращая внимания на моё восклицание, предложил он своё, видимо, любимое.

– Нет, нет, – категорически отказался я. – Сейчас не хочу…

– Я тебе даже клубнику по «Интернету» показать могу… Да!.. Смотрел?

– По Интернету? – протянул я, соображая, про ту ли он клубнику мне говорит.

– Ага. Стриптиз и прочее.

– Нет, это мне не интересно. – Решительно отказываюсь, стараясь не выдать удивление… Ну, конечно, обычное для нас дело.

– И мне тоже не нравится, – охотно согласился Мишель. – Но наши в классе все смотрят… А потом и хвастают. Я им говорю – ерунда всё это, пережитки прошлого, а они смеются… Слушай, а давай…

Мелодичный голос мамы вовремя прервал предложение: «Мише-эль, идите в столо-овую. Всё гото-ово!»

– О, это нам. – С ноткой сожаления воскликнул мальчишка, и потянул меня за руку. – Пошли. Потом поиграем.

В столовой тоже импортные гарнитуры – и кухонный, и столовый. А другого я, в общем, и не ожидал. Но что особенно мне понравилось, так это сам стол. Большой, широкий, ровно на двенадцать мест. По виду тяжёлый, красного дерева, полированный, с тонкой, жёлтого цвета инкрустацией по периметру, с крупными фигурными ножками, такими же фигурными и стульями подле него, с мягкой цветной обивкой. Удобные стулья. Главное, для большой семьи. Это мне понравилось больше всего. Ну и посуда, конечно, и всё остальное. А ещё в столовой плавал запах вкусной еды: жареного мяса… с чесноком. Умм!.. По-моему, говядина, а может и баранина. Откровенно говоря, я их не различаю. Но пахло очень вкусно.

Хозяйка, мама, уже в домашнем платье, с обновлённым лёгким макияжем, улыбающаяся и гостеприимная, разливала чай. Посуда была выставлена… а и не важно какая, тонкая, изящная, особенная, на четыре персоны.

– Сейчас наш папа обещал быть, муж мой, – глянув на меня, пояснила она. – Я ему позвонила.

– О, клёво! – воскликнул Мишель, заговорщически мне подмигнув, обрадовано ёрзая на стуле. – С моим папой сейчас познакомишься. Деловой мужик. Да! Тебе понравится.

– Мише-эль, – укоризненно одёрнула мама. – Нельзя так о старших говорить.

– Хорошо, – механически, как в школе, легко отреагировал Мишель. – Извините.

Я великодушно кивнул, конечно, Мишель, извиняю, какие проблемы.

Мы и о погоде не успели перемолвиться, как в столовую не вошёл, ворвался кругленький, с лысеющей уже шевелюрой, энергичным, совершенно простецким лицом, и такими же движениями человек. Минуя домашних, сразу ринулся прямо ко мне. Если б не его улыбка, и не руки, распростёртые для объятий, можно бы подумать, что летит убийца-шар. Подняться я всё же успел, но уклониться не смог. Пару минут меня вращала физически материализованная благодарность, хлопала по спине, жала руки, одновременно и поочерёдно, заглядывала в глаза, прижимала к груди… Я почти на голову выше, но это не умалило объёма предназначавшейся мне благодарности, скорее наоборот.

– Спасибо! От всей души спасибо! От меня, от нас с мамой! Она мне позвонила! У меня чуть не инфаркт… Я прямо не знаю, как и благодарить вас.

– Да что вы, ничего особенного. Я просто… отогнал мальчишек.

– Ага, мальчишек! – изумлённо воскликнул Мишель. – А два взрослых маски-шоу! Чеченцы эти! А бейсбольная бита! Би-ита!! Папа, ты знаешь какая бита тяжеленная, знаешь? Она в моей комнате. Показать?

– Не надо! – Вновь начиная волноваться, воскликнула мама.

– Бита! – тормозя и несколько теряясь, насторожился папа. Он тоже явно не успевал перепрыгивать через предлагаемые сыном барьеры-препятствия, обстоятельства, то есть. – Какая бита? Бейсбольная?

– Да. Бейсбольная! – так же восторженно, будто о рождественском сюрпризе в своём валенке, сообщил мальчишка. – Дядя Женя её отобрал.

– Какой дядя Женя? – не понимая – какой ещё? – дёрнул головой папа, потом, глянув на меня, сообразил, извинительно улыбнулся. – А, это вы! – И чуть отстраняясь, чтобы лучше меня рассмотреть, как художник своё чудо-полотно, произнёс. – Я восхищён!.. Эээ…

– Евгений Павлович, – с опозданием, представился я. – Очень приятно.

– А я Николай Михайлович. Очень, очень рад с вами познакомится! – снова энергичное рукопожатие, с таким же энергичным встряхиванием. Мишанин отец крутился передо мной, будто спарринг-партнёр, у меня аж в глазах рябило. – Эличка, дорогуша, накрывай на стол. – Так же радостно вскричал он. – Коньячок, закусочку и что там у нас… Ужинать будем. Вы не против?

– Он согласен. – Снова за меня успел выступить Мишель. Мне только рот осталось закрыть и развести руками, спасибо, мол, за приглашение. Ну, пацан!

– И отлично! – воскликнул шар-папа. – Одну минуту, я сейчас. Пиджак только сброшу, и руки ополосну… – и так же легко – ничего не уронив! – выкатился из столовой. В той стороне, куда он унёсся, громко взыграла музыка. Мощная стереосистема ожила, разлилась голосом певца Расторгуева.

Комбат-батяня, батяня-комба-ат,

Ты сердце не прятал за-а спины ре-ебят

Летят самолёты и танки горя-ат…

Так бьёт, ё, комбат, ё, комба-ат…

– Дядь Жень, а тебе нравится, как поёт Расторгуев? – изучающе прищурившись, спрашивает Мишель. Это он сканирует меня на совместимость…

– Ну да, в общем. – Отвечаю.

– Папе нравится Расторгуев, мне ДеЦл, а маме Уитни Хьюстон. Ты смотрел фильм «Телохранитель» с Кевином Костнером?

– Да, конечно. Приятный фильм.

– Какой там приятный, классный фильм! Да, мам? Особенно телохранитель.

– Да, Миша. Не вертись, пожалуйста, за столом, тарелки уронишь…

Эличка, мама, деловито хлопала дверцами коньячных и других, такого же рода продовольственных хранилищ… Гремела тарелками, столовыми приборами. В комнате ещё более аппетитно запахло вкусной едой. Ностальгически напомнило о наших больших застольях, праздниках… Частых походах в ресторан когда-то, давным-давно, там, в прошлом… Нахлынула грусть, будто тучи закрыли небо, собираясь пролиться нудным дождём. Эх! Я вспомнил свой новый теперь социальный статус. Жизнь моя, жестянка! Подавил вздох. С горечью подумал: что я здесь делаю? Зачем я здесь?..

Мишаня уловил моё настроение, по-свойски легонько толкнул меня под столом:

– Дядь Женя, ты чего? Расстроился что ли? Да ты не переживай, не попали же по голове?.. Не попали. И вообще, не бойся, я попрошу, папа тебе бронежилет с пистолетом купит, и каску. У тебя есть пистолет?

– Нет пистолета, – думая о своём, с горечью ответил я. – Если только застрелиться.

– Вот юморист. – Мишка звонко рассмеялся. – Мам, это чёрный юмор у них. Не слушай, он шутит. Дядь Женя с юмором. – И перейдя на шёпот, заранее торжествуя, спросил у меня. – Ну, как, понравился тебе мой отец, нет?!

Киваю головой, конечно, понравился. Даже восхищаюсь, мол, едва не раскатал меня, как тот утюг кота, в телевизионном рекламном ролике. Ну, я ж тебе говорил, написано было на Мишкином довольном лице. Прячась от Мишкиной мамы, показываю ему в кулаке вытянутый вверх большой палец, класс!

– Ага, классный мужик, – шепчет Мишель. – Весёлый и добрый. Мама тоже ничего! Правда… – Мишка скривился, скептически хмыкнул. – Женщина. Чуть что, сразу плакать. А после этого какое настроение? Никакого.

Я согласно кивнул головой, конечно, никакого. Его уже и быть не может!

Снова все вместе расселись за накрытым столом.

Скажу откровенно, не при хозяевах, я давно уже не был в хорошем ресторане, года три или четыре. Последнее время так прямо с голодной тоской и размышлял порой: сходить-не сходить. Очень сильно хотелось побывать, вспомнить, но вот проблема – денег на себя было жалко. Это первое. Потом – важный фактор – нужно было очень хорошо знать куда пойти… Идёшь ведь, праздник живота в первую очередь получить, потом уже – эстетическое, моральное и прозаическое. А тут – вот оно! – попал! Действительно попал, и задаром. И какой стол! Президентский ресторан отдыхает, я так думаю! У мм! Но не это главное…

Может я кого и разочарую, не рассказав, какое обилие блюд, их разнообразие, вкус, эстетику форм, содержание и их подачу было выставлено передо мной, перед нами, благо площадь гигантского стола позволяла, этому нужно посвятить отдельную главу. И если доведётся ещё, вот так вот, когда-нибудь попасть за такой именно чудесный стол – обязательно всё расскажу. Непременно поделюсь. А сейчас, обозначу общение. От водки и вина я вежливо отказался. Не пью я эти катализаторы, на дух не переношу. Чем несказанно удивил обоих хозяев, кроме Мишеля. Тот только поощрительно подмигнул, молодец, мол, так их. Молоток дядя Женя!

– А вы, Евгений Павлович, коренной здесь, москвич, местный, нет? – усаживаясь за стол, заправляя салфетку за ворот рубашки, первым делом интересуется папа.

– Нет, – отвечаю. – Я не местный, я приезжий. Пять лет здесь…

– И я тоже! – с гордостью восклицает Николай Михайлович. – Я вообще из деревни, деревенский я. Да! Из самой, что ни на есть, Самарской губернии. Из глубинки. Помните: «Ах, Самара городок, беспокойная я…» Песня такая ещё про нас была, помните? Да что была, и сейчас, наверное, есть. Я там, правда, «сто» лет не был. Уж и не знаю… – Он остановился, вздохнул, потом вновь оживился, продолжил. – Почти лимитой в Москве был. Да! Я ведь сюда в Губкинский институт, в «керосинку», из деревни поступать приехал. Простой парень, лапоть. Смешно теперь сказать. Без денег, без знакомых… Поступил. Общага! Зачёты! А по ночам, когда вагоны с ребятами разгружали, подрабатывали, когда почтово-багажные, что, в общем, подвернётся. И самодеятельность, конечно. Это святое. Я ведь чтецом всегда был, лауреатом. Такие стихи о Ленине, о Партии читал, о войне… Заслушаешься. На конкурсах всегда! Так сильно у меня звучало, убедительно. Потому что я сам в это крепко верил, не играл, просто не сомневался в том, что говорю. Мне даже предлагали в театральный перевестись. Ага! Смешно сказать! И танцы, естественно. Под духовой оркестр, потом под магнитофон. Летом, безусловно шабашки – стройбригады. Девочки, конечно, извините. «Агдам» и прочие прелести вольной жизни. Это потом уж и Север, и Сахалин, снова Север, и вот, теперь, здесь, Москва. В Москве живём. Зато у нас в семье теперь целых два москвича: Эличка и сын. Да Эля?

Эля кивнула головой, аккуратно подкладывая в это время овощи на мою тарелку.

– Вам ещё что-нибудь положить? – Отвлекая, мягким, приятным голосом спрашивает она.

– Нет, – вежливо отказываюсь. – Спасибо, я сам. У вас всё очень вкусно! Мне всё нравится!

– Приятного аппетита! Кушайте, пожалуйста, кушайте.

– Да, не стесняйтесь, пожалуйста, – энергично поддержал супругу Николай Михайлович. – Нам тоже приятно. – И продолжил беседу. – И чем же вы, простите, сейчас в Москве занимаетесь, Евгений Павлович? Если не секрет! – старательно прожёвывая сочную, хорошо прожаренную телячью вырезку спрашивает Мишкин папа. – Где… эмм… работаете?

– Сейчас ничем. Нигде. Я… – помялся, размышляя, говорить-не говорить. Произнёс как можно равнодушнее. – Я бэ-жэ-эр.

– Кто-кто? – Не разобрал Николай Михайлович.

– Это фамилия такая у вас? Французская? – пряча удивление, осторожно уточнила Мишкина мама, зависнув изящными своими ручками, с ножичком и вилочкой, над не менее изящной тарелочкой.

– Нет, это название спецкоманды у них, мам, – выскочил Мишаня. – Безжалостные ребята… В смысле рота, да, дядь Жень?

Мне вдруг стало смешно, даже почти весело от его фантазий, ну, мальчика, ну, выдумщик.

– Ну, в общем, Миша, – не выдержал я, рассмеялся. – Пожалуй, что да. Ты угадал.

Мальчишка победно воскликнул:

– Вот!

– Никогда не слыхал, – отрицательно замотал головой Николай Михайлович. – Хотя, уважаю. Сам всегда хотел… эээ…бегать, стрелять, драться… И всё такое прочее. Эх!

– Как Джеймс Бонд, да, пап?

– Да, – отец многозначительно улыбнулся. – Даже лучше.

– Лучше, – Мишка хмыкнул. – Это у дяди Жени хорошо получается. Я видел.

– И как? – не осторожно полюбопытствовал папа.

– О! – Мишель выпучил глаза, подскочил, сжал кулаки, с зажатыми в них боевыми предметами – столовыми приборами, замахал ими для убедительности.

– Он как дал справой тому, длинному, потом раз, левой, под дых, ещё и подсечку… потом, в челюсть – бабах! Х-ха… И они сразу бежать! Да!..

– Мишель, осторожно… за столом! – от неожиданности чуть съёжившись, одёрнула мама. – Нельзя так показывать.

– Молодец, Евгений Павлович. – Похвалил папа.

– Он нас всех, сказал, научит Да, дядь Жень? Только ему надо купить бронежилет, каску и пистолет.

– Купим, купим! – не задумываясь, легко пообещал папа, но спохватившись, переспросил. – А зачем нам бронежилет с пистолетом?

– Как зачем? А нас… А меня защищать! Вы же не хотите, чтобы меня снова похитили, как сегодня. Не хотите?

Мама с папой, да и я, все мы встревожено переглянулись.

– А что, это действительно серьёзно? – Оба родителя с тревогой смотрели на меня. – Есть предпосылки, да? Вы только скажите… Скажите!

– Я… не знаю, – растерялся я. А что я мог сказать. Я вообще здесь случайный человек, на ужин только зашёл и всё. И не знаю я ничего. И не спецназовец я. Сказал же, что бэжээр. Так нет же. Но слышу, нагло так произношу. – Надо изучить всё. Неоднозначно вроде. – И осторожно добавляю.

– Может, в милицию…

– Нет, нет! – неожиданно подпрыгнув, замахал руками папа. – Только не в милицию. Нет! Знаем мы их запросы и методы… Мы уж сами. Только сами. Да, Эля?

– Да! – эхом отозвалась мама. Её румянец снова куда-то уплыл.

– У нас кое-какие знакомые там, конечно же, есть, но только в крайнем случае. Только в крайнем! – оправдывался папа.

– Вот! – опять встрял мальчишка. – А он сможет. Я видел, как он работает. Он – профессионал. Высокий спец. Да, дядя Женя?

– Ты понимаешь, Миша… – решился я растолковать этому ребёнку всю сложность такой проблемы, как я её понимаю, но, меня рукой остановил Мишкин папа.

– Ладно, достану я и каску, и бронежилет, не проблема. Но с пистолетом будут сложности. Может, пока газовый?

– Папа, ты что? – В голос изумился Мишель. – Ему?! И – газовый!! – Большей оплошности отец, конечно же, допустить не мог.

– Ну да, ну да, я понимаю, – осознав, сник папа, будто объёмом меньше стал. – Извините. – Произнёс он. – Я не хотел вас обидеть. Но… – и отключился, в том смысле, что задумался. Выражение его лица стало особенным, напряжённым, будто он мысленно старался угадать, в каком месте его большого тела сейчас заболит. Понятно было, это курсор в его голове судорожно сейчас скачет по файлам памяти, может и за пределами её, отыскивает необходимую информацию, выстраивает схемы. Привычная папина работа, говорил Мишкин взгляд. Наконец папа легко вздохнул, и решительно произнёс. – Ладно, достанем. Что-нибудь придумаем. Эля! Эля! Что с тобой?

Ну, вот тебе и, пожалуйста!

Нашатырь…

Валидол…

Спальная комната…

Покой.

Весь ужин насмарку. Так только, поковырялись потом.

«Ну, мальчишка! Ну фантазёр. Ну, шельмец! – мысленно восхищался я. – Но какой обаятельный шельмец! Какая конфетка!» Нравился уже мне парень. Нравился своей непосредственностью, неординарными поступками, выводами, заявлениями. У него всё интересно получалось, и необычно. И если бы я не был очевидцем драки, поверил бы запросто. Хотя, теперь, сейчас именно, здесь, уже сомневался в случайности или стечении тех обстоятельств. Так уж всё у мальчишки убедительно выстраивалось.

– Всё, ты теперь мой личный охранник, – от радости прыгал на месте мальчишка, хлопая в ладоши. – Я так рад! Так рад! Да, дядь Жень, ты рад? Папа так сказал…

Да, что-то такое, в общем, произошло. Припёр он, папа, меня в своём кабинете к стенке убойными аргументами: «Вы же видите, – приглушив голос, нервно размахивая передо мной руками, торопливо говорил он, – как у нас ситуация катастрофически складывается! Нам угрожают! На нас уже нападают, сына вон, уже хотели похитить… Жена в панике! На работе у меня – чёрте что! Если не налоговики, так конкуренты того и гляди грохнут. Нет-нет, – поймав моё недоумение, принялся сглаживать, – это я так, образно, к слову. Поверьте, я действительно разрываюсь на части, никому не могу довериться, тем более свою семью доверить, сына. В бизнесе же знаете как, – горько усмехнулся, – не знаешь с какой стороны тебя сдадут. А вам я доверяю. Вы честный человек, порядочный. Это видно. И сыну вы нравитесь, он вам доверяет. И я тоже, и Эля, жена… Помогите мне… нам! Соглашайтесь. Я заплачу. Что надо, я всё сделаю. Ну, Евгений Павлович! Соглашайтесь. Хотя бы на месяц. Ну, на один только месяц! А дальше видно будет. Ладно? Лады?» Я пообещал подумать, если только на месяц. «Вот и хорошо, вот и отлично! – обрадовался, вспыхнув, будто сноп света в ночи, папа. – До завтра и думайте. Спасибо, вам, Евгений Павлович! Бесконечное спасибо! Пойду скорее жену обрадую», – и выкатился к ней, в её спальную комнату.

– …Нужно сейчас же всем нашим позвонить, сообщить, – радовался Мишка. – Умрут от зависти. – Мальчишка нетерпеливо ёрзал на месте. – А то уже и хвастать нечем. Всё у всех есть. Скучно. А у меня – вот… А давай, сходим куда-нибудь. – Высказал Мишаня очень интересную сейчас идею.

– Куда? Поздний вечер уже, – отказался я, да и не решил я ещё для себя, зачем мне всё это нужно, перевёл стрелки. – Перенесём на утро.

– Утром я в школе. – Мгновенно поникнув, заметил Мишель.

– Вот и отлично! Ещё и лучше. – Обрадовался я. Меня это вполне сейчас устраивало.

– Нет, а давай так… – мальчишка вновь загорелся какой-то идеей. Ими он явно был переполнен. – Ты будешь приходить ко мне в школу на каждую перемену. Идёт?

– Зачем это?

– А проверять: на месте ли я… И вообще. А?

– Мишель, всё, отбой! – Неожиданно для себя, нашёл я адекватный выход из ситуации – Утро вечера мудренее. – Очень вовремя у меня это получилось, и главное педагогически правильно.

– Иес, сэр! – По-солдатски вытянувшись, бодро ответил мальчишка. И не по-уставному вольно спросил. – А можно, дядь Жень, я буду комбатом вас звать?

– Каким это комбатом, каким тараканов выводят, да? – увиливая от ответа, усмехнулся я.

– Ааа, – огорчённо протянул волонтёр. – Да, не пойдёт… А если капитаном? – нашёлся он.

– Ну это… вроде лучше.

– Отлично! Разрешите выполнять ваше приказание, капитан! Есть, капитан!.. Разрешите идти, капитан!..

– Да! В туалет, чистить зубы, в душ, и спать!

– Нес, капитан!.. – восторженно взвизгнул мальчишка, и ещё быстрее чем его папа, вылетел из комнаты…

Мишкины родители с удивлением проводили глазами торпедой летевшего в умывальную комнату отпрыска. Такое они видели, кажется, впервые.

Так вот: грудой дел, суматохой явлений – именно что! – день отошёл, постепенно… утух!

Я, неожиданно для себя, стал личным охранником ученика пятого класса специализированной какой-то школы, номера я ещё не знаю, знаю, что продвинуто компьютерно-английской, значит, московской. Но я этого не хотел… Скажу откровенно. Как чувствовал.

3.

В следующие несколько дней вся Мишкина школа, кто и по триста раз, пришли посмотреть на меня, познакомиться. Едва только впервые, на перемене, я вошёл за школьные ворота, как тут же услыхал чей-то ироничный громкий шёпот за спиной: «Смотрите, смотрите, динозавр за кем-то пришёл», – прячась друг за друга, как индейцы тамтамами, передавала школьная мелюзга друг-другу важную для себя информацию. Услышав это, я непростительно лопухнулся, оглянулся за спину, какой ещё такой динозавр там… К всеобщему детскому, естественно, восторгу. Там, оказывается, кроме меня, из взрослых вообще никого. Значит, это они меня в динозавры произвели, – усмехнулся я, – хорошее начало! – но вида не подал. Ну, шкеты! Ну, мальцы! Палец в рот не клади – откусят! Тревожно мелькнуло: «Зря согласился, ой, зря!» Сотен пять их всего, может и больше. Они же маленькие в основном, мельтешат. Кажется, что их неизмеримо больше. Но буквально к следующей перемене всё для меня изменилось. Их лица стали восторженно-любопытными, и особенно уважительными. Я не зря насторожился. Все оказывается уже знали, что я – сюда, прямо из охраны президента! Что умею водить все виды транспорта! Стрелять из всех видов оружия! Прыгать с парашютом и без него! Плавать на любой глубине, даже без акваланга! Что все виды боевых искусств для меня пройденный этап!..

На меня ходили смотреть аж целыми классами. Я этого в начале не знал, ну, бегают вокруг нас с Мишелем, ну, прыгают… Понятное дело – новый здесь человек, охранник. Интересно, наверное. А когда чуть пообвыклись они и вопросы мне начали задавать, я понял в чём дело. Я им представлен как супермен, оказывается, – Шварценеггер отдыхает. Я заволновался, а вдруг доказывать придётся. Хотел отругать, одёрнуть Мишеля, но глянув в его чистые, абсолютно правдивые, глубокие, глубже самой настоящей вселенной, доверчивые глаза, понял, он говорил правду. Я для него именно такой. Или должен им стать. Вот это – или! – действительно было ужасно.

Пришлось заняться собой. На удивление себе и соседям, по утрам бегать. Зарядку делать, естественно с отягощениями. Конечно и прыгать… пока правда через скакалку. Махать руками – бой с тенью называется, и прочую раньше необходимую ерунду по ОФП. Кстати, ОФП – сразу предупреждаю всех Мишкиных последователей, это не название спецкоманды, это всего лишь общефизическая подготовка, если сокращённо. Чтобы тело и душа были молоды. Так раньше, когда-то, в том, прошлом веке, мы пели, и даже, помнится, поступали. Мне вновь пришлось на старости лет закаляться – как сталь. А куда деваться? Нужно же мне, как-то, месяц продержаться? Нужно. Причём, достойно. А по-другому я и не могу, не привык.

Кстати, меня и приодели соответственно. Нет, я не про «броник» говорю с каской, а про костюм. Я отказывался, честное слово, я не хотел. Но Эля, Мишкина мама, настояла, сказав, это подарок от нас всех. «Отказываться, Евгений Павлович, никак нельзя». А Мишель подтвердил: «Это обязательно, капитан! Ну, дядь Жень! – с просительной, умильной рожицей, дёрнул он меня за рукав, – соглашайся». И уточнил, что покупать будем только в Пассаже. В других бутиках для меня не то… Вот этого я раньше не знал. Ну что ж, в Пассаже, так в Пассаже. Поехали…

Я выбирал сам. Хороший костюм выбрал, тёмно-синий, не броский, но по моде. Сколько он там, в условных единицах стоил, не знаю, платил Николай Михайлович. «Хорошо сидит!» – склонив голову, критически оглядывая, сказала Мишкина мама. «Да, материал хороший». – Согласился Николай Михайлович. «Вылитый Пирс Броснан, да мам!» – в восторге подпрыгивая заметил Мишель. – И пояснил. – Джеймс Бонд который». Родители более внимательно на меня посмотрели, а что, действительно! И туфли, и парочку рубашек там же подобрали. Правда, одно я отстоял, не взял галстуки. Их я ношу только по торжественным случаям. А так… Не люблю я удавки на шее. Шучу! Ну, а, правда, какое это украшение! Поводок только.

Но перед всем этим, для очистки совести, только ради неё, я всё же сходил в «Бюро по трудоустройству», сбегал, вернее посетил. Хотя и догадывался раньше, что там для меня – дупль-пусто, но пошёл. Надежды юношей питают! А вдруг! Но зря. Вопреки рекламе, как я и предполагал, мой возраст – пятьдесят пять! – оказывается! – запороговый возраст! – для всех без исключения работодателей. Верхняя планка теперь – сорок пять, редко когда – пятьдесят. И если я не хочу заниматься сетевым маркетингом… «Ну, нет, спасибо! – поспешно отказался я. – Облапошивать не моя специальность», то мне: нужно ждать, сказали. «Чего ждать? – не понял, и уточнил, – когда ещё старше стану?» «Нет, конечно, – пряча почему-то взгляд, усмехнулась инспектор, – бывает, что и… – Она не закончила, пытаясь видимо припомнить последний такой случай, не вспомнила, и повторила дежурную фразу. – Вам нужно ждать, в общем. Не меньше полугода, я полагаю. Оформляйте пока документы и вставайте на учёт… Всё. Следующий!»

Значит, или рак на горе свистнет, стоя на пороге светлого будущего, вернее Бюро по трудоустройству, скептически каламбуря, ёрничал я, или ишак умрёт…

Вновь едва не затосковал, но вовремя вспомнил о предложении Мишаниного папы, Мишкины чистые, восторженно-просящие глаза, да и Элины тоже, его мамы. И махнул рукой, ладно, чёрт с ним, пусть месяц. Но только один месяц, решил я. Поиграю в частные детские охранники, и всё.

Ничего больше и не оставалось.

– Слушай, Мишель, ты что-то говорил о пережитках… Я не понял…

– Каких пережитках? – заглядывает в лицо Мишаня, конечно, он не помнит. Он сидит впереди, рядом со мной на пассажирском сидении джипа. Мы едем в бассейн. Я за рулём.

– Ну про эту – клубнику по Интернету…

– А, про порнушку, что ли? А что?

– Да нет, я не про неё. Я не понял тогда, про какой пережиток ты говорил.

– Я про всё говорил, вообще. Про любовь и прочую дребедень. А что?

– Подожди, давай не вообще, а в частности. Кто тебе сказал, что любовь – это дребедень?

– Я сказал. Пережитки прошлого потому что. – Тоном заправского мудреца заявил Мишель. – А что, нет? Охи, разные, вздохи, поцелуйчики всякие… Ффу! Противно! Я передачу одну по телику смотрел, про деревню…

– «Сельский час» наверное.

– Ага, он. Там коровий телята так же чмокали губами, и языками облизывались, как и эти все, любовники по телику, аж противно.

– Ну, это да. – Охотно соглашаюсь.

Здесь, пожалуй, я с ним полностью согласен. Убойное сравнение. Меня это тоже удручает. Не восторженный поцелуй влюблённых мы видим, а какое-то зализывание, с вычмокиванием. Я лично эту проблему понимаю так: когда нам показывают постельные сцены, тогда это вроде бы уместно, но когда первый поцелуй влюблённых мы видим, там же трепетный восторг любви, счастливое соединение душ, не тела… Какие уж там причмокивания?! Действительно, тьфу! Враньё!

– Понимаешь, Михаил, – пытаюсь нащупать устойчивую тропинку, объяснить. – По тому, что там, на экране, показывают, выводы делать нельзя.

– Как это?

– Там изображают… Понимаешь? Демонстрируют. Не живут. Играют в общем.

– Ну да, там артисты.

– Вот именно, артисты, и на них ровняться нельзя.

– Почему?

– Потому, что они не живут тем чувством, они только изображают его, имитируют. Причём, бездарно порой, и не ту фазу.

– Какую такую фазу? – насторожился мальчишка.

Эх, с фазой я, пожалуй, поторопился, выскочила.

– Ну… – запнулся я на секунду, и тут же выкрутился, совсем плохо, конечно, как в таких случаях часто и бывает в общении с младшими. – Это не важно сейчас. – Небрежно махнув рукой, произнёс как можно равнодушнее, как не главное. Я интуитивно чувствовал, дальше углубляться в эту сторону было просто опасно. – Тут другое тебе нужно понять, Мишель, в твоём возрасте. – Умолк, размышляя, продолжать, или увильнуть. Решил, не честно будет, да и мальчишка поймёт, что я сдрейфил. – Понимаешь, – продолжил. – Любовь к человеку приходит как дар, как необычайное чудесное открытие, как светлое озарение, как счастливое явление. Единственное и неповторимое. Понимаешь? Один раз в жизни она приходит. – Видя, что мальчишка хочет возразить что-то, на всякий случай опередил. – Ну, может, два раз. – Мишель, к удивлению, согласно кивнул головой. – И все люди ждут её. – Продолжил я. – Надеются на неё, и мечтают о любви. Понял?

– И что, ко всем-ко всем она приходит? – скептически прищурив глаз, недоверчиво переспросил мальчишка.

– Да, конечно! – уверенно заявил я, и уточнил. – Вне зависимости от возраста.

– И ты ждёшь?

Вопрос был катастрофически неожиданным, врасплох застал.

– Я?! – Ступ орюсь, как об порог споткнувшись, напрочь теряя опору в своей строгой концепции рассуждений. – Я! Ну, я может и… – Перевёл всё же дух, сжал в кулак хаотично снующие мысли, подгоняемые клюшками эмоций. Осторожно продвинулся по скользкой тропе темы. – Хотя, каждый человек, я говорю, ждёт. И я тоже… Может быть. – Тут я совсем теряюсь. На эту тему я не думал. Не до неё последнее время было. Но, почему бы и нет! Если согласно строго научной концепции.

– А вот мне не надо! – Определённо заявляет мальчишка.

– Почему это не надо? – Делано удивляюсь я, довольный, что вроде бы прошёл сложное для себя поле.

– Потому, что это смешно. И вообще, в наш век это не рационально.

– Господи, кто это тебе сказал?

– Наташка.

– А это ещё кто? Соседка по парте? – Язвлю искренне, и открыто, – надо же как-то парня достать…

– Нет, это дяди Серёжина дочь. Она в десятом классе учится. А дядя Серёжа друг нашей семьи. Он с мамой и папой дружит.

– Я не знаю, кто такой этот ваш дядя Серёжа, а она врёт. Не верь ей. Она ничего в этом не понимает.

– Понимает-понимает. У неё уже и любовники есть, она сказала. Она всё «про это» знает. И лучший брак, она говорит, только по расчёту. И клонирование для этого изобрели. Чтоб себя потомкам оставить.

– Вот чёрт! – не удержался я. – Насмотрятся этого телика, понимаешь, и несут потом всякую чушь! Выкинь сейчас же из головы эту дребедень, и никогда не повторяй больше! Книжки надо читать, а не телик этот поганый смотреть.

– Дядь Женя, ты не сердись, нервные клетки не восстанавливаются, а книжки я уже читал.

– Какие ты книжки читал? – как с равным, грубо иронизирую. – Когда?

– «Энциклопедию семьи» читал, – легко начал перечислять Мишель. – «Всё о мальчиках и девочках» читал, «Кама сутру» тоже… давно ещё, – махнул рукой. – В детстве.

– В каком детстве? – почти ахнул я, с удивлением глядя на эту малявку, почти пятиклассник, едва до автомобильного подголовника на сиденье достаёт, а о вчерашнем дне говорит, как о моей далёкой древности. И главное, что говорит. Выговариваю укоризненно, но педагогично. – Зачем, такие-то читать, а?

– Палыч, ты на дорогу смотри, – спокойно замечает Мишель. – А то ещё врежемся из-за тебя в какой-нибудь столб, и на тренировку опоздаем.

– Это из-за тебя мы сейчас врежемся! Из-за твоих книжек! – Огрызаюсь я, выравнивая движение машины.

– Из-за меня нет. Я рациональный. Я спокойно на жизнь смотрю, трезво. А книжки я читал, чтоб раньше всех знать. – Заявляет Мишель, и ехидно спрашивает. – А для чего же их тогда пишут, книжки эти, а?

– Их же пишут для взрослых, понимаешь! Когда время приходит!..

– А я уже прочитал.

– Тебе другие книжки надо было читать. – Урезониваю.

– Какие другие?

– Жюль Верна, например, – вспоминая, принялся торопливо перечислять. – Сказки Пушкина, Михалкова, Маршака, Майн Рида, про Карлсона наконец…

– А! – небрежно отмахнулся Мишель. – Я это по телику всё уже сто раз видел, – и блеснул глазками. – Палыч, а тебе Масяня нравится?

– Какой ещё Масяня? – не сразу понимаю, у меня ещё образы разных дядь Серёж, дочерей Наташ, детей капитана Гранта крутятся. И вообще, не могу я так быстро переключаться. Запутался.

– Не какой, а какая. Она – девочка. Ну, та, из мультика…

– Тьфу, ты, ёлки палки! – опять не сдерживаюсь я. – Это которая плоская уродина с гнусавым голосом?

– Точно! А мне нравится! Прикольная такая!.. – расплывается в довольной улыбке Мишаня, становясь чем-то неуловимо похожим на ту Масяню.

Глядя на умильную Мишкино-Масянину рожицу, я бы просто убил того автора, ну надо же, какой дурацкий образ для подражания придумал.

– Палыч, капитан, – совсем на другой уровень переводит тему Мишель. – А у тебя дети есть?

– У меня? – переспрашиваю я, находясь ещё в цепких лапах образа отвратной Масяни. – Есть, – говорю. – Дочь. Но она взрослая, и живёт не здесь. За границей.

– А что она там делает? – Любопытствует мальчишка.

– Работает, наверное.

– А твоя жена где?

– А моя жена… – задумываюсь, говорить, не говорить… главное, как говорить… перевожу в шутку. – Объелась груш.

– Понятно, диарея, да? – сочувствующе заглядывает Мишаня, и наставительно поучает. – Надо всегда овощи горячей водой мыть. И покупать в супермаркете… А она на рынке наверное купила, да?

– Нет, это я пошутил так. Извини! Она в другом месте живёт.

– А, так она бросила тебя, да? – Мишка аж подпрыгнул от важной догадки.

– Ну, не бросила, просто ушла. – Как можно равнодушнее выправляю ситуацию.

– Понятно. Значит, ты холостой, да?

– Наверное так.

– Очень хорошо. Значит, женим.

– Кого это мы женим?

– Тебя, конечно. Ты же у нас холостой. А мужчина один быть не должен. Так мой папа всегда говорит.

– Стоп, Мишель! Нет, мы так не договаривались. Я уж, извини, как-нибудь сам. – Категорически отказываюсь, непроизвольно прибавляя скорость.

– Нет, сам ты не сможешь, ты эмоциональный, – мальчишка кивает на спидометр. – Ты холерик, да?

Я не реагирую, чтобы уж раньше времени не выдавать все свои личные технические параметры. Этот мальчишка так повернёт, думаю, жалеть потом будешь. Молчу, будто не слышал, но газ сбрасываю. Действительно, чего это я?

– Ну вот, – кивает головой мальчишка на тот же автомобильный прибор. – Значит, ошибёшься опять, а мы нет.

– Кто это – мы? – Совсем уже тревожусь я, сбавляя скорость.

– Рули-рули, Палыч, не переживай. Мы, это я и Наташка, и маму если надо подключим.

– Не надо никого ко мне подключать, – грозно рычу. – Я сам могу за себя решить. – В доказательство энергично жму на педаль.

Мальчишка озадаченно крутит головой, почему это я отказываюсь, и вдруг громко вопит, вытянув шею:

– Тормози, капитан, тормози! Поворот проскочим! Приехали уже. Бассейн.

Под визг покрышек, успеваю вписаться в поворот на пандус перед спорткомплексом…

– Во, классно у нас получилось, дядь Женя! Как на супер-ралли! – восхитился парнишка, оглядываясь по сторонам. – Жаль папа не видел. Он тоже любит так ездить…

– Выходи, акванавт… – ворчу я. – Ласты не забудь.

Мальчишка удивлённо смотрит на меня, какие ещё ласты, всё же в сумке уложено… Понимающе усмехается: а, понятно, шутит капитан.

Вот только, пожалуйста, не завидуйте мне. Не смотря на кажущуюся простоту задачи, жизнь моя сильно усложнилась. И не только потому, что я загрузился не знакомой мне работой, тут не очень сложно – я родился в год «собаки» – азарт в этой связи чувствую, да и поводов для явной опасности вроде бы не наблюдается, но роль наставника над маленьким вундеркиндом с уклоном в фантастику это уж из ряда вон, это уж чересчур. Мне б на курсы по детской психологии и дошкольно-школьному воспитанию попасть, но поздно, батенька – назвался уже груздем. Появились и положительные, конечно, возможности, расширились как бы. В любое время я мог взять их семейный автомобиль, японский джип пятидверку, отвезти или привезти Мишеля в любую точку Москвы. Всё время находился с ним и с его родителями если не на визуальном контакте, то на мобильной связи, это точно. Появились совсем не плохие карманные деньги – на разумные Мишкины, и свои расходы.

Главное, эта работа меня не тяготила. Кажется, я получил то, что мне нужно было. Мне нравилось занимать пустующую нишу между родителями и любознательным фантазёром. Я был наставником. Этаким охранником и гувернёром одновременно. Но, извините, всё также без трудовой книжки, без стажа, без пенсионных отчислений и прочего. Всё равно, как не крути, всё тот же-БЖР.

Так длилось дней десять, не больше.

4.

Однажды, в погожий солнечный денёк, как это принято говорить, Мишкин папа нашёл у себя на рабочем столе, в почте, какой-то конверт. Обычный по-виду, местный. А там, в тексте, печатными буквами какая-то угроза его драгоценной жизни обозначена. С намёком на семью, на сына в том числе. Мишкин папа страшно запаниковал, разволновался. Прилетел домой, дрожащим голосом вызвал меня по-сотовому: «Как вы?! Где вы?! Срочно домой!» Мы с Мишелем хоть и с недоумением, но с удовольствием бросили школу, сорвались с уроков, приехали. «В чём дело, что случилось?» Там обстановка, как в кондитерском цехе перед приездом СЭС, даже хуже. Мама так вообще на грани ухода в обморок или по дороге обратно. Папа, как электрический веник мотается в шоке по прихожей, нас ожидая. Увидел: «Ай! Ой! – схватил Мишку, тормошит. – Ты как, сынок, родной мой, живой, в порядке?» Мишка не поймёт, глаза от удивления круглые, крутит головой. Вижу, раздумывает, то ли разреветься на всякий случай, то ли сами скажут за что встряхивают. Тут и до меня очередь дошла. Папа: «Вы ничего там, такого не заметили, людей каких странных, подозрительных, нет?» А я, в школе, действительно приметил одну учительницу, женщину, то ли физичка она, то ли химичка, ещё не выяснил, изящная такая, как из хореографического училища, красивая, очень мне она приглянулась, и я ей вроде. По крайней мере, она как-то по-особенному уже здоровалась со мной, будто растягивала вместе с улыбкой и время нашего общения. Отвечаю: «Нет, всё в порядке, а что, в чём дело?»

…

Выяснилось.

Ух, ты!..

Возникла давящая, тягостная пауза, родители с мольбой смотрят на меня… А что я? А, вспомнил, я же теперь Мишкин охранник, от меня ждут. Я должен что-то предпринять… Соответствовать.

– Нужно, – говорю спокойно, откуда что взялось. – Мальчика срочно надёжно спрятать… – Так обычно во всех фильмах и детективах поступают, я знаю, я видел, я читал. – И Эллу Васильевну тоже. Только в надёжном месте.

Папа тут же нашёл это место:

– Я знаю, в Испании. К моему другу Хосе.

Мама, не открывая глаз, то ли согласно, то ли протестуя, шевельнула пальчиками безвольно повисшей руки.

Я кивнул головой папе и громко, как глухим, подтвердил голосом:

– Ага! Самый лучший вариант. – И заговорщически показал глазами молча следовать за мной. У папы от удивления челюсть отвисла, но он, оглядываясь по сторонам, как загипнотизированный, послушно пошёл за мной.

Вот если именно сейчас это кому-то покажется смешным, пусть представит себя на месте папы, Николая Михайловича, и попробует удержать свою челюсть на привычном месте. Попытайтесь! Если это получится, значит, вы не папа, или ещё не он, не отец, то есть. А прошли мы, след в след, в ванную комнату. Зачем-зачем… Сейчас узнаете. Там я на всю мощь включил подачу воды в ванну-джакузи. Вода с шумом, послушно рванула в привычную для неё объёмную купель. И только теперь, под шум «ниагарского» водопада, наклонившись к папе, я и сообщил ему прямо в ухо:

– Поговорим здесь, – и пояснил. – Здесь жучки не достанут. – Это я про подслушивающие устройства. – Как говорится, бережёного Бог бережёт.

– Неужели! – теперь только понимая, ахнул папа, и осёкся, прикрыв рот рукой. – Я знал, знал… – Жарко выдохнул мне в ухо признание, и изумился. – Но не до такой же степени! Гады, сволочи!

– Так вот, Николай Михайлович, – под шум плещущейся воды, выдал я техническую программу, свой, вкратце, план. Как уж он у меня сам собой выстроился, я не знаю. Но именно в нём я и был сейчас уверен. – Нужно сделать так, чтобы все поверили, что они поедут к вашему другу в Испанию, а на самом деле, совсем в другое место.

– Куда? – вновь, забывшись, громко воскликнул папа, и спохватившись осёкся, подыгрывая шпионской ситуации забормотал. – Да-да, конечно, в Испанию, только в Испанию, к Хосе. – Мне вопросительно вращая глазами, требуя ответа. Я отрицательно качнул головой, прижал палец к своим губам, молчок, мол, это секрет, тайна.

– Ааа! – до папы наконец дошло, он в надёжных руках, в руках профессионала, здесь решаю только я. Папа заметно успокоился, даже приободрел.

Уже этим вечером мы с Мишелем ехали в стареньком, видавшим виды жигулёнке четвёртой модели в восточном направлении куда подальше от Москвы. Мишель знал только одно, мы едем прокатиться, как, в прочем, знали и его родители. Причём, я Мишку прихватил возле метро «Юго-Западная», совсем уж по-шпионски, его туда мама, тоже ничего не зная, по приказу папы доставила. Покрутившись по-Москве, будто освобождаясь от «хвоста», я наконец выбрался на нужное мне шоссе и, прибавив газу, покатил. Мишелю, я видел, всё сейчас нравилось, главное, что без родителей, без – этой, долбаной – школы, со мной, с дядь Женей, кроме одной детали.

– Дядь Жень, – в очередной раз оторвавшись от своего СД-юшника спрашивает меня Мишель. – А где ты взял такую рухлядь? Смотри, как трясёт! Зачем? – Это он про машину. – Почему не на нашей поехали, не на джипе, а?

– Джип на станции техобслуживания, ты знаешь, – как можно равнодушнее отвечаю. – Мы и на этой не плохо прокатимся. Нормальная машина, крепкая ещё.

– Ну да, скажешь тоже, нормальная! – Отворачиваясь к окну, презрительно фыркает Мишель. А за окном для него ещё противнее: нас легко обгоняли почти все машины, включая и грузовые, что вообще было Мишке в новинку. Раньше мы ездили совсем не так, почти по-спортивному. Сейчас плелись как пенсионеры, как дачники, со своим огородным скарбом и посадочным материалом. Да и мне самому это давалось не легко. Движок, я слышу, надрывается, а скорости, я вижу, нет. И не только. И сиденье не то. И не просто душно, а пекло сплошное. И стерео– аппаратуры привычной нет, один шипящий двухволновый приёмник. И трясёт, и скрипит… Наша радость, в общем, отечественная. Но именно такая машина и входила в мой план. Если за Мишкой действительно охотятся, подумал тогда я, будут искать в привычной для них среде, в привычном окружении достатка и комфорта… Коню понятно: какой же банкир или предприниматель, сидящий на «трубе», на нефти или газе, как Мишкин папа, например, пересядет на, извините, какие-то отечественные Жигули… Смешно! Не только сказать, подумать смешно! Нет, конечно. Не ниже «Audi». Как говорится, ниже – западло. А мы, оп-па, вот они где, на Жигулях мы едем. Обманули, обманули… Еду, в тайне восхищаясь своей хитрости, поглядываю в зеркала, осматриваюсь. За нами никто не плетётся. Значит, понимаю, преследователей нет. А быстро потому что я сработал. Оперативно. Ай да, дядя Женя – я, то есть – молодец, курилка!

Багажник битком набит – потому «четвёрку» я и купил – любимыми продуктами Мишеля. Список мама составляла: его одежда вообще и спортивная; футбольный мяч; теннисные ракетки; маленький, но особо крутой какой-то Мишкин ноутбук, лазерные диски к нему; у меня в кармане пара кредитных карточек… Они там, куда я собрался, боюсь, нужны, как зайцу стоп-сигнал. Долларовая наличка в штуку баксов и рубли: тысяч пять-шесть, я их не считал. Главное, Мишкины родители мне сказали, деньги на кредитных карточках… За Мишеля я, естественно, головой отвечаю. Тут всё ясно. И сотовый телефон тоже у меня. Я его до поры, до времени отключил. Ещё пистолет, естественно, боевой, ПМ, с патронами, с соответствующим всесильным разрешением, и Мишкины документы – свидетельство о рождении, ещё и новенькая карта автомобилиста. Всё. Весь наш скарб. На сколько времени мы едем – непонятно. До конца лета, думаю, не меньше. Вот тебе и ангажементик на один месяц, усмехнулся я. Да! Бывают в жизни огорченья, вместо хлеба ешь печенье.

– А куда мы едем, дядь Жень? Долго ещё? – ёрзая на сиденье, прерывает мои размышления Мишель.

– Куда глаза глядят, – хмуро отшучиваюсь, но успокаиваю парня. – Не долго, отдыхай пока.

– А если я усну? – спрашивает Мишель, кивая на включенные фары автомобилей, вечер уже.

– Ну и спи, – мне так вообще бы хорошо. Ехать, я знаю, всю ночь, если не больше. – Перелазь на заднее сиденье. – Говорю. – И спи. Места там хватит.

– Ага, хватит… – кисло оглядывая салон, недовольно бурчит Мишка. Не признаёт парень отечественную модель, презирает, но перебирается на заднее сиденье. Умащивается там. Ложится. Слышу, перещёлкивает крышкой СД-юшника, меняет диск, нажимает клавишу, и восторженно, вижу, закатив глаза, ритмично, в условной тишине, беззвучно дёргает руками, головой, ногами… Кайфует мальчишка так.

Без музыки, это особенно смешно видеть, «уматно».

– Что поставил? – оборачиваясь, спрашиваю. Спрашиваю просто так, чтоб салонную тишину разогнать.

– А? Что? – Мишкино лицо смешным образом перекашивается: одна часть лица, вижу, продолжает ещё блаженствовать в музыке, другая застопорилась, кривится в вопросе. И всё это один миг, одно мгновение. И вот на лице, уже всё заполняя, проявляется только вопрос. – Чего-о? – подняв бровь, выставив ко мне ухо, громко переспрашивает.

Усмехнувшись мимолётному наблюдению, повторяю:

– Что слушаешь, спрашиваю? – кричу тоже громко. Только так, пожалуй, в этой машине и можно теперь общаться.

Мишка кивает головой, а, понял:

– ДеЦела! – как само собой разумеющееся, отрывисто поясняет он, мгновенно отключаясь. Вернее, включаясь в уже пульсирующий музыкальный, неслышный мне, зазывный ритм в своих крутых наушниках. – Рэп! – Ещё раз кричит мне, чтоб я окончательно понял, чтоб разделил с ним восторг души и тела и, изобразив руками «хип-хоповскую» волну, восхищённо подчёркивает. – Здоровски прикольно! Уматно!.. – Умолкает, закрыв глаза, погружается в монотонно гипнотизирующий синкопированный рэперовский ритм в наушниках, в воображаемую атмосферу того самого «пати»…

Где-то через пару-тройку секунд, забывшись, видимо, неожиданно высоким голосом, гнусаво, сам себе, громко вдруг блажит в потолок салона, поёт, дёргаясь всем телом, копируя исполнителей:

«Пати» полным ходо-ом, у Децела дома… хэй!

Гуляют все девчонки-и, и парни района… хэй!

Музыка играет, танцы до упада,

Роди-ители на даче, значит всё идёт как надо-о…

Ещё раз усмехаюсь Мишкиным беззаботным «уматным», правильнее сказать, умильным кривляниям… Ишь, ты!.. «Гуляют все девчонки, гуляют до упада…»

Ладно. Пусть слушает. Пусть засыпает, дорога предстоит дальняя.

А она легко раскручивалась под колёсами машины.

Ярко расцвеченная, помпезная громада большого города некоторое время бежала ещё рядом с нами, как большая и глупая дворняга. Бежала долго и навязчиво, тявкая и привлекая внимание, высунув язык и задыхаясь. Не выдержала гонки, в начале присела, уменьшаясь в размерах, потом и отстала… А вот и совсем исчезла, растворилась, как и не было её… Пёстрое по началу, обступающее пространство быстро сузилось до ширины света фар, до размеров едва подсвеченной приборной доски, совсем сжалось. Все краски с этим куда-то исчезли, уступив в пользу только чёрных. Приблизилась темень. Она легко заполнила кабину, салон, если его таковым можно назвать, вычернила своим настроением всё вокруг. Ветер, срываясь с кузова, нудно посвистывал. Дополняя тревожное состояние, диссонируя, в низких тонах шипели и покрышки. Время от времени, врываясь слепящим светом и шумом – как бразильский карнавал! – пролетали встречные машины. Особенно эффектно это получалось у трейлеров. Своим объёмом и формами они, не стесняясь, мощно и не оглядываясь, тупо таранили пространство, сильно при этом встряхивая воздушным потоком наше утлое судёнышко, наши «жигули». То и дело, будто дразня или насмехаясь, как реактивные снаряды, обгоняя, подмигивая красными всполохами задних фонарей, легко уходили вперёд шустрые иномарки… и растворялись там, исчезали, во времени, и вязком пространстве… Воздух за городом и к ночи, стал не только чище, но и прохладнее. Осью, точкой жизни во всём мире, сейчас, здесь, были только мы: я, и Мишель, не считая машины. Причём, Мишель уже спал.

Я задумался…

Странно. Почему я сразу именно об этом месте подумал? Не знаю. Может быть, провидение какое подсказало, может случайность. У меня такое бывает. Всплывёт, вдруг, откуда-то решение, неосознанное часто, но верным оказывается. Вот и на этот раз… Сколько ж я дома не был? Лет тридцать, двадцать пять? Так, пожалуй. Из родных уж никого не осталось, наверное, только ровесники если. Так уж получилось, что после смерти родителей я домой и не ездил. Трудно мне было. Потом женился… Дети… Дочь, вернее… Дела разные, рутина… не позволяли, да и боль не хотелось шевелить. Она, знаю, как угли, тлеет, но не гаснет. Но, конечно, виноват. Виноват, виноват! Что там говорить, по самое некуда. Вот и выстроился сам собой курс, потянуло… Нашлось правильное решение.

Долго переписывался только с земляком Женькой Рогозиным. Даже встречался пару раз с ним в Москве, у меня дома. Первый раз он в отпуск приезжал, из Афганистана, майор. Второй раз заезжал ко мне после госпиталя, уже полковник. Выздоравливал после тяжёлого ранения в Чечне. А потом и вообще там сгинул. В бою погиб. Геройски, говорят. Подбили вертушку, а он как раз в ней находился… Один друг у меня и был. Другие просто товарищи, друзья, земляки… Но не общались как-то, не встречались, не довелось.

Виноват. Конечно, виноват! Задним-то бы умом… Эх!..

В дороге пришлось один раз заправиться. Как раз вовремя, так сильно клонило ко сну, едва головой о рулевое колесо не бился. Рассвет встретил за рулём, и потом ещё часа четыре непрерывного хода…

Мишка крепко спал всю дорогу, сопел, разметавшись во сне….

5.

– Дядь Жень, сломалась машина, да? – проснувщись. сладко зевая и потягиваясь, первое, что он спросил, подняв вихрастую свою голову, с заспанным лицом.

– Нет, – помолчав, угрюмо ответил я. – Не сломалась.

– А тогда почему стоим?

– Приехали.

– Как приехали? – Мишка замер. – Куда приехали? Что это? – спросил он, оглядываясь.

– Родина.

– Что-о? – от удивления Мишка перестал крутить головой, повернулся ко мне. – Какая такая Родина? Чья Родина?

– Моя, твоя, наша…

– Вот это?! – Мишка не мог поверить, оглянулся, разводя руками, тыча ими в стёкла машины. – Это!!

– Да.

– Это всё? – Мишкин голос выдавал крайнюю степень непонимания.

– Да.

Мишка сидел раскрыв рот. Его можно понять. Для него Родина – это Москва, Кремль, Манежная площадь, Макдоналдс… Для меня, для остальных – вот эта вот, – маленькая деревушка, посёлок, село… Тут наши корни. Корни всей страны. Но то, что сейчас предстало перед нашими глазами, и правда, иначе как уродиной назвать было нельзя. Эх, Родина!

Я действительно давно здесь не был. Так давно, что если б не внутренний компас, проехал бы мимо. Никак не ожидал такое увидеть. Моё село осталось в памяти как большая вытянутая вдоль дороги улица, с добротными домами, большими дворами, огромными огородами за ними… Начальная школа… Дорога, с жаркой пудрой пыли, по которой босиком мы, мальчишки и девчонки, гоняли наперегонки железное кольцо от автомобильного колеса, управляя проволочной рогатиной… Извилистая речка, с высоким небом, жаворонками в поднебесье, знакомыми отмелями и «страшными» глубинами. Мы, мелюзга, вначале купались только возле берега, потом подросли, запросто плавали туда и обратно. Сельский клуб с жутко интересными кинофильмами, концертами и, потом уже, танцами; первое прикосновение к девичьей жаркой руке, первый поцелуй… Родина! И огромные, до горизонта, поля с ровными рядами кудрявой капусты, морковью, свёклой, с… тарахтящей звуками урчащих моторов, резким стуком кувалды, запахом машинного масла МТС, огромным свинарником, коровником… бодливым красавцем быком… курами, гусями, утятами… Тоже всё она – Родина. А сейчас!..

Я потому и встал на пригорке, перед въездом в село, как споткнулся, Заглушив мотор автомашины, не мог глазам поверить. Так, онемев, и сидел, пока Мишка не проснулся.

Вместо села по обеим сторонам дороги, в обрамлении буйно цветущей зелени, лежала подбитая под колени, умирающая древняя. Седая, неубранная деревня-старуха. Природа, будто стесняясь, щедро прикрывала собой людские прорехи. Пряча за густыми кронами деревьев, буйно разросшимся кустарником, конец её бесславной теперь жизни. Некогда бодрые внешне дома, сейчас покосились, крыши, как крышки с кастрюль, угрюмо чуть съехали на бок, заборы где сами собой упали, где их разобрали… Всё вокруг буйно проросло травой, репейником… Там, где раньше были разбиты огороды, всё потеряло ровные очертания, всё превратилось в сплошное зелёное поле в рост человека. Победно каркающее стадо ворон лениво вспархивало над больным умирающим организмом села. Царствовали, как гиены над поверженным временем и болезнями старым буйволом… «Ах, ты ж, беда какая!» – вырвалось у меня, подступили слёзы. Сердце сжало… Это всё потому, что я отдал свои силы и энергию другому месту на земле, не дому… Не ту землю я согревал… мы все. Дом сиротой остался без нас, вот и зачах… Как и мы все. Моральный Чернобыль… В душе Чернобыль, в стране… Да-да, именно Чернобыль. А мы инвалиды. Я инвалид… Урод!

Моё состояние видимо передалось и Мишке, он сидел насупившись, сгорбившись, о чём-то размышляя…

– Вот и приехали… – в задумчивости, глухо промолвил я. Голос предательски сел. В горле першило.

– Что? – наморщив нос, переспросил Мишель. Голос у него чистый, светлый, как и глаза.

– Да нет, ничего. За что боролись, говорю…

– На то и напоролись, – легко закончил за меня Мишка и философски, как младенцу, заметил. – Ерунда, дядь Жень, не расстраивайся, всё можно исправить.

– Ты думаешь? – с явным сарказмом спросил я.

– Да, так и папа говорит: были бы деньги…

– Ах, твой папа так говорит! – разозлился вдруг я. – А твой папа ещё что-нибудь полезное, кроме зарабатывания этих своих сраных денег, может для страны, для людей что-нибудь полезное сделать, нет?

– Не знаю, – спокойно ответил Мишель. – Но… он может всё оплатить. Он так и делает, кстати.

– Оплатить! Так и дурак может. – Отрезал я.

Мишка в долгу не остался:

– Оплатить, не заработать! В этом и разница.

Вот, стервец, как здорово подцепил меня, будто мудрец какой книжный. Это, конечно, это правильно, с этим спорить я не мог. Я сам – дурак, если пришёл к такому вот жизненному результату. И безработный, и без угла, и без… Ай, что душу бередить! И село моё такое же… если уж отпустило когда-то.

– А там люди-то хоть есть, нет? – вовсе не обидевшись за отца, как ни в чём не бывало спрашивает Мишель.

– Люди… – хороший вопрос! Оглядывая застывшее пространство, отвечаю осторожно. – Должны вроде быть. По крайней мере, очень на это надеюсь.

– Дядь Жень, капитан, а что, мы именно здесь и должны пока жить, да?

– Я так предполагал… вначале. – Мнусь я. Теперь я в этом не очень уверен, вернее, совсем не уверен.

– И л-ладно, даже интересно, – с жаром воскликнул мальчишка. – Если никого нету, будем жить как робинзоны. Шалаш построим, козу из города привезём. Чур, капитан, ты – Пятница, я Робинзон. Ладно, дядь Жень, а?

– Какую козу, Мишель, какой шалаш? – невольно зажигаясь от Мишкиного оптимизма, с нарастающим восторгом, почти кричу я. – У нас дом где-то тут свой должен быть. Сейчас найдём. Здесь, за поворотом. Поехали.

– Поехали, капитан! Ур-ра! – вопит Мишель. – Впер-рёд! На штурм мельницы-ы! В атаку!

– Здесь нет никаких мельниц, Мишель, здесь коровники, свинарники, телятники… были…

– Нет, это я у Сервантеса картинку на книжке смешную видел, – у меня в шкафу стоит. Дон Кихот называется. Лиманческий или Ломанческий, не помню… Ур-ра!

– А, Сервантес! Понятно! Впер-рёд тогда! – тоже весело кричу я, включая зажигание.

Машина уже нетерпеливо фырчит ноздрями, бьёт копытом землю, катится под горку, бежит к въезду в моё село, выискивая бампером ту мельницу.

Объезд родного села оптимизма, к сожалению, не прибывал. Во всём сквозила разруха и запустение. Признаки явной жизни наблюдались только в одном маленьком, но убогом по виду придорожном кафе, но другие, прежде: сельмаг, продмаг, давным-давно были уже закрыты. В разбитые окна некогда магазинов выглядывали сваленные в кучу полки, прилавки, прочий мусор… У котельной труба как упала лет десять видимо назад, так и вросла, бедная, в землю, забытая за ненадобностью; длинные ряды некогда коровников и свинарников застыли опадая, покорёженные, как после урагана: ни окон, ни дверей, местами крыши волнами провалились, просели; крепких ограждений загонов уже и в помине нет, только стойки ворот устояли, но, стесняясь, глядели на мир жалостливо и сиротливо.

Дома где с заколоченными ставнями сонно дремали, где и рассыпались от старости. Но, главное, люди были…

Были! «Человек пятьдесят-шестьдесят осталось, включая мальцов. Правда взрослые все уже давно, старики, или около того. Но… живые ещё, живые – да! Даже подвижные». Выяснилось, что: «Худо-бедно, сохранилось-таки несколько дворов. Правда чисто условно так, потому что сил поднять хозяйство уже ни у кого и нету, да и пьют все самогонку шибко, а с ней, какое будет здоровье? Никакого. Значит, и оптимизма нету. И дел никаких. Вот».

Это рассказывал пожилой уже человек, дед по-сути, небрежно причёсан, небрит, с простецкой улыбкой на худом скуластом лице, с блёклыми, но цепкими и требовательными глазами, несвежим, крепко похмельным запахом изо рта, редкими зубами. Бомж не бомж, но очень близкое к этому. Таких в Москве – в метро, на вокзалах полным-полно. Привыкли уже к ним. Этот заметно такой же. В рубахе на голое тело, прикрывшись сверху пиджаком с чужого плеча, коротким и жавшим подмышками, в штанах серого цвета, давно не стиранными, с пузырями на коленях, в разбитых ботинках на босую ногу. Дедок, оказавшийся в последствии весьма говорливым, протянув грязную руку, представился нам: «Василий Кузьмич Митронов». Я не мог вспомнить ни его, ни такую фамилию в нашем селе, да и он на мою фамилию не отреагировал.

«Почти старожил я, – торопясь рассказывал дед, – четверть веку как здесь, – теперь понятно почему я не знаю его, он позже приехал, – ударник коммунистического труда, – продолжал излагать свою биографию дед, – в прошлом, механик широкого профиля, потом киномеханик, потом скотник, потом… а, – он смачно сплюнул, – кем только потом и не был: и ягоду уж в тайге с грибами собирал на продажу, и голодовал, и уликами немного баловался, и… Сейчас тут вот, в кафе подрабатываю. Убираю-подметаю…

Столы-стулья утром – моё дело – выставить, ночью убрать, и другое что по-мелочи. Но платят исправно – когда триста рубликов, когда пятьсот. Тик в тик, как в аптеке. Не местные люди торгаши – чучмеки, пришлые, но с нами не ссорются… Понимают. Мы ж на них работаем. Ежели что, враз ведь сгореть могут. Баллон-то ведь газовый, или спичка какая, или сам по-себе бабахнуть может… Оно же ведь газ, сам понимаешь. Не предсказуемо. А это убытки. А кому этого хочется? Вот и ладим, вроде. Но ухо востро надо с ними держать, ох, востро. Азиаты! Веришь, нет, все, как один мафия. Да! В общем, сейчас я, слава Богу, с работой. К чайхане этой приписан».

К чайхане…

Откуда бы такому названию в северном Предуралье взяться? А в каком месте страны сейчас без них, предприимчивых азиатов из Средней Азии, «орлов» из Азербайджана, Армении, Грузии. И в Москве они, и в Надыме, и в Мурманске, и на Курилах, и Владивостоке, и на Чукотке… Везде. Куда не ткни пальцем, всё они: в торговле, в бизнесе, в разборках… а сейчас и в МВД, прокуратурах, паспортных столах, в органах местного и прочих управлений, в советниках разного ранга и вообще на ключевых постах…

С Митроновым мы проехали в начале на кладбище. Я хотел на могилки родителей и брата посмотреть, поклониться. Сказать, что я приехал. Извиниться, попросить прощения… Но… не нашёл! Ни одной нашей фамильной могилки не нашёл! Как мы с дедом не кружили по заброшенному погосту, не мог я вспомнить место, не мог наши фамилии найти… Всё попадало, осыпалось, всё заросло.

Мишель, как я его не просил, ни в какую не захотел в машине остаться, топтался теперь сзади, шагал, сопел, спотыкался, перешагивал… Ходил он осторожно, как сквозь крапиву, сжавшись, будто боясь потревожить… А тут ещё и вороньё, в полнейшей тишине, громко раскаркалось, то ли обрадовано, то ли рассержено! Просто кошмар! Мишку понять можно: первый раз, и вот так вот сразу: перед ним, и под ногами, настоящее людское кладбище. Правда заброшенное совсем, но всё равно страшнее любого ужастика по видаку, или телику, это ясно. Мне порой жутковато было, а уж ему-то! Трава и сорняк в полтора метра высотой, где и больше, легко скрывали истлевшие оградки, свалившиеся кресты, памятники… просто провалы в земле… И как не кружили мы, обходя и вдоль, и поперёк, так и не нашли. Я тут же дал себе слово: обязательно найду, обязательно наведу здесь порядок! Завтра же. Обязательно.

Тут и дед понял, что я самый, что ни есть местный, что род мой здесь похоронен, осуждающе в начале нахмурил брови на мою забывчивость и сыновнюю неблагодарность, но услыхав мою клятву простил, и подтянув штаны, заторопился к дороге, к машине, – нужно было непременно местному народу приятное известие сообщить, кто ещё помнил…

По-дороге он ещё важное рассказал нам, что «…участковый милиционер сюда уже из городу и не показывается, что ему чучмеки, с чайханы, взятку возят прямо на дом, к обеду; что фельдшер строит себе новый дом – виданное ли дело! – снюхался, гад, с пришлыми цыганами, они здесь наркотиками занимаются, а нам, местным, да старикам, у фелынара лекарств уже и нету; что начальство из села всё давно съехало, убёгло, а нами, ошибочно избранная местная «голова» – баба! – с мужиками, вообще не умеет ладить. И старая уже, бывшая библиотекарша она, только книжки на полке и может с места на место переставлять. А как чтобы для народу что сделать, так у неё или радикулит срочно приспичит, или она очки на лбу потеряет; бывший агроном, если взять, нормальный мужик был, толковый, теперь самогон из свёклы справно литрами гонит. У него ведь ещё свой огромный земельный участок, и трактор с навеской, и ГАЗон бортовой, и даже легковушку государственную к рукам прибрал. Во, как! Он картошку по-осени прямо машинами собирает, и дочь его с зятем на рынке в городе поэтому торгуют. Куркули! Всё при… это… при-вати-зировали, капиталисты, хреновы. А у нас, пшик да маленько, дырка от бублика. Ни фермы, ни сельское хозяйство поднять уже не могём… Молодёжь разъехалась, советская власть, или, как там её теперь, нас забросила. Ни жизни, ни работы, ни кино, ни радости. Полный нам каюк теперь, старикам, здесь пришёл. Хана».

Я, почти не видя дороги, медленно ехал, крутил баранку. Едва сдерживал рыдания, так мне стыдно было, так жалко и родителей своих, и дядьёв с тётками, и себя, и племянников, и односельчан…. Как жизнь всё несправедливо расставила, как распорядилась! И она ли только виновница.

Некоторые дома я узнавал. Свой дом так уж точно. Стоит, родной, совсем маленький теперь, полуслепой, притихший. Вновь слёзы подступили: мама, папа, бабушка, братишка мой родной… Простите меня, простите! Как же я перед вами виноват, как мне выпросить у вас прощения! Молча молил я, прикасаясь руками то к тёплой завалинке, то к дверному косяку, то к стене дома… Всё моё детство здесь прошло, все радости и обиды, все открытия, и удивления…

На дверном косяке моей комнаты, знаю, отметины есть, как я, мы с братом, росли. Но обойти комнаты я не мог, как и жить в доме – потолочные балки прогнили, потолок вместе с крышей криво обрушился. Так и стоит инвалидом, нацелясь печной трубой, как клюкой, в небо.

Пряча от Мишки и деда Митронова лицо, прошёл по заросшему сорняком двору, совсем маленьким он стал, а я ведь на велосипеде здесь катался. Красивом, трёхколёсном… Заглянул в полуобвалившийся сарай… Воздух затхлый, нежилой… Здесь у нас и куры были, и поросята, а вон там, корова Манька, с телёнком… Прошёл к огороду. Перед глазами раскинулся большой непаханый зелёный луг. За ним, помню, чуть правее, в рощице, всегда весело струилась речка. Какая она сейчас, обмелела, разлилась?! Слёза накатывали, горло перехватывало… Легкий ветер, остужая, будто узнавал, ласково обдувал лицо. Дома… Я дома. Наконец-то дома!

– А какой сынок у тебя хороший… Али внук это? Очень уж на тебя, Женечка, сильно похожий. – Умилялась Дарья Глебовна, семидесятипятилетняя бабуля, моя родственница – сестра жены брата отца. Я в этих определения легко теряюсь. Но мы с Мишкой понимающе переглянулись, отрицать не стали, или плохо видит бабуля, или шутит. – Как зовут-то тебя, внучок? – ласково спросила бабушка. У неё в избе чисто, тихо, но заметно одиноко. Правда, везде на стенах развешены пожелтевшие фотографии…

– Мишей. Мишелем. – Послушно ответил он.

– Ага, Мишаня, значит, – на свой лад поправила старуха, и продвинулась дальше, пропела голосом. – А мамка твоя разлюбезная сейчас иде?

– Дома осталась, в Москве.

– О, в Москве… Далёка это, – понимающе кивнула головой. – Умаялись поди, бедные, такую-то даль ехавши?

– Нет, мы быстро приехали, – не согласился Мишка. – У нас машина… – Вовремя вспомнив разницу, осёкся, но, коротко глянув на меня, закончил вполне достойно, не подвёл. – Крепкая машина у нас. Отечественная. Да! – И чуть скривившись, посмотрел на меня, так нет?

– Да, надёжная машина. – Внутренне улыбнувшись, подтвердил я.

– Мишаня, – словно что-то вспомнив, воскликнула вдруг бабуля. – А ты козье молоко, там, в Москве своей, пил когда-нибудь, нет?

– Козье?.. – наморщив лоб, переспросил Мишка, мысленно копаясь в файлах памяти. – Н-нет. – Признался осторожно. – Не приходилось. А что?

– О! – Бабуля на радостях даже расцвела. – Так я ж тебя настоящим молочком сейчас угощу, родной ты мой, с погребу. – Обрадовано засуетилась, легко поднимаясь со стула.

Мишка вопросительно посмотрел на меня, что это, и можно ли… Я утвердительно кивнул головой, давай, мол, конечно, можно.

– У нас же здесь всё своё, натуральное, без этих, как ево – пестицидов… этих. Гадостев разных. – Брезгливо махнув рукой, вспомнила-таки бабуля сложное название, суетясь вокруг крышки подпола. Открыв, категорически отказалась от Мишкиной и моей помощи. – Тут же упасть можно, разбиться! Я-то уж каждую перекладинку здесь знаю. Куда ступить, куда падать. – Взяв фонарь, спустилась в подпол.

6.

Уже совсем близко к вечеру, мы сидели за коллективным столом. Обмывали приезд.

В доме внуков Шестопаловых это было. Я с их дедом, Серёгой Шестопаловым и тёзкой Рогозиным, всё детство своё дружил. Санька, полковник, на чеченской земле погиб, Серёга срок, оказывается, на Колыме мотает. Всего собралось человек двадцать – двадцать пять. Люди пожилые, плохо одетые. Мужики с мутными глазами, некоторые с синяками под глазами, – взгляд прячут. Мои земляки. Родственники, в основном. Плохо узнаваемые – столько лет прошло! – морщинистые лица, тёмные от загара и от работы, такие же и руки, тяжёлые, с крупными прожилками вен на тыльной стороне… Глаза пустые, виновато-стеснительные… Ускользающие. Чем тут хвастать?..

Земляки. Мои земляки. Это они сейчас доживают свой век здесь, как и село. Они, бедолаги, нужду здесь терпят.

Стол заметно не богатый, но другого и не надо. Я от себя с Мишкой, так называемых шашлыков землякам накупил в местной чайхане, у них-то своего мяса вроде и нету, да в город за водкой слетал – сорок километров просёлком туда, сорок обратно. В чайхане-то очень подозрительной мне водка показалась, мутной, и цена больно домашняя, как самогон почти. Глядя в увёртывающиеся восточные глаза чайханщиков, подумалось, самопал в чайхане, гады, толкают, травят людей. Не стал пока скандалить, отложил на потом, на после. Своим землякам я водку из города привёз, из гастронома. Только на раз, в меру. Ещё чаю заварного там купил, сахару, масла, конфет мягких, хлеба свежего… В селе-то ларёк закрыт, раз в неделю открывается. А всё остальное, картошку, солёные огурцы с помидорами, да капусту, сельчане, как главное, основное, выставили на стол… больше ничего и не было. Выпили в начале за встречу, потом, с грустью за родителей, за тех, кто сгинул, потом за детей, за внуков, за родину-страну… за эту… мать её, перестройку…

– Ну, видишь, земеля, как хреново всё в жизни повернулось? Стыдно в глаза смотреть. Веришь? – наклонившись ко мне, пьяно жаловались. – Когда молодыми были, сильными, всем были нужны, и стране и детям… А теперь? Никому! Сам видишь, кто мы теперь… Никто! Пшик! Пустое место.

Я молчал, сдерживал чувства: и боль, и злость, и обиду, и жалость, всё перемешалось… Слушал.

– Ободрала нас перестройка, хрен ей в дышло, Палыч. По-миру нас, сука, пустила. Мы ведь, веришь Палыч, в долгах, как в шелках теперь. Да! Смех сказать! Такое хозяйство, передовое, сколько лет, было… А теперь… Шаг влево, шаг вправо – не моги. Что нам тогда прикажете делать? Верёвку намыливать, да?

От меня ответов не ждали. Перебивали друг друга.

– Эй, наливай лучше, голь перекатная! Не трави себе и людям душу… Давай, споём!

Вот кто-та с го-орачки-и спустился,

Наве-ерно ми-илый мо-ой идё-от,

На нём защи-итна ги-имнастёрка

Она меня-a с ума сведё-от…

Пели. Много пели, долго, протяжно… Не столько пили, сколько пели. Душу русскую ведь не водка очищает, а песня. И не простая, а сердечная, ещё если и частушки.

Сельчане пели, как и всю жизнь их родители раньше, первую строчку или все вместе, либо слушая одного запевалу, потом на второй строке с придыханием, громко подхватывали, где в тон, но в основном на два голоса, резко, горласто, но дружно, с воодушевлением. И не важно, что без аккомпанемента, и солиста за столом обычно хватает.

Ой, мороз, моро-оз,

Не моро-озь меня,

Маево-о коня-а-а-а,

Че-ерногри-ива-ва-а-а…

Мишель, до этого наевшись «от пуза» – на козье молоко он округлил глаза, и восхищенно оценил: «Супер, дядь Женя! Класс! Отпад! Цимус! А я не знал. А ещё есть такое молоко, баб Дарья?» – спросил. «Да сколько угодно, дорогой, – охотно ответила та. – Пей, пожалуйста, на здоровье, внучек, поправляйся. Ишь, какой худой. Мы ж тебя в раз тут откормим!». Мншка показал мне своё восхищение округлившимися от удивления глазами и большим пальцем – во, вкусно! – сейчас скрылся с остальной детворой в соседней комнате, маленькой спальной. Включив там ноутбук, электричество в село давали по два часа в день, три раза в неделю (как раз в это время!), показывал мультики с диска. Из комнаты доносился дружный непрерывный смех, выкрики, хлопки в ладоши, и восторженные взвизгивания особо смешливых и впечатлительных. Детей там собралось человек двадцать, от трёх лет, до одиннадцати-двенадцати. Мишка, своей учёностью, принадлежностью к самой Москве, к столице, да ещё этим ноутбуком, сразу завоевал уважение и доверие местной сплочённой детворы. Через некоторое время, почти незаметно, так же дружно, ватагой, вывалив из комнаты, они исчезли и со двора. Повели его знакомить со своими главными, важными, и интересными местными примечательностями.

– Ты, Палыч, сюда как, надолго к нам или нет?

– Поживу пока. Видно будет.

– Ага, понятно. А всё ж таки, скажи нам, ответь землякам, каким там местом в Москве этой вашей, учёной, думают, когда мы здесь, всем селом, спокойно напрочь загибаемся, а? Мы ж при Советах большим селом были, богатым селом… Ты должён помнить, большой уж был… Вечными передовиками были. Область кормили…

– Да что там область, – перебила местная «Голова». – Край вытягивали, план перевыполняли. А сейчас что? Куда всё делось? Куда ушло, а?

– Да, куда ушло, ну, скажи нам, куда делось? – повторив, сверкая глазами, глыбасто надвигался на меня через стол Матвей Васильевич Звягинцев. Тоже мой родственник, по дальней маминой линии, бывший завгар, ныне, говорит, охотник: «только для собственного прокорма охотник», как он представился.

– Куда-куда, будто сам не знаешь, – привычно перебивая, тема эта была видимо всегда здесь открытой, больной, на ней точки не ставили, легко ответила за меня бывшая библиотекарь, ныне местная исполнительная Голова, председательша, «командир и комиссар в юбке». – Пропили, проели и американцам продали. – С убеждённостью произнесла она. – Просрали, в общем, страну, прости Господи! – Глянув в мою сторону, извинительно добавила. – Я извиняюсь. – И вновь с прежним напором Звягинцеву и всем остальным. – А мы здесь, в глухомани, никому не нужные. Потому что старые, да больные. Вот и дожидаются они, пока мы лапти здесь все откинем. Землю нашу потом себе заберут, а детей с внуками нашими – на улицу, выкинут. Ясная картина. Куда уж ясней.

– Правильно Валентина говорит. Вон, уже и азиаты с кавказцами разными нас из дому вытесняют. Всё, падлы, скупили.

– Да что всё-то, что?

– Всё!

– А кто им, скажи, подписал разрешение на аренду для торговли на нашей земле? Не ты ли, а? Ты! Местная власть! Значит, ты против народу, значит, власть – предатели!

– Это я предательница? Я?! – В сердцах вскочив, шумно возмутилась председательша, но остановилась, упала на стул, взяла себя в руки, даже вроде согласилась. – Ладно, пусть так! А что я могу сделать, если закон это разрешает. Вы же не хотите работать: лодыри, да пьяницы, а они хотят.

– Это мы-то не хотим? – Едва не в голос возмутились мужики.

– Мы то?!

– Да какие они работники, какие?

– Торговля прогнившими овощами, шашлыками из собачатины, да водкой палёной… Это ты работой называешь?! – наседал возмущённый Василий Митронов.

– Разговор не о тебе, – отмахнулась председательша. – Ты, я знаю, работаешь. Да и то, если б я не дала разрешение на аренду, не было бы и этой торговой точки вашей, и ты был бы, как и все, тоже безработный.

– Да я… Да я… Я! – от такой несправедливости Митронов дар речи даже потерял.

– Ага, ты! – Отбиваясь, рубила правду-матку председательша. – Тоже бы с утра до ночи кукарекал от безделья со всеми, как тот осипший петух тётки Настасьи…

– А я позавчёра и сварила уж… – как бы между прочим, с дальнего угла стола заметила бабка Настасья. – В суп попал.

– Вот именно, в суп бы… – механически подвела черту председательша, и запнулась, с удивлением обернувшись к бабке Настасье, интересное известие. – Ой, что ты говоришь, баба Настя, суп сварила! То-то я не слышу его, горластого, второе утро.

– Ага! Сколько ж можно поститься… А и вкусный какой был ирод, – подтвердила та, и уточнила. – Несмотря, что злой шибко был, да до кур охочий.

– Как наш Матвей ровно. – Тонко съязвила баба Дарья.

– Что Матвей! – встрепенулся высокий, широкоплечий, с густой серебристой шевелюрой, такой же и бородой, широко посаженными глазами, прямым носом, местный красавец сердцеед Матвей Звягинцев. – Дался вам Матвей. Я давно уже никого не щупаю, вот.

– А что так? – ехидно поинтересовалась Дарья Глебовна. – Охоту потерял, или выдохся?

– Не выдохся, а отдыхаю. – Деланно равнодушно бросил Матвей и пояснил. – Надоела местная преснятина. Надо в город съездить, развеяться. – В подтверждение даже потянулся телом. – Городскими девками разговеться. Шаркнуть по душе.

– Ага, шаркнешь!

– Один, вон, шаркнул, – разом, кто с улыбкой, кто со смешком, все повернулись к худому, высокому, средних лет мужичку, Пронину Константину. Припомнив какую-то местную хохму. – Голой задницей о шершаву доску…

– Да ладно вам, зубы скалить, – лицом вспыхнул тот, беззлобно отмахиваясь. – И не голой, а в штанах я был. Сколько раз говорить! И нечего тут, понимаешь…

– Ладно отмахиваться-то. Помнишь, сколько потом на тебя йоду перевели – занозы из твоей задницы вытаскивая, забыл?

– Ага, забыл… Нисколько!

– Вот я и говорю, Матвей, лечиться потом где и на что будешь, после городу-то, а? Это тебе не на нашей ферме доярок местных щупать. – Повела плечами председательша. – В городе всё за деньги, да с предохранениями. СПИД везде там, и прочее, слыхал? Косит, говорят, всех.

– Да, Европа уже от него напрочь погибает. Африка так вообще, сказывают, загнулась… Одни зебры, да бегемоты со слонами, говорят, остались…

Застолье ненадолго примолкло, привычно сочувствуя пролетариям других стран и народам, грустно ковыряли вилками в почти опустевших тарелках. Вновь послышался слабый, но главный, в принципе, на повестке вопрос:

– Люди, ну что же нам делать-то, а? Как дальше-то жить? Снова лето, а мы – не сеем, не пашем…

– Зато облака с колокольни здорово разгоняем…

– Ага, разгоняльщики! Подохнем так… Как мамонты… Вымрем.

– Это, как пить дать!

– Может, что Палыч нам посоветует, нет? С городу человек приехал, с центра!

– Думать надо, – ответил я. – Оглядеться сначала…

– Ладно, оглядывайся.

– Правильно.

– Только не долго, пожалуйста. Хорошо?

– Всё, земляки, думай, не думай, а рубль не деньги. Наливай.

– Правильно. Не бери, Валентина Ивановна, в голову, бери на грудь… Наливай!

По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах…

Я сидел в голове стола, но почти не участвовал в разговоре, просто наблюдал, вроде дремал. Да мне и не нужно было участвовать, люди и так всё в жизни знали и понимали. Просто сейчас они потеряли опору в жизни, растерялись, запаниковали, тут кто угодно горькую запьёт. Людей в таком состоянии ударить легко, пнуть, тем более. Подать руку, помочь встать, подняться, это поступок. И какой ещё поступок! И если, до этого момента, я ещё как-то размышлял – остаться или уехать, помня искреннее Мишкино удивление по поводу моей малой родины: «Палыч, разве это может быть чьей-то Родиной?!» – то теперь я твёрдо решил остаться. Остаться, и именно здесь, и именно сейчас. Нет, идеи или какого-то конкретного плана у меня не возникло ещё, не было. Но я чувствовал, что должен быть с ними, что обязан что-то сделать, обязан помочь им, землякам… Как? Чем? Не знаю. Пока не знаю. Для это мне нужно побыть здесь, осмотреться. И потом, вместе, что-нибудь мы обязательно придумаем.

От этого решения мне стало легко на душе, спокойно, будто мой взбудораженный волнами и ветром корабль зашёл в бухту, встал на спокойную воду. Мне впервые, кажется, за много-много лет было очень хорошо и спокойно сейчас, здесь, с земляками, в этой компании. Так говорила душа, она легко дышала, она отдыхала. Будто растворились проблемы во времени… вернулось детство.

Также незатейливо велись тогда беседы, также распевно пелись песни, также весело смеялись шуткам взрослые, также безобидно насмехались друг над другом, также пьяненько улыбались, любили и флиртовали, также под столом тёрся о ноги мягкой шёрсткой и умиротворённо мурлыкал хозяйский кот, порой заскакивая на колени… Была дружба, была компания. Тогда было другое состояние. Была уверенность и надежда. Сегодня… Сейчас – тревога, обида и жуткий страх безысходности и одиночества. И тоже компания. Земляки. Земля. Одна земля. Один дом… Один… Дом! А дом ли? Не разбитое ли корыто мы с перестройкой вытянули, выпросив милости у «золотой» щедрой рыбки. Не промахнулись ли, в погоне за свободой и демократией…

«И земля уж совсем отдохнула, пора бы и…», почти засыпая, не улавливая смысл, расслышал я чьи-то затухающие в сознании слова. Пора и спать, подсказывал уставший мозг. Да, устал я сегодня от бессонной ночи и быстрой езды. Почти сутки за рулём. Да и выпил, пусть и чуть-чуть… Голова тяжелела, глаза слипались, пространство комнаты уходило в чёрную магически расширяющуюся тёмную точку… Общий шум, сходя на нет, плавно уплывал, выключался… Я дома. До-ома-а-а! …ма-а!

Из этого состояния меня вывело чувство неосознанной тревоги, чей-то знакомый голос и лёгкая встряска: «Капитан, дядь Женя, Палыч, ты спишь?»

– Да! Нет…Что случилось? – Избавляясь от липкого сна, встряхиваю головой, просыпаюсь. В комнате горит лампа, пахнет керосиновой гарью, надо мной лицо Мишеля. – Что? Я уснул?

– Нет, всё в порядке, дядь Жень, спи, только надо отцу позвонить. Мы обещали.

Да, точно. Хорошо, что напомнил. Я почти забыл об этом, я обещал немедленно позвонить сразу же, как приедем, как устроимся. Конечно, сейчас сообщим, свяжемся. Мишка подаёт мобильный телефон, тихонько мне шепчет: «Тут знаешь, как здорово, так всё интересно. Мне понравилось. Давай поживём здесь, Палыч, а? Скажи им, предкам, что климат здесь как раз для меня подходит, для лёгких. Ем, скажи, хорошо, полезно всё, молоко высококалорийное, продукты натуральные, свежий воздух. И ребята хорошие, не хулиганы. Скажи им. Ладно?»

– Угу, – бурчу, набирая номер. – Скажу. Ты где сейчас был?

– А, здесь, неподалёку, – Мишка неопределённо машет рукой куда-то за спину. – Только пусть предки сюда не приезжают, скажи. Им, я знаю, здесь не понравится… – заговорщически шепчет мальчишка. – Особенно маме. Ей даже в Сингапуре не понравилось, представляешь, не то что здесь.

– Угу, понятно!.. Алло, Николай Михайлович, – услыхав громкое «алло, говорите», сохраняя конспирацию, коротко сообщил. – Мы на месте. Всё в порядке. Устраиваемся.

– Алло, алло, кто это? – видимо не узнавая, переспросил в трубке тревожный голос. – Кто это?

– Это я, капитан. Евгений Павлович… – совсем раскрываюсь, куда деваться!

– А-а-а, – трубка зазвенела откровенно радостными нотками. – Это вы!.. И как у вас? – кричал Николай Михайлович, Мишкин папа. – Всё хорошо? Всё хорошо? Всё хорошо, а?

– Да, нормально. Приехали. Устраиваемся. До связи. – И всё для той же конспирации, чтоб бандиты не засекли, немедленно отключил связь. Выключил и сотовый.

– Во, правильно! – одобрительно кивнул Мишка на отключенный сотовый. – Мы на нелегальном положении. С предками связь только по чётным дням, раз в месяц или раз в полгода. Да, капитан?

– Там посмотрим… – рассеянно отвечаю.

Оглядываюсь. В комнате кроме Мишки никого нет. Я лежу на узкой продавленной в середине койке, провалившись головой в мягкую подушку, в ногах успокаивающе, монотонно мурлычет во сне кот.

– Пойдём, надо устраиваться, – говорю Мишке, поднимаясь.

– У нас выбор большой, дядь Жень, – легко, со знанием дела сообщает Мишка. – Дома… эээ, в смысле избы, – поправился Мишка, это новое слово в его лексиконе. – Избы на выбор. Мы прошли с ребятами, мне показали.

– Вот как! И что? Что ты выбрал?

– С тобой мне без разницы, по-барабану. Где ты, там и я.

– Это понятно, если по-барабану. Ладно, пошли выбирать, пока совсем не стемнело.

Но эту ночь мы провели, как когда-то я, в детстве, на сеновале. На пахучем настоящем сеновале. Здесь же, во дворе Шестопаловых. Хозяева настояли. Жизнь, мол, ещё длинная, зачем на ночь глядя куда-то идти, зачем зря суетиться: «Проспитесь у нас до утра, а там уж видно будет». Возражать я не стал. Действительно, утро вечера мудренее. С этим я согласен, но, к полнейшему изумлению Мишки, предложил именно сеновал…

– На куда?! – Мишка глядел на меня с крайним удивлением. Он не слыхал о квартирах с таким красивым, поэтичным названием.

– Сейчас узнаешь, – не удержался, хмыкнул я, и коротко пообещал. – Тебе понравится…

Конечно, понравится, – я не сомневался, в отличие от Мишкиной мамы. Ей, это бы не понравилось. Как и то, что мы не приняли вечерний душ, не почистили зубки, не надели пижамки, не поцеловали любимую мамочку перед сном… Ничего такого приличествующего.

Мы просто лежали – только представьте! – на чуть покатой крыше высокого сенного сарая, в центре его, подстелив и укрывшись простыми солдатскими одеялами, я помню такие по своей службе в армии, и положив руки под головы глядели в яркое ночное звёздное небо. Не в привычный потолок, пусть и распрекрасной евроквартиры глядели, а в настоящее цветное звёздное небо. He-бо! Летнее! Звёздное! Настоящее! Представляете? Мишка вообще, кажется, ошалел от навалившейся экстремальной экзотики. В его десятилетней пресно-сладкой жизни всё было раз и навсегда, кажется, уложено родителями в рамки шикарной квартиры, элитной частной школы, модного плавательного бассейна, Макдоналдса, летом Канары или Сейшелы, и, главное, его суперкомпьютера. Но такого вольного простора для души, тела, и воображения, как здесь, сейчас, ночью, и именно на крыше сарая, ни один компьютер, пусть и распрекрасный какой «супер» будет, дать не мог. Я это видел. Мишка был так возбуждён чарующей картиной неба, чистым ночным воздухом, лёгким тёплым ветром с цветочных полей, что едва не парил над крышей. Он даже руки невольно к звёздам вытягивал, пытаясь потрогать… Я его придерживал, чтоб не взлетел ненароком вверх, как надувной шарик. Вертелся парень как веретено, всё ему было в новинку и всё интересно. Как в первый раз. А так и было! Как и у меня когда-то…

Действительно, угольно-чёрная темень вокруг – ни огонька, ни звука, нас и самих-то с Мишкой вроде и нет на крыше, не видно, только любопытновосторженные, с замиранием, наши души вбирающие глазами, носами и ушами… и звёзды… Миллионы звёзд! Мириады! Ярко искрящиеся, живые, переливающиеся, пульсирующие, подмигивающие, чуть трепещущие в глубоком бездонном пространстве, где и в дымке. Причём, все очень крупные, одинаково хорошо различимые, как прямо над нами, так и на окраинах. Никакой полусферы, одна простая сверкающая плоскость… И чем дольше всматриваешься в звёзды, в небо, тем больше хочешь смотреть, будто тебя притягивает, гипнотизирует. Вот она какая Вселенная! Огромная, магическая, непознанная… Притягивает, будоражит.

– Дядь Жень, ты не спишь? – одними восклицательными знаками над ухом шипит Мишка.

– Не сплю. – Отвечаю.

– И я не хочу! – обрадовано сообщает Мишель. Чуть помолчав, говорит. – Знаешь, Палыч, я и не видел никогда столько звёзд сразу… и таких огромных!

Ну, конечно, где ему, рождённому в мегаполисе, и живущему у подножия гарью и смрадом чадящего города. Там если и видно когда звёздное небо, так оно в мутной пелене, как «золотая» рыбка в целлофановом пакете. Не живое небо и чистое, а почти искусственное, суррогатное. А тут! Вот оно тебе небо, перед глазами, как на ладони. Перебирай камушки.

– Ой, ско-олько звёзд! – восхищённо тянет Мишка. – Красиво как! А ты знаешь, дядь Жень, сколько их здесь сейчас?

– Сколько?

– Миллионы!

– Так много? – искренне удивляюсь я.

– Да, – тоном учителя, отвечает Мишка. – Миллиарды миллионов. Я читал. Даже больше. Просто сосчитать никто из людей не может. А звёзды умирают и снова рождаются, как люди.

– Ууу! – восхищённо тяну.

– Да! – Соглашается и Мишка, и вновь спрашивает меня. – А сколько километров до Солнца, ты знаешь?

– Знаю, Мишель, много: сотни миллионов километров.

– Нет, – категорически не соглашается мальчишка. – Сто пятьдесят миллионов.

– Что ты говоришь! А я думал больше.

– Нет, точно. Это научно доказано.

– Ты посмотри, а я не знал. Значит, на одной заправке нам не доехать.

– Какой заправке? Ты шутишь! Туда лететь знаешь сколько времени нужно? Хотя зачем туда? Это же Солнце, там же огромная температура, корабль сразу и сгорит, расплавится. Нужно лететь в другую сторону, в другую Галактику, вот.

– А туда нам зачем? – деланно удивляюсь. – В такую-то даль!

– Как зачем! – Мишка озадачен моим невежеством, с жаром сообщает. – Чтоб найти контакт с другими людьми, или как их там… Наша-то Планета уже погибает, состарилась уже. Древняя, потому что. Другую для жизни нужно подбирать.

– Другую! И не жалко?

– Что жалко, эту? Землю? – Мишка на секунду умолкает. – Ну, жалко, конечно, но она отработанный материал, – так папа мой говорит, а отработанный материал, говорит, жалеть никогда не нужно. Нужно быть… это, прагматиком, вот. Так он говорит. Сделанного – не жалей, иди дальше. Мой папа так всегда и поступает, я знаю.

– Твой папа!

– Да! – определённо заявляет мальчишка.

– А ты сам-то, действительно согласен с тем, – спрашиваю. – Что всё прошлое нужно сразу же человечеству взять и забыть. И хорошее, и плохое?

– Ну, если честно… – мнётся Мишель. – Не совсем согласен.

– И правильно. Ни хорошего человечеству забывать нельзя, ни плохого. Только хорошим нужно гордиться, а из плохого выводы делать, не повторять ошибок. Хотя… Ладно, Мишель, давай, договоримся, я тебя прошу: не будь в будущем прагматиком. Это нужная, в принципе, черта в человеке, но не главная.

– А какая главная?

– Главная? Хм, хороший вопрос, Мишель. Быть человеком, а не прагматической машиной. Как твой… – чуть было не сказал «папа». -Компьютер.

– Мой компьютер… – эхом повторяет Мишка, и вдруг, неожиданно подпрыгивая, истошно, во весь голос вопит. – Смотри, Палыч, смотри – звезда! Звезда летит! Звезда-а!

– Только не звезда, Мишка, а метеор, наверное.

– Красиво! Ой, красиво! – ничего не слыша, радуется мальчишка. – Как в кино! P-раз так, вниз и мелькнула! Сгорела! Я увидел! Я – первым! Эх, жаль видеокамеру с собой не взяли, сняли бы сейчас! А вон ещё! Ещё!! Смотри, дядь Женя! Смотри! С хвостом!

И правда, словно метеоритовый дождь на землю просыпался. Беззвучно прочертив короткую дугу, высветив на мерцающем небосклоне дорогу ярким хвостом, исчезли одна за другой, не оставив следа. Только радостный вопль мальчишки в ушах ещё звенел. Действительно красиво было, как в сказке.

– Кстати, Мишель, а где Большая Медведица, где Малая, знаешь?

– Большая? Малая? Эээ, теоретически, – мнётся Мишка.

– А где Полярная звезда, где созвездие Льва, Близнецов, Тельца, тоже теоретически?

– Ну, слыхал… А вот где… – со вздохом признаётся мальчишка, и дёргает меня за рукав. – А, правда, где? Где? Покажи.

– Ладно, сейчас попробуем, – говорю я, и указывая рукой вверх, принимаюсь объяснять, как нужно увидеть Полярную звезду, как Большую Медведицу… Малую… Различить было не трудно, хотя их там действительно огромное множество. Всё ли так правильно понял мальчишка, не знаю, но уже через пару минут, он обрадовано кричал мне: «Да, да! Вижу. Я вижу ковшик. Это Большая. Я понял! Я увидел! Медведица! А над ней, вон, вон, наоборот, маленький ковшик. Ручкой в другую сторону… В другую! Я вижу! Вижу! Ааа, ур-ра!»

– Тише Мишель, – осаживаю мальчишку. – Не кричи так, страну разбудишь. Устала страна, бедная, пусть спит. Шёпотом давай радуйся… – Куда там, Мишка шёпотом уже не мог. Такие восторженные пласты в нём проснулись, сдвигаясь, рассыпаясь и вновь громоздясь, дай боже! Ладно, думаю, пусть орёт. Для психики, пожалуй, полезно.

Ещё одним восторженным звездочётом на свете больше стало, подумал я, слушая Мишкины радостные вопли. Хорошо! Хорошо самому открывать, а ещё лучше помогать другим в этом. Больший кайф, потому что. Гораздо больший.

– Кстати, Мишель, – обрываю мальчишку. – А хочешь, я тебе расскажу, как действительно на небе появились звёзды? Рассказать?

– Да, хочу! Расскажи!

– Ну, значит, слушай! Давно это было. Может триста лет назад, может больше, старики, говорят, уже и не помнят, жил на свете царь. И была у него, кроме естественно государства, красавица царевна дочь. Кстати, Мишель, – перебиваю рассказ. – А у тебя есть в классе или школе любимая девочка… С которой дружишь, в смысле. – Не очень удачно исправляю вопрос.

– Конечно, даже три штуки, – не задумываясь, равнодушно отвечает Мишка. – Целых три.

– Нет, я спрашиваю об одной, самой лучшей для тебя.

– А, одной… Такой в школе нету… – заявляет с уверенностью, но поразмыслив поправляется. – Ну, может Светка Беляева, она на первой парте сидит. За ней ещё тоже мама на «Мерседесе» приезжает.

– Тьфу ты!., на твой «Мерседес». – Огорчённо отмахиваюсь я, кто о чём, а эти о «тряпках»… Отравленное поколение.

– И я тоже говорю, – в тон мне, серьёзно подчёркивает Мишка. – «Мерседес» не «Ягуар». Как у нас!

– Мишка, слушай, какой к чёрту ваш ягуар, какое собачье кенгуру, я тебя не об этом спрашиваю. Я спрашиваю о девочке, которая для тебя первая и лучшая на свете. Есть такая?

– Есть!

– Ну!..

– Моя мама.

Мама! Ну, конечно, в его-то возрасте! Конечно, это его мама. Я мог бы и догадаться. Действительно молодая и очень красивая женщина его мама, я помню. Даже помню тепло её расслабленного тела… Как сейчас помню. Хороший вкус у Мишки. Да!..

– Ладно, – примирительно машу в темноте рукой. – Пусть будет твоя мама. В общем, была у него царевна дочь, очень красивая и очень обаятельная, как твоя мама. Подошло время, собрался царь найти ей достойного мужа, и себе замену на царский трон. Чтоб и умный был, и красивый, и достойный, как твой папа…

– Нет, пусть как я, – очень, слышу, заинтересованно корректирует мальчишка исходные параметры.

– Ладно, – охотно соглашаюсь. – Пусть так, красивый и умный как ты.

– И ловкий.

– И ловкий, – вновь соглашаюсь. – Не перебивай. Так вот, поставил царь соискателям руки своей дочери и престолу царскому неожиданно сложное задание: «Пойти туда, не зная куда, и принести ему… невиданных размеров огромный алмаз, килограммов на сто, может и двести…»

– На сколько килограммов он сказал? – переспрашивает в темноте Мишель, в тоне явное недоумение.

– На двести. – Уточняю легко и не задумываясь, знаю, не мне же нести.

– А не много это? – что-то ещё подсчитывая, не отстаёт Мишка. – Может, сто?

– Нет, как раз двести. – Машу рукой, мол, сказка же.

– Ладно, – нехотя отступает Мишель, и торопит. – И что? Дальше что?

– Ну вот! – продолжаю рассказ, Мишка затаив дыхание внимательно слушает. – Долго ли, коротко, нашёлся такой удалец, ты, Мишка, в смысле… Сильный, красивый и всё такое прочее. Молча выслушал царя, кивнул головой, мол, всё ясно царь, алмаз так алмаз, найдём, значит, нет проблем. И ушёл. Царевна-дочь горевать принялась, она хорошо понимала, что задача непосильная, просто не выполнимая… Но, ты представляешь!.. Нет! Где-то далеко на Урале, в алмазной горе, нашёл, добыл такой алмаз храбрый Мишка, ты в смысле, на спину взвалил полтонны, и принёс: на мол, царь, я выполнил твоё условие.

– Сколько принёс?

– Полтонны, – говорю.

Мишка одобрительно бросает:

– Нормально. Полтонны – это нормально.

– А царь смотрит, парень на самом деле не голубых кровей…

– Каких кровей? – Насторожился мальчишка.

Я не понял глубины его вопроса, но вырулил фразу по-другому, говорю:

– Не царских, не королевских в смысле кровей, и отказал Мишке, тебе, то есть. Не могу, говорит, государство такому безродному доверить.

– У меня есть родители. – Справедливо обижаясь, злится на царя мальчишка.

– Это я знаю, что есть! – охотно соглашаюсь. – А вот царь не знал. В общем, не справишься, мол, говорит и всё. Тут Мишка и рассердился, ты в смысле. Ах, так, говорит!.. На, получай свой алмаз… И как кинет его с силой вверх… Камень со свистом и улетел. Да не рассчитал силу парень, грохнул тем алмазом о крышку светлого неба, камень и разлетелся миллионами бриллиантов. Очень красиво украсилось небо, невероятно красиво и празднично, как сейчас вот. Только днём этой красоты никогда не видно, потому что алмаз очень чистым был, как твоя душа, Мишка. Такой алмаз, в природе, алмазом чистой воды называется. Его осколки такие чистые и прозрачные, что видны только ночью. Только тогда они и сверкают своими гранями. А свет от них мерцающий и холодный потому, что не простили они царю Мишкиной обиды.

– А девушка что? – Через паузу, Мишель напомнил главное.

– Девушка? – на секунду ступорюсь, но включаюсь. – А, царевна, в смысле? Ну, она как увидела этого парня, тебя, то есть, сразу и влюбилась, заявила отцу, царю этому: «Ты, говорит, батюшка как хочешь, а он мой суженный…»

– Жених, по-нашему, да? – продолжает копается в деталях Мишель.

– Да, жених. Не перебивай. «Не нужно нам твоего царства, говорит девушка, я выхожу за него замуж». И всё. Точка. Понял теперь, прагматик, откуда взялись звёзды?

Помолчав, Мишка задумчиво произносит:

– Понял. Не научно, дядь Жень, но интересно. Сказка, да?

– Ну как тебе сказать, – улыбнувшись бесхитростности, уклончиво отвечаю. – Может сказка, может быль… Не я же за тем алмазом бегал, а ты.

– Шутишь! – Он сладко зевнул мне в темноте, и медленно произнёс. – Но я бы для мамы добыл такой алмаз. Запросто.

– Я не сомневаюсь. Время есть, ещё добудешь. – В его голосе ловлю сонную расслабленность, спрашиваю. – Не спишь там, нет? Двигайся ко мне ближе. Тебе не холодно, Мишель? Мишка, эй, парень, не спи! Мы спать под крышей будем, на сене. Ещё один кайф тебя сегодня ждёт. – Но, кажется, я опоздал, мальчишка не отвечал. Спал крепким сном.

Спал!

7.

Не буду рассказывать о чудо-сервисных туалетных условиях в любом из наших жилых и нежилых сельских дворов. Мне, утром, одного короткого взгляда хватило на ошарашенное Мишкино лицо, чтобы понять, какой моральный удар он получил от его неожиданной встречи с «прекрасным». Я только руками на это развёл, мол, а я виноват, если почти вся страна в таких условиях живёт, за небольшим, правда, исключением. Жалко было, конечно, мальчишку, как говорится: из князей, да в… Но я думаю, полезно человеку узнать жизнь во всей её красе и разнообразии, причём, чем раньше, тем лучше. Главное, лишь бы его мама о таком «счастье» не прознала. И сам себе отвечаю, а мы её сюда не позовём, Мишкиных мучений вполне достаточно. А вот папу его я бы с удовольствием сюда привёз, пусть вспомнит, если забыл детство своё золотое. Стоп! Чего это я так разошёлся? Зачем на папу набрасываюсь! Уж не ревную ли я, а? Да нет. Нет! Это так, блажь, дурь. Ночная сказка взбудоражила. Ночное небо. Очень красивое и фантастическое. Романтическое.

Кстати, чтоб не забыть, я сразу обозначу все остальные прелести сельской жизни, чтоб к ним не возвращаться, не до них дальше будет.

К приятному, острому запаху вылежавшего высохшего сена, с лёгкой, едва слышной пылью на сеновале, романтическому, фантастически яркому, живому ночному звёздному небу, архаичному, совсем уж прозаическому туалетному строению на задворках с соответствующим резким запахом, без положительных поэтических эпитетов… Своим живым воображением добавьте стаи разного возраста и размеров собак, беззлобно шастающих где ни попадя; густую просёлочную пудру-пыль; дневную жару; высокую зелень травы, включая и все мыслимые её пряные запахи; жарко жгучую крапиву (это обязательно!); толстых любопытных шмелей; разных бабочек легко порхающих; деловито щебечущих птичек, включая ворон или галок, их уже и не различить, спарились, мутировали, приобрели общий вид, одинаково теперь нахальны и безбоязненны; гнусных комаров; тёплые, с молниями и грохотом, проливные дожди, вместо душа, бани или сауны. Их тоже в селе нет. Что ещё? Речка, река! Конечно! Всё так же течёт, родимая, из далека-долго, широко и привольно. Прохладная и желанная. Детвора из неё и не вылазит целыми днями, порой. Там и костры на берегу жгут, картошку, и рыбу какую поймают, где штанами, где «мордушками», на них пекут. Вкусно! Что ещё… Конечно, куры, кудахтающие и пурхающиеся в жаркой пудре пыли; домашние гуси – шипящие и норовящие где клювом цапнуть, где крылом ударить. И козы… шустрые и бодливые. А вот коров уже и нет. Почти нет. Так: две – три… И коней тоже меньше десятка. Смех сказать, а не частный сектор. Слабый, чахлый. Про ограниченную подачу электричества уже сказано, про чайхану тоже, про агонизирующую так сказать торговлю – да, про отсутствие централизованного водоснабжения и канализации вообще молчу. Почта, телеграф, телефон… так сказать с удалённым доступом в сорок километров. Ещё что… А, вот! Дети там хорошие. Это да! Очень! Правда в школе не учатся, по причине отсутствия таковой, и люди вокруг тоже хорошие… Хотя не все. Это я узнал уже утром.

Если б знал, не спал бы на сарае, или вообще.

Незадача!

Представляете, колёса нашей с Мишкой машины были «заботливо» кем-то проткнуты. Причём, все. Машина расстроено прилегла на диски, как приболела. Жалко смотреть. Обидно даже. Как это? Кто это? Кому мы уже помешали?

– Дядь Жень, капитан, – слышу чей-то писклявый тонкий голос. Уже и тут капитаном кличут! – А у вас правда настоящий пистолет есть? – Откуда что прознали, в третий раз за одно утро удивляюсь, глядя на маленького белёсого босоногого мальчишку лет пяти-шести, шагнувшего из-за машины. Его, кажется, вспомнил, Гохой за столом вчера звали, Гошка, значит. А раззвонил свои фантазии естественно Мишка. Гошка между тем, как настоящий автомеханик, с интересом разглядывал припухшую на утреннем солнце машину. Со знанием дела попинывая колёса, сочувствующе морщил облезший от солнца нос, хитро щурил глаза. Неожиданно предложил сделку. – Дядь Жень, покажете пистолет, скажу, кто тут напакостил. – И немедленно выдал. – Это или черножопые с дороги, или цыгане с окраины, вот. Покажете? А он с патронами, и правда-правда настоящий?

– Мишка, – с грозным видом поворачиваюсь к своему «сыну-внуку». – Это что такое, а! Какой пистолет, какие патроны? Мы ж с тобой договорились. Зачем народ зря пугаешь?

– Я не пугаю, а правду говорю.

– Ладно, не пугаешь, – хвастаешь, какая разница? И что ты ещё, скажи, интересного про меня здесь наплёл? – Наступаю на Мишку. – Говори!

– Эй, Женечка, сынок! – перебивает за моей спиной озабоченный голос бабки Дарьи. – Не ругай так рано мальчонку, – говорит она, – ни свет, ни заря, он ещё не завтракал. Пищеварение, я читала, после этого неправильно может у ребёнка сработать. Не тот эффект будет в организьме. – По-утиному спешно переваливаясь, подходит к нам, беря под защиту Мишку, а заодно и Гошку. Обняв их, ласково спрашивает. – И как вам спалось на новом месте, тебе, Мишенька, а?

– Здорово спалось! – ответил Мишель. – Супер!

– Это на сеновале-то? – вроде усомнилась баба Дарья.

– Ещё как! – волнуясь от переполнявших восторженных чувств, заторопился мальчишка. – Прямо на крыше! Представляете! Под звёздами. Как в сказке. Ещё и метеориты яркие падали. Да! – Воскликнул он. – Дождь целый! Много! Очень всё было красиво! Вот такие длинные у них хвосты были… – Широко развёл руками.

– Ой, ёй, ёй, и метеориты даже падали! – Качая головой, всплеснула руками бабуля, и, как знахарка, серьёзным тоном поведала главное. – Это к счастью, Мишечка, к счастью. И если что хорошее успел в это время загадать – всё у тебя сбудется. Это я тебе говорю, старая бабка Дарья!

– А я не загадал, – Мишка мгновенно расстроился, поник головой, признался. – Не успел.

В глазах блеснули слёзы.

– Не успел! – будто не поверила гадалка, и тут же успокоила. – А и не важно, что не успел. Важно, чтобы мысли у тебя в это время были хорошие и светлые, и всё. Вот что важно. А они были у тебя такие, были?

– Такие?.. – после секундного раздумья Мишка обрадовано признался, лицо вспыхнуло улыбкой. – Были! Были! Да, были!

– Вот, и славно. Пусть только хорошие мысли всегда в твоей голове будут, и поступки, значит, такие же проявятся. – Баба Дарья заговорщически улыбнулась мальчишке. – Невесты, поди, снились, на новом-то месте, нет?

– Н-нет, – смутившись, Мишка опустил глаза. – Просто спал.

– Это ещё и лучше! – поставила благостный диагноз местная ведунья, и глянула на второго мальчишку едва сравнявшегося с высотой капота машины. – А тебе, Гоня, пострел, чего так рано дома не спится? Что твой дед, умник, сейчас там делает, проснулся, нет?

– Ага, проснулся, ещё давно. Деда трубку курит. – С готовностью сообщил Гошка, и внушительным тоном добавил. – Сказал, не мешать ему. Думает сейчас он.

– Ах, ты ж, погляди, думает сейчас он, – будто обрадовалась бабка Дарья, и грозно подбоченясь, тут же укоризненно качнула головой. – Раньше надо было ему думать, дурья башка, когда на выборах за демократов своих голосовал. Я ж ему говорила за кого тогда надо было голосовать: против всех! Только против всех! А он что? А он не послушал, рукой на меня махнул, умник. И что теперь? Теперь вот затылок свой чешет. Думает он… А внук и хозяйство поди не кормленные, да, Гоня?

– Ну… – босоногий малец, ковыряя большим пальцем правой ноги ямку в придорожной пыли не согласился. – Коз с гусями я выпустил, и хлеба с сахаром…

– Всё понятно с тобой, Гоня, – оборвала баба Дарья. – Опять сухомятом! Я вот задам перца твоему деду сегодня, будет он знать! – Сурово пообещала она, и обнимая за плечи обоих мальчишек перешла на голубиное воркование. – Пошли, мои касатики, сначала умоемся холодненькой колодезной водичкой с утречка, потом я вас и завтраком накормлю, и… – Останавливаясь, всплеснула вдруг руками. – А это что такое? – Указывая руками на машину. – Что это с колёсами? Ай проткнул ненароком где?

Я в недоумении пожал плечами:

– Не знаю пока. Сам только что…

А Гошка вновь хитро прищурил глаза.

– Баб Дарья, а пусть он покажет свой пистолет, я скажу, кто проткнул.

– Кто это сделал? – Оборачиваясь к мальцу, потребовала баба Дарья. – Говори мне, без всякого пистолету.

– А эти, – Гошка боднул головой куда-то за спину. – С дороги которые, чёрные, или цыгане. А больше у нас и некому.

– Ай, яй, яй! Вот, ироды. – Запричитала баба Дарья, оглядывая машину, осмотрев, ужаснулась. – Да ведь все сразу… Аж все четыре! Ну, надо же какие поганцы, такую хорошую машину взяли и поломали. Не успел человек домой ступить, как тут ему и неприятность. Стыд-то какой, а! И у кого на это рука поднялась? Чтоб ей отсохнуть. Кому это понадобилось? Кроме них, пожалуй, а и действительно некому. – Повернулась ко мне. – Я так тебе, Женечка, скажу, стрелять может из пистолету сразу и не надо, но припугнуть – обязательно. Совсем, ироды, распоясались. Ведут себя – хуже, чем дома. Поганцы. Не то давай, я схожу за тебя поругаюсь.

– Ну, вот ещё! – решительно отказываюсь от предложения. – Я уж сам, как-нибудь, Дарья Глебовна.

– Да, баб Дарья, нам не впервой. – Уточнил Мишка.

– Ага, мы сами. – Не отстал и белобрысый Гоха.

– Ну, да! Сами, с усами… Ага! Как же без вас! – Вновь ласково заворковала баба Дарья, обращаясь к мальчишкам, потом весело скомандовала. – А сейчас, бойцы-удальцы, марш к умывальнику – я свежей водички там налила, а потом и за стол. Гоня, покажи Мишечке где что у нас. И ты пошли, Женя, покушаем, чем Бог послал, а потом уж и всё остальное.

Указывая направление, Гошка боднул головой Мишелю.

– Айда за мной. Я покажу. Я знаю. – И не оглядываясь, деловито пошагал.

– Ишь ты, ишь ты, как вышагивает!.. – глядя на Гошку, поощрительно заметила Дарья Глебовна. – Тот ещё Пинкертон-Анискин будет. Чисто его дед в молодости: тот тоже везде первым был… – И вспомнив деда, вновь вроде на него осерчала, всплеснула руками. – Трубку он курит… Думает он! Индюк думал, думал, да в суп попал. Вот.

Умывание ледяной колодезной водой, я знаю, Мишке тоже не пришлось по душе. Поэтому он, я это видел, двумя пальцами, по одному от каждой руки, осторожно омыл только глаза, и едва губы со щеками. Так и шёл потом к полотенцу крючком согнувшись, застыв, чтобы ни одна дополнительная капля холодной воды не упала на его священное, «закалённое» тело. Но сам завтрак прошёл на очень доброй и вкусной душевной ноте. Дарья Глебовна с удовольствием потчевала мальчишек и меня свежеиспечёнными пирожками с картошкой и чаем со сгущёнкой. Вот это действительно было вкусно! Мальчишки, в свою очередь, прячась от Дарьи Глебовны, подкармливали под столом двух спокойных и вальяжных кошек, и одного шустрого подростка щенка. Щенок, вислоухий ещё, рыжий с чёрными редкими подпалинами на морде, спине и боках, напрочь сейчас обалдевший от любви и внимания к себе, не столько ел, сколько всё быстро проглатывал. При этом, успевал щедро лизнуть мальчишек где в руку, где в нос, весело отталкивая ленивых кошек, ловко отбирал и у них всю еду. Правда, это получалось не всегда. Часто, при виде замахнувшейся на него, с острыми когтями, кошачьей лапы, он пружинисто отскакивал, останавливался, недоумённо крутил башкой, как бы говоря, я же шучу, играю, балуюсь я! Ну, чего вы? Шуток не понимаете? Обиженно сверкал тёмно-коричневыми, с глубокой синевой, весёлыми глазёнками, но тут же прощал обиды, забывал, расталкивал собою кошек, опасливо задрав вверх, на всякий случай, голову, вновь бросался – то ко мне, то к Гошке, то к Мишелю.

– Ты долго там под ногами будешь выпрашивать, а, Шарик? Ирод ты бессовестный! Я ж тебя только что накормила!.. – Вслушиваясь, Шарик на секунду останавливался, удивлённо поворачивал к ней свою лохматую лобастую голову, наклоняя её – то на одну сторону, то на другую, будто не веря, к кому этот, понимаешь, странный вопрос, и вновь, взбрыкнув, принимался радостно скакать. – Уйди сейчас же, я сказала, сгинь, леший! Распрыгался тут. Ну-ка, брысь, все, пошли сейчас же на улицу. Пошли! – Покрикивала Дарья Глебовна, а в голосе слышались ласковые, поощрительные нотки. Живность это слышала, сообразно и поступала – и в ус не дула: прыгала, скакала, шипела и толкалась… Веселым получился завтрак. Жизнерадостным!

– Ешьте, ешьте, ребятки, я ещё испеку. – Привычно гремела бабуля то ковшиком, доливая в чайник из ведра воду, то шаркая сковородой по плите, то хлопая печной дверной заслонкой, расталкивая кочергой, шурудя там, прогорающие в печи дровяные угли. – Вкусно, нет? – поминутно спрашивая.

– Вкусно, вкусно! – энергично кивал головой, едва не задевая при этом носом о столешницу маленький Гоня, принимаясь за очередной золотисто поджаристый пирожок с мягкой картофельной начинкой внутри. – Очень!

– Умм! Очень вкусно! – глотая окончания слов, подтверждал и Мишель. – Ага! Очень вкусно!

– Мамка-то, поди, в городе, не часто такие печёт? – заранее предполагая ответ, уже осуждая, кажется, спросила бабуля.

– Такие?! – Рассматривая, Мишка с особым интересом повертел перед глазами надкусанный уже пирожок, со вздохом подтвердил. – Не часто. – И уточнил. – Вообще не печёт.

– Как это… – ахнула бабуля. Она, конечно, предполагала что-то подобное, но не до такой же степени. – Не печёт! Она! Вообще?! – Даже руку горестно поднесла ко рту.

– Да, вообще. – Честно признался Мишка, перебрасывая с руки на руку следующий, обжигающий пирожок.

Не находя слов, бабуля удивлённо замерла.

– А чего же она там тогда делает, в той своей Москве? – придя в себя, воскликнула бабуля. – Чем она вас с отцом, бедных, кормит?

– Меня… – Припоминая, Мишка даже приостановился: чем-чем… И вновь запихивая в рот пирожок, без энтузиазма перечислил. – Эти… разные каши, супы, соки, овощи. Полезные, в общем. Всё с витаминами и минералами. Вот.

– Эээ-иэ! – Бабуля передразнила. – С минера-алами. Хвоста бы ей накрутить, твоей мамке, чтоб знала, как одними камнями-минералами ребёнка кормить. А надо чтоб пирожочки были, блинчики, борщик, котлетки… Ты, Мишечка, например, любишь котлетки?

– А я всё люблю, баб Дарья! Я всё ем. – Вместо Мишки, с готовностью сообщил Гоня.

– Я знаю, Тонечка, – ласково кивнула головой бабуля. – Ты у нас молодец: всё ешь. Не то что твой дед, умник, понимаешь… Я гостя, Мишечку сейчас спрашиваю…

– Котлетки… – едва справляясь с набитым ртом, переспросил Мишка. – Да, конечно, люблю котлетки, очень.

– А голубцы?

– Голубцы… – Мишка, раздумывая, озадаченно жевал…

– А драники? – чувствуя уже пробелы, видя их, заглядывая Мишке в глаза, победно перечисляла Дарья Глебовна,

– Драники? – Мишка перестал жевать, удивлённо поднял брови… В каком это, мол, смысле?

– А я и драники тоже всегда люблю. – Вновь сообщил Гоня.

– А беляшики? – не слушая Гоню, наступала бабуля. Мишка задумчиво жевал, заняв глухую оборону. Дарья Глебовна повернулась ко мне. – Женечка, скажи, это правда, что там так плохо люди питаются? Али ленивые все стали?

– Не сказать, чтобы ленивые, но… – я тоже чуть растерялся. Слушать слушал, но, когда за ушами у тебя трещит от вкусной еды, не до социологических исследований, короче, не успел я приготовиться. Но слышу, говорю голосом диктора. – Сбалансировано там кормят. – В автоматическом режиме выскочила почему-то фраза из рекламы кошачье-собачьих продуктов. Чёрте что! – В общем, – злясь уже на себя, машу рукой. – Что по телевизору рекламируют, тем и кормят. Стараются, по крайней мере.

– Во-во! По телевизору! – Явно осуждая, пропела баба Дарья, и укоризненно качнула головой. – То-то, я гляжу, парень у тебя шибко квёлый. Сам-то ты ничего, а вот ему обязательно нужно хорошо питаться. Нужно! Не одну ж только голову парню развивать… А и всё остальное. Не даром, сказывают, городских мальчишек, ноне, в армию уже и не берут. От одних сапог они уже к обеду устают, дистрофики! Не говоря, чтобы винтовку ещё какую за собой таскать…

– Гранатомёт, – жмурясь, то ли от яркого солнечного света, льющегося в окно, то ли от бабкиного непрофессионализма, со знанием дела поправляет Гошка, и добавляет. – Или автомат.

– Молодец, Гонечка, правильно, – улыбнувшись, восклицает Дарья Глебовна. – Конечно, автомат. Как это я, старая, обмишулилась! – Ласково погладила мальчишку по голове, похвасталась гостям. – Ну всё он знает. Всё. Четыре года, а будто энциклопедия ходячая. Настоящий этот… вундеркинд. Ага!

– Пять… – Гошкино лицо выражало уже другую гамму чувств: досаду и осуждение. – Почти пять… Четыре года и шесть месяцев… – произнёс солидно и с гордостью. – Уже.

– Ух, ты! Уже! – Баба Дарья только теперь, кажется, в полном объёме оценила свою оплошность, даже отступила на пару шагов. – Извини, Гонечка, запамятовала. Старая уже – памяти-то никакой. Помню, что большой, а на сколько большой – ветром из головы напрочь… Извини. Конечно, почти пять. Пять лет. Скоро уже и женить будем.

– He-а, не скоро. – Опять по-взрослому отмахнулся Гошка, лице теперь отражало не прикрытое сожаление.

– Почто так? – бабка будто споткнулась, застыла в явном недоумении.

– А, деда сказал: никакой свадьбы, пока женилка не выросла, – мальчонка с горечью вздохнул, и опустил глаза. – А она не растёт.

– Кто, – притворно ахнула баба Дарья. – Невеста или женилка?

– Женилка! – отворачиваясь, в сердцах бросил Гошка.

Ха-ха-ха… Хо…

Трудно до этого было сдерживать смех, но сейчас уж невозможно. Я предательски не вовремя рассмеялся. В след рассмеялась и Дарья Глебовна. Обнимая мальчишку, гладя по голове, успокаивала его.

– Вырастет, Гонечка, женилка, вырастет. Не думай об этом. А если ещё и в деда своего пойдёшь, да в отца, охальников таких, прости меня Господи, тебе цены у девчонок не будет. – Гошка, не понимая причины смеха, на всякий случай надул губы, вроде обиделся. – Я тебе говорю, баб Дарья говорит. А я всегда правду говорю, ты ж знаешь! – Вытирая глаза от смешливых слёз, бабуля распрямилась. – Ладно, посмеялись и будет. О чём это мы тут дельном говорили, я запамятовала?

– Про автомат, – напомнил всё тот же Гоха. Лицо его было уже спокойным и серьёзным, как природа перед сменой ночи и дня. Но вдруг, оно вновь изменилось, отражало уже ощущение разливающегося тёплого солнца или вкусной конфеты во рту. – А мне в армии гранатомёт дадут, я знаю… – сладко жмурясь, сообщил он. – Или пушку.

– Пу-ушку! – баба Дарья, в восхищении, эхом повторила. Потом, серьёзно, как на весах, мысленно, прибросила весомость Гошкиного желания, оценив, сказала. – Конечно пушку, Гоня. Тебе – только пушку. Чтоб один раз бабахнул по врагам, сразу и окончательно, и конец войне. Да! – Кивнув головой, добавила. – Так оно и будет. Ага! – И спохватилась. – Ты ешь, ешь, Мишенька. Мы тебя здесь, не боись, я говорю, откормим. Откормим-откормим! Поправишь здоровье. Сильным здесь станешь.

– А я на одной руке уже могу долго висеть! – К месту похвастал Гошка. Лицо его сейчас было похожим на те кошачьи ужимки. Рассевшись под столом, коты (или кошки), сощурив глаза, ехидно наблюдали за душераздирающими мучениями рвущегося играть подростка-щенка…

– Да, и ты сможешь, Мишечка, висеть, и на одной и на другой, – не вникая, охотно повторила Дарья Глебовна.

– Как я! – опять ловко ввернул Гошка.

– Как Гоня, да! – послушно откорректировала свою речь Дарья Глебовна. – Тут не у мамки, понимаешь… Мы хоть не городские, не учёные, не в Москве живём, в деревне, а толк в полезной и вкусной еде знаем. Угу. В общем так, ребятки, – Дарья Глебовна сделала глубокую паузу, потом распрямилась, и торжественно произнесла. – На обед сегодня будут мои фирменные котлетки…

– Котле-етки! – Гоня, даже привстал в восхищении. – Твои! Фирменные!

– Да! И борщик! – с победной интонацией шире раздвинула границы своих кулинарных наступательных действий бабуля. – Правдв опять без мяса, но овощной. Шибко, значит, полезный. – И пригрозила. – И не опаздывать у меня. Вот!

– Есть, товарищ командир! Как штык мы, баб Дарья… – голосом кандидата в ефрейторы отрапортовал Гоня, сползая с табурета, – тогда… мы…

– Ты наш защитник! – любовно пропела ему баба Дарья, приглаживая вихрастые белобрысые волосы на его макушке. – И деду своему, Гонечка, скажи: баба Дарья наказала не опаздывать. – Пригрозила. – С ним у меня особый разговор потом будет.

– Ага, передам.

– Чтоб не опаздывал…

– Ага, чтоб не опаздывал, да!

– Вот! – успокоилась баба Дарья, потом вновь насупила брови, вспомнив что-то важное. – Кстати, Мишенька, скажи-ка, милок, а бабушки с дедушками у тебя какие ещё, там, в Москве своей, есть, живы?

– Есть, а как же! – энергично жуя, с готовностью ответил Мишка. – Живы.

– Так и что? – не понимая, всплеснула руками бабуля. – Ты у них разве не бываешь?

– Редко. На день рождения если, и на Новый год… – кисло ответил Мишка. – Иногда.

– А почему ж так? – не унималась непонятливая бабка.

– Одна бабушка ещё молодая. Говорит – у неё свой бизнес. Занята она: или на работе всегда, или в зарубежных командировках. А другие бабушка с дедушкой, они не в Москве живут, пенсионеры. Они всегда на даче. Дедушка болеет, и мемуары всякие пишет. Воспоминания разные: про жизнь, про армию. Он полковник, ракетчик, в отставке…

– А, ну всё понятно, – разочарованно протянула баба Дарья. – Вот почему, говорят, у семи нянек – дитя без глазу…

– Почему без глаза… Я с глазами. – Для убедительности, демонстрируя, Мишка даже раскрыл их пошире.

– Я не об тебе, касатик, я об них. В общем, и сказку тебе, бедному, рассказать, я вижу, некому, и…

– Почему некому?.. У меня и телевизор свой есть, и плэйер, и Интернет…

– Какой плэйер, какой Интернет, несчастный! Без деда с бабкой, какая это жизнь. Это ж не детство – каторга. Муштра одна: стой здесь, иди сюда! Ай, яй, яй! Ну, я понимаю, когда нету уже бабы с дедом, одни, понимаешь, родители… Тогда ладно, тогда чего уж… А когда есть, и в комплекте! И вот так вот! Это не гоже, это… Ты один внук у них, сын, в смысле?

– Один.

– Ай, лентяи! – вновь осуждающе всплеснув руками, запричитала бабуля. – Ай, эгоисты!.. У них что ли денег для жизни нет?

– Почему нет, есть. – Теперь уже недоумевал и Мишка, при чём тут деньги…

– Так чего ж они так, к тебе плохо поступают… Басурмановы дети! – Горестно вздохнула бабуля. – Ну ладно, Мишенька, ты не расстраивайся. – Баба Дарья решительно пристукнула ладошкой по своей коленке. – Я не тебя ругаю. Ты тут не виноват. Всё ещё можно исправить. – Потребовала. – Дашь мне потом их адреса – твоих бабушек и дедушек, я им пропишу своё мнение на этот счёт. – И сменила тему. – Ну, закусили маленько, мальчиши-Кибальчиши? Наелись?

– Да! – почти в голос ответили мальчишки.

– Наелись.

– От пуза, – заверил Тонька и даже выпятил живот. – Во!

– Ты мой пузанчик. – Баба Дарья ласково прижала мальчонку к себе.

– Спасибо, баба Дарья!

– Ага, спасибо!!

– На здоровье! Идите на улицу: бегайте пока. На обед только не опаздывайте.

Под столом в это время абсолютно не вникая в человеческие нюансы, сыто и равнодушно потягиваясь, облизывались два кота. Крутил лобастой, любопытной башкой щенок Шарик. Щенок силился что-либо для себя понять, но, к сожалению, никак не понимал людской разговор. Более того, тон их разговора был для него очень сейчас настораживающим, просто угрожающе порой опасным. Понимал, опять видимо что-то не так сделал, рассердил чем-то хозяйку. Опасливо из-под стола косился на её руки, в которых легко может, знал, появиться либо швабра в его адрес, либо веник. Веник, конечно, бы сейчас предпочтительнее, на это надеялся. А может, и не ему это сейчас грозит… Может, котам. Те ещё шкоды, только хитрые… Пёс крутил башкой, чутко вслушивался, никак не мог дождаться если уж не поощрительных, то хотя бы нейтральных интонаций своей хозяйки. Весь в нетерпении – ждал. То и дело отрывая зад, в готовности выскочить в припрыжку, вновь на секунду присаживался, чутко вслушиваясь в наступательную речь хозяйки… Только хвост жил сам по себе: не осторожно – выдавая! – громко тарабанил об пол. Но вот, наконец – Шарик аж взвизгнул от счастья! – тон разговора хозяйки, на его взгляд, вновь стал привычно ласковым, распевным. Пёс это мгновенно уловил. Немедленно, как вертолёт, подскочил сразу на всех своих четырёх лапах вверх, громко и больно стукнувшись головой о ножку стола. Не обращая на это внимания, абсолютно радостный и счастливый, пулей вылетел из-под стола. Завертелся юлой, путаясь у людей в ногах, повизгивая, прыгая, легко доставая языком до Гошкиного лба, носа, губ, Мишкиных рук… Стремительно рванул потом, указывая им за собой, на двери, за порог: айда, мол, играть, айда бегать! Разрешили.

– Идите, идите… – будто угадав желание щенка, подтвердила бабуля. – Играйте.

– Мишель, только будь на глазах, – вдогонку потребовал я. – Не уходи со двора. – Пусть, на всякий случай, под рукой будет. Я ещё не разобрался в причине диверсии против колёс машины, или это против меня с Мишкой…

– Есть, капитан! Будет сделано. – Уже где-то с крыльца, удаляясь, донеслось Мишкино бодрое.

– Мы не далеко, дядь Жень. Мы вот тут, там, на том дереве будем, на большом, в засаде. Видите? У нас штаб там. – Под окном кухни, в припрыжку, чтобы его хотя бы одним глазом увидели из комнаты, указывая рукой (только руку как раз и видно было), под восторженное тявканье щенка Шарика, откорректировал Гошка секретное местоположение своего штаба.

– Только осторожно. Не сорвись с дерева, разведчик. – Ловко управляясь с посудой, остерегла Дарья Глебовна.

– He-а, я на одной руке уже умею висеть. Показать? – Громкие прыжки прекратились, тявканье тоже, Гошкина рука исчезла.

– Нет, не надо, – мы с Дарьей Глебовной с тревогой выглянули в окно. Гошка и Шарик с одинаковой готовностью глядели на нас снизу-вверх. – Не надо, Гонечка. – Взмолилась баба Дарья.

– Мы тебе верим, – подтвердил я. – Да!

– А то! – оттолкнувшись от нас глазами, мальчишка удовлетворённо хмыкнул. Решительно подтянул штаны, и на перегонки с Шариком, пустился догонять городского гостя: он же не знает, как там нужно залазить, там же не каждый сможет…

А я, выйдя в просторный огород за домом Дарьи Глебовны, держа в поле зрения дерево с Гошкиным штабом, уединился, чтоб никому не мешать, присел на завалинку, и принялся размышлять над возникшей проблемой…

Что же произошло?

Первое: у Мишеля возникли проблемы – мы сменили дислокацию… Абсолютно правильное решение: не семью же подставлять с мальчишкой! Именно спрятать, именно исчезнуть… Так и сделали. Главное, быстро исчезли – даже мать с отцом не знают где мы! – и, вроде, незаметно исчезли. Второе: не успели приехать, нам проткнули колёса. Именно колёса, причём все. Почему – колёса? Почему – сразу? Не понятно. Идиотизм какой-то… Только не накаляться, останавливаю себя, только без эмоций. Тут нужна холодная голова, без нервов… Думай, Федя, в смысле Женя, думай. Только спокойно думай… Главный здесь вопрос: есть ли между первым и вторым какая-то связь? Если есть, то какая? Если нет, то кто, за что, и зачем это сделал? Прямой связи вроде нет. Никто не знал – кто я такой вообще, и куда я мог поехать. Я и сам-то это понял даже не тогда, когда свернул с МКАД и погнал минуя Балашиху, Орехово-Зуево, Покров, и так далее… А когда уже к городу Владимир подъехал. Тогда только окончательно для себя и понял, куда и в какую сторону я гоню… Интуиция вела – мать успеха. А она, родимая, домой меня вела, оказывается. Умница! Вот и привела… Домой! Сюда…

Я умиротворённо и расслабленно закрыл глаза, прислонился спиной к волнистым брёвнам дома, прислушался… Дом, брёвна, излучали глубокое и спокойное тепло. Было тихо. Солнце, заметно усиливая, припекало, грело лицо и руки. Где-то прямо надо мной, над головой, вверху, под навесом крыши нервно чирикали в гнезде чьи-то, очень голодные видимо, птенцы… Там же, вверху, время от времени, вдруг, слышалось мелкое, сильное и короткое тарахтение крыльев – фррр – как при торможении, как при посадке. Чувик-цувик! – за этим, перебивая друг-друга, радостно реагировали птенцы, и слышалась суета. Кормление длилось не долго, пара мгновений. И вновь слышалось резкое – фррр, и движение воздуха за этим, как вентилятор дохнул… Родители спешили за новой порцией пищи. А в гнезде вновь возникал вначале осторожный, постепенно, затем, усиливающийся голодный ор… Бедные родители, – подумалось, – целый день, порхая, добывать пищу… Адский труд. Конечно, адский. Хуже не бывает. Но благодарный!.. Так и должно быть. Везде так… И в природе так, хоть и по-разному… И у людей так же… Тоже, кстати, по разному. Порой, даже кажется, что у людей это хуже получается, чем у… Не важно, у кого именно. Важно, что – хуже. Особенно теперь, в это время. Огорчённо вздохнул…

8.

В голове едва заметно кружилось… Это, наверное, от очищенного природой воздуха голова кружится, с удивлением отмечаю, только от него. Лесной, деревенский, настоящий природный воздух! Вновь с удовольствием тяну его носом, пью… Он свежий, чистый… Уже торопясь, наслаждаясь, раз за разом, глубоко, с задержкой, смакуя, вдыхаю, вбираю в себя… Чувствую, как легко и радостно проникает его приятная живительная свежесть в лёгкие, во все, кажется, уголки моего большого, уставшего тела. Прислушиваюсь к ощущениям… Богатая гамма приятных компонентов оказывается в нём, в воздухе! И влажной росой пахнет, и яркой зелёной травой… и мёдом… и земляникой, и метёлкой ковыля, и… Сладостный воздух, – я и забыл! И как же здесь хорошо дома! И восторженно, до внутренней согревающей дрожи, и спокойно. Не в том смысле, что забот нет, а что раздольно здесь. В этом и спокойствие. Нет привычного тягостного шума большого города, угнетающего психику; нет тяжёлого – уже привычного – серо-дымного суррогатного воздуха… С густыми примесями отработавших, вредных, в таком количестве, человечеству и природе компонентов – двуокиси азота, углерода, и других… Почему-то, не смотря на всеобщее понимание, щедро и беспечно, всё увеличиваясь в объёмах, вылетающих в атмосферу из выхлопных труб разных автомашин, ТЭЦ, метрополитена, и прочих тяжело дышащих «больных» производственных предприятий и объектов. И преющий жаркий асфальт к тому же, и строительный накалённый бетон, и всевозможные химические реагенты от красителей, до моющих, в конце концов попадающих конечно же и в воду, и в землю… Всё городское и пригородное окружающее человека пространство заполняет «больной» воздух, «больная» вода, больная фауна, больная флора… А здесь!!

Ну – здесь! Здесь, ещё, слава Богу, не то. Здесь, пока, – то, что надо!

И это приятно.

Прищуриваю глаза, пытаюсь в ветвях большого раскидистого дерева, совсем неподалёку, их там несколько таких, целое семейство, во главе с самым большим, красавцем, увидеть, различить, уж если не сам штаб, то хотя бы смелых и доблестных разведчиков: Мишеля с Гошкой. Но нет, их скрывает густая крона. Только внизу, смешной закорючкой, беззвучно – из-за расстояния, суматошно скачет Шарик. Прыгает, вставая на задние лапы, упираясь передними о ствол. Потеряв равновесие, заваливается на спину, вновь подскакивает, разворачиваясь носом к дереву, высоко вприпрыжку, как мячик, скачет к нему, задрав голову… Смешной пёс, весёлый, забавный! Взобраться пытается. Не понимает, бедолага! Друзья забрались, а он нет. Конечно, обидно, конечно, досадно… Ай, ты, бедняжка, гляди, опять упал!

Одна только эта деревенская картинка многого стоит, чтобы настроение поднять… Делаю успокаивающий вывод: если собака там, значит и мальчишки тоже, и вновь задумываюсь над главным. Ладно, так что же?

Могли ли меня проследить? – задаю вопрос, и немедленно же отвечаю, да кто – проследить? Кто? Я никого не видел, никого не засёк. Да и не миф ли это, с угрозами Мишкиной семье и Мишке? Если откровенно, именно до этого момента, я вообще не воспринимал возможную опасность. Какая там опасность? Мишкины папа с мамой напугались, а я им просто подыграл, и всё. Ну, может, чуточку подыграл. Самую малость. Под шерифа так: ночь, погоня, стрельба, лассо… А что? Если она и есть – опасность, нас-то уже нет в поле зрения. Далеко уже мы. Так я и сделал. Если б не эта диверсия против машины.

Вот именно, если б…

Это нарушало спокойствие и требовало ответа: что это? Вернее, кто это сделал, и зачем? И что мне нужно теперь делать. Кто скажет?

Или это хулиганство. Приехал дядя из столицы, а тут ему… Стоп, а кто сказал, что я из Москвы? Да номера на машине московские, и люди за столом были, Мишка ещё. По нему сразу видно: из Москвы пацан, из столицы. Значит, об этом знают все или многие, не тайна. И что тогда? Почему – машина? Вот если б её вскрыли, значит, украсть что-то хотели… Приёмник там, аптечку, запаску. А тут нет, только колёса прокололи. Значит, вопрос, зачем прокололи? А чтоб не ездил, наверное. Чтоб машина стояла, не двигалась. Вроде проясняется. Нормальная версия: чтоб я остался, чтоб в город не ездил… Или за покупками или вообще. Чтоб машиной не пользовался… Похоже, совсем «тепло», радуюсь я, тут разгадка где-то кроется, тут. Ай, да я – Шерлок Холмс, ай, да – Агата Кристи! Вот что такое дедуктивный метод, вот она – наука! Не просто тепло, жарко стало…

Совсем жарко.

Солнце припекает, замечаю, оглядывая выбеленное жарой небо. Одну четверть дороги только прошло, что же тогда будет в полдень! Я вспотел, то ли от солнца, то ли от размышлений. От солнца, конечно. Лето…

– Нашёл! Вот он где от людей прячется! – перебивает мои размышления чей-то радостный хрипловатый мужской голос. – Кости он тут свои старые на завалинке греет! Здорово были, земеля! Не рано ли, Палыч, греться собрался, а? – Василий Митронов, выглянув из-за угла дома в огород, увидев меня, кому-то машет за своей спиной. – Здесь он. Нашёлся. На солнышке греется. – За ним показался Матвей Звягинцев. Оба заметно озабочены, или раздосадованы, не понять пока.

Поздоровались за руку. Присели рядом.

– Обиделся, да? – спрашивает Кузьмич, прикуривая сигарету. Поясняет. – За колёса, в смысле.

Понятно.

– А чего обижаться? – пожимаю плечами. – Может сам и проткнул где. Бывает.

– Ну, уж! – не согласился Василий Кузьмич. – И палка, случается, стреляет, это да. А что б все четыре колеса сразу – такого я не знаю, не слыхал. А ты, Василии?

– И я не слыхал, нет. А уж я-то бы… – Поддакивает Матвей Звягинцев, и наклоняется к Кузьмичу со своей незажжённой сигаретой. – Дайка-сь присмолить.

Мизинцем стряхнув с сигареты пепел, Кузьмич подставляет сигарету товарищу.

– Вот, значит, не бывает, – проследив процесс раскуривания, Василий Кузьмич разводит руками, сунув сигарету в рот, успокаивает меня. – Но ты не переживай, земеля, не расстраивайся, мы разберёмся. Тут все свои, тут не скроешь. Посёлок-то маленький – один колодец, два двора – найдём. – Выдохнув сигаретный дым в сторону, кося при этом лицо и щуря глаз, перешёл к делу. – Мы что к тебе-то. Мы подсобить тебе пришли, вот. Надо же, думаем, помочь земляку… По машину твою пришли… пока не так жарко. Ишь, как печёт. – Кивнул вверх, на небо. Похлопал себя по голове, рассмеялся. – К обеду последние мозги расплавиться могут, ага. – Оборвал шутку. – На кладбище ведь сегодня, помнится, ты собирался… порядок там навести и прочее.

– Да, собирался. Это обязательно, – киваю, действительно становится жарко. Машину нужно быстренько восстановить и к родителям. К родителям – это святое. Всё остальное – потом. Поднимаюсь с завалинки. – Мише-эль! – Громко кричу в сторону лесного штаба. – Го-ошка! – Призывно машу в ту сторону рукой. – Идите сюда, дело есть. – Из кроны немедленно вывалились две груши. Сначала одна – побольше, это Мишка, затем, в половину меньше – Гошка. Шарик вначале отскочил от них в испуге, исчез в траве, но разобравшись, с утроенной энергией весело принялся скакать вокруг них. Потом вновь скачками, отставая, кубарем, клюя большой головой и зарываясь в траву, пустился за мальчишками вдогонку: лапы ещё маленькие у щенка, короткие… Смешной. – Спасибо, земляки. – Обнимаю мужиков за плечи. Один худой, тощий, подвижный, другой большой, широкоплечий, крепкий, красавец мужик, Илья Муромец. – Пошли.

С машиной провозились часа четыре. С непривычки. То одного нет, то другого. У меня-то в багажнике – голяк, пусто. Домкрат реечный оказался испорченным. Продавец, гад, в тёмную подсунул, как и несколько ненужных ключей в ремонтной сумочке. И запаска еле живая, сильно ношенная. Но мужики нашли – кто где – по избам, пару старых мотоциклетных аптечек, вулканизатор древний, со струбциной и подогревом от горящего бензина… два ручных насоса, рашпили… Но намаялись, это уж точно. Колёса ведь не только снять, разобрать, и всё такое прочее, их же ещё и накачать потом нужно – в такую-то жару!..

Уфф… Сделали. Поставили машину на колёса.

Стоит она, радуется, как выздоровела. А говорят, что железная! Ну и пусть, что железная, а всё равно радуется, когда целая и исправная. Это заметно.

Едва отмылись от грязи, и сразу за стол. Дарья Глебовна нервничала на нарушение режима. Плотно отобедали. Даже очень плотно. Такой борщ и такие картофельные котлеты я в жизни ещё не ел, оказывается. Просто отпад, а не борщик с котлетками, объеденье… Дарья Глебовна заметно радовалась, суетилась, подливала, подкладывала. У мальчишек едва щёки не лопались, – тоже проголодались. А как же, если б не они, разве ж мы бы справились.

Так впятером всё остальное время и провели, теперь уже на кладбище. До самых сумерек. И нашли, всё что надо, и привели всё в порядок, пусть и с мозолями, и с трудом, но сделали. Могилки и моих родственников, и Саньки Рогозина родственников, и Шестопаловых, и Булавиных, и Горшковых… моих одноклассников, и родственников Звягинцевых… Все проходы к ним подправили, все подходы подновили. Где завалившиеся надгробные кресты подняли, где выровняли памятники, столики, скамейки. Разобрались с травой, мусором. Теперь всё видно, и понятно. И на душе легче стало, и дышать свободнее, и главное, не так стыдно. Осталось совсем не много: подновить, подкрасить. Но это позже. «Эх!.. Родные мои! родственники! земляки! простите, не обижайтесь! Я очень виноват перед вами! Очень! Но я здесь… Я с вами! Я исправлюсь. Да, да, обязательно исправлюсь. Я обещаю!» Там и выпили, помянули. Как и положено. Вернулись по-темну.

Ладони горят от набитых мозолей. Припекает спину, плечи, руки. Кажется, обгорел я на солнце, ох, обгорел!

Уже поздний вечер.

Темно. Мы во дворе избы Саньки Рогозина. Друга моего. Я уже говорил, в Чечне он погиб. Стоим с Мишелем у старенького рукомойника, плещемся. Я ему даже душ прохладный из лейки на открытом воздухе сделал. Худой, вижу, мальчишка, но жилистый. Обмыл его, обернул полотенцем. Теперь он меня из ковшика поливает, льёт на шею. Спину, чувствую, плечи, больно печёт, тереть нельзя. Обгорел. Не вовремя обгорел. Ух… Чем-нибудь смазать бы… Ооо… Мишка отчего-то сосредоточен и задумчив.

Наклонившись ко мне тихим голосом спрашивает:

– Дядь Женя, а зачем люди живут?

– В каком смысле? – не понимая ещё, переспрашиваю.

– Ну, что так вот… – Мишка, скривившись, кивает головой в сторону кладбища.

– А… так вот! – Вздыхаю. – Так вот, конечно, нельзя… Но… – Незнаю что и сказать ему. Сказать, что человек – царь природы, высокоорганизованное существо – ситуация не та. Что – земляной червь, трава, тоже неправильно, но, опять же…

– Почему, Палыч, люди так плохо живут, почему? – Мишка заглядывает в глаза, будто крючком меня за душу цепляет. – А?

– Ты про здешних людей спрашиваешь? – Пытаюсь отделаться от Мишкиного серьёзного тона. – Или вообще?

– Да, – коротко бросает Мишель, как удар в солнечное сплетение, указывая глазами на рукомойник, грязный таз под ним… – И вообще.

– А, вообще! – Приняв удар, тяну с неопределённой интонацией. Сложный вопрос, взрослый, больной.

Как объяснить ему, городскому пацану, видевшему жизнь только из окна папиной машины, иллюминатора самолёта, монитора компьютера и дверей Макдоналдса, что… Эти вот люди действительно не при чём. Что они, как и большинство в стране, достойны большего, что от них просто отказались, выжав как лимон и выбросив на помойку. Что они тоже люди, такие же, как и там… Говорить серьёзно? Отшутиться?

– Мишка, не сыпь мне соль на рану.

– Нет, ты не шути, – откровенно уже злится на меня Мишка, понимает, что увиливаю. – Я серьёзно тебя спрашиваю. Почему?

– Ну, если серьёзно, – беру полотенце, осторожно промачиваю воду с воспалённых от солнца рук, плеч… – И без деталей причинно-следственных связей… В общем, вследствие тяжёлых, вернее, плохих условий труда и жизни, произошёл естественный отток людских ресурсов в промышленные центры страны, – ты читал, наверное. Люди там, в городах и осели. Размножились, мутировали, как вид – стали городскими. Появилось множество других лёгких профессий… эмм… умственного труда, не физического. С хорошими деньгами, с приличными условиями жизни, труда, отдыха. Люди стали свысока относиться к селу, деревне, к маленьким городкам. Как твои родители, например…

– И ты?

Ну, инквизитор Мишка, ну, вмазал!

– Да, и я тоже, – злюсь, но ещё держу себя, сдерживаюсь. Киваю головой. – И я! – А что, так и есть, приходится признавать. – Но я… – Принялся было с жаром оправдываться, но остановился. А действительно, что я? Почему и я? Я ещё и хуже. Ху-же! И городским не стал, и от села оторвался. Хорошо хоть не спился там, в городе, не забичевал. – Хм! Хороший вопрос, Мишка, ты задал. Уложил меня наповал, на лопатки. – Признаюсь ему. – Да, я тоже плохой. Наверное, даже хуже многих. Наверное…

– Ладно, – пропуская моё самобичевание, требует Мишель. – Не ври на себя. И что потом?

– А что потом? А потом, Мишель, суп с котом. Люди, не заметив, оторвались от земли, от корней… От самого своего надёжного в жизни: от родителей, хлеба, природы, речки, чистого воздуха… Вот, ты, например, видел какой сегодня красивый закат был? Заметил?

– О, да, видел. Где-то на видео такой же красивый, кажется, был… помню.

– Вот-вот, на видео, – кривлюсь лицом, ехидничаю. – Мишка, дорогой ты мой! Там же, от твоего видео-, такой же широты нет, понимаешь, раздолья нет, запахов.

– Нет, японцы уже предлагают, я читал, – сощурив глаз, перебивает Мишка. – Видео с запахами. Да! С любыми.

– Да пошли они, – я чуть не выругался, но успел рот закрыть, чтобы не указать направление тем японцам. – Со своими запахами… У нас свои запахи есть, настоящие. Ты знаешь, что такое рыбалка, а? А что такое костёр?

– Костёр знаю, когда папа шашлыки на шашлычнице жарил. Дым ещё такой противный, едкий! И рыбу видел: и живую, на море, и в аквариуме…

– Сам ты шашлык в аквариуме, – оскорблённо обрываю его. О чём с ним говорить!

На что Мишка весело и заливисто взрывается смехом. Хохочет неожиданному сравнению.

– В аквариуме… ха-ха… насмешил, капитан… шашлык. Так не бывает. Рыба на углях бывает, а шашлык в аквариуме… Ну, Палыч, ха-ха… – Мишка отсмеялся, и вновь спрашивает серьёзным тоном. – И что потом?

– То есть, что потом?

– Что делать теперь?

– А, теперь?

– Ну да. Здесь же люди… Сам же говорил… Они же живые… Ещё!

Вот это вопрос! Здорово он меня подцепил. Загнал в ловушку. Будто не понимая, смотрю на мальчишку: может шутит, смеётся? Нет, вижу, глаза серьёзные. В лице не хитринки, ни смеха.

– Ты серьёзно спрашиваешь?

– Ну да, а как же!

– Менять здесь всё надо… Я думаю. Помогать. – Не очень веря в то, что говорю, но произношу желаемое.

– Вот! – Обрадовано восклицает мальчишка. – Правильно Палыч думаешь. Молодец. Соображаешь! Здорово сказал. Менять здесь всё надо. Жизнь в смысле.

– Это как?

– А вот так… пока люди живы. Сам же сказал. Мы же с тобой много чего можем, да?

– Мы?

– Ну да! Ты, я, мой папа, мама. Мы – все. Люди!

– Мы – все! – я шокирован, растерян, не ожидал такого оборота. Мы, как единицу в абстрактном смысле измерения я знаю, а чтоб в конкретном… Сильно! Но я не знаю такой. Хотя, почему бы и нет. Согласно бормочу. – Ну да. Конечно!

– Ю вери найс бой! – неожиданно пафосно произносит что-то по-английски мальчишка, я – то сам учил немецкий. – Ай-м вери глэд фрэндшип ту ю! – восторженно закончил и дружески, громко шлёпает рукой по моей голой спине.

– Ай-й! – прогибаясь от жаркой боли, кривлюсь я. – Там же сгорело всё! Не видишь? Ааа!..

– Ой, Палыч, дядь Женя, извини! Я не знал… Вижу, как индеец красный, я думал – это наследственное… От встречи с Родиной!

– Я вот, как дам тебе сейчас по шее – от встречи с Родиной! Пошли быстренько к Дарье Глебовне, к доктору, пока я совсем не сгорел, пусть поможет.

– Пошли!

– Кстати, а чего это ты там по-английски только что прошпрехал? – вроде бы равнодушно спрашиваю, не показывать же парню, что совсем тёмный я человек.

– Я? – удивился Мишка, и отмахнулся, видимо забыл уже. – Да ничего. Это я так…

До Дарьи Глебовны мы не дошли. Нас перехватили гонцы.

Двое, осветив тусклыми фонариками наши фигуры и лица, едва не в голос воскликнули.

– О, да это как раз Палыч, с мальцом! Они. Добрый вечер, мужики! – Поздоровался один. Голос хриплый и низкий.

– Вы это куда? – Спросил другой. На нас пахнуло остаточным самогонным перегаром. Или вчерашним, или застарелым.

– А мы за вами! – Не дав нам ответить, резюмировал первый голос. В темноте не разобрать было, чьи это голоса.

– Вечер добрый! – Отвечаю, хотя уже довольно поздно для вечера. – А что такое?

– Айда, пожалуйста, за нами, сейчас узнаете. Собрание у нас.

– Да. Экстренное, – подтвердил второй голос.

– Судьбоносное, – подчеркнул первый голос. – Народ за вами послал.

– Актив послал, – со значением уточнил первый голос и дополнил. – Пока не поздно…

На многозначительное «судьбоносное» я не обратил внимания, как на навязшее, привычное, а вот на другое…

– Собрание? – Удивлённо переспрашиваю. Я уже и забыл, что такое собрание. Планёрки знаю, референдумы, диспуты, брифинги, переговоры, к примеру, разборки какие – проходили… а собрания… Что-то из далёкого прошлого. – Что за собрание? – интересуюсь.

– Я ж говорю – экстренное. – Растолковал в темноте второй голос.

– Конечно, пошли, дядь Женя. Пошли, если нас ждут, там разберёмся, – дёрнул за рукав Мишка. – Мне спать ещё рано, – просительно поведал мне. – И я не хочу. – А провожатым сообщил. – У него спина на солнце сгорела, нам потом к доктору надо.

– О, сгорела! – воскликнул хриплый голос, и рассмеялся – От такой болезни доктор у нас один – стопарь, и всё, – враз становишься здоровым! Вылечим, вылечим.

– Это уж, как закончим сходку. Сразу. Ага! – дополнил второй голос.

Ещё нелучше – сходка. Сходка – это вообще за окраиной сознания.

– Ладно, идём, – говорю. – Если народ послал. – Мишка благодарно ткнулся в меня плечом, и крепче взял за руку.

В свете фонариков, тускло светивших только под ноги, по абсолютно тёмной улице, спотыкаясь и проваливаясь в разные невидимые неровности сельской дороги, мы дошли и вошли в помещение бывшего сельсовета. Там, в просторной комнате секретаря, при свете керосиновой лампы собрался актив села. Человек тридцать. Практически всё взрослое население посёлка, старики.

Нас ждали.

9.

Мы с Мишкой поздоровались. Нам разноголосо и приветливо ответили. Шумно задвигав стульями, предложили присесть.

– Ну, как дома отдыхается, Евгений Павлович, нормально, осмотрелся? – преувеличенно бодрым тоном, почти армейским, спросила местная исполнительная Голова, бывшая библиотекарь Валентина Ивановна.

Керосиновая лампа ярко высвечивала середину стола, руки людей, лежащих на нём, совсем плоско лица присутствовавших. А их уши, и всё что за спинами, терялось в абсолютной черноте. Как и сами лица, порой, если человек отклонялся на спинку стула, или менял позу. Тогда они – лица, с разной степенью желтизны – от лампы, и черными провалами глазниц, тенями от носа, губ, подбородка, растворяясь, обезличиваясь, мгновенно уходили в никуда, в темноту… И вновь потом проявлялись… в той или иной степени. В комнате остро пахло керосином, табачным дымом, ещё чем-то кислым.

Обстановка была фантастически нереальной, если представить в каком веке и при каких достижениях цивилизации мы живём. Парадокс просто. Сдвиг эпох. Какая-то тысяча с небольшим километров, а по прямой и того меньше, Кремль, Манежная площадь, казино, отели, великолепные шоссе, эстакады и… яркий электрический и неоновый свет днём и ночью. А здесь – реальные двадцатые годы: разруха, заброшенность, тени-люди, и чадящая керосиновая лампа. Либо – больной сон приснился, либо мы попали на съёмки кинофильма про первых подпольщиков или трудное «детство» становления Советского государства. Особенно это хорошо читалось в ярко блестевших Мишкиных глазах. Он был просто ошарашен. Но это был восторженный мальчишеский ужас новизны и причастности к взрослой жизни: новой, необыкновенной, непонятной. Я приобнял его за плечи, чтоб не испугался случайно. Я и сам, откровенно говоря, был потрясён. Невольно оглянулся: нет ли кинооператора где сзади и дамы с «хлопушкой»… Нет, вокруг хоть и приветливые, но серьёзные, даже озабоченные полулица, полутени.

– Мы уже знаем, мне сказали, что кто-то нахулиганил там с твоими колёсами… – участливо, тёплым уже голосом, продолжила Голова, заметив, что мы уже разместились за столом. – Не переживайте, Евгений Павлович, разберёмся. Найдём и накажем. Это уж дело чести, как говорится. Это я обещаю: найдём. – Легонько, но твёрдо прихлопнула ладонью по столу. Проследив её жест, присутствующие тени-люди закивали головами. Послышалось негромкое, но уверенное: «Да, это конечно», «Найдём», «Мало не покажется», «Ага!». – О чём мы вас хотим попросить, Евгений Павлович, всем селом, всем активом. Мы тут подумали, посовещались… Мы знаем, что вы, наш земляк, с хорошим, высшим образованием человек, на хороших должностях там служили, с опытом, далеко не маленьким человеком были в Москве. Если при бывшем президенте охранником говорят, служили. Это ж такая величина, если подумать, связи, и всё такое прочее… – Я непроизвольно заёрзал на стуле, Мишка чуть сжался.

– Я безработный сейчас. Понимаете? – Я наконец, честно признался. Пора было расставить всё по своим местам, давно пора… Но мне не дали.

– Да мы знаем, Палыч…

– Мы понимаем…

– …И нам это без разницы, – решительно отрезала Валентина Ивановна, и, выдержав паузу, добавила. – Мы тоже безработные, как видите. Причём, все. – Люди согласно закивали головами: да, это так; да, без работы; да, нам без разницы. – Вы и теперь, мы знаем, оставив службу человек не маленький… И образование у вас, не чета нашему – московское… Вот и хотим мы вас попросить помочь нам, если уж не на ноги встать, так хотя бы на четыре ноги уж приподняться.

– То есть? – Уже догадываясь, насторожился я.

– А вот и то, что мы выбираем вас, тебя, то есть Евгений Павлович, нашим директором, или председателем. Или каким хочешь руководителем, только помоги нам, землякам. Помоги. Мы, тебя, Христа ради, всем обществом просим и честно тебе говорим: погибаем. Давно уж погибаем. Ездил же по селу, видел…

Тени вновь задвигались, послышались тяжёлые вздохи, кто-то надсадно закашлялся…

Вот это да, то ли ужаснулся внутренне, то ли обрадовался я, вот это предложение!.. Не ожидал. Хотя, чего удивляться, всё правильно. Хватит, пожалуй, на стороне чьи-то чужие фирмы поднимать, престиж высокий, имидж зарабатывать… Когда тут вот, дома, простые хорошие люди – земляки! – ни просвета, ни перспектив не видят. Чем они хуже других, городских? Тем, что не стремились к тёплым, лёгким местам? Не гнались за должностями, за званиями? Так они гораздо честнее поступили в жизни: не изменили дому, селу своему, делу… Трудному, не благодарному, от зари до заката, круглый год, годами. С болью в спине, в ногах, в руках… А теперь и вообще забыты. О них, что очень обидно, вспоминают только тогда, когда их голоса кому-то на очередных выборах нужны. Только тогда. А в остальном…

Мигая и потрескивая, дымно чадила керосиновая лампа. Все лица, замерев, в упор смотрели на меня.

Надо соглашаться, думал я, хоть и ответственное это дело. И сам себя урезонивал, а что, раньше, не ответственные у тебя были должности, не ответственные дела…

– Соглашайся, дядь Женя, Палыч! – кинематографической хлопушкой, разрядив напряжённую обстановку, громко выстрелил в тишине просительный Мишкин голос. Люди заулыбались, задвигались… «Устами младенца», «Ну, молодец, хлопец, поддержал»… послышалось одобряющее.

– Да, соглашайся, Евгений Палыч, – просительно повторила Валентина Павловна. – И парень твой – молодец! – тоже за нас просит.

– Да! Соглашайся, земляк! – её поддержали…

– Принимай нас под крыло, Палыч… – послышались голоса.

– Да я, в общем, не против, если… – по инерции мнусь ещё. – Спасибо! – Благодарю. – Не знаю, справлюсь ли…

– Справишься – справишься! – обрадовано поддержал общую волну настроения Мишка, и поведал остальным. – Он справится. Точно справится. Я знаю.

– Но только до осени, – спохватившись, я же частный охранник, я же на службе, выкидываю флаг, как производственный ориентир, как ориентир достижений. – Если не справлюсь…

– Да справишься. Ты же нам, как большой паровоз, Евгений Палыч, нужен. Нас только направь, только потяни, столкни… Нам же удержу потом не будет.

– Мы впереди паровоза рельсы прокладывать будем. Ага!

– И просеку рубить, и грузить-выгружать…

– И водку с песнями…

– А вот это – ни-ни! – Резко обрываю повеселевшее собрание. – Про водку и самогон забудем. Это обсуждению не подлежит. Точка! – ставлю жёсткое условие.

Собрание не очень бодро, но с одобрительными выкриками загудело: «Это правильно», «Сухой закон», «А как иначе!», «Только по праздникам»…

Местная Голова, Валентина Ивановна, услыхав моё категорическое заявление, откровенно обрадовалась.

– Вот! Наконец-то! Умная мысль! Что значит – мужик!.. Я ж вам говорила! – Даже накинулась на членов собрания. – Водкой горе не зальёшь, только умом, только трудом и дисциплиной. Понятно? И правильно вам говорит председатель – никакого алкоголя. Ни бутылки, ни полбутылки. Сухой закон! Всё! Ни грамма. И никаких праздников. Только труд и дисциплина. А с любым нарушителем у нас один разговор будет, короткий…

– А у Палыча пистолет боевой есть. Настоящий! – как тот дух революции, сверкая глазами, абсолютно к месту вставил Мишка, и подчеркнул. – Боевой! С патронами. Да!

Не понятно было – шуткой сказал пацан или нет, но смеха не последовало…

Шум прервался. На пару секунд возникла тишина.

Валентина Ивановна не ожидала видимо такого оборота, вскинула удивлённо брови вверх, чуть подумала… и согласилась.

– А и правильно, товарищи! Сразу к стенке его, гада-алкоголика, и все дела. В режиме военного времени жить будем. Пора! – И словно извиняясь, развела руками. – А иначе нам и не подняться. Да! Только так.

– Да… – послышалось не очень уверенное.

– Так-так… – прозвучало уже твёрже.

– Правильно.

– Хватит её, подлую, жрать, пора делом уж заняться… – это уже звучало вполне конкретно и определённо, как лозунг, как девиз.

– Значит, товарищи, я думаю, принято единогласно! – решительно подвела черту Голова. Поднялась со стула и протянула мне руку. – Поздравляю. С назначеньицем вас, Евгений Павлович. С утра и приступай к работе.

Вставая и поднимаясь, люди задвигали стульями, зашумели. Свет лампы испуганно, а может и обрадовано, заколыхался, едва не умирая в предвосхищении будущих положительных перемен. Поздравляя, сельчане обступили меня и Мишку, пожимали руки и дружески хлопали по спине и плечам: «Спасибо, Евгений Павлович», «Молодец», «Правильно сделал, что согласился», «Не подведём», «Работы много, не робей»…

– Пистолет только почисть, – кто-то весело пошутил.

– Завтра и пригодится, – кто-то дополнил.

– Он чистый, чистый. Я смотрел! – так же серьёзно отреагировал Мишка.

– А патронов там много, Миша? Скажи по секрету.

– Много-много! – ответил Мишель. – Целая коробка.

– Целая коробка! – кто-то делано ужаснулся.

– Тогда, значит, порядок, можно начинать, председатель…

Уже смеялись все или почти все.

Лиц видно не было, свет остался на столе, за спинами… Люди, наталкиваясь на спины, гурьбой потянулись на выход. Путь указывали несколько вялых, суетливо скачущих по полу и ногам лучиков от ручных фонариков. Вверху, слепя, одна за другой, вспыхивали зажжённые спички, ярко высвечивая лица прикуривающих.

– Валентина Ивановна, председатель, – послышался чей-то молодой, задиристый женский голос где-то уже там, с крыльца. – А что, сегодня собрание опять без танцев, что ли?

– Будут тебе, Светка, и танцы, будет и свисток, – за Валентину Ивановну ответил чей-то игривый хриплый мужской голос.

– Нужен мне твой свисток… я танцы хочу, – воскликнула та женщина, и взвизгнула. – Ой, отстань. – Кто-то ущипнул видимо.

Вновь вспыхнул смех, мужской в основном.

– Обмыть бы праздник положено… – кто-то осторожно вбросил в массы оригинальную идею. – Чуть-чуть так, символически!

Хоть и тяжёлой и весомой эта идея была, главное – привычной, в этот раз до благодатной почвы не долетела, была сбита мощным ударом, радостно и торжественно.

– Дообмывались, Семёныч! Всё! – высокой патетикой звучал женский голос на воздухе, на крыльце, как Первый концерт Чайковского для фортепиано с оркестром в консерваторском зале. – Сухой закон у нас теперь, слава Богу!

– Так он же с завтрева, вроде, закон-то, с утра. – Через паузу, не унимался автор идеи, вдруг да пробьёт кого… – Раньше ж… оно ж…

– Опоздал, паря… – уже чей-то мужской голос вбивал гвоздь в крышку над идеей. – На целых… – Высветив запястье с блеснувшим стеклом наручных часов, ярко вспыхнула спичка. – Полчаса как. Уже полпервого.

– Ух, ты! Ну ладно, – огорчённо погас инициатор. – Если опоздал… Значит, похоронили. – И вслед за тяжким вздохом прошелестело его жалостливое. – Эх, жисть наша необмытая!

И вновь вспыхнул смех: общий, лёгкий, весёлый…

На душе тепло и радостно. Я дома. Дома! Правда лицо, спина и плечи нестерпимо горят, болят. И лицо даже на солнце подпалил, огорчённо подумал я, осторожно касаясь носа и щёк. Значит, ночь спать сегодня точно не буду. И одну ли…

10.

Таким неожиданным образом я и стал теперь председателем или директором, или управляющим, или всем этим вместе. Судьба сделала ещё один неожиданный вираж. Случайный? Закономерный? Ошибочный? Судьбоносный… Наверное, всё же закономерный. Значит, судьбоносный. Иначе, зачем бы это меня сюда – домой! – потянуло.

В эту ночь я действительно долго не мог заснуть. То ходил босиком туда-сюда по комнате, то садился за стол… Не находил успокоения. И от пылающей кожи спины, а главное, от раздумий. Я не пересматривал своё согласие, нет. Как я мог! Я пытался мысленно набросать план будущей работы, то и дело сбиваясь на воспоминания.

Мишель спал. Сладко спал, крепко…

Мы с ним обживаем сейчас дом погибшего в Чечне полковника, моего друга детства и вообще, Саньки Рогозина. Он был единственным сыном у своих родителей. Поздним ребёнком. Они умерли в одночасье, как говорят, незадолго до его гибели. Почти сразу же, после первого его тяжёлого ранения. Не выдержали. Пожилые уже были, сильно, сказывают, переживали за сына. Саньку похоронили в Чечне, а они здесь оба лежат, на кладбище. Рядышком – Анастасия и Матвей Рогозины. Я их хорошо помню. Только живых, полных сил и энергии, весёлых, певучих, не жадных. Мы с Санькой были как братья. Как в песне: где подзатыльник, где хлеба горбушку – всё пополам. Так наши родители к этому и относились. Всё наше детство и юность не разлей вода мы были. Пока в армию не попали. Там и разлучили нас: я на Дальний Восток, в пограничники, он на Север, в морскую пехоту. Потом у него военное училище, спецвойска, снова учёба, и все горячие точки через руки. Пока вертолёт не сбили. Ничего от Саньки не осталось. Говорят, фрагменты. Да и те, как условные. Родителей в живых к тому времени уже не было. Санька знал об этом, приезжал на их похороны. Знало и начальство Санькино, что у него никого из родных нет. Не успел и жениться. Или не хотел огорчать, мол, а вдруг… Вот и оставили его там, где он погиб. Говорят, достойно похоронили, к Герою представили.

Я его дом сразу и выбрал. Может чуть теплее ему там будет, если я поживу в его доме. Увидит, как мы с Мишкой могилы его родителей прибрали, и дом тоже. Порадуется. Что я ещё могу! Если смогу когда, съезжу к нему в Чечню.

Спит Мишка.

Хорошим мальчишка оказался. Я уже и привык к нему. За своего считаю. Когда – за внука, когда – за сына, когда – за товарища. Да, именно, за товарища, как ни странно. Какая-то в нём поразительная взрослость часто проскакивает. Правильность в выражении глаз, взгляде, словах. Даже не в словах, а глубже, за ними. Как вода, но не в водопроводном кране, а в роднике. Большая разница: и поразительная чистота и прозрачность, и прохладность и вкусность, и полезность и… Всё у него лучше. Мы с Санькой не такими были, нет.

Мы были романтиками. Проще были, и наивнее. И счастливыми. Где мы только с ним не побывали тогда, в своих мечтах и фантазиях: и на Северном полюсе жили; и на другие планеты в поисках внеземных цивилизаций летали; и шпионов по всему миру ловили; и азбуку Морзе учили; и закаливались нещадно; и голод терпеть учились; и «краснокожих» от «белых» защищали; и планеры собирали; и подводную лодку мастерили… К подвигам готовились. А о каких принцессах мы мечтали! О! И не расскажешь. А Мишка… Его поколение… Голые, по-моему, прагматики, порой. Не холодные правда, не закаменелые, замшелые, а… Нет, пожалуй, рано обобщать, я не изучил ещё «предмет», не разобрался. К счастью и невозможно это. Мишка не машина, не робот. Живой пацан, глазастый, головастый, правда худой. Но, это наживное. Подрастёт – обрастёт. И то, что он сейчас здесь, со мной – ему только на пользу, я думаю. Мне так уж точно. Он, засыпая, участливо спросил: «Сильно болит, да?» Намекая, что обоим спать пора. Я говорю, – «Нет. Просто думаю». А он: «Палыч, не напрягай психику. Утро вечера мудренее». Представляете? Пацан – одиннадцать лет, и «не напрягай психику», «утро – мудренее». Вот оно где – соединение старого мышления с новым. Как словно – я, и он. Признаюсь, мне его дружба точно полезна, и безусловно приятна. Надеюсь и моя ему будет такой же.

Мерно в тишине тикают настенные часы-ходики. Тик-так, тик-так…

Лёгонькая, простенькая конструкция со шитом (домиком) циферблатом, рисованными цифрами, фигурными стрелками. Жутко пыльные, и жутко древние. Я когда увидел их, обрадовался, как старым знакомым. Подошёл, умиляясь наивности и простоте конструкции. Снял с гвоздя, дунул на звено шестерёнок, освобождая механизм от пыльных пут, повесил на стену, толкнул маятник… Он покорно туда-сюда качнулся, щёлкнул пару раз и бессильно остановился в центре оси. «Всё, тоже умер, бедняга, с горечью подумал я, а жаль, выдохся старина!» Машинально, ключиком, до упора я всё же завёл пружину, повесил часы на стену и толкнул маятник… Просто так, не надеясь. И очень удивился, что они вдруг пошли. Тик-так, тик-так… Идут, тикают! После стольких-то лет простоя!! Тик-так, тик-так… Я обрадовано перевёл стрелки, установил время и некоторое время, с любопытством и недоверием, стоял около них, и ждал, когда встанут, чтобы ещё раз помочь, подтолкнуть. А они нет, идут. Тикают! Идут уже несколько часов, спокойно и без запинки. А я всё, нет-нет, да прислушаюсь – не встали ли… Им же лет пятьдесят, наверное, не меньше. Ай, да часы, ай, да мастера! Молодцы – отцы!

Кстати, и печь живая. Дарья Глебовна сказала: весной протапливала. «Как знала, что понадобится, ага!» Крышу только кое-где починить, да забор поднять-укрепить, да бочки под сточные желоба обновить – рассохлись, да сами желоба, да ставни, да пол кое-где, да завалинку вскрыть – венцы просушить (где, может, менять придётся), за лето ещё дров привезти нужно, напилить, наколоть, сложить… Но это уже стратегическое планирование, на перспективу. Хотя и приятное планирование, потому что заботы приятные: жизненные, деловые. Кстати, о деле…

Тик-так, тик-так… Чётко и мерно щёлкает механизм настенных часов. С любовью и уважением прислушался я к спокойному и ровному их ходу. Ай, молодцы, ходики! Тик-так, тик-так, тик… На этом…

Незаметно для себя за столом и уснул.

Опять мне снился тот же тягостный и больной мой сон. Я его хорошо знаю, жду всегда, и боюсь: родной мой и любимый мой армейский взвод. Армия. Снится всегда не отдельно кто-то, ребята, причём всегда на тёмном фоне – на тёмном! – как в сумерках, а одно целое. Как сгусток большой любви, энергии, и неизбывности избранного пути. Будто бы я, всё ещё тот же солдат-срочник, как тридцать лет назад, молодой, шустрый… Только отбился почему-то – осколок, как оленёнок от красивого и могучего стада… Бродил где-то сам по себе – так долго, не простительно долго! – блуждал в необъятных жизненных просторах в поисках – себя, чего, кого… Уже и веру потерял, и страшно устал. Отстал! Отстал, потерялся, конечно же, случайно – досадное недоразумение! – а может просто заблудился или в командировке какой затяжной был… Во сне пытаюсь войти к ним – к себе, в себя? – вернуться в тот строй… Хочу к ним! рвусь! мучаюсь! страдаю… Бегу к ним, кричу им, машу руками… Душа моя трепещет вся из последних сил, бьётся, как и сердце, как подбитая птица крыльями на земле, в пыли, от желания взлететь. Оказаться вновь там, с ними, в том состоянии строя, единства и времени. И сжимается сердце от страха, что вновь моя юность, мой взвод, отделение – моя жизнь! – пройдёт мимо… И никак… Никак и никогда я не могу достичь желанной цели. Никак, и никогда!

Никак!.. И они, ребята, строй, всегда проходят мимо… Да-да, мимо, и стороной!.. Будто не видят меня, не слышат моей боли, – проходят. И уходят! Уходят!.. Ещё одна тонкая струна надежды с болью рвётся…

Такая тоска потом накатывает… Слов нет. Хоть не просыпайся.

Я такой сон вижу часто, даже слишком часто! Утром недоумеваю всегда: что такое?.. Почему именно так? Почему такой сюжет? Как от такой тоски избавиться? От безысходности?.. И не знаю. Сон всегда одинаков – только отчаянье, как песня до слёз. Не могу я преодолеть расстояние, время меня отдаляющее, барьер.

Только сегодня – именно сегодня! – сон получился другим. Тот же взвод, те же сумерки, тот же я… Ребята – та же единообразная шинельная масса, втягивается в полковой клуб… И я тоже направляюсь с ними, иду рядом, как все. Но натыкаюсь глазами на ротного. На его фигуру, и взгляд. Стоит и смотрит на меня. Лицо его мне не знакомо, но он наш ротный, я знаю, сердцем знаю, мой ротный, я в этом уверен. И точно знаю, что он сейчас обязательно закроет передо мною дверь… Остановит. Не впустит. И уже боюсь этого, уже страшусь… Опускаю глаза, чтоб не заметил он меня, чтобы не выдать тревогу, и страх… Упорно продолжаю идти со всеми, иду с ними, тороплюсь. Я уже даже переступил порог… И он – да! – конечно же, останавливает меня. И все останавливаются. В тишине я слышу его голос… Но тон речи не звонкий и отрывистый, как закрывающаяся перед носом дверь, а ровный и спокойный. И по-другому он оглядывает меня: тепло и дружески. Как наш старшина – мой старшина! – отпуская солдатские грешки: ладно, мол, с кем не бывает. В голосе и глазах ротного лёгкая досада и прощение. Удивляется только: что это за форма на мне такая, мол, несуразная, странная. Где такую взял? Старая, что ли? Такой и нет уже давно. Входи, становись в строй. Форму мы тебе другую выдадим, заменим. Иди…

Они меня приняли! Приняли!! От радости сердце бешено колотится, трепещет. Боюсь поверить, боюсь обрадоваться. Они меня простили! Простили! Они – меня приняли!!

Душа наполняется любовью и нежностью, и спокойствием. Наконец спокойствием. Такая благость…

Сон был коротким и на удивление лёгким.

Проснулся я от звонкого бряцанья чего-то странно близкого, и знакомого. Словно хрустальный колокольчик звенел светло где-то и радостно. Звуки, я определил, из моего близко-далёкого детства. Это?! Вспомнил! Так могут бренчать только вёдра с водой. Да. Только не очень полные, когда дужка ведра падает… Это моя мама воду из колодца, значит, принесла… А папа уже на работе. Прислушался, как в детстве, не открывая глаз, значит, уже вставать пора! Так рано! На кухне, знаю, уже готов завтрак. Аппетитный его запах разносится сейчас по всему дому. Нужно только встать, умыться – брр! – холодной водой, одеться, быстренько позавтракать и, так и не проснувшись, бежать в школу… Мама!.. Жаркая волна любви и нежности нахлынула, затопила, сжав грудь, сердце… Мама!.. Сладко потягиваюсь – как тогда! – окончательно просыпаюсь, и открываю глаза…

Нет!..

Это Вера Фёдоровна, соседка Дарьи Глебовны, тоже бабуля, только ещё более древняя, суетится сейчас на нашей кухне. Они, кажется, взяли шефство над нами с Мишкой. Вера Фёдоровна и завтрак уже приготовила.

– Доброе утречко, сынок, – увидев меня, громким голосом приветливо поздоровалась она. Плохо уже слышит, поэтому и кричит. Не обращайте внимания, смущаясь, обычно машет рукой. Седые волосы аккуратно прибраны под белый платок. Улыбчивое её лицо всё в паутине морщин, но очень доброе и участливое, и глаза… Мудрые, глубокие, но очень грустные, будто на холоде выстуженные. Странное сочетание – трогательная улыбка, и грустные глаза… Чистота в них, незащищённость и открытость. Одна живёт. «Муж помер, три зимы как, а дочка с внуком где-то на Украине, под Киевом маются! Уже и не приезжают. А где имя такие деньги-то ноне взять? – объясняет своё одиночество Вера Фёдоровна. – При такой-то грёбаной перестройке!..» Руки её, как и у всех стариков, одинаково натруженные, сухие, морщинистые, с резкими очертаниями вспухших вен… Но проворные, суетливые, требующие работы и находящие её.

Вспомнил вчерашний короткий с ней разговор, при встрече. Видя всю нищёту и опустошённость сельской жизни, стараясь не обидеть её, я спросил:

– Как же так получилось, баб Вера, – показывая на разрушенность вокруг и запустение. – Вы же не только Почётный ветеран труда и войны. Я помню. Как же с вами-то так поступили? Только у вас у одной, я помню, в крае два ордена Солдатской славы, неговоря про медали…

– Ой, да что, сынок, теперь мои ордена-те, да медали! Вспомнил! Чего они стоят? Да и разве за ними мы на фронт, девчонками, шли? Нет. Родину отстоять, защитить. И никакая слава нам не нужна была. Это потом уж… Конечно, теперь жалко, что мои подруги, да ребята, такие хорошие и славные люди за… эту вот, – Вера Фёдоровна досадливо махнула рукой на окно, – страну, или как её теперь, полегли, погибли… Да и сейчас тоже за зря гибнут. Мы ж не знали тогда, что так получится. – Помолчав, она решительно произнесла. – А и знали бы, всё равно б пошли. – Пояснила. – Избы же здесь наши, семьи, родители. А что никому теперь не нужная, так мы и раньше власти не нужны были. Так только, президиум украсить, да доску почёта заполнить. Отчитаться, мол, грамоту дали, поздравили, цветы принесли, в газете фото пропечатали… Чё ещё тебе, старая, надо? Всё. И забывают про нас. Народ-то ведь нашей власти всегда нужен, как хворост огню, чтоб руки свои об него погреть. Разве не так? Просят всё погодить, потерпеть… А люди, как дети, всем верят, всю свою жизнь и терпят. Из веку в век. И ведь, как не топчут нас, сынок, а мы всё одно тянемся к теплу, к свету. Как трава вроде. Не сорняк, а трава. Полезная и красивая. Помнишь, как все траву весной ждут! Вот!.. Глянешь, истопчут её всю за зиму-то, бедную, грязью вымажут, а по весне-то прошёл дождичек, выглянуло солнышко, и потянулась она чистенькая и красивая к теплу, к солнцу. Возродилась. Так в природе всё по-хозяйски правильно для жизни устроено. Мы, та самая терпень-трава словно и есть. Всё выносим, всё терпим, и ждём. Самая что ни на есть терпень-трава мы. Разве нет? Сейчас-то всё больше сорняк вокруг расплодился. Глянь как вокруг вымахал. А потому что догляду за ним нет. От этого и житья нормального не стало. – Вера Фёдоровна устало улыбнулась. – А ты вспомнил про какие-то медали.

Терпень-трава! Да-да… Мы… Терпень-трава… Хорошее определение. Точнее, пожалуй, и не скажешь, если не хочешь кого обидеть, думал я, слушая Веру Фёдоровну. Верно говорит, ой, как верно! И моя бабушка, хорошо помню, прожила век, работая не разгибаясь, и родители мои также, и я, бездарно, кажется, просуетился… Гордиться нечем. Разве что заботами: у кого их больше, да у кого тяжелей они.

– …Смотри, утро какое опять погожее, – указав на окно, улыбчиво похвалилась она. – Как раз к хорошей бы работе в поле или что на ферме. – Подчеркнула, заглядывая в глаза, понял ли, нет, спросила. – Внука-то будить, али как?

– Доброе утро, Вера Фёдоровна, доброе! – приветливо здороваюсь с ней, я люблю стариков. Только тепла и заслуживают они, и иду в спальную комнату. – Сейчас мы его разбудим. – Говорю. – Мише-эль, подъём. – Бужу в начале негромко, чтоб не напугать, чтоб сон сладкий не спугнуть. – Пора встава-ать.

Чуть дрогнув, сонное Мишкино лицо заметно кривится, будто лимон к нему в рот попал. Он ещё уютнее складывается, поджав к груди ноги, отворачивается к стене и суёт голову под подушку – прячется. Ах, ты так, суслик, немытый, думаю.

– Р-рота подъём! – Кричу призывно и резко… Как пастух, когда-то, поутру бичом, помню, щёлкая, собирал стадо. – На зар-рядку ста-ановись! – Сдёргиваю одеяло, и выдёргиваю Мишку из тёплой колыбели. Мальчишка стоя спит, но руки по швам… Качается. Словно одинокая былинка в чистом поле на ветру, норовя вновь упасть в кровать.

– Может, пусть бы ещё поспал, бедняга, – заглядывая в спальню, жалеет Вера Фёдоровна. – Я бы и присмотрела.

– Нет, Вера Фёдоровна, у нас режим. Да, Мишель? – Суровым тоном заявляю, чтоб до Мишкиного сознания достать, и вовремя ловлю его падающее тело. Поймав, вновь ставлю в вертикальное положение. Не открывая глаз, он снова валится… По хитрой ужимке, появившейся на его сонном с закрытыми глазами лице, понимаю, проснулся чертёнок, только ему нравится дразнить меня. Ну, погоди, заяц! Подхватываю его, забрасываю на плечо, словно полотенце – он так и ложится – и выбегаю с ним в сени, потом на крыльцо. Пробегаю за воротами метров двадцать… От тряски он быстро просыпается. Смеётся уже. Уже веселится. Переползает за мои плечи, на спину, обхватив мою шею руками, укрепляется там, как рюкзак, как липучка. Довольный, хохочет. «Ах, ты так у меня, – грозно рычу, – ну погоди! Сейчас ты у меня ванну холодную примешь». Подпрыгивая, как всполошенный кенгуру, бегу с ним к рукомойнику. Мишка в ужасе восторженно верещит, дёргается, пытаясь высвободиться, сползает… Проснулся! Вот, теперь он точно проснулся. Значит, приступаем к зарядке. Мишка старательно меня копирует.

И размялись, и отжались, и нагрузились… и всё остальное.

А дальше по распорядку.

Труднее всего было разобраться с юридическими и финансовыми проблемами села. Таким сложным, напрочь запутанным клубком оказался, будто именно через это село и прошли все мыслимые в природе финансово-экономические ураганы, цунами и торнадо. Что, в общем, так, пожалуй, и было, если перестройку принять за ветер перемен. Немыслимые долги зависли, как плотная тяжёлая пыль перед глазами. Как шок, после взрыва. Блокированные счета, как заколоченные двери и окна брошенных изб. Описанное, истлевшее, разворованное имущество, заросшие травой дороги и тропинки, упавшее напрочь хозяйство, остановившаяся жизнь.

Но уже сегодня, вернее, с сегодняшнего дня, что-то неуловимо изменилось в природе, в её окружении. Особенно это заметно в глазах людей, в их настроении. Я заметил: мужчины побрились, женщины причёсаны и заметно нарядней. Появилась надежда. А есть надежда – возродится и жизнь. Это я так считаю.

Так и сказал им…

11.

Утром в конторе вновь собрались все, и молодёжь. Вернее дети. Молодёжи как таковой в селе уже не было. Они – кто где: на учёбе, в армии, на зоне, просто неизвестно где. На заработках, говорят, – в жизни устраиваются. Минус целое поколение. Даже полтора. Собрались одни старики. Им я сразу и дал понять, что «мухи отдельно, котлеты отдельно». Как президент наш как-то мудро по телевизору сказал. Я это расшифровал по-своему, применительно к обстановке: если государство про нас, говорю, забыло, – забудем и мы про него. – И уточнил эту смелую сентенцию – Пока! Будем решать главные для себя сейчас проблемы, проблемы самовыживания. А это значит, нам нужно заняться тем, что даст нам деньги. Пусть маленькие в начале, но реальные, «живые» и сегодня.

– Годится!

– Само то! Пойдёт, председатель.

– Правильно. Командуй дальше, капитан.

– Давно пора нам об себе подумать… A-то всё: «Думай о Родине, только об ней, а потом об себе. Вот и обдумались, обделались, в смысле. Как кур в ощип попали. Ага!

– Ладно, хорош трепаться, люди!.. Говори председатель, с чего начнём? – требовали голоса.

– С бумаженций каких, да? С бухгалтерии?

– Нет, – говорю. Поселковая бухгалтерия меня сейчас не интересовала, я отмахнулся – это потом. Там пусть пока всё будет по-старому. – Мы начнём с начала. – Бодро сказал я. – По-другому.

– Так мы этого только и ждём, – с жаром, за всех ответила Валентина Ивановна. – С чего? – Спросила она. – Если не с бухгалтерии?

– Бухгалтерия, это позднее. Сейчас нужно выяснить, что нам мешает идти и не вообще, а именно сейчас. Или убрать это препятствие, или обойти его. Это первое.

– Значит, с документов! – вновь предположила Голова.

– Нет! – я отрицательно качнул головой. – С мозгового штурма. – Ответил, и пояснил. – С идеи. Её нужно родить.

– Ро-оди-ить! – послышалось чьё-то смешливое восклицание. – Так поди уже и поздно нам. Годы-то не те.

– Это у тебя, бабка, не те… – иронически кто-то парировал. – А у некоторых ещё самое то… Да, Светка? Светлана Алексеевна…

– Как дам кому-то сейчас по шее… – негодуя, ответил задорный женский голос. Фыркнул. – Тоже мне жених нашёлся… – И убийственно иронически. – Производитель.

На это собрание весело рассмеялось, зашевелилось, крутя головами… Ведущая собрание, Валентина Ивановна, призывая к серьёзности, постучала по графину с водой. Он, гранёный, пузатый от воды и от величественных амбиций, с деловым видом привычно стоял на столе, как и десять лет назад, двадцать, тридцать… И такой же гранёный стакан при нём. Пустой пока, но всегда готовый к работе. Необходимый антураж, значимый.

– Мы все вместе должны подумать, – в установившейся тишине, продолжил я. – А всё остальное – дело техники.

– Во, председатель, Палыч, очень кстати ты напомнил про технику. – Старики энергично задвигались, досадливо переглядываясь, стыдясь чего-то, отводили глаза. – Нам ведь, кстати, так и не вернули наши те два трактора… – Василий Митронов за всех возмущённо развёл руками. – Пятьсот пятьдесят пятый ЗИЛок тоже. Самосвал. Всё хорошее было, последнее, исправное…

– Как не вернули? Кто не вернул?

– А, эти не вернули, партнёры.

– Что за партнёры?

– Да-к ведь, как тогда оно было… – Митронов принялся рассказывать. Его охотно поправляли, дополняли. Об этом знали все.

…Выяснилось. Приехали два года назад какие-то бодрые и энергичные ребята из города, представились фирмой по закупке и переработке сельхозпродукции. Предложили долгосрочное взаимовыгодное сотрудничество на льготных условиях, всё такое прочее. А у села, на тот момент не было своей продукции и вроде не предвиделось, тогда они предложили войти к ним в союз на долевой основе: дать какой никакой исправной техники. Под взаиморасчёт естественно. Всё сполна и осенью. И технику тогда же пообещали вернуть. Договор на то есть, и акт передачи тоже. С подписями и печатями. Последнее, что из техники было исправным, селяне и дали: два трактора с навеской и самосвал. Партнёры же! Товарищи, как-никак, едрень фень, почему ж не дать.

Я внимательно слушал, уже понимая финал.

– Вот с тех пор и… – вздохнула Валентина Ивановна, Голова. – Третий год как… Ни техники, ни расчётов, ни…

– Ни хрена! – громко подчеркнул за неё Матвей Звягинцев. Его ткнули локтем в бок: не дома – на собрании, не забывайся. Он виновато оглянулся, втянул голову в плечи, буркнул. – Я извиняюсь.

Понятно, вздыхаю, какие-то шустрые проходимцы приехали и обманули людей. Воспользовались ситуацией, простодушием и порядочностью селян.

– И что… – зная ответ, тем не менее спросил. – Вы звонили? Ездили к ним? В милицию обращались?

– Ну, чего-то делали в начале… – Пожав плечами, сказала Голова. – Но тех-то, которые с нами договаривались, обещали и подписывали, мы так и не нашли, не встретили. Они всё время в командировках были. И где она наша техника – никто там не знает, только, говорят, они одни и в курсе. А участковый посмеялся и сказал: та фирма наверняка липовой была. Вас развели, сказал, как малых детей. Обманули. И махать кулаками теперь уже поздно, гиблое дело, мол. А может, ещё и приедут, сами, партнёры ваши, – вернут. Бывает такое, сказал. Надейтесь, в общем, и ждите. Надежда последней, сказал, умирает. И заявление наше не принял, – вернул. Вот тебе и милиция. Мы рукой и махнули… пока. А вдруг…

– А дураки, потому что были. – Разноголосо послышались выкрики.

– Поверили! Вахлаки!

– Ну, как же… Представительные такие были…

– Партнёры.

– Ладно, – говорю, обрывая шум, – если документы есть – поищем.

– Вот это б хорошо! Это б здорово, председатель.

– Найти, и по наглой их хитрой морде… По морде, кулаком.

– Либо к стенке, и всю обойму по имя…

– Это правильно, – все весело рассмеялись. Мужики охотно поддержали. – Это уж обязательно!

– По своей лучше бейте… Полезней будет. – Послышался знакомый женский голос. Именно его я и слышал ночью в темноте, после собрания. Светланой её, вспомнил, зовут. Нашёл её взглядом. Она смотрела вперёд и вокруг себя, задиристо, с вызовом. Но, встретившись с моим взглядом, вдруг спряталась за чью-то спину. Я усмехнулся. Вроде смелая, а – спряталась. Чего это? Приятная на вид, отметил. И молодая вроде… Но размышлять об этом было некогда, не к месту. Шло собрание.

Народ её замечание принял легко, как и первое предложение.

– И по своей, да. Конечно. – Добродушно согласился. – Чтоб на крючок больше не ловились.

Сильными эмоциями бурлило собрание…

Целых четыре часа ушло на обсуждение проблем и прикидку планов. Но главные решения приняли единогласно: создать как бы артель…

– Голых и нищих, – кто-то шутливо определил.

– Нет, скорее всего артель пенсионеров у нас будет, – поправили.

– Тогда уж пусть будет артель «Путний путь». Не президентский вроде, тут без подхалимажу, а как бы – хороший путь.

– А почему – как бы?..

Вот шутники, глядя на меня, улыбаясь, качала головой Валентина Ивановна. Устал народ, говорил её взгляд, пусть пары спустит. Давно такого настроения не было. С хорошим прицелом шутят, с верным.

Но карандашом постучала по графину грозно.

– Всё, успокоились, товарищи, успокоились. Слушаем решение.

– Создаём артель, – продолжаю излагать программу. – Как решили, по выращиванию свиней с глубокой переработкой продукции. Попутно и несколько коров – для себя – поднимем. Кое-что из сельхозпродукции ещё вырастим: картофель, капусту, свеклу, лук там, редис, столовый хрен…

– Ага, будем, как Софи Лорен. – Вновь с места выкрикнула весёлый девиз Дарья Глебовна. Вот ведь, язва, с усмешкой подумал я, вовремя бабуля вспомнила. Была когда-то такая концертная шутка. Люди вновь рассмеялись.

– Точно, Глебовна, ну и память.

– Баба иностранная, но широкоэкранная.

Га-га-га… Хо-хо-хо… – развеселилось собрание.

Выдержав паузу, не принимая шутки, я продолжил в том же серьёзном тоне:

– В начале возьмём на себя столько дел, сколько поднять сможем. Но, главное, всё в одну копилку, и всем по труду.

– Как при коммунизме.

– Нет, как при чрезвычайных обстоятельствах, – с нажимом, поправил я, – Сейчас, только объединившись сможем выжить. Только вместе.

– А деньги где на это возьмём?

– Да, люди! А с деньгами-то как? Забыли?

– Во, точно: свадьбу собрали, а жениха с невестой не назначили. Ну, колхоз, ну, деревня!..

– Ха-ха-ха!.. Размечтались!..

– Раскатали губу!..

– Хо-хо-хо! – уже не просто смеётся народ, покатывается.

Я не забыл. Я не мог забыть. Не дошли ведь до них ещё.

– А деньги… – я рукой остановил шум, и так же решительно заявил, будто работаю директором Центробанка. – Деньги найдём! Посчитать, – говорю, – только нужно: сколько у нас дворов, по сколько поросят возьмём, сколько комбикормов понадобится на откормочный период…

Только два лица, вижу, не веселятся. Одно из них Мишкино.

– Дядь Жень, Евгений Павлович, – по одним губам угадываю. Мишка напротив меня, в первом ряду сидит. Подняв руку, нетерпеливо тянет её вверх, трясёт, словно в школе, подпрыгивает.

– Да, – едва не кричу. – Тише, пожалуйста, товарищи! Не слышно. – Собрание чуть приутихло. – Говори, Мишель. Что ты хочешь сказать?

– Я хотел спросить, – поправляет Мишель. – А сколько нужно? – В глазах слёзы, на лице обида. За меня сейчас, вижу, обида.

– Чего? – переспрашиваю, хотя отлично понимаю, что о деньгах и спрашивает сейчас мальчишка, но… тяну время, с мыслями собираюсь. Не ждал я помощи именно от него. Не ждал. Ребёнок ещё ведь.

Собрание притихло. Шикают друг на друга, интересно всем…

– Ну, денег! – как первокласснику поясняет мне Мишка, и звонким уже голосом, с нажимом спрашивает. – Вы же про деньги сейчас говорите, да?

– Про деньги. Да. А что? – Вновь глупо топчусь на месте.

– Есть деньги. – Чеканит Мишка. На лице решимость и восторг, как у троечника – раньше всех решившего сложную задачку.

Фраза повисла.

Такую именно тишину я слышал кажется только в цирке, когда воздушный акробат, высоко под куполом, оторвавшись от одной тоненькой трапеции стремительно летел сквозь огромную пустоту к другой трапеции… встретятся ли! Поймает ли!!

– Где… есть? – Заполняя повисшую паузу, спрашивает уже Валентина Ивановна. В голосе сильная доля иронии, сарказма, но, я различаю, и капля надежды. Как раз, как у той учительницы: Неужели решил?! Сам!! Не может быть! Списал, наверное! Ой, списал!.. Нет?!

– У меня есть! В банке. – Простодушно парирует иронию Мишка и садится на место.

– Ха!.. У него, люди!..

– У мальца!! В банке!! – Собрание вновь взрывается ироничным, теперь уже точно до слёз, истерическим смехом.

– Ох!.. В трёхлитровой, наверное!

– Кошкины слё-ёзы!!

Вовсю веселятся шутке. А мы с Мишкой смотрим друг на друга. Только мы и понимаем сейчас смысл заявленного. Я с удивлением и благодарностью смотрю, а Мишка просительно, поддержки ждёт: «Ну чего они так смеются, Палыч? Не верят?! Скажи им, дядь Женя, скажи. Я же не вру».

Киваю головой: конечно, поддержу, Мишель. Конечно, я знаю, что ты не врёшь. Я – верю. Я – с тобой. Как завзятый трибун поднимаю руку вверх – жест, замечу, вырабатывается на публике мгновенно, – смех тут же умолкает. Отсмеялись люди. Вытирают кулаками слёзы, швыркают носами…

– Повеселились, и будет, – говорю. – Что касается денег, я подтверждаю, кое какие у нас есть. – У меня действительно и в баксах кое-что есть, и в рублях, и что-то на кредитных карточках там. На первое время хватит, я думаю. – А не хватит… – Уверенным тоном заявляю. – Ещё найдём! Главное, что б работа была.

На лицах собрания полнейшее смятение: и радость, и недоверие, и надежда. Надежды всё же больше. Как у матросов, завидевших вдруг землю: только б не мираж.

– Так, это что ли правда, председатель? И деньги мал-мала какие у нас есть? – послышались вопросы.

– Не шутка?

– Какие уж тут шутки! – Пожимаю плечами. – Мы ж о деле говорим. Ни я, ни Мишель врать не будем. Мы люди серьёзные, ответственные.

– Эт, да! Это уж понятно.

– Вот подвезло, люди!

– И председатель теперь свой есть и деньги… Факт, как повезло!

– Так, о чём тогда разговор, земляки! Записываемся срочно тогда.

– Эй, Валентина Ивановна, меня первой записывай! Я одна возьму четырёх поросят, и одного кабанчика! – Мгновенно выстроилась очередь из леса рук.

– И я тоже. Записывай, председатель. Феклистова Людмила Леонидовна я.

– В очередь, в очередь!..

– Меня сначала, я первая предложила. Зимины мы. Пиши. Петро Михалыч и я, Вера Григорьевна. Четыре самочки и одного кабанчика записывай на нас.

– А мы Пронины, председатель. Мы шесть поросят возьмём. У нас стайка большая. Не то что у Леонидовны.

– Не боись. Я, если что, и в избе подержу, на кухне, не впервой… Как курей…

– Я тоже могу взять штуки три, четыре…

– Не надорвёшься, Вера Фёдоровна, в твои-то годы?

– Чего?

– Того, говорю. Ты ж глухая, не услышишь, как они орать-то у тебя будут… с голоду.

– Чего? Орать? Хто?

– Поросята-ть твои… Хто! Хрю-хрю.

– А, поросята!.. Глухая совсем ноне стала, плохо различаю… Нет, орать они у меня не будут. Я ж держала свиней. До шести голов. Да!

– А нам бы бычка и тёлочку…

Ещё затратили полчаса и, наконец, перешли к «разному».

Есть, товарищи, такой раздел в повестке любого общего собрания – кто забыл – есть! Он сохранился. В самом конце он. Позже могут быть только танцы, и разные последствия этого.

Здесь, сейчас, в «разном» важного было достаточно много, я отметил. Первое: на дальней окраине поля, под дальней рощей, кто-то засадил, оказывается, поле коноплёй. Кто? Это ж страшный наркотик! Мафия, значит! Чёрт знает что! Второе: лекарств нужно старикам срочно достать. Третье: срочно найти вывезенную технику…

– Председатель, – снова слышится тот знакомый женский голос – Светлана. Сейчас она поднялась, стоит. Руки теребят концы тоненького пояска, подчёркивающего её талию. Аккуратная, в меру полная фигура, полная грудь, лицо светится смущённой полуулыбкой, на щеках ямочки, стрижка короткая, но пышная, волнами, в ушах серёжки. – Нам бы музыку какую… – Голос у неё приятный, мелодичный, не хриплый – не курит, значит! – даже звон колокольчиков в нём слышится… кажется… – Чтобы танцы были. – Говорит она. – И самодеятельность тоже… Если можно. Желательно, в общем.

В поддержку тут же послышались голоса.

– Да, Палыч, это б хорошо.

– Как и раньше, что б… Нужно!

– Точно! У нас все были в селе певучие и голосистые! Всегда! Да!

– На конкурсах районных всегда выступали…

– Первые места брали… Грамоты…

– А что, – поддерживает и Валентина Ивановна. – Председатель, это идея. С песней-то и работается всегда лучше.

– И танцы чтобы потом…

– Евгений Палыч, а у нас и музыканты свои есть, да, остались. И бас свой есть – Звягинцев Матвей, и…

– Какой я музыкант! Вы что, люди! – резко отмахиваясь, заёрзал Матвей Васильевич, словно в штаны ему рыбу живую подкинули. – Я тубу-то, сто лет уж не держал. Не помню уж как и выглядит.

– Вспомнишь. Народ заданье даст – вспомнишь!

Тараща глаза, Звягинцев озадаченно сел. С ума что ли все посходили, говорил его вид.

– И баритонист этот или как его… Дудка такая кривая… свой тоже есть.

– Это кто такой? Что за дудец? Давай его сюда!

Собрание вновь весело и обрадовано загудело, коснувшись приятной, ностальгической для себя темы.

– Так Петро же Зимин дудец, наш. Он же на дудке какой-то в армии, говорил, играл. Хвастал. В военном оркестре вроде. Да!

– Вы что, товарищи, – подскочил Зимин, долговязый, заросший пегой щетиной мужик. – Какой я теперь музыкант. Да и когда это было? Чёрте когда! При Царе-Горохе!

– При каком Горохе, Петро? Не прибедняйся, – его дружно поправили. – При Брежневе это было.

– Вот я и говорю, – чёрте когда! – Нервничал Петро. – Не могу я, граждане-товарищи! Нет! Не вспомню! Не смогу.

– Сможешь-сможешь. Партия прикажет – сделаешь! Ты, кстати, коммунист?

– Я! – Зимин, втянув голову в плечи, словно после удара доской по спине, ошарашено умолкает. Оглядываясь, вращает глазами, ища поддержки, либо куда упасть. – Так ведь, нонче-то, – мямлит. – Какая это сейчас ра… – сглотнув и выпрямившись, честно признаётся. – Коммунист вроде, а что?

– Не вроде, а коммунист, – рубит рукой Валентина Ивановна, и заключает. – Значит, справишься. Садись.

Видя, что у Зимина вроде столбняк, его дёрнули за рубаху, он упал на стул, расстроено вякнув что-то народу непонятное.

– Ешь твою медь! Ну… полный диез.

– Так, – будто квочка, разгребая лапами крупу, требовательно, то левым, то правым глазом оглядывая собравшихся, спрашивает Валентина Ивановна. – Кто у нас ещё на чём играть может, кроме нервов, признавайтесь!

– Пронин Костя ещё у нас… Он на трубе играет. В школе, горнистов, помнится, здорово пацанов учил. И на барабане вроде.

– Ну-т… – Пронин, уже поняв полную бесполезность самоотводов, даже спорить не стал, только головой скептически в сторону повёл, ну, мол, тать, попался.

– И Дарья Глебовна здорово на гармошке частушки у нас наяривает…

– Это да. – Поддакнул кто-то. – Ещё как вжаривает… Когда выпьет. Ага!

– Могу! – С охоткой восклицает бабка Дарья. – Да я на всём могу, и на балалайке тоже. Правда нонче гармошка только одна и осталась, да и та дырявая.

– Заклеим!

– Во, люди! – чей-то восхищённый возглас. – Раз, два, и целый оркестр уже набрали.

– Ну, нормально…

– А боле и не надо… для начала.

– Братцы, товарищи! Так у нас же инструментов нет! – Схватился за последнюю спасительную идею Матвей Звягинцев, как за кольцо запасного парашюта. Но его дружно «обломили».

– Не боись, Василии! Какие-то на чердаках найдём, если пошукать, какие-то в чуланах. Остальные или купим, или обменяем… На этот, как его…

– Бартер.

– Во, точно, на него.

– Ага! Шило на мыло!

– Всё, тихо. Успокоились! – Подвела черту Валентина Ивановна, – Значит, так, товарищи. Поступило предложение назначить руководителем нашего оркестра товарища Пронина Константина Алексеевича, коли он в военном оркестре служил. Правильно, я предлагаю, товарищи, нет?

– Да я же… – Вновь отчаянно подскочил Пронин. Но его голос утонул в одобрительном хоре собрания.

– Правильно-правильно.

Шмелиным роем гудело собрание.

– Согласны…

– Отлично! – Торжественно выпрямила спину сельская Голова. – Кто за то… – Начала было обычный ритуальный отсчёт, но её….

– Назначаем, назначаем. – Громко перебили.

– Кто-против-воздержался? – Валентина Ивановна произнесла эту фразу слитно, на одном дыхании, как одно слово. Повела затем в секторе обзора суровым взглядом, сделала паузу, и укоризненно, с ехидцей, отметила. – Один Пронин и воздержался. – Хмыкнула. – Как всегда! – И объявила для всех торжественно и важно, как на пионерской линейке. – Значит, товарищи, объявляю: принято единогласно. – Припечатала рукой по столу высокое решение, и качнула приветственно головой в сторону «счастливчика». – Поздравляем Константина Алексеевича. – И первая хлопнула в ладоши. Собрание дружно подхватило, принялось шумно аплодировать. На лице назначенца плавала гримаса безутешно счастливого ужаса. Валентина Ивановна, не давая опомнится, подняла глазки к потолку. – И сроку мы им дадим, товарищи…

– Да вы что, товарищи, люди! – в самом деле… – севшим голосом вякнул было напрочь обескураженный Матвей Звягинцев, местный Дон Жуан, а на самом деле, оказывается, ещё и туба-бас, ёшь её в медь, и умолк, зная неумолимую волю общего собрания.

– Месяц им дадим, – послышались выкрики. – Ме-сяц. Тридцать дней!

– Три месяца! – по-школярски гундосо, попросила отсрочку кривая труба – баритон. Авось к тому времени и забудут… Но его не слушали. Всем уже хотелось танцев.

– Ме-сяц! Ме-сяц! Ме-сяц! – топая ногами и хлопая в ладоши, дружно скандировало неумолимый вердикт высокое собрание.

– Ну вот, товарищи музыканты, через месяц мы и посмотрим, как там у вас получилось. Старайтесь, в общем, дудите. – Довольно потирая руки, подытожила Голова.

– А если не получится? – осторожно задал вопрос Зимин. Кривая труба которая, баритон.

– Только попробуйте… – с самым серьёзным намерением пригрозила пальцем Валентина Ивановна. – Не оправдать наше доверие! – Обернулась к собранию – А не получится или саботировать будете – выпишем вас отсюда, к чёртовой… – Резко махнула было рукой, но спохватилась, поняв – сразу-то, шашкой! – мило улыбнулась, указав рукой на порог. – В город, пожалуйте. Ага, туда, туда. И живите себе, без нас там. Вот. – И вновь обратилась к собранию за поддержкой. – Правильно я говорю, товарищи, нет?

– Правильно… Правильно, – одобрительно гудели те. – Так! Так!..

– Значит, всё на сегодня, товарищи, повестка исчерпана.

12.

«Как мы, в такой-то глуши, найдём столько поросят?» – предполагаю явную иронию и сарказм в голосе читателя. «Запросто! – отвечу. – Третье тысячелетие на дворе! В окно гляньте… Нет, нет, с окном я, пожалуй, поторопился. Потому что не знаю, где вы живёте. Может, ни в окно, ни в двери вам выглядывать вовсе и не стоит, чтоб настроение не испортить и прочие какие анализы тоже. Нет. Но если ваше окно в пентхаусе на Воробьёвых горах, что в столице нашей Родины, тогда, конечно, да. Тогда смотрите во все глаза и с гордостью, хоть двадцать пять часов в сутки. А ежели на периферии, на окраинах значит, либо на свалках, что тоже рядом, тогда, извините. Именно вам я и отвечу: с помощью компьютера и спутниковой связи, вот. Компьютер, ноутбук – плоский ящик, меньше дипломата (дипломат – меньше дорожного чемодана, но больше кирпича) с плоским экраном и клавишами. Но не простой, а с приборчиком каким-то сложным внутри, чтоб за пролетающий в небе спутник без проводов держаться. Для связи с Интернетом. Нормальному уму и воображению это Мишкин ноутбук с модемом, надо понимать. И что интересно, всем уже известно, что спутников в небе уже гораздо больше, чем мух на самой плохой кухне, то связь можно держать (что удивительно!), хоть целые сутки, если есть питание в электросети, либо в батарейках. Мы с Мишкой уже учёные, батарейками запаслись, и розетка нам нужна чисто символически. Но мы не манкировали и ею, если при случае. Не брезговали, когда ток периодически добегал до розеток в нашем селе. В общем…

– Палыч, – радостным голосом вопит Мишка. – Евгений Палыч, нашёл! – Это он по поводу покупки поросят. Такое задание я ему дал: во всемирной паутине срочно найти ряд предложений на продажу молодняка свиного племени. Причём, чтоб выбор был.

– Ну, молодец. – Восхищённо в свою очередь кричу, я тоже обрадовался. – Нашёл! – Я в кабинете председателя сижу, окна и двери все настежь – жара! – бумаги, и расписки разные читаю, знакомлюсь. Мишка на крыльце, с компьютером, в окружении всей детворы сидит. Почему в окружении – это понятно, им всё интересно. А почему на крыльце? Чтоб невидимую глазами связь со спутниками – разными потолками, стропилами, гвоздями, рубероидным и прочим покрытием не замутнять. Я детвору не вижу, но слышу достаточно хорошо. – Где? – громко спрашиваю.

– В Австралии есть! – кричит Мишель. – Где кенгуру!

– А кенгуру – это кто? – немедленно перебивает Гоня. Малец – полметра с кепкой. – Конь такой, да?

Его урезонивают:

– Не перебивай Гоня старших.

– Это не конь, это большой зверь, только прыгает, как заяц. Стр-рашный такой! Лапой как даст!.. И в сумку тебя, к своим детям.

– Верка, – жалуясь, хнычет Гонька, – а чего этот Толян опять меня пугает…

– А ты не пугайся, – отвечает она. – И тоже, как кенгуру – р-раз, ему лапой.

– Ага, ему дашь лапой… – Гоня с опаской смеётся.

– Ещё в Америке есть, – перебивая ребячью возню, кричит Мишель. – В Германии, Польше… Много предложений.

– А в России? – спрашиваю.

– А в России нету, – разочарованно гаснет Мишка, и поясняет – Связи нету.

– Как это нету? – требую. – Ищи!

– Я ищу.

– Как найдёшь, так и зови. – И снова принимаюсь читать нескончаемые бумаги.

С крыльца слышен деловой ребячий шум: «Сюда сейчас жми, на вот эту вот кнопку…» «А это что такое, Миш?» «Я говорю, сюда жми. Сюда! Здесь, наверное, наши поросята спрятались, здесь». «А это что такое, Миша, появилось? Это нам кто-то пишет, или это мы? Ты или кто?» «Сейчас посмотрим… не толкайте, – бурчит Мишель, – собьюсь». – Вроде шлепок подзатыльника слышится, за этим короткий вопль: «Ай!.. – и преувеличенно обиженный тон. – Я-то при чём? Это Генка меня толкает, не я».

В таком всё духе. Усмехаюсь – и учёба им и развлечение. Надо бы им учителя из города выписать, думаю, только хорошего бы. Нет, не учителя, а учительницу… Именно учительницу. Молодую… Лет тридцать, тридцать пять… Чтоб улыбка, фигура, и всё прочее… Эх!.. Стоп! Возраст и формы в педагогике не главное. Главное педагогический талант, и желание работать на периферии. А вот с этим большая проблема.

– Есть! – вновь кричит Мишка. – Есть письмо!

– И что там? – отрываюсь от чтения бухгалтерских бумажек. – Читай!

– Нас спрашивают: сколько нам надо поросят, какой именно породы, и по какой цене мы хотим их купить, если оптом? Ещё: с доставкой или без, и какой откат?

Детвора, слышу, заметила для себя ошибку, несуразность. Усмехаются городской Мишкиной непонятливости, ага, надо говорить не откат, а окот. Окот – это всем понятно, рождение, значит. Корова – отелилась, собака – ощенилась, кошка – окотилась. А откат?! Брёвна, что ли откатывать или бочки… Ха-ха-ха! Ошибка, Миша. Смеются.

– Кто, – говорю, – спрашивает?

– Какой-то Василий Иванович, из Москвы, – брокер.

– Ааа, посредник, значит, – огорчаюсь. – Нет, Мишель, нам посредники не нужны, нам прямой продавец нужен.

– Хрюшкина хозяйка, что ли, да, дядь Жень? – слышу Гонькин голос с крыльца.

– Нам одной мало, нам много хрюшек надо…

– Нет, нам биржа нужна. – Поясняет Мишка.

– А биржа, это что, Миш?

– Биржа, это электронный магазин. Рынок, в общем.

– А, магазин! – с пониманием тянет ребячий голос.

– Прямо в свинарнике, что ли? – интересуется Гонька.

– Нет, биржа – это отдельно, – спокойно толкует Мишка. – Электронная она. С удалённым доступом.

– У-у-у! С отдалённым…

– А это как? Поросят от мамки что ли туда увозят… Как интернат?

– Нет, – отмахивается Мишка, и вновь отрывает меня от бумаг, кричит. – Дядь Женя, Евгений Палыч, а у нас такой базы, кажется, и нет. – Поясняет. – В стране. – Подумав, уточняет. – Прямые продавцы есть, но они все за границей… почему-то.

– За границей! Нет, нам такие не нужны – дорого будет, – только для ребят, в слух размышляю. – Таможня там… декларации, то сё. В три раза дороже станет, если не в десять.

– О, а я придумал. А если подождать? – там, на крыльце, спрашивает звонкий мальчишечий голос. – Пока наши сами не народят….

– Это ж сколько ждать надо!

– А быстрее нельзя?

– А быстро только кошки е… – хихикает чей-то тонкий голосок.

Снова громкий шлепок, и угроза.

– Ещё раз так скажешь… жопу крапивой надерём, и мультики с нами никогда смотреть больше не будешь. Понял?

– Ой, а сам-то, сам-то…

– Всё, замри, – требует тот же, Толянин суровый голос, и обращается уже к Мишке. – Миш, а давай ещё поищем… А потом, мультики. Ладно?

– Про Масяню? – задумчивым голосом спрашивает Мишка, находясь видимо ещё в «паутине».

– Не-а, – категорически не соглашается тот же энергичный голос. – Придурочная она какая-то. Кривляется всё время, как ненормальная. И голос такой же ненормальный… Не интересно. Про Бременских музыкантов лучше. Вот. Или про деревню «Простоквашино».

– Ага, точно, Миш! Про Бременских музыкантов лучше, про друзей! – Толяна поддержали.

– Ну, ладно, – охотно соглашается Мишель. – Ещё один запрос только сделаем, а вдруг…

Разговоры утихают… Уткнулись видимо в экран, в клавиатуру.

И вновь доносятся восхищённые приглушенные возгласы: «Ух, ты…» «О!..» «А как ты это сделал?..» «А сейчас что будет, Миш?» «А можно, я потом так же попробую, а?» «И я… И я… И я!..»

Работают мальчишки, учатся.

Работаю и я.

«Ага, вот! – нахожу среди вороха бумаг договор на временную передачу техники… Перебираю листы, выхватываю глазами подзаголовки и главные факторы в тексте. – Так-так!.. «Возврат»… указан… «Сроки»… есть… «Возмещение натуральным продуктом»… в тоннах. Отлично!.. Форс-мажорные природные катаклизмы… пропускаем… «Штрафные санкции»… есть. Отлично! Печати есть… ОАО «Атлант-Нива 99». Ух, ты – «Атлант»! Не больше, ни меньше. Ещё и «Нива». Вместо того, чтобы небесный свод, как положено, поддерживать, благое дело делать, он бедных колхозников окучивает. Ну-ну. Познакомиться, значит, с атлантом нужно, переговорить… Ишь, нашли себе ниву, кидалы чёртовы. Ладно, одёргиваю себя, без эмоций пока… Идём дальше. Подписи… читаются. И адрес: Нижний Новгород. Ну, Нижний, так Нижний. Нам «татарам», как говорится, за своим-то добром, хоть в Европу, хоть в Австралию… Не говоря о ближайших территориях. Шутка! Никакой я не татарин, я – русский. Хотя, так в нашей жизни всё мешано-перемешано, что только по «фэйсу» иной раз и угадаешь: русский перед тобой, калмык или кавказец. И то, бабка надвое сказала: «Ошибёсси!» Вся страна – родня, потому что (была!), теперь партнёры (это в лучшем случае!). Чаще, либо братки, либо, что точнее – подельники. Криминал захлестнул, говорят. Мафия. Коррупция! Всё съедает эта связка: и веру, и надежду, и будущее. Хоть в снайперы подавайся. В Робин Гуды, или Емельяны Пугачёвы. Ха-ха! Ещё одна шутка. Хотя…»

Мои размышления прервал шум быстро подъезжающей к крыльцу легковой машины. Я насторожился. Раздался резкий скрип тормозов… и на секунду возникла оглушительная тишина от выключенного на высоком надрыве больного двигателя, громкий хлопок жестяной дверцы поставил точку. Да, кто-то пожаловал. Кто? Мальчишеский ироничный комментарий с крыльца поведал: «О, гляди, ботаник на своём козле прискакал». «Не-ка, это и не ботаник, а Мичурин наш. Дядя Вася». «Дядь Вась, а на машине чуть-чуть прокатите потом, а?» «Некогда пацаны сейчас, – послышался торопливый ответ, и вопрос. – А председатель здесь, нет?» «Здесь-здесь, – в ребячьих голосах тревоги не было, звенели гостеприимно. – Вон тама он, в своём кабинете сидит». «Угу!» – угукнул Мичурин, и затопал по ступеням. Ааа, это агроном приехал, почти успокаиваясь, подумал я. Но Мишеля всё время нужно в поле зрения держать, всё время. Бумаги я отложил в сторону. Шаги слышались уже у входа.

На пороге возник мужик. Не мужик скорее, а мужичок. Роста не большого, но с крупным лицом, длинными руками. Лет сорока, или под пятьдесят. До черна загорелый. Волос на голове в пыли, как и лицо, руки, вся одежда. Тут понятно. По нашим сельским дорогам если на скорости проехать, да хоть и на малой, так пыль, если ветерка какого нет, часов пять потом радостно в воздухе пылезавесой витает. Похоже и сейчас так… На мужичке рубашка с короткими рукавами, серые брюки и легкие сандалии на ногах, без носков. Нос картошкой, явно тяжеловат, глаза не простые, с лукавинкой, сейчас насторожённо прячутся за кустистыми бровями. Уши большие, толстые, в них торчат пучки тоже серых волос. Встал на пороге.

– Здорово были, председатель, – бодро здоровается он, оглядывая меня. – Можно войти?

– Добрый день, – отвечаю и показываю на стул. – Конечно, можно. Присаживайтесь.

– Спасибо, – бурчит агроном, и оставляя за собой пыльные следы, шумно топает к столу. Присел, повертев головой, заметил. – Я так и представлял.

– Что именно?

Вопрос он проигнорировал.

– Я Байрамов Василий Фокич, слыхали, наверное, бывший агроном здесь… Мой дом в центре стоит. Крыша ещё жестью покрыта.

Я кивнул головой, знаю, мол, видел.

– Я что пришёл-то, – начал он. – Я как узнал, что вы председателем стали, так сразу машину решил и вернуть. Срочно. Газ-69А. Двухдверная, с тентом. Вот. Там у крыльца она. Старая, правда. Но, государственная, как-никак. Когда растаскивать хозяйство стали, при перестройке, на ваучеры, я машину и прибрал… Чтоб не исчезла совсем. Государственная ведь. Да… Вот и ключи вам, и техпаспорт. – Агроном аккуратно положил на край стола документы. – Всё в целости и исправности. Только масло жрёт, сучка, да бензина не напасёшься. Движок бы ей ещё заменить, да коробку, и мосты бы. А так… Хорошая машина, в наших условиях. По полям, да на рыбалку с охотой.

– Вот за это, Василий Фокич, спасибо. Что сохранили…

– А как же, – агроном коротко и с достоинством глянул на меня. – Я знал, что всё вернётся. Всем тогда воздастся, кто нагрешил… награбил. Я думаю.

– Это конечно… – согласился я, и перевёл разговор. – А как с агрономством?

– Это всегда готов, – широко разводя руки в стороны, ответил Байрамов, и уточнил. – Если всё назад.

– А если вперёд? – излишне энергично, совсем уж по-ленински, как в каком-то советском кинофильме я видел, или спектакле, не помню, спросил я и расстроился – чёрт, дешёвого вождизма мне только не хватало.

– Это, смотря с кем вперёд. – Будто поняв, прищурился агроном.

– С кем с кем… – пожимаю плечами. – С нами, конечно, с селом.

– Если с вами, то конечно. – С нажимом ответил Байрамов.

– С кем с нами? – насторожился я. Вижу, дождался.

– Ну, с вами, – пояснил агроном, – с кагебе, с фээсбэ.

– О! А с чего вы взяли, что я из эфэсбэ?

– Да ладно вам, чего с нами в жмурки играть… – Глазки агронома спрятались под бровями. – Мы ж понимаем… Тайна там, и всё такое прочее. Вы же, я знаю, у президента, сказывают, работали, а там только ЧКа и может. Других-то и не берут. Знаем уж это! К тому же, настоящий чекист книжечкой-то своей, как дурак, где попало не машет… Как эти вот, на дорогах: «Стой-куда-едешь-что-везёшь-плати-штраф!» Чекисты спокойно работают, как вы вот… Мы далеко, конечно, от центра живём, но кое-что всё же понимаем. В общем, с вами я готов. Хоть завтра. Сегодня не могу. Зять у меня сегодня деляну допашет, а завтра с утра, если не возражаете, мы, как и раньше, с дальнего поля и начнём. Время-то уж, сами знаете, с опозданием уже…

– Нет, пожалуй, Василий Фокич, давайте сначала вспашем огороды сельчан, да пошире.

– И то правильно, – не удивился агроном. – Нет проблем. С утра, с краю, зять и начнёт…

– Отлично, Василий Фокич. И вот ещё что… Скажите, а что это за поле конопли, говорят, у нас, там…

– А, там? Знаю-знаю… – оживился агроном. – Есть такое дало. Сам удивился. Это на южном участке, на границе с соседями. Ветром, говорят, занесло. Но я-то точно знаю, что это не случайно. Эта южная культура, она не характерна для нашего региона. Но вот, понимаешь, разрослась. Это специально… Кто-то… Специально. Да-да!

– А далеко это? – спрашиваю. – Надо бы посмотреть.

– А чего её, гадость эту, смотреть. Её выжечь надо и перепахать. Да я покажу вам сейчас где… – Он развернулся в сторону шкафа. На нём, я видел, пылился ворох сложенных и скрученных в тубусы рулоны бумаг. – Можно? – агроном указал на них рукой.

– Конечно. Я там не разбирал ещё.

Байрамов подставил стул, поднялся на нём, зацепил клешнями всю смятую стопу сразу, снял её и бросил на пол, к окну, подняв лёгкую пыль.

– Сейчас найдём, – сказал он, опускаясь на четвереньки. Раскидав ворох, вытащил два свёртка. Развернул на полу, удовлетворённо хмыкнул, и уложил одну мне на стол. – Вот здесь. – Уверенно шлёпнул ладонью, очертив пальцем участок. – Полтора-два гектара.

– Что вы говорите?

– Да!

– А что соседи?

– А что соседи… – агроном развёл руками. – Они молчат. Территория-то не их получается – наша. Но, я думаю, они это под шумок и засадили. Там же тоже сейчас – не пойми что… Бардак. Это точно от них всё… Точно. Хотя…

– Ладно. Вызовем областной УБНОН, пусть разберутся.

– Правильно, пусть разберутся, – охотно поддержал агроном. – А это кто? Милиция?

– Нет, не милиция. Другое ведомство. Специальная служба по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

– О, если не милиция, тогда хорошо. Милиция-то сейчас сами знаете чем занимается. Не знаешь, кого больше и бояться. Да я говорил уже как-то Валентине Ивановне об этом, но она же не командир. В бибколлекторе она здорово понимает, это да. А тут ведь мужская хватка нужна. Это ж мафия, как я понимаю, криминал, да? – И сменил тему. – Так я про машину… Хотите принять, посмотреть? Она у крыльца.

– Ладно, глянем.

Газ-69А. Такую модель, за последние годы, я видел только в Китае, и то в северных его районах, не говоря про какие свалки. А до семидесятых годов ей, у нас, в СССР, не было цены. Сейчас – как сохранилась! – даже не сохранилась, а как ещё ездит, бедолага. Неопределённый цвет машины, под ландшафт, и там и сам мятые её формы говорили о славном «боевом», вернее трудовом фронте. Развал передних колёс – в другую сторону – говорил о грозящей готовности машины в любую минуту неожиданно прилечь, как уставшая собака, прямо на голое брюхо. Лобовое стекло было щедро усыпано трещинами и сколами. Сбоку корпуса, слева, с грустным видом притулилось запасное колесо, с мятым диском. Явно давно состарившееся, с выступами грыж и заплат на лысой покрышке. Брезентовый верх, до бела выгоревший, смущал глаз разноразмерными заплатами и хирургическими швами неумелых штопок. Боковых стёкол не было вообще, полики были дырявыми, не было и каких-либо резиновых ковриков. Изнутри, во многих местах, в дыры, просматривалась дорога. Внутри салона – салон! – пыли было ничуть не меньше, чем на самой дороге. Настоящий пылесос на колёсах!

– Двигатель показать? – с ноткой гордости спросил агроном, берясь за хомуты крепления капота.

– Не надо! – решительно остановил я. Всё было понятно. Это не «Карл» призрак шоссейных дорог у Ремарка. Это российская «Варька» – пугало ворон и придорожных кустов. Именно что пугало. Всё на ней было штатное, но жутко расхристанное. Жутчайше разбитое! С гордым видом шуршать шинами по шоссе «Варьке», конечно же, было уже не по силам. А вот сопеть двигателем, дёргать туловищем, и пукать выхлопными газами… это да. Это – наверняка. Ты, моя бедняжка! А вот техталон был абсолютно свеженьким, новеньким, аж на весь год. И как это она, милая, исхитрилась гаишникам в полном расцвете сил на «смычке» предстать?! Или так уж темно там было!..

– Кстати, Евгений Павлович, – дополнил агроном. – Бензин она жрёт совсем любой. Даже керосин, если бензином чуть разбавить.

– Ух, ты! Интересно, – кивнул я головой, останавливая дальнейшие перечисления прелестей больной «Варьки». Конечно, сколько ж можно так вот, без продыху, насиловать машину! Керосин!.. В таком возрасте, и бормотуха пьянице коньяком кажется.

Все её главные «достоинства», остальные, проявились в ней сразу же, и только во время движения. Продиктовав Мишелю письмо в областной УБНОН, я попытался проехать на «Варьке».

Кто видел стать и посадку ковбоя на спине взбесившегося быка – легко может представить мои ощущения. Хотя, поёрзав на продавленном жёстком сиденье и приноровившись к повадке, я, кажется, приспособился. В результате тест-драйва пришёл к выводу: привыкнуть ко всему можно. Привыкли же мы жить в эпоху перемен… Привыкли. А тут, какая-то машина. Ххха!.. Повернул ключ зажигания. Машину дёрнуло, но двигатель не запустился… Ага, с норовом, девушка!

А ежели ещё раз!..

13.

В Нижнем Новгороде мы не нашли ни генерального директора, ни его зама, той могучей фирмы ООО «Атлант-Нива 99». «Они у нас все в Москве сейчас, на внеочередном съезде партии «Отечество – Вся Россия». Они здесь региональные руководители. А в чём дело, товарищи?» – меня спросили. «Да вот, в партию как раз и хотели вступить». – Ответил вполне подходящее по случаю. «А, в партию! – оживилась хозяйка приёмной. – Это можно. Я дам сейчас бланки заявлений. Вы заполните их. Здесь, или дома. А потом или привезёте, или по почте отправите. И всё. Адрес там указан. – Приветливо улыбнулась нам женщина, с повадками обкомовского работника, секретарь этого атланта. – Вот, пожалуйста. На всех. Даже больше. Если наберёте больше членов – будете руководителем своей партгруппы. – Посулила она. – Понятно?» «Да, – говорю, – вполне. А когда они вернутся, ваши руководители?» – спросил. «Вот об этом мне, извините, не докладывают. – Наставительным тоном ответила она, но снизошла до объяснений. – Может неделю, может две. Как там дела пойдут. Не знаю. Идёт строительство партии… – с нажимом поделилась она. – Ожидается объединительный союз. Вы понимаете?». «Да, понимаем! – как на уроке, хором ответили мы. И, пристыженные своими суетными ничтожными помыслами, затопали на выход. – Тогда мы пошли». Вежливо распрощались. Вышли окрылённые возможностью вновь встать в многомиллионный партийный строй единомышленников.

– Вот ведь жизнь, ити её мать! – в сердцах сплюнув, подвёл итог разговора Василий Кузьмич Митронов. – Били их, коммуняк, били, не добили. Пожалели. Дураки. А надо было.

– Это уже не коммуняки, это уже демократы. – Резюмирует Звягинцев.

– Один хрен, из одного лукошка…

– Да ладно, чего сейчас бестолку… – меланхолично одёрнул Звягинцев, оглядывая плохо ухоженный двор передовых управленцев. – Придёт время – добьём.

– Или они нас. – В том же тоне, поправил Митронов.

– Нас-то куда уж больше… – удивился Звягинцев.

– Эт, да! – со вздохом согласился Василий Кузьмич.

В моей «Варьке парились ещё два человека, как вы поняли: Звягинцев Матвей, и Митронов Василий. Перед поездкой они мне категорически заявили: «Палыч, бери нас. Мы с закрытыми глазами нашу технику узнаем. Хоть мой её, хоть крась. Будь спок. Узнаем. Через наши же ремонтные руки техника прошла, через наши. Ну!» «Ладно, поехали», – согласился.

Вот паримся теперь.

Едем.

И даже не едем, а трясёмся в пыли, жаре и духоте.

С одной стороны мы вроде той картошки на вибросите. Есть такой калибровочный механизм в сельском хозяйстве: равномерно подбрасывает, перемещая картофель, сортирует её. В нашем случае о равномерности можно только мечтать, – абсолютно всё не предсказуемо. В карбюраторе заслонка, понимаю, западает! То как зверь движок завоет, неожиданно понеся, то, вдруг, глохнет, припадочно дёргаясь, на передок припадая, как тот бык с ковбоем, задирая задок, брыкая задними ногами. А потом, вдруг, как рванёт-рванёт, когда не надо… И поскачет «Кадиллак», и помчится… ничего не разбирая, по ухабам. Голова того и гляди оторвётся. Шея вообще уже страшно болит. Попробуй тут, приспособься. Ещё и другие странности в «Варьке» открылись. Сцепление «ведёт», первая передача включается только на заглушенном двигателе. Трогаемся только с рывка от включенного зажигания, и до четвёртой передачи всё вроде идёт нормально. Но только до четвёртой, она самопроизвольно выскакивает. Поизносились зубья шестерён, состарились. Перебирать срочно надо. К тому же, и рычаг передач, и вся коробка, дрожит, трясётся, как в лихорадке, словно не закреплённая… Того и гляди под машину выпадет. Ещё и сиденья продавленные – на голом ребристом железе сидишь. В мягких местах, что ниже спины, уже, наверное, как у тех макак в зоопарке, красным-красно всё. Да болит, главное, то место, вернее, печёт там. Едешь уже привстав, как на стременах в седле. Ещё и дышать нечем. Кислорода нет. Под капотом масло на коллектор попадает (из-под клапанной крышки), и чадно горит. Запах весь в кабине. Ещё и глушитель где-то прогорел – сечёт гарью. Угарный газ почти весь с нами («уматный» коктейль!). А мы, как на военных сборах, но без противогазов. Дышать нечем, глаза щиплет, они слезятся… Хорошо боковых окон нет, да щелей полно. Сразу угореть невозможно, но можно, если долго в такой «кибитке» находиться. Бензином странно попахивает – не взорваться бы! И за рулевым колесом нужен глаз да глаз. Руль в одну сторону, а колёса сами по себе, в другую! Вихляют. И поперечное биение мятых дисков, в разнобой! О!.. Я так ещё никогда не ездил. Это цирк, а не езда. И это на жаре – снаружи, от солнца, и от раскалённого движка – и в пыли. Мама моя, родная! И мозги, кажется можно стрясти: амортизаторы не работают. Кош-шмар! Ой!

Ай!..

И как агроном этот, бедный, на ней ездил?

Ох, «Варька»! Ой, «Варька»!..

Пощади-и-и, блях-ха мух-ха! Сто-о-ой!

Стой, кляча! Тор-рмози!..

Ф-фу, отдохнём пока!

Пусть «Варька» успокоится… и мы.

А какой воздух на селе приятный… если от «Варьки» отойти! Свежий! Чистый! Прозрачный! Если б в голове ещё так не гудело, да спина не болела, да то, что ниже спины, да руки не тряслись… Вообще бы всё красота. А пыли-то на нас, пыли!.. Будто шахтёры вышли из забоя. Указывая пальцами друг на друга, принимаемся хохотать. И оттого, что мы, так сказать ещё и едем, движемся! И что она не рассыпалась ещё! И никаких тебе, слава Богу, ДТП! Может и смешно, но это больше нервное. Тут ковбой бы не выжил, я думаю, а мы вот… Кстати, и сколько бы выдержал тот хвалёный «Карл» Ремарка – призрак шоссейных дорог, на наших-то просторах: неделю… две? Ха-ха!

Как там ни ха-ха, а нашли мы потерянную было технику. Нашли! Причём, легко.

Сорокатонный трейлер поймали на дороге… Техника тоже уже старая, но две ДТешки-то, я думаю, довезёт, не развалится», размышлял я, подходя к водителю. Водитель, очень молодой парень – после армии, заметно, сейчас грязный как чёрт, в замасляной куртке, чумазым улыбчивым лицом, такими же чумазыми руками, и кепке, сдвинутой на затылок, иронично ухмыляясь, выглядывал из окна кабины.

– Чё, дядя, таратайку твою на свалку нужно подбросить, да? А может, совкового масла, – парень со знанием дела подмигнул мне. – Или солярки зимней ведёрко одолжить, а? – весело гоготнул он кому-то в глубь кабины. В проёме окна тут же показалась девичья молоденькая мордашка в веснушках и чумазых следах вокруг губ, и на щеках. Ага, понимаю, тот движок видимо помогала парню ремонтировать. Девушка вскинула бровки.

– Нет, – говорю. – Дело есть. – Указываю на его технику. – Машина-то твоя? Или «взял» покататься? – спрашиваю.

– Обижаешь, дядя, – надул губы парень. – Конечно, моя, чья ж! Только из капремонта. – И не удержался, похвастал. – Сам и перебирал.

– Ууу, сам! – похвалил я. – Молодец, если так! Дело есть, командир.

– К нам есть дело – это дело! – балагурил ещё парень, но спохватился. – На пару лимонов, да? – Видя, что я не шучу, деловито насупил брови. – Так чего вам надо проутюжить, говори?

– Нам…

Сто долларов за изменение маршрута, и ещё сто за доставку по назначению решили все проблемы. Водитель КрАЗа, едва не перевернув прицеп, лихо развернулся.

– Эй, парень, ты не танкист, случайно? – Крикнул ему Митронов.

– А что, заметно, да? – С гордостью высунулся водитель.

– Заметно, – осуждающе бросил Кузьмич и посоветовал. – Девушку смотри не убей.

– Девушку? – будто не расслышав, громко переспросил парень. – Нет, девушку я не для этого с собой взял. – И вновь в весёлой улыбке сверкнули его белые зубы. Девчушка за стеклом шутливо замахнулась на него. Парень резко на это чуть тормознул, – она ткнулась руками в лобовое стекло. Испуганно и возмущённо затарабанила кулачками по его плечу. Парень вовсю хохотал. Молодость! Это игра у них такая, завистливо наблюдали мы. Водитель, будто спасаясь от нападок своей «тигрицы», пригибая голову, высунулся в окно.

– Поехали скорее, мужики, поехали, не то заклюёт. Показывайте дорогу.

– Тебя как зовут-то, лётчик? – спросил Звягинцев.

– Николаем. – Всё ещё смеясь, ответил парень

– Ладно, Колян, цепляйся сзади.

Двигатель КрАза мощно взревел, выстрелив облако дымного «пара из ноздрей»… Чем тебе не рассерженный дикий бык!

Покатили.

Покатили-то, пожалуй, не верно будет – полетели. Именно.

Трудно пришлось нашей «Варьке». Ох, трудно. А нам страшно. На скорости КрАз почти подпирал «Варьку» бампером. И это на просёлке! Гонка с сопровождением! Ё моё! Так обычно гоняют машины высоких правительственных делегаций. Тормознуть ни я, ни «Варька», мы не могли. Нависающая над нами тяжёлая морда быка прыгала вслед за нами по неровностям просёлочной дороги, грозя на хвост наступить, подмять и немедленно проутюжить. А пыль от нашего тандема поднималась, аж до неба. Мои седоки – Митронов и Звягинцев, – опасливо сжались, да и я признаться пожалел, что мы с нашей «Варьки» брезентовый верх не сняли… Легко могли бы эвакуироваться. Кто ж знал! Одна надежда была, что мотор нашей колымаги не чихнёт, да я успею куда-нибудь вовремя вильнуть… Но, доехали. Бог миловал!

Так «парочкой», и подлетели к нужной точке, краю поля, как привязанные. С шумом и грохотом. Я с опаской подумал, если он так наши трактора повезёт – привезём запчасти или готовый металлолом.

– Ну, ёлки моталки, – отряхивая от пыли штаны и рубаху, матюгнулся Митронов – Чуть заикой нас не оставил, ирод. Куда так гнал, а, Колян?

Водитель трейлера с подножки спрыгнул легко и ловко, как с брони.

– А я не гнал. Это вы от меня куда-то ускакать хотели… на своём Мерседесе. – И вновь озорно блеснул зубами. – С моими «гринами».

– С чем? – тоже недовольно жмурясь, стряхивая пыль с шевелюры, переспросил Звягинцев.

– С баксами. С зеленью.

– А, с деньгами! – понял Митронов. – Так их ещё заработать надо. – Неопределённо крутанул головой. – Тут ведь аккуратно надо, нежно и с любовью…

– А мы и с нежностью можем, и с любовью. Правда, Веточка? – Обернулся он к своей спутнице. Та с интересом выглядывала в окно машины, но услыхав прозрачный намёк, вновь вспыхнула, насупилась, и отодвинулась вглубь кабины. Парень заразительно рассмеялся. Молодецки уперев руки в боки, повернулся к нам, к заказчикам. – Ну, и чего, значит, повезём, отцы? – спросил он, оглядывая едва тронутое пахотой поле. – Вот эти вот жучки-землемеры, что ли? – небрежно указал на тарахтевшие невдалеке ДТешки.

– Не все, – подняв указательный палец, заметил Митронов. – Только два. И только наши. – И распорядительно махнул рукой. – Ты пока разворачивайся, подъезжай задом, сейчас грузиться будем. – И пошёл к тракторам. Переступая через разваленные земляные пласты, к ним уже, широко шагая, шёл Звягинцев.

Дальше всё по-мужски просто. Одного тракториста Звягинцев легко выкинул из кабины, когда тот принялся ответно размахивать кулаками. Второй, не дожидаясь, с зажатым в руке гаечным ключом, сам выскочил, и отбежал в сторонку. Когда оба трактора подогнали к трейлеру, я уже выписал документы – акты изъятия. С подписью, и печатями. Акты экспроприации незаконно удерживаемой техники. Подошедшие трактористы и не возражали. Они, оказывается, знали, что техника чужая, и что когда-нибудь её отдавать всё же придётся. Хорошо, говорят, что бока ещё им не намяли, могло быть и хуже. А третий тракторист, уменьшаясь в пространстве, как ни в чём не бывало продолжал работать. Вот она где наша солидарность. Тц-ц!.. Безлошадные, переглянувшись, огорчённо смачно сплюнули. И мы также оценили. Такой вот он, у нас, значит, сплочённый крестьянский люд. Учила его советская власть, воспитывала, а он всё одно в одиночку себе норовит… Ладно, Бог ему в помощь. Третий всё равно не входил в сферу наших полномочных интересов. Пусть себе пашет.

Законно, как мы понимаем, экспроприированную технику без труда взгромоздили на спину трейлера, кое-как раскрепили, и, счастливые, поехали домой.

Митронов ещё успел Коляну кулаком пригрозить: «Береги, мол, ирод, не растряси!» На что Ко лян глазки понимающе театрально закатил, и с широкой улыбкой чмокнул пальцами от губ, как султан на «красивый и аппетитный дэвушка». А Звягинцев предусмотрительно сел к ним в кабину, к молодым, на всякий случай. И правильно, на поцелуи отвлекаться не будут. Так, с сопровождением, кстати, и по инструкции – кто помнит – положено.

И просёлками, просёлками… Пое-ехали.

Долго ли, коротко ли…

А и не долго, и не коротко, средне – какие там расстояния! – доехали.

– Ох, ты! Глянь-ка, глянь-ка! Люди, скорей сюда! Наши едут! Нашли! Забрали!..

Сельчане нас встречали как первых космонавтов.

– Радость-то какая! Не чаяли уж. И техника не заломанная вроде, тарахтит!..

Если б земляки хоть чуть-чуть надеялись или уверены были, что вернём – точно бы Триумфальную арку нам взгромоздили, чтоб под ней – с песнями, плясками – нас и встретить.

Встретили. Всё село собралось.

Не с цветами правда, и без каравая хлеба, но радости в глазах и восклицаниях было не меньше, а может и больше. Как вернувшихся с Луны встречали… С живыми образцами гусеничной тягловой техники. Энерговооружением. Селяне, как известно, люди не избалованные, и старенькие ДТешки им за милую душу. Главное – свои! Село – для нашего правительства, это не космос, зачем там новейшая техника со всякими скоростями, мощностями, электроникой и прочими прибамбасами. Баловство одно. Только развращать. Раньше, и лошади хватало. Тёплая, живая, с красивой мордой, умными глазами, о четырёх ногах, метёлкой хвоста, и полезным отходами, удобрением, из-под оной. Всё и всегда в дело! А какой урожай тогда был! Мама родная! Америку кормили. Не говоря уж про какую-то там Европу. Это потом, при Советской власти пошло и поехало: накатил всевозрастающий научно-технический прогресс. МТС-ы всякие, запчасти, масла, топливо, учёба, планы, соцобязательства, повышенные соц– и прочая обязательства, как перед собой, так и перед слаборазвитыми братскими странами. Головная боль и мутота. А до того… раньше… Раньше! Раньше – красота была! Рассупонил её бывало, милую, лошадь, мы ж о ней сейчас говорим, после работы, ноги передние ей стреножил, чтоб далеко потом за ней не бегать, и выпустил её на ночь в чистое поле, на волю… Животина всё ж таки, как никак, не железяка какая. Пусть подышит, пускай отдохнёт. А она себе, милая, и водицы найдёт напиться, и топлива – за глаза… травы ж у нас – не меряно. И ни запчастей тебе, ни вечно слетающих гусениц, ни перегретых движков, ни «забитых» фильтров, ни грязного топлива, ни грязной земли, ни всяких прочих технических проблем. Паши себе, крестьянин, наваливаясь на соху, с рассвета до заката, и паши, песню напевая: «…Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». А можно и другую. Не важно какую, таких песен написано много, только напевай. И голова ни о чём уже не болит. Если б не этот технический прогресс. Отбросил он село чёрте куда, отбросил. Там и застряли.

– Нам бы, теперь бы, самосвал бы… наш. – Мечтательно вздохнули мужики. Кстати, кто на это ехидно ухмыльнулся, замечу, – нормальные это грёзы, человеческие. И никакой аналогии со старухой и разбитым корытом у Пушкина. Или аппетита во время еды. Там оно – сказка, у нас, здесь, в России, всё – быль.

– Если он живой и бегает, – скромно заверил земляков, – найдём. – Мол, опыт уже есть.

– Ну так!.. – Светло вздохнули земляки: кто теперь сомневался.

Самосвал вычислили и поймали через день. Он лихо, нарастив досками борта, возил древесные опилки с пилорамы, но не на свалку, как должен был по путевому листу, а приторговывал ими на сторону, по деревням. И мы сторговались. Водитель сильно разобиделся, когда понял, что машину у него забирают. От драки сдержала только неожиданность натиска, наше численное преимущество, да внушительный вид Звягинцева. Едва не плакал водитель: ему отвечать, попадёт ему, что он будет делать? Ему семью кормить… Хоть и жалко было мужика, но у нас такие же проблемы. Он один рыдает, а у нас всё село в слезах. Большая разница. Да и долги нужно всегда возвращать. Получив деньги наличными, и без всяческих формальностей, за полную машину опилок с наценкой за доставку, экс-водитель умолк. Мы его оставили на шоссе, голосовать, с таким же актом изъятия, с индульгенцией. Сами-то мы по шоссе на «Варьке» не ездим. Шоссе, к счастью, хоть и не московское, но ГИБДД-ешники нет-нет, да и проскакивают. Либо так же, спрятавшись – одна школа! – под горкой, да в кустах, с «фарами» лихачей вылавливают. Им бы наша «Варька», прямо за милую душу бы, но… Мы – учёные, кручёные. Мы больше просёлками, тропками, да огородами, как говорится. Там, где их красивенькие машинки ни ногой, ни колесом.

А тут, вскорости и наш участковый ко мне в гости пожаловал, к председателю. Знакомиться. Да и жалобы на наши хулиганские действия, кое-какие, говорит, поступили.

Кстати, я не отношу себя к людям, которые, где-нибудь на кухне, или в кулуарах, со значением и вкусно друг-другу произносят: «Для меня мент – мёртвый мент». Нет. Я до такого не дошёл, не созрел. Оснований, к счастью, нет. Но то, что не уважаю я их, это точно. Скурвились они. Легальный рэкетир из них получился, вырос, что хуже мафии. Правительство и виновато: создало предпосылки, ещё и оправдывает. Мол, бедствуют они, бедняги, вот, извините, и случаются «казусы». Да не казусы это – оброк они ходят собирают. Я с таким «казусом» не согласен. В таком случае, в нашей стране все бедствующие должны выйти на дорогу. Разбойную дорогу, я имею в виду, как менты. Но совесть-то должна у людей быть? Должна. У ментов – в первую очередь. Они государевы люди. В специальной форме, с удостоверениями, с оружием, в касках и бронежилетах, сбиты в отделения, взводы, с техникой; обучены, и прочая, прочая… А наезжают на тех, кто безопасен, и на виду. В той же столице, взять – стыдно представить, – утром менты забирают у древних бабулек и дедков, мелких торгашей, что возле метро, паспорта, а вечером, получив откупные, возвращают их. Намекая прозрачно – кто первый раз! – не дашь денег – останешься без паспорта, либо без справки. Что равносильно приговору – заметут. Арестуют. Разве ж это главное в работе милиции? Нет, конечно. Стыдно на них смотреть после этого. Стыдно, и противно. Молодые, здоровые, растолстевшие. Многие в золотых перстнях, таких же цепочках на шеях. На собственных уже иномарках ездят. Нахальные, циничные… А ведь какую действительную пользу народу, государству, могли бы приносить. И зарплата здесь, кстати, не при чём. Им позволили так вести себя потому, чтобы начальству своему не завидовали, были, как говорят, сами «в пушку».

Про «пушку» участковый первым делом и спросил.

– У вас, я слыхал, и оружие личное есть, да?

– Да, – говорю, – есть. Пистолет.

– Наградной, да?

– Нет. Обыкновенный.

– Понятно-понятно. Скромничаете! – Явно не веря, простецки улыбался участковый. – И разрешение, конечно, есть. Есть?

– Да, – говорю, – есть. Пожалуйста. – Протягиваю ему пластиковую карточку с цветной своей фотографией. – С чипом.

– С чипом! – удивился участковый. – Слыхал, но не видал ещё. А где он?

– А вон там, полоска тёмная… внизу.

– Вот эта? Понятно! – Вертя перед глазами документ, участковый заметил. – Я такую ещё не видел. Солидно! Ну, Москва, конечно, чего там! Пластиковая. С голограммой. Не подделаешь. Главное Управление. Министерство. Да-а… Чётко всё и на уровне. И фотография похожа. – Повертев ещё некоторое время перед глазами документ, разглядывая мою фотографию, печати и подписи, вернул мне. – Всё в порядке, пожалуй. Без туфты.

– Да, без туфты. Всё настоящее.

– Это хорошо. А как насчёт случайного доступа?

– В смысле?

– Храните где? Гражданские вокруг, детвора, и прочее…

– А, храню… Храню в сейфе. – Я указал рукой на тяжеленный, засыпной сейф в углу кабинета.

– А можно номерок его посмотреть, сверить?

– Можно, – говорю, направляясь к сейфу. – Почему же нет. – С трудом повернув ручку задвижки, открыл дверцу, достал пистолет. – Пожалуйста. – Говорю.

– Угу-угу! Пээмчик, калибр 9 мм, вес 700 грамм, начальная скорость пули на срезе ствола 315 метров в секунду. – Как на зачёт рубит участковый, разглядывая уже номер. – Так, всё сходится. – Повертев пистолет в руках, подтвердил он, и вернул. – Хорошая штучка. Надёжная. Кучно, кстати, бьёт, если пристрелян. У меня тоже ПМ. Но «Калашников» всё же, согласитесь, лучше.

– Это когда как. – Уклончиво отвечаю.

– Это да, – кивнул участковый. – Согласен. Но в нашей работе, оперативной я имею в виду, «калаш» не заменим, нет. Если ещё и с подствольником, вообще красота, милое дело. Пуля железнодорожную рельсу с десяти метров прошивает. Рельсу! Легко, причём. Мы, ещё на срочной, на спор с ребятами проверяли. Вы-то, конечно, там, всё это знаете. – Кивнув головой в потолок, завистливо подчеркнул. – С выбором-то проблем у вас там нет. И наше оружие, и зарубежное, какое хочешь… – Пожал плечами, и без перехода, как своему другу. – Ну, и как там она, у президентского тела, жизнь? – Спросил он.

– И вообще. Трудно, сверху-то, – Он указал рукой пологую кривую. – И к нам сюда, вниз, на пенсию? Вы пенсионер, да?

– Ну, – я честно признался. – Не оформил ещё.

– Это успеется. А скажите, действительно Ельцин так сильно поддавал, да? – участковый выразительно постучал пальцами по горлу. – Или это антидепрессанты так на него действовали?

– Не могу разглашать. Служебная тайна. Подписку давал. Понимаете?

– О, конечно-конечно. Это я так просто, по-дружески. Вы надолго сюда, домой?

– Может быть. Работы и здесь полно.

– Это да. И здесь бардака хватает. Люди-то, сами видите – пьют, друг у друга воруют, бездельничают… Драки, мелкое хулиганство, поножовщина. Всего хватает.

Что-то мне в нём, в парне этом, не нравилось. То ли в манере вести беседу, то ли в его простецкой вроде улыбке или в насторожённом взгляде, спрятанном в прищуре. Но явно не страж закона. Не видит он в нём опоры, не чувствует. Просто лавирует между статьями и понятиями. И понятия, кажется, перебивают. Вернее, перебивает личная безопасность, и личный интерес.

– Кстати, о вас тут уже легенды ходят, – будто вспомнив, воскликнул он.

– Такой высокий человек, говорят, наш земляк, из самой президентской службы, и сюда, к нам, на землю. Это знаете, не часто… Как подвиг почти. Или так уж домой потянуло, на малую родину?

– Да, потянуло.

– Это хорошо. Кстати, вам спасибо за своевременный звонок по травке, что на южном участке. На ликвидацию как раз и еду. Вернее, на втык. Ох и задолбают там меня сейчас во все отверстия… вопросами, да отписками – почему допустил, почему не усмотрел, как, да что… – Он вздохнул, развёл руками. – А я ж один тут. Как та полынь на полосе. А действительно, что я один могу? Ничего. Один, как говорится, в поле не воин. У меня просьба к вам будет, Евгений Павлович, в следующий раз звоните вначале мне, а уж потом в УБНОН, ООН, или куда там… – Участковый легко хохотнул, и пояснил. – Я везде, конечно, не могу быть, не успеваю, но первым знать обязан. Должность у меня такая. Территория большая, но ни зарплаты нормальной, ни помощников, ни условий… Одни выговоры, да чопики от людей, да начальства. А у меня молодая жена без работы, ребёнок маленький… Кормить надо. Значит, по-службе расти надо. Понимаете? В общем, надеюсь на наше дальнейшее сотрудничество.

Спасибо. Я тоже надеюсь. Кстати, Юрий Николаевич, о сотрудничестве. У нас здесь без прописки, без соответствующих документов работают какие-то люди из Средней Азии – придорожная чайхана… Говорят, вы их, эээ… – Я запнулся, подбирая деликатное определение. – Опекаете.

– Я? Крышую? – Взволновался старший лейтенант. – Вы шутите? Чтобы я, да каким-то там черномазым, да хоть кому, крышу какую давал… Никогда. Сплетни. Кто это говорит?

– Тут и говорить не надо. Делать нужно. Давайте так поступим, Юрий Николаевич, если вы не уберёте этот рассадник грязи, палёной водки и, наверное, наркоты…

– Всё понятно, – перебил старший лейтенант. – Это сделаем. Опираясь на законодательство, мнение местной администрации и населения – выселим их в двадцать четыре часа. Как Сталин когда-то.

– Как Сталин не надо. А в норму законодательства привести – да. Если можно.

– Конечно, можно. Даже нужно. Если опираться на Закон, поддержку народа, и местных властей.

– Вот на это опирайтесь сколько хотите. Главное, чтобы порядок у нас был, и мир.

– Первое – гарантирую, Евгений Павлович, – пообещал участковый. – А вот на счёт мира, это не в моей власти. Не мировой судья, не политик.

– Тогда, вместе сможем, – вставая из-за стола и протягивая ему руку, предложил я. – Приятно было познакомиться, Юрий Николаевич. – Я не кривил душой. Теперь он не казался мне хитрованом или пугливой улиткой. Нормальный парень и не трус, вроде. Только заброшен солдат на минное поле, а карта в штабе осталась, выкручивайся теперь, как хочешь. – Ты в каких войсках срочную служил, Юрий Николаевич?

– Я? – удивился вопросу участковый, но сообщил с гордостью, – в стройбате. В «королевских» войсках, как говорят. Бери лопатой больше, кидай дальше. Автомат только на плакате и видел. А что?

Я не удержался от усмешки:

– Знаю-знаю такие войска. Там слабаки не выживают.

– Ещё бы. Такая рубка на выживание идёт. Каждый второй с уголовной статьёй служить приходит. Причём, не хилые статьи.

– Если так, значит, и здесь – на земле – выдержим.

– Здесь – как пить дать!

Мы дружески хлопнули по рукам. И сила есть в руках у парня, машинально отметил я, и характер, пожалуй, а по-виду и не скажешь. «Ишь ты, королевские войска, – хмыкнул я про себя, – придумают же. Сплав иронии с обиженной гордостью».

– Евгений Павлович, – участковый обернулся в дверях. – Вы так здорово провернули с возвратом вашей техники… Американские боевики – отдыхают. «Потерпевшая» сторона до сих пор в себя придти не может. Не знают, то ли обижаться им, то ли извиняться ехать. Молва-то она, знаете как, скорее света бежит. Я вам скажу: подавайте заявление в суд, на выплату неустойки и упущенной выгоды. Как пить дать – выиграете.

– Ладно, Юрий Николаевич, спасибо за совет. Это у нас в планах.

Участковый удовлетворённо кивнул головой: «Тогда пока!» – и вышел.

14.

А как дни-то здесь летят, в деревне! Как сумасшедшие. И не подумал бы. День – ночь, день – ночь… Раньше, я знал, только в городе время быстро летит. Так оно и должно вроде быть, ан нет. Везде быстро летит, если делом занят. Но сейчас, можно бы и помедленнее.

Ищу глазами Мишеля. Вечер. Мы только что поужинали. Я текст делового письма на его компьютере набираю, а он с Гошкой, Серёгой, Веркой и Толяном – его «закадычные» друзья теперь, – речную мор душку во дворе ремонтируют. «Прохудилась, подлая, – по-свойски поведал мне малец Гошка. – Зацепилась прутьями, видишь, дырка, за какое-то препятствие на дне, рыба вся – раз! – и ушла. Вот!». Теперь ремонтируют. Как уж они там хорошо ремонтируют не вижу, но слышу, что громко ремонтируют, азартно. У Мишки здесь много теперь друзей. Все, в общем. Там, в городе, вроде их и не было… как я помню. Вернее, они были, я ж с ним на детские дни рождения ходил, но дружба там была не на чувствах как бы, а на принадлежности к «высшему» классу, к имущественному сословию… Мерседес к Ягуару, Канары к Мальдивам, – как я заметил. А здесь, тут… Тут другое. Тут – дружба. Именно детская, и именно на чувствах, и доверии.

– Мише-ель! – зову через комнаты.

– Я здесь, – мгновенно с крыльца отзывается Мишка. – Чего, Палыч?

– Дядь Женя, – тонким голосом предупреждает Гошка. – Не мешай, он занят. Мы дырку чиним.

Ах, ты ж адвокат. Дырку они чинят.

– Не дырку, Гоня, а отверстие. – Поправляю.

– Нет, дядь Женя, не правильно. Здесь как раз дырка, а не отверстие. – Пищит Гошка, отвяжись, мол, дорогой, мешаешь работе.

– Мишель, а не пора ли нам с твоими родителями переговорить, – заботливо спрашиваю. – Уже много времени прошло. Беспокоятся, наверное.

– Не-ет, не беспокоятся, – не отрываясь от дела, ровным голосом тянет мальчишка. Я вообще-то, если откровенно, восхищаюсь не по годам его стойкости, мужеству и терпению: столько дней уже прошло, ни нытья, ни писка о мамочке, папочке, и прочему московскому у него нет. Молодец, пацан, думаю. А он мне отвечает, будто услышал. – Я уже разговаривал. – Заявляет он.

– Как это? Когда? – искренне удивляюсь, во-первых, он сам просил не звонить, а во-вторых, телефон-то всё время у меня был, при мне.

– А мы по-Интернету пообщались. С мамой.

Я не успел отреагировать: на крыльце послышалось оживление. Пруток не так видимо в мордушку лёг, «ремонтёр» ошибся. Ему с жаром, перебивая друг друга, все принялись объяснять: «Куда ты! Не так! Не туда. Дай я. Нет, я. Я. Я покажу. Сюда вот надо было толкать. Вытаскивай. Сначала сюда, потом вот так!..»

Так обычно болельщики комментируют ошибку своего спортивного кумира.

«По-интернету он общается. Вот оно что, – изумился я. – Тёмный я человек, забыл о такой возможности».

– И как часто ты так общаешься? – Поймав паузу, ехидничаю я. Я, например, хорошо помню его предложение уйти в нелегалы, и связываться как можно реже.

– Может… через день, где-то. – Издалека, так же не торопливо информирует Мишка. – А что?

– Да ничего, я так просто. – Ретируюсь с наступательных позиций.

– Кстати, Палыч, – вновь слышу Мишкин голос. Интонации уже более живые, со значением. – Мама тебя просил позвонить, и ещё – Светлана эта, Петровна, тебя спрашивала.

– Ага, тётя Света. Она в тебя влюбилась, – торопясь, чтобы его не опередили, громко кричит мне Гошка. – Я знаю.

На последней фразе я вовремя закрыл рот.

– А ты откуда знаешь? – доносится до меня приглушенный, осуждающий, Веркин голос. Вера, худенькая, стройненькая девочка, с большими грустными глазами. Она живёт у бабушки с дедом, её мать редко приезжает из города. С огромными ресницами, двумя обычно косичками с аккуратненькими бантиками, в аккуратненьком чистеньком платьице, но сбитыми локтями и коленками. В храбрости, беге, и лазанье по деревьям и крышам она мальчишкам не уступает, говорит не много, серьёзно, и всегда по-делу.

– Она мне и сказала! Вот! – восклицает Гошка.

– Кто? Она?! Тебе?! Как это, тебе? – вновь тем же требовательным тоном, спрашивает Вера. – С какой это стати?

– А вот с такой! – в голосе Гошки уже слышались напор и обида. – Я потому что у неё ещё тогда спросил, зачем ей наш Палыч, он же занят, она и сказала – влюбилась, говорит. Да вот, если хотите знать. Сама мне сказала.

– Так она, может, пошутила над тобой, Гонька…

– Ну, прямо уж там – пошутила она! Я что, маленький что ли, – не понимаю? Она даже губы для этого красной краской накрасила… Вот! И колёса, если хотите знать – это она им проткнула. Она! Я видел.

Наступила тишина. В возникшей пустоте, рядом со мной, словно усмехаясь, чётко щёлкал маятник настенных часов.

О колёсах я не забыл, не до них просто было. Но такое… Не ожидал.

– Зачем это? – спрашивает Мишка.

– А чтоб не уехали раньше. – Звонким голосом заявляет Гошка.

– Кто не уехали?

– Не знаю. Палыч и ты, наверное.

– А ты, значит, знал, и молчал? – Это уже сердитый голос старшего из них, Толяна.

– Я же слово дал никому не говорить. – Защищаясь, оправдывался малец.

– А сейчас, значит, проговорился. Да? – Наступает Вера.

– Сейчас другое дело. Они же остались. Значит, можно теперь.

– Евгений Павлович, – высоким осуждением звенит чистый Веркин голос. – Вы слышали, что Гошка тут сейчас сказал?

– Слыхал, – отвечаю.

– И что? Ругаться на неё и на Гошку будете, да? – озвучила общий вопрос Верка.

– Нет, – после паузы отвечаю. – Не буду. Он же честно признался. Сам. За правду не наказывают.

– А её? – В тональности вопроса слышится сложный сплав интересных, не детских, кажется, нюансов.

– А её!.. – я вспомнил приятный образ Светланы, абрис лица, глаза, контуры фигуры, тембр её голоса… И неожиданно для себя, совсем не к месту, шумно вздохнул и, поэтому, конечно, не очень уверенно заявил. – Надо подумать… Хотя… – Я наконец взял ситуацию в руки. – Нет, наверное, – говорю, – она же не со зла, я думаю, это сделала.

– Женщина… – словно оправдывая её накрашенные губы, по-взрослому скептически тянет Гошка.

– А может, и шутка. – Холодным ещё тоном, цепляется Вера за первую, удобную бы сейчас версию.

– Хха!.. Шутка!.. – обиженно фыркает Гошка.

– А что, может и правда… – Это Толян. – Вполне нормально. – Заявляет он. – Палыч у нас совсем ещё не старый… даже наоборот. Не пьёт, не курит, не матюгается. Самое то, жених…

– Стойте, ребята! Я поняла. – Каким-то особенным голосом, Вера вдруг резко останавливает коллективные блуждания. Понизив голос, тоном заговорщицы, именно так дети рассказывают друг другу жуткие сказки перед сном, торжественно заявляет. – Она приходила к Евгению Павловичу, – высказывает она свою догадку, – чтоб извиниться. Вот. – И совсем другим тоном, проникновенным и жалостливым, громко обращается ко мне. – Вы её, пожалуйста, простите, дядь Женя. Она хорошая женщина, только жизнь у неё не сложилась. Муж у неё сволочь был: пьяница и драчун. Слава те Господи, в город подался. Моя бабушка всё про это знает. А сама она хорошая. Да.

– Да-да, конечно, – как можно равнодушнее соглашаюсь я. – Безусловно хорошая. Безусловно.

Но ребятня меня уже не слушала. Они почему-то перешли на шёпот. Я невольно прислушался, полагая, что тема, видимо, ещё не исчерпана, и говорят они ещё, наверное, обо мне.

– …есть такая большая служба. Там огромная база данных. Всемирная база, причём. – Шептал Мишель, его внимательно слушали. Начало я, к сожалению, не расслышал, но в остальное вслушивался внимательно. Понял, говорили действительно обо мне. Мишель, оказывается, на меня сделал запрос в Службу знакомств по Интернету, и получил уже шестьсот предложений.

– Шестьсо-от? – удивлённо, забывшись видимо, едва не в голос, в ужасе переспрашивает Верка.

– Да, – отвечает Мишка. – Всякие разные там женщины, со всех концов Света. И ещё предложения идут. Много. Я уже и запутался там.

– Миш, а шестьсот – это сколько? – громко шипит Гонька. – Это много?

– Очень много. Тебе, шкет, не сосчитать, – сердито отмахивается Толян. – Молчи давай. Нишкни.

– О, о! Сам что ли большой! – огрызается Гонька, и ойкнув, испуганно умолкает. Тычка, видимо получил.

– И я тогда понял, – не обращая внимания на «левую» дискуссию, с жаром продолжает Мишка, – лучше всего Палычу подойдёт наша классная учительница Елена Андреевна. Да! Она молодая, красивая, и не женатая, и всё время поэтому грустная. Вот.

– А почему только она? – интересуется Толян. – А другие тогда что? Ну, которые по-Интернету?

– Ничего, Земля большая, они других себе найдут. – Легко отмахивается Мишка. И продолжает шептать. – А её, я лично, сам знаю… как-никак!.. Это во-первых. Во-вторых, она без вэ пэ… Это точно.

– Без кого? – Вновь перебивает Гонька

– Ну, ты, шило… в одном месте, ты умолкнешь, нет? – явно сердится Толян, и в свою очередь интересуется. – А вэ пэ, это что такое?

– Да, Миш!.. – присоединяется и Верка. – Это по-английски, да? – Угадывает она. Кстати, Вера просто поражена была, когда узнала, что Мишка свободно не только с каким-то замысловатым компьютером запросто общается, но и на английском языке пишет, ещё потом и читает всякую такую абракадабру, переводит, в смысле.

– Это – без вредных привычек, значит, – переводит Мишка, и поясняет. – Не пьёт, не курит, не матерится, добрая, и руки не распускает.

– Не распускает! Это здорово…

– Ещё и добрая! Хорошо.

– Не курит!..

Восхищённо восторгалась ребятня явными достоинствами кандидатки.

– А он, Палыч, наш председатель, уже знает об ней? – вопросом звенит нетерпеливый Гошкин голос. – Может, сказать ему щас, обрадовать?

– Нет-нет! – Всполошено шипит Мишка. – Ни в коем случае. Тайна! Военная тайна! Ни в коем случае! Сюрприз! У меня главная фишка в другом… – определённо уже хвастая, интригует Мишка.

– Какая ещё такая фишка? – Вновь слышится любопытный Тонькин голос. – Это что ли шишка, по-вашему, да? У кого она? Где?

– Плохая вэ пэ, да? – Осторожно, чтобы достоинство не уронить, спрашивает Толян.

– Нет. Идея, в смысле. – Поясняет Мишка.

– А, идея!.. Идея, это понятно, – тянет ребятня. – И какая она – идея эта, что с ней, – с интересом спрашивают. – В чём она?

– Она учительница! – особым тоном информирует он.

– И что?

– Она детей учить может, понимаете! – Всё так же восторженно повторяет Мишка.

– Ну!

– А у нас здесь, как раз такой учительницы нету. – Приоткрывает суть своей фишки докладчик.

– Тут вообще никакой нету! – грустным эхом подтверждают заговорщики. – Все от сюда уехали.

– Вот! – едва не задыхаясь от восторга, шипит Мишка. – Значит, и учительница тогда у нас здесь своя будет. Хорошая. Понимаете? И Палычу хорошо. Жена у него будет. В смысле женщина.

– О!

– Точно! – приятно всколыхнулась детвора. Поняли, оценили. – Как здорово ты всё это придумал, Мишка! Просто здоровски!

– А она поедет? – с явным сомнением задала вопрос Вера. – Сюда, к нам? Не поедет!

– Она? – удивляясь на его взгляд вполне очевидному, переспрашивает Мишка. – Когда узнает про Палыча и нас, конечно, поедет. Я уже и координаты её по Интернету дал, чтоб её нашли и передали.

– Кого чтоб ей передали, Палыча? – вновь живо интересуется Гошка.

– Балда, ты, Тонька! – беззлобно бросает Толян. – Ох, и балда!

– Вера, – хнычет Гонька. – А почему он меня всегда больше всех обижает – балда! Потому что я маленький, да? – плаксивым голосом набрасывается на Толяна.

– А ты не обижайся, Тонечка, – вступилась Вера. – Балда, это значит, хороший человек! Помнишь, я читала тебе про Вольку и старика Хоттабыча, когда ты этой весной ангиной сильно болел?

– Ага, тогда это про Вольку… – Чуть успокаиваясь, гундит Тонька. – А он про меня так почему-то говорит. Обижает.

– Не слушай его Тонька, не слушай – он сам балда, – продолжает мудрствовать Вера. – Ты ещё маленький, а он – большой. Понимаешь: ты ещё, в жизни, станешь большим человеком, а он маленьким – никогда. Понял? – и первой рассмеялась своей шутке весело и заразительно, как колокольчик. За ней все мальчишки дружно рассмеялись. Громче всех, победно и радостно смеялся сам Гошка.

– В общем, Гоня, не кого, а что, – исправляет ошибку Мишель. – И не Палыча, а заявку ей нашу передадут. Понял? Только молчок пока. Палычу – ни-ни… Это наша тайна. Сюрприз.

– А он точно обрадуется сюрпризу, когда узнает? Не рассердится? – беспокоится голос ещё одного молчуна-мальчишки, невысокого крепыша Серёги.

– Конечно обрадуется, – уверенно заявляет Мишка. – Я его знаю! Сюрприз же! Хороший сюрприз! Ещё и красивый…

– И без этих самых – вэ пэ! – вовремя подсказывает шустрый Тонька.

– Да! – уважительно подчёркивает Вера. – Ещё и с фишкой…

– И не курит… – добавляет Толян. Сам-то он уже давно бросил курить, недели две как, три.

– И нам она тоже очень нужна. Он поймёт… – резюмирует Серёга.

– Конечно, поймёт. Я знаю. – Ставит точку в тайных дебатах Мишка.

15.

Хмм… Женщина! Жена! Вопрос, сам по себе, конечно, интересный, пожалуй, даже нужный. Действительно, чего это я всё один, да один. И не убогий, и не контуженный, не старец немощный, не женоненавистник… Совсем наоборот. А – один. Точнее, одинок. Не могу сказать, что эта идея новая для меня, что не думал я об этом. Думал. Конечно, думал. Причём, всё больше ночью, и во сне. Днём-то проблема под замком, под контролем – всё дела, дела, дела. Только во сне фантазия и отвязывалась. И каких уж только женщин – красавиц – я во сне не любил, не целовал… Скажи кому – не поверят. Да я и сам, часто, не мог утром вспомнить – что за женщина ко мне приходила, – и приходила ли вообще! Одно знаю точно, что любимая она была, желанная. Что всё её тело: груди, живот, бёдра, губы, руки, волосы, я знаю, люблю и хочу… И кто она, в тот момент, совсем не важно. Важно – это она. Она, и всё! Она! А утром, подлым утром, не мог вспомнить – она, это кто? – как не старался, не напрягал память. Только чувственные воспоминания наплывали, мощные и томительные. Но сам образ, ни разу не проявился. Это нервировало, это расстраивало. Заставляло с пристрастием приглядываться к окружающим меня женщинам, не эта ли… Нет? Нет! Совсем нет! Что расстраивало ещё больше. И задвигало проблему в дальний угол сознания, на задворки, за окоём. А она вновь, как Ванька-Встанька… кстати, удачное сравнение, точное, – появлялась, вставала ребром. И плохи мои дела, получается, если детвора уже к этому подключилась. Мишка, то есть. Сваха, сказать, корпорэйшн.

Уж эти, заботливые, дел наворотят, наломают через Интернет дров. На всю Планету или насмешат, или опозорят, что одно и тоже. И избежать этого можно только одним путём: хирургическим. Обесточить немедленно это современное чудо – электронную сваху, либо об угол избы её треснуть, что жалко. Значит, первое. «Нету току, и делов нету!» Вот. Но каковы всё же молодцы, пацаны, мыслят широко, с прикладным значением. Задачу ставят не просто оженить добра-молодца – меня, то есть, но и, по-совместительству, ещё и учительницу для себя заполучить. Каково, а! Вот тебе и сюрприз. Не орёл ли Мишка?! Орёл, пацан! Предприниматель. В папу своего. Его это гены шурудят в подкорке, папины.

В главном, я с Мишкиной идеей полностью согласен: нужна мне женщина. Нужна, спору нет. Но решать проблему я должен сам, без них. Не-то подсунут мне, прагматики, какую-нибудь дяди-Серёжину дочь, Наташку, которая хоть и в школе учится, но уже всё знает и консультирует. Либо всемирная паутина мне цветную жену с острова Тобаго, либо Тринидада какого подберёт, – ворочай потом булыжники иностранных слов во рту, пугайся жены в тёмной комнате. Нет… Вот ежели всё ж таки Светлана… Све-ета. Светла-ана! Не имя, песня в сочетании звуков. Совсем другое дело. От одного только имени уже тепло и сладостно в груди, а если ещё и прижаться бы к ней, обнять… О! Светились бы мы тогда, как две лампочки в тундре, тепло и нежно. Или нежно и тепло. Пожалуй, и не важно – от перемены мест мощность не изменится. Мечты… «Мечта-ать, надо мечтать детям орлиного племени… – из замшелых кладовых, мгновенно пришла на память мелодия популярной когда-то комсомольской песни. – Есть воля и смелость у нас чтобы стать героями нашего племени», или времени.

Что касается воли, по той, женской, части, то она, конечно, у меня есть, только почему-то всё больше в запретительную сторону теперь повёрнута. И смелость, естественно, там же. Они же всегда рядом. И приучен я применять, извините, боевые качества только в мужской среде, как и положено, раньше – мальчишке, затем солдату, лидеру. А с девчонками, с женщинами, тут сложнее. Пол-то слабый, нежный, часто даже коварный, с хитринками, ловушками… фантиками, бантиками. Раз, два и ты уже обжёгся. Дуй потом на воду. Теперь вот опыт – сын ошибок – уже остерегает. И правильно делает, кстати. Хотя, комплексую теперь. И чем дальше, замечаю, тем больше комплексую. Вернее, стесняюсь. Легко уже нахожу предлоги уклониться от «наступательных» действий. Бегу даже часто. Дай времени нет.

Точно! Вот, она спасительная идея: нет времени. Нет его, и всё, баста! Действительно времени на ухаживания нет. Одни дела, дела, заботы. Да и на виду я всё время здесь, на людях. Тут вам не город, не столица, где нырнул себе в метро, выскочил на другом конце города, и не знает тебя никто, и знать не хочет. Встречайся когда можно, сколько, и с кем можно. Город потому что! Мегаполис! Правду говорят, на одной лестничной площадке соседи годами живут, и не знакомы. Даже не здороваются. Парадокс? Конечно. Но не для города. Просто люди в городе стали бояться себе подобных. Многие мутировали в нелюдей, в криминал, и никакой защиты от них нету. Только за своими стенами, да металлической сейфовой дверью спокойно. И то – бабка надвое сказала. А здесь, в деревне, пусть и в селе, все люди на виду. Каждый твой поступок или увеличит к тебе уважение, либо ославит. Часто и на всю жизнь. Что не желательно. Вот и приходится себя в руках держать: мораль и честь блюсти. Хороший, кстати, предлог. Отличный. В общем, на Светлану или другую какую женщину, нет у меня времени. Нет его, и точка.

Я так именно думал, на самом деле всё пошло совсем по-другому. Всё не так.

– Евгений Палыч! Евге-ений Па-алыч! Радость-то какая у нас… Радость!.. Где вы? – Лучистым мажором звенит голос нашей бухгалтерши. Слышу торопливые шоркающие её шаги в мою сторону, к кабинету, она в тапочках в конторе ходит, слышу шумное её дыхание и восторженные придыхания при каждом шаге… – Ой, ой!.. – На вид ей лет семьдесят, а память и сметка, до сих пор, как у молодой учётчицы, и опыт ещё той школы, советской. Хотя сейчас, тот опыт, кто понимает, как детские сказки. Она, перекатываясь на толстых ногах – возраст, сидячая жизнь – на секунду задерживается на пороге – здесь ли! – ещё шире улыбаясь, прижав руки с какой-то бумажкой к груди, вваливается ко мне, семенит к стулу, протягивает мне ту бумагу, и падает на стул… – Вот… – задыхаясь, бросает мне. – Смотрите! Какой нам подарок!

– Что это? – внутренне подобравшись, спрашиваю. Хоть и пытаюсь всегда быть спокойным и невозмутимым, удаётся не всегда. Особенно это сложно здесь, в посёлке. Люди другие, другие эмоции. В своём голосе я слышу и настороженность, и удивление.

– То ли эти – спонсоры, то ли кто деньги нам вернул. С вашим приходом… Вот. Но денежки поступили. Зачислились, миленькие! Нам! Нам! А я уж и не чаяла в своей жизни… – Как со сладким во рту, пропела она. – А сумма-то, гляньте, какая огромная… Гляньте! За что это нам, а? – Вера Никандровна вопросительно смотрит на меня, светясь от счастья и замирая от ужаса одновременно. Так же удивлённо сверкают и её очки. У неё дальнозоркость, поэтому, очки на лбу сейчас. Ручки так же на груди. Кстати, она и главный бухгалтер здесь, и кассир, и просто бухгалтер… В одном лице. Никого уж в бухгалтерии и не осталось, да и счета на картотеке давно.

– Какие спонсоры… – бормочу я, пробегая глазами по-строчкам банковской выписки платёжного поручения. В ряде длинных строчек и регистрационных номеров нахожу строку «зачислено»… и цифру… Там значится «кредит»: десять… и несколько нолей за ней. Не поверил глазам. Внимательно пересчитал ноли: семь их. Семь!.. «Это что ж, нам поступило десять миллионов рублей!» На моём лице очень это видимо, хорошо отразилось. Она бегло произвела расшифровку:

– Ага! – восклицает Вера Никандровна. – Смотри, Евгений Павлович – «кредит» – десять миллионов, это поступило, «дебет» – семь миллионов – долги, значит, удержаны, всё погашено – всё, в чистую! – и наше «сальдо» теперь, остаток, значит, три миллиона рублей. Три! Миллиона! Вот. – Видя, что я ещё не реагирую, задаёт следующий вопрос. – И кто это они наши благодетели? Кто перечислил нам денежки… ЗАО это. Как их, там?..

Я нахожу глазами соответствующую строку – «плательщик». Там ясно значится неизвестное мне ЗАО ПКП… Пожимаю плечами, качаю головой: не знаю…

Так и говорю ей:

– Не знаю такую фирму, – верчу в руках странное для меня платёжное поручение, размышляю. С чего бы это… Механически спрашиваю. – Откуда они, кстати?

– Так там же написано, – отвечает бухгалтерша, и очки, с готовностью, водружаются ей на нос. Показывает через стол пальцем на строку. – В Москве этот «отправитель» и живёт. Из Москвы.

– Из Москвы! – Невольно восклицаю и, к своему ужасу, кажется, догадываюсь… – Мише-ель! Мишка! – Кричу. Знаю, он тут где-то в конторе должен быть. Они с утра, я краем уха слыхал, славную летопись нашего села с ребятами собирались писать. Идея у них такая возникла: корни свои прославить. Ладно бы так, до археологических раскопок лишь бы не дошло. Мишкина идея, естественно. – Ну-ка иди сюда.

– Чё, дядь Жень! – Мишка мгновенно возникает в дверях. За ним тут же появляются и остальные… его защитники и оруженосцы. Обозначились в дверном проеме, как на фотографии. У всех на лицах чистое, восторженнозадорное утро. С подписью под фотографией – «доброе утро, страна», называется. Вера Никандровна, главбух, с любопытством вертит головой от меня к ним и обратно, ничего не понимая, блестит стёклами очков. И лицо на ней соответствующее…

– Это твоя работа? – Грозно спрашиваю, указывая на бумагу.

– Какая работа? – вытягивая шею, спрашивает Мишель.

Вижу: я львом рычу, а у них, паршивцев, ни тени страха, ни должной пугливости. Совсем меня не боятся!

– С деньгами! – Так же грозно спрашиваю я.

– С деньгами… – пару секунд Мишкино лицо выражает задумчивость, острое недоумение и озадаченность, потом вдруг – эврика! – расплывается в восторженной широкой улыбке. – А!.. Так, получилось всё же? Получилось! Ур-ра! – Взвизгнув от радости, кричит. – Мы сделали их, Палыч! Сделали! – Пляшет от восторга, в танце изобразив тот, известный, вульгарный киношный жест – согнутая рука в кулаке, другая на её бицепсе, – за ним, копируя радость, пляшет и вся свита… Вот, архаровцы!

И Вера Никандровна, главбух тоже, я вижу, готова с ними в пляс пуститься. Тоже довольна, кажется. Один я не в меру суров.

– Сто-оп, р-рота! – рявкаю, вспомнив армейские замашки. – Смир-рно!

Подействовало. Наступила звонкая тишина. Лица ребятни соответствуют команде, даже очки Никандровны на нос спрыгнули, на меня настроились…

– Ты понимаешь, что ты натворил, а? – обращаюсь к Мишелю.

– Что? – Спрашивает он.

– Не понимаешь! – Тоном следователя, которому уже всё абсолютно ясно и понятно в игре преступного злодея, приказываю. – Рассказывай нам, как ты это сделал? Расказывай-рассказывай, нам это интересно!

– А что тут сложного? – начал рассказывать Мишель. – Я же вижу, чего у нас здесь не хватает… Ну, в жизни…

– Дальше.

– Ну я и послал письмо Наташке, дяди Серёжиной дочери. Она моя… ну вы знаете… это… Хорошая знакомая моя. Вот. Объяснил ей исходные данные, дал пароли, реквизиты. Она ж…

– Где ты их взял, пароли и прочее? Как это возможно?

– А чё их брать, они у Веры Никандровны на стенке на листе крупными буквами написаны… Не тайна.

Главбух испуганно заёрзала, оправдываясь, пробормотала:

– Чтоб не забыть, я, Евгений Павлович, это…крупными буквами… реквизиты наши написала… перед глазами чтоб… А что?

Это мне понятно, я другое в толк не возьму. Также сурово обращаюсь к Мишке:

– Где ты реквизиты отцовской фирмы взял, я спрашиваю, где? как?

– А, отцовской! – Обрадовано восклицает Мишель. – Так это ж совсем просто… У нас же дома, в его кабинете, классный Макинтош, и у меня тоже Пентиум, вы ж знаете, и Интернет, и локальная сеть есть. Мы друг другу письма всё время писали, – в тоне мальчишки проскочила грусть, – когда папа задерживался на работе и поздно приходил. А у меня – вы ж знаете – режим. Ещё десять – а мне уже и спать нужно. Распорядок.

Лица сельской ребятни светились превосходством и иронией: у отца пальто макинтош, а у Мишки пентиум какой-то, от этого и спать в такую рань… хе-хе-хе, смешно.

А я вижу, соскучился Мишка по родителям, сильно скучает, надо бы повидаться им, думаю.

– …И всё, – простодушно заявляет Мишка, и голос вновь приобретает будничный, деловой оттенок. – Там делов-то, Евгений Павлович, на две минуты. Но Наташка ещё быстрее меня, наверное, сделала: она лучший программист колледжа, хакер, в смысле.

– То, сказал, девушка она, то хахель она какой-то. Миш, ты говори нам понятно. – Теряя нить разговора, взмолилась главбухша Вера Никандровна.

– Не хахель, а хакер, взломщик, то есть. – Пояснил Мишель.

– Что ты говоришь Миша! – испуганно всплеснула руками Никандровна. – Ужас-то какой! Ты и с преступниками там, плохими, в своей Москве, знаком! Которые квартиры и кассы взламывают, да?

– Хуже, Вера Никандровна! – подлил я масла в огонь. – Хуже.

Но по реакции ребятни вижу, не так допрос веду, не туда результат загибается. Они на своего предводителя, на Мишку, глядят с ещё большим уважением и обожанием.

– Да почему хуже, Палыч, – словно обидевшись, защищается Мишка. – Те, бандиты, людей простых грабят, а хакеры, это хорошие и полезные люди, и для страны нужные. Они любую программу, в любой точке мира вскрыть могут, любые коды взломать, любую защиту пройти… Все вражеские секреты узнать могут… Людям помочь. Они очень умные и начитанные, они столько разных иностранных языков знают, и программы специальные. И Наташка такая. Да у неё дипломов этих, за время учёбы, все стены здесь можно заклеить, да! Она на спор, куда угодно влезть может, хоть в Центробанк, хоть в ЦРУ. Однажды…

– Куда? – с ярким испугом переспрашивает Вере Никандровна.

– В Американский разведывательный центр. – С нажимом, поясняю ей.

– Свят-свят, Мишенька, туда-то нам на кой… – отмахиваясь руками, запричитала главбухша. – Это ж, кто его знает где!..

У ребятни ещё шире глаза, ещё жарче огонь обожания. Не так, ой, не так веду разговор… Ещё пару минут такой «осанны», и Мишка превратится в этакого гуру, божка для ребят. Нужно принимать меры.

– Вот и я говорю, на кой нам вся эта головная боль, – жёстко прокурорствую. – Хакеры – вне закона. Их по всему миру ловят и в тюрьму сажают… И, между прочим, надолго. И заказчиков вместе с ними туда же. Ты знаешь об этом, Мишель, нет?

– Знаю, – не сдаётся Мишка. – Но здесь-то, взлом с согласия, с разрешения…

– С какого это согласия? Кто разрешил? – Спрашиваю, сам в тайне радуясь надежде: а вдруг да действительно, родители взяли да разрешили.

– Я разрешил, – спокойно заявляет Мишка. – Деньги-то наши, мои, то есть. Так папа мне на мой день рождения при маме и сказал, а мой папа слов на ветер не бросает. Он мне сказал: «Теперь ты мой компаньон, сынок, сказал. Не только мои, но и твои теперь деньги в фирме крутятся». Да!.. Вот я и решил, а чего им без дела там крутиться, пусть настоящую пользу людям принесут… Тут! – Мишка вдруг замялся. – Только я не знаю, с какого счёта она их сняла… Там их много.

– Чего? – ошалело сверкнув очками, спросила Вера Никандровна. – Счетов или денег?

– И счетов, и денег.

– Батюшки святы! – Бледнея от ужаса, ахнула главбухша. – Вот дела.

– Это ещё не дела, Вера Никандровна! – Саркастически пообещал я, грозно стуча пальцем по столу. – Они впереди.

– Да, мы теперь столько всего сделаем… – По-своему истолковав моё саркастическое предположение, возвышенно воскликнул Мишка. – Мы на эти деньги запросто крыши всем старикам починим, заборы, – Мишка торопливо принялся перечислять программу славных дел. – Лекарства всем от бессонницы купим, одежду кому надо…

– Мороженое, шоколад, – ребятня с восторгом продолжила. – Кока-колу, да, Миш?

– Да всё. И поросят, и всё что надо…

– Как здорово, Миша! – Мечтательно произносит Верка.

– Мишель, ты молодец. И учительницу сюда, как договаривались, из города выпишем… Денег хватит.

– И книжки купим, и учебники, и глобус… – Внушительным тоном перечисляет Серёга, невысокий крепыш. Молчун, обычно.

– И компьютер, и мяч настоящий футбольный… И автобус, чтоб в город в цирк ездить…

– А я слона хочу увидеть… – вдруг плаксиво заявляет Гоня, малец, полметра с кепкой. – Как родился, так и хочу.

– А я жирафа… – Признаётся Толян.

– А я лисичку…

– А я ни в ци-ирке-е ещё, ни в зоопа-арке ещё не-е бы-ыл! – глотая слёзы, захныкал Гонька.

– И я не был. – Говорит Толян.

Гоня явно собирается разрыдаться по полной программе, хнычет всё громче.

– Там только Миша один и был, и что… – урезонивает его Верка. – Видишь, Гоня, Миша был, а не плачет. Потому что он мужчина. И ты мужчина, и ты не плачь. Перестань, пожалуйста, сырость здесь разводить. Ещё и дождь накличешь, и на речку из-за тебя не пойдём. Перестань!..

Гоня, вслушиваясь, последний раз судорожно громко всхлипывает, мазнув рукавом по носу, умолкает. Сверкнули слёзки «на колёсиках», и вновь заблестело солнышко в его глазах. Прошла тучка, покапала чуть дождиком… и пропала.

– Съездим в цирк, обязательно съездим, – слышу свой голос. Чуть хриплый правда, но твёрдый и решительный. Обещаю ответственно, забыв уже о сути разговора. Что деньги! Деньги – прах. Слёзы детские – тем более – такие! – дорогого стоят. – Гхе гхым… – першит, когда не надо в горле. И Вера Никандровна швыркает уже носом, шарит руками по карманам в поисках носового платка. – И автобус, – говорю, – купим, и в Москву съездим… Это я обещаю. – Не громко стучу кулаком по столу, как печать ставлю. – Зуб даю. В смысле честное слово. А сейчас всё, орлы, митинг закончен. Сходите на речку – уже жарко, – только смотрите там… Далеко не заплывайте…Толян, старший.

– Есть, Палыч…

– Опять этот Толян… – отвернувшись, обидчиво громко шепчет Гоня.

Расслышав это, усмехнувшись, добавляю:

– А Гоня, самый старший.

– О! – мальчишка засиял, словно лампочкой высветился, подпрыгнул, как на пружинах, и крикнул всем, махнув рукой. – Айда за мной. Купаться!

Все рассмеялись от неожиданности, и весело затопали за ним, – за командиром.

А я срочно звоню Мишкиному папе, Николаю Михайловичу. Там уже сыр-бор, наверное, пыль до потолка… С собаками деньги ищут. Ох, получу я сейчас по первое число… Набираю номер. Сотовый ответил мгновенно… Невольно вздыхаю на его ненужную сейчас оперативность, думал трубка ответит: «Извините, абонент временно недоступен, или…» и так далее, но…

– Алло, говорите! – слышу сердитый голос Мишкиного отца.

– Николай Михайлович, это я.

Через секунду трубка взрывается радостным воплем:

– Ааа! Капитан! Палыч! Ну наконец-то! Только не отключайся!.. Не отключайся, слышишь! У меня последняя кодировочная система сейчас на связи стоит, на днях поставили. Подслушать практически невозможно. Одна абракадабра летит. Мы проверяли. По паспорту – десять миллионов вариантов. Жутко классная система. Так что, говорить можно о чём угодно… Молодец, что позвонил. Мы уже извелись все. Дело есть.

Осторожно отвечаю:

– Вот я и звоню: как там у вас?

– У нас нормально, – трубка голосом Мишкиного папы хохотнула. – Каждый день как последний. Как в бою: одних – уже! Другие – ещё! – Николай Михайлович весело рассмеялся, и тут же резко оборвал смех. – Шучу! Ничего, Евгений Палыч, пробьёмся. Правда, – он понизил голос, – информация, капитан, только для тебя, – нам с Элей, Мишкиной мамой, на какое-то время, наверное, придётся исчезнуть… В смысле уехать… из страны. Ненадолго, месяца на три-четыре, может и меньше… Так что… Извини, Евгений Павлович, форс-мажор, непредвиденные обстоятельства…

– Николай Михалыч, мы же так не…

Голос в трубке извинительно перебивает:

– Да знаю, знаю, капитан, как мы договаривались. Помню. Но я совсем не предполагал, что так круто рычаги загнутся. Извини. Я и сам-то узнал только что… Моя служба безопасности – толковые ребята! – категорически на этом настаивает. Они отставники из ГРУ все, им не верить нельзя. Сам понимаешь.

– Так сильно государство, – спрашиваю, – жмёт?

– Не то слово, Палыч. Но не государство. С ним всё в порядке. Всё до копеечки своё высасывает! Партнёры, сучьи дети! Но тонко так, сволочи, давят… Чую… И не прямо, а через подставных… – трубка грубо выругалась. – Давно бы дал команду перестрелять гадов, но не могу ниточку верную найти. Нет точных оснований. Догадки только. А без доказательств… сам понимаешь, ни те, ни эти, на разборке не поймут, не примут. Против тебя же всё и повернётся. Тогда совсем хана. В общем, работаем в этом направлении. Люди работают. Много людей… Мне пока приходится выжидать, лавировать. Так моя внешняя разведка спланировала-рассчитала. А их не послушаешь, – он коротко хохотнул, – жалко ребят, меня кокнут, они без работы останутся. Семьи там, дети, то сё… – И вновь тон стал серьёзным. – В общем, вроде и ничего особенного, Палыч, но надо исчезнуть. Надо. Ты извини, это не на долго, и только в качестве превентивной меры. Бережёного, как говорится, Бог бережёт. Да, кстати, я понял, вы там какое-то дело хорошее с Мишелем раскручиваете, да?

– Я как раз об этом и звоню, о деньгах…

– Ещё надо? – спросила трубка, и сама же ответила. – Если надо, без проблем… Это не деньги – копейки!.. Делайте как надо, только Мишеля мне, Палыч, пожалуйста, умоляю тебя, сохрани… Мало ли с нами что… Я уже тут, по-секрету, кое какие бумаги на тебя в депозитарий заложил, ежели что… – трубка вздохнула. – Бизнес, Палыч, мать его!.. Думаешь – это модный галстук на шее, нет, это самая настоящая удавка, причём в руках государства, и прочей примкнувшей мафии. Я тебе говорю! Не продохнуть, падла, затягивается! – и тут же, без перехода, с потаённой гордостью, и надеждой. – Ну, а вообще, как он тебе, Мишель, мой сын? Нормальный парень, нет? Не стыдно? Вписывается?

– Ну! Более чем!.. Такие задачки парень подбрасывает, мне за себя, порой, стыдно. Молодец! Лидер. При том, каждое утро: пробежка, зарядка, отжимания, подтягивания, обливание холодной водой… Сказка на ночь.

– Ух, ты! Даже и сказка на ночь! Это круто! Ты сам и сказки, значит…

– Я? Нет! Без меня есть кому. Такие сказительницы вокруг, заслушаешься

– Вот за это тебе особое спасибо, Евгений Палыч! Не ожидал такого, не ожидал! Мать, Эля, узнает, очень обрадуется. У нас-то, всё CD-юшники, да телики…

– Знаю. Здесь, кстати, и воздух чистый, и питание…

– Это да. Завидую. Ест то хоть хорошо там, нет?

– За ушами трещит.

– Весь в меня, парень. Не перехвалить бы… – Трубка помолчала, потом вновь ожила. – В общем, Палыч, спасибо тебе. В долгу не останусь. Мишелю пока ничего не говори. Хорошо? Может, и обойдётся всё… Кстати, тут и тебе предписание от моих ГРУшников есть. Читаю: срочно сменить сотовик на новый, с выходом на международный роуминг. А этот выкинуть. Чтоб, никому он в руки!.. Понял! Недельки через две позвони мне на тот телефон, который Мишель мне подарил. Номер и код только он один знает. К тому времени я уже буду знать, как и что. Лады?

– Лады.

– Мишане наш привет. Скажи, всё хорошо, мол, у нас. Пусть не скучает.

– Здесь скучать некогда

– Это хорошо…

Трубка вновь помолчала.

– Палыч, я так доволен, что ты помогаешь нам… Без тебя бы мы…

– Ладно, – перебиваю. – Не я, так кто-нибудь другой… Вы там, главное, свою службу безопасности не огорчайте… и нас с Мишелем за одно. Понятно?

– Да, капитан, это понятно. Будем стараться.

– Эле, Мишкиной маме, привет.

– Обязательно передам. Всё. Спасибо, что позвонил.

И мы разъединились.

Я задумался.

Видимо, не так уж всё и просто, если понадобились превентивные меры. Николай Михалыч с Мишкиной мамой, конечно же, исчезнут… на некоторое время. Хорошо если «хвост» за собой уведут. А если нет… Расстроенные партнёры обидятся, Мишку начнут повсюду искать, нас с ним… Легко под «раздачу» можно попасть, что нежелательно. Значит, нужно принимать меры… Какие? В отличие от Мишкиных родителей мне и прятать-то его негде, ехать потому что некуда. За исключением может двух-трёх адресов моих бывших… эээ… любимых – когда-то! – женщин. Но сейчас это провальный вариант. Провальный! Явки, напрочь закрыты, ключи потеряны, горшки с цветами с подоконников убраны… Можно и не проверять. Не спрячут, а скорее наоборот. И вообще, опыта подпольной жизни у меня никакого, не коммунист, не партизан. А как бы это сейчас сгодилось!.. Может, обойдётся? Боюсь – вряд ли. «Партнёры» – знал, читал – субстанция непредсказуемая, весьма агрессивная и очень цепкая. Это огорчало.

Но радовало…

Да, именно радовало. Радовало то обстоятельство и переключало внимание, что мы нашли-таки адрес нужного нам свинопитомника. Нашли!

«Оу, йес! – Так Мишкина гвардия в голос воскликнула, он на них очень прогрессивно влияет, в очередной раз, как колдуны, нависнув над компьютером. – Ур-ра! Мы нашли их, дядь Женя, нашли! Ур-ра! Вот-вот, смотрите, дядь Женя, смотрите! Какие они красивенькие все! Миленькие!.. О! Наши хрю-хрю-шечки!» Причём, не за границей нашли, а в России. Хотя, интересным образом, дальняя родина свиней оказалась именно там, за границей, в Дании. «…Потом они, искусственным образом, – читаю информацию на экране ноутбука, – из-за высокой их востребованности, благополучно переместились в Финляндию, и уж только после этого ступили на Российскую землю, в новом, модифицированном виде – финско-русских ушастых «Ландрасов». Правильно, а мы их здесь будем называть «Лэнд-росами». Лэнд, понятно – земля. Росы, значит российские. Вполне патриотично… Но… Да ладно, пусть хоть так: «ландрасы» и ландрасы, главное – нашлись! Не то поселковые уже скептически смотрят на нашу обещанную, классную поисковую систему. Осуждая, переговариваются между собой: «Говорят, что ищут, а сами из села не выезжают… Как это? Так не ищут! Нужно сясть на машину, взять с собой… это самое – бутыльброд, деньги… и!..» А вот мы «не взяли», «не сяли», а нашли! И даже цену за опт потом сбили. «Ништяк у нас получилось да, дядь Жень!» – подтягивая постоянно сползающие штаны, по-взрослому восклицает Гоня. Он, кстати, больше всех умилялся этим поросятам. «Я их, дядь Жень, сам кормить буду, хрюшечков моих, миленьких таких! Сам за ушком чесать, сам ухаживать, сам охранять. Я буду главный свинарь у них. Ладно, дядь Жень, буду?» Ладно, Гоня будешь, мы не возражаем… А чего возражать, если человек сам хочет. Наоборот. Пусть.

16.

Обосновались «наши» поросята где-то в Подмосковье, как значилось в адресе файла, в каком-то неведомом нам Талдомском районе. Я за карту. Легко нашёл этот район – на севере от Москвы он. И машиной можно, и электричкой, – не край света. Прибросил расстояние, маршрут… Свиноводческий комплекс «Нива», как значилось, предлагал к свободной продаже, по-договорной цене, молодняк финско-русского поголовья свиней «Ландрасы». У них как раз молодняк к продаже поспел, подрос. Ушастые, адаптированные к средне-усской полосе, значилось в рекламе, быстро растущие и, в общем, неприхотливые…

Картинка на экране ноутбука красовалась впечатляющая. Огромные свиноматки, сытые и откормленные, прикрыв глаза в блаженной дрёме, в тепле и неге, возлежали на боку, а вокруг них суетились стада шустрых и энергичных поросят… Много их. Штук по пятнадцать, двадцать. Не счесть, кажется. Мельтешат поросята, восторженно и любопытно, тычась порой в объектив снимающей видеокамеры, задираясь друг с другом, нервно отскакивая, удивлённо таращась, и смешно морща пятачку носа. Чудо как прелестные. Чистенькие, любопытные, неожиданно нахально резкие, с коричневыми бусинками глаз, белёсыми ресницами, сбитыми, плотными, бело-розовыми тельцами, хвостиками кокетливо завитыми, копытцами… Чудо! На их мать, тем более отца, или отцов, смотреть без удивления было просто невозможно: очень большие потому что. Не большие, а очень большие, преогромные! И мяса, и сала, всего будет вдосталь, обещала реклама… Если всё правильно, конечно, соблюдать.

Последняя рекомендация – к еде, сквознякам, витаминам с минералами, и заботливому вниманию была, на наш взгляд, излишней. Зачем покупать живность – мы обменялись с ребятами мнениями – если не можешь их вдосталь кормить, обеспечивать ветеринарный и прочий какой уход. Зачем? Сам, хозяин, – ты хоть как, а животным, если взял их, будь добр, всё, что требуется, вынь, да положь… Обеспечь.

– Как мы вот сделаем, да, дядь Жень? – спросил Гонька.

– Конечно! Только так!

– Йес!

Жизнь, меж тем, в селе, и месяца вроде не прошло, может на пару дней и больше, приобрела заметно организованный характер, если кто не глухой, не слепой и, главное, не завистливый.

Она стала оптимистичней. Но ближе всего, пожалуй, радостней, задорней. Потому что дело у людей появилось, заботы. Не абстрактные или виртуальные, а самые что ни на есть реальные. Настроение у селян заметно улучшилось, как у десятиклассников перед окончанием школы, как у солдат перед дембелем, как у новобрачных перед… перед… Более точные сравнения, пожалуй, можно и не выискивать, все жили в предощущении большого праздника. Праздника доброй и привычной работы. Ра-бо-ты! Ну, правда, гляньте вокруг!

Техника, которая вернулась, на своё село уже работает? На своё! Механизаторы (уж и забыли это название) все трезвые? Все! Солярка есть? Есть! Трактора не ломаются? Нет! Трактористы оплату натурой не требуют? Нет! Разве это не показатель? Показатель. Ещё какой показатель. К этому, расчётные счета разблокированы, село без долгов – беспримерный случай! – бухгалтерша до сих пор от счастья в себя придти не может. Председатель как белка в колесе крутится, делами села – виданное ли дело! – делами села занимается! О!.. Причём, не пьёт, не курит мужик, не матерится! По утрам – многие специально выходили на это явление посмотреть, проверить, не врут ли! – с сельскими пацанами, детворой, кроссы бегает, зарядку с ними, и всё такое прочее! Это как вам, не показатель… ёшь его бей… показатель! На людей не орёт, кулаками перед носом не машет, шашни разные не водит, главное, не ворует!.. Это ли не в радость людям! В радость! Конечно, в радость!

Одна беда – сухой закон. Вот это, блин, да! Прямо в десятку постановлением этим кому надо попали. Как под дых! Как ниже пояса! Многие мужики уже и горько жалели, что обмишулились тогда, проголосовали единогласно – вот же-ж, советская привычка, мать её! – надо было воздержаться, подумать, а теперь… И если в начале к постановлению относились довольно скептически, так это, ну выгонят из села, какая кому, хрен, разница: что дома в штанах шары гонять, что в городе пустыми карманами шелестеть. Один хрен, голый васер. То сейчас, когда трактора на личных огородах бодро пропахали заскорузлую сверху землю, под картофель и другую какую овощную домашнюю продукцию, щедро прихватив и в глубь, и в ширину от бескрайних заброшенных полей; крыши, у кого прохудились, заблестели свежей зеленью рубероида – пока рубероидом! – как пообещал председатель; тут и там, воспряв, гордо топорщились поднятые заборы, радостно мозоля глаза свежей штакетиной; передвижная электростанция – вот, действительно, светлый луч в тёмном царстве – уж не чаяли! – вечерами исправно тарахтит… Телевиденье пусть и не доходит, но радио трещит всегда, особенно «Маяк». Это ли не перемены? Перемены, перемены, они, и обсуждать тут нечего. В глаза только людям посмотри и всё станет ясно. А если ещё и прислушаться, вечерами, уже и музыка порой слышна… Да, музыка! Да-да! Да чтоб всем провалиться, если вру!

Ну, вот сейчас… слышите? Слышите?!

«Бу-бу-бу» какое-то, где-то вдалеке, низко так, басовито. Будто сердится кто, или звуком бодается… Ааа… теперь другое… весело, озорно, но пискляво: тили-тили… Пискля какая-то. Гармошка вроде. А вот они уже и вместе: «бу-тили-бу-бу»… Кто не понимает, это местный духовой оркестр. Не что-нибудь, а именно духовой оркестр! Концертную программу местные музыканты к празднику репетирует. По приказу! К какому празднику? Как, к какому!.. У мм… эээ… Да не важно к какому, ко всем! Если люди ожили, народ, то есть, значит их теперь много будет, праздников. Должно быть много. А как же! Маслом кашу не испортишь! Если она есть. То есть был бы оркестр… вернее, настроение! А настроение – это жизнь! И оркестр, он – тут как тут! Готов уже! Вот! Ну может это и не оркестр ещё, не полный такой состав, смешанный. Но если есть воображение, хотя бы чуть-чуть, с пилорамой уже не спутаешь. Потому что музыка. Живая, причём. Ожившая, то есть.

Жизнь потому что зашевелилась! В головах, сердцах, где и ниже, везде…

Как водоворот такой – радостный – рулетку в людских душах крутанул. И как же это она хорошо зашевелилась, милая! Как вовремя! Уж думали всё, копец, каюк всем! Приехали! Гвозди уж на крышку домовины по посёлку друг для друга собирали… И на тебе! Оказывается, нет! Можно ещё пожить на белом свете, поработать, жизни порадоваться… И не шутка, вроде. Всё поворачивалось к людям своим благостным передом. Шло селянам навстречу, как добрый сон в руку, как хороший родственник, приветливо раскинув руки и улыбаясь… Сошли вроде с чёрной полосы-то – люди! – сошли… Теперь бы только… «Эх, жисть наша жестянка!»

Старики селяне поняли: «Куй железо, пока горячо», «Бери быка за рога»… Бери её тёпленькую, пока даёт… в смысле – пока она не опомнилась… Уточним: мы про жизнь говорим, только про неё!

Пока председатель с Василием Митроновым мотался к тем самым свиноводам, в Подмосковье, утрясал всякие там официальные дела с покупкой, кормами, ветеринарными проблемами и прочим, Матвей Звягинцев купил и привёз, как и следовало из рабочего задания на неделю, с одной «тёмной» или левой – без разницы – пилорамы, главное, сэкономив и деньги, и время, что селу в пользу, нужный кое для какой работы пиломатериал. Легко сколотил бригаду из до селя бездействовавших мужиков, и они, по утверждённому председателем списку, бодро звеня двуручными пилами, звонко и наперегонки стуча топорами – забытый звук на селе! – дружно и сноровисто – молодцы, чертяки! – ремонтировали подсобные хозяйства в личных усадьбах. А точнее, готовили жильё для поросят. Константин Пронин, со своим отцом, дедом, и младшим сыном Толяном, сноровисто перекладывали печи. Где и по нескольку раз перекладывали – навыки слегка растерялись, – но с каждым разом всё ловчее и правильнее у них получалось. Лучше. Люди старались. Понимали: на дворе лето, но ведь придёт и зима, после осени естественно… И село ведь теперь называется «Путний путь», как никак. И не иначе.

– А действительно, люди, – поддразнивая, раззадоривали друг друга старики-мужики на перекурах. – Вдруг президент узнает что хорошее про нас, возьмёт, да и заглянет к нам… – Раныне-то бы сказали – спьяну, сейчас, уважая молодого президента, селяне говорили, с ума – умный вроде мужик, если послушать. – Возьмёт, да и заглянет с ума, а!

– Правильно, а чё ему!.. От трассы-то мы, десять километров всего.

– А он может и вертолётом!.. Не говоря уж про его истребитель, «МиГ» или как их там…

– Пустяк, в общем, с его-то скоростями…

– Ну!

– Так что, это… работать, люди, бы надо. Не оплошать, чтоб….

– Там ведь, с ним, и телевизионщики эти будут… с фотоаппаратами.

– А как же. Должны быть. С ним их тучи просто.

– Во! Не опозориться бы тогда.

– Нет, не разевайте варежку, мужики, сам он не поедет. Не прознает.

– Это вполне.

– Работы-то у него…

– А может, телеграмму ему или письмо…

– Письмо? Письмо можно, но не дойдёт

– А я говорю, дойдёт. Не ври. Сейчас не те времена… Дойдёт.

– А лучше Мишелю заказать, он ему на своей печатной машинке пропишет, тот и знать будет. Слыхали, какая машинка у мальца хорошая… Технический прогресс. Третье тысячелетие. Это вам не…

– Ну если так только. Тогда дойдёт.

– По компьютеру обязательно дойдёт… Я вот, в позапрошлом году письмо своим по почте отправлял… Так, до сих пор, говорят, не получили. Ага! Не вру.

– Вот, бля, почтари работают. Хуже нас ещё. Раньше, бывало, голубя запустил… и, пожалуйста, «вернись с ответом». Да! Ты помнишь, какие голуби у меня были хорошие?

– Были, да сплыли. Всех съели.

– Да! Перестройка, мать её в душу! Как жилось людям!

– Херня это была, не жизнь!

– А сейчас что?

– Сейчас тоже херня… была. Пока Евгений Палыч с Мишкой не приехали.

– Это да. Вовремя они приехали…

– Мишка и текст составит. Ага!

– Ну, Мишка! Мишка профессор.

– А они все такие. Дети в смысле. Только учить надо.

– Надо. Слыхали, председатель сказал, что к осени школа работать начнёт. Слыхали?

– Если сказал, значит начнёт.

– Значит, можно ту телеграмму готовить… Путину-то…

– А что, можно.

Вроде шуткой так подначивали, а надежда, больше даже уверенность, просматривалась: «А действительно, чего ему не заехать. Нам уже есть что показать, чем похвастать. Да!»

Так теперь и говорили: «Путнєє у нас село получается, путнєє». Правда, это не официально, а официально было, как значилось на повороте с федеральной автомагистрали, да на картах очень малюсенького масштаба, «с. Ерши 10 км». Коротко и понятно. Кто рыбак, тот сразу догадывается: «А, значит, рыба у них такая в речке водится. Понятно. Хорошее дело. Надо бы заехать когда при случае…». На самом деле нет, правда рыбёшка такая в речке попадается, это точно, но главным образом, ершистым, задиристым характером испокон веков славились именно селяне. Мужики и пацаны, да все. Все гордились этим «родовым» свойством, и бабы тоже. И биты часто многие были поэтому, за ершистый свой характер. Но везде с честью этому соответствовали, и в городе – в быту, учёбе и работе – и в армии, и в остальных других местах необъятной нашей Родины: раныне-то СССР, теперь вот, матушки-России или РФ, что короче. Помнили, корни их именно здесь, в с. Ерши. Потому, ерши они все, и везде. Вот.

17.

Наш кортеж растянулся почти на половину километра, может меньше. Две прицепные камазовские фуры с тентами, автобус «ПАЗик», белая, новенькая «Волга» директора свинокомплекса, и талдомский ГАИшник, или ГИБДДешник, чёрт их правильно разберёт, на белом мотоцикле с антенной. Вся техника того свинокомплекса. Наши только ГСМ – так договорились – на всю дорогу и обратно. Хорошие продавцы попались, не кидалы. Да и мы не, извините, не пальцем деланные, не вахлаки, не лохи. Всё посмотрели, везде нос сунули: как, да что, да почём… Едем сейчас, растянулись.

А ещё раньше, часа на два – два с половиной, на двух бортовых КамАЗах с прицепами, улетел Василий Кузьмич Митронов с документами, и наличными деньгами в полторы тысячи рублей. Чтоб от ГИБДДешников на трассе отбиваться. Иначе, водители заверили, никуда не проедешь… Примета такая, жизненная. Тсс… Чшь… От милицейских и других прокурорских работников она напрочь секретная. Только водители про взятки знают, да постовые… Митронов корма повёз для нашего, так сказать мини свинокомплекса. Ещё мы договорились с администрацией «Нивы», они и предложили, что берут над нами научно-практическое шефство по мониторингу развития их ландрасов в нашей климатической зоне. Сразу подумалось: может как раз «ЛэндРосов» у нас и выведем, вернее «ЕршЛэндов». В принципе, нам всё одно. Главное, чтоб большие были, и наши! Потом может и с «Нивой» той городами побратимами станем. А что! Мы разовьёмся, обязательно разовьёмся, а для чего же, мы же, тогда же, так сказать… же!.. Вот! Это сейчас мы около той «Нивы», как вёсельная шлюпка возле океанической плавбазы смотримся. А завтра!.. А завтра мы… ооо… расти начнём. Обязательно! Причём, не по дням, а по часам. Как наши ландрасы. Всё по науке, всё по часам…

Тёплый ветер, врываясь в окна кабины, балуясь, игриво трепал волосы пассажиров. Солнце слепило глаза. Настроение было праздничное, весёлое, и дорога была подстать, хорошей и гладкой. Директорская волга и ГАИшник, или ГИБДДешник, сопровождали нас до третьей московской кольцевой. Развернулись вскоре впереди, приветственно посигналив, помахав руками, уехали назад, а мы свободно покатили дальше. Дорога предстояла дальняя. Скорость в колонне неторопливая – не дрова везём! – 60 км. Через каждые два часа делаем остановки, проверяем молодняк. Поим, кормим, и сами…

С нами, в ПАЗике, кроме коробок с витаминами и прочей ветеринарией, едут: главный ветеринарный врач от продавца – их такое условие – Александр Фёдорович. Сам по себе здоровяк, средних лет, но большой, тучный. Будто от него как раз те ландрасы и произошли. Весельчак. Всё анекдоты какие-то на ушко нашей Светлане Петровне тихонько рассказывал. Она громко смеялась, поглядывая на меня, а я делал вид, что мне это безразлично, хотя, всю дорогу было желание пересадить их. Ветеринар едет с нами убедиться в правильности размещения поросят, заполнить паспорта на каждую особь, и дать на первое время какие-то конкретные рекомендации, там, на месте, если понадобятся.

Ещё едут несколько счастливых покупателей, как представители: баба-Люда Феклистова, Вера Зимина, семидесятилетняя Вера Фёдоровна – упросила-таки, Байрамов Василий Фокич, агроном, со своей беременной дочерью – шестой месяц, Светлана Петровна, Мишель с ноутбуком, он мой секретарь, и Гоня, Гошка-малец, как сын-полка, не смогли от него отбиться, и я – председатель. Могучая кучка.

Самым живописным пятном выделялись, конечно же, наши женщины. Все в праздничном, не сказать – фольклорном исполнении. Если б я их не знал раньше, в упор не признал бы. Накануне все где-то успели покрасить волосы в нагло каштановый цвет, с уклоном в огненные всполохи, ещё и одинаково мелко завить их, как на один карандаш; брови чётко подвести угольно-чёрным; губы под цвет спелой клубники, – бантиком не бантиком, но по дизайну что-то близкое; на щеках одинаковый светло-морковный румянец; ногти на руках накрашены лаком под морёный дуб или тёмную вишню… В глазах некоторый вызов обществу и элементы собственного достоинства, в руках дамские сумки на городской манер, на ногах туфли. У двоих на высоких каблуках, у остальных на среднем. Хотя им, заметно, привычнее скорее, кажется, босиком. Они, кстати, так всю дорогу и ехали. Как из одного интерната все вышли или одного взвода. В принципе-то, так оно и…

Стоп! Нельзя женщин так обсуждать, обидеться могут. Про мужчин лучше. Про них всё можно: мужики же… Ну, и о, кей! На них, значит, и посмотрим!

Байрамов в двубортном костюме парится. По-праздничному. С институтским поплавком, в белой рубашке, с галстуком, правда в штиблетах. Ну и я, в брюках, естественно, рубашке с коротким рукавом, лёгких туфлях, – жарко. Мальчишки по-летнему: Гоня в шортах, цветной рубашке китайского производства, в китайских же сандалиях и непривычных для него высоких – девчачьих! – носках, из той же КНР. Мишель в брюках, светлой рубашке, на ногах «гриндерсы», в руках сумка, в ней телефон и компьютер. Ну и, самое главное – об этом легко и приятно говорить – у наших женщин с собой большие сумки с домашней снедью и термосами: на всех припасено, на всю дорогу, туда и обратно, и даже где застрянем если… «Ну не за деньги же там покупать, когда у нас всё своё, ещё где и отравят гляди!» – это общий неоспоримый девиз, как резюме.

Такая вот могучая кучка у нас получилась.

Да, могучая! Главное, счастливая. Это надо видеть, вернее прочувствовать… Если сможете – присоединяйтесь!

Мы же, тех поросят, каждого, как грудных детей из роддома принимали. Такое счастье на лицах покупателей было, не прозой, только песней выразить можно. Шутка!

Пожалуй, нет, какая там шутка, так и случилось. Только мы отъехали…

Нас утро встречает прохладой,

Так вовремя, под настроение, вспомнились нужные сейчас строчки подходящей песни. Валентина Ивановна, исполнительная Голова, и подначила. Кстати, голос у неё не плохой – сопрано!

Нас ветром встречает река.

Дружно, всем автобусом и подхватили, как костёр подожгли.

Кудрявая, что ж ты не рада

Весёлому пенью гудка?

Пели хором громко, дружно, и главный ветеринар, глядя на Светлану, вот гад, тоже басил…

Не спи, вставай, кудрявая,

В цехах звеня,

Кто-нибудь, торопясь, вспоминал начало очередной строки, другие с азартом подхватывали продолжение, радуясь смыслу и созвучности своему настроению:

Страна встаёт со славою

Навстречу дн..

И радость поёт, не смолкая,

И…

И… и… и… Вот, чёрт! – споткнулись, не могли дальше слова вспомнить. Никак. Ты-к, мы-к… Ан, нет. Выражения лиц ещё не остыли, ещё горели общей восторженностью, а слов нужных не находилось… Ай, досадная картина! Певцы огорчённо переглядывались, готовые в любую секунду подхватить, лишь бы кто вспомнил, хоть слово, хотя бы первую букву… готовые продолжить, и… и… Но… Но… Но, нет. Забылись хорошие и важные слова. Все и напрочь. Выветрились с этими, понимаешь, ветрами… эээ… чтоб не ругаться, перестроечными! Вот же-ж память… А жаль. Хорошо хоть эти-то вспомнили: с трудом и коллективно. Но с радостью вспомнили, с воодушевлением… Ооо! И с огорчением: какие теперь цехи! какая страна! какая такая кудрявая!., какой завод! какой там гудок! Господи!.. Утонуло всё в прошлом, как в глубоком колодце… Исчезло, растворилось, испарилось, как туман под утренним солнцем, как сон…

Но боевой задор бывших комсомольцев сразу так не погасить. Нет! Не дождётесь!

Вера Фёдоровна и комсомолка, в прошлом, и «Стахановка», когда требовалось, и медсестра на фронте – там боевых медалей, да наград у неё! – и вообще во всём заслуженная, надтреснутым голосом, резко, наперекор падающему настроению масс, бодро, высоким тоном, словно труба, вступила, повела за собой:

А ну-ка песню нам пропой, весёлый ветер,

О! Все тут же оживились, закрутили головами, подтягиваясь и распрямляя плечи, обрадовано подхватили:

Весёлый ветер, весёлый ветер!

Моря и горы ты обшарил все на свете

И все на свете песенки слыхал.

Взрослые пели как дети… Восторженно, красуясь собой и всеми, радуясь, взахлёб, и с вызовом:

Спой нам ветер про дикие горы,

Про глубокие тайны морей,

Как пели они в своём далёком босоногом детстве… Пели с трепетом и восторгом, совершенно не сомневаясь, что счастье обязательно придёт: «А как же!.. Оно есть! Оно будет! Его не может не быть!»; как пели в своей юности, как в зрелом возрасте, мечтая, теперь-то уж оно, конечно же, придёт, если не к детям, то к внукам обязательно… Желали.

Про птичьи разговоры,

Про синие просторы,

Про смелых и больших людей!

Кто привык за победу бороться…

Вот-вот-вот! Именно это и было сейчас главным: нужно бороться, обязательно нужно: за себя, за детей, и своих, и чужих, и за страну за свою. А за какую же? Не за чужую же, правда!

С нами вместе пускай запоёт…

Кто весел – тот смеётся,

Это да!

Кто хочет – тот добьётся.

Конечно!

Кто ищет – тот всегда найдёт!

Именно! Кто не стоит на месте, кто идёт, борется – тот победит! Дойдёт!

Так именно витало сейчас в автобусе, необыкновенно живительный фимиам бился в нём, переполняя, вырываясь в раскрытые окна, улетая к идущим за нами фурам. Поросята в них, в сколоченных для перевозки деревянных ящиках, на толстых подстилках из древесных опилок, сбившись в кучки, так привычно теплее, недоумённо хлопали ресницами, тревожно прислушивались к мелкой тряске, и необычным звукам вокруг, беспокойно похрюкивали. По-своему так поддерживали нас.

Хотя окружающий дорогу архитектурно-строительный, промышленно-индустриальный и сельскохозяйственный антуражи – мы хорошо это видим – не соответствовали сейчас нашему настроению. Оптимизмом созидания в нём не пахло, просто не наблюдалось. За исключением, пожалуй, придорожных кафе и закусочных, в основном в восточном стиле, да необычайно стильных, применительно к данной убогой местности, на сильном контрасте, красавцев автозаправочных станций: «ВР», «ЛУКОЙЛ», «Татнефть», и прочих отпочкований. Тут да! Всё тут дышало цивилизацией, достатком, амбициями, чувством собственного достоинства… Крепким предпринимательством, если хотите. Деньгами. И подъездики, и отъездики, и реклама, и освещение, и даже сервис, всё тебе утю-тю-тю! Правда, от трассы в радиальном направлении отходили другие дороги. Много их. Сказать, не дороги, тропинки, в сравнении с трассой, к захудалым, это видно, старой масти жилым, либо каким другим осыпающимся ветхим, заброшенным строениям – удручающая, мягко сказать, картина! – куда сворачивать путнику лишний раз и не нужно. Чтобы не портить себе настроение. Поэтому, наверное, по автомагистрали летать разрешено со скоростью 100 км в час, и больше. Чтоб не появилась возможность, или мысль, остановиться и оглядеться или, не дай Бог, свернуть туда… Брр!.. «Там живут ужасные люди-дикари…», которых «в понедельник мама родила», а попросту – «совки» или лохи. Те, – их так много, оказывается, если оглянуться, – кто не смог, не захотел менять ориентацию с честного человека, как всю жизнь общество и мораль учили, на демократа-обкомовца, живущего ныне в пределах Садового, второго, и прочих, «сжимающих», колец, включая рублёвские, успенские трассы и им подобные.

Навстречу, и в попутном направлении, попадались, догоняя и обгоняя, стада разномастных машин, в основном торговой направленности. Иностранные фуры, рефрижераторы, иногородние машины, местные… На скоростях от 100 км и выше.

В отдалении от шоссе попадались заметно серьёзные жилые строения, сказать, сооружения. Новенькие, просто новёхонькие. Напоминающие то ли средневековые замки, то ли правительственные резиденции… Очень уж были вычурно вызывающе красивы те коттеджи. Массивные, многоэтажные, кирпично-стеклянные, с балконами, широкими парадными лестницами, лоджиями, эркерами, металлочерепичными крышами, разными лестничными и закрытыми переходами, тарелками спутникового телевидения, такими же вычурными и надворными постройками, гаражами на две-четыре машины, высокими, глухими, кирпичными заборами с камерами наружного наблюдения по периметру… Очень солидно всё выстроено, крепко, с размахом.

На такие явления пассажиры автобуса выразительно округляли глаза, указывая друг другу, поджимали губы и осуждающе качали головами: «Мафия, ити её в душу!..» «Глянь, как, сволочи, жируют!» И пренебрежительно отворачивались. Потому что знали, честным трудом, как и должно бы, таких денег не скопишь, не соберёшь. Хоть десять жизней положи на своё село, на свою землю, хоть сто, хоть двести, такого не добьёшься.

От этого вновь становилось грустно… Но ненадолго. Потому что у нас было праздничное настроение. Было! Да! И мы знали куда мы едем – домой мы едем, и что мы с собой везём – новую жизнь себе везём… И радости, и заботы! Работу!

«Люди, не в деньгах счастье!..» – хотелось громко крикнуть тем особнякам… И ответить им же: «В чём, в чём… Купите порося – узнаете!»

Шутка!

Я люблю тебя, жизнь,

Что само по себе и не ново.

Демонстративно отвернувшись от окна, вполне приличным баритоном запел вдруг Байрамов, Василий Фокич наш, агроном.

Я люблю тебя, жизнь,

Я люблю тебя снова и снова…

Вот уж окна зажглись,

Я шагаю с работы устало…

Песня, как чудесная машина времени живо напомнила те годы, когда было тяжело, трудно, но люди были дружны между собой, трудности преодолевались с непременной товарищеской поддержкой и задушевной песней, когда – «последнюю горбушку и ту пополам», когда гордились нашими ветеранами и труда, и войны, Юрой Гагариным, Валентиной Терешковой, другими космонавтами, нашими достижениями в науке, культуре, спорте… И стройками, заводами, атомными ледоколами, и БАМовской одноколейкой, конечно… Потому что в нас жила надежда, вера и любовь… В этом и есть суть самой жизни.

В вере, надежде, любви!

И любим мы её, жизнь, не взирая на, испокон веков, поганое отношение государевых управленцев к нам, людям. Любим её – жизнь, – действительно – каждый раз, вновь и вновь, снова и снова. Такой же – взаимной – любви и уважения хотим видеть, чувствовать и к себе… Хотим с воодушевлением и творчески работать во благо себе, и стране тоже… Хотим гордиться собой, детьми своими, внуками, соседями, обществом в котором живём… Хотим радоваться и гордиться своим домом, краем… Природой… Всем, что нас окружает. Хотим сделать жизнь ещё лучше… ещё краше! Хочется жить, как в песне:

Я люблю тебя, жизнь,

И хочу, чтобы лучше ты стала.

Потому что мы – люди. Не тарантулы с каракуртами… и не корм для них. Так и в «Букваре» у нас декларировалось, кто забыл: «Рабы не мы, мы – не рабы!» В переводе на современный лад, к сути: «Мы, народ, не пауки, пауки – не мы!»

Хотя, они-то, как раз, и манипулируют сейчас будто бы нашим мнением, держа в руках рычаги управления страной. Пилят сук на котором сидят: надежду человеческую убивают, веру их, любовь. А без этих животворных компонентов, страна мертва. Не общество будет, а террариум, сообщество паучьих детей!..

Вот так, где с песнями, где с грустью, с размышлениями, с остановками на отдых, обед и прочее – прикупили кое-каких гостинцев – мы и доехали… На дорогу ушло чуть больше суток. Как раз к обеду мы подъехали… К встрече.

Нас ждали.

Ещё как ждали!

18.

Так, наверное, не ждут спускаемый с орбиты космический аппарат, момент стыковки двух тоннельных проходческих бригад, зажжётся ли электрическая лампочка от пуска турбины новой ГЭС, добегут ли спортсмены до финишной ленточки… Нет, гораздо жарче нас ждали, и трепетнее…

Первыми нас встретили местные собаки и ребятня, за околицей, задолго до села… «Едут!» «Едут!» «Наши едут!» «Ур-ра!» Обрадовано подскакивая на месте, махая руками, кричали они издали… наперегонки бросаясь нам навстречу. Мы их подсадили далеко от въезда в село. Каким любопытством и восторгом ожидания горели их глаза: «Ну, ну!.. Привезли… привезли!.. Сколько их? Как они? Красивые? Здоровые? Всем хватит?»

Большой гордостью и любовью светился Гонька, почти на пальцах показывая, а слов подходящих в тот момент почему-то не было, одна только улыбка, как он – сам! – их! – всех! – выбирал, и какие они – все! миленькие! и пригоженькие!.. Так ребятня и приплясывала нетерпеливо в автобусе, готовые броситься к фурам, чтоб поглядеть, чтоб погладить, чтоб на руках подержать…

У сельсовета нас ждал весь народ. Весь посёлок: и стар, и млад, и промежуточное звено – пара-тройка человек… Остальные – нужные бы сейчас, ох, как нужные! – по городам и весям баклуши бьют, долю свою ищут… Сказать бы – дураки, да жалко, свои ведь, нашенские… «Ерши-ы!.. Э-гей! Ау-у!..» Ладно, бляха муха, о них потом!.. Земляки встречали причёсанные все, празднично приодетые, с караваем хлеба на полотенце… с… оркестром!.. Батюшки, с оркестром! Мы чуть окошки в автобусе не выдавили, разглядывая такую чудесную картинку, – не привиделось ли! Нас не только с хлебом, кто бы мог подумать, нас с духовым оркестром встречают!.. Если его таковым можно назвать, конечно… Ой, ё!.. И встречающая радостная массовка тут, и хлеб на полотенце, даже цветы, пусть не яркие ещё, не оранжерейные, и настоящий оркестр. Оркестр! Главное, оркестр, и наш, свой! Баритон, туба-бас, труба, пионерский барабан и гармошка. Целый квинтет. Самое то, оркестр! Да громкий такой! Что они там продудели в момент нашего подъезда и остановки из-за общего шума понять было трудно, что-то вроде похожее на «Туш»… Наверное по замыслу он и был, не восторженная каша из звуков, как показалось… Но очень приятной встреча получилась. Очень! Гораздо приятнее, чем мы и подумать могли. Потому что с оркестром. Вот уж теперь мы точно знаем, что чувствуют важные персоны, спускаясь по трапу в распростёртые объятия встречающей стороны.

– Ну, наконец-то! – от кучки встречающих, широко улыбаясь, с огромной тубой под мышкой, ступил Матвей Звягинцев, в костюме и при галстуке, вытянув для объятий свободную от инструмента руку. Губы ещё хранили крупный, яркий след от мундштука. – А мы уж думали вы в другое какое село от нас свернули, перепутали.

– Ну да, щас, мы что ли ненормальные или пьяные какие! – Выкатываясь на подгибающихся от долгого сидения ногах, сдерживая радость, скрипучим голосом заявила баба-Люда Феклистова, выходя первой, как самая взрослая из нас. – Мы только сюда и ехали, только домой. Почти без остановки летели, да.

А тут и мы за ней высыпались… с ребятнёй вперемешку. Вслед за нашим автобусом, гоня перед собою дорожную пыль, тормозя, уже выстраивались в шеренгу фуры, как на парадном расчёте… К ним, облаивая, грозно щетиня загривки, бросились местные собаки…

– Ну, с приездом, что ли, земляки, а! – Смущаясь, пробасил Звягинцев, поочерёдно, одной рукой, обнимая, и обхлопывая нам спины.

Остановившись, водители заглушили двигатели… И все, и мы и встречающие, вдруг, разом, непроизвольно умолкли, затихли, повернувшись к подъехавшим машинам, с любопытством прислушались, как там в них? «Ну-ка, ну-ка!» Над площадью повисла тишина. Но и в фурах тоже было тихо, ни звука… Как будто… Неужто… Да нет, не может быть! Как это! Почему это?.. И собаки тоже, вытягивая шеи, и принюхиваясь, недоумённо кружили вокруг машин. Лица у встречающих разом стали удивлёнными и тревожными: что случилось, почему?.. Как вдруг, там, в машинах, что-то осторожно, тоненько, вроде проскрипело… или это калитка где! Да нет, вроде живой голос это был, живой… хрюкнуло вроде… Да, хрюкнуло… или!.. Люди, округлив глаза, безмолвно, всё ещё вслушиваясь, вопросительно закрутили головами… Через секунду, этот звук вновь повторился, но уже громче и сердитей: «хрю-хрю!..» Чётко и ясно! И тут же, за ним, разом, как обвал, захрюкали, завизжали, заголосили уже все поросята, в обоих машинах. Создав многоголосый ор, недовольно возясь при этом, раскачивая кузова, и стуча копытцами… Собак, как ветром сдуло от машин. Напуганные, поджав хвосты, они закрутились поодаль… «Ооо!» – ветром пролетел обрадованный вздох над площадью, лица встречающих расцвели улыбками, где радостными, где смущёнными, понимающими: «Ну слава тебе, ожили!» «Голос подали». «Ай, молодцы!» «А горластые какие!» «Словно хор тебе Пятницкого!» «А сегодня она как раз и есть – пятница!» «Жрать они, значит, хотят! Просят! Устали, поди, бедные, проголодались!» «Ну с приездом, наши золотые!»

Разом, забыв про торжественную часть, гурьбой, обгоняя друг друга, смеясь и толкаясь, все бросились к фурам… Скомкав приветствие, хлеб, речи и соль. Тут и оркестр вдогонку грохнул, затарахтел что-то, как польку-бабочку, блестя на солнце белыми и жёлтыми медяшками заметно мятых инструментов, похоже тот самый «Туш». Дарья Глебовна, как словно шаманша племени Шыу-шыу, прорываясь-таки сквозь сплошное, казалось, бу-буканье, резво причитала звуками своей гармошки, широко растягивая меха, весело приплясывая… Ей бы бубен…

Следующее время – достаточно много – часов пять, может шесть, ушло на раздачу, развозку и размещение новосёлов. Потом, кормление их… паспортизацию, разные другие приготовления, то сё… За стол собрались уже под вечер.

Уставшие, но счастливые.

– Товарищи, друзья, земляки, и товарищи родственники! – Подняв фужер, нашлась и такая посуда, с шампанским, – я и купил по дороге ящик, зная, что к случаю как раз оно здесь будет, – встав из-за стола, взяла слово местная исполнительная голова Валентина Ивановна. – Вот и дожили мы, с вами, товарищи, до светлого дня, когда у нас появилась своя долгожданная надежда. Причём, не только надежда, но и само дело: весёлое и хлопотное. Чем себя и руки свои с пользой занять. Не ходить чтоб с протянутой рукой…

Сидения в клубе раздвинули по-боковым сторонам, президиумный стол стащили в зал, пристыковали ещё несколько коротких, домашних. Накрыли белыми скатертями, расставили не хитрую посуду: тарелки с варёным картофелем, квашеной капустой, солёными помидорами, консервированными салатами собственного же приготовлениями, грибами, и сушёными, и маринованными, и просто солёными, печёными пирожками: с луком и яйцами, с капустой, с морковкой, и вареники… Какая-то баночная рыба на тарелке возлежала, даже птица была, то ли курица, то ли рябчик… Но маленькая. По три рубля, как говорится, но сегодня. Кувшины с подозрительным на взгляд цветом жидкости… Блины, мёд, разное варенье в банках… Детвора ела один только шоколад. Его Мишель покупал: я – шампанское, он – шоколад, и, естественно, разные «Сникерсы» и «какерсы», как я их называю. В клубе, не смотря на затхлый, застоявшийся воздух, было приятно и мило.

– …И всё благодаря тому, – с улыбкой продолжала Валентина Ивановна, повернувшись в мою сторону. – Что домой, неожиданно, но для нас как раз вовремя, взял и вернулся, и помог нам во всём, наш дорогой земляк Евгений Павлович, наш председатель… и его… эээ, можно сказать, главный помощник, Миша, Мишаня, наша золотая умница. Вот. Председателю первое слово!

На меня, улыбаясь, смотрело множество глаз: и пожилых и юных, и мужских и женских… Бесхитростных… В своих сейчас непривычно праздничных одеждах: рубашках и платьях заметно старого фасона, но чистое всё и свежевыглаженное, на женщинах даже серёжки с бусами. У всех женщин по-несколько медалей, за труд, доблесть и воинские отличия. Вера Фёдоровна, ох, уж эта Вера Фёдоровна, как всегда, говорят, постеснялась все надевать. «Ну много их… Тяжело уж спине, – говорит, – да и бренчат, как у козы колокольчики…» Вот такая она… Стесняется Вера Фёдоровна, скромничает! Её бы скромность, бляха муха, да нашему правительству, с разными думцами, да губернаторами!..

Глаза и лица односельчан на меня глядят усталые, с загаром и морщинами, но задорные, где просто озорные, с лукавинкой, и весёлые: «Да! Скажи, нам, Евгений Палыч!» «Говори, тебе слово, председатель!..» Рядом со мной, по-правую руку Валентина Ивановна сидит, по-левую руку Светлана Павловна… Светлана!.. Света!.. Эх!.. Она сейчас по-особенному хороша, как невеста, мне показалось… Я иногда ловлю её лучистый взгляд, невольно смущаюсь. Но слева от неё, тот главный ветеринар, Александр Фёдорович. Тарелку сейчас для неё любезно наполняет закусками, ухаживает… Он с неожиданной готовностью согласился отметить «это радостное, понимаешь, для нас всех событие», и здесь же, напротив, с другой стороны стола, сидит его водитель. Другие водители, разгрузившись, наскоро отобедав, газанули в обратном направлении. Путь для них, сказали, не близкий, спасибо за приглашение, мы уж поедем… Уехали.

– Тут, пожалуй, и говорить-то нечего, – начал я, поднимаясь. – Всё что мы с вами сделали, я думаю, это только начало. Какой-то шаг. Может быть – пол шага. Но и это уже существенно. Главное, сдвинулись. И если мы и дальше так же дружно будем жить и хорошо работать…

– И отдыхать! – перебив, вставила Светлана, ненароком вроде коснувшись меня плечом, жарко опалив взглядом…

– И отдыхать, да, – подтвердил я, едва не сбившись от этого, но устоял, главное, приказал себе, не смотреть ей в глаза, не поддаваться, продолжил. – Мы много ещё сможем хорошего сделать. Должны сделать. Нам бы вот только сил побольше – не денег, мы их заработаем – молодых бы рук…

– Вот это, да! – послышались возгласы.

– Это правильно!

– Мы-то уж устали…

– Верно,

– Чего уж, старики!

– Нужно, – говорю, – свою родню нам в дома возвращать: сыновей, дочерей, племянников, внуков… Всех. Выписывать их нужно. Тут дел полно.

– Вот, правильно. Не в бровь, а в глаз, председатель, – вскочила Валентина Ивановна. – И я так же всё время говорю: нечего им по городам разным болтаться… Холодным, да голодным… Славу себе в чужом месте зарабатывать. Её и здесь полно, хоть ложкой хлебай. Успевай только поворачиваться. Особенно теперь!

– Это да!

– Надо!

– Теперь особенно! – застолье разноголосо поддержало.

– Ну мы выпьем когда-нибудь или нет, понимаешь, здесь… Налито же! – вразрез, перебивая тему, преувеличенно сердито, поднимаясь, потребовала Дарья Глебовна, ещё и нервно вякнула голосами своей горластой гармошки, она у неё на коленях своей очереди ожидала. – Выдохнется же «Шампанское». Это праздник у нас, или опять собрание какое, я не понимаю. Столько можно такое терпеть, людей мучить! – указала руками на накрытый стол…

Застольщики обрадовано подхватились, разулыбались, высоко поднимая и с готовностью сдвигая наполненные стаканы, фужеры, где и кружки:

– Тоже правильно! Вовремя, Глебовна, сказала, молодец.

– А ну-ка, быстренько, люди, пьём тост, не то прокиснет…

– С праздничком, люди дорогие!

– Чтоб, значит, росли и радовали нас, ага!

– За Палыча, председателя. Так держать, Евгений Палыч! Молодец! Дай пять… Ноу пасаран им всем, понимаешь, козлам, этим!

Дружно, вежливо – шампанское, как никак, – почти смакуя, выпили… Потянулись за закусками…

– Слышь, мужики, а давно это… мы, однако, не пивали… такую… эээ… газировку! И не припомню.

– Это «Шампанское», деревня!

– Пей, Семёныч, пока отмена на сухой закон действует.

– Да вижу, что не денатурат, и не водка, а шипучка гольная… Брр! Во, слышь, как в животе бурлит…

– Ты не слушай, закусывай, давай… Вон, огурчики, капустка…

– А до сколка часов отмена-то?

– До двенадцати, как раз.

– Дня, что ли? До завтра?!

– До ночи. Сегодня.

– Ааа! Ууу!.. Тогда ещё наливай, а то мимо рта может пройти… кончится. За праздник!

Может для кого и странно, но и от шампанского хмель в голову может ударить. Может-может. Ударил же… Разговоры полились жарким потоком, причём, громким тоном. Но, между тем, и вино пили, и закусывать не забывали…

Ой, мор-роз, мор-ро-оз,

Не мор-ро-озъ меня…

Семёныч, неопределённого возраста мужичок, подперев голову рукой, прикрыв глаза, с чувством, громко запел в потолок…

Женщины его шутливо тормошили, останавливали:

– Стой-стой, Семёныч, погоди, певунец ты наш доморощенный. Какой щас мороз? Лето на дворе. Не надо про мороз, давай про любовь лучше.

– Какую любовь?.. Нету любви… – с тем же, «серым», лицом отмахивался свободной рукой Семёныч. – Испарилась она вся. Кончилась.

– Как это испарилась? Куда она кончилась?.. – женская часть застольщиков с деланным негодованием набросилась на него. – Ты что!

– Если нет любви, – вспыхнула, наседая, баба Дарья, музыкантша, – чего же ты тогда к нашей Валентине клинья всё время бьёшь, пороги оббиваешь, а?

– Я? К Валентине?.. – Вытаращив глаза, поперхнувшись, Семёныч изумился, но через секунду вроде вспомнил, одумался, неожиданно признался, пояснил всем. – Да, хожу. Хожу! И что? Я виноват, что ли, если инстинкт у меня такой, мужской, неистребимый. Весна играет. Понятно? К тому же, сами же говорите, лето!

– Ах, ты ж, кобель ты неистребимый. – Валентина Ивановна, поднимаясь, нависла над Семёнычем. – Инстинкт у него играет. – И огорчённо, по-бабьи, всплеснула руками. – А я-то, дура, думала: он не в шутку это. Думала – любит он! А он!.. Ну, я тебе щас…

– Погоди, Валентина… Валентина… Постой драться-то. Ой!.. Ай!.. Валя, Валечка, причёску испортишь.

– Ага, и Валечка уже! Вспомнил имя!..

– Задай ему жару, Валентина, задай! Чтоб руку знал, да шибче любил…

Семёныч прятал голову, улыбаясь, уворачивался.

– А кто сказал что я шучу? Я, в общем, серьёзно.

И, из-под руки, опять за свою песню:

Не мор-ро-озь мен-ня-а-а-а

Маево-о ка-ня-а!

Баловались так, хулиганили взрослые.

Веселились.

Неожиданно для всех, гармошка в руках Глебовны взъярилась звуками частушечных припевок. Озорно оглядывая, Глебовна запела:

Раздайся народ, – меня пляска берёт!

Пойду попляшу, на народ погляжу!

Немедленно выскакивая из-за стола, ей с азартом ответил Матвей Звягинцев:

Пойду плясать – доски гнутся.

У меня портки худые – девчата смеются.

Семёныч, ах ты ж актёр с погорелого театра, забыв про свой «мороз», уже с лицом заправского ловеласа, шутовски подхватил, выбираясь в центр:

А неужели не сплясать, не уважить публику —

А я парнишка молодой Советской республики.

Пыль от топота поднималась не шуточная, хотя в зале и протирали пол. Почти все уже были в круге, уже все отплясывали. Глебовна, самозабвенно наяривая на своей гармошке, уже в центре, притопывала, приплясывала, поигрывала плечиками, жеманничала:

Я и так, я и сяк, я и зайчиком —

Отчего не поплясать с таким мальчиком!

Зимин… долговязый Зимин, Петро, коммунист-баритонист, тоже здесь же, пальчиками за концы придерживая якобы платочек на голове, кокетничает:

Я и так, я и сяк, я и белочкой —

Отчего не поплясать с такой девочкой!

Гармошка сыпала задорными звуками, каблуки отчебучивали замысловатые дроботушки, лица раскраснелись, цвели улыбками, слов и чувств было много, а вот дыхания и силы у стариков заметно иссякли… Возраст, ёшь его в медь! Хаа, ухх!..

Вся детвора, заслышав пляски, быстренько вернувшись, хихикая, столпилась у дверей, с восторгом наблюдала за взрослыми: «Ну дают!» «Умора!» «Гляди, щас пол под ними провалится… Щас… Вот сейчас!.. Гляди, гляди! Вон там! Там!» «Ага, вижу, гнётся!»… И вновь, так же неожиданно, как появились, ребятня куда-то упорхнула – свои какие-то дела! – исчезли за дверями.

Я на печке спала – шубой укривалася,

Председателя любила – мужа не боялася.

Это Светлана! Лукаво поглядывая из-под ресниц, пляшет рядом со мной. Красивая она. Очень даже. Раскраснелась, глаза горят, фигура привлекательная… руки красивые, грудь… очень. И ножки, и… И я, конечно, здесь топочу – куда мне деваться – меня просто вытащили, прямо силой. Стыдно, но я совсем не умею ни танцевать, ни петь, ни плясать… Отвык. Дан раньше не умел. Болтаюсь сейчас, как мешок среди статуэток. Уже голова кружится от круговерти, и ноги заплетаются, не успевают… Вид делаю, что пляшу, а сам присматриваюсь, как бы незаметно улизнуть… Не тут-то было. Меня раскусили, любые попытки женщинами с азартом пресекаются. «Давай, Палыч, пляши с нами, не тушуйся!»

Давай! Давай, давай…

Водку мы теперь не пьём, шоколад не кушаем,

Зубы чистим кирпичом – перестройку слушаем.

Это Байрамов Василий, отцепившись от жены, раскинув руки, имитирует присядку.

О, сквозь топот и музыку, слышу голос ветеринара! Густой, басистый, он тоже частушку подхватывает. Гляди ты, какой частушечник. Вспомнил он! А я вот ни одной не знаю! Да какой он певец, шкаф он, слон! Кстати, если что, он первым, вижу, пол проломит… От него держаться нужно подальше. «Отплясываю» в сторону. За мной продвигается и Светлана…

По деревне я иду – рубашка серо-пёстрая.

Берегите, бабы, девок – шишка очень острая.

Это кому так ветеринар про шишку, наглец, прозрачно намекает – «рубашка ты наша серопёстрая»?!

А тут Светлана, отвлекая от размышлений, прямо мне в глаза…

Говорят, что я старуха, ну а мне не верится.

Ну, какая я старуха – всё во мне шевелится!

Сильно сказано! Очень даже забористо… в глаза, да под топотушки, задиристо! Но глядя в её весёлые, с лукавинкой глаза, понимаю: нет, это она так достучаться до меня хочет, растормошить, расшевелить. А действительно, почему бы и нет… в её-то тридцать пять-то! Во мне тоже, извините, замечаю… всё шевелится… и вообще, и в частности. И не только сейчас, а давно уже. «Вот как, значит, пляска эта на мужчин здесь действует!» Неожиданно, почти в рифму мысль выстроилась. Это от пляски слова сами собой рифмуются. А тут и Глебовна, ну, наконец-то, умница – давно бы пора! – запыхавшись, оборвала свою колдовскую игру, остановилась. «Звуки музыки умолкли, топот продолжается». И снова в рифму!.. Да что ты будешь делать, наваждение какое-то.

Танцоры, прервав топотушки, запыхавшиеся, раскрасневшиеся, шумно раздвигают стулья, табуреты, направляются к столу. Забабахали в потолок пробки. Полилось вино в расставленные стаканы, и пена на стол… Шампанское, как говорится, что ж вы хотите… Где шампанское, там и праздник. Это у нас праздник! У нас!

– За всех нас, земляки! За дружбу!

– Нет, сейчас только за любовь! За любовь!

– Ух ты, значит, до дна!

За этими приятными спорами и не заметили, как пустующую до этого сцену вдруг заняли дети. Местные, сельские, и Мишка там же. Они вышли, явно в образах, и молча, с заметным вызовом во взглядах и позах, замерли, в ожидании внимания к себе.

– О, чёй-та они! Гляньте-ка, гляньте! Ребятня! – первой заметила, конечно же, Глебовна. – Никак это наши внуки выступать нам собрались! Или что?

– Где?

Взрослые, кто побросав вилки, кто так и застыв с закуской у рта, обернулись к сцене.

– О!

– Ух, ты!

– И правда…

– А ну-ка, ну-ка, давайте-ка, покажите-ка!..

– Спектакль показывать будут!

– Нет, концерт, наверное!.. – Поудобнее усаживаясь, с восторженно-любопытными интонациями, гадали взрослые.

Детвора на сцене стояла живописной картиной. Здесь были все, какие жили в селе. По виду, и выражениям лиц, либо молодые хулиганы, либо хип-хоповская крутая тусовка в ожидании команды помощника кинорежиссёра: «Мотор… Начали!» Особо, конечно, выделялись позы, выражения лиц, и одежда…

– Чёй-та они покажут нам щас… Тихо!

– Ну, тихо вы все… Тише!

На сцене стояла разновозрастная группа молодых якобы пофигистов-тусовщиков. Бунтарей, которым узки рамки школьной жизни, обрыдли придирки «шнурков», «уховёрток», ментов и прочих взрослых. Кому явно надоело «доить самовар», и вообще… Всё это ярко читалось в независимых позах артистов, «пустом» циничном, взгляде, в «параллельной» ухмылке. Но если приглядеться, кто внимательный, в глазах артистов проглядывал затаённый восторг заданной роли, и совсем уж легко угадывалась явно с чужого плеча одежда. Костюмы такие. У всех они на три-четыре размера больше, и крупная обувь. У кого ботинки со взрослой ноги, у кого подвёрнутые сапоги. На головах спортивные вязаные шапочки, до глаз, либо фуражки, козырьками назад.

– Нет, это спектакль сейчас будет, представление! – по внешнему фактору легко угадали взрослые.

– Бис!

– Ну-ка, ну-ка…

– Просим. Давайте, ребятки! – Зрители громко захлопали в ладоши, радостно выкрикивая в поддержку слова одобрения.

Как раз, будто услыхав, на этой вот одобрительной волне, к авансцене, решительным шагом уже шёл смешной маленький человечек. Конферансье, видимо. «Кто это?» – конфузливо, не угадывая, не узнавая, переглядывались зрители. Маленький человечек семенил ногами, смешно заплетаясь в своих широких штанах, громко топая большими ботинками. Вместо мужского пиджака, на нём явно женский жакет. Маленького, наверное, не нашлось, как и фуражки нужного размера. Большая она, то и дело сползала на глаза, полностью закрывая лицо. Человечек рукой недовольно отбрасывал её назад, и тогда можно было узнать в нём того самого Гоньку. Гошку мальца. Некоторые взрослые уже и признали, узнали. Ещё жарче захлопали в ладоши «Гонька это!» «Ага, он». «Ай малец, и не признать вначале». «Артистом будет». «Весь в отца с матерью» «Нет, в деда».

– Тихо, вы. Не слышно, ну!

Гонька в это время, с трудом остановил ранее заданное поступательное движение своих ботинок, с трудом и повернул их на зрителей. Остановился, небрежно откинув козырёк огромной кепки назад. Лицо артиста выражало крайнюю серьёзность и сосредоточенность. Коротко глянув на зрителей, он в полной тишине шумно набрал воздух и торжественным голосом громко произнёс:

– Хип-хоп. Картинка с молодёжной вечеринки, – мальчишка на секунду запнулся, наморщил лоб, потом растягивая слоги неуверенно уточнил. – Фоно… – и умолк, скосив взгляд к Мишелю. Тот одними губами что-то ему подсказал. Гонька услыхал, с вспыхнувшим энтузиазмом громко сообщил зрителям. – Ага! Вспомнил. Фонограмма ДеЦела. – Снова набрал полную грудь воздуха. – Исполняют все дети села Ерши. Режиссёр-постановщик Михаил… эээ… – Гонька вновь остановился, повернулся за кулисы, спрашивая глазами Мишку, говорить или нет. Тот отрицательно качнул головой: не надо. Ага, скромничает режиссёр – молодец! – одобрили зрители, но Гонька уже ставил выразительную, но непонятную зрителям точку. – Брейк дане. Вот. – Коротко оглянулся на исполнителей и добавил. – Я щас. – Это предназначалось понятное дело не зрителям, артистам. В полной тишине, рысью, прогрохотал, заплетаясь в своих штанах и тяжёлых ботинках за кулису. Артисты с пониманием синхронно проводили его взглядами, а зрители одобрительными возгласами и аплодисментами.

– Молодец, Гонька. Ай, малец. Ну точно тебе артист.

– Талант. Здорово сказал, складно…

– А я не поняла, но что-то интересное… Что, а?

– Да погоди ты, старая, щас, покажут. Не зуди.

– Ааа…

О!

За кулисами послышался шум и смех записанной на плёнку весёлой тусовки, и резко взыграла музыка. Словно кран открыли. «Это проигрыватель они включили или магнитофон», – догадливо переглянулись зрители, вслушиваясь в ритмическую последовательность возникшей музыки.

Бас-гитара, вместе с ударными инструментами, соло-гитарой, ритмичными хлопками, той видимо «вечеринки», и синкопированными вздохами диск-жокея, чётко выводили «забойный» рисунок музыки, заводили настроение: «Тум! Тум! Тум-тум, тум-тум. Тум! Тум! Тум-тум, тум-тум…» (Раз! Два! Раз-и, два-и…)

Исполнители уже чуть покачивали бедрами, плечами, входя в затягивающий ритм, ждали начала песни или чего там….

А тут и Гонька, сообразно с возможностями своей обувки, пулей выскочил обратно на сцену и встал в центре группы. Перед ней. Принял такую же, как у всех выжидательную позу.

«Ки! Ки!..» – из-за такта, ленивым голосом, снисходительно синкопировал солист.

А вот и слова пошли.

То ли речёвка, то ли текст без запятых.

…Родители уехали на дачу я гуляю записную-ю книжку с телефонами листаю,

Быстро обзвонил, друзей и подруг: я делаю «тусу» все будут танцевать вокруг,

«Пати» у Децела дома это круто, музыка на всю катушку с ночи до полудня.

Заходят друзья, на каждого по две девчонки

Вечерина будет жаркой… Соседи будут в шоке…

С первыми словами песни или как её там, исполнители резко пришли в синхронные движения. Будто к розетке их подключили. Задёргали руками, в своей мешковатой одежде; ногами, в мятых, нависших на обувь широких штанинах… головами, с лицом шпанистского, задиристого вида… Всё резко, всё агрессивно. Не всегда, правда, слаженно получалось, но образ единой согласованной машины легко просматривался. Шаг влево, шаг вправо, вперёд, назад… Присели, встали… присели, повернулись…

...Ящик шампанского я нашёл в кладовке, хороший закусон стащил с верхней полки,

Всё тем же, ленивым тоном небрежно бубнил солист из магнитофона.

…Тапочек, конечно, на всех не хватило, я разрешил им проходить в обуви смело…

Похоже было на своеобразную зарядку под музыку, или шаманский танец. Зрители, сидя за столами, изумлённо наблюдали дёрганые движения ребятни, топот, и паралитические конвульсии. Это особо сейчас сильно контрастировало с тем лирическим настроением, которое ощущали зрители, от только что прозвучавших задиристых частушечных топотушек. Как танец не только из другой оперы, но и другой страны, другой эпохи. Да и слова тоже были с вызовом всем взрослым…

…Бокал за бокалом, смотрим видеоклипы, двери для гостей на вечеринку открыты.

Я гуляю, как хочу.

Приходите все, кто может.

Проблемы с родителями нас не тревожат…

«Не тревожат…» «Вот как!»

В этой части, страсти взрослых слушателей обычно накаляются, а скрытые до поры проблемы резко обостряются…

Такие «вещи» сами по себе, изначально, рассчитаны конечно же на некий взрыв. На естественный конфликт подрастающего поколения с железобетонной, устоявшейся, «неправильной» системой оценок взрослых. С их «неверными» жизненными ценностями, стимулами и методами воспитания. «А мне пофиг, я живу, как хочу. Я сам по-себе». – Дистанцируясь, заявляет отрок. «Ах, ты, так! Сопляки, бездельники, тунеядцы! – это, конечно, реакция родителей. – Хрен тебе, а не «пати» ваше дурацкое. Распустились, понимаешь! Ни школа, ни милиция, ни родители им не указ! Накурятся, напьются… прыгают под эту свою музыку как придурки, ещё и трахаются там, поди, по углам! Сопляки! Малолетки! А я сказал, нет. Нет! А вот ты дома будешь сидеть. Дома! А я сказал будешь! И не неделю, а целый месяц! Да! Из школы и сразу домой! Я проверю. Вот так! И никаких карманных денег тебе! Ничего! Понятно?»

Значит, нервы! Значит, искры! «Пыль» до потолка!.. И военные действия партизанского характера, кто это представляет, на ограниченной домашней, совместной территории обеих конфликтующих сторон…

Нескончаемые проблемы смены поколений.

Как тут без накала и окалин?!

Но к чести селян, мало кто из них внимательно, тем более с пристрастием вслушивался сейчас в смысл слов монотонного гнусавого речитатива. Да и шумный топот исполнителей съедал слова, сглаживал морально-этические задиринки, коими изобиловал текст… Зрители подбадривающе улыбались танцорам – свои же, как-никак, родные! – в такт уже хлопали в ладоши. Даже пружинисто раскачивались, сидя на стульях, захваченные азартом танцевальных движений. Некоторые взрослые и включиться уже были готовы в молодёжный танец, поддержать ребят. Улучшить, так сказать его, взвинтить темп, добавить азарта, жизни, огня… Эх, ма, тру-ля-ля!..

«Пати» полным ходом у Децела дома. Хей!

Гуляют все девчонки, и парни района. Хей!..

Лица танцоров раскраснелись, горели внутренним огнём, азартом. Видно было, что они очень стараются, что им это очень нравится, что им весело… Что они гордятся шокирующим эффектом от своего выступления, от своей модной, провокационной молодёжной музыки, и брейк-данса, естественно. Ну так, столько в тайне репетировали!..

«Пати» полным ходом…

Хей!..

Мишель и Толян попытались было в заключительной части танца изобразить нижний, так сказать, брейк-данс, на бис, но неожиданно зацепились ногами друг за друга, сбившись с ритма, повалились, уронив на себя ещё и часть танцоров. Оставшиеся на ногах, в полном восторге, не долго думая, изобразили куча-малу, к общей радости, визжа и смеясь, повалившись друг на друга. Всё это под смех, хохот, и гром аплодисментов благодарных зрителей.

Долго танцоры разбирались потом, вытаскивая перепутавшиеся руки, ноги, слетевшую обувь… Пожалуй, финал был даже более эффектным, – отметили зрители, – очень уж потому что был неожиданным, к тому же естественно исполненным, в эмоциональном плане даже более ярким… Не как «роботы» в начале. «Совсем живые, наши…»

Смеялись, утирая слёзы почти все: и взрослые, и дети.

19.

Наконец куча-мала с трудом разобравшись с частями своих тел и деталями костюмов с шумом, смехом и улыбками выкатилась за двери, а взрослые расселись за столом, обсуждая: какие у них всё же дети-внуки хорошие и славные. Главное не испорченные, красивые, умные и талантливые… Вот только со страной им не повезло. Ох, не повезло… Даже не со страной, а со временем… Не вовремя всё это у них, с перестройкой этой! Не вовремя! Вот ежели б как раньше!.. О! Сейчас-то бы уж, что! Мы бы сейчас! Ооо!

– Председатель, Евгений Палыч, – пряча глаза от сигаретного дыма, требовательно спрашивает Семёныч, певунец доморощенный который. – Скажи нам, как дальше-то стране жить, людям, а? Сплошной бардак ведь! Так и до революции народ довести можно, до восстания… или что? Безработный караван-сарай какой-то, а не государство. Ответь нам, как на духу, что сам-то поэтому думаешь, а?

Знакомый вопрос, хороший. Больной потому что. В том или ином варианте я, конечно, задавал себе его уже много раз. И каждый раз боялся свернуть в сторону «сильной» руки, жёстких репрессий. И не только потому, что мы это уже проходили, скорее потому, что сейчас совсем другая ситуация. Более опасная. Народ разъединён, ограблен, обижен, озлоблен, унижен… Ветераны – без пенсий, без лечения, без достойного внимания… Дети – брошены, голодные, без родительского присмотра… Взрослые – кто устроился – едва способны себя прокормить, не говоря уж про пенсионное обеспечение в старости, либо ещё что. Остальные пробиваются кто подаянием, кто разбоем и воровством… А как ещё можно честно, не воруя прожить, когда столько «достойных» примеров с бандитами, милицией, чиновниками, олигархами?..

Хотя бы тот же Сбербанк взять… Казалось бы, самый что ни на есть народный, а всё одно, без зазрения совести развился именно на деньгах народа – легко кинув всех своих вкладчиков под видом реформ и дефолтов. Отстроил себе головные, региональные и прочие офисы. Разжирел… Живут теперь его управленцы на проценты, и не просто живут, припеваючи; какие-то неведомые лукойлы появились, как грибы-поганки после дождя, газпромы, и прочие промы на природных-то, народных ресурсах… Такими огромными деньгами теперь ворочают – озолотить свой народ могли бы… Ан нет. Все активы за рубежом, и прибыль там же. Здесь, дома, в России, только налогов часть, и амбиции за высоким забором и охраной из числа «бывших» сотрудников ГРУ, ФСБ, МВД. Из их числа же и замы – вице-президенты, – гаранты «контактов» и увеличения прибыли. Нонсенс: в свой бизнес – и разведчиков, стукачей! Это ли не акт безрассудной смелости или, может, отчаяния? Сменяющаяся колода премьеров в правительстве, удушающаяся тенденция налогообложения, грозные декларации, нескончаемые выборы, перевыборы-довыборы… в Госдуму, и прочие местные законодательные и другие органы. Страна опутана яркими серпантинными лентами всевозможных политических, производственных, торговых и прочих объединений, отраслевых ассоциаций и ассоциаций ассоциаций, фондами фондов, гирляндами страховых и прочих посреднических агентств, как праздничная ёлка. На самом деле – блеф, и никакого движения. Сплошное враньё, обман и лукавство. Чиновники всех уровней, и приближённые к ним, бесстыдно воруют, а людям говорят: «Это не воровство, товарищи-господа, это рынок. Да-с, если хотите знать, это рынок! За что, как говорится, вы боролись… Голосовали, то есть!..» Парадокс! Нет, политические, и социальные реалии. В Москве даже по две Главы на одну маленькую территорию определены: одна назначена мэром, главой Управы называется, другой, народом данной территории выбран, главой Муниципального образования величают… Но оба без реального бюджета, без авторитета, без рычагов сплочения масс и развития территории. Просто пешки в большой политической игре. Они знают это, понимают, но… Под «кресло» совесть заточена.

Юридический казус, чиновничий произвол, – злость и разобщённость народа…

Что это? Как всё это можно назвать? Кто скажет? Тем более, даст ответ, не поджигая при этом фитиль… При умелой организации так всё может в стране полыхнуть… Что особенно и страшно. Народ – голый и ободранный, армия – униженная и голодная, упавшие предприятия, оборванные связи, границы, таможни между бывшими братскими республиками… Погибшее сельское хозяйство… промышленность, наука, оборонный комплекс, космические достижения… Политическое доверие и связи, межличностные, всё ушло, всё упало.

Борьба народа со своим внутренним врагом всегда опасна, как для него самого, так и для руководителей государства. А если ещё в числе косвенных врагов выступает и само правительство… состоящее из бывших врагов перестроечного движения, тогда как? Вообще странным кажется покорность народа и его безмерное, внешнее, терпение. Крепко ещё действует видимо в русском человеке так старательно и долгим временем привитая советским государством, его политическим аппаратом и репрессивными органами, где терапевтическим, где хирургическим путём, привычка отдавать последнее с себя «братьям» своим, соседям, самим терпеть лишения, думать о себе в последнюю очередь…

Виновно в этом конечно же правительство, только оно.

Глядя на своих земляков, я хорошо вижу это. Мои земляки свято верили, да и сейчас тоже, что правительство у них народное, что оно, конечно же, думает о них, знает, помнит, и заботится. Добрый и бесхитростный народ россияне, всегда прощал правительству плохую заботу о себе, полагая, значит, обернулось оно сейчас к тем, кому ещё хуже… Никак не желая поверить в плохое… Боясь обмануться в своих ожиданиях. И разве можно винить селян в том, что за столько «славных лет советской власти» они не смогли стать хозяевами своей жизни? Конечно, нет. При советской власти это было просто исключено, было невозможно. Теперь, после перестройки, тоже. Даже хуже ещё стало. Кто из них и дожил до пенсионных и прочих лет по какой может нетрудоспособности, сейчас вообще, как говорят, за чертой бедности находятся… Не встать с колен. Бичуют во всех смыслах слова. И накоплений всяческих лишились, и государственной поддержки, и общество их покинуло, и Бог их, кажется, оставил…

Но ведь не все они виноваты, и нельзя их винить в том, что не получили они сильного образования в жизни, – не гнались потому что за этим. Считали, что главное в жизни, это земля, какое-никакое хозяйство, семья, честность и вера слову… Так и жили, перемогая трудности… А вот остались ни с чем.

И чтобы понять всё это, увидеть, прочувствовать, – достаточно посмотреть на руки и лица сельских стариков, заглянуть им в глаза.

А правительство – государство – не посчиталось с ними, с народом, не заглянуло в глаза… Поступило бесчувственно и бесстыдно… Так глупый, бессердечный хозяин посреди зимы выбрасывает из квартиры щенка, либо другую какую живность… Хозяин ли он после этого?!

И что коммунисты, секретари бывшие, инструкторы и прочие всё это в стране создали, привели к этому… Как я мог всё это, в двух словах, взять и передать… Такие слова, конечно, есть, но при детях и женщинах их не произносят…Не к лицу…

– За страну говорить не буду… – пряча взгляд, ответил. – Не хочу. А за нас, за село, скажу: мы дальше будем идти. – И пояснил. – Пока там бьются, как они говорят, за на народ, за нас с вами, мы о себе сами думать будем. Сами.

– Правильно, Палыч, – обрадовано заметил Семёныч, и махнул рукой. – Пошли они, действительно, все, захребетники, корове в…

Он не договорил, его остановили. Громко шикая, призывая достойно вести себя, одёрнули:

– А ну-ка, пожалуйста, без матов тут… Ишь ты, матершинник… неистребимый. Забылся, где находишься!..

– Правильно, не в свинарнике…

– А и там нечего…

– Так я же корове в трещину хотел их послать, не на хутор, не в прямом же смысле… – начал было оправдываться Семёныч, даже надул губы, вроде обиделся. – Ну извиняюсь тогда уж, если… Оговорился. Бывает. Извиняюсь.

– Ладно, – махнула на него сухонькой рукой баба-Люда Феклистова. – Молчи тогда. – И повернувшись ухом к председателю громко спросила. – И чего теперь, Евгений Палыч, нам надо делать?

– Теперь… – раздумывая ещё, переспросил я. – Думаю, нам нужно срочно сменить юридический статус, чтоб налоговые и прочие органы не присосались к нашему новому делу… He-то с завтрашнего дня начнут нас облагать…

– Правильно.

– А вот, хрена им. – Забывшись видимо, вновь вспыхнул Семёныч.

– Семёныч! – сурово одёрнула Валентина Ивановна. – Ты у меня точно сейчас вылетишь из-за стола.

– За что, люди? Что я опять не так сказал? Я не понимаю, Валентина… Ивановна! – заикаясь, подскочил Семёныч. – Ты не в президиуме сейчас. Хватит рот мне затыкать. Я по делу высказываюсь. У нас свобода слова или нет? Демократия али как? Палыч?

– Ты за Палыча и демократию свою не прячься, – ответно возмутилась Валентина Ивановна. – Тебе сказали плохими словами не выражаться, ты продолжаешь. Так вот, предупреждаю, ещё что-нибудь подобное скажешь, мы тебе объявим обструкцию…

– Чего вы мне объявите? – насторожился Семёныч.

– Обструкцию! – Повторила Валентина Ивановна.

– Это ещё что такое, Палыч! – закрутился Семёныч, оглядывая застолье. – Она меня оскорбляет, да! Что это за обстругивание такое! Я вам что, еврей, да! Мусульманин, да! Нет! Я русский. И ничего обстругивать на себе не позволю. Понятно, нет!

Я рассмеялся. Один только Семёныч, кажется, не понимал.

– Она не обрезание имела в виду, – пояснил я. – А обструкцию: наказание молчанием. Не будут люди с тобой разговаривать.

– Как это не разговаривать!

– Молча. Будто и нет тебя.

– Как же меня нет. Я же вот он, здесь! – Семёныч для верности даже обхлопал себя, развёл руками, мол, как это.

– А это неважно. Будешь язык распускать, будем тебя игнорировать.

– Так это что получается, граждане, ни водки тебе, русскому человеку не выпить, ни крепким словцом не утереться, ни, понимаешь, к соседке под юбку не заглянуть… Того гляди, и курить бросить заставят… Это что же такое? Как в том советском анекдоте про любовь к коммунистической партии. Если ничего нельзя, на х… то есть, я хотел сказать, – поправился Семёныч, – за каким такая жизнь человеку тогда нужна, если ничего нельзя. Конец света получается?

– Нет, это начало нормальной жизни.

– Перестройка.

– А! Так вот она, значит, какая эта перестройка, да? Такая да, такая? – Вроде обрадовался Семёныч.

– Да. Такая. Всё в людях хорошо должно быть, и окружающим чтоб приятно. – Парировала Валентина Ивановна.

Их спор прервала Дарья Глебовна.

– Валентина, ну вы дадите нам – со своим Семёнычем, о деле наконец поговорить или нет? Дома не наговорились.

– Так я ж о деле…

– Всё, Валентина, – строго потребовала Глебовна. – Пусть теперь Евгений Палыч говорит. Говори, председатель.

– Второе, – в установившейся тишине, продолжил я. – Василий Кузьмич, тебе задание: отремонтировать старую школу. Срочно.

– Школу! – в голос ахнули земляки, совсем уж не ожидали такого.

– Да. Венцы, завалинку, окна, двери, печку, крышу… До осени тебе время. Хватит?

– До осени хватит, я думаю, – отозвался Митронов и переспросил. – А что, правда что ли, про школу, Палыч, не шутка? У нас же и учить некому…

– Была бы школа, учителей найдём, – спокойно ответил я, и продолжил. – И пару пустующих домов с банями, на выбор, до осени поднять, всё восстановить. Для учителей. С семьями, я думаю, приедут. – И повернулся к Звягинцеву. – Тебе, Матвей Васильевич: заготовить дрова для школы, для учителей, за одно и для села. Добротных чтоб, сухих. Всем. Бухгалтерия рассчитает, затраты постепенно потом погашать будем. Всё как положено сделай: заявку, порубочный билет, и всё прочее. Напилить, привезти, наколоть… Ребятня в поленницы сложат… Задание им такое организовать – с расценками, с объёмами, с оплатой… Всё оформить. Как взрослым… Валентина Ивановна и бригады оформит.

– Есть, командир. Будет сделано.

– Запросто сделаем, если не шутка. Руки ведь до-дела чешутся, ити его в корень… Не забыли ещё.

– Палыч, дорогой ты наш! Вот голова!! Неужели это возможно! – Вскакивая, воскликнула Дарья Глебовна. – Это бы здорово! Вот это бы да! Учителей… К нам! У нас!.. – схватилась за свою гармошку.

...Пошла плясать – ноги рвутся…

Насильно удерживая гармошку и Глебовну, их с трудом остановили.

– Умолкни, Глебовна, с плясками… Подожди! Кажись, не всё ещё…

– Какое счастье, что дети снова в школу пойдут!.. – Не унималась Глебовна. – Так ведь и наши кровиночки возвращаться начнут… А там, гляди, и детсад потребуется…

– А как же без детсада, это уж в следующую очередь… Так, председатель?

– А они поедут к нам, учителя-то? У нас же здесь село ведь, деревня…

– Поедут-поедут. Председатель уговорит.

– Да! – Пообещал я. Причём, в этом я был абсолютно уверен. – До министра дойду, но учителя будут.

– Вот радость-то какая, люди! Надо ребятне скорее сказать. Ой, обрадуются.

– Наливай!

– Чего наливай!.. Всё, приехали. Кончилась шипучка.

– Как! Опять?

– А вот так, пшик, и кончилась.

– Ну, ёшь твою в качель, такое дело, да не обмыть…

– Хорошее дело обмывать не надо. Его делать надо.

...Хочу плясать – ноги рвутся…

Обрадовано взъярилась гармошка в руках Дарьи Глебовны.

«Эх, ма, тру-ля-ля…»

Загрохотали дробушками каблуки…

Часть вторая

20.

Министр в общем-то нам и не потребовался. Нас радушно приняли в Московской педагогической академии. Государственный пединститут в прошлом.

Ректор, когда я созванивался, узнав кто я и откуда, сразу же пообещал организовать встречу с группой своих выпускников-дипломников, но перед этим лично захотел переговорить со мной. Как с явлением чрезвычайной важности по нынешним временам. Так прямо и сказал: «И для меня, и для академии это очень важно. Буду чрезвычайно рад познакомиться с вами. Чрезвычайно! Это для нас событие. Такую просьбу я жду уже лет пятнадцать. Ещё с восемьдесят восьмого… Да! И вот… Буду очень рад. Очень! Ждём вас. Спасибо».

В назначенное время я приехал не один. Со мной целая делегация. Так получилось. Детская. Как только я заявил, что собираюсь за учителями в Москву ехать, такую бурю ребячьего восторга пережил, что отказать им в поездке просто не смог. Да и взрослые поддержали: «Ну пусть, Палыч, съездят. Если что, в скверике посидят, мешать не будут. Главное, Москву посмотрят, да и тебе не скучно… Делегаты ж как-никак с тобой, не один». Ребятня и выдвинула достойных. После не долгих, как я слышал, но очень бурных дебатов – по последней кандидатуре в основном – ими оказались: Мишель, что естественно, Вера, рассудительная и спокойная девочка, безальтернативно, и… Тонька. Да, малец Гошка. Такую цепь неоспоримых доводов в свою пользу – торопясь и глотая окончания мальчишка привёл, откуда что взялось. Я не всё понял, но строгое собрание разобралось, и с перевесом в один голос кандидатура Тоньки в конце концов с радостным визгом счастливчика прошла. «Ур-ра! – несколько минут, сумасшедшим голосом, не останавливаясь, как заведённый орал Тонька. – Я еду! Еду! Я учительницу себе выбирать еду! Едуууу!» Тонька был счастлив. Таким я его ещё не видел. Ходил, делегат, маршируя на прямых ногах, вокруг моего стола, выпятив грудь, светясь улыбкой. Не мог остыть. Так был горд, так счастлив, что его выбрали, что ему доверили…

Главные его доводы, что дали ему проходной балл: «Очень мало места он, если хотите знать, займёт, хоть в машине, хоть в поезде; что неделю – на спор – может не спать, если нужно сторожить или что; меньше всех ест – легко может обойтись чаем с сухарями, не как некоторые, большие; и память у него лучшее всех… Лучшее. Всё запомнит, ничего не забудет, и слово в слово передаст ребятам. Вот». По этому поводу немедленно вспыхнул жаркий спор высокого собрания, но Тонька едва не плача, перекрикивая весь шум, с отчаяньем заявил: «А вот маленьким всегда нужно уступать… Сами же говорили… Говорили!» И первым поднял руку «за» себя. Так и победил мальчишка.

Кстати, по поводу конспирации, я о ней почему-то особо и не размышлял… На подсознании уверен был, что если уже и ищут нас с Мишелем, но только не в Москве. И уж, во всяком случае, не в педагогической академии. К тому же, и я, и Мишель, мы оба прилично обросли на головах волосами, не стрижёмся. Не сказать, чтобы из принципа, просто отдыхаем от городских условностей. Да и парикмахерская у нас ещё не открыта. По-виду мы вполне сельские парни, можно сказать, как и Толян с Тонькой. А у меня даже и борода с усами плотной порослью проросла. Совсем таёжным человеком стал. Лесной или деревенский, что и надо… пока.

Не долго и размышляя….

Собрались и поехали на 412-ом «москвичке» агронома Байрамова. Внешне он праздничнее моей четвёрки выглядел, значит, решили мы, меньше ГАИшники останавливать будут. Василий Фокич и за рулём.

Ехали долго. Москвич скрипел, чихал, порой дергался, но катил. Молодые делегаты попеременно слушали музыку в Мишкиных наушниках, с удовольствием глазели по сторонам, клевали носами, засыпали. Ехали. И я дремал. Скучно ехать, если бы не посты ГИБДД. На каждом посту нас почему-то непременно останавливали. Документы правда особо не требовали, но багажник с капотом – громко хлопая – приходилось открывать то и дело. Бдительность, мы понимающе переглядывались – она и в Африке бдительность! Хорошее дело, правильное, пусть себе проверяют…

Ехали-ехали, ехали-ехали, ехали…

Не смотря на наше опоздание – в час пик по Москве! – нас всё же ждали. Дипломники правда не все, а ректор с проректором и руководитель группы выпускников-дипломников – ждали.

– О! – С лёгкой улыбкой быстро выходя на встречу к нам в приёмную, воскликнул ректор академии, высокий средних лет полнеющий мужчина, с несколько бледным, отёчным лицом, но живым, требовательным взглядом. – Вы даже с подкреплением приехали, с группой поддержки! – второй раз воскликнул он, оглядывая моё окружение. – Мудро, мудро! Здравствуйте. И как доехали, ребята? Не устали?

Делегаты ещё оглядывались, с любопытством осматривая красиво обставленное помещение приёмной ректора академии с двумя включенными компьютерами, телевизором, телефонами, настенными часами, большим, цветным календарём и цветами на подоконнике. За окном летняя жара, а в комнате почему-то прохладно… Академия… Вот, значит, где учат на школьных учителей. За всех ответил расторопный Гонька.

– Нет, нормально.

Вера дёрнула его за рукав. Гонька истолковал это по-своему, подчеркнул:

– Ага! Только долго очень.

– Угу, угу! – дяденька, склонив голову набок о чём-то размышляя сочувствующе угукнул, с интересом глядя на Гоньку поинтересовался. – А вы как добирались-то в Москву, машиной или поездом?

– Нет, мы не добирались, мы ехали, – не согласился Гошка и уточнил. – На мичуринском москвиче…

Вера его одёрнула уже в открытую, Гонька поправился.

– На Байрамовском, то есть москвиче. Жёлтый такой.

Ректор удивлённо поднял брови.

– А почему вы назвали его мичуринским, молодой человек?

– Так он же агроном, Байрамов-то, – Гонька, неподдельно удивляясь непонятливости взрослого человека, вытаращил глаза. – Поэтому и Мичурин он. Все это знают. Да.

– А вот я не знал. – Огорчился ректор.

Гонька понимающе скривился:

– Так ведь до вас сколько ехать-то…

– Это верно, – вздохнув, согласился ректор. – Простите, как вас зовут, молодой человек?

– Кого, меня… или нас? – Гонька оглянулся за поддержкой, посмотрел на меня.

– Вас, вас! – глядя на Гоньку, подтвердил ректор.

– Меня Гонька. Гоша. А вас?

Ректор и все взрослые, присутствовавшие в приёмной, весело рассмеялись детской непосредственности.

– Правильно-правильно, Гоня, – поддержал засмущавшегося было Гошку ректор. – Знакомиться, так знакомиться. – Ему первому протянул руку. – Меня зовут Сергеем Лльвовичем.

– А это Евгений Павлович, наш председатель, – с гордостью воскликнул Гонька указывая в мою сторону пальцем, потом видимо что-то вспомнив, убрал руку за спину. Похвастал. – У него настоящий пистолет есть. Да! Для хулиганов. Ой!.. – Скривившись, неожиданно вскрикнул… Это Верка его, понятно, ущипнув, в чувство приводит.

– Ух, ты! – будто не заметив заминки, изумился Сергей Леонидович. – Даже пистолет у вашего председателя есть! Здорово! Нужная вещь. Особенно в дальней дороге. – Ректор понимающе кивнул головой, и с горечью признался. – А у меня вот нет пистолета. Только авторучка…

– Так вам он зачем? – Скептически хмыкнув, в свою очередь удивился Гонька. – У вас же тут милиции полно… Мы ехали, видели…

– А у вас?

– А у нас нет, – кого-то из взрослых копируя, громко вздохнул Гошка, огорчённо разведя руки в стороны. – Только Палыч, не считая милиционера, который в районе, на козле летает. Так тот же как ветер…

– Вот как, на козле, и только в районе. Это плохо.

– Да, плохо. Но теперь у нас хорошо.

– Это почему?

– Так Евгений Павлович же приехал! Он как приехал, так и… Ой!.. – мальчишка вновь пискнул, и спрятавшись за Веру, умолк.

Все вновь весело рассмеялись, а ректор потрепал Гошкину шевелюру.

– Понятно. А это у нас… – он вопросительно глянул на девочку.

– Это Вера. – По-взрослому представил её Мишель.

– Очень приятно, – поочерёдно протягивая широкую ладонь, знакомился с остальными приехавшими Сергей Леонидович. – А вы?

– А я Михаил. – Представился Мишка.

– Очень приятно! – Вновь чему-то восхитился Сергей Леонидович, и глядя на меня, признался. – Очень хорошие у вас помощники, Евгений Павлович. Очень. – Обернулся к своим коллегам. – Так, нет, коллеги? Как вам наши гости? – Те, энергично закивали головами.

– Мда!

– Очень хорошие. Да!

Гонька не выдержал, выглянув из-за Веры, похвастал:

– А Мишель у нас, если хотите знать, английский язык весь знает, и на компьютере всё может. Вот.

– Вот это здорово! Молодец Миша! – Похвалил ректор, и подчеркнул. – Сейчас ведь без этого никак. – И обернулся к Гоньке. – А у вас как со всем этим, Гоня?

Гонька потупился.

– А у меня пока никак…

– А почему так? – Искренне удивился Сергей Львович.

– Я ещё читать не умею… – с грустью признался Гонька. Подумал и добавил. – И писать тоже.

– Ой-ёй-ёй! – огорчённо воскликнул ректор. – Неужели! Какая беда, молодой человек, какая проблема. – Ректор совсем похоже огорчился, расстроился даже. Сочувствующе вздохнул, глядя в Тонькины грустные глаза, пожалел мальчишку. – Действительно большая проблема, молодой человек, но… – В глазах Сергея Львовича блеснул едва заметный лукавый огонёк. – Поправимая, Гоня. Поправимая. – В голосе ректора вновь звучали твёрдые нотки уверенного в своих словах человека. – Если есть желание. А оно есть у вас, это желание, ребята?

– Какое? – Уточнила вопрос Вера. Дяденька же не знает, как много у них желаний.

– Учиться?

– Конечно. – Кивнул головой Мишель.

– Приехали поэтому… – добавила Вера.

– И в ЗООпарк ещё мы пойдём, – расширил границы интереса Гонька. – И в кафе-мороженое.

– Ну, в ЗООпарк, и в Макдоналдс это вы и без нас сможете. А вот с учёбой это к нам, это по адресу. Тут мы главные, мы специалисты… Поможем. Решим проблему. Должны, во всяком случае решить… – И обернулся к коллегам, с интересом наблюдавших знакомство с сельской ребятнёй, предложил. – Ну что, знакомство, можно сказать, состоялось, коллеги, пройдём в аудиторию. Нас уже и заждались там, пожалуй. – И к руководителю выпускной группы студентов-дипломников. – Так, нет, Вера Львовна?

– Да, Сергей Львович! Не все, правда, но… 318-я.

– Угу. 318-я. Хорошо. Мы все идём? – спросил ректор, оглядывая делегацию. – Может, ребята чаю пока попьют с печеньем?

– Нет, спасибо, мы только с Палычем. – В один голос ответили ребята.

Взрослые вновь весело рассмеялись.

– Ну, с Палычем, так с Палычем, – улыбаясь, согласился ректор. – Не возражаю. – Обняв за плечи ребят, предложил. – Что ж, пойдёмте, если скучно не будет.

– Нам не будет. – Авторитетно заверил Гошка.

– В этом я уже не сомневаюсь. Кстати, Гоня, а где ваш тот агроном, который Мичурин?

– А он машину на улице сторожит. Там. – Широко шагая, чтоб не отстать, Гонька кивнул на окно.

– Это которая жёлтая? – Будто вспомнив, уточнил ректор.

– Ага! – клюнул носом Гонька.

– Такую надо охранять.

– Ну так!..

Так, вперемежку, взрослые с ребятнёй, мы и вошли в аудиторию.

Аудитория. Класс. Почти пустой зал, амфитеатром. Большие и высокие запылённые окна, серая доска, короткий стол перед ней, сбоку кафедра. Напротив три ряда длинных столов с лавками для студентов, уходящих вверх, квадраты светильников дневного света под потолком, потускневшие стены… Хорошо видны голые гвозди, прямоугольники бледных следов вокруг них от развешенных некогда портретов и наглядных пособий, убранных теперь в тёмные подсобки. Учебный год прошёл, ремонт ещё не начат… Душный воздух плохо проветриваемого помещения, гулкое эхо…

Я учился очень давно, и не в этом институте, и не в этом городе, но атмосфера и воздух институтских аудиторий везде, кажется, одинаков. Ностальгически чуть сжало сердце, но грустить времени не было. На нас глядело пар двадцать – тридцать глаз молодых людей, сидевших за партами. У некоторых выражения лиц были откровенно сонными, как и положено студентам в ожидании опаздывающего лектора; другие, наморщив ещё лбы, едва оторвавшись от чтения учебных материалов, близоруко щурясь, ещё не видя, вглядывались в нас, в вошедших; третьи, подперев голову руками, внимательно, со скептической улыбкой, с интересом разглядывали гостей. Глядели на нас, на покупателей.

Мы с ребятнёй чуть растерялись в начале, куда нам проходить, но руководитель курса указала на преподавательский стол, к нему мы и шагнули. Ректорская свита прошла в аудиторию и присела за парты, сам он, Сергей Львович, остался стоять. Дождавшись тишины, бодрым тоном сказал:

– Здравствуйте, коллеги. Извините, пожалуйста, за опоздание, вы знаете, как трудно по Москве проехать, тем более в такое время… Но наши гости, главное, не заблудились, не перепутали нашу славную академию с другими, приехали точно по адресу, пришли к вам! Прошу знакомиться. – Повернулся к столу. – Это Евгений Павлович, – он указал на меня. – Председатель… эээ сельского производственного образования. С ним, как мы видим, главные заинтересованные лица от детей, делегаты: Михаил… – аудитория дружно проснулась аплодисментами. Мишка удивлённо вскинул брови, глянул на меня: чего это они. Наступая на аплодисменты, ректор продолжил. – Кстати, знает английский язык, и компьютер.

– Извините, Сергей Львович! – Чей-то ироничный голос из аудитории прервал ректора.

– Да-да, слушаю… – запнулся ректор. – Что такое?

– Можно вопрос? – дипломник поднял руку.

– Да, пожалуйста.

– Икскьюз ми, Майкл, – не отвечая ректору, тот же голос, а мы, делегаты, быстро вычислили его среди студентов-дипломников, шестая парта средний ряд, как раз напротив нашего стола, молодой курносый человек в очках, с патлатой шевелюрой, в цветной рубашке с коротким рукавом, указывая шариковой ручкой на Мишку, спросил именно по-английски. – Сэз ми плиз, май фрэнд, фёрст квэсчин, веариз воз лён инглиш лэнгвидж, энд секонд квэсчин, хау лонг тайм?

Аудитория неодобрительно качнулась на провокационный вопрос своего товарища, зачем так-то уж сразу, гости всё же, но с любопытством глянула на Мишку, прикол как-никак.

– Ин май скул, – ни секунды не размышляя, пожав плечами, легко ответил Мишка. – Энд май хаус. Олд тайм, ай синк. Найн, мэйби тен еаз… Ай донт римемба…Энд уот? Увэлл… Эни проблем?

– Ноу… ноу проблем, гай. Сорри, – смутившись, удовлетворённо воскликнул курносый, разводя при этом руками. – Экселент! – Ну, срезал парень, не ожидал, мол. – Сэнк ю, Майкл. Сорри.

Дипломники и преподаватели, вполне довольные результатом диалога, улыбались.

– Ноу проблем! Виз плеже. – Спокойно ответил Мишка, и вновь вопросительно глянул на меня, чего это они, Палыч, придуриваются, или что…

Аудитории совсем проснулась, вспыхнув аплодисментами Мишке, смотрела уже другими глазами.

Ректор, пряча усмешку, поинтересовался:

– Может ещё кто хочет в чём убедиться, прошу.

Дипломники дружно отказались, легко подшучивая над своим товарищем, нет не надо, давайте дальше.

– Кстати, господа дипломники, – Несколько академическим, с ноткой наставительности продолжил ректор. – Прошу особо это заметить, я вполне уверен в том, что если Гоша… Гоня, прошу познакомиться… – Ректор повёл рукой в сторону Гоньки. Верка предупредительно дёрнула Гошку за руку, чтобы молчал, Гошка истолковал её жест по-своему, поднялся. – Да-да, именно этот вот молодой, симпатичный человек, легко может найти серьёзную брешь в ваших академических знаниях, господа выпускники… – Ректор мстительно качнул головой. – По крайней мере, пятнадцать минут назад он свободно меня в этом уличил. Да – профессора, академика, и прочая. Так вот, повторяю, я уверен, что и вы не скажете нам, кто такой господин Байрамов. Да, именно Байрамов. Ну те-с, господа, ну те-с!

В аудитории повисла мёртвая тишина. Дипломники, получив неожиданное задание, привычно насупились, наморщили лбы, бросились отыскивать на складах памяти означенную фамилию, а может и какой аннотационный материал на высокого классика… Кто в потолок глядя, кто прикрыв глаза… Зашелестели страницы конспектов.

Выдержав убедительную паузу, с чувством превосходства, ректор укоризненно махнул рукой.

– И не пытайтесь, господа. Бесполезно. Пусть это останется нашей с Гоней тайной. – Ректор одними глазами спросил у Гоньки разрешения. Тот серьёзно кивнул головой, конечно. Ректор вновь повернулся к студентам. – А для вас, с вашими преподавателями, великим пусть будет укором… Стыдно не знать наших современников!.. Стыдно. Так нет, Гоня?

Гоня согласно дёрнул вихрастой головой.

– Ага!

– Оказывается, товарищи дипломники, не всё мы ещё с вами в жизни знаем, – откровенно досадовал Сергей Львович. – И чем больше мы знаем, тем больше понимаем…

– Как мало мы знаем. – В один голос, дружно закончила афоризм аудитория.

– Именно, – подчеркнул ректор. – И наша с вами вечная задача, товарищи учителя, если вы помните: учиться, учиться…

– …И учиться. – Вновь хором закончили фразу дипломники.

– Спасибо, хоть в этом перед гостями не осрамили, – ректор с хитринкой глянул на своих коллег преподавателей, аудитория дружно рассмеялась шутке. – Хорошо, господа дипломники! – Став серьёзным, ректор, успокаивая аудиторию, поднял руку. – Я вижу, вы уже поняли серьёзность проблемы. Поэтому в дальнейшем прошу обойтись без подобных испытательных штучек. – Выразительно глянул на курносого дипломника, и подчеркнул. – До конца беседы, по крайней мере. – Лица присутствующих именно серьёзность теперь и отражали. – Предоставим теперь слово нашему гостю, Евгению Павловичу, руководителю делегации, председателю… А потом можно и вопросы по существу, если таковые возникнут. Прошу, Евгений Павлович. – И присел за парту. Вовремя угадав моё желание, энергично предупредил. – Сидя, сидя, пожалуйста. Без церемоний.

Всё это время я с удовольствием наблюдал сцену общения ректора со своими студентами. Тёплую и дружественную. Особенно понравилось мне, и польстило, как Мишка отреагировал на своеобразный тест в свой адрес. Сразил прямо. И Вера с Тонькой это оценили, но вида особо не подали. Молодцы. Тоже своеобразный тест. Тоже выдержали. Видел, как мои делегаты внимательно рассматривают учителей, изучают. Вера, серьёзно и внимательно. Мишель спокойно и с любопытством, Гоня с восторгом и обожанием.

– Наше село называется Ерши, – начал я. – Это на севере. На границе трёх областей: Вологодской, Кировской, и Архангельской. Красивый географический район, благодатное, привольное место, чудесный край… Как и вся наша Родина, наверное. – Дальше я, достаточно компактно, вроде без лирики, ну может самую малость только, рассказал молодым людям, каким село было большим и почти успешным на всё своём историческом пути, до самой перестройки. – Потом всё рухнуло. Как и везде в основном.

Я не стал рассказывать каким образом раньше давались «наверх» отчётные показатели, как от вечной необустроенности и тяжести труда постепенно терялась вера и терпение в людях, многие спивались, как из села ежегодно уезжала молодёжь, кто на учёбу, кто в армию – лучшие силы – и практически не возвращались, как планово, насаждаясь именно «сверху», уничтожался богатый природный потенциал: лесной, сельскохозяйственный, животноводческий, новаторствами социалистического строя.

– Мы не знали тогда, что в сравнении с изысками управления экономикой данного перестроечного периода, это были просто цветочки… Мы только сейчас это осознаём: что такое хорошо, и что такое плохо. Люди, а это в основном старики, ветераны, дети, подростки, абсолютно без подготовки, попали в другую среду. Как на другую планету. И теперь, так получается, не имея возможности кардинально что-то изменить, мы ищем положительное в тех условиях, в которых оказались. Пытаемся обустроиться. Как те, несколько уцелевших, после кораблекрушения.

– А что власти? – послышался вопрос того самого курносого.

– А что власти… Вы знаете: они хорошо устроились. Везде, причём. Успешно закрепились на высотах чиновничьей, должностной недосягаемости. Укрепились там, выставили заслоны из законодательных положений. Непрерывно наезжая на «объекты», дерут налоги, попутно спуская нам устрашающие инструкции и прочая…

– А вы?

– А мы!.. – я невольно усмехнулся, удачно пришедшим на память, как раз вовремя, строчкам из стихов Евгения Евтушенко. – Тут хорошо бы сказать: «А мы, жлобам и жабам вставив, извините, клизму, плывём назло…»

Молодежь, внимательно слушая, улыбнулась фривольности фразы.

– Это Евтушенко, – воскликнул курносый. – Баллада о выпивке. Полный анахронизм.

– Да, Евтушенко, – согласился я, но возразил. – Может быть и анахронизм, но не для меня. Я на его поэме о Братской ГЭС вырос, и других таких же его, подобных… И вообще, мне кажется, каждой последующей эпохе всегда предшествуют, как вы говорите…

– Вы романтик, Евгений Павлович. – Внимательно глядя на меня, с не определённой интонацией сделала заключение девушка с короткой стрижкой, ярко накрашенными губами…

– Да, – почти с гордостью признался я. – Неисправимый, причём.

– Хороший фактор, замечу, коллеги, – подал голос ректор. – Очень положительное качество в человеке. Давно доказано: на голом прагматизме и одном только техно-, ни одно живое дело не может красиво получится. Душа человеческая, трепетная, ищущая, восторженная, везде должна присутствовать. Должна быть. С позитивным, созидательным настроем. Особенно это важно для нас с вами, учителей.

Мне приятно было находиться в этом зале. Я это сразу почувствовал. Лица и глаза молодых людей были живыми, открытыми, пусть и задиристыми, но, кажется, заинтересованными… Или мне показалось. Я продолжил.

– В общем, не знаю кому именно назло, но мы именно идём. И не по течению, а сопротивляясь.

– А можно конкретно?

– Да, пожалуйста. Мы, например, освободились от долгов всех уровней.

– Реструктурировали?

– Нет, рассчитались.

– Как это?

– А вот так, – я глянул на Мишку, на ребят. Они очень внимательно слушали, заметно гордясь мной, и собой, своими земляками, своим местом в этой важной, оказывается, поездке, в этом взрослом разговоре. – Мы нашли спонсоров. Нашлись такие.

– Так вы, значит, приобрели себе частного хозяина! – Воскликнул курносый. Кстати, хорошо если бы именно он согласился к нам в школу приехать, машинально отметил я. Именно такие нам, задиристые, ерши, и требуются. – Не лучший вариант, кстати. – В сочувствующей тональности развивал свою мысль курносый. – Инвестированный капитал, Евгений Павлович, вам возвращать придётся. Ещё и с большими процентами, наверное. Да и в моральном плане это…

– Нет, у нас другой случай.

– Ладно… – аудитория отмахнулась от строгой детализации проблемы задиры-курносого, потребовала. – И дальше что?

– Нашли кое-что… – отвечаю. – Да вот, мой помощник, Михаил и расскажет.

– О чём, Палыч? – уточнил Мишель.

– Как мы ландрасов нашли. – Подсказал я.

– А, поросят! – Мишка оживился. – Так это просто. Евгений Палыч дал задание, мы с ребятами сделали несколько запросов по Интернету. И всё никак. Канада, Австралия, Германия… Далеко почему-то. И вдруг, раз, ответ нам: в Подмосковье. Мы обрадовались. Я кричу Палычу: есть, говорю, нашли. Мы, раз, так… Быстро собрались, поехали, выбрали и купили. Гоня за них отвечает. Он ответственный у нас.

– Ну! – Аудитория почти ахнула, глядя на вспыхнувшего от удовольствия Гоньку. Мальчишка маленький совсем, года четыре-пять, голова и плечи только над столом обозначились, а поди ж ты, в селе – старший. – Ух, ты!

– Ага! – В восторге аж подскочил Гонька. Ну любимая же тема. – Они такие красивенькие все! Да! Миленькие! Много их! – Заторопился мальчишка, показывая где лицом, где руками. – Ушки вот такие, как у собаки такой маленькой, забыл, и длинной…

– Такса. – Подсказала Вера.

– Ага! – торопился Гонька. – Таксы. У наших уши такие же, только – «Ландрасы» они. Хрюкают так, громко, визжат!.. Глазками луп-луп… – Мальчишка умильно изобразил это. – Волосики ещё такие беленькие, остренькие…

– Жёсткие! – вновь подсказала Вера.

– Ага! И носиком, пятачком: хрю-хрю! И быстрые такие, догнать только я могу… Я только тогда и смог… Один, когда, это… Ага!

– Калитку надо было хорошо закрывать. – Укоризненно поправила Вера.

– Да, закрывать! – в запале согласился Гонька, но тут же с жаром оспорил. – А как же им тогда аппетит нагуливать, если не бегать? Они же дети. Маленькие ещё. Им бегать обязательно надо. Да! Так и доктор этот, который с нами приезжал, говорил, я слышал. Чтоб аппетит сильный появлялся, и вообще.

Держась за животы, студенты уже вовсю хохотали, по достоинству оценив непосредственность детворы. Смеялись и преподаватели. А как не смеяться, если рассказывая, Гонька легко и очень похоже изобразил несколько поросячьих ужимок. Один в один. Казалось, ещё бы немножко, и Гонька запросто бы изобразил здесь, как он ловил того шустрого поросёнка… Не дошёл просто. Жаль!

Ректор, до этого с интересом приглядываясь к молчаливо сидевшей девочке, вдруг спросил её.

– Вера, я вижу вы очень серьёзный человек здесь – что весьма похвально! – скажите нам, пожалуйста, а вам учитель нужен или учительница? Как вы там, дома, решили?

– Нам? – переспросила Вера, и ни секунды не размышляя твёрдо ответила. – Только учительница. – И коротко глянула на председателя.

У меня ёкнуло сердце, ох, сейчас выдадут свою «страшную» тайну…

– Вот как! – невольно воскликнул ректор. – А почему – только? Если не секрет.

– Это секрет, да. – Опустив глаза, коротко ответила девочка, попутно толкнув ногой под столом Гоньку, чтоб не проговорился.

– Да я молчу совсем! – не ожидая, обиженно воскликнул Тонька. – Чего ты…

Ребята переглянулись между собой, и как по команде, склонив головы, спрятали глаза…

– Ага, понятно, – секрет. – Качнул головой ректор, согласился. – Тайны, безусловно, никому выдавать нельзя. Ни государственные, ни общественные, ни тем более, личные. – Обернулся к аудитории. – Как видите, коллеги, к нам приехали очень хорошие ребята: и весёлые, и серьёзные, и целеустремлённые и, главное, ответственные… Это очень хорошо. Это приятно. – И первым захлопал в ладоши. Его дружно поддержали…

Эта часть беседы получилась на удивление лёгкой и очень добродушной… Детвора, потому что участвовала…

– И теперь что?

– К вам приехали, – дождавшись, когда успокоится аудитория, продолжил я. – А там, дома, срочно ремонтируем школу. И жильё для учителей…

– А сколько всего детей? Какой у вас возраст, в основном?

– Разный, – отвечаю. – До пятого класса в основном. Человек двадцать пять – тридцать. Пока.

– Ууу!..

«По пять человек в классе!» – Дипломники живо обменивались мнениями. – «Это хорошо». «Мало». «Это здорово!»

«Неужели заинтересовались?» – наблюдая деловое оживление, подумал я. Как наконец вопросы послышались вполне конкретные и жёсткие… Для меня жёсткие.

– А школа у вас большая? Типовая?

– Сколько там классов?

– А какое отопление?

– А удобства есть? Ванна? Душ? Санузел?

– Ванн у нас нет, бани только. И туалет, конечно, есть… у всех есть, – с заметной гордостью ответила Вера. – Во дворе только.

– Ууу!.. – выпучив глаза, аудитория разочарованно выдохнула. – Во дворе!.. Такую даль!

– Нет, это не далеко, это совсем близко, – спасая ситуацию, с жаром выскочил Тонька. – Только через огород, по тропинке… А когда жарко, можно из лейки… этот… душ… Дедушка мой, часто так меня охолонивает. Да!

«Дедушка!..» «Охолонивает!..» – захлёбываясь, стонала от смеха аудитория. – «Вот смех!» «Ну, насмешили ребята». «Туалет на улице…» «Общий».

Под недоуменно-скептическими взглядами ребятни, отсмеявшись, кое-как, с трудом, студенты-дипломники успокоились… Продолжили пресс-конференцию.

– А зарплата какая?

– А какой штат? А сколько учителей вам нужно?

И ещё серия тяжёлых вопросов: про телевидение, отопление, про транспортные сообщения, телефон, детсад, про школьный бюджет… Ректор даже напугался от такой лавины.

– Товарищи, пожалуйста, поспокойнее, не все сразу… Очень сложные вопросы. Так Евгению Павловичу трудно, наверное, отвечать. Тише.

– Да, вопросы не лёгкие, – согласился я. – Но какими бы они тяжёлыми не были, никого обманывать не буду, отвечу откровенно. – Дипломники притихли, внимательно слушали. Насупившись, слушали и мои помощники, делегаты. Они видели, чувствовали, именно сейчас для них всё и решается. – Мы, наверное, не сможем сейчас предоставить вам привычные городские условия… Да и не знаю, когда это у нас получится. Мне кажется, что такие вот, тепличные условия достойны всё же в старости… не в молодости. Может я и ошибаюсь. Но, поверьте, когда утром слышишь восторженный горластый крик своего или соседского петуха; когда вместе с подъёмом солнца на зарядку бежишь не по бетону, а по росной траве, дыша полной грудью чистейшим воздухом, настоянным на привольных, а не асфальтно-городских травах; когда растапливаешь в доме печь и видишь, чувствуешь очищающий психику живой тёплый огонь; когда хлеб и вся еда свежая и здоровая… какой только она может быть именно из твоих рук, а не с рынка «азиатского»; когда нет выматывающего душу шума и пустой сутолоки… Когда ты всех знаешь, и все тебя уважают… Я вам скажу, именно в этой среде и нужно человеку жить… Во всяком случае, молодому человеку. Чтобы с большей энергией придти к зрелому возрасту… Для, возможно, написания диссертаций, карьерного роста, и чего там ещё… Чтоб дольше сохранить себя как личность. У нас вы самостоятельны. Понимаете? У нас здоровая атмосфера… И дети… Вы сами видите, с такими не соскучишься. – Что я ещё мог добавить в противовес благостным уровням городских удобств. Я умолк.

Через секунду первыми начали аплодировать ректор с преподавателями, более громче поддержали дипломники. Ректор поднялся.

– Такой страстную, к слову сказать, образную и правдивую речь я, например, не слышал давно. Прошу обратить на это внимание, товарищи. Отмечу, Евгений Павлович не только видимо хороший председатель, но и романтик, и лирик, и патриот, в одном лице. Вот вам, коллеги, образец для настоящего подражания. В чистом виде. Не паркетный, не теоретический, а самый что ни на есть правдивый и настоящий патриотизм. Просто классик. Спасибо вам, Евгений Павлович. Все бы такими были, мы бы тогда, о! Подняли бы страну, и не в отчётах для того же ВТО, например, а по-настоящему подняли. Над тем, что мы сейчас услышали, товарищи учителя, нам всем нужно хорошо и серьёзно подумать, задуматься. По-настоящему осмыслить предложение председателя. Оно и неожиданное, и заманчивое, и привлекательное, а главное нужное. Актуальное, как никогда… Да-с, товарищи учителя, подумать, осмыслить. Для этого мы с вами учились, к этому мы и шли… И наша с вами особая миссия, уважаемые, всегда сориентирована на хождение именно в народ, в массы. В этом наша особая значимость, делать страну грамотной. Именно грамотной! Не буду повторяться, вы это в теоретическом курсе учёбы давно уже прошли, изучили, и зачёты сдали. И знаете, про свежий воздух, и самостоятельность, это совсем не игра слов, замечу, это очень серьёзный фактор, не говоря уж про огонь в печи и крик петуха…

– Ещё и поросята у нас… – бесхитростно вставил Гонька.

Аудитория…

Нет, аудитория уже не смеялась, она размышляла…

– Да! – живо обернулся на реплику Гоньки Сергей Львович, воскликнул. – Именно, Гоня. Умница. Правильно добавил… Только на селе видимо остались ещё правдивые, не лукавые чувства и настоящие звуки живой природы, только там действительно здоровая пища, не БАДы и изыски трансгенной инженерии, там ещё сохранились бесхитростные отношения… Именно там человек и может понять истинную себе цену… Так, нет?

Аудитория, соглашаясь, раздумчиво кивала головами. Курносый чесал затылок.

– Мы и не предполагали получить ответ именно сейчас. – Поддержал я дипломников. Видно было, как трудно им сразу определиться.

– А почему вы, Евгений Павлович, извините, что перебиваю, – вновь, подняв руку, спрашивает курносый. – Именно в Московский ВУЗ, а не в свой местный, краевой, обращаетесь. Там тоже кадры, наверное, есть, местные.

– Да, есть. Но нам преподаватели нужны высоко подготовленные, с хорошей школой, здоровыми амбициями, манерами… Нам и культуру вместе поднимать… Пора уж, наверное, Москве, столичным городам, кадрами делиться… Не всё же время в одни ворота играть.

– Ну если так только… – Подняв брови, согласился курносый.

– Да, так, – я уже ставил точку. – В общем, товарищи учителя, кто захочет, может в начале приехать, ознакомится с нашим селом, школой и прочим. Ребята помогут. Мы всё покажем. Подумаем, поговорим. Наш адрес мы оставим в приёмной вашего ректора, Сергея Львовича. Думайте, решайте, приезжайте… Мы ждём вас.

Мои спутники, согласно подтвердили: «Да». «Ага». «Ждём».

Прощаясь, мы поднялись. Собирая записи, сумки и портфели, поднялись и хозяева.

Перекрывая шум, чей-то женский голос, заметно кокетничая, спросил ректора:

– Сергей Львович, ну, пожалуйста, не интригуйте нас, скажите, кто такой этот Байрамов. Профессор? Академик? О нём точно нам не рассказывали. Нет его у нас в хронологии педагогических деятелей. Я всё в шпаргалках просмотрела.

– Как это нет! – Изумился ректор. – У него ещё этот… «москвич»… – Сергей Львович обернулся к Гоньке за подсказкой.

– Жёлтый. – Охотно поделился важной деталью Гонька.

– Да, москвич у него жёлтый. Агроном, он. В чистом виде агроном.

– He-а, он всегда в грязном. Потому что Мичурин. – Поправил Гонька. А Верка вновь дёрнула его за рукав, наклонившись, что-то прошептала ему на ухо… Гонька смешался.

– Вот, – хитро улыбался разыгранной шутке ректор. – Я ж сказал, что хороший человек. А вы: нет в записях, нет в хронологии… Не хорошо. Современников нужно знать!..

Дипломники, вновь от души весело смеялись приколу, ну хохмач ректор, ну молодцы гости…

21.

Всю обратную дорогу я размышлял: приедут – не приедут. Василий Фокич размышлять не мешал, всю дорогу молчал, предпочитая за рулём, как и за столом, не болтать: «Гляди, движение-то какое. Неровён час – всмятку тебя, или сам в кювет слетишь. Вы уж без меня разговаривайте, а я послушаю». Теперь только улыбался или ухмылялся нашим с ребятнёй разговорам. И так, и сяк я прокручивал в памяти разговор, не мог понять: убедительно я говорил или нет. И ребята размышляли. Но больше всего впечатлений у них было, конечно, о ЗООпарке, и о Макдоналдсе. Тут они были единодушны. Правда Мишель довольно сдержанно выказывал свои чувства, взрослый парень, и не такое видал; спокойная, уравновешенная обычно Вера сейчас не останавливаясь, трещала на перегонки с Гонькой: «Ой, а какие тюлени красивенькие, я и не представляла, и детёныши все у них миленькие, как рыбки, только большие… И тигры…», «И медведи, – делая круглые глаза, перебивал Гонька, – и обезьянки смешные такие, быстрые, летают… Совсем как человеки…». «Как люди, надо говорить», – поправляла Вера. «Да, как Толян там был один, а другой как Сережка наш…». «Нет, там на тебя Гонька, обезьянки все были похожи». «Нет, на меня одна только, маленькая такая, смешная, а ещё как ты была… я видел, серьёзная такая, деловая. Глазками на меня: луп-луп, и рукой ко мне: дай-дай…». «Нет, это она к Мишелю обращалась. Я видела». «Нет, ко мне. Да! А потом один там такой большой был, гама… какой-то, забыл… ага, дрил… Как дядь Матвей Звягинцев большой и страшный… когда пьяный». «Ага, они, как мы все…»

– Как думаете, приедут, нет? – спрашиваю ребят. Они, развалясь, сидят на заднем сиденье, в окружении подарков своим сверстникам… Весёлые, довольные. Вокруг них сувениры из ЗООпарка, книжки-сказки, коробки с красками, пластилин, наборы «Лето»… Крутятся, болтают между собой… Много впечатлений накопилось.

– Кто? – не сразу и понимают вопрос.

– Учителя. – Говорю. – Мы же за учителями ездили.

– Ааа! Учителя… К нам?

– Да.

– Нет, к нам не приедут. – Уверенно отвечает за всех Вера.

– Почему?

– Так у нас же ни таких метро красивых нет, зоопарков ещё тоже, ни мороженого такого… – Сверкая глазами, перечисляет Гонька. И загорается, вспомнив Макдоналдс. – А мороженое какое сладкое было… как мёд. Только холодное очень. Вкуснота просто! А горло у меня совсем даже и не болит. Да! Смотри, дядь Жень… кхе-кхе! Вот! Я говорил. И эти, дядь Жень, как их, палочки такие из картошки? Вкусные были. И биг-мак, и «Кока-кола».

– Ну понятно, – многозначительно тяну, и уточняю вопрос. – Я про учителей спрашиваю.

– Нет, не поедут. Да и молодые все совсем… не опытные. – Говорит Вера и прячет глаза.

– Не понял… А вам, простите, какие нужны? Старые что ли?

– Нам взрослые нужны… Чтоб это… – Говорит Мишка и, спохватываясь, тоже умолкает.

– Чтобы что? – требую я. – Ну, говорите! Что у вас там за тайны?

– Нет у нас тайн, – очень правдиво трясёт головой Гонька. – Ни одной… Зуб даю, дядь Жень!..

– Ты мне своего деда не копируй здесь. Я серьёзно спрашиваю…

– Да нет, правда-правда, дядь Жень…

– Понимаете, – начала пояснять Вера. – Они все такие неуверенные-неуверенные… Вы же сами видели… Как первоклассники совсем. Всё спрашивают-спрашивают…

– Они не первоклассники для вас, Вера, – вступаюсь я. – Они без пяти минут учителя. Понимаете? Из Москвы! Из столицы! Самое то… для нас. Для вас, то есть.

– Для нас нормальные учителя нужны… Хорошие. Проверенные. Знакомые, в смысле, – говорит Мишка, и смотрит мне в глаза. – Как наша классная… Помнишь, ты говорил ещё, как балерина она красивая. Говорил, говорил?

– Я говорил, как гимнастка…

– Вот! Ещё и лучше. – Подчёркивает Мишель.

«Да, может и лучше», думаю я, ностальгически погружаясь в разнообразные по тональностям воспоминания. У меня, если откровенно, не такой уж и широкий опыт по женской части. Теперь уже твёрдо знаю, чтоб родство душ было и тело без атлетических мышц. Это обязательно. Я, когда-то, имел неосторожность увлечься одной девушкой. Не просто девушкой, а мастером спорта. И не просто мастером спорта, а по дзюдо. Смех теперь вспоминать… А тогда!..

Я на срочной в спортроте служил. Где-то за год, перед дембелем, мы, ушлые, за полк уже во всех видах спорта выступали… Чтоб в полку, в роте, зря не сидеть, глаза командирам и салагам не мозолить. Легко записывались хоть штангу на соревнованиях «дёргать», хоть кроссы бегать, хоть… Да хоть куда. Дембель же, как-никак! На волю сильно хочется, на свободу, – мартовский кот отдыхает. Энергия из всех щелей, извините, прёт, гормоны как сумасшедшие во все стороны рвутся, поднимая, раскручивая пруху, и всё такое прочее, что, говорят, и положено по возрастной физиологии. Рост метр восемьдесят, вес восемьдесят пять. Желаний и уверенности – вагон и маленькая тележка. Сам весь в бугристых мышцах и в солнечном загаре. На лице ухмылка: «А нам не страшен ни вал девятый, не холод вечной мерзлоты…», и всё такое прочее.

Это произошло на сборах. Мы тогда освободили ковёр после очередной своей тренировки, но уходить из спортзала не спешили. Знали, после нас, повремени, должны быть девушки. Девушки! Правда дзюдоистки. И не пожалели… Кроме меня.

Девочки ничего так себе вышли на ковёр, фигуристые, симпатичные, в обтягивающих трико… Именно в трико! Ради этого, я ж говорю, мы и задержались. Немного стесняясь нас, парней, они провели разминку, но втянутые в темпо-ритм тренировки в скором времени забыли про зрителей, энергично вышли на отработку приёмов в парах. А у одной девушки пары не оказалось, не пришла спарринг-партнёрша. Такое на тренировках иногда бывает, нормальное дело. В таких случаях обычно тренер замещает. Но здесь тренер был в весе «мухи», очень маленький, юркий, а девушка килограммов под семьдесят… Самое то!.. Не для него, в общем. Мы, парни, пряча ухмылки, сидя на скамейках, мечтали: хорошо бы сейчас с этими девочками в закутке где по-обниматься… Не знаю почему, может я излишне ухмылялся, со стороны виднее, тренер меня и пригласил в партнёры той девушки. Я в автомате подскочил, и радостно шагнул к ней, а почему и нет… Я ж говорю гормоны! Ребята, потирая руки, мне подмигивают: молодец, Жека, давай, хоть ты за нас… оторвись. Повезло! И началось… Потолок, стены, весь зал, завертелся перед глазами. Перед моими. Раз за разом она бросала меня на татами, как бабы – в детстве видел – хлестали мокрым бельём на речке, в стирке, об мостки… Ооо! Раз за разом: хлесь, да хлесь! Бах, да бабах!.. Я, конечно, сопротивлялся. Мне уже не до шуток. Уже дело принципа, мужской гордости, так сказать, да и перед ребятами не ловко, засмеют! Но, куда там… Вновь: бах, да бабах! Ооо! Нет, мне иногда удавалось схватить её так, что, знаю, кости её трещали, но каждый раз, каким-то непонятным для меня чудом она увёртывалась, выходила из захвата, и я, в очередной раз – дёргающийся мешок! – сверкнув пятками, грохался на влажный от моего же пота борцовский ковёр. Причём, работала она с особым восторгом, с явным азартом… Правда профессионально подстраховывала – умница! – где я и сам успевал… Ничего мне не сломала, и себе тоже, но её бёдра, руки, плечи, жёсткие и сухие, как доска армейского подоконника, мне запомнились… Уже после тренировки я и узнал, что мастер спорта она. Я тогда едва-едва до уровня первого разряда по самбо дотягивал… Да!.. Зато по-обнимался! Вот это мне – хмм – и понравилось. И ребятам…

И потом, позже, когда я несколько раз бегал к ней в общежитие, в самоволку, она так же неистово любила меня, до синяков отбивая мои бёдра, живот, удушающе обхватив ногами и руками… Это было приятно… первое время. Но потом, все эти её мышцы – ужас! – просто везде… Там даже, где, кажется, их и вовсе быть не должно – утомляют. Или угнетают, или всё это вместе. С тех пор, балерины, гимнастки, метательницы молота, копья, диска, стай ерши либо спринтерши мне интересны только издалека. Нет, нет, нет! Только, как зрителю, как болельщику, не как участнику спаррингов, включая и любовные.

– Нет, только не спортсменки…

– Чего, дядь Жень, ты сказал? Только – что?

Вот, чёрт, это я, забывшись, в слух уже думать начал, проговорился. Тонька и подметил. Хорошо в отечественных машинах шумоизоляция не предусмотрена, почти в слух можно думать, но всё же…

– Я говорю, – повышаю голос, чтоб не переспрашивали больше. – Хорошо бы нам учительниц с музыкальным или художественным образованием иметь… – Выкручиваюсь так. – На фортепиано чтоб играли, либо рисовать картины могли.

– Зачем нам это? – насторожённо, с досадливой ноткой бурчит Мишка. С ним понятно, я знаю, он, в своё время, едва отбился от музыкальной школы. Мишка недовольно хмурит брови. – Ты ж говорил, что детям спорт – это всё. В здоровом теле, говорил…

Да, я такое говорил, – помню. Но сейчас другие обстоятельства. Вот раньше, если б я не подслушал их страшную тайну, так бы и продолжал говорить, но сейчас, зная куда они клонят – я протестую. Поэтому и принимаю превентивные меры.

– У нас, Мишель, – говорю «умным» тоном. – В посёлке, это тебе не город, здесь без всяких уроков физкультуры спортсменом станешь. Пока из одного конца села в другой дойдёшь, вот тебе и нагрузка на лёгкие, голеностопный аппарат, на мышцы бёдер, таза, рук, и всё остальное. А ещё нужно воды домой принести – раз пять-шесть, поросят покормить, коз выпустить-загнать, гусей и всё такое прочее… А музыка, Мишель… это же… Чайковский, Хачатурян, Бах, Дунаевский, Шостакович, Моцарт… Одна из важных граней человеческого развития, как и другие, конечно: Рембрандт, Ван-Гог, Гойя, Петров-Водкин, Церетели, национальные ремёсла… Всё, в общем.

– Это понятно, – перебила Вера. – Но зачем нам другие музыканты, Евгений Павлович, когда у нас своя баба Дарья на гармошке всё играть может, ещё и поёт. – Поддержала она моих оппозиционеров. – Ещё и оркестр свой есть.

Ну надо же, и эта туда же. Парирую:

– Ха, оркестр!.. Да что она там поёт, наша Дарья Глебовна, – ехидничаю я, мне отступать некуда. – Частушки, которые только с закрытыми ушами слушать можно?

– Почему с закрытыми? – Гонька, не понимая, вытянул шею.

– Ну там же эти… – неопределённо трясу рукой в воздухе, поясняю. – Уши вянут, в трубочку закручиваются.

– Нет, – решительно отвергает Гонька. – Я сколько раз слышал, не закручиваются. Вот, смотрите, дядь Женя, какие были, такие и остались. – Крутит головой, демонстрирует свои аккуратные симпатичные уши. Сейчас, между прочим, красные.

Осуждающе смотрит на меня – морочит дядька голову ребёнку Вера дёрнула Гоньку за рукав, пояснила ему:

– Дядь Женя говорит про плохие слова в частушках.

– Вот именно Вера, – легко подхватываю подсказку, развиваю наступление. – Именно про плохие. Не для детей.

– А, про эти… – разочарованно тянет Гонька, машет рукой. – Так их можно не слушать… Музыку можно слушать и всё. Или как пляшут смотреть…

– Ха, пляшут… – опять иронизирую я. – И музыки там – три аккорда: три прихлопа, три притопа…

– Всё равно спорт лучше, – стоит на своём Мишка и рубит главное. – Нам, мужчинам…

– И женщинам тоже… – тонким голоском усугубила аргументацию Вера, как патрон в патронник дослала.

Я уже себя чувствую в роли слабой фанерной либо бумажной мишени, что в тире или на стрельбище. Сейчас точно собьют.

– …Да, и женщинам, – соглашаясь, кивает головой Мишка. – Без физкультуры никак нельзя. Нам, если хотите знать, скоро в армию идти. Родину защищать. А если с детства не тренироваться, в армию не возьмут.

– Возьмут, возьму, – делаю вид, что промазали ребятки по мишени, в холостую получился выстрел. – Сейчас всех берут!

– Мы так не хотим! – повысив тон, Мишка обиженно уже басит.

– Да, не хотим мы так! – на терцию выше, плаксиво поддержал и Гонька. – Не надо нам понарошку. Я взаправду хочу…

Ну вот, только слёз нам сейчас не хватало. И Вера смотрит осуждающе. Сгустились тучи. Все против меня. Ладно, сделаем вид, что сражён. Примирительно говорю:

– В общем, тут надо подумать. Может вы и правы. Бывают же сразу: и гимнастки, и музыкантши, и художницы, и учительницы… в одном лице. Таланты такие народные.

– Ага! – Гонька уже согласен. – Бывают! – Слёз в его глазах уже нет, в голосе только бравурный мажор. А Вера с Мишелем насторожённо смотрят на меня, не доверяют. Пытаются разгадать, действительно сдался я, или это хитрость такая взрослых.

– Бывает, бывает, – совсем бодрым тоном заявляю я, чтоб поставить точку. – Такую и найдём!

– Значит, это наша классная и есть! Как раз подходит. – Как открытие делает Мишка, тем самым он и ставит точку в нашем споре. Противник повержен, и взят в плен.

– Ой, стойте-стойте! – Дёргаясь на сиденье, не своим голосом вдруг кричит Гонька.

Машина от испуга клюёт носом.

– Что такое? – в тревоге все оборачиваемся к мальчишке. – Что случилось?

– Дядь Жень, я писать хочу. – Зажав руками ширинку, умильно скорчив рожицу, шипит Гонька.

– А, понятно! Тормози, Валерий Фокич! – Командую молчаливо ухмыляющемуся нашему слушателю, по-совместительству водителю. – Радиатор у парня закипел. Сделаем остановку. Разомнёмся. Выходи, рота! – говорю, когда машина съехала на обочину и встала заглушив мотор. – Мальчики – налево, девочки – направо.

Гонька выскочил, конечно, первым и не разбирая – лево-право – резво ускакал в кусты.

22.

А лето, между прочим, вовсю уже в разгаре. И дела тоже. Мужики… ну, мужики не мужики, старики, в общем, – лица, шеи, руки дочерна загорелые, стуча топорами, молотками, тонко звеня пилами, громко переговариваясь, ремонтируют школу. Здесь же, во дворе так называемого производственного объекта, голый по пояс – жара! – спрятавшись под навесом, навивая стружки, «ш-шикает» рубанком Василий Кузьмич Митронов. Перед ним, на столе, разбросаны рамные заготовки и инструменты. Митронов, в очередной раз сощурив один глаз, придирчиво осматривает старые рамные переплёты, какие прогнили выбрасывает, старательно подгоняет новые. Чуть в сторонке, слегка раскачиваясь, зацепившись за балку концом верёвочного шнура, подвешена старая садовая лейка. Время от времени он сам, Митронов, либо кто другой из ремонтников, выйдя из школы, шумно поливает водой себе на голову, плечи, грудь, руки, фыркает, стряхивая воду. Не утираясь, прихватив когда доску – по-делу же выходил – когда пучок гвоздей, уходит по-новой. Дела.

И женщины заняты: кто кормлением домашней живности, кто уже уборкой, кто готовкой, кто прополкой огородных насаждений, кто и коромыслом с вёдрами… Неподалёку, слышен яростный вой мотопил, там же глухо хэкают пара топоров, напиленные чурки на поленья переводят. Все вроде заняты.

Заняты!

Дела. Готовь сани летом… Очень верная поговорка. Особенно для селян верная. Не успеешь оглянуться, зима-то уж тут, как тут. А пока – жара.

Рабочее лето.

Детвора в школе появляется часто. Любопытствуют. В очередной раз искупавшись в реке, выполнив какую работу по-дому, наскоро перекусив, прибегают к школе. Любуясь, осторожно трогают руками свеже-оструганные доски. Шурша стружками под ногами, заглядывают в комнаты, в классы, то есть… «А какой класс здесь будет?» – непонятно кого, друг-друга, спрашивают. «А парты тоже будут? А когда?» «А доска, чтоб писать…» Много вопросов. Мужики, ремонтники, когда вопрос именно к ним, отвечают ответственно, степенно: «Так поди к осени-то всё для школы и будет… – и добавляют совсем уж что-то странное. – Если она, конечно, придёт». «Кто придёт?» – озадаченно останавливаясь, недоумённо переспрашивает ребятня. «Как кто, осень!» – загадочно отвечают деды. «Осень? А куда она денется?.. Она же – Осень! Она всегда приходит, как и лето. – Перебивая друг друга, скептически глядя на дедов, со знанием дела утверждает ребятня. – Положено так в природе». «Ну если положено!.. Тогда – что говорить – всё для вас вовремя и будет». – И хитро при этом ухмыляясь, деды переглядываются. Мудрецы такие, Хоттабычи будто.

А ребятня, довольная осмотром школы, вспорхнув, убегает задание взрослых на неделю выполнять: наколотые дрова в поленницы складывать. Там, где их уже в очередном дворе взрослые накололи. Тоже дело своё есть – задание! – тоже заняты… И это всё не считая «любименьких» собачек, поросяток, кошек, коз, ворон, коров… реки, костра, рыбалки, и всего остального прочего… Ух, сколько много всего! А лето потому что.

Но разве ж дадут тёмные силы насладиться людям «светлым» делом, летом, да заботами важными. Во все дыры, гады, лезут, везде достать стараются. Если уж не проверяющая администрация какая, так другие… Мафия, например. Они вот, как раз!..

– Палыч, ты где сейчас? – слышу взволнованный голос Митронова в мобильнике. Я таких три на село купил. Один у Главы, Валентины Ивановны, другой у Кузьмича Митронова, третий у Матвея Звягинцева, – для дела у всех, и мало ли чего вдруг. Как сейчас вот.

– Я, – отвечаю. – Выезжать уже собираемся, закончили. А что? – А сердце уже забеспокоилось, на разгон пошло. Мы с Валентиной Ивановной, Головой, на выезде были. С нашими территориальными соседями, с западниками, душа в душу, протокол дружбы и программу совместной деятельности сегодня подписывали. – Что случилось? – спрашиваю. Беспокоюсь, Мишку я с собой сегодня не брал. Старшая детвора раненько поутру на рыбалку вверх по реке ушла. И Мишка с ними. – С Мишкой что?

– Нет-нет, – торопясь, сипит в трубку Василий Кузьмич. – Не беспокойся. Они ещё не вернулись. Тут другое! Какие-то люди до тебя из городу приехали… Спрашивают. Такие – в тёмных очках, с перстнями и серьгах в ухах, на японском вездеходе и немецком мессершмите. Машины все чёрные от колёс до крыши, и сами тоже. В конторе сидят. Председателя спрашивают.

– Какие люди? Чего надо? Сколько их?

Чего, не говорят, председателя спрашивают, или Голову. Представляешь, жара, а они в кожаных пиджаках и кожаных штанах, как черти все, – мафия. Я их сразу раскусил, в чистом виде мафия, семь человек и с ними девица… Красивая такая. Молодая, но, как кошка вся гибкая и фигуристая. И всё время фырчит – недовольная чем-то, и ногти у неё на пальцах длинные… Курит. Я таких красоток в кино каком-то видел, в порнушке. Не помню в каком кино, но похожа. Губы у неё ещё такие, как главная бабья часть между ног, эта… с вывертом… И вся грудь наружу и голый пуп с кольцом… Соблазнительная.

– Чего они хотят? – перебиваю. – Как ведут себя? Чёрные?

– Чёрный есть. Да. Один. Молчит. Остальные русские вроде. Но широкие такие, большие, здоровенные, – штангисты, наверное. Пиво сейчас, сидят, баночное пьют. Целый ящик у них или сколько… я ж говорю, стёкла чёрные, не видно, с собой привезли. Ага!

– Злые? Нервничают?

– Нет вроде. Но глаза холодные. С такими в гости не ездят. Хотя… Хрен их поймёт. Вежливые вроде. Но… Внешне, как собаки тренированные. Знаешь, не те, которые лают, а которые молча бросаются… Эти вроде такие… Я им сказал, что не знаю когда вернётесь: может сегодня, может завтра… Нет, говорят, спасибо, мы подождём. Вот и ждут. Выгнать не могу, не справлюсь. Да и мужикам нашим не под силу. Сохраняю временное спокойствие. Скажи, что делать надо? Может участковому брякнуть?

– Да, прозвони ему, пусть по номерам машины пробьёт, и на телефон Матвея сообщит, не на твой. Понял?

– Понял, Палыч. Звоню. А ты?

– Мы едем. Выезжаем уже. Про твой телефон они точно не знают?

– Нет, конечно, я им сказал, что «Тмутаракань» мы. Ни почты у нас, ни телефона… Темнота, в общем.

– Правильно. Смотри, не брякни телефоном. Пусть так будет. Мы едем.

– Ну, с Богом, командир. Ждём.

Ах, как наша обшарпанная «Варька», ГАЗ-69, задиристо и нахально смотрелась возле тех импортных ухоженных машин, как голенастая проказница девочка-подросток между светскими дамами. Раныне-то бы, может, стыдно за себя было, а сейчас нет. Наоборот, самое то. Удивительно приятный диссонанс. Явный вызов иноземцам.

Сознательно выкатив на иностранцев облако густой пыли я, чуть с заносом резко затормозил, – вот, чёрт, не все колодки срабатывают, отметил, – громко хлопнув дверцей. Чтоб слышно было: а вот и мы, хозяева. Так же с вызовом, получилось и у Валентины Ивановны.

– Какие у нас «высокие» гости, Валентина Ивановна! – проходя к двери своего кабинета, вполне спокойным тоном вслух заметил я, переступая через ноги гостей, расслаблено рассевшихся в ожидании в маленькой приёмной на неудобных для этого канцелярских стульях. Они молча, в прищуре, с заметным интересом рассматривали меня и следующую за мной Валентину Ивановну – хозяев. Отомкнув дверь кабинета, я прошёл в глубь, кинув через плечо. – Проходите, пожалуйста, если ко мне.

Г ости ожили, зашевелились, лениво потягиваясь, разминая спины и ноги от долгого сидения в неудобных позах, вошли в кабинет и так же небрежно – полукругом – расселись на стульях. Я, по-хозяйски – как тут душно! – будто бы только проветрить, настежь открыл окна. На самом деле подготовил пути к срочной эвакуации. Но тут же отмёл эту возможность, Валентина Ивановна в заложницах тогда останется, проём явно не для неё, да и скорость… Значит – дверь. Но дверь тоже недоступна – она за их спинами. Гости, рассевшись, почти всё пространство собой заполнили, перегородив и выход. Какой маленький кабинетик, машинально отметил я, а в нём, вроде, половина села раньше умещалась, а тут – всего пять человек. Пять!.. Значит, кто-то и девушка остались в машинах. Почему? Охранять, что ли… Ладно, сейчас это не важно.

На лицах гостей смесь высокомерия, ухмылки, превосходства, чуть-чуть любопытства, столько же угрозы, и сильная доза запрограммированной уверенности в результате своего визита. Этакий парализующий коктейль. «Привет мафии», называется. Что это именно они пожаловали, мне было понятно. С преувеличенным интересом оглядывая рабочее пространство, меня и Валентину Ивановну, не скрывая скептических улыбок к нам и спартанскому, мягко сказать, убранству кабинета, они переглядывались.

– Чем обязаны столь высокому визиту? – с иронией, спросил я, усевшись наконец за стол, попеременно, с вызовом, не мигая, оглядывая визитёров. Валентина Ивановна присела сбоку стола, прилежно приготовив тетрадку и ручку записывать постановочные вопросы и, конечно же, резюме. Она была в неведении. Я её в свои догадки посвящать не стал, чтобы не напугать раньше времени, а вдруг да зря.

– Вы, новый здесь председатель, да? – через паузу, лениво спросил один, молодой, с чуть округлым, квадратным лицом парень, с короткой стрижкой… в весе «тяжа». Хотя выделить их, кроме одного, чёрного, было трудно – все на одну колодку, как с конвейера.

– Похоже, что так, – ответил я. – И что?

Гости явно не торопились выкладывать причину визита, тянули время, растягивая для себя удовольствие, наслаждались. Или ещё не готовы были?

– Может, мы поговорим без вашей помощницы, без женщины? – кивнул парень в сторону Валентины Ивановны.

– Это ещё почему? – мгновенно обидевшись, воскликнула Валентина Ивановна, с достоинством заметив наглецу. – Я – председатель Исполнительно комитета здесь. Депутат. Понятно? А вы кто? Представьтесь, пожалуйста.

Визитёры игнорировали «женский» вопрос, пропустили его, как и не было.

– У нас к вашему председателю колхоза мужской разговор, товарищ депутат. – Хмыкнув на слове депутат, всё так же растягивая слова пояснил парень, нажимая на явно мужской характер предстоящего разговора.

– Нет. Говорите при мне, – заявила Валентина Ивановна. – Я не уйду.

– Ну… как хотите. – Тон угрозы проявился уже чётче, как когти…

Вижу, «пристрелка» закончилась, пора брать инициативу в свои руки.

– Так, в чём дело, господа? Говорите. – Потребовал я.

– Дело в том, что ты, председатель… – Открыл рот чёрный, средних лет мужчина, с правильными чертами лица, высоким лбом, красивыми чёрными глазами, правильным носом, хорошо очерченными яркими, полными губами азиат, средней же наружности. Явно не качок, значит, старший группы. Это для него сейчас спутники готовили эффект лёгкого устрашения, как этап. Голос почти ровный, но заметно на грани срыва в угрозу.

– А чего это вы тут, извините, тыкает! – подскочила Валентина Ивановна, абсолютно не въезжая в привычный для наших гостей табель о рангах, взъярилась на него. – Мы вас тут знать не знаем, и знать не хотим… А они тычут… Вы тут не дома…

Совсем недвусмысленно прозвучала фраза для чёрного. Он сажал губы. Лицо сразу изменилось, стало не приятным, как меняется чистый лист бумаги, вымокнув, например, в воде.

– Помолчите, девушка. С вами не разговаривают. – Не глядя на неё, почти не разжимая губ, прошипел он.

– Да я сейчас милицию позову… Людей!.. – Валентина Ивановна даже привстала.

– Тише, девушка. Какая милиция, каких людей… в такой-то глуши, – гости задорно рассмеялись. – Ни почты тут, мы знаем, ни телеграфа. На деревне два калеки: ты, да председатель…

– Они ещё не калеки… – с намёком, как бы между собой, замечают качки.

– Это не проблема… – с усмешкой пожимают плечами.

– Чего это вы тут разугрожались? – Это уже моя очередь злиться. Хозяин я или нет, в конце концов. Угрожающе наваливаюсь на стол. – Вы зачем сюда приехали? Что вам здесь нужно. Говорите.

– Вот, хороший вопрос. Сразу бы так…

– И что? – в упор гляжу на чёрного. Он, так же смотрит на меня. Сколько же в его глазах ненависти! Бедняга! Лицо застыло маской.

– Вы тут наше хозяйство… эээ… загубили… – начал чёрный.

– Какое ешё ваше хозяйство? Где? Что вы мелете? Тут сроду никакого чужого хозяйства не было, только наше… Или вы про занюханную чайхану на дороге говорите?

– И про неё тоже, начальник, – сверкнул глазами чёрный. Свита устрашающе кривили лица. – Мы говорим про не большой участочек земли. Земли! Понятно?

– А, так они говорят про коноплю, Валентина Ивановна! – Обрадовано вырвалось у меня, а я-то думал… – Так это вы, значит, там напакостили на нашей земле!

– Что значит напакостили… Думай, что говоришь.

– А вы не пугайте!

– Мы пока информируем, не пугаем. И заявляем: это вы нам напакостили… Вы! Знаете на сколько бабок вы с этим влетели, нет?

– С какой это стати? – интересуюсь я.

– Какие ещё бабки? – переспрашивает Валентина Ивановна.

– Если б не вы…

– Постойте! – Валентина Ивановна грозно стучит пальцем по столу. – Хватит нам очки здесь втирать, не маленькие. Теперь вы послушайте нас, господа хорошие! Вас сюда никто не звал, и никто не разрешал здесь хозяйничать, тем более таким образом. Вы, варвары, не спросясь тайно пришли к нам домой, втихую нагадили, а когда вам хорошенечко всыпали, на нас же всё и свалить хотите? Шалишь, мальчики, не выйдет.

– У нас выйдет!

– А вот, хрена! Не выйдет! – Подчёркиваю я. – Правильно Валентина Ивановна говорит. Ваши действия вне закона. Если вам одного УБНОНа на этот раз не хватило, найдётся другое средство.

– Что? Что ты сказал, ублюдок?

– Я сказал: ещё раз к нам с этим сунетесь, не так получите.

– Да мы из вас…

– Какие права, дурак, какой закон? Вы что, с луны свалились, или до вас, до деревни, не дошло ещё с кем вы разговариваете. Вам говорят: если вы не погасите наши убытки, мы вас в порошок сотрём, вместе с вашим вонючим навозом смешаем, с землёй вашей дерьмовой…

– А вот хрена вам, дерьмовой! – я показал им две фиги с обеих рук. Пропадать, так с музыкой. – Вот так вот! – для убедительности даже покрутил ими. – Ни больше, ни меньше!

– Чего! – взвился чёрный, поднимаясь. – Что ты сказал?

Продолжить он не успел. Дверь за его спиной громко хлопнув о стену открылась, в комнату, один за другим, шумной толпой ввалились наши поселковые мужики, и женщины. Кто с плотницкими топорами в руках, кто с вилами, некоторые с охотничьими карабинами… Задиристо расталкивая сидящих, прошли мимо и встали с нами в ряд. Против непрошенных гостей.

– Ого! – Воскликнул молодой качок.

– Не «ого», – парирую. – А выметайтесь отсюда. Да побыстрее. От греха подальше. И не приезжайте больше. Себе дороже будет.

– Ну, председатель, ты нарвался! – поднимаясь, в злобе шипит чёрный. – Тебе это так не пройдёт.

– Он ещё пугает, нехристь! – защёлкали затворы карабинов. Огневая мощь явно была на нашей стороне. И в численном выражении тоже.

– Председатель, – как бы между прочим спрашивает Митронов, это он, понимаю, войско собрал, молодец, мужик. – Может всадить этому, чёрному в глаз, как белке? Запросто, бывало, попадал. А тут – вовсе рядом.

– Эй, тихо-тихо, дядя! – Невольно прикрываясь рукой, нервно выкрикнул чёрный, подаваясь за широкую спину молодого качка. – Не шутите с оружием.

– Вы что, не слыхали! Вам, или кому сказано выметаться. Валите отсюда, говнюки. – Наступая, шумели защитники. – Мы-то думали гости какие приехали, эти… как их, инвесторы… А это разбойники оказывается. Знали бы, давно бы шуганули… Председатель, чего это они к нам прицепились, ещё и пугают? Чего им надо? Может, пальнуть по…

– Но-но, вы, пердуны старые, поосторожнее… – В руках гостей уже поблескивали пистолеты…

– Всё-всё, мы уходим. Обойдёмся без стрельбы, – подняв руки, успокаивал толпу защитников чёрный. – Мы вас только предупредить приехали… Если послезавтра, к девяти утра не приготовите три лимона зелёных, вам несдобровать… Тебе, начальник, в первую очередь.

– Чего?..

– Какие лимоны?..

– Может, молочка вам от бычка дать, нет?

– Ну-ка, выметайтесь отсюдова, налётчики…

– Да-да, мы уходим. Но помни…

– Валите, валите…

Подгоняемые прикладами, визитёры и вывалились из конторы. Около тех машин, с приглашающими жестами, предусмотрительно открыв двери, стояли остальные, кто чем вооружённые, наши земляки. Кому места в конторе не хватило. Из ворот соседней избы выглядывала детвора, готовая в миг подносить какие потребуется боеприпасы.

Визитёры, устрашающе ухмыляясь, пытаясь хоть так всё же сохранить лицо, быстро запрыгнули в машины. Завели их, и резко газанув, сорвались с места, подняв за собой высокую пыль – жара, ни ветерка – исчезли. Как и не было их.

23.

А мы, оставшиеся, тут же провели общий сход, так сказать собрание. С уже привычной повесткой: «и что же нам теперь, люди, делать, а?» Задумались. Отметая не лишённые смысла предложения: «снять штаны и бегать» или срочно «уйти в партизаны». А действительно – что делать? Кому звонить? На кого рассчитывать? У кого найти защиту? Опыт, который сын ошибок, с грустью, сочувствуя, подсказывал: не у кого.

«Вот, ити его мать, какое говённое у нас государство! – яростно дымя папиросами, кто самосадом, в сердцах сплёвывали деды, крутили головами. – И что за жисть пошла: ни веры тебе, ни справедливости, ни защиты! Тьфу!». «А не хрен было за такое голосовать! Не голосовали бы, не вступили бы опять в ту же самую коровью лепёшку». «А кто голосовал за него, кто? Я что ли? Я не голосовал. Это вы тут, дерьмократы!» «Кто демократ, это я дерьмократ, я? Да я… мы…» Конечно, чуть не подрались. У нас, у русских, всегда так. Сначала друг дружке, обидясь, бока наломаем, потом помиримся, и тогда уж только объединимся. Хорошо это раньше. Раньше проходило. Потому что и время было – пока это враг до стен дойдёт, да и понятен он был, из другого государства приходил. Ясное дело враг. А сейчас, тут, в наши дни… Не разберёшь сразу, с кем рядом и живёшь. При совете кой-то власти вроде братьями все были, а теперь… Теперь не поймёшь. Мама сказать не успеешь, как он, вражья подлюка, уже тут как тут, уже в твоём доме… Как вот эти, с коноплёй.

«Вы гляньте, гляньте, которые укатили, один чёрный, а сколько за собой бандюков русской национальности привёл. Какая мать их, этих русских говнюков рожала, – кулаками потрясали мужики, – каким молоком кормила, что они на своей земле, своему народу, родителям, считай, житья теперь не дают, ещё и чужие команды выполняют, а?» «При чём тут мать!.. – ответно, наперебой, возмущаясь, защищались женщины, пенсионерки, то есть, – Кто этих подонков делал, каким пальцем, а? Это вы мужики вовсём виноваты. Что допустили до такой жизни. Пили бы меньше, работали бы хорошо, да за общим порядком смотрели. Было бы по-другому. От вас всё идёт, от мужиков». «Да если б мы могли, знали б, – виновато сокрушались мужики, – разве б допустили до такого…»

Это да, это, конечно. Нет и никогда не было реальных прав у народа, это точно. Всё уже вроде у него есть: и лошадь, и телега, и колёса круглые, и возок полон разной жизненной продукцией, а возница у народа не то что править не умеет, вообще не в ту сторону башкой сидит. Или уж по-современному: и земля есть, и желание жить есть, и работать, а партия и власть сбили народ в одно стадо, и погоняют, как баранов, чёрте куда, не давая продыху. Вот и подустали бежать-то в ожидании счастья. А уж по-нонешним дням, вообще мрак. Кто кем правит, где чьё хозяйство, где оно государство, в чьих оно руках… И хрен по-трезвяне не разберёт. Вот!

Собрание активно и с жаром полемизировало на важные социальные, политические, общемировые темы, вообще и в частности, дружно сходясь к одному: «Взять бы их всех, гадёнышей, кто народу жить мешает, и одной хорошей бомбой в чистом поле разом и накрыть. Или калёным железом их выжечь». К стенке, в общем. А и что, по сути: глас народа – глас Божий! Может, и хорошо бы.

Шутки-шутками, а принимать решение надо было. Я-то хорошо представлял, как могут дальше развернуться события. Если уж мы так смело разворошили эту вонючую кучу, одним запахом не обойдёшься. Они будут действовать, должны во всяком случае. Так и в кино показывают, и в детективах пишут…

К этому времени и участковый как раз прискакал, Юрий Николаевич… Вовремя, если не считать, что поздно. Сразу спрашивать начал: как, да что… А в глазах никакой уверенности, даже надежды нет. Вот тебе и милиция! Вот тебе и участковый! Защитнички! Слуги народа!

Народ вновь накалялся.

– А что он, один тут… – беру под защиту парня. – Что он, со своей пукалкой, пистолетом, здесь может. Протокол составить или по рации сообщение передать?.. Так их уже никто и не читает, и не слушает. Утонули уже в этом. Что? Хорошо хоть номера машин, да кому они принадлежат по ГАИшной своей картотеке пробил, и то ладно.

– А когда они приехать обещали? – словно что-то прикидывая, спросил участковый.

– Да-к уже послезавтра. – Дружно ответил хор голосов, в надежде на спасительное решение, а вдруг да чего придумает участковый.

Помедлив, тот неуверенно предположил:

– Ну, может, обойдётся… нет?

«Ооо!» – разочарованно выдохнул народ, вот она тебе, родная милиция: «Ага, щас». «Чёрта с два». «Такое не рассасывается». «Как пить дать, нет».

– Люди, не хрен нам на кого-то рассчитывать, нам самим действовать надо.

– Да как действовать-то? Как? Ну!..

– А пусть Евгений Павлович, председатель, к своим обратится. К «девятке», или какой там у них номер… К президентской службе. Не оставят, поди, своего-то, и нас за одно. А, Евгений Павлович?

Вот… Вот она расплата. Пришла! Правильно люди говорят: как верёвочке не виться… а хрен с «винтом» всегда на дурной зад найдётся. Ох, Мишка-Мишель, ну, подставил меня… Хотя что говорить, сам виноват… Но вместе с тем мелькнула одна возможно спасительная мыслишка, пусть и туманная, но…

– Ладно, – говорю. – Попробую я в одно место позвонить. Может, там что.

– Молодец, Палыч, голова. Я ж говорил, он всегда что-нибудь придумает… не то что некоторые, в фуражках…

На участкового и не смотрели, да какая он власть, после этого, так только фуражку носить…

– Палыч, родненький, не трать время, звони скорее… Может, кто ещё дома или на работу сразу. Звони.

– Тих-ха, народ! Председатель звонить будет.

В наступившей тишине, конспиративно, не называя ни фамилий, ни имён, я позвонил Мишкиному отцу. Не знаю, где я его застал, но мобильный ответил тотчас. Как всегда, Николай Михайлович звонку был рад. Мы поздоровались, то да сё, я ему кратко изложил суть, и продиктовал номера машин тех визитёров, и заданное время встречи. Откровенно говоря, мне не очень хотелось с ним эту проблему обсуждать, как юридически неоправданный акт, он же не МВД, ни Прокуратура. Но выбирать было не из чего. Ни ОМОН, ни ФСБ, никто другой, за такое короткое время, я понимал, подключиться к нашей проблеме, получается, не мог…

Николай Михайлович, молодец мужик, даже не удивился проблеме, не начал отнекиваться, переводить куда возможно стрелки. Уточнил номер нашей дороги, сколько, да как выглядели визитёры, сказал:

– Ладно, Евгений Павлович, я своим тут передам. Они мастера в таких делах, что-нибудь придумают. Не беспокойся, решат проблему. Только вы об этом никому. И в назначенное время куда-нибудь отойдите, скройтесь.

– В смысле? – не понял я.

– Ну, за ягодой там, по-грибы… Только все чтоб. Может, это и не понадобится, но подстраховаться не помешает. Хотя… Нет, не надо, Евгений Павлович, пусть всё будет как всегда, детей только спрячьте…

– А, понял. Это сделаем.

– Ну и лады, – заключил Мишкин папа и перевёл тему. – Как там вообще у вас, жарко?

– Да, жара.

– И у нас тоже. Хорошо море рядом, а то бы…

Море… Какое в Москве море? Или они уже… А-а-а… Вот олигархи!..

– Соскучились мы с Элей по сыну, – жалуется в трубку Николай Михайлович. – Как он там, вспоминает, нет, скучает?.

– Конечно. Но тут всё в порядке, не беспокойтесь. Если что, я сразу позвоню.

– Хорошо, Палыч. Разведём вашу проблему, созвонимся.

– Обязательно.

– Спасибо!

– Ты что, Палыч, – вдруг вспыхнув, удивился Мишкин папа. – Какое спасибо, я тебе обязан.

– Всё равно спасибо!

– Перестань! Звони.

Собрание внимало раскрыв рот. Содержание услышанного может и не всё кому объясняло, но смысл был понятен: есть защита. Есть! По крайней мере, она вроде нашлась. А для настроения это уже что-то. Это уже хорошо.

– Кто это был, Палыч, кто? – В любопытстве скривилась Вера Фёдоровна, наша почётная ветеранша.

– Саддам Хусейн это был, баба Вера, или Джордж Буш, – в восторге хлопая себя по ляжкам, хихикнул Петро Зимин. – Ну, глупые бабы, ну любопытные… Ничего не понимают. Это же серьёзное дело, секрет. Военная операция, понимать надо.

– Да, это военная тайна, Вера Фёдоровна, – почти серьёзно отрезал я. – Двадцать лет без права разглашения. Порядок такой.

– Ух, ты, как долго! Ну и ладно.

– Любопытной Варваре… – хихикал Пронин…

– …нос на базаре оторвали…

– Во-во… – Народ повеселел. Даже развеселился.

– Стоп, люди. Тихо! – воскликнул я. Все мгновенно умолкли. – Слышите? – Призвал я.

Все прислушались. Кто рот раскрыв, кто ухо выставив, кто сощурившись, но, вслушиваясь, затихли… А по всему селу, из конца в конец, приливными волнами накатываясь, накладываясь, дробясь и усиливаясь, разносился тонкий многоголосый визг голодных поросят. Явно заговорились мы тут, забылись в своих совещаниях… А живность не ждёт, своё требует: орёт, жрать просит.

– Так это же мои «Песняры», слыхать! – Подхватываясь, подскочила Дарья Глебовна.

– И мои «Добры молодцы»…

– И наши!

– Всё, люди, кончаем совещаться, – торопливо ставит точку Валентина Ивановна. – Всё ясно. Обед уже.

– Не обед, а полдник.

– А нам без разницы: обед-полдник, лишь бы поспать… – поворачиваясь на выход, громко шутили деды.

– Ага, щас, поспать, – в том же тоне парировали женщины. – А по-хозяйству кто за вас стараться будет?

– Дед Пихто.

– Вот он пусть тогда на обед и приходит. Его и накормим.

24.

Поздним вечером, после баньки – была пятница – Мишель уже спал, устав после хорошей рыбалки и парной бани с веничком, мы с мужиками разговорились. И не о дожде, который – хорошо бы – или видах на урожай, а о жизни, конечно, и о давешнем наезде мафии. Как раз тема!..

– Палыч, ты видел, у них пистолеты? – Спрашивает Матвей Звягинцев. Он сидит по пояс голый, ниже закутанный в простыню. Она намокла, рельефно повторяет его сильное, мускулистое тело.

– Ты где это так раскачался? – спрашиваю Матвея, оглядывая его мощный торс. – Словно Геракл.

Мы все сейчас полуголые, кто в простыни, кто в полотенца завёрнутые. Баня хорошей получилась: и жаркой, и с берёзовыми веничками, и квасом медовым. Ой, отхлестались… Жаль до речки не близко, но по паре-тройке вёдер холодной воды из бочки на себя мы всё же вылили. Красота! Слов нет, одни чувства. Расслабленно полулежим сейчас на лавках, отдыхаем. В теле необыкновенная лёгкость, в голове тоже… Мы, это: Константин Пронин, Матвей Звягинцев, Василий Байрамов, Василий Митронов и я, председатель.

– А, нигде, – небрежно кривится Звягинцев. – Само как-то наросло. Свежий воздух, наверное, – природа.

– Не может быть.

– Как не может, – может, – не соглашается со мной Василий Митронов. Сам-то он почти противоположность Матвею, как Алёша Попович против Ильи Муромца. – Вон, у нас, я те скажу, в деревне… – Продолжает он. – Где я раньше жил, в Матвеевке, на Дальнем Востоке, я тогда механиком там работал, так на ферме бык один был, да не один такой, целое семейство бычат подрастало. Ох и красавец тот главный был! Так вот он, ничего кроме той травы, да воды из речки не пил, а здоровенный был, что тебе слон. Хотя слон с ним, ни в какие сравнения. Просто загляденье бык. Не бык – бычище. Как вот Матвей ровно. Коровы от него, тёлки, просто без ума были. Поголовно. Ещё и со стороны ему приводили. Вся и тренировка-то была – коровёнок оплодотворять. Как подставит её под себя, болезную, да как впендюрит ей хобот свой, у неё, у бедной, глаза на лоб, и ноги подкашиваются, а поздно, девушка, – дело сделано. Природа! А ты говоришь, не может. Может. Я думаю, если б, в своё время, нашего Матвея, там, в городе, в Москве, например, к девкам каким приспособить, большие бы деньги зарабатывал для дому… Ага. Нам, может, ни сельского хозяйства с электрификацией поголовной, ни животноводства не надо было, ни планов пятилетних…

– Да ладно тебе, языком-то трепать, – отмахивается Звягинцев. – Какие деньги. Я про дело говорю.

– Да, пистолеты я видел, – киваю головой. – Не весь, это, я думаю, у них арсенал. В нашей армии порой такого нет, что они имеют.

– Палыч, ты как сам-то думаешь, у них серьёзно это… к нам, в смысле… Или так просто, пугают? – С тревогой в голосе спрашивает Байрамов. Это в его бане мы сегодня собрались. Потому что баня у него большая, шесть человек в лёгкую вмещает. У остальных бани поменьше… И протопить легче, и воды требуют мало, да и на двоих всегда бани рассчитывались. Парились в несколько заходов всегда. Сначала любители пара крепкого, жаркого, потом дети, потом уж старики – родители, когда парная уже почти выдохнется… Семьи-то были – шесть-восемь человек. Но это когда было…

– У них, я думаю, серьёзно. Они за это дерьмо маму родную удавят, не-то что чужих.

– Вот, подлюки! Не пойму, откуда это у нас взялось… Злость эта зверская.

– Откуда-откуда, где с Запада, где с Востока. Насмотрелись фильмов про сицилийскую мафию, да банды американские. Вот и копируют.

– Но ведь это же кровь… Это смерть! А кровь людская – не водица. Кстати, помню, фильм такой раньше был. Хороший фильм был. Я раз пять его смотрел.

– Деньги всем, мать их, сейчас верховодят.

– А деньги все у чёрных.

– Да, у них. Я вот всё думаю, мужики, и не пойму, – перебивает Василий Кузьмич Митронов. – Как так в жизни получилось… Мы, я, да все наши, всю свою жизнь за какие-то несчастные шестьдесят, восемьдесят, сто рублей горбатились на производстве, зарабатывая производственный стаж, грамоты, пенсию, а они, братья наши… Скажите, кто из вас когда был на юге?

– Я не был.

– И я не был. Собирался правда пару раз, но…

– Я море в кино только видел… Да на хрен он нужен, юг тот, у нас речка не хуже…

– Не об этом сейчас, – остановил Кузьмич. – Не были мы! Слышите, не были мы! А нам по сколько годков? То-то!.. А не были мы потому, что всё время работали – план и соцобязательства на шее всегда сидел, страна, считай, вся, не до отпусков было… В лето ведь вся работа, потом и осень, потом и… А после ноябрьских-то, зимой, чего там, на юге том, делать? На санках кататься? Так это мы и здесь запросто можем. О чём говорю… Мы на государство всегда пахали, а они там, урюки, чёрные эти, апельсины с виноградом давили, да вино попивали.

– Апельсины тоже вырастить надо. – Заметил агроном Байрамов.

– Да. Кто-то же их там и окучивал, пропалывал… – Поддержал идею Пронин.

– Я не о детях с женщинами говорю, это они там, на плантациях у них, парятся. Я видел этих работничков в больших кепках, мужиков тех, джигитов, аксакалов, или как их… Они там, если когда и были на плантациях, корзины с урожаем пальчиком считали… Я сто раз это в киножурналах «Новости дня» видел. Мужики там испокон веку никогда не работали. Я где-то читал… Это у них – западло. Или на конях, в основном ворованных, саблей размахивая скакали, либо вино с песнями, под свежего барашка, пили… всего и делов. А в перерывах – торговали. Они товаром всегда занимались, конечным продуктом. Бабы, или рабы, – да, именно рабы! – вырастят товар тот, они и сбывают его. Где уговорами, где обманом… Главное, продать, главное навариться. Гнильё, или другую какую пакость им втюрить, нам, олухам, запросто. Это мы всегда говорим о чести, да справедливости… Они нет. Деньги – вот что для них главное. Где отару какую по-темну угнать, людей ли уворовать… я читал, – там запросто. Даже геройством считается. У них и сейчас так же – князья, так же – баи, так же подпольные ханы.

– А как же социализм, равенство, братство? – Подал голос Звягинцев.

– А хрен его знает, – отмахнулся Митронов. – Как оно было на самом деле. Отсюда и не разобрать. Хотя, если поразмыслить, всё вроде проясняется.

– И чего там вырисовывается?

– А то, что нам мозги всё время пудрили, про достижения разные…

– А космос, а урожаи, а прирост поголовья, электрификация, – как же?

– А я знаю! – перебил Пронин. – На зэках потому что всегда выезжали. Да! Сначала их вперёд пускали: трассу прокладывать, котлован копать, и прочее, потом уже, когда самое тяжёлое сделают, комсомольцев с флагами пускали… И дёшево и сердито. Ага! И деньги в карман государства… А работнику шестьдесят рублей в зарплату, и Ваня не чешись.

– Да, а жизнь проходит, мать её… Всё время в трудностях и заботах…

– Как до зарплаты дожить?

– Зато весело жили… – вдруг сладко пропел Байрамов. – Как бывало соберёмся у шурина ли, у деверя или у родителей… Как начнём бывало песни петь… До первых петухов почти.

– Ладно, ты, до петухов… – беззлобно передразнивая, прервал Звягинцев.

– Это ты с девками до петухов вертухался, а родители всегда рано по-хозяйству вставали… До зори.

– Эй, мужики, о чём это мы? – Потерял нить разговора Василий Кузьмич.

– Отклонились вроде… – Обрадовано вспомнил. – А, почему злости много вокруг стало?! А потому что видим, нас всё время обманывают, и не просто обманывают, а унижают или изничтожают наше достоинство, наши корни выветривают…

– Тут в точку, пожалуй. И чёрные поэтому уже нами верховодят…

Чужие.

– Девок наших молоденьких они в основном и портят. Генофонд…

– Так девки уже и сами… везде по миру.

– Так потому и уезжают, что на мужиков положиться нельзя… На нас, в смысле…

– Вот, бляха-муха, получается – правильно сегодня про нас бабы на собрании говорили. Мы во всём виноваты. Чего-то мы упустили в жизни, мужики… Выпустили из рук. А, мужики?

– А рода потому что нет, семьи самой… Вон, куда не глянь, одни мы – старики – и остались.

– Хорошо, правда, внуки какие ещё с нами…

– Да, это хорошо, что не всех туда с собой забрали маяться…

– Слушайте, что я тут недавно ночью удумал.

– Ну, Палыч, что, расскажи. А то молчишь всё, молчишь…

– Мысль такая интересная вроде пришла… Не спал как-то, не спал, и вдруг… Послушайте. Если наше государство сравнить с человеческим организмом… мы, наше село, как будто бы, например, мизинец правой ноги…

– Почему правой?

– Да пусть хоть левой… Так вот, и все остальные: сёла, посёлки – маленькие, средние очень большие и тому подобные города будут частичками этого тела… органами в смысле.

– Ну!..

– И если тело здоровое, не больное, все органы работают нормально, человеку легко, всё ему по силам. Так, да? А если мы все будем покидать родные места и уезжать в город, в Москву, или, не знаю…

– В Санкт-Петербург… – подсказал Митронов.

– Ага, в Санкт-Петербург, то что, скажите, с человеческим организмом произойдёт, если вся кровь к сердцу прильёт, либо к голове… Что получится?

– Голова лопнет, или сердце разорвётся.

– Вот, и я так подумал! То есть смотрите что получается, вот мы, мужики, пить водку перестали – спасибо, сухой закон! – и голове, и сердцу, и ногам легче стало. Легче, правда? Легче?

– Ну!

– Я и говорю, если мы все, люди, перестанем переполнять разные города и столицы, вернёмся к своим гнёздам, да наполним их жизнью, тогда каждый пальчик, каждый суставчик, руки, ноги…

– Задница… – подсказал Пронин.

– …Да, и она тоже, – запоров не будет, – игнорируя шутку, продолжил я. – Весь организм государства вздохнёт свободнее. Здоровее будет. Пусть каждый будет хозяином на своём месте. Тогда и род семейный появится, история начнётся.

– А почему в города-то тогда люди едут? Глупые, что ли? – Со значением перебил Байрамов, и сам же ответил. – Нет. Потому что дома делать нечего.

– Как это нечего? – Удивился Звягинцев. – Ты посмотри вокруг. Разве у нас нечем заняться?

– Ну это сейчас дело появилось.

– Так и я про то же вам говорю, – с жаром наступал Митронов. – Надо нам срочно родню всю домой возвращать.

– В общем, да. Но как это сделать?

– Как-как… написать открытое письмо… К президенту, например, обратиться, мол так и так… товарищ, или как там тебя… Хватит сопли жевать, выступлениями заниматься, пора и о нас подумать. В смысле дело сделать.

Вернуть всё к истокам, к семьям своим, к делу. Мы вот уже начали. Пусть пример берут. Спасибо, Палыч, вернулся. Пусть и остальные возвращаются.

– Надо нам законы менять… – со вздохом заметил Байрамов. – Ох, надо!

– Надо, – согласился я. – Да! При сегодняшнем положении дел, скоро все батраками станем Только уже для иноземцев, и на узаконенных основаниях… За что же тогда мы, наши отцы и деды, всю жизнь боролись, ёпт её в телегу. Мы же русские! Русские! Россияне мы… или кто?

– Правильно говоришь, Палыч. Надо всё брать в свои руки. Всё возвращать к справедливости и уважению…

– К жизни достойной.

– К работе…

– Это да. Это обязательно.

– Всему плохому, не нашему, нужно давать немедленный отпор. Не спускать. Хватит на нас ездить. Мы никогда не были националистами, как я понимаю, но жизнь требует. Иначе, нам хана.

– Значит, нужно – против этих, которые приезжали, круговую оборону нам принять. Так, да, Палыч? – за всех спросил Звягинцев.

– И против них, и против всех, кто нам жить мешает. Главное, в себя поверить. Сорняк в самих себе выкорчевать. Вы ж знаете, если его упустить, он всё собой заполнит, всё заглушит… Мы должны поверить в себя, как это было, например, в начале перестройки. С себя нужно начинать.

– Ну, Палыч, ну, молодец!

– А что, всё правильно. Всё расставил по местам, всё разложил.

– Как по-книжному… С себя!.. Здорово.

– Ага, и про письмо, и про государственный организм, всё правильно, всё доходчиво.

– А это, Евгений Палыч, – Байрамов легонько толкнул меня локтём. – Скажи, те ребята, которым ты звонил, ну, по-сотовому своему, они надёжные? Они смогут нас защитить, как думаешь? Можно надеяться?

– Думаю да. Но быть готовыми к следующим каким наездам – обязательно.

– Значит, что, мужики, получается, нам на старости лет не только перестройку прожить приходится, но и армейские навыки какие вспомнить? Кто чем в армии занимался, да? – подвёл черту Митрофанов.

– Да!.. – спокойно подтвердил Звягинцев. – Придётся.

– Наверное, – без заметного энтузиазма согласился и Байрамов. Немного помолчав, стесняясь, сообщил. – А я в армии писарем был.

– Ой, как хорошо! – преувеличенно восторженно поддержал Константин Пронин, и сменил тон на суровый, пробасил. – А здесь, писарь, снаряды будешь подносить.

– Какие снаряды?! – отмахиваясь руками, испуганно просипел агроном Байрамов. – Откуда? Ты что?

– От верблюда. Не боись, Василий Фокич, если понадобятся – найдём. Страна большая. Земляки или однокашники везде найдутся… – Пронин шутливо толкнул Звягинцева. – Так я говорю, нет, Кузьмич?.

Тот, угукнув, пробурчал:

– Это само собой!

– Погодите-ка, погодите… – пряча ухмылку, Митронов поднял указательный палец вверх, призывая к молчанию. Сощурился, что-то припоминая, и вдруг, легко узнаваемым голосом экс-коммунистического вождя, неожиданно очень похоже, именно голосом того трибуна, как на заезженной пластинке, так же картавя, громко произнёс: «Всякая геволюция, това-гищи, тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться! Да зд-гавствует габоче-кгестянский п-голета-гиат! У-а, това-гищи!»

– Ур-ра!..

Окрылённые привычным патриотичным призывом, рефлекс у нас такой сохранился, мы дружно заорали, забывшись про позднее время. И тут же, рассмеявшись, конфузливо смолкли:

– Тшшь, мужики… Тихо! Люди спять. Разбудим.

В ответ, неподалёку от Байрамовской бани, в курятнике, тревожно заквохтали разбуженные куры. Здесь же где-то, в стайке, сладко причмокивая во сне, глухо завозились поросята. Ещё дальше, по селу, разноголосо затявкали собаки, дружно передавая тревожную эстафету.

– Тшшь, мужики!.. Тихо!

– Всё, закончили на сегодня дебаты, одеваемся.

– Ага! Пора. Полный этот, как его… консенсус.

– Утро вечера мудренее.

– После такой-то баньки, это уж точно.

В воздухе витал запах свежих берёзовых веников, душистого мыла, остывающего пара, горячих распаренных тел, травами и цветами, задуваемыми летним тёплым сквознячком в раскрытую дверь бани, и тонкой отдушкой разной сельской домашней живности.

Спокойствие и умиротворённость.

Село… Деревня…

Спало село. Наше село, родное.

Маленький выздоравливающий организм, в теле большой, огромной страны.

25.

Два следующих дня нам дались с трудом. Мне, во всяком случае. Я серьёзно переживал оттого, что проблемы доверил решать не милиции, как закон государственного устройства предписывает, а частной структуре. По сути, таким же, быть может, бандитам. Я отгонял эту «дурную» мысль. Пытался убедить себя, скорее оправдать, что эти, коли они защитники, они, конечно же, положительные ребята. Они, Робин-Гуды. Не отморозки, беспредельщики, а порядочные, мужественные ребята, которые стоят на принципах товарищеской взаимопомощи, справедливости и патриотизма. Как скорая помощь, например. Да!

Но другая половина моего сознания, более прагматичная или строптивая, говорила: «Всё правильно ты сделал. Пусть так и будет. Так! Так! Так им! Ни милиция, ни другие какие официальные структуры помощи тебе не окажут. Отвыкли они защищать. Если большие деньги в деле не светят, рисковать не будут. Заволокитят дело. Усугубят проблему, и под удар подставят. А потом ещё и укоризненно руками разведут, мол, «что же это вы, граждане хорошие, так безответственно бизнес ведёте, вот и довели, понимаешь, до криминала. Эх, вы, «пизнесмены»! Не так надо было, не так». «А как надо было?» «Как… как!.. Теперь-то уж поздно «какать». Почка отвалилась». – Ответят с ухмылкой, намекая на анекдот про боржоми.

Переживал. Но времени не было, ни поменять условия задачи, ни кардинально повлиять на возможный исход событий.

Ждали.

Ждали-то ждали, да приготовиться не успели. А потому, что… Нет-нет, вы, наверное, сейчас подумали про ту мафию!.. Нет, конечно, они же не налоговая полиция, которая «явится нежданно», они как наша армия: раньше назначенного времени наступление не начнут – западло! – автобус к нам пришёл, автобус. Какой-какой! Большой. Красивый.

Красавец автобус вплыл к нам в село неожиданно и картинно. Где-то уже заполдень было, уж и откормились все, сончас вроде наступил… Так примерно входит сияющий блеском праздничных огней огромный круизный океанский лайнер, но не в праздничный портовый город, как в кино показывают, а в тесную, серенькую акваторию перед маленьким заброшенным богом и людьми рыбацким посёлком. Будто с курса сбился, либо срочно понадобилось больного какого на берег списать или провинившуюся команду сбросить. Большое событие для аборигенов, граничащее с явлением. А попросту редкость. Так и сейчас. Вплыл к нам автобус, раскачиваясь и кренясь, отбрасывая по сторонам встревоженных качкой всполошенных солнечных зайчиков, от своих огромных окон и лакированных бортов, потому что дорога у нас где нахально взбугрилась, где, не стесняясь, провалилась. Въехал лайнер, и растерянно встал посреди длинной улицы. Хорошо, дождя накануне не было, сидеть бы ему сейчас на брюхе на входе в залив, то есть ещё там, на съезде с трассы. В тонированных окнах автобуса, едва не плющась, с любопытством глядели не ясные лица пассажиров. Но остроглазый водитель, может другой кто из пассажиров, углядел на одном из почти одинаковых впереди домов, изб, как на селе говорят, белёсый вроде бы флаг. Знаковый. Вернее, выгоревший. Вовсе не реагировавший на приехавшую красоту. Безветрие потому что (Какой уж день. Эх, дождичка бы!) К нему – флагу – и качнулся автобус.

К этому транспортному праздничному явлению мгновенно присоединились местные собаки и мелкая детвора. Те, которым до пяти лет, и которые сами себе запросто находят приключения. Везде и всегда, и во всём они первые. Как и сейчас вот.

Подъехав к конторе, автобус плавно остановился, пшикнув чем-то сугубо автомобильным, вспугнув собак, дверь, легко, будто сама собой, тут же послушно отъехала. Лёгкая пыль с любопытством заглянула в гостеприимно раскрытую дверь, как и весь местный эскорт.

– Здравствуйте, дети. – Весело, сверху вниз глядя на любопытно глазеющую детвору, улыбчиво поздоровался из автобуса дядька. Как тот продавец из автолавки, что приезжает из города по субботам. Дядька впереди сидел, рядом с водителем на отдельном креслице. Дядька невысокий, гладко причёсанный, в тёмных очках заброшенных на голову, как застрявшая расчёска-гребешок в волосах местной бабы Дарьи, в лёгкой цветастой рубашке с короткими рукавами, светлых брюках и туфлях без пяток, похожих на тапочки, только на босу ногу. Из прохладного нутра автобуса выглядывали чудные женские лица. Мгновенно, до жути напугав собой детвору. Детская мелкота активно отреагировала на них: «Ой, гля, это… черти там!» «Где? Где?» «Там! Там!» – отскочив, указывали пальцами. Дядька в очках, понимающе усмехнулся, поправил мелкоту.

– Это не черти, а гости, дети, – легко хохотнул он, и опасливо ёжась поинтересовался. – А собаки эти у вас тут не очень злые, не укусят?

– Не-ет, дяденька, они добрые. Только на плохих людей бросаются…

– Разорвать даже могут.

– Особенно вот эта, Найда. У неё детки маленькие потому что. Четыре штуки. Хотите, мы вам подарим? Сучку вам или кобелька? Щас принесём. Принести?

Собаки словно почувствовав, что это о них речь, закрутили хвостами, закружили вокруг детворы, пытаясь привычно где в нос лизнуть, где в уши, где в щёки, демонстрируя добрый характер и нечеловеческую любовь к детям.

– Нет-нет, спасибо. Мы и сами… с усами, – как-то непонятно ответил дядька, всё так же улыбаясь. – Мы – хорошие. Значит, нас не укусят. Но вы всё же отгоните их куда подальше. – Попросил он, не решаясь ступить на землю.

– Пацаны, а это правда «Ерши»? Мы не перепутали, правильно приехали? – Из-за руля выглянул мордастый водитель, с огромным животом, в руках он держал карту. Детвора уставилась теперь на него: «Вроде мужик по виду, а на затылке женский хвост, нет, как у лошади, а спереди живот». «Хвост, как у Манькиного жеребёнка, Звёздочки» «Ага. Умора». «Клоун, наверное, если с пузом». «Смешно».

– He-а, правильно. «Ерши» тут.

– Угу, – словно гордясь, складывая карту, одобрительно буркнул водитель, тычась мягким пузом в рулевое колесо.

– А это кто там, дяденька, с вами? Правда, что ли черти там? – опасливо прячась за худые мальчишечьи спины, спросила маленькая Алёнка, указывая грязным же пальчиком в тёмное нутро автобуса.

Алёнка – белобрысая, растрёпанная девчушка, до черна загорелая, как и все они здесь. С большими серьёзными глазёнками, курносым носиком, округлых щеках с ямочками. В коротком грязном платьице, разных по цвету и фасону детских туфельках, без шнурков, – так легче их сбрасывать, на речке, например. И не важно какие наделись потом, главное, чтоб быстро, и всем хватило. И вообще… Они местные здесь. Они дома.

Детвора эта, мелкая, в отличие от более взрослых детей, заметно мало уделяла внимание своему внешнему виду. В общем-то понятно, куда ни пойди – они дома. Чужих никого нет, да и вообще… Если каждый раз сильно следить за собой, столько интересного на дворе пропустить можно! В жизни, в смысле. Ужас просто. Чисто одеться, причесаться, умыться, ещё и уши помыть, и потом целый день истуканом сидеть в избе и не двигаться… Чтобы красоту что ли какую сохранить?! Нет, конечно. Это невозможно. Просто смешно как невозможно.

Нет, они жили легко и свободно, сами по себе. Как летучие воробьи, например. То они в чьём-нибудь свинарнике, поросят за ушками чешут, таких бойких, красивеньких, и не послушных; то в курятнике, цыпляток с губ кормят, жёлтеньких-жёлтеньких, пушистеньких-пушистеньких, тёпленьких-тёпленьких, как солнышко просто… А через минуту уже скачут на речку, бултыхнуться. Потом, не просохнув, ягодные кусты уже в округе прочёсывают. То пироги друг дружке из песка пекут. То вдруг коз срочно ищут, чья-нибудь бабушка сказала: «Ай, запропастились где-то, подлые, найти бы, да пригнать бы надо»; или на обед какой опять нужно… Да мало ли сколько интересных дел найдётся. А ещё, сарафанчик новый любимой кукле сшить, материал найти, либо корабль из полена выстругать; на крышу слазать – посмотреть откуда ветер дует; на котят посмотреть, глубоко под домом у них гнездо, мяукают там… Накормить их, значит. Попробуйте тут чисто выглядеть. Да и не праздник какой.

– Нет, дети, это не черти, Это тоже люди. – Сдерживая улыбку поправил дядька. Потом, любовно глядя на своих спутников пробормотал им что-то не понятное, совсем коротко, на не русском каком-то языке. Те, услыхав, рассмеялись. Улыбаясь, приветливо замахали детям руками. Детвора с опаской качнулась, от сверкающих белыми – острыми, значит! – зубами чертей, но заметила и других пассажиров в автобусе, совсем вроде нормальных, обычных… Они, там, обычные, люди вроде, вместе с чертями, в той, тонированной глубине, вставая, потягивались, настраиваясь на выход. Улыбались даже. Приехали, мол. Выходим.

К автобусу уже спешили более старшие дети. А эти-то откуда прознали? На речке же только что были… Там же шум, гам… А! Не иначе, как сорока донесла… Ребятни этой немного, но они, как те малые, тоже всё должны знать, всё видеть и везде присутствовать. И молчаливый всегда Серёга, и Вера, и Мишель, ухмыляющийся, внешне угловатый Толян, вприпрыжку и Тонька, – он хвостом за «взрослыми» ребятами теперь ходит… И Светланка с ними, и Николай, попросту Колька… Туда же, к автобусу, вперевалочку, поторапливаясь, с сумками, авоськами, молочными бидонами – под крупу или вдруг пиво! – и просто стеклянными банками в тех же безразмерных авоськах, спешили и местные женщины: «Авось что интересное из продуктов или мануфактуры подвезли». Балуют-то не часто, и если опоздаешь чуть, чего и не достанется. Спешили. Это было хорошо видно в обе стороны улицы, куда глаз достаёт. Будто на собрание какое шли.

На крыльце сельской конторы, которая с флагом, тоже видимо услыхав, появилась заранее нахмурившаяся бухгалтерша. «Что за шум!..» Почти по-домашнему она… А избы-то рядом… Всего-то пять шагов от сельсовета… Встала на крыльце: ноги шире плеч, руки в боки. Всем сразу ясно и понятно, кто она здесь. Ей бы сейчас скалку в руки, да картину с неё художественную писать «В ожидании любимого зятя…» или мужа, это без разницы. Увидав, и тот, и другой, если они есть, тут же куда подальше убегут… или паиньками станут. Это уж точно. Потому что в поясе необъятна, на носу очки, на локтях нарукавники, чтоб документы локтями не мусолить, на толстых ногах шлёпанцы. Очень серьёзного и решительного вида женщина, очень. Она бухгалтер. Или, может, даже счетовод. Короче, когда главного начальства в селе нету – она за всех…

– Что ли проверка опять к нам какая? – вскинув брови, издали, с опаской заглядывая в дверь автобуса, недовольным голосом громко спросила она с крыльца, в подтверждение своих расстроенных чувств даже картинно всплеснула руками. – Ну сколько ж можно, а! – И не задерживаясь, туда же сообщила – этим! – как пустое ведро в колодец бухнула. – В общем, начальства никакого сейчас дома нету. Не знаю когда и будут. В городе они уехали, в область. А все кабинеты на замках. Так что зря… – Зря, мол, приехали. Прощально махнув рукой, затопталась на месте, делая вид, что разговор окончен.

– Погодите-погодите! – забыв про собак, шустро выкатываясь из автобуса, всполошено воскликнул причёсанного вида дядька с очками на голове.

Четвероногая охрана на дядькину прыть даже ухом не повела. То ли от удивления, то ли от неожиданности… А детвора молча себе отметила, не бросаются собаки, значит, не черти это приехали, не надо бояться.

– Что вы, что вы! С какой проверкой? Мы не с проверкой. Наоборот! Мы к вашему председателю, товарищу Евгению Павловичу приехали. Мы в гости.

– А, в гости! – всё в той же скрипучей, отталкивающей, тональности, не веря, – а кому, городским, сейчас можно верить? – воскликнула бухгалтерша. И с места не сходя, ехидно поджав губы, прописала резюме. – Так надо было предупредить когда, он бы ждал. А так, и не знаю. Ничего он мне не поручал…

А из автобуса, как из волшебной шкатулки – одна за другой – выходили на свет пассажиры диковинного вида. Местные, с выпученными глазами, даже дышать перестали, от удивления и жалости. Ну представьте. Две почему-то африканки, по щиколотки завёрнутые в яркую цветную материю. Одна высокая, другая ей по плечо. У одной волос на голове очень короткий, и угольно-чёрный. У другой наоборот, много-много тонко сплетённых косичек, тысяча, наверное, все до плеч. По виду – не настоящие волосы, матерчатые наверное. Да! Лица у обеих круглые, как тазики, причём улыбчивые, но светло-коричневые. А губы большие, просто огромные, только иссиня-пепельного цвета. Зубы… Зубы у всех большие, это сильно заметно, но наоборот почему-то белые-белые, на общем-то тёмном фоне, как не настоящие смотрятся. Ещё и носы плоские к низу. Зачем уж так-то? Не понятно. Дальше-больше… Глаза чёрные-пречёрные, а белки глаз совсем жёлтые… Нонсенс! Как и ладони, кстати, и подошвы ног – светлые. Явно светлее общего цвета. А на ногтях красный маникюр. Представьте, и на руках, и на ногах. Совсем не вяжется с коричневым. Про фигуры особо сказать невозможно, под свободно развивающейся материей спрятаны. Но руки заметно сильные, и икры ног тоже. Крепкие такие, почти мужские. Выносливые, значит… если для хозяйства. На голых ногах только шлёпанцы на босу ногу. И странные бусы, непонятно из чего, но по целой длинной связке на каждой из них. Не на ногах, на шеях…

За ними появилась другая женщина, тоже африканка, но совсем уж чёрная – вообще! – тёмно-фиолетовая. Вся!! Один в один баклажан. «Ой, бедняжка, женщина! – молчаливо отметили сельские бабули, сочувственно качнув головами, – с таким цветом, как жить?» Но африканку это вовсе не смущало. Широко улыбаясь, чуть даже пританцовывая, она приветливо помахала всем руками, ещё и пропела: «Бай, бай!» Почему-то! Спать, наверное, женщина хочет. Устала видать. На это особо не обратили: или перепутала всё – иностранка, что вы хотите! – или укачало её. Это запросто. Не автобус, а пароходище целый! Кого хочешь в таком укачает… «В общем, пожалуй, и ничего вроде женщина, привыкла к своему виду, видать… Бедняжка!»

Потом вышла совсем белёсая. Европейка значит. И глаза светлые, и волос на голове белый и снопом вниз, и лицо белое, и руки, и ноги… всё… Фигура совсем худая, не кормленная. И улыбка к тому же холодная. Губы потому что тонкие. Правда она в нормальном платье, скромном, чуть в талию и колени прикрыты, но с красивыми бусами на шее, а на ногах туфли на низком каблуке. Потому что каланча. Длинная почему-то. Потом, другие появились, менее приметные… Внешне, как наши вроде. Только на всех одинаковые, однотонные, улыбки, внимательный взгляд, подвижные лица, и фигуры не очень. Не выносливые вроде. И грудей особых нету, и бёдра не ахти, и ноги не крепкие, явно не мешки таскать… В брючках, свободных кофточках, на одной даже большая мужская рубаха… У всех разные причёски, на лицах краски, на губах помада, на ногтях, и вверху и внизу, – у кого какой, – цветной лак. Все восемь человек. Восемь женщин, не считая того, в очках, и «беременного», с конским хвостом на затылке водителя.

– Нет-нет, мы договаривались! Как же! – волнуясь, втолковывал окружающим уже дядька, очень не желая так быстро возвращаться, тем более впустую. – Он знает. По-электронке мы условились… Ещё полмесяца назад.

– Ууу, полмесяца… – передразнивая, вытаращив глаза, воскликнула бухгалтерша, глядя на диковинно высыпавших гостей. – Так ведь… – и потеряла мысль. – А эти откуда… народ такой… к нам?

– Это… – дядька широко повёл рукой, словно волшебник. – Сборная тут. Из Африки, из Франции, из Финляндии, из Италии, из Германии…

– И всё это… они в смысле, к нашему председателю?

– Да!

– И зачем это?

– Ну, знаете!.. – Воскликнул дядька, давая понять, мы-то здесь с вами причём, мы люди маленькие. Умильно развёл руками. – Ему лучше знать. Что заказывал, то и привезли.

– Интересно!.. – Всё ещё таращила глаза Вера Никандровна, потом опомнилась, запричитала. – Ой, да что это я, конечно, проходите. Проходите, пожалуйста, люди добрые, проходите… Сюда вот. – Резко сменив равнодушие на добрую милость, модулируя голосом, суетилась Вера Никандровна, приглашая гостей в контору. – Мы всегда рады… тем более таким это… зарубежным. Проходите, пожалуйста, проходите, – энергично загребала руками, напоминая неуклюжую городскую снегоуборочную машину. – Если Евгений Павлович приглашал.

– Конечно… Потому, вот, в такую дали и… – Извинялся ещё дядька, вздохнув уже с облегчением.

– Проходите, проходите…

Гости – гостьи! – одна за другой, проходили по образовавшемуся коридору, улыбаясь, кивая и кланяясь, в окружении безмолвно уставившихся сельчан. Селянок сказать. Потому что только женщины и детвора подтянулись к этому моменту. Мужикам-то что, работай себе да работай, или кури, понимаешь, а во всём остальном стараются только женщины. Как и сейчас вот… Селянки думали ведь, что магазин какой приехал. А тут совсем наоборот. Или Дом моделей какой чудной приехал или концерт. Или кто перепутал что… Наверное, всё же концерт… Правда артистки почему-то приехали без инструментов, и уже в концертных нарядах… Хотя, если присмотреться… Нет… Всё одно непонятно. Только иностранки… к председателю… и этот, в очках, ведущий, наверное, или конферансье, старший значит. Мужичок ничего вроде, не старый, одет опрятно, причёсан, всем улыбается. Только больно томный какой-то. Или профессия такая, артистическая, или укачало мужчину. Укачало, наверное, а может и артист…

Интересно.

Что же удумал Палыч с иностранками? Наверное, что-то хорошее, коли в такую даль пригласил.

«Интересно девки пляшут!» – Крупными буквами написано было на лицах встречающих.

Всё любопытно, всё интересно.

Глазели местные женщины, не скрывая удивление и интерес, а детвора, которые мальки, вообще, забывшись, рты раскрыв. Женской жалости – человеческой – или удивления приехавшим, местные женщины старались не показывать, чтоб не обидеть. Наоборот, поощрительно улыбались иностранным товаркам, мол, «это ничего, бабоньки, это пройдёт, не берите в голову… Проходите. Не стесняйтесь. Будьте как дома, коли приехали». Гостеприимно улыбались, давая гостьям освоиться. Ничего, и не такое, мол, в жизни с нами, бабами, бывает! Да!

26

Пока гости неспешно рассаживались в кабинете председателя, Вера Никандровна догадалась послать самого быстрого гонца, у неё это как из рогатки получилось, к исполнительной Голове, Валентине Ивановне, с запиской: «Валя, дорогая, срочно бросай свой радикулит, у нас ЧП. Полный кабинет иностранок, даже из самой Африки приехали, не считая что ближе. Целая делегация. Палыч, говорят, выписал. Ты не знаешь зачем? Его самого нет, тебя нет, не знаю чем и развлекать их. Ужас! На мне, ни причёски, ни платья! Кошмар. Захвати из дому какие есть пирожки или что… Карамель и чай я поставила. Мне бы домой сбегать, но пока не могу. Так что выручай. Быстренько. Потом долечишься. Кстати, тут два мужика с ними: водитель и руководитель. Руководитель ничего мужик. Кольца на пальце нет. Возраст твой. Так что – торопись. Вариант! Жду».

Тонька на своём коне и ускакал. Про коня – это условно – на прутке каком-то. Но очень быстро. Причём, с грозными окриками: «Н-но, милая, застоялась!» И с настоящей пылью из-под…

Валентина Ивановна, действительно на субботу и воскресенье с радикулитом залегла. Вот же-ж сельская болезнь, нет-нет, да и, подлая, давала о себе знать. Но больная успела, как водится, и бельё какое за неделю накопилось постирать-развешать, и дома прибраться, и пирожки напечь, – каждую субботу так. Теперь лежала на диване с любимым томиком Александра Дюма. Не просто лежала, а всласть упивалась книжкиными страстями… Тут наш Тонька и прискакал.

Шустрый гонец в припрыжку, в галопе нужно сказать, с лихим гиканьем проскочил калитку, вовсе не замечая радостно бросившегося под ноги и прыгающего рядом хозяйского «злого» пса, Джульбарса. В другое время они, быть может, и поиграли бы вместе полчасика, но не теперь. У крыльца, к полному изумлению обидевшегося на друга Джулика, Тонька элементарно изобразил ржание загнанной лошади, прикрикнул даже на неё, тормозя: «Тпр-ру, коняга, стоять! Не балуй у меня!» Прогрохотал затем, чем-то дробным по ступенькам крыльца, потом и в сенках… Валентина Ивановна вздрогнула, очнувшись, когда Тонька, так и не спешившись со своей быстрой лошади, громко ввалился в избу – некогда коня там, у прясла, привязывать, грохнул дверью, и громко, с порога, запыхавшись, скороговоркой доложил в пустую кухню. «Товарищ командир! Вам письмо. – Прислушался к пустой избе, с тревогой в голосе позвал. – Тёть Валя, ты где, дома, нет?»

– Тут я, тут! – слабым голосом, а может и томным – Дюма же! – отозвалась из комнаты Валентина Ивановна. – Стой там, в избе помыто. Я сейчас.

– А мы и стоим, тёть Валь.

– Мы?! А ещё кто с тобой? Ты с кем?

– Ну… мы это… – Тонька озадаченно покрутился в раздумье, говорить – не говорить про верного коня, гонец же, как-никак, решил не выдавать друга, не то обидится хозяйка: в чистую избу, да прямо с конём! Словно извиняясь перед ним, вздохнув, коротко буркнул:

– Ни с кем. Один стою.

– А мне показалось…

Кряхтя и шоркая тапочками, хозяйка выдвинулась вскоре из спальни.

– Гоня, ты меня напугал. Гремишь!.. Что случилось? Какое письмо?

– Баб Вера сказала, одна нога здесь, другая там.

– Чего-й-то она так? Отбегалась уж я, вроде. У меня же радикулит, не могу быстро.

– Нет, это она мне. А вам вот это… – Одной рукой держась за конец палки, за уздечку, другой рукой, потянувшись с седла, протянул послание.

Валентина Ивановна, в толстом коконе из нескольких шерстяных шалей, больше сейчас напоминающая мохнатую сонную жужелицу, нежели бодрую обычно и решительную депутатшу, кряхтя и морщась, взяла письмо, развернула, и приблизила к глазам… По мере чтения, глаза её самопроизвольно округлялись. Гонька с интересом наблюдал. Читать он ещё не научился, так только, если буквы печатные, и если не много их. А после бабы Веры, говорят, даже сам председатель с трудом понимает. Гонька слыхал однажды, как Евгений Палыч на неё сердился: «Ну и почерк! Ничего не пойму после Веры Никандровны, сплошной…» этот… слово какое-то, трудное… забыл!.. Не буквы вроде, а сплошные тайны, загадки, то есть.

– Господи! Какие ещё африканки? – оторвавшись от письма, недоумённо воскликнула Валентина Ивановна.

Сейчас она была уже не просто жужелица, а вылитая большая и толстая сова… филин, которая. Вот с такими вот глазищами! Как загипнотизированный, Гонька даже непроизвольно скопировал их. Будто сам совёнок… Родственник, как будто, но опомнился…

– А, эти! – избавляясь от наваждения, крутанул головой Гонька. – Да, тёть Валь, правда, они совсем чёрные-пречёрные, как угли из печки. Ага! – обеими руками даже обрисовал в воздухе гостей, совсем забыв про своего гнедого коня… палка громко шлёпнулась на пол. Гонька быстро поднял её, прижал коленями. Хотел даже в сердцах выговор коняге сделать, мол, но-но, стоять! Но не стал выдавать своего друга, да и тётя Валя отвлекла.

– Да ты что! – Ахнула депутатша, всё в том же очкастом лесном пернатом образе. – Ой-ёй-ёй! – Вновь оторвавшись от чтения, спросила строго и требовательно, будто Гонька их и привёз. – А зачем они к нам?

– В гости, наверное! – не сразу нашёлся гонец, размышляя, а действительно, зачем…

– К кому? – опять требовательно, не мигая, спросила сова тётя Валя.

– Баб Вера сказала к председателю! – пряча глаза, Гонька ловко ускользнул от ответственности.

– Та он что, сдурел? – на украинский манер вдруг заголосила Валентина Ивановна. Она всегда, когда нервничала, переходила на свой родной украинский, так принималась порой калякать, что можно и не слушать. Что Гонька и сделал… Только на концовке извилистой речи-мурлыкания включил уши. Она его потому что спросила. Именно его. – А зачем они нам… ему?

Гонька, вместе с конём пожали плечами, чего тут непонятного:

– С хозяйством моим, наверное, знакомить будет.

– С каким твоим? – Ойкнула, тётя Валя прижав руки к груди. Наверное, радикулит непонятливую куда надо кольнул, чтоб думала быстрее.

– С поросятами. – Спокойно предположил Гонька, глядя снизу-вверх своими чистыми, бесхитростными глазами в те её, большие и… «Ой, сейчас они точно вывалятся!», со страхом подумал Гонька и скороговоркой добавил, чтоб успокоилась. – Я же здесь за них старший!

– Гоня! Да ты что! – У Валентины Ивановны глаза закрылись, в смехе задёргались плечи, волнами заколыхалась грудь. Придерживая руками укутанный живот и поясницу, с серьёзным лицом, она с трудом проговорила. – Они же… умрут от страха, твои поросята, если… черноту эту… африканскую увидят.

Точно! Гонька ужаснулся. Сосредоточенно нахмурил лоб. Не подумал он об этом, не догадался… Спасибо, сова… эээ… тёть Валя, то есть, умница, подсказала! Поросят им ни в коем случае показывать нельзя. Конечно! Они маленькие ещё, до таких страшных ужасов… Он и сам-то, Гонька, человек уже, а и то, когда увидел этих… из Африки, чуть стрекача не дал. Не успел просто, вернее к земле прирос. Сердце только бу-убухнулось вверх, от страха, чуть даже из головы не выскочило – в ушах застряло. И на всю округу: бу-бу-бу! – как колокол, бу-бу-бу! Ужас, как они в тёмном автобусе показались. А в стайках тоже не всегда светло… Любимчики точно напугаются. Брык, ещё и заиками станут. Есть, пить перестанут, расти в смысле.

Тогда зачем же они приехали? Интересно. Гоньке только теперь по-настоящему стало интересно.

– Тогда не знаю. – Виновато буркнул он, придерживая коня, устал коняга разговоры слушать, скакать хочет…

– Ладно, сейчас соберусь… – Качнула головой Валентина Ивановна. – Ты подожди чуток, я кое-что передам с тобой…

Гонька шмыгнул носом, какие дела, конечно. Оглядываясь, риторически поинтересовался:

– Тёть Валь, а у вас попить можно?

– Пей, конечно. Черпак на ведре. Там… – кивнула она в сторону стола.

Гонька, придерживая коленями коня, чтоб не упал ненароком, громыхнул крышкой, булькнул черпаком… Громко глотая, сопя и причмокивая, напился… Вытер, от локтя, рот… Воду вылил в ведро. А не напасёшься, если каждый раз выплёскивать. Её же таскать нужно из колодца, не натаскаешься… спину гнуть… А тут, значит, всегда экономия.

Уже через какие-то пару не долгих минут, также взлохмачивая за собою пыль, он специально выбирал где её было больше, Гонька сосредоточенно гарцевал по улице. Застоявшийся конь бодро копытил дорогу, часто мотая головой призывно ржал, громко отфыркиваясь. За спиной седока билась сумка с мягкой пирожковой упаковкой, двумя ещё тяжеленными банками с помидорами и огурцами. Поклажа часто переползала с узкой ещё Тонькиной спины – туда-сюда. От это Гоньку вместе с конём резко заносило в сторону, мотало. Конь сбивался с ноги, терял ход. Но потом они всё же выправлялись, выравнивались, но ненадолго… А тут, к счастью, и дороги конец. «Тпр-ру! Коняга! – натянув поводья, грозно вскричал гонец. – Стоять, я сказал! Приехали». Конь и встал.

Аккуратно прислонив палку к крыльцу – пусть отдохнёт, – подождёт в смысле, Гонька согнувшись, втащил в контору ответное послание.

– А вот и Гоня вернулся наш, умница! Так быстро! – пропела Вера Никандровна, подхватывая сразу и ношу, и посланца. Гонька не внятно замурлыкал, как тот кот Васька, у деда на коленях, в её больших и тёплых руках. Очень потому что приятно, когда тебя взрослые хвалят. Только для неё, чётко и повторил:

– Ваше задание выполнено, товарищ командир!

– О, о, молодец! Весь в деда. Такой же, помню, шустрый был… Как электрический веник! – и попыталась было чмокнуть. Вот это она зря. Конечно, не удалось. Винтом крутанувшись, он вывернулся. Отскочив, с независимым видом встал, подтянул штаны и уставился в пол. Ну не любит Гонька женские эти поцелуйчики. Во всяком случае, принародно. Мужчина, потому что, не девчонка.

27.

Я в это время с руководством фирмы «Атлант-Нива 99», что в нашем областном центре, условия компенсации вместе с Митроновым и Звягинцевым утрясал. «Атланты», взяв у нас когда-то, давно уже, по договору технику, ни её не вернули, ни условия договора не выполнили. Ни по обязательствам не рассчитались, ни по долгам, включая штрафные санкции и пени. А там такая цифра получилась! Ни в сказке сказать… Колхоз обанкротить можно. Мы исковое заявление подготовили, и в суд. Хотя жалко, не руководителей «Атланта», нет, людей жалко работающих там. Теперь под приглядом юристов и готовим в той или иной мере устраивающий обе стороны перечень компенсационных мер.

Жаркое, прямо сказать дело получилось. Хорошо я с собой кроме юриста ещё и Матвея Звягинцева взял, да Митронова… Часто в кабинете «хозяев» кулаками пахло. Но при моих спутниках, да юристах, до мордобоя так и не дошло.

Документ мы, в конце концов, всё же создали. Там много было чего хорошего для нас, для потерпевшей стороны. И ремонт дороги, хоть от села к трассе, хоть от трассы к нашему селу, на выбор, но только четыре километра; по деньгам или «живьём»: десять тонн солярки и столько же семьдесят второго бензина; товаром: зиловский двигатель из капремонта, его же задний мост первой комплектности и новая рама, на «Варьку» нашёлся движок первой комплектности вместе с КПП. Это всё к передаче сразу, как только бумаги подпишем. И осенью, до тридцать первого октября, они обязались привезти нам двадцать тонн картофеля, столько же тонн свёклы, десять тонн лука… Это всё живым товаром. Остальное мы им «простили». И вот только тогда мы пообещали с ними выпить мировую. Так мы решили. Хотя, хозяева были готовы отметить это решение сразу. «Нет, извините…» Мы были непреклонны. Да и звонок по мобильному остановил.

Валентина Ивановна, торопясь, кричала в трубку: «Ребята, вы где, если можно, срочно домой, у нас большая непонятная делегация». У меня сердце ёкнуло: неужели эти приехали! Мы же не приготовились!.. Завтра же вроде…

«Нет-нет, – це други приихалы, женщины. Быстренько, хлопци, вертайтесь…» Она ещё что-то продолжала торопливо говорить, но звук в трубке с помехами плавно угас, прервался. Связь потерялась. Вот, чёрт, опять, наверное, батарейки в её трубке невовремя сдохли. Набрал её номер, подождал… нет, не отвечает. Пользоваться телефонами научились, а на подзарядку вовремя ставить – нет. Вот и… Беда. Но я уловил главное: если тётя Валя перешла на украинский язык, значит ситуация из ряда вон… Мы в тревоге, спешно запрыгнули в нашу «Варьку» и минуя обед – какой обед! – это на ходу, в сухомятку, – погнали. Путь не близкий.

Долго ли, коротко ли, но к ночи всё же приехали. Потемну уже. Но село не спало.

Ещё бы!..

Первыми нас встретила старшая ребятня, как часто бывало. Мишель, Вера, Толян, Гонька, Серёга. Не успели мы дверцами машины хлопнуть, как нас обступили их силуэты. Темно вначале показалось, после света фар.

– Евгений Палыч, можно тебя на минутку? – Дёргает за рукав Мишка. – Разговор есть.

– Да, – отряхивая от возможной пыли брюки, выпрямляюсь. – Что такое? Только не долго, там люди ждут. – А сам доволен задержкой, думаю, вот и хорошо, что они первыми встретились. Тем более Мишель. Он парень глазастый, умный, сообразительный, наблюдательный, как и все они. Расскажут, что увидели, что заметили, я и определюсь в своих действиях. Всё не с пустыми руками приду. Хорошо бы ещё умыться, переодеться, перекусить. – Что там? – Спрашиваю. – Кто они? Кто там?

– Да там… Палыч… – мгновенно увяв, мнётся Мишка. В сумраке я плохо вижу его лицо, да и прячет он глаза, и остальные его друзья, вижу, стайкой жмутся. Что-то не так. Обычно по-другому они встречают.

– Ну-ну, говори… – тороплю. – Я знаю, что там женщины. Откуда они… с телевидения, с исполкома, из комитета? Откуда? Зачём? Надолго, нет? – Автобус я уже увидел. Он и «Варьке» нашей вроде понравился. Завидя этого красавца, движок её призывно взвыл, потянул будто… Или мне показалось.

В это время и Звягинцев с Митроновым, так же привычно отряхивая от пыли одежду, подходят к нам, прислушиваются: ну что?

– Палыч, – Мишка тянет за рукав. – Конфиденциально в начале… это… если можно.

– Ух, ты, конфиденциально!.. – Притворно удивляюсь. – А что так, почему? У меня секретов от друзей нет. – Киваю на своих спутников.

– У нас есть. – Вяло бормочет Мишка, продолжая тянуть за рукав.

– Вот как! Что-то случилось? – Настораживаюсь. Странно всё это выглядит.

– Да нет. Не совсем… ещё. – Делая ударение на «ещё», как-то неопределённо бормочет Мишка, кривясь, словно у него не то зуб разболелся, то ли живот.

– Ладно, Палыч, – понимающе хмыкает Василий Кузьмич. – Ты тут поговори с ними пока, а мы с Матвеем перекурим в сторонке. Ребячьи тайны – это, знаешь, дело серьёзное. – Дружески хлопает меня по плечу и отходит вместе с Матвеем Звягинцевым в сторону.

Ребятня мгновенно приблизилась, сгрудилась вокруг Мишеля.

– Ну, что у вас за страшные тайны такие? Рассказывайте. Давай, Мишель. Только коротко…

– Может, тебе, Евгений Палыч, не нужно туда идти? – Мишка качнул головой в сторону конторы.

– Это почему? Люди же там… ждут!..

– Ну, там… это… женщины… Понимаешь? – кривясь, всё так же мнётся Мишка.

– И совсем-совсем не красивые, Евгений Павлович! Даже негритянки. Ужас! – Округлив глаза, взволнованным голосом пищит Вера. Такая вроде всегда спокойная девчушка, а тут, на тебе, так вспыхнула…

Мои глаза к темноте уже привыкли, и я достаточно хорошо различаю их лица. Да и близко они стоят. А вот Митронова со Звягинцевым я вижу хуже. Только лица время от времени, от вспыхивающих папиросок, да почему-то более светлые руки. Они тоже неподалёку. Стоят, курят, слушают, наверное.

– И не учителя даже. – Тоже недовольным тоном басит Серёга.

– Не понял… – перебиваю ребят. О чём это они?

– В общем, Палыч, они тебе не подходят.

– И, главное, нам тоже… – поторопилась заметить Вера.

– Это точно. – Бурчит Толян.

– Погодите! – останавливаю ребят. – Я не пойму. Какие учителя, что значит не подходят? Причём тут красота? О чём вы говорите? Они вообще кто? Кто-нибудь можете мне внятно ответить? Мишель!

– Они жениться к тебе приехали, вот, – не выдержав, обиженным тоном вдруг выскочил Тонька, поясняет так. Ребята на него шикнули: тих-хо! Понизив голос, он повторил. – Вот!

– Чего?! – Запускаясь с пол-оборота, взревел я. – Ну, знаете!.. – Наверное я глупо выглядел в этот момент. Хорошо, темно было, но… Вот, ёшь её медь, когда это проблема выстрелила. Кое-что я уже понимаю. Получается, заявка ребячья сработала! Международная!.. Неужели?!

– Да. – Упавшим голосом подтвердили пацаны.

– Это как это? – не унимаюсь. Делаю вид, что даже не догадываюсь что тут произошло, и откуда «ноги» растут… В своём голосе слышу все оттенки злорадства. Может, и не надо бы так… В шутку превратить! Пацаны ведь… Нет, пусть прочувствуют всё в полной мере. Не менее грозно спрашиваю. – С чего бы это им в голову такое пришло, а? Ворона на хвосте им принесла, да?

– Сорока… – машинально поправляет Вера.

– Чего, сорока? – переспрашиваю. Перепутал в запале сороку с вороной.

– Не ворона, а сорока на хвосте приносит. – Поясняет ошибку Вера.

– А, – откровенно ёрничаю, – понятно! Значит, это сорока им сообщила!..

– Нет, Палыч, это я… – упавшим голосом признаётся Мишка, как я когда-то сообщал родителям об очередной своей двойке по поведению.

– Евгений Палыч, вы нас, это… пожалуйста, извините, и Мишку тоже, мы самовольно это… – опережая мою реакцию, с жаром прикрывает друга Сергей.

Вот как! Доходит, значит! – в тайне радуюсь я. – Ладно, дальше. И что… что? Ну, ну…

– Мы такую инициативу проявили. Я! – Со слезами в голосе бормочет Мишка.

Слёзы! У Мишеля! Это что-то, я уж и не предполагал такого. Значит, дошло, достало. Ничего, пусть поплачет, пусть осознает».

– Евгений Павлович, мы как лучше хотели… – хнычет уже и Вера. – Вам, чтобы…

– И нам тоже… – простодушно дополняет Толян. – Мы же не знали, что это сработает, что получится….

– А таких мы, вот, и не заказывали, да! – С обидой вроде бы даже на меня, сипит Гонька. Будто я не ту конфетку ему привёз, не любимую. Вот, шельмец. Ну с ним всё ясно, если бы не африканки, он бы не возражал.

– Что значит заказывали?.. – ничего вроде не понимая, продолжаю греметь, но уже как тот вулкан на отдалённом расстоянии. – Вы представляете, что натворили? Они уже здесь. Они уже приехали… При-е-ха-ли! Понимаете?

– Теперь представляем…

– Понимаем…

– Мы больше не будем… – виновато звучат голоса.

– Вот как! – Восклицаю с иронией, на слух вполне искренне. – Вы считаете, извинились, и всё? Нет уж, дудки, ребятки. Вы заказывали, вы и женитесь.

– Как это? – едва не ахает с толку сбитый Толян.

– Так это! – парирую с глубокомысленным видом.

Повисла пауза.

– Все?! – ужасом, и высоким недоверием, прорываясь, звенит в тишине голос Тоньки.

– Все-не все, не знаю. – Равнодушно отмахиваюсь. – Это не моё дело. Как заказывали, так и женитесь… На африканках, на американках, на ком хотите. Я в этом не участвую. А от тебя Мишель, я не ожидал.

– Да мы же хотели как лучше, дядь Женя! Палыч. – Просительно бубнит Мишка.

– Нет! – Почти вопит Гонька. – Нам ещё нельзя жениться! – верещит отчаянным голосом. Не может парень согласиться с приговором. – Нам рано ещё. Вот!

– Я сказал не моё дело, – равнодушно отмахиваюсь. Стою на своём. – Мне без разницы. Я не заказывал.

– Евгений Павлович, они не согласятся… – осторожно, словно первый лёд на реке на крепость пробуя, сообщает Вера.

– А моё какое дело, – явно ещё издеваясь, отвечаю ей. – Вы же не спрашивали моё согласие, когда «Интернет» засоряли…

– Мы для дела старались. – Гудит Серёга.

– Да. Мы же видим, ты холостой… ухаживать за тобой некому. – Развивает логическую цепь важных предпосылок Толян.

– И баба Вера так же сказала, если хотите знать. Если, сказала, срочно не женится здесь, значит, обязательно уедет. Вот! – Тоном именно той Веры Фёдоровны, сообщила Вера.

Ой, Верка, ой, артистка! Явно у девчонки актёрский талант. В тайне восторгаюсь ею, всей ребятнёй, но держу «лицо», рано ещё прощать.

– А я не хочу… на таких жениться… – глотая слёзы, вновь перебивая, осипшим голосом вякает Тонька.

– Ничего, привыкнешь! – игнорирую рыдания.

– Не-е-т! – В голос, уже навзрыд орёт Тонька.

Ну вот, теперь заревели и остальные. Уткнувшись лбами, на разные голоса… О-о-о!.. Рыдальный хор получился. Мокрый, сказать. Звягинцев с Митроновым не выдерживают, хихикая и посмеиваясь, подходят, и берут под защиту рыдающих пацанов.

– Ну вот, понимаешь, раскисли… Ну-ну…

– Ладно, Палыч, давай простим их. Не со зла ведь они, правда? С добром, вроде.

– Мы не со зла… Да… Как лучше думали…

– Это понятно. Всё, хватит, остановитесь… Что вы, как девчонки… Не разводите сырость. Отведём от вас беду… Слышь, Тонька? Не выдадим тебя замуж…

– Правда?

– Конечно. Палыч, вон, подтвердит. Так, нет, Палыч?

– Ладно. Что ж делать, если вы берёте их на поруки…

– Берём-берём… – В голос, весело прогудели Митронов со Звягинцевым, обнимая всхлипывающих ещё пацанов. – Ладно, ладно… Будет вам, будет…

В это время с шумом открылась дверь нашей конторы, на освещённое крыльцо приставив руку к глазам, по-утиному выплыла Вера Никандровна. Всматриваясь в темень, углядела нас, воскликнула.

– О, так они уже приехали, вот они, оказывается! Ну наконец-то! А я вроде слышу, шум на улице какой-то, голоса вроде, а это вы, Евгений Палыч! А мы тут вас ждём-пождём, беспокоимся… А вас всё нету и нету. Слава Богу, приехали. Гости уже уморились вас ожидаючи. Чего вы там встали, проходите.

– Уже идём, Вера Никандровна, – громко отвечаю ей, и поворачиваюсь к ребятам. – Ну что, друзья-товарищи, пошли? Нас ждут. – Развожу руками: что ж делать, мол, коли так получилось. – Выкручиваться будем.

– А мне сегодня поздно нельзя. Мне спать пора, деда сказал. – С энтузиазмом вдруг отказался Тонька. Вот это новость. Явление просто. Совсем на него не похоже. В это время, кажется, только хлороформом его можно было усыпить. И то большой дозой. Но, видать, не сегодня…

– И мне тоже… – чистым колокольчиком звенит голос Веры, Верунчика. – Бабушка просила обязательно ей на ночь волосы расчесать. Трудно ей. Руки-то уже слабые, устают.

– Может, и вам тоже спать пора, нет? – спрашиваю остальных молодцов.

– Ага, Евгений Павлович. Нам тоже пора. – Дружно кивают Толян с Сергеем. Невероятное совпадение желаний. Образцово показательное просто. Обычно они до полуночи в гости друг другу ходят, никак не разойдутся. Но не сегодня. Ладно, пусть идут.

– Ну что ж, понятно. Спокойной ночи, тогда всем. До завтра, – Отправляю их, а Мишку задерживаю. – А ты Мишель, останься, друг. Со мной пойдёшь. – Спина у Мишки напряглась, и ребята тут же остановились… «Ох, защитнички… Молодцы ребята, умнички!» Говорю только Мишелю, успокаиваю его. – Ты же знаешь, я без секретаря не могу. Вдруг какое письмо в Интернет сбросить или приказ написать… Как я без тебя? Пошли.

Митпка нерешительно ещё топчется…

– Да пошли, пошли… Не бойся. Не выдадим тебя: ни африканкам твоим, ни европейкам, ни американкам… Сам себе невесту найдёшь.

– А у меня уже есть! – обрадовано заявляет Мишка.

– Тем более… – хлопаю его по плечу. – Пошли.

Что касается гостей, мне уже всё было понятно. Больше беспокоил завтрашний день: как дать отпор, и земляков под удар не подставить. Вот это проблема. Кое-что я всё же придумал. В остальном приходилось только уповать.

Но по порядку.

Войдя в контору мы быстро познакомились, и тут же утрясли программу дня, вернее предстоящей ночи и завтрашнего дня. Я подумал, если приехали в такую даль, пусть люди окунутся в прелести нашей сельской жизни. Предложил гостям переночевать в избах моих земляков – а что! – если хозяева не возражают. Земляки не возражали, наоборот. Но водитель почему-то сразу и весьма энергично отказался… Его поддержал и старший группы: только в целях сохранности транспортного средства, автобуса, то есть они будут ночевать именно в нём. Господи, поджали губы земляки, да кто тут у нас чего возьмёт… Обидевшись, махнули рукой: «А не хотят, и не надо. Баба, как говорится, с возу…», дальше известно что. А вот иностранки не возражали. Даже в ладоши захлопали. Видимо ночевать в автобусных креслах, или на составных в конторе им не хотелось. И правильно. Их тут же определили на постой, не считаясь ни с цветом кожи, ни с шириной улыбки либо габаритных размеров. Всех разобрали, ещё и не хватило. А то, что гостьи разговаривали в основном на французском, не считая немецкого и английского, хозяев это не смутило. Получилось, как в кино: русскому гостеприимству нет преград – «ни в море, ни на суше»… В общем, и в кино так, и в жизни.

Интересно было видеть, как наши женщины, вместе со своими банками-склянками, заботливо придерживая иностранок – у нас электричество по чётным дням – чтобы не оступились где на тёмной дороге, уводили постояльцев по избам. Впереди, в авангарде, естественно, бежала неугомонная детвора, тут же, в арьергарде и рядом, принюхиваясь, крутились собаки…

Пусть и темно вокруг, но картинка получилась прелестная. По сути, нормальная для села.

Да, я же главное ещё не сказал. Это были не сами невесты – слава тебе… – а только руководители тех самых Центров Международных брачных агентств. Просто руководители. Свахи, по-нашему. У них, оказывается, накануне в Москве, в «Президент отеле» проходил Международный форум брачных агентств. Свахи делились опытом, обменивались базами данных, вырабатывали тактику и стратегию дальнейших совместных действий, на благородном, и очень важном для всех стран социальном фронте. А после закрытия форума, несколько представителей, по желанию, на выбор из картотеки и посетили возможного кандидата. Как бы это – осмотр брачной особи на месте её проживания. И сам акт знакомства на предмет: есть ли тот кандидат вообще, и не наврал ли чего… Арендовали автобус под пикничок будто, сели себе и поехали.

Ну, если есть деньги, чего не ездить! Появятся у нас лишние, и мы поедем… Это уж безусловно! Короче, молод-цы – иностран-цы!

И что особенно мне в главной декларации у них понравилось: иностранные невесты, оказывается, в этом году, интересовались преимущественно только женихами твёрдо стоящими на земле. Представляете! Ни инженеров-программистов, ни банкиров-бизнесменов, а только земледельцев. На нас, селян, они глаз положили. Представляете! Какие мудрые иностранные женщины!.. Мудрее нашего правительства оказались. А потому что в корень смотрят… Не то, что… сами знаете кто.

Хотя, конечно, жалко было «наших», иностранок. Это мы так, между собой мнениями обменялись. Утром ведь, вместе с красивым сельским пейзажем, ласковым солнцем, мирно квохчущими курочками во дворе, козочками игриво скачущими, тёплым ветерком, и свежим воздухом с лёгким запахом навоза… им придётся умываться под настоящими рукомойниками тысяча там восемьсот какого-то года… Раритет, считай. Ещё и туалет, возможно, кому придётся посетить… в эксклюзивных целях!.. Ооо! И ни душа тебе привычного, ни ванны!.. Выдержат ли такое!.. Захотят ли вообще – такой, вот! – новый день начать!.. Это вопрос. Большой вопрос.

Это для них вопрос, но не для нас.

Мы и это за них решили. Мы – Валентина Ивановна, правда она с нами не много побыла – полчасика только, убежала по расквартированным объектам, проверить, как там и что… Светлана Петровна – она особое задание штаба потом получила, Звягинцев, Митронов, Пронин, Байрамов, Зимин, и я. «Актив села», так сказать, «Инициативная группа», «Комитет по приёму и отправке разного уровня гостей», «Штаб по ГО и расчистке кризисных ситуаций», Суд, Прокуратура… и всё остальное. Мужики в основном. Женской части мы гостей доверили на ночь разместить, это им ближе. Потому легко и быстро нашли главную идею, обсудили её, и разработали. Она понравилась сразу, и всем. Только я своей ролью был недоволен. Но тут, как говорится, собранию видней.

Идею раскрыть не могу – для всех тайна пока, секрет. Подойдёт время – узнаете. А назначено это всё на пять утра. Сегодня. Часа через четыре с небольшим, если по местному времени. Кстати, если попутно, в связи с возникшей угрозой нападения бандитов, ну той, мафии, мы, негласно, военное положение на селе объявили. Не всем, конечно, обнародовали, кому надо только. Чтобы панику зря не поднимать.

Мы до утра не спали, готовились. Столько дел в это связи оказалось!.. Много. И Мишка с нами. А утром, совсем осоловевшие, но счастливые от нашей грандиозной задумки, ровно в пять ноль-ноль, в тех избах, где остановились наши гостьи, мы и сыграли им побудку. Самую настоящую. Срочный подъём, в переводе на женский. Гостьи – куда деваться! – пососкакивали… Волосы дыбом, глаза сонные, но круглые, лица помятые… На губах вопрос. А как объяснять, если они по-русски не понимают. Вот и показывали руками, на пальцах в основном: подъём, мол, «кончай ночевать, выходи строиться»… Шутка!.. Действительно, с трудом, но разбудили. Внешний вид по этическим соображениям можно не описывать Все хорошо знают, как может выглядеть женщина, если её, считай, неожиданно сбросили с кровати… Не в прямом, конечно, смысле. Мы ведь не сбросили, мы подняли. Что для них, в принципе, одно и тоже, принимая во внимание ранний час – пять утра.

Но на каждой кухне – мы всё продумали! – где ночевала иностранка, как раз к подъёму, уже грелся чайник, накрывался стол для раннего завтрака, гремела на печке сковорода, жарилась глазунья… Именно такое меню мы всем на завтрак утвердили. Второе: хозяйкой уже был собран необходимый туесок или как это перевести на иностранный… а, сумочка вроде, в которой лежал сухпай из расчёта на двое суток…Можно было и на сутки, но мы решили не мелочиться, пусть будет на двое, на всякий случай. Сухпай, кстати, это сухой паёк, в переводе с военного. А так, для гражданских, – сырая картошка, три-четыре головки лука, буханка хлеба, сахар, соль, перец, кружка, вилка, ложка, и кто из хозяек что от себя положил, – банка тушёнки, например, варенья, грибов… Первая в списке часть, главная, тоже была для всех едина. Всё по законам военного времени.

Ещё хозяйкам было предложено какие резиновые сапоги гостье найти-подобрать, старое, какое не жалко, одеяло и лёгкую куртку, лучше большую. Вот теперь всё. А разные удочки со снастями, банки с червями, рогатины под удочки и прочее: казанок, чайник, топор, спички, это у старшей ребятни всегда наготове. Только свистни. Мишель через друзей и организовал. Естественно в строжайшей тайне. И всё это сработало именно в пять ноль-ноль, как штык. Как в песне. Знаете, это… на заре, только-только петухи на селе оттрубили зарю, солнышко приоткрыло свой сонный глаз, оглядывая пустынные сельские просторы, как мы – вот они – тут как тут. Тра-та-та, та-та-та… Подъём, женщины!.. Кр-расота! Они и засобирались…

Всё по графику, всё по плану.

Труднее было достучаться до охранников автобуса… так уж спали. Всё, что было снаружи машины: зеркала, колёса, можно было раз десять снять и поставить, снять и утащить, а они и ухом не вели. Мы и гремели, уж, кажется, всё село на ноги встало, и стучали, и кричали, собаки даже тявкали… Уж думали, нет их в машине… А… Нет, всё ж таки разбудили. Когда дверь изящно отъехала, таким густым пивбаром на нас шибануло… Ффу!.. Снаружи чудесный бодрящий утренний воздух, говорят – целебный, а в автобусе наоборот – убийственный душный смрад. Вот люди!.. Будто у них десять жизней. Зачем так себя и машину гробить? Но ничего, в дороге, если окна открыть, и то, и другое быстро выветрится.

Короткая фраза армейским тоном: «Подъём, мужики! Тр-ревога!» сработала неожиданно быстро и без осечки. Вот что значит воины запаса. Неизвестно что они подумали, но уточняющих вопросов не задавали. Через минуту один уже за рулём сидел, крутя головой, чумной сон стряхивая, другой, то и дело сбиваясь, по головам пересчитывал свой интернациональный экипаж, как боевой расчёт, когда-то. Удивительно приятная картина. Армейская закалка, значит, срабатывает. Пожалуй, что так. Можно сказать, в некоторых случаях, с мужиками заметно легче обращаться… Хотя вопрос может быть для кого-то и спорный, философский, сказать. Но не сейчас. Сейчас не до рассуждений. Только вперёд.

Именно, вперёд.

«Трогай».

28.

В пять сорок утра, загруженная в автобус иностранная делегация, вместе со старшей детворой, и невероятно счастливой младшей тоже… Все, какие были в селе, я, Светлана Петровна, она ответственной за детскую гвардию поехала, как старшая вожатая будто, и Пронин Костя, он с карабином, отъехали в неизвестном для всех направлении. Штаб так решил: не сообщая куда. Вот и еду я, что для меня самое обидное, вместе с ними.

– Палыч, ты обязательно едешь, и не спорь, – убеждая, энергично шлёпал на ночном совещании ладонью по столу Василий Кузьмич Митронов. – Это решено. Приедут эти, вандалы, а тебя нету. И хорошо. А если ты здесь, то да сё, мат-перемат, за грудки… Ещё и стрелять начнёте. А не дай Бог, если в тебя… И вообще, что ты против них, с твоим пистолетом. Или мы с вилами… Смех. А так, нападение на мирных, безоружных людей, стариков, считай. Значит, мы на коне… Живы останемся, ещё и компенсацию по суду получим. Ха-ха-ха!.. Шучу! Так что езжай.

– К тому же, они к тебе приехали, эти свахи. Вот и побудь с ними, покажись. – Тонко ехидничает Константин Пронин.

– Да ладно тебе – ко мне. Понимаете, мужики, я… – пытаюсь что-то произнести, но меня перебивают…

– Понимаем, конечно, понимаем… – Гудел Звягинцев.

– Палыч, ты вот взрослый уже, премудростям военным вроде учён, а забыл главное правило командира… – сощурив глаз, тонко иронизирует Митронов. Глаз он прячет не от хитрости, мне кажется, а от едкого дыма папиросы. Хотя, понимаю, и подколоть тут могут, те ещё шутники.

– Какое правило? – спрашиваю, пытаясь угадать, где подвох.

– А вот такое… Вот скажи нам: где должен быть командир в бою? – Теперь в его глазах точно хитринки прыгают.

– Смотря в каком… – ловлюсь на крючок, но тут же вспоминаю, кого он мне напомнил, соскакиваю с крючка. – Или ты на Чапаева намекаешь?

– Не намекаю, а говорю: позади конницы… Вот. – Довольный всё же, заключает Кузьмич.

– Ай, Кузьмич, какая сейчас конница. Вспомнил. – Кривится Василий Байрамов, агроном.

– Не важно, Фокич, я образно, – отмахивается Митронов, и сообщает истину. – Позади войска должен быть командир. Позади. Что толку, если командир будет впереди, и в пять минут поймает шальную пулю? Кому от этого хорошо, командиру, войску или противнику?

– Ну, это понятно…

– Вот! Ты главное, Палыч, пойми – это уже решено. Сам же голоса считал: все против одного. Так что… Езжай. Да и нам спокойнее будет.

Вот и получается, идея моя прошла, только я своей ролью не доволен. Нахожусь в автобусе и на связи.

Направление движения знает только один Пронин. Он заядлый рыболов и охотник в этих местах. Лучше его и нету, по крайней мере, раньше. Сейчас – то, с мощной оптикой, да боевым оружием, хоть днём, хоть ночью, если нужно и с лазерным или спутниковым наведением, какой угодно дурак что хочешь завалить сможет. Их, сейчас, «специалистов» этих – киллеров – а правильнее убийц, не меряно развелось, что мух на помойке… Время такое, говорят, характерное. Тёмно-говённое. Передел собственности, если туманно. Господи, чьей собственности?! Смех! Всем понятно чья у них собственность, Только прокуратура никак уяснить не может, между обложками уголовного кодекса застряла. Да Бог с нами! Время всё по местам расставит… А Константин Пронин учился не на помойке, на природе, в естественных условиях: кто кого. Или ты зверя, или он тебя. И цены ему, в этом – до сих пор – просто нет. Как и остальным, кстати, нашим мужикам. Только первенства своего они стесняются, чего, мол, зря хвалиться, в деле скажется. «Пусть Костя и идёт. Не подведёт». «И это главное, товарищи!» К тому же, очень старый его знакомый, а может и дальний родственник какой, Арсентий, – вот такой мужик! наш! – неподалёку, в здешних же местах, то ли начальником бывшего когда-то санатория-профилактория до сих пор работает, то ли, теперь уж, сторожем там… Везде всё ж развалилось. В тот пункт «X» мы секретно и едем.

Константин впереди сейчас сидит, на месте штурмана. Тот, бывший, спит, завалившись головой на колени высокой белобрысой немке. Мы её Светланой окрестили. На Гертруду может и похожа, да выговаривается с трудом. Мы определились сугубо по внешним признакам. Если светлая, значит Светлана. Она и не возражала: «Я, я!» А вот про африканок по-другому получилось, чтоб не обижать. Одну назвали Настей. Так хозяйка, где самая чёрная африканка ночевала, Феклистова баба Люда её назвала. У неё раньше любимую бурёнку так ласково звали – Настя, Настасья, Настенька. Один в один чёрная вся была. Двух других, что посветлее, соответственно: Веркой, Верой, значит, и Любкой, Любой, то есть. Очень всё просто. Главное, и не обидно для всех, даже любя, если хотите. Вполне в духе интернационализма.

Едем. Костя дорогу указывает, и попутно следит за водителем, чтоб не вильнул куда не надо по состоянию «слабого» здоровья. Пузатый водитель согнувшись над рулём, насупившись, вздрагивая хвостиком на затылке, опасливо косил глазом на пронинский карабин, зажатый коленями. То ли штурман рядом с ним, то ли теперь охранник приставлен. Не протрезвел ещё заметно водитель. Костя хорошо сейчас смотрится рядом с «опавшим» водителем. Внушительно, как «Рембо». В летнем армейском камуфляже, с патронташём, фляжкой, лопаткой на поясе, топориком и тесаком, в «исправных» сапогах, армейской же панаме… Всё чин чинарём. Или рейнджер, или охотник за рейнджерами. Даже небритость на лице есть, и суровость во взгляде. Всё не театральное, всё естественное.

Если кому довелось бы сейчас увидеть с обочины эту яркую картину, с детскими «размазанными» лицами за стёклами автобуса, армейский, с винтовкой, вид Пронина, и насторожённый, с сильной долей опаски блуждающий взгляд водителя, запросто можно было подумать об очередной «такой неожиданной!» вылазке террористов. К счастью, или как уж тут правильнее сказать… наблюдателей-обывателей на обочине не было. Да потому что время утренней дойки… Это если у кого есть что доить, конечно. А так… спят или дрыхнут.

С трудом, враскачку, выехали на трассу и… погнали прямиком на север. Именно туда указывал перст… ну, пусть не перст, палец указательный, если хотите, Пронина. Гостьи тут же устало заснули, без сил обвиснув в креслах. А младшая детвора, наоборот, пряча на лицах восторг, любопытство и желание всё это «жутко» интересное приключение громко быстренько со всеми обсудить… терпели. Угадывали неоднозначность и неординарность путешествия. Да и старшие ребята, многозначительно так, по взрослому заметили им: «Кто слово раньше времени скажет, пока не разрешим – тот пешком домой пойдёт, вот». Малышня задумалась, но ненадолго. То, что пешком, это не пугало, а вот то, что домой – чего там интересного – тем более одному или одной! – это определяло. Заставляло держать рот на замке. Но не глаза, не улыбки, не руки – они сами собой, даже ноги вроде отдельно – хулиганят!.. Места себе не находят. Мелкота безмерно радовалась неожиданному путешествию. Радовалась, правда пока только «в тряпочку». От этого глаза сами собой вытаращивались, от ужаса новизны и нахлынувшего удовольствия прокатиться куда-то далеко, в интригующую неизвестность, в таком вот автобусе, почти самолёте, ещё и с взрослыми.

Мордашки их от этого озорно светились, глаза лучились, сверкали, будто грозовые весенние всполохи, либо весёлые светлячки такие. Малышня крутила головами, то и дело выглядывая из-за высоких спинок пассажирских кресел. Шикали друг на друга: «Тихо, вы! Ну, тихо! Тётеньки спят… Разбудите… Сами проснутся… Да пускай спят, чё ты! Тогда и…». Развалясь, утопали в сиденьях, прятались так. Заглядывали в окна, смешно тычась в стекло, зажав рот, в смехе прыскали от этого. Вновь выглядывали в пустующий проход в салоне, непрерывно подглядывая за спящими – не проснулись ли…

Ехали. Я, тревожно прикрыв глаза, чувствуя в руке горячий уже от руки телефон, делал вид, что дремлю. Старшая детвора, на задних сиденьях, там где снасти, сумки, и прочий походный инвентарь, отогнав мелкоту, сбившись в кучу, склонив головы друг к другу, что-то не слышно обсуждала. Дремала рядом и Светлана Петровна, Света… Что интересно, я заметил, от неё не только свет, внутренний такой, душевный, но и настоящее тепло исходит… А от той, Гертруды, только холодная улыбка… А ведь тоже женщина, должна бы теплом брать, ан нет… Не греет. И зачем приехали?!

В начале десятого утра мы были на месте. Глушь, не глушь, но красота вокруг раскрылась неописуемая. Очень красивым оказалось место. Сама природа заметно гордилась своими дивными прелестями. И смешанным густым лесом, вокруг и в отдалении, и просто спокойной поступью за горизонт. И скромным подлеском с зелёным кустарником, любопытно выскакивающим навстречу и под ноги, словно подросток… Угловатый ещё подросток, неуклюжий, но буйный, энергичный и задорный. И чистые лужайки, словно веснушки на девичьем лице, щедро расцвеченные яркими полевыми цветами на фоне густой зелени травы, и дивный воздух и щебет невидимых птиц в гулкой тишине… Или это сердца наши так… И невероятный простор! И нежность ко всему этому – чистому, прекрасному, возвышенному! И умиротворённость! И спокойствие… И не царь ты природы здесь – человек. А маленькая глупая песчинка, если пытаешься покорить такую прелесть – природу. К ней бы нужно человечеству приспособиться, пристроиться, помогать во всём, а не топтать танками, не встряхивать бомбовыми ударами, хоть учебными, хоть боевыми, не травить химикатами, не выкачивать её соки, не менять ландшафт… Всё это откликнется, как в Нефтегорске, Сахалинской области, Спитаке, скажется на генофонде человечества, укоротит жизнь планете, и всему живому на ней… Нет, нужно чтобы не гордость с амбициями впереди человечества бежали, а прежде ум и совесть… Потом уж всё остальное. Вот только тогда, можно человечеством, как таковым, гордиться. Тогда ты, человек, будешь достоин уважения. Не раньше. А сейчас… Стой, и смотри. Любуйся, и делай выводы: кто есть кто…

Так мы и стояли, глубоко дыша и восхищённо оглядываясь: Какая красота! Как на земле может быть красиво!

– А тут ещё и река неподалёку есть. И рыбы полно и купаться можно. – Вроде не замечая растерянности гостей, замерших в восхищении, небрежно заметил «Рембо» Пронин.

– Река!! Тут и река есть! Ооо! Ур-ра! – Подпрыгивая, обрадовано завопила детвора. – Приехали!.. У-лю-лю-лю-лю!

А телефон молчал… Молчал, как заснул. Кстати, не было и хозяина, того самого Арсентия. Приехав, мы быстро обследовали пустующую территорию… В основном детвора. Они бесстрашно рассыпались в разные стороны, будто теннисные шарики по полу… Быстро и вернулись с донесениями. «Корпуса есть – двери только досками крест на крест, а в окнах пустые комнаты, и койки голые; везде ровные дорожки; клумба в центре большая, но совсем без цветов, одна трава; административный блок – этот вот, в один этаж который, вроде жилой; есть покосившаяся веранда для собраний… ага, для танцев, нет, для кино!.. Волейбольная площадка… с турником… а сетки нет, столбы только; и хозблок – вон там! За ним куры с цыплятами за высокой металлической сеткой, несколько больших свиней за загородкой – четыре! – вот такие! – и корова с телёнком… Но ни одной собаки почему-то… Наверное с хозяином ушли…» На перебой рассказывала свои наблюдения ребятня. «А вон там лестница со ступеньками, чтоб к реке… Высоко. Там она. Ага! Большая. Из-за деревьев невидно. Вокруг бетонный забор, фонарные столбы вдоль аллеек, но все без лампочек… Ещё в гараже машина стоит… «ЛуАЗ», кажись, там плохо видно, но под замком. Есть грядки с морковкой, кусты с помидорами, но маленькие ещё, картошка посажена… А хозяина нет».

– О, если танкетка его здесь, значит дома хозяин, – успокаивая, заметил Константин Пронин. – Или на охоту с утра Арсентий вышел или на речке где сетку вываживает. Сейчас найдём. А не найдём, сам придёт. Заезжай. – Пронин махнул рукой водителю. Автобус осторожно въехал внутрь территории, проехал, сколько было возможно, и свернул в тенистый боковой закуток. Встал.

А телефон молчал… Это беспокоило меня всё больше и больше. То, что нам удалось детвору вывезти, это здорово. Причём, достаточно далеко увезти. Сколько бы я на своей «Варьке», да байрамовском «Москвичке» мог бы за один раз вывезти, да и куда? А тут, такая удачная оказия, слов нет. А телефон не звонит. И я, главное, позвонить не могу – мы так договорились. Условились даже: если что или чуть что, они мне тут же и позвонят. Но только они… А мне только ждать. Вот и жду! Но это тяжело. Томительно и тягостно. Лучше бы я там сейчас был, с ними, чем быть в глупом и тупом неведении. Там что-то происходит, важное, решающее… А ты и не знаешь, и повлиять на ситуацию не можешь… Даже подсказать… А он молчит. Молчит телефон. Кстати, так он же сигнал не ловит. Не ловит, с ужасом замечаю отсутствие характерного символа на дисплее. Мы из зоны приёма вышли! Далеко отъехали… Они не дозвонятся… И я не смогу!..

Окружающие не замечали моих проблем. Пронин, облепленный нетерпеливой, любопытной ребятнёй к реке ушёл: места им рыбной ловли показать и где купаться можно, за одно и Арсентия глянуть. Светлана Петровна, с гостьями, готовит лёгкий завтрак на свежем воздухе. Пузатый водитель, кряхтя, с трудом нагнувшись, под автобусом что-то внимательно разглядывает. Алексей Викторович, старший группы, потягиваясь, шумно носом дышит. Воздух-то вокруг хвойный, целебный. Аж в голову ударяет… Его от этого и покачивает. А на лице подобие блаженства. Оно, наверное, ярче бы проявилось, если бы не ночные алкогольные возлияния… Но это детали. Красота вокруг.

Да, красота…

А я места не находил.

Но что-то делал… Ключ нашёл от замка административного корпуса, где Арсентий жил. Он под дверным козырьком, почти на виду висел; дрова для летней печи приготовил, скоро понадобятся; воды для обеда принёс, как Светлана Петровна – явно отвлекая – попросила. Вроде бы суетился, а сам размышлял. Решал, не выгнать ли мне того зелёного, хозяйского, луазика, да не проехать в зону досягаемости… Почти полдень уже. Должно бы что-то и произойти… Должно. И как там мои земляки? Как они там, с мафией… Что с ними? Эх, зря согласился. Надо было не чапаевскими канонами руководствоваться, а матросовскими: закрывать амбразуру, и все дела.

А детвора, позавтракав, с криком и гиканьем пронеслась пару раз – туда-сюда по территории, и разбилась по интересам. Часть из них, найдя футбольный мяч, увлечённо гоняла его по пыльной волейбольной площадке. Часть ребят, более деловая, поднявшись метров на сто выше по течению реки, в превосходно устроенных природой заводях, сосредоточенно гипнотизировала покачивающиеся на водной поверхности поплавки, ревниво поглядывая на соседей-рыболовов. Удила рыбу на обед. Так тётя Света заказала: больших чтоб, и много. Другие, более младшие, с пронзительным визгом и смехом, весело плескались в воде в небольшом лягушатнике, что ниже по реке, где показал им дядя Костя. Водитель Виталий, усердно сопя, чистил картошку под руководством Светланы Петровны и Насти, которая африканка.

Алексей Викторович активно путался у футболистов под ногами, делая неожиданные для человека телодвижения, напрочь удивляя пацанов. Но они уворачивались, а он, теряя объект борьбы, останавливался, удивлённо разводил руками, и вновь бросался в пыльный эпицентр. Понятно, заядлый в прошлом «футболист». На одних воротах – это условно так, там по кирпичу вместо стоек – стояла тётя Вера. Высокая, крупная женщина, очень эмоциональная, светлокофейного цвета африканка, с короткой стрижкой. Пацаны, глядя на её азартное иноземное лицо, порой словно забывали, зачем они вообще здесь… Останавливались столбиками, замирали. Так всё в ней было интересно. «Гоу, гоу! Форвертс, форвертс! – едва не басом громко кричала она непонятные слова-выкрики, сверкая белками глаз и белыми зубами, размахивая длинными и полными руками. – Оу, чиз! Нес, чилдрен! Найс! Нес, гай!.. Майн гот! Майн гот!! Форвертс! Я! Я! Оу!..» – Вот так, кричала что-то интересное и непонятное. Заслушавшись, мальчишки нередко пропускали очередной гол в свои ворота, бросались потом отыгрываться… Другие ворота защищала Гретхен, что по-нашему тётя Света, высокая белобрысая немка. Она только взвизгивала в страхе, увёртываясь от мяча, в самые что ни на есть главные футбольные моменты. С удовольствием бегала потом за пролетевшим сквозь её ворота мячом, да и вообще… Не всегда и понятно было, «болеет» она или на воротах стоит. Но мяч с рук выбивала классно, дальше даже противоположных ворот, как из пушки. Ну, так, ноги какие у неё длинные! – понимающе переглядывались футболисты.

Играли без судьи – по-честному! – кто кого перекричит. Хотя матч проходил и при полном отсутствии зрителей, но на очень высоком эмоциональном накале, причём, на молодёжно-международном… Все – два, или сколько там, тайма… Счёт уже шёл на десятки забитых и пропущенных голов, почти астрономический, баскетбольный. Что ещё больше раззадоривало игроков.

Оставшиеся свободные гостьи, без особых спортивно-кулинарных пристрастий, неспешно прогуливались по территории санатория-профилактория, а кто и по берегу реки, с видом любителей краеведов. Иностранки, оценивающе оглядывая ближайшую природу и дальний ландшафт, кивали головами, о чём-то тихонько переговаривались. Время от времени наклоняясь то в одну сторону, к какому-нибудь цветочку, то к другому, то вообще останавливались и долго разглядывали. Со стороны, что тебе наши пенсионеры или выздоравливающие, или натуралисты. А ведь иностранки, что удивительно.

Мишель с Толяном первыми принесли пойманную на удочки рыбу. В общем ведре бились несколько приличных ершей, размером с ладонь взрослого человека, два окунька, граммов по восемьсот-девятьсот, несколько пескарей и пара краснопёрок… «Клёв неудачный, – явно гордясь, скромно заметили они, пояснили. – Полдень». Это понятно, какая уж в полдень рыбалка. Но если поймали, значит, не просто рыбаки, а хорошие рыбаки – кто это понимает. Светлана Петровна понимала. Похвалив, забрала рыбу и принялась готовить уху.

Международный футбольный матч похоже закончился, выдохлись футболисты.

Через кухню, одной дружной толпой, в обнимку, громко и по разному комментируя голевые эпизоды, прошли обе футбольные команды. Можно было и прямиком, но они прошли почему-то именно через кухню. Счёт при этом никто назвать не смог, сбились. Но обе стояли на одном: «А ничья…» «Сам ты, ничья!» «Сто на сто!» «А потому что мы сильней, вот!» «Нет, мы!» «Ничья!» Так, в обнимку, потные и пыльные, со сбитыми коленками и локтями, грязными рожицами, попутно заглядывая кто в ведро с рыбой – ух, ты, гля! – кто разочарованно в какие кастрюли – пусто ещё! – прошли на речку охлаждаться или мыться, кто как… И главный нападающий, с ног падающий Алексей Викторович, и обе вратарши, одна вовсе чумазая по происхождению, другая по обстоятельствам, плелись за ними.

– Товарищ Зидан-Эйсебио-Марадонна, и кто у вас там сегодня победил? – с ехидцей спросил водитель Виталий у взмыленного, с трудом приходящего в себя, отдувающегося Алексея Викторовича. – Кричали, будто за кубок бились.

– А, – едва волоча ноги, но бодрым тоном отмахнулся товарищ «Зидан» и прочие с ним, нападающий который. – Сначала мы, потом они.

А обе вратарши, поняв видимо вопрос, улыбнулись:

– Оу, фрэндшип! – и обнявшись, смеясь, задорно пропели. – О-ле, о-ле, о-ле, о-ле…

Тоже тебе футболистки. Не сказать чтобы комсомолки или студентки, но почти, понимаешь, красавицы… Если не придираться.

Сам хозяин территории появился тогда – часа два по полудню уж было – когда народ громко ложками по дну тарелок шкрябал, очень уж вкусно было.

Пришёл. Но первыми – его собаки. Две здоровенные лайки. С взъерошенными загривками. То ли принюхиваясь, то ли беззвучно рыча, возникли на пороге, злобно сверля глазами всю компанию: кто посмел в нашей горнице хозяйничать, говорил их грозный вид.

– О, собачки к нам!.. – как родным, воскликнул Тонька, соскальзывая со стула.

– Гоня, постой! Нельзя! – крикнул Светлана Павловна, как и все, поворачиваясь к двери, но было поздно. Тонька уже обнимал обеих собачек, приговаривая. – Хорошенькие!.. Красивенькие!.. – Те обалдело топтались, увиливая, прятали морды, никак видимо не ожидая такого отношения к своему грозному виду, да и вообще…

Арсентий, крепкого вида мужичок около сорока лет, с густой копной волос на голове и вокруг лица, с насторожённым, внимательным взглядом, вслед за собаками возник на пороге, держа карабин наизготовку… Увидев поднимающегося из-за стола Константина Пронина, узнал его, приветливо разулыбался, прикрикнул на собак: «Нельзя. Свои!» Опуская карабин, переступил порог. Был он в старой, на выпуск, выгоревшей, латанной геологической штормовке с капюшоном, таких же штанах, подвёрнутых коротких кирзачах. От него резко пахло потом, дымом костра, табаком…

– А я думаю, кто это здесь хозяйничает? – проговорил он, неожиданно мягким, окающим говорком. – Смотрю, автобус стоит. Не наш какой-то. Туристы что ли какие, думаю, или заблудились…

– Да нет, это мы тут, извини, не дождались тебя. Вот и… – смущённо мялся Пронин, протягивая для пожатия руку.

– Ну и правильно, молодцы, – пропел Арсентий, косясь на африканок. – А вдруг я далеко ушёл. Здравствуйте. – Чуть склонив голову, не опуская глаз, поздоровался со всеми.

Ему ответили. Детвора благодушно, остальные приветливо…

Уже через пять минут и он ложкой шкрябал, нахваливая удачную уху. Оставшиеся – детвора вспорхнула из-за стола и летала уже себе где-то в пределах территории, а может и за… – пили чай и с интересом разглядывали аборигена. А как его ещё можно назвать! Живёт вдалеке от общих поселений, в одиночку, ведёт натуральное хозяйство, рыбачит, охотой занимается, общается с природой… Вон, как бородой-то оброс, что тебе леший. Но крепкий, самостоятельный, вполне симпатичный по виду мужчина… Вроде фермер по статусу… Но один. И это хорошо. В том смысле, что уже не одна жена в этом районе нужна, а две… Где-то так примерно нацелились на проблему международные свахи. И если у первого, председателя, много было непонятностей – и с желанием, и с объёмом личной собственности, значит с приземлённостью, и вообще… у этого, второго, всё было в наличии… кажется. Нужно было только определиться, переговорить…

Алексей Викторович и переводил. Когда на английский, когда на французский. Здорово у него это получалось, легко и красиво. За этой работой он гораздо лучше смотрелся, нежели на футбольном поле.

Я тоже был здесь, тоже сидел за столом, тоже пил чай, но ждал, когда Арсентий закончит трапезу и выйдет из-за стола, чтобы переговорить по поводу его луазика: на ходу, нет… И можно ли километров пять-десять отъехать, чтобы включилась связь.

Едва дождался. Кстати, мне показалось, что одна из этих свах, госпожа, то ли Жа… то ли Ша… Да, вспомнил, правильно, Шанна Бошан её зовут, француженка, на нашего Арсентия глядела не совсем профессионально. Вполне, даже по-человечески. Как маленькие дети глядят в объектив фотоаппарата, «а отсюда сейчас красивая птичка вылетит, смотри…», заворожённые или очарованные, или, наверное, влюблённые. Скорее влюблённо… И он, пожалуй, больше ей отвечал, хотя она молчала. Просто глядела, и чуть улыбалась. Или мне показалось… Нет, кажется, и другие это заметили. Даже чуть отдалились в разговоре, условно отдалились, будто в тень ушли, давая возможность клиенту разглядеть… А почему и нет! Уж если на мой взгляд, то, в общем, ничего она, женщина, эта Шанна. И молодая ещё, и фигурка приятная, и улыбка, и прочее… Пусть и сваха. Свахи, кстати, тоже женщины. И очень приятные бывают, и симпатичные, и не замужем. И у нас так может в России быть, и у них за рубежом. Я не мастер в оценках, тем более в комплиментах или прогнозах, но чем чёрт не шутит. А вдруг любовь?! И ничего особенного, если понравились друг другу. И хорошо.

В моём сознании это наблюдение болталось на периферии, без относительно, легко и свободно, как бильярдный шар от борта к борту. Я больше думал о своём… Почти высох весть. Просто дымился от переживаний… А они… Трапеза вообще переросла в пресс-конференцию, ешь её в медь!..

Ну, наконец-то… Кстати, как и должно было быть, они поставили не точку в разговоре, а многоточие. Это что-то… Ладно, это лирика. О деле.

Оказалось, и исправен луазик, и бензин есть, и проехаться можно.

Через пятнадцать минут, отъехав, ну, не отъехав – отпрыгав на сиденье несколько километров, я уж думал ничего «козлистее» моей «Варьке» нет, ошибался оказывается, на телефонном дисплее появился желанный значок: «Есть контакт». И только-то он возник, как мобильный сам собой затренькал.

Резко тормозя, я прокричал в трубку:

– Алло!

– Палыч, ну наконец-то! Что там у вас? Почему трубку отключаешь? – Давил на ухо «космический» голос Матвея Звягинцева (Есть такая возможность у наших сотовиков, имитировать выход голосов абонентов в открытый космос).

– Нормально, – торопясь, отвечаю. – Как у вас?

– Ничего. У нас тихо. – Сквозь электронные всполохи спокойно отвечает Звягинцев.

– Как тихо? Почему тихо? Они не приехали?

– Нет. Мы ждали-ждали – «нет никто». – В голосе Матвея вместо тревоги булькает почему-то смех.

– Как это «нет никто»? Не может быть!

– Может, может, – успокаивает Матвей. – Слушай, тут нам одно сообщение интересное сорока на хвосте принесла. Юрий Николаевич наш, участковый, только что обратно улетел, тебя спрашивал. Говорит, по эмвэдешным сводкам срочное сообщение перед обедом передали. Срочное. На съезде с федеральной трассы, к нам, сегодня утром чепе большое случилось. Представляешь! Два джипа и один мессер – все всмятку – в аварию попали. Да! То ли масло кто на дороге пролил, то ли кто помог, но тремя снарядами так и ушли с трассы. Знаешь, там такой съезд с федералки не удобный есть, пологий спуск с указателем, а внизу крутой подъём с левым поворотом…

– Знаю. Там? И что?

– И влево, говорю, крутой подъём. Они разогнались, не взирая на знак, и в самом низу влево свернули…

– Как это влево? Зачем?

– А я знаю? Судьба, наверное, такая. Знак из космоса… И ни одной тебе встречной, поперечной машины… Прицепится, говорят, не к чему… Целая бригада следователей там сейчас работает… рыщет. Короче, свернули за чем-то, и – бабах, там, тройной залп. Как первомайский салют. Представляешь?

– Вот это да!

– Ага! И я говорю, не нужно, понимаешь, людям сломя голову по дорогам на иномарках гонять. Шоссе не космос. Да и там тоже с умом надо. Кстати, тут тебе земляки строго наказывают, чтоб тоже не лихачил. Да!.. И что самое странное, Палыч, слышишь, номера машин как раз совпадают с теми… Представляешь!

– Вот это да, и что?..

– А ничего. Участковый говорит, большое превышение скорости. А может и наркотики. Трупы на экспертизу увезли. Но это не всё. Там в горящих машинах что-то потом взрываться вдруг стало. Такой фейерверк, говорят, начался, как в кино. Ага! Когда всё сгорело – ни одна пожарная машина не успела – кроме трупов много оружия нашли, и два или три гранатомёта…

– Что ты говоришь!

– Да. На разборку что ли люди ехали, а может на учения какие… И так не повезло. Ты не знаешь, кто такие?

– Нет, не знаю, и знать таких не хочу.

– Вот и мы так участковому сказали… Мы-то, здесь, извините, причём? И не у нас это под носом, а чёрте где… Ты ж знаешь! И не армейское мы подразделение, а мирные крестьяне. Мало ли каких аварий на дорогах, и всё мы, что ли… Нет, конечно. Вот такие можно сказать пироги у нас. А у тебя – «абонент не доступен», и не доступен, понимаешь. Как это так? Наши уж решили, не свах ли там, на выносливость, наш председатель проверяет. Нет? Как там, кстати, они? С толком в любви-то хоть, нет, иностранки? У меня ни одной такой не было, если не считать одной якуточки – я тебе скажу! – и одной, то ли монголки, то ли казашки… тоже ничего. Но устают почему-то быстро… Малые народности… нет? Витаминов может…

– Ага, витаминов. Ты посмотри на себя, бугай племенной. Какая нормальная баба тебя выдержит.

– Раньше – никто… Ежели сейчас только.

– Вот именно. Ладно, если серьёзно, ты меня обрадовал, не знаю, что и сказать.

– И мы так… Но радуемся. Кто к нам, как говорится, с мечом придёт, тот… в кювете и очутится, – если по-современному. Так что, Палыч, спасибо тебе… – И переспросил, выправился. – Что ребятня там наша – спокойно отдыхает? Бегают, поди, шумят?

– Только что поели, носятся.

– И ладно. Отдыхайте, загорайте, как надоест – приезжайте. Да, ещё тут одна новость, Палыч, приключилась: Светланин муж вернулся, Макар. Ты его не знаешь. Хороший был мужик, пока из дома не уехал… Скажи ей, обрадуй. Говорит, всё, пить бросил, завязал, пора в семью возвращаться. Любит, говорит. Скажи ей это. Пусть живут. И нам хорошо, ещё одни руки в хозяйстве.

Ну вот, и ещё одна проблема в моей жизни решилась, мгновенно расстроившись, подумал я (Как холодным душем…). Но ответил спокойно:

– Конечно, передам. Безусловно. Но относительно аварии, Василий Кузьмич, вы там не расслабляйтесь, не всё известно.

– А мы и не расслабляемся. У нас сухой закон, ты ж знаешь. Кстати, у нас тут планчик один интересный наметился, приедешь – обсудим.

– Хорошо. Ну ладно, у меня не много отлегло. А то уж с ума сходить начал. Тяжело быть в неведении…

– Эт да. Мы и сами так. Косте и всем остальным нашим – привет. Не скучайте. Монашек, или как их, пощупай там, не то придётся приехать…

– Приезжай, кабачок тебя ждёт.

– Какой кабачок? А!.. Эта… Как её, Настя, да? И самое то, Палыч, просто цимус. Представляешь, что-то чёрное, потное, вот с такими губами и с тобой, со мной, то есть в обнимку на белой простыни… Я уже сейчас весь торчком… Уже завёлся.

– Ладно, торчок, торопись, я ей передам.

– Хорошо, друг, замётано. Да, Светке, не забудь, передай – пусть готовится.

– Обязательно. Ну, добро…

– Бывай.

Я отключил сотовый.

Вот так всё и разрешилось. Пусть и неожиданно совсем, но хоть так. И если с аварией я не всё понимал, то с приездом Макара, мужа Светланы, было всё ясно. Кончились мои ночные размышления, сомнения, самокопания, и вообще… А я уже было чуть… Муж вернулся…Её муж. Мда-а-а!

«Не зря, получается, ты всё время от неё увиливал…»

Я не увиливал…

«Увиливал-увиливал, чего там».

Ладно, пусть так. Только не увиливал, а уходил от ответа. Большая разница.

«Ха, одно и тоже».

Слушай, отстань, пожалуйста, без тебя тут… тошно.

«Ну, давай-давай, плачься в жилетку, оправдывайся. Осёл!»

Да пошёл ты…

Как он меня порой достаёт!.. Придушил бы просто!

Тем не менее…

…Видел её глаза, читал в них вопрос, понимал, даже чувствовал… тепло её бедра, в машине, например, плечо… Видел неожиданно вспыхнувший румянец на щеках, пульсирующую жилку на шее, взволнованное дыхание. Видел, и понимал все эти знаки, чувствовал – можно взять «ситуацию» в руки, она расположена, она идёт к тебе. И сам потому что тянулся… но останавливался. Не выказывал чувств. Прятал их. Потому, что где-то глубокоглубоко понимал, не любовь у меня это, а просто инерция от толчка. Может быть даже и сильная инерция… но чувство в большей степени телесное, физиологическое. Потом уж к этому присоединялось согласие с её милым, в общем, женственным образом, её расположенностью ко мне, обстоятельствами места, времени… но не любовь, – физиология. Я не чувствовал обязательной, как правило, ослеплённости своей женщиной – как я знал когда-то! – безусловного очарования ею, безысходной тоски, мук сомнений, всесжигающей, сладостной влюблённости. Той бури чувств, что поднимала меня – я знаю – куда-то высоко к поднебесью, сметая сомнения, предрассудки, преграды… А потом уж только физиология. Но она после восторга души… Обязательно после. Душа, или как её правильно назвать, непременно в первую очередь. Это естественно. Так и должно, я думаю, быть… для меня во всяком случае.

Хотя силу физического влечения к женщине я тоже хорошо знаю. Знаю, как часто в женщине видишь только привлекательную физическую её суть. Её невозможно не увидеть. Она вся на показ. Особенно сейчас. Мастерски женщины научились в себе это подчёркивать, чересчур даже.

Высокопрофессионально теперь играют. Примы. На научной основе даже: как завлечь, как приворожить, как соблазнить, как удержать… Бред всё, по-моему, ерунда. Потому что прикладное. Если нет душевной связи, никакое тело не удержит. Пусть и деньги, и связи, и обязательства… Потому что искусственное всё… Конечно, влечение тоже может быть и сжигающим, и сметающим – как будто бы! – все преграды, но всё это кратковременно. Больше игра, в которой властвует рассудок, а потом уж оно – тело. Любви потому что нет. И у меня таковой к Светлане по большому счёту не было. Я пытался найти, разжечь, кажется, но… Поэтому и малодушничал, потому и увиливал. Не мог обидеть. Обманывать не мог. Не мог. Да и вообще… не пацан, извините, не мальчишка. Возраст, наверное, ёшь его бей! На воду дую…

А у Светланы чувство было вполне искренним, кажется, сильным… Я понимал это, видел. Но видел всё это как бы со стороны, будто третий кто-то… А третьим, оказывается, или первым, был её муж, Макар.

И это меня, я с удивлением вдруг заметил, очень огорчило, просто задело… И поделом.

С такими вестями я и вернулся.

29

На известие об аварии на дороге, Пронин отреагировал вполне спокойно, будто заранее знал результат. Только переспросил:

– Все до одного? И никаких следов?

– Да, все тринадцать… И ни встречной, ни поперечной.

– Сильно… – после короткого раздумья удовлетворённо кивнул головой Костя, делая ударение на последнем слоге. – Грамотно ребята там сработали. Ишь, ты, чёртова дюжина… Молодцы! Так им и надо.

А Светлана, услыхав про возвращение мужа, Макара, вздрогнула, сжавшись, как от озноба, укоризненно коротко глянула на меня, и ничего не сказав, отвела взгляд. Всё.

Вот теперь действительно всё. Всё… Настроение у меня окончательно испортилось, я внутренне занервничал. И хватит, и достаточно лирики. Ну их, всех, женщин этих, в… болото. Переживания эти, взгляды, догадки, намёки и прочее. Некогда мне… Работать надо, проблемы надо решать.

«О, о, разошёлся-то, раздухарился… – мгновенно, как только этого и ждал, вновь включился мой оппонент, второе я. – Раньше надо было башкой думать. Упустил, дурак, девку, теперь локти кусаешь. Так тебе и надо, поделом. Я так и знал, что этим кончится, так и знал».

Что знал? Кто тут что знал? О муже речь не шла.

«Мало ли что не шла, он же был… Ты знал, все знали что он есть, что она замужем».

Но ведь он…

«Что ведь?.. Что он?.. Меньше копаться в себе надо было, а взять и предложить ей руку и сердце»

Ага, сердце…

«Что, жалко тебе, да, жалко? Ничего бы с тобой не случилось. Хотя, ты же деревянный, пока до твоего сердца достучишься, жизнь кончится. Там же у тебя не сердце, а… железный арифмометр. Полюбил бы, я в этом уверен, со временем! Вон, она какая!.. Ты только посмотри, ну повернись, посмотри… Ну!..»

Нечего мне смотреть, к ней муж вернулся.

«Вот поэтому и смотри, дурак, кого ты потерял».

Не буду.

«Трусишь! Ну и пожалуйста, тебе же хуже… Хотя…»

Что хотя, что?

«А кто её знает, примет ли она…»

Мужа?

«Ну а кого же, тебя что ли, тюфяк!»

Я не тюфяк.

«Да знаю я, кто ты… Как огня баб боишься. С виду только храбрый… А так, двух слов связать не можешь».

Могу, только ответственно всё это.

«Что ответственно, что?»

За неё решать.

«За всех можешь, а за неё и за себя боишься?»

Не за себя, за неё.

«Да за свободу ты свою трясёшься, за независимость, вот что».

Да что ты ко мне привязался, как банный лист!.. Пытаешь тут, как инквизитор какой. Отстань! Если тебе надо, ты и иди… Иди, иди! Я посмотрю.

«Сейчас нельзя».

Почему это… Если уж ты такой умный.

«Сейчас не время. Подождать надо»

Вот, и так думаю.

«Ничего ты не думаешь, если бы думал, сейчас бы не дёргался… Хотя…»

Что хотя, что?

«Тебе полезно. Может, поумнеешь!..»

Явно ехидничает, издевается мой вредный оппонент.

Ну, ты и…

Чей-то знакомый звонкий детский голос неожиданно прерывает мои душевные стенания.

– Палыч! Дядь Жень! Заболел, давление, да?

Вздыхаю, отмахиваясь от наваждения, от своего наглого оппонента… Вижу, тянет меня за рукав Оленька. Маленькая девчушка, с удивлённолюбопытными глазами.

– Какое давление? – эхом переспрашиваю, при чём здесь давление.

– Я зову, а ты не слышишь… Уши у тебя заложило, да? Так моя бабушка всегда говорит, когда не слышит.

– А, давление! – теперь только понимаю, при чём тут оно. Оправдываюсь. – Нет, просто задумался… А что такое? Что-то нужно?

– Я нашла дрова для костра, а «оно» большое.

– Помочь тебе нужно, да?

– Да. Ты же один сейчас не работаешь! Я думала ты отдыхаешь, а ты оказывается думаешь…

– Конечно, помогу. Какие дрова? Для печки что ли? Так я наколол уже, вроде. Или закончились?

– Да нет… ты не понимаешь!.. У нас же ночью же костёр будет… – нахмурив бровки, как непонятливому, растолковывала девчушка, нажимая на частицу же…

– У нас, костёр? – Я не знал об этом. Наверное, решили когда я уезжал… Ну, молодцы.

– Да, дядя Арсентий сказал. Только на берегу. Какой-то, это… – девчушка запнулась, – пен-сионерский…

– Наверное, пионерский. – Осторожно поправил я. Хотя, может и пенсионеркие какие бывают. Я же не Спиноза, не могу всё знать.

– Ну вот, сам знаешь, а спрашиваешь, – с укором, как взрослая, выговорила мне девочка, продолжая в упор смотреть снизу-вверх. – Только большой, понимаешь? Большие только, дядя Арсентий сказал дрова нужны. Все сейчас по-дрова и ушли. А я не могу поднять его…

– Ты, моя хорошая! – умилился я серьёзности девчушки, и с готовностью пообещал. – Конечно, помогу. Показывай, где твои дрова… Сейчас принесём.

Оглянулся по сторонам… На территории действительно никого не было. Ни детворы, ни иностранок, ни… даже собак. Так уж я задумался… Все разбежались в поисках сухих веток и прочего лесного мусора. Подумалось, очень хорошее мероприятие задумал Арсентий, запоминающееся. Умница. Такой красивый и необычный финальный аккорд, точка, у речки долго всеми будет помниться, и ребятнёй, и гостьями. Потому что прощальный. На этом грустном определении меня вновь чем-то в сердце кольнуло.

Я действительно помню многие в своей жизни пионерские костры. Класса, по-моему, с четвёртого и до восьмого, я непременно каждое лето отдыхал только в пионерских лагерях. А там, каждую смену, и на открытие, и на закрытие, обязательно зажигались пионерские костры. Как символы дружбы, единства, счастья… Символы новой жизни. Интересной, до замирания сердца жутко заманчивой следующей страницы в нашей детской жизни. Сколько счастливых и грустных слёз помнятся с этими кострами… Больше счастливых… Много больше!

Сегодня и не знаю, есть ли такие костры… Нет, наверное, если нет уже таких пионерских лагерей… Детвора, конечно, знакома с кострами, особенно сельская. Они чаше других разводят их у речек во время купаний – хлеб обжарить, картошку испечь… Но это другие костры, не те… А вот Арсентий, молодец, напомнил. Затеял даже. Умница.

Оленька шла впереди меня, быстро семеня коротенькими ножками. Часто тревожно оглядываясь, искоса бросая на меня взгляд, снизувверх: не отстал ли, не потерялся ли… «Нет-нет, тут я, тут, иду», – молча отвечал ей взглядом. Она отворачивалась, и почти бежала дальше, потом вновь тревожно оглядывалась… «Иду, иду…»

Путь был достаточно сложным. Мне даже пришлось бетонный забор верхом преодолевать, я не смог там просунуться, где она под забором проскользнула…

– Оля, как ты это нашла? – указывая на малозаметную дыру, спросил я, спрыгивая с забора.

– А мне Стрелка показала. – Легко ответила девочка.

– Какая стрелка? – Так же легко спросил я. Потому что хорошо помнил интересную игру из своего детства «найти клад или штаб противника, с помощью оставленных стрелок-указателей».

– Так собачка ж дяди Арсентия, – девочка удивлённо махнула рукой. – Такая большая, лохматая. Ты что ли не знаешь?

– Что ты говоришь! – то ли восхитился, то ли ужаснулся я своей несообразительности (не отошёл ещё от своих грустных раздумий), и попытался исправиться. – А другую собачку зовут, значит, Белка, да?

– Вот, вспомнил же!

– Да, вспомнил. Хорошие собачки.

– Хорошие! Только я удержаться на них не могу, падаю. А у Тоньки хорошо получается, он не падает.

– Он что, и на собаках этих уже верхом ездил?

– Ещё как! Он храбрый. И я пробовала, но я лёгкая, падаю… Они же быстрые… как побегут, я сразу и падаю.

– А за шубу, за шерсть не пыталась держаться? – с видом заправского наездника интересуюсь.

– Пыталась. Но они за ноги тогда кусают, рычат. Им больно за шубу, наверное.

– Тогда за шею держаться надо было.

– Так руки же маленькие… Вот! – она даже остановилась, показывая, огорчённо всплеснув ими. – Видишь! Не хватает… – и надула губки. – А у Гоньки как раз.

– Ладно, не переживай. Ты тоже храбрая. А руки ещё вырастут. И Тоньку обгонишь.

– Нет, Тоньку не надо. Чтоб как раз только были.

– Будут, будут. Ну показывай, где твои дрова? Далеко?

– Вот уже. Вот это. – Указала пальчиком на давно упавшее, высохшее дерево, толщиной с приличное бревно у комеля, метрах в десяти от внешней стороны забора.

– Ого! – воскликнул я, оглядывая некогда красивое и мощное дерево.

– Хватит? – с надеждой в голосе спросила девочка, глядя на меня почти вертикально снизу-вверх.

– Такое… – я в восхищении качнул головой, но спросил. – Как же ты его углядела? Его же вроде и не видно.

– Как же не видно, я об него ещё вот тут зацепилась… – девочка указала на чуть содранную коленку. – Когда со Стрелкой наперегонки бежала.

– Ты, молодчина, – похвалил, и словно ужаснулся. – И не страшно было одной?

– Не-а, – легко отмахнулась девочка. – Я же не одна была.

– А кто ещё с тобою был?

– Я же говорю Стрелка! Что ли запомнить не можешь?

– А, ну да, Стрелка. Как же! – теперь уж я точно искренне огорчился за свою тупость. Как я так мог непростительно обмишулиться?! Выдохнул, извиняясь. – Старый уже, наверное. Случается такое, извини.

– Ага, старый, – девочка насмешливо глянула на меня, прищурилась, копируя взрослых, произнесла. – Не смеши. – И своим тоненьким голоском уточнила. – Ну если немножко только, чуть-чуть…

– Ну вот, я же говорю, а ты.

Девочка меня уже не слушала…

– Так пойдёт это дерево на костёр или другие надо? – спросила она. – Здесь много…

Я повернулся к упавшей лесине, постучал по ней.

– Тут, Оленька, не только нам хватит, но и другим кострам останется. Такое вот ты большое нашла. Молодчина, – говорю, а сам прибрасываю, что с ним можно сделать. – Мы так с ним поступим… Ствол нам не нужен. Его так просто не подожжёшь. А вот ветки мы все с собой возьмём. Отломим, и унесём. Как раз будет. И ты дяде Арсентию обязательно потом покажешь это место. Он оставшуюся лесину на чурки перепилит, перенесёт, и наколет на дрова. Они же сухие!.. Самое то будет. Идёт?

– Конечно, идёт. – Легко согласилась девчушка.

Костёр удался на славу. Великолепным получился. Как именно в моём далёком детстве. И река рядом, и ночь, и искры, и улыбающиеся счастливые детские мордашки в отсветах костра… И собрали его, со всех сторон света, кто что мог, будто муравьи; и выставили каркас, подняв, конечно, шалашом, конечно, вигвамом, только острозаточенным вигвамом; и закрепили, словно ракету на старте, приготовились… Высоким получился. А ночью, когда зажгли, вообще до неба доставал… Выше звёзд даже. Искры, взмывая, так на небе и оставались. Чтоб сверху посмотреть. Красивые, мерцающие… Невероятно всё романтично получилось. Очень было весело.

Дети, едва дождавшись тёмного времени, веселились уже просто оттого, что вообще всё было хорошо в их жизни, и интересно, и свободно. И никто не одёргивает, не запрещает, и оглядываться не нужно, не на кого… Прыгали, бегали, скакали, хохоча и задорно смеясь. Взрослые вели себя в начале несколько сдержано… Тут понятно, не всем легко даётся в один миг перейти из взрослого состояния в детское. Но потом у них это всё ж таки получилось. Они вспомнили будто себя, тоже разбаловались, тоже развеселились. И иностранки, конечно. Такие хороводы потом с ребятнёй водили, будто малый Артек тебе тут. Словно настоящий международный молодёжный лагерь.

Нас же ещё один важный сюрприз впереди оказывается ожидал. Ещё какой! Арсентий, дядя Арсентий, бородатый леший этот, оказывается, аккордеонист задорный. Это вообще… Когда вспыхнул огонь в костре, Арсентий незаметно исчез, будто в ночи растворился. Все были заняты восторгом разгорающегося костра, и не заметили, как он ушёл… А потом, вдруг, все неожиданно расслышали звуки играющего где-то – в космосе! – аккордеона. Даже не поверилось, будто далёкий отзвук сквозь года… Из прошлого?! Ан, нет… Звуки приближались… Они здесь, сейчас, тут… Кто это? Откуда? Все повернулись на приближающиеся приятные, знакомые, мелодичные звуки всем известной песни… Удивительные и притягательные в просторе ночи, и свете разгорающегося костра, словно вызов какой… Из темноты, словно выталкиваемые музыкой, вначале выскочили одна за другой две лохматые собаки, Белка со Стрелкой. Ночью они вообще огромными кажутся, просто страшными. За ними, как из тумана прорисовываясь, из темноты проявилась шагающая нога в коротком сапоге, сразу за ней блеск отсвета на лаке аккордеона, клавишах, потом уж и сам музыкант… Как проявляется фотоснимок при печати… Улыбающийся, конечно, бородатый дядя Арсентий, и очень довольный. «Ооо! Это же дядя Арсентий с гармошкой, – в восторге удивления, вскрикнули почти все – никак такого не ожидали. – Нет, это баян!» «Ты что, это аккордеон. Я знаю, да!» «Ага, аккордеон». «Ур-ра!» «Тили, тили…»

Тили, тили, трали-вали,

Это мы не проходили,

Это нам не задавали…

Па-рам, пам, пам.

Па-рам, пам, па…

Наигрывал аккордеонист, окружённый уже приплясывающей, в голос подхватывающей знакомую песню ребятнёй.

Антошка, Антошка,

Пойдём копать картошку

Антошка, Антошка,

Бери к обеду ло-ожку…

И взрослые, взявшись за руки, образовав круг, громко напевая, пошли вокруг костра…

Вместе весело шагать по просторам

По просторам, по просторам…

И конечно припевать лучше хором

Лучше хором, лучше хором…

И «Взвейтесь кострами синие ночи…» вспомнили, и «У дороги чибис…», и «Ах, картошка, картошка в кожуре уголёк…», «Набрали мы сосновых веток зажгли в лесу костёр…» и многие другие, ещё вроде не забытые.

Детвора, удивлённо-восторженно прислушиваясь, пыталась подхватывать – окончания слов в основном, потому что не знали уже эти песни… Или ещё не знали… А жаль. Но всё равно было интересно.

Водитель Виталий – наш водитель! кто бы мог подумать! – к полному восторгу детворы, показывал фокусы. Самые настоящие, да! Про шарик, который в его руках терялся, потом неожиданно находился… И нигде-нибудь, а именно у кого-нибудь из ребят, к полному их изумлению. Платочек, который так же не известно куда исчезал, прямо вот так вот, на глазах, и тоже потом находился… Узелки которые не развязывались, а дунешь, – особенно здорово это получалось у маленькой Оленьки, так уж она радовалась этому, прыгала и в восторге хлопала ручонками, – и платочки сами собой развязывались. О!..

А Алексей Викторович как всех поразил! Встал на руки – да, прямо вниз головой, на руки – словно циркач, и прошёл на них вокруг всего костра. Под маршевую музыку, под аплодисменты. Целый круг. Точь-в-точь, как артист. Только Белка со Стрелкой, в полном удивлении, скакали рядом с ним, заглядывая ему низко в глаза, мешая идти. Не могли понять, чего это он там такое непонятное сейчас вниз головой делает… Ребятня тут же попыталась повторить дяди-Лёшин цирковой номер… Но сбивая друг друга, смеясь и хохоча, падала и вновь пыталась. Нет, как не старались, ни у кого не получилось, кроме одного дяди Лёши, конечно. Во! А Арсентий всё играл. Но это уже были танцы…

Многие это поняли, и обнявшись, копировали взрослых, веселились. Уже в самом конце вечера – какого вечера, уже глубокая ночь была! – иностранки решились своим вокальным ансамблем спеть русскую песню «Если б знали вы, как мне дороги, Подмосковные вечера». И у них получилось. Почти похоже даже. Правда русские слова были совсем непонятными, а вот мелодия угадывалась. Потом эту песню пели уже все.

И всё это дядя Арсентий. Ай, да Арсентий, ай, да музыкант, ещё и затейник! Возле него почти всё время находилась улыбчивая француженка Шанна Бошан. С восторженными сияющими глазами, алеющим румянцем… Так это от костра, наверное. И для неё всё это. И поездка, и костёр, и сам Арсентий оказались полнейшим открытием. Необычайным открытием. Да мы все такие, если покопаться. Все люди талантливы, если хотите знать, только это увидеть надо, раскрыть…

Долго Арсентий стоял на дороге прощально махая руками вслед нашему автобусу… Возле него понурив головы сидели умные и верные его собачки, пушистые красавицы Белка и Стрелка. И детвора, сбившись у заднего стекла автобуса, с кислыми минами на лицах, тоже прощально махали им… Грустили кажется и иностранки, поудобнее устраиваясь на сиденьях, переглядывались, бросая друг другу короткие реплики, в поддержку, наверное. А Шанна, почти не прячась, плакала. Ну, вот тебе, понимаешь, влюбилась, что ли… Женщина!.. Водитель Виталий и Алексей Викторович, нормальные оказывается мужики, и совсем не такие заносчивые, какими показались, когда приехали, – ссутулившись молча глядели на дорогу. Один внимательно, держась за рулевое колесо, другой вообще рассеяно, просто так. Светлана… Светлана Павловна, сидела закрыв глаза… И мне, правду сказать, тоже было грустно. Полное доказательство негативного влияния… молодёжно-международного костра. Как там было здорово.

Неожиданные чувства всколыхнул этот костёр. У меня – забытые, у ребятни – новые. Видел бы кто их глаза в это время! Заметил бы энергию, которая полыхала, дробясь и усиливаясь, вырываясь наружу… Заставляя их безудержно прыгать, плясать, петь, кричать… Увидеть себя, других, мир вокруг себя, по-новому.

30.

Незаметно и задремали пассажиры… После такой-то ночи, вполне объяснимо.

А корабль, то ли плыл, сам собой, слегка покачиваясь на водной глади, не то летел, пружиня на мягких облаках… Под посвист ветра за бортом…

Летел, скорее всего. Долго так летел, приятно… Дремотно. Неожиданно лёгкая гладь сменилась более крутой волной. Шторм, не шторм, но поперечно-килевая качка в полёте обозначилась. Или облака уж стали невозможно плотными, грозовыми… Даже скорость от этого уменьшилась… Пассажиры просыпались, кто сам по себе, кто от больного или не очень, но толчка. О, вглядываясь в окна, потягиваясь, запрыгала детвора – подъезжаем! Да, приехали.

Правда почти в километре от начала нашего села, нас ждал неожиданный сюрприз. Дорогу перегораживал свежеструганный шлагбаум. Непреодолимый. Вполне натурально. Со стороны тонкой его части, где верёвка привязана, приставлено было одноместное помещение в рост человека. Похоже раньше чей-то туалет, но подновлённый, явно здесь для защиты от непогоды. По служебной надобности теперь. В открытой двери, на табурете, на четверть высунувшись, локти рук на коленях, сидел дед Егор, самый пожилой человек на селе. В рубахе на выпуск, в мятой соломенной шляпе, в спортивного покроя лёгких шароварах, босиком. Босые пыльные ноги, худые тёмные заскорузлые руки, загорелое морщинистое лицо с обвислыми усами, прищуренный взгляд в нашу сторону, и эта официальная шляпа и выглядывали сейчас к нам из будки. На лице и любопытство, и ухмылка, и важность человека, находящегося при исполнении должностных обязанностей. И рука – заслоном, подчеркивала: стоп, стоять!

Мы бы и так остановились. И не только потому, что шлагбаум был закрыт. Там, в самой середине его, висели самодельные таблички, с криво выписанными буквами, ещё не запылёнными. Они ярко и доходчиво информировали путника. На одной значилось:

СТОЙ! ДВИЖЕНИЕ ЗАПРЕЩЕНО!

Рядом:

НА СЕЛЕ ЖУТКО СТРАШНЫЙ КАРАНТИН!!

На третьей:

ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!

И для доходчивости, пририсован характерный символ – череп с костями.

Вот это да! Что-то случилось! Что?

Осмыслив эти знаки, я просто похолодел, И иностранные гостьи с вытянувшимися лицами недоумённо переглядывались, доставая фотоаппараты и видеокамеры, всматриваясь в надписи. Но и без переводчика были понятны и череп с костями, и шлагбаум… Ребятня наоборот, весело переговаривалась, явно недооценивая ситуацию. Ничего не понимая – я же вчера только разговаривал по телефону, никто – ничего, и вот… – быстро прошёл по салону, выскочил из автобуса, и направился к «грозному» охраннику…

Он меня, конечно, узнал, как и автобус. Поднялся с табурета, протянул для приветствия руку. Другой рукой приподнимая шляпу, бодро поздоровался с начала со мной, потом с окнами автобуса. Там, здороваясь, кивала головами ребятня, тревожно прищурившись глядели водитель и Алексей Викторович, Светлана Павловна, Пронин, и бесстрастные объективы видеотехники любопытных иностранок. Пожалуй бы, не надо бы снимать, подумал я, но было поздно…

– Что случилось, дядя Егор? – поздоровавшись, с тревогой показываю на надписи. А сам непроизвольно принюхиваюсь, может услышу что, догадаюсь. Нет, воздух обычный, ни запаха дыма, ни хлорки, ни дихлорэтана или ещё какой гадости… Всё как обычно. Тот же вкусный воздух, приятный, вполне деревенский, родной… – Какой карантин? С кем, что, когда? Кто заболел?

– А, это? – распрямившись, несколько горделиво переспросил дед, и легко махнул рукой. – А ни с кем. – Светло глянул глазками из-под прищуренных век. – Наша народная хитрость это, так сказать. Манёвр, значит, такой секретный. Чтоб чужие не ездили. Так штаб вчера утром решил. Кто ж добровольно захочет в смертельный карантин соваться, – никто. А сёдни я уже и при должности. Справно получилось, да? – Кивнул на рисунок. – Нравится? – Горделиво пояснил. – Бабка моя подрисовала. Народный талант она у меня. Всё в избе, ты ж был, видел, ею разрисовано, ага! Красиво! Я бы и сам пристрастился, но у меня с детства руки не тем концом к этому делу приставлены… Гляди, Палыч, и механизм исправно работает. – Отцепив от крючка верёвку, дед проследил глазами за взметнувшимся вверх шлагбаумом, пояснил. – Кузьмич сам настраивал. Хороший механизм получился. – Потянул верёвку на себя. – Тля, и обратно легко. Мне не трудно…

– Так нет в селе карантина, да? – не веря ещё, переспросил я.

– Нет, конечно. Откуда! Я ж говорю, манёвр. Хитрость такая от чужих.

– А если чужой всё же проедет? – спрашиваю, не до конца ещё поверив в действенную ценность народного изобретения.

– Если проедет? – дед вновь хитро прищурился. – Так и на это решение есть. Вон там, гля… – кивнул за спину. Метрах в двадцати, за обочиной, в кустах, едва виднелся замаскированный край зеленой охотничьей палатки. – Углядел?

– Ну…

– Там срочная связь. Полевой телефон…

– Телефон? Какой телефон?

– Обычный, армейский… На прокат у мильцонера взяли.

– У Юрия Николаевича?

– Ну, у кого ж ещё… У него. Где-то списанный, говорит, и взял. Теперь-то уж и без проводов все, а этот на проводе… Надёжный.

– А второй телефон в штабе?

– В штабе, понятное дело. Если кто вдруг проскочит, я сразу и того… Вжик-вжик, ручкой, и сообщить должён… Там примут меры. Но вы пока первые. Так что проезжайте, – и высвободил верёвку. – Счастливого пути, значитца.

– А ты как, дед Егор?

– Так я ж на работе. У меня смена. Сутки через двое. Нормально. Хорошо вот ребятня приехала, харчи подносить будут. Задание им такое определили…

– Ты смотри, всё предусмотрели!

– А как же! Петух в задницу, я извиняюсь, клюнет, найдёшь решение, это уж известно. Раныие-то, в войну, и не такие задачки решали.

– Это, конечно! Ну ладно, Егор Дмитрии, успокоил. Бывай. Поехали мы.

– И с Богом. Ехайте. – Дед кивнул головой водителю, проезжай, мол. И взял под козырёк.

Иностранки так до конца похоже и не избавились от тени тревоги на своих лицах, когда им Алексей Викторович по ходу движения – за шлагбаум! в запретную зону! – популярно сообщил, что это просто учения такие. Тренировка, мол, на селе. Не опасно. Они не верили, знали, их конечно же обманывают. Только не понимали, почему с ними так поступают. Очень хотели возле шлагбаума свой автобус подождать – перед опасной чертой – когда он обратно поедет… Но смирились, кажется, – не выпрыгивать же на ходу. Поняли – побывать в зоне заражения им всё же придётся. Такая видимо у них судьба в этой непонятной, весьма загадочной и странной стране России. От этой безысходности иностранки внутренне подобрались, замкнулись, сидели молча, стараясь не дышать и не делать резких движений… Выразительно поглядывали друг на друга. Жалели, наверное.

Только их подруга, француженка Шанна этого не замечала. В другом мире, кажется, была… Или у костра где, может и возле аккордеона, а может и в объятиях бородатого чудо-лешего Арсентия… Кто знает? Женщина. Вернее, влюблённая женщина. Пусть и француженка. Но, это, извините, без разницы.

Может для кого-то влюблённая француженка и без разницы, но только не для Арсентия. Не долго и собирались гости в обратную дорогу в Москву. И двух слов не успели на прощание иностранной женской делегации всем селом сказать, учитывая их квёлое моральное состояние, как подлетел пыльный луазик, нахально сверкая солнечными зайчиками от своего плоского лобового стекла. Кстати, он весть такой: квадратно задиристый и лобастый. Причём, на тонких ногах. Жутко нескладный. В маму, наверное, свою – Россию, да в папу, в такой же вот, недоделанный завод. Яблоня, от яблони… такие вот ЛУаЗики и получаются. Подлетел этот «конёк-горбунок» и выскочил из него вполне приличный добрый молодец Арсентий. Правда всё в той же специфической одежде, но побритый и наодеколоненный. Это сразу бросилось в глаза. Лоб, нос, всё вокруг глаз, скулы кирпично-загорелые, а щёки, подбородок, шея практически белые. Как из больницы, или темницы. Шутка!.. Полный на лице контраст, как боевая раскраска… Вернее, праздничная раскраска. Про одеколон можно и не говорить, запаху «Шипра» все пространства покорны. Заметно смущаясь – так народу-то вокруг сколько!.. – протянул иностранкам – в самые Шанины руки, прямо через её глаза…

Именно сейчас, в этом месте, обязательно нужно остановиться и заметить…

Есть в жизни моменты, когда пара ничтожных вроде бы секунд, пустячных на первый взгляд, обыденных, и даже не в планетарном или вселенском течении времени, а в обыденно человеческом, превращаются в неопределённо длительные созидательные минуты, а может и часы… Тогда говорят – целая вечность прошла. Это о секундах! И это сущая правда в том случае, когда эти секунды застывают в глазах влюблённых. Именно тогда время, проезжая на своих «тик-так» колёсиках мимо – как и люди, например, – раскрыв глаза, с удивлением теряют ход, сбиваются с шага, вообще останавливаются с улыбкой замерев… забыв про законы… Когда прикрыв рот рукой, когда и нет… То ли от зависти, то ли от простого человеческого любопытства, а может и от мудрости. Последнее скорее всего. Потому что есть интуитивное, неосознанное, когда и завистливое желание продлить сладостные, редкие, на общем временном фоне, счастливые человеческие мгновенья… Пусть и чьи-то. Ещё и классик, кстати, об этом же говаривал: «Остановись мгновенье, ты прекрасно!» А действительно, куда спешить, если всё так необыкновенно хорошо. И правильно, и не нужно спешить. Нормально сказал классик, в точку. Такое – чем дольше, тем лучше…

И у нас всё вокруг в это время было прекрасным. Учитывая дружественную массовку, сельский антураж, ясный солнечный день, сувениры и торжественность момента… Интересный для всех контакт у Шанны с Арсентием получился. Запоминающийся! Как будто спаялось в них что-то прилюдно… И это не всё. Не менее торжественно, Арсентий передал ей большую, просто огромную плетёную корзину (как уж ручка не оторвалась!), с разной своей огородной продукцией… Чтоб дольше помнила, наверное, или быть может ещё крепче чтобы она… это… эээ… Нет, не будем в этом копаться – их это дело, интимное. Вручил ей Арсентий сувенирный набор – мы заметили – один в один, как и мы, наши подарки. Мы ведь тоже кое-чего собрали гостям в дорогу. А как же! Какие банки с консервированной овощной, фруктовой, овощефруктовой, ягодной продукцией; свежей морковкой, ягодой голубикой, брусникой, свежими грибами… Кто что мог. Мы ведь, россияне, народ гостеприимный. Только дай нам повод… О-о-о!.. Последнюю рубаху отдадим. Так и здесь. Чуть ли не пол автобуса подарками в дорогу загрузили. Это естественно! Положено так. Да и сердце велит… А тут ещё и Арсентий в дополнение со своей плетёной корзиной… С дефицитами.

Долго фотографировались. В основном возле автобуса. Наш-то сельский архитектурный ансамбль пока ещё не «лИчил»… Вот ежели бы лет пять, десять спустя… Или пятнадцать-двадцать – до того… Самое бы то.

Но, уехали.

Только они уехали… Не успели мы и чаю испить, да впечатлениями какими обменяться… Как раздался сильный грохот, и небо потемнело… Ну, не совсем уж так, если буквально. И не дождь с грозой, в общем, как хотелось. И не потемнело, а тень всего лишь большая промелькнула. А вот грохот точно появился, возник, и не прекращался. Мы естественно высыпали на улицу, выбежали… А там… Над селом, прямо над конторой, поднимая лёгкую на подъём, легкомысленно-восторженную пыль, завис бело-голубой вертолёт. Большой, грохочуще-свистящий… Тюф-тюф-тюф-тюф… Сказать бы винтокрылый Змей-Горыныч с грозным визитом нас посетил, если бы не опознавательная надпись по бортам – «МЧС» «Россия». Вот тебе на! МЧС! К нам? Чего это вдруг? Мы не заказывали.

– Люди! Так это президент к нам прилетел. Да! – пронёсся чей-то придушено испуганно-восторженный вопль. – Ёпт… Дождались! Точно! Путин!

– Да ты что!.. И правда? – это уже звучало с обмиранием…

– Да! Я говорил, я говорил… – продолжает биться теперь уже ликующий голос.

– Накаркал! – а вот это вполне адекватная человеческая реакция, нормальная.

– Мы ж не приготовились. – И этот голос вполне вменяемый.

– Хотя бы во дворах прибрались…

– Ой, не может быть, люди, президент?!

– Ну, позор, ну, стыд… Так встречать!

– Мы ж не ждали!..

– Эй, а куда это он полетел, куда? Эй, эй, ты, лётчик… Мы здесь-здесь… Эй!

– На футбольное поле он полетел. Там сядет.

– Айда все туда…

– Все туда-а-а…

И точно, вертолёт, нескромно задрав хвост, как баба юбку, низко носом, будто принюхиваясь к земле, неспешно двинулся к заросшему по краям, и куда дальше, полю.

Если б не пара пустых ворот, и вытоптанная пацанами трава, с коровьими лепёшками, футбольным полем назвать это было бы трудно. Но для приземления вертолёта, самое то. По крайней мере, есть где винтами покрутить. Ребятня вовсю уже неслась в том направлении. И взрослые, кто с какой скоростью.

Кстати, последний «залёт» вертолёта здесь помнили ещё где-то до перестройки, кажется… Или в первый её год… Или до… Или нет, уже после… Да нет, когда он роженицу нашу, Татьяну, что возле сельмага жила, Серёгину мать, срочным образом тогда забирал… Ещё связь была… Или не Татьяну… Или это… Да нет… Забыли уж.

Теперь прилетел вот.

– Ну, надо же…

Когда вертолёт обступили, в иллюминаторах обозначились почему-то диковинные пучеглазые существа светло-зелёной окраски, с зеркально отсвечивающими фарами-глазами. «Ой, что это там?..» «Это не люди!» «Ой!» Только вертолётчик был вроде нормальной человеческой наружности. Глядел в форточку, даже в фуражке был, и с нормальной улыбкой.

Но пучеглазые смутили.

Встречающие непроизвольно отступив, расширили полуокружность. С опаской уже ожидали появление президента. Нигде раньше и не слыхали, и не видали, что бы у него была такая странная охрана, вернее, извините, свита… Может, теперь так положено, так принято? Встречающая толпа из детей и стариков, тревожно переглядывались, готовые, если удастся, тут же – ноги в руки – и айда куда подальше… Смыться или исчезнуть, что одно и то же. Ведь, и издали можно президенту ручкой помахать, верно? Не обязательно же на глаза лезть. Не кино это, и не фотография на память.

Когда наспех собранный местный духовой оркестр – ну, так, случай-то какой! – еле дыша, издалека празднично сверкая инструментами, как и улыбками, спотыкаясь и отдуваясь добежал-таки, подбежал, вместе с гармошечницей Дарьей Глебовной, Петром Зиминым, Прониным, Матвеем Звягинцевым и встав в музыкальную позу взял инструменты наизготовку, из открывшейся двери по выскользнувшей лестнице, торжественно, не спеша, значит, вышли… Иёо моё!.. А вот и не президент!.. То ли космонавты, то ли акванавты… Потому что наглухо в скафандрах. С космическими ученьями, наверное, к нам. К нам?.. И не марсиане, как раньше показалось… Или люди, либо роботы. Все в костюмах глубокой химической защиты. С ног, до головы. Сами неуклюжие, но точно на двух ногах, одной этой… что у людей на плечах, но с очками-фарами, двумя манипуляторами – там, где должны быть руки, – с разными приборами через плечо и за спинами, с микрофонами, или что там, на длинных прутиках-указках.

Винты вертолёта ещё докручивали свои не нужные теперь обороты, как вывалившиеся шесть «космонавтов», вяло махнув приветственно руками, на что баба Дарья тут же резко мотнула головой, и оркестр бодро взвыл «Туш». Эх, читалось на лицах музыкантов, сейчас бы Гимн России… Но Гимн России могла только одна баба Дарья и то на своей гармошке. Музыканты несколько раз собирались выучить Гимн – а мало ли, а вдруг! – но каждый раз вдрызг разругавшись, бросали. Партитуры потому что не было. А главный, коллективно выбранный концертмейстер оркестра, Константин Пронин, никак не мог найти консенсус с другим самоизбравшимся народным концертмейстером Дарьей Глебовной. Но только у неё одной Гимн иной раз на гармошке похоже и получался. Даже громко звучал, если в комнате. А здесь, в чистом поле, у вертолёта, Гимн из гармошки мог бы и не прозвучать. Не та мощь, не тот эффект. Учитывая, что прилетел, – конечно! быть может! кто его знает! чем чёрт не шутит! – сам президент, решили Дарьей Глебовной не рисковать – вдруг да арестуют потом за сольное исполнение – а играть только «Туш». Можно бы и вальс, конечно, сбацать, их было аж целых три в репертуаре, но, опять же, не тот случай… Как и частушки, тех вообще было завалом… Может, после…

Звуки взвившегося туша не взбодрили почему-то прилетевших, а насторожили скорее всего, особенно оставшихся в вертолёте, они высыпали наружу. Как тараканы после дуста: с любопытством, и удивлением. Так обычно дети в детском садике реагируют на прибывшего в группу фотографа… Ооо! Смотрите, дядя…

Музыканты это восприняли абсолютно прямолинейно, как добрый знак, крутанули «Туш» ещё пару раз… И смолкли.

А аплодисментов не было.

– Может громче надо бы, нет? – Ни к кому вроде не обращаясь, в полнейшей тишине, негромко поинтересовался тубист Звягинцев.

– Нет, вроде нормально было, – не поворачивая головы, кривя губы, чтоб другим не слышно было, за всех ответила баба Дарья, поправляя на плече гармошечный ремень. – Хорошо сегодня прозвучало. Слитно. Мне понравилось.

– А! – Догадливо предположил музыкант Зимин. – У них уши после полёта, наверное, заложило. Не поняли они.

– Что ли ещё разок им сбацать, нет? – неуверенно предложил Звягинцев.

– Нет, пока не надо. Пусть очухаются. – С заметной обидой в голосе, он точно здорово сегодня играл, отмёл трубач Пронин.

– Ага!..

– А чего это они там сейчас делают?..

Марсиане, вернее, люди в скафандрах, довольно быстро ожили после музыкального приветствия, начали неуверенно двигаться со своими приборами, по паре шагов в стороны, и вокруг себя. Как по чужой планете. Всё время от чего-то сверяясь с приборами. Надо понимать с программой. То в воздух, то в землю направляя свои датчики на длинных телескопических ручках.

Встречающие ещё на один шаг отступили…

– Это они пробы воздуха у нас берут! Я знаю, – громко заявил Мишель. – Ничего страшного. Химический анализ это. Да!

– А, так я понял, люди, вертолёт по-наш карантин прилетел, точно!

– Иди ты!

– Зуб даю!..

– А я-то думаю, чего это они в скафандрах! На НЛО не похоже. Те же на тарелках обычно прилетают, я слыхал, вроде…

– А говорили президент-президент. Я уж, дура, и обрадовалась. А тут, тьфу! Зря туфли хорошие надела. Зараза какая-то химическая прилетела. Пошли отсюда.

– Что, зря музыку получается играли?

– Зря не зря, считай, репетицию внеочередную провели. – Тоном учителя, как похвалила, баба Дарья.

– Ага, срочную, по тревоге. – Съехидничал тубист Звягинцев.

– Тоже надо уметь…

– Я предупреждала, Гимн нужно было срочно разучивать. А вдруг бы действительно президент, а? Опозорились бы. Сколько раз уж я говорила… Как об стенку горох.

– И я тоже говорил.

– А ты как говорил-то, как?..

– Ну ладно, вам, спорить. Надо, значит разучим… – Урезонил Зимин.

– Вот сегодня и разучим.

– Соберёмся и разучим.

– Сегодня?!

– Ну можно и сегодня…

31

С вертолёта, громко, перебивая ропот собравшихся селян, по внешнеговорящей, не видимой глазу радиосвязи, многократно усиленной специальными устройствами, начальственно прозвучало, как арестантам или глухим: «ГРАЖДАНЕ ЖИТЕЛИ, И ВЗРОСЛЫЕ И ДЕТИ! НЕ СОЗДАВАЙТЕ ПАНИКИ, ПРОЙДИТЕ В СВОМ ДОМА, И ЖДИТЕ ТАМ ПРИХОДА САНИТАРНЫХ ИНСПЕКТОРОВ. ПРОСЬБА НЕ ОТЛУЧАТЬСЯ. ПРЕДСЕДАТЕЛЮ СЕЛЬСКОГО ПОСЕЛКОВОГО СОВЕТА ИЛИ ЕГО ЗАМЕСТИТЕЛЮ, ПРОСЬБА НЕМЕДЛЕННО ПРОЙТИ В ВЕРТОЛЁТ НА СОВЕЩАНИЕ»

Как гром прозвучало, громко и мощно.

Никто, конечно, и с места не двинулся. С чего бы это вообще, и при чём тут, какая-то там паника… Интересное дело!

Все так и отреагировали, кроме Валентины Ивановны, Головы. Она смело шагнула на звук начальственного голоса – как с неба будто бы! – к той громкоговорящей летающей машине. И только это она вошла себе в вертолёт, как он тут же загудел генераторами, редукторами… ещё чем-то. Пыхнув дымом «из ноздрей», осипло затарахтел. Но винты послушно взвинтились, оба причём, и птица эта, вроде кузнечик, несколько грузновато – так вон же какое у него брюхо беременное! – всё же оторвался от зелёной травы. Ленивый, наверное, попался кузнечик или вправду беременный, или устал. Сразу же таким сильным ветром всех шибанул, словно в космос запускался. Звягинцев – здоровяк Звягинцев! – едва тубу свою из рук не выпустил, так она, милая, своими загогулинами к полёту отозвалась… Ну и кепки у кого были, платки там не привязанные, что ещё… враз поразлетались, как куры в смерч.

Так потом всё неожиданно и, главное, интересно для всех жителей села Ерши вдруг обернулось-развернулось…

Валентина Ивановна с воздуха, как требовалось, показала границы территориальных владений, что сразу же начальниками соотнеслось с картой. Специалисты ветеринарно-медицинской карантинной службы, что как раз и прилетели, умело и сноровисто, везде и всюду, взяли нужные им пробы: грунта, воды, воздуха, кормов, разных отходов (из выгребных ям)… Потребовали, кроме уже существующего шлагбаума, «жестко» обозначить границы всей карантинной зоны, всей территории. И до специального разрешения за пределы зоны – приказали – категорически никому не выходить! С внешними пришельцами не общаться! Причём всё это под угрозой страшных статей УК РФ (Их там, по этой части, тьма оказалась тьмущая!) И до тех пор всё это будет происходить, пока не пройдут лабораторные исследования хим-, био-, бактеро– и прочие логические исследования, включая физические, ветеринарные, и остальные образцы анализов, какие без специального образования и не придумаешь.

Валентина Ивановна, и председатель, попытались было отшутиться, мол, да всё в порядке у нас, ребята. Это просто шутка, шутка и не более. Им ответили: поступил сигнал, вам повезло. Дыма без огня, сказали, как известно, не бывает, вот и проверим. И если всё в порядке случится с этим сигналом… эээ… с вашими – Вашими! – анализами, значит, зачтём как положительным образом проведённые совместные учения местного как бы штаба ГО и нашего регионального МЧС РФ. Всей стране расскажем о вашем почине, распространим опыт. Если анализы будут положительными, в смысле отрицательными, что на самом деле совсем наоборот по значению, тогда, получится, что мы вовремя отреагировали, своевременно подключились. И так хорошо, и этак прекрасно. А пока поживите себе за флажками, чай, не убудет. Да и недолго это. «Сколько?»…А смотря какая инфекция. Бывает и вообще всё напрочь выжигать приходится. Но это уж в крайнем случае. Наверное, уж не Чернобыль у вас тут, да? «Тьфу-тьфу! Да уж нет, конечно». Ну и хорошо, ответили, бывайте.

И вертолёт у стрекотал.

Вот дела!..

Селяне уже и жалели. Думали, чужих только – мафию – шлагбаумом да надписями попугать, а получилось, себе дороже… А что если действительно найдут какую блоху страшную и выжгут, понимаешь, всё село на хрен… Выжгут-выжгут. Им то что! Технический процесс. Могут прямо с вертолёта или из космоса. Такой техники сейчас везде полно. Это ж не зерновые растить, с живностью какой подниматься… На кнопку нажал, и все дела: ни села, ни микроба, ни того, что подвернулось…

Но это ещё не всё. Ещё одна новость появилась. Ещё!!

К глубокому вечеру территория села, по всему периметру, была плотно окружена химическими войсками МО ВС РФ. Конечно, не всеми войсками МО ВС РФ, там бы, наверное, не то что яблоку негде было упасть, бумажку просун… Стоп! Об этом молчок! Потому что военная тайна! А ровно теми войсками оцеплена, скажем, которые как раз и расквартированы были в этом округе или где-то рядом. А может и по воздуху перебросили… В войсках это возможно, это запросто. Получилось, на каждый метр территории – один срочник, два прапорщика, один младший офицер, два старших, и… А дальше уже и не важно. Потому что количество давно уже перешагнуло за качество или наоборот…Опять стоп! И тут тоже «ноу коммент», как говорят политики и дипломаты. Скажем, достаточно специалистов понаехало. Въехали войска под видом плановых учений. Быстро всё развернули, и боевое и специальное вооружение всенепременно. Всё согласно штатного расписания, всё по полной программе. Включая нужное количество штабных, спальных, учебных и прочих палаток, кухонь, санитарных пунктов, дегазационных и дезактивационных и прочих реабилитационных служб и машин, передвижных складов, пунктов разного уровней связи, ремонтных и других специальных служб. Причём, все офицеры, прапорщики, как и срочный состав, кроме камуфлированной одежды, днём и ночью носили на себе ещё и специальные костюмы химической защиты. Чтоб совсем не узнать было, кто к нам приехал! На лицах, конечно же противогазы, на руках перчатки, на ногах бахилы. Всё как положено. Именно так.

И это ни с того, ни с сего!

Летом! К нам! В Тмутаракань!

Круглые сутки!

При температуре плюс (вилка) – двадцать пять – тридцать пять градусов по товарищу-господину Цельсию.

Селяне уж и не рады были своей скрытно проведённой инициативой. Скисли. Кроме ребятни, конечно. Им в это лето всё нравилось. Всё-всё-всё-всё!.. До последней секунды. Приключений хоть отбавляй. Они тоже бегали к солдатам. Но у них свой был интерес, детский. На автомат поглазеть, где и подержать дадут, где каску на голову надеть – поулыбаться, где значок какой выпросить, где к штык-ножу примериться, где и ремень со звёздочкой нацепить, а может и пилотку… А то и в военной машине посидеть, да! – порулить!.. Да мало ли. А деды с бабульками к периметру ходили, чтобы только потрогать бы те флажки. Убедиться, что не шутка это. Не загон. Попутно поглядеть на парящихся, по их вине – понимали! – в прорезиненной, или какая там она, специальной противохимической, противорадиационной, противо-всяко-заразной одежде военнослужащих. Жалко было ребят, глядючи… В такую-то жару.

Одному в тайне радовались, что их самих, изобретателей, в такую вот армейскую противохимическую форму не одели. Такое, говорят, бывает. Одевают же, понимаешь, не спрашивая, смирительные рубашки…

Покорно ждали результаты анализов.

К счастью, не долго ждали.

И узнали мы это, как водится, из уст ребятни. Они первыми, запыхавшись, и сообщили: «А у нас ничего не нашли, потому что солдаты уже уезжают, вот. Да». «Неужели! Радость-то какая!» – подхватываясь, воскликнули взрослые. Правда особой радости в голосах не слышалось. Но прислушались. И действительно, в округе слышалось смутное шевеление. Далёкое, но тревожное. Глухой гул запускаемых где-то двигателей, отдельные неразличимые выкрики-команды, общий тревожный шум. Как при начавшемся ледоходе, или отдалённой грозе. Подумалось, если уж не в атаку наша армия готовится, значит точно к передислокации… Хорошо слышно. А у нас в середине посёлке как раз наоборот, внешне всё тихо, спокойно. Мирный, созидательный труд. Правда с ограничением перемещений до флажков, и с нулевыми внешнеэкономическими контактами. Внутри пожалуйста, сколько хотите, но особо и не с кем. Народу-то, раз, два и обчёлся…

Но, нужно отметить, как за каменной стеной жили. Ох, как спокойно жили, если не считать опасения за какую-нибудь – не дай Бог! – поганую бактерию… Тьфу, на неё. Не к месту вспомнилась, подлая… Просто благодать, как жили. Да мы теперь, товарищи-господа-граждане, во всеуслышание, где угодно, хоть на пресс-конференциях, хоть тебе на брифингах или просто так, в СМИ, например, на своём личном примере, со всей убеждённостью можем всему нашему народу в голос, и правительству в первую голову, сообщить, как прекрасно себя чувствуешь, люди, когда рядом надёжное плечо, широкая спина, и тугая грудь нашей армии. Пусть и химиков, или как их там… неважно. Защитников, главное. Нет, мы не тупые – с чего бы это! – мы и раньше знали, что армия у нас есть, что она самая большая, самая сильная, самая надёжная и прочее, но это как бы абстрактно так знали, умозрительно. А вот теперь, когда сами оказались в кольце, в границах, просто физически почувствовали смысл и значение тезиса – спи спокойно народ, граница на замке. К нам можно только по воздуху… Но и там тоже, обязательно, мы знаем, какая-нибудь, да «захимичена» ракета, и не одна… Может, пять… Может, десять… А как же! Мы, например, не сомневаемся в этом.

Итак, две недели! Целых две!

Четырнадцать суток… И вот уже всё, уезжают. Жаль!

Успокаивало одно: ничего не нашли химики! Хотя, мы-то знаем, чего у нас там было искать, кроме светлого будущего. Нет там ничего… Если только мы – люди!.. Но судя по окружающей действительности, по социальному ландшафту в переводе, народ опять нынче не в цене. Опять ему лёгкая карта выпала: «Выбирайся сам», называется. То есть перестройка. Точь-в-точь, как в компьютерной игре. Но жизнь, не компьютерная игра. Хотя, для кого как.

32.

С Мишелем, моим помощником, компьютерным гением, возвращаемся мы из районного центра. По мелочам можно сказать ездили. Хоть и жарко, но нужно было. На «Варьке», призраке для придорожных милиционеров и придорожных кустов. Как раз только что на посту ГИБДД отмазались… Это уж… Пришлось! А куда деваться, но по-маленькой, – что с села возьмёшь, да и знают они нас.

Проехали.

– Включай пятую! – азартно требует Мишка, прыгая на сиденье. Я его порой то понимаю, как себя, то просто поражаюсь… Марсианин и марсианин. В смысле, другое поколение: пепси-техно-швепси…

– Какую пятую, здесь только четыре, – скептически урезониваю. – Не издевайся. «Варька», это не «Феррари» тебе. – Я в это время меланхолично размышлял над тем, как не очень складно, кажется, устраивается жизнь у Светланы с Макаром. Краем уха слыхал. Не скандалят вроде явно, но что-то тлеет там. В общем, не хорошо это. Беспокоит. И грустная она всё время… Вернее, ровная или застывшая почему-то. А должна бы, кажется, если живут вместе, радоваться. Мужчина же, как-никак, в доме появился… Или что?..

– А ты включай, включай… – требует Мишка. – У нас же шумахерский болид… Забыл? Ну!.. – И словно от встречного ветра пригнувшись, голосом добавляет недостающую мощь «Варькиному» двигателю. – Вззз-ррум… Вжжж-зззз!..

Ааа! Ты так! – отмахиваюсь от грустных мыслей. – Ладно, пацан, я покажу тебе сейчас шумахерский болид.

Резко перехожу на пятую, слышу, как включились дополнительные камеры, вижу, как мощные вспышки новых порций бензина резко ускоряют движения всех поршней, вала, колёс… Как засвистели покрышки… Наш аппарат, вжав нас перегрузками в сидения, с огромным ускорением рванулся по шоссе.

– Вво!.. Так, так! Давай шестую! – в восторге кричит Мишка. – Давай!

– На тебе, шестую! – клацаю ручкой перемены передач… – Восьмую сразу!

– Вззз-ссс… Так, так! Обгоняй, Палыч! Обгоняй! – подскакивая, требует мальчишка, указывая на машины едущие в попутном направлении… Их не много, но они есть.

– Легко! – голосом компьютерного монстра кричу я, и прибавляю газу.

– Давай, «Варька», жми! Аааа… Ур-ра! Ур-ра! Обогнали, обогнали… – радуется штурман.

С таким-то штурманом… Любой космический корабль достанем.

– Палыч, гляди, машины свернули…

– Ага, нас испугались! – комментирую в азарте. – Впер-рёд! Так их.

Вжж…

– Нет, дядь Жень, там дороги нет.

– Как нет, если свернули… – я ещё где-то на шестой передаче, но разгоняюсь уже, только что поворот прошёл… и… – Вжжж…

– По карте там нет ничего. Я смотрел.

– Взззыы… – сбрасываю условную скорость. Тьфу…

Мальчишка уже не играет, замечаю, глядит на меня с большим любопытством… Как на марсианина.

Опять!.. Ну, Мишка! Именно таким образом он меня всегда и вышибает. Не он это уже получается марсианин, а я… этот… типа луноход…

– Так! С чего ты взял, – несколько обиженно спрашиваю, – что там нет дороги, если машины свернули? – Я хорошо видел пыль от колёс машин, свернувших метрах в двухстах перед нами. Припоминаю, первой там шла какая-то фура, светлый квадрат задней двери потому что маячил, за ней легковая… тёмная жигулёвская девятка, кажется. Я не присматривался. Мы же на скоростной трассе, в гонке участвовали… Пыль между тем уходила в кустарник и дальше в плотный лес. Может и лесок, не знаю. Столько раз езжу, а к ландшафту не присматривался. К чему! А вот, оказывается, надо бы.

– И что? – спрашиваю. – Нам какое дело? Может в туалет люди решили сходить…

– В туалет так не останавливаются. – Укоризненно глядя на меня, замечает Мишель,

– Да? – Всё ещё иронизирую – инерция такая у меня – но, в принципе, я с ним согласен. Скорость съезда действительно неоправданно приличная. Просто большая. Будто не съехали, а нырнули…

Действительно непонятно. Не самоубийцы же, не каскадёры.

Сбрасывая скорость, перестроил пока «Варьку» к краю обочины, еду, оглядываясь по сторонам… И что?! Другие водители, и впереди меня, вижу, и сзади, похоже не обеспокоены дорожной ситуацией, едут спокойно. Может только моим перестроением недовольны… «И что? Что это может быть? Что из того?..»

– А там точно дороги нет, ты уверен? – Спрашиваю своего наблюдательного штурмана.

– Конечно, – штурман обидчиво фыркнул. – Я весь путь здесь по карте знаю… Столько ж раз… Вот! – Мишка ткнул пальцем в разрисованную тонкими разноцветными ниточками автомобильную карту. – Видишь? Ничего нету. – Надул губы. – Не нарисовано. А карта этого года выпуска. Новая.

Я ничего не увидел, просто не присматривался к карте… Мелко всё, да и на скорости я, в движении… Но с Мишкой согласен. Со мной он ездит часто, это верно. И карту в руках держит постоянно, хоть и в наушниках с музыкой непрерывно… То рассматривает карту молча, то сверяется с разными реальными внешними знаками, ориентирами… Исследует, самозабвенно кривляясь в ритме… Не скучает, главное. Я это замечал. И что?

– Что ли посмотрим? – кивая головой, риторически спрашиваю. Хотя сам бы точно поехал дальше. Не приучен в разные дырки заглядывать.

– Конечно, – не задумываясь, осуждающе сверкает глазами Мишка, как это я, мол, так долго соображаю. – Быстрее, давай…

Развернувшись, проехали сколько было нужно в обратную сторону, нырнули в ещё висящую пыль. «Варька», почувствовав под колёсами привычный ей сельский рельеф, судорожно задёргалась, запрыгала, предлагая сбросить скорость. Это я и сделал. Мелькнуло в голове: «Ехать нужно предельно осторожно…» Пыль, да и ситуация не понятная, не просчитанная. Хорошо, если что обыденное приключилось, шоферское: устали ребята, ремонт, обед… А если что похуже… А я с Мишкой. И один. Зря… Эх, зря свернул. Дурак! Плохо может всё кончиться. Для обоих, причём. За Мишку я в ответе. Ай, не подумал! Мне его категорически подставлять нельзя… А я взял и свернул. Вот, дурак, вот азартный недотёпа… Полез… Куда… Но возвращаться уже было поздно, и, главное, под Мишкиным взглядом, просто невозможно.

Путь впереди едва угадывался… То стеной пыль стояла, то была в коротких просветах… Просека была неухоженной, точнее свежей… Временной. Сбоков сжималась кустарником и смешанным, где тонким подлеском, где и мощными деревьями… Пыль, я заметил, не уменьшалась, скорее усиливалась… Похоже, что догоняем… Значит, дальше нам ехать нельзя. На рожён можно выскочить. Углядев сбоку молодое кустарниковое поселение, резко сворачиваю в него, легко пробиваю бампером, останавливаюсь, глушу двигатель. Стоп, приехали. Кусты за машиной обиженно нахмурившись всё же выпрямились, закрыв нас. Прижав палец к губам, даю Мишке знак молчать, только слушать.

В наступившей тишине чётко прослушивался звук автомобильных двигателей где-то впереди нас и сбоку, с дороги, с шоссе. Но они накладывались своеобразными волнами, наплывали. Возникали и исчезали, а ровный шум впереди нас был постоянным, почти ровным… Как вдруг, и впереди нас звуки оборвались, исчезли. Там наступила тишина. Только с шоссе доносились приливами… Шепчу Мишке на ухо:

– Будь здесь. Только выйди из машины, и спрячься. Но машину не теряй из виду… Кто чужой появится – не выказывай себя – ни в коем случае! – только смотри. Понял? Ни во что не вмешивайся, и никакой инициативы! Усёк?

– А ты куда?

– Я сейчас… Только посмотрю… Жди здесь.

– Я с тобой.

– Ага, щас! Ни в коем случае! Будь здесь, я сказал! Спрячься. И нишкни, у меня. Понял?

– А ты?

– Ёшь твою в медь!..

– Ладно, – кисло кривится Мишка. – Только ты быстро.

– Ага! Будь здесь. – Приказал, и не хлопая дверцей, выскользнул из машины.

Низко пригнувшись, шагнул в кусты. Через пару шагов, запоминая место, оглянулся – «Варьки» уже видно не было. «Это хорошо», машинально отметил. Стараясь не слышно ступать, двинулся вперёд, огибая кусты. Они росли плотными семействами. Но к периферии были с просветами. Этот фактор я и использовал. Приноровившись, затаив дыхание, чутко вслушиваясь и придерживаясь левой стороной – где-то тут – временной дороги, лавируя, продвигаюсь вперёд.

Сильно пахло прелым мхом, сосной, чем-то вроде кислым… Было душно, жарко, немедленно облепили комары… Но их укусов я не замечал, глядел только под ноги и вперёд, и слушал. Этакий вслушивающийся передвижной механизм из меня получился. Даже не механизм, а к природе что-то… Хищник скорее всего. Волк, наверное, или рысь, или тигр… Но не это главное… Главным было – вовремя расслышать… А звуков в лесу, оказывается, очень много. Правда тихих, шуршащих… птицами чирикающих, жужжащих… Но не понятных. В них и вслушивался.

Человеческие голоса расслышались вдруг, и совсем почти в шаге от меня, как показалось. Хорошо подлесок плотным оказался, легко за ним можно было спрятаться. Слова доносились хоть и приглушенно, но понятно. Чтоб увидеть – что там, пришлось ещё вперёд немного продвинуться. На метр, полтора… Чуть раздвинуть перед глазами кусты…

Прямо передо мной, на небольшой опушке леса, стояла длинная сорокафутовая фура, с иностранными номерами. Два человека с автоматами за спинами, сноровисто возились около задней двери, пытались перекусить большими кусачками пломбу или замок. Около заднего колеса прицепа лежал человек, водитель фуры видимо. Его тело, без признаков жизни, ногами пинал здоровяк. Ещё один, четвёртый, скручивал с машиньт номера. Все четверо были в масках на головах, все в одинаковых камуфлированных летних комбинезонах. Лицо водителя было сильно разбито, слипшиеся волосы закрывали глаза… Нос, губы, скулы были в крови… Как и разорванная рубаха на груди. Руки были за спиной. Связаны или скованы.

Это же бандиты! – с запозданием дошло до меня, будто молнией всего пробило. Дёру отсюда нужно давать, Палыч, дёру, – мелькнула первая мысль, даже ноги послушались было отозвались. Но я удержался… Вернее, что-то меня удержало. Одна часть моего сознания немедленно требовала исчезнуть с этого места. Другая намертво удерживала. Страх вместе с удивлением и растерянностью в начале парализовал, но всё это быстро притушилось, уступив место вполне рациональным чувствам… И любопытство появилось, и злость, и негодование, и желание чем-то помочь водителю, и азарт упрямца.

Эх, – с огорчением вдруг вспомнил я. – У меня же пистолет под сиденьем остался! Пистолет!.. Не знал, что так обернётся… Ай, дурак! Ай, как плохо! Вернуться… Надо бы… Успею? В этот момент чья-то жёсткая рука, ткнувшись, неожиданно коснулась моего плеча… Всем телом вздрогнув, я окаменел…

Как сердце не разорвалось от неожиданности, я не знаю, но мгновенно разлившийся сковывающий холод превратил меня в застывшую скульптуру.

– На, Палыч, – прошелестел… Мишкин?.. Мишкин! голос у меня за спиной. – Ты пистолет свой забыл.

Вытаращив глаза, я с трудом обернулся. Мишка!! Да, это был именно он. Мишель, так же стоял согнувшись, как я, только пряча от меня глаза, протягивал пистолет рукояткой вперёд.

– Ты… – я хотел выругаться, но севший от страха голос едва с хрипом пропускал воздух… Так уж я напугался. Не ожидал просто. Заслушался, получается, «соловья», разведчик, липовый. Хорошо, что это Мишка ко мне подкрался, а если бы эти, вот… Ооо! Ноги не слушались, дрожали, да и всё остальное…

– Я только на минуточку! Не ругайся, пожалуйста! Ты же забыл. Передать, и всё. – Шипит над ухом Мишка.

– Я тебе сейчас… – или что-то подобное, кажется, оглядываясь, я вроде бы произнёс, но Мишки уже рядом не было. Как сдуло. Ну, пацан! Только что был, и нет его… Нету… Мираж. Правда жутко страшный… Но… Не мираж. Пистолет-то – вот он! – успокаивающе лёг рукояткой в ладонь. Медленно, едва слышно я передёрнул затвор. Прислушиваюсь в Мишкину сторону – ни шороха… Действительно, сдуло парня. Это хорошо, пусть отбежит подальше.

«Хватит с ним. Завязывай!»7 – возле фуры, там, отчётливо пробурчал чей-то голос под маской. «Толстый» послушно перестал пинать безжизненное тело, косолапя отошёл к уже открывающимся дверям фуры. Двери, неожиданно громко щёлкнув, заскрипели… Бандиты, сжавшись, в испуге замерли

– Стоя-ать! – Вдруг, опережая сознание, я услыхал свой грозный, как вой сирены голос. Так, я слыхал, спецназовцы используют эффект морального подавления. – Спецназ! – Ору. – Вы окружены. Милиция! Стоять! – И даже пальнул в воздух.

И мой голос, и выстрел произвели ошеломляющее впечатление. И не только на меня самого. Коротко взвизгнув, один, который снимал номера, как подломился, мгновенно упал на землю, руки за голову. Толстяк резко присел, как на табурет, руки в стороны, и замер. А двое, которые двери раскрывали, в падении сорвали со спин автоматы и явно в панике веером выпустили гулкие очереди – куда попало – по кустам. Озираясь, словно мячики подскочили, и как зайцы, скачками, бросились в разные стороны в лес. Напролом.

Уши мои от выстрелов почти заложило, словно бой куда-то отодвинулся, отошёл. Или звук где-то вовремя приглушили… Но нет, не отошёл бой. Мне ещё разочек пришлось как следует испугаться… И один ли раз…

Один из убегающих бандитов – я к своему ужасу это увидел – скакал прямо в мою сторону. Не разбирая дороги, ломился на меня. Я сквозь кусты хорошо видел его глаза в прорези шапочки… Будто в бинокль!.. Загнанные, страшные, просто белые… Шумное дыхание, и с ним какой-то призвук – подобие икоты, в момент припрыжки. Страх так его подгонял. Хорошо видел прыгающий ствол автомата в его руках… Бандит бежал грамотно, умело петляя и пригибаясь… Но именно на меня! Мне показалось, что он даже видит меня! Все видят! Что я неприлично большой здесь, просто огромный! Гора! Я тонко поймал себя на мысли, что психологически не готов, не собрался, а так это надо бы сейчас. Но это мелькнуло быстро, коротко, одно мгновенье. Лихорадочный мандраж в долю секунды сам собой, как это и раньше бывало, стоило мне ступить на борцовский ковёр прошёл, действиями уже руководил холодный рассудок, помноженный на опыт долгих – в прошлом – тренировок и ещё что-то давно-давно забытое…

Именно горой, наверное, я для него и оказался. Потому что об меня, в момент очередного зигзага, он и споткнулся. Понял ли он что-нибудь, теряя опору под ногами, не знаю, но моя подножка сработала мастерски. Мне даже помогать особо ему не пришлось: его масса тела и скорость сами собой довели приём. Единственное, что я не сделал, к чему всегда готов был – не стал подстраховывать его падение, как это положено на борцовском ковре… чуть подтолкнул даже… Сопроводил его падение, переводя правую руку на «болячку». Большего и не понадобилось. От неожиданности он инстинктивно выпустил автомат из рук, пролетев метра два, глухо хекнув, головой въехал в небольшую осину по ходу своего движения. Скривившись там, затих. «Удачно для меня получилось, – мелькнула мысль. – Не то стрелять бы пришлось ему в спину, если бы проскочил… А я к этому не готов – это не по правилам… Хотя, какие тут правила, как раз наоборот… Выстрелил бы, выстрелил». Я не мог пропустить его дальше. Там где-то был Мишка.

Оглянулся. Толстяка возле машины уже почему-то не было. Как и того, что первым упал… Как это? Сбежали?.. Толстяк ладно, а тот, первый, который после моего выстрела мгновенно упал, я уж думал, не от моей ли пули… Хотя, в воздух, вроде бы, стрелял.

– Куда, стоять! – Вновь заорал я в сторону машин. – Петров, заходи с тыла, не пропусти. Ребята, догнать их. Взять! – благим голосом орал я, выглядывая из-за кустов. Но даже сквозь заложенные от выстрелов уши, я различал удаляющийся шум ломаемых кустов. Звуки уходили вглубь от дороги… Не шевелились только двое: один возле меня, другой возле машины – водитель.

Вроде что-то получилось, – подумал я, начиная запоздало тревожиться. – Что же это мы тут такое натворили? Вернее, я натворил… Машинально ещё, в пылу, поднял автомат, поставил на предохранитель, перевернул замертво лежавшего… Страха перед мёртвым, я это с гаснущим удивлением в себе заметил, не было. Неужели так быстро привыкаешь… Голова его неестественно криво легла на плечо. Шея, значит, понял, сломана. Нагнулся, стянул с бандита шапочку. Под ней находилось простоватое лицо молодого парня. С закрытыми глазами, бледное уже, явно остывающее. Растрёпанные волосы на голове были в крови, и ещё чем-то желеобразном… сером. Даже мне, не специалисту, не подготовленному было понятно, и голова у парня разбита и шея сломана… Дерево оказалось там, где надо. И всё… Был чнловек, и нет человека. Хотя, какой он человек, он бандит. Бандит, разбойник… Вон, как они водителя только что пинали…. И с оружием… А по лицу – пацан и пацан. Молодой ещё… а в людей стреляет… Сволочь! Конечно, сволочь! Сволочь он и есть! Пусть и мёртвый… И хорошо, что мёртвый. Встряхнуть бы его раньше хорошенько. Навешать п…й, сопляку! Некому, наверное, было… А теперь, что… Теперь всё! Наказано зло?.. Ушло оно с ним?.. Я не знал. Не мог себя понять. Не мог чётко оценить свои действия. Правильно-неправильно, хорошо-плохо… Какой-то жуткий клубок странных чувств клубился. И противоречивых, и просто странных… Вообще не привычных. Но я точно в себе через что-то перешагивал. Это факт. Кстати, времени копаться в себе не было, нужно было действовать, к тому же возник вопрос: а где Мишель? Где Мишка? С ним как?

С автоматом наизготовку, я снял его с предохранителя, чётко теперь понимал где нахожусь, тревожно оглядываясь и пригибаясь, направляюсь к обеим машинам. Нужно было осторожно проверить, не спрятался ли там кто, убедиться… Нет, в «девятке» никого не было, и в кабине тягача тоже пусто. Только удаляющийся шум ломаемых кустов в стороне всё ещё слышен… А водитель фуры, хоть и избит, вижу, но дышит. Грудь вздымается. Слава Богу, жив!

Мишка… Надо за Мишкой сбегать… – растерянно оглядываюсь. – Уезжать скорее отсюда надо, и водителю помощь срочная нужна, и Мишку найти… Как он?.. Где? Не зацепило ли, не напугался?

– Дядь Жень, я тут. – Слышу из ближайших ко мне кустов, тихий его, дрожащий голос.

– Мишка! – обрадовано восклицаю, слава Богу. – Ты где? Живой!

Мишка осторожно высовывается из-под кустов, чуть выше травы его голова. Он на четвереньках стоит, прячется. Вижу его чуть испуганные круглые глаза, снизу-вверх, и острый вопрос на лице:

– Конечно, живой. А что, тут всё кончилось уже, да? – спрашивает он. – Всё?

На меня накатывает непонятная – ни к месту – вялость, апатия, раздражительность. Реакция, наверное, такая нервная. Даже серчаю на Мишку, злюсь.

– Ты это почему здесь? Ты где – я сказал! – должен быть, а?

– Там. – Мишка машет рукой за спину.

– А почему ты тут?

– Так я был там… Но потом, когда кто-то как: тра-та-та-та так, из автомата, я подумал, вдруг тебе помочь надо – патроны если подносить или что. Да! Я читал. Один же никак… Ну, я вот и… А тут всё! Ой, а что это он там?.. – не договорив, воскликнул Мишель, указывая на избитого водителя. Тот пришёл в сознание, вяло крутил головой, пытаясь приподняться, увидеть, понять ситуацию… хрипел.

– Надо помощь оказать, – говорю Мишке. – Избили, гады. Пойдёшь? Крови не боишься?

– Я? – Мишка запнулся, но ответил храбро. – Я – нет. А что?

– Ничего. Пошли. Поможешь.

Руки у водителя были связаны. Перевернув его на бок, с трудом развязал верёвку. Оглядел водителя. Лицо разбито. Глаза заплыли… Ну что за сволочи. Откуда такая жестокость в людях? Такое варварство. Злость жуткая… желание крови… Гады! Гады!.. Я осторожно протёр лицо водителя ватой, – в «девятке» нашли аптечку. Водитель хрипло кашлял, держась за грудную клетку. Рёбра, наверное, поломаны, догадался я. Дышал водитель с трудом. Но глаз, один глаз, вроде здоровый, смотрел осмысленно… И что теперь дальше? Что нужно делать? Ехать на пост ГИБДД? Нет, наверное, обстановку без присмотра оставлять нельзя… И водитель здесь, и этот… труп который… И фура открыта… Да и бандиты могут вернуться, если не услышат за собой погони… Могут-могут!.. Что же делать? Я растерялся. Не знаю с чего начать… Очень много неизвестных величин…

– Выбираться отсюда надо… – говорю в слух. – Причём, скорее… Как думаешь, Мишель?

– Надо. А как?

Водитель что-то невнятное прохрипел…

– Что? – я наклонился, тревожно оглядываясь по сторонам, держа автомат наготове. – Повтори, друг. Ты по-русски понимаешь, нет?

– Да… из Грод…но, – с трудом произносит водитель.

А, свой, значит, белорус, поймём друг друга. Водитель морщится, хрипит, с трудом спрашивает.

– А груз… Как…груз?

– Вроде цел, – пожимаю плечами. – Что там у тебя?

– Груз… Они вели… меня от Нижнего… Я видел… перегородили… Один в кабину… сел… Под автоматом… заставили…

– Об этом потом. Ты пока не разговаривай. Молчи. Тебе в больницу нужно…

– До… кумен… ты…

– Твои документы? Понял. Сейчас посмотрим…

Они нашлись в его кабине, прямо на полу. Не понадобились похоже бандитам.

– В порядке твои документы, не беспокойся, – сообщаю водителю. – Они в кабине были. Вот они. – Показываю толстую папку. Водитель устало мигает мне здоровым глазом, понял, мол.

– Ты подожди чуток, – прошу его. – Я сейчас машину свою подгоню. Поедем в больницу. Держись. – Водитель согласно пошевелил пальцами рук, закрыл глаза. Синева с рук уже сходила… – Бежим, Мишель, за «Варькой». Показывай дорогу.

Наша «Варька» не подвела, и завелась мгновенно, и сквозь кусты пробилась, и на поляну въехала. Самым трудным было затащить травмированного водителя в наш газон. И сам тяжёлым оказался, и разваливался, будто всё в человеке перебито, и проём очень узким оказался. К тому же, и сиденье не раскладывалось, и не отодвигалось. Кошмар! Ну, кто ж тогда из конструкторов предполагал, как возрастут запросы. Так, потерявшего сознание, я и загрузил… Жалко было мужика, а что делать, не бросать же под кустом… Свой ведь, и белорус… Брат, значит. Да и вообще. Другие машины, я подумал, конечно же трогать нельзя… Вещьдоки, как-никак или как их там правильно?

Аккуратно, почти плавно, как мне показалось, мы выбрались из леса, выехали на шоссе. Даже вздохнули с Мишкой. На душе легче стало. Или лес там давил – замкнутое пространство или сама ситуация… Скорее – ситуация. Мишка сидел сразу за мной, на откидном боковом сиденье. Непрерывно говорил, как прорвало, жарко дыша мне прямо в ухо. Порозовел даже… Косясь на избитого водителя, тараторил…

– А я слышу, вдруг, ты как закричишь там – я тебя сразу, Палыч, узнал, сразу! – ур-ра, впер-рёд, ребята, бей этих… забыл, как их… бабах, потом, слышу выстрел и… тра-та-та-та. Я раз, так, быстренько в укрытие… ну это, там дерево такое большое, как сиденье вот это, толстое… упал, и вверх смотрю, как там!..

– А зачем ты вверх-то смотрел? Надо было голову прятать, и руками прикрывать…

– Нет, если прятать – я пробовал – ещё страшнее становится, – признался Мишка. – Я вверх смотрел… Там ветки деревьев качаются, подмигивают небом… Интересно так… То приоткроют его, то закроют… Облака там ещё… Красиво.

– Ух, ты, подмигивают… Не знал.

– Да. И не страшно… И за стрельбой сразу, слышу: вшить, вшить, где-то вверху, свист такой, листья даже посыпались… Это пулемёт, наверное, строчил, да, Палыч?

– Ты как про пистолет-то догадался? – перебиваю парня.

– А чего тут догадываться? Я думал, ты взял его. Как же без него… А потом смотрю, а он на месте почему-то лежит, под сиденьем, в кобуре… Вот растеряха, думаю, Палыч, – забыл. Удивился даже… – Ну и…

– А как ты меня нашёл, как? Там же всё одинаковое… Лес, кусты…

– А чего там искать! У меня же глаза… Даже ночью, если надо, вижу… А тут… Рубашка-то у тебя яркая, я сразу и увидел…

Вот как, он увидел! А я и не подумал про свою демаскирующую одежду… Некогда было.

– Ну, Палыч, ты герой, – восхищался Мишка. – Настоящий герой. Ты Рембо. Такой бой выстоял… С мафией! Всех расстрелял. Расскажу ребятам – умрут от зависти! – я с Палычем в настоящем бою был. Да, был! Класс. Тра-та-та-та… Дядь Жень, дай автомат подержать…

– На, бери, – говорю, отстёгивая магазин. Мы уже по трассе едем. Оружие, пожалуй, не понадобится здесь. Одной рукой управляю машиной, другой передёргиваю затвор. Боевой патрон жёлтой молнией послушно выскакивает из патронника, звучно щелкает в лобовое стекло… Нажимаю на курок, слышу и чувствую щелчок под рукой, ставлю на предохранитель. Всё получилось автоматически, как и не было стольких лет перерыва… С восхищением замечаю про себя: как всё же армия глубоко оставляет свои зарубки… На всю жизнь… И пригодилось!.. Мишка удовлетворённо замолкает с автоматом на коленях… Мурлычет себе там, словно кот.

– Мишель, ты не представляешь, как ты меня там напугал, когда сзади подошёл… – Вспомнив жуткий тот эпизод, я начинаю громко над собой смеяться. Весело потому что, смешно… – Чуть памперсы свои не испортил… Ага!

У Мишки на лице недоверие.

– У тебя?! – переспрашивает Мишка. – Не ври. Это я наоборот испугался. Думал, подойду, он точно ругать начнёт…

– Что ты! Я одеревенел будто… Язык даже отнялся… ноги, руки… Как сердце не остановилось?! – Хохочу над собой, давясь от смеха, вытираю слёзы. – Впереди эти… а сзади хлоп меня кто-то по спине!.. У меня волосы на голове дыбом, а сердце в пятки… Хорошо, что ты не крикнул мне над ухом «руки вверх»… Тогда вообще бы мне хана… – Тут уже мы хохочем вместе, как два ребёнка, вспоминая теперь уже весёлый и смешной «страшный» эпизод… Прошу Мишку, даже умаляю. – Больше так, со мной, никогда не делай, ладно.

– Ага. А ты пистолет не забывай… – Улыбается Мишка.

Глубоко вздохнув, прихожу в себя, подвожу черту событиям.

– Так что, Мишель, это ты у нас герой, а не я.

– С чего это?

– Потому что друга не оставил. Не испугался: ни выстрелов, ни леса. Раненого водителя помог освободить, и первую помощь ему оказать.

– Я только рядом стоял.

– Стоял, да!.. – это важное обстоятельство я подчеркнул особо. – Не в обмороке лежал! Понимаешь?! Большая разница, парень. Морально, значит, поддерживал. И это хорошо. Молодец. Страх в себе поборол… Неоднократно, наверное. Небо подмигивающее заметил… А это, фрэнд мой молодой, не каждый может. Я тебе говорю. Точно… В общем, герой!

– Нет, Палыч, ты специально всё преувеличиваешь. Я знаю, знаю! В воспитательных целях всё это. Вы всегда так, взрослые, делаете… А я, по правде хочу, как ты! Потому что это ты герой. Ты – Рембо. В настоящий бой потому что вступил, бандитов всех разогнал… – Мишка ещё не знает про одного убитого, головой приложившегося к осине. Я его успел ветками прикрыть, чтоб Мишку не напугать… – человека, вон, из плена освободил… – Мишка кивнул на стонущего водителя фуры… – Товар там…

– Подожди, дорогой, – фура, товар… С чего всё началось, ты помнишь?

– С чего?

– Как с чего… Забыл?! А кто на съехавшие с трассы машины внимание обратил? Я или ты? Ты!

– Ха! Я!.. А кто туда поехал, кто не побоялся, и вообще…

– Мы!

– Ладно, пусть так: ты и я. Но главное, всё же – ты.

– Мишка!..

– И я, конечно! – лукаво улыбается Мишель. – Я ж с тобой был.

Мы уже подъезжали к посту ГИБДД.

33.

На посту, давая объяснения и показания, мы задержались ещё часов на пять – шесть. Но вертолёт прилетел раньше, очень быстро. С медпомощью, двумя следователями и собакой. Тут же и улетел, забрав пострадавшего водителя. Не успел вертолётный звук угаснуть, как тут же, пугая звуковым сигналами, сверкая мигалками подлетели две милицейские машины, с милицейскими чиновниками и следователями прокуратуры. Я в это время уже показывал место происшествия, объяснял, рассказывал. Потом ещё какие-то люди приехали, я не присматривался, но тоже с собакой. Я снова рассказывал и показывал. Увезли труп. Группа специалистов, не выказывая удивления и не особо комментируя, фотографировала, чертила, измеряла, снимала отпечатки, собирала гильзы, записывала, по-деловому переговаривалась… работала. Вскоре подъехал ОМОН. На автобусе, со шторками. Бойцы пружинисто высыпали. Молодые ребята, подготовленные – хоть в огонь, хоть в воду… Часть из них осталась на поляне, с автоматами наизготовку, и вокруг неё. А другие, переговариваясь по мобильным переговорным устройствам, цепочкой быстро ушли вслед за поводырями с собаками… Вскоре и вечер наступил. Нас с Мишкой отпустили.

Мишка очень устал, это было заметно. Даже осунулся. От впечатлений и переживаний. От одних и тех же, кажется, вопросов следователей ко мне – он кое-что слышал – от бесполезного сиденья в машине – «мальчик, побудь здесь, не топчись, здесь следы…» – от комаров, голода… Даже мне этого всего было очень много, а уж ему – тем более. Кстати, при нём и труп увозили. Вот этим Мишка был просто ошарашен. Я это видел. Лицо так и застыло, как и весь, кажется… Но ничего, справился с ужасом мальчишка. Молодец. Не гундел, не куксился. Терпел. Мужчина растёт потому что. Об этом я ему и сказал, он великодушно отмахнулся. Тогда в качестве витаминной дозы, для релаксации, я предложил:

– А давай, маме Эле позвоним или папе. Как думаешь?

– О, давай! – Загорелся Мишка, радостно подскакивая на сиденье. – Маме с начала…

– Мишель, – рукой останавливаю его порыв. – Одна просьба – мужская: давай не будем им обо всём этом рассказывать. – Намекая на закончившееся приключение, мы уже домой едем, в Ерши.

– Почему? – удивился Мишка. – Это же, дядь Жень… – его глаза недоумённо округлились, будто вдруг наказание мальчишка не известно за что получил. Заёрзал на сиденье, хватая ртом воздух, не находя слов. – Мы ж… – путаясь, заторопился… – ты же… мы же в настоящем бою участвовали… вал… ты участвовал, то есть. – Выруливал в своих оценках Мишка. – Там же целый бой же был, с этими, с… убитыми. И я с тобой…

– Не с убитыми, а с бандитами. – Почти спокойно поправил я.

– Я и говорю, с бандитами… – так же возбуждённо настаивал Мишель. Ему явно сейчас не хотелось быть взрослым мужчиной, который скромный, мужественный и молчаливый. Просто очень хотелось похвастать маме, папе, ребятам… Всем.

Я очень хорошо это понимал. Понимал и то, что очень необдуманно подставил мальчишку под удар. По-глупому. Азарт приключения уже прошёл, да и длительное, дотошное составление протокола охладили пыл, я видел свои явные промахи. Промах, в принципе, был один. Пока Мишка со мной, мне нельзя ввязываться ни в какие авантюры. Нужно быть очень осторожным. И стыдно было сознавать, что я так по-глупому поддался азарту. И не важно, что я чего-то там не знал, и не предполагал. Возраст обязывает, и ответственность. А я!.. Раздухарился, как пацан. Будто мне двадцать пять лет… Нет, сейчас я должен быть очень осторожным, очень догадливым и рассудительным… И ни в коем случае не ввязываться ни в какие «партии», потому что Мишка рядом. Да и без него тоже, пока он на моей совести, со мной. Вот, когда сдам его родителям, кончится контракт, тогда – «а хоть куда, а хоть в десант, такое звание – курсант». Я ведь, по сути, БЖР! Безо всего… Без руля и без ветрил, так сказать… «Жисть моя жестянка!..» Но мысль, холодная, ледяная, о том, что придётся Мишку вернуть, сдать родителям, остро кольнула, ещё больше испортила настроение. Нежелательно расставаться бы… Очень я за это время к Мишке привязался, как ни к кому другому.

Ехал, и стыдился, и радовался, что так всё удачно для нас кончилось… И хорошо, что именно так. Действительно, страшно представить, если бы мы с ним попали в ловушку?.. Выехали бы, например, прямо на них или на подъезде нас захватили… Вот где ужас! Расстреляли бы они нас с Мишкой, не спрашивая – кто откуда, и зачем сюда въехали. Повезло. Ой, повезло! Впредь будет наука.

И это не я, это чудо нас спасло. Чем уж тут хвастать? Удачно просто выкрутились.

Поясняю Мишке:

– Мишель, мама Эля – женщина. Понимаешь? А женщины всегда сразу же за мужчин переживать начинают, ещё и плакать… Сам же знаешь – мамы! Да и стыдно, так-то по глупому… подвиги совершать.

– Как это? – Мишка насупил брови. Когда ему непонятно, он всегда так делает. Мордашка сразу становится очень милой и незащищённой. А брови хмурит, чтобы скрыть свою растерянность… Эти знаки я уже и без слов понимаю… Привык уже к Мишке. Люблю его.

– Давай, об этом, как-нибудь потом, – отмахиваюсь, как от пустячного, предлагаю. – В общем, поговори с мамой о её настроении, о здоровье, о погоде, о планах… нейтрально так. Хорошо? Подними ей настроение. А о подвигах своих, мы только летописцам расскажем. Идёт?

– Каким это летописцам?

– Каким-нибудь… Когда-нибудь… Найдутся, я думаю… Потом.

– Потом?.. Ну ладно, пусть потом! Давай телефон! – Весело уже кричит Мишка, он быстро приходит в хорошее настроение. – Включай пятую…

– Ага, щас, пятую. Опять куда-нибудь с тобой въедем! Нет уж!!

Настроение выровнялось, поднялось. Да и «Варька» тоже заметно развеселилась. Легкомысленно подмигивала встречным машинам своим правым глазом. Лампочка в фаре, наверное, плохо контачит… По фаре ей что ли, выйти, настучать или уж сразу заменить? Ладно, пусть пока радуется, что тоже легко отделалась. «Н-но, милая!..»

Эх, катались мы летали, мчались в даль стрелой.

Искры сыпали булыжной мостовой

А теперь «летим мы быстро по асфальтовой»,

Ты, да я, «воспрявши» оба головой…

34.

Общие собрания у нас на селе возникают порой и стихийно. Но не спонтанно, как может кому-то показаться. Мы ж не Госдума, на всякую ерунду кидаться. Руководствуемся не политической мудростью, а только житейской. Нет у нас времени пустопорожние дебаты годами разводить. Да и само время, включая и деньги, мы проедаем не государственные – свои. Так что, как возникла какая житейская проблема – мы тут же собрались, обсудили, и постановили. Всего и делов. Причём, решения принимаем только прямого действия. Ни обсуждению, ни обжалованию которые не подлежат. От этого результат сразу виден. Он есть.

Вот и сегодня несколько вопросов поспели, требуют своего разрешения.

Первый. Что дальше теперь людям делать? В смысле, подрастают уже поросята-то, и что?

Второй вопрос. Соседи, заглядывая к нам, предлагают объединиться. Заметили улучшающиеся перспективы.

Третье. Надо вперёд заглянуть, в будущее, прибросить, как бы… Не на пятилетку, нет, хотя бы на года два-три.

Четвёртое. Где учителей в школу брать?

Пятое. Рук не хватает.

Ещё и «разное». У Макара со Светланой Павловной из ячейки государства «дым» идёт. Вот и сейчас их обоих на собрании нет. А это уже для всех признак.

Вопросы «больные».

Вначале-то мы собрались только школьную избу, вернее здание школы на готовность у бригады Василия Митронова принять. Знаковое событие. Тьфу-ты, язви его в печёнку, слово-то какое дурацкое придумали. Не наше это слово, пустое. Надо бы говорить, радостное событие!.. Радостное – это да. Тут в самую точку. Потому что желанное событие, долгожданное. Уж мало какой радости-то на селе, а тут… Как раз она, радость и есть: школа на селе в этом году у нас опять начинает работать… Снова!.. Слышите! Начинает! Как возродилась! А это именно радость и есть, именно счастье… Потому что дети учиться будут. И что может быть лучше? Только если дальнейшая уж учёба…

Желающие не вместились. Почти все пришли посмотреть. И стар, и млад… Пришлось где старшую ребятню даже вытеснить. Но школьные окна открыты – они, где гроздьями там повисли, кто в дверях пробкой встали. Но не мешают. И пусть себе слушают, они должны быть в курсе проблем.

Собрание внешне похоже на родительское. Взрослые, кто за партами сидят, кто на табуретах между рядами, кто и на стульях… Вплотную придвинувшись. Чинно. Правда босиком все, – полы-то вон, как зеркалом блестят… Не сговариваясь – уважительно и к школе, и к труду мастеров – сразу и разулись на крыльце… Как потом в обуви разбираться будут?! Но это потом… За учительским столом Валентина Ивановна и председатель. У них за спиной, конечно, школьная доска. Правда не новая. Не смогли новых добиться. Да ладно. Хорошо хоть эти-то – две штуки – районный отдел образования всё ж таки выделил, вместе с Б/Ушными партами. Пусть и с трудом, и не новых. Выше доски прибиты портреты Ломоносова, Менделеева, Мичурина, Чехова, Келдыша – это академик такой. Какие на складе нашлись. Не новые тоже, разных размеров, где маслом, где сухой кистью, но целые – мы их почистили, подновили. Главное, они есть – висят, классы украшают. А то, какой же класс без портрета?! Не класс – пустая комната. Даже для столовой портрет нашёлся – даже два – В.И.Ленина, и В.И.Сталина. Правда не с целью пропаганды, а просто в конторской бухгалтерии за шкафом без дела стояли. Теперь украшают своими мудрыми и заботливыми лицами прихожую школы. И пусть, что рядом. История вроде… С портретами всё теперь в школе как положено. Со временем – решили – если что, и другие, какие надо портреты-приборы подберём, прикупим…

И митроновская бригада вся здесь. Молодцы мужики. Это видно. И побрились, и сияют. Как и подремонтированная, покрашенная школа. Даже на тепло её с пристрастием проверили. Печь затопили, да! «А ну-ка, ну-ка…» Подождали, прислушиваясь… шлёпая ладонями по трубам… «Ты смотри, бурлит, ёшь её в медь, водяное тепло по трубам!» А под навесом поленница наколотых дров – прошли, осторожно босиком ступая, проверили – под крышу в пять рядов есть, с готовностью высится. Не замёрзнут школяры зимой, нет. Хорошо это. Радует. Две классных комнаты в школе получились – по шесть парт каждая; учительская вместе с кабинетом директора; прихожая с вешалкой, умывальником, кухней и буфетом с чашками-кружками, да посудой какой; сени, где валенки от снега обстучать, и крыльцо с перилами… Чтоб когда можно по ним на портфеле или уж просто так, съехать… Всё как положено. И туалет, конечно. Естественно, раздельный. Туда тоже всей комиссией заглянули… На улице он. Под навесом. В двух секундах почти, когда понадобится.

Наши женщины, бабульки которые, любовно, с гордостью, все подоконники в школе своими комнатными растениями украсили… И не пальмами с фикусами, а только теми, которые цветами всё время глаз радуют, круглый год. Есть такие цветы, оказывается, нашлись. Чтоб больше кислороду, говорят, во-первых, детям было. И по ботанике, если какие живые пособия когда понадобятся… Они тут, как тут, уже под рукой. Конечно, всё за занавесочками, конечно, с рюшечками, не по-казённому, а по-домашнему, как для себя… Ну так!.. А уж колокольчик, чтобы перемену объявлять, вообще словно по конкурсу выбирали. Наперебой просто, с обидами… Этих колокольчиков тогда набралось, в каждой живой избе их, штук по десять-пятнадцать от прежних коров, тёлочек осталось… Когда в контору принесли, собрали… О!.. Такая звонница разлилась, как услыхали… потом, как вспомнили своих бурёнушек, да… прямо слезами умылись. Ладно, чего уж горевать, тут же решили – будут ещё у нас свои бурёнушки, будут. А пока колокольчик один выбрали, хороший, ладный, не ботало… Звонкий, голосистый, почти медовый (Это кто понимает!). А так, если просто, в любом конце села, главное, слышно.

Радостно всё это. Очень всё радостно.

Может и выше классом сегодня школа должна быть, в этом-то веке, но мы и этому рады. На наши власти уповать, в смысле надеяться, в справках утонешь, на век тёмным останешься. Спасибо, мы уж сами. Как говорится: «не могём, а могем». Кстати, июль только на исходе, а мы уже готовы. В смысле технически. Когда такое было? Старики и не упомнят. Василий Кузьмич это с «гвардейцами» постарался. Раньше бы грамоту дали бригаде, а сегодня простое «спасибо», к высшей награде приравнивается. Соскучились потому что по настоящему человеческому признанию. Да и школа – это хорошо! Хорошо это – школа… Очень хорошо! Здорово!

От праздничных ощущений, плавно перешли к насущному.

– Евгений Павлович, что будем с мясом делать? Ландрасы подрастают… Время подходит… – словно переворачивая «похвальную» страницу, беспокоится Василий Кузьмич Митронов.

– Я думаю, нам нужно мини-колбасный цех свой иметь. – С готовностью отвечаю. Я об этом уже много думал. Пришло время обсудить идею. – Как вы думаете?

– Во, здорово. – Послышались голоса. – А это можно?

– Сильное предложение, председатель. Мы всегда о таком мечтали!

– А мини, это сколько?

– А почему мини? Который большой – лучше.

– А он дорогой?

– А где его взять?

– Были бы деньги…

– Я думаю, найдём, – выслушав ворох вопросов, уверенно заявляю. – На такое дело – найдём. Другое главное, куда колбасу с окороками да грудинкой девать?

– Так в город и возить. Продавать там.

– Они сами к нам ездить будут…

– Далековато…

– За хорошим товаром – из-за границы едут…

– Так то за хорошим.

– А мы что, плохим, что ли…

– Ну, да. Верно. Стоило бы огород городить.

– Хорошо, – останавливаю дебаты. – Мы так давайте поступим. Поручим Мишелю и мне провести маркетинговые исследования по перерабатывающим линиям, и спросу на мясную продукцию. Потом доложим наши соображения, тогда и решим.

– Правильно, Палыч.

– Годится, председатель. Записывай Валентина Ивановна.

– Так, идём дальше, – читает Валентина Ивановна повестку. – Второй вопрос. Относительно объединения. С соседями. Как думаете, товарищи. – Внимательно оглядывает собрание.

– А что думать, – надо. И родни там полно, и вообще, соседи…

– Нет, так не пойдёт. Зачем нам нищету на себя брать…

– О, о… А давно ли сами-то…

– Не в этом дело. Они же пьют там, алкаши грёбаные, почём зря. Там же не жизнь, – видимость одна.

– Правильно, у них даже оркестра своего нет…

– Погоди ты, Глебовна, со своим оркестром…

– А давайте мы к ним на собрание сходим, послушаем… – По-школярски подняв руку, предлагает Звягинцев. – Может что и услышим хорошее.

– Вот это хорошее предложение, Матвейка, дельное. Опосля и решим.

– Пойдёт, Валентина, пиши.

– Записала. Третий вопрос. – Валентина Ивановна поднимает глаза от тетрадки, сурово спрашивает. – Что на будущее планировать будем?

– До следующей весны дожить, – поджав губы, замечает Людмила Леонидовна Феклистова.

И не вредная она вовсе, кто подумал, чтобы губы когда ни попадя поджимать… Просто Валентина в свои почти пятьдесят пять лет никак понять не может, зачем людям вперёд куда-то далеко заглядывать, когда им уж на седьмой десяток, и даже за… Сегодня – нужно жить… Сего-дня! Здесь и сейчас!

– Погоди, ты… до следующей весны… Доживём! Не в первый раз, – перебивая «не серьёзное» предложение, серьёзным тоном выкрикивает Егор Дмитрии. – С Европой нам надобно объединиться, люди… С Европой! – По лицу и по-виду вроде трезвый дед, а счастьем от чего-то сияет. Счастьем общения, наверное, учитывая наш трезвый образ жизни.

– Ну ладно вам шутить. Я серьёзно спрашиваю… – укоризненно отворачиваясь, стучит карандашом по столу Валентина Ивановна.

– Тогда, значит, с якутами… – не унимается дед Егор.

А, понятно, сегодня у него перерыв от своего шлагбаума, отдыхает он, поэтому и разговорчивый.

– Почему это с якутами? – переспрашивает Валентина Ивановна.

– А у них золото. – С удивлением на лице щурится дед: как такое можно не понимать.

– Во, дед, вспомнил! – хлопает ладонями по парте агроном Байрамов. – Хрен ли с того золота, если они – там, так же бедствуют.

– А потому что имя с начальством не повезло. – Высказывается Дарья Глебовна. Будто только она об этом одна и знает.

– Господи, а кому сегодня повезло? Везде такие, – пожимает плечами Вера Никандровна, бухгалтер. – Одни коммунисты, да бывшие комсомольцы опять у власти… Этого хотя бы взять – детский сюрприз который! Киндер-сюрприз, во! По лицу видно – запросто что угодно скоммуниздит. И другие…

– Уже скоммуниздили, Никандровна…

– Я и говорю…

– О, а у меня идея, люди, нам Палыча нужно в Думу выдвигать, – приподняв бровь, заявляет вдруг Звягинцев. – В президенты.

– Ух, ты!

– А что, хорошая идея, – аж подпрыгивает дед Егор. Многозначительно крутит пальцем в воздухе. – Ещё не старый, Матвейка, а уже, смотри – голова, кумекает! Правильно! И проверенный у нас Палыч. И не ворует, не пьёт…

– Таких туда не берут… – С сожалением замечает Василий Кузьмич Митронов.

– Эт да! Тц-ц!.. А жаль!

– А сам-то, Палыч, что думаешь, если мы направим тебя? Делегируем, а?

– Нет, братцы, со всем бы удовольствием, – с жаром отказываюсь. – Спасибо, но только не к ним. Я цветом не вышел. Не в масть буду… Хотя, по большому счёту и надо бы… Но там же как в стае, там же вместе выть надо… А я не могу… Да и интересы у них не государственные, а шкурнические. Мы ж видим… Точно работать не дадут… Сожрут.

– Правильно, Палыч, пошли они все… корове в трещину.

– Дед! – Грозно одёргивает Валентина Ивановна.

– В смысле коту под хвост, в баню, то есть. – Послушно исправляется дед Егор, машет руками. – Пусть будет с нами. Хоть один хороший начальник с людями, будет. И то ладно…

– Нет, не отпустим Палыча…

– Конечно, пока к светлому будущему нас не выведет.

– Тогда нам типа Мао Дзе Дун нужен. – Заявляет дед Егор. Он один только, кажется, ещё помнит пару строчек из песни про Великого Кормчего на Востоке.

– Ладно вам, – отмахивается Валентина Ивановна. – Нам Палыча хватит, не подвести бы.

– Эт да, Валентина! – сельчане дружно кивают головами. – Не подведём!

– Ага, мы почти на рельсах.

– Ладно, Валентина, что там дальше? – Требуют. – Читай.

– Про учителей и про руки. Людей у нас не хватает. – Близоруко сощурившись, читает с листка Валентина Ивановна.

– Так ведь мы уже говорили, наших надо домой возвращать, земляков. И все дела…

– Ага, с горы что ли им крикнуть?

– Зачем с горы? Письмо написать…

– На всех бумаги не хватит…

– Во, деревня, а Интернет этот электрический изобрели для чего?

– Электронный…

– Не перебивай старших Матвейка! – Выговаривает дед Егор Звягинцеву. Что-то он сегодня излишне раздухарился, с чего бы. – Мы учёные. – Грозит дед Егор, и заявляет. – Всё одно от розетки. Значит, электрический… пусть когда и электронный. Мишка вон, специалист, одной левой сделает. Да, Мишель?

Мишка, он в дверях с ребятами – как на фотографии в три ряда сидят – скромно пожал плечами, а что тут говорить, в лёгкую. Заявил.

– У нас многие уже могут.

– О! Кто это такие у нас – многие? – Вроде не поверила Вера Фёдоровна. Вернее, она-то как раз хорошо об этом знала, что ребята у Мишеля учатся. И видела иной раз, и в тайне радовалась, одобряла. Просто хотела, чтобы и другие об этом узнали. Все, чтоб…

В ответ, с разных сторон, из коридора, из окон, послышались задиристые ребячьи голоса: «Я могу уже в Интернете!» «И я!» «И я умею!» «И меня Мишель уже немного научил». – Торопились сообщить. В основном взрослые: и Серёга, и Толян Пронин, и Вера… И Гошка, с опозданием, размышляя – говорить-не говорить – выкрикнул: «А я уже читать могу. Да. Научился!» Его поддержала и маленькая Оля, она на коленях у бабушки сидела: «И я…» – выкрикнула она.

– Ну!.. – Весело ахнуло собрание, – И ты уже читать можешь? Ну, дела!

– Правда-правда, я сама слышала, как Гоня сам читал. Он уже может.

– Ух, ты, люди! Глянь, какая грамотная у нас гвардия появилась! Молодец, Мишель!

– Не теряли время, значит…

– Ну, вот, пусть, значит, и телеграфируют.

– Хорошо, – на правах председателя, вклиниваюсь в разгорающиеся дебаты, предлагаю. – Сегодня-завтра мы с Валентиной Ивановной напишем письмо – открытое письмо, сразу же и отправим… Мишель отправит.

– Куда?

– На кудыкину гору… – вновь явно хохмит начальник шлагбаума.

– Нет, – не поддаюсь на его шутливый тон, уточняю. – Во все центральные газеты.

– А это долго? – спрашивает Пронин.

– Нет, это быстро, – совсем не напрягаясь на подсчёты, уверено заявляет Мишка. – Минут десять – пятнадцать.

– Так быстро!..

– А чего ж мы тогда время зря тратим, люди! Писать нужно, и всё. Пусть возвращаются. Не хрен, чужие углы обогревать, сопли на кулак наматывать.

– Ой, заживём тогда на старости лет! Ой, заживём… – сладко пропела Дарья Глебовна.

– Не говори, кума, гоп, пока не…

– Приедут-приедут… Куда им деваться… если во всех газетах пропечатают.

– Кстати, председатель, люди, чтоб не забыть… – подскочила Дарья Глебовна. – Отметьте, мы теперь на любых собраниях всем оркестром уже Гимн страны как положено играть можем. Да. Разучили. – Совсем не по повестке доложила Дарья Глебовна, сорвав громкие ребячьи аплодисменты.

Взрослые почему-то не отреагировали. Или не успели, или застеснялись, или не поняли, как показалось детворе. Инертный потому что материал они – взрослые, инертный. Пока это дойдёт до них смысл хорошего известия, пока это они сообразят, что похвалить кого надо, ручками, например, похлопать… А детвора уже тут как тут, уже отреагировала. Восторженно и бравурно. И не удивительно, что именно они и были главными поклонниками живой оркестровой музыки. Особенно, если музыканты дадут подудеть потом. Такой трамтарарам счастливый тогда возникает… с острой конкуренцией, восторгом, и обидой, если кому инструмента не досталось… Остановить такой «концерт» всегда было трудно. Популярными инструментами были все. Без исключения. Но особенно туба. Дудка такая огромная. Потому что очень большая. Дядя Матвей только на ней играть и мог. Потому что сам большой и сильный, как Илья-Муромец. И инструмент себе потому такой большой подобрал. Только называлась она как-то странно, заумно, – тубой бас, почему-то. Не трубой, а именно тубой. Без буквы «р». Действительно, странно. Ошиблись, грамотеи, наверное, или нужную букву пропустили, забыли её вписать. Впрочем, там, кроме барабана с гармошкой, да балалайки, все инструменты довольно непонятно назывались, но интересно: труба, баритон, туба… В самих только названиях уже слышался притягивающий сознание, будоражащий воображение и душу волшебный музыкальный звук… Ага! Как магический гипноз такой. И слу-ушал бы, слу-ушал… Здорово!

Ещё один классный фактор в тубе бас нужно особо отметить: размерами она превосходила многих своих поклонников. Высотой. И это привлекало. К ней тянулись. Играть – дудеть – на ней было одно удовольствие. Выглядело это обычно так. Двое пацанов, что ближайшие в очереди подудеть стояли, крепко держат её с боков, чтоб музыканта, падая, если что, собой не придавила. А третий – исполнитель – в это время пытался её продуть. «Уматное» дело – продуть… Мало кому удавалось. В основном, если случайно бу-букнет кто, тогда это полное счастье. Просто подуть – это счастье. А уж если она вдруг отзовётся… Тогда, вообще огромное счастье. Такие достижения ценились. Как знак не только высоких человеческих способностей, но и музыкантских тоже.

Ещё одним неповторимым достоинством она обладала – смешным. В её большой выпуклой зеркальной поверхности запросто умещались две-три детские весёлые рожицы. А если придвинуться – две, если совсем близко – одна. Но совсем потешная! Причём, такие смешные всегда, смех один. Особенно если язык ещё в это время друг-другу показать, или щёки растянуть, или глаз свой огромный рассмотреть… с носом грушей… Смехота. Искривлённые, клоунские лица в зеркальной поверхности тубы отражались. Отпад, умора. Хороший оркестр, в общем. А как громко можно было дунуть… в дяди Костину, пронинскую, например, трубу, если удавалось!.. Слов нет, какое счастье: ту-ту-ту-ту-т, ту-тууу!.. В-во!

– Это хорошо, что научились, – от чего-то без энтузиазма отреагировала Валентина Ивановна на заявление музыкантши. – Только не сегодня, баб Дарья. Ладно? Сегодня не надо…

– Почему это? – удивилась музыкантша. Заметила. – Торжественные собрания всегда Гимном заканчивают. – Видно было, очень ей хотелось похвастать стройным звучанием столь важного музыкального произведения. Но, сегодня, облом, кажется. Не хотят.

– Торжественные – да, – согласно кивнула головой Валентина Ивановна, и перечислила даты. – На майские праздники, ноябрьские, в честь дня рождения… эмм… страны – конечно. А сегодня ещё только лето. Но, мы верим… Потом, как-нибудь.

– Но ведь, школу сегодня принимаем, разве это не праздник?

– Какой праздник, если ни одного учителя в ней нету, – всплеснула руками Валентина Ивановна. – Половина праздника только…

– Ну, ладно, потом, так потом. – Присаживаясь на своё место, обидчиво надула губы бабка Дарья. Навязываться, мол, не будем, ещё попросите.

– Товарищи, главный на повестке вопрос – как быть с учителями. Школа уже есть, а учителей нету. А? – Этот вопрос, учитывая обстоятельства, из уст Валентины Ивановны прозвучал убийственно укоризненно, с горечью, с чувством. Словно перед учительским столом сидели не простые селяне, а выпускники высших курсов магов-волшебников: как же это так, мол, у нас, получилось, а? Двоечники!

– Плохо дело… – привычно, в свой адрес, соглашаясь с промашкой, мужики мяли фуражки в руках…

– Время ещё есть… – не теряли надежды другие. – Вагон и маленькая тележка.

– Но две избы уже для них приготовлено. Стоят. – Усугубляли третьи.

– Искать надо. – Ставили точку четвёртые.

– Палыч, – спрашивает бригадир Митронов. – Может, ещё раз к академику тому в Москву съездить, нет? Как думаешь?

– Можно и съездить… – отвечаю, вспомнив наш «холостой» выезд в Москву. Месяц уж прошёл. Но время действительно ещё есть. – Подождём, я думаю, до начала августа, а там, в колокола бить начнём. Но, я думаю, найдём учителей. Найдём.

– Ну и добро…

– Раз Палыч верит, значит так оно и будет. Действительно, чего от нас нос воротить? И школа есть, и жильё, понимаешь, и дрова на зиму наготовлены… Живи себе, и радуйся.

– Приедут… Приеду-приедут. Как миленькие приедут, как узнают, что школа готова… Ага!

– Тише, товарищи! – Останавливая шум, требует председатель собрания. – Я тоже так думаю. Чего здесь не работать? Всё есть. – Щедро, в стороны, повела руками. Оглядываясь, присутствующие дружно закрутили головами. По-новой с восхищением разглядывая свежеподготовленное помещение: с портретами, цветами на подоконниках, доской, партами, бликующим солнечными зайчиками полом. Взгляды, переполненные уважением и гордостью, вновь вернулись к президиумному, учительскому столу: и правда хорошо. – Так, теперь «Разное». – Зачитала она.

В разном у нас проблемы в частной жизни Светланы Павловны и Макара записаны.

– Товарищи, – продолжила Валентина Ивановна. – Вопрос на повестке стоит остро щепетильный, можно сказать интимный… Поэтому, детей, значит, до восемнадцати лет прошу покинуть собрание… Всё, ребята, быстренько-быстренько, – исполнительная голова энергично от себя замахала руками. – Ваши вопросы кончились. Кыш, кыш! Марш, по домам, говорю, проверьте там хозяйство: коз, кроликов… Задание вам такое, общественное, пока мы совещаемся. Всё. Идите, идите.

Ребятня, недовольно скривившись – там не то чтобы до восемнадцати лет, до четырнадцати не дотягивали – легко освободила оконные и дверные проёмы, шумной толпой загремела на крыльце, со смехом выбирая свои обувки, потом и – громко – калиткой уход свой отметила. Ушли.

– Долго мы обсуждать эту проблему не будем, – заметила Валентина Ивановна. – Потому что их здесь, виновников, нет. Не будем мы за глаза. Ясно одно, не слаживается там. Мы уж, с вами, было обрадовались, думали, ещё одни руки в хозяйстве у нас появились, а тут и первых того и гляди лишимся. Серьёзно с ними надо разговаривать. С обоими. В первую очередь, конечно, с Макаром. Да и Светлана – не вторая очередь. – Присутствующие, насупив брови, кто и губы поджав, согласно кивали головами: «правильно-правильно, надо». – Мы не хотели подглядывать, – продолжила ведущая собрания, – вмешиваться в чужую семью, но, получается, всё же придётся. Не чужие мы все здесь. Не чужие. – Валентина Ивановна выдержала паузу, оглядывая земляков, потом продолжила. – Наверное мы так с вами сделаем, товарищи. Предлагаю: я поговорю со Светланой, а Евгений Павлович с Макаром. Как думаете, товарищи, нет возражений?

– Нет!.. – послышалось разноголосо…

– Есть. – Поднял руку Василий Митронов.

– Ну, что такое? – Валентина Ивановна, как и все, смотрела с любопытством. Василия нужно было послушать. Кузьмич часто говорил дело. В последнее время так вообще раскрывался с очень хорошей только стороны, с деловой. Вон, как школу да избы для учителей в порядок привёл, как игрушечки стоят, красуются. Молодец, мужик. Умница. – Говори, Василий Кузьмич. – Разрешила. Заметив про себя: растёт мужик, выпрямляется. А ведь до бомжей почти было опустился…

– С Макаром пусть сперва Матвей поговорит. От общественности, как бы. Если не дойдёт, тогда уж пусть председатель от администрации выводы сделает.

– Во, правильно, Кузьмич. В яблочко!

– Дело, бригадир. Путь Матвей сначала пропесочит… По-свойски, чтоб.

– Пойдёт предложение, Валентина. Пиши.

Ладно, принимается, – кивнула председатель собрания. Административные выводы потом сделаем. Успеем.

– Мудрое предложение, Валентина. Дадим имя шанс, – всё так же светло сияя, подчеркнул дед Егор. – Молодые ещё, понимаешь, куролесят!.. А теперь вот, пусть другими местами подумают, головами. Ага!

Всё же интересно, отчего дед такой счастливый? Надо бы подойти спросить.

– Так, значит, всё, товарищи, закончили собрание, – вставая из-за стола объявила Валентина Ивановна. – Давайте мы ещё раз поблагодарим наших славных плотников и столяров за хорошую работу и их бригадира Василия Кузьмича Митронова. Спасибо вам от всей администрации, от родителей и от детей. Огромное вам спасибо. – Подойдя, каждому пожала руки. Собрание, поднимаясь с мест и выбираясь из-за парт, дружно поаплодировало бригаде Митронова, смущённо топтавшейся от похвалы. – Остальные вопросы – покос и прочее, – бросила Валентина Ивановна, – в рабочем порядке.

– Ага!

– Да, пошли… Засиделись.

– А что, и правда хорошая у нас школа получилась. Гляди… Лучше прежней.

– Может, тоже, что ли, снова в школу опять записаться, в первый класс… – создав мелкий затор, словно в раздумье задержался в дверях дед Егор. Его вежливо протолкнули. Он этого не заметил. На крыльце уже продолжил размышления. – На старости лет, а!

– Пойди-пойди… Посмеши пацанов. На старости лет самое то.

– А учиться, как и смеяться, всегда полезно, – урезонил дед. – Они человеческую бодрость продлевают.

– Это смотря чему учиться, дед, и чему смеяться!

– Конечно, умному, дельному, – дед светло удивился такой непонятливости. Заметил. – Я ведь теперь на переднем крае села стою. Как швейцар ровно, у своего шлагбаума. Лицо будто… Этот, как его, – италон. Во! По мне приезжие люди всё село ровняют: как я выгляжу, как с имя разговариваю, так и про всё село, значит, наше думают. Я должен по-современному теперь образовываться. А как же! Так, или нет?

– Ну, Егор Дмитрии, ты прямо философ у нас…

А Дарья Глебовна продолжает вслух и всё о своём, «о девичьем»:

– А я говорю, хорошо бы сейчас здесь Гимн пришёлся… Как раз бы к месту!

– Нет, вот под навесом, во дворе, он лучше будет, Глебовна… Акустика для него здесь не та… Низко, места мало… Балки, перегородки… то сё…

– Места?! – запнулась Глебовна, по-новому оценивая сценическое – школьное – пространство. Даже остановилась, почти физически представив его мажорную – здесь – патетически взрывчатую музыкальную мощь Гимна. Подумалось: если сыграть его как положено, всем составом, да со всеми вольтами, да со всеми нюансами – никакая изба, пусть и отремонтированная, такого накала не выдержит, развалится. Хоть школой её, хоть как назови… Так она это себе представляла… Поразмыслив, Глебовна согласно кивнула, произнесла. – Да! Для Гимна – да! Он простора требует… И крыша может не выдержать… Это точно. – После этого вздохнула уже легко и свободно, как человек неожиданно спасший человечество от, например, стихийного бедствия. Умиротворённо сказала кому… себе, кажется. – Ну ладно, потом, так потом… Ай-да, что ли…

Гуськом вышли на крыльцо, столпились там, глядя под ноги, отыскивая свою обувь…

– Чегой-то кости сегодня ломит, – косясь на безвинно чистое небо, поёживаясь при этом, заметил Егор Дмитрии. – К дождю, однако.

– Нет, не похоже… Хотя… Душновато, да.

– И тихо, гля… И мошки много.

– Во-во. Тихо, – усмехнулся дед. – А у меня в это время всегда ломота наступает. Я ж говорю, у меня верный барометр в костях тикает. Во всём теле сразу. Что тебе метеобюро.

– И хорошо бы, если бы дождик сподобился, – поддержала идею Людмила Леонидовна. – Уж руки отваливаются целыми днями воду на огород таскать. Это ж какая прорва ему нужна. А сил то уж… кот наплакал. Хотя бы дождичек пусть…

– Будет-будет. Я говорю будет. Должён быть, – уверял дед. – Нутром чую…

– Ой, хорошо бы, а то земля уже почти спалилась…

– Готовьте, люди, кадушки, будет вам дождь… – тоном пророка вещал дед.

– А вам не надо?

– И нам тоже…

– Ну, дядь Егор, смотри, если соврал, – шутливо пригрозила Зимина Вера Григорьевна, и заторопилась. – Пойду бельё с верёвки сниму. Костя, – Позвала мужа. – Константин… Пошли поможешь мне бельё снять – дождь будет.

– Кто это тебе сказал, Верунчик? – Услыхав, спотыкается об порог Зимин. Который не только баритонист, в местном духовом оркестре, но и муж, по совместительству, жены своей – Веры.

– Дед Пихто сказал, вот кто, – с ухмылкой за неё ответил Егор Дмитрии.

– Пойди, помоги женщине бельё снять… Коли просит. Заждалась!.. – Довольный своей ещё одной важной полезностью, многозначительно ухмылялся дед. – Не пожалеете.

И точно…

К вечеру, тучи, словно и вправду притянутые дедовым ревматизмом, как он собственно и предсказывал, послушно собрались над селом. Насупились, сгустились, уплотнились, наползая друг на дружку провисли, ворча и огрызаясь, раздумчиво прицелились, выбирая нужное место… Остановились наконец, пыхтя и клубясь, будто присаживаясь… Всё в природе послушно замерло в душном, безвольном оцепенении… Экая махинища накатила! Ужас! Тут же, как всегда с запозданием, проскочил игривый ветер. Вот, неслух! Где болтался? Под отдалённое ворчание облаков, ветер усердно шаркнул своей невидимой сильной метлой по изгородям, домам, речной глади, лугам и лесным верхушкам… Подняв вихревую пыль, подготовил пространство, будто ковровую дорожку под ноги кому постелил… Подслеповато оглянулся туда-сюда: всё ли успел, и – немедленно растворился, как и не было его. Место уступил. Тогда только и сыпанул – ну, вот, пожалуйте, вам! – долгожданный дождь.

Не сыпанул, а прорвался. Будто и сам этого очень хотел.

Ливень.

Тёплый! парной! мягкий! ласковый! просто желанный. Вначале довольно крупный, громкий, торопливый… Стеной будто. С усиливающимися громами и длинными раскатами… Прямо над селом и именно над центром… Низко-низко… Словно кто-то большой и тяжёлый гневно суетился там, на верху, прямо над крышами, трубы печные цепляя. Да не один будто. Взвод целый. Неведомые силы суматошно бегали там, из конца в конец небосвода, гремя булыжниками и чем-то тяжёлым. Расшвыривая всё на своём пути, сталкивая и грохоча. Пытаясь, казалось, разгромить, проломить неожиданно плотную преграду, отделяющую их от земли, от людей. Очень сильно, судя по грохоту, злились за облаками, нервничали. То словно холщёвые рубашки друг у друга на груди с треском рвали, борясь и рыча. То в бессилье громко топали ботинками, множеством, порой ботинок, как сороконожки, по грохочущему листами жести небосводу… От этого проскакивали искры. Острые, слепящие кривые молнии легко собой протыкали облачную вату, словно вилами сено. Рваные молнии, одна за другой, даже накладываясь, вспыхивали, на мгновенье высвечивая тёмный сумрак, вздрагивали, и тут же пугливо исчезали… Уступая – то тут, то там – накатывающемуся за ними грохоту. Порой, казалось, что грохот стоит везде. Как и водопад.

Страшно становилось от неуправляемого буйства громовых звуков…

Мелкая детвора, опасливо взвизгивая, нервно побегав по комнатам, в ужасе прятала головы в подушки, или сжавшись у взрослых на руках, замерла в страхе, закрыв глаза и уши… И взрослые, побросав все дела, притихли, с опаской поглядывали на окна… Молния – это тебе не грохот, это очень опасно. Тем более, если их много… Вон, как они себе в тучах полыхают!.. Более старшая ребятня, Толян, например, тот наоборот, во дворе в одних трусах под дождём сейчас скачет. «Правда-правда! Гляньте в окно, если не боитесь, гляньте!» Это он страх так в себе побеждает, волю свою закаляет. Раньше тоже прятался, а сейчас не может. Его просто насильно выталкивает теперь какая-то не ведомая сила на улицу. Чтоб побороться, чтоб доказать. Правда показать абсолютное спокойствие, что не боится, что ему трын-трава, он не может. Да это и невозможно, когда над головой у тебя всё время так оглушительно раскалывается и бабахает! Только поэтому он, пряча страх и прыгает, кривляется, приплясывает под водяными струями, хлопая руками по голому телу… Делает вид, что ему хорошо, весело. Что ему нравится плясать под нестрашный совсем грохот. Да-да, совсем не страшный, нет. «Вот смелый!» Ему из окон, конечно, машут руками, грозят… а он, улыбаясь, пляшет себе и всё. Ещё и присоединиться к своей пляске приглашает… «Да уж, щас!..» На Толяновом лице смесь ужаса, впеременку с восторгом переходящие порой в гордость… «И ничего ему! Совсем-совсем!..» А потому что смелый.

Ни одной собаки, ни домашней живности, ни пернатых каких на улице, конечно, нет. Всех разогнала по щёлям и укромным местам гроза. Расшвыряла. Безраздельно властвовала сейчас. Гуляла сама по себе, хулиганя и балуясь, хохоча и смеясь, гремя в небесные колокола, щедро поливая дождём, влагой…

«У природы нет плохой погоды…» Правильно! Точнее не скажешь. Всё в ней нужно, всё в ней важно.

Стихия!..

35.

С письмом мы провозились неожиданно долго. Гораздо больше чем два дня. Не думали, что так будет сложно. Взялись-то легко, и тут же встали… Оказалось, не мешки это с цементом таскать, или заявку на ГСМ с отчётом о расходовании финансовых средств составить… Жанр совсем другой. Эпистолярный. И набор слов, и воображение – всё нужно другое. Просто писательское. Но мы старались. Уж так старались… То вместе с Валентиной Ивановной принимались сочинять послание, то раздельно… А прочитав потом – рвали черновики. Не впечатляли нас сухие призывы к совести, к здравому смыслу, просто стоны… и прочая жизненная экзотика. Хотя, казалось бы, чего сложного? Люди, мол, земляки, пожалуйста, возвращайтесь домой. Нам без вас плохо. Мы погибаем. И все дела. Ан, нет! Не получалось. Ступорились. Причём, мешало то, что писали мы как бы на всю страну, на весь мир, считай. Читать нас будут, понимали, очень многие, и с пристрастием, внимательно. Сразу увидят: с душой человек писал или чиновник какой бездарный… Терялись от этого. Усугубляло ситуацию и то, что в обобщённом образе мы не видели конкретного «живого» лица, не видели его характера, привычек, нужных струн… Получалось ходульно, не интересно, вяло… А именно в том и был главный смысл письма, чтоб за живое взяло… Так мы и мучились с Валентиной Ивановной почти неделю, пока Мишель случайно краем глаза не глянул в наши исписанные страницы… Неопределённо хмыкнул, наморщив лоб, и…

На следующий день, к обеденному почти перерыву принёс в контору три листка. Три детских сочинения на тему «Что такое Родина». Одно написала Вера, там её фамилия стояла, другое подписал Толян, третье было без подписи. Мы как глянули в них, так и… обомлели. Это было именно то, что мы хотели. Что так безуспешно пытались создать. Причём, без пустых призывов и прочая. Ай, молодцы, ребята! Ай, умницы!..

В одном сочинении рассказывалось о том, какое наше село хорошее и богатое…

«…Полями, лесами, голубым небом с кудрявыми облаками, весёлыми птицами в бескрайнем поднебесье. С прохладной ласковой речкой, цветами и ягодой, зелёной травой и метёлками ковыля. Бабочками, стрекозами и жучками… Полями и пастбищами, и даже мёдом. Потому что пчёлы – лучший образец дружбы и трудолюбия. Мы все должны брать с них пример. Мы – одна семья. В этом наша сила, здесь наши корни… И бабушки здесь и дедушки… И родители дедушек с бабушками, и пра-, пра-пра… здесь».

В другом говорилось о том, как мальчишки и все дети нашего села гордятся своими родственниками. Особенно теми, кто в войне с фашистами победили. «…Их много. Ещё больше так и не вернулись с войны… Те, кто вернулся, с орденами, медалями приехали, но не все здоровые… Но работали всегда хорошо, жили дружно. Хотя и трудно было в первое время, но они выдержали, сделали наше село большим и богатым. Мы любим их, и гордимся ими. Вдруг случилась перестройка, и все почему-то сломалось. Всё разрушилось. Родители не ожидали такого, многие расстроились, плакали. А денег совсем не стало. Тогда стали всё продавать: и коров, и свиней и – всё. Потом и это закончилось. Родители уехали в города и другие края, за деньгами. Работают там. А мы дома остались, на хозяйстве. Мы скучаем. Людей мало совсем. Школа закрыта, кино не показывают… Что делать?! Совсем нечего. От этого грустно. Да и деды наши с бабушками, кто ещё жив, тоже скучают. Они уже старые, больные… А работать приходится, потому что некому… Мы, ребята, внуки, какие с ними живём, конечно, всегда стараемся помогать, но ещё не все подросли для этого. Малые ещё… Мамы, папы, возвращайтесь, пожалуйста, домой, на Родину. Она не там, она здесь, где мы, все… Да и не справиться нам одним с хозяйством… А скоро и учиться нам не у кого будет…»

Валентина Ивановна, уже рыдала. Вера Никандровна капли сердечные вливала в стакан… И у меня на душе котики скребли.

В третьем письме, наверное, общем, говорилось о том, что скоро первое сентября, что они в школу пойдут – председатель обещал найти учителей… Хотя бы одного. «…Потому что уже соскучились без школы. Уже и забыли, когда ходили. А многие вообще не знают, в первый раз потому что пойдут, подросли. Очень хотят. Ждут. Всё уже для школы есть: и дрова на зиму, и парты и глобус есть, и учебники кое какие. Не все, правда, но по три комплекта на каждый класс, кажется, уже есть. Председатель из города привёз. Но нам хватит. Потому что мы живём дружно, помогаем друг другу. Даже на компьютере уже учимся играть (играть зачёркнуто), дописано – работать. Уже в Интернет входить можем. Правда не все. Администрация села к школе обещала нам подарить один большой компьютер, тогда все научимся, – обязательно. А ещё у нас большие планы: занимаемся выращиванием свиней. Много их, в каждой стайке по шесть-восемь штук уже. Подрастают. Скоро мясную перерабатывающую фабрику председатель привезёт, котлеты и колбасу будем сами производить и продавать во все города… А как же, жить-то надо! На вырученные деньги, наверное, купим новые запчасти к трактору или вообще сразу новый. Ещё семена, кое-какие, главные, чтоб сельское хозяйство поднимать – земля уж отдохнула – и комбайн… Старые-то, – их много у нас было – собрать, даже один, никак не получается… Тоже состарились».

Третье письмо я слушал с провалами… Отключался. С горечью на себя, на всех, думал. И злость, и ненависть, и стыд, и обида, и пустота заполняли сознание, не находя ответов. «До чего дожили… Докатились. Стыдно! Ай, стыдно! Дети уже за нас вступаются. Уже!! Ну где же совесть у людей? Где сознательность, Где она эта любовь к Родине у этих подлецов в руководстве страной. Ведь это народ, люди доверили им заботу о себе, о стране… Такое доверие нужно только потом и кровью отрабатывать Не спать, болеть за людские проблемы… А они?! Всё время что-то празднуют, друг друга, ругая, выступают, медалями награждают, живут шикарно, улыбаются, разъелись… Смотреть и слушать противно».

– Ну скажите мне, скажите: как так? Как такое могло произойти? Не понимаю. Хоть убейте меня, не понимаю… – глядя на меня из-под очков, требовала ответа Вера Никандровна, бухгалтер. Глаза почти детские, беспомощные. Валентина Ивановна, опустив руки на колени, с остановившимся взглядом раскачивается на стуле…

Перед нами лежат детские письма.

– …Мы же за них, подлецов, голосовали. Ну!.. Мы же им доверили… Как? Как?!

– Ох, Вера, не тем мы людям доверили. Нас обманули. И ведь, главное, их не выгнать оттуда. Все законы под себя подогнали.

– Да и ладно бы, сволочи, пусть и воруют, лишь бы о народе хотя чуть-чуть бы беспокоились.

– Ага, эти побеспокоятся… Держи карман шире! – Почти не разжимая губ, всё так же раскачиваясь, промолвила Валентина Ивановна.

– Народ сам во всём виноват. Ой, народ. Только люди. Перестали трезво думать. Отвыкли… Когда там где-то замерзают люди, я думаю – ничего, выживут. Должен же когда-то инстинкт этот проснуться. Мужикам, тех домов, да и вообще, не губы нужно надувать, а как в войну, объединиться, и всё…

– И революцию сделать…

– Нет, это сейчас пустое. Не дадут. Бесполезно. Ещё и хуже станет. Людям для самовыживания нужно объединиться. Первым делом, например, сварить бы печки-буржуйки, в тех многоквартирных домах, людей собрать в группы, установить печки, наготовить дров, и топить, обогревать людей. Мы же так только и поступаем. У нас ведь, ни газа, ни электричества… А уж потом только на митинги да демонстрации выходить.

– То – мы…

– А они чем отличаются? Такие же…

– Нет, не такие. В городах другие условия. Там люди отвыкли самостоятельно проблемы решать. Отучили их. Как вот коровы – живность – к стойлу привыкают, так и они всё время ждут, когда им ложку с мёдом в рот положат и задницу подотрут. Электричество разное, газ, тепло, телевизор включат… Всё ждут, требуют, когда исполком или администрация за них всё решит. А властям это надо? Нет, конечно, они другим заняты… Политикой, да деньгами. Отрапортовать, урвать… Или стрелки на федеральную, или местную власть перевести. Тут они мастера. А народ… Даже если подъезд снегом вдруг замело… Будут ждать, когда дворники выйдут… Ещё и возмущаться начнут – почему так долго нету! Смех!

– Кстати, пример. Помните, случай был… Меня вот так вот, всегда трясёт, когда вспомню… По телевизору показывали… У нас ещё тогда станция работала, показывала. Какой-то делегат, с Дальнего Востока что ли, на трибуну прорвался. Слёзно умоляет, просит, мол, помогите, дорогие товарищи думцы, избранники наши, у нас люди голодают, почти год зарплаты не было. От недоедания взрослые в обморок падают, у детей анемия… Край! Помогите, товарищи правительство. Хотя бы за месяц-два, дайте команду, чтоб деньги нам выдали… Жизни уж нету!.. Что вы думаете… Глава правительства, я уж и не помню кто тогда был, их же одного за другим одно время меняли, да и сейчас хрен ли толку, возмутился, помню: «Как это так – люди умирают! Куда смотрит финансовое, и социальное государственные ведомства, понимаешь?! Не хорошо! Выдадим, дорогой товарищ, зарплату, обязательно выдадим. Не беспокойтесь. Так и передайте своим товарищам. Стыд просто! Дам я команду, понимаешь. Завтра же дам!» Ему кто-то там из правительства поддакнул, мол, конечно выполним ваше указание, только, извините, вы забыли, после праздника. Потому что сегодня четверг, завтра уж мы не успеем, а там и выходные у нас, и праздники потом новогодние до пятнадцатого января. «Да, точно, воскликнул председатель, забыл, говорит, из виду выпустил, действительно: праздники же у нас на носу. Ну, значит сразу после праздников и выполним. Обещаю. Не беспокойтесь. Я прослежу. Лично под контроль возьму». Представляете? Я чуть телевизор свой тогда не разбила, так бы в морду и заехала этому председателю. Сволочь такая! Они сразу же, говорит, выполнят… После дождичка в четверг, да? А то что людям ещё двадцать дней нужно как-то жить, не сдохнуть, это его не тревожит?! Что люди до края уже дошли, до самой Москвы, до трибуны пробились… Деваться уже некуда… Это как?! Праздники… Тут бы к чертям собачьим все праздники в стране, к людям повернуться, побеспокоиться, к стенке виновных поставить… за равнодушие, волокиту и несоответствие… Ан, нет. Б…и! Прости, Господи, мою душу грешную! Как не выругаться, если всё так перевернулось в мире.

– Да, чёрт бы с ними со всеми, – детей жалко!

– И внуков…

– Что им оставляем?

– По мне – ты хоть левый, хоть центральный, хоть голубой какой, лишь бы к народу уважительно относился и давал ему жить. Мы уж сами о себе позаботимся. Не впервой. Всё сделаем… Но не так же!

– Правильно китайцы говорят: «Не дай Бог жить в эпоху перемен».

– Хмм… китайцы… Китайцы молодцы.

– Да причём тут китайцы. Они нам не пример. Народ везде одинаков. Только правители разные…

– Кого выбирали…

– Да отсохни у меня рука, чтобы я ещё раз когда пошла за этих сволочей голосовать… Пропади они пропадом. Тьфу!

– Президент, жаль, не знает. Молодой.

– Да знает он всё, знает… Только управлять не умеет. Да и одеяло уж всё на части разорвали: прикрыться нечем. Партий по-на-открывали! Всё время празднуют… И чего праздновать, когда вон, в поле… шаром покати… Дальше что?

– Понаоткрывали, чтоб не пропасть…

– Чтоб от кормушки их не отлучили, вот зачем. Им ведь тогда – хана. Если отлучат… Или добровольно вешаться, или сразу в тюрьму… Вот и пристраиваются к соске где могут.

Что на всё это можно сказать?

Можно ли вообще обвинить людей в отсутствии ура-патриотизма, если они в голос ругают свою власть… Если за дело её ругают, за проступки?! Причём, народ недостаточно её ещё ругает – ох, мало! – потому что знает, к сожалению, о ней далеко не всё. Малую толику проступков государевых чиновников и правительства, только верхушку айсберга… А там, «под ковром», столько скрыто личностных, должностных, служебных, отраслевых, комитетовских, государственных проступков и преступлений… Не дай Бог всё это вдруг народу увидеть. Ни в какую голову это не уместится, никакой рассудок это не выдержит… Всю эту руководящую и направляющую «рать» калёным железом выжигать придётся. Сразу! С позором! Много за ними вины накопилось, очень много. Хотя бы только последние взять: манипуляции с бюджетными деньгами, землёй, недвижимостью, с продажей заводов, подвижных транспортных и прочих средств… И это, наверное, ещё не всё. Многое раскроется позже. И жаль, что виновные опять уйдут от ответственности… Привычно засекретят свои проделки под грифом государственной тайны лет на двадцать – тридцать… А там, как говорится, хоть трава не расти. Или просто «сотрут» все важные следы. Сколько у нас уже таких спрятанных, не раскрытых тайн?!

И именно мы – народ – в этом виноваты. Потому как неосмотрительно доверили им свои юридические права, а с этим и жизни свои, и будущее. И не смогли потому, в нужный момент, установить чёткие границы их прав, и жёсткую ответственность за малейшие проступки… И получаем теперь последствия. Главное, не чувствуем себя хозяевами – ни земли, ни жизни. К сожалению, и не были ими никогда. В разных правда высоких декларациях прописывалось нам это, как пирамидон, от головной боли. А мы, в ответ, вернее в благодарность, стихи об этом складывали, песни пели… А реальной власти народ никогда не имел. Да и не будет теперь, пожалуй. Слишком уж много времени упущено. Да и власти далеко в своей безнаказанности успели зайти. Осмотрелись там, освоились. Поняли вкус и возможности силы. Разобрались, как можно крутить законами, подкупая, обманывая, запугивая… Легко при этом уходя от ответственности. Совсем недооценивая или пренебрегая законами развития общества. Что странно… Казалось, им ли, бывшим партийным и комсомольским функционерам советского периода, этого не знать?!

Но это уже философия…

– Мне кажется, у них своя жизнь, у нас своя, – попытался я подытожить наши проблемные вопросы. – Нам нужно главное не отчаиваться, и не ждать от них помощи. Её не будет. Это уж очевидно. Нам самим нужно как-то подниматься. Может и не показывая, что мы выживаем, может и постепенно, но искать свой путь. Главное, не быть дополнительными голосами в чьей-то пустой предвыборной борьбе. Не быть чьим-то факелом, либо рупором, а быть самими собой. Людьми, с которых всё и начинается на земле. Именно с этого села, с этих людей, с этой земли. А чубы пусть не у нас трещат, а у тех, кто к кормушке рвётся. Одно известно: как бы кто на гору не лез, всё одно спускаться придётся. Там и земли нет, и деревьев с травой и цветами, ни тепла, ни воздуха. Упадут всё одно сюда, на землю. История доходчиво рассказывает, как больно люди бьются, упав с той высоты… А какими «великими», казалось, в своё время были!.. И только горькая ирония, и сарказм в остатке… Как гнилой отпечаток не зарастающих следов по тундре, от гусениц лихого тягача. Или рубцы… Да, получается, случайно ли, закономерно ли, но народ снова попал между политическими и прочими жерновами. Нужно соскочить с этой карусели, не быть хворостом для чужого костра. Самим решать свои собственные проблемы, коли так уж получилось, что снова не те люди государевы кресла заняли, решать проблемы самовыживания. На сегодня – это важно. И подниматься… Вставать… Как терпень-трава. Такова именно, наверное, судьба любого искусно ослабленного народа. Хотя, примеры есть достойные подражания в истории. Но они из истории развития капиталистических государств. Другой ориентации, так сказать, не такой, как наша. Ими, к счастью, не правили коммунистические, да советского толка идеологи…

Или это софистика?

…Как бы там ни было, страна, особенно окраины, посёлки, сёла и деревеньки, иные города, дети и старики в них, тем временем, в трудном, безвыходном, кажется, положении… В бедственном просто…

Стыдно! Очень…

Именно вот эти детские письма нам и были нужны. Мы это сразу решили, как только закончили рыдать да расстраиваться… Ничего стилистически исправлять в них не стали, ошибки кое-какие да запятые подправили, как понимали, и всё. Под этим всем дописали фамилии с именами и отчествами уехавших на заработки родителей, наш адрес, и отправили веерной рассылкой через Интернет в адреса всех центральных газет, включая федеральные, областные, городские…

Лети с приветом, называется, вернись с ответом.

Отправили.

А на улице, за окнами, всё тот же дождь. Зарядил. Правда, уже мелкий. Говорят, сеянец. Тяжёлые тучи, сбросив крупный водяной калибр, облегчились, посветлели. Поднялись выше. Безмолвно хороводили вверху, теряя силу, сплетаясь в один общий мутный, тонкий слой. Днём уже светлее стало – что хорошо. Но под ногами всё раскисло, пройти было трудно – что плохо. Гусеничная техника вязла, колёсная тоже. Вся работа встала… Кроме домашней. Весь народ, и стар, и млад, с неудовольствием поглядывали за окна, на небо: «Ну, хватит, уж, поди. Всё уж водой пропитал». Да и засиделись уже по избам, уже и на волю ребятне хочется. Да и старикам бы под солнышком подвигаться… Ан, нет, льёт. Чтоб его!..

И так всегда: то просят-умаляют, то гневаются-ругают. А чтоб оно в меру в жизни было – такого никогда. Не предусмотрено.

В дождь я и уехал. На «Варьке», конечно. На областное совещание руководителей агропромышленных хозяйств. Обязаловка такая. Да и интересно. Может, что и полезное узнаю. Поехал. За себя приказом оставил Митронова. Пусть подключается. Толковый мужик. Есть у него деловая хватка.

Целую неделю сквозь дрёму слушал выспренные речи то полномочного представителя президента, то разного уровня руководителей агропромышленной фракции в Госдуме, других областных чиновников… Ловил себя на мысли: а зачем они мне, нашему хозяйству нужны, такие умные и полномочные, если за столько лет перестройки ничего хорошего для крестьянина не сделали… Мне, нам, глубоко наплевать на их чиновничьи, личностные или политические амбиции. Нам нужны конкретные решения прямого действия: полная реструктуризация долгов, привязка к программе развития нашего хозяйства к агропромышленному комплексу региона, свободный долгосрочный, беспроцентный кредит, лизинг, освобождение от налогов на первые десять лет, преимущество экспорта, перед иностранным импортом. И всё! Мы через неполные пять лет уже чистую прибыль давать государству будем. Без болтовни и совещаний. Причём, увеличивая прибыль с каждым последующим годом. И деньги на пустые совещания государству тратить не придётся. Я, как и все участники, только на бензин – туда и обратно – затратился, да вечерами на пиво в ресторане. «Жизню» обсуждали за кружками с коллегами. Всё остальное за счёт организаторов совещания прошло: проживание, питание, автобусы, аренда, бумажные расходные материалы и прочее. За счёт, как я понимаю, налогоплательщика. Идиотизм какой-то! На чиновничью суету деньги у государства есть, а чтобы в прямое развитие их вложить – нету. А деньги есть в стране. Есть! Говорит же правительство, что с профицитом уже живём… Их и направить. Но нет. Они нас просто не видят. Мы для них экономическая единица, в масштабах макроэкономики которой можно пока, или вообще, пренебречь. Но это же глупость, это преступление. Любое хозяйство, тем более наше, сельское, это хлеб, это мясо, это молоко, масло, и прочие сопутствующие…

Многие руководители, приехавшие с разных сторон региона, как раз в этом духе и выступали… Даже в резолюции совещания это записали, но… Реального оптимизма не звучало. В атмосфере совещания витало мнение, в намёках проскакивало: «Скоро новые выборы, как мы все знаем, и президентские и думские, вот они-то, как раз, и должны всё решить, всё расставить. Всем сестрам тогда будет по серьгам! Будет! Это уж точно! Как говорится, кто не с нами, тот… Для этого только нужно объединиться и подождать. Пока подождать». Как это подождать? Чего? Как? Если зерно или животноводство растёт не по политическим законам, а по естественным, биологическим и физиологическим. Нам вчера уже были нужны реальные программы развития…

Ещё нам раздали красиво оформленные бланки для добровольного вступления в несколько политических партий, в любую, на выбор. Дружно входящих в одну. Говорят, пропрезидентскую. Чтоб именно он опять к власти и пришёл. Чтоб было ему на кого потом опереться, и на кого рассчитывать…

Так я и уехал, набив портфель бумагами программ, протоколов, воззваниями, резолюциями, и прочей макулатурой, доставшейся от совещания и, конечно, адресами своих профильных коллег… Хоть это, может, я думаю, пригодиться. А вот бланки заявлений я где-то случайно, кажется, забыл. Да! Ну вот, растеряха, со мной случается такое… иногда. Где-то в гостинице, по-моему. Вышлют, может быть, я думаю, не пропадать же добру. Хотя, моих реквизитов там, на бланках, нет… Может, по отпечаткам пальцев если…

Съездил. Время зря потратил. Ещё досаднее стало, да злости прибавилось. Может, в этом и был смысл совещания? И деньги на ветер.

36.

На подъезде к шлагбауму – мы его не стали пока снимать – встретил, конечно же, Егор Дмитрии. Наша визитная карточка, шлагбайнёр. Чисто одет, причёсан, в штиблетах. Он всем теперь представляется или начальником ШБКПСС… Что в переводе означает: шлагбайн контрольно-постовая служба села, или просто шлагбайнёром. Сам такое себе название службы придумал. Многозначительно чтоб, и серьёзно. По пыльному хвосту увидел нашу «Варьку», узнал её, улыбаясь, вышел на средину дороги, остановил. Доложил, как командующему:

– Товарищ председатель, за время вашего отсутствия в посёлке происшествиев, значитца, никаких не случилось… Только Валентина Ивановна к главе района с утречка укатила, а остальные дома. Живы и здоровы, чего и вам желают. – И добавил, как по секрету. – Есть одна очень хорошая новость. Да!

– Вот как! Ну, дед Егор, какая?

– Вот это не могу сказать. Потому как секрет.

– Как это не могу? Почему?

– А вот приедешь, сказали, тогда узнаешь.

– Кто сказал?

– Начальство, известно. Твой заместитель. Василий Кузьмич Митронов. Кстати, толковый мужик, я те скажу. Ага! – и спохватился. – Кстати, ты как съездил-то, не зря хоть, а? Как там?

– Ерунда, Егор Дмитрии. Дома лучше.

– Эт точно. Оно всегда дома душе теплее… – философски заметил. Хотел было ещё что-то добавить или развить, но остановился, оборвал себя – Вот, язви мя в душу, ты устал поди с дороги-то, а я тут тебя баснями, значитца, потчую… Не хорошо! Всё-всё! Ехай скорей, узнавай секрет.

Ну, если новость какая меня ждёт, я тем более по-газам…

А на крыльце уже Василий Митронов выглядывал. Понимаю, это наш шлагбайнёр уже по своей служебной связи в «штаб» брякнул, предупредил.

– Наконец-то приехал, Палыч, – встретил меня Кузьмич. – Здорово были. – И без перехода. – А у нас новость… К нам учитель приехал, представляешь! Да не один, с женой… Вот!

– Неужели учителя, Кузьмич! К нам!.. Приехали?!

– Да! Молодые… Из самой Москвы.

Из той академии кто-то, наверное! Вот здорово! Вот радость!! Я, конечно, надеялся, ждал… Даже какое-то время не сомневался, уверен был. Потом уж, как бы очки снял… Стал сомневаться в результате своей затеи с Москвой. Наши деревенские условия, понимал, мало кого привлечь могут. Тем более из Москвы, и уж, конечно, не молодёжь. Они сейчас с большими запросами, с широкими взглядами на жизнь, работу и вообще… И вот, надо же, приехали…

– Вот это здорово. Вот это радость. Ребята их уже видели? Знают? Где они… Где сейчас они?

– Так там же, Палыч, с ребятами они, в школе… Знакомятся вроде. Я не стал мешать, ушёл. Разговаривают. Уже полдня как… Кстати, как съездил-то, с пользой, нет?

– Да так себе… Потом расскажу… Я в школу сначала…

– Конечно, сходи, познакомься. На мотоцикле они приехали. Ага! Импортный какой-то, с коляской. Большой. Красавец! Я такой мотоцикл в кино вроде как-то видел… Ещё в клубе, когда он живой ещё был, ага! Кстати, ещё кое-какие новости у нас для тебя есть… Эй, Палыч, слышишь!

Концовка звучала уже где-то вдогонку. Я не разобрал, уже бегом подхватился. Такая радость! Пока к школе «летел», ещё одну хорошую новость заметил в конце села: чужую дорожно-строительную технику. Грейдер, каток, пару десятитонных камазовских самосвалов, прорабский вагончик на колёсах, и несколько куч песка со щебёнкой на дороге. «Ага, – понял, – это должники ремонтом дороги занялись. Молодцы. Держат слово…» Правда с задержкой на пару недель. Но есть сильное оправдание: недельный дождь и грязь потом. Это объясняет. Главное, всё же начали. Значит скоро без резиновых сапог по селу ходить будем. Обустраиваемся. Ой, обустраиваемся! Хороший морально положительный фактор. А вот и школа.

Она.

Во дворе, конечно, полно местных собак. Детвору ожидают. Ай, верные дворняги! Увидели меня, запрыгали, заюлили… «Надо будет – подумалось, – на световой день их на цепи сажать, – портят собой лицо посёлка. Зря напугать кого могут». Собаки нетерпеливо крутятся сейчас, метут у крыльца хвостами, значит, вся ребятня здесь.

Тихонько поднялся по ступенькам, прошёл, прислушиваясь…

С порога, в классе… слышались громкие ребячьи диалоги… в стихах! Ух, ты!.. Доносилось затаённое, порой со смешками, часто и вспышками смеха, дыхание зрителей. Похоже там шла репетиция то ли спектакля, то ли представления…

«Слово царя твёрже сухаря, – доносился чей-то незнакомый мне, с тонким юморком, простецким старорусским напевным говорком, молодой мужской голос, он похоже читал текст ведущего. – Пошлёть на медведя, пойдёшь на медведя. А куды деваться? Надо, Федя! Или дичь и рыба, или меч и дыба…

Я обомлел. Вытянув шею, вслушиваясь, остановился.

Я чего угодно мог ожидать, но только не такого. Не стихов. Знал, что с нашими детьми говорить можно: о жизни, о природе, о космосе, о лошадях, о собаках, о разной войне, о соотношении передаточных шестерён в коробке перемены передач трактора Т170 или комбайна Дон, или Нива, о смысле жизни… Хоть весело, хоть серьёзно… Но не о стихах… не стихами!.. Такого не могло быть, кажется. За исключением сказок Пушкина, конечно, и то малышне на ночь: «У Лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том…» А тут…

«…Вдруг, видит – птица! – Продолжал, актёрски модулируя голосом, читать чей-то мужской голос. – Лесная голубица! Сидит не таится, ружья не боится…». Чтец остановился, передавая смысловую эстафету. Возникла пауза.

Тут же несколько детских, и женский взрослый, голоса, сливаясь, кому-то с жаром, недовольно подсказали: «Теперь ты, Федот. Давай, Толян, не спи. Твои слова. Ну!» На это, как от толчка, послышался торопливый голос Толяна. Но женский его тут же остановил, поправил: «Нет-нет, не торопись здесь, пожалуйста, Толя. Ты устал – понимаешь, расстроен, раздосадован… И тебе совсем-совсем не хочется стрелять в голубицу. Но без добычи возвращаться нельзя. Поэтому, ты размышляешь сейчас – как поступить? Начинай фразу. Думай».

Толян, а это точно было он, я его уже хорошо слышал, задумчивым тоном продолжил чтение своих слов:

Вот несчастье, вот беда, дичи нету и следа…

Что-то знакомое мне в тексте слышалось… Узнаваемое. Где-то я такое уже вроде бы слышал… Угадать-вспомнить правда ещё не мог, слушал только. Толян явно вроде чесал в задумчивости затылок, в образе был. Очень похоже этому слышалось:

…Подстрелю-ка голубицу, хош какая да еда.

А вообче-то говоря, голубей ругают зря…

В этом месте громкий наставительный Гонькин голос – на весь класс – беспардонно перебивает раздумчивую – в образе – фразу Федота:

«А голубей убивать нельзя, Валентина Геннадьевна. Потому что он голубь мира. Если б ворону…».

«Да, Гонечка, правильно. И ворону тоже не надо. Пусть живёт, – мягко отвечает тот незнакомый мне женский голос, – ага, Валентина Геннадьевна, значит, она, – а голос меж тем поясняет Гоньке и остальным. – А Федот и не убивает голубицу, и ворону тоже. Нет, конечно. Слушаем дальше, ребята. Продолжай Федя. Хорошо у тебя сейчас было, так. Молодец».

Но Толян, грозно, но явно не по тексту, чеканит, как гвозди в доску вбивает: «Гонька, ещё раз собьёшь меня с роли, получишь по шее, и на стол, к царю, нашинкованный вместо голубицы попадёшь. Понял?» Класс мгновенно заполнился весёлым детским смехом, и естественно, вознёй… Именно в этот момент я и вспоминаю, это же про Федота-стрельца стихи, Леонида Филатова. Но в это время тонкий Верочкин голосок перебивает мои мысли-воспоминания, отвечает толяновому Федоту. Стрельцу тому. Нежно отвечает, ласково, как неразумному ещё младенцу:

Ты, Федот, меня не трожь, пользы в ентом ни на грош.

И кастрюлю не наполнишь, и подушку не набьёшь…

«Да, да, молодец, Верочка, – хвалит Валентина Геннадьевна, видимо режиссёр она. – Умница. Правильно чувствуешь…»

… А во мне какое мясо, так, не мясо, смех один.

Заканчивает фразу Верочка. Ага, она играет роль Голубицы, понимаю. Хороший выбор. В точку выбрана роль.

Вновь почему-то возникает незапланированная пауза… И снова все набрасываются на Федота, на Толяна в смысле… «Он опять проспал, Валентина Геннадьевна! Твои же опять слова, Толян. Ну!» «А, – вякает, извиняясь Толян. – Забываюсь. Она интересно говорит. А я заслушиваюсь. Случайно. Ага! – и уже стихами, вновь в образе:

То ли леший нынче рьян, то ли воздух нынче пьян…

И вновь перебивает всё тот же неугомонный Гонька, выскакивает: «Георгий Николаевич, а у нас давно уже, никто даже самогонку в селе не пьёт. Сухой закон потому что… Председатель установил. И не курим уже. Правда. Никто… Ребята в смысле…» За этим сольным выступлением неумолимо слышится громкая, эффектная оплеуха, потом новая возня. И тонкий Оленькин голосок: «Ты, большой! Не бей Тоньку, он хороший» И снова смех…

Мне кажется, в Тоньку чем-либо можно попасть только один раз, и то если он не ожидал или зазевался. Второй раз это сделать уже было, пожалуй, трудно или невозможно… Вот и сейчас, спасаясь от «страшных, разделочных» рук Федота-стрельца, Гонька шустро выскакивает в прихожую и дальше… Но натыкается на меня, бьётся прямо в колени. Как мячик отскакивает… Смотрит вверх, удивлённо, узнаёт, расплывается в широкой радостной улыбке. И тут же хватая меня за руку, громко, восторженно орёт:

– Ур-ра! Дядь Женя приехал! – тянет в класс. – Председатель пришёл! Идём, к нам, ну!

Навстречу тут же высыпала почти вся ребятня, какие вместились. Всем, кажется, хотелось встретить, поздороваться.

– Георгий Николаевич, Валентина Геннадьевна! – перебивая шум, через головы ребятни вытягиваясь на носках, кричит Гонька. – Наш председатель приехал, Евгений Павлович. Во! Узнаёте? – тоном волшебника спрашивает он, втягивая меня в класс. Замечу: ходить облепленным ребятнёй совсем неудобно, как на ходулях ровно, но очень приятно. Такой вот абстрактной радостной композицией мы и ввалились в класс. Применительно к школе надо бы сказать: вошли в класс. Это бы педагогично, но мы не вошли, а именно ввалились. Но это деталь.

Георгием Николаевичем оказался именно тот молодой курносый парень в очках с патлатой шевелюрой, что Мишеля на английском языке на встрече в педакадемии испытывал. Тогда он был в клетчатой, по-моему, рубашке, а сейчас в лёгком джинсовом комбинезоне, однотонной же синей рубашке. Его курносое загорелое на солнце лицо обрамляла короткая ещё, кудрявая шкиперская бородка. Он улыбался. Рядом с ним встала молоденькая девушка. Худенькая, изящная, как полевой цветок. В том же стиле, что и у мужа, в джинсовом комбинезоне, в цветной блузке с кокетливым платочком на шее. Её лицо, почти детское, тоже загорелое, с ямочками на щеках, аккуратно зачёсанными и сложенными в пучок на затылке прямыми светло-каштановыми волосами, две полоски аккуратных бровей, чуть в тон подкрашенные губы, и глаза – тёмно-зелёные, с коричневыми озорными блёстками весёлого тона по окружности, смотрели внимательно, стараясь удержаться в рамках делового приличия. Выглядела она почти подростком, по сравнении с мужем – мужем! Это обстоятельства меня неожиданно огорчило. Потому что женятся сегодня, как мне кажется, уж очень рано. Глянешь, порой на молодожёнов или девушек с детскими колясками, и почему-то жалость берёт… Дети и дети!.. Хотя… Я, наверное, постарел.

– Очень рад! Здравствуйте, Валентина Геннадьевна. Здравствуйте, Георгий Николаевич! Очень рад! Очень! Мы очень вас ждали.

– Добрый день, Евгений Павлович! – чуть баском, совсем не тем, не актёрским, поздоровался парень, крепко пожимая мне руку. И это обстоятельство тоже было приятным. С некоторых пор я начал осторожничать в этом, так сказать ритуальном действии. Дело в том, что у меня сильная рука… От тренировок раньше, да различного железа. Теперь, вроде, старею, а руки, как у краба, в пассатижи наоборот превращаются. Неудобно порой получается!.. Поздороваюсь бывало с кем, а там не рука, а трухля одна, ну и… пережимал часто. Отлеплял человек потом с недовольным лицом свои пальцы. И мне неловко. Я и подумать не мог, что рукопожатие у мужчины может быть вялым, или никаким. Таким же, как правило – вялым, никаким – и характер у человека обычно впоследствии оказывался. А тут, наоборот, – приятным знакомство получилось. И некоторая сила в руке у парня есть, а значит и характер. Мужчина!

– Нам тоже очень приятно познакомится и с вами, Евгений Павлович, и с ребятами… – оглядывая светящиеся глаза и лица ребятни, улыбаясь, добавила девушка. Вернее Валентина Геннадьевна.

– И с селом. – Подчеркнул Георгий Николаевич.

– И как вам… у нас? – вопрос задаю осторожно. Очень боюсь, не хочется разрушить приятное начало знакомства. Не спугнуть бы… гостей.

– Понравилось нам! – почти хором, счастливо улыбаясь, ответила за них детвора. Прозвучало это довольно двусмысленно. Но откровенно и бесхитростно. Понравились ребятам новые знакомые, учителя. Это видно.

– Да, понравилось! – обнимая облепивших их детей, так же улыбаясь, ответили гости. Тьфу, ты, гости… какие гости? Учителя. – Здесь хорошо. Спокойно.

– Раздольно… Есть где посидеть, подумать… – подчеркнул Георгий Николаевич.

– Да уж в этом у нас недостатка нет. На все триста шестьдесят градусов вокруг.

Дальше выяснилось, что Георгий Николаевич закончил физико-математический факультет, с такой же специальностью. А его жена, Валя, она литератор. Закончила филологический факультет. Оба знают английский язык. Валентина Геннадьевна к тому же закончила музыкальную школу по классу фортепиано, любит театр, а Георгий Николаевич, разную технику, и туризм. Такой вот приятный букет интересов и возможностей для нас вдруг подобрался. Просто подарок. Удачный набор.

– И вы, значит, – я осторожно продвигаюсь к главному. – Приехали сегодня посмотреть, а потом уж и решать. Да?

– Да, но…

– Мы уже всё решили, Евгений Павлович. – Сияя глазами, за обоих ответила Валентина Геннадьевна.

– Уже и дом себе подобрали. Нам Митронов Василий Кузьмич показал.

– И дом?!

– Да! Там и сарай есть и двор большой, и речка не далеко.

– Это хорошо. Это здорово! – Я ещё не верю упавшему на нас счастью, переспрашиваю. – И вы, правда-правда решили? Не передумаете?

– Что вы, нет! Ребята-то здесь, смотрите, какие хорошие. Просто талант все. Мы уже и спектакль один с ними решили подготовить. Выбрали. Пробуем вот… – похвастала режиссёр. – К ноябрьским праздникам и покажем. Да, ребята?

– Да! Покажем. Конечно…

– Только там некому роль играть генерала. Вот! – С высокой обидой в голосе заявил Тонька. – Они меня назначили. А я таким быть не хочу. Да и маленький я для генерала.

– Как некому? А что там такое? – с интересом спрашиваю. Надо Тоньку поддержать, помочь парню.

– Никто не хочет, Евгений Павлович, – многозначительно кивнула Валентина Георгиевна. – Там образ не очень приятный, скорее отрицательный.

– Ну и что? – непонятно от чего настаиваю я. Настаиваю, а сам удивляюсь, чего это я полез в психологию работы над ролью. Я ведь никогда… – Я слышал, у нас все сейчас профессиональные актёры в стране с удовольствием играют такие роли. Говорят, отрицательные роли даже интереснее играть, чем положительные… Или нет?

– Так, конечно, но… – заметила режиссёр, пожимая плечами…

– А Палыч пусть и сыграет. Он в армии служил, и вообще… Всё может. – Неожиданно предлагает Толян. Федот, по роли который.

– Я?! – Изумляюсь вполне искренне. Я ведь совсем этого не хотел. Ещё и подумают, что напросился. Я же просто поддержать ребят хотел, да и вообще, не актёр я. Ни в одном спектакле – на сцене – я не участвовал. Может, в жизни только. Кстати, и не тянуло на сцену никогда. И вот…

– А что, Евгений Павлович, может, действительно попробуете, а! Не бросать же из-за этого спектакль! – По-свойски подмигивает мне Георгий Николаевич. – Возьмётесь? Я вот, тоже неожиданно в актёры попал. Если времени не будет слова выучить, можно и по бумажке.

– Да он выучит, – выкрикнул Мишка. – Запросто. У него память, знаете какая! Как в Пентиуме. Мы поможем…

– А ты кого там играешь? – пряча неловкость, выигрывая время, спрашиваю Мишеля.

– Я? Царя! – легко отвечает Мишель.

– А давайте попробуем. А, Евгений Павлович? – предлагает режиссёр.

– Давайте! – вопит за меня ребятня… – Конечно! Дядь Женя, давай…

– Ну, если только попробовать… – мнусь я, понимая уже всё, попался, как кур в ощип. Тут же вспомнились строки: «Пошлют на медведя – пойдёшь на медведя. А куды деваться, надо, Федя!» – Ну, если надо… – Говорю…

Обрадовано продолжая, детвора – довольные, хором прокричали:

«Надо, Федя!.. Или дичь и рыба, или меч и дыба!»

И вновь все дружно рассмеялись. «Ой, есть контакт у них! – с удовольствием отмечаю. – Есть! Очень это хорошо! Славно!»

– Тогда вот с этого места и попробуем. Проведём пробу, – говорит Валентина Геннадьевна, протягивая мне пару листков, попутно указывая на строку. – Мишель, вернее царь говорит последнюю строку… И вот здесь – ваши слова…

Мишка, он царь, мастерски выговаривает мне по тексту, будто я действительно перед ним сильно провинился. Да правдиво так выговаривает, я аж внутренне поёжился:

Докладай без всяких врак, почему на сердце мрак?

Я желаю знать подробно: кто куды, чаво и как?

– Палыч, сейчас твои слова! Говори! – Заинтересованно подсказывают зрители. – Ну!.. «Был я даве…»

– Сейчас? – Спрашиваю, а сам ловлю себя на том, что взволновался вдруг, пожалел опять, зачем ввязался…

– Да, сразу после слов: «…кто куды, чаво и как». Говори.

Был я даве у стрельца…

Читаю, и не узнаю свой голос, не мой вроде,

…у Федота удальца.

Как узрел его супругу, так и брякнулся с крыльца!

Зрители на это «событие» весело рассмеялись, и я вместе с ними. Конечно, смешно. Смысл и слова очень задиристыми мне показались, и необычайно колоритными, выразительными: куды, чаво, даве, узрел, брякнулся… Красивые слова, вкусные. В них особая выразительность звучала. Как это, например, в пении – есть голоса громкие, но плоские, а есть голоса наполненные обертонами, то есть разными сочными красками, как букет полевых цветов. Современные слова заметно беднее, механистичнее, совсем плоские. А эти – просто песня!

– Вам смеяться, Евгений Павлович, генералу, нельзя, – поправила режиссёр. – Вы так удивлены, по роли, так завидуете Федоту, влюблены в тайне

Ребятня на это ухмыльнулась: Палыч влюбился! Ага! Шас! Ну, смехота!

Ладно, в общем, попробуем, думаю. Мне интересно пока… Продолжаю читать:

Третий день, ей-ей, не вру, саблю… в руки не беру.

И мечтательность такая, что того гляди помру…

Машинально подумал, это точно или я, или земляки. Я – от страха, земляки – от смеха. Не выдержат люди, как увидят, покатятся со смеху… Вот ввязался…

А намедни был грешок, чуть не выдумал стишок.

Доктора перепужались, говорят, любовный шок.

– Во, дядь Женя, молодец! Самое то! Ништяк.

– Здорово! Вылитый генерал. А мы искали! Пойдёт. Ур-ра!..

– Я ж говорю – он всё может. Тоже талант! – В восторге, что роль сбагрил, теряя голос, словно осипший петушок, прокукарекал Гонька.

Ну, стервец!

– Пожалуй, что… – Профессионально прищурившись, как это делают режиссёры, оглядывая меня, с благосклонностью в голосе заметила Валентина Геннадьевна. – Не плохо… совсем не плохо. У вас получится. Пойдёт. – Пожелала. – Главное, не волноваться.

– А я и не волнуюсь… вроде… – Но чувствуя, как отчего-то вспотели ладони, подумал: «Однако!»

– А к Новому году или к зимним каникулам, мы поставим спектакль по сказке Александра Сергеевича Пушкина «Руслан и Людмила». – Сообщила Валентина Геннадьевна.

– Ур-ра!.. Мы!.. Ещё один!..

«Я буду Руслан!» «А я Людмила!» «Ты не Руслан, ты конь будешь!» «Я – конь! Как дам щас по…» «А я – Голова в шлеме»… «А я свистеть буду»…

– Тихо, тихо, ребята, успокойтесь… – Всё так же приветливо улыбаясь, призвала Валентина Георгиевна, пообещала. – Всем ролей хватит. А теперь, давайте немного отдохнём… Перерыв!

Вот таким образом из капитанов я вдруг стал генералом.

А контакт у них с детьми есть! Это точно. Лучшего и желать не надо.

Как хорошо быть генералом, как хорошо быть генералом,

Лучше работы, я, вам, сеньоры, не назову…

37.

– Евгений Павлович, дорогой ты наш, поздравляем! – звучал в сотовике взволнованный голос Мишкиного отца. Он сам позвонил.

– Не понял, – насторожившись, переспрашиваю. – В чём, Николай Михалыч? За что? – Не с генеральской же ролью, наверное. Да и откуда так быстро он мог узнать, от Мишеля разве… Нет, шутит, наверное.

– Как в чём! – В свою очередь удивляется Мишкин папа. Голос звучит на высокой патетической ноте. – Тебя, наверное, к медали милиция представит – шучу! – а он скромничает. За помощь в поимке четырёх преступников. Вот за что! Надо же! Молодец! Об этом уже и в Европе знают.

– Ааа! – тяну. – За это. А кто вам рассказал? Откуда?

– Да как кто! Центральные газеты, естественно. Телевидение. Они и до нас доходят. Ты думаешь, если мы за пределами, так совсем уж и тёмные? Нет, конечно, мы в курсе… Но молодец! Просто герой! В такую схватку, говорят, вступил… Просто Джеймс Бонд. Менты удивляются. Я говорю, да при такой-то школе, он один всех переловит… Только кому это надо!..

– Да какой там Джеймс Бонд… Сдуру, в общем… Рисковал.

– Не скромничай. А риск вовсём есть. Даже если по улице днём пройти… Кстати, и Эля вот, тоже тебе привет передаёт, просит… Чтоб, говорит, больше четырёх бандитов за месяц не ловил… А то нашим чиновникам некого «крышевать» тогда будет. Ха-ха-ха! Шучу! Но если серьёзно: ты молодец. Я просто горжусь тобой. Мы – гордимся!

– Да, ерунда, нормально всё, – бурчу в трубку. Мне неловко. Я не знаю, чтобы он сказал, если б узнал, что это Мишель меня на «подвиг» подтолкнул. Он помог мне стать газетным героем, а не я сам.

Будто услыхав, он спрашивает:

– Кстати, как там наш мужчина? Здоров? Не скучает?

– Всё нормально. И растёт, и скучает… Ребёнок же.

– Мы любим его, тоже скучаем, – с понятной ласковой интонацией поведала трубка, потом сообщила. – Палыч, лето кончается…

– И что? – Этот вопрос я давно уже жду. Жду и боюсь. Не хочу с Мишелем расставаться. Но придётся, видимо. – Что вы думаете?

– Да вот, Палыч, хочу с тобой посоветоваться… Звоню… Как ты вообще о нас думаешь?

– В смысле?

– Ну, в том смысле, что, как и что дальше… Как вообще теперь жить? Я вот тут, на чужбине, пожил, поразмышлял… – Трубка вздохнула…

– И что?

– Понимаешь, не нравится мне здесь всё…

– Ну, Мир большой, можно поехать и…

– Да какой он большой!.. – Перебивает Николай Михайлович. – Мы его уже весь, кажется объездили, посмотрели. Я об этом и говорю: душа к нему не лежит… Понимаешь, Палыч! Чужое здесь всё. Ты, наверное, смеяться будешь, но меня, нас с Элей, домой тянет…

– В Москву? – будто не понимая, переспрашиваю. Вижу, ему трудно пока раскрыться, помогаю таким вот наивным образом.

– Да нет, Палыч, не именно в Москву… А вообще… как бы это сказать… в Россию. Смешно, да?

Я не смеюсь. Я понимаю. Трубка подождала, помолчала, продолжила:

– Ничего почему-то не радует. Ни красота всякая, ни люди, ни сервисный условия, ни разный прогресс… Будто заболел или оскомина какая… Говорят, интеллигентская ностальгия. Представляешь!

– Угу! – поддерживая, бурчу, и что…

– Я как-то в детстве мечтал на конфетную фабрику попасть – шоколада хотел сильно. Чтоб от пуза… Страшно хотел! Попал. Устроился на лето…

Через четыре дня я его не то что на нюх, я его на глаз терпеть не мог… Понимаешь?

– Понимаю. И…

– А что – и? И теперь так. Только не конфеты, а деньги. Понимаешь, Палыч, я, вдруг, с удивлением понял, что они мне, нам с Элей, с Мишкой, в таком качестве не нужны. Понимаешь?

– Пока не очень. И…

– Они меня не радуют… уже. Как раньше. Понимаешь, брат, мне надоела эта сволочная гонка: кто – кого! кто – кому! кто – как! кто – больше! И вообще, весь этот дурацкий стиль: урвать, прибрать, разместить, ссудить… Ты не представляешь, какая это хреновая жизнь! Это, как будто вокруг тебя много голых девок, трахай, казалось бы, сколько хочешь… А тебе скучно, потому что – уже наелся-объелся, вот так, по самое не хочу. Представляешь? Не радует.

– Я думаю, Михалыч, ты просто вырос. Не деньги для тебя, а уже ты для них нужен. Твой общечеловеческий статус требует, сознание теребит. Тут, наверное, одно из двух: или ты потребляешь деньги, наращивая и прибавляя, или ты создаёшь какой-то другой продукт. Пожалуй, больше морального свойства.

– Вот! Так что именно, Палыч, что? Это меня и беспокоит?

– Так беспокоит или интересует?

– Конечно, интересует… Не придирайся. Мне и так, понимаешь, хреново. Говори, Палыч, что посоветуешь? Твоё слово для меня, поверь, очень важно. Очень! Быть ещё одним председателем совета директоров мне уже скучно. Я объелся этим шоколадом. Не интересно. Я теряю смысл своей жизни… Те-ряю! Понимаешь? Что?..

– Знаешь, что бы я сделал на твоём месте?

– Да, конечно, потому и спрашиваю, что?

– Я бы вернулся домой. И не в Москву, а к себе на родину. В твою деревню или посёлок… Ты где, кстати, родился?

– Я?! Под Самарой, в деревушке захудалой. А что?

– Это обидно, что захудалой! Туда и вернись. Это мой совет. И не руководителем первым или прямым, а организатором развития жизни. Поверь, я на себе это испытал, там будет много интересной и порой трудной работы – ты не представляешь! Но все движения в сознании людей, в улучшении их жизненного пространства, от бытовых до производственных… дорогого стоят. Главное, ты найдёшь именно то, для чего мы с тобой, мужики, в принципе, сюда и пришли.

– Ты имеешь в виду смысл жизни?

– И его, наверное. Смотри сам: ты так много в жизни успел для многих, наверное, сделать, не перечесть всего… Так?

– Да, это так!

– А вот родового гнезда не имеешь… А оно, как ты уже чувствуешь, может быть только на родине. На малой. Там, где ты родился. Вот и вернись туда, привнеси свои мысли, деньги, душу, энергию…

– Слушай, Палыч, я тобой восхищаюсь! Как у тебя это просто и понятно… Почему я сам до этого не додумался?!

– Я прошёл уже это, переболел. И натолкнулся-то случайно…

– А ты поможешь мне?

– Я? В чём помочь?

– Ну, это… Начать там… В моей деревне

– Не знаю… – растерялся я. – А Мишель у тебя где учится будет, за границей?

– По твоей логике нет. Там же, естественно, в деревне.

– А как быть с хорошей учёбой? – спрашиваю.

– Так мы их привезём – учителей. Образование и культуру поднимать будут. А на стажировку – в солидные фирмы. Как в лучших домах «Лондона».

– Вот это правильно. Ты правильно всё понял.

– Ну, так! Я всегда слёту схватывал! Первым всегда был. Сейчас, по-твоему примеру хочу… Как тот Петр I, когда Россию начинал поднимать, так и мы с тобой начнём, только с деревни. Начнём, а?

– Я уже пытаюсь.

– Я помогу. И ты мне. Ладно, Палыч?

– Подожди так сразу. Ты очень сложные вопросы поднимаешь. Во-первых, для себя самого. Во-вторых, для твоего бизнеса. В-третьих, для твоей семьи. В-четвёртых, для своей деревни. В-пятых, для страны… Подумай хорошенько, прежде чем подписываться. Много сил и денег вгрохать придётся. Помощники хорошие нужны. Не рвачи и прохиндеи, а пусть и за деньги, но наши люди… Как мы с тобой, как твой Мишель, как многие… Но ты с ними просто не знаком. Они около земли живут. На земле… Я тебя не очень рассмешил патриотикой?

– Ты что, Палыч, какой насмешил!.. Я просто осмыслить такой масштаб пытаюсь… Но всё правильно. Так и я где-то, смутно, на подкорке чувствовал. В среду нужно вкладывать, в инфраструктуру… В людей… Но не в ту, в которой я обитал. Она уже обустроена. А вот твоё предложение другие направления открывают, другие горизонты… Палыч, дорогой ты мой, – забурлил восторженными нотками голос в трубке. – Я тебе откровенно скажу: они мне нравятся. Может, даже больше, чем нужно. Но нравятся. Ты понимаешь, Палыч, в этом есть мужской смысл. Что-то настоящее такое… Главное. Будто с медведем вдруг выйти побороться… Это, Палыч – я пробовал! – не передать! Я потом тебе расскажу… Такое, я чувствую, можно создать! Ооо… Дух захватывает. Я просто рад. Как давно уж, Палыч, не был…

– Только смотри, Николай Михалыч, – перебиваю. – Всё это делать нужно не ради славы, и не ради себя самого – запомни! – а вопреки всему и, конечно же, благодаря местным условиям. Поднять место, как бы отблагодарить, до задач и возможностей третьего тысячелетия.

– Да мы с тобой ещё и лучше всё сделаем… Лучше.

– Ну-ну! Подумай, я говорю. Очень хорошо подумай. Обратного хода не будет.

– Это я понимаю. Ладно, Евгений Павлович, подумаем. Обязательно. И ты тоже подумай. Ты нам нужен. И мне и Мишелю. Он вообще от тебя в восторге. Я знаю! Что интересно, раньше я в нём такого не замечал – ребёнок и ребёнок – а в нём какая-то рассудительность уже есть, мудрость. Я таким в его годы не был. Это точно. В нём это с твоим знакомством, Палыч проявилось…

– Да ладно, с моим… Таким он и был. Только раскрыться ему негде было. А тут… Что ты хочешь – другое поколение, другие результаты. Да и чьи в нём, извините, гены, а?

– Гены, это да, – вновь гордостью забурлил голос. – Это уж точно мои. И Элины, конечно.

– Ну вот…

Разговор перебивает громкое, с нарастанием, завывание перегретого автомобильного двигателя, где-то на подъезде к нашей конторе… Как звук пикирующего самолёта. Или вой стиральной машины, в которую вместо белья сунули ящик гвоздей… Натужное верещание наконец благополучно оборвалось – не взорвалось! – возле самого крыльца… Тут же, не по автомобильному звонко чвякнула дверца, загремели торопливые шаги, скрипя разбуженными под собой половицами… Ввалился потный и взъерошенный Арсентий. «Арсентий! О!..» Именно он, в прошлом бородатый леший с заброшенного санатория-профилактория. Сказать, с не видимого страной окаёма жизни. Улыбаясь, встал на пороге…

Правда и лицо, и взгляд были несколько не обычными, вернее не спокойными… Бросался излишний вроде бы блеск в глазах, заострившиеся скулы – похудел парень, мелкая небритость это подчёркивала, ещё и улыбка… Странная, не странная – необычная. Не заболел – ли? Но движения порывистые, резкие, не вялые… Пожалуй, не болен. Давно не виделись?! Мало знакомы?!

– Ну всё, бывай, Николай Михалыч, – не очень кажется тактично обрываю разговор. – В общем, думай. Звони. – И услыхав ответное: «Да, конечно, Палыч. Днями жди звонок», я отключился. Поднимаясь из-за стола, иду навстречу таёжному гостю.

Дружески поздоровались, с удовольствием оглядывая друг друга – действительно давно не виделись. Месяц уж или больше!.. Это и не важно. Важно, что очень хорошие, дружеские впечатления остались от случайного знакомства. И случайного ли?! Кстати, я давно ловлю себя на мысли, что мои, например, удивительные случайности, всегда имеют какую-то странную, но увязывающуюся с логикой перпендикулярную закономерность. Планирую одно, решать приходится совсем другое. Словно играет кто со мной! Странно! Когда я, в очередной раз удивившись такому наблюдению, пытаюсь всё же развязать событийный узел, хорошо вижу выглядывающую, спрятавшуюся там логику… Пусть и странную, на мой взгляд, непонятную, часто абсурдную, но логику. А может, я просто хочу её там видеть?! Что тоже логично. Но обычно отмахиваюсь, мол, относительно себя всегда всё сложно, потому что очень всё объективно-субъективно.

Усаживая его на один из стульев, спрашиваю:

– Как там твоё таёжное хозяйство, стрелки-белки, речка с рыбками?..

– Нормально всё, Палыч. Спасибо. Как у вас?

– Тоже всё хорошо. Кстати, должен тебе сказать, сильный ты след у ребятни своим гостеприимством и особенно ночным костром тогда оставил, и концертом, конечно! Это правда! Очень часто они это вспоминают. Особенно костёр. Здорово всё получилось. Узнают, что ты здесь, очень обрадуются. Кстати, мы – всё! – школу в этом году открываем, и даже учителя к нам приехали! Представляешь!

– Что ты говоришь! Вот это действительно для ребят здорово, очень. Да и вообще… Поздравляю! Сколько она не работала, стояла?

– Почти семь лет!

– Ой-ёй-ёй! Выпуск, считай!

– Да! Разъехались все, всё забросили… И школу, и библиотеку, и клуб, и… Всё.

– Тем более здорово, что вы открываетесь. Молодцы! Это серьёзно. И дорогу, я смотрю, ремонтируете… Неужели, Палыч, всё в жизни налаживается, а?

– У нас, вроде, тьфу, тьфу, – я постучал по столу. – Да! А дальше… Боюсь даже из раковины выглядывать. Как высунешься – так по башке и саданут. Опыт подсказывает. Спасибо уж, нахлебались. Такое впечатление, что всяческие «органы» так и настроены стричь всё под «нулёвку». А у меня же – люди! Дети! Как я им объясню, что дяди – раздевая нас – хорошего нам хотят. Да и не хочу я их души «царапать». Они – дети. У них должно быть детство… С солнцем, с речкой, с походами, кострами… Как у нас с тобой было…

– Палыч, а может так и нужно, чтобы каждый с детства бился за своё выживание? Как в природе?

– Ты что, Арсентий, серьёзно или шутишь? – Опешил я. Словно холодной водой меня, сонного, облили. Вот уж от кого не ожидал услышать такого откровенного цинизма. Взволновался. Даже вспыхнул. – Да-к какого тогда, извини меня, хрена, мы столько лет шли к вершинам цивилизации, демократии, чтобы сейчас с научно-практическим интересом наблюдать какой там ребёнок у нас выживет в вольере, а который нет?! Или ты шутишь?

– Я просто логику их пытаюсь понять… – Почти спокойно заметил Арсентий, и словно самого себя спросил. – Почему у нас всё так в стране по-уродски, а?

– А, это другое дело. А то ты меня уже напугал… Расстроил даже. Ффу! Больше не шути так, Арсентий. – Останавливаюсь, чувствуя, что излишне, пожалуй, разволновался, передышка нужна. Ложная «тревога», случайная. Но, всё же, нельзя так уж слишком мне заводиться. Вставая, чтоб успокоиться, перевожу тему. Спрашиваю гостя. – Арсентий, чаю, или кофе?

– Чаю, пожалуй, – кивнул гость. – Извини, если расстроил. Я иногда пытаюсь от противного размышлять… Часто там думаю…

«Ишь ты, от противного! Определение какое подходящее. Точное!» – проходя к двери, с усмешкой замечаю про себя. Выглянув, кричу через коридор, в бухгалтерию:

– Вера Никандровна, пожалуйста, приготовьте нам с Арсентием чаю, и ещё гостю что-нибудь… Тут же слышу в ответ: «А пирожки с голубикой гостю пойдут?»

Арсентий кивает, да…

– Да, Вера Никандровна, – отвечаю, – пойдёт, говорит. Только чай…

– Да, покрепче! Я знаю. – Перебивая, доносится из бухгалтерии. И потому уже Арсентию. – А я думаю, кто это там, на какой метле, к нашему председателю приехал… Здравствуй, Арсентий. – Поздоровалась.

– Здравствуйте, баб Вера… Как ваше здоровье? – Кричит Арсентий через стены и коридор.

– Сейчас нормально, – громко сообщает бухгалтерша. – А вот перед грозой сильно что-то крутило… Сейчас я вам чайку приготовлю, принесу…

– Даже в природе ни один зверь своих детей не бросает, пока не выкормит, не обучит… – Тем отголоском продолжаю ещё спорить.

– Так, то зверь, – соглашается Арсентий. – У нас в лесу говорят, бойся не зверя – человека.

– Дожили! – я всё ещё злюсь.

– Евгений Павлович, я посоветоваться приехал. – Переходит Арсентий к главному.

– Хорошо! Давай, выкладывай.

– От Шанны письмо пришло. – Сказал он, пряча глаза.

– От кого?

– От Шанны, из Франции. – У Арсентия в глазах удивление. И лихорадочный блеск с новой силой – я вижу! – как знак аварийной остановки на скользкой ночной дороге.

Ах, ты ж чёрт, как я мог забыть ту Шанну, их с Арсентием взгляды! И всех тех иностранок тоже, свах! Нет, конечно, не забыл. Просто ещё бродило в сознании недовольство от предлагаемых жизненных обстоятельств. Случайностей, как бы. Не переключился. Значит, там не просто взгляды были, там рецидив… Это плохо! Парню плохо. Вот почему он так взбудоражено выглядит. Жалко!

– От Шанны! Ну-ну… – Я ещё не нашёл правильного сейчас отношения к этой француженке. Хорошо помню ладную её фигурку, и что-то в глазах ещё… во взгляде…

– В общем, – смущаясь, бормочет Арсентий, признаётся. – Она хочет приехать… Ко мне.

– Зачем? – Спрашиваю, конечно, машинально, но звучит по-дурацки. Вновь ловлю на мысли, что ничего уже, кажется, кроме голой прагматики в проблеме не вижу. А ведь есть и другие аспекты человеческой жизни. Были! Старым, наверное, становлюсь! Ох, старым! И вопросы звучат от этого глупыми. Грустно! Печально!

– Понимаете, Евгений Павлович, – Арсентий вроде бы не заметил, но почему-то перешёл на «вы». Похоже от волнения. – Она говорит, что любит… – Голос его осип. Он прокашлялся. – Гхе-гхым… Любит, говорит, меня… И я её тоже. – В этом месте голос окреп, даже наполнился красками. – Жениться, предлагает. То есть замуж за меня…

– Так это здорово, Арсентий, поздравляю! – Я действительно рад. Искренне рад. Не ожидал. Главное, не боль в парне придётся заглушать, а наоборот, ещё больше раздуть… Более приятная задача.

– Дело в том, что она к себе зовёт, во Францию, в город Нант, – вновь словно погас Арсентий. Ага, переживает, с восхищением отметил я, это хорошо. – Там у неё родня вся, пишет, работа, и прочее… На западе Франции это, я карту смотрел… Ла-Рошель рядом, – это из трёх мушкетёров. Бордо ещё… А я… Что я там буду делать? Я к простору привык, к тайге, к природе… Да у нас, у самих, здесь, осенью, если взять, такое бордо расцветает, в сказке не сыщешь, да и вообще.

– Так!..

– Она и другой ещё вариант предлагает – переехать самой сюда, ко мне…

– Туда?!.. В профилакторий…

– Да. Открыть, пишет, международную туристическую фирму. Отстроиться здесь, и возить иностранных туристов, показывать нашу природу и всё остальное… Зверей, яков, страусов…

– Господи, какие у нас в России страусы, Арсентий? А яки – это, вроде, буйволы с каких-то предгорий, нет?

– Да. Шанна говорит, можно фермы по-разведению открыть.

– У нас?

– Да! Но я хочу только вместе с вами.

– А она?

– Как я скажу, пишет…

– Арсентий, дорогой! Это же грандиозно, это ж здорово! Ну, Шанна, ну, Арсентий – молодцы! Не ожидал. Я уж чёрте что подумал… Конечно, соглашайся. Какой разговор!

– Правда?! Вы думаете, она действительно меня любит? Я же, пень для ней лесной… У меня и образование-то среднее. А она!.. Да и французского я не знаю…

– Да зачем тебе французский? Выучите – она русский, ты французский. И вообще, если женщина готова бросить из-за тебя Европу, Арсентий, значит, ты не маленький человек в этой жизни, – она любит тебя. Важно, чтоб и ты любил. Чтобы чувства взаимными были… Тогда не только яков со страусами… мы вам всю речку кипятильниками нагреем, и крокодилов разведём для рекламы… Да! Ну, Арсентий, ну, молодец. Ты ещё и Сорбонну окончишь. Точно-точно!..

– Это институт?

– Не важно… Важно, что время у вас есть. Что всё впереди… Всё успеете. Я очень рад за тебя! – Чувствуя необычайный прилив энергии, дурашливо кричу в коридор. – Вера Никандровна, идите сюда быстрее, тут нам, сам того, кажется, не догадываясь, Арсентий сверх приятные новости привёз!

– Несу-несу… Уже! – громко сообщила Никандровна, шоркая тапочками. Она по конторе в них только и ходит. – Что он привёз? К чаю?

Пропускаю её вопрос, спрашиваю о важном…

– А ты-то сам, как чувствуешь… к ней… правда любишь?

– Да. Давно… Сразу, как увидел. Меня словно током тогда прошибло. Застыл, а изнутри жаром, волнами… Это не передать, Палыч. Во мне всё перевернулось. То от счастья сердце замирает, то от горя почти рвётся, что потерял. Только её и вижу… Сейчас так вообще… А когда письмо пришло… На «до востребования» в город, – ездил. Как уж обратно доехал, не знаю! Как пьяный был. Ловил себя на мысли – не с ума ли от счастья схожу… Да! Не ем, ни сплю… Всё забросил… Вот, к вам приехал…

– Правильно сделал, что приехал. Молодец! Вот тебе, понимаешь и иностранные инвестиции… Вовремя.

– Что?

– Не обращай внимания… – я отмахнулся, шутливо пояснил. – Я тоже иногда вроде с ума схожу. Это из моей личной теории случайностей, если попутно. А если серьёзно, то строить, Арсентий, мы у тебя будем только в стиле древнего деревянного зодчества. Как в Онежских Кижах, когда-то! Мастеров прославлять, да Север славить. Как это и было у нас когда-то – в Архангельской, Вологодской, Костромской… Из брёвен, доски, осиновой щепы. Всё кружевное, почти соборное, с башенками и куполами. Чтоб древней Русью пахло. Русью! Не этой, мать её…Пусть и лубочной Русью, но старорусской… Крепкой и настоящей! Со всем тем, что нас окружало. Деревни, чтоб… с избами в «брус», «глаголь», «кошель»… с амбарами, да ветряными мельницами. Одни только названия, Арсентий, дорогой, чего стоят… Слышишь?! Поэзия!.. Музыка! А если ещё природу ко всему этому нашу добавить, простор, воздух, живность дикую и прирученную, о!..

– Евгений Павлович, это что вы такое красивое опять нам планируете? – входя и расставляя на столе стаканы в подстаканниках, полюбопытствовала бухгалтерша.

– Это вот Арсентий нам предлагает. – Указываю на виновника «торжества», уплетающего сейчас пирожки.

– Не я, а вместе, – поправляет Арсентий, слизывая выступившую на пирожке голубичную начинку. – Как вкусно!

– Ну, так… – сложила руки на груди Вера Никандровна. – Приезжай чаще… А не-то бы женился уже… Чай вроде не дефектный!

– Конечно, вместе, – восклицаю, пропуская удачное – к месту – предложение Веры Никандровны. Об этом мы ещё поговорим, раздуем как говорится огонь, сейчас, главное не упустить. – Подождите-ка, – прерываю себя. – Один важный звонок. Только один. Сейчас. – Набираю длинный номер… Подождал… «Да-да, слушаю» – зазвенел в ухе голос Мишкиного отца.

– Николай Михалыч, это я.

«Да, Евгений Палыч, слушаю. Что случилось?»

– Ничего плохого. Нам срочно нужна парочка сильных юристов по гражданскому праву, где-то на месяц, два… Можно таких найти?

«Не проблема. Может, тогда уж – отличных? Если надо…»

– Это, наверное, дорого?

«Не дороже денег! Когда они нужны?»

– Завтра.

«Завтра, пожалуй, не успеют. А вот после завтра, в крайнем случае, с дорогой, через пару дней – точно».

– Пойдёт!

«Тогда, о’кей! До связи, брат!»

Вот так, ёшь её в медь, понимаешь… И все тебе дела…

Послесловие

Можно бы и дальше рассказывать о нашем «выздоравливающем» селе, и с удовольствием даже. О том, например, как стали-таки – спасибо детским сочинениям, жизненным перестроечным обстоятельствам, да чудесам современных интернет-технологий – возвращаться люди в наши Ерши, домой. Гошкины, например, родители – Александр и Елена Петровы, мамка Оленьки – Оксана и Анатолий Журбины, Серёгины родители – Георгий и Наталья Стекловы… У Серёги, кстати, как и у Оленьки, сначала мамка приехала…

Столько счастливых слёз, и горестных, и радостных, от этих встреч было!.. Не измерить. Каждый приезд ровнялся событиям чрезвычайно радостного характера. И не только для детей, о них что говорить! – но и для стариков, это же их дети домой вернулись, и селу славно.

И Верочкина мама тоже вернулась, правда совсем недавно… Вернулась с другим папой, мужем, сказала. Верка его пока вроде приняла, но как будто маминого брата, понарошку так для себя это решила, не папу. Он, конечно же, ещё вернётся, она знала. Вот только письмо до него дойдёт, он прочтёт, и сразу приедет… А как же, другие-то уже дома, приехали!.. Если уж не к ноябрьскому показу спектакля успеет, – ничего страшного, – то уж к новогоднему – обязательно. Уверена была в глубине души. А когда он приедет, этот муж, брат, как будто мамин, конечно, уедет… И правильно. Зачем Верке два папы… Хотя, если арифметически, два – лучше, чем один. Подарков больше… Но, всё же – папа, есть папа.

Да, чтоб не упустить! Вернулись Трофимовы. Вот уж кого не ожидали. Они уж и обжились там, сказывают в Москве, не жизнь, полная чаша. И квартира, и машина, и сам в учёные выбился, и жена в университете зав кафедрой там чего-то… Главное, вместе с сыном они приехали, он детский врач, сын естественно с женой, она экономист, а с ними прибавление… Одно детское трёхлетнее шмыгающее носом, нахальное по повадкам, говорящее коротким фразами, грубым баском, лобастое существо, Шуркой звать. Имя вообще-то девчоночье, но точно пацан. И перепроверять не нужно, вон он, без штанов как раз по двору за кудахтающими курицами бегает. Здесь только и увидал их, знакомится сейчас. «Эй, воин, – смеются счастливые деды, – пипку свою береги, отклюнут…» Шурка на это не реагирует, он сейчас на взлёте, подскакивает, крыльями машет, лопочет там что-то. «Эй-эй»!.. – подпрыгивают и родственники, но опаздывают – шустрость не та… Шурка уже на грубую посадку пошёл, споткнулся… Конечно, упал… Но тут же поднялся. И совсем без слёз. Только, кажется, забыл зачем на взлёт бежал… «Горючее в моторе закончилось», – восхищённо комментируют старики… А Шурка уже рыщет своими любопытными глазёнками в поисках новых для себя действий. Столько уж всего интересно в этом дворе, в его жизни открылось… против маленького для него, раньше, там, в городе, квартирного пространства… Встал сейчас в центре двора, как футболист в середине огромного поля, руки в боки, ноги шире плеч, размышляя или поленницу пойти развалить, или Полкана за хвост в будку затащить… Или что другое интересное тут сделать!..

Полкан не осторожно хвостом вдруг вильнул, словно пальчиком поманил… Помог Шурке с решением. «Ага!..» Мальчишка, словно охотник – откуда что взялось! – прищурив глаза, присел, расставив руки, прикрывая отступление, угрожающе пошёл на собаку. А Полкан и не испугался, не запрыгал, маша крыльями, не всполошился. Совсем наоборот, нагло зевнув во всю пасть, даже отвернулся, явно заманивая, игриво косил глазом. Иди-иди, мол, я не курица, кудахтать не буду…

Но с характером мальчишка. Обиды не прощает, нет. Чуть что не так, тут же запросто может куда попало стукнуть. Хоть ведёрком, хоть совком, хоть палкой. Такой вот он ершистый. Гены, наверное. Утверждается так парень. Но весёлый мальчишка. Хороший. Правда с кучей каких-то врождённых болезней приехал… Приобретённых где-то там, в городе. «Не на тот горшок что ли тебя где там, в яслях, посадили – вот и прилипли они, как репей к заднице, да, Шурка? – шутят деды. Те ещё педагоги-медики. Правда родственниками, бабульками главным образом, меры уже приняты, лечения уже назначены… Всё же своё, всё свежее, целебное, и травы, и чистый воздух, тоже. Всё пройдёт, всё исчезнет… Как и не было. Да!

А Шурка, услыхав про горшок, недоумённо останавливается, отрицательно крутит головой, и вновь лезет к большой собаке. То ли побороть хочет, то ли прокатиться… Полкан жмурится от суматошных Шуркиных рук, переминается. То головой, то загривком легонечко встряхнёт, то чуть повернётся… Шурка и падает… Как с горки съезжает – скользко… Шерсть у него потому что скользючая, – всем своим видом показывает Шурка, и снова штурмует… Пёс явно ухмыляется при этом… Просто на морде это написано… Ну, хитрюга! Тоже ведь забавляется.

Всем стало теперь веселее жить. Это заметно.

Товарищи акционеры, рапортую о делах.

Пока там, в центре, политическая и прочая предвыборная неразбериха, мы быстренько оформили документы. На землеотвод и все остальные, на строительство гостинично-туристического центра на несколько частных лиц и одно юридическое. Оказалось, если на задворках Родины, да своим, да с такими-то юристами, вообще всё в лёгкую. Вот мы и выкупили землю, можно сказать с рекой и берегами, и прочими окрестностями в двадцать пока гектаров, с гарантией сохранения биоресурсов. Заключили договоры на поставку оборудования по производству мясных, и производству хлебобулочных изделий. Нашли именитую плотницкую артель, здесь же, в Вологодской области. Сохранились ещё, слава Богу, ребята держат в руках мастерство. С готовностью взялись поставить нам из кругляка очень привлекательного вида туристический комплекс… А если честно, то просто шикарный, и изумительный, в том стиле, который нам и хотелось. Таких и нет больше. Ни у нас, ни за границей. Швейцария – узнает, – закроется! Большой заказ получился. Интересный. Выгодный. Шанне Бошан очень эскиз понравился и смета, она уже приезжала. К весне плотники и поставят… Не всё, правда, но для начала пойдёт. Тогда и свадьбу решили сыграть Шанны с Арсентием… Да-да! Приезжайте. Конечно, приезжайте! Мы рады будем!

Теперь вот размышляем о транспорте для туристов и некоторой сувенирной продукции с местной тематикой… Конечно, всё будет с лодками, моторами, рыболовным и прочим такого рода снаряжением. Ещё бы кино-, фото-… И это не проблема. К этому, наверное, нашу ребятню, шуструю, восторженную и глазастую привлечём. Подготовим… Что ещё?! Охоту разрешим, конечно же, только на фотоплёнку. Никакой реальной стрельбы. Пока мы здесь, решили, пусть природа отдыхает. Потом может на экзотическую ферму замахнёмся, как обживёмся… Но это потом.

А пока… Лето заканчивается…

Конец моему договору.

Мы с Мишелем собрались в Самарскую губернию, как раньше она называлась. На экскурсию. Вернее, я прокатиться, а Мишка к родителям… Хотя, вряд ли он этот учебный год там проведёт… В его деревне только начальная… Да и я пока не решил. Но Мишкиному отцу помочь бы надо… Такое дело!.. Да и обещал я. Я ведь БЖР, – «куды мне деваться, надо, Федя!»

Вот такие дела. Такая вот, братцы, песня!

Вы мне не верите? А надо бы. Обязательно нужно поверить. И в нас, и в себя. Главное, в себя!

Москва. Май. 2003 г.

Content

Владислав Вишневский
Терпень-трава

Часть первая

Часть вторая

Послесловие