Александр Андреевич Проханов

Губернатор

Роман

© Проханов А. А., 2016

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

Глава 1

Губернатор Н-ской губернии Иван Митрофанович Плотников дорожил своей фамилией. Она досталась ему от безвестного плотника, что ставил срубы для церквей, домов и колодцев. В фамилии звучала плотность, крепость, надежность, умение сплачивать, складывать воедино свои усилия и достижения. Так же катал венцы его предок, подбирая их один к одному, возводя звонкую смоляную избу. Плотогон вязал плоты, соединяя в крепкие связки танцующие на воде бревна, сплавлял их по рекам.

Среди государственных нестроений и хозяйственных неурядиц, изнурявших страну, среди неразберихи реформ и указов, от которых трясло заводы и корпорации, среди разболтанного и дурного управления, по вине которого падали самолеты и тонули корабли, сходили с рельсов поезда и взрывались ракеты, – губерния, где правил Плотников, казалась оплотом порядка и благополучия. Упорно и умело Плотников преодолевал разорение и бедность, доставшиеся от предшественников. Он обустраивал губернию. Ремонтировал дороги, строил жилье, открывал больницы, реставрировал старинные усадьбы. Появление каждого нового дома, каждого нового моста, каждого стадиона или плавательного бассейна он воспринимал как личное приобретение. Как свое собственное достижение, которое передавал в дар губернии, способствовал ее укреплению и процветанию. Он был садовник, который вживляет саженцы, ухаживает за ними, терпеливо ожидая будущего цветения. Садовник, а не лесоруб. Отмечал свой путь садами, а не просеками.

Главным его увлечением, его упорной страстью было строительство заводов. Изнуренные перестройкой, ограбленные лихоимцами, советские заводы лежали грудой развалин. Или чадно дымили, отравляя небо железными ядами. Жутко и болезненно скрежетали старые станки и поломанные краны, рождая тяжеловесных уродов.

Плотников не закрывал эти допотопные производства, ждал, когда умолкнет на них последний мотор, погаснет последняя сварка. Умерший завод распиливали на части, сваливали лом в плавильную печь. И в бесцветном металле плавилось изнуренное время. В кипящем тигеле таились образы новых машин и заводов.

Плотников искал за границей компании и фирмы, готовые перенести в Россию свое производство. Те промышленные новинки, которых не могло быть в отставшей России. Заманивал иностранцев, предлагал им всевозможные выгоды, налоговые льготы, безопасность и сбыт. Ему принадлежала новация, получившая название – «индустриальные парки». Среди пустошей, вблизи от шоссейных и железных дорог отводилась территория. Тянулись высоковольтная линия, газопровод, водовод. И на эту территорию, как на космодром, опускался инопланетный корабль. Немецкий автомобильный завод. Итальянская фармацевтическая фабрика. Корейское производство телевизоров. Один за другим заводы приземлялись целыми эскадрильями, компактные, серо-стального цвета, почти невидимые среди лесов и полей. Мимо них, незамутненные, продолжали течь реки. У заводских проходных цвели полевые цветы. Заморская цивилизация вживлялась в русскую почву, пускала побеги, множилась, сливаясь в живой покров. И это преображение происходило без надрыва, без скрежета костей, без истошной пропаганды. Плотников ставил заводы, как его предок ставил срубы, насыщая губернию этой изысканной цивилизацией.

Его успехи отмечала страна, замечал Кремль. Ходили слухи, что его призовут в Москву и предоставят высокий пост в правительстве, чуть ли не должность премьера. Ибо экономика нуждалась в новых дерзновениях, промышленность требовала новых лидеров, не похожих на говорливых и пустых неудачников, остановивших развитие. Плотников знал об этих слухах, относился к ним серьезно, ждал приглашения в Кремль. И продолжал рыскать по Европе и Азии, заманивал в свою губернию авангардные предприятия.

Он чувствовал свое предназначение. Чувствовал, что ему предстоят огромные свершения. Чувствовал приближение вспышки, которая озарит всю его жизнь. Готовился к поступку, которого ожидает от него множество людей, заблудших в сумерках бессмысленных дел, в лепете пустопорожних слов.

Он строил заводы и обустраивал губернию. Еще и еще раз уподоблял себя плотнику, который кладет венцы один на другой так, что рубленые пазы, набитые мхом или пенькой, не оставляют зазоров.

Но иногда ему чудилось, что зазор остается. Он ловил странный холодок неведомого сквознячка.

В свои пятьдесят он был крепок, высок, исполнен властной величавости и теплого дружелюбия. На большом открытом лице серые глаза смотрели внимательно, зорко, и волнение, радостное или горькое, угадывалось по крыльям носа, которые напрягались, бледнели.

Губы сохранили мягкость и свежесть, и только в уголках рта начинали темнеть едва заметные складки, из которых со временем потекут темные реки старости.

Сейчас он осматривал металлургический комбинат в десяти километрах от губернской столицы. Хозяин комбината Федор Леонидович Ступин, владелец заводов на Урале и в Нижнем Новгороде, шел рядом с ним моложавой походкой спортсмена. В его стальных глазах светились раскаленные точки воли, упорной страсти и жесткой непреклонности, позволявшей владеть и управлять могучим заводом.

Ступин готовил к пуску громадный цех по производству труб, столь необходимых сибирскому газопроводу. Сталелитейное производство уже работало, переплавляло металлолом в слитки, которые копились на складе, ожидая пуска трубного цеха.

Они шли в ревущем и дрожащем сумраке, среди малиновых отсветов и металлических запахов. Их источала электропечь – малиновый цветок среди мрака, с сочными лепестками и бесцветной сердцевиной.

Их сопровождали вице-губернатор Владимир Спартакович Притченко и главный инженер завода Коляда. Все четверо были в белых пластмассовых касках, придавших им сходство с экзотическими птенцами.

– Вчера, Федор Леонидович, приезжала экологическая экспертиза, – докладывал главный инженер Ступину. – Брали пробы воздуха, грунта, воды. Делали замеры в километре, в пяти, в десяти от комбината. Все в норме. Я им говорю: «Да у нас в цехах птицы живут. А они в дурном месте селиться не станут».

Главный инженер махнул вверх рукой, и Плотников увидел, как в малиновом зареве мелькнул голубь, вспыхнул стеклянным оперением.

Плотников, украшая губернию заморскими заводами, не просто умножал богатство вверенного ему края. Не просто заменял изношенную, израсходованную технику на восхитительные, невиданные в России машины. Он надеялся, что люди, обретая эти волшебные технологии, станут одухотвореннее и свободнее. Очнутся от гибельных лет, преодолеют поражение. Он улавливал в работе заводов энергии, преображающие утомленную страну.

Подходили товарные составы с металлоломом. Изрезанные, расплющенные останки машин высыпались на площадку гремящим колючим ворохом. В этой ржавой горе угадывались контуры разбитых автомобилей, измятые ковши экскаваторов, изуродованные железнодорожные рельсы. Виднелась танковая башня с помятой пушкой. Громоздились дырявые баки, сгоревшие трансформаторы, бортовина корабля с ватерлинией. Странно, нелепо, протыкая обломки, торчала чугунная рука безвестного памятника, словно последний взмах утопленника.

Электромагнитный кран, как присоска, всасывал обломки, переносил в бадью, и та уплывала в цех, сбрасывала их в зев печи. Черный зев напоминал могилу, куда падали железные мертвецы. Шли похороны убитых машин. Траурно звучали раскаты и лязганья цеха.

В печи, как в глухой пещере, слабо замерцало. Полетели зеленые и синие светляки. Раздался рык, словно в пещере проснулся разбуженный зверь. Полыхнула зарница, другая. И возникли три раскаленных клыка, три могучих электрода с пульсирующими белыми молниями.

Печь содрогалась и чавкала. Клыки рвали и давили железо. Огненная слюна хлюпала, растворяя обломки. Печь, словно пасть, жевала, хрипела, давилась. Черные комья таяли. Казалось, их слизывает красный мокрый язык. Печь наполнялась вязкой малиновой жижей, дышала красным дымом, сыпала искры.

Сталь кипела. В ней лопались бесцветные пузыри, взлетали вязкие всплески. Печь казалась огромной кастрюлей, в которой варилось варенье. Шлак бурлил и вздымался, как черно-красная пена. Трескался, и в трещинах возникала ослепительная белизна, золотое сияние.

В этой бесцветной белизне, в слепящем золоте исчезали все формы, утрачивались все названия. Души умерших машин улетали из печи розовым дымом. Оставался только свет, изначальная материя, как в первые дни творения.

Плавка завершалась. Из печи изливалась ленивая черно-красная лава. И следом ликующим золотым ручьем хлынул метал. Успокаивался в изложницах стеклянными брусками, дышащими, мягкими, как мармелад. Темнел, остывал, превращаясь в черные теплые буханки.

Черствые грубые слитки уходили на склад, и в каждом таились будущие изделия, – трубы газопроводов, подводные лодки, орбитальные станции. Или крохотная подковка на каблучке прелестной женщины, танцующей под хрустальными люстрами.

Обо всем этом подумал Плотников, слыша рокот кипящей стали.

Теперь они шли по громадному, уходящему вдаль цеху, где заканчивался монтаж оборудования. Как великаны, стояли тяжеловесные прессы. Круглились рольганги. Драгоценно вспыхивали электронные системы управления. Весь цех, по частям, был куплен в Италии, Германии, Японии. Могучая заморская техника была готова служить насущному русскому делу. Катать трубы для газопровода, соединявшего заполярный Ямал с Китаем. Бронхи, вдыхающие русский газ в китайские легкие.

– Федор Леонидович, к декабрю запуститесь? Поздравим вас с первой трубой? – обращался Плотников к Ступину, наблюдая, как монтажники в касках тянут связки разноцветного кабеля. – Мне дали понять, что на запуск может приехать президент. Этот газопровод – его личное детище. Его ответ дурной Европе.

– Мы стараемся, Иван Митрофанович. – Ступин смотрел на сочленения гидравлического пресса, словно мысленно гладил кожу огромного послушного животного. – Эта дурная Европа чинит препятствия. Отказывается продавать электронику. Приходится хитрить, добывать через третьи страны. Я тоже слышал о возможном приезде президента. Для нас обоих это будет событие.

Ступин смотрел, как движется под металлическими сводами портальный кран, и в крохотной стеклянной кабине, как летчица, поместилась крановщица. Оглашала гулкое пространство тревожным гудком.

Главный инженер и вице-губернатор приотстали, заглянув на пульт управления прокатного стана.

– Отдаю должное вашей энергии и вашей смелости, Федор Леонидович. – Плотников с удовольствием смотрел в открытое, волевое лицо Ступина, который жадно озирал убегающий в туманную даль цех. Словно стягивал воедино множество громадных машин и хрупких приборов, стальных великанов и хрустальных циферблатов. Молниеносный удар зрачков, и цех загрохочет, зашевелится, наполнится алой летящей сталью, звоном громадных труб. – Когда вы затевали комбинат, о восточном газопроводе только ходили слухи. Вы рисковали. А вдруг отложат строительство? И спроса на трубы не будет? И все ваше дело рухнет? Вы прозорливец, Федор Леонидович.

– А разве вы не рискуете? Разве наша русская жизнь – не риск? Нас с вами спасает вера в то, что Россия выстоит. Вера вознаграждается, Иван Митрофанович.

Они посмотрели один на другого, единомышленники и партнеры, оказавшиеся вместе среди непредсказуемых сотрясений.

– А правда ли, Иван Митрофанович, что вы можете переехать в Москву? Приедет президент и заберет вас в Москву?

– Я люблю мою губернию. Я начал здесь большое дело и должен его закончить. Мы построили за десять лет сто тридцать заводов. Так строили только при Сталине во время первых пятилеток, перед войной. Но тогда кости трещали и кровь лилась из разбитых носов. Мы же ставим заводы, как сажают деревья. В бюджете скопились деньги, и теперь я хочу вложить эти деньги в людей. В жилье, в дороги, в детские сады и больницы. У нас огромные планы. Зачем мне уезжать из губернии?

– Но ведь кто-то должен заниматься экономикой в целом. Эти, в правительстве, никогда производством не управляли. Не знают, как выглядит завод. Только меркантильные схемы. Только менеджеры. Ни одного инженера. Затолкали страну в темный мешок. Кто-то должен из мешка Россию достать.

Моментальная ненависть сдвинула брови Ступина, полыхнула в глазах фиолетовой тьмой. Он прикрыл веки, чтобы не обнаружить накопившуюся усталость, неприязнь, глухой ропот. Он возвел махину завода, словно сдвинул земную ось, среди несметных препон, зловредных проволочек, угрюмого противодействия.

– Спасибо вам, Иван Митрофанович. Вы мне ни в чем не отказывали. Если бы не вы, до сих пор здесь бы котлован с водой оставался и лягушки квакали. Вы душой за дело болеете. В России таких немного.

Они шли под туманными сводами. И в сумраке, над их головами, вдруг зажглась ослепительная люстра электросварки. Дышала, плескалась, озаряла стальные конструкции. И исчезла, отекла гаснущими ручьями.

– Мы строим заводы, Федор Леонидович. Авиационные, автомобильные, ракетные. – Плотников смотрел, как меркнет на бетонном полу последний огонек сварки. – А должны построить завод, выпускающий лидеров государства. Эти лидеры, помимо общественных наук, социальных технологий, политических навыков, должны обладать чудесной особенностью. Они должны обожать страну, обожать народ. Это обожание не оставляет их в самые грозные и опасные для страны моменты. Такой лидер не предаст, не сбежит, не пустит врага в отчий дом. Такой лидер не оберет, не обидит народ, не выломает ему руки, заставляя работать. Такой лидер, занятый жестокими земными делами, не забудет о небе. Не забудет о народе, из которого вышел и в который, после смерти, вернется.

Ступин слушал, шагая среди железных великанов, способных мять сталь, как теплое тесто. Завод, который он воздвигал, требовал от него не вселенской любви, а непрерывного давления, а иногда жестоких ударов, чтобы сломить враждебную волю, равнодушие, нерадивость. Завод, в который он вложил всю свою страсть, ум и богатство, был включен в гигантскую силовую линию, сжимавшую мир. В угрюмый контур борьбы, опоясывающий континенты. И в этом контуре не было места сантиментальным чувствам, а только силе, прозорливости и неутомимой работе.

– Вокруг президента скопились хитрые дельцы и скользкие перевертыши. – Ступин уступал дорогу автопогрузчику, везущему сияющие сталью катки. – Иногда мне кажется, вокруг него образовался заговор. С ним может что-то случиться. Если к власти придет это льстивое и лживое племя, страны не станет. Они отнимут у нас страну, отнимут заводы, отнимут у народа России. Русские не уцелеют. Россия не уцелеет.

Голос Ступина захлебнулся, словно к горлу поднялся ком боли. Плотников почувствовал, что в этом крепком, удачливом человеке есть тонкая струнка, на которой держится все его громадное дело. Его завод, его угрюмое служение. Как и в нем самом, Плотникове. Бруски заводов серо-стального цвета, что он ставил один за другим в губернии, напоминали плотную кладку, в которой не было зазора, как в крепостной стене. И это сообщало стене надежность, сообщало надежность его делу, всей его жизни. Но иногда ему казалось, что тайный зазор существует, в кладке притаилась огреха, и стена может качнуться.

Он пережил моментальную растерянность. Преодолел ее.

– Россия устоит, Федор Леонидович, что бы ни случилось. Русский народ устоит. Потому что русский народ Богу угоден.

Их нагнали вице-губернатор Притченко и главный инженер Коляда.

– Федор Леонидович, пришел факс из Италии. – Коляда протянул Ступину лист бумаги. – Бригада наладчиков вылетает из Турина.

– Я же говорил, итальянцы не подведут! Мужская дружба сильнее санкций. – Ступин водил по листу радостным взглядом.

Плотников рассматривал коричневое от несмываемого загара лицо Коляды. На нем синели яркие солнечные глаза. Такой загар бывает у металлургов, проводящих жизнь у огненных печей, а солнечная синева глаз передается по наследству от какой-нибудь ясновидящей ведуньи.

– Откуда вы к нам в губернию? – спросил Плотников.

– С Донбасса, из Мариуполя. Там теперь металлургам делать нечего. Только артиллеристам. – Синие глаза Коляды потемнели, словно из них ушло солнце.

– Устроились? Как с квартирой?

– Пока снимаю. Спасибо, завод помогает.

– Мы только что сдали коттеджный поселок. Предлагаю дом по льготной ипотеке. Владимир Спартакович, – обратился он к вице-губернатору, – поможем металлургам?

– Конечно, – бойко ответил Притченко. – Укореним металлурга. Хохол хохлу всегда поможет, – хлопнул по плечу Коляду.

Они обошли трубопрокатный цех, еще холодный и пустынный, и вернулись в горячую зону, где ревела и содрогалась печь.

– Хочу вам сделать подарок в день пуска, Федор Леонидович. Пришлю из нашего областного театра балерин. Пусть танцуют в цеху на железных плитах. Символизируют изящество и легкость наших с вами подходов.

– А может, лучше группу «Хевел металл»? – засмеялся Ступин.

Они смотрели один на другого дружелюбно и весело, два неутомимых деятеля, знающие законы русской жизни, порой невыносимо жестокие. Той жизни, которой их наградила судьба и которую им не дано поменять ни на какую иную.

Плотникову не хотелось расставаться со Ступиным:

– Может, вместе пообедаем, Федор Леонидович?

– Не смогу, Иван Митрофанович. Сейчас вылетаю в Берлин.

Они направились к выходу.

Плотников – чтобы продолжить посещение объектов в губернии. Ступин – в аэропорт, где ждал его изысканный «Фалькон», готовый мчаться в Берлин.

Проходя мимо ревущей, с малиновым зевом печи, где плескалась сталь, Плотников увидел шальную птицу. Налетела на красное зарево. Оперение стеклянно сверкнуло, загорелось, и птица, как крохотный факел, упала в печь. Птичье сердце станет биться в громадной стальной магистрали, соединяющей континенты.

Глава 2

Плотников наслаждался мягким шелестом шин по безупречному, недавно проложенному шоссе. Навстречу, ударяя ветром, проносились тяжеловесные фуры, похожие на стада слонов. Мелькали, как солнечные вспышки, молниеносные автомобили. В полях зеленела рожь. Холмы, то голубые, то розовые, были в полевых цветах. Тихие речки, солнечные опушки, убегавшие вдаль проселки – все это радовало и манило своей тихой доверчивой красотой. И почти незаметные, как тени облаков, появлялись и исчезали заводы. Французский цементный завод напоминал башни небольшой живописной крепости, построенной среди сосняков. Чешское фармацевтическое производство с белоснежными, стерильными цехами, в которых бесшумно работали сияющие агрегаты. Биотехнологический комплекс – серебряные цилиндры и сферы, подобие церковных куполов. Предприятия пропадали в лесах, омывались чистыми реками, возникали в лугах с колокольчиками и ромашками.

Плотников передвигался по области без охраны, без тяжеловесного джипа с сиреной и ядовитыми лиловыми вспышками. Только водитель и неизменный вице-губернатор Притченко, самый приближенный из заместителей.

– Вот бы хорошо, Иван Митрофанович, если бы Ступин пустил свой цех в декабре. Как раз к вашему дню рождения. Был бы подарок.

– Он пустит. Подарок не мне, а президенту. Трубы, дорогой Владимир Спартакович, – это оружие не менее мощное, чем тяжелые ракеты.

Теперь они приближались к поселку Копалкино. Мысль об этом удаленном поселении причиняла Плотникову страдание. Мешала воспринимать свою деятельность, как успешное преображение губернии, в которой исчезает убогость и бедность. Захолустье уступает место совершенной цивилизации.

Указатель «Копалкино» уводил с шоссе. Покинув ухоженную трассу, машина запрыгала по разбитому асфальту. Обочины были замусорены, навстречу катил какой-то нелепый, виляющий велосипедист, поля были не засеяны, зарастали молодым лесом. И только река, чистая, с синей студеной водой, радовала глаз.

Плотников испытал неприязнь к этому виляющему, должно быть пьяному, велосипедисту, к молодым осинкам, заселяющим непаханное поле, к уродливой черной махине развалившегося зернохранилища. Все это портило образ преуспевающей губернии. Образ успешного губернатора, дающего другим областям пример образцового хозяйствования.

На въезде в Копалкино на покосившихся ржавых опорах сохранилась стародавняя надпись: «Сов хоз „Красный луч“». Надпись была прострелена крупной дробью, в слове «луч» буква «л» была заменена буквой «с». Главная улица нещадно пылила, заборы покосились, дома казались обшарпанными, деревья были серыми от пыли. В кювете валялся остов «москвича» допотопной конструкции, вокруг играли неумытые дети. И опять Плотников испытал раздражение, какое испытывает садовод, увидев на цветущем дереве сухую уродливую ветку в лишайниках и коросте. И хотелось взять секатор и отсечь неживую ветвь.

Перед зданием администрации, серого силикатного цвета, с линялым триколором, собрался сход. Два десятка жителей топтались у ступенек администрации. Они казались одинаковыми, и мужчины и женщины, в мятых несвежих одеждах, словно их подняли из кроватей, где они прятались от солнца в сырой тени. Глава поселения Буравков был им под стать: в поношенном костюме, несвежей рубашке и в каком-то, попугаечного цвета, галстуке. Галстук не доставал до брюк, открывал круглое брюшко. Буравков кинулся встречать Плотникова, протягивая сразу обе руки, словно боялся не поймать начальственное рукопожатие.

– Спасибо, что приехали, Иван Митрофанович. А мы вот народ собрали. Люди хотят вас увидеть, – смущенно улыбался глава. Не отпускал большую теплую руку Плотникова, стискивая ее корявыми ладонями.

– Я тебе, Виктор Терентьевич, в следующий раз галстук подарю, – усмехнулся Плотников. Отобрал руку и легонько дернул галстук Буравкова, притягивая к ремню.

Люди молча, угрюмо смотрели. И не было в их лицах любопытства или неприязни, а лишь тупое равнодушие, готовность повернуться и разойтись по домам. Снова улечься в мятые сырые постели. И это отупение, равнодушие, обреченность доживать свои жизни в тихом тлении, это медленное и необратимое умирание вызвали у Плотникова острое возмущение. Желание разбудить, растолкать криком, свистом, ударами. Чтобы в мутных глазах возникло живое чувство, пусть не радость, а ненависть, и с этой разбуженной ненавистью он сможет взаимодействовать. Своей страстью и волей он превратит эту ненависть в энергию творчества.

– Ну, что, граждане славного поселения Копалкино, закопались вы, скажу я вам, глубоко. Не люди, а корнеплоды какие-то! – Плотников поднялся на ступеньки крыльца, возвышаясь над головами своим крепким подвижным телом, элегантным костюмом, дорогим французским галстуком. – Есть такие лежалые корнеплоды, свекла или картошка, в земле и плесени. У вас хоть в домах зеркала есть? Вы хоть бреетесь, головы чешете, детей умываете? – Плотников хотел их задеть, оскорбить, вызвать ропот. Увидеть, как в глазах сквозь муть блеснет гнев. – В вашем Копалкине кино про войну снимать. Вот, дескать, что с нами проклятые оккупанты сделали. А вам, дорогие мои, и грим не нужен. Как военнопленные смотритесь. Может, к вам ученого прислать, который изучает древние племена, жившие на территории нашей губернии? Дескать, сохранилось одно древнее племя, живут в пещере, добывают огонь трением, копают в полях луковки и клубеньки. И вождь вашего племени подходящий, из одной с вами пещеры. Правильно я говорю, Виктор Терентьевич? – Он повернулся к Буравкову, который покорно слушал. – Но я вам скажу, и древние люди любили свою пещеру, чистили, убирали, украшали шкурами, рисовали на стенах наскальные рисунки, которые теперь считаются великими творениями. А вы? Неужели трудно каждому свой забор поправить, молотком постучать? Кисточку взять и наличник на доме покрасить? Машину песка привезти и выбоины перед администрацией засыпать? Неужели трудно, Виктор Терентьевич? – Он вонзал свои отточенные слова в понурого, испуганного Буравкова. В опухшее небритое лицо тучного мужчины с царапиной на щеке. В бесцветный лоб под линялым платочком немолодой худощавой женщины, которая смотрела куда-то в сторону, приоткрыв рот. Но обидные слова не причиняли боли. Казалось, люди бесчувственны, словно находятся под наркозом. – А ведь может так случиться, что Копалкино исчезнет с карты губернии. Зарастет лесом, дорогу дождями размоет, и останется только искореженный указатель «Красный суч», неизвестно в какую сторону.

Плотников вдруг почувствовал усталость, словно все его силы утекли в неведомую дыру, которая сосала жизненные соки из этого погибающего поселка, изнуренных людей, из утлых домов и чахлых деревьев. Где-то в тусклом небе, в мутной мгле таилась скважина, сквозь которую земля теряла свои животворные силы, питая этими силами неведомую сущность.

Плотников одолел минутную немощь. Решил воздействовать на сонные души вдохновенными речами.

– Дорогие мои, осмотритесь вокруг! Узнайте, в какой чудесной губернии мы с вами живем! Я пришлю вам десяток автобусов, самого современного класса. Садитесь в них, старики, дети, и прокатитесь по нашим просторам. Вам покажут удивительные небывалые заводы, которых не знала Россия. Голландцы построили завод по производству инсулина, который прежде мы покупали за границей. Вы увидите стерильные, ослепительно-белые лаборатории, похожие на операционные. Автоматы, сверкающие, как серебряные скульптуры, разливают по ампулам целебную жидкость. Человек, работающий на таком производстве, не станет сквернословить, обижать детей и животных, мять цветы. Немцы возвели завод композитных материалов. Казалось бы, тонкая пленочка, а выдерживает вес грузовика. Казалось бы, хрупкая пластина, а не пробьешь пулей. Казалось бы, шелковая нитка, а пропускает ток в тысячи ампер. Из таких материалов делают крылья сверхзвуковых самолетов, корпуса ракет, элементы космических станций. Наша с вами губерния летает в космосе. Мы с вами космические люди! Мы купили в Японии станки, которые обрабатывают деталь, ее не касаясь. С помощью этих станков на заводе вытачивают гребные винты для подводных лодок. Такие винты бесшумны. Лодку не засечет ни один гидролокатор, и она становится неуязвимой. Наша с вами губерния плавает в океанских пучинах!

Плотников рассказывал о волшебных производствах, которые он вырастил в губернии, как садовник в ботаническом саду выращивает чудесные цветы. Он увлекал людей в свое творчество, расколдовывал, выводил из мучительного гипноза. Верил, что они очнутся, пойдут за ним, преобразятся.

– Вы знаете, мы были отсталой областью, откуда уезжали люди, где не рождались дети, воровали и бездельничали чиновники. Теперь же мы строим новую губернию, новую страну, ту, что нам не дали достроить в девяностые годы. Страну, способную конструировать невиданные машины, совершать небывалые открытия, создавать неповторимые произведения искусств. К нам едут люди со всей России. Рабочие, ученые, художники. Здесь появляется новый человек, неутомимый, творческий, чистый умом и добрый сердцем. Не таким ли, скажите, является наш русский человек?

Плотников старался вовлечь этих людей в чудотворный вихрь, который когда-то подхватил его самого и повлек по захолустным городкам, ветхим селам, преображая их, создавая невиданную жизнь, полную красоты и энергии. Это преображение многие называли чудом. Оно и было чудом, где объяснимое и понятное соседствовало с необъяснимым и чудным. Он сам был преображен этим чудом. Летел в этом таинственном чудотворном вихре.

Но люди, стоящие перед ним, оставались немы и глухи. Чудо их не коснулось. Вихрь не долетал до этих сломанных заборов и печальных лиц.

– Дорогие мои, может, вы думаете, что я рассказываю вам сказку о каких-то заморских краях? Да нет же, это все рядом, по соседству с Копалкиным! Это и ваших рук дело! И вы к этому причастны! И вы строите новый завод по производству стекла, из которого можно создавать хрустальные вазы и ставить их на столы в ваших домах с букетами цветов. А также лазерные дальномеры для скоростных истребителей, сбивающих противника на дальних дистанциях. Все это наше общее дело! Не мое, не бельгийских или немецких инженеров, не богатых предпринимателей и собственников. А всех нас, всего народа, – наше общее с вами дело!

Плотников вдруг остро почувствовал, что его от людей отделяет стена. Его слова ударяют в прозрачную стену и падают, как оглушенные птицы. Вся земля перед крыльцом была в ворохе убитых слов, мертвых остывающих птиц.

Его сильное здоровое тело, облаченное в английский костюм. Небрежно повязанный французский галстук. Модные швейцарские часы с золотым браслетом. Дорогой немецкий автомобиль, на котором он приехал. Вся его напыщенная пылкая речь. Все это делает его чужим для этих изнуренных, вялых людей. Проповедь, обращенная к ним, фальшива и неуместна. И эту фальшь чувствует вице-губернатор Притченко, потупив глаза. И глава поселения Буравков, виновато улыбаясь, словно ему неловко за эту фальшь.

Было слышно, как поблизости отчаянно лает собака. И Плотников подумал, что он сам со своей гремучей речью был похож на собаку с привязанной к хвосту консервной банкой.

– Ну, что, товарищи, кто о чем хочет спросить Ивана Митрофановича? Губернатор не каждый день к нам приезжает. – Буравков, смущенный и подавленный, побуждал сограждан высказываться.

Люди молчали, топтались, отводили глаза. Иные вздыхали, глухо кашляли. Но постепенно в них начиналось движение.

Одутловатый, с лиловыми тенями в подглазьях мужчина, плохо выбритый, в замызганной спортивной куртке, кашлянул в грязный кулак:

– Я говорю, лесопилку закрыли, автобазу закрыли, совхоз раздербанили. Где работать? Идти воровать? Молодежь убежала, и ее не сыщешь. Мы, кто постарше, водку пьем. А кто спился, тот стариков доит. Из пенсии стариковской себе на бутылку выуживает. Чего нам делать-то? На крюк веревку наматывать?

Маленький лысый человек с острым носиком и хохолком, похожий на верткую птичку, притопнул, суматошно взмахнул руками:

– Мы немцев сюда привели, в коттеджи их поселили, и они теперь нам хозяева. Русский мужик на них вкалывает. А наши батьки их из этих мест выбивали и до Берлина гнали. А мы их сами назад привели. И какая это «победа»? «Хенде хох» называется!

Распихав локтями соседей, выскочила тощая плоскогрудая женщина в мужском пиджаке, с синяком под глазом:

– А я на этих фрицев – тьфу! Я на этих олигархов – тьфу! Я лучше пить буду, крапиву жрать, а на этих кровососов не стану работать! В партизаны уйду! – Она качнулась, ее удержали, спрятали за спины других.

Плотников чувствовал, что на него направлено множество взглядов, недоверчивых и враждебных. Из каждого исходило невидимое острие, кололо, не подпускало. Он был для этих людей незваный чужак, который явился неизвестно зачем из другой, несбыточной жизни, в которую их никогда не пустят. Мысль об этой неправдоподобной жизни вызывала у них едкое раздражение, в котором, как в кислоте, разъедались все его высокие уверения. И Плотников, не желая оставлять этих людей среди их мглы, неверия, ожесточения и злобы, кинулся на эти острия.

– Я вам не все сказал! Я вернулся из Австрии, где заключил контракт с австрийской фирмой «Безен Дорхер». Она производит музыкальные инструменты мирового класса – рояли, пианино, скрипки, виолончели. Завод по производству этих струнных инструментов мы построим у себя в губернии. И не где-нибудь, а у вас, в Копалкине. Отсюда великолепная музыка разольется по всему миру! Лучшие пианисты, скрипачи наполнят концертные залы Вены, Парижа, Нью-Йорка музыкой, которая берет свое начало из ваших мест. Забудьте про свою гремучую лесопилку, сырые доски, гнилые опилки и трелевочные трактора. Дерево, которого станут касаться ваши руки, будет петь, благоухать, отливать драгоценным лаком. Струны, которые вы натянете на скрипках и виолончелях, станут откликаться на удары смычков, и мир услышит музыку Паганини, Моцарта, Чайковского. И это будет ваша музыка! Мы отправим вашу молодежь в Австрию, чтобы она научилась искусству австрийских мастеров. Молодые люди посетят Венскую оперу и услышат гениальных певцов и музыкантов. Завод опустится к вам прямо с неба, а вместе с ним – прекрасная дорога, коттеджный поселок для специалистов, школа, магазин. Создание завода предусматривает благоустройство и преображение всего вашего поселения. Здесь больше не будет кривых заборов, заколоченных окон, осевших домов. Мы разобьем прекрасный парк и соорудим великолепный фонтан, сияющий радугами. Мы уберем, наконец, этот чудовищный знак при въезде в ваше поселение, продырявленный дробью. И установим серебряный скрипичный ключ, который отныне будет символом Копалкина. И пусть из ваших домов звучит музыка великих композиторов, и ваши дети учатся в музыкальной школе, а потом создают на заводе скрипки, которым позавидовал бы сам Страдивари!

Плотников, взволнованный этими образами, напоминавшими радужную росу фонтана, хотел, чтобы эта волшебная роса опустилась на изможденные лица, омолодила, преобразила их. Умолк, ожидая отклика.

Раздвинув плечами стоявших, выступил вперед человек, в рубашке пузырем, в кепке набок, с белесым вьющимся чубом. В открытом вороте виднелась жилистая загорелая шея с цепочкой. Глаза шальные, бегающие, хмельные. Нос с горбинкой сдвинут на сторону, как хищный клюв. Губы узкие, подвижные, в мелких едких смешках. Казалось, сквозь лицо простодушного и беспечного гуляки проступало другое, лихое и хищное. Встал перед Плотниковым, расставив ноги, руки в бок.

– Здравствуйте, Иван Митрофанович, господин губернатор. Спасибо вам от народа, что сделали такой крюк и к нам завернули. Вы не думайте, что мы здесь глухие и дикие и добрых слов не понимаем. Вы нам про музыку говорили, которая с неба польется, и о Копалкине весь мир узнает. Я музыку уважаю, сам на балалайке играл. «Калинку-малинку», «Светит месяц», «Во поле березонька стояла», «Артиллеристы, Сталин дал приказ». Этот завод, который рояли будет строить, – очень для нас хорошо, и спасибо.

Человек поклонился. Глаза его смиренно потупились, а потом вспыхнули, яркие, солнечно-рыжие, как цветы одуванчика. Плотников был благодарен ему и подумал, что проповедь его не пропала в туне. Радужная роса коснулась этой души, которая уверовала.

– Но чего я хотел сказать, Иван Митрофанович. Когда будете ставить завод и копать котлован, аккуратней. Грунты у нас больно тяжелые. Как бы не просесть заводу! У нас почему Копалкино? У нас в старину мужики вздумали колодец копать и до центра земли докопаться. Говорили, есть царствие небесное, царствие земное и царствие подземное. На небе и на земле русскому человеку нет места. Так, может, в царствии подземном его примут. Копали, говорят, лет десять, и докопались. Ушли в подземное царствие и не вернулись, должно, там понравилось. А потом грунт осел, и колодец засыпало. И вход в подземное царствие завалило. Вот почему – Копалкино. Грунты, говорю, тяжелые!

Человек озабоченно качал головой, показывая большие жилистые руки, готовые к земляным работам. Плотников собирался его успокоить, рассказать о новейших технологиях возведения фундаментов, о легких и сверхпрочных конструкциях, об инженерах мирового класса. Но чувствовал в словах человека тайное глумление, язвительное веселье.

– Колодец завалило, да не весь. Видать, какая-то щель осталась. Дырка, которая под землю уходит. Из дырки этой звук идет, музыка, которая на песню похожа, только без слов. Зимой особенно слышно. Ночь, фонарей на улице почти не осталось, ни души. И вдруг как завоет, запоет, будто в земле струна дрожит, и от нее гул идет. Музыка подземного царствия. От этой музыки люди, скажу я вам, звереют, шерстью обрастают. Друг друга грызут, оскорбляют, в колодцы дохлых собак кидают и пьют, чтобы этот вой не слыхать. И чего я боюсь, Иван Митрофанович, господин губернатор, что вы этот завод распрекрасный к нам посадите, и мастеров иностранных пришлете, и Дворец культуры построите, а мы, подземные люди, все это в щепки! Мастеров погоним, скрипки топорами порубим, Дворец культуры спалим, а скрипичный знак, который вы серебром покроете, вырвем с корнем и прежний знак вроем – «Красный суч». Потому что, Иван Митрофанович, мы здесь, в Копалкине, подземные люди!

Глаза человека стали желтые, как латунь. Кривой нос заострился, и горбинка на нем побелела. Губы стали бесцветные, в мелких бешеных судорогах. И казалось, прежнее, восхищенное лицо ушло вглубь, а выступило злое, безумное и жестокое.

– Ты чтой-то, Семен, говоришь? Чтой-то на нас наговариваешь? – Глава поселения Буравков ужаснулся и умоляюще смотрел на Плотникова, ожидая для себя немедленной гибели.

– А ты, Буравок, лучше расскажи губернатору, как ты собаку свою удавил и таскал по поселку на тросе, а потом в дом закинул, где раньше библиотека была. До сих пор там гниет. Потому что ты, хоть и глава, а тоже подземный человек!

Плотникову казалось, что он находится под наркозом. Горбоносое лицо то приближалось вплотную, и можно было разглядеть поры на щеках и рыжеватые, невыбритые щетинки. То лицо удалялось в бесконечность, как в перевернутом бинокле, и это лицо окружала радужная каемка, будто оно смотрелось сквозь призму.

– Я-то, Семка Лебедь, человек безобидный, домашний. Целый день дома сижу и ножичком из чурок солдатиков, зверушек, птичек вырезаю и детишкам раздаю. Но вдруг, Иван Митрофанович, из этой подземной дыры как загудит музыка подземного царствия, и я зверушек и птичек бросаю и с ножичком бегу на улицу и ищу, кого бы зарезать. А хоть бы и вас, Иван Митрофанович! – Человек ткнул в его сторону длинной рукой, в которой, казалось, блеснула финка. Плотников почувствовал в сердце острую резь, которая пронзила и остановилась в нем. И все вокруг набрякло красным. И дома, и стоящие люди, и беспомощный глава Буравков, и вице-губернатор Притченко, кинувшийся его заслонять, и Семка Лебедь, который усмехался, показывал пустую разжатую ладонь. Это длилось мгновение, кровь, залившая мир, сцедилась, и мир вернул себе прежние краски.

– Ты, ты… – заикался Буравков. – Ты, Семка, опять захотел на зону?

– Вы, Иван Митрофанович, его не слушайте. Я человек добрый. И все у нас в Копалкине добрые, безотказные. Вот Анька, смотрите какая!

Он растолкал людей и вытянул из рядов женщину. Высокая, в розовой блузке, с тугой налитой грудью, с волосами в мелких барашках, она казалась большой куклой. Белое фарфоровое лицо, обведенные синевой глаза, выщипанные высокие брови, пунцовые губы, на которых блуждала размытая, пьяная улыбка. В ушах ее были серьги с красными камушками. Она стояла, покачиваясь, не отнимая у Семки белую, пышную руку.

– Она, Анька, мужика своего потеряла. Он ей двух ребятишек заделал и сам ушел, может, в подземное царствие. Анька детишек растит, на хлеб зарабатывает. Ходит на трассу и под дальнобойщиков ложится. Они ее так полюбили, что к нам в Копалкино приезжают. Спрашивают: «Где тут Анюта Сладкая?» Она и впрямь сладкая. Не желаете попробовать, Иван Митрофанович? – Семка тянул женщину за руку, словно хотел подвести ее к Плотникову. И та, пьяно пошатываясь, шагнула и вдруг истошно взвыла, долго, заваливая назад голову, обнажая белую шею, на которой дрожала налитая голубая вена:

– Ненавижу! Проклятые вы! Людоеды! Пусть вас черви сожрут!

Семка Лебедь хохотал, пританцовывая. Люди шарахались, разбегались. Глава Буравков что-то жалобно лепетал. Вице-губернатор Притченко вел Плотникова к машине, заслоняя собой. Через минуту они мчались по разбитому шоссе, и Плотникову все слышался истошный бабий вой, виделась жуткая синяя вена.

Глава 3

Он редко терпел поражения. Осторожным воздействием или властным давлением подчинял себе несогласных, добивался целей, иногда почти недостижимых. Вовлекал в свой замысел множество людей, в том числе и недавних противников. Теперь же, в Копалкине, он потерпел неудачу. Его отвергли, ему не поверили, над ним насмеялись. И все его искусство убеждать, увлекать в свою мечту маловеров здесь не пригодилось. Ядовитая тьма, зыбкая трясина, пугающий оползень были готовы его поглотить. Утягивали под землю, в загадочное «подземное царствие». Туда уже провалилось поселение Копалкино. Оставило на поверхности косые заборы, заколоченные дома и горстку последних обитателей, ожидающих своей очереди.

Его сердце, испытавшее удар несуществующей финки, уже не болело, но в груди была странная пустота, окруженная оплавленной кромкой.

Постепенно он успокоился. Смотрел в окно машины, сидя рядом с вице-губернатором Притченко.

Летели мимо цветущие луга, словно по ним пробегало разноцветное солнце. Вдали, синие, тенистые, стояли дубравы. И хотелось остановить машину, выйти в луга, уйти подальше от дороги в это ликующее цветение. Ноги путаются в фиолетовом горошке, в сладких белых и розовых кашках. Ослепительные в своей белизне ромашки, сиреневые, прозрачные колокольчики, фиолетовые свечки подорожника, желтые звезды зверобоя. Все сверкает, дышит, источает сладкую пыльцу, медовые ароматы, от которых молодая пьяная радость. В цветах мельканье бабочек, бессчетных прозрачных существ. Вот упал на цветок огненный, раскаленный червонец, продержался на цветке мгновение и умчался, как рубиновая искра. Серебристые голубянки, лоскутки лазурного шелка, гоняются одна за другой, и глаза не успевают следить за их мельканьем. Серые невзрачные совки вдруг блеснут изумрудными глазами, затрепещут в зарослях клевера. Грациозная, как балерина, боярышница протанцует в потоках света, и ее срежет молниеносная птица, стеклянно сверкнув на солнце. И в этом раскаленном сиянии брести, обожая этот луг, это дарованное Богом лето, эту восхитительную жизнь, единую в тебе, в цветке, в промелькнувшей птице. А потом с жары, с горящим лицом, войти в дубраву, в ее прохладные синие тени. И в могучих дубах, в туманном луче тончайшей радугой сверкнет паутина. Кто-то невидимый колыхнет тяжелую ветку, и на ней, еще зеленые, в крепких чашечках, закачаются желуди.

Плотников смотрел на летящие луга, мимо которых мчала его машина. Мчала нескончаемая, растянутая на десятилетия забота.

– Я хотел вам сказать, Иван Митрофанович. – Вице-губернатор Притченко, некоторое время не мешавший его созерцанию, нарушил молчание. – Вам необходимо брать с собой охрану. Вы пренебрегаете безопасностью. Этот безумец с желтыми глазами мог и впрямь вас пырнуть. Что у сумасшедшего на уме? Что у бывшего уголовника в руке? Береженого бог бережет, Иван Митрофанович.

– Вы заслонили меня. Если бы у этого Семки Лебедя был нож, вы бы получили удар. Я вам благодарен, Владимир Спартакович.

У Притченко было крупное красивое лицо и внимательные глаза под пушистыми бровями. На кончике носа была ложбинка, словно нос слепили из двух половинок. На подбородке была небольшая выемка, а по лбу от волос до переносицы пролегала мягкая складка. Будто лицо его сложили из двух половин, и там, где они срослись, остался мягкий след. Когда Притченко волновался, этот след розовел, еще ярче обнаруживал линию разъема. И казалось, если осторожно ухватить и потянуть, можно разъять эти две половины. Сейчас розоватая линия на лице была отчетливо видна, и это выдавало в Притченко неподдельную озабоченность.

– Вы, Иван Митрофанович, преобразуете область. Совершаете своеобразную революцию. А народ в период революций возбужден, непредсказуем. От него можно ждать любых сюрпризов.

– Эту революцию, как вы говорите, я совершаю ради людей. И люди это чувствуют. У меня нет врагов.

– Это не совсем так, Иван Митрофанович. За вашими деяниями внимательно следит Москва. Внимательно следит Кремль. Внимательно следит правительство. Губернаторы вам завидуют, – почему наша область богатеет, а у них шаром покати? Нашептывают премьеру, что вы метите на его место. Премьер у нас мнительный, ревнивый. Он присылает к нам комиссию за комиссией, ищут на вас компромат. Ходят слухи, что президент может отправить правительство в отставку и вас назначить премьером. Страна нуждается в смене курса, нуждается в новых управленцах, в новых авангардных идеях. А кто, как не вы, новатор? Кто, как не вы, предлагает индустриальную революцию, без хруста костей, без надрыва, строит цивилизацию двадцать первого века? Вы подобны Столыпину. Таких, как вы, единицы. Вы – национальное достояние. Не уберегли Столыпина, и Россия пошла под откос. Случилась катастрофа. Вас нужно беречь как зеницу ока. Настаиваю, Иван Митрофанович, вам нужна охрана, нужны усиленные меры безопасности.

Притченко был взволнован. На его лбу резче обозначилась складка, похожая на розовый свежий рубец. Плотникова тронула эта неподдельная забота. Когда-то Притченко, работая в крупной корпорации, попал в беду. Его оговорили, отстранили от должности. Ему грозил суд. Плотников отвел от него все напасти. Приблизил к себе и с тех пор ни разу не пожалел о своем выборе.

– Вы знаете мой принцип, Владимир Спартакович. «Любить народ, бояться Бога». Можно затевать реформы во имя народа, и при этом для достижения великой цели скрутить народ в бараний рог, так что к концу реформ и народа не останется. И поэтому нужно бояться Бога, который не позволит тебе быть безжалостным в проведении реформ. Остановит тебя, если ты попытаешься совершить жестокость или насилие. Я не боюсь моего народа, потому что он понимает мои намерения.

– Иван Митрофанович, не понимает! Народ не благодарен. Народ вероломен. Наш народ, Иван Митрофанович, – народ-предатель! Он предал царя и расстрелял его из наганов. Он предал святое православие и порушил церкви. Он предал Сталина и навалил на его могилу груды мерзкого мусора. Он предал Хрущева, Брежнева. Предал великий Советский Союз, который бесплатно учил и лечил народ, дарил ему квартиры. Народ и теперь готов предать. Мы живем в эру предателей, Иван Митрофанович!

– Но вы-то не готовы предать! Команда, которую я собрал, не готова предать. Если повсюду видеть предателей, нужно заточиться в крепость и не выходить наружу.

– Не поможет, Иван Митрофанович! Всегда найдется предатель с золотой табакеркой в руках!

– Оставим это, – раздраженно перебил его Плотников. – Лучше расскажите о мероприятиях, которые вы намерены осуществить в ближайшее время.

Притченко огорченно умолк, сетуя на руководителя, который не внял его опасениям.

– Мероприятия проводятся в русле патриотического воспитания. Наши поисковики обнаружили двести останков павших советских воинов. Мы устроим торжественное захоронение, и вам, Иван Митрофанович, следует присутствовать.

– Обязательно, – кивнул Плотников.

– Готовится шествие военно-патриотических объединений. Будут десантники, участвовавшие в Чеченских войнах и в Южноосетинском конфликте. Молодежные объединения, представители районов. Мне кажется, вам следует выступить с патриотической речью.

– Там будет речь о войне на Донбассе?

– Выступят ополченцы, воевавшие в Славинске.

– Я буду.

– Мы проведем шествие, в котором люди понесут фотографии своих родственников-фронтовиков. Если погребение останков станет актом поминовения, то шествие мы представим как крестный ход, где символически совершится воскрешение из мертвых, как на Пасху. Мне кажется, вы должны участвовать, нести портрет вашего погибшего деда.

– И двух его братьев, и бабушки. Все они воевали.

– И, наконец, в филармонии состоится концерт патриотических песен. Времен войны, на музыку Пахмутовой, по мотивам группы «Любэ». Мы пригласим кого-нибудь из кумиров патриотической общественности. Ищем кандидатуру. И на этом вечере прошу вас быть, Иван Митрофанович.

– Конечно, буду.

Они молчали. За окном струилось голубое шоссе, цвели холмы, сверкали бирюзовые озера и речки.

– Я очень вас ценю, Владимир Спартакович, – произнес Плотников. – Я в вас нуждаюсь.

– Я вам так обязан, – горячо отозвался Притченко. – Вы спасли мою репутацию. Вы мой благодетель.

– Не преувеличивайте, Владимир Спартакович. Вы прекрасный работник. Самый верный. Вы первый заметите в чьих-нибудь руках золотую табакерку, – засмеялся Плотников.

– Самый большой грех – это предательство благодетеля. Данте в своем «Аду» поместил такого предателя в самый центр преисподней, где его грызет Вельзевул.

– Не пожелаем кому-нибудь такой доли.

Летели цветущие луга и холмы, и среди них, как тени облаков, проплывали заводы. На указателях ведущих к ним шоссейных дорог были начертаны названия немецких, французских, японских компаний.

– Я хотел, Иван Митрофанович, предложить вам сделать краткую остановку. Здесь, неподалеку, существует удивительный храм и удивительный священник. Вам будет очень интересно.

– Нет, мне не интересно. Я тороплюсь. У меня впереди еще встреча, – с раздражением ответил Плотников. Он стремился к себе на дачу, где предстояло ему драгоценное свидание. Награда за изнурительный день.

– Может быть, помните, с этим священником, отцом Виктором, был связан скандал. Владыка Серафим хотел сместить его с прихода, чуть ли не отлучить от церкви. Да махнул рукой.

– Да, да, припоминаю. Какие-то иконы несуразные, обвинения в ереси. Не хочу, не интересно. Домой, домой!

Водитель, услышав понукающий возглас, нажал на газ, вокруг зашумело, быстрее замелькали цветущие луга и поляны. Плотников вдруг почувствовал едва различимый толчок, неслышный удар бокового ветра, который качнул машину, словно хотел ее направить по иному пути. Плотников угадал в этом легком толчке безымянную волю, которая уводила его с шоссе.

– Ну, ладно, давай заедем. Только быстро! – произнес он, удивляясь вторжению этой безымянной указующей воли.

Они свернули с трассы, проехали по узкому асфальту, достигли дубравы с синими тенистыми глубинами и солнечными вершинами. Остановились перед церковью, стоявшей на отшибе, вдали от невзрачной деревни, почти на опушке.

Церковь была сложена из черных бревен. Над жестяной двускатной крышей возвышалась малая главка, с синей линялой луковкой и неказистым крестом. К торцу была пристроена островерхая колокольня с проемами, в которых виднелись два колокола. Церковь была похожа на старинный корабль, потрепанный бурями. Он причалил к опушке и, когда отступили воды, осел на мели, покосившись и тихо сгнивая.

Навстречу Плотникову из маленькой, притулившейся тут же избушки вышел священник. Выцветшая, пепельного цвета ряса, сквозь которую проступало худое, почти тощее тело. Лицо, такое же пепельное, иссушенное, с впадинами щек, седой, негустой бородой. Волосы словно посыпаны золой, с залысинами. Будто весь он прошел сквозь неведомый огонь, испепеливший все живые цвета. И только глаза, серые, нестарые, а зоркие и внимательные, спокойно смотрели на Плотникова.

– Здравствуйте, отец Виктор. Это губернатор Иван Митрофанович, – произнес Притченко, – захотел посмотреть вашу церковь.

– Я знаю Ивана Митрофановича, – ответил священник и поклонился.

Плотников хотел было подойти под благословение, поцеловать руку с большими костистыми пальцами, но передумал.

– Прошу вас в храм. – Священник указал на темный, угрюмый короб.

Поднялись на косое крыльцо, перекрестились и оказались в таинственном благоухающем пространстве, в котором струилось тихое сияние. Из окон падали голубые лучи, в них, казалось, еще дышали сладкие дымы. В золотом иконостасе темнели иконы Спаса, Богородицы, Иоанна Крестителя. Застыли, воздев руки, апостолы и пророки. Плотников вначале устремил глаза на эти лики, перед которыми висели лампады с разноцветными кристалликами солнца. Но потом его изумленный взор побежал по стенам, где красовались иконы, изумляющие своими необычными изображениями.

На большой доске, золотисто-алой, была изображена Богоматерь Державная, окруженная Небесными Силами, – ангелами, херувимами. Под покровом розовых облаков возвышался Сталин в белом кителе генералиссимуса, с алмазной звездой. Вокруг, словно виноградная гроздь, теснились маршалы в парадных френчах, золотых погонах. К ногам Сталина были брошены знамена поверженных фашистских дивизий. Икона изображала триумф Победы.

Плотников удивленно смотрел. Глаза скользнули в сторону, и он увидел две другие иконы. На одной, серебристой, двигалось небесное воинство, – всадники с нимбами, витязи в алых плащах, острокрылые ангелы. А ниже, повторяя их порыв и стремление, катились по Красной площади броневики и танки, маршировала пехота, шли лыжники в белых халатах с автоматами на груди. На мавзолее, под рубиновыми звездами стоял Сталин, напутствуя войска. Это был парад сорок первого года, в серебряном отсвете осеннего неба, овеянный метелью. Вторая икона, алая, золотая, ликующая, изображала парад сорок пятого, Жуков на белом коне, Сталин на мавзолее, гвардейцы, кидающие на землю штандарты с крестами. И над всем – Богородица в окружении земных царей и райских праведников, витающих над парадом.

Плотников водил глазами, и повсюду, вспыхивая в лучах голубого солнца, сияли небывалые иконы. На досках, изумрудно-зеленых, медово-золотых, пурпурно-алых, наступали войска, горели танки, падали подбитые самолеты. И на каждой доске, вплетаясь в батальные сцены, возносились святые, сияли нимбы, струились ангельские плащи.

– Что это? – Плотников изумленно спросил священника, продолжая рассматривать на стенах иконы, до конца не понимая их содержания. – Разве Сталин святой? Жуков святой? Разве на иконах такое допустимо?

– Нет, они не святые. Их головы не окружены нимбами. Хотя, со временем и над их головами зажгутся нимбы. – Отец Виктор говорил тихо, с истовой убежденностью. Его серые глаза на изможденном лице переливались отражением чудесных икон.

Плотников чувствовал исходящую от икон волшебную силу. Они влекли к себе, манили в свое загадочное пространство, куда погружалась душа. Он шел в строю лыжников, неся на плече лыжи, и у соседнего автоматчика были темные усики, и при каждом шаге вздрагивали полные щеки. А на майском параде он опустил к брусчатке тяжелый штандарт с серебряным крестом и орлиным клювом и ждал своей очереди, чтобы шагнуть к мавзолею.

– Но ведь это противоречит канону. Не всякий будет молиться на такие иконы, – произнес Плотников.

– Великая Отечественная война – Священная. Победа – Священная. Роты, полки и армии священны. Все, кто командовал взводами, ротами, батальонами. Кто направлял в бой полки, корпуса и дивизии. Кто управлял армиями и фронтами – священны. Генералиссимус, полководец священной Красной армии, тоже священный. Все, каждый солдат, окружены святостью. – У отца Виктора зазвенел от волнения голос, и на пепельном лице, на скулах, проступил слабый румянец.

– Но как это соотносится со Священным Писанием? Может ли война быть священной? – Плотников сопротивлялся этому звенящему пророческому голосу, этой истовой убежденности, добытой священником в неведомых Плотникову размышлениях и молитвах.

– Эта война необычная. Эта война всех времен и народов. Не было и не будет такой войны, какую выиграл наш народ. Это Христова война.

– Где же в этой войне Христос?

– Он в Победе. Победа – это Христос.

Плотников понимал, что стоящий перед ним сухощавый священник исповедует вероучение, которое родилось не в кельях, скитах и церковных оградах, а в одинокой душе, пребывающей в вечных странствиях. Плотников смотрел на иконы, и перед каждой в вазе или кувшине стоял букетик полевых цветов, – ромашек, колокольчиков, васильков, собранных чьей-то любящей рукой.

На иконе изображалась Битва под Москвой. От кремлевских башен и стен стремились в атаку белоснежные лыжники, мчались стреляющие танки, чертили небо вихри катюш. Падали опрокинутые фашисты, и уродливо дымился подбитый немецкий танк. И в небе, среди реактивных трасс, летел огнедышащий ангел, сжимая пылающий меч.

– Ангел Московской битвы, – произнес отец Виктор.

На другой иконе был разрушенный Сталинград, похожий на клетчатую вафлю. Разбитый фонтан с танцующими пионерами. Синяя Волга с белыми всплесками взрывов. Неудержимый вал пехотинцев, вздымающих красное знамя. И темные комья немецких солдат, раздавленных неумолимой атакой. И над городом, над Волгой, среди горящих самолетов – Ангел в алом плаще с золотым разящим копьем.

– Ангел Сталинградской битвы, – сказал священник, и в голосе его послышался слабый перелив, как при чтении молитвы.

Плотников рассматривал иконы, и каждая источала силу, от которой сердце восторгалось, чудесные образы находили восхитительный отклик. Но что-то его останавливало, мешало молитвенным чувствам.

Здесь была икона Севастопольской битвы, белоснежный израненный город, лазурное море, и морская пехота, закусив ленточки бескозырок, бешено атакует, отшвыривая падающих врагов. Была икона Курской битвы, где танки со звездами и надписями «За Сталина!» таранили черные коробки с крестами. Была битвы за Белоруссию, горящие деревни, вязнущая в болотах артиллерия, букеты цветов в руках освободителей Минска. Была великолепная солнечная икона Битвы за Берлин, где над куполом Рейхстага солдаты водружали Знамя Победы, и небо над их головами было подобно золотому нимбу. И везде, над наступающими войсками, в буре света летели победоносные ангелы.

– Но здесь, на иконах изображен Сталин. Разве он не повинен в разрушении храмов, в гонениях на церковь, в казнях священников? Может ли его изображение быть на иконе?

Отец Виктор страстно сжал губы, и в их синеватой бледности слабо зарозовело.

– Сталин действовал жестоко, он был грешник. Но он не был подобен царю Ироду. Ирод избивал вифлеемских младенцев и искал среди них Христа. Сталин избивал людей в поисках среди них Антихриста. Он запечатывал врата адовы, открывшиеся в России поле свержения царя, чтобы ад не наследовал землю. Война была сражением ада и рая. Сталин возглавил райское воинство и сокрушил ад. Христос был со Сталиным. Православная церковь многие годы молилась за Сталина. Она не может теперь отозвать назад своих молитв. Апостол Петр трижды предал Иисуса, и горько плакал об этом. Церковь не может уподобиться апостолу Петру в минуты его слабости.

Плотников не понимал до конца эти богословские смыслы. Он лишь чувствовал, что священник преисполнен знания, которое добыл не размышлениями, а каким-то иным, внутренним опытом. Сердцем, а не разумом. Отстаивает этот опыт истово и несокрушимо, готовый претерпеть гонения и, быть может, гибель.

– Многие отреклись от Сталина, отреклись от Победы. Но другие верны ему. Грех предательства самый страшный.

– Как вы правы, отец Виктор! – воскликнул Притченко. – Мы – народ-предатель! И нам гореть в аду!

– Мы – народ-победитель, – твердо поправил священник. – Из нашего народа исходили и продолжают исходить святые. Они оградят нас от ада.

Плотников продолжал созерцать иконы, висящие на стенах. Казалось, что в темном срубе отворились окна в иные дали. Из них изливается чудесный свет.

– Это мученики Священной войны, которые принесли во имя Победы Христову жертву. – Отец Виктор жарко перекрестился.

На иконе медового цвета, тонкая, как нежный стебель, стояла девушка в белой рубахе. Ее босые стопы касались табуретки, а над головой, с перекладины свешивалась веревка. Тонкая длинная шея была стянута петлей, волосы распустились до плеч, а большие глаза воздеты к небу, откуда на нее взирал Спаситель. Голова девушки была окружена золотым нимбом, и над ней пролетали ангелы.

– Зоя Козьмодемьянская, – произнес отец Виктор, поклонившись иконе.

Плотников чувствовал, как его влечет в это таинственное живое пространство, где совершается мученичество и ужасная смерть преображается в святое бессмертие. Если он ступит в медовое пространство иконы, он окажется в мокром снегопаде, среди солдат, окруженный тихими всхлипами деревенской толпы. Увидит близко от глаз голые девичьи ноги в синяках и царапинах. Сквозь растерзанную рубаху выступает маленькая девичья грудь. Небритое лицо немецкого офицера, дымящего сигаретой. И когда замызганный сапог выбивает из-под девичьих ног табуретку, разверзается осеннее небо. Из грома и молнии вырывается огненный луч, окружает девичью голову золотым венцом.

Плотников пугался этой влекущей силы. Пугался переступить деревянный порог иконы. Пугался чуда, в которое должен уверовать, уйти в медовую глубину иконы и уже не вернуться назад.

– Двадцать восемь гвардейцев-панфиловцев. – Отец Виктор подвел Плотникова к соседней иконе.

На снежном поле горели танки с крестами. В длинном окопе засели гвардейцы в белых полушубках и шапках-ушанках. Они били по танкам из пушек и противотанковых ружей, кидали в них связки гранат. Некоторые гвардейцы уже лежали убитыми, у других были перевязаны головы, третьи, обвязавшись гранатами, ползли навстречу танкам. У всех, живых и мертвых, над головами сияли нимбы. Христос в развеянном алом одеянии бежал по полю, замахнувшись гранатой, поднимал из окопа солдат. И те, невзирая на раны, бежали в атаку за красным, как знамя, одеянием.

– Разве возможно такое? – Плотников чувствовал, как кружится у него голова.

– Христос был с ними. Все они приносили Христову жертву. Христос вел их на подвиг, укреплял сердца, закрывал убитым глаза.

Плотникова влекло в это снежное поле, где летала поземка, лязгали пушки. Горящий танкист вываливался из подбитого танка, валялся спиной в сугробе. Гвардеец, воздев пистолет, бежал за Христом, по следам его босых ног, по кровавой тропе, красной, как вишневый сок.

Неведомая властная сила увлекала Плотникова в эту снежную даль, где его подхватит загадочный вихрь, и он обвесит себя гранатами и побежит навстречу черному танку с мерцающим огоньком пулемета. Он закрыл глаза и шагнул к иконе, но пугливый перебой сердца остановил его, и он очнулся.

Казалось, отец Виктор заметил его борение.

– Все они святые, со всеми был Христос. Он поднимал их в атаку, вел на таран самолет или танк, стонал под пыткой в застенке, умирал от ран в лазарете. Все они – воинство Христово, все тридцать миллионов погибших, и с каждым был Христос. Во время войны Христос приходил на землю и был среди наших воинов. Это и было Второе пришествие, – пришествие в ряды Красной армии, которая превратилась в церковь воинствующую. Красной армией руководил сам Спаситель и привел ее к священной Победе.

Плотников завороженно смотрел. Летчик Талалихин с золотым венцом на голове вел на таран истребитель, и впереди, обгоняя блестящий пропеллер, летел Христос. Летчик Гастелло направлял горящий штурмовик на колонну немецких танков. Рядом с ним за штурвалом сидел Христос, и на головах у обоих были золотые венцы. Мученики «Молодой гвардии», истерзанные пытками, шли на казнь, среди них, весь в кровавых ранах, шествовал Христос. И все они, в золотых нимбах, напоминали зажженные свечи.

– Сонм новомучеников, погибших за Христа во время церковных гонений, молился на небесах о Священной Победе, о сбережении Государства Российского. Мученики Священной войны после гибели красной страны молятся на небесах о сбережении Государства Российского. Подхватили падающее государство и перенесли его через пропасть. Они молятся о нас и теперь. Когда на страну навалится тьма, когда оно будет готово упасть, святомученики Священной войны отгонят тьму, озарят Россию своими нимбами.

Плотников зачарованно слушал. Бревенчатая церковь была кораблем, который плыл по цветущим лугам, вдоль дубовых опушек, по бескрайнему морю русского времени. В ковчеге, окруженная священными стражами, сберегалась тайна русской судьбы, вещая доля России. И он, Плотников, был причастен к этой божественной тайне, к загадочной русской судьбе, которая сулила ему невыносимые муки, обещала несказанное блаженство.

– Генерал Карбышев, святомученик, – произнес отец Виктор, указывая на икону. В ледяном серебристом сверкании стоял генерал, голый, с резкими ребрами, сложив на груди руки крестом. На него сверху, черно-синяя и жестокая, изливалась вода. Но, касаясь его головы, проливаясь сквозь нимб, вода превращалась в алмазный поток, в серебряное море, по которому, шагая по волнам, приближался Христос.

– Хотите, я вас исповедую, Иван Митрофанович? – неожиданно произнес священник. – Перед этой иконой.

– Я не готов, отец Виктор. – Плотникова испугало это внезапное предложение. – Я к вам случайно заехал.

– Ничего не бывает случайного. Наклоните голову, я вас исповедую.

Плотников, повинуясь спокойному властному голосу, наклонил голову, почти касаясь креста на груди священника. Тот положил ему на темя сухую костистую руку. Вице-губернатор Притченко деликатно отошел.

– В чем ваши грехи?

Плотникову было неловко стоять, склонив голову. Этот худой, с провалами щек старик вдруг обнаружил свою власть над ним. Он повиновался этой настойчивой воле. У него были грехи, но он не думал о них как о грехах, а только как о мучительных, притаившихся в душе проступках, которые со временем забудутся. Его вина перед женой, которую затмила прелестная, обожаемая возлюбленная. Это раздвоение причиняло страдание, он был вынужден лгать жене. Он смотрел сквозь пальцы на уложения государственной власти, в которых было много несправедливости и неправды. Вспышки раздражения и гнева по отношению к подчиненным, которых он обижал, забыв извиниться, и те не смели ему возразить, молча переживая обиды. Все это копилось в нем, смутно волновало и огорчало, но не было времени и умения погрузиться в свои душевные переживания и освободиться от их тайного гнета.

– Вспомните, Иван Митрофанович, свой грех, пусть самый малый, давнишний, – побуждал его отец Виктор. И Плотников, отстраняясь от нынешних, тревожащих душу проступков, вдруг вспомнил давнишний, почти позабытый случай, который нет-нет да и всплывал в памяти, причинял незабытую муку.

– Есть грех, отец Виктор. Может быть, грех, или просто дурь молодости.

– Говорите.

– В школе, в классе, учился у нас один паренек, еврейский мальчик по фамилии Зильберштейн. Зиля – мы так его звали. Очень талантливый, как многие еврейские дети, но такой щуплый, болезненный, не выговаривал «р», не умел бегать, прыгать. И всякий из нас над ним издевался. Старался его ущипнуть, толкнуть, сыграть какую-нибудь шутку. Зиля страдал, подлизывался к нам, давал списывать диктанты и сочинения, решал за нас математические задачки. Но его продолжали мучить, без злобы, а просто для забавы. Однажды на физкультуре нам предложили одолеть полосу препятствий. Преодолеть ров, пробежаться по бревну, перепрыгнуть барьер. Все, кто как, выполнили упражнение. А Зиля испугался. «Не могу! Боюсь!» Учитель физкультуры и так, и сяк. Ни в какую. «Тебе, Зильберштейн, надо брать уроки храбрости. Если будет война, ты побежишь сдаваться». И вот мы решили преподать Зиле урок храбрости. «Зиля, – сказал я ему, – пойдем в класс, я у тебя спишу сочинение». Школа у нас была четырехэтажная, и класс наш был на четвертом этаже. Пришли в класс, он достает и протягивает мне тетрадку. В это время прибежали наши парни, набросились на Зилю, повалили. Он отбивался, кричал: «Пустите! Пожалуйста, пустите!» Ему связали ноги веревкой, открыли окно и вытолкали головой вниз. Он повис на веревке, крича от ужаса. Мы подтягивали вверх веревку, а потом отпускали, он падал, и перед самой землей веревка натягивалась, и он дергался на ней и кричал. И вдруг умолк. Молча висел, как висельник. Мы испугались, вытащили обратно, развязали веревку. Он был без сознания, весь синий. Мы отпаивали его водой, делали массаж груди. Он очнулся. Мы хотели его развеселить. Он молча ушел, понурив голову. И пропал. Говорили, мать увезла его из нашего города, и больше я его не видел. И все эти годы, когда вспоминаю, мне становится стыдно. Зиля хотел мне сделать добро, дал списать сочинение, а я, вместо благодарности, скрутил его веревкой и вывесил из окна вниз головой. Слушал, как он ужасно кричит. Это и есть мой грех.

Плотников умолк, испытав жжение в горле, словно сделал едкий глоток.

Все это время рука священника лежала на голове Плотникова. Он почувствовал, как твердые пальцы отца Виктора трижды ударили его в темя.

– Вы исповедовались, Иван Митрофанович, перед иконой генерала Карбышева. Теперь духовно связаны с этой иконой.

Плотников смотрел на икону. В серебряном сиянии стоял голый, с резкими ребрами человек, скрестив на груди руки. На него проливался черно-синий смертельный поток, превращаясь в алмазные струи. И эта икона, как окно в иное, волшебное пространство, влекла Плотникова.

Подхваченный вихрем, он вошел в икону. Встал рядом с Карбышевым. На него хлынул страшный ледяной поток, от которого остановилось сердце. Он превратился в ледяную прозрачную глыбу, сквозь которую видел отца Виктора, Притченко, туманно озаренную церковь. Лед хрустнул, раскололся, и он выпал из ледяной глыбы на руки Притченко.

– Вам плохо, Иван Митрофанович? – испуганно спрашивал Притченко.

– Нет, нет, ничего, – слабо ответил Плотников, чувствуя, как болят обмороженные ребра.

Они покидали церковь. Солнце слепило глаза. Бревенчатый короб был похож на старый амбар. Отец Виктор провожал их к машине.

– Когда вам будет невыносимо, Иван Митрофанович, помолитесь генералу Карбышеву, и он вас спасет. Ангела Хранителя!

Машина мчалась по вечереющему шоссе. Плотников взглянул на часы и увидел, что они покрыты корочкой льда. Лед таял, холодная струйка сбегала в рукав.

Глава 4

Они доехали до кольцевой дороги, окружавшей губернскую столицу. Не въезжая в город, направились к заповедному озеру, на берегу которого Плотников выстроил дачу. Огражденная высоким забором, с воротами, охранником и камерами наблюдения, дача была давнишней мечтой, исполнение которой Плотников позволил себе только теперь, после нескольких лет пребывания в губернаторах.

Выходя из машины, Плотников приказал шоферу:

– Отвезешь Владимира Спартаковича, заберешь Валерию Петровну и вернешься сюда. А вы, Владимир Спартакович, готовьте заседание правительства. Выносим вопрос о деревообрабатывающем заводе в районе Копалкино. Реконструкция поселка и инфраструктуры.

– Будет сделано, Иван Митрофанович. Ох уж эти мне копалкинские! К ним без бронежилета лучше не соваться.

Машина с вице-губернатором скользнула и исчезла в аллее.

Валерия Петровна Зазнобина, Лера, была отрадой Плотникова. Преподавала в педагогическом университете русскую литературу. Была обожаема Плотниковым. Молодая, чудная женщина одарила его своей свежей и светлой женственностью. Своим преданным служением. Своей чуткой проницательностью, с которой угадывала его тайные тревоги, честолюбивые стремления, невысказанные мечтания. Он звал ее Зазнобушка. Она заслонила от него жену, постаревшую, потускневшую, хворую. Жена пребывала в вечном недовольстве и унынии, которые были для него бременем среди утомительных трудов и забот. Жалость к жене, чувство вины перед ней лишь усиливали его отчуждение, теснее сближали с Лерой.

Теперь, после утомительной дороги, он оказался на своей великолепной даче, которую строил с привередливой тщательностью. Вознаграждал себя за многолетние телесные и духовные траты. Поджидал свою милую, расхаживая по даче, вдыхая чистые и свежие запахи еще необжитого поместья.

В гостиной сквозь широкие окна и стеклянную балконную дверь сияло близкое озеро с тонкой серебряной полосой, которую оставила далекая лодка. Перед балконом цвели розы. Высокие клены и дубы обступали аллею, ведущую к воде. На стене висела картина, изображавшая женщину, похожую на перламутровую раковину. На стекле, среди шелковых занавесок, бесшумно трепетала бабочка. Должно быть, залетела, когда они с Лерой стояли на открытом балконе, любуясь озером. Плотников, испытывая нежность, открыл окно и выпустил бабочку.

В столовой буфет переливался дорогим фарфором и хрусталем. На столе стояли два бокала, полные солнца, и два серебряных витых подсвечника с белыми, нетронутыми свечами. Плотников зажег обе свечи, воображая, как они с Лерой в новогоднюю ночь будут сидеть перед горящими свечами, протягивая друг другу бокалы. Картина с фарфоровой миской, полной малины, была так хороша, что казалось, в столовой витает аромат сочных, перезрелых на солнце ягод. Плотников потушил свечи, тронув пальцами мякоть воска.

Кабинет был отделан красным дубом. На столе глянцевито темнел компьютер. На книжной полке, не заполняя всего пространства, стояли книги. Одна, на английском, посвященная реформам в Сингапуре, лежала плашмя, с кисточкой закладки. Плотников зажег висящий под потолком плоский светильник, состоящий из разноцветных стекол, среди которых угадывались прозрачные стрекозы и цветы. Смотрел на свой портрет, выполненный известным московским художником. Жесткий, цепкий взгляд. Волевые складки лица. Таинственные, летящие над головой мерцающие миры.

В спальне на широкой кровати с резными спинками поверх полосатого покрывала лежала подушка, шитая серебром. Он поднес подушку к лицу, улавливая притаившийся в ней запах духов. Лера положила подушку на голую грудь, и теперь она пахла ее духами.

Крытый бассейн напоминал голубой слиток. На дне, словно вмороженный в голубой лед, был изображен дельфин. Плотников наклонился, тронул воду рукой. Бассейн слабо дрогнул, колыхнулся, и казалось, дельфин зашевелил своими плавниками и хвостом.

Предвкушая свидание с милой, Плотников обошел дом. Услышал, как шуршит перед крыльцом гравий. Из машины вышла Лера, улыбаясь, зная, что он из-за шторы видит ее. Машина исчезла, и она стояла, улыбаясь, не входя в дом, ожидая, когда он выйдет.

Он вышел на крыльцо сквозь стеклянную дверь и счастливо замер. Она стояла, белолицая, с золотистыми волосами на прямой пробор, высокой шеей и голыми плечами, на которых слабо держались фиолетовые дужки вольного, до самой земли сарафана. Ему казалось, она окружена прозрачным свечением. Ее чудесное, с едва выступающими скулами лицо. Обнаженные, с солнечным отливом плечи. Розовые мочки маленьких прелестных ушей, сквозь которые просвечивало солнце. Все ее высокое стройное тело, спрятанное в лиловую ткань сарафана. Плотников, не спускаясь к ней, радостно выхватил ее взором из зеленых кленов, из кустов красных роз, из бирюзового озера, над которым стояла недвижная туча с оплавленной кромкой. Сбежал по ступенькам и целовал смеющиеся сладкие губы, плечо, крохотные бриллианты в ушах.

– Ты моя прелесть! Моя Зазнобушка!

– Думаю о тебе каждую минуту. А вдруг не позвонишь? Вдруг не позовешь?

– Колесил по дорогам. Люди, встречи, ссоры, заботы. И думал, когда же наконец вечер? Когда увижу тебя?

– Ну, вот и увидел.

– Ужин готов. Прошу к столу.

– А что, если перед ужином пойти к озеру? Искупаться? Такое у тебя чудесное озеро.

– Это твое озеро. И твои клены. И твои розы.

– И ты мой?

– И я.

Они пошли от дома к озеру, с белесым песчаным берегом и купами осоки. Озеро было нежно-голубое, с серебряной полосой и темно-лиловой далью, над которой застыла туча. Лера сбросила босоножки, повела плечами. Фиолетовый сарафан упал, и она переступила его, поднимая белые ноги. Не оглядываясь на Плотникова, пошла к воде, ступая по песку. Шагнула в озеро, медленно погружаясь, двигая лопатками. И он жадно, восхищенно смотрел, как гибко изгибается ложбина ее спины и бегут от ее бедер тихие волны. Озеро наполнялось ее женственностью и, казалось, радостно дышало, обнимая ее. Он вдруг испытал неизъяснимую нежность, мучительное обожание, словно время остановилось, и это мгновение запечатлелось в нем навсегда. Озеро с серебряной полосой. Огромная туча. Лиловый, брошенный на песок сарафан. И она, белая, чудесная, стоит по пояс в воде, окруженная водяными кругами.

Она легла на грудь и поплыла, бесшумно, мягко, оставляя след, как плавают выдры. Он видел, как потемнели от воды ее волосы и что-то слабо сверкает, то ли солнечные капли, то ли крохотные бриллианты.

Он разделся. Вода была бархатной, теплой. Стопы чувствовали замшевый песок. Бросились врассыпную мальки, зеленовато-голубые, с золотыми глазами. Голубая стрекозка закружилась над ним, собираясь сесть на плечо, но испугалась и улетела в осоку. Он зашел по грудь и стоял, глядя, как она повернулась и плывет к нему. Ее глаза над водой. Поднятые брови. Губы, которыми она сдувала набегавшую волну. Подплыла и встала, звонко сбрасывая с плеч воду, сияющая, восхитительная, и он обнял ее, чувствуя мягкие груди, колени, дышащий живот.

– Как ты прекрасна, – сказал он, целуя ее стеклянные плечи, чувствуя, как пахнет она свежим озером, словно водяная кувшинка.

– Я знала, ты смотрел на меня, когда я шла к озеру.

– Хотел тебя навсегда запомнить.

– Пусть озеро нас запомнит.

Застрекотал мотор, из-за мыса выскользнула лодка, помчалась мимо, задирая острый нос, разрезая воду. И они ждали, когда волна докатится до них и плеснет.

Они возвращались в дом. Ее сарафан потемнел на животе, и к нему пристали песчинки, как солнечные искры.

В столовой он с нежностью и веселым вниманием смотрел, как Лера хозяйничает, уже зная, где хранятся в буфете тарелки, столовые приборы. Угощала его ломтями мяса, успевшего остыть, молодой картошкой. На белых клубнях, как крохотные птичьи следы, прилипли зеленые травинки укропа. Рассекла сочный алый помидор, наполненный золотистыми семенами. Резала длинными долями хрустящие огурцы.

– Настоящая летняя трапеза. Вкуснее любых ресторанов, – хвалил он ее, наливая в бокалы вино. – За тебя, моя хозяюшка!

– Ты в следующий раз закажи мне обед. Сама тебе приготовлю.

– Грибной суп из белых грибов. Уже появились на рынке.

– Приготовлю, мастерица варить грибные супы.

– Цветную капусту полей яйцом и зажарь.

– Пальчики оближешь. А еще испеку тебе пирожки, всякие пышки, пампушки. Ты еще не знаешь, какая я кулинарка. Ты приезжаешь домой, а обед готов.

Она посмотрела на него и испуганно замолчала. И этот испуг на мгновение передался ему. С ее появлением его прежний мир стал шататься, путаться, и он боялся думать, что станет с его миром, с его домом, с женой и сыном, когда у него не хватит сил утаивать свои свидания, утаивать свою любовь.

– За тебя, мой милый. – Она протянула бокал с вином. В глазах ее была тайная печаль, отражение серебряного озера и фиолетовой тучи, уже накрывшей далекие берега.

Он взял ее за руку и повел из-за стола. Она шла потупясь, почти неохотно, словно между нею и им возникло отчуждение. И он хотел его преодолеть, извлечь темную чужую частицу, залетевшую в их светящуюся близость.

На полосатом покрывале лежала подушка, расшитая сингапурскими мастерицами. Он обнял ее плечи. Сарафан скользнул на пол, и она в своей белизне стояла, наступив на фиолетовый ворох.

Она не поворачивалась к нему. В ее недвижности была печальная покорность. И это безропотное повиновение причиняло ему боль.

Он прикоснулся губами к ее волосам, еще влажным от недавнего купания, к ее затылку. Губы чувствовали тихое, струящееся в ней тепло, чуть слышные биения. Ее жизнь, ее женственность, ее любимая душа принадлежали ему, и он осторожно целовал ее шею с пульсирующей жилкой, мочку уха с мерцающим камушком, прохладное плечо. Каждым поцелуем вдыхал в нее свою нежность, стараясь расколдовать ее, растопить ее печальную неподвижность. Медленно опускался, скользя губами по ложбинке спины, целуя ее бедра, ее прохладные ноги. И она отзывалась на прикосновение его губ, тихо вздыхала, чуть слышно вздрагивала. Обернулась к нему, глядя сверху вниз дрожащими, в жадном блеске глазами.

– Иди ко мне!

Ему казалось, что их завернула в себя безумная волна, слепящий водоворот, который их перевертывал, метал из стороны в сторону, топил. Не давал дышать, не давал кричать, уносил в свою бездонную глубь.

Ее огромные, дрожащие, глядящие мимо глаза. Ее губы в бессвязном лепете, с капелькой крови, оставленной его поцелуем. Ее зубы, которыми она хватает его пальцы и больно сжимает.

Из глубины, куда он падал, навстречу поднималось розовое пятно, размытое свечение, словно там находилось подводное светило. Оно приближалось, дрожало, он торопил его приближение. И слепящая вспышка, мучительный стон, смертельная сладость. Птичье оперение стеклянно блеснуло. Птица, охваченная огнем, исчезла в слепящем жерле.

Плотников лежал отрешенно, закрыв глаза. Почувствовал лицом слабое тепло. Сквозь закрытые веки угадал ее руку, которую она, не касаясь, приблизила к его лицу. Поймал ее пальцы, прижал к губам.

– Люблю тебя, – сказала она.

– Ты моя любушка, Зазнобушка.

Лежали, прижавшись голыми плечами. В окне потемнело. Туча пришла и встала над домом. Было видно, как отяжелела листва деревьев, наполнилась сумраком аллея.

– Думаю о тебе каждую секунду, – сказала она. – Подумаю и начну улыбаться. Иду по улице и начинаю смеяться. Прохожие спрашивают: «Почему вы смеетесь?» Но разве им скажешь, что все во мне ликует от любви к тебе. У меня галлюцинации. Слышу твой голос. Вижу твои брови и губы. Я не думала, что так можно любить. Я не девушка-студентка, но то, что сталось со мной теперь, – это небывалое чудо. Ты наградил меня этим чудом. Может, ты меня околдовал? Ты колдун?

– Ты же видишь, что я колдун. Кинул в вино приворотное зелье.

– Мое последнее увлечение, – оно прошло, и все во мне погасло. И хорошо, и тихо. Дом, университет, любимые лекции. Я думала, так будет теперь всегда. И вдруг появился ты, на выпускном вечере. Подошел, поздравил. Не помню твоих слов, но твои глаза, сияющие, полные света, посмотрели на меня, и я пропала. Я и теперь пропадаю!

Он прижимал к губам ее пальцы. Ее женственность окружала его. Она лелеяла, находила в нем то, чего он не знал о себе. Он был счастлив и горд тем, что эта молодая прелестная женщина наделяет его красотой, которой он в себе не видел. Благородством, о котором никогда не задумывался. Добротой, которая не ценилась и не замечалась другими. Она возвышала его, приписывала идеальные свойства.

– Я ждал, когда кончится этот день и я увижу тебя. Люди, люди, бесконечные встречи, заботы, ухищрения. Терпеливые уговоры. Утомительные ожидания. Столкновения, неудачи. Вся моя жизнь в этом. И в итоге еще один завод, еще одна дорога, еще один конвейер. Но вот все это отлетает, и я с тобой. Понимаю, что мне ничего не надо, кроме твоих чудесных любимых пальцев, твоих близких волос, которые ты намочила в озере, твоей родинки на плече.

Стекла в окне тихо задрожали и зазвенели. На них давил поднявшийся ветер. И этот слабый перезвон казался откликом на его слова. Словно кто-то невидимый пробивался к ним из сада, хотел что-то добавить к его словам. Что-то важное, о чем он забыл сказать.

– У меня была встреча. В городке Копалкино. Запустение, грязь, бедность. Туда еще не дошли мои нововведения. Я рассказывал людям, какие их ждут перемены, блага. Думал, обрадую их, услышу слова благодарности. Но встретил лютую злобу, тупое неприятие. Один из них, Семка Лебедь, чуть меня не зарезал. Его глаза сверкнули ненавистью, необъяснимой, глубинной, словно из него бил какой-то древний отравленный ключ. Он мстил за какую-то старинную, нанесенную его предкам обиду. И я испугался. Мне показалась бессмысленной моя деятельность, мои благие мечты, если в народе, которому я несу это благо, клокочет лютая ненависть. Эта ненависть снова разрушит все великолепные заводы, сожжет все дворцы, разорит все библиотеки и храмы. И над пепелищами будет слышен истошный вой, тот, который я слышал в Копалкине. Где я не прав? Что делаю не так?

Он обратился к ней в минуту слабости и духовной тщеты. Никто никогда не слышал от него похожих признаний, а только упорные, подобные проповедям утверждения. Но теперь, среди тихого дребезжания окон, в краткие, оставшиеся до ливня минуты, он искал ее сочувствия. Ему хотелось открыться в своей немощи и найти утешение.

– Ты все делаешь правильно, милый! Ты неутомимый, могучий. От тебя веет силой, добром. Вокруг тебя расцветают люди, начинают верить неверующие, радоваться унывающие. Ты строитель, художник, творец. Преображаешь землю, несешь благую весть. Ты русский подвижник, русский герой. Не вижу равных тебе. Тебя породила многострадальная Россия, чтобы ты исцелил ее, разбудил дремлющий печальный народ, снова повел его на великие свершения. За это тебя люблю! Молюсь за тебя!

В комнате был сумрак приплывшей из-за озера тучи, но Плотников лежал, окруженный тончайшим светом, в который она его поместила.

– Я чувствую тебя каждой клеточкой, каждой жилкой! Угадываю твои мысли. Вижу твой путь. Он могучий, высокий. Тебя ждут великие испытания, великая судьба. У тебя призвание, для которого потребуются непочатые силы, твердость, прозорливость. На тебя ополчатся враги и завистники, но ты не сдашься, потому что за тебя, еще не зная о тебе, молятся в церквях. И я за тебя ставлю свечи. Я буду тебе служить, буду ловить твои слова и взгляды, буду заслонять тебя от тьмы. Но если я почувствую, что мешаю тебе, что я тебе в бремя, я уйду. Одного твоего взгляда довольно. Уйду и стану издалека о тебе молиться!

– Не пущу, никуда не пущу! Ты моя Зазнобушка, милая!

Он вдруг подумал, что нашел женщину, с которой начнется для него новая жизнь, с которой у него драгоценные совпадения в каждом слове и чувстве. От нее исходит одно благо, одна дивная сладость. А от прежней жизни, от тусклых воспоминаний, досадных огрехов и ошибок больше ничего не осталось.

Плотников испугался этой мысли, вслед за которой последует страшный и мучительный оползень, сметающий его бытие. Опечаленное, несчастное лицо жены, беспомощной в своем увядании. Верящие, полные света глаза сына, для которого отец был безупречен. Плотникова охватила паника, и он убежал от этой мысли. Мысль еще гналась за ним, как оса, и постепенно отстала.

Лера не заметила его мгновенного помрачения.

– Ты рассказал об этом Семке Лебеде, о его ненависти. Иногда кажется, что в народе живет зверь, косматое чудище. Да и как не жить! Столько обид, насилий, обмана! Столько во все века мучений! Но найдется сердце, которое его полюбит. Найдется душа, которая увидит в нем Божье творение. И этот Семка Лебедь, если его полюбить, если в него поверить, преобразится. Ответит добром и любовью.

Окно перестало звенеть, словно кто-то, витающий среди потемнелых деревьев, стих, притаился. Она увлеченно продолжала:

– Русские люди знают о мире такое, чего не знают другие народы, мудрые, образованные, многоопытные. Я читаю русских писателей, русских поэтов. Это непрерывная проповедь добра, справедливости. Непрерывная молитва о спасении всего рода людского, всего живого. И цветка, и птицы, и звезды небесной. Наш русский язык обладает такими волшебными свойствами, такой музыкой, таким таинственным трепетом, что удается назвать невыразимое, ощутить недоступное, понять непостижимое. Русский язык, как рыбакам сети, вылавливает из мироздания истины, которые таятся там, безымянные и неуловимые. Оттого русские такие душевные, наивные, верящие, сочувствующие всему живому, жертвенные и неодолимые. Твой Семка Лебедь такой же, только он много страдал. Я буду о нем молиться.

В стекло ударил ветер, со звоном растворил окно, ворвался холодной силой. Занавески взлетели и стали метаться, как две танцовщицы в прозрачных рубахах.

– Сейчас будет гроза, – сказал он, вставая. Вышел на балкон, охваченный свежестью, шумом, запахами неба, листвы и озера. Далекая вода казалась фиолетово-черной. Туча выбрасывала из себя косматые клубы, словно строила одну за другой башни и тут же их валила к земле. Деревья бушевали, выворачивались наизнанку, словно боролись между собой зеленые великаны, напрягая тугие спины. Розы в сумраке светились огненно-красные. На перилах балкона лежали забытые садовые ножницы.

В голые плечи Плотникова ударили холодные капли. Лера вышла и встала рядом, и оба они смотрели на бушующие деревья и красные розы.

Дождь приближался от озера. Заволок аллею туманом, скрывая берег. Зашумел в отдаленных деревьях, укрощая их бурное колыхание. Надвинулся шумом, тусклым блеском. Наполнил деревья литой тяжестью, от которой те замерли, переполнились водой, как огромные зеленые лохани. И ударил ливень, всей мощью, оглушающим шумом, хлюпающими струями, от которых на земле вскипели ручьи, запузырились лужи, заблестела трава. В деревьях открылись зеленые гулкие водостоки, из которых хлестала вода. Розы, как флаконы, отяжелели, согнулись и горели, качались в дожде.

– Как прекрасно! – сказала она, прижимаясь к нему. На балкон залетали холодные брызги, но они не уходили. В туче хрустнуло, громыхнуло. Провернулось в черной глазнице ртутное око. Гул покатился, удалялся, словно рокотали сердитые басы.

Плотников испытал мгновение восторга, юношеской удали, бесшабашной свободы. Схватил садовые ножницы, перемахнул перила балкона и помчался, скользя по лужам, сквозь ледяные водопады, подставляя голову под зеленые водостоки. Подбежал к кустам роз. Срезал темно-красный тяжелый цветок и вернулся на балкон. Преподнес розу Лере. Счастливые, без одежд, как в первые дни творения, стояли в блеске дождя. И она касалась губами розы.

Глава 5

Плотников возвращался в свою губернскую столицу, когда начинало темнеть. На въезде в город, где еще недавно тянулось болото и запущенный пустырь, теперь возвышались странные сооружения. Среди них угадывалась Спасская башня, мечеть с минаретами, английский Биг-Бен, американская статуя Свободы. Строения празднично озарялись, над ними пробегали разноцветные сполохи, взлетали шутихи. Там шел праздник, и Плотников порадовался этому многоцветному веселью, которое бушевало на месте недавнего пустыря. Странные сооружения были воздвигнуты по прихоти заезжего миллиардера Головинского, с которым Плотников все еще не был знаком. И это было упущением.

Городской центр, где жил губернатор, туманился фонарями после прошедшего ливня. Центральная улица сберегла множество ампирных особняков, великолепных колоннад, торговых подворий. Радениями реставраторов они превратили центр города в заповедник. Деревья вдоль тротуаров были оплетены хрустальными гирляндами, словно их усыпали бриллианты. Вечерняя молодая толпа праздно двигалась среди стеклянных деревьев, оседая в кафе, усаживаясь прямо на воздухе под влажными от дождя балдахинами. Льдистым потоком струились автомобили, и фары, полные белого огня, столбами отражались в мокром асфальте. Улица выходила к озеру, вокруг которого зеленел парк, играла музыка, крутилось колесо обозрения с огненными спицами. Вычерпывала из листвы разноцветные люльки. Через озеро, продолжая улицу, вел пешеходный мост, уставленный фонарями, которые опрокидывались в воду золотыми веретенами.

Плотникова радовала красота губернской столицы, которую он украшал, как украшают витрину. Его новый фешенебельный дом находился в глубине квартала, заслоненный арками и колоннами старых торговых рядов. Теперь в них размещались дорогие бутики, были выставлены французские и итальянские костюмы, на черном сафьяне мерцали бриллианты. Дом губернатора охранялся, гостеприимно растворились ворота, постовой в полицейской форме отдал честь.

Жена Валентина Григорьевна, Валя, встретила его рассеянным взглядом в гостиной. Она сидела в кожаном кресле, среди нарядного убранства, которое сама подбирала, радуясь новой великолепной квартире. Теперь же, в темном домашнем платье, небрежно облекавшем располневшее тело, она выглядела усталой и тусклой. Глаза не вспыхнули, как бывало, при появлении мужа. Плотников, боясь с ней встретиться взглядом, от порога стал говорить:

– Как я устал, Валя! Какой тяжелый сумбурный день! Наш сталеплавильный магнат Ступин, задержка с пуском трубопрокатного цеха. А ведь это президентский проект. И еще это Копалкино, ну ты знаешь, там раньше был совхоз-миллионер. Теперь Закопалкино, люди совсем одичали. И еще один священник блаженный, отец Виктор, Сталина хочет сделать святым. Но я в этом мало что понимаю. Это по твоей части. Люди, люди, от них устаешь ужасно!

Он говорил торопливо, не глядя ей в глаза. Мучился оттого, что фальшивил. Раздражался, но не на себя, а на нее. Она вынуждала его лгать, заставляла мучиться. В этом была ее вина перед ним. Он ловил себя на этой двойной неправде, и это увеличивало раздражение.

– Ты голоден? Ужин готов, – сказала жена.

– Да нет, десять обедов на день. Всякий хочет за стол усадить. Какой уж там ужин!

Жена была рассеянна. Казалось, к чему-то прислушивалась в себе самой. Не улавливала в словах мужа фальши. И Плотников успокоился. Ждал, когда сможет пожелать жене «спокойной ночи» и отправиться спать в кабинет.

– Клавдия Константиновна звонила, просила помочь. У нее дачный участок хотят забрать, будто бы он не оформлен. – Жена произнесла это тихо, вяло, глядя куда-то мимо Плотникова.

– Помогу, – сухо ответил Плотников. – Все твои подруги о чем-то просят. Пусть обратится к Притченко, я распоряжусь.

– Еще Роза Яковлевна Зактрегер, директор музыкальной школы, просила, чтобы дали денег на ремонт классов. От потолка штукатурка отваливается.

– Да ведь я же ее принимал! К сентябрю сдаем новую музыкальную школу, в которую выписали из Германии небольшой орган. Пусть потерпит до сентября и не сажает детей под аварийный потолок!

– Еще поймал меня на улице Лаптев. Просил посодействовать. Чтобы ты выделил ему под жилую застройку участки за озером. Хочет построить элитное жилье для иностранных специалистов. – Жена передавала эти просьбы, к которым Плотников привык. Люди использовали жену, ее доверчивость и отзывчивость, для достижения своих материальных нужд.

– Лаптев, говоришь? Лакомый кусочек отхватить хочет! Пусть освоит пустыри на болотах! Осушит, проведет дорогу, водопровод, газ и там строит свое элитное жилье! Губерния не станет оплачивать из своего кармана его фантазии! И прошу тебя, Валя, отсылай ты их всех ко мне, в порядке живой очереди! – Плотников сердился, но одновременно был рад тому, что жена не заметила его фальши. – Давай почивать!

Тихо, в туманной сладости, проплыло озеро с серебряной полосой от лодки. Деревья под ветром, похожие на огромных бушующих борцов. Роза, отяжелевшая от дождя. Хотелось уйти в кабинет и там, в темноте, засыпая, еще раз пережить восхитительные мгновения, увидеть обожаемое лицо.

– Ты знаешь, Ваня, мне снился такой странный сон. Будто я подхожу к колодцу и хочу достать воды. Но не нахожу рукоятку от ворота, чтобы поднять ведро. Ищу, мучаюсь и, наконец, нахожу. Начинаю крутить, цепь наматывается, а ведро не появляется. Я изнемогаю, но кручу из последних сил. И вдруг появляется ведро, помнишь, такое было в Лаговском, когда мы с тобой поженились. Смятое, с трещиной. Из него бежала струйка. Я достаю ведро, но не пью, а выливаю воду в деревянное корыто, вижу, как вода плещется, блестит. И вдруг появляется лошадь и начинает пить из корыта. Губы темные, глаза с белесыми ресницами, дышащие ноздри. И мне так хорошо, я так рада, что достала воду лошади. Что значил этот сон, не пойму.

– Давай посмотрим в Интернете толкование снов. Наберем: «Сон, вода, лошадь, овес, геликоптер».

Он засмеялся, окончательно успокаиваясь и отшучиваясь. Вдруг испытал отчуждение к жене, к ее усталому, подурневшему лицу, к начинавшим отвисать щекам, к седым вискам, которые она перестала красить. К этому странному, из каких-то косных глубин сну. И вспомнилось восторженное лицо Леры, ее свежие губы, голое прелестное плечо, когда она рассказывала о волшебном русском языке.

– Я не люблю Интернет, – тускло сказала жена. И, глядя на ее несвежее платье, ноги в домашних шлепанцах, синюю венку, взбухшую на ноге, он с болью и состраданием вспомнил то лучистое, дивное время, когда она, исполненная красоты, цвела в своем раннем материнстве. Кормила грудью новорожденного сына, и в ее темных прекрасных глазах была нежность и умиление. Или шла в шелковом бирюзовом платье, на высоких каблуках, царственная, стройная, и встречные мужчины восторженно смотрели ей вслед.

– Спокойной ночи, Валя. Пора отдыхать. – Он повернулся, собираясь уйти.

– Подожди. Я хотела тебе сказать.

– Что?

– Я больна. Врач Сергей Семенович Куличкин провел исследование и сказал, что я больна и болезнь запущена.

– Как? Чем больна?

– Не хотела тебе говорить. Думала, обойдется. Когда ездила в Оптину пустынь, молилась, и как будто стало полегче. Но теперь началось обострение.

– Неужели онкология?

– Да.

Плотников смотрел на жену, притихшую, печальную, покорную. В ее тусклом голосе, в том, как она сутуло и безвольно сидит, в неряшливом платье и шлепанцах была обреченность. Плотников с ужасом видел, что в ней поселилось темное молчаливое чудище и медленно растет, расползается, занимает все больше и больше места. Жена несет в себе это безмолвное темное чудище, которое пускает в ней свои страшные отростки. Не в силах ему сопротивляться, покорно ему отдаваясь.

– Но как? Почему молчала? Надо лечиться! Есть прекрасные врачи, лучшие клиники! Поедешь в Германию!

– Клавдия Константиновна хочет познакомить меня с одним человеком. Он лечит «живой водой». У него есть лаборатория. Он изготовляет в ней «живую воду». Опухоль рассасывается, даже самая запущенная.

– Дичь! Идиотизм! Колдуны, шарлатаны! Вместо того чтобы обратиться к врачам, ты знаешься с церковными старухами и бессовестными шарлатанами!

– Не кричи на меня! Зачем ты на меня кричишь? – Она заплакала. И он в порыве нежности, любви и бессилия шагнул к ней, обнял, прижал к груди ее голову, чувствуя, как она вздрагивает, всхлипывает, прижимается к нему, как к последней опоре.

– Валя, родная, все будет хорошо. Мы справимся.

Дверь в гостиную отворилась, и появился сын Кирилл. Встревоженный, с круглым юношеским лицом, на котором сияли вопрошающие глаза.

– Мама, папа, что здесь происходит?

– Ничего, Кирюша, так, печаль набежала, – произнесла жена, отирая рукой слезы, – Я пойду отдыхать, а вы посидите. На кухне есть ужин. – И она ушла, тяжело ступая. И Плотников, глядя ей вслед, подумал, что она отягчена страшной ношей, носит жуткий, созревающий в ней плод.

Он был угнетен известием о болезни жены. Мучился тем, что лгал ей, больной и страдающей. И теперь, обнимая сына, искал в нем отраду, отрешался от дурных ощущений.

Сын Кирилл, девятнадцати лет, учился в Оксфорде и приехал домой на каникулы. Его юношеская худоба и стройность, свежесть округлого лица, большие карие глаза под мягкими бровями, которые он унаследовал от матери, крепкий рот и большой открытый лоб, доставшиеся от отца, – Кирилл был в том чудесном возрасте, когда душа выбирает путь и стремится сразу во все стороны, не ведая, какой путь главный.

Они стояли с Плотниковым у окна. Смотрели, как текут по проспекту огни, словно белые сосуды с огнем. Как крутится колесо обозрения с разноцветными спицами, похожее на расписную прялку. Как людно на мосту под фонарями, и множество золотых веретен отражаются в темной воде.

– Ну, что у тебя нового, сын? – Плотников заглядывал сыну в глаза. – Как время проводишь?

– Встречался с одноклассниками. Знаешь, когда два года назад расставались, клялись каждый год встречаться, поддерживать дружбу. А теперь встретились, и говорить не о чем. У каждого своя жизнь, свои интересы. Сенька Черкашин – по литературе одни пятерки имел, его в писатели прочили – водит автобус, шоферит, о заработках печется. Витька Цыплаков, который, ты помнишь, драку затеял, чуть в тюрьму не угодил, теперь в Москве, в университете учится, на юриста. Андрюха Сырцов в армии, где-то на Урале. А Вася Максюта – тихоня такой, рыбок разводил в аквариуме – на Донбасс уехал, воюет, ранен был. А я, сынок губернаторский, в Оксфорде учусь. Меня друзья лордом дразнят.

– Мужчины дружат, если у них есть общие интересы и цели. Исчезают общие интересы, расходятся цели, и дружба врозь. Это женщины с детства и до самой смерти дружат. У них чувства сильнее разума.

Плотников смотрел на открытый лоб сына, над которым распушились легкие светлые волосы. Когда-то Плотников любил дуть на этот пушистый чубчик, дыхание щекотало сыну лоб, и тот смеялся. Теперь, слушая рассказ Кирилла о школьных товарищах, Плотников вдруг вспомнил Зилю, которого они мучили всем классом, связали ноги и опустили вниз из окна, и Зиля стенал, извивался, а они хохотали. Это воспоминание причинило ему страдание. Грех, в котором он покаялся отцу Виктору, не был отпущен, мучил его.

– Конечно, папа, я тебе благодарен за Оксфорд. Мне интересно учиться. Там отличные парни. Я сдружился с канадцем Вилли, он сын известного банкира. И с индусом Чангом, он принц, из знатного рода. Но все же я думаю, может быть, мне следовало остаться в России, здесь поступить в университет? Мои школьные дружки смотрят на меня чуть искоса, как на «белую косточку», папенькиного сынка.

Плотников приобнял сына, чувствуя его юношескую стройность и гибкость. Сын, как стебель, тянулся вверх, утончаясь в талии, в шее, в плечах, исполненный хрупкой нежности.

– Ты послан мною в Оксфорд не на теплое место. Учись, впитывай, узнавай, заводи знакомства. Библиотеки, театры, интеллектуальные кружки. Узнавай их дух, их культуру, их психологию. Они наши вечные соперники, вечные противники. Они снова придут к нам, как приходил Стефан Баторий, Наполеон или Гитлер. Ты послан в стан противника и должен его изучать, пока он не двинул на нас свои дивизии и эскадрильи.

Плотников наставлял сына, давал ему задание, встраивал в свои замыслы. Между ним и Кириллом была связь, подобная световоду, по которому от отца к сыну лилась невидимая сила, родовая заповедь, упование на их неразрывные, одна другую продолжавшие судьбы.

– Окончишь Оксфорд, поступишь в корпорацию. Пусть вначале на самую скромную должность. И там учись, и там узнавай. У них есть тайны, которые они не открывают миру. Есть секреты, которые держат за семью замками. Не чертежи самолетов и кораблей. Чертежи своей цивилизации, которая обладает огромной мощью, огромной созидательной или разрушительной силой. Узнай, как устроена их цивилизация, в чем ее тайный код, где игла, на которой таится ее гибель. Привези эти секреты в Россию.

Плотников вел сына, давая направление его росту, его интересам, занимаясь его становлением с тех ранних чудесных дней, когда они шли по горячему лугу, наклонялись над цветущими ромашками, колокольчиками, резными пахучими травами, и Плотников учил сына названиям цветов, и тот собирал свой первый гербарий. А темной бархатной ночью, когда над крышей деревенской избы горели созвездия, оба они, запрокинув голову, смотрели до головокружения на сверкающее мироздание, и сын запоминал название звезд. Сын был любимым созданием, которое сотворял Плотников. Был проектом, который он задумал и все годы тщательно воплощал. Указывал сыну книги, которые тот должен читать. Фильмы, которые должен смотреть. Идеи, которые должен исповедовать. И сын послушно и благодарно следовал его наставлениям.

– Мы отстали от Запада, трагически отстали. Десяток лет разрушали себя, повинуясь злой воле. Проводили вредоносные реформы, которыми заразили нас, как заражают чумой. Мы теряли заводы, ученых, изобретателей. Теряли самый главный ресурс – историческое время. Теперь мы накануне рывка. Россия созрела для рывка. Мы вырвемся из капкана, куда нас затолкали, и начнем стремительно развиваться. Нам понадобится западный опыт. Потребуются не только их промышленные технологии, но технологии управления заводами и корпорациями, технологии управления историческим временем. Для этого нам нужны люди, знающие их секреты. Молодые, блестяще оснащенные, окончившие Оксфорд и Гарвард, Кембридж и Бостон. Поработавшие в их корпорациях, знатоки их политики и культуры. Ты – один из них. Тебя ждет Россия. Не я, а Россия послала тебя в Оксфорд.

Плотников испытывал вдохновение. Он призывал сына себе в наследники. Звал его в свое великое дело. Был готов передать ему это дело, когда силы его покинут, и сын подхватит его начинания, продолжит служение. Эта мечта была сладостна. Он окружал сына своим бережением, благоволением. Готовил его к полету в бескрайнем Космосе русского времени. Туда, куда летели предшественники. К загадочной, бесконечно удаленной звезде.

– Наш русский рывок будет духовным рывком. Мы начнем революцию справедливости. Наша русская мечта о справедливости, о благодатном бытии никуда не исчезла. Она дождалась своего часа, и после великих неудач и крушений Россия, слезами и кровью умытая, снова провозгласит заветное слово жизни. Слово о Справедливости. Мир грезит справедливостью, ждет ее воплощения, и Россия в своем новом порыве станет страной воплощенной справедливости.

Путь, на который Плотников ставил сына, был опасен. Впереди предстояла жестокая схватка, встреча с ненавидящими врагами, с лукавыми предателями. Его ожидали неудачи, опустошенность, минуты уныния. И Плотников, обнимая сына, передавал ему свою бодрость, мудрость, веру в неизбежность Победы.

– Я буду ждать, сынок, твоего возвращения в Россию. Мне сулят большие перемены, новые роли. Я знаю, как совершить долгожданный рывок. Мне нужны помощники, нужны подвижники. И ты один из них. Это счастье, когда сын и отец заняты единым делом, живут одной мечтой, стоят плечом к плечу!

Плотников заглянул сыну в сияющие глаза. Дунул на белый открытый лоб, сдувая пушистый хохолок.

– Я горжусь тобой, папа, – сказал Кирилл, прощаясь с ним перед сном.

Ночью Плотникову снился ливень, в котором туманно краснели розы. Сверкающий след на озере, оставленный лодкой. Икона, на которой, скрестив руки, стоял генерал-мученик, превращенный в стеклянную глыбу. В спальне, по соседству, спала жена, и в ней шевелилось, разрасталось черное чудище, протягивая свои щупальца во все части ее бессильного тела. Плотников просыпался в страхе, чувствуя, как сердце наполняется болью и начинает болезненно ухать. И снова прятался в сон, в ливень, в кипящие деревья, в тяжелый, полный воды цветок.

Глава 6

Лев Яковлевич Головинский слыл миллиардером. Он явился в Н-скую губернию два года назад и зажил широко и пышно, как может жить баснословный богач, не считающий деньги. Он купил руину в центре города, наводившую уныние на приезжих и служившую вечной укоризной нерасторопным городским властям. И на месте этой руины построил усадьбу в стиле ампир, копию тех дворцов, которыми владели Голицыны или Шереметевы. С белоснежными колоннами, высоким фронтоном, с хозяйственными службами, подобными тем, в которых именитые владельцы держали прислугу, кареты, конюшни и псарни. Головинский открыл в городе два ювелирных магазина с драгоценными витринами. На черном сафьяне сверкали золотые украшения, переливались бриллианты, диадемы и браслеты, выполненные знаменитыми ювелирами Италии и Франции. Говорили, что его основное богатство находилось в Амстердаме, куда стекались алмазы со всего мира, превращаясь в руках искусных гранильщиков в несравненные бриллианты. Никто не мог объяснить, почему Головинский, «человек мира», внесенный в список «Форбс», выбрал для проживания Н-скую губернию. Спрос на бриллианты был здесь сравнительно невелик. Общество не блистало обилием кинозвезд и знаменитостей, среди которых вращаются миллиардеры. Тем не менее он зажил на широкую ногу, открыто и пышно, изумляя обитателей города своими необычными затеями.

В гараже, напоминающем каретный флигель, у него хранилось несколько раритетных автомобилей, и среди них «хорьх» и «мерседес», на которых разъезжал Гитлер. Говорили, что Головинский однажды сел в заповедный «мерседес», нарядившись в форму нациста, и совершил поездку по губернии, останавливаясь у памятников погибшим воинам. Из автомобиля будто бы раздавались звуки нацистских маршей, а из бетонных памятников слышались рыдания.

Еще одну необычайную выходку, смутившую горожан, приписывали Головинскому. Осенью, в День национального примирения и единства, когда город был разукрашен флагами, а по центру двигалось патриотическое шествие, возглавляемое губернатором Плотниковым, сотня молодых людей размалевала лица, обрядилась в рубища, отправилась на городское кладбище и там отметила «Праздник Смерти». Молодые люди напяливали на могильные кресты рваные рубахи и куртки, нахлобучивали на них старые шляпы и шапки, так что казалось, из могил поднялись мертвецы. Молодежь танцевала на могилах, занималась любовью и завершила праздник, избрав Мисс Смерть. Красивую молодую женщину, обнаженную, окруженную свечами и фонариками, водили среди могил и обсыпали землей. Скандал был ужасный, Голованского вызывали на допрос, но его причастность к кощунственному действу осталась недоказанной.

Еще одно удивительное начинание закрепило за миллиардером репутацию опасного выдумщика, возмутителя городского спокойствия. Он задумал провести в губернской столице всемирный съезд колдунов и ведьм. Со всего мира стали съезжаться маги, волшебники, шаманы и чародеи. Африканские колдуны, украшенные амулетами из львиных клыков, воскрешали покойников. Мексиканские ведуньи, вращая огненными глазами, наводили и снимали порчу. Якутские шаманы, грохоча бубнами, вызывали дождь. Маги из Калифорнии, респектабельные господа в цилиндрах и галстуках-бабочках, останавливали вращение Земли. Врачеватели с Борнео, без скальпеля и пинцета, вынимали у пациента слепнущий глаз, промывали его в травяном настое и возвращали в глазницу, после чего слепец прозревал.

Головинский выкупил часть рыночных рядов, отдал прилавки волшебникам, и те торговали магическими пирамидками, обезьяньими лапками, сморщенными, лишенными костей, человечьими головками, баночками с целебными мазями и эликсирами. Полгорода перебывало на рынке, после чего врачи зафиксировали множественные случаи сумасшествия и участившиеся самоубийства. А когда колдуны разъехались по своим континентам, в городе объявились их последователи из местных экстрасенсов и гадалок, продолжая торговать амулетами, совиными лапками и книжицами о переселении душ. Храмы почти опустели, и местный владыка Серафим подал на Головинского жалобу в правоохранительные органы. Но делу не дали ход, ограничившись запретом на торговлю кошачьей мочой и трупиками мышей.

Головинский между тем показывался на публике, доброжелательный, веселый, гораздый на шалости и театральные выходки. Ему было под пятьдесят. У него было продолговатое, с заостренным подбородком лицо, жесткие кудрявые волосы с металлической сединой. Нос имел странную волнообразную форму, словно от переносицы двигалась волна пытливой энергии, скапливаясь на кончике носа жалящим пузырьком. Глаза большие, влажные, то задумчивые, то ироничные, вдруг покрывались млечной поволокой. Словно на них наплывали бельма. И тогда Головинский беспомощно, вяло качал головой, как слепая лошадь. И вдруг сквозь эту лунную муть сверкала черно-золотая молния, и глаза распахивались, озарялись темным наслаждением и восторгом.

К числу его причуд можно было отнести строительство фантастического комплекса, который возник на въезде в город, на месте гнилого болота. Болото осушили, навезли грунт, вбили сваи, и возникли экзотические сооружения, поражавшие воображение горожан.

Здесь была Спасская башня из кирпича, с золотыми курантами и красной звездой. Уменьшенная копия московской, повторяющая всю белокаменную вязь, все стрельчатое стремление ввысь. С ней соперничала Эйфелева башня, стройная, кружевная, из сияющей нержавеющей стали. Рядом с обеими башнями находился фрагмент Великой китайской стены и пагода с черепичной кровлей, драконами, беломраморными львами у входа. Тут же, ажурное, с витражами и готическими арками, разместилось Вестминстерское аббатство, знаменитая башня с часами Биг-Бен и миниатюрные статуи Кромвеля и короля Ричарда Львиное Сердце. Американская статуя Свободы, казалось, была перенесена прямо с Гудзона, лишь уменьшенная, но с тем же факелом и лучистым венцом. И, наконец, великолепная зеркальная мечеть из иранского город Кум высила свои минареты, круглила бирюзовые купола.

Все эти сооружения были соединены стеклянными галереями. Во всех сооружениях, включая статую Свободы, располагались рестораны, гостиницы, конференц-залы, выставочные помещения, боулинги и гольф-клубы. И весь этот фантастический ансамбль назывался Глобал-Сити, ночами озарялся неугасающей иллюминацией, напоминавшей пылающий бриллиант.

Именно здесь, в Глобал-Сити, после его открытия, Головинский созвал пресс-конференцию журналистов, телеведущих, блогеров и держателей сайтов.

Мерцали телекамеры, тянулись к подиуму микрофоны, кресла были заняты пишущей публикой. На подиуме появился пресс-секретарь Головинского Петр Васильевич Луньков, слывший плейбоем. Слегка развязный, в великолепном костюме, с часами «Ролекс», с хохочущими голубыми глазами, он произнес:

– Благодарим, господа, за то, что вы откликнулись на наше приглашение. Лев Яковлевич Головинский, открывая Глобал-Сити, хотел бы объясниться с журналистами и ответить на все, даже самые интимные вопросы. Открытость – вот черта Головинского. Уважение или, более того, великое почтение к профессии журналиста побуждает Головинского способствовать свободе слова, развивать открытое общество. Вы можете рассчитывать на его помощь, на щедрые пожертвования, на открытие новых печатных и электронных изданий. Не хочу отнимать у вас время, господа. Общайтесь с героем нашей пресс-конференции, и вы получите наслаждение! – Луньков, блеснув золотом часов, повернулся на каблуках, приглашая на подиум Льва Яковлевича Головинского.

Головинский вышел широким шагом, улыбаясь, как выходят к публике любимые актеры. От него исходило здоровье, бодрость, радушие. Он был в белоснежном костюме, в черной косоворотке, на стоячем воротнике которой струился тонкий алый орнамент. На шее висела серебряная цепочка с круглым амулетом, на котором изображалось два дерущихся зверя – медведь и лев.

– Прекрасно выглядите, господа! Глобал-Сити приветствует вас! Мы находимся в недрах Великой китайской стены, и после пресс-конференции вы сможете отведать деликатесы китайской кухни. За счет компании Глобал-Сити! – Головинский сделал жест, каким фокусник сбрасывает с таинственной вазы платок, и оттуда вылетают голуби.

Представители прессы захлопали и заулыбались.

– Я живу в этом замечательном городе почти два года. Читаю газеты, смотрю телевидение, восхищаюсь остротой и едкостью блогов. Но только теперь решился предстать перед истинной элитой губернии, к которой я отношу журналистов.

Эта лесть понравилась журналистам, они вольнее расположились в креслах, кто-то писал, кто-то протягивал микрофон.

– За время моего жительства, я знаю, вокруг меня создано немало мифов, распространяются слухи и домыслы. И я решил развеять таинственность вокруг моей персоны и ответить на все ваши вопросы, даже на самые нежданные. Я член сообщества, дорожу этим членством и хочу, чтобы сообщество приняло меня. Ваши вопросы, господа!

Он слегка развел руки, открывая грудь, приглашая вонзить в нее стрелы самых острых и беспощадных суждений.

– Господин Головинский, я представляю независимую губернскую газету «Обозреватель». Моя фамилия Ручейков. Позвольте задать вопрос. – Вопрошавший журналист хотел казаться вольным, вальяжным, ровней миллиардеру. Он был слегка горбат. Горб холмиком возвышался за плечами, словно там были сложены недоразвитые крылья. Его лицо было иссушено недугами, едкой иронией и слегка подергивалось, словно он своим нервным тиком хотел согнать невидимую муху. – Что значат все эти архитектурные подделки, которые вы собрали в свой Глобал-Сити? Это напоминает Диснейленд и граничит с безвкусием.

– Благодарю за интересный вопрос. – Головинский ослепительно улыбнулся, направляя на едкого горбуна лучи обаяния и симпатии. – Глобал-Сити – не парк развлечений и аттракционов, не Диснейленд. Это центр управления миром, средоточие магических энергий, способных воздействовать на мировую историю. Звезда Спасской башни – это магический кристалл, выпрямляющий изгибы и выверты русской истории, направляющий ее в русло общечеловеческих ценностей. Китайская стена останавливает распространение Китайской мечты, которая грозит китаизацией всего человечества. Эйфелева башня – антенна, рассеивающая по миру идеалы Великой французской революции с ее принципами «Свобода. Равенство. Братство». Зеркальная мечеть из иранского города Кум укрощает неистовых «стражей исламской революции», препятствует распространению халифата. Вестминстерское аббатство устанавливает связь с тайными англосаксонскими обществами и древней европейской аристократией. А статуя Свободы сочетает нас с мессианской идеей Америки, с «Градом на холме», который и есть, в своей сущности, Глобал-Сити.

Головинский говорил с Ручейковым как с равным и посвященным. Полагался на его эрудицию, видя в нем единомышленника. И едкое, пергаментное лицо горбуна исполнилось благодарности, в нем на краткое время исчез изнурительный тик.

– Я – Татьяна Валдайская. Представляю радиостанцию «Свежий ключ». – Немолодая, с ярким маникюром женщина, кокетливо и смело выставив голое плечо, давала понять, что встреча с миллиардером не мешает ей оставаться вольной и небрежной, такой, какой подобает быть представительнице свободной журналистики. – Лев Яковлевич, а что, скажите на милость, привело вас в нашу губернию? Вы бы могли жить на Лазурном берегу или в Палм-Бич. Но вы поселились у нас, в довольно обыденном месте.

– Это место уже не обыденно, если в нем обитают такие обольстительные женщины. – Головинский посмотрел на голое плечо Валдайской, словно огладил его. – Ваша, а теперь уже наша губерния находится в центре могучих силовых линий, на перекрестье которых должны случиться события, меняющие облик мира. Здесь должен родиться Человек-Солнце. Он выведет человечество из тьмы, куда оно забрело под воздействием мрачных религий и культов. Здесь родится солнечная религия, единая для всех людей мира. И я хочу приветствовать этого великого человека, отвратить от него беды и злые усилия желающих ему погибели. Надеюсь найти в вас союзницу. Быть может, вы первая преподнесете ему воду из вашего «Свежего ключа».

Валдайская кивнула, заключая союз с Головинским, и на ее стареющем лице появился румянец былой красоты.

– А как вам наш губернатор? Он и плотник, и большой работник. Часом, не встречались? – Этот вопрос задал блогер по прозвищу Клевый. Долговязый, с гребнем торчащих волос, отливающих зеленым и красным, с круглыми птичьими глазами, он был похож на петуха.

– Ку-ка-ре-ку! – смешно прокричал Головинский, ударив себя руками по бедрам, как петух, желающий взлететь на забор. Все засмеялись, и первым гоготал сам Клевый. – С губернатором Иваном Митрофановичем Плотниковым не имел честь встречаться. Но, как сказала перуанская прорицательница Миранда, духи тьмы насыщают его кровь ядами лунных пауков, и его укусы смертельны. Он послан сюда духами Луны, чтобы ужалить Человека-Солнце и умертвить его. Здесь, в нашей губернии предстоит сражение Луны и Солнца, и нам предстоит выбрать одно из этих светил.

Головинский говорил все это с хохочущими глазами, но некоторые из журналистов стали ежиться, словно по залу пробежал ледяной сквознячок.

– А что значат ваши пристрастия к разного рода колдуньям и ведьмам? Наш владыка Серафим назвал вас опасным магом. – Бритый наголо, с голубоватой жилой на черепе блогер по прозвищу Кант поправил очки с двойными линзами, сквозь которые смотрели водянистые, рыбьи глаза. – Вы действительно маг?

– Губернатор Плотников заполонил всю губернию заводами. Плавильные печи, производство автомобилей, оружия, медикаментов, телевизоров. Насилует материю, сжигает газ, изнуряет природу и человека. Мы же управляем не материей, а духом. Перемещаемся со скоростью света. Перелетаем из будущего в прошлое. Убиваем импульсом воли. Воскрешаем вспышкой вдохновения. Видим то, что еще не случилось. Волшебной энергией питаем человеческую плоть, которая обходится без «хлеба насущного». Человек-Солнце, о котором я говорил, родится не от женщины, а из пучка бестелесных лучей.

Старомодный владыка Серафим запечатан в стенах храма, куда не залетают энергии мира. Среди архитектуры Глобал-Сити я воздвигну храм новой веры, и у этого храма не будет стен, а только прозрачные радуги.

Журналисты не понимали, смеется над ними миллиардер, или он пребывает в безумии. Некоторые раскрыли компьютеры и посылали в блогосферу сообщения, похожие на истошные вопли. Другие завороженно внимали, и гребень на голове у Клевого переливался цветами радуги.

Вопрос задавал ведущий частной телекомпании «Карусель» по прозвищу Ласковый. Он имел округлое, не знавшее бритвы лицо, томный, обволакивающий взор, полное, сдобное тело и руки с ухоженными длинными пальцами, которыми он любовался.

– Губернатор Плотников трижды отказывал нашему гей-сообществу в проведении парадов. Какое-то брутальное постоянство! Как вы, дорогой господин Головинский, относитесь к проблеме сексуальных меньшинств? – Сказав это, Ласковый отвел руку и стал любоваться своими ногтями, покрытыми розовым лаком.

– Это очень важный вопрос, стоящий в центре современной цивилизации. Все архаическое, затхлое, деспотическое стремится остановить приближение новых времен. Нового искусства, новой науки, новой философии. Человечество восстало против навязанного ему изнурительного разделения на мужчин и женщин, против диктатуры природного своеволия. Геи – лучшие из нас, они посмели восстать против ветхого Бога и совершают рывок в царство будущего. Им дано почувствовать то, что недоступно обычным людям. Они талантливы, сверхчувственны, прозорливы. Они, благодаря своей исключительности, создают невиданную литературу, пишут фантастические картины, играют небывалые спектакли. Им открывается будущее, и они добывают из этого будущего для нас, простых смертных, драгоценные открытия. А мы, в своей тупой жестокости, вместо того чтобы беречь их, лелеить, травим их, мучаем, гоним. Прометей, добывший людям огонь, был геем. Коперник, открывший симфонию планет, был геем. Колумб, приплывший в Америку, был геем. Вы хотите запретить гей-парады, так запретите Америку! Запретите огонь! Должно быть, этого и добивается губернатор Плотников!

Сразу несколько присутствующих журналистов зааплодировали, а Ласковый, сжав сочный бутончик губ, послал Головинскому воздушный поцелуй.

Пресс-секретарь Луньков, как капельмейстер, взмахивал рукой с блеском золотых часов. Поднимал то одного, то другого журналиста. Головинский жонглировал ответами, то становился серьезным и вдохновенным, то шутливым и милым. Его ответы были фантастическими. Журналистам казалось, что их пригласили на спектакль одного актера и все суждения Головинского – это розыгрыш и насмешка. Но вдруг случались галлюцинации, и пространство зала начинало сворачиваться в свиток, рождая первобытный ужас. А время теряло свою неощутимую протяженность, густело и начинало течь, как жидкое стекло. И тогда журналисты начинали догадываться, что перед ними гипнотизер и чародей.

– Позвольте вопрос, Лев Яковлевич, – поднялся Курдюков, издатель желтого листка «Все грани», тучный, неряшливый, с сальными волосами, словно он носил овечий парик. – А правда ли, что недавно на охоте вы застрелили медведицу и двух ее медвежат? Вам не жалко?

– Медведь – это образ дремучей России, ее сумрачного разума, ее берложьей истории, куда она спряталась от мира и рычит на все человечество. Тотемный зверь русского народа из мрачного медведя преобразится в солнечного льва. Это была не охота, а магическое действо. – Головинский, став суровым и беспощадным, тронул медальон на груди, где, поднявшись на задние лапы, схватились лев и медведь.

– Последний вопрос, господа! Самый последний! – Луньков оглядывал зал, из которого тянулись руки. – Вот вы, прелестная дева, пожалуйста!

– Меня зовут Паола Велеш. Я представляю интернет-издание «Логотип». У меня к вам вопрос. – Молодая женщина и впрямь была прелестна. Ее лицо переливалось множеством мгновенно возникавших вспышек. Верой в свою неотразимость. Смелой дерзостью неопытной души. Наивной открытостью и детской беззащитностью. И той пленительной женственностью, которая туманит мужской обожающий взгляд, увлекая влюбленного в сладостное помрачение. Так переливается драгоценный камень, на который падает солнце.

Ее волосы, черные, стеклянные, отливали лучистым блеском. Хотелось погрузить в них ладони и смотреть, как они скользят и струятся. Ее глаза под длинными бровями были темно-лиловые, с золотой искрой, какая загорается вдруг на ягоде черной смородины. Ее тонкий нос, чуть заостренный подбородок, пунцовые губы волновали своей изысканной соразмерностью. И хотелось издалека целовать их, видя, как на лице загораются и гаснут воздушные поцелуи. На ее открытой высокой шее тонко золотилась цепочка, под прозрачной тканью летнего платья чуть просвечивала девичья грудь.

– Скажите, господин Головинский, вам везет в любви?

Миллиардер, минуту назад ироничный и воодушевленный, вдруг замер. Его нос, волнообразный, с горбинкой и заостренным концом, побледнел от переносицы до ноздрей, которые беспомощно трепетали, словно не хватало воздуха. Глаза, большие, вишневого цвета, внезапно наполнились мутью, словно на них накатили бельма. И весь он застыл, словно его насадили на острую спицу. Только кисти рук мучительно вздрагивали.

Это продолжалось мгновение. Из глаз ударили ослепительные серебряные молнии. Из ноздрей полыхнул прозрачный голубоватый огонь. Нос затрепетал, словно по нему побежала волна энергии. Преображенный, исполненный яростной силы, Головинский обратил к молодой женщине восторженный взгляд:

– Я ждал от вас, Паола, этот вопрос. Вам ли не знать, что такое любовь? Любовь – это смерть. Вы – Мисс Смерть, самая прекрасная из смертей. Ведь это вы, белоснежная, под осенней луной ступали среди могил, касаясь голой стопой истлевшей земли. Вас осыпали прахом восторженные поклонники, требуя от вас любви, готовые заплатить за нее своей смертью. Когда кончаются ласки и приближается последнее безумие, в смертельной сладости, в ослепительном озарении открывается Божье око, и ты влетаешь в него, как влетают в смерть. На мгновение, перед смертью, ты постигаешь все концы и начала, сотворение мира и его неизбежный конец. Большего я не могу вам сказать. Теперь судите, счастлив ли я в любви.

Головинский бурно покинул подиум. Его место занял пресс-секретарь Луньков. В руках у него был серебряный поднос, на котором лежали конверты.

– Пресс-конференция закончена, господа. Лев Яковлевич на память о встрече и в знак благодарности делает каждому из вас подношение, которое вы используете по своему усмотрению.

Он стал обходить журналистов, и те брали с подноса конверты. Ручейков бережно, с поклоном засунул конверт в карман. Валдайская кокетливо сунула конверт себе на грудь. Клевый подбросил увесистый конверт, поймал, понюхал и со смехом сунул в сумку. Ласковый поцеловал конверт и опустил его куда-то вниз живота.

Передавая конверт Паоле Велеш, Луньков произнес:

– А вас, обольстительная Паола, Лев Яковлевич приглашает пообедать в узком кругу друзей. Обед состоится в зеркальной мечети, уже теперь, через полчаса.

Мимо них, через зал, пробежало странное создание с мокрыми зелеными волосами, в хлюпающем платье, в котором копошились головастики, личинки стрекоз и жуки-плавунцы. Создание было горбатым, крючконосым, оставляло на полу мокрые следы.

– Кто это? – спросила Паола.

– Это кикимора, – ответил Луньков. – Лев Яковлевич, построив Глобал-Сити, осушил болото. Куда было деть обитавших в болоте кикимор? Пришлось построить для них специальный террариум и обеспечить среду обитания. – Луньков взял руку Паолы и поцеловал ее нежное, с голубой жилкой запястье.

Глава 7

Глобал-Сити был переполнен людом. Народ истосковался в пресной провинции по развлечениям. По блеску реклам, сверканью витрин, аттракционам и зрелищам, завезенным из Диснейленда или самого Лас-Вегаса. На открытых эстрадах среди фантастических сооружений выступали полуобнаженные танцовщицы. Канатоходцы балансировали на тонких струнах, протянутых от Спасской к Эйфелевой башне. Клоуны на ходулях перемещались среди толпы. Факиры глотали и изрыгали огонь. Толпа ахала, восторженно ревела, поглощала сладкую вату и попкорн.

Рестораны поражали воображение зажиточных горожан, которые семьями посещали Эйфелеву башню с деликатесами французской кухни. Заказывали устриц, лягушек, садовых улиток, средиземноморских осьминогов. И прежде чем все это поглотить, фотографировали на айфоны и тут же посылали в «Фейсбук», соперничая с теми, кто в это же время в Спасской башне лакомился дарами русской кухни. Свежей осетриной, пельменями из оленьего мяса, медвежатиной, которую, как говорили, поставил к столу загадочный и всемогущий устроитель праздника миллиардер Лев Головинский.

Гуляющей толпе предлагались затейливые игры и аттракционы. Среди них особенно красочными и забавными были те, что демонстрировали различные виды казней, распространенных в той или иной стране.

Перед Спасской башней был возведен эшафот. На нем стояла плаха. Манекен в белой рубахе сложил голову на плаху. И любой посетитель мог взять топор, рубануть по голой жилистой шее и отсечь голову. Пластмассовая голова отскакивала, но из обрубка шеи тут же выскакивала новая голова, и казнь повторялась.

Перед китайской пагодой высилась каменная стенка. Перед ней на цепях висело бревно, на котором, связанный, лежал человек. Участник аттракциона подходил к тяжелому бревну и начинал медленно раскачивать. Бревно, поскрипывая цепями, неохотно приближалось к стенке. Расстояние между стенкой и черепом привязанного человека постепенно уменьшалось, пока голова не ударялась о камень. Раскалывалась, как горшок. Когда бревно переставало раскачиваться, вместо разбитой головы отрастала новая. И аттракцион продолжался.

Перед Эйфелевой башней стояла гильотина. Голова приговоренного к смерти была зажата колодкой. Участник игры нажимал на рычаг. Нож гильотины со свистом рушился, отсекал голову, которая падала в плетеную корзину. И на месте отсеченной вырастала новая голова.

Возле мечети, согласно закону шариата, провинившегося забивали камнями. У Вестминстерского аббатства преступника вешали. У статуи Свободы приговоренного поджаривали на электрическом стуле. Но всякий раз манекен возрождался, позволяя продолжить потеху.

У каждого аттракциона толпились люди, нетерпеливо ожидая своей очереди. Дети хлопали в ладоши. Матери поднимали их на руки, чтобы тем была видна забава. Мужчина с накачанными бицепсами молодцевато подошел к плахе и браво схватился за топор. Другой силач, пыхтя, раскачивал бревно. А какая-то немолодая грудастая женщина, засучив рукава, ловко метала камни в голову нарушителя исламской нравственности.

Пьяненький мужичок в мятой кепке переходил от одного аттракциона к другому, посмеивался, пританцовывал. И вдруг, увидев, как с плахи летит очередная пластмассовая голова, воскликнул:

– Эй, ядрена вошь! Да ведь это башка губернатора! Потеха! Сколько ни руби, у него башка отрастает!

И рубивший голову парень всмотрелся в лицо манекена, помялся, а потом всадил в пластмассовую шею топор.

Пока на воздухе кипело гулянье, в зеркальной мечети, точной копии той, что воздвигнута в Иране, в священном городе Кум, собрались гости. Сами себя с легкой иронией они называли демократическим подпольем. Это были представители оппозиции, не согласной с политикой губернатора.

Хозяин, Лев Яковлевич Головинский, задерживался, и гости, поглядывая на обеденный стол, отражаясь в зеркальных стенах, беседовали.

– А правда ли, Николя, что губернатор Плотников запретил ваше выступление во Дворце культуры? И все потому, что вы дали концерт на Украине, в районах, отбитых у этих донецких бандитов? – Местный правозащитник Разумников, член общества «Мемориал» обратился с вопросом к рок-звезде, саксофонисту Николаю Боревичу. Тот, скаля зубы, рассматривал свое отражение в зеркальной стене. Разумников имел голубоватое мясистое лицо, гулкий, резонирующий нос, седую бородку и лысый череп, вокруг которого сохранились пепельные кудряшки. – Ведь это беспредел какой-то!

Музыкант Боревич шевелил толстыми, намятыми саксофоном губами, рассматривая свои желтые, лошадиные зубы.

– Я думаю, мне теперь не дадут здесь играть, – ответил музыкант. – Пора валить из России. Все порядочные люди уезжают. Остаются дураки и подлецы.

– Но ведь кто-то должен бороться с деспотизмом! – Правозащитник обиделся на то, что его причисляют к дуракам и подлецам. – Кто-то должен жертвовать собой!

– Вот я и пожертвовал. Дал концерт в гарнизоне украинских военных, прямо среди развалин. У меня нет гранатомета, а только саксофон, но он тоже стреляет. Прямо с концерта солдаты пошли в атаку и отбили еще один населенный пункт. Эти оборванцы в казачьих папахах разбежались, услышав мой саксофон. Я напутствовал их словами: «Добейте гадину!» А теперь вот Плотников добивает меня! Валить, валить!

– Давайте начнем сбор подписей! В защиту свободы высказываний! В защиту современного искусства! А то попы совсем обнаглели! Из всех углов лезет поповщина! – Лидер местных либералов Орхидеев картинно тряхнул шевелюрой, блеснул очками, как это делал на демократических митингах, призывая голосовать за свою партию. – Вы слышали, неподалеку от Копалкина есть приход с безумным попом, который повесил иконы со Сталиным. Сталин святой, душегуб с нимбом! Говорят, наш губернатор приезжает в эту церковь и молится перед иконой Сталина. Сталинизм под колокольные звоны!

– Что вы удивляетесь! – Шамкин, хрупкий молодой человек с выпуклыми испуганными глазами и тонкой беззащитной шеей, возглавлял местных антифашистов, и на него недавно было совершено нападение. – Наш губернатор зазывает к себе террористов с Донбасса, лечит их, тренирует и отправляет обратно в Донбасс, где они продолжают убивать и насиловать. Мы хотим провести молодежный митинг «Нет империи! Нет фашизму!». Мы очень надеемся, что вы, Николай, придете к нам на митинг со своим золотым саксофоном. – Шамкин благоговейно посмотрел на своего кумира, рок-музыканта.

– Нам нужно объединить усилия, сомкнуть, как говорится, ряды. – Эколог Лаврентьев, представитель Гринпис, был известен своей борьбой с индустриализацией области, которую проводил губернатор. – Плотников застроил нашу губернию заводами, на которых производится бог знает какая продукция. В реках и озерах исчезает рыба. В лесах массовый мор птиц. Грибы отравлены. Радиоактивный фон превышен вдвое. Какую судьбу Плотников готовит нашим детям. Своего-то сынка отправил на жительство в Англию!

– Вот увидите. – Правозащитник Разумников покачал головой. – Так долго продолжаться не может. Когда-нибудь рванет. Не здесь, так в Москве. Не в Москве, так в Питере. Уроки русских революций нашу власть ничему не учат.

– Скорей бы уж рвануло, чтобы дерьмо полетело во все стороны, – сказал музыкант Боревич. – Только бы успеть свалить из этой долбаной страны!

– А что же вы, сударыня, все молчите? Мы вас совсем не знаем. – Эколог Лаврентьев, галантно, с манерами старого ухажера, обратился к Паоле Велеш, которая сияла своим матовым прекрасным лицом, чуть улыбалась пунцовым ртом. – Хотели бы знать, кто вы? Мы могли с вами где-то встречаться?

– Ночью на кладбище. Вы там брали пробы могильного грунта, – с милой улыбкой ответила Паола, повергнув эколога в смущение.

Головинский вошел внезапно, стремительный, блестя глазами, то ли гневно, то ли вдохновенно. Луньков поспевал за ним, борясь с вихрем, который оставлял за собой Головинский.

– Господа, прошу садиться. Разговор предстоит доверительный, переводящий нашу дружбу в деловые отношения.

Все уселись, окруженные зеркалами. Обеденный стол, еще без яств, был уставлен дорогим восточным фарфором. Паола смотрела на Головинского, не узнавая в нем игривого, очаровательного шутника, который развлекал журналистов своими искрометными фантазиями. Теперь это был жесткий, почти жестокий властелин, не терпящий возражений. И эта жестокая сила и деспотизм пугали и влекли Паолу.

– Положение в стране, господа, ухудшается с каждым часом. Кризис и остановка производств. Крым, Донбасс, Ближний Восток и вражда с Западом. Собачья грызня элит и заговор против президента. Все это стремительно сходится в точку и сулит взрыв. Повторяется семнадцатый год, повторяется девяносто первый.

– Пусть взрывается! – произнес музыкант Боревич, скаля желтые зубы. – А я буду играть на саксофоне, как играл в девяносто первом!

Головинский строго взглянул на рок-звезду и продолжал:

– Президент мечется, чувствует себя в западне. Уже никому не верит из своих приближенных. В панике будет срезать головы. Искать людей на стороне. Замышляет «новый курс». Все это, как вы понимаете, грозит катастрофой.

– Он кончит, как кончил Каддафи. Черенком от лопаты. – Правозащитник Разумников злорадно забарабанил пальцами по столу, словно сопровождал барабаном ужасную казнь диктатора.

– Вы не понимаете остроты положения, – осадил его Головинский. – «Новый курс» означает крутой разворот русской истории из будущего, о котором мы с вами мечтали, в прошлое, от которого с ужасом убежали. «Новый курс» – это возрождение империи, война в Прибалтике, в Казахстане, в Молдавии, в самой Европе. Это возрождение сталинизма в его самых жестоких формах. Следующая наша встреча может случиться не в этой зеркальной мечети, а в арестантском вагоне, идущем в Забайкалье на урановые рудники.

– Там заключенный погибает через три месяца от рака крови, – мрачно заметил эколог Лаврентьев.

Паола слушала, не понимая смысла пугающих слов. Не знала, зачем ее пригласил этот властный, с молниеносным взглядом человек. Зеркальная стена хватала ее отражение, передавала другой стене. Та подбрасывала его к потолку, бросала вниз, в зеркальную бездну. Ей казалось, она превращается в стеклянный взрыв, зеркала разрывают ее на части и разбрасывают в разные стороны, в бесконечность.

– У меня есть конфиденциальные сведения из кремлевских кругов. – Головинский медленно обвел взглядом гостей, заглядывая каждому в глаза, и от этого пронзительного взгляда глаза останавливались, превращаясь в лед. – У меня есть точные сведения, что губернатора Плотникова готовят к переводу в Москву. Он становится премьер-министром. Ему поручают осуществление «нового курса».

– Слава богу, отдохнем от него. – Либерал Орхидеев, ожидая услышать ужасную весть, теперь с облегчением вздохнул. – Как говорится, баба с возу!

– К сожалению, вы меня не услышали, – презрительно произнес Головинский. – Вы, либералы, не слышите гулов истории. И поэтому никогда не возьмете власть. Повторяю, Плотникова переводят в Москву, и ему отводится роль Столыпина, спасающего трон от революции. Но он не Столыпин, он Сталин. Его «новый курс» означает ГУЛАГ и миллионы узников, осуществляющих насильственную индустриализацию. Он маньяк индустриализации любой ценой. Конец частной собственности! Конец свободе! Конец искусству и культуре! Марширующие батальоны! Ревущие танки и самолеты! Подводные лодки, носящие имена русских святых! Чего-чего, а святых у нас предостаточно.

– А нельзя избежать всего этого кошмара? – тоскливо воскликнул антифашист Шамкин. – Обратиться к Западу! Обратиться к президенту Америки! Пусть пришлет морских пехотинцев! Уверен, Россия встретит их хлебом-солью!

– Не будьте наивны, молодой друг, – сострадая Шамкину, произнес Головинский.

Паола чувствовала себя в зеркальной ловушке, в огромном стеклянном кристалле, куда залетел луч света и бьется о серебряные преграды, стремясь на свободу. А его отбрасывают, отражают, и он мечется в бесконечном калейдоскопе. Это походило на пытку светом. Ее мучали, крутили на зеркальной карусели, переворачивали вверх ногами, обжигали пролетавшим лучом. Чего-то от нее добивались – неизвестно чего.

– Ко мне обратились с просьбой. Если угодно, я получил задание. Нет, это не сообщество западных разведок. Не финансовые круги, где у меня много друзей. Не клубы европейских политиков.

Это закрытые центры влияния, которые управляют финансами, политикой и войной. «Новый курс» – это война, большая война в Европе, Азии, быть может, мировая война. Мы должны не допустить «нового курса». Не допустить перевода Плотникова в Москву. Его нужно остановить. Нужно уничтожить.

– Вы хотите убить губернатора? – ахнул правозащитник Разумников и тут же прижал ладонь к губам. – Как убили Столыпина? Но разве такое возможно? – Он стал оглядывать стены и потолок, словно там спряталось подслушивающее устройство.

– Какие глупости вы говорите! – зло оборвал его Головинский.

Паола сходила с ума от мерцающих вспышек. Множество бесшумных молний били в нее, пронзали, наполняли пространство расплавленным серебром. У нее отнимали разум, слепили глаза, мучили галлюцинациями. Вдруг множество серебряных рыб врывались в мечеть, один косяк улетал в небеса, другой нырял в пучину, третий несся в колдовских потоках света, и она задыхалась от бесчисленных рыб. Вдруг видела, как загорается над ней светило, окруженное радужными кольцами, словно зимняя луна. Светило превращалось в зеленый месяц с хрустальной звездой. Из этой звезды приближалось к ней лицо Головинского, страшно расплющивалось, уродливо корчилось, превращалось в сгусток ртути и уносилось в бездну.

– Никакого физического воздействия! Только духовное! Мы нанесем по нему духовный удар невиданной силы, который остановит его, как бронебойный снаряд останавливает танк. Сегодня я встречался с журналистами и создал информационную пушку громадного калибра. Теперь ее следует зарядить и начать обстрел. С каждым ударом он будет слабеть, и вокруг него разверзнется пустота. В эту пустоту устремимся мы. Мы – огромная сила. Правозащитники поведут за собой всех, кто обижен, а обижен весь русский народ. Экологи поведут за собой всех, кто видит в Плотникове губителя родной природы. А природа для русских является второй религией, вместилищем русских богов, и Плотников со своими заводами является богоборцем. Антифашисты поведут за собой всех, кто страдает от русского шовинизма, всех, кто приехал в Россию в надежде найти здесь новую Родину, а получил тюрьму. Либералы объединят вокруг себя всех, для кого сталинизм есть самая страшная страница русской истории, кто слышит шевеление костей в расстрельных рвах. Музыканты напишут музыку, от которой у Плотникова остановится сердце!

Паола чувствовала, что ее оперируют в зеркальной операционной. Над ней летает сверкающий скальпель. У нее вынимают мозг, помещая вместо него слепящий расплавленный сгусток. Вырезают сердце, закатывая в грудь раскаленный ком серебра. Вскрывают чрево, и пучки лучей вторгаются в сокровенное лоно, и она испытывает боль и сладость, как при зачатии. И близкое, отвратительное и прекрасное, склоняется к ней лицо Головинского, окруженное радужным нимбом.

– Вы услышали меня, господа? – спросил Головинский. – Вы идете со мной?

– Да, – чуть слышно прошептала Паола.

– Конечно, идем, – отвечало застолье. – Мы остановим Плотникова, черт возьми!

– Спасибо, друзья, – сказал Головинский. – А теперь отобедаем.

Он хлопнул в ладоши, и слуги в шитых иранских шапочках и долгополых кафтанах внесли на фаянсовых блюдах жареного ягненка, копченого осетра, запеченного фазана.

После обеда гости распрощались с хозяином. Луньков придержал Паолу за локоть:

– Прекрасная Паола, Лев Яковлевич просил вас зайти в библиотеку. Я вас провожу.

Глава 8

Библиотека была уставлена стеклянными шкафами, в которых стояли книги. Древние, в кожаных переплетах, коричневые и шершавые, как ковриги. Многотомники с золотым тиснением – так в минувшем веке издавали классиков. В ярких суперобложках произведения нынешних модных писателей. Пол был застелен ворсистым ковром с черно-красным персидским узором. В глубокие мягкие кресла можно было погрузиться, читая книгу, и задремать, если тебя убаюкает долгое повествование. На маленьких резных столиках стояли сладости, изюм, фисташки, каленые орешки.

Головинский поднялся из кресла, обаятельный, любезный, делая галантный поклон. Указал Паоле место на диване с шелковыми подушками.

– Мне неловко злоупотреблять вашим вниманием. Не сомневаюсь, вы бы нашли более достойный способ употребить свое время. Признателен за ваше долготерпение. – В его голосе была благодарность, робость, чувство вины, и это так не вязалось с его недавней жесткостью, с грубостью, которую он позволял себе в обращении с несогласными.

– Что вы, Лев Яковлевич, напротив, мне так интересно. Знакомство с вами – большая честь. – Паола, сев на диван, гладила подушку, чувствуя пальцами серебряное шитье. – Не понимаю, чем заслужила ваше внимание?

– Я регулярно заглядываю на ваш портал «Логотип». Восхищаюсь вашими остроумными и блистательными эссе, вашими светскими хрониками. Чего стоит повествование о пикнике, который устроили депутаты на берегу реки. Главу заксобрания раскачали и бросили в воду, а он выплыл, держа в зубах палку, как спаниель. Или рассказ о вечере во Дворце культуры, посвященном Пушкину. Пять надувных Александров Сергеевичей и столько же Наталий Гончаровых были явлены публике. А напившийся министр культуры подходил, прокалывал их булавкой, и они громко лопались. Я смеялся до слез!

Головинский, откинув голову, засмеялся, так простодушно и заразительно, что сразу помолодел и стал похож на юношу. Паола засмеялась в ответ, и ей стало легко и свободно.

– А что стоит ваш рассказ о кладбище, где бродили призраки и скрежетали зубами. Вы были бесподобны, когда шествовали как привидение со свечой в руке. Дорого бы я заплатил, чтобы посмотреть на это зрелище!

– Мы просто хотели выразить свое неприятие казенным шествиям, которые устраивает губернатор в дни государственных праздников. Эти шарики, флажки, гармошки. Такая тоска!

– Действительно, тоска. В нашей русской провинции все является дурной копией столичных затей. И праздники, и выборы, и оппозиция, и интеллигенция. Вы видели сегодня властителей дум? Все копии столичных деятелей, все имитация. Но вы – подлинник! Ваша красота неподдельна!

– Спасибо. – Паоле было лестно, что столь влиятельная и именитая персона, миллиардер, окруженный мифами, общается с ней, робеет, любуется ее ступнями, погруженными в мягкий ковер, ее тонкими руками, оглаживающими серебряную подушку.

– Что бы вы сказали, Паола, если бы я резко расширил ваш портал? Превратил бы его в интернет-телевидение. Вы получите настоящую студию, современное оборудование, персонал. Станете заниматься первоклассной журналистикой, перешагнув провинциальный уровень. У вас будет столичный размах. – Глаза Головинского мечтательно сияли, и он приглашал Паолу в свои мечтания. – Вы достойны самой высокой роли!

– Но чем я заслужила? – испугалась она, на секунду поверив в возможность чуда. – У меня нет опыта. Я веду скромные светские хроники, которые, как вы сказали, являются карикатурами на столичные. Ни мировых выставок. Ни международных фестивалей. Ни чествования прославленных звезд.

– Все это будет, я вам обещаю. Я вложу деньги, использую мои связи, и сюда приедут звезды Голливуда. Но начнем с небольшого.

– С чего? – волнуясь, спросила Паола, подозревая, что всесильный шутник разыгрывает ее, как разыгрывал других. – Что я должна сделать?

Головинский потянулся к резному столику, взял лежащий на нем планшет, повертел в руках и протянул Паоле.

На экране, по пояс в воде, стояли мужчина и женщина. Было видно, как на голой женской груди блестит вода. Мужчина обнимал ее сзади, она улыбалась, и вокруг них расходились круги. У мужчины было восхищенное лицо, а женщина, не стыдясь наготы, блаженно раскрыла руки.

– Кто это? – спросила Паола.

– Не правда ли, красивая пара? Будто созданы друг для друга. Ну, просто Адам и Ева перед грехопадением.

– Кто они?

– Губернатор Иван Митрофанович Плотников и его возлюбленная Валерия Петровна Зазнобина. Ведь это надо же, какое лицемерие демонстрирует наш губернатор! Проповедует нравственность, справедливость, консервативные ценности, а сам развлекается с любовницей, в то время как жена его, больная неизлечимой болезнью, умирает у него на глазах. Он выстроил себе роскошную дачу подальше от глаз и возит туда свою красотку. Они, наши государственные мужи, бранят Запад, чуть ли не объявляют ему войну, а сами учат своих детей в западных университетах, лечатся в западных клиниках, то и дело суются то в Ниццу, то в Монако. Сын Плотникова, Кирилл, обучается в Оксфорде, и отец купил ему в Лондоне дорогую квартиру. Великолепно, не правда ли?

– Зачем вы мне это сказали?

– Я хочу, чтобы вы в своей легкой ироничной манере написали об этом и разместили в «Логотипе». Эту публикацию подхватят ваши коллеги, с которыми я встречался утром, и начнется буря в Интернете. Не только в губернском, но и российском. Уж об этом я позабочусь!

– И чего вы этим достигнете?

– Поднимается ветер, и летит песчинка. Крохотная, незаметная, и бьет в гору. И гора начинает рушиться. У нее отваливается вершина, раскалывается основание. На месте горы возникает пропасть. В эту пропасть падают соседние горы, валятся хребты, начинают трещать континенты, бушует всемирный потоп. И все от одной-единственной песчинки, ударившей в гору, в ее сокровенное место!

Головинский огненно блестел глазами, взмахивал руками, и Паоле казалось, что это машут огромные крылья, на которых он взмоет и полетит над гибнущим миром, оглашая клекотом падающие камни и горы.

– Вы хотите, чтобы я превратилась в песчинку и ударила в губернатора?

– Только один, едва ощутимый удар! В это тихое озеро, в эти круги на воде, в эту женскую грудь, на которой блестят капли солнца. И последует лавина крушения! Будет остановлен чудовищный план. Будут спасены миллионы. Людей не станут вырывать из семей и кидать в лагеря и тюрьмы. Европа и Азия не покроются полями сражений. Города не превратятся в ядовитые котлованы. Наш многострадальный народ не будет превращен в безликую трудовую армию. В ватниках, с железными кирками, под крики конвойных и лай овчарок мы не пойдем на лесоповал. Под пулеметным огнем заградотрядов нас не бросят завоевывать Киев, Ригу и Вильнюс. И все это сделаете вы, прелестная хрупкая женщина, спасительница рода людского!

Головинский вдохновлял ее, обожал, возносил на своих темных шелестящих крыльях, и Паоле было страшно от этих могучих взмахов, от волшебного неземного полета.

– Вы согласны? – вопрошал он ее. – Вы согласны?

– Нет, – слабо прошептала она. – Я не песчинка.

– Вы не услышали меня? Я предлагаю вам великую миссию! Наделяю великой судьбой!

– Нет, – повторила она. – Я не песчинка.

Головинский перестал махать руками, замер, и казалось, он совершает планирование на остановившихся крыльях в потоках жуткого ветра. Глаза его наполнились белой мутью, словно заволоклись бельмами. Он вздрагивал, сотрясался, его била судорога. Глаза раскрылись в черном безумии. Он схватил Паолу за плечи, больно встряхивал.

– Никогда не говори мне «нет»! Слышишь, никогда не говори мне «нет»! – хрипел он, раздирая на ней одежду.

– Что вы делаете? Мне больно!

– Никогда не говори «нет»! – Он срывал с нее платье, валил на ковер.

Она кричала, отбивалась, колотила его в лицо.

– Не говори «нет», – задыхался он, наваливаясь на нее бурным тяжелым телом.

Он насиловал ее жестоко, долго, стараясь причинить боль. Ломал ее волю, плющил грудь и живот, хватал жадными зубами голые плечи. Так подчиняют вольных непокорных лошадей, ломая в них волю и непокорность. Она обморочно лежала, неся на себе страшную бурлящую тяжесть, покуда расплавленный жар не хлынул в нее, сжигая и оплавляя ей лоно.

Они лежали на ковре без движения. Она смотрела, как свисает с потолка драгоценный фонарь, собранный из разноцветных стекол. Понимала, что случилось непоправимое и ужасное, после чего невозможно жить.

Головинский тихо, с поющими интонациями, говорил:

– Ты моя милая, прелестная, любимая. Я так дорожу тобой. Мне кажется, я предчувствовал тебя, знал, что ты появишься в моей жизни. Мы будем теперь неразлучны. Я нуждаюсь в тебе. Ты зеркало, в котором я отражаюсь. У нас будет прекрасная жизнь. Я покажу тебе все страны мира, мы проплывем на яхте по Средиземному морю. Будем любоваться на афинский акрополь, слушать неаполитанские песни, увидим в Барселоне несравненного Гауди. Ты так дорога мне.

Паола прикрывала плечи разорванным платьем и молча плакала.

Тем же вечером на портале «Логотип» появилась фотография губернатора Плотникова с обнаженной возлюбленной среди озерных вод. Фотографию сопровождал текст:

«Как прекрасно летнее озеро в окрестностях губернаторской дачи! Как прекрасны русалки, ласкающие губернатора Плотникова своими нежными ластами! Как прекрасна дача из дорогих пород дерева, мрамора, яшмы, построенная в стороне от досужих глаз людских. Губернатор Плутников, ах, простите – Блудников, ах, я ошиблась – Плотников – ревнитель православной традиции, проповедник консерватизма. Он не отказывает себе в плотских, ах, простите, – в плотницких радостях. Что и понятно рядом с немолодой и не совсем здоровой женой. А что бы сказали жители поселения Копалкино, живущие в трущобах, если бы губернатор пригласил их на свою роскошную дачу попить чайку? Что бы сказали граждане нашего города, ютящиеся в коммуналках, если бы им показали дорогую квартиру в Лондоне, которую губернатор подарил своему сыну, студенту Оксфорда? Давайте их спросим!» И подпись: «Паола Велеш».

На эту публикацию мгновенно отозвались газета «Обозреватель», блогер Клевый, блогер Кант, телеканал «Карусель», радиостанция «Свежий ключ», желтый листок «Все грани». Отклики изобиловали выражениями: «Коррупция – мать порядка», «Губернатор опустил конец в воду», «Лондонский след губернатора», «Фото с нудистского пляжа», «Голая правда», «А у меня длиннее».

Буря летела по Интернету, как мусорный ветер, переносилась из губернии в губернию, врывалась в столицу, обволакивала имя Плотникова ядовитой пылью.

Глава 9

Плотников проснулся разбитый, с больной головой, словно его всю ночь раскачивали и били теменем о каменную стену. Было рано, жена не вставала. Мысль о ее болезни пугала, побуждала действовать, отыскивать лучших врачей, звонить в элитные клиники. Но было в этой мысли цепенящее, останавливающее, лишавшее воли. Жена оставалась в спальне, и в ней, в ее усталом, вялом теле, поселилось что-то страшное, шевелящееся, медленно и бесшумно простиравшее липкие щупальца во все закоулки ее обессилевшей плоти.

Он вызвал машину и спозаранку поехал на работу, чтобы в тишине огромного кабинета просмотреть документы и письма.

Одни документы он подписывал, другие, с резолюцией, рассылал заместителям, третьи откладывал, чтобы еще раз внимательнее с ними ознакомиться.

Его тронуло письмо из интерната для отсталых детей, в котором директор просит срочно помочь с ремонтом, ибо здание пришло в негодность и в любой момент может случиться авария. Плотников положил это письмо на особый контроль.

В другом письме руководитель народного хора просил создать в селе музыкальную школу, ибо народ в селе наделен абсолютным слухом, сочиняет музыку и среди одаренных детей таятся будущие великие композиторы. Плотникову захотелось побывать в селе, послушать хор, познакомиться с руководителем хора.

Он нашел письмо из Японии, где побывал в прошлом году и вел переговоры об открытии в губернии филиала «Ямаха». Японцы подтверждали свою заинтересованность и были готовы приехать в Россию – осмотреть территорию технопарка.

Тогда, в Японии, он мчался по хайвею из Токио в Йокогаму вдоль Токийского залива, погружался в ревущую тьму туннелей, взмывал в пылающую белизну небес. И повсюду, непрерывно, вдоль моря тянулись заводы, корпуса цехов, трубопроводы, цилиндрические хранилища нефти, полусферы с жидким газом. Химия, металлургия, электроника. Гигантские верфи с заложенными судами. Аэрокосмические производства. Всемирно известные компании «Мицубиси», «Тойота», «Хонда». И снова кубические громады заводов, огромные пирсы, к которым причаливают супертанкеры с ближневосточной нефтью, отплывают многопалубные автомобилевозы, увозя машины в Америку и Европу. Поражал этот сгусток индустрии, грандиозная мощь цивилизации, могучий мускул, дрожащий от непомерных усилий. Плотников с завистью, восхищением смотрел на плоды японского гения, мечтал, чтобы подобная мощь явила себя в России.

Он разобрался с документами до начала рабочего дня. Услышал, как здание администрации наполняется голосами, звуком шагов. Зазвонили телефоны в приемной, секретарша отвечала. Плотников провел скоротечное совещание с министрами и, захватив неизменного заместителя Притченко, поехал в область.

Он хотел посетить автомобильный завод «Фолькс ваген», который еще недавно был местом сборки автодеталей, привозимых из Германии по железной дороге и воздуху. Но постепенно, стараниями Плотникова, рядом с германским заводом возникали русские фирмы, производящие бамперы, диски, фары. Все больше русских элементов входило в состав немецкой машины, и Плотников мечтал, что когда-нибудь последняя немецкая деталь будет вытеснена русской и возникнет долгожданный первоклассный русский автомобиль.

Завод «Фольксваген» занимал огромную белесую пустошь, окруженную лесами.

Серо-стальные, почти бесцветные корпуса казались тенями проплывавших облаков. К цехам подходили железнодорожные пути, на которых стоял состав с контейнерами, прибывшими из Германии. Вела высоковольтная линия с кружевной вязью подстанции. И вся окрестность была плотно уставлена рядами недавно изготовленных автомобилей, разных расцветок и модификаций, похожих на коллекцию нарядных жуков. То и дело отъезжали двухъярусные автомобилевозы, в которых машины еще больше напоминали сцепившихся жуков.

В заводоуправлении, похожем на граненый бокал, Плотникова встретил управляющий производством Франц Грюнвальд, немец родом с Волги и поэтому выбранный руководством концерна для управления дочерним предприятием в России. Он был полный, благодушный, с рыжеватой бородкой и пятнистым румянцем немолодого, не желавшего стариться лица. Бледные синие глаза, чуть навыкат, смотрели спокойно и мягко, словно в них никогда не возникали тени гнева, изумления или страха. Именно так, с дружеской безмятежностью, взирали теперь эти глаза на Плотникова.

– Ну что, Франц, будем с помощью Германии строить идеальный русский автомобиль? – Плотников пожимал теплую, сдобную руку немца. – Хочу неподалеку отсюда посадить производство автомобильных стекол. Зачем их возить из Германии?

– Мы будем приветствовать производство стекол в России, – ответил Франц. – Но не уверен, сумеют ли русские создать идеальный автомобиль. Танк – да. Самолет – да. Подводную лодку – да. Но автомобиль – сомневаюсь. Русскому человеку не интересно создавать машины для комфорта. Это не в характере русского человека.

– В характере русского человека, Франц, делать любые машины. Просто нам слишком долго угрожали войной, сжигали наши города и дворцы. И мы должны были создавать первоклассное оружие. Теперь, я надеюсь, у нас возник некоторый запас времени, свободного от войны. Мы им воспользуемся и создадим идеальный автомобиль.

– Вам надо, Иван Митрофанович, создавать идеального человека. Русские всегда стремились создать идеального человека.

– А вы думаете, Франц, мы пригласили вас сюда, чтобы вы создавали идеальный автомобиль? Ваш завод выпускает совершенный автомобиль, но он также выпускает усовершенствованных людей. Русские рабочие, которые строят немецкие машины, скоро буду строить совершенные русские автомобили.

– Мы возим ваших рабочих в Германию, и они очень восприимчивы к новым технологиям.

– Мы пересадили сюда небольшое деревце немецкой цивилизации. Но постепенно это деревце дает отростки, и уже возникает целая роща. Мы переносим сюда вашу цивилизацию и благодарны за это. Мы отстали за эти трудные годы. Вы помогаете нам наверстать упущенное.

– Мы рады вам помочь, Иван Митрофанович.

Они смотрели один на другого с симпатией, и природа этой симпатии у каждого была разной. Немец, родившийся в России, помнил огромную синеву поднебесной реки. Русскую речь, в которой звучали самые нежные и чудесные переживания детства. Дорожил заводом, который строил для России прекрасные машины, принося концерну немалую прибыль. Дорожил престижной должностью управляющего, который, в силу происхождения, умел уладить с русскими множество несуразных, возникавших в России проблем.

Плотников видел в немце удобного и надежного партнера, который содействовал воплощению его стратегических замыслов, превращал еще недавно сирую область в оплот новой русской цивилизации.

– Русский человек может все, – повторил Плотников. – Потому что русский человек – мечтатель. Он мечтает о недостижимом, и в страшных трудах достигает его.

– Немецкий народ когда-то тоже был мечтатель. Мечтал о недостижимом. Но теперь он не мечтает, а только работает. И достигает в работе того, о чем другие только мечтают. – Франц улыбнулся своим сочным розовым ртом, и Плотникову показалось, что в его улыбке промелькнула печаль.

– Вы всегда были великим народом-мечтателем. Но вашу мечту сначала превратили в чудовищный фарс, человечество увидело в вас исчадие ада. А потом, когда вы проиграли, вам запретили мечтать и оставили только работу. Вы должны снова обрести возможность мечтать.

– Едва ли это возможно. – Франц осторожно оглянулся, словно кто-то чутко следит за ходом его мыслей. – Нам возбраняется мечтать.

– Русские помогут вам снова стать народом-мечтателем. Мы учимся у вас технологиям, которые помогут нам лучше работать. А вы изучайте наши технологии, благодаря которым мы, после разгрома, снова стали мечтать.

Русские и немцы – два народа-мечтателя. Наш союз обеспечит человечеству новый, небывалый рывок.

Здесь, в нашей губернии, на вашем заводе, Франц, создается будущее человечество.

– Быть может, Иван Митрофанович, – отведя глаза, уклончиво ответил Франц Грюнвальд.

Здесь, на заводе, в стороне от болезненных предчувствий и страхов, Плотникову было хорошо. И он, в который уж раз, захотел осмотреть производство.

После тихого, с бархатным освещением кабинета, пройдя сквозь пневматические двери, Плотников оказался в сборочном цехе. И был оглушен, ослеплен, остановлен. Громадное, лязгающее, сверкающее пространство снизу доверху было наполнено движением, пульсирующим, звенящим, мерцающим. Бетонный пол был расчерчен разноцветными линиями, по которым в разных направлениях двигались автокары с деталями, мини-тракторы, шагали рабочие в комбинезонах. Ленты конвейеров наполняли цех, взмывали к потолку, низвергались обратно, и по ним сплошными потоками двигались детали. Соединялись в узлы, укрупнялись, меняли конфигурацию. Озарялись звездами сварки, краснели ожогами, искрили, казались стеклянными.

Плотников восхищенно смотрел. Это был его мир, здесь воплощались его мечтания. Так из крупиц металла, из огненных капель возникали машины. По тем же законам из крохотного семени вырастало дерево. Так же из космической пыли и незримых лучей Бог создавал Вселенную, собирал по частицам, одушевлял ее. Так, через все препоны и разделения, великими трудами, непомерным напряжением разума, строилась новая русская цивилизация.

Автомобильные дверцы – как сверкающие глазастые рыбы. Конвейер – как струящийся шумный поток. Сварщик вонзал в рыбью чешую колючую вспышку. Дверца с гаснущей красной отметиной пролетала дальше, и другой сварщик пронзал ее острием. Сварочные аппараты качались в воздухе с клювами электродов. Были похожи на гарпуны. Сварщик хватал гарпун, нацеливал в пустоту, где тут же всплывала глазастая рыба. Всаживал острие, точное, хрустящее, прокалывал чешую. Мигали индикаторы, мерцали окуляры слежения. Озарялись головы в защитных щитках, крепкие руки в перчатках. Летел, блестя чешуей, икрящийся бесконечный косяк.

Плотников жадно ловил момент, когда электрод касался детали, и в этой мгновенной вспышке, в голубой звезде человек соединялся с машиной. Ум человека и его душа, его судьба и любовь, его рождение и неизбежная смерть передавались машине, оживляли, очеловечивали. Плотникову казалось волшебным одухотворение машины. Бездушная, неодухотворенная, она была способна на чудовищные злодеяния. От нее погибали города, умирала природа. Государство, будучи непомерной машиной, не одухотворенное любовью и верой, становилось ужасным злом. Истребляло соседние страны, угнетало народы, было бедствием для собственных граждан. Плотников мечтал о цивилизации машин, одухотворенных возвышенным человеком.

Кузовная сварка, – в брызгах огня и лязга скопление роботов. Железный короб проталкивается по конвейеру. Роботы, из сочленений, из железных суставов и мускулов, молча смотрят, словно прицеливаются. Разом, со всех сторон, набрасываются на кузов, изгибаются, извиваются, проникают электродами в самые недоступные точки. Жгут, звенят, пылают воспаленными головами. Отпрянули и застыли, словно оценивают проделанную работу. Сваренный кузов уходит по конвейеру, его место занимает другой. Роботы смотрят, скосив головы, прицеливаются и вновь повторяют свои виртуозные выверты, набрасываются на изделие.

Они напоминали Плотникову стаю хищных птиц, поджидавших добычу. Замерли, как грифы, с маленькими злобными головами, отточенными клювами, мерцая глазами. Узрели добычу, и всей стаей падают, дерут, расклевывают, вырывают огненные куски. Истерзали и отпрянули, сонно застыли.

Они напоминали Плотникову танец африканских вождей в раскрашенных ритуальных масках. Танцоры, вращая бедрами, раскручивая гибкие туловища, празднуют победу над поверженным врагом, добивают копьями, давят щитами, подбрасывают в небо священные огни.

Они напоминали Плотникову боевые механизмы будущих войн, когда бесчеловечные и бездушные машины стальной лавиной движутся по земле, испепеляя земную жизнь, выклевывая глаза всему живому, выжигая огнеметами города. Это видение было ужасным. Сбесившиеся машины восстали против людей, убивают своих творцов. И нет той силы, того героя и молитвенника, который остановит этих смертоносных танцовщиц.

Внезапно погасли огни, застыли конвейеры, бессильно повисли роботы. Стало мертвенно тихо, только где-то жалобно постукивало, словно останавливалось сердце. В сумраке, среди тусклых светильников, расходились люди. Они торопились уйти, будто здесь у них больше не было дел, их пребывание утратило смысл и грозило опасностью.

Плотников ошеломленно стоял. Ему казалось, что убывает воздух и нечем дышать. Вся его огромная деятельность пошла прахом. Задуманное им преображение не состоялось. Цивилизация, которую он хотел построить, оказалась порочной. Ее отключили от источников энергии. Она остывала. Где-то, среди высоковольтных передач, электрических подстанций, перегорел крохотный проводок, и заводы заглохли, поезда остановились на рельсах, самолеты перестали взлетать. Среди омертвелых корпусов и взлетных полей зазеленели осины. Весь смысл его бытия погас, и больше ему нет места среди опустошенных пространств.

Плотникову стало худо. Сердце полоснула резь. Он искал опору, чтобы не упасть.

– Что с вами, Иван Митрофанович? – К нему подоспел Франц Грюнвальд.

– Почему остановился завод?

– Конвейер встал на профилактику. Завтра в двенадцать часов он заработает.

– Мне нужен свежий воздух. Проводите меня. – Чувствуя, как щемит сердце, он направился к выходу.

В машине, рядом с вице-губернатором Притченко, он был погружен в свои тревоги и не сразу заметил, что Притченко, заглядывая в планшет, порывается ему что-то сказать.

– Что вы хотите, Владимир Спартакович?

– Да не знаю, как и сказать! – заикаясь, заглядывая на экран планшета, произнес Притченко.

– Что там такое? – рассеянно повторил Плотников.

– Не знаю, как и сказать, Иван Митрофанович! Просто ужас! – Притченко заслонил экран растопыренной пятерней, словно не давал вылететь из планшета какой-то трепещущей силе.

– Позвольте. – Плотников принял из дрожащих рук Притченко планшет. Увидел на экране водяную гладь с расходящимися кругами, и среди кругов стоит он, Плотников, обнимая за плечи Леру, на ее голой груди блестят капли, и у обоих блаженные лица.

Мгновение он ловил этот восхитительный свет озера, нежность близкого любимого тела, пролетавшую над ними голубую стрекозку, а потом ударил ужас, словно из планшета прогремел выстрел в упор.

– Что? Откуда? – беспомощно пролепетал он, чувствуя, как тихие круги на воде превращаются в ревущую взрывную волну. И та распространяется с ужасной скоростью, сносит на своем пути все, из чего состояла его жизнь. – Кто? Кто разместил?

– Там столько всего, Иван Митрофанович! И текст, и комментарии, и всякие гадости!

– Кто сделал снимок? – Он вдруг вспомнил, как по озеру, из-за камышей, вылетела лодка, промчалась, оставляя на воде серебряную полосу, пропала с затихающим стрекотом. – Лодка! Оттуда снимали!

Он читал текст, который назывался «Голая правда». В этом тексте все было мучительно и ужасно. И то, как оскорбительно перевирали его фамилию, нарекая то Плутниковым, то Блудниковым. И то, как лгали о дорогой квартире, которую он купил сыну в Лондоне, хотя сын не купил, а снимал эту квартиру. И про дачу, построенную из ливанского кедра, из родосского мрамора, с золотыми раковинами и унитазами. И о тайных ночных молениях перед иконой Сталина, в которых он молил о возвращении сталинизма, славил ГУЛАГ и расстрелы. И намеки на неизлечимую болезнь жены, которая страдала от многочисленных измен мужа и от оргий, которые тот устраивал на даче.

В комментариях к этой публикации было еще больше лжи и гадости. Сына причисляли к «золотой молодежи», который «свалил из России» в то время, как его однокашники воюют добровольцами в Донбассе. Леру называли «порочной и алчной интриганкой», которую он продвигал в университете на должность декана, и все ее сослуживцы ненавидели ее. Было много непристойностей и похабщины, постельных сцен. Говорилось, что иностранные фирмы платят Плотникову огромные взятки за право строить в губернии вредные производства, и у Плотникова за границей денежные счета. И, наконец, вскрывался тайный замысел Плотникова переместиться в Москву, сначала на пост премьера, а потом и самого президента, чтобы осуществить пересмотр всего, что было сделано либеральными силами после крушения СССР. «Сталинский реванш» – так назывался злой комментарий.

Комментарии сыпались один за другим. Это был не одиночный выстрел, а сокрушительный залп. Серия залпов. Работала артиллерийская батарея из множества орудий разного калибра. Каждое орудие было пристрелено, знало свою цель. И этой целью был Плотников.

Читая имена блогеров, названия сайтов, Плотников старался вспомнить, кто такая Паола Велеш, которая написала самый главный, самый злой материал. Чем он ее мог обидеть? Где перешел дорогу? Не мог вспомнить. Только чувствовал, как взрывная волна стремительно распространяется, ударяя в стены его дома, расшибая вдребезги его ценности, разрезая связи с самыми дорогими людьми. Сверкающий след промчавшейся лодки был порезом, отсекающим одну часть его жизни от другой.

– Кто такая Паола Велеш? – обморочно спросил он Притченко.

– Да вы ее видели, Иван Митрофанович! Такая смазливая, черненькая, из «Логотипа». Бывает на концертах, вечерах. Ну, всякую там ерунду пишет, светскую хронику! Да и всех остальных вы знаете. «Обозреватель», «Чистые ключи», все Клеевые, Ласковые. Сброд!

– Почему они так? Ведь я им всем помогал, звал на мои пресс-конференции.

– Здесь чувствуется какой-то заговор. Одна рука. Не из губернии, а из Москвы. Не деньги, а приказ. Кто-то вас очень не возлюбил. Боится вашего полета. Хочет вас подстрелить. Это мое мнение, Иван Митрофанович!

– Нет у меня врагов в Москве. Только поддержка. Как же мне теперь быть? – Он слушал гул волны, которая встала из пучины и двигалась к берегу, сокрушая мир, который он строил. В страшных водоворотах гибли любимые начинания, тонули любимые люди. Жена, сын Кирилл, Лера, – их крутило, било одного о другого. Они старались спастись, но их утягивало в ревущую воронку. – Как же мне быть?

Притченко, видя страдание начальника, не умея помочь, говорил торопливо:

– Иван Митрофанович, плюньте на сволочей! Потрещат и умолкнут! И не такое забывают. Это раньше, при Советах, партийное разбирательство, аморальное поведение, понижение в должности. А теперь другие времена, другая мораль. Посмотрите, что себе позволяют артистки эстрады. Снимаются голые и сами выставляют свои лобки в Интернете! Оппозиционных политиков фотографируют скрытой камерой в постели с проститутками, а они от этого еще популярнее. Не расстраивайтесь, Иван Митрофанович. Наши мужские дела. А эту Паолу мы накажем. В нашей губернии такое предательство не проходит. Говорил вам, народ – предатель. Вас, благодетеля своего, предали!

– Вы не понимаете, Владимир Спартакович! Это удар в самое сердце. – Плотников схватился за грудь, где сердце сжалось от боли. – Моя беззащитная больная жена, мой наивный романтический сын, моя ненаглядная Лера! Это я их всех предал! Я, я предатель!

– Ну, хорошо, Иван Митрофанович. Давайте приедем, я позову телекамеру. Вы скажете, что против вас, а значит, и против губернии совершена провокация. Против всех ваших прогрессивных преобразований, против всех жителей губернии. Эта мерзкая фотография – не более чем фотошоп, подделка. А что касается дачи из ливанского кедра и родосского мрамора, то это не дача Плотникова, а построенный Плотниковым на собственные деньги интернат для отсталых детей. Это ваш личный дар, понимаете? Народ это оценит и про снимок забудет. И жене и сыну говорите – провокация, фотошоп!

– Фотошоп! – беспомощно повторял Плотников. – Фотошоп!

Из машины Притченко вызвал корреспондента подконтрольной губернатору телекомпании. Вернувшись в город, в фойе администрации Плотников сделал короткое заявление. Стараясь быть строгим, а местами ироничным, он сообщил о провокации, учиненной противниками преобразований. Посетовал на кустарную работу фотографов, не сумевших скрыть подделку. Сообщил, что построил на свои сбережения и передает в дар детскому интернату красивый дом на берегу озера. Призвал предпринимателей последовать его примеру. И строго пожурил Паолу Велеш.

– Вы хотите причинить беспокойство другим людям, но как бы вы сами не лишились покоя. Вас может замучить совесть, и вы пропадете, исчезнете! – Так Плотников, достойно и точно, отразил удар.

Глава 10

Конец дня Плотников провел в рабочем кабинете и покинул его только под вечер. Было страшно возвращаться домой. Взрывная волна, которую породили тихие круги на воде, должна была докатиться до его богатой, уютной квартиры. Сокрушить стены. Ворваться в гостиную с камином и картиной Поленова в золоченой раме. В кабинет с дубовым столом и бронзовым бюстом Петра Великого. В спальню с образом Богородицы, перед которым молилась жена. Он ожидал увидеть взломанные двери, опрокинутые столы и стулья, осколки и ворохи, которые недавно были дорогими сервизами, нарядными вазами, парадными костюмами. Так выглядели дома и селения, подверженные ударам цунами.

Но в квартире было тихо. Все так же на стене золотилась рама. На камине поблескивала стеклянная статуэтка. Дверь в комнату жены была закрыта, и за ней не раздавалось ни звука. Сын еще не возвращался, пропадая где-то в городе на встрече с друзьями. И у Плотникова возникла спасительная мысль, что жена ничего не знает. Погружена в свою болезнь. Отгородилась от внешнего мира своей болезнью. И все обойдется, само собой загладится, позабудется.

С этой мыслью он прошел в кабинет, убедившись, что бюст царя-преобразователя стоит на месте. Стал стелить себе на диване, готовясь ко сну.

Внезапно дверь кабинета распахнулась и появилась жена. Она была не в своем обычном домашнем халате, а в нарядном платье, которое надевала по торжественным случаям. Волосы ее были причесаны и удерживались гребнем, но одна прядь отвалилась и лезла в глаза. Лицо ее, одутловатое, болезненно-серое, утратило обычные свои очертания, дрожало и трепетало, размытое невыносимым страданием. Глаза, блуждающие, полные блеска, метались, словно отыскивали его среди кабинета. Остановились на нем, дрожа от слезной сверкающей тьмы.

– Ты не привел ее в дом? Почему ты ее не привел? Ты бы заранее меня известил, и я бы ушла, а она заняла мое место! Почему не предупредил заранее?

– Валя! Валя! Ну что ты! Ну, погоди! – Его испугало не ее обезумевшее лицо, а это нарядное вечернее платье, словно она готовилась к торжественной встрече. – Валя, я все объясню!

– Теперь понимаю, почему не хотел пускать меня на дачу! «Потом, потом»! Ты ее там принимал! Хотел построить дом, где мог бы ее принимать! Подальше от глаз! А мне говорил: «Работа! Столько работы». Теперь все видят, какая это работа!

– Ну, уверяю! Это фотошоп! Подделка! Чья-то злая выходка!

Он видел, как она страдает. Ее страдание заставляло его страдать, и он винил ее за страдание, которое она ему причиняла. И был себе отвратителен.

– Нет, не подделка! Не лги! Это ложь! Ты весь во лжи! Как я ненавижу твою ложь! – Она захлебнулась. В глазах ее полыхнула ненависть. Он испугался этой ненависти, которой никогда прежде не было. Но теперь он совершил такое, за что она возненавидела его.

– Конечно, мой дорогой, я старая, больная, уродливая. Зачем я тебе такая? Но разве ты не мог дождаться моей смерти? Не мог немножко подождать, когда я умру? Я ведь скоро умру!

Ему было невыносимо. Было ужасно жаль ее. Было жаль и себя. Сердце его с болью рвалось из груди. Это она вырывала его сердце. Знала, что вырывает, и продолжала его вырывать.

– Я все, все тебе отдала! Все без остатка! У меня не было ничего, кроме тебя и семьи! Я вдохновляла тебя, когда на твою голову обрушивались несчастья, ты терял веру, падал духом. Я возрождала твою веру, убеждала тебя, что ты лучший, сильнейший, честнейший. Ты творец, бескорыстный мечтатель! Ликовала, когда ты получал награды. Мне казалось, это я их получаю. Когда кто-то говорил о тебе плохое слово, я бросалась на него, готова была выцарапать ему глаза! Когда была беременна Кирюшей и врач говорил, что мне нельзя рожать, это смертельно опасно, я знала, как ты мечтал о сыне, и сделала кесарево сечение. После этого мой живот изуродован. У нее, у твоей любовницы, живот красивый? На нем нет отвратительного шрама?

Он был беспомощен. Не мог к ней приблизиться, не мог обнять, не мог покаяться. Не мог вернуть то прежнее лучезарное время, когда любил ее. Не мог сказать, что и теперь любит ее, готов передать ей свою свежесть и силу, передать отпущенное ему для жизни время, чтобы она воспользовалась этим временем и болезнь ее отступила. Пусть это черное чудище, которое в ней поселилось, переползет в него, и тело ее воскреснет.

– Я любила тебя! Ах, как я любила тебя! Какое это было счастье – любить тебя! Какое было счастье смотреть на мир твоими глазами, думать твоими мыслями, следовать за тобой по пятам! В тот день, когда мы познакомились, меня поразил твой взгляд, обожающий, светлый, чудесный, в котором было столько чистоты, благородства! Ты предатель! Ты предал меня!

– Валя, я все объясню! – Он шагнул к ней, пытаясь обнять. Но она отскочила с необычайной энергией:

– Не приближайся ко мне! От тебя пахнет предательством! От тебя пахнет развратом! Твоя мерзкая любовница, твоя пакостная хитрая дрянь! Будь с ней, а я ухожу! Уезжаю к сестре, сейчас же! Господи, сделай так, чтобы я умерла!

Она зарыдала, ее седая отпавшая прядь билась у глаз. Он кинулся к ней, но она выскочила из кабинета, хлопнув дверью. И он стоял, слыша, как ревет вокруг изуродованное пространство. Чудовищная буря крушила его мироздание.

Плотников не спал, лежа на диване с раскрытыми, немигающими глазами. Слушал, как сердце ухает, не помещаясь в груди, словно его выталкивают из гнезда.

Дверь в кабинет растворилась, и вошел сын Кирилл. Свет из гостиной бил ему в спину, лица не было видно, а только темный, худой, юношеский силуэт.

– Ты не спишь?

– Нет.

– Скажи, это правда?

– Что – правда, сын?

– О чем все говорят и пишут.

– Счета за границей? Коррупция? Дорогая квартира в Лондоне?

– Нет, я про женщину.

– Не могу тебе всего объяснить. Ты вырастешь и поймешь.

– Нет, ты должен мне объяснить.

– Не допрашивай меня! Не смей! – крикнул он с истошным беспомощным стоном, вскакивая с дивана.

– Ты был идеальным для меня человеком, папа. Твои отношения с мамой были для меня примером человеческих отношений. Они помогали мне, сберегали, убеждали, что я все делаю правильно. Теперь я не знаю, как быть.

– Ты прав, я слишком мало тобой занимался, мало говорил. Все работа, работа.

– Это не важно, что ты мало со мной говорил. Я видел тебя, чувствовал, слышал, как ты говоришь с другими. Видел, как ты относишься к маме, какие возвышенные, благородные у вас отношения. Ты мне казался самым благородным человеком.

– И что же теперь? Ты увидел во мне подлеца? – Плотников едко, с кашлем засмеялся. – Ты что, от меня отрекаешься?

– Правы те, кто пишет, что я – «золотая молодежь». На всем готовом, протекция, деньги, Лондон. Мои сверстники поехали воевать на Донбасс, некоторые уже ранены. А я за твоей спиной. Отец, я больше не вернусь в Оксфорд.

– Это дичь несусветная! Какая «золотая молодежь»? Ты учишься день и ночь. Приобретаешь знания, которые будут нужны здесь, в России. Ты моя смена. Здесь наступают великие перемены. Россия нуждается в молодых образованных профессионалах! – Он чувствовал беспомощность своих слов, не мог найти нужных, искренних, убедительных слов. – Ведь ты понимаешь, все, что теперь написано, – это желание меня сломать, ослабить, разрушить. Разрушить мое дело, мои начинания, мою семью! Так разрушают государство!

– Ты сам все разрушил, отец. Мама уезжает. Она тяжело больна. Она нуждается в поддержке. Я уезжаю с ней.

– Не спеши, все поправится. Я поговорю с мамой!

– Нет, отец. Я уезжаю. Прости.

Сын повернулся. На мгновение осветилось его лицо, открытый лоб, над которым распушился хохолок, который он, Плотников, так любил целовать.

Сын вышел, затворив дверь. В кабинете стало темно. И не было сил вскочить, остановить сына, прижать к себе его хрупкое юношеское тело.

Плотников лежал, опрокинутый навзничь. Слышал, как ухает сердце, словно его кинули на наковальню и бьют молотом. Выковывают из сердца подкову, или скобу, или граненый гвоздь.

Утром, разбитый, с ноющим сердцем, Плотников на работе подмечал, как изменилось к нему отношение. Секретарша нервно, с повышенной предупредительностью кидалась выполнять его поручения, словно промедлением или небрежностью боялась усугубить его положение. Министры, хмурясь, с почти суровой деловитостью, хотели подчеркнуть, что отношения с начальником остаются сугубо рабочими, не подвержены внешним влияниям. Старались загрузить Плотникова избытком проблем. Руководитель аппарата, молодой и сметливый, несколько раз весело блеснул глазами, с трудом скрывая свое любопытство. Некоторые служащие, когда Плотников проходил по коридору, начинали шептаться за его спиной и быстро расходились, если он оборачивался. Было видно, что все обо всем знают, обсуждают скандал.

Он провел встречу с главами районов, обсуждая виды на урожай. Встретился с главным автоинспектором и выслушал доклад о крупной аварии на федеральной трассе, где фура врезалась в автобус. Принял представителя президентской администрации, и тот выспрашивал, когда намечается пуск трубопрокатного цеха, намекая на возможный приезд президента. И во время всех этих встреч он то и дело взглядывал на свой телефон. Среди многочисленных не принятых звонков ожидал увидеть мучительный и долгожданный – звонок Леры. И дождался. Затворившись в кабинете, говорил:

– Наконец-то! Почему не звонила? Я мучился!

– Это ужасно, Иван! Такая беда!

– Нам нужно повидаться. Давай поужинаем в тихом месте. Я закажу кабинет.

– Да что ты! Теперь это невозможно! За нами следят!

– Давай уедем на дачу. Я пришлю машину.

– Ты с ума сошел! Все случилось на этой ужасной даче!

– Хочу тебя видеть. Встретимся далеко от города. В самом пустынном месте. Там, где была усадьба баронессы Остен Сакен. Там нет ничего, только аллея. Только запущенный пруд. Согласна?

– Согласна.

– Пришлю за тобой машину.

– Нет, нет, я сама!

Он мчался, волнуясь, предчувствуя мучительную встречу. Усадьба, или то, что от нее осталось, находилась в стороне от трассы. К ней вел проселок, который переходил в старую липовую аллею. Тут же были два заросших пруда и поросшие травой бугорки, где когда-то был барский дом и церковь. Плотников давно подыскивал богатых предпринимателей, которые взялись бы восстановить усадьбу и превратить ее в фешенебельную гостиницу на природе.

Он оставил шофера с машиной в стороне от аллеи и направился по утоптанной дорожке среди старых лип. Иные чернели дуплами, с поломанными и усохшими вершинами. Другие великолепно возносились, образуя две плотных стены, обступившие дорожку. Солнце едва пробивалось сквозь листву, и на розовой дорожке дрожали бесчисленные мелкие тени и пятна света. Трепетали, переливались, словно дорожку посыпали горстями монет. Плотникову казалось, что аллея беззвучно говорит на своем торопливом языке, что-то силится ему сказать, чему-то научить. Но он не понимает этой древесной речи.

Когда он проходил мимо пруда, из осоки шумно взлетели кряквы, взволновали пруд, сверкнули темно-синими перьями.

Он ждал Леру, искал слова, с которыми к ней обратится. Боялся, что не найдет этих слов. Вслушивался в тихий лепет деревьев, которые, казалось, знали эти слова, но не могли ему передать.

Он увидел ее в конце аллеи. Она шла, стройная, прямая, не поднимая головы, в строгом платье, которое волновалось при движении ее ног. Издалека он обожал ее, приближал к себе, чувствовал грудью, как уменьшается между ними расстояние. Ее близкое, округлое, с легким выступом скул лицо, серые глаза под пушистыми бровями, прямой пробор золотистых волос, крохотные бриллианты в маленьких прелестных ушах.

Он обнял ее, жадно вдыхая ее свежесть, женственность, прижимая ладонь к ее гибкой спине, не отпуская губами ее мягких волшебных губ. Чувствовал, как любит ее, какое несчастье с ними случилось, какая беда ждет их за пределами этой аллеи, розовой тропинки, бесчисленных вспышек солнца сквозь трепещущую листву.

– Это ужасно! – сказала она, отстраняясь. – Они не дают мне прохода. Подсунули фотографию, подложили в книгу текст. Как могло это случиться?

– Не знаю, какой-то враг, отъявленный негодяй. Та лодка, помнишь? Так быстро промелькнула, оставила серебряную полосу. Там находился фотограф.

– И здесь за нами следят. Я чувствую чужие глаза. Не знаю, откуда. Из-за деревьев, из листвы, из воды. Теперь они следят за каждым нашим шагом, и завтра появятся новые ужасные фотографии.

– Здесь нет никого. Пустынное место.

– Пришла тебе сказать, что уезжаю. Мне невыносимо здесь оставаться. Я уже уволилась из университета. Уеду куда-нибудь, поступлю преподавателем в школу. Если не в город, то в деревню. В деревнях нужны преподаватели.

– Подожди! Я не вынесу! Ты не можешь от меня уехать!

– Мы не вынесем этой слежки, этой молвы, этого ужасного клубка, который вокруг нас наматывается. Мы больше не должны встречаться.

– Ты моя любимая! Ты мне дороже всего! Я разрублю этот клубок! Я найду выход! – Он чувствовал, как она ускользает. Еще здесь, рядом, еще благоухают ее волосы, еще он видит ложбинку в вырезе платья, еще может сжать ее в объятиях, слыша, как стучит ее сердце. Но она ускользала. Ее отсекало. Между ними был тончайший разрез, та серебряная полоса на воде, и их уносило одного от другого.

– Я говорила тебе, что никогда не причиню тебе вреда, не доставлю тебе беспокойства. Теперь из-за меня у тебя будут неприятности на работе. Возникнут препятствия в твоей карьере. Я не хочу быть помехой, и поэтому мы расстаемся.

– Все это вздор, вздор! Это не может быть помехой в карьере. Посмотри на мир. Войны, революции, бесчисленные трагедии. Это занимает людей. Люди хотят спастись, выжить. Другие, как перед концом света, пускаются в безумства. Покупают яхты, дворцы, шампанское за сто тысяч долларов. И все это пропадет, канет. И никому до нас с тобой нет дела. Я люблю тебя. Это самая высшая для меня драгоценность!

– Нет, а твоя жена? А твой сын? Твоя семья? Я не стану красть тебя из семьи. Не смогу быть счастливой, если другая женщина будет несчастна. Да и ты не сможешь! Она больна, и ты не можешь ее оставить. Ты никогда себе этого не простишь.

– О, боже, какое несчастье!

– Мой милый, мой любимый, я так тебе благодарна. Я испытала такое высокое чувство. Столько всего прекрасного. И как мы встретились на балу, и ты к удивлению всех пригласил меня танцевать, и надо мной закружились хрустальные люстры, как ослепительные солнца. И наш первый ужин на веранде, над прудом, в котором плавали два лебедя, и ты бросал им хлеб, и они приподнимали свои белые крылья. И та восхитительная ночь, когда мы лежали, и в открытое окно смотрели звезды, разноцветные, мерцающие, и мы видели, как одни исчезают, а другие загораются, и ты сказал, что это небесные часы. И наше последнее свидание, этот дивный ливень, когда береза была сплошным водопадом, и ты кинулся в дождь и принес мне красную розу, полную воды. Она и теперь стоит у меня в вазе, и, когда она завянет, я ее засушу, и она будет со мной всю жизнь.

– Останься, умоляю тебя! – Он смотрел, как трепещут тени на розовой дорожке, как стремятся ему что-то сказать, те единственные слова, которые ее остановят, не позволят разрушить чудо.

Он старался разгадать этот вещий язык листвы, ветра, солнечных вспышек, среди которых мелькнула молчаливая птица и канула. Не мог разгадать. Беспомощно повторял:

– Я люблю тебя!

– Ну что ж, мой милый, не суждено было сбыться моей мечте. О нашей семье, о наших детях, о нашем счастье. Прощай.

Она притянула к себе его голову и поцеловала, уже отчужденно, едва коснувшись губами. Повернулась и пошла.

– Постой! – Он кинулся вслед. – Остановись!

Она прибавила шаг. Он не отставал от нее. Она побежала. И он бежал следом, не умея догнать. Так они бежали по аллее, среди старых лип, которые видели на своем веку множество свиданий и расставаний и теперь осыпали их ворохами монет.

Добежали до конца аллеи, где стояла ее машина. Она оттолкнула его, села и укатила. Он смотрел вдаль, где она исчезла. Там была синева далеких дубрав, тени облаков и что-то неразличимо мерцало.

Глава 11

Лев Яковлевич Головинский пребывал в одном из своих кабинетов, на этот раз в том, что находился в Спасской башне. Внизу размещался роскошный ресторан русской кухни, подавалась тройная уха, печеное медвежье мясо, тетерева с брусникой, добытые в окрестных борах. Играли на балалайках бравые музыканты в расшитых рубахах.

А здесь, на высоте курантов, находился кабинет со сводами, расписанный фресками, подобно Грановитой палате. Головинский сидел в кресле, напоминавшем трон, на стенах среди золотых нимбов шли волхвы, совершались чудеса, изображались сюжеты назидательных ветхозаветных притч. Головинский сам казался персонажем священных текстов, облаченный в халат и пеструю восточную шапочку, копию той, что красовалась на голове волхва Мельхиора. Время от времени за стеной начинало бархатно рокотать, раздавался приглушенный звон. Это куранты шевелили свои колеса и били в потаенный колокол.

Теперь Головинский вел беседу со своим пресс-секретарем Петром Васильевичем Луньковым, который сидел в удобном креслице, поменьше и пониже того, в котором восседал Головинский. Так, должно быть, в царских покоях сидели государь и его ближний боярин.

– Итак, я вас слушаю, Петр Васильевич.

– Докладываю, Лев Яковлевич. Послание «Логотипа» была прочитано Плотниковым и произвело разрушительное действие. Едва ли не сердечный приступ. Он беспомощно утверждал, что снимок – это фотошоп, подделка. Что дачу он передает безвозмездно убогим детям. И что Паола Велеш жестоко поплатится за свою клевету. Она может исчезнуть.

– Вот как? Это опрометчивое заявление. Губернаторы должны подыскивать выражения.

– От него ушли жена и сын. И он не находит себе места. Его покинула любовница Валерия Зазнобина, и это, кажется, свело его с ума. Он пропустил заседание правительства. Встречался с представителем ФСБ и сообщил, что против него проводится спецоперация. Нанес визит врачу-кардиологу.

– Срочно достаньте его медицинскую карту. Его и его жены. Его кардиограмма – это показатель того, как развивается наша операция «Песчинка».

– Один лишь крохотный вброс, а эффект сокрушительный!

– Эффект песчинки, сокрушающей гору. Важно выбрать время и место удара. Учитесь, Петр Васильевич. В спецслужбах такому вас не учили.

В стене глухо зарокотало. Зашевелились зубчатые колеса курантов, и раздался медленный сочный удар, пропитывающий каменную кладку. И снаружи, на солнечном циферблате дрогнула золотая стрелка.

– Восхищаюсь вами, Лев Яковлевич, учусь у вас постоянно. Какие там спецслужбы! Два-три устаревших правила, рутина и косность. Вы – творец. Все ваши проекты неповторимы. Вы режиссер, для которого жизнь – это театр, сцена. И вы каждый раз играете новый спектакль.

– История человечества – это пьеса, имеющая конец и начало. Поколения, сменяя друг друга, тысячи лет играют эту пьесу. Только великий народ сумеет ее доиграть.

– Люди, подобные вам, Лев Яковлевич, видят то, что не видят другие. Вы превосходите других, потому что Бог дал вам талант ясновидения. Такие, как вы, – первые в науках, в музыке, в банковском деле, в дипломатии. Подобные вам становятся самыми богатыми, потому что знают законы капитала. Самыми искусными дипломатами, потому что чувствуют ветры истории. Их музыка завораживает и заставляет думать по-новому. Я очень люблю петуха Марка Шагала, который летит по небу, как новая планета. Народы понимают ваше величие и превосходство, упираются, ропщут, иногда совершают чудовищные против вас преступления, но в конце концов смиряются и следуют за вами.

Головинский внимательно посмотрел на Лунькова. Его волнообразный нос, словно чувственный хоботок, устремился к нему. На конце образовался светящийся пузырек, который наделял Головинского особым обонянием. Некоторое время он исследовал Лучкова с помощью волшебного пузырька.

– Вы правы, Петр Васильевич. Но это великое бремя – быть водителем народов. Великое, почти непосильное бремя. Мы нуждаемся в помощниках.

– Вы могли убедиться, Лев Яковлевич, в моей верности. Я готов служить вам, исполнять самые рискованные задания. Я офицер и привык рисковать. Офицер нуждается в командире. Я давал присягу государству, но государства не существует. Я даю присягу вам, Лев Яковлевич. Не пожалею жизни. Служить вам – большая честь. Служу вам, а знаю, что служу человечеству, служу самой истории.

– Я вам верю и в вас нуждаюсь. Впереди большая работа и большие возможности. Мир линяет, сбрасывает кожу, покрывается новой чешуей. Пока не оделся, он беззащитен. У нас с вами будут дела в Европе, дела на Ближнем Востоке, дела в Америке. Я создал Глобал-Сити не для того, чтобы кормить русских обжор заморскими деликатесами. Это гигантская, созданная мною машина для управления миром. Как пирамиды в Древнем Египте. Отсюда мы посылаем управляющие импульсы, и меняются правительства, падают цены на нефть и золото, начинаются религиозные войны, ставятся фильмы ужасов в Голливуде, и принц Виндзорской династии влипает в грязный скандал. Вы мне будете нужны, Петр Васильевич.

Луньков смотрел на кончик волнообразного носа, на волшебный пузырек, и чувствовал томное бессилие, странную зависимость от этого таинственного человека, которого не понимал, но испытывал к нему неодолимое сладостное влечение. Казалось, отсюда, из Грановитой палаты, с кончика волнообразного носа, как с передающей антенны, срывались невидимые волны, исходили незримые поля. Улетали в пространства, и там совершались грандиозные перемены, рушились государства, трещали материки. Малые, едва ощутимые воздействия вторгались в мир. И начинали таять полярные льды, зарождались тайфуны, обрушивались биржи, вчерашних кумиров начинали ненавидеть и свергали. Лучков испытывал род любви, природа которой коренилась в бессознательных глубинах его души.

– Вы готовы мне помогать, Петр Васильевич?

– Не пожалею жизни, Лев Яковлевич! – зачарованно ответил Луньков, не понимая, что в откровениях Головинского – истина, а что – театральные фантазии.

В стене мягко зарокотало, невидимые шестерни повернули рычаги, и послышались тягучие, как мед, звоны. Куранты пробили десять раз.

– Встаем, Петр Васильевич, пора управлять мировым процессом, – со смехом произнес Головинский, поднимаясь с трона и сбрасывая с волосатых плеч халат.

Их машина пронеслась по солнечным просторам губернии и достигла увечного, разбитого шоссе с дорожным знаком «Копалкино» и жестяным мятым щитом с надписью «Красный суч».

– Стоит ли нам сюда забираться? – спросил Луньков.

– Предчувствие подсказывает, что стоит, – ответил Головинский.

Они проехали по унылой улице с обитателями, напоминавшими сонно ползающих жуков. Миновали селение и по проселку скатились к реке. Река была тихая, чистая, чудесная, окружена лесами. И казалось странным, что люди, живущие у этой реки, не впитали ее свежесть, красоту, благодать.

На берегу дымился костер. Головинский и Луньков вышли из машины и увидели человека перед бревном, на котором во всю длину лежал черный скользкий сом. Кипел котелок, роняя в огонь шипящую пену. Лежал на земле топор. На доске, порезанная, белела картошка, головка лука, стояла бутылка водки. Человек, сидящий на четвереньках, обернулся. У него было смуглое, закопченное лицо, нос с горбинкой, лихой чуб и острые, злые, с шальным блеском глаза.

– Здравствуйте, добрый человек. Никак ушицу варите? – произнес Головинский, с нарочитой народной интонацией, которая, по его мнению, должна была сблизить его и сидящего у костра рыбака. – Бог в помощь!

– Пошел на хер, – ответил человек и вернулся к своим занятиям.

Головинский не обиделся, улыбаясь, стоял, и его волнообразный нос чутко устремился к бревну, на котором лежала рыбина.

Сом был живой, только что из реки. Его тупое усатое рыло отливало солнечной слизью. Он зевал, открывая рот. Вяло шлепал жабрами, в которых вспыхивало красное нутро. Человек взял топор и обухом несколько раз ударил сома в лоб. От ударов голова хлюпала, сом вздрагивал и усы его завивались.

Человек достал острый ножик, ловко полоснул по рыбьему зеленоватому брюху. Оно растворилось. Человек засунул в рыбье чрево жилистый кулак, сгреб хлюпающую сердцевину и дернул. Вытянул наружу ворох скользких кишок, опутавших лиловую печень, малиновое сердце и языки золотистой икры. Швырнул хлюпающий ком на траву, оглядывая свою окровавленную руку. Еще раз залез в рыбье нутро и ногтями соскоблил остатки пленок. Сом ударил хвостом, раскрыл зев, и один его ус свернулся в спираль.

Человек засунул руку в жаберную щель, перебирал пальцами, а потом с силой рванул. Выхватил красный хрустящий ворох, похожий на георгин. Швырнул в реку. То же самое проделал с другой жаберной щелью. Швырнул красный комок в реку. Оба комка медленно плыли, и было видно, как вокруг них увивались мальки, хватали тягучие красные волокна.

Человек схватил тряпку, снял с огня котелок и стал поливать кипятком черные рыбьи бока. Сом, лишенный внутренностей, без сердца, желудка, обливаемый кипятком, слабо раскрывал рот, и усы его сворачивались и развивались.

Облив сома кипятком, человек отставил котелок и ножом стал счищать с боков слизь, отирал нож о бревно, оставляя на нем сероватую жижу.

Сом был жив, ошпаренный, исполосованный, открывал тупой рот, вяло поднимал хвост. Человек поддел сома за пустые жабры, снес к реке. Обмывал, плескал воду в нутро. С черной, стеклянно блестящей рыбы стекала розовая вода, и ее сносило течением.

Головинский неотрывно смотрел, как рыбак разделывает сома, как ловко движутся его жилистые, красные от крови руки, как умело и последовательно он бьет топором, взрезает нутро, выламывает жабры. Видимо, зрелище доставляло Головинскому наслаждение. Он что-то обдумывал, прикидывал, глядя на рыбака.

Человек вернулся к костру, уложил сома на бревно и стал резать, кромсать на сочные ломти. Под черной кожей было нежное бело-розовое мясо с круглой косточкой позвонка. Он собирал ломти и кидал в котелок.

– Чего уставился? – Человек повернулся наконец к Головинскому, отирая о траву окровавленный нож.

– Смотрю, как ловко ты нож в рыбу втыкаешь.

– Могу и в тебя воткнуть.

– Зачем тебе в меня нож втыкать. Я тебе денег дам.

– За что это?

– А так, ни за что. На будущее.

– Будущее и после смерти бывает. Я у тебя деньги возьму и сбегу.

– Потратишь, опять придешь. Петр Васильевич, будьте добры, сходите в машину, принесите хорошему человеку денег.

Луньков изумился, покачал головой, но пошел к машине и принес портмоне Головинского.

– Возьми деньги. – Головинский извлек пачку красных купюр, протянул человеку. Тот взял. Их руки на мгновение сошлись – грязная, в запекшейся крови рука рыбака и холеная, с золотым перстнем рука Головинского.

– За кого мне свечку ставить? – насмешливо, пряча деньги, спросил человек.

– Я Головинский Лев Яковлевич.

– Значит, всему голова. А я Семка Лебедь. Что же могу сделать для вас такого полезного?

– Можешь достать три свиные туши? Я тебе еще денег дам.

– Чего проще! Пойду на ферму и куплю. Вам живые или разделанные?

– Просто туши.

– Сделаю. А еще что?

– Пока ничего. Разве что дом поджечь.

– Все свою цену имеет.

– А как же. Сторгуемся.

Они стояли, глядя один на другого. Головинский с добродушной усмешкой, Семка Лебедь с кривой ухмылкой.

– Может, ушицы отведаете, Лев Яковлевич? – Семка откупорил бутылку с водкой, плеснул в котелок, где клокотал кипяток, ворочались крупные ломти рыбы.

– Да нет, ехать пора. Будешь иметь дело с моим помощником Петром Васильевичем. Он тебя найдет.

– Меня в Копалкине всякий знает. Дом укажет.

– Ну, до свиданья, – кивнул Головинский.

– До свиданья, Лев Яковлевич, благодарен. – Семка поклонился поясным поклоном, блеснув из-под бровей насмешливыми глазами.

Глава 12

Семка Лебедь, бражный, пропахший дымом, с ножом в кармане, с топором за поясом, вернулся в Копалкино и шел, надменно поглядывая на прохожих, каждый из которых не был достоин того, чтобы с ним поздоровались. Он встретил Анюту по прозвищу Сладкая, промышлявшую проституцией на трассе, предлагая себя дальнобойщикам. Анюта была в красном коротком платье с открытой грудью, губы в яркой помаде, ногти покрашены вызывающим красным лаком, туфли на высоких сношенных каблуках.

– Анюта, здорово, у тебя такое платье, что любой тормознет. Почем берешь? В стране тяжело, санкции, цены на услуги растут.

– Иди к черту, Семка. – Анюта хотела его обойти, но он не пустил.

– Погоди посылать-то. Может, я к тебе с добром.

– После твоего добра люди на костылях ходят.

– Я люблю уважение. Ко мне с уважением, и я с уважением. Ты во мне человека разгляди, душу мою пойми, и я ради тебя не только свинью заколю или дом спалю. Я для тебя человека зарежу, на которого ты укажешь. Я добро помню.

– Иди проспись, Семка, а мне идти нужно.

– Знаю твою нужду. И ни словом не попрекну. А кто попрекнет, тому рыло начищу. Твоя работа самая честная, потому что ради детей. Твой мужик убег, оставил тебя с двумя, так пусть ему там башку проломят, чтобы знал. Я тебя уважаю, Анюта, и хочу помочь.

– Чем ты мне можешь, Семка, помочь?

– Деньгами. У меня денег много. А что Бог говорит? Надо делиться. Говори, какие у тебя расходы. – Семка полез в карман и достал красную кипу денег. Держал перед носом Анюты, и та жадно глядела на деньги. – Давай считать. Младшему твоему Андрюшке ботинки нужны? Пальтишко на осень нужно? Старшенькой Ксюше нынче в школу идти, значит, нужно платье, пальто красивое, шапку. Нужен портфель или какая у них там сумка теперь. Книжки нужны. Правильно я считаю?

– Правильно, Сема, – ответила Анюта, не спуская глаз с красных, распушенных веером купюр.

– Теперь гостинцы. Они небось красную икру ни разу не ели, не знают про такую. Конфеты «Белочка», «Мишка косолапый», «Трюфель» тоже никогда не ели. Правильно говорю?

– Правильно, Сема.

– Я тебе денег дам, ты им купишь. Мы друг другу помогать должны. Сегодня я тебе, завтра ты мне. Так?

– Так.

– Ну и хорошо. Деньги счет любят. Их заработать надо. Если на халяву, они впрок не пойдут. Иди, Анюта, зарабатывай. – Он сунул пачку в карман и пошел, пьяно улыбаясь, слыша, как тихо воет за спиной Анюта.

Она зашла домой, поправив на ходу осевший забор. Приподняла веревку, на которой сушилось белье. В доме дети за столом рисовали, слюнявили цветные карандаши.

– Что вы тут рисуете? – Она бегло оглядела неприбранную комнату, горько, с нежностью погладила детей по голове. – Что это у тебя, Андрюшенька?

– Это машина. Ее папа ведет. Она в яму попала, ее папа вытаскивает, – ответил сын, шевеля испачканными карандашом губами.

– А у тебя что, Ксюшенька? – Она обняла дочь, чувствуя ее хрупкие, теплые плечи.

– У меня папа нам подарки везет. Это велосипед, это стиральная машина, а это телевизор. Видишь, как много подарков, даже в машину не влазят.

– А папа скоро приедет? – спросил сын.

– Тебе же сказали, – строго ответила Ксюша. – Папа на север уехал. Там много снега. Снег растает, он и приедет.

– А Славка говорит, что у нас папы нету.

– Это у него нету. Его папа в тюрьме сидит. Он на людей нападает, дерется. Его в тюрьму посадили. А наш папа на север поехал, людей спасает. Он наспасает людей и приедет. Правда, мама?

– Правда, – со вздохом сказала Анюта. – Ну, вы пока здесь играйте. В дом никого не пускайте. Я скоро вернусь.

Она вышла, выкатила из сарая старый велосипед и покатила по селу, в красном облегающем платье, мотая голыми коленями, встряхивая светлыми, падающими на лицо волосами.

Докатила до трассы и некоторое время ехала по обочине, подальше от перекрестка. Остановилась, спрятала велосипед в кустах и вышла к полотну, оправив платье, скрестив ноги на высоких каблуках, зорко всматриваясь в пролетавшие мимо машины. Две фуры прошли, с огромными буквами на брезенте, колыхнув ее твердым ветром. Третья с рыдающим звуком тормозов остановилась, дверь кабины отворилась, и оттуда свесился дальнобойщик:

– Эй, Сладкая, помнишь меня?

– Всех не упомнишь, – весело ответила Анюта, всматриваясь в скуластое, поросшее щетиной лицо шофера.

– Иди сюда, я напомню.

Он протянул ей руку, сильным рывком втягивая в кабину. Второй дальнобойщик, моложе первого, поправлял на лбу противосолнечные очки.

– Какая же ты у меня сладкая. – Небритый дальнобойщик обнял ее за бедра.

– Деньги вперед, – сказала Анюта. – Второй будет?

– Будешь? – спросил небритый.

– Чего не взять, если на дороге валяется.

– Деньги вперед, – повторила Анюта. Взяла сотенные бумажки и спрятала у себя на груди. Полезла через спинки сидений туда, где на койке были брошены скомканные одеяла.

Небритое лицо тяжело дышало над ней, и она старалась на него не смотреть. И когда тяжелое влажное тело несколько раз сильно ударило ее в живот и небритый отвалился, сипя, она насмешливо сказала:

– Мы сделали это!

Второй, что был моложе, полез ей мять грудь.

– Ты хоть очки-то сними, – сказала она.

– Боюсь, ослепну, – хмыкнул он, наваливаясь жилистым жарким телом. Одеяла пахли чем-то кислым, на них валялись пакеты с вафлями, и она, чтобы не смотреть на темные, танцующие над ней очки, смотрела на целлофановый пакет с надписью «Твигс».

Она спустилась из машины, оправляя платье, глядя в зеркальце, не размазалась ли помада. Не глядела на фуру, которая с ревом исчезала вдали.

Вторая фура притормозила, проскочив, и ей пришлось идти к ней, видя, как машет водитель.

Это был азербайджанец с круглым лицом, круглыми, навыкат глазами, с маленькими черными усиками и золотыми зубами.

– Подбросить, что ли? – засмеялся он.

– Давай я тебя лучше подброшу, – со смехом сказала она.

– Давай залезай!

Она приняла от водителя деньги и смотрела на второго, тоже азербайджанца, в спортивной майке, на которой красовался орел и американский флаг.

– Ты чего, Фуат, плати!

– На дороге всякую падаль брать! Потом полгода лечиться.

Анюта хотела крикнуть ему в лицо что-нибудь про «чурку проклятую», но сдержалась. Полезла через сиденье на койку, застеленную пестрым одеялом.

Азербайджанец старательно мял ее толстым брюшком, в котором что-то булькало, и, видя его золотые, с остатками пищи, зубы, Анюта вдруг вспомнила мужа в первые дни их любви, когда лежали под солнечным полотняным полом, его синеглазое лицо было розовое от страсти, и под полог залетела белая бабочка.

Фура укатила, шелестя по асфальту могучими колесами, а Анюта вновь заняла место на обочине, делая вид, что равнодушна к проносящимся машинам.

В третьей фуре сидело трое, все загорелые, белозубые, голые по пояс, похожие на братьев. Когда Анюта попросила у них денег вперед, они перекинули ее на лежак и поочереди насиловали, каждый по нескольку раз. А потом пинками вытолкали на шоссе, кинули пустую банку фанты и умчались.

Анюта долго брела по обочине, вытирая слезы и размазывая помаду. Увидела в кювете лужу и мылась, закатывая подол, не обращая внимания на проносящиеся машины.

Отыскала в кустах велосипед, докатила до придорожного магазина, купила конфеты «Белочка», «Мишка косолапый», «Аленушка» и повернула к дому.

Глава 13

Головинский открывал в городе еще один магазин, торгующий драгоценностями. Магазин назывался «Паола» и размещался в здании на центральном проспекте, неподалеку от администрации. Деревья, ведущие к магазину, были увиты цветными гирляндами, и посетители сначала шли сквозь аметистовый лес с нежно-лиловыми стволами. Потом сквозь рубиновую аллею, пульсирующую кровью. Потом сквозь голубую, мерцающую таинственной бирюзой рощу. Над входом в магазин, по всему фасаду, пылало бриллиантовое имя «Паола». То разгоралось до солнечного ослепительного блеска, то угасало, излучая волшебное свечение.

Витрины, где размещались драгоценности, были занавешены черным шелком. Торговый зал был полон гостей. Головинский, в смокинге, радушный, вальяжный, принимал поздравления. Рядом Паола, в вечернем платье с голой спиной, очаровательно улыбалась гостям. Отходя, гости оглядывались, чтобы мельком взглянуть на ее чуткую спину. Слуги, в бархатных, шитых золотом камзолах, в белых чулках и напудренных париках, разносили на подносах шампанское.

Саксофонист Боревич, держа бокал, полный золотых пузырьков, беседовал с генералом ФСБ, который дружелюбно чокнулся с опальным музыкантом и голосом, полным всеведения, произнес:

– Не расстраивайтесь, вам ничего не грозит. Сегодня вас бранят за ваш украинский концерт, а завтра будут посылать на Украину как вестника доброй воли. Власть переменчива, а искусство вечно. Я сам поклонник вашей музыки. Прекрасна ваша «Рапсодия в стиле рок».

– Ну, теперь я спокоен, если у меня такие поклонники.

– Те небольшие услуги, которые вы нам оказываете, гарантируют вам полную безопасность. Могу я и впредь просить вас о небольших одолжениях?

– Разумеется. Я же не враг России!

Лидер губернских демократов Орхидеев беседовал с управляющим французской фирмы «Жако», строящей фармацевтические предприятия.

– Не понимаю, господин Фортье, зачем вы вкладываете деньги в эту гиблую страну? Ваши европейские коллеги обложили Россию санкциями, и надо давить, давить этот бесчеловечный режим! Пусть захлебнется, удавится! Пусть народ выйдет на улицы и сметет узурпаторов!

– Но ведь мы производим не авианосцы, а лекарства, в которых так нуждаются ваши люди. Если не будет лекарств, ваши старики и инвалиды просто умрут.

– Пусть умрут старики! Это они своей советской дурью поддерживают режим. Молодые люди, свободные от советской заразы, выйдут на площади и сметут узурпаторов! – Орхидеев слишком страстно возвысил свой голос, так что на него обернулись, и он, улыбаясь, произнес: – Не правда ли, господин Фортье, наша Паола – мисс Бриллиант?

Правозащитник Разумников пил шампанское с местным писателем Акуловым, бородатым, с косматой гривой, похожим на священника:

– Может быть, вам, православному человеку, не совсем приятны наши еврейские лица, но в сталинских расстрельных рвах рядом лежали и раввины и батюшки. Разве вы не видите, что власть роет новые расстрельные рвы? И мы с вами рядом стоим на краю?

– Прошу вас, не приписывайте мне антисемитские взгляды. Напротив, я очень люблю евреев. Особенно если их правильно приготовить! – Писатель сочно захохотал, а правозащитник Разумников отдернул руку с бокалом.

Эколог Лаврентьев наклонялся к уху сенатора, отведя в сторону бокал с шампанским:

– Ну, вы же, я знаю, терпеть не можете Плотникова! Ну, давайте устроим экологическую акцию! Ну, например, вывалим перед его домом грузовик с тухлой рыбой. Это, поверьте, послужит его ослаблению.

Сенатор кивал:

– Понимаю ваш образ. «Рыба с головы гниет». Но Плотникова поддерживают там. – Сенатор показал пальцем на потолок. – Там ведь тоже своя большая рыба, и у той тоже голова. – Они чокнулись и поспешили разойтись.

Антифашист Шамкин не отпускал от себя актрису местного театра, которая всем своим существом тянулась к Головинскому, к его блистающей улыбке, элегантным поклонам, прижатой к груди руке, на которой сверкал бриллиант.

– А я вам говорю, наш город будет прославлен тем, что станет родиной русского фашизма! Эдаким Мюнхеном. Посмотрите на Плотникова! Ему бы усики и косую челку – и вылитый Гитлер!

– Ему бы усы и трубку – и вылитый Сталин! Не преувеличивайте, мой друг, не преувеличивайте! – И актриса упорхнула.

Среди гостей то возникал, то пропадал пресс-секретарь Луньков, как и Головинский, в бесподобном смокинге, с бриллиантом на пальце, но поменьше. Он выныривал из каких-то глубин, подобно дельфину. Говорил гостям два-три комплимента, озирал счастливыми, навыкат, глазами и снова нырял в лазурь.

Головинский взмахнул рукой, приложив палец к устам, приглашая гостей замолчать. Все умолкли, повернулись к нему. Статный, величественный, с обольстительным выражением властного лица, он обратился к гостям:

– Вы можете спросить меня, господа, зачем в этой небогатой стране, в этой аскетической провинции я открываю еще один ювелирный магазин? Кто станет покупать бриллианты, когда нет денег, чтобы купить лекарства или заплатить врачу? Я вам отвечу. Когда бушует кризис, когда сгорают состояния, когда в сердце вливается тьма, люди покупают бриллианты. Богатый спешит купить бриллиантовое колье, чтобы вложить в него тающий капитал. Бедняк последние сбережения тратит, чтобы купить крохотный камушек, напоминающий утреннюю росу раннего детства. Потому что бриллиант – это солнце, и это надежда, и это вечная красота. Когда вскрыли одну из пирамид в царстве инков, то в глазницах черепов сверкали бриллианты. Бриллиант соединяет мир живых с миром мертвых, это камень бессмертия.

Все завороженно слушали. По лицу Головинского бежала едва различимая волна, струилась от переносицы к кончику носа, превращаясь в пульсирующий пузырек света. Этот пузырек действовал гипнотически. Люди верили бриллиантовому магнату, обожали, были готовы следовать его наущениям, повиноваться его повелениям.

Паола чувствовала, как ослабело ее тело, иссякла воля. Она была во власти этого жестокого, лукавого и необычайно привлекательного человека. Волшебный пузырек источал мучительную сладость. Если бы ее вновь отвели в ту восточную комнату, устланную иранскими коврами, и стали мучить и бить, рвать на ней это вечернее платье, она бы безропотно согласилась.

– Я назвал этот бриллиантовый дом «Паола». – Головинский повернулся к Паоле, которая испуганно качнулась. – Паола – бриллиант. Вы видите, я не молод, весьма искушен, разочарован. Я видел на моем веку множество красавиц, светских львиц, голливудских звезд. Мне казалось, мое сердце остыло, душа потускнела. Но вот явилась Паола, и надо мной взошло бриллиантовое солнце. Я стал видеть будущее, осветилось мое прошлое. Я увидел множество моих прошлых грехов и хочу их искупить. Теперь для меня трава зеленей, небо голубей. Добро отличимо от зла. Я сделал мой выбор, и хочу, чтобы вы это знали.

Головинский хлопнул в ладоши. Служитель, в напудренном парике, вынес маленький серебряный поднос, на котором темнела сафьяновая коробочка. Головинский взял ее, осторожно раскрыл. На черном бархате, переливаясь солнечными радугами, лежала бриллиантовая роза. Он стиснул пальцами ее хрупкий черенок и поднес Паоле:

– Это мой подарок тебе, дорогая. И никто не скажет, какая роза краше.

Все хлопали. Головинский бережно прикрепил розу на груди у Паолы. А та не смела шевельнуться, обморочно смотрела на пугающее и пленительное лицо Головинского, на ликующих гостей, на радужные переливы бриллиантовой розы.

Головинский всплеснул руками, подобно факиру. Занавес, скрывавший таинственное пространство, упал. Все ахнули. Возникли ослепляющие драгоценностями витрины, застекленные, устланные бархатом прилавки, в которых сияли золотые браслеты, ожерелья, кольца. Аметисты брызгали нежными фиолетовыми лучами. Изумруды переливались, как зеленая морская волна. Рубины пламенели, как пылающие угли. Искусные ювелиры заключили в платиновую оправу гроздья гранатов. Серебро обрамляло голубую бирюзу. Бриллианты, с бесчисленными гранями, в перстнях, в серьгах, в колье, на крышках золотых часов, на клавишах золотых телефонов вспыхивали, как волшебные звезды, сливались в колдовские ручьи.

За прилавками стояли обнаженные девушки с очаровательными улыбками. Крохотные бриллианты украшали их нежные соски, мерцали, словно капли, в пупках, трепетали в проколотых губах и ноздрях.

В окнах полыхнул салют. Огромные бриллианты, агаты, сапфиры расцветали в небесах, как сияющие стоцветные солнца. И гремели, бархатно рокотали пушки.

Паола, растерянная, испуганная, не понимала театрального действа, в которое ее погрузили. Была ли это насмешка над ней, или каприз пресыщенного фантазера, или внезапный ошеломляющий поворот судьбы. Ей только что прилюдно сделали предложение, и она своим изумленным счастливым лицом подтверждала, что это предложение принято. Здесь, среди бриллиантов, драгоценных салютов и рокота пушек, состоялась ее помолвка с могущественным миллиардером, таинственным и мрачным в глубинах души и ослепительным и прекрасным в своих неутомимых фантазиях. Она боялась его, была изуродована им, была вовлечена в неясную, отвратительную ей интригу. И была обласкана им, окружена обожанием, осыпана щедротами, которые приняла. Ей подарили великолепную квартиру в центре города, прямо у озера, через которое был перекинут мост. И она, возвращаясь по мосту домой, шла среди золотых отражений, похожих на лампады, что зажигал перед ней ее обожатель.

Ее усадили в серебристый «пежо», пахнущий сладкими лаками и душистыми кожами. Она, ликуя, носилась среди ампирных особняков, старинных торговых рядов, сверкающих, как хрустальные чаши, супермаркетов и развлекательных центров. И среди этих бесшумных полетов вдруг испытывала ужас, словно вот-вот машина разобьется в страшном ударе. Она останавливалась, выключала двигатель, слыша, как испуганно стучит ее сердце.

Среди гостей, сторонясь, прячась за колонны, возникло странное существо в долгополой хламиде, в хлюпающих водорослях и влажных улитках. Существо было одноглазое, с бородавками, пахло болотной тиной. Кикимора приблизилась к Паоле, тронула ее ледяной рукой:

– Умоляю вас, бегите отсюда! Здесь вы погибнете!

– Кто вы? Почему так странно выглядите? – Паола чувствовала ледяное прикосновение.

– Я артистка областного театра. Играла Анну Каренину. В театре мы получаем гроши. Нас нанял Головинский и заставил играть – кого кикимору, кого одноглазое лихо, кого вурдалака. Умоляю, бегите отсюда!

К ним подходил Луньков, сияя восторженными глазами и бриллиантовым перстнем. Махал рукой, прогоняя кикимору, и та поспешно, вся в улитках и личинках жуков-плавунцов, исчезла.

– Поздравляю, прекрасная Паола. Теперь, я уверен, Лев Яковлевич обрел наконец свое счастье. Такой человек, как он, эстет и художник, нашел в вас свой идеал. Хочу признаться, что это я посоветовал ему назвать магазин вашим именем. Думаю, мы станем с вами друзьями. – Луньков поклонился. Кланяясь, с головы до ног жадно осмотрел Паолу, и ей показалось, что от этого ненасытного мужского взгляда ее не спасло вечернее платье.

Все подходили к Паоле, поздравляли, желали с ней чокнуться.

– Вы прекрасны в этом аметистовом бальном платье. – Художник, рисовавший портреты именитых персон губернии, получая за это немалые вознаграждения, приблизился к Паоле с бокалом шампанского. – Если бы вы согласились мне позировать! На моей выставке вы были бы истинным бриллиантом!

Паола кивнула, чокнулась с маэстро, жадно выпила шампанское, словно гасила уголь в груди.

– Дорогая Паола, смею обратиться к вам с просьбой. Ведь Лев Яковлевич не откажется помочь нашему альманаху, не правда ли? Провинциальные писатели нуждаются в том, чтобы их поддерживали. А мы, в свою очередь, готовы написать книгу о Льве Яковлевиче в серию «Жизнь замечательных людей»! – Местный беллетрист умоляюще взглянул на Паолу, протягивая бокал. Она улыбнулась, чокнулась, торопливо выпила, проливая шампанское себе на грудь, где красовалась бриллиантовая роза.

Генерал ФСБ щелкнул каблуками, по-офицерски приподнял локоть, поднося к губам бокал:

– А я на месте Льва Яковлевича назвал бы вашим именем не магазин, а звезду! Звезда Паола, пью за вашу красоту! – Генерал опустошил бокал, глядя, как тает шампанское в бокале Паолы и ее глаза, не мигая, смотрят сквозь стекло.

– Когда вы и Лев Яковлевич переедете жить в Европу, не забывайте, что в России остаются ваши друзья, продолжающие борьбу с беспощадным режимом. – Правозащитник Разумников поднял бокал и, не чокаясь, выпил. Паола выпила следом, и люстра вдруг ослепительно полыхнула и стала снижаться кругами, а девушка за прилавком с бриллиантами в сосках раздвоилась и уже не могла слиться воедино.

– А я ведь сразу заметила, как Лев Яковлевич смотрел на тебя. – Валдайская, журналистка с радио «Свежий ключ», обняла Паолу за талию. – Смотри, не растеряй свое счастье. Богатые мужчины капризны. Они могут купить любовь за деньги. Не использовать ли тебе приворотное зелье? – Она поцеловала Паолу, и та, выпив шампанское, вдруг тихо засмеялась. Ей показалась смешной пластмассовая брошка, украшавшая впалую грудь Валдайской.

– Послушайте, Паола, как вы отнесетесь к тому, что я сыграю сейчас сочиненный в вашу честь «Паола-блюз» и мы отправимся вместе на рок-фестиваль в Одессу? Думаю, Лев Яковлевич обеспечит нам первый приз? – Боревич влил себе в рот шампанское, и Паоле показалось, что он улетает вдаль, как в перевернутом бинокле, а потом, увеличиваясь, возвращается обратно, продолжая держать у губ бокал.

– Всех вас очень люблю, – громко, захлебываясь от подступивших рыданий, произнесла Паола. Гости, оставив свои разговоры, повернулись к ней. – И вы меня любите, я вижу, и дарите мне подарки. Моя прекрасная квартира с видом на озеро, и я любуюсь, как плавают лодки, а вечером на мосту мне кажется, что я в Венеции. Какая мне награда, правда? Или моя машина «пежо», похожая на космическую ракету, которая несет меня среди светил и созвездий. Или эта бриллиантовая роза, которой позавидовала бы любая царица. Ведь я заслужила ее, не правда ли? Я такая талантливая, такая красивая, так оригинально пишу, посвящаю себя такой возвышенной цели!

Паола покачнулась, словно у нее подломился высокий каблук. Но ее подхватил стоящий рядом эколог Лаврентьев, и она устояла.

– И какой же возвышенной цели я себя посвящаю? Убиваю порядочного, достойного человека, разрушая своими писаниями его судьбу, карьеру, быть может, саму жизнь. Из-за моих писаний от него ушла больная жена, и это страшный удар для обоих. От него отвернулся любимый сын, и теперь между отцом и сыном лежит непреодолимая пропасть. Его покинула возлюбленная, очаровательная и милая, не выдержав злобной молвы. Он мечется, лишается сил, валятся из рук дела. Он ранен. Ранен моими писаниями, которые действуют, как отравленная пуля. Я убиваю его! Я убийца!

Ропот пронесся по залу. Все водили глазами от Паолы к Головинскому. Тот стоял бледный, с гневным блеском в глазах. Его волнистый нос трепетал, а губы на бледном лице были красные, словно в алой помаде.

– Как могло такое случиться? Как я продала душу дьяволу и по его наущению стала убийцей? – Паола видела, как стоящие за прилавками обнаженные девушки превратились в танцовщиц. Летают по залу, изгибаются, сплетаются в хоровод, мерцают бриллиантами. Она старалась разомкнуть хоровод, вернуть плясуний за прилавки. Но танцовщиц становилось все больше, они заманивали в свой хоровод гостей, и все, взявшись за руки, неслись по кругу. В центре круга стоял Головинский, бледный, с черным пламенем в глазах, улыбался красными, в каплях сока, губами.

– И я поняла, когда это случилось. Во время той шалости, ночной игры, когда мы с приятелями, фантазерами и проказниками, решили пойти на кладбище. Среди могил избрать кладбищенскую королеву, могильную колдунью, Мисс Смерть. Был День города, и по улицам шли бутафорские богатыри, демонстрации с шариками, профсоюзные колонны с транспарантами. Все было казенно и скучно, и мы решили назло этой пошлости провести «Ночь города» на кладбище. Мы перелезли ограду и пошли среди могил и старых склепов, подсвечивая фонариками, зажигая свечки. Кто-то подвывал, кто-то пел куплеты, кто-то размалевал себе лица, кто-то разделся по пояс и нарисовал себе ребра. Мы обходили кресты, памятники, жестяные венки, искусственные букеты. Отовсюду смотрели на нас фотографии усопших. Кто-то из нашей компании целовал эти лица, читал надгробные надписи, звал мертвецов принять участие в нашем празднике. Мы оказались у свежевырытой ямы, куда на утро опустят гроб. Высилась груда земли, лежали какие-то веревки. Все окружили могилу и стали выбирать Мисс Смерть. Выбор пал на меня, и это, помню, меня развеселило. Все стали требовать, чтобы тут же, у могилы, совершился обряд посвящения. Я разделась донага, меня опустили в могилу. Стопами я чувствовала ледяную землю. У глаз моих были оставленные лопатой срезы. Все стали водить вокруг могилы хоровод и кидать в меня пригоршни земли. Я чувствовала плечами и животом эти ледяные пригоршни. Мне вдруг стало страшно. Я почувствовала, как меня утягивают в могилу чьи-то руки и сердце мое леденеет. Кто-то присосался к моей груди и пьет мои соки. Я стала терять сознание. Увидела над собой лицо, страшное, бледное, с красным, как жуткий мак, ртом, с носом, похожим на штопор. Вот это лицо! – крикнула Паола, указывая на Головинского, и кинулась бежать.

Она бежала, теряя туфли, натыкаясь на углы, слепо путаясь в коридорах. Кто-то встал перед ней и остановил ударом в грудь. Это был пресс-секретарь Луньков.

– Ты что же, сука, себе позволяешь! Хочешь, чтобы тебя в эту могилу зарыли? – Луньков хватал ее, мял, она чувствовала его руки у себя на груди, на животе, не в силах сопротивляться. Луньков отступил, церемонно поклонился: – Прекрасная мисс Бриллиант, вас ждут в тронном зале, где в вашу честь начинается бал.

Он подставил ей локоть. Она бессильно на нем повисла. И уже был слышен медовый голос саксофона. Это Боревич играл пленительный «Паола-блюз».

Глава 14

Семка Лебедь сидел в резиновой лодке, греб, пересекая ночное озеро. В лодке лежала канистра с бензином. Он подбирался к даче губернатора Плотникова, готовясь ее поджечь. Над озером переливалось, текло звездное небо. Звезды, белые, в дымке, вдруг начинали краснеть, становились голубыми, зелеными. Казалось, кто-то дует на них, и они разгораются, их становилось все больше. Длинные золотые брызги летели к земле. Дуновение слабело, звезды меркли, снова морозно мерцали, окруженные белой дымкой.

Семка ударял веслами, оставляя на воде мерцающие водовороты. За лодкой тянулась волна, и на ней качалась одинокая голубая звезда. Семка не замечал звезд, не чувствовал таинственное дуновение, которое веяло в небесах. Он подбирался к берегу, откуда тропа вела к губернаторской даче.

Подплыл к камышам и не сразу нашел прогал, ведущий от берега к дому. Шумно взлетели утки и с кряканьем, мелькнув среди звезд, унеслись. Он вытащил лодку на берег. Всматривался в прогал, над которым оставалась узкая, полная звезд полоса. Вдалеке угадывался дом, но не было огней, не лаяли собаки, не слышались шаги сторожей.

Семка понес канистру по аллее, ведущей к дому. Его взгляд обрел ночную звериную зоркость. Он различал на тропе мерцающие песчинки, в каждой из которых отражалась звезда. Разглядел дупло в стволе дуба, низкую ветвь с волнистыми лицами. На кустах роз слабо светлели цветы, и запах бензина, исходящий от канистры, смешался с благоуханием роз.

Дом казался черным, над крышей густо мерцали звезды. Семка смотрел на дом, на темные переливы стекол, на веранду с балюстрадой, на высокий фронтон. Представлял просторные комнаты с дорогой мебелью, красивые люстры, богатые вазы. В нем начинала ныть, накаляться ядовитая ненависть к дому. К богатому фасаду и балюстраде, к холеному парку, кустам роз, к драгоценным переливам стекол. Ко всему, что указывало на его гнусную ничтожную жизнь, на зону, где провел молодые годы, на бараки, двухъярусные койки, сырые бушлаты, драки и пьянки. На унылое беспросветное Копалкино с мусорными улицами, опухшими от водки соседями, с грязными нечесаными бабами. Дом был виноват перед ним. Выпил из него весь свет, все соки, надругался над ним. Сделал пьяницей и вором, поселил в гнилое жилье, не пускал туда, где сверкает счастливая богатая жизнь, мчатся дорогие машины, улыбаются красавицы и счастливые, пышущие здоровьем мужчины. Он ненавидел дом, проклинал его, осыпая сиплыми матерными проклятиями.

Он открыл канистру. Неторопливо, со всех углов, облил бензином дом. Так поливает дерево прилежный садовник. Достал зажигалку, поднес. Отшатнулся от полыхнувшего пламени. Синий огонь побежал по фасаду, и Сенька, чувствуя жар, смотрел мгновение восхищенными глазами, а потом побежал.

Домчался до озера, спихнул лодку, плюхнулся в нее и стал грести. Камыши и деревья заслоняли дом, и огня не было видно. Но потом над деревьями появилось розовое зарево, а с середины озера стал виден рыжий пожар. Дом горел одиноко среди мрака. Семка глядел на пожар, испытывал восторг, лютое ликование, идущее из его жил, костей, глазниц, на дне которых таилась память обо всех огнях и пожарах, о горящих дворцах и усадьбах. Приподнявшись в лодке, он взревел. Танцевал, хохотал, глядя на далекий пожар.

И казалось, этот вопль достиг Интернета, нырнул в его коридоры и залы, разнесся под сводами, мчался по закоулкам и нишам, отзываясь бесчисленным эхом.

Первым откликнулось интернет-издание «Логотип», журналистка Паола Велеш, ставшая вдруг необычайно известной и популярной.

«Губернатор Плутников, ох, простите, Блудников, ах, извините, Глупников, ну что с моей памятью? – Плотников! Наш губернатор имеет столь скверный нрав, что от него сбежала жена, не вынеся домашнего тиранства. Его покинул сын, которому стыдно перед товарищами за самодура-отца, чье своеволие дорого обходится губернии. С ним рассталась возлюбленная, которая жаловалась подругам на скупость губернатора, не сделавшего ей ни одного подарки. И эта болезненная, доходящая до извращения скупость послужила причиной пожара, который спалил роскошную губернаторскую дачу. Вначале, боясь ревизоров, пожелавших исследовать, на какие деньги построена дача, во что обошлись казне родосский мрамор, эбеновое дерево, золоченая лепнина и картины старых мастеров, купленных на аукционе Сотби, – губернатор вначале подарил дачу детскому дому. Но потом решил ее просто сжечь, чтобы она не досталась ни детям, ни ревизорам. Может показаться, что этот чудовищный акт самосожжения напоминает сожжение Москвы Кутузовым, чтобы город не достался французам. Но то был подвиг жертвенного народа, а это акт жестокого эгоизма и безграничной скупости. Ни себе, ни людям. Не превратит ли губернатор перед своим уходом и нашу губернию в выжженную землю? Хочу известить общественность, что в мой адрес поступали угрозы со стороны губернатора, которому не нравятся мои заметки о нем. Паола Велеш».

Эту заметку перепечатало множество губернских и столичных изданий. Блогер Клевый сообщил, что в сгоревшей даче находились домашние кошки и собаки, от которых таким образом хотел избавиться губернатор. Сторожа, начинавшие тушить дом, слышали душераздирающее мяуканье и вой.

Блогер Кант сообщил, что беременная возлюбленная Плотникова Валерия Зазнобина избавилась от плода и ушла в монастырь, постригшись под именем Рафаила.

Обозреватель телекомпании «Карусель» Ласковый поведал, что Плотникова, во время его поездки в Бельгию, видели в гей-клубе. И ни это ли является истинной причиной того, почему от него ушла жена и сбежала любовница? И не следует ли ожидать, что Плотников наконец разрешит гей-парад и даже его возглавит?

Журналист газеты «Обозреватель» обратился к правоохранительным органам с требованием выделить Паоле Велеш охрану, ибо в ее адрес со стороны губернатора участились угрозы.

Журналистка Валдайская по радио «Свежий ключ» рассказала, как губернатор приставал к ней, делал сомнительные предложения, а когда ему было отказано, пригрозил увольнением.

Обозреватель Курдюков из интернет-издания «Все грани» рассказал, что побывал на пепелище, и пожарные, тушившие огонь, в горячем пепле нашли целый арсенал автоматов, ручной пулемет, несколько пистолетов. Остается догадываться, для каких целей губернатор столь грозно вооружился.

Подобных сообщений было множество, столичные острословы сравнивали Плотникова с Нероном, с Синей Бородой, с маркизом де Садом. Предупреждали, что перемещение Плотникова из провинции в столицу дорого обойдется стране.

Глава 15

Всю ночь у Плотникова болело сердце. Он поднимался, шел принимать снадобья, путался в пузырьках и таблетках. Не умел, как это делала жена, извлечь их из домашней аптечки. Под утро боль унялась, но оставалось ощущение, что грудь набита ватой и в ней притаилось испуганное сердце.

Он испытывал тоскливое одиночество. Его в одночасье оставили самые близкие люди, и он тщетно старался их вернуть. Искал жену у ее сестры, но та сухо отвечала, что Валентина Григорьевна отправилась в дальнее село к целителю, а когда вернется, неведомо. Сын Кирилл не объявлялся, и Плотников разведал, что он поселился у своего школьного друга и их видели пьяными в ночном клубе. Его милая, ненаглядная Лера не отзывалась на телефонные звонки. Он узнал, что она уволилась из университета и уехала в неизвестном направлении.

Еще недавно он был силен, уверен, исполнен творчества. Выдерживал давление тяжеловесных проблем. Одолевал неурядицы, достойный своей крепкой фамилии Плотников. Но злобные языки надругались над его фамилией, отсекли пуповину, соединяющую его с родовым подспорьем, с работящими плотниками и плотогонами.

Следовало вновь собраться в сгусток энергии и воли, продолжать вмененное ему дело.

Он проводил совещание районных руководителей, слушая отчеты о стройках, водоводах, дорогах. Слагал из этих отчетов картину губернии, в которой шло непрерывное строительство, неуклонное преобразование, осуществлялась его программа.

Говорил глава района Белавин, с голым черепом, с короткими крепкими пальцами, в которых вертел золоченую ручку. В районе возводился мощный комплекс по производству биодобавок, без которых не обходилась пищевая промышленность и которые за большие деньги покупались за рубежом. Огромные серебряные башни возвышались над лугами и рощами, и казалось, что это монастырь сияет лучистыми куполами.

– Все на мази, Иван Митрофанович, пуск через месяц. А тут, как на грех, выясняется, что вода пошла с примесью железа. Не годится по химическому составу. Надо бурить новые скважины, а это, как вы понимаете, затраты.

– Затраты заложены в дефектное управление! Почему железо обнаружили только сейчас? Пришлите смету под бурение новых скважин!

Докладывал глава района Шурпилин, худощавый, интеллигентного вида, в белоснежной сорочке и шелковом галстуке:

– Очень трудно приживаются роботы на животноводческих фермах, Иван Митрофанович. Две фермы перешли на робототехнику, а остальные фермеры упираются, выжидают. Может, их в Голландию отослать? Пусть посмотрят, как компьютеры с коровами совмещаются.

– Ты им не прикажешь роботы на фермах ставить. Частная собственность. А семинар провести можешь. Если хочешь, пригласи голландцев. Мы тебе оплатим семинар.

Узкоглазый, с широкими скулами и желтоватым монгольским лицом глава района Шибаев докладывал об импортозамещении. Оно вводилось на заводе, производящем корабельные винты, после того как Запад отказался поставлять России подобные изделия. Военный флот, ждущий с нетерпением новые корабли и лодки, роптал на промедления. Завод срочно строил новые цеха, требовал под строительство дополнительные земли.

– Дайте нам, Иван Митрофанович, вывести из сельхозоборота эти несчастные десять гектар. Одно название – пашня. Двадцать лет никто не пашет. Лесом зарастают.

– Не простое дело, сам знаешь. Сельхозугодия под защитой закона. К тому же, я знаю, эти земли в собственности у какого-то московского спекулянта. Уговори его продать, а я буду думать, как передать участок заводу. Но дело, повторяю, не простое.

Плотников гордился тем, что в губернии работает этот уникальный завод. Гребные винты разных размеров и форм напоминали бронзовые цветы с изящными лепестками. Завод обзавелся партией импортных высокоточных станков, позволяющих обрабатывать лопасти с предельной точностью, что снижало шумы. И бесшумные лодки двигались в глубине, недоступные для гидрофонов противника. Ему нравилось думать, что его губерния с дубравами, речушками, петляющими проселками присутствует в мировом океане.

Плотников обратился к главе района Латухе. Большие уши, высокая шея, мягкие пухлые губы придавали ему странное сходство с жирафом.

– Объясните, почему ваше поселение напоминает свалку металлолома, пищевых отходов и обитателей, утративших человеческий облик? Оттуда исходят яды, отравляющие всю губернию. От вас и от Копалкино. Где завод по производству мебели? Где генплан поселения? Где заявка на музыкальную школу?

– Я вам докладывал, Иван Митрофанович, генплан неудачен, не учитывает мнения жителей. Легче построить новый поселок, чем реконструировать старый. Отсюда причина, почему не выбрано место для завода. И музыкальную школу надо строить с учетом генплана.

– Так почему, скажите на милость, затяжка с генпланом?

Выступали другие главы районов. Производственное совещание превращалось в урок управления, в класс повышения квалификации, в психологический тренинг.

Плотников всматривался в их лица, в выражение глаз, в манеру одеваться и повязывать галстук. Знал их достоинства и слабости, хитрости и способность самоотверженно жертвовать. Это была его губернская элита, его гвардия, которую он взращивал, наставлял, шлифовал до блеска их грани. Они управляли районами, где совершалось преобразование, воплощалась мечта Плотникова. Они были драгоценны, любимы, были самые близкие ему люди. Но близость с ними не выражалась открыто, а заключалась в пристальном, ежедневном наблюдении за ними, в помощи им и сочувствии, в жестких порицаниях, когда это было справедливо. Он поощрял их, двигал вверх, готовил им места в губернском правительстве, среди своих заместителей. Быть может, среди них, погруженных в ежечасные заботы и хлопоты, находился тот, кто сменит его на посту губернатора.

– А теперь, уважаемые коллеги, как обычно, «час интеллектуальной подготовки»! – Плотников видел, как тревожно посмотрели на него главы районов, ожидая очередной причуды. Этот «час интеллектуальной подготовки» он ввел, желая вырвать соратников из ежедневных будней, которые притупляли воображение, иссушали фантазию. Когда в губернию приехал видный управленец из корпорации «Боинг», Плотников уговорил его выступить перед руководителями районов, чтобы те, хоть бегло, почувствовали стиль великого управления. Когда в область приехал знаменитый археолог из Эрмитажа, он рассказал главам о древних поселениях, городищах, курганах, расположенных на территории области. Чтобы строительство заводов не разрушило археологические сокровища древности.

– А теперь, коллеги, я попрошу принести листы бумаги и фломастеры. И вы каждый нарисуете ту или иную картину. Пусть свой последний рисунок вы сделали в детском саду. Вы должны развивать в себе правое полушарие, отвечающее за эмоции и фантазии. Ибо у вас работает только левое, а это лишает вашу фантазию полета.

– А что рисовать-то, Иван Митрофанович? Я не Айвазовский, – страдальчески произнес Латуха.

– Нарисуйте то, что вас больше всего тревожит.

Плотников приказал секретарше принести бумагу и цветные фломастеры и оставил районных руководителей наедине со своими правыми полушариями.

В соседнем кабинете Плотников принимал архитектора. Тот ознакомил его с проектом памятника в честь древней победы русских над ордой. Выслушал его взволнованные мысли о Святой Руси, которая и сегодня никуда не исчезла, а является сутью Государства Российского.

– Ракеты защищают страну от ядерного нападения, а молитвы заслоняют Россию Покровом Богородицы. Мой памятник – не мемориал, а духовная крепость.

Плотникову были интересны мысли архитектора, и он обещал внимательно ознакомиться с проектом.

Его навестил директор Национального парка, крепкий, загорелый, с упрямым лбом, напоминавший ядреный желудь. Рассказал, что в парке от привезенных зубров родились два зубренка. Он приглашал Плотникова приехать и полюбоваться на новорожденных. А заодно принять участие в посадке дубков на месте лесной гари. Один из дубов так и назовут – Дуб Плотников.

– А кто-то из заместителей назвал меня баобабом. Приеду, посмотрю на зубрят!

Он вернулся в комнату для совещаний, где его поджидали главы районов со своими произведениями. Все произведения напоминали рисунки детей. Каждый наивно отражал свои насущные заботы. Эти неотступные заботы были перенесены из левого полушария в правое, приобретая красочное воплощение.

Белавин нарисовал черную буровую установку, которая добралась буром до синего подземного озера, и эта синяя вода щедро омывает башни биокомплекса, похожие на плывущие в море корабли.

Шурпилин нарисовал толстобокую, с непомерным выменем черно-белую корову. Она была опутана проводами, с огромным монитором, на котором бежали разноцветные синусоиды. Они изображали режимы кормления, автоматической дойки, состав кормов, время прогулок. Это была роботизированная корова, которую неохотно заводили у себя фермеры.

Шибаев нарисовал стоящую на стапели подводную лодку с надписью «Князь Владимир» и золотой пятилепестковый гребной винт, похожий на великолепную женскую брошь.

Латуха нарисовал фантастический город с небоскребами, дворцами и стадионами, и по городу, ростом выше крыш, идет человек, похожий на огурец с руками, и держит знамя.

– А это кто такой, Латуха? – Плотников подозрительно рассматривал рисунок.

– А это вы, Иван Митрофанович!

Некоторое время все молчали, а потом дружно, вместе с Плотниковым, захохотали.

Плотников отпустил районных руководителей и собирался идти обедать, когда в кабинет вошел вице-губернатор Притченко. Топтался у порога, бестолково поднимал и опускал руки, что-то пытался сказать. Складка на его лбу, переносице и подбородке порозовела, стала похожа на рубец, соединивший две половины рассеченного лица.

– Что случилось, Владимир Спартакович? – спросил Плотников, в котором еще звучал недавний хохот.

– Уж не знаю, как сказать, Иван Митрофанович. У меня для вас снова плохие новости. Я – как гонец с проклятой вестью.

– Говорите.

– Сгорел ваш дом, ваша чудесная дача. Ночью, при невыясненных обстоятельствах. Выехала следственная группа. Нашли канистру. Охрана спала. Должно быть, преступник приплыл по озеру в лодке. Все сгорело! Какое несчастье!

Плотников испуганно замер. Его сердце растолкало ватный кокон и поднялось к горлу, мешая дышать. Он чувствовал беспомощность, обреченность. Его жизнь по чьей-то роковой воле попала в желоб, в котором его настигали одно за другим несчастья. Невозможно было вырваться из этого желоба, ведущего к катастрофе.

Он представлял свою чудесную дачу, которую построил, мечтая скрываться в ней от изнурительных забот, бесконечных людских толп, приглашая к себе самого любимого, дорогого человека. Все сгорело, превратилось в пепел. И кровать с пестрым одеялом и подушками, хранившими аромат ее духов. И стеклянная веранда, с которой они смотрели, как бурлят под ветром деревья и надвигается сизая завеса дождя. И те бокалы, которые чудесно звенели, когда они их сдвигали, и ее губы темнели от красного вина. И книги, которые он так и не успел прочитать. И картина Поленова в старомодной золоченой раме. И все его мечтания, которым предавался, сидя в плетеном кресле под звездами, глядя, как пересекает их тень ночной птицы. Теперь всего этого нет, а осталось жуткое пепелище, в котором сгорело его прошлое и будущее.

– Это не все, Иван Митрофанович. – У Притченки на лице была мука, он тяготился тем, что уже сказал, и тем, что еще предстоит сообщить. – Вот распечатка из Интернета. Столько пакости! Сколько подлости!

Плотников читал, не испытывая боли от чтения. Потому что боль, уже заполонившая все его существо, не оставляло места для новой боли.

– Почему? Кому я мешаю? Кто хочет меня уничтожить?

– Я наводил справки. Это дело рук Головинского. Его журналистский пул. Его деньги.

– Но почему? Разве я ему конкурент? Разве он хочет стать губернатором? Я помог ему обосноваться в губернии. Выделил участок под строительство Глобал-Сити. Защищал этот дурацкий проект с бутафорской архитектурой. Считал, что любые инвестиции нам полезны. Почему он начал за мной охоту? – жаловался он Притченко.

– Не знаю, Иван Митрофанович. Скорее всего, Головинский выполняет чей-то московский заказ. Вас там боятся.

– Им не удастся меня сломать! – Плотников вновь обрел волю, вступил в ожесточенную схватку. Угрюмо и зло противодействовал врагам. Ценности, за которые он готов был сражаться, были выше личных утрат. Пепелище от любимого дома остынет, а воздвигнутые заводы превратят губернию в цветущую цивилизацию будущего.

Притченко радовался тому, что Плотников преодолел слабость, справился с духовным недугом.

– Вы, Иван Митрофанович, должны держаться. Вам тяжело, но вы не подавайте виду. На вас все смотрят. Если увидят, что вы дрогнули, покачнулись, от вас побегут. Народ – предатель. Он любит сильных и успешных вождей. А вы и есть такой, несмотря на происки злодеев!

– Спасибо за поддержку, Владимир Спартакович. – Плотников благодарно коснулся руки своего заместителя, видя, как тот искренне желает ему добра.

Через несколько минут он делал заявление перед телекамерой. Сказал, что поджог его дачи – преступление, и преступник будет наказан. Травля в печати – есть технология тех, кому ненавистны положительные перемены в губернии.

– Особенно хочу предупредить журналистку Паолу Велеш. Зло, которое она совершает, вернется к ней бумерангом и ее уничтожит.

Плотников сделал разящий жест, изображая полет бумеранга, который вопьется в Паолу Велеш.

Глава 16

Семка Лебедь был навеселе, и эта хмельная веселость делала его благодушным и ироничным. Люди в утренних заботах, трудолюбивых стараниях, торопясь куда-то успеть, что-то добыть, кому-то услужить, – люди казались ему смешными. Им была недоступна та вольная праздность, лихая бесшабашность, в которой пребывал Семка. Ему казались смешными люди, сидящие в автомобилях, перебегающие улицу на зеленый свет, бредущие по тротуарам с кульками и сумками. Он их не презирал, а жалел и над ними посмеивался. Они, со своими озабоченными лицами, бегающими глазами, руками, вцепившимися в пакеты и сумки, не могли обрести то удалое веселье, в котором пребывал Семка. Он смотрел на их толкотню, сравнивал их с мышами и муравьями, и это было смешно.

Он выпил в рюмочной еще одну стопку, закусил ломтиком вкусной селедки. Кинул на прилавок купюру, царственно отказавшись от сдачи. И отправился на рынок, где его ожидало веселое развлечение.

И здесь, на рынке, все ему казалось смешным. Деревенские бабки, разложившие на прилавке тощие пучки укропа и лука, несколько собранных в лесу подберезовиков и красноголовиков. Угрюмый мужик в белом халате, застывший, как истукан, над мешком картошки. Проворные, с маслянистыми глазками азербайджанцы, соорудившие величественные дворцы из персиков, абрикосов и яблок. Молдаване, торгующие норвежской семгой, положившие голубоватых серебряных рыб в корыта с мелким льдом. Были смешны покупатели, хватавшие на пробу щепотки тыквенных семечек, слизывающие с ложечки капельку меда. Особенно смешен был покупатель, принимавший из рук молдаванки огромную семгу, просивший соседа сфотографировать его с рыбиной.

Единственным человеком, заслуживающим серьезное отношение, был мясник. Он стоял перед огромной, пропитанной кровью плахой, на которой лежала половина свиной туши. Мокрым блестящим топором перерубал ее на хрустящие ломти. У мясника был маленький потный лоб, над которым топорщились рыжеватые волосы. Розовые щеки свисали до плеч и вздрагивали, словно студень, при каждом ударе. Маленькие чуткие глазки, словно синие стеклянные шарики, мерцали среди жирных складок.

– Здорово, братан. – Семка пробрался к мяснику за прилавок. На прилавке была выставлена свиная голова с красно-белым рулетом перерубленной шеи, с глазами, остекленевшими среди белых ресниц. – Скажи, где купить свинью? Только цельную, до того, как она побывала в твоем кабинете.

Мясник, не выпуская из рук топорища, смотрел на Семку, словно раздумывал, куда вогнать топор, – в белые ребра свиньи или в башку мешающего работать бездельника.

– Цельную не достать, – ответил мясник тонким писклявым голосом. – В холодильнике полутуши висят. Головы отдельно.

– Ну и ладно. Сошьем. Цельную сделаем. – Семка тронул пальцем стеклянный глаз свиньи, почувствовал его упругость.

– Зачем сшивать хочешь? – Голос у мясника был бабий, лицо безволосое, под грязным, измызганным кровью фартуком вздувались жирные груди.

– Опыты ставим. Сперва на свиньях, потом на людях.

– Какие опыты?

– Оживляем. Сперва, значит, сошьем. Потом мастикой смажем. Потом в растворе неделю держим. Потом специальные люди, которые в лесах живут, заговоры читают. И вот, оживляем.

– Где такое делается? – Глазки мясника замерцали, словно перекатывались синие шарики.

– В лаборатории, в секретной. Запретная зона.

– Может, я пригожусь? Прежде чем сшить, разрубить надо.

– Поговорю с начальством. А ты, братан, голос поправь, сырое яичко попей. А то не поймешь, что у тебя промеж ног расположено. – Семка хмыкнул и пошел к директору рынка, договариваться о свиных тушах.

Он сунул директору, покладистому кавказцу, пачку денег. В холодильнике, пахнущем холодной прелью, среди заиндевелых, разрубленных надвое туш, выбрал шесть половин и три головы с отвердевшими от мороза ушами и кровавыми катушками в ноздрях. Нанял грузовичок, заплатил грузчикам, чтобы те забросили туши в кузов, и отвез в Копалкино. Там выпил водки и во дворе своего неопрятного дома занялся сшиванием туш.

Рассеченные туши лежали в ряд, похожие на красные корыта. Тут же аккуратно были выложены три свиные головы, рылами в одну сторону, глядя немигающими, в белых ресницах, глазами. Семка кривым шилом прокалывал кожу и мякоть вдоль разруба. Накрывал одну половину туши другой. Продергивал проволоку в проколы и стягивал две свиных половины, не давая им распасться. Шнуровал туши, смыкая красные кромки. Это забавляло его. Ему казалось, что он шнурует большой ботинок. Руки его были в сале и сукрови.

– А что все говорят: «Семка бобыль! Бабу найти не может!» Вот она, баба-то! Вон, сиськи какие! У других баб по две, а у моей двенадцать! Такая в кровати на тебя насядет, сам захрюкаешь. Ну, ты, Хавронья Ивановна, будешь меня любить? – Семка потрепал свиные соски, видя, как колышется сало. Просунул руку в разруб между задних ног и возился в свинье, похохатывая.

– А что, и женюсь. Приду в сельсовет и скажу: «Ну, ты, Федоровна, давай расписывай! Хочу, чтобы все по закону. Мне от нее детишек рожать. Что она, мать-одиночка? Я не какой-нибудь бухало вроде Анютиного Васьки. Я свою бабу не брошу. Она мне жена и мать моих ребятишек. А то – „бобыль, да бобыль“»!

Семка перевернул свинью спиной вверх, оседлал ее. Действуя шилом, вталкивая в дырки жесткую проволоку, смыкал половины. Другие туши лежали на земле, похожие на лодки с красными днищами и белыми костяными распорками.

– В сельсовет пойду, распишусь. Называется – гражданский брак. А я человек православный, хочу венчаться. Пусть нас поп повенчает, я заплачу. Я ей платье куплю и кольцо золотое. Туфли красивые, на высоких каблуках. А сколько туфель? Две или четыре? Во дает Хавронья Ивановна, на четырех каблуках!

Он зажал свинью между колен и попрыгал на ней, чувствуя сквозь штаны холодную плоть. Стал приторачивать к туше мертвую голову. Голова съезжала набок, не давалась, и Семка рассердился, саданул ей кулаком промеж глаз.

– Ну, ты, курва, будешь тут у меня! Я тебе не Семка, а Семен Петрович!

Несколько часов прилежной работы, опорожненная бутылка водки, и все туши были сшиты. Семка изготовил из досок раму, похожую на виселицу. Повесил свиней. Они покачивались, краснея рваными рубцами, глядя немигающими, в белых ресницах, глазами. Высоко над Копалкиным пролетал самолет, прозрачный, как тень. Семка смотрел на самолет, улетавший в неведомые заморские страны. Звук оседал, как металлическая пыль.

В это время Плотников завершал текущие дела в администрации и готовился ехать в дальний район губернии, где намечалось погребение солдатских останков. Тех, что неутомимые поисковики находили в лесах и болотах, в засыпанных блиндажах и окопах. Он ехал туда не только исполнить губернаторский долг, но и для того, чтобы укрепиться духом, соразмерить свое несчастье с той бедой, которая когда-то накатилась на Родину, с тем кровавым подвигом, что совершили люди былого поколения. Его личное несчастье было несравнимо с несчастьем Родины. Его стойкость питалась великим примером солдатского стоицизма, и он укреплял себя, не сдавался, был готов стоять насмерть, подобно безвестным героям. Его на время покинули любимые люди, но они вернутся, не канут в чащобах и топях, среди смертельных разрывов. Сгорел его любимый уютный дом, где он встречался с драгоценной возлюбленной, мечтая, смотрел на звезды. Но что значит один-единственный дом в сравнении с пожаром, в котором сгорала страна, с пепелищем чудесных городов и селений.

Так думал Плотников, сидя в машине, проносясь мимо рощ и полей. Земля, на которой он жил, холмы, покрытые цветами, синие дубравы по берегам тихих рек, – эта земля под дерном таила столько невидимых пуль, пуговиц от шинелей, танковых катков и орудийных лафетов, что приложи к земле ухо, и ты услышишь: «Огонь!», «В атаку!», «Господи помилуй!», «Мамочка, помоги мне!». Земля, на которой он жил, была священна, намолена. В ней трепетали души, блестели в колокольчиках слезы, капала кровь из осенней зари. Он чувствовал святость земли, в моменты прозрений благоговел перед ней. Его рвение, его страстная мечта о преображении были наполнены этим благоговением. Оно не исчезало среди неусыпных трудов, изнурительных встреч, мгновенных помрачений. Он ехал к месту погребения, сберегая в себе это возвышенное благоговение.

Мемориал находился у самого шоссе, – высокая стела, перед которой скорбящая женщина простерла руки к каменным надгробиям. На одних надгробиях были начертаны имена, под другими покоились безвестные воины. Был вырыт глубокий ров, желтевший песком. На краю стояло три десятка маленьких красных гробов с прахом погибших, и эти маленькие, словно для младенцев, гробы вызывали щемящую нежность. У гробов выстроились поисковики в грубых камуфляжах. Немолодые, тяжеловесные, земляные, они добывали в своих экспедициях истлевшие кости, ладанки с именами погибших, извлекали из костяных кулаков ржавые пистолеты и трехлинейки. Тут же стоял взвод десантников – розовощекие, в тельняшках, в парадных позументах, с автоматами. Солнце сияло на медных трубах и тарелках оркестра. Вокруг деревянной трибуны толпился народ из соседних селений. Стояла машина ГАИ. Подходил священник в золотой епитрахили, и Плотников узнал в нем отца Виктора, худого, с запавшими глазами старика, который принимал его в деревянной церкви с иконами героев войны. Проезжавшие по шоссе автомобили замедляли скорость и сигналили, отдавая дань погибшим.

Плотникова встретил вице-губернатор Притченко, ответственный за торжественное мероприятие. Он был взволнован. Происходящее было ему дорого. Его туфли были в желтом песке. К пиджаку была приколота георгиевская ленточка.

– Столько народу, Иван Митрофанович! Это и есть лучший урок патриотического воспитания. Девочки собирали полевые цветы, плели веночки, на каждый гроб по венку. Приехали родственники двух солдат, чьи имена удалось установить. Вы первый скажете слово. Пусть враги видят, что вы с народом, а народ с вами!

Плотников поднялся на трибуну. Вместе с ним – плечистый, с офицерскими усами поисковик, глава района Евгения Смолкина, приехавший с Урала родич погибшего солдата.

– Дорогие мои! – Плотников озирал множество обращенных к нему лиц, красные, стоящие перед братской могилой гробы, священника с золотой бахромой. – Мы собрались, чтобы отдать наш запоздалый долг фронтовикам, которые все эти десятилетия лежали по оврагам и топям, в местах, где их в праведном бою сразила смерть. Они погибли, чтобы окрестные деревни и села сохранили свои русские названия, – Волошино, Спас-на-Горе, Грибки, Коровкино. Чтобы мы говорили на нашем певучем, божественном, любимом языке, а не на лающем злом наречии. Чтобы мы оставались русскими под нашим русским небом. – Плотников видел, как пожилая женщина подносит платок к глазам, как девочки держат в руках веночки, как проезжающие машины замедляют бег, протяжно сигналя. – Это сделали для нас солдаты, заплатив жизнью. А что сделали мы для них? Отыскали не погребенные кости, снесли к братской могиле и готовы похоронить с воинскими почестями? Но это так мало! Мы не можем их воскресить, но представим, что они смотрят на нас с небес и о чем-то просят. О чем? – Плотников смотрел на красные ромбики гробов. В них лежали младенцы, в которых превратились убитые солдаты. Он почувствовал, как дрогнули в нем рыдания. – Они хотят, чтобы мы стали лучше, честней, благородней. Чтобы любили друг друга, помогали в беде, жили по совести. Чтобы мы берегли нашу матушку-землю, в которой лежат еще не найденные герои. Чтобы мы украшали нашу землю, делая ее все плодоносней, обильней, и чтобы жизнь на этой земле становилась все краше. – Плотников чувствовал свою нераздельную связь с женщиной, отиравшей слезы, девочкой, держащей венок из ромашек, с десантником, браво сжимавшим автомат, с усталым стариком, превозмогшим болезнь и пришедшим на панихиду. Он любил их всех, был виноват перед ними, чувствовал, как притаились в гробах младенческие души. – Наша русская земля святая. Мы живем на Святой Руси, и, если опять на нее нападут, мы примем бой в тех же траншеях и дотах, где сражались наши герои. Вечная вам память! Вечный покой!

Не хлопали, кивали головой, вздыхали. Вспыхивала медь оркестра. Вслед за Плотниковым говорил усатый поисковик:

– Мы нашли останки офицера. На нем были истлевшие погоны и портупея. Костяными пальцами он сжимал револьвер, в барабане еще оставалось два патрона, когда его сразила пуля. Теперь этот офицер здесь, среди нас. Мы нашли два скелета, немецкий и русский. При них были ножи, русский нож был среди костей немца, а немецкий нож среди ребер русского. Они погибли в рукопашной. Теперь этот безвестный солдат среди нас. Мы нашли в лесу советский броневичок. В нем останки водителя. Сквозь его скелет проросло дерево. Может, его душа превратилась в дерево? Теперь этот водитель среди нас.

Поисковика сменила глава района Евгения Смолкина в черном строгом костюме:

– Здесь, в наших лесах и полях, мы находим много советских винтовок и касок, подбитых машин и танков. Мы решили собрать этот металл, отдать в переплав и отлить из него фигуру солдата. Поставить здесь, у этой братской могилы.

Плотников испытывал благоговение, винился перед ними, исповедовался в грехах и недобрых умыслах. Видел, как отец Виктор машет кадилом, развешивает струйки синего дыма. Что-то протяжно, неразборчиво выговаривает, передвигается среди гробов. Последовала команда. Поисковики по двое подходили, поднимали гробы на плечи, несли к могиле, выстраивались на краю. Десантники воздели автоматы, готовясь к салюту. Оркестранты прижали губы к трубам, развели в стороны тарелки, собираясь ударить.

На трассе, истошно сигналя, возник грузовичок. В кузове, на деревянной перекладине, были подвешены три свиных туши. На головах у них были пилотки со звездочками. Красовались золотые погоны. Свисали офицерские полевые сумки. Были пришпилены боевые ордена и медали. Кузов трясся, туши раскачивались, страшно кровенели стянутые проволокой рубцы. Среди туш танцевал, корчил рожи пьяный Семка Лебедь, выкрикивал сквернословия.

Грузовичок промчался. На трассе возник длинный, черного цвета, с открытым верхом «хорьх» времен фашистских парадов. В машине, подражая фюреру, прикрывая ладонями пах, стоял Головинский. Приветствовал взмахом толпу. Рядом с ним Беркович играл на саксофоне арийский военный марш. Обе машины пронеслись, исчезая на трассе. Плотникову казалось, он слышит, как бьются кости в гробах и оттуда раздаются рыдания.

Глава 17

Отец Виктор служил литию у раскрытого рва с красными младенческими гробами. В них покоился прах пропавших в войну и теперь обретенных воинов. Его богослужение было наполнено мучительной и сладостной верой в то, что в одном из этих гробов, похожих на шкатулки, находится прах его отца. Отец погиб в бою среди этих перелесков и топей, когда навстречу стремящимся к Москве немецким дивизиям была брошена часть, сформированная из студентов, аспирантов, молодых профессоров. И вся полегла под гусеницами танков. Отец был где-то здесь, среди синих дубрав. Его дух бродил по цветущим холмам, красным от иван-чая. Его прозрачная тень витала под раскаленными зимними звездами, среди осенних листопадов и весенних розовых зорь. И теперь, у мемориала, глядя на красные брусочки гробов, отец Виктор тайно и робко надеялся, что служит литию по отцу. Прах офицера с последними двумя патронами в нагане, или боец, убитый в рукопашной, с ножом в костяном кулаке, или водитель броневика, сквозь которого проросло лесное дерево, – кто-нибудь из них и есть его отец. Лития была поздним отпеванием пропавшего без вести отца.

Когда на дороге возник чудовищный грузовик со свиными тушами, когда уродливый пьяница кричал и кривлялся, раскачивая туши, и на мертвых свиньях вспыхивали ордена и золотые погоны, когда следом прокатил узкий, черный, как змея, лимузин времен фашистских парадов и какой-то трубач играл походный марш дивизий, что шли на Москву, – отец Виктор пережил мгновение ужаса. Ему показалось, что страшная война продолжается, беспощадный враг наступает и отец, рыдая в гробу, требует отмщения.

Окруженный кадильным дымом, он смотрел на розовощеких десантников и думал, что им предстоит схватиться с этим врагом. На развалинах Донбасса, или в каменных холмах Сирии, или в знойных оазисах Средней Азии. Им придется продолжить ту отцовскую войну, в которой не случилось победы.

И снова русская армия будет лить кровь, вдовы будут рыдать, из горячего пепла сожженных деревень встанут скелеты печных труб. России вновь грозит истребление. Зло, запечатанное огненными сургучами семьдесят лет назад, сломало печати и вырвалось на просторы России. И он, деревенский поп, своими молитвами, слезами и упованиями должен вновь запечатать зло.

Он получил захудалый приход с обветшалой церковью. Служил литургии в безлюдном храме. Молился на иконы Спасителя, Богородицы, Николая Угодника. А также на образа героев и мучеников Великой войны, среди которых в алтаре была икона с изображением отца – офицера с лейтенантскими кубиками, над которым мчался златоглавый Георгий. Это воинство красных святых вновь пойдет в наступление, запечатает зло.

Вернувшись с погребения, отец Виктор приступил к духовной брани. Отказал себе даже в минутном отдыхе. Не прилег на утлую кровать. Занялся выпечкой просфор, готовясь к ночной литургии.

Квашня была накрыта клеенкой. Нежный, сладкий аромат восходящего теста разносился по утлому дому. Отец Виктор вывалил тягучий, желтоватый ком на гладкую доску. Мял, сворачивал, раскатывал и снова сминал, передавая тесту свое тепло, свои силы, свою молитвенную волю. Чувствовал телесную нежность пшеничной мякоти, которая взрастала под его ладонями.

Отдыхал, утомившись, глядя, как в оконце гаснет день и к дому подбираются тени близкого леса. Сегодня он не ждал прихожан. Никто не звал его совершать требы. Никто не заказывал панихид и не готовился к венчанию. Выпечка просфор была для него священным действом, во время которого он повествовал Господу о своих страхах, о грозящей России беде, прося защиты. Прикосновениями к пшеничной плоти он заряжал ее своими мольбами. Во время литургии тесто, наполненное его откровениями, превратится в тело Господне, и откровения соединятся с Господом.

Теперь, стремясь запечатать зло, он отводил от России нацеленные на нее снаряды и пули. Отгонял от ее берегов авианосцы и подводные лодки. Занавешивал Покровом Богородицы небо, делая Россию невидимой для самолетов, ракет и космических спутников.

Передохнув, отец Виктор вновь вывалил куль теста на доску. Стал мять, комкать, раскатывать, слыша тихий, созревающий в тесте жар. Подрясник был в муке, к пальцам пристала тягучая мякоть. Он испытывал к тесту нежность, словно к новорожденному ребенку. Вдыхал в него свое покаяние. Верил в целомудренную силу пшеницы, способную запечатать зло.

Он отводил от России вихри ненависти, которые неслись из мира. Отбивал клевету, поношение, лукавые посулы и тонкие яды, которыми туманился ум легковерного народа. И тот отрекался от Родины, начинал ее ненавидеть. Призывал врага, открывая ему ворота. Он запрещал волшебству и чарам изливаться из уст злых проповедников и колдунов, ставил на их пути молитвенную неодолимую стену.

Тесто в квашне круглилось, дышало. Напоминало живот беременной женщины, в котором созревало дитя. Оплодотворенное его слезной любовью и нежностью, чрево готовилось к родам.

Отец Виктор бережно выложил тесто на широкую доску, раскатал в плоскую белизну. Гладил, ласкал, вдыхал дивные ароматы. Взял форму с острыми кромками, напоминающую серебряный подстаканник. Стал вырезать из теста круглые тельца. Разложил свои изделия ровными рядами. Каждое, словно крохотное лицо, излучало тихое свечение.

Своей молитвой он разрушал злокозненные заговоры. Запрещал тех, кто клялся в любви к России, а сам замышлял убийство. Он ссорил заговорщиков, путал их планы, избавлял Россию от жестокой доли. Спасал страну от смуты и раздоров, от расхитителей и стяжателей. Он чувствовал, как бьется и трепещет зло, уловленное в тенета его молитв, словно черная обессилевшая птица.

Отец Виктор священнодействовал. Взял в руки бронзовую печать и бережно, твердо, чтобы не дрогнула рука, стал прикладывать печать к белым тельцам. Тесто чуть расступалось, печать углублялась в мякоть, оставляла клетчатый оттиск. Распятие с надписью «Иисус Христос, Победитель». Казалось, что на маленьком белом лице вдруг открывались глаза. Множество глаз, чистых и любящих, смотрело на отца Виктора, и он благоговел, орудовал печатью. Превращал кусочки теста в крохотные иконы. Перед этими иконами бессловесно молился. Печать с распятием закупоривала вход в подземелье, где бушевали и злобились адские силы. Не могли одолеть печать.

Он смирял молитвой бунтовщиков и смутьянов, желавших потрясений и смут. Тех, кто готовил волнения и погромы, когда безумные толпы с кровавыми вождями громят усадьбы, взрывают храмы, режут ненавистных, гонят по русским степям обезумевшую лютую конницу. Он кропил их воспаленные головы святой водой, остужал гневные сердца, накладывал крестное знамение на плюющие злобой уста. Кроткое тесто с хрупким распятием останавливало толпы, смиряло порочные сердца. Вихри ненависти замирали, как свернувшиеся черные лисы.

Отец Виктор соединял две части просфоры, накладывая одну на другую. Лепил крохотные скульптуры, напоминавшие белые грибки. Пальцы чувствовали теплый бархат теста. Ряды просфор напоминали воинство в белых одеждах.

Он поражался глубине божественных смыслов, заключенных в просфоре. Духовное и телесное в человеке. Человеческое и божественное в Спасителе. Земной, исполненный греха род людской и преображенное, снискавшее рай человечество. Он хотел проникнуть в глубину божественных тайн. У него начинала кружиться голова и обмирало сердце. Его пальцы касались теста, которое чудесным таинством претворится в тело Господне. Его пальцы касались Господа, и от этого становилось страшно и восхитительно.

Он обращал грозное предупреждение алчным сребролюбцам. В безумном влечении к злату, поклоняясь золотому тельцу, они забыли все заповеди, нарушили все человеческие и божественные законы. Обирают народ, раздевают донага слабых и беззащитных, окружают себя вопиющей роскошью, кичатся дворцами, которые обречены на сожжение. Он изгонял их из русской жизни, как Господь изгонял торговцев из храма. Превращал в ржавчину их яхты и самолеты, развеивал в прах неправедные состояния. Он был гневен в своих укоризнах. Верил, что на стяжателей будет наложена запрещающая печать.

Отец Виктор достал жестяной черный противень. Омыл водой. Насухо вытер чистым полотенцем. Извлек коробку, где лежали восковые соты, еще недавно полные меда и пчелиного гула. Натер противень воском до блеска, слыша медовые благоухания. Стал укладывать просфоры на противень. Каждую просфору он целовал, словно прикладывался к иконе. Белые просфоры отражались в черном подносе, и казалось, что маленькие лебеди плывут по ночному озеру.

Он изгонял из народа уныние, одолевал неверие. Укреплял в деяниях воинов, художников, хлебопашцев. Он изгонял зверя, который поселился в народе. Находил этого зверя в людских сердцах, молился перед хрипящей пастью. Загонял зверя в подземную берлогу и заваливал камнем.

Настала ночь. В доме было темно. Только горела лампада перед образом и тихо светились просфоры, над которыми слабо трепетало сияние. Пора было топить печь.

Отец Виктор принес из сеней дрова. Развел в плите огонь, глядя, как танцуют красные язычки на полу и бежит по стенам золотистая рябь. Прилег на кровать, ожидая, когда накалится духовка. Поленья, которые он принес, огонь, который запалил, плита, в которой накалялась духовка, – все составляло таинство. Все было священно, связано с преображением хлеба.

Он молился о президенте. Укреплял его в благих деяниях. Одевал покровом благодати, заслонял от яда, кинжала и пули, от колдовских обольщении и слабостей. Чтобы вера его не тускнела. Чтобы не искривлялись его пути и он оставался на том, единственном, что указал Господь. Выбрал из миллионов людей, дал великую власть, наставил на служение Родине. Там, в кремлевских палатах, пусть услышит молитву деревенского попа. Пусть молитва поможет ему в великой брани.

Красные язычки танцевали на полу, словно письмена. Отцу Виктору казалось, что молитва его услышана.

Он открыл дверцу духовки. На него полыхнул бесцветный жар. В двух местах духовка прогорела, и в щелях трепетал белый свет. Он осторожно взял противень, поставил в духовку, чувствуя, как жар коснулся теста. Оно словно вздохнуло. Пшеничный дух, медовый аромат, смоляное благоухание поленьев сладко опьяняли его. Он подумал, что так пахнут ангелы, несущие райскую ветвь.

Был еще человек, нуждавшийся в защите. Губернатор Плотников, который случайно явился в храме и исповедовался в забытом грехе. Губернатор был устроителем, неутомимым радетелем, отдавал губернии всю душу, желал блага ее обитателям. Он был духовный творец, вершил подвиг, им двигало благо, он был подвижник. Отец Виктор слышал, что губернатору трудно, что на него свалились напасти. Он сражался со своими бедами, с жестокими силами зла, которые на него ополчились.

Отец Виктор желал ему победы. Желал одоления бед. Он вслушивался в едва различимый звон, доносившийся из духовки, словно пели крохотные колокола. Думая о Плотникове, отец Виктор посылал ему эти, едва различимые звоны, чтобы они вдохновили губернатора на служение.

Пришло время извлекать просфоры из духовки. Отец Виктор помолился, прочитал «Отче наш». Схватил полотенце и вытянул из духовки противень. Просфоры золотились, как малые слитки. От них шло сияние. Над каждой горел крохотный нимб. Отец Виктор любовался своими изделиями. Принес корзину и, обжигаясь, складывал в нее драгоценные слитки. И в каждом был запечатлен лик Божий, в каждом поместилась молитва, каждый, как малое светило, освещал мироздание.

Он вышел из дома в ночь, неся корзину. Церковь, как темный корабль с мачтой колокольни, была окружена звездами. Они то разгорались, то меркли, роились, словно разноцветные пчелы, собирались в сверкающее множество, а потом разлетались, оставляя после себя млечную пыль. Голова начинала кружиться, когда отец Виктор смотрел на колокольню, вокруг которой текли миры, переливались светила, и храм казался ковчегом, плывущим среди звезд.

Тяжелым скрипучим ключом он отворил церковь. Пахнуло сладким воском, вялой травой, засохшими букетами цветов, которые отец Виктор оставил сохнуть в вазах перед иконами. Едва ощутимая теплота скопилась в храме за долгие годы служений и молитвенного стояния прихожан с тех времен, когда храм был многолюдный, и эту теплоту надышали те, кого уже не было в живых.

В храме было темно, только светила одинокая красная ягода лампады. Были едва различимы окруженные золотом и лазурью полководцы, герои и мученики.

Отец Виктор вошел в алтарь. В сумраке лишь угадывалась икона с изображением отца. Зажег свечу и увидел живые строгие глаза лейтенанта, над которым мчался победоносный всадник. Облачился в золотую тяжелую ризу и начал богослужение. Долгую одинокую литургию в пустом храме, по которому летал его слабый голос. То замирал, то вспыхивал слезным восторгом.

Престол, покрытый шелком, поблескивал дарами – потиром и дискосом. Так поблескивают в капитанской рубке компас и астролябия, направляя корабль среди безбрежных вод. Отец Виктор был капитан, ведущий ковчег по небесным светилам, среди которых плыла голубая Вифлеемская звезда.

Отец Виктор чувствовал, как с каждой молитвой, с каждым возгласом и песнопением вокруг престола копились невидимые волшебные силы. Словно к потиру, в котором таилось алое вино, и к дискосу, на котором лежали извлеченные из просфоры частицы, – к ним собиралось все мироздание в предчувствии чуда. К ним текли звезды, вокруг них вращались светила, горы склоняли свои вершины, моря и океаны катили к ним свои волны. Птицы на ветках поворачивались в их сторону, готовые лететь. Лесные звери прерывали свой бег и начинали чутко прислушиваться. Каждый цветок, каждая бабочка обращались к престолу, у которого совершалось таинство. И все несметные, живущие на земле люди чувствовали, как сердца их замирают от таинственного волнения. К ним приближалось грозное и восхитительное чудо.

Отцу Виктору казалось, что в алтаре наливается дивный бутон с сокровенной сердцевиной. Готов раскрыть свои лепестки. Собирает в себя все людские дыхания, все земные стихии, все лучи мироздания. И его, отца Виктора, жизнь вливается в этот бутон, погружается в глубину, сливается с сокровенной сердцевиной.

Он переносил в бутон свою огромную жизнь с младенческими воспоминаниями, с лицами любимой бабушки и обожаемой мамы. Он вспоминал тот разноцветный фонарь, который дед купил во французской лавке, и большое зеркало, перед которым мама расчесывала свои чудесные каштановые волосы. Читая молитву, он видел ночные московские переулки, по которым бродил со своей первой любовью, среди искристых сугробов, и впервые под желтым ночным фонарем поцеловал ее мягкие губы. Он вверял бутону свою жизнь, как вверяют сокровища на вечное хранение. Среди этих сокровищ была жена, прекрасная, навеки любимая, та, что мчалась на лыжах по янтарным снегам, и та, что прижимала к млечной груди младенца, и та, что с заплаканным лицом провожала его на войны, и та, что спокойная, строгая, с темными бровями и бумажной полоской на лбу, лежала среди погребальных цветов. Он отдавал бутону все свои войны, – разноцветные вершины афганских гор, желтый поток Лимпопо, зловонную топь Кампучии, лазурь Средиземного моря, в которой шли корабли. Вся его жизнь погружалась в бутон, находя в нем успокоение, вплоть до последней, еще предстоящей секунды.

Отец Виктор видел, как пространство вокруг престола начинало волноваться, в нем возникали алые, голубые, золотистые вспышки. Слышался шум невидимых крыльев. Его лица касались жаркие вихри. Что-то приближалось, огромное, грозное, лучезарное. Потир с вином и дискос с пшеничным тестом воспарили в дивном сиянии. Чудесный бутон растворился, и хлынул свет такой ослепительной белизны, что стало светло как днем. В церкви стал виден каждый сучок в потолке, каждая капелька воска, каждая золотая крупица в нимбе. Воины священных парадов, маршалы великих побед, герои божественных подвигов стояли у престола, и лейтенантские кубики на воротнике отца светились, словно капельки крови.

Победа была одержана. Отечество спасено. Отец Виктор в изнеможении опустился на стул у стены алтаря и смотрел, как гаснут над престолом голубые зарницы.

Он дремал, и ему казалось, церковь превратилась в огромный бриллиант, переливается чудесными радугами.

Проснулся, когда в алтаре пролегла алая полоса зари. Услышал, как стукнула дверь. Чьи-то шаги раздались в гулкой пустоте храма. Удивляясь этому раннему посещению, отец Виктор вышел из алтаря и увидел человека, что нетвердо стоял, крутил головой, рассматривая иконы с изображением парадов и битв.

– Ты кто такой? – спросил отец Виктор.

– А, это ты, поп! Я-то кто? Я Семка Лебедь. Многие меня знают, а кто не знает, еще узнает! – Человек засмеялся, крутанул головой и едва удержался на ногах. Он был пьян. Его глаза зло и весело оглядывали храм, а губы улыбались, словно в убранстве храма он находил что-то забавное и смешное.

– Ты что пришел? – спросил отец Виктор.

– Шел, шел и зашел. А что, нельзя? По билетам пускаешь? Мне говорили, здесь чудной поп живет. Икону Сталина держит. Дай, думаю, посмотрю. Где она, икона? – Семка Лебедь водил глазами по стенам и увидел икону, на которой сияла Божья Матерь Державная. Под ней, в окружении победоносных маршалов, стоял генералиссимус в белом кителе с бриллиантовой звездой. – Ишь ты, богато!

Ничего не скажешь! Не врали люди! – Он подошел к иконе, чуть не опрокинув стеклянную вазу с вянущими колокольчиками и ромашками. – Что у тебя церковь качается? – Он захохотал, разведя руки в стороны, словно канатоходец, желая удержать равновесие.

– В Божий храм не являются пьяным. Ступай, проспись.

– А я специально напился. Страшно было идти. Как можно тверезым на такую икону смотреть? Ведь Сталин душегуб, столько народу сгубил. А его на икону. Вот я и выпил пол-литра.

– Ступай, отдохни. А потом приходи, исповедуйся.

– Нет, ты мне скажи! Если Сталин, душегуб, столько народу перебил, и его в святые, значит, и меня в святые можно? Я тоже душегуб. Ты художнику сделай заказ, пусть с меня икону напишет. Ты повесь ее тут. Старушки будут молиться, я им помощь буду оказывать. Косых, дурных, горбатых – всех буду лечить. А тебе с этого будет доход.

– Уходи. Тебе здесь не место.

– А ты погоди меня гнать. Я к тебе за делом пришел. Хочу венчаться. Можешь меня повенчать? Живем не венчанные. А это грех. Детишки пойдут, в блуде зачатые. А мы не хотим, чтобы в блуде. Хотим по-божески. Она, невеста моя, девушка набожная. Меня к тебе послала. Повенчай нас.

– Кто невеста твоя?

– А Хавронья Ивановна. Я ее на бойне купил. Честная, не гулящая. Только у нее сиськи, не как у всех. У Анюты, к примеру, сиськи между рук болтаются, а у Хавроньи Ивановны между ног. Непривычно.

– Тяжело тебе будет перед Господом стоять. Много у тебя сажи в душе накопилось. Ступай, проспись, а потом приходи на исповедь.

– А ты меня не пугай, поп! У меня сажа в душе, потому что был на пожаре. Там и наглотался сажи. Я пожары люблю. Лето сухое, знаешь, как все горит? Хочешь, твой храм сожгу? Он же у тебя сухой, трухлявый. Сразу займется. Ой, а это кто? – Семка Лебедь указывал на икону, где летчик с нимбом, в кабине бомбардировщика, объятый пламенем, пикировал на колонну танков. – Это кто такой?

– Капитан Гастелло.

– Гастелло не знаю. Брателло знаю. С него и начнем. Он уже и так горит, а мы огонька добавим!

Семка Лебедь запалил зажигалку, стал подносить к сухим венцам сруба с торчащим из пазов мхом. Огонек зажигалки уже касался мха, как вдруг из иконы с грохотом и блеском прянул пикирующий бомбардировщик. Надвинулся на Семку чашами пропеллеров, пульсирующими пулеметами и пушками. Семка вскликнул и побежал из храма. Выскочил и помчался по проселку, закрывая затылок. А его настигал разгневанный летчик с нимбом, давил слепящими чашами винтов, рыхлил проселок очередями пулеметов и скорострельных пушек.

Глава 18

Один из кабинетов Головинского располагался в статуе Свободы, в ее голове. Голова была отлита из толстого стекла, лучистый венец над ее челом был хрустальный. Солнце в течение дня текло, переливаясь в хрустале множеством радуг. Сидящие в кабинете испытывали от этих перетекающих спектров сладкое безумие.

Головинский выслушал отчет своего пресс-секретаря Лунькова, у которого вместо носа горел многоцветный спектр.

– Вы, Петр Васильевич, обладаете даром общаться с этими продажными журналистами. Они получают от вас деньги за клевету, но не чувствуют к себе отвращения. Им кажется, что они спасают Родину от тирана. – Головинский слегка смещал зрачки, и нос Лунькова превращался в большую перламутровую пуговицу.

– Когда я работал в разведке, Лев Яковлевич, я занимался энтомологией. Изучал ядовитых бразильских муравьев и перуанских жуков. Их укус смертелен. Наши журналисты – те же жуки-трупоеды и муравьи-отравители. Они питаются трупным ядом и жалят, когда яд в них скапливается. – Лунькову казалось, что в щеку Головинского вонзилось радужное острие, и это было смешно.

– Когда мы придем в Кремль, Петр Васильевич, я буду ходатайствовать, чтобы вас назначили министром информации. Нам предстоит огромная работа, от которой зависит судьба цивилизации. Мы должны в кратчайший срок перекодировать сознание русского народа. – Головинский видел, что глаз Лунькова стал фиолетовый, окруженный синими, зелеными, красными кольцами, и этот стоцветный глаз медленно вытекал из глазницы. Это было уморительно.

– Задача и впрямь огромная, Лев Яковлевич. Русский народ уже много веков стараются перекодировать, а он остается прежним. Видно, так уж дуют русские ветры, текут русские реки, высятся русские горы, что коды, кто бы их ни переделывал, – Наполеон, Гитлер или Гайдар, – коды остаются незыблемы.

Изо рта Головинского выглядывал огромный радужный бивень, и это пьянило и веселило Лунькова.

– Ничего, Петр Васильевич, когда мы придем к власти, мы сроем русские горы, перебросим с севера на юг русские реки и заставим русские ветры дуть в другую сторону. – Головинский видел, как у Лунькова выросла радужная борода, словно он обрастал водорослями Красного моря. Не было ничего смешнее.

– Но теперь, Лев Яковлевич, я хочу показать вам кардиограммы Плотникова. Их добыл мой секретный агент. – Лицо Головинского превратилось в радужную рыбу, подобную тем, что обитают в коралловых рифах, и Лунькову стоило немалых усилий, чтобы не рассмеяться.

– Не стану спрашивать вас об агентах. Это ваш талант. Показывайте кардиограммы. – Головинскому померещилось, что перед ним сидит разноцветный попугай, обладающий даром человеческой речи. Головинский захохотал, и в ответ захохотал Луньков. Оба они, брызгая радугами, превращались то в бабочек, то в стеклянные сосуды, то в нефтяные разводы на воде. Хохотали, захлебывались, хватались за животы.

Наконец Головинский нажал кнопку, непроницаемый экран отделил их от безумных радуг, и они постепенно перестали смеяться.

– Ну, где кардиограммы? – спросил Головинский.

Луньков раскрыл компьютер, и по экрану побежали графики. Взлеты, провалы, неожиданные всплески и падения. Головинский внимательно рассматривал графики, в которых билось сердце Плотникова. Это сердце можно было потрогать, сдавить, причинить боль, вызвать удушье. Головинский был взволнован. Его волнообразный нос удлинился, затрепетал, на кончике возник пульсирующий пузырек, словно колбочка, в которой дрожала прозрачная плазма.

– Какая положительная динамика! – Головинский страстно вглядывался в разрывы и перебои графиков. – Вот эта кардиограмма, как я понимаю, после первой публикации фотографии. А это после ухода жены и сына. А это после ухода любовницы. А эти великолепные экстрасистолы, эта божественная тахикардия, эти признаки мерцающей аритмии – после сожжения дома и явления свиней-орденоносцев. Что же далее?

– Далее, Лев Яковлевич, патриотическое шествие, на котором выступит Плотников. Если мы его сорвем, то это уже близко к инфаркту.

– Вот видите, не надо тратить миллиарды рублей, чтобы скинуть его выборным путем. Не надо нанимать снайпера с винтовкой. Не надо внедрять в его окружение агента, который кинет в его бокал щепотку яда. Песчинка, крохотная песчинка, она ударяет в гору, и та рассыпается. Мы запустили песчинку. Разрушение горы началось. Лавина двинулась. Мы можем любоваться процессом, больше ничего не предпринимая. Пить чинзано со льдом и любоваться!

– Вы гений, Лев Яковлевич!

– Это и есть «мягкая сила». С ее помощью, без единого выстрела, сметаются государства, опрокидываются идеологии и культуры. Пробуждаются громадные тектонические силы, раскалывающие континенты. Мы не знаем, что еще ожидает Плотникова. Но то, что его ожидает, несет ему смерть. Это графики его смерти. Графики мягкой силы. – Головинский гладил экран, ласкал кардиограммы, в которых мучилось и погибало сердце Плотникова. В колбочке на кончике носа дрожал крохотный шарик плазмы.

– Теперь, Лев Яковлевич, я хочу показать вам последний опус Паолы Велеш. Вы будете немало удивлены. – Луньков нажал на клавишу, открыл новый файл, и Головинский углубился в чтение.

«Губернатор Глотников, ой, простите, – Скотников, ой, что это я, право, – Плотников, похоже, причастен к поджогу собственной дачи. Как указывают охранники, машина губернатора появлялась перед дачей вечером накануне поджога, но из машины никто не вышел. К тому же из кругов, близких к губернатору, стало известно, что накануне поджога губернатор в порыве воодушевления называл Герострата великим инсталлятором, а Кутузова, спалившего Москву, великим пироманом. А Нерона, спалившего Рим, великим огнепоклонником. Пусть следствие примет к сведению эти высказывания губернатора. Его психика расстроена недавними разоблачениями, – разоблачениями нашего губернского донжуана. Только помрачением можно объяснить недавний эпизод, случившийся у мемориала павших воинов во время погребения останков. Мертвые свиньи с воинскими наградами были использованы губернатором для рекламы свиноводческих комплексов, развернутых в губернии. Страсть к наживе, затмевающая в человеке совесть, честь и историческую память, – характерная черта нашей патриотической элиты. От нее можно ожидать любых нарушений, не только духовной этики, но и правовой. Я, Паола Велеш, очень серьезно отношусь к угрозам в мой адрес со стороны губернатора. Человек, сжигающий родовое гнездо и глумящийся над подвигом отцов и дедов, способен на самые несусветные преступления. И я, рассказывая об этих угрозах, уповаю на гласность, которая защитит меня от происков губернатора-свиноубийцы.

О, моя память, мое умиление, мои сны, мои детские чудные видения, когда лежала на бабушкиной широкой кровати. На стене ее любимый текинский ковер. В воздухе, в луче апрельского солнца, реют цветные пылинки. Излетели из шерстяного ковра, словно мерцающие разноцветные искры. Переливаются, текут, исчезают, алые, зеленые, синие. Я любуюсь, мечтаю, мне кажется, на каждой пылинке чудесный волшебный город с крохотными домами, улочками, цветными фонариками. В этом городе живет крохотная девочка в маленьком домике, лежит на кровати и смотрит, как переливаются над ней пылинки, и на каждой крохотный город с цветными фонариками, и эта крохотная девочка – я. Где девочка? Где пылинки? Где бабушкин ковер? Где милая, обожаемая бабушка? Только во мне, в моих снах, в моих слезных воспоминаниях.

Я иду с мамой по осеннему лесу. Вся земля под деревьями в золотых опавших листьях. Так сладко пахнет родным лесом, голубым студеным небом, из которого нет-нет да и брызнет холодная капля, прянет бесшумная птица. Из листвы выглядывает сыроежка с зеркальцем воды в розовой шляпке. А рядом череда мухоморов – красные, в белых крапинках, один меньше другого, как выводок, что вышел на прогулку. Мама с корзинкой, наклоняется, показывает мне подосиновик, я вижу его коричневую бархатную шляпку, мамино счастливое лицо, ее темный, с бледными розами платок. Много лет спустя я нашла в шкафу этот платок. Розы выцвели, края обтрепались, но в нем каким-то чудом сохранилась еловая иголка, быть может, из того чудесного невозвратного дня. Я целовала платок, вытирала слезы розами, вспоминала маму, ее счастливое лицо, сыроежку с розовым зеркальцем воды.

И еще одно чудесное воспоминание, – моя первая влюбленность, целомудренная и прекрасная. Нет, нет, не любовь, а лишь дуновение любви, той, что еще предстояла. Мой преподаватель в университете, аспирант, читавший нам курс русской поэзии. Какой у него был певучий, волшебный голос, когда читал нам стихи Тютчева, Гумилева, Есенина! Какие у него были восхищенные глаза, словно сам был влюблен в тех прекрасных женщин, которым поэты посвящали стихи! Как чудесно ниспадали ему на плечи светлые легкие волосы! Как изысканно он повязывал шелковый галстук! Каким красивым был его почерк, – я послала ему записку, признаваясь в любви, и он прислал мне ответ, обращая мое признание в милую шутку. Мы гуляли по вечернему городу, он прижимал к глазам мой прозрачный шарф и говорил, что вокруг фонарей зажигаются тихие радуги, и весь город становится похож на крыло стрекозы. Он поцеловал меня один только раз, под цветущим каштаном. Сказал, что здесь впервые увидели друг друга Пушкин и Наталья Гончарова. Еще сказал, что завтра уезжает во Францию читать курс лекций и мы, наверное, больше никогда не увидимся. Мне вдруг стало так больно, словно эта боль пронзила белые цветы каштана и мое сердце, и фиолетовые сумерки, в которых бежали огоньки машин, и все мироздание, в котором меня обрекали на вечное одиночество. Он уехал, и эта боль постепенно стихла. Превратилась в сладость, в сокровище, которое я приобрела накануне своей настоящей любви. А эта целомудренная влюбленность была только дуновением, которое возвещало приближение истинной, страстной, женской любви.

Что мне делать? Я в тисках, в западне! Этот страшный деспот мучает меня, околдовал меня, завладел моей волей, заставляет вершить черные дела! Я причиняю смертельный вред незнакомому мне человеку. Я грешница, преступница. Я знаю, это зло вернется ко мне и меня уничтожит. Я хочу бежать, скрыться, сменить имя, изменить лицо. Хочу спрятаться в самый дальний лесной монастырь и отмаливать свой грех. Ухаживать за больными, помогать сиротам, взять на себя самые тяжелые, непосильные труды. Господи, помоги мне! За что мне такое, Господи!»

– Ну, что вы скажете, Лев Яковлевич? – Луньков наблюдал, как Головинский печально и нежно гладит экран компьютера, словно касается черных, в стеклянном блеске волос Паолы. – Что будем с этим делать?

– Будем восхищаться, будем сострадать, будем беречь эту хрупкую беззащитную душу. Отделите первую часть от второй. Вторую направьте в папку особенно дорогих для меня документов. Где содержится информация о мировом рынке бриллиантов. А первую часть разместите на сайте «Логотипа», как обычно.

Луньков послушно и умело выполнил указание Головинского. Повесил обличительный текст Паолы на сайт «Логотипа».

Головинский смотрел на мелькание строчек, подхваченных электронной волной. Его нос удлинялся, превращался в чуткий хоботок, который продолжал удлиняться, переходил в гибкую трубочку, какая соединяет капельницу с пациентом. В прозрачной трубочке бежал ядовитый пузырек мертвящего газа. Трубочка с тонкой стальной иглой изгибалась, уходила за пределы кабинета, витала над городом, разыскивала Плотникова среди зданий, бегущих машин, торопливых пешеходов. Нашла в конференц-зале, где губернатор проводил встречу с молодыми изобретателями и конструкторами. Легкой змейкой скользнула к Плотникову, нырнула под пиджак, и стальная игла вонзилась в сердце, пропуская сквозь себя пузырек ядовитого газа.

Плотников вскрикнул, схватился за сердце. Откинулся в кресле с побледневшим лицом. Вице-губернатор Притченко кинулся к нему:

– Что с вами, Иван Митрофанович? Может быть, вызвать скорую?

– Спасибо, Владимир Спартакович. Уже отпустило.

Головинский в кабинете вращал шеей, его нос укорачивался, в нем исчезала ядовитая трубочка. Достал носовой платок и бережно вытер нос.

Нажал кнопку, экран, заслонявший кабинет, раздвинулся. В хрустальных зубцах, венчающих статую Свободы, вновь заиграли радужные спектры.

Лунькову показалось, что сидящий перед ним Головинский превратился в павлинье перо, и это рассмешило его.

– А как? – спросил, борясь со смехом, – Как вы планируете наши последующие действия, Лев Яковлевич?

Головинский не сразу ответил. Его душил смех. Сидящий в кресле Луньков был огромной улиткой, покрытой радужной слизью.

– А наши последующие действия, Петр Васильевич, – хохотал он, глотая слова, – наши последующие действия, – хватался он за грудь, в которой бурлил хохот, – наши последующие действия, Петр Васильевич, будут никакими!

Они сидели под хрустальными зубцами, в которых играло солнце, и безудержно хохотали.

Глава 19

Лето уходило, оставляя по себе золотой след. Воздух, голубой и студеный, был напоен таинственным светом, от которого печалилась и возвышалась душа.

Знала о скорых прощаниях, хотела их избежать. Продлевало это хрупкое золотое время, за которым притаилась тьма, бури, метели, набивающие снегом мертвые травы. Но теперь кругом стояли сады с тучной темно-синей листвой, в которой, как лампады, светились яблоки.

В лесах было просторно, ветер вычесывал из красных осин молчаливых птиц. Лесные дороги были в желтой листве, и вдруг под ногами возникал волнистый оранжевый лист осины, и в нем дрожала голубая, отразившая небо капля. В полях летели невесомые паутинки, чуть вспыхивали на солнце, и множество едва различимых паучков неслись в пустоте, будто навсегда покидали землю. Реки наполнились густой синевой, будто в их омутах укрылось миновавшее лето. И ты не можешь наглядеться на белые туманы, на последние полевые цветы, на разноцветные иконостасы лесов. На дне твоих глаз копится золотое свечение, и ночью, охваченный неизъяснимой тревогой, ты не можешь уснуть.

Плотникову предстояло участвовать в торжестве, посвященном Дню губернии.

Многолюдное торжество начиналось днем, а ранним утром он посетил завод, производящий корабельные ракеты класса «море-море», именуемые «убийцы авианосцев». Еще недавно здесь простиралась пустошь, зарастающая лесом. Теперь же кристаллические цеха, казалось, опустились прямо из неба. Разбегались шоссейные дороги. Тепловоз осторожно тянул запломбированные вагоны с грузом готовых ракет.

Вдалеке светлели коттеджи персонала. И Плотников, оглядывая преображенный ландшафт, радовался воплощению своей индустриальной мечты.

Ему показывал цех директор, блондин в прекрасно сидящем костюме, в модных туфлях, в красиво повязанном галстуке, словно только что явился с великосветского приема. Цех сквозь стеклянную кровлю был освещен водянистым солнцем. На стапелях стояли ракеты. Их было четыре. Черные, глянцевитые, с заостренными головами и горбатыми спинами, они напоминали дельфинов, которые мчались один за другим. У ракет работали группы монтажников. Погружали головы в приоткрытые люки, светили лампами, встраивали в чрево электронные блоки, тянули жгуты разноцветных проводов, следили за показанием мониторов. У каждого дельфина билось электронное сердце, смотрели электронные глаза. В каждой заостренной голове таился чудовищный взрыв.

Работа монтажников была филигранной. Ракеты начинялись золотом, платиной, серебром. В них вживлялись лазеры, радиолокаторы, приемники инфракрасных лучей. В полете они обгоняли звук. Перед тем как убить авианосец, совершали немыслимый завиток и наносили разящий удар. Директор смотрел, как оживают ракеты, поворачивают хвостовые рули, словно дельфины колышут ластами.

– Мы, Иван Митрофанович, работаем в три смены. Портфель заказов переполнен. Министерство обороны торопит. Адмиралы на заводе днюют и ночуют. Здесь у нас, в губернии, начинаются морские сражения. Я бы вам, Иван Митрофанович, звание адмирала присвоил.

– Мы все адмиралы на корабле Государства Российского. Плывем сразу в трех океанах.

Плотников чувствовал, как после сердечного приступа к нему вернулась энергия. Его переживания и несчастья не могли помешать громадному упорному делу, в котором рождалась мощь государства. Он, положивший жизнь на создание первоклассных заводов, был строителем государства, укреплял, не давал покачнуться. А оно укрепляло его. Эти молчаливые, с осторожными движениями рабочие, вживлявшие в ракету электронное сердце, были лучше любых кардиологов. Он чувствовал себя исцеленным. Его труд был служением. Он служил Государству Российскому.

– Почему нас торопят, Иван Митрофанович? Готовятся к спуску на воду десятки кораблей, – говорил директор. – Фрегаты, корветы, эсминцы. Новые корабли – новое оружие. Слава богу, Россия строит новый флот. Нам надо успеть, не потерять океаны.

– Русская история – океан. Нас оттеснили к берегу, закупорили в тесных бухтах. Но теперь мы снова выходим на океанский простор русской истории. Ваш завод прекрасен. Кто-то стремится в Эрмитаж, восхититься работой великих мастеров. Кто-то едет по Золотому кольцу, полюбоваться на иконы и храмы. А я, признаюсь вам, иду по вашему цеху, изумляюсь изделиями ума и рук человеческих, и они мне кажутся прекрасней Рембрандта и Спаса Нередицы.

В этом солнечном цеху, без стука станков, лязга металла, чувствовалось гигантское напряжение мира. Сжатая пружина соперничества. На заводах Германии, верфях Франции, в военных лабораториях Америки создавалось оружие морского боя. Строились корабли, испытывались ракеты, конструировались невиданные системы космической навигации и лазерного наведения. И где-нибудь в Портсмуте в этот момент в цеху, похожем на дельфинарий, молчаливые рабочие начиняли ракету золотом, платиной, серебром. Встраивали прибор наведения. И кто-то шел по цеху, пережив недавний сердечный приступ, исцеляясь видом совершенных изделий.

– Средиземное море, Иван Митрофанович, как я понимаю, становится ареной борьбы, – говорил директор. – Мы снова возвращаемся на Ближний Восток. Строим базы на севере Сирии. Шестой американский флот господствовал там безраздельно, приближал авианосцы к Северной Африке. Все войны в Ираке, Ливии, Сирии, вся эта «арабская весна» проходят под прикрытием авианосцев Шестого флота. Эти ракеты, «убийцы авианосцев», ограничивают возможности американцев. Так что, Иван Митрофанович, рубеж сирийской войны проходит как раз по нашей с вами губернии. Нам впору учить арабский язык.

– И китайский, и английский, и немецкий, и польский. Все эти рубежи проходят через нашу губернию.

И вдруг наваждение. Море с ядовитыми взрывами. Росчерки бессчетных ракет. Раскалывается и тонет громада авианосца. Сшибаются в воздушных боях самолеты. Каплями горячего воска падают в пустыню. Волны огня и дыма, полные пепла ямы покрывают губернию. Сады, что недавно посадили на пустоши. Чудесный храм над рекой, где венчались с женой. Ледовый дворец, где Лера кружилась на фигурных коньках, брызгая ледяным серебром. Могилу матери с розовым камнем, где он посадил хризантемы. Все засыпает ядовитый горячий пепел.

Плотников прогнал наваждение:

– Я приехал к вам с просьбой. У нас в городе действует общество молодых изобретателей и конструкторов. Ребята конструируют роботов, беспилотники, ракеты и торпеды. Не могли бы вы у себя на заводе создать филиал общества? Пусть парни увидят реальное производство. А потом придут к вам – кто рабочим, кто инженером.

– Почему бы нет, Иван Митрофанович. Нам кадры нужны позарез. Дайте мне подумать, как лучше основать филиал.

– Вот и хорошо. Молодежь должна привыкать к серьезной работе. Должна послужить государству. Уж очень она изнежена, уж очень любит себя. Пусть принесет жертву во имя Государства Российского.

– Согласен с вами, Иван Митрофанович. Мы примем молодых людей на заводе.

«Пусть принесет жертву во имя Государства Российского» – звучала в нем последняя произнесенная фраза, когда он покидал завод и садился в машину. Навстречу ему, из другой машины, торопился вице-губернатор Притченко.

– Иван Митрофанович! Иван Митрофанович! – запинался Притченко.

– Зачем вы приехали, Владимир Спартакович? Мы бы могли встретиться в администрации.

– Иван Митрофанович, я торопился сказать. Торопился вас известить. – Притченко волновался, не решался сказать. На его лбу проступил розовый след от секиры, разделявший две половины лица.

Плотников видел, как наливается на лице Притченко след таинственной родовой травмы, мучительно предчувствовал, ждал дурное известие. «Пусть принесет жертву во имя Государства Российского. Во имя Государства Российского!» – звучало в нем металлическое эхо.

– Иван Митрофанович, стало известно, что ваш сын Кирилл уехал на Донбасс. Его друзья говорят, что он вступил в ряды ополченцев.

– Как? Ничего не сказал ни мне, ни матери?

– Друзья говорят, что он не вернется в Оксфорд. Поехал туда, где льется русская кровь.

– Боже мой, Кирюша! Он от меня сбежал! Я виноват!

– Не вините себя, Иван Митрофанович!

– Я во всем виноват! «Пусть принесет жертву во имя Государства Российского!» Кирюша, что ты наделал!

Они возвращались в город, где готовилось торжество, посвященное Дню губернии.

На центральной площади, у помпезного, с колоннами здания администрации была установлена трибуна. На ней разместились именитые граждане. Ветераны с потускневшими золотыми погонами, отягченные грузом боевых орденов. Герои труда, представлявшие прославленные заводы и животноводческие комплексы. Участники кавказских войн со звездами на груди. Народный артист областного театра и ректор университета. Депутаты и сенаторы, вице-губернаторы и министры. Владыка в серебряной ризе и усыпанной алмазами митре. Все были знакомы Плотникову, все были ему опорой, все были столпами, на которых держалась губерния. Площадь была залита народом, в цветах, транспарантах. Главный проспект был наполнен демонстрантами, которые ждали сигнал, чтобы начать шествие.

Владыка нараспев прочитал молитву, наполнив площадь гулом неразборчивых слов. Старик ветеран, держась трясущейся рукой за стебелек микрофона, дребезжащим голосом рассказал боевой эпизод. Народный артист прочитал патриотический стих.

Плотников, выступая, старался одолеть тоску и тягостные предчувствия. Бодрым, сочным голосом уверенного лидера поздравил площадь с чудесным праздником. Площадь благодарно откликнулась, люди махали цветами, в воздух полетели шары. Его по-прежнему любили, прощали огрехи, не заметили злобных статей, желавших его очернить.

– Пусть в наших домах царит благополучие! Пусть наша родная губерния становится все краше, все обильнее! Пусть каждый сделает для народа все, что сможет, а народ воздаст ему щедрой рукой! – так говорил Плотников. Но в нем продолжало звучать металлическое эхо: «Пусть принесет жертву во имя Государства Российского!» Кирюша, что ты наделал!

Кончились речи, и грянула музыка. На площадь выходила колонна, и ее возглавлял оркестр юных музыкантов. Девочки в коротких одинаковых юбках с упоением грохотали в барабаны. Мальчики задирали вверх горны и дули в них заливисто и победно. Сияла медь, мелькали ловкие ноги, рокотали палочки в девичьих руках, и такая бодрость, молодая сила, ликующая бравада наполнили площадь, что ветеран на трибуне прослезился, а вице-губернатор Притченко кинул музыкантам розовую хризантему.

Плотников улыбался, махал рукой, а сам тоскливо думал, что жизнь его влилась в черный желоб, из которого нет выхода. Злой поток несет его к чему-то грозному, неотвратимому, сулящему гибель.

На площадь вступили представители районов, демонстрируя свои достижения. Окруженный рабочими в комбинезонах, двигался грузовик, плод совместного творчества немецкой фирмы и российского концерна. С толстыми стеклами, громадный, похожий на угрюмого быка, грузовик медленно катил. В его кузове веселый жонглер метал тарелки и кегли, пританцовывал и крутился.

Возвышаясь над толпой демонстрантов, сиял нержавеющей сталью робот, способный выпускать миллионы медицинских таблеток. Изделие французских дизайнеров, наделивших машину сходством с человеком. Робот, украшенный цветами, окруженный ликующим людом, напоминал языческого идола.

Следом, на платформе, плыли корабельные винты, сияя бронзовыми лепестками, похожие на фантастические цветы. Мерцали гирлянды электрических лампочек, крутились лопасти ветряной электростанции, качалась над головами белоснежная яхта. Плескались стяги корпораций, российские триколоры, флаги Германии, Бельгии, Франции, Китая. Губерния была открыта миру, и ветер, который колыхал полотнища, долетал сюда со всех концов света.

Плотников видел в колонне глав районов, которых недавно заставлял рисовать. Их рисунки, увеличенные, выведенные на ткань, красовались среди цветов и флагов. Его смешной портрет, где он был похож на огурец с растопыренными ручками, был тут же. Главы махали ему, и он махал в ответ. А сам думал: какая злая сила выбрала его своей мишенью и бьет без устали? И от нее не убежать, не укрыться.

Шли фермеры, работники животноводческих комплексов, птицефабрик и рыбных хозяйств. В грузовиках покачивались коровы, толпились овцы, величественно возвышал шею страус. Рыбоводы держали в руках огромных сияющих карпов. Некоторые из них били хвостами и раскрывали жабры. Полеводы изготовили из овощей фантастический Кремль. Стены из красных помидоров, дворцы из белого картофеля, колокольни из золотых кукурузных початков.

Трибуна хлопала. Министры поздравляли друг друга. Владыка смеялся, указывая пальцем на страуса. А Плотников страдал в предчувствии беды, бессильный ее избежать.

Союз десантников шел сомкнутым строем. Участники афганского похода, отцы семейств, извлекли из сундуков и комодов камуфлированную форму, выгоревшие голубые береты. Шествовали, радуясь своей общности с теми, кто после них воевал в Чечне, громил грузин под Цхинвалом, недавно отслужил срочную в десантных дивизиях.

За десантниками шел Союз пограничников. Нацепили зеленые фуражки, вернулись в родную губернию с Курил, с Балтики, из кавказских ущелий, с арктической кромки. Не пропускают случая собраться вместе, пошуметь, выпить рюмку, искупаться в фонтане, повидавшие мир, послужившие Родине.

Члены военно-исторических клубов проходили по площади, не оставляя свои забавы. Изображали схватки былых времен так истово, словно шлемы, щиты и копья в их руках были грозным оружием, звенели неподдельной яростью. Русские витязи сражались с закованными в броню тевтонами. Стрельцы целились из пищалей в польских ратников. Кутузовские солдаты, примкнув штыки, атаковали французов. Советские пехотинцы в касках и плащ-палатках схватились в рукопашной с фашистами. Все это лязгало, гремело, стреляло, кричало «ура!», отзывалось разноязыкими кликами.

Трибуна аплодировала. Депутаты били друг друга под микитки.

Плотников вторил радостным крикам, а сам думал о сыне. Хотелось броситься прочь, на поездах, самолетах добраться в стреляющую донецкую степь, отыскать сына, выхватить его из этих кровавых вихрей, вернуться с ним в то восхитительное время, когда он и маленький сын лежали ночью на стоге клевера и смотрели на звезды, которые роняли на них золотистые бесшумные капли.

Теперь на площадь, как цветастые букеты, высыпали народные хоры и танцевальные коллективы. В сарафанах и вышивках, в кокошниках и киках, в бусах и браслетах водили хороводы, распевали песни, взмахивали платками, обращали к трибуне нарумяненные лица.

Плотников вдруг ощутил прилив сил, радостное облегчение. Смотрел, как лихой танцор выделывает немыслимые коленца, крутится, словно акробат. У полногрудой плясуньи играли красные бусы, она пританцовывала, топотала, раздувая алый, как мак, сарафан. Недавняя безысходная тоска отступила. Черный желоб, в котором теснилась его жизнь, казался не бесконечным, впереди опять брезжил простор, свет, возможность творить. Сын вернется, жена выздоровеет, любимая Лера вновь окажется рядом. И все образуется, само собой соединится в прежнюю, сильную, благополучную жизнь.

Хоры, похожие на цветочные клумбы, уплывали с площади. Им на смену выдвигались фантастические скульптуры, творения авангардных художников, создававших из прутьев, древесной коры и соломы необычайные конструкции. Двигалась громадная космическая ракета, сплетенная из ивы, как плетут деревенские корзины. Крылатый лев шел на птичьих ногах с хвостом, подобным змее, и это фантастическое животное было сделано из бересты и соломы. Великан, огромный, как башня, качал чудовищной головой, но его огромное тело и могучие руки были созданы из мелких щепок, кровельных дранок, лесных коряг. Галерея скульптур замыкала шествие. Плотников был благодарен творцам и фантазерам, сотворившим этих языческих идолов в век электроники, композитных материалов и высоких технологий.

Трибуна начинала пустеть. Именитые граждане были приглашены в Дом приемов, где предстоял праздничный обед. Плотников уступал дорогу ветерану, опиравшемуся на палку. Слышал, как позванивают его бессчетные медали.

Внезапно с кликами, визгом и клекотом на площадь вынеслась ватага. Яростные, беспощадные, молодые люди вскидывали стиснутые кулаки, плевали в сторону трибуны. Несли перед собой огромное сине-желтое полотнище, размахивали украинскими флагами. Выкрикивали: «Нет войне! Нет войне!», «Слава Украине! Героям слава!», «Губернатора долой! Губернатора в помой!», «Правый сектор придет и порядок наведет!».

Перед ватагой пятился молодой человек с мегафоном, выкрикивал призывы, которым вторила вся гурьба. Плотников узнал в этом неистовом вожаке антифашиста Шамкина, который совсем недавно обращался к нему за помощью, – оградить молодых демократов от нападений русских националистов. Теперь же он был яростным, ненавидящим вождем, возбуждавшим своей ненавистью молодых соратников. «Нам победу, вам гробы! Нам победу, вам гробы!»

Плотников был ошеломлен этим натиском ненависти, бранными криками, плевками. Эта ярость вновь заталкивала его в черный желоб, лишала воли, сулила несчастье.

Вслед за визгами, гримасами, украинскими флагами появились чудища в лохмотьях и рубищах. Горбоносые ведьмы на метлах. Кикиморы в липкой ветоши. Колдуньи и чародейки с распущенными волосами. Они подскакивали, выли, причмокивали, несли на головах красный гроб. На гробу сидела большая жаба. Пробегая мимо Плотникова, колдуньи показывали ему языки, толкали в его сторону кумачовый гроб.

Плотников чувствовал, как растворяется его грудь и на сердце ему прыгает жаба.

Глава 20

Две недели, как Кирилл Плотников вступил в ополчение и защищал Донбасс. Не было боев, артналетов. Была жизнь в казарме, жесткая постель, грубая пища. Ополченцы дали ему прозвище Плот, и он привыкал к матерным шуточкам, суровым покрикиваниям, ночным тревогам. Их всех вдруг поднимали и отправляли в ночную степь на поимку неведомых диверсантов, которых так никто и не видел. Кирилл терпел неудобства, учился слушать команды. Несколько раз звонил по телефону матери, винясь перед ней, чувствуя, что его благополучная жизнь, та, что готовил ему отец, прервала свое безоблачное восхождение и устремилась в непредсказуемое, грозное будущее. Оно готовило ему встречу с чем-то непознанным и влекущим.

На вторую неделю службы его подразделение отправили на охрану моста. Через реку вела железнодорожная ветка, которую стремился перерезать противник.

Мост был склепан из ромбов и треугольников, прозрачный и легкий, висел над рекой, отражаясь размытым серебром. Мост напоминал Кириллу загадочный музыкальный инструмент. Когда по нему проходил редкий состав, мост сначала вздыхал, как орган, потом барабанно ухал и на прощание, вслед уходящему составу, издавал рыдающий звук.

Ополченцы по обе стороны реки отрыли траншеи, выложили защитные стенки из мешков с землей, соорудив пулеметные амбразуры.

Общались через реку друг с другом по рации. Сходились вместе, обедая у костра. Вновь расходились, отдыхая в блиндажах. Кирилл, стоя на посту под звездами, смотрел, как переливаются светила в ромбах моста, который, как бредень, процеживал небо, вылавливая из него мерцающих рыб.

Дни стояли солнечные, прохладные. Река была синей, холодной. На крутых берегах желтела трава. К берегу была причалена лодка, в которую тихо ударяло течение, и по воде уплывали разводы. Пахло рекой, шпалами и тончайшими железными ароматами, которые источал мост.

Кирилл сидел в кругу ополченцев и чистил картошку. Приближалось время обеда. На усыпанной пеплом земле, где обычно разводили костер, уже были сложены дрова. Кириллу, как младшему, вменялось чистить картошку, разводить огонь, приносить из реки воду в старом помятом ведре. Но вешать котелок над огнем, засыпать в кипяток картошку, кидать ложку соли, вскрывать штык-ножом банку с тушенкой и вываливать в булькающую воду розоватое мясо с прожилками жира, – все это поручалось кому-нибудь другому, из бывалых, не доверяя городскому юнцу сотворение похлебки.

Кирилл бережно снимал с клубня землистую кожицу, обнажал белую картофелину, стараясь не срезать лишнее. Ему доставлял удовольствие этот нехитрый труд, который прежде был ему неведом. Еще недавно он слушал профессоров Оксфорда, читавших ему международное право, теорию управления, экономику крупнейших мировых корпораций. Сидевшая рядом хрупкая студентка Лора из Южной Каролины нет-нет да и улыбалась ему милым розовым ртом. Теперь же он чистил картошку на берегу безвестной реки у стального моста, в амбразуре среди мешков поблескивал пулемет, на бруствере окопа лежала труба гранатомета. И эти немолодые, усталые люди приняли его в свое братство, наградили доверием, поручили чистить картошку.

– А я тебе скажу, пустая ты голова. Если есть для тебя Бог, то и ты для него есть. А нет для тебя Бога, и тебя для него нет. И он тебя не защитит, не заслонит, когда тебя рвать на куски будут. Так и помрешь без Бога. – Ополченец Лука, с длинным желтоватым лицом, большими, как у лошади, зубами, наставлял другого, по прозвищу Чиж. Рыжий, вихрастый, с маленьким острым носиком, он и впрямь напоминал птицу. Крутил головой, вращал круглыми глазами, словно порывался взлететь.

– И так помру, и сяк помру, – отвергал он нравоучения Луки. – Там Бога нет, – указывал он пальцем в небо, – а здесь зато есть. Ты для меня Бог, и Лом для меня Бог, и Леший Бог. Если укры меня ранят, вы меня на себе потащите. Если я к вам голодный приду, накормите. Вы мои боги.

– Какой же ты, Чиж, человек поперечный. Ты слушай, чего умные люди говорят, и наматывай. У нас в селе посреди улицы крест стоял, большущий, из лиственницы, еще старики поставили. Были большие пожары, из леса хвосты огня по небу летели и падали на избы. Село загорелось, один дом за одним. Страсть. Огонь шел с гулом, не подойти, все сметал. Дошел до креста и встал. Стих. По одну сторону креста головешки дымятся, по другую цельные дома стоят. Их святой крест отстоял.

– Совпадение, – упорствовал Чиж, – Мало ли чего не бывает.

– Ты маловер, маловером умрешь. Слушай дальше. За Луганском казачки блокпост держали. Все, как положено, зарылись, ежи поставили, блоки бетонные навалили. Украм не сунуться. Ночь, на посту один казачок стоял, который обет дал: если с войны вернется, уйдет в монахи. Вдруг видит, засветилось, как облако. Он автомат взвел. А облако подошло, и из него Богородица вышла. Говорит: «Буди своих, и уходите. А то через полчаса поздно будет!» Казак своих разбудил и увел в овраг. Только ушли, укры из «градов» по блокпосту вдарили. Раз, другой, третий. Бетон расплавился. А били впустую. Нет никого. Богородица того казачка спасла, чтобы он обет сдержал.

– Казачки что хошь тебе набрешут. У них языки без привязи, – упрямствовал Чиж.

– Тьфу тебе! – рассердился Лука и отвернулся от маловера.

Слабо застучало. Появился товарный состав. Тепловоз тянул вагоны, груженные углем. Въехал на мост, который изумленно вздохнул, гулко застучал, зазвенел множеством стальных струн, каждая на свой лад, и, когда последний вагон покинул мост, вслед ему прозвучало прощальное рыдание.

Кириллу казались драгоценными минуты, которыми исчислялась его жизнь, прохождение по мосту состава, затихающий в металлических фермах звон. Драгоценными были лица ополченцев, озаренные предвечерним солнцем, родные, понятные, среди этих донских степей, синей реки, остроносой лодки, от которой по воде тянулись голубые разводы. И хотелось продлить, задержать эти минуты, как в куске янтаря задерживается и останавливается время.

– Что-то я не пойму, мужики. Мы тут воюем, воюем, не за себя, за Россию воюем, а где она, Россия? Смотрит, как нас укры «градами» посыпают? Стукнуть по столу: «Конец! Признаем Новороссию, как признали Абхазию!» И танки сюда, артиллерию, личный состав! А то тянем резину, людей напрасно теряем. Если б Россия откликнулась, мы бы сейчас в Киеве картошку чистили! – Ополченец с позывным Клык недовольно качал головой, на которую была нахлобучена старая фетровая шляпа. – Не пойму, мужики, Россию.

– Ты, слышь, за Россию не думай, – степенно и рассудительно возражал ему ополченец Тертый. – Она тебе не Абхазия. Знает, что делает. Она, слышь, тебя не оставит. Наш президент к энтому, ихнему американскому чумазику подходит и показывает съемку, где русская ракета муху за тысячу километров сбивает. «Вот, говорит, какая у нас умная ракета-мухобойка. Она, слышь, тебя, чумазика, где хошь найдет, в форточку влетит и в лоб втемяшет. Оставь, слышь, Новороссию». Такие дела.

– Тертый, откуда ты знаешь, что наш президент ихнему говорил? Ты был там? – раздражался Клык, сбивая на затылок шляпу.

– Мне брат говорил. Он в Москве в МВД работает. Такие дела, – невозмутимо отвечал Тертый.

Еще один состав с другой стороны въезжал на мост. Он был собран из платформ и вагонов. Вагоны были полны металлолома, а на платформах, крытые брезентом, стояли тяжеловесные бруски и виднелись автоматчики. Состав замыкал одинокий пассажирский вагон с мутными окнами, за которыми размыто белели лица. Мост прорыдал вслед вагону, словно прощался с ним навсегда.

Кирилл срезал с клубня затейливый завиток, бережно откладывал на траву белую картофелину. Думал, что все они явились в эту донецкую степь, чтобы воевать за русское дело. И ему дано изведать это возвышенное чувство, жертвенную любовь, готовность погибнуть за Родину. Как погибало до него множество безвестных героев. Он приобщен к их святому сонму.

– Вот ты, Тертый, про брата рассказываешь, который в Москве живет. – Ополченец Плаха хмурил побелевшие на солнце брови, щурил синие невеселые глаза. – А у меня брат в Житомире. Не хохол, а русский. Вместе росли, вместе в школу ходили. Почти в один год женились. На поминках матери рядом сидели. Я ему звоню: «Коля, ну чего ваши хохлы с ума посходили. Нас бомбят, города разрушают, детей убивают. Откуда у них эта злость?» А он на меня матом. «Ты, говорит, москаль проклятый! Кровопийц! Ты нашу Украину кровью залил! Чтоб ты подавился крымским яблоком!» «Коля, говорю, в тебя черт вселился. Ты же русский!» «Украинец я, а не русский! А тебя знать не хочу!» «Что же, говорю, стрелять в меня будешь, если встретимся? Гранату кинешь?» «Кину! Чтобы мозги твои москальские полетели. Не звони больше!» Это ж надо подумать! – Плаха кусал травинку, глядя на реку печальными синими глазами.

– Да, такие дела, – вздохнул Тертый.

– Теперь не встретимся. А я ему в долг денег дал. Пропали деньги, – повторил его вздох Плаха.

Кирилл их слушал, не вникая в суть путанных, перелетающих с одного на другое суждений. Ему было светло. Казалось, в этом озаренном пространстве он существует одновременно ребенком, и отроком, и юношей, и всей остальной, ему дарованной жизнью. И все в этой жизни обретет свою полноту и гармонию. Он одержит победу, совершит свой подвиг, вернется домой, где все будет как прежде. Будет мир, любовь всех ко всем, и это он своим подвигом вернул дорогим ему людям чистоту и любовь.

– Мужики, про гранату это вы хорошо, – бодро воскликнул ополченец Ворон, недовольный печальными вздохами товарищей. – Пойти, что ли, в речку гранату кинуть? Рыбки захотелось. А то тушенка из ушей лезет. А, мужики?

– Незаконно, – строго сказал Лука. – Рыбу глушить незаконно.

– Закон – война! – Ворон смотрел на бруствер, где у пулемета стоял ящик с гранатами. – Омуток отыскать и шмальнуть!

– Рыба в войне не участвует. Ты, Ворон, не перед людьми, а перед Богом ответ держишь. Он тебе на суде эту рыбу покажет и спросит: «Зачем ты ее гранатой убил? Мой, Божий, закон нарушил?»

Ворон отмахнулся от Луки. Повернулся к Кириллу, который аккуратно снимал с клубня землистый завиток, открывая белую картофелину:

– Плот, ты картошку чистишь, будто с каждой юбку снимаешь. Небось, девок быстрей раздеваешь? Жрать хочется. Бери ведро, беги к реке за водой! – И, достав зажигалку, стал разводить костер.

Кирилл дочистил картошку. Схватил мятое ведро и пошел вниз по берегу. Он принял как должное этот грубоватый приказ Ворона, готовый служить этим родным людям, исполняя их просьбы и наставления.

Он спускался к реке по тропке. Тропа была розовой, утоптанной, вела к лодке. На тропе лежала рыба, блестела чешуей, краснела плавниками. Видно, рыбак, поднимаясь от реки, обронил ее, и она плоско лежала, высыхая на солнце.

Кирилл спустился к воде. Лодка острым носом была вытянута на берег. В ней не было весел. На дне лежал деревянный черпак, и повисла сухая водоросль. У лодки на воде толпились водомерки, скользили, борясь с течением, прыгали, оставляя на воде крохотные лунки.

Кирилл зачерпнул ведром воду, вытянул ведро, чувствуя литую тяжесть. Стоял, вдыхая речные запахи, глядя, как серебряный мост отражается в синей воде, словно зыбкое облако. Захотелось сесть в лодку, оттолкнуться и плыть, отдаваясь течению, в безвестную даль.

Он взял ведро и стал подниматься по тропке, расплескивая воду, чувствуя, как намокла штанина. Рыба лежала на тропе, и он осторожно ее обошел, боясь наступить. На высоком берегу были видны ополченцы, горел костер. И вдруг он почувствовал тревогу, испуг, переходящий в страх, в ужас. Что-то страшное, неотвратимое и еще невидимое приближалось. Оно давило сверху, не пуская его, и он нес ведро, ставшее вдруг непосильно тяжелым.

Стоя на тропе, еще не одолев береговую кручу, он увидел, как вдоль насыпи движутся три боевые машины пехоты. Грязно-зеленые, заостренные, с плоскими башнями, из которых торчат тонкие пушки. Над головной машиной трепетал сине-желтый флаг. Было видно, как из кормы вылетает хвост гари.

Ополченцы еще не замечали машин, продолжая мирно сидеть у костра. Кирилл застывшими зрачками наблюдал отточенное, направленное на ополченцев стремление. Он оцепенел, не смел шевельнуться. Вся его жизнь с того чудесного утра, когда проснулся в детской кроватке и увидел в зеркале радугу, и как мама расчесывает гребнем пышные волосы, – вся его жизнь остановилась, и время исчезло. Вся его жизнь до этой черты, когда у моста сидят ополченцы, горит костер, лежат на траве очищенные клубни картошки и вода проливается из мятого ведра, – вся его жизнь остановилась и больше не имеет продолжения.

Из головной машины ударило, полыхнул огонь. Вблизи ополченцев встал столб грязи и дыма. Ударили две другие пушки. Взрывы занавесили костер и ополченцев, и Кириллу показалось, что они навсегда исчезли. Но завеса грязи опадала, и стало видно, как кособоко бежит к траншее Ворон, как скатывается в окоп Лука, как ползет, поднимая зад, Плаха.

Кирилл бросил ведро и хотел бежать туда, где оставался его автомат. Но боевые машины отсекали его. Гремели пушки. За кормой растворялись створки, и высыпались солдаты в касках.

Он стоял на круче, облитый водой, и смотрел, как чернеют взрывы. Среди них красным язычком продолжал гореть костер.

Среди грохота и пулеметного стрекота раздался вой, и возник тепловоз, одинокий, безумный, подавая непрерывный сигнал. Лязгая, помчался среди взрывов, ворвался на мост, промелькнул среди серебряных ферм и скрылся, оставив по себе рыдающий вопль.

Пехота шла за машинами, стуча автоматами. Кирилл в рост, не понимая, что делать, стоял на круче, и пришла больная мысль, – ведь там, среди взрывов, продолжает гореть костер и лежат на траве очищенные клубни.

Увидел, как из окопа в сторону машин метнулся красный клубочек, разматывая за собой курчавую трассу. Ударил в машину. Ахнуло гулко. Машина закрутилась на месте, а потом повернула и слепо пошла к реке, туда, где стоял Кирилл.

Она приближалась, из нее вырывался рыжий огонь. Кирилл смотрел, как она надвигается заостренным носом, над которым играет пламя. Не мог убежать, не мог тронуться с места. Машина шла прямо на него, качая пушкой, дыша копотью. Прогремела рядом, обдав зловоньем горелой брони. Нырнула вниз по берегу. Скользила к реке, где была причалена лодка. Ткнулась в невидимую преграду, замерла, охваченная со всех сторон огненными язычками.

Кирилл увидел, как бегут к нему солдаты. У переднего под каской краснеет лицо, чернеет в дыхании рот, вздрагивают белесые брови. Вид воспаленного лица, скачущей на голове каски, сжатого в кулаках автомата разбудил Кирилла. Он повернулся и кинулся вниз к реке, по тропке, к воде, к спасительной лодке, которая его унесет от этого моста, стреляющих автоматчиков, от яростного, красного, словно ошпаренного лица.

Легким скачком перепрыгнул блестевшую на тропе рыбу. Обогнул грязные траки машины и чадную копоть. Приближался к спасительной лодке. Почувствовал, как вонзилась в него нестерпимая боль, пронзила от позвоночника к шее. Последним усилием кинулся к лодке, увидев на дне деревянный черпак и засохшую водоросль. Спихнул лодку в воду и, падая на дно, теряя сознание, последним взглядом ухватил на воде серебряное отражение моста.

Очнулся, когда было темно. Лежал на дне лодки, слыша мягкие шлепки воды о деревянные борта. Было прохладно, пахло рекой. Лодка плыла, поворачиваясь в медленных водоворотах. Он вспомнил свой бег, ужас погони, блестящую рыбу на тропе, липкий огонь подбитой машины. Вспомнил боль, пронзившую спину, серебряное отражение моста. Теперь боли не было. Но он боялся пошевелиться, чтобы она не вернулась, чтобы лодка, плывущая по ночной реке, оставалась невидимой с берега.

Пошарил рукой по дощатому днищу. Нащупал деревянный черпак. Пальцы коснулись приставшей к днищу водоросли. В теле была легкость, почти невесомость, от которой все вокруг слабо звенело, – и высокое небо с первыми звездами, и река, пахнущая кувшинками, и берег, где что-то слабо светилось.

Он приподнялся, выглядывая из лодки. Здесь, в лодке, было темно, но берег был озарен. Увидел, как вдоль берега вьется дорога и по ней мчится велосипедист. Мальчик в пузырящейся рубахе с хохолком распушенных ветром волос. Было видно, как мелькают спицы, мальчик, полузакрыв от счастья глаза, направляет свой перламутровый велосипед по теплой пыльной дороге, в брызгах перелетает ручей, несется вдоль ржаного поля, и вдруг из колосьев, из стеклянной зелени взлетает птица небывалой красоты, с развеянным хвостом, огненными перьями, с переливами голубого, изумрудного. И этот мальчик – он, его велосипед, подаренный отцом, его рубаха забрызгана ручьем, перед ним с хлопаньем жарких крыльев летит небывалая птица сказочной красоты.

Кирилл уронил голову, и берег с мальчиком скрылся. Он понимал, что это виденье: его слабость, потеря крови рождают бреды. Хотел их снова увидеть.

Осторожно, боясь напрячь раненую спину, выглянул через борт. Темнели избы деревни. У самой воды сидели мальчик и девочка, и она надевала ему на голову веночек из васильков и ромашек. Деревня, где он жил в детстве на даче, была совсем не у реки, но теперь с воды он различал резной наличник крайнего дома, колодец, у которого стоит мама в алом платье, и деревенскую девочку, к которой испытывает такую нежность. К ее золотистым загорелым рукам, к маленькой, выпуклой под ситцевым платьем груди, к веночку, который она надвигает ему на лоб. И потом, уезжая из деревни, он прощался с ней у околицы, и она, провожая его, подарила ему цветок нежно-розовой мальвы. Он поцеловал ее первый раз в жизни, чтобы больше никогда не увидеть.

Кирилл, упираясь руками в днище, перевернулся и лег на спину. Его голова находилась там, где сужались борта. Берег был темный, без огней, и в прибрежных зарослях кричала ночная птица.

Он плыл мимо белоснежных дворцов, узорных решеток, мраморных статуй. Петербург распахивал свои великолепные площади, сверкающие проспекты, изумрудные сады. Он обнимал свою невесту, целовал ее пунцовые губы, ласкал сквозь вырез платья маленькие теплые груди. В этом городе он испытал свою первую, ликующую любовь. Их свидания превращались в ослепительный праздник среди колоннад, бронзовых всадников, сиреневых стекол Эрмитажа. Там, у ветряной синей реки, на которой дробилось и плескалось золотое отражение иглы. Он мчался к ней в ночном поезде, предвкушая утреннюю встречу на Невском. Они станут пить красное вино, и у нее от вина будут темнеть губы. Они укроются в ее маленькой тесной квартирке на Литейном. Сладостно, без конца, он будет погружаться в счастливое безумие, обожая ее белые плечи, розовые, твердеющие от поцелуев соски, ошеломленно изумляясь ее доступности, ее наготе, всей ее прелести, принадлежавшей только ему. Вечером они отправятся гулять по смуглому теплому городу, любуясь маслянистым отражением фонарей, внезапным золотом куполов, беломраморным львом на воротах. Осенью, когда лили дожди и город казался отлитым из черного стекла, он приехал к ней вечером. Прямо с перрона поспешил на свидание, которое она назначила ему на мосту. Нева была черная, ледяная, на ней стояли корабли, увенчанные гирляндами, два эсминца и подводная лодка. Белые бриллианты отражались в черной воде. И там, на мосту, среди бриллиантовых отражений, она сказала, что выходит замуж и просит ее не винить. Он испытал такую смертельную боль, такое небывалое несчастье, что стал падать, проваливаться сквозь железо моста в черную воду с бриллиантовыми отражениями. В свое неутешное горе.

Теперь, лежа в лодке, Кирилл не испытывал боли, отпускал от себя царственный город, в котором жила его возлюбленная, все такая же ненаглядная.

Река, по которой плыла лодка, раздвинула берега. Маленький костер рыбаков отражался в воде, слышались неясные голоса. Кирилл вдруг увидел лондонскую улицу. Чернолицая женщина с тугими косичками выскользнула из двухэтажного автобуса и пошла, качая пестрой сумой. Гайд-парк был полон тихого солнца. Памятник Веллингтону был в зайчиках света. По аллеям медленно гарцевали наездницы. Лежа на подстриженном газоне в тени каштана, он смотрел, как переливаются мышцы на глянцевитом лошадином боку, как изысканно она перебирает копытами. Словно гордится молодой наездницей, которая, проезжая мимо Кирилла, бросила на него скользящий взгляд. И он, поймав и отпустив ее взгляд, вдруг испытал мучительное недоумение. Это мгновение, промелькнув, больше никогда не повторится. Не повторится этот скользнувший женский взгляд, ее приподнятые золотистые брови, выпуклый солнечный глаз лошади, и запах подстриженного газона, и белка, скользнувшая в ветвях каштана. Через тысячу лет никто никогда не вспомнит про эту белку, молодую наездницу и его, лежащего на мягком газоне. И от этого печаль, непонимание жизни, ее бесконечной непознанной тайны.

Река, по которой плыл, одаривала видениями. Некоторые были воспоминаниями и поражали своей подлинностью. Другие были подобны снам, которые когда-то видел и забыл, а теперь они всплывали из забытых ночей.

Он вдруг увидел город, фантастический, небывалый, состоящий из небоскребов. Одни были похожи на искрящиеся кристаллы, другие напоминали прозрачные стебли, третьи казались огромными резными листьями папоротника. Один небоскреб был как плавник огромного дельфина. Другой – как хрустальное птичье перо. Все переливались в ночи, меняли цвет, были увенчаны коронами, венками, плюмажами. Трепетали рекламы на неизвестных языках, бежали огненные строки, в которых мерцали необычные письмена. Кирилл любовался городом, вспоминал сон о нем. Город вдруг взлетел, превратился в волшебную птицу, ту, что он увидел когда-то в детстве на краю ржаного поля, и канул, оставив гаснущий след.

Кирилл был благодарен Тому, кто послал ему этот сказочный сон.

Река омывала гору, и по склону к воде спускалось множество людей. Все были в белых одеждах, мужчины и женщины. У многих мужчин были бороды, на головах женщин были кокошники с жемчугами. Они торопились к реке, чтобы посмотреть на Кирилла. Были ему странно знакомы, словно он видел где-то их любимые лица. Но только не помнил где.

На берегах стояли густые леса. Небо, усыпанное звездами, казалось светлее этих лесов. Из чащи к воде выходили звери, стояли на берегу, – лоси, волки, медведи, дикие кабаны, лисы. Смотрели человечьими глазами, как проплывает лодка. И Кирилл, отпуская их, шептал: «Милые, милые!»

Он лежал, вытянувшись, головой к заостренному носу, ногами к корме. Ему показалось, что вся лодка полна цветов, розы, лилии, гладиолусы накрывают его до самой груди. Он тронул лоб и нащупал на нем тонкий бумажный поясок, но не стал его снимать.

Река расширилась, и берега почти исчезли. Там, куда он плыл, небо начинало светлеть. В лодку к нему вдруг подсели отец и мать, молодые, прекрасные, любящие друг друга. Кирилл испытал к ним такую нежность, такое обожание. Радовался, что теперь все они трое вместе и уже неразлучны.

Он лежал на тропе, не добежав трех шагов до лодки. Рядом горела подбитая боевая машина пехоты. По тропе спускались солдаты в касках.

Глава 21

Кирилла отпевали в кафедральном соборе под синими ангелами. Гроб был полон цветов. От них исходил тяжелый сырой запах. Плотников сквозь слезы видел большую белую лилию с желтой сердцевиной там, где под белым пологом была рука сына. Лицо Кирилла было спокойно, губы твердо сжаты, на тонкой переносице голубела жилка, над белым лбом распушился непокорный хохолок, который так любил целовать Плотников.

В церкви было много народу. Сослуживцы, главы районов, представители деловых кругов, губернская интеллигенция. Печальной церемонией заправлял вице-губернатор Притченко, который несколько раз с состраданием подходил к Плотникову, словно хотел укрепить и утешить в горе. Пришли школьные товарищи Кирилла, и Плотников увидел среди них девушку, которая прежде любила Кирилла, а потом вышла замуж за немецкого инженера. Девушка была в черном, с заплаканными глазами, положила в гроб малиновую розу.

Жена Плотникова Валентина Григорьевна, в черном платье, в черной прозрачной шали, отяжелевшая, с распухшим голубоватым лицом, стояла по другую сторону гроба, рядом с сестрой, которая поддерживала ее, не давая упасть. Сестра, с крупным носом, волевым подбородком, несколько раз грозно посмотрела на Плотникова, запрещая ему приближаться. Плотников и не приближался к жене, которая, увидев его, стала захлебываться, крутить головой, отталкивать от себя воздух, в котором находился Плотников.

Священник отпевал Кирилла, позванивал кадилом, развешивал над гробом синеватые струйки дыма. И Плотников остановившейся мыслью никак не мог соединить белый лоб сына, перетянутый бумажным пояском, лилию над его мертвой рукой и того милого мальчика, что бежал впереди него по картофельной борозде. Оглядывался, словно боялся, что отец отстанет, не поспеет за ним к синим дубам, под которыми они станут искать золотистые желуди.

На кладбище начинали желтеть деревья. Ветер сдувал листья, и один желтый листок упал на лоб сына. Жена сняла листок, прижалась губами к сыновнему лбу и застыла, содрогаясь в беззвучных рыданиях.

Плотников смотрел на рыдающую жену, на рыжую яму, у которой стояли могильщики, на узорную ручку гроба. И был бессилен понять свою несчастную жизнь, в которой случилось непомерное, необъяснимое горе. Он был в нем повинен, что-то неосторожно колыхнул, что породило чудовищную волну, убившую сына. Ум был не в силах проследить все случившееся с того дивного дня, когда сын, ликуя, протягивал ему золотистый желудь, вплоть до этих минут, когда сын, отчужденный, спокойный, лежал под покровом цветов, и в руке его белела могильная лилия.

Сестра жены нежно и властно оторвала Валентину Григорьевну от гроба. Все стали прощаться. Подходили и кланялись. Девушка, бывшая невеста, погладила голову Кирилла и стала кусать себе губы. Плотников обнял под белым пологом твердое тело сына и поцеловал его в хохолок. Гроб подхватили, подвели под него веревки, стали спускать в могилу. Комок земли, который подобрал Плотников, был холодный, каменный. Было слышно, как он ударил о деревянную крышку. Могильщики в две лопаты стали сыпать в яму грохочущую землю, последний краешек гроба мелькнул и скрылся. И, провожая его страстным, слезным, безумным взглядом, жена перевела этот взгляд на Плотникова. Устремилась к нему с истошным воплем:

– Убийца! Ты, ты убил! Убил моего мальчика! Будь проклят! Навеки! – Она кинулась к нему через груду земли, споткнулась, стала падать. Ее подхватили, она билась, захлебываясь в клекоте, разрывая черную шаль. Ее уводили, и могильщики, прервав на минуту свою работу, ровняли могилу, охлопывали лопатами земляной бугор.

Плотников, ослепнув, убредал в глубину кладбища, мимо мраморных надгробий, деревянных крестов, крашенных алюминиевой краской оград.

Его нагнал Притченко:

– Иван Митрофанович, дорогой!

Этот сердечный, слезный голос вице-губернатора разъял жестокие, сжимавшие грудь крепи. Плотников упал на грудь Притченко и зарыдал:

– За что мне такое!

Притченко прижимал к себе его голову, гладил волосы, как это делают, когда утешают ребенка.

В это же время эколог Лаврентьев отправился с грузовиком на городскую продовольственную базу. Там разморозился холодильник и пришла в негодность большая партия рыбы. Лаврентьев дал денег директору базы, и рабочие перегрузили гниющую рыбу из холодильника в грузовик.

Лаврентьев пригнал грузовик к дому губернатора, открыл борт, и скользкая, в гнилой слизи рыба стекла на проезжую часть перед самым шлагбаумом. Лаврентьев кинул на гору зловонной рыбы плакат: «Природа мстит тебе, Плотников» – и укатил.

Когда Плотников вернулся с кладбища, его машина уткнулась в липкое месиво рыбьей чешуи, плавников и недвижных рыбьих глаз.

Он стоял перед зловонной горой, отрешенно повторяя:

– За что мне такое!

Ночью Плотникову казалось, что чья-то рука в железной перчатке схватила его за сердце и выдавливает из него непрерывную боль.

Сердце, как кусок резины, сжималось и разжималось, и в нем от железных пальцев оставались вмятины.

Он помнил, как на авиационном заводе посетил цех, где самолеты испытывались на прочность. Крылатые машины были заключены в стальные рамы, похожие на дыбы. На их крылья, шасси, фюзеляжи оказывалось непомерное давление. Рычаги гнули шпангоуты, выкручивали стойки, продавливали обшивку. Машины скрипели, стонали, вздрагивали. Их мучили, пытали, и эта пытка продолжалась и днем и ночью. Плотников чувствовал себя таким самолетом, которого выловили из неба, где он совершал вольный полет, поместили в камеру пыток и в тусклом свете ламп мучают, не дают умереть, обрекают на непрерывную боль. Он пытался вырваться из застенка, вернуться туда, где было небо, скорость, работа могучих двигателей. Но стальные скобы держали его на дыбе, и он стонал от нестерпимых страданий.

Глава 22

В Глобал-Сити, в зеркальной мечети, встретились Головинский и пресс-секретарь Луньков. Местом общения была гостиная, украшенная бирюзовыми изразцами, состоящая из нескольких ярусов. На каждом ярусе размещался зимний сад, тропические лианы свисали вдоль стен глянцевитыми космами, напоминая о висячих садах Семирамиды. Головинский и Луньков сидели на мягких табуреточках, изукрашенных резьбой и лазуритом. Головинский просматривал кардиограммы, на которых сердце Плотникова оставило рваный страдающий след.

– Великолепно, Петр Васильевич. Так хороши, что хоть выставляй в Галерее современного искусства!

– Врач говорит, что болезнь приобрела такую динамику, что уже необратима.

– Еще маленький толчок, крохотное усилие, и произойдет взрыв! – Головинский весело всматривался в синусоиду и всплески, и казалось, что его волнистый нос воспроизводит прихотливые линии.

– Это убийство, которое не оставляет следов, – произнес Луньков, сравнивая пробегавшую вдоль носа волну с кардиограммой. – Этот метод нужно преподавать в разведшколах. Нам его не преподавали.

– Он уже преподается, Петр Васильевич. Называется «Метод бесконтактного устранения». Все эти старомодные снайперы, фугасы, яды уступили место методикам, перед которыми бессильны любая охрана, любая служба безопасности. То, что мы проделали с Плотниковым, можно проделать с президентом. Гибель настигнет его за кремлевскими стенами, не поможет тройное кольцо охраны, верные телохранители. Вы исследуете тайный волновод, соединяющий его сердце с внешним миром, и запускаете волну смерти.

– Восхищаюсь вами, Лев Яковлевич. Нас в разведке этому не учили.

Маленький фонтанчик мерцал струйкой воды, которая опадала в бассейн, выложенный агатами и яшмой. В бассейне плавали ленивые красные рыбы с вуалевыми хвостами, смотрели из воды выпуклыми глазами.

– Вы прекрасно поработали, Петр Васильевич. Здесь нам больше делать нечего. Одни гробы. Готовьтесь к переезду в Европу.

– Мне казалось, Лев Яковлевич, что здесь, в губернии, только начинается наша работа. Место, как говорится, расчищено. Теперь вы его займете. Можно начинать компанию по избранию нового губернатора.

– Петр Васильевич, неужели вы могли подумать, что мне интересна эта унылая губерния? Ну, убрали одно ничтожное насекомое, неужели мне ползать вместо него?

– Каковы ваши планы?

– Я забираю вас с собой в Европу. Там работает «Агентство ближневосточных проблем». Это закрытый центр, который участвует в трансформации ближневосточного региона. В этом регионе скоро исчезнут одни границы и будут прочерчены другие. Исчезнут одни страны и появятся другие. Испепелятся одни города и на их месте возникнут небывалые мегаполисы. Там начинаются огромные преобразования.

«Великая шахматная доска», о которой говорил Бжезинский, превращается в «великую гладильную доску». По этому региону пройдется раскаленный утюг, который разгладит все складки. Война, разведка, «цветные революции», «бесконтактные устранения». А в итоге нефть. Хочу, чтобы вы возглавили один из департаментов. Вы прекрасно себя проявили и достойны высокой роли.

– Что это за роль, Лев Яковлевич?

– Расскажу, когда сядем в самолет и забудем об этой губернии.

Красно-золотые рыбы подплывали к поверхности и смотрели на Лунькова выпуклыми глазами. Струйка воды таинственно журчала. Луньков был зачарован колдовскими словами Головинского. Благоговел перед его могуществом. Счастливо подчинялся его воле. Был готов служить ему нераздельно.

– Еще одно распоряжение, Петр Васильевич. – Головинский приблизил пальцы к своему заостренному носу. Но не касался его, ибо на самом кончике пульсировал едва заметный пузырек плазмы – признак интеллектуального возбуждения.

– Какое распоряжение, Лев Яковлевич?

– Через неделю у губернатора день рождения. Это особый день в жизни человека. В нем оживает младенческая память, вспыхивают звезды, которые горели над его колыбелью, оживает пуповина, связывавшая его с матерью и всем остальным миром. В этот день человек беззащитен. Его пупок открыт для внешних воздействий. Вот поэтому в день рождения человек собирает гостей, принимает от них подарки, слышит поздравления, восхваления, которые укрепляют его жизненные силы. Но если в этот день случается несчастье, все силы зла, все черные энергии ударяют ему в пупок и губят его, иногда убивают. Вы меня понимаете, Петр Васильевич?

– Нет, – растерянно произнес Луньков. Он смотрел в бассейн, где плавали медлительные рыбы. Приближались к поверхности, хватали воздух большими немыми ртами, словно что-то хотели сказать Лунькову. И возникла пугающая догадка, что эти рыбы были когда-то людьми, провинились перед Головинским. И тот превратил их в рыб. Теперь они томятся в своей немоте, силятся что-то поведать своими безгласными ртами, смотрят на Лунькова выпуклыми страдающими глазами.

– Поясняю, Петр Васильевич, – с легкой досадой произнес Головинский, раздражаясь недогадливостью Лунькова. – Если в день рождения Плотникова случится нечто, что причинит ему зло, то волна тьмы устремится к нему, вонзится в пупок и сокрушит. Тем более что он уже почти мертв. Теперь вы поняли?

– Кажется, да, – прошептал Луньков. – Кто-то из близких Плотникова должен умереть, как умер его сын.

Большая красная рыба колыхалась в бассейне, ловила воздух, хлопая квадратным ртом. Смотрела на Лунькова страдающими глазами, словно хотела предостеречь, уберечь от той участи, которая постигла ее.

– Вот именно, Петр Васильевич, вот именно! – Головинский улыбнулся, и в его улыбке было что-то детское, наивное. – Теперь подумайте, кто?

– Не знаю. Может быть, его супруга? – пролепетал Луньков, чувствуя, как его затягивает мутная тьма.

– Ну что вы! Его жена обречена, и он свыкся с мыслью о ее смерти. Думайте дальше, Петр Васильевич.

– Может быть, его возлюбленная Валерия Зазнобина?

– Не она. С ней он расстался и пережил боль разлуки. Она уехала, и, как говорится, «с глаз долой, из сердца вон». А мы работаем с его сердцем. Мы с вами кардиологи, Петр Васильевич! – Головинский счастливо рассмеялся, радуясь своей шутке.

– Кто же? – прошептал Луньков, глядя в темную глубину бассейна, где ему было уготовано место среди молчаливых рыбин. – Кто, скажите!

– Паола Велеш!

– Как? При чем здесь она?

– Видно, вы не изучали в разведке теорию политических убийств, – строго произнес Головинский, так, как будто он сам преподавал этот секретный курс. – Если объект недоступен, если его окружает кольцо охраны, если над его головой дежурят вертолеты, а с моря прикрывают военные корабли, то для его устранения используют «метод отражения». Паола Велеш в глазах общественности является главным врагом Плотникова. Она участвовала в разоблачениях, она писала обличительные статьи, в ее адрес Плотников высказывал угрозы, намекая на ее устранение. Когда Паола будет убита, все укажут на Плотникова. Он в глазах общества предстанет убийцей. Никакие оправдания не помогут. Удар смерти, сразивший Паолу, отразится от нее и ударит в Плотникова. И это случится в день его рождения, когда его пупок не защищен. Отраженный «удар смерти» вонзится ему в пупок и сокрушит. – По лицу Головинского пробегали мелкие судороги. Оно меняло цвет, как кожа хамелеона, переливалось алым, оранжевым, голубым, фиолетовым. На кончике волнообразного носа пульсировал бесцветный пузырек плазмы, способный расплавить металл, разрезать гранит, рассечь броню. Луньков с ужасом смотрел на этого всесильного мага, управлявшего злыми энергиями.

– Но мне кажется, Лев Яковлевич, у вас с Паолой… Мне кажется, вы Паолу… Мне кажется, она дорога вам!

– Жертва угодна Богу, если мы приносим в жертву самых любимых! – произнес Головинский. – Вы найдете этого русского разбойника Семку Лебедя. Сунете ему пачку денег. План устранения я разработаю сам. Вы меня поняли, Петр Васильевич?

Большая златоперая рыба смотрела на Лунькова и что-то пыталась сказать. Черный рот беззвучно раскрывался, не в силах поведать тайну

– Вы меня поняли, Петр Васильевич? – повторил Головинский.

– Да, – глухо ответил Луньков. Он должен был срочно ехать в Копалкино.

Семка Лебедь посреди своего двора бил ремнем щенка, посаженного на цепь. Щенок провинился, съев кусок хлеба, который подбросил ему мальчишка. Семка стегал щенка, тот визжал, скалил зубы, опять визжал, уклоняясь от ударов, волоча тяжеленную цепь. А Семка хлестал ремнем по тощей спине и худым ребрам, приговаривая:

– С чужой руки не бери! Вот так! С чужой руки сыт не будешь! Вот так!

Он мог бы забить щенка насмерть, если бы перед домом не остановилась дорогая машина, из которой вышел Луньков.

– Пожалей скотину. Мал еще, чтобы так бить.

– Ничего, меня в детстве били. Оттого человеком вышел.

– Меня к тебе Лев Яковлевич послал. Велел дать денег. – Луньков достал конверт, туго набитый красными купюрами. – Дело сделаешь, еще столько получишь.

– А что он мне бумагой платит? Отсыпал бы бриллиантов. У него бриллиантов, как камней на дороге. В трех магазинах торгует.

– Зачем тебе бриллианты? Что с ними станешь делать?

– А есть буду. Водку ими закусывать. Али еще чего.

– Что еще-то?

– А хоть бы ручку ножа украшу. Нож с деревянной ручкой не красивый, а я ручку бриллиантами обсыплю. Интересней тебя резать будет. – Семка засмеялся и вынул из-за пояса финку с деревянной рукоятью. Повертел перед носом Лунькова.

– Это другое дело. Пойдем поговорим в дом, – сказал Луньков.

Сидели в неубранной, грязной комнате за столом, на котором стояли немытые тарелки, лежали огрызки хлеба и кривой зеленый огурец.

– Вот эту бабу надо убрать. – Луньков протянул Семке большую фотографию, на которой Паола улыбалась, откинув на плечи черные, стеклянные волосы.

– Красивая баба. – Семка принял фотографию и с интересом рассматривал. – Говорят, в России красивых баб развелось. Надо их маленько порезать.

– В городе мост через озеро знаешь?

– Ну.

– С одного конца на берегу ресторан «Бристоль». По другую сторону новый дом с рекламой. В доме эта баба живет. Когда пойдет из ресторана домой, ты ее на мосту встреть и сделай дело. На мосту не светись. Найми помощника, чтобы он тебе с моста сигнал подал. Вот два телефона. Один тебе, другой помощнику.

Сделаете дело, телефоны бросьте в озеро и тикайте из города. Все понял?

– Чего не понять? Вторую половину когда привезешь?

– Через неделю возвращайся. Я тебя отыщу. – Луньков поднялся и вышел из дома. Щенок, увидев его, жалобно взвыл и, поджав хвост, свернулся в кулек.

Семка, оставшись один, пересчитывал деньги, делил на две части, снова складывал. Отобрал несколько красных купюр и пошел к Анюте. Та выкапывала на огороде картошку, сыпала в жестяное ведро. Дети перебирали клубни, отделяя мелкую семенную картошку.

– Ксюшка, Андрюшка, сбегайте на зады, там Витька Костыль змея пускает. Змей красивый, хвостатый.

– Куда их посылаешь? – недовольно спросила Анюта, подбирая под косынку белесые волосы. На ее усталом лице светились синие глаза.

– Поговорить надо. Ну, – хлопнул Семка в ладоши, – бегом, ребяты, змея смотреть.

Дети убежали, а Семка и Анюта остались на огороде среди увядшей ботвы и мешков с картошкой.

– Деньги нужны, Анюта? Могу подарить.

– Гад ты, Семка. Обманщик.

– Возьми. – Он протянул ей стопку купюр.

– Дашь, а потом отнимешь? Ты всегда, Семка, был обманщик и вор. У своих же, у соседей воровал. Совести не имеешь!

– Смотри, вот баба. – Семка протянул ей фотографию. – Встретишь ее на мосту, и мне сигнал подай. Вот телефон, две кнопки. Нажми красенькую и зелененькую. И вот твои деньги.

– Не возьму от тебя денег. Ты злобный. Ты этой женщине зло сделаешь. А я не хочу. Иди от меня, Семка.

– Дура, Анька. Так и будешь под дальнобойщиков ложиться? Ты же красивая, красивше этой лахудры. Я тебя любил, Анюта. Жениться хотел. Споткнулся, ларек ограбил и сел. Тюрьма разлучила. И нашей любви конец. Твой-то кобель отыскался, детишек тебе настругал и смылся. А я здесь, рядом. Все жду тебя.

Семка стоял перед ней, опустив бессильно руки, воздев глаза к небу, где толпились тяжелые тучи, копились холодные дожди, сулили долгое ненастье, долгую, на всю жизнь, напасть. Анюта вытирала ладони о передник. В ее выцветших синих глазах засветилось слезное воспоминание о былой мечте, о миновавшей любви, и тот, кого она когда-то любила, целовал в теплой ночи среди цветущих сиреней, тот человек стоял перед ней, исковерканный, изведенный, с погибшей, как и у нее, душой.

– Давай уедем, Анюта! Деньги есть. Заберем детишек и уедем в Европу, к черту из этого гнилого Копалкина. В Европу, Анюта!

– В Европу, – завороженно повторила она.

– У меня есть знакомый, большой человек. Денег лопатой. «Говори, Семен, чего тебе надо. Все сделаю». Поедем с тобой в хорошее место, у моря. Дом купим, сад, машину стоящую. Детишек в школу отдашь, не чета нашей, занюханной. Хорошими людьми вырастут, без наркоты, без тюряги. Там народ вежливый, обходительный. «Чего желаете, Семен Анатольевич? Какие просьбы, Анна Степановна?»

– Анна Степановна, – как во сне, повторяла Анюта. На ее бесцветных губах заиграла слабая улыбка.

– Ну, давай, Анюта, сделаем дело, и на самолет. Хошь в Германию, хошь во Францию.

– Во Францию, – вторила Анюта, как в забытье, роняя из рук клубень, звякнувший о ведро.

– Бери телефон, Анюта. Вот две кнопочки, красенька и зелененька. Обе нажмешь.

– Ты, Сема, этой женщине худого не сделаешь?

– Зачем? Только письмо передам. Держи деньги.

Он уходил с огорода, оставив Анюту среди вялой ботвы. Шел по улице, весело ставя сильные, кривые ноги. Повторял, усмехаясь:

– Письмо передам! Заказное!

Глава 23

Ресторан «Бристоль» был лучшим в городе. Владелец, для пущей привлекательности заведения, взял на работу чернокожих – портье, гардеробщиков, официантов. В алых, с серебряными позументами камзолах, негры сверкали голубыми белками, белозубо улыбались, показывали красные языки. Любезно раскланивались, принимали плащи и пальто. Провожали гостей за столики. Несли подносы с изысканными блюдами. Ресторан был украшен золотой лепниной, с плафонами, где в лазури летали розовые купидоны, нежились пышные богини.

Головинский оставил охрану снаружи. Рослый негр, чьи волосы напоминали черный каракуль, был препровожден в кабинет для именитых гостей. Античные колонны поддерживали свод. Дорические капители сияли золотом. На плафоне был изображен воин на колеснице времен Троянской войны. Стол был у окна, и сквозь толстое стекло был виден вечереющий город, темная гладь озера, мост и горящие фонари, от которых на воде дрожали длинные отражения. В ресторане играла тихая музыка, пианист мягко перебирал клавиши рояля, скрипач, томно закрыв глаза, водил смычком.

Паола Велеш вошла в кабинет в сопровождении огромного негра-метрдотеля. Тот следовал на некотором от нее расстоянии, восхищенно улыбался. И казалось, он преподносит ее Головинскому как великолепное блюдо.

Паола была в сером платье с глубоким вырезом, из которого поднималась пленительная белая шея, в ложбинке груди мерцал на цепочке изумруд. Ее стеклянные черные волосы ниспадали до плеч, а глаза под тонкими бровями смотрели тревожно, почти умоляюще, когда она увидела встающего ей навстречу Головинского.

Тот поспешил к ней, взял ее прохладную ладонь в свою большую теплую руку и бережно поцеловал:

– Прекрасная Паола, не мог отказать себе в наслаждении увидеть вас. Благодарен, что вы откликнулись на мое приглашение. – Он говорил с ней так, словно их связывало хрупкое знакомство. И не было свирепого насилия, властного подчинения, с которым она странно смирилась, попав под злые чары всесильного человека.

– Я еще не выполнила сегодняшнего задания. Вы мне велели прийти. – Она робела, хотела понять, в чем провинилась. Ее пугала эта вкрадчивая любезность. Она могла быть обычным притворством, капризной игрой, за которой последует что-нибудь злое и оскорбительное.

– Никаких заданий больше не будет, милая Паола. Это было мое заблуждение – вовлечь вас в мою никчемную затею. Я раскаиваюсь. Прошу меня извинить. За тем и пригласил вас.

Он усадил ее за стол. Им принесли тяжелые карты с гербами. Он помог ей выбрать несколько изысканных блюд. Они пили тосканское вино, ели мраморное мясо, которое недавно появилось в губернии, после того как крупный землевладелец выписал из Аргентины красную породу скота вместе со скотоводами. Те пасли шелковистых солнечных коров, расхаживая в загонах в ковбойских сапогах и шляпах.

– Да, дорогая Паола, больше не нужно писать эти обременительные заметки. Не нужно прилагать мучительные усилия. Я вас отпускаю, у вас больше нет передо мной обязательств.

– Что случилось? – испуганно спросила она. – В чем я провинилась?

– Напротив, это я перед вами провинился. Вовлек вас в дурацкую историю, которая стольким людям попортила нервы. И в первую очередь вам. Теперь все кончено. Простите меня.

Она молчала. Не верила этим смиренным уверениям, этим идущим от сердца словам. Ждала, что сейчас случится какой-нибудь уродливый выверт, и она будет посрамлена, испытает унижение.

Головинский поднял бокал. Посмотрел сквозь него на мост с фонарями, на дрожащие отражения, на близкое, белоснежное, с черными глазами лицо Паолы.

– Я хочу вам признаться. Моя жизнь состоит из вечной погони. Банки, корпорации, аукционы алмазов, тысячи встреч. Я вовлечен в бесчисленные интриги и комбинации, часть из которых я затеваю сам, а другая часть помещает меня в свое безумное колесо. Я успешен, многих обгоняю на этих скачках, многих обыгрываю в этой сумасшедшей рулетке. Но я не счастлив. В этом колесе нет места чудному голосу любимой женщины, ее тихому взгляду, когда она смотрит на тебя с сочувствием, иногда с состраданием. Я не могу взять любимую за ее дивную руку и поведать ей о моем сокровенном. Угадать в ее любящих глазах, прав ли я или нахожусь в заблуждении. Услышать из ее уст стих любимого поэта. Я не знаю, что такое счастье.

Паола с изумлением слушала, обнаружив на этом сильном, волевом, иногда беспощадном лице выражение беспомощности, тонкой боли.

– Я увидел вас. Поначалу, увлеченный своей игрой, своим сумасбродным театром, я видел в вас только талантливую исполнительницу моих замыслов. Но вдруг у меня раскрылись глаза. Я был поражен вашей женственностью, красотой, вашей поющей душой, которая напоминает голос одинокой чудесной птицы в весеннем лесу. Ваши маленькие этюды, которыми вы сопровождали свои журналистские опыты и которые я отсекал, – они великолепны. Это ваши дневники, откровения вашей души, из которых видно, как вы прекрасны, добры, доверчивы. Я их перечитываю почти каждый день и испытываю наслаждение. Я нашел в вас ту, которую искал. Но я совершил слишком много дурного. Я ужасен в ваших глазах. И все, что могу теперь сделать для себя и для вас, – это отпустить вас на волю, избавить вас от себя. За этим и пригласил на прощальный ужин.

Головинский чокнулся с ней. Паола, не понимая глубины услышанной исповеди, закрыла глаза. Глотала тонкую винную горечь.

– Теперь вы свободны. У вас впереди счастливая жизнь. Ваш талант, не сомневаюсь, сделает вас знаменитой писательницей. Вы полюбите достойного, благородного человека. У вас будет семья, дети. А я издалека, не напоминая о себе, буду любоваться вами, радоваться вашему счастью. И если вдруг вам понадобится поддержка, я приду к вам на помощь.

Голова у Паолы кружилась. Так странны были эти печальные слова. Так завораживающе горели фонари на мосту, выгибаясь золотой дугой. Таким театральным, как маска, казалось фиолетовое лицо метрдотеля с голубыми белками и алым зевом.

– Вы так много сделали для меня, – произнесла Паола. – Я ни в чем не нуждаюсь. У меня прекрасная квартира, замечательная машина. Я вчера мчалась на ней по шоссе, забыв, куда и зачем. Кругом красные и золотые леса. Увядшие поля. Голубые речки. Вся наша русская осенняя ширь. Мне было так вольно, так чудесно!

– Да, да, вы правы. Осенью особенно чувствуешь нашу Святую Русь. Леса – как иконостасы. Золотая осина – как чудотворная икона. Маленький красный клен на опушке – как горящая лампада. И такая вековечная русская тайна, такое стремление ввысь, где нет зла, нет беды, а наше русское бессмертие, наша русская бесконечность.

– Я это так же чувствую. – Паола испытывала доверие к словам Головинского. К его ранимой восторженной душе, которую он ей открыл и которую она сумела услышать. – Об этой русской тайне, как никто, писал Есенин, наш русский колдун, – произнесла она.

– «Каждый труд благослови удача. Рыбакам, чтоб с рыбой невода. Пахарю, чтоб плуг его и кляча доставляли хлеба на года». «В том краю, где желтая крапива и сухой плетень, приютились к вербам сиротливо избы деревень». «Пускай, ты выпита другим, но мне осталось, мне осталось твоих волос стеклянный дым и глаз осенняя усталость». «Мы теперь уходим понемногу в ту страну, где тишь и благодать. Не пора ли в дальнюю дорогу бренные пожитки собирать?» «В пряже солнечных дней время выткало нить, мимо окон тебя понесли хоронить». «До свиданья, друг мой, до свиданья, милый мой, ты у меня в груди». – Головинский читал стихи, складывая их в одну бесконечную дивную строку, соединявшую бренную землю с лазурью русской души. Паола внимала, поражаясь глубине и проникновенной чуткости человека, который все это время был сокрыт для нее и на прощание чудесно раскрылся.

– Как хорошо вы читаете!

Заиграла музыка. Медленное певучее танго.

– Мы ни разу с вами не танцевали, Паола. Хочу пригласить вас на танец. – Головинский поднялся, повел ее из кабинета в ресторанный зал, где в сумерках сияла позолота колонн, смотрели с потолка купидоны и скрипач с волнистыми волосами до плеч трогал смычком хрупкую скрипку.

– Это танго называется «Аленький цветочек». – Паола положила руку в его большую ладонь, чувствуя, как бережно, осторожно он обнял ее. – Композитор, кроме этого блюза, больше ничего не написал. Только «Аленький цветочек».

Они тихо кружились, словно попали в медленный водоворот, который увлекал их по ленивой реке, от берега к берегу. Она видела, как за столиками все обратили к ним лица, любуются ими. В стеклянном окне изгибается золотая дуга фонарей, отраженная в озере. Музыкант всплескивает рукой, и его пальцы повисают в воздухе.

Она чувствовала его близкое дыхание, которое волновало ее.

– Теперь, как бы далеко мы ни были друг от друга, я буду вспоминать этот танец и стеклянную прядь ваших волос, которая упала мне на лицо, и я чувствую ее аромат.

Танец кончился, их провожали аплодисментами. Они вернулись в кабинет и пили вино. Ей никогда не было так хорошо. Начиналась новая жизнь, влекущая, восхитительная, и этот грозный, еще недавно чудовищный человек преобразился в лучах ее красоты, доброты.

Головинский проводил Паолу до дверей ресторана.

– Спасибо вам, чудо мое, – сказал он. – Вы ступайте, а я еще немного посижу.

Она потянулась к нему и поцеловала в щеку, подумав, что сказка «Аленький цветочек», написанная давно, теперь чудесно повторилась. Пошла на мост, улыбаясь, чувствуя сладкое головокружение.

Головинский вернулся в ресторан. Налил себе вина. Пил, глядя, как Паола удаляется по мосту.

Анюта шла по мосту, почти забыв, зачем ее послал Семка Лебедь. Ей попадались молодые пары, которые счастливо целовались. Прошел мужчина в длинном пальто и шляпе, держа на поводке холеную собаку. Молодая женщина катила широкую коляску, в которой лежали два одинаковых малыша. За озером в парке играла музыка, звенели аттракционы, вращалось огромное цветное колесо. Анюта мечтательно улыбалась, держа в руках зачем-то данный ей телефон.

Внезапно она столкнулась с женщиной, которая шла ей навстречу, на высоких каблуках, в кожаной курточке, отороченной легким мехом, белолицая, с черными, стеклянно сияющими волосами. Анюта узнала ту, что была изображена на фотографии. Растерянно встала у нее на пути. Восхищенно смотрела на чистое прекрасное лицо, вдыхая запах ее духов. Женщина улыбнулась, обогнула ее и пошла дальше, постукивая каблуками.

Анюта зачарованно смотрела ей вслед. В руках у нее был телефон. Она нажала сначала красную, потом зеленую кнопку. Подождала мгновение и кинула телефон в озеро, в дрожащее отражение фонаря. Стояла, оглядываясь на уходящую женщину.

Семка Лебедь сидел в такси у моста. Услышал звякнувший телефон. Выкатился из такси и быстро, на кривых упругих ногах, пошел по мосту, держа руки в карманах. Увидел, как медленно приближается плывущей походкой женщина с распущенными волосами и белеющим в сумерках лицом. Стремительно набежал, выхватил нож и сунул ей под левую грудь. Услышал, как хрустнуло под кожаной курткой. Вынул нож и мелким бегом покинул мост, сел в такси и укатил.

Паола видела, как набегает на нее сутулый человек. Ударяет ее в грудь. Боль вошла в нее, остановилась и обессилила. И она, слабо охнув, стала садиться.

Анюта видела, как Семка ударил женщину, и та бессильно села, а потом легла, вытянув ноги. Анюта с криком к ней побежала.

Головинский из ресторанного окна видел убийство Паолы. Допил вино. Крикнул: «Счет» – и укатил в сопровождении охраны.

Плотников вернулся домой. Устало, печально обошел пустые комнаты. Увидел в зеркале свое исхудалое почернелое лицо, не понимая природы непосильных, постигших его несчастий. Медленно подносил руку ко лбу, на котором пролегла горькая морщина. Вдруг почувствовал страшный удар в живот, слепую разящую силу, будто ворвался снаряд и пробил зияющую брешь. И сквозь эту брешь из бездны повалила тьма.

Глава 24

На мертвое тело, лежащее в безводной пустыне, слетаются грифы. Кружат в бесцветном небе, как черные алебарды. Кидаются вниз и клюют бездыханный труп. Вырывают из него клочья, с хрипом набивают зобы, дергают лысыми шеями, кровенят железные клювы.

Ручейков, редактор независимой губернской газеты «Обозреватель», навис над компьютером изможденным желтым лицом. Нагнул горбатую спину, на которой, казалось, были сложены недоразвитые крылья. Мучаясь тиком, сгоняя со щеки невидимую муху, писал:

«Ужасная новость. Зарезана на мосту молодая прелестная женщина Паола Велеш, талантливая журналистка, бесстрашная обличительница неправды и лжи. Это она уличила губернатора Плотникова в прелюбодеянии и тайном разврате, разместив на сайте бесстыдную фотографию развратника и его любовницы. Она же обвинила губернатора в двуличии и стяжательстве, когда тот сначала построил себе, неизвестно на какие деньги, роскошную дачу, а потом, когда дача перешла в распоряжение детского приюта, сжег ее. Она рассказала о сыне губернатора, который учился в Оксфорде и приобрел в Лондоне дорогую квартиру с помощью папеньки, который на всех углах проповедует патриотизм и любовь к России. Паола Велеш рассказала о глумливом действе. Когда погребали останки советских воинов, губернатор, рекламируя свои свинокомплексы, распорядился облечь свиные туши в форму советских офицеров и доставил их на место траурной церемонии, отчего у нескольких ветеранов случились сердечные приступы. Как же реагировал губернатор Плотников на эти обличения? Он грозил наказать журналистку, истереть в порошок, запечатать ей рот, ударить головой об асфальт. Теперь рот Паолы Велеш запечатан навсегда. Она рухнула головой на асфальт. Пусть найдут того, кто всадил в нее финский нож! Пусть найдут того, кто заказал и направил этот преступный удар!»

Статья Ручейкова легла на страницы газеты, на газетный сайт, а оттуда разлетелась по другим сайтам тысячью отражений. Наполнила Интернет воплями и стенаниями.

Обозреватель губернского радио «Свежий ключ» Татьяна Валдайская, сделав недавно подтяжку, сияя девичьим лицом, зачитывала свою реплику. Ее голос не скрывал рыданий:

«Ее обожали друзья, боготворили мужчины, с нее брали пример начинающие журналисты. Она совершила гражданский подвиг, заплатила жизнью за свои убеждения. Она видела в губернаторе Плотникове задатки диктатора. Его „сталинская индустриализация“ сулила стране несчетные беды. Слишком свежи в народной памяти ГУЛАГ, „расстрельные рвы“, „винтики“, в которых превращали людей, строя чудовищную машину государства. Она всегда считала, что не человек – безгласный слуга государства, а государство призвано служить человеку. За это ее ненавидел Плотников. Она рассказала о кощунственном деянии Плотникова, который распорядился написать икону Сталина, и дети из сельских школ приходили к этой иконе и клялись в верности сталинизму. Она оповещала об опасности всю страну. Всеми силами препятствовала назначению Плотникова на высокую федеральную должность. Она погибла за нас, за наших детей, за нашу свободу!»

Рыдающий голос Валдайской разнесся по губернии. Был подхвачен Интернетом и катился слезными волнами от Балтики до Тихого океана.

Блогер Кант вывесил в Интернете свою фотографию – голый череп с набухшей синей жилой, очки с двойными окулярами, сквозь которые смотрят выпуклые розоватые глаза. Писал свой пост:

«Губернатор Плотников – вестник злых времен. От него шарахается все живое. В наших реках исчезла рыба, в лесах пропали грибы и ягоды, из людей ушло веселье. Заводы, как роботы, ползают по нашей губернии, пережевывая своими стальными челюстями наши луга и дубравы. Мудрые старики говорили, что конец света наступит тогда, когда исчезнут лягушки и птицы и станут умирать молодые. При Плотникове обнаружились все признаки „последних времен“, и молодые, такие, как Паола Велеш, уходят с земли до срока. По всему видно, что Плотников не угоден Богу. Его больная жена ушла от него и будет умирать в одиночестве. Его возлюбленная не вынесла его чернокнижия и спаслась бегством. Его сын, укрываясь от отца-деспота, пал на неправедной войне. Когда Плотников приходит в церковь, крестится левой рукой, и при его появлении гаснут лампады».

Этот пост перепечатали многие сайты, в том числе православные, собирающие сведения о близком конца света.

Блогер Клевый, веселый и дурашливый, взбил на голове цветной гребень, захлопал себя по бокам, прокричал «Ку-ка-ре-ку» и сел писать:

«Горят костры горючие, кипят котлы кипучие, точат ножи булатные, хотят меня зарезати». А я бы, признаюсь, тоже не стерпел, если бы меня с голой бабой напоказ выставили. Если бы мою личную дачу дебилам передали. Если бы старые кости без устали туда-сюда таскали. Если бы у меня в кармане мои же деньги считали. Какую икону хочу, такую и заказываю. Хочу Сталина, хочу Гитлера, хочу свою собственную. Но только я бы не стал Паолу за это резать. Говорят, вскрытие показало, что она беременна. Одного сына под пули послал, другого, не рожденного, зарезал. Не хорошо, я вам скажу, получается!

Пост покатился по Интернету, прорубая коридоры, которые тут же заполнялись кипящим ядом, визгами восторга и ненависти.

Ведущий телекомпании «Карусель», по кличке Ласковый, с пшеничным лицом евнуха, любуясь своими холеными пальцами с розовым маникюром, вещал перед камерой:

– По всем законам политической этики губернатор Плотников должен подать в отставку, дожидаясь конца расследования. И уверен, этот конец будет для него не утешительным. Таким образом, в губернии открывается политическое пространство для избрания нового губернатора. Есть много достойных персон, много незапятнанных деятелей, готовых послужить губернии. Среди них выделяется патриотический предприниматель Лев Яковлевич Головинский, который неутомимо работает на благо нашей земли. Театры, художественные выставки, привлечение столичных маэстро, покровительство благим начинаниям, благотворительность и меценатство – все это превратит нашу губернию, после унылого правления Плотникова, в художественную столицу России. Кстати, убитая Паола Велеш пользовалась всемерной поддержкой господина Головинского, который скорбит вместе с нами.

Послание упало в Интернет, породив множество всплесков, ядовитых огненных капель.

Обозреватель желтого листка «Все грани» Курдюков, с курчавыми сальными волосами, напоминавшими овечий парик, писал:

«Губернатор Плотников славится чрезвычайной трудоспособностью и спит менее трех часов в сутки. Энергию он черпает, наблюдая на скотобойне умерщвление скота. Вид живой дымящейся крови приводит его в возбуждение и наполняет витальными силами. Говорят, что любовница покинула его из-за того, что он водил ее на бойню. Паола Велеш однажды назвала Плотникова кровавым маньяком, за что и поплатилась».

Интернет был ядовитым морем, в котором кипели нечистоты, бушевали отравленные волны, всплывали утопленники, звучали проклятия, хрипели сквернословия, раздавался истерический хохот. И вся ядовитая жижа, переливаясь перламутровой трупной пленкой, просачивалась в души людей, делая их все ужасней.

Плотников испытывал глухие удары в сердце, мучительные сжатия, колющую боль, словно под разными углами, с разных сторон били в него невидимые молотки, вонзались иглы и сверла, сжимались тиски. Он лежал в отдельной палате под капельницей, среди белизны, с редкими посещениями доктора. От доктора веяло свежестью, душистым мылом, мягким сочувствием.

– Ваши перегрузки, Иван Митрофанович. Сердечко устало. Мы его сейчас подкормим, утешим и выпустим вас. А пока, Иван Митрофанович, лежите, и никаких дурных мыслей.

Врач уходил, мерцала капельница, бежали по трубочке струйки целительной влаги. Плотников пытался понять, где таится причина его несчастий. Какой роковой просчет он совершил, после которого стала рушиться его жизнь, одно несчастье влекло за собой другое, одна беда плодила другую. В дремоте, в туманном забытье, возникала жена, молодая, в белой ночной рубахе. Подносила к груди младенца, и ее обожающий взгляд, и маленькие чмокающие губы сына, хватающие розовый сосок. Сверкающий блеск стекла и металла. В цеху, крыло к крылу, стоят самолеты, великолепные, как застывшие вихри. Он любуется их совершенством, заостренными фюзеляжами, сиянием кабин. Чувствует, как трепещет в них укрощенная скорость, ревущая мощь, ярость воздушного боя. Утка, срезанная выстрелом, бьется в сверкающей луже, шум ее крыльев, изумрудные перья, красные бусинки крови, и он, опустив ружье, смотрит, как затихает птица, и в нем внезапная боль и раскаяние. В сумерках белизна женского тела, голое колено, круглая, с темным пигментом грудь. Его слепая жадность, неутомимая страсть, ее блестящие, в хохоте, зубы.

Плотников в туманных воспоминаниях перебирал лица, виды городов, картины природы. Чувствовал, что где-то здесь таится неуловимая точка, из которой ринулась на него тьма, прянуло несчастье. Но эта точка ускользала, пряталась в толпах людей, в грохоте заводов, в видении мировых столиц.

Его навестил вице-губернатор Притченко. Принес букет цветов:

– Это вам, Иван Митрофанович, от вашей секретарши Елены Федоровны. Поздравляет вас с днем рождения.

– Спасибо ей. Она замечательная.

– Все приходили, вас поздравляли, желали скорейшего выздоровления.

– Как идут дела? Залежался я тут.

– Все в порядке, Иван Митрофанович. Я обзванивал глав районов. Белавин доложил, что запустили комплекс биодобавок. Им мешала вода с большим содержанием железа. Пробурили новые скважины, и теперь вода чистейшая.

– Хорошо, – произнес Плотников. Представил огромные серебряные башни среди лугов, и вид этих драгоценных башен окропил его светом, и вдруг стало легче дышать.

– Шурпилин сообщил, что делегация фермеров вернулась из Голландии. Там они увидели, как работают роботизированные фермы. Еще четверо фермеров решили использовать роботов.

– Замечательно. – Плотников представил красных, с шелковистыми боками коров, окруженных незримой автоматикой, компьютерами, датчиками, среди которых животные становятся частью индустрии, не требующей вмешательства человека. И это было его, Плотникова, достижение, от которого стало легче на сердце.

– И еще отличная новость, Иван Митрофанович. Был на металлургическом заводе, встречался с Федором Леонидовичем Ступиным. Все готово к пуску. Через месяц откатают первую трубу. Вас ждут на открытие.

– Какой великолепный человек Ступин! Настоящий русский ум! На таких стояла и стоит Россия! – Плотников улыбался, его почернелое лицо посветлело, на щеках появился слабый румянец. – Спасибо вам, Владимир Спартакович. Вы мой целитель. – Плотников протянул Притченко руку, с благодарностью сжимая его ладонь.

Глава 25

Подули черные ветры. Содрали с деревьев последние листья. Хлестнули дожди, упали в железные бурьяны, погнали по рекам стальную рябь. Не стало дневного света. Чуть проглянут в сумерках туманные леса, тускло сверкнут залитые дождями проселки. И снова тьма с коротким жутким закатом, с багровой зарей, на которой мечется воронья стая. Долгая непроглядная ночь с воем ветра, стуком дождя о стекла, с тревожными снами, в которые залетают души исчезнувших, измученных и безвестных, ищут приюта. И в эту черную пору твоя душа наполняется безмерной тоской, неприкаянной болью. Ты погибаешь, чувствуешь свое сиротство на этой бренной, слезной, безысходно любимой земле.

Отец Виктор убирал свою пустынную церковь. Скудный свет сочился сквозь рябые от дождя окна. Он подмел пол, кинув сор в высокую железную печь, нетопленную, ждущую зимних холодов. Туда же бросил сухие букетики полевых цветов, стоявшие перед образами. Собрал из подсвечников остатки воска и бережно сложил в ящик. Следил за бабочкой, которая, спасаясь от ледяных дождей, залетела в церковь и мелькала, появляясь и исчезая. Искала укромный уголок за иконой, где бы смогла уснуть на всю долгую зиму. В Рождество, от печного тепла, людских дыханий вдруг проснется и полетит среди горящих свечей и цветных лампад.

Отец Виктор прожил огромную жизнь, которую ощущал, как непрерывную Божественную волю, двигающую череду времен, событий, людских судеб. И его собственную судьбу, которая крохотным отрезком легла в гигантскую дугу русского времени.

Маленьким мальчиком, замешавшись в толпу демонстрантов, среди флагов, шаров, транспарантов, он видел на мавзолее Сталина. Далекий, в голубоватой дымке, в военном френче, похожий на мираж, Сталин прошел сквозь всю его жизнь, как видение огненной силы, охватившей пламенем бессчетные жизни, в том числе и жизнь любимых и близких. Спустя много лет, когда валили в Москве советские памятники и коммунисты жгли партбилеты, он видел, как с кремлевского дворца спускают красный флаг. Ветер хлестал полотнище, оно вырывалось из рук, и эта борьба с поднебесным флагом напоминала убийство красного коня. Тогда же, надев ордена, в годовщину парада сорок первого года он прошел по брусчатке, одинокий солдат поруганной красной державы.

В детстве мама повела его в Парк культуры, на трофейную выставку. Пятнистые самолеты со свастиками. Орудия с жестокими стальными стволами. Страшного размера танк, в башне которого зияла пробоина с оплавленными краями. Отца уже не было в живых. На материнских глазах не высыхали слезы. И, глядя на пробоину в «Тигре», он своим детским сознанием понимал, что существует сила, отомстившая за отца. Эта сила заслонила их маленькую квартирку, где стояли его игрушки и висел бабушкин рукодельный ковер. Через много лет, под Кабулом, он видел подбитый советский танк с оплавленным отверстием в башне. Коммулятивный заряд прожег броню и истребил экипаж. Стоя на трассе, в бронежилете и каске, он старался связать те два подбитых танка, две пробоины. Мальчика с изумленными глазами и мужчину с тоскливым взглядом, уставшего смотреть на горящие кишлаки и растерзанные тела.

Все детство, отрочество и юность в его окно смотрела старая колокольня, без креста, с деревцами на разрушенном куполе. Розовая на весенней заре, голубая в осенних сумерках, янтарная в январском солнце, седая в холодном инее, она неотступно, год за годом, следила за ним, что-то тихо нашептывала, взращивала в нем тайные чувства, которые позже превратились в веру и творчество. Она незримо сопутствовала ему на грандиозных стройках, где рокотали бессчетные моторы, взрывались горы, вздымались плотины. И на военных учениях, где ревели танки, пикировали самолеты, уходили в небо тяжелые ракеты. И на войнах, где он пробирался в африканской пустыне, никарагуанской сельве, камбоджийских джунглях. Везде тихо и тайно светилась в нем эта чудная колокольня. Уберегала от смерти, от уныния, от злых поступков.

В молодости он пережил острое неприятие власти. Дружил с диссидентами, кочевал по московским квартирам вместе с безумной компанией, где главенствовал писатель, воспевавший тьму преисподней, автор чудовищных сцен, в которых отрицалось добро и господствовало абсолютное зло. Это поветрие скоро прошло, он порвал с диссидентами, и его писательский путь вел по войнам, по секретным лабораториям, по коридорам власти, где решалась судьба государства. И когда оно, обессилев, пало, он до последнего вздоха его защищал. И даже позже, на баррикадах Дома Советов, по которому били танки, начинался огромный пожар, и над его головой развевалось пробитое красное знамя.

Он был певцом красной эры, гигантского протуберанца, который вырвался из утомленного человечества, обещал благодать, бессмертие, райское блаженство. В реве военных битв, в истошных воплях и казнях исчах, не достиг небес. Упал обратно в изнывающий ветхий мир, который проклял русское стремление к небу.

Теперь, став священником, готовясь к скорой смерти, отец Виктор посвящал оставшиеся дни молитвам. В них умолял Господа спасти Россию, которая целый век провисела на дыбе. Снятая с дыбы, нагая, бессильная, она стала добычей злодеев, которые рвут ее беззащитное тело. Он молился о красных героях и мучениках, которые отстояли Родину в веке минувшем и теперь на небесах сражаются за нее в веке нынешнем. Он верил, что красные святые, сохранив однажды страну, сохраняют ее и теперь.

Он кончил прибирать храм. Зажег свечу перед образом Зои Козьмодемьянской. Девушка с тонкой шеей, на которой затянулась петля, стояла на эшафоте, и вокруг ее головы сияло золото. Бабочка порхнула, пролетела над свечой в неутомимых поисках своей крохотной зимней обители.

Отец Виктор утомленно присел на лавку, слыша, как в окна стучит дождь.

Скрипнула дверь. Появилась женщина в платке, в утлом пальто. Лицо в сумерках было плохо видно, но платок и пальто были мокрыми, ноги в туфлях забрызгала грязь. Женщина с порога оглядела храм, не заметила отца Виктора и повернулась, чтобы уйти.

– Заходи, – произнес отец Виктор.

Женщина вздрогнула, разглядела священника, осторожно, боязливо приблизилась.

– Зачем пришла? – спросил отец Виктор.

У женщины было бледное, изможденное лицо, под глазами темнели тени, мокрые волосы выбились из-под платка, глаза дрожали больным слезным блеском.

– Что ты хочешь? – повторил отец Виктор.

Женщина молчала, переступала промокшими туфлями и вдруг, всхлипнув, запричитала, застенала:

– Я не хотела! Он говорит, письмо! Я думала, он с добром! Мне телефон! Говорит, кнопочки красенька, зелененька! Я пошла! Она молодая, красивая, духами пахнет! На меня посмотрела, и мимо! Я нажала и бросила в воду! А он подбежал, ударил ножом и убег! Я к ней, а вокруг нее кровь! Лежит, и одна туфля на шпильке слетела! Я не хотела! – Женщина билась, рыдала, рвала на себе хлипкое пальто.

– Успокойся, – сказал отец Виктор. – Как тебя звать?

– Я не хотела, а он ножом саданул!

– Как зовут тебя?

– Анюта.

Отец Виктор встал, тронул женщину за мокрый рукав.

– Не плачь. Пришла исповедаться, тогда иди сюда и говори по порядку. – Он подвел женщину к иконе мученицы с петлей на шее. Положил ладонь на ее мокрый платок. Тепло руки коснулось ее, она перестала всхлипывать. Так они стояли молча перед свечой.

Отец Виктор ждал, когда она перестанет дрожать, и готовился принять исповедь. Одну из множества, когда люди, не в силах вынести творимого ими зла, несли ему свои грехи и злые деяния. Пьяные драки, темную ворожбу, замышление зла против ближнего, разврат, воровство, сквернословие. Всю эту тьму люди вливали в него, и он принимал в себя яды, корчился, погибал, не умея превратить тьму в свет, передать этот свет тем, кого исповедовал. И теперь душа его тосковала в предчувствии страданий.

– Кто ты? Чем занимаешься? – тихо спросил отец Виктор.

– Продажная баба. Проститутка. Хожу на дорогу к дальнобойщикам.

– Где живешь?

– В Копалкино. Двое детишек, муж-то убег, я и кормлю детишек. Иной раз думаю, взять бы их обоих, и всем вместе в омут, чтобы не мучиться.

– А что ты про нож, про телефон говорила?

– Семка Лебедь, разбойник. Обманул, денег дал, взял в подельницы. Я ему знак подала, он к женщине выбежал и зарезал. Выходит, и я убила? Теперь меня в тюрьму? А куда детишек девать? – Она опять забилась, заголосила.

Отец Виктор твердо прижал ладонь к ее голове, остановил ее вопли. Он чувствовал, как из нее переливается в него тьма. И все в нем стонет, горит, останавливается сердце, цепенеет ум. Просил у Господа помощи, чтобы тот послал ему свет фаворский, а он передал этот свет Анюте.

– Хорошо, что пришла. Нет на тебе греха. Была в неведении. Покаялась. Ступай с миром. – Он снял с ее головы ладонь, без сил опустился на лавку.

– Батюшка, можно еще прийти? – Анюта робко смотрела на него, и глаза ее слабо светились.

– Приходи, – сказал отец Виктор.

Женщина ушла, а он остался сидеть в сумерках пустынного храма. Со стен взирали на него великие мученики, славные воины и полководцы.

Глава 26

В Глобал-Сити, в библиотеке Вестминстерского аббатства, собрались те, кто называл себя «демократическим подпольем». Политические и общественные деятели, не согласные с политикой губернатора Плотникова. Их созвал пресс-секретарь Луньков на конфиденциальное совещание. Вдоль стен стояли застекленные шкафы, полные старомодных книг в истертых кожаных переплетах, лежали пергаментные свитки. На большом смуглом глобусе были начертаны континенты тех размеров и форм, какими они представлялись современникам Колумба. За дубовым столом, на тяжелых готических стульях, восседали гости, напоминая тайное собрание рыцарского ордена.

– Я пригласил вас, господа, с ведома Льва Яковлевича Головинского. Он отсутствует по чрезвычайным, случившимся в нашем городе обстоятельствам. Я говорю о зверском убийстве Паолы Велеш, с которой у Льва Яковлевича, как вы знаете, были особые отношения. Убийца не найден, но он назван блогосферой, которая честнее и осведомленнее любых следственных органов. Есть все основания считать, что убийца уйдет от ответственности. Мы не должны этого допустить. Наше поведение в эти трагические дни покажет, способны ли мы возглавить общество, прийти на смену прогнившей авторитарной власти. Лев Яковлевич обращается к вам за помощью, а я напоминаю, сколько он сделал для каждого из вас, сколько средств пожертвовал на поддержание и развитие ваших организаций.

Луньков обвел гостей сияющими глазами, какие бывают у человека после приема возбуждающих препаратов.

– Плотников откупится, как пить дать. В Следственном комитете, в прокуратуре его люди. Из Москвы ему ничего не грозит. Там «своих» не сдают. – Эколог Лаврентьев, со значком Гринписа на тучной груди, едко усмехался, предостерегал собравшихся верить в торжество правосудия.

– Разве вы не видите, что это ритуальное убийство! – Правозащитник Разумников, член общества «Мемориал», прогудел своим гулким мясистым носом. – Плотников – не атеист, нет! Он исповедует «религию Сталина». У него есть икона Сталина, где Сталин изображен с золотыми рогами. Убийство Паолы – это жертвоприношение на алтарь сталинизма. Миллионы убитых Сталиным – это ритуальные жертвы дьяволу Мировой Революции!

– Сакральность этой жертвы в том, что она была принесена на самом видном месте города. На мосту для гуляний. Это устрашение всех нас. Этим убийством Плотников всех нас повязал кровью. Кровь Паолы на нас, господа! – Орхидеев, либеральный политик, наморщил лоб, так что его плотная курчавая шевелюра съехала почти на глаза.

– Это повод объединиться, господа! Нас всех перебьют по одиночке. Пора создавать единый штаб сопротивления! – Антифашист Шамкин мучительно вытянул худую хрупкую шею, на которой бегал острый кадычок. Словно ему в горло забежала мышь и искала выход.

– Я сочинил блюз скорби на смерть Паолы. Готов исполнить его в день похорон. – Музыкант Боревич зашевелил своими толстыми губами, словно уже сосал мундштук саксофона.

– Хорошо бы попросить Льва Яковлевича увеличить финансирование нашей правозащитной деятельности, – сказал член «Мемориала» Разумников.

– Политика, знаете, не дешевое дело, – вторил ему либерал Орхидеев, взглядывая на пресс-секретаря Лунькова.

– Прекрасно, господа, вижу, вы вполне готовы к разговору. – Луньков обвел их сияющим взглядом. – План таков. Вы созываете своих сторонников всех в одно место. К моргу, где покоится тело убиенной Паолы. Мы, в свою очередь, усиливаем вас людьми, которых пригласим из других регионов. Когда Паолу понесут в кафедральный собор для отпевания, мы по дороге резко меняем маршрут и идем к администрации. Там, под окнами Плотникова, ставим гроб и проводим траурный митинг, приглашая Плотникова принять в нем участие. Все ясно?

– Ясно, – дружно ответили гости и направились к выходу. Эколог Лаврентьев по пути крутанул глобус. Ему хотелось рассмотреть чудище, плавающее в водах Индийского океана.

У морга, где находился гроб с телом Паолы Велеш, собирались люди. Ее мать и отец, потерянные и согбенные, поддерживали друг друга. Товарищи по журналистскому цеху. Несколько близких подруг. Несли цветы представители общественных организаций, деятели культуры. Появлялись совсем незнакомые люди, обилие которых удивляло, ибо они своим крепким спортивным видом не были похожи на журналистов, учителей и актеров. Эти молодые парни стояли в стороне, не подходя к гробу. Но обступили его, когда пришла пора выносить гроб к автобусу, чтобы везти в кафедральный собор для отпевания. Кто-то предложил, в знак любви к покойнице, нести гроб на руках до самого собора. Молодые люди подняли гроб на плечи и двинулись, вытягивая за собой длинную медлительную толпу.

Автомобили уступали дорогу, некоторые печально гудели. Но когда пришла пора поворачивать в сторону ампирного, с золотой главой собора, процессия изменила ход и направилась по центральному проспекту в сторону администрации. Кто-то удивлялся, кто-то протестовал, но гроб, блестя полированной крышкой над головами, увлек за собой толпу. И тогда же над толпой стали появляться плакаты: «Плотников, за что ты Паолу?», «Правда о губернаторе ценою в жизнь», «Губерния длинных ножей». Перед гробом появился музыкант Боревич, играя на саксофоне траурный блюз. Рядом «антифашист» Шамкин нес на древке большую картонную финку, красную от крови. Из окрестных улиц и переулков выходили группы людей и присоединялись к процессии. У некоторых в руках были букетики цветов.

Толпа достигла площади перед зданием администрации, остановилась, заливая площадь. Гроб покачивался, словно вокруг колыхались волны. Тут же появилась трибуна, собранная из нескольких стремянок. Зазвенел, зарокотал мегафон.

Правозащитник Разумников тяжело взгромоздился на стремянки, и его гулкий носовой звук, усиленный мегафоном, полетел над площадью, ударяя в окна администрации.

– Почему бы вам, господин губернатор, не выйти к нам? Не взглянуть в заплаканные глаза раздавленных горем отца и матери Паолы Велеш? Не покаяться перед народом? Где ваша проповедь о справедливости, о Русской Победе? Эта Русская Победа лежит сейчас в гробу, и ее сердце пробито ножом. Кто вложил нож в руку убийцы, господин губернатор?

Площадь роптала. Ревел саксофон. Качался полированный гроб.

Говорил Орхидеев, лидер либеральной оппозиции:

– Это политическое убийство указывает на приближение террора. Не исключаю, что вслед за убийством Паолы Велеш последует череда других политических убийств тех деятелей, кто не согласен с губительной политикой нашего губернатора. Предлагаю увековечить имя нашей национальной героини Паолы Велеш, назвав ее именем одну из улиц нашего города и мост, где она была убита!

Площадь ревела, рыдал саксофон, раскачивался гроб, словно убиенная жертва хотела сбросить крышку и что-то сказать толпе.

Говорил эколог Лаврентьев:

– Сначала заводы, построенные Плотниковым, уничтожили рыбу в реках и зверя в лесах. Затем его дороги и аэродромы сгубили ягоды и грибы, а от вредных выбросов увеличилось число раковых заболеваний. Теперь настал черед самых талантливых и отважных деятелей нашей губернии. Давайте внесем гроб с телом нашей любимой Паолы Велеш в здание администрации и проведем гражданскую панихиду там, где вырабатываются гибельные для нашей губернии решения. Быть может, это остановит убийц и безумцев!

Толпа колыхнулась, придвинулась к фасаду здания. Редкая цепь полицейских заслоняла вход. Саксофон призывно взывал. Толпа налегала. Гроб, поблескивая крышкой, плыл над толпой, приближаясь к входу.

Плотников в своем кабинете вел переговоры с главой французской фирмы, пожелавшей построить в губернии завод по производству многожильного кабеля. Нарушив больничный режим, не внимая увещеваниям врачей, Плотников выбрался из-под капельниц и приехал на работу, поклявшись врачам к вечеру вернуться в палату. Француз был рыжий, с узким лисьим лицом, с большими ушами, полными рыжих волос. Дотошный, многословный, он сыпал техническими терминами, переводчик с трудом справлялся с переводом. Плотников раскрыл карту и показывал французу территорию для завода, схему коммуникаций, источники воды, электричества и газа. За окнами слышался шум толпы, неразборчивый лай диктофона, ноющая музыка. В кабинете появился Притченко и наклонился к Плотникову:

– Иван Митрофанович, считаю нужным вызвать ОПОН. Наша охрана может не справиться.

– Вызывайте, но прикажите не вмешиваться. В крайнем случае пусть окружат здание вторым оцеплением, – с досадой ответил Плотников и продолжил беседу с французом.

К площади прибыли автобусы с ОПОНом. Бойцы выгрузились и стояли, опершись о щиты, в бронежилетах и круглых шлемах. Угрожающий вид полицейских еще больше взвинтил толпу. «Убийцы!» «Всех не зарежете!» «Долой губернатора!»

Натиск толпы усилился, цепь охранников прогнулась, отступила к входу. В них полетели пластмассовые бутылки с водой, пузырьки с чернилами. Гроб проплыл над головами и приблизился к входу в здание. Казалось, толпа желает использовать его как таран.

В кабинете вновь появился Притченко:

– Иван Митрофанович, быть беде! Надо разгонять толпу, иначе она ворвется!

Француз подошел к окну, уставил в него лисье лицо и, улыбаясь, сказал по-русски:

– У вас в России хорошо, стабильно!

– Иван Митрофанович, быть беде! – повторил Притченко.

– Наберите мне главного полицейского. – Плотников смотрел, как полированный гроб плещется у самого входа. Притченко передал ему телефон. – Степан Петрович, разгоняй хулиганов! Я приказываю! – И вернул телефон Притченко.

Бойцы ОПОНа загрохотали щитами. Отряд, похожий на огромную железную черепаху, стал наползать на толпу. Там, где щиты касались толпы, густо кипело. Молодые парни извлекли из чахлых букетиков обрезки труб, скрестили их с дубинками бойцов. Хруст, лязг, истошные вопли, расколотые шлемы, смятые щиты, кровь на лицах. ОПОН теснил толпу, отжимал ее от здания. Из соседней улицы вырвался еще один клин бойцов, ударил в толпу. Стал рассекать, раздваивать. Били жестоко, молодых, старых, женщин в траурных платках, мужчин с поминальными венками. Толпа рассыпалась, разбегалась в разные стороны, освобождая площадь, втягиваясь в соседние улицы. Катилась по проспекту, перевертывая автомобили, круша витрины магазинов. Камни полетели в хрустальные стекла ювелирного магазина «Паола». Толпа удалялась со стоном, как черный вихрь, таяла и стихала в каменной глубине города.

Площадь была пустой, в раздавленных цветах, в исковерканных венках. Перед входом одиноко стоял гроб с полированной крышкой. Перед ним на коленях опустились мужчина и женщина, обнимая крышку.

Плотников простился с французом. Изнемогая, в сопровождение охраны, направился к выходу, чтобы вернуться в клинику и лечь под спасительные капельницы.

Глава 27

Плотников вышел через служебный ход, где его поджидала машина. Шел, окруженный охраной, не желая появляться на площади. С нее увезли гроб, убирали рассыпанные цветы, поломанные венки. Над площадью еще витало эхо грохочущего взрыва, воздух был густ от воплей боли и ненависти. Плотников приближался к машине, когда из-за угла выскользнул длинный старомодный автомобиль с хрустальными фарами, хромированным радиатором и эмблемой орла, который сжимал в когтях свастику. Из автомобиля поднялся крупный, властного вида господин, преградив Плотникову дорогу:

– Иван Митрофанович, простите ради бога, хотел напроситься к вам на прием, но эти печальные обстоятельства, этот ужасный погром!

– Что вам угодно? – Плотников остановил взглядом охрану, которая уже порывалась оттеснить незнакомца.

– Я Головинский Лев Яковлевич. Столько времени пребываю во вверенной вам губернии, и все не находился случай вам представиться и выразить свое почтение.

– Да, конечно, нам следовало познакомиться раньше. Ваш вклад в развитие губернии мне известен. Но, право, сейчас я не смогу вас принять. Я еду в клинику. Мне еще предстоит курс лечения.

– Я знаю об этом. У меня есть все ваши кардиограммы, вся история вашей болезни. И должен сказать, положение у вас незавидное.

– Что вы имеете в виду? Откуда у вас мои кардиограммы и история моей болезни?

– Видите ли, я и есть история вашей болезни. Я и есть ваша кардиограмма, указывающая на предынфарктное состояние.

– Вы с ума сошли? – Плотников хотел обогнуть стоящего на его пути человека, обращал глаза в сторону охраны. Но было что-то властное, мучительно больное и завораживающее в лице человека. В его волевом подбородке, цепких глазах, в странном волнообразном носе. По этому носу, казалось, пробегает едва заметная волна, и на конце пульсирует прозрачный пузырек плазмы. Плотников не отводил взгляда от этого трепещущего пузырька.

– Что значат ваши безумные слова?

– Я хотел сказать, что являюсь причиной всех ваших несчастий.

– Как вы можете быть их причиной? – Плотников снова порывался пройти мимо этого назойливого и бестактного визитера. Заслониться широкоплечей охраной. Умчаться от этой ужасной площади с разбросанными погребальными венками. Оказаться в бесшумной белизне палаты, под капельницей. Принять снотворное и погрузиться в многочасовую дремоту, где вместо злых кошмаров поплывут над ним белые облака сновидений. Но он не уходил, оставался на месте. В неясных словах Головинского находилась отгадка его злоключений. Та ускользающая точка, от которой повелись его горести, его потери, бессилье и боль его сердца.

– Каким образом вы стали причиной моих несчастий?

– Это я, зная о месте ваших любовных свиданий, послал на лодке фотографа, и он сделал тот разоблачительный снимок, где вы, обнаженный, сжимаете в объятиях свою любовницу. Это я сделал так, чтобы этот снимок попал в Интернет и его увидела ваша жена, ваш сын и ваша возлюбленная. Это я наблюдал, как все они уходят от вас и вы мечетесь, не в силах их удержать. Это я любовался пожаром вашей замечательной дачи, в которой сгорали ваши любовные мечтания, ваши любимые книги, ваши замыслы великих преобразований. Это я прислал на траурную церемонию отвратительных мертвых свиней в золотых погонах и орденах, после чего вся губерния стала смотреть на вас как на святотатца. Это я сорвал ваше пафосное патриотическое шествие, включив в него колонны бандеровцев и правого сектора. Они пронесли перед вами гроб, предвестник другого гроба, в котором оказался ваш сын, убежавший на войну от развратного отца. Это я сделал все, чтобы убийство прекрасной Паолы Велеш было приписано вам. И на вас, на ваше обессиленное сердце пришелся удар общественной ненависти. Я следил за тем, как разрастается в вас болезнь. Мне приносили ваши кардиограммы. Я перебирал их, мне казалось, что я мну в руках ваше сердце, как кусок пластилина. Вызываю у вас сердечные приступы, кошмарное ожидание смерти. Это все я, Иван Митрофанович, я, Лев Яковлевич Головинский.

– Но зачем? – Плотников чувствовал, что разгадка ужасных событий где-то рядом, как крохотный черный вихрь, кружится между ними и сейчас обнаружится. Он вот-вот разгадает природу своей близкой смерти. Не хотел разгадывать, хотел убежать, но не мог.

– Посмотрите на меня, Иван Митрофанович. Внимательно на меня посмотрите!

Плотников вглядывался в близкое, мясистое, волевое лицо Головинского, в его заостренный, винтообразный нос, хохочущие, меняющие цвет глаза. В этом лице было что-то отдаленно знакомое, ускользающее, имеющее сходство с давно забытым, но не исчезнувшим. Плотников, не в силах уловить это сходство, чувствовал, как земля начинает наклоняться под ногами, он скользит. Искал, за что бы ухватиться.

– Вы не узнаете меня, Иван Митрофанович? Я Зильберштейн, ваш одноклассник. Вы с друзьями повесили меня за окном головой вниз и смотрели, как я корчусь от ужаса, стенаю, умоляю пощадить. И в ответ слышу ваш хохот. Вы отпускали веревку, и я камнем падал к земле. Но вы дергали веревку вверх, и мне казалось, что у меня отрываются ноги. Меня рвало, я захлебывался от рыданий. Но в ответ – из окна ваш хохот! Вы помните меня, Иван Митрофанович?

– Зиля? Ты Зиля? Но у тебя другое имя! – ошеломленно пролепетал Плотников, узнавая в этом мясистом, властном лице то, худосочное, бледное, с журавлиным носом и бегающими испуганными глазами. – Возможно ли это?

– Когда я вырвался от вас, моих палачей, и прибежал домой, мама тут же собралась, и мы уехали из этого города, из этой проклятой губернии. Сначала в Москву, а потом в Германию. Я сделал все, чтобы забыть пережитый ужас, пережитое унижение. Забыть себя, над которым страшно надругались. Я хотел отрешиться навсегда от чудовищной беспощадной страны. Сменил имя, стал заниматься спортом, стал чемпионом университета по боксу. Получил блестящее образование, о котором вы здесь не мечтаете. Мои родственники устроили меня в крупнейшую алмазную корпорацию, и я вошел в совет директоров. Я сделал несколько финансовых открытий, которые обогатили меня. Помимо алмазов я стал заниматься нефтью, инвестициями. Можно найти фамилию Головинский в списке «Форбс». Я присутствую своим капиталом в нескольких крупных российских компаниях. Ваша, не моя, а ваша Россия – это прекрасная добыча для тех, кто умеет делать деньги. А я умею их делать. И все это время я мечтал отомстить своим мучителям, отомстить тебе. Я приехал сюда и не торопился с местью. Искал твои уязвимые точки, изучал твои связи, твои интервью, тексты твоих выступлений. Я ходил к нашей школе, к этому жалкому шелушащемуся зданию, и смотрел на окно, из которого вы меня вывесили. Я снова рыдал, но теперь не от ужаса, а от предвкушения мести. Я хотел, чтобы ты испытал тот же ужас. И ты бы висел над бездной, к твоей голове приливала кровь, ты молил о пощаде, а в ответ слышал радостный гогот мучителей. Я хотел, чтобы ты медленно умирал, испытывая неземные страдания, и не знал, кто твой палач. Теперь ты видишь, я твой палач!

Плотников потрясенно слушал. Из прошлого, из забытых дней, из прожитых, исчезнувших мгновений, из крохотной темной точки вдруг вырвалась ревущая тьма, обвалилась на него кромешной тяжестью, смыла все, что составляло его драгоценную жизнь. Оставила хлюпающую черную рытвину. Так подводные лодки закладывают у побережья противника тайные заряды, «дремлющие бомбы», чудовищные взрывчатки и уплывают, бесшумно махнув плавником. И спустя много лет, в неурочный час, в непредвиденное мгновение «спящие бомбы» просыпаются, вздымают океан огненными взрывами и обрушивают на прибрежные города. Сметаются страшной волной. И там, где цвела ликующая жизнь, там остаются ядовитые ямы, гнилая черная жижа.

– Зиля, я раскаялся в своем поступке. Я исповедовался недавно перед иконами. Батюшка отпустил мне мой грех. И ты, прошу тебя, отпусти!

– Ты исповедовался перед иконой Сталина! Перед образом палача и злодея!

Ты молился своему гадкому кумиру, и он благословил тебя на новые злодеяния. Ты собираешься переехать в Москву и оттуда мучить Россию. Проповедовать бреды о неповторимом русском пути, о русском мессианстве, о «Святой Руси», о богоизбранности русского народа. Как я все это ненавижу! Я приехал сюда, чтобы остановить тебя. И ты остановлен, слышишь!

Лицо Головинского источало беспощадную мощь. Глаза круглые, как у огромной совы, переливались рыжим огнем. Нос, словно таинственный отросток, пульсировал, окруженный розовой плазмой. Сила, которую он направлял на Плотникова, была силой ревущего состава, и сердце Плотникова трепетало, ожидая смертельный удар.

– Как я ненавижу это фальшивое сентиментальное воспевание русской истории! Это слюнявое умиление куполами, Иванами-дураками, «березонькой кудрявой», «калинкой-малинкой»! Несуществующими сражениями на Чудском озере и Куликовом поле, где были одержаны несуществующие победы! Этими Мономахами, Рюриковичами! Этим вашим Пушкиным, эпигоном английского Байрона! Этим вашим Чайковским, писавшим музыку для гей-парадов! Вашим Шолоховым, обокравшим убитого писателя! Вашими «государственниками», создавшими государство, которое напоминает гнилую дерюгу, брошенную между трех океанов. Дерюга смердит, разлезается, в ней заводятся неведомые паразиты и небывалые гады. Под ней нельзя спастись от холода, ей невозможно укрыться. Защищая это дикое государство, вы из века в век губите миллионы людей, изводите на корню народы, и ваша дерюга хлюпает кровью!

Плотников чувствовал, как в него хлещет железная струя ненависти. Сшибает с ног, сминает грудь, плющит сердце. Он старался устоять, не рухнуть, не пустить эти страшные истребляющие силы в душу, в разум, где хранятся сокровенные смыслы, тайные верования, побуждавшие творить, обожать. Чудовищный брандспойт бил ненавистью, и она стремилась раздробить, смыть ядовитой струей все, ради чего он сражался и жил. Он выстаивал, задыхался, заслонялся от железных ударов.

– Как я ненавижу ваши слащавые рассуждения о русском народе, народе-богоносце, народе мессианском! Вы пытаетесь уверить мир, что русские – это самый добрый, терпеливый, милосердный народ, живущий с поднятыми в небо очами. Что русские ждут, когда с облаков спустится к нему Христос! Да полно вам! Русский народ ленивый, злобный, жестокий, вороватый. Он размножился благодаря плодовитости русских баб и кинулся покорять другие народы штыком, саблей, крестом, от которого стонали язычники. И тогда их сажали на кол. Вы завоевали цветущую часть планеты и изгадили ее, осквернили. Отравили реки и озера, сожгли леса, изуродовали хрустальную Арктику. Спасаясь, от вас убегают звери, улетают птицы. Вы бич земли, земное зло, и человечество в ужасе при одной мысли о вас! Но, слава богу, вас разделили и рассекли, как рассекают свиную тушу! Вас опоили вином и посадили на наркотики, и это умерило вашу агрессию. У вас отняли плодородные земли Украины, хлопковые поля Узбекистана, чистые пляжи Прибалтики. Теперь мы отнимем у вас Сибирь, отнимем Дальний Восток и оставим чахлые Вологду и Смоленск. Там создадим этнографические заповедники. В них, на забаву туристам, вы станете распевать свои русские песни, щеголять в кокошниках, заниматься бортничеством и добывать огонь трением!

Головинский хохотал, видя, как разрушается, распадается на частицы стоящий перед ним человек. Плотников терял последние силы. Нос Головинского надвинулся, превратился в огнедышащий хобот, жег, как огромная паяльная лампа. Теряя сознание, собирая в пучок последнюю волю, страстную веру, защищая не себя, а беззащитную, как младенец, землю, Плотников выбросил вперед руку, заслоняясь ладонью. Крикнул:

– Уйди, бес! Ты не пройдешь! – и рухнул на руки охранников.

Длинный, как черная оса, автомобиль с хромированным орлом на радиаторе, скользнул в соседнюю улицу.

Глава 28

Толпа, гонимая ОПОНом, как ревущая лава, лилась по центральной улице. По пути опрокинула рекламные тумбы, приглашавшие меломанов на концерт московских скрипачей. Перевернула «мерседес», который звякнул, как консервная банка и замер колесами вверх. Разбила окна ресторана «Бристоль» и швырнула вглубь фаер. Метнула камни в озаренные витрины ювелирного магазина «Паола». Вихрясь, огрызаясь на дубинки, схватываясь с ОПОНом в коротких стычках, рассосалась по городу. Притаилась в переулках, дворах, подворотнях, как запуганный зверь, вспыхивая из норы ненавидящими глазами.

Семка Лебедь пропустил мимо бегущую толпу и вооруженных дубинками бойцов. Прокрался по хрустящему стеклу к разбитой витрине ювелирного магазина и пролез вовнутрь. Ни продавцов, ни охраны не было. Сияли застекленные прилавки с золотыми браслетами, аметистовыми ожерельями, россыпями бриллиантов. Семка поднял лежащий на полу булыжник и ударил стекло прилавка. Завыла сирена и ей отозвалась воющая полицейская машина. Семка сгреб горсть бриллиантов и стал их глотать. Давился, хрипел, набивая себя бриллиантами. Чувствуя комок в пищеводе, вылез сквозь разбитую витрину наружу. Спокойно пошел по тротуару, перешагивая осколки стекла, оброненные дубинки, потерянную обувь. Когда его нагнала полицейская машина и патруль стал обыскивать, Семка молча улыбался, позволяя полицейским шарить по его карманам.

– Вали отсюда! – произнес полицейский.

– Спасибочко, – ответил Семка и двинулся дальше. Мимо, как черная оса, скользнул автомобиль с хромированной свастикой на радиаторе.

Головинский вернулся в Глобал-Сити, в свой кабинет в Вестминстерском аббатстве. Потребовал к себе Лунькова.

– Поздравляю вас, Петр Васильевич. Операция «Песчинка» с блеском завершилась. Песчинка разрушила гору. Вы, как опытный работник спецслужб, доказали свою эффективность.

– Благодарю за высокую оценку моих скромных способностей, – улыбнулся Луньков. – Мы можем продлить операцию. Предстоят выборы нового губернатора. Я не вижу другой кандидатуры, помимо вашей.

– Мое пребывание в губернии было временным и теперь заканчивается. Следственный комитет начинает расследование в связи с беспорядками и убийством Паолы Велеш. Через три часа мы с вами вылетаем в Европу. Я приказал подготовить мой самолет.

– Но это так неожиданно, Лев Яковлевич! Мне нужно время, чтобы подготовиться!

– Петр Васильевич, когда вы получите пожизненное заключение, у вас будет много времени. – Головинский раскрыл маленький кожаный кейс с золочеными замочками и укладывал в него бумаги. – Мой самолет будет готов через три часа. Я сам за вами заеду.

– Но мы оставляем здесь столько собственности! Оставляем Глобал-Сити! Ведь это все наше!

– Все наше будет нашим. И не наше тоже будет нашим! – засмеялся Головинский. Его глаза вдруг закатились, наполнились белыми бельмами. Зрачки ушли в глубину глазниц, словно созерцали зрелища потустороннего мира. Бельма исчезли, и на Лунькова смотрели яростные хохочущие глаза, в которых пылал рыжий огонь подземного царства. – Через три часа я заеду за вами.

Луньков вернулся в свой кабинет в Спасскую башню. Перебирал бумаги. Большую часть отдавал на съедение режущей машине, которая превращала их в лапшу. Важные документы складывал в отдельную стопку.

Вошла секретарша:

– Петр Васильевич, к вам посетитель, Владимир Спартакович Притченко.

– Зовите. – Луньков прикрыл заветную стопку белым листом, выключил чавкающую машину.

Притченко вошел, сдержанный, точный, почтительный. Держал в руках аккуратную кожаную папку. Луньков предложил ему сесть.

– Петр Васильевич, вы назначили мне встречу на завтра. Но появилась свежая информация, и я решил навестить вас сегодня. Это свежие кардиограммы Плотникова, получены час назад. Думаю, они вас обрадуют. – Он раскрыл папку, где лежали бумажные ленты с линиями, всплесками и провалами. – Похоже, это конец губернатора.

– Владимир Спартакович, мне это известно. Операция «Песчинка» завершена. Хочу выразить вам благодарность от себя лично и от имени Льва Яковлевича. Ваша помощь была бесценна. Я знаю, Плотников искал источник, откуда происходит утечка самой интимной о нем информации. Но не мог догадаться, что этот источник – вы.

– У нас с вами, Петр Васильевич, были одни и те же учителя, – произнес Притченко. Вертикальная линия, разделявшая его лицо на две половины, стала розоветь, набухать, как старинный рубец, оставленный скальпелем.

– Еще раз хотел поблагодарить вас, Владимир Спартакович, и сказать, что мы временно прекращаем отношения. Операция завершена, все деньги переведены на ваш счет.

– Благодарю, Петр Васильевич. Мне было приятно с вами работать. По тому, как развивалась операция «Песчинка», могу судить о вас как о высоком профессионале. – Рубец на лице Притченко багровел и взбухал. Казалось, что его голова составлена из двух частей, сшитых и склеенных. Он поднялся, собираясь идти.

– Один вопрос, – остановил его Луньков. – Простите за любопытство. Почему вы, вице-губернатор, человек весьма состоятельный, чье благополучие зависит от благополучия губернатора, почему вы стали играть против него?

– А почему вы стали играть?

– Ну, мы с Головинским, понятно. Мы хотели остановить Плотникова. Он готовился переехать в Москву, и там, занимая высшую должность в правительстве, он мог сменить курс. Разрушить модель, которую Головинский и его единомышленники и друзья утверждали в России с таким трудом. Неосталинизм, модернизация, сильное государство, – зачем лукавить, все это поможет выйти России из кризиса. Миру не нужна сильная и агрессивная Россия. Миру нужна слабая и кроткая Россия, которая поила бы мир нефтью, кормила хлебом, передавала миру своих художников и ученых. Мы останавливали Плотникова в интересах цивилизованного мира. А вот вы зачем, Владимир Спартакович?

Рубец на лице Притченко багровел, становился синим. Казалось, вот-вот голова развалится на две половины, и откроются оскаленные блестящие зубы, губчатые мозг, пищевод, кровяная аорта.

– Моя фамилия Притченко. Я родился в Виннице. Там моя родня, могилы моих предков. Я украинец. Россия напала на Украину. Я хочу поражения России. Хочу, чтобы она скорей рухнула. Плотников и его деятельность – это шанс для России. Я хочу отнять этот шанс.

– Неужели так глубоко в вас сидит украинец?

– Нельзя предавать свой народ. Народ не должен предавать свою историю. Иначе этот народ – предатель. Разрешите идти, Петр Васильевич?

– Куда ж вы теперь?

– В Украину. Там мой народ.

Притченко вышел, и Лунькову показалось, что в дверях тот схватился за голову, чтобы она не распалась.

Проводив Притченко, Луньков стал собираться в дорогу. Перевел деньги в «Дойчебанк» и «Барклай». Уничтожил лишние бумаги. Отправил несколько писем деловым партнерам, намекая на изменившиеся обстоятельства. Он предвкушал предстоящий отлет. Рассматривал его не как бегство, а как начало новой, увлекательной карьеры, где ему отведено место в могучей корпорации, в ее аналитическом центре. Там собрались изысканные аналитики, рафинированные программисты, исследователи национальных культур и архетипов, работники спецслужб, подобно ему оставившие свои прежние организации, перешедшие на службу в промышленно-финансовую группу.

В этих сладостных предвкушениях он провел три часа, ожидая машину Головинского. Но машины не было. Он подождал еще полчаса, раздражаясь на необязательность шефа. Позвонил ему по мобильнику, но абонент оказался недоступным. Позвонил в приемную, но телефон молчал. Набрал самый секретный номер, который использовался в чрезвычайных случаях, но дамский металлический голос сообщил, что номер снят с обслуживания.

Луньков испытал тревогу, неясное подозрение, дурное предчувствие. Вызвал машину, из Спасских ворот отправился в Вестминстерское аббатство. Но узнал от охраны, что Головинский сорок минут назад уехал в аэропорт.

Дурные предчувствия усилились. Вскрывался чудовищный обман, вероломство. Он примчался в аэропорт и у начальника смены узнал, что Головинский, проделав все формальности, сел в самолет, и его личный «Фалькон» выруливает на взлет.

– Остановите, остановите взлет! – кричал начальнику смены Лучков. – Останови, черт бы тебя побрал!

– Невозможно, Петр Васильевич. Борт взлетает.

Луньков выбежал из стеклянного здания аэропорта. В вечерних сумерках, в аметистовом свете прожектора увидел взлетающий, похожий на дельфина «Фалькон».

– Будь ты проклят! – Луньков сотрясал кулаками вслед самолету, в котором Головинский удобно откинулся в кресле. Подносил к губам бокал золотистого шабли.

Семка Лебедь шел по вечернему городу, чувствуя рези в желудке. Его тошнило, выворачивало. Хватаясь за живот, он забрел в подворотню. В темном грязном углу двора его стошнило. Рвало зловонной слизью. Он хрипел, задыхался. В липкой рвоте блестели бриллианты. Семка отер рукавом рот, нагнулся и стал извлекать бриллианты из смрадной гущи. Складывал их в тряпицу.

Глава 29

Плотников лежал в палате под капельницей, в забытьи, с искусственной вентиляцией легких. Не испытывал боли, а только внезапную пустоту в груди, словно падал в невесомости. И тогда на мониторе бегущая синусоида выпрямлялась, и некоторое время оставалась ровной. Но потом вновь наполнялась всплесками.

Ему казалось, он пробирается сквозь огромный железный город. Лязгали механизмы, скрипели зубчатые колеса, струились ленты эскалаторов. Тянулись к вершинам фантастических зданий и вновь ниспадали к земле. По этим лентам сплошным черным варом тянулись люди. Незнакомые, в странных одеяниях, иные в кокетливых шляпках, другие в старомодных камзолах, третьи в старых мундирах. Вдруг возникали знакомые лица. Школьный учитель с едкими губами, диктовавший классу отрывок из «Войны и мира». Соседский паренек, лихой футболист дворовой команды, попавший под электричку. Красивая нервная женщина с черными волосами, жившая в соседнем доме, и он видел в окне, как она утром надевает лиф на смуглую грудь.

Город теснился, окружал его колючим железом, он продирался сквозь фермы и балки. Поднимался в лифтах под остроконечные крыши, спускался в подземные этажи и парковки. Старался выбраться из грохочущего города, отрешиться от лиц, которые перед ним являлись. То молодая жена, сидевшая у окна с гитарой и певшая ему пленительную песню. То немецкий банкир, благоухающий, радушный, с промытыми одеколоном морщинами. То Лера, сжимавшая в руках мокрую розу. И снова странные здания, колючие башни, клепаные сферы, стрельчатые мосты. Над ними, сквозь сети антенн, летели самолеты, горели рекламы, лучились звезды, мохнатые, как серебряные пауки.

Он изнемогал, город его не пускал, хватал железными пальцами, возвращал в свою металлическую сердцевину. И вдруг оборвался, исчез вдали туманным облаком.

Он оказался на пустыре, в тихом вечернем солнце, среди вялых бурьянов. Почувствовал облегчение, запах полыни. От пустыря вела проселочная дорога в белой мягкой пыли. Уходила в поля и дальше, в бестелесное сияние. Он увидел сына Кирилла, того, маленького, с веселым хохолком на лбу, когда шли по картофельной меже, и сын боялся отстать, переставлял торопливо быстрые тонкие ножки. Теперь сын возник на пустыре, взял его за руку и потянул на дорогу. Плотников чувствовал в своей ладони хрупкие пальцы сына, его настойчивые усилия, с которыми он тянул его. Сын был жив, обожаем, им еще предстояло вместе прожить огромную жизнь. И Плотников, повинуясь сыну, ступил на дорогу, в ее белую мягкую пыль.

Они шли, связанные неразрывной любовью, туда, где начинался ровный свет, и кто-то невидимый, дивный ждал их с сыном.

Плотников испытывал облегчение, освобождение от грохота, который больше его не преследовал. Шагал за сыном, приближаясь к чудесному свету.

Отец Виктор молился перед иконами Святомучеников Великой Войны. Он обливался слезами. Ему казалось, что где-то в мире умирает родной человек, изнемогший от злых напастей, от козней искусных злодеев. Они нашли путь к его сердцу, влили в это сердце темные яды. Человек, уставший сражаться с мертвящим злом, уходил, оклеветанный, оскорбленный, оставив на земле множество незавершенных деяний. Теперь эти деяния остывали, их заволакивала тьма, и из этой тьмы раздавались торжествующие вопли губителей.

Отец Виктор не знал, кто этот обессилевший человек. Какими деяниями он прославлен. Кто отравил его сердце. Только чувствовал, что у человека истекают последние минуты и никто из людей больше ему не поможет. И отец Виктор взывал к тем, кто своим святым мученичеством оттеснил от России тьму, явил небывалое чудо, одержал Святую Победу. Эти мученики сохранили Россию в самые черные, кромешные дни и хранят поныне. Кидаются ей на помощь всей небесной ратью.

Он молился двадцати восьми небесным воинам, которые в волоколамских снегах ложились под танки врага. Молился чудной деве, которая, задыхаясь в петле, вдруг увидела Богородицу, несущую ей цветок. Молился юному летчику, чей истребитель врезался в черную тучу, нависшую над Москвой, рассекал эту тучу сверкающей молнией. Молился солдату с прекрасным лицом, который бросался на дот. Из его пробитого сердца вылетел ангел и повел в атаку наступающий батальон. Молился убеленному сединой генералу, на голые плечи которого хлестал ледяной поток, превращаясь в Иордан, в райскую Волгу. Он молился воинам, павшим за Родину и теперь обитавшим на небе, среди райских садов. Нимбы над их головами волновались, струились. Глаза отца Виктора, наполненные слезами, видели в храме золотое зарево. Он слышал полет бесчисленных крыл. Святые вняли его молитве и неслись к земле спасать человека.

Плотников шел по белой дороге за сыном. Когда замедлял шаг, сын настойчиво тянул его, хохолок на его голове смешно распушился. Плотникову хотелось его поцеловать. Белизна приближалась, ноги не касались земли, и он блаженно закрыл глаза, чтобы войти в эту белизну и стать ею.

Услышал шум, как шумит летний лес, когда на него налетает теплый ветер. Огромное дуновение подхватило его, повернуло вспять, понесло назад туда, где туманился металлический город. Плотников обернулся и увидел сына, крохотного любимого мальчика, который остался на дороге и махал ему вслед.

«Приду к тебе», – подумал Плотников, видя, как приближается город.

Он очнулся в палате. Над ним склонилось лицо доктора. Плотников едва слышно спросил:

– Сколько же я спал, доктор?

Глава 30

Наступила глухая русская осень, когда земля стальная, как наковальня. Сизые лужи хрустят под ногами. В них вморожены пузыри и желтый осиновый лист. Душе тоскливо от вида серой земли, от железного ветра. Мечтает о снеге, о белизне, о солнце. Но в тусклых сумерках шуршит поземка, дрожат бурьяны, откована из железа колея на дороге. И такая беспросветная печаль, предчувствие горя, ожидание неизбежных утрат. И вдруг на бурьяны, на их черные стебли слетают снегири. Их красные грудки, как розы. Их тихие свисты исполнены целомудренной нежности. Ты смотришь на эту птицу русского рая, благословляешь низкие тучи и вмороженный в лужу лист и благодаришь Господа за то, что он даровал тебе родиться и жить на этой любимой земле.

На металлургическом комбинате состоялся пуск огромного трубопрокатного цеха. Этого пуска с нетерпением ждали на газопроводе, идущем из Заполярья в Китай. На пуск приехали из Москвы члены правительства, чиновники, металлурги. Хозяин завода Ступин, оживленный, торжественный, приглашал гостей на смотровую площадку. С площадки был виден туманный, уходящий вдаль цех, тяжеловесные прессы, электропечи. Рабочие в белых пластмассовых касках, в фирменных комбинезонах толпились перед эстрадой, на которой рок-группа «Хевел металл» грохотала в ударники, рыкала в микрофоны. Огромный детина с рыжими патлами, с татуировкой на могучих плечах, рвал у гитары струны, ревел и подпрыгивал. Закладывало уши от громогласных динамиков. По цеху катился вулканический гул, пахло огнем и железом.

Митинг открывал вице-премьер, властный, вальяжный, с загорелым лицом под белой пластмассовой каской. Поздравлял коллектив завода с трудовым подвигом. Благодарил за помощь стране, которая выходит с углеводородами на новые рынки Востока.

За ним выступал Ступин, с играющими от волнения желваками. Он говорил о русских предпринимателях, которые видят свои цели в России, готовы способствовать ее процветанию и могуществу.

Третьим выступал губернатор Плотников.

На почернелом лице провалились щеки. В глубоких впадинах тревожно мерцали глаза. Бескровные губы сипло выговаривали слова.

– На этом железе незримо записаны наши мечты, упования и молитвы. В трудах и тратах мы одухотворяем железо, одухотворяем землю, которую нам вручила судьба. И в этом наша вековечная русская забота, вековечное русское дело. Превращать тьму в свет. Непосильные тяготы и горючие слезы в немеркнущую Победу.

Загрохотала поднебесная музыка. Стальной черный слиток лег на рольганги. Погрузился в печь. Пылающим алым брусок ушел под пресс, сминаемый, как пластилин. Расплющивался в звоне и грохоте, раскатывался в лист и со свистом летел по рольгангам, разбрасывал красные искры. Могучий пресс гнул лист, давил из него трубу. Вдоль шва бежала фиолетовая звезда сварки. В жерле трубы кружились голубые кольца света. Трубы, одна за другой, колокольно звеня, покидали конвейер, исчезали в тумане цеха.

Плотников смотрел на железные слитки, и ему казалось, сквозь скрежет и грохот звучит чей-то родной и любимый голос.

На крыльце деревянной церкви стояли отец Виктор и Анюта. Падал мягкий бесшумный снег. Все кругом было бело. Снег покрывал поля, лесную опушку. Ложился на деревья, на кресты погоста, на церковную кровлю. Кисть рябины краснела сквозь снег. Отец Виктор и Анюта смотрели на снег.

Всю ночь в полях

Метелица играла.

В селеньях и лесах

Всю ночь звенел мороз.

И в утренних лучах

На солнце засверкала

Прозрачная гора

Замерзших русских слез.

Content

Александр Андреевич Проханов
Губернатор
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30