Генри Джеймс

Крылья голубки

© И. Бессмертная, перевод, примечания, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016 Издательство Иностранка®

Том I

Книга первая

I

Она все ждала, Кейт Крой, чтобы ее отец вошел в комнату, а он бессовестно ее задерживал, и время от времени зеркало над каминной полкой показывало ей ее лицо: оно просто побелело от раздражения, которое в какой-то момент чуть было не заставило ее уйти, так и не повидав отца. Однако именно в этот момент она и осталась, пересев с одного места на другое: сменила потертую софу на кресло, обитое блестящей тканью, оказавшейся одновременно – она потрогала обивку – и скользкой и липкой на ощупь. Кейт уже рассмотрела болезненно желтый узор обоев, взглянула на одинокий журнал – годичной давности, и это, в сочетании с небольшой лампой в цветном стекле и белой вязаной салфеткой посреди главного стола (салфетке недоставало свежести), должно было подчеркивать некогда пурпурный цвет скатерти; более того, Кейт даже время от времени выходила постоять на маленьком балконе, куда открывали доступ два высоких окна-двери. Маленькая вульгарная улочка, видимая с балкона, вряд ли могла облегчить впечатление от маленькой вульгарной комнаты: ее главным назначением было подсказать Кейт, что узкие черные фасады домов, построенные по образцу слишком низкого уровня даже для задних фасадов, придавали всему здесь ту массовость, какую и подразумевала такая уединенность. Вы чувствовали их в этой комнате так же, как чувствовали саму комнату – сотни таких же, или еще того хуже, комнат – на улочке внизу. Каждый раз, как Кейт возвращалась с балкона, каждый раз, в раздражении, она решала бросить отца, но такое решение должно было бы затронуть более глубокие глубины, а сейчас она ощущала вкус слабых, безжизненных эманаций, исходивших от вещей вокруг: неудавшаяся судьба, утрата состояния, утрата чести. Если она и продолжала ждать, то на самом деле потому, что ей, вероятно, не хотелось добавлять стыд из-за боязни собственного, личного провала ко всем, уже существующим, причинам стыдиться. Однако чувствовать эту улицу, чувствовать эту комнату, эту скатерть, салфетку и лампу оказалось для Кейт ощущением почти целительным: по крайней мере, здесь не было ни лжи, ни увиливаний. И все же это зрелище оказалось худшим из всего, что можно было ожидать, включая, в частности, беседу, ради которой она собрала всю свою храбрость; да для чего же она приехала сюда, как не для самого плохого? Чтобы не быть сердитой, она попыталась быть печальной, и ее страшно рассердило то, что печальной быть она не смогла. Но где же страдание, несчастье человека, слишком побитого, чтобы можно было его винить и помечать мелом, как метят «лот» на публичных аукционах, если не в этих беспощадных признаках явно оскудевших и очерствевших чувств?

Жизнь ее отца, сестры, ее собственная, жизнь двух ее потерянных братьев – вся история их дома – походила на цветистую, объемистую фразу, допустим даже музыкальную, которая поначалу уложилась в слова и ноты безо всякого смысла, а потом, зависнув незаконченной, осталась и вовсе без слов и без нот. Для чего надо было привести в движение группу людей, в таком масштабе и в такой атмосфере, что они могли полагать, будто снаряжены для успешного путешествия, лишь затем, чтобы они потерпели крушение без аварии, растянулись в придорожной пыли без всякой причины? Ответа на эти вопросы нельзя было найти на Чёрк-стрит, однако сами вопросы изобиловали на этой улице, и частые остановки девушки перед зеркалом и камином, возможно, свидетельствовали, что она очень близка к тому, чтобы этих вопросов бежать. Не было ли частичным бегством от того «худшего», в котором она погрязла с головой, то, что она нашла в себе силы выбраться оттуда, сохранив приятный вид? Кейт слишком пристально вглядывалась в потускневшее стекло, вряд ли затем, чтобы разглядывать только собственную красоту. Она поправила черную шляпку с плотно прижатыми перышками, прикоснулась к густой, темной челке, падавшей из-под шляпки на лоб; задержала взгляд – искоса – на прелестном овале повернутого чуть в сторону лица, и не более короткий, но прямой – на нем же, прелестном, анфас. Она была одета во все черное, что, по контрасту, придавало ровный тон ее чистому лицу и делало ее темные волосы более гармонично темными. Снаружи, на балконе, ее глаза выглядели синими, внутри, перед зеркалом, они казались почти черными. Она была красива, но красота ее не подчеркивалась ни вещами, ни вспомогательными средствами, и более того, обстоятельства почти всегда играли свою роль в том впечатлении, которое она производила. Впечатление это обычно не менялось, хотя что касается его источников, никакое добавление слагаемых не дало бы возможности получить целое. Она была статной, хотя и невысокой, грациозной, хотя скуповатой в движениях, представительной без массивности. Изящная и простая, часто не произносившая ни звука, она всегда оказывалась на линии глаз – она доставляла исключительное удовольствие взгляду. Более «одетая», чем другие женщины, но с меньшим количеством аксессуаров, или менее одетая, если требовала ситуация, – с бо́льшим, она сама, вероятно, не смогла бы дать ключ к таким счастливым умениям. Это были тайны, существование которых сознавали ее друзья – те, кто обычно объяснял это явление тем, что она умна, независимо от того, воспринимало ли общество эти слова как причину или как следствие ее очарования. Если Кейт видела в тусклом зеркале отцовской квартиры больше, чем собственное прекрасное лицо, она могла бы разглядеть, что она, в конце концов, вовсе не та, кто переживает неожиданный крах. Она была не из тех, кто ни в грош себя не ставит, она не собиралась впасть в нищету. Нет, она сама вовсе не была помечена мелом для аукциона. Она еще не сдалась, и прерванная фраза, если Кейт была в ней последним словом, во что бы то ни стало завершится неким смыслом. Наступила минута, в течение которой, несмотря на то что глаза ее были прикованы к зеркалу, Кейт совершенно явно погрузилась в мысли о том, каким образом она могла бы привести все в порядок, если бы была мужчиной. Прежде всего она взялась бы за имя – драгоценное семейное имя, которое ей так нравилось и за которое, несмотря на вред, причиненный ему ее несчастным отцом, еще можно было молиться. На самом деле она любила свое имя еще нежнее из-за этой кровоточащей раны. Но что тут могла поделать девушка, оставшаяся без гроша? Только смириться с создавшимся положением.

Когда наконец ее отец появился, Кейт тотчас же ощутила – как это бывало всегда, – что любые усилия о чем-либо с ним договориться совершенно бессмысленны. Он написал ей, что болен, слишком болен, и не выходит из своей комнаты, но должен незамедлительно ее повидать, и если это было, что вполне вероятно, сознательной уловкой, то отец даже не счел нужным хоть как-то прикрыть обман. Он явно хотел с ней увидеться – из каприза, который именовал «своими резонами», – как раз тогда, когда она сама испытывала острую необходимость поговорить с ним; но теперь она снова почувствовала, из-за его непрестанно вольного с ней обращения, всю старую боль, боль ее несчастной матери, поняла, что отец не мог даже чуть-чуть прикоснуться к вам без того, чтобы вас не спровоцировать или не оскорбить. Не бывало так, чтобы отношения с ним, даже самые краткие или поверхностные, не причинили бы вам вреда или боли; и это, самым странным образом, не потому, что он именно этого желал – часто чувствуя, как и должен был, всю выгоду от того, чтобы такого не случалось, – но потому, что вы всегда безошибочно понимали, что он может уйти непристойно, всегда в вас жило убеждение, что для него невозможно подойти к вам, не «изготовившись». Он мог бы поджидать ее на софе в своей гостиной или же остаться в постели и встретить ее в таком положении. Кейт была благодарна, что ее избавили от лицезрения его внутренних покоев, но тогда ей не напомнили бы о том, что в ее отце никогда не было правдивости. В этом и крылась утомительность каждой новой встречи: он раздавал ложь, как раздавал бы карты из засаленной старой колоды для игры в дипломатию, за которую вам приходилось с ним садиться. Неудобство – как всегда бывало в таких случаях – заключалось не в том, что вы терпеть не могли фальши, а в том, что вы не видели, где правда. Отец мог и в самом деле быть болен, и вас могло бы устроить, что вы в этом убедились, но никакой разговор с ним об этом никогда не был бы достаточно правдивым. Точно так же он мог бы даже умереть, и Кейт справедливо задумывалась над тем, на каком его собственном доказательстве она смогла бы когда-нибудь в будущем основываться, чтобы этому поверить.

Вот и сейчас отец вовсе не спустился в гостиную из своей спальни, которая располагалась, как Кейт было известно, прямо над гостиной, где находились теперь они оба: он выходил из дому, хотя, если бы она потребовала от него объяснений, он либо отрицал бы сей факт, либо представил бы его в подтверждение своего крайне безвыходного положения. Однако к этому времени Кейт совершенно перестала требовать от отца объяснений: она не только, встречаясь с ним лицом к лицу, отбрасывала бесполезное раздражение, но он так замарывал ее ощущение трагического, что буквально через мгновение от ее осознания трагедии не оставалось и следа. Неменьшей трудностью было и то, что он точно таким же образом опошлял и ее осознание комического: ведь Кейт почти верила, что с помощью этого последнего ей удастся найти точку опоры, чтобы остаться верной отцу. Он перестал ее забавлять. Он стал действительно бесчеловечен. Его прекрасная внешность, помогавшая ему так долго оставаться на плаву, практически не изменилась и все еще была прекрасной, но ведь ее уже так долго воспринимали как нечто само собою разумеющееся. Ничто не могло быть более ярким доказательством того, как окружающие были правы. Он выглядел абсолютно как всегда – весь розово-серебряный, если говорить о цвете лица и волос, весь прямой и накрахмаленный, если речь вести о фигуре и одежде: человек из общества, менее всего ассоциирующегося с чем-либо неприятным. Он выглядел истинным английским джентльменом и хорошо обеспеченным нормальным человеком. Сидя за иностранным табльдотом, он вызывал лишь одну мысль: «Какими же совершенными рождает их Англия!» У него был добрый, безопасный взгляд и голос, который, несмотря на свою ясную звучность, рассказывал тихую сказку о том, что никогда, ни разу не пришлось ему повыситься. Жизнь так и встретила его – на полпути – и повернула его вспять, чтобы пойти вместе, взяв его под руку и любовно позволив ему самому задавать темп. Те, кто мало его знал, говорили: «Как он одевается!» Те, кто знал его лучше, говорили: «Как это ему удается?» Единственный случайный промельк комического, на взгляд его дочери, был в том, что он на миг вызвал у нее абсурдное ощущение, что в этой убогой квартирке он «взирает» на дочь как на единственную возможность спасения. С минуту после его прихода казалось, что это ее квартира, а сам он – посетитель с обостренной чувствительностью. Он умел вызывать у вас абсурдные ощущения, он владел неописуемым искусством меняться ролями, бить вас вашим же оружием: именно так и получалось всегда, когда он приходил повидаться с матерью Кейт, пока мать соглашалась с ним видеться. Он являлся из мест, о которых они часто ничего не знали, тем не менее он явно свысока относился к Лексем-Гарденс.

Однако единственным подлинным выражением раздражения Кейт было:

– Я рада, что тебе гораздо лучше!

– Мне вовсе не гораздо лучше, моя дорогая, – я чрезвычайно плохо себя чувствую. Доказательством чему служит как раз то, что мне пришлось выйти в аптеку, она на углу, а аптекарь – грубое животное. – Так мистер Крой продемонстрировал весьма квалифицированное искусство смирения, и это его вполне удовлетворило. – Я принимаю что-то, что он сделал специально для меня. Именно поэтому я и послал за тобою – чтобы ты могла увидеть меня таким, каков я на самом деле.

– Ох, папа, давно прошли те времена, когда я видела тебя иначе – не таким, каков ты на самом деле. Мне кажется, мы все давно уже нашли правильное слово для этого: ты прекрасен – n’en parlons plus[1]. Ты так же прекрасен, как всегда. И выглядишь прелестно.

Отец тем временем оценивал ее внешность, а Кейт и не сомневалась, что ей следует этого ждать, – он делал это всегда: отдавая должное, составляя свое мнение, порой неодобрительное, о том, как она одета, показывая дочери, что он по-прежнему ею интересуется. Вполне могло быть и так, что на самом деле она его вовсе не интересовала, однако она действительно чувствовала себя в мире тем существом, к которому он был менее всего равнодушен. Кейт довольно часто задумывалась над тем, что же на свете, при том трудном положении, в котором он теперь находился, могло доставлять ему удовольствие, и, размышляя о таких встречах, пришла к определенному выводу. Ему доставляло удовольствие, что она красива, что она по-своему представляет вполне ощутимую материальную ценность. Тем не менее было точно так же заметно, что из другого своего дитяти он не мог извлечь ничего подобного в подобных же обстоятельствах, если бы они были подобными. Бедняжка Мэриан могла быть сколько угодно красивой, но он оставался к этому безразличен. Загвоздка здесь, разумеется, заключалась в том, что сестра Кейт, какой бы красивой она ни была, – вдовела на грани нужды, с четырьмя шумливыми детишками, и не могла мериться той же меркой, то есть ощутимой ценности не представляла. Следующий вопрос, заданный отцу, был о том, как давно он поселился в своей теперешней квартире, хотя Кейт прекрасно сознавала, как мало это значит и как мало общего с правдой мог бы иметь любой его ответ. Она и в самом деле не обратила внимания на ответ отца, правдивым он был или нет, занятая мыслями о том, что – со своей стороны – она собиралась ему сказать. Это и было реальной причиной, заставившей Кейт дождаться отца, – причиной, вытеснившей остатки раздражения от постоянной отцовской наглости: в результате всего этого она через минуту высказала все, что долго обдумывала.

– Да… Даже теперь я готова остаться с тобой. Я не знаю, что ты мог пожелать сообщить мне, но даже если бы ты мне не написал, через день-два ты получил бы известие от меня самой. Кое-что произошло, и я лишь ждала возможности увидеться с тобой, чтобы быть уверенной. Теперь я совершенно уверена. Я остаюсь с тобой.

Это произвело некий эффект.

– Остаешься со мной? Где же?

– Где угодно. Я останусь с тобой. Да хотя бы и здесь.

Она уже сняла перчатки и, словно завершив то, что запланировала, уселась в кресло.

Лайонел Крой бесцельно бродил по комнате с обычным, как бы отрешенным видом, мешкал с ответом, как бы ища, после ее слов, повода выпутаться половчее из этой неприятности. Кейт тотчас же поняла, что напрасно не приняла в расчет (как это можно было бы назвать) то, что он сам приготовился сказать ей. Он не только не хотел, чтобы она приезжала к нему и тем более чтобы поселилась вместе с ним: он послал за ней, чтобы расстаться с нею, простившись эффектно и торжественно, что составляло часть его привлекательности: эту часть он собирался принести в жертву дочери ради ее отъединения. Не будет ни эффектно, ни торжественно, если только она не захочет его покинуть. Соответственно, его идея заключалась в том, что он – отец – уступает желанию дочери со всем присущим ему благородством: он ни в коем случае не хотел бы отдалять ее от себя. Однако Кейт ни на йоту не беспокоило замешательство отца – она знала, что и ее саму очень мало трогает благотворительность. Ей приходилось видеть его по-настоящему в стольких разнообразных позициях, что теперь она могла без всяких сожалений лишить его роскоши занять еще одну – новую. И все же Кейт расслышала сдерживаемый вздох огорчения в тоне отца, когда тот произнес:

– Ах, девочка моя! Я никогда не смогу согласиться на это.

– Что же тогда ты собираешься делать?

– Я сейчас мысленно проворачиваю это. Не можешь же ты себе представить, чтобы я не думал?

– Тогда неужели ты не подумал, – спросила его дочь, – о том, что я говорю тебе? То есть о том, что я к этому готова.

Он встал перед нею, заложив руки за спину, чуть расставив ноги, и слегка покачивался взад-вперед, лицом к ней, словно приподнимаясь на носки. Создавалось впечатление, что отец тщательно обдумывает ответ.

– Нет… Я не подумал. Не мог. И не хотел.

Это был спектакль, столь респектабельный, что Кейт снова почувствовала, вспомнив об их давнем отчаянии – отчаянии дома, на Лексем-Гарденс, как мало внешность отца, когда бы то ни было, что бы ни случилось, говорила о нем. Его умение внушать доверие, его внешняя благопристойность были самым тяжким крестом ее матери: именно эта его сторона неминуемо предъявлялась обществу, и значительно реже та, что была отвратительна, – слава богу! – они действительно не знали, что он сделал. Он совершенно явно был по-своему, в силу того особого типа, к которому принадлежал, ужасным мужем, не только потому, что с ним невозможно было жить: этот тип мужчины мог клеветой опозорить женщину, которая нашла его неприятным. Не стоял ли постоянно такой вопрос и перед самой Кейт? – ведь могло оказаться, что, в некотором смысле, будет отнюдь не легкой задачей оставить без компаньонки родителя с такой внешностью и с такими манерами. Тем не менее, хотя было много такого, о чем Кейт не знала, чего ей никогда и не снилось, у обоих – и у дочери, и у отца – в тот момент мелькнула мысль, что он-то прекрасно освоился в качестве главного персонажа подобных затруднительных положений. Если он осознавал счастливую внешность своей младшей дочери как ощутимую материальную ценность, он с самого начала еще более точно оценивал каждое из своих преимуществ, каждую из своих особенностей. Поразительно было не то, что, вопреки всему, эти преимущества ему всегда помогали, поразительно, что они не помогали ему гораздо больше. Как бы то ни было, они, повторяясь, словно навязчивая мелодия, помогали ему всю жизнь: терпеливость Кейт, вернувшаяся к ней во время разговора с отцом, показывает, как помогли ему его особенности в этот момент. В следующую секунду она ясно представила себе, какую линию он собирается вести.

– Ты что же, просишь, чтобы я поверил, что ты и правда готовилась принять это решение?

Кейт нужно было подумать о том, какую линию вести ей самой.

– Кажется, мне все равно, папа, чему ты поверишь, а чему – нет. Кстати говоря, я редко думаю о тебе как о человеке, способном чему-либо поверить, вряд ли чаще, – позволила она себе добавить, – чем думаю о том, можно ли верить тебе. Видишь ли, отец, я ведь тебя не знаю.

– И ты полагаешь, что сможешь это исправить?

– О боже, нет, вовсе нет! Это никакого отношения к моему вопросу не имеет. Если я до сего времени не смогла тебя понять, то уж никогда не смогу. Да это и не важно. Мне казалось, что с тобой можно ужиться, но понять тебя невозможно. Конечно, я не имею ни малейшего представления о том, как у тебя идут дела.

– Дела у меня не идут, – откликнулся мистер Крой почти весело.

Его дочь снова обвела взглядом комнату: могло показаться очень странным, что при том, как мало можно было здесь увидеть, она так много ей говорила. То, что бросалось в глаза прежде всего, было уродство, столь явное и ощутимое, что оно как бы утверждало свое право на существование. Оно выступало как средство информации, как фон и в этом смысле являлось устрашающим признаком жизни, так что придавало смысл ответу Кейт:

– Ох, прошу прощения. Я вижу – ты процветаешь!

– Ты опять швыряешь мне в лицо, – весьма любезным тоном задал он ей вопрос, – что я тогда не покончил с собой?

Кейт сочла, что его вопрос не требует ответа: она ведь сидела здесь, надеясь обсудить реальные проблемы.

– Ты ведь знаешь, что все наши тревоги оправдались после маминого завещания. Она смогла оставить нам даже меньше, чем опасалась. Мы не понимаем, как мы вообще жили. Все вместе составляет около двух сотен фунтов в год для Мэриан и двух – для меня, но я отказываюсь от одной сотни в пользу Мэриан.

– Ах ты, слабая душа! – произнес ее отец со вздохом, исходившим как бы из самых глубин просвещенного опыта.

– Для нас с тобой вместе, – продолжала Кейт, – эта оставшаяся сотня могла бы кое-что сделать.

– А что могло бы сделать все остальное?

– А ты сам разве ничего не можешь делать?

Отец одарил ее взглядом, потом засунул руки в карманы и, отвернувшись, направился к окну-двери, которое Кейт оставила открытым, где и остановился на некоторое время.

Кейт больше ничего не сказала: ее вопрос отправил отца к окну, и молчание длилось целую минуту, прерванное лишь призывным криком уличного торговца с тележкой, заполненной фруктами и овощами, влетевшим в комнату вместе с мягким мартовским воздухом, с худосочным солнечным светом, пугающе не подходящим к этой комнате, и с обыденным негромким шумом Чёрк-стрит. Вскоре отец подошел поближе, но с таким видом, будто вопрос дочери уже не обсуждается.

– Не понимаю, что это тебя вдруг так завело?

– Я было подумала, что ты мог и сам догадаться. Во всяком случае, позволь мне тебе сказать. Тетушка Мод сделала мне предложение. Но она также поставила мне условие. Она предлагает содержать меня.

– Так что же еще ей может быть от тебя нужно?

– Ох, откуда мне знать? Много всего. Я – не такая уж ценная добыча, – объяснила девушка довольно сухим тоном. – Никто никогда раньше не предлагал мне меня содержать.

Всегда выглядевший как подобает случаю, ее отец сейчас казался более удивленным, чем заинтересованным.

– Тебе никто никогда этого не предлагал? – Он задал вопрос так, словно такое было невероятно для дочери Лайонела Кроя, словно и в самом деле такое признание, даже в приливе дочерней откровенности, никак не могло соответствовать ее живой и пылкой натуре, да и ее внешности вообще.

– Во всяком случае, не богатые родственники. Она чрезвычайно добра ко мне, но говорит, что настало время нам понять друг друга.

Мистер Крой изъявил на это свое полное согласие:

– Разумеется, пора, и уже давно: я даже могу представить себе, что она имеет в виду.

– Ты в этом вполне уверен?

– Абсолютно! Она имеет в виду, что «расщедрится» для тебя, если ты прекратишь всякие сношения со мною. Ты говоришь, она поставила тебе условие. Это, конечно, и есть ее условие.

– Ну что ж, – ответила Кейт, – именно это меня и «завело». И вот я здесь.

Он показал жестом, как глубоко это его тронуло; после чего, буквально через несколько секунд, он, вполне подобающе, перевернул ситуацию:

– Ты что же, действительно полагаешь, что я, в моем положении, способен оправдать то, что ты вот так свалилась на меня?

Кейт посидела немного молча, но, когда она заговорила, голос ее звучал твердо:

– Да.

– Ну что же, тогда ты гораздо слабее умом, чем я решился бы предположить.

– Почему же? Ты живешь. Ты процветаешь. Ты в расцвете сил.

– Ох, как же вы все до сих пор меня ненавидите! – пробормотал он, снова печально взглянув в окно.

– Никто не мог бы в меньшей степени, чем ты, стать всего лишь дорогим воспоминанием, – сказала Кейт, будто не слыша его слов. – Ты ведь реально существующая личность, если такие когда-либо существовали. Мы только что согласились, что ты прекрасен. Знаешь, у меня создается впечатление, что ты – по-своему – гораздо тверже стоишь на ногах, чем я. Поэтому не стоит внушать мне, как чудовищно то, что самый факт существования меж нами родственной связи – а ведь мы с тобой в конечном счете родитель и дитя – должен сейчас иметь для нас какое-то значение. Моим соображением было, что это должно каким-то образом помочь каждому из нас. Я пока совсем – как я уже призналась – не представляю, как ты живешь, – продолжала она, – но какова бы ни была твоя жизнь, я в настоящий момент предлагаю ее принять. А со своей стороны буду делать для тебя все, что смогу.

– Понятно, – проговорил Лайонел Крой. А затем тоном, логически вполне обоснованным, задал вопрос: – А что ты можешь?

На это она не нашлась, как ответить, и отец воспользовался ее молчанием:

– Ты, конечно, можешь описать себя – себе самой – как существо в прекрасном полете, жертвующее своей теткой ради меня; только вот какую же пользу, хотел бы я знать, принесет мне этот твой прекрасный полет? – Поскольку дочь все еще молчала, он развил немного свой тезис: – У нас не так много возможностей в этот очаровательный период жизни, если ты будешь столь любезна припомнить, чтобы мы могли позволить себе не ухватиться за любой насест, который нам предлагают. Мне нравится, как ты говоришь, моя дорогая, о том, чтобы «отказаться»! Никто не отказывается пользоваться ложкой из-за того, что ему приходится довольствоваться одним бульоном. А твоя ложка, то есть твоя тетка, будь любезна принять это в расчет, отчасти также моя.

Кейт поднялась с кресла, словно увидела наступающий ее усилиям конец, увидела тщету и утомительность множества обстоятельств, и снова вернулась к небольшому тусклому зеркалу, с которым общалась прежде. Она опять легким движением поправила позицию шляпки, и это вызвало у ее отца новое замечание – на этот раз, однако, его раздражение сменилось непринужденным всплеском одобрения:

– О, у тебя все в порядке! И нечего тебе попусту вязаться со мной!

Его дочь резко повернулась к нему:

– Условие, поставленное тетей Мод, заключается в том, что я не должна иметь с тобой никакого дела вообще – никогда с тобой не видеться, не говорить, не переписываться, не подавать никаких знаков, не поддерживать с тобой никаких сношений. Она просто требует, чтобы ты для меня перестал существовать.

Всегда казалось, что отец – это была одна из тех его черт, которые все они называли «неописуемыми», – начинал ходить, чуть больше приподнимаясь на цыпочки, чтобы упругостью шага выказать веселое пренебрежение при малейшем признаке обиды. Однако ничто не выглядело столь поразительным, как то, что́ он мог порой принять за обиду, если не знать, что́ он порой мог за обиду не принять. Во всяком случае, сейчас он ходил, приподнявшись на носки.

– Вполне надлежащее требование твоей тетушки Мод, моя милая, – заявляю это без малейших колебаний! – Но так как его слова, хотя Кейт приходилось уже столь многое видеть, заставили ее промолчать, по-видимому, из-за сразу возникшего чувства тошноты, у него оказалось время для продолжения. – Значит, таково ее условие. Но каковы ее обещания? Что она предполагает предпринять? Знаешь ли, тебе придется над этим поработать.

– Ты имеешь в виду, что мне надо дать ей почувствовать, – спросила Кейт после некоторого молчания, – как сильно я к тебе привязана?

– Ну послушай, что за жестокий, несправедливо оскорбительный договор тебе придется подписать! Я – бедный старый папочка, настоящая развалина, и тебе надо от меня отказаться! Я полностью с ней согласен. Но я не настолько старая развалина, чтобы ничего не получить за этот отказ.

– О, я думаю, – воскликнула Кейт, теперь уже почти весело, – ее идея заключается в том, что я получу очень многое!

Он встретил ее слова со всей своей неподражаемой любезностью:

– Но сообщила ли она тебе детали?

Его дочь выдержала свою роль до конца:

– Думаю, да. Более или менее. Но многое из сказанного, мне кажется, можно считать само собой разумеющимся – это то, что женщины могут сделать друг для друга, – всякие дела, которых тебе не понять.

– Нет ничего такого, что я понимал бы – всегда – лучше, чем то, что мне совершенно не нужно. Но вот что мне нужно сейчас, понимаешь ли, – продолжал Лайонел Крой, – так это довести до твоего сознания, что перед тобой открываются превосходные возможности и что, более того, такие, за которые в конечном счете ты, черт возьми, по правде говоря, должна благодарить меня.

– Должна признаться, я не вижу, – заметила Кейт, – какое отношение мое «сознание» имеет ко всему этому.

– В таком случае, моя дорогая девочка, тебе следовало бы устыдиться самой себя. Знаешь ли ты, доказательством чему все вы являетесь, все вы – безжалостные, пустые люди, вместе взятые? – Он задал свой вопрос с восхитительным видом внезапно охватившего его духовного жара. – Прискорбно поверхностной морали нашего века. Семейные чувства в нашей столь вульгаризированной, брутализированной жизни просто пошли прахом. Было время, когда человек вроде меня – под этим я имею в виду родителя вроде меня – был бы для дочери вроде тебя определенной ценностью: тем, что в деловом мире называют, как я полагаю, «активами». – Отец продолжал весьма дружелюбно развивать эту идею. – Я говорю не только о том, что ты могла бы, должным образом ко мне относясь, сделать для меня, но и о том, что ты могла бы – это я и называю твоими возможностями – сделать со мной. Если только, – невозмутимо бросил он в следующий момент, – они не сведутся к одному и тому же. Твой долг, как и твой шанс в жизни, если только ты способна это увидеть, в том, чтобы использовать меня. Прояви семейные чувства, разглядев, на что я еще гожусь. Если бы у тебя они были такие же, как у меня, ты поняла бы, что я еще гожусь… ну, на множество разных дел. Фактически, моя дорогая, – мистер Крой совсем разошелся, – из меня еще можно вытрясти карету четверкой. – Этот ляпсус или, скорее, его высший взлет не произвел должного эффекта из-за несвоевременной поспешности памяти. Что-то из того, что дочь говорила ему раньше, неожиданно явилось ему на ум. – Так ты пришла к решению отдать половину своего маленького наследства?

Ее колебания закончились смехом.

– Нет, ни к какому решению я не пришла.

– Но ты же говорила, что практически разрешила Мэриан эту половину присвоить? – Отец и дочь стояли теперь лицом к лицу, но она так явно не пожелала ему ответить, что ему оставалось лишь продолжать: – Ты рассматриваешь для нее возможность получить три сотни в год, вдобавок к тому, что ей оставил муж? И вот это, – громко вопросил бывалый прародитель подобной расточительности, – и есть твоя мораль?

Кейт не затруднилась ответить:

– А ты полагаешь, что мне следует отдать тебе всё?

Это «всё» его явно потрясло: настолько, что даже определило тон его ответа.

– Вовсе нет. Как ты можешь задавать мне такой вопрос, когда я отказываюсь принять то, что ты – как ты утверждаешь – приехала мне предложить? Можешь трактовать мои слова как угодно, но мне кажется, я достаточно ясно выразил свою идею, и, во всяком случае, ты можешь согласиться ее принять или отказаться. Это моя единственная идея, и тем не менее, могу добавить, что это та корзина, куда я сложил все яйца. Коротко говоря, такова моя концепция твоего дочернего долга.

Дочь с усталой улыбкой наблюдала за этим последним словом, будто оно обретало видимую форму – не очень крупную, но гротескную.

– Ты просто чудесен, когда рассуждаешь о таких сюжетах. Я думаю, мне не следует оставлять у тебя ни капли сомнения, и, – продолжила она, – если я подпишу такое соглашение с тетушкой, я должна буду выполнять его с честью, до последней буквы.

– Еще бы, любовь моя! Именно к твоей чести я и взываю! Единственный способ сыграть в эту игру – это играть в нее. Ведь нет предела тому, что твоя тетя может для тебя сделать.

– Ты имеешь в виду, что она может выдать меня замуж?

– Да что же еще могу я иметь в виду? Выдать тебя замуж должным образом…

– И тогда? – спросила Кейт, поскольку отец замешкался.

– И тогда я с тобой поговорю. Я возобновлю отношения.

Кейт огляделась и подобрала с пола свой зонтик от солнца.

– Потому что ты никого на всем свете не боишься так, как ее? Мой муж, если я все-таки выйду замуж, будет в худшем случае все-таки менее ужасен, чем она? Если ты это имеешь в виду, тут может быть какой-то смысл. Но разве все не будет зависеть от того, что ты имеешь в виду под словами «выдать замуж должным образом»? Как бы то ни было, – добавила Кейт, расправляя оборку своего маленького зонтика, – я не думаю, что в твое представление о моем муже входит надежда, что он убедит тебя жить вместе с нами.

– О боже, нет! Ни в коем случае! – Отец говорил так, будто его не возмутило, что дочь приписывает ему либо опасение, либо надежду, он действительно встретил оба ее предположения с неким интеллектуальным облегчением. – Я отдаю твои дела целиком и полностью в руки твоей тетки. Принимаю ее точку зрения не глядя: соглашусь на любого человека, избранного ею тебе в мужья. Если он окажется достаточно хорош для нее – при ее слоновых размеров снобизме, – он будет достаточно хорош и для меня. Мой интерес здесь сводится лишь к тому, чтобы ты делала то, чего хочет она. Ты уже не будешь столь жестоко бедной, моя дорогая, – заявил мистер Крой, – если я могу помочь тебе в этом.

– Ну что ж, тогда – всего хорошего, папа, – произнесла Кейт после некоторого раздумья: последние его слова ясно дали понять, что дальнейшие обсуждения ни к чему. – Конечно, ты понимаешь, что все это может затянуться надолго.

Тут ее собеседник пережил момент одного из своих лучших озарений.

– А почему бы – если откровенно – не навсегда? Ты могла бы отдать мне должное и признать, что если я что-то делаю, я никогда не делаю этого наполовину. Если я предлагаю, ради тебя, стереть себя с лица земли, то прошу лишь о последней фатальной губке, но хорошо увлажненной и должным образом примененной.

Дочь повернула к нему прелестное спокойное лицо и смотрела на отца так долго, что это и вправду могло быть в последний раз.

– Я не понимаю, какой ты, – сказала она.

– Я тоже – не больше, чем ты, моя милая. Я прожил жизнь, пытаясь – тщетно – это выяснить. Меня не с чем сравнить – и это тем более жаль. Если бы нас – таких, как я, – было много и мы сумели бы отыскать друг друга, никто не смог бы предугадать, что мы способны совершить.

Кейт вытерпела еще минуту, чтобы прояснить ситуацию:

– Жаль, что здесь нет никого, кто мог бы засвидетельствовать – на всякий случай, – что я довела до твоего сознания свою готовность приехать.

– Ты хочешь, – спросил ее отец, – чтобы я позвал хозяйку квартиры?

– Ты можешь мне не верить, но я приехала, в самом деле надеясь, что ты сможешь найти какое-то решение. В любом случае мне очень жаль покидать тебя, когда ты плохо себя чувствуешь. – При этих ее словах он отвернулся от дочери и, как делал это раньше, укрылся у окна, сделав вид, что разглядывает улицу. – Позволь мне подсказать тебе, к несчастью без свидетеля, – добавила она секунду спустя, – что есть только одно слово, которое тебе действительно надо мне сказать.

Когда он решился ответить на это, он так и остался стоять к дочери спиной.

– Если у тебя не создалось впечатления, что я его уже произнес, время, что мы с тобой здесь потратили, было потрачено совершенно впустую.

– Я свяжусь с тобой касательно тетушки, в отношении того, чего она точно хочет от меня в отношении тебя. Она хочет, чтобы я сделала выбор. Очень хорошо. Я сделаю свой выбор. Я умою руки – откажусь от нее ради тебя, в ее же стиле.

Он наконец заставил себя повернуться к ней:

– Знаешь, дорогая, меня от тебя уже тошнит! Я пытался выразиться вполне ясно, и это несправедливо с твоей стороны. – (Однако Кейт пропустила его слова мимо ушей: она была предельно искренна, ее лицо явственно говорило об этом.) – Не могу понять, что с тобой происходит, – произнес мистер Крой. – Если ты не способна взять себя в руки, я – клянусь честью – сам возьму тебя в руки. Усажу в кеб и доставлю, в целости и сохранности, обратно на Ланкастер-Гейт.

Но Кейт просто отсутствовала, была где-то далеко.

– Отец!

Это было уже слишком, и он отреагировал резко:

– Ну?

– Может быть, тебе это покажется странным – услышать такое от меня, но ты можешь сделать для меня доброе дело и оказать помощь.

– Разве не именно это я пытался дать тебе почувствовать?

– Да, – с великим терпением ответила Кейт. – Однако ты выбрал неверный способ. Я говорю с тобой абсолютно честно и знаю, о чем говорю. Я не стану притворяться, что месяц тому назад я могла бы поверить, что смогу попросить у тебя хоть в чем-то поддержки или помощи. Но ситуация изменилась – вот что произошло: у меня возникло новое затруднение. Однако же и теперь речь не идет о том, чтобы я попросила тебя, в известном смысле, что-то «сделать». Речь просто о том, чтобы ты меня не отвергал, не уходил из моей жизни. Речь просто о том, чтобы ты сказал: «Тогда ладно, раз ты этого хочешь: мы останемся вместе. Мы не станем заранее беспокоиться о том, как и где, – у нас будет вера, и мы отыщем путь к этому». Вот и всё. Это и будет то доброе дело, какое ты можешь для меня сделать. У меня будешь ты, и это пойдет мне на пользу. Теперь видишь?

Если он и не видел, то не потому, что не смотрел на нее во все глаза.

– С тобой случилось то, что ты влюбилась, а твоя тетка узнала об этом и – я уверен, у нее есть для этого причины, – терпеть его не может и категорически против. Что ж, пусть ее! В таком деле я доверяюсь ей с закрытыми глазами. Уходи, прошу тебя.

Говорил он это без гнева, скорее, с бесконечной печалью, однако он действительно выгонял ее прочь. И прежде чем она успела осознать это, он, как бы желая полностью обозначить то, что чувствует, распахнул перед нею дверь комнаты. Но, будем справедливы: вместе с неодобрением он испытывал великодушное сочувствие. И поделился им с дочерью. Он произнес:

– Мне так жаль ее – эту обманутую женщину, если она строит свои планы в расчете на тебя.

Кейт на миг задержалась на сквозняке:

– Она вовсе не та, кого мне жаль более всего. Может, она и обманывается во многом, однако не более других. Я хочу сказать, – пояснила она, – если речь идет, как ты выразился, о ее планах в расчете на меня.

Отец воспринял это, словно она могла иметь в виду нечто совсем иное, чем свое собственное мнение.

– Тогда, следовательно, ты обманываешь двух человек – миссис Лоудер и кого-то еще?

Она как-то отрешенно покачала головой:

– Сейчас у меня вовсе нет такого намерения по отношению к кому бы то ни было, и менее всего – к миссис Лоудер. Если уж ты меня подводишь – казалось, она наконец-то осознала это, – тут все же есть кое-что положительное, хотя бы в том, что это упрощает все дело. Я пойду своим путем – насколько я вижу свой путь.

– Твой путь, хочешь ты сказать, означает, что ты выйдешь за какого-то мерзавца без гроша в кармане?

– Ты требуешь слишком многого за то малое, что даешь, – заметила дочь.

Ее слова заставили отца снова подойти и встать прямо перед ней, словно он вдруг понял, что торопить ее не имеет смысла; и хотя он некоторое время взирал на дочь весьма сердито, надолго его не хватило – предел его способности энергично возражать ей наступил уже некоторое время тому назад.

– Если ты настолько низменна душой, чтобы вызвать порицание твоей тетки, ты достаточно низка и для того, чтобы не принять мои аргументы. Что означают твои обращенные ко мне речи, если ты не имеешь в виду совершенно неподобающую личность? Кто он такой, этот твой нищий проходимец? – продолжал он, поскольку дочь задержалась с ответом.

Когда ее ответ наконец последовал, он звучал холодно и четко:

– Он настроен по отношению к тебе самым лучшим образом. Ему на самом деле хочется быть с тобой очень добрым.

– Тогда он просто осёл! И с чего это, ради всего святого, ты полагаешь, такая характеристика сделает его лучше в моих глазах? – продолжал отец. – Ведь он и бедный, и неприемлемый. Есть болваны и болваны – поровну – приемлемые и неприемлемые, а тебе, как видно, удалось подобрать неприемлемого. Твоя тетушка, к счастью, в них разбирается, я совершенно доверяюсь – и говорю это постоянно – ее суждению, и ты можешь усвоить мои слова раз и навсегда: я не пожелаю слышать ни о ком, о ком не желает слышать она. – Эта тирада завершилась его последним словом: – Если же ты окажешь нам обоим открытое неповиновение…

– Да, папа?

– Ну что ж, мое милое дитя, тогда, скатившийся в ничтожество – как ты, скорее всего, поверишь всем своим любящим сердцем, – я тем не менее не лишусь возможности заставить тебя пожалеть об этом.

Кейт выдержала паузу серьезно, спокойно, и казалось, она и не думала о реальной опасности его угрозы.

– Знаешь, если я не сделаю того, о чем ты говоришь, то вовсе не потому, что испугалась тебя.

– О, если ты этого не сделаешь, можешь быть храброй сколько угодно.

– Значит, ты совсем ничего не можешь для меня сделать?

На этот раз он показал ей – и здесь уже не могло быть ошибки, все происходило прямо у нее на глазах, тут же, на лестничной площадке, на самом верху извилистой лестницы, в гуще странного запаха, который, казалось, облеплял их целиком, – какими тщетными остались ее предложения и просьбы.

– Я никогда не претендовал на то, что могу сделать больше, чем требует от меня долг: я дал тебе самый лучший и самый ясный совет. – И тут вступила в действие пружина, всегда им двигавшая. – Если я тебя огорчил, можешь отправиться за утешением к Мэриан.

Он не мог простить Кейт, что она разделила с Мэриан ту скудную долю наследства, какую мать смогла оставить ей: дочь должна была разделить деньги с ним.

II

Когда умерла ее мать, Кейт отправилась к миссис Лоудер – принудила себя это сделать с усилием, напряжение и мучительность которого теперь, когда все это припомнилось ей, заставили ее задуматься, какой же долгий путь прошла она с тех пор. Ничего другого делать ей не оставалось: ни гроша в доме, ничего, кроме неоплаченных счетов, скопившихся толстой пачкой за то время, что его хозяйка лежала смертельно больная, а также предостережения, чтобы Кейт не вздумала предпринимать ничего такого, что помогло бы ей получить какие-то деньги, поскольку все здесь – «семейная недвижимость». Каким образом эта недвижимость могла оказаться им полезной, было для Кейт в самом лучшем случае загадкой, таинственной и вызывающей ужас; на самом же деле она оказалась всего лишь остатком, чуть менее скудным, чем они с сестрой опасались в течение нескольких недель; однако Кейт поначалу испытывала довольно острое чувство обиды оттого, что – как она подозревала – за этой недвижимостью ведется наблюдение от имени Мэриан и ее детей. Бог ты мой, что же такое, по их предположениям, могла она захотеть сделать с «семейной недвижимостью»? Она ведь желала лишь все отдать – отказаться от своей доли, как, вне всякого сомнения, и сделала бы, если бы этот пункт ее плана не подвергся резкому вмешательству тетушки Мод. Вмешательство тетушки Мод, и теперь не менее резкое, касалось другого, весьма существенного пункта, и главный смысл вмешательства – в этом свете – заключался в том, что нужно либо принять все целиком, либо от всего отказаться. Однако в конце зимы Кейт вряд ли могла бы сказать, какую из обдуманных ею позиций она принимает. Уже не впервые она видела себя вынужденной принимать, с подавляемым чувством иронии, то, как интерпретируют ее поведение другие люди. Очень часто кончалось тем, что она уступала, принимая удобные им версии: казалось, что это и есть реальный способ существования в обществе.

Высокий и массивный, богатый дом на Ланкастер-Гейт, напротив Гайд-парка и протяженных пространств Южного Кенсингтона, в детстве и в ранние девические годы представлялся ей самым дальним пределом ее не очень ясного юного мира. Этот дом был более далеким и более редким явлением, чем что бы то ни было, еще в том, сравнительно компактном круге, где она вращалась, и казалось – из-за рано замеченной неумолимой строгости, – что добраться до него можно, лишь преодолев длинные, прямые, лишающие храбрости пространства, улицы, врезающиеся одна в другую, наподобие раздвижной зрительной трубы, и становящиеся все прямее и длиннее, в то время как все остальное в жизни располагалось либо – самое худшее – в окрестностях Кромвель-роуд, либо – самое отдаленное – у ближайших участков Кенсингтон-Гарденс. Миссис Лоудер была единственной «настоящей» теткой Кейт – не женой какого-нибудь дяди, и поэтому, как в древние времена или во времена великих бедствий, именно она, из всех на свете людей, должна была подать некий знак; в соответствии с этим чувства нашей молодой женщины основывались на представлении, укрепившимся за многие годы, что знаки, делавшиеся через только что упомянутые интервалы, никогда в реальности не попадали в тон сложившейся ситуации. Своей главной обязанностью по отношению к юным отпрыскам миссис Крой эта родственница почитала – помимо придания им некоторой меры социального величия – необходимость воспитать их в понимании того, чего им не следует ожидать. Когда, несколько более узнав о жизни, Кейт взялась размышлять обо всем этом, ей никак не удавалось понять, что тетушка Мод просто не могла быть иной; ей к тому времени, пожалуй, стало более или менее ясно, почему многое другое могло быть иным; однако она постигла еще и ту истину, что, если все они живут, сознательно принимая необходимость ощущать на себе холодное дыхание Ultima Thule, то, судя по фактам, никто из них и не мог бы поступать иначе или делать меньше того, что делал. Однако в конечном результате выяснилось, что если они и не нравились миссис Лоудер – то не так сильно, как предполагали. Во всяком случае, хотя бы ради того, чтобы показать, как тетушка борется со своей неприязнью, она порой приезжала повидаться с ними и время от времени приглашала их к себе; короче говоря, она, как это теперь выглядело, держала их при себе на условиях, какие в лучшем случае дарили ее сестре роскошь вечного недовольства. Кейт знала, что эта сестра – несчастная миссис Крой – судила о другой с чувством глубокой обиды и воспитала детей – Мэриан, мальчиков и саму Кейт – так, чтобы они выработали для себя особую позицию, за знаками проявления которой друг у друга они трепетно следили. Эта позиция должна была ясно показывать тетушке Мод, с той же регулярностью, как получались ее приглашения, что они все – спасибо огромное! – вполне самодостаточны. Однако реальной почвой для такой позиции, как Кейт стала со временем понимать, являлось то, что сама тетушка не была для них достаточна. То немногое, что она им предлагала, следовало принимать лишь после долгих отказов, но вовсе не потому, что это было и в самом деле излишним. Это их всех ранило – в том-то и загвоздка! – потому, что не оправдывало их надежд.

Количество новых предметов, которые наша юная леди могла наблюдать из высоко расположенного южного окна, выходившего на Парк, – это количество было так велико (хотя некоторые из увиденных ею предметов были старыми, только переделанными или просто, как говорится о других вещах, «хорошо отделанными»), что жизнь теперь, от недели к неделе, все более оборачивалась к ней лицом поразительного и аристократически изысканного незнакомца. Она достигла уже значительного возраста – ведь ей представлялось, что в двадцать пять лет поздно менять свои взгляды, и всеохватным чувством ее было не сожаление, а, скорее, тень сожаления о том, чего она не знала прежде. Мир стал другим – на радость или на горе – не таким, каким он представлялся ей из-за ее прежних примитивных восприятий, и это вызывало в ней ощущение зря прожитого прошлого. Если бы только она узнала обо всем этом раньше, она могла бы лучше подготовиться к встрече. Во всяком случае, она совершала открытия буквально каждый день: некоторые были о ней самой, другие – о других людях. Два из них – совершенно разные, каждое под своей рубрикой – поочередно вызывали в ней особое волнение. Она увидела ясно, как не видела никогда раньше, сколь много говорили ей вещи материальные. Она увидела, краснея от стыда, что если теперь, по контрасту со своими прежними сторонами, жизнь воздействовала на нее как «хорошо отделанное» платье, это происходило именно благодаря «отделке» – все дело было в кружевах, лентах, шелке и бархате. Кейт была крайне восприимчива к удовольствию, какое доставляли ей подобные вещи. Ей нравились очаровательные комнаты, предоставленные ей тетушкой Мод: они нравились ей гораздо больше, чем ей когда-либо нравилось что-то в ее прежней жизни; и ничто не могло вызвать у нее бо́льшую неловкость, чем предположение о том, как ее родственница относится к этой, новой для самой Кейт, истине. Ее родственница была поразительна, Кейт никогда раньше не оценивала ее по достоинству. Все эти великолепные условия отдавали ею с утра до вечера, но она была персоной, при более близком знакомстве с которой душа, как ни странно, уходила в пятки.

Второе великое открытие Кейт заключалось в том, что, в отличие от поверхностного сочувствия миссис Лоудер, пришедший в упадок дом на Лексем-Гарденс не оставлял ее мыслей ни ночью, ни днем. Всю зиму Кейт проводила часы за размышлениями, которые были нисколько не менее критическими оттого, что она в это время оставалась совершенно одна: недавние события, объяснявшие ее траур, обеспечивали ей определенную меру изоляции, и в этой изоляции влияние ее соседки оказывалось особенно сильным. Сидя далеко внизу, тетушка Мод тем не менее непрестанно присутствовала здесь же, из-за чего впечатлительная племянница ощущала на себе ее весьма сильное воздействие. Теперь она, эта впечатлительная племянница, знала о себе, что ее давно взяли на заметку. Она знала и понимала больше, чем могла бы рассказать за весь долгий декабрьский день, сидя наверху, у камина. Она знала теперь так много, что именно это знание оказалось тем, что держало ее здесь, порой заставляя ее чаще ходить туда и обратно – от обитого шелком дивана, поставленного для нее так, чтобы на нее падал свет горящих поленьев, к расстилавшейся внизу, прямо под ее наблюдательным пунктом, серой карте Миддлсекса. Спуститься вниз, покинуть свое убежище означало бы встретиться со своими открытиями на полпути, решиться встать с ними лицом к лицу или бежать от них прочь, тогда как они были так высоко, что от них доносилось лишь грохотанье, подобное отзвукам далекой осады хорошо защищенной и снабженной провиантом цитадели. В те недели ей чуть ли не нравилось то, что вызывало ее нерешительность и нервную напряженность: утрата матери, крушение отца, неприятности сестры, подтверждение их истощившихся возможностей и – особо – то, что ей необходимым стало признать: если она поведет себя «порядочно», как она сама это называет, то есть сделает что-то ради других, она сама останется без всяких средств к существованию. Она полагала, что имеет право на печаль и неподвижность: она лелеяла их за их правомочность все отложить. То, что позволялось теперь отложить, было главным образом решение об отказе, хотя о каком именно отказе, она вряд ли могла точно сказать: об отказе от всего, как моментами это ей представлялось, то есть о полной сдаче на милость победителя – тетушки Мод, чья «личность» призрачными очертаниями постоянно присутствовала рядом с ней. Тетушка Мод поражала именно своей пугающе огромной личностью, и эта значительная масса всегда незримо присутствовала, потому что в густом, словно туман, воздухе ее упорядоченного существования обнаруживались стороны, несомненно преувеличенные, и стороны совершенно неясные. И в том и в другом случае они – и неясные стороны, и четкие – равным образом характеризовали ее сильную волю и своевластие. У Кейт не было сомнений, что здесь ее могут съесть, и она сравнивала себя с дрожащей девчушкой, которую оставили ждать день или два, отдельно от всех других детей, пока настанет ее черед, однако надежды нет, и рано или поздно ее введут в клетку львицы.

А клеткой львицы была личная комната тетушки Мод, ее кабинет, ее счетная палата, ее поле битвы, in fine, ее исключительное место действия. Эта комната располагалась на нижнем этаже, дверь ее выходила в главный вестибюль, и для нашей юной леди, при выходе или входе в дом, она играла роль то ли караулки с охранником, то ли пункта сбора платы за вход; львица выжидала: девчушка сознавала хотя бы это; львица же понимала, что рядом есть лакомый кусочек, предположительно очень мягкий и нежный. Кстати говоря, тетушка Мод была бы замечательной львицей, весьма подходящей для показа, великолепная фигура, хоть для выставки, хоть для чего-либо другого: величественная, пышная, яркая, вся – сверкающий глянец, вечно в атласе, в мерцании бисера и блеске драгоценностей, с сияющими агатовыми глазами, блестящими, черными как вороново крыло волосами, с лицом, ухоженным, как хорошо содержащийся фарфор, но кожа на этом лице казалась слишком сильно натянутой, что особенно сказывалось на его изгибах и в уголках.

Племянница придумала для тетки тайное имя – она хранила его в секрете: думая о ней, свободно о ней фантазируя, Кейт представляла ее себе как нечто типично островное и называла ее про себя «Рыночной Британией» – Британией несомненной, но с писчим пером за ухом, – и Кейт чувствовала, что не будет счастлива, пока при первом же удобном случае не добавит ко всем прочим ее доспехам – шлему, щиту и трезубцу – еще и счетную книгу. Однако, по правде говоря, Кейт сознавала, что силы, с которыми ей придется иметь дело, вовсе не были совершенно такими, как предполагал сей образ в его простом и широком смысле: ведь каждый день она училась все лучше понимать свою тетку, и яснее всего она осознала, какая это ошибка – доверяться удобным аналогиям. У этой Британии ведь была еще и целая другая сторона – ее вульгарное мещанство, ее пышное оперение, ее окружение, ее фантастическая меблировка и ее вздымающаяся грудь, фальшивые божества ее вкусов и фальшивые ноты ее речей, одно размышление о которых ввело бы размышляющего в опасное заблуждение. Она была сложной и проницательной Британией, столь же подверженной страстям, сколь и практичной; ее ридикюль с предрассудками равнялся своей глубиной с другой ее сумкой – сумкой, доверху наполненной монетами с выбитым на них ее образом, по которому ее прекрасно знал весь мир. Коротко говоря, прикрываясь своей агрессивно-оборонительной внешностью, она проводила операции, определяемые ее житейской мудростью. Она-то и оказалась тем осаждающим, на которого мы намекали: именно так большею частью воспринимала ее наша юная леди в хорошо укрепленной и обеспеченной провиантом крепости, и особенно страшной в этой роли делало ее то, что она была беспринципна и аморальна. Так, во всяком случае, во время молчаливых совещаний с самой собой и по-юношески быстро импровизируя, Кейт создала подходящий портрет тетки: ее вполне представительный образ сводился к тому, что главный его вес измерялся на весах определенных опасностей – тех опасностей, которые вынуждали нашу молодую женщину медлить и таиться наверху, тогда как старшая, внизу, воинственная и дипломатичная, занимала такое большое пространство, какое только было возможно. Но что же это были за опасности в конечном счете, как не опасности самой жизни, опасности Лондона? Миссис Лоудер и была – Лондон, она и была – жизнь, грохотанье осады и гуща битвы. Разумеется, существовали некие вещи, которых боялась Британия, но тетушка Мод не боялась ничего, не боялась даже, как позже выяснится, напряженно мыслить.

Тем не менее Кейт хранила все эти впечатления строго про себя и практически не делилась ими с бедняжкой Мэриан, хотя постоянным предлогом ее частых визитов к сестре было то, что она по-прежнему говорит с ней обо всем. Одной из причин, удерживающих Кейт от окончательной сдачи на милость тетушки Мод, была надежда, что она сможет более свободно принимать на себя обязательства, касающиеся этой ее гораздо более близкой и гораздо менее удачливой родственницы, с которой тетушка Мод почти никогда непосредственно не общалась. Между тем более всего, в ее теперешнем состоянии, Кейт мучило то, что всякое общение с сестрой приводило к значительному ослаблению ее отваги, связывало ей руки и день ото дня все больше заставляло ее чувствовать, что роль кровных связей в жизни человека не всегда оказывается ободряющей или приятной. Теперь Кейт пришлось столкнуться лицом к лицу с этим фактом, с этой кровной связью, осознание которой, казалось, пришло к ней более ясно со смертью матери, и бо́льшую часть этого сознания мать впитала и унесла с собой. Не оставляющий ее тревожных мыслей отец, ее грозная бескомпромиссная тетка, ее обездоленные маленькие племянники и племянницы были теми фигурами, что заставляли струну естественной родственной привязанности в душе Кейт вибрировать с невероятной силой. Ее объяснение этого самой себе – и особенно в отношении Мэриан – сводилось к тому, что она видела, до чего может довести человека культивирование родственной близости. В прежние дни она приняла на себя, как она полагала, некую меру ответственности за сестру; то были дни, когда, рожденная второй, Кейт считала, что на всем свете нет никого, столь же красивого, как Мэриан, никого, столь же очаровательного, умного, кому так же, как Мэриан, обеспечены в будущем счастье и успех. Ее взгляд на сестру теперь изменился, однако Кейт, в силу многих причин, считала себя обязанной делать вид, что ее отношение к Мэриан осталось прежним. Предмет этой оценки уже не был красив, так же как и резон считать сестру умной перестал быть очевидным; и все же отягощенная горестями, разочарованная, деморализованная, сварливая, Мэриан была в еще большей степени и еще более непреложно старшей сестрой Кейт, самой родной и близкой. Чаще всего Кейт чувствовала, что сестра постоянно вынуждает ее – Кейт – что-то делать; и всегда в неприветливом и неуютном Челси, перед дверью небольшого домика, небольшая арендная плата за который никогда не оставляла ее беспокойных мыслей, она, прежде чем войти, фаталистически спрашивала себя: что это, вероятнее всего, будет на сей раз? Кейт глубокомысленно отмечала, что разочарование делает людей эгоистичными; ее поражала безмятежность – у Мэриан такое настроение было единственно лишь в отношении сестры, – с какой бедная женщина принимала как должное самоуничижение Кейт как младшей, принимала то, что ее жизнь превращается в неистощимое сестринское самопожертвование. С этой точки зрения, Кейт существовала лишь ради домика в Челси, и, более того, мораль, отсюда вытекающая, разумеется, говорила ей, что чем больше ты отдаешь себя, тем меньше от тебя остается. Всегда существуют люди, готовые что-то урвать от тебя, им никогда и в голову не придет, что они тебя съедают. Они едят, не ощущая вкуса.

Однако тут не случилось такой беды или, мягче говоря, такого неудобства, как быть созданной одновременно для того, чтобы быть и чтобы видеть. В нашем случае Кейт всегда видела нечто совсем иное, чем она была на самом деле, и в результате никогда не могла смириться со своим положением. Тем не менее, поскольку она никогда не позволяла Мэриан увидеть себя настоящую, та вполне могла полагать, что сама Кейт ничего такого не видит. Кейт, в своем представлении о себе, не была лицемерна в добродетели, ведь она действительно отдавала себя, но она лицемерила в собственной глупости, ибо держала про себя все, что не было, по ее мнению, ею самой. Особенно же она скрывала то чувство, с которым наблюдала, как сестра инстинктивно не пренебрегает ничем, только бы побудить ее окончательно сдаться на милость их тетки: то есть скрывала то состояние духа, какое, вероятно, ярче всего предупреждает, как бедны вы можете оказаться, притом что вы так тяжело воспринимаете отсутствие богатства. Воздействовать на тетушку Мод следовало через Кейт, и то, что могло бы произойти с Кейт во время этого процесса, имело меньше всего значения. Коротко говоря, Кейт должна была сжечь свои корабли, ради того чтобы принести выгоду Мэриан. А жажда Мэриан получить эту выгоду заставляла ее забыть о достоинстве, для которого в конечном счете существовали свои резоны (если бы только их понимали!) и которое требовало держаться чуть более твердо. Следовательно, Кейт, чтобы держаться твердо за них обеих, придется стать эгоистичной, предпочесть идеал поведения, эгоистичнее которого просто не бывает, возможному получению случайных крох для четырех крохотных существ. История отвращения миссис Лоудер к браку ее старшей племянницы с мистером Кондрипом почти не утратила своей остроты; причина – невероятно глупое поведение мистера Кондрипа, священника скучного пригородного прихода; он обладал профилем некоего святого, и профиль этот всегда так явно заявлял о своем присутствии, что привлекал всеобщее внимание, делая критику вполне закономерной. Мистер Кондрип предъявлял свой профиль систематически, поскольку ему – ей-богу! – нечего больше было предъявлять, совсем нечего, чтобы встретить en face – лицом к лицу – мир людей; он даже не представлял себе, как следует пристойно жить и не лезть в чужие дела. Критическое отношение со стороны тетушки Мод оставалось фактически неизменным: не в ее обычае считать ошибку менее существенной из-за того, что последовавшие события требуют больше сострадания, чем порицания. Она была не из тех, кто легко прощает, и единственный ее подход к тому, чтобы не замечать эту семью, был – не замечать ее, а вместе с пережившей мужа преступницей не замечать и маленькую сплоченную фалангу, которая теперь эту семью представляла. Из двух зловещих церемоний – свадьбы и погребения, которые тетушка как-то смешала в одну кучу, она присутствовала на первой и, более того, прислала Мэриан перед свадьбой довольно щедрый чек, однако эти ее деяния значили для нее не более, чем тень допустимой связи с миссис Кондрип в дальнейшей жизни племянницы. Тетка не одобряла шумливых детей, для которых не было никаких перспектив, не одобряла рыдающих вдов, не способных исправить свои ошибки, и, таким образом, предоставила Мэриан пользоваться единственной оставшейся роскошью из многих утраченных – удобным поводом для постоянной обиды. Кейт Крой прекрасно помнила, как относилась к этому, в совсем другом доме, их мать, и именно явная неспособность Мэриан пожинать плоды негодования объединила сестер в содружество с почти равным ощущением униженности у обеих. Если эта теория и вправду верна, то – да, увы! – одну из сестер перестали замечать, зато другую замечали вполне достаточно, чтобы послужить тому компенсацией. Тогда кто же не поймет, что Кейт не сможет отделить себя от содружества, не проявив жестокой гордости? Этот урок стал особенно ясен для нашей юной леди через день после ее беседы с отцом.

– Не могу себе представить, – сказала ей во время их встречи Мэриан, – как это ты можешь даже помыслить о чем-то другом, кроме нашего ужасающего положения?

– А скажи, пожалуйста, – в ответ задала ей вопрос Кейт, – как это ты можешь знать хоть что-то о моих мыслях? Мне кажется, я достаточно доказываю, как много я думаю о тебе. Я действительно не понимаю, моя дорогая, что еще ты можешь иметь в виду.

Резкий ответ Мэриан оказался ударом, к которому она, очевидно, постаралась разными способами подготовиться, тем не менее в нем прозвучала и неожиданная нота непосредственности. Мэриан вполне ожидала, что сестра напугается, но здесь был случай особый, даже грозящий бедой.

– Ну что же, твои личные дела – это твои личные дела, и ты можешь сказать, что нет никого, менее меня имеющего право читать тебе проповеди, но все равно, даже если ты в результате навсегда отречешься от меня, умоешь, так сказать, руки, я не стану на сей раз таить от тебя, что считаю тебя не вправе, при том, в какой ситуации мы все находимся, взять и загубить свою жизнь, бросившись в бездну.

Происходило это после детского обеда, который одновременно был и обедом их матери, но их молодая тетушка как-то ухитрялась в большинстве случаев не превратить его в свой ланч; две молодые женщины все еще сидели перед скомканной скатертью, разбросанными передничками, выскобленными тарелками, вдыхая душный запах вареной еды. Кейт вежливо спросила, нельзя ли ей немного приоткрыть окно, на что миссис Кондрип, вовсе не вежливо, ответила, что она может поступать, как ей заблагорассудится. Очень часто она воспринимала такие вопросы так, словно они бросали тень на непорочную сущность ее малышей. А четверо малышей уже удалились, в суете и шуме, под небезупречным руководством маленькой ирландки – гувернантки, которую их тетка выискала для них и грустную решимость которой не продолжать долее это ничем не увенчанное мученичество Кейт все основательнее подозревала. Мать же малышей казалась теперь Кейт, считавшей изменение сестры результатом того именно, что Мэриан стала их матерью, совершенно иным человеком, совсем не той мягкой и доброй Мэриан, какой была в прошлом; вдова мистера Кондрипа очень выразительно затмила прежний образ. Она была чуть более, чем обтрепавшийся реликт собственного мужа, очевидный прозаический его результат, словно ее каким-то образом протащили сквозь него, как сквозь тесный дымоход, лишь затем, чтобы вытащить наружу помятой, никчемной и опустошенной, не оставив в ней ничего, кроме того, что объяснялось влиянием мужа. Лицо у нее стало красным, она пополнела, хотя и не была еще слишком толстой, а эти черты не так уж подобают глубокому трауру. Мэриан становилась все меньше и меньше похожей на кого-либо из семейства Крой, особенно – на Кроя в беде, и все больше – на двух незамужних сестер мистера Кондрипа, навещавших ее довольно часто, а на взгляд Кейт, слишком часто, и остававшихся гостить слишком долго, следствием чего становилось неминуемое посягательство на чай и хлеб с маслом, то есть возникали проблемы, по поводу которых Кейт, не вовсе незнакомая со счетными книгами торговцев, испытывала некие чувства. По поводу этих чувств Мэриан была особенно обидчива, и ее ближайшая родственница, все видевшая и все взвешивавшая, отмечала как странность, что сестра воспринимает любое рассуждение об этих чувствах как рассуждение о ней самой. Если всякий брак непременно делает с тобой такое, она – Кейт Крой – поставит замужество под вопрос. Во всяком случае, здесь был печальный пример того, что́ мужчина – да еще такой мужчина! – может сотворить с женщиной. Ей было хорошо видно, как парочка сестер Кондрип давит на вдову их братца по поводу тетушки Мод, которая, в конце концов, ведь не была их теткой, как понуждают Мэриан болтать и даже чваниться, за бесчисленными чашками чая, которые они поглощали, по поводу Ланкастер-Гейт, превращая ее в существо, гораздо более вульгарное, чем мог бы стать – казалось, им такое на роду вообще не написано – любой из Кроев, беседуя на подобную тему. Сестры Кондрип выкладывали Мэриан все как на ладони, растравляли рану, утверждали, что следует не сводить глаз с Ланкастер-Гейт, что именно Кейт, и никто другой, должна это делать. Так что наша юная леди, странным или, скорее, печальным образом с уверенностью ощутила, что она собственной персоной оказалась гораздо более доступным предметом для обсуждения с их стороны, чем они, в свою очередь, с ее. Самым красивым в этой истории было то, что Мэриан вовсе их не любила. Однако они ведь были Кондрипы, они возросли рядом с розой; они были почти как Берти и Моди, как Китти и Гай. Они говорили с Мэриан о покойном муже, чего никогда не делала Кейт, это были отношения, при которых Кейт могла лишь слушать, не произнося ни слова. Она ведь не могла слишком часто говорить себе: «Если замужество делает с тобой такое, то…!» Можно легко догадаться поэтому, что иронический луч ее скепсиса падал как раз на то поле, где Мэриан взрастила свое предостережение.

– Я не совсем понимаю, – ответила она, – в чем же, по-твоему, конкретно кроется поджидающая меня опасность? Уверяю тебя, у меня и в мыслях нет «бросаться» куда бы то ни было. Я и так в настоящий момент чувствую себя в значительной степени брошенной.

– Разве ты не чувствуешь, – Мэриан наконец-то высказала все, о чем молчала, – желания выйти замуж за Мертона Деншера?

Кейт помолчала с минуту, чтобы достойно встретить этот вопрос.

– А ты полагаешь, что, если бы я чувствовала такое желание, я была бы обязана тебя предупредить, с тем чтобы ты могла вмешаться и отвести меня от края бездны? В этом твоя идея? – спросила Кейт. Потом, так как ее сестра тоже сделала паузу, она заметила: – Не знаю, что заставляет тебя говорить о мистере Деншере.

– Я говорю о нем просто потому, что ты о нем не говоришь. Никогда не говоришь, вопреки тому, что я знаю, – вот что заставляет меня о нем думать. Или, пожалуй, это заставляет меня думать о тебе. Если ты до сих пор не понимаешь, на что я ради тебя надеюсь, о чем я для тебя мечтаю – при всей моей привязанности к тебе, – тогда все мои попытки рассказывать тебе об этом бесполезны. – Но Мэриан очень разгорячилась, убеждая сестру, и у Кейт возникла уверенность, что она обсуждала мистера Деншера с обеими мисс Кондрип. – Если я называю имя этого человека, то лишь потому, что я так его боюсь. Если хочешь знать, он вызывает у меня ужас. Если ты действительно хочешь знать, фактически он мне не нравится настолько же, насколько я его боюсь.

– И ты тем не менее не считаешь опасным говорить мне о нем гадости?

– Да, – призналась миссис Кондрип, – я считаю, что это опасно, только как я могу говорить о нем иначе? Смею сказать – я даже допускаю, что совсем не должна бы говорить о нем. Только я и правда хочу на сей раз, как я уже говорила, чтобы ты об этом знала.

– Знала о чем, моя дорогая?

– Что я должна считать это, – тотчас же ответила ей Мэриан, – безусловно самым плохим из всех событий, происходивших с нами до сих пор.

– Из-за того, что у него нет денег? Ты это имеешь в виду?

– Да, но не одно это. Из-за того, что я в него не верю.

Кейт оставалась вежливой, но лишь машинально.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что не веришь в него?

– Ну, я уверена, он никогда не добьется денег. А они тебе очень нужны. Ты должна их иметь. И будешь их иметь.

– Чтобы давать их тебе?

Мэриан встретила этот вопрос с готовностью, практически – с дерзостью.

– Прежде всего чтобы иметь их. В любом случае – чтобы больше не продолжать существование без денег. А тогда мы увидим.

– Да уж, мы тогда и правда увидим! – Разговор принял такой характер, какого Кейт терпеть не могла. Однако, если Мэриан захотелось быть вульгарной, что можно тут поделать? Все это заставило ее подумать о сестрах Кондрип с вновь охватившей ее антипатией. – Мне нравится, как ты все расставляешь по местам, – мне нравится, что́ ты считаешь само собой разумеющимся. Если мы так легко можем выйти замуж за мужчин, желающих, чтобы мы швырялись их золотыми, интересно, зачем же нам – любой из нас – поступать иначе? Я что-то не вижу вокруг такого уж большого их количества и не уверена, какой интерес они могут когда-либо у меня вызвать. – И тут же добавила: – Ты, моя дорогая, живешь в мире тщетных мечтаний.

– Не в такой степени, как ты, Кейт, ведь я вижу то, что вижу, и ты не сможешь так просто от всего этого отделаться. – Старшая сестра надолго замолчала, и на лице младшей, несмотря на чувство превосходства, отразилось мрачное предчувствие. – Я говорю не о каком-нибудь мужчине, а о человеке тетушки Мод, и даже не о каких-нибудь деньгах, если на то пошло, а о деньгах тетушки Мод. И я говорю не о чем ином, как только о том, чтобы ты поступала так, как она хочет. Ты не права, если думаешь, что я чего-то хочу от тебя: я хочу только того, чего хочет она. Это меня вполне удовлетворит! – И тон Мэриан поразил Кейт, как тон самого низкого пошиба. – Если я не верю в Мертона Деншера, то, во всяком случае, я верю в миссис Лоудер.

– Твои идеи более всего меня поражают тем, – ответила на это Кейт, – что они точно совпадают с идеями нашего отца. Я получила их от него только вчера – тебе должно быть интересно узнать об этом, – и притом со всем свойственным ему блеском, какой ты можешь себе представить.

Мэриан совершенно явно заинтересовалась этим сообщением.

– Он что же, заезжал повидать тебя? – спросила она.

– Нет, я сама ездила к нему.

– В самом деле? – удивилась сестра. – С какой же целью?

– Сказать, что я готова переехать к нему.

Мэриан глядела на Кейт во все глаза:

– Готова бросить тетушку Мод?…

– Ради отца. Да.

Она вдруг багрово покраснела, эта бедная миссис Кондрип, покраснела от страха.

– Ты готова…?!

– Так я ему сказала. Меньше того я ничего не могла ему предложить.

– Ради всего святого, скажи, разве ты могла бы предложить ему больше? – В огорчении Мэриан почти прорыдала эти слова. – В конечном счете что он для нас? И ты говоришь о таких вещах так легко и просто?

Сестры пристально смотрели друг на друга. В глазах Мэриан стояли слезы. Кейт с минуту понаблюдала за ними, потом сказала:

– Я хорошо все продумала – и не один раз. Но тебе незачем чувствовать себя оскорбленной. Я к нему не перееду. Он не хочет принять меня.

Ее собеседница все еще часто и тяжело дышала. Потребовалось некоторое время, чтобы ее дыхание выровнялось.

– Ну, я тоже не захотела бы принять тебя, вообще перестала бы тебя принимать – могу тебя заверить, – если бы ты получила от него любой другой ответ. Да, я чувствую себя оскорбленной – тем, что ты такого пожелала. Если бы ты отправилась к нашему папа́, моя милая, тебе пришлось бы забыть дорогу ко мне. – Мэриан произнесла это так, словно рисовала грозную картину лишений, от которой ее сестра тотчас бы в ужасе отпрянула. Такие угрозы Мэриан могла произносить вполне уверенно, считая, что мастерски владеет этим искусством. – Но если он не хочет принять тебя, – добавила она, – он тем самым, по крайней мере, проявляет свою сообразительность.

У Мэриан всегда имелся свой особый взгляд на сообразительность: она всегда, как про себя отмечала ее сестра, великолепно рассуждала об этом качестве. Однако у Кейт нашлось, в чем укрыться от раздражения.

– Он меня не хочет принять, – просто повторила она, – но он, подобно тебе, тоже верит в тетушку Мод. Он угрожает мне отцовским проклятием, если я ее покину.

– Значит, ты ее не покинешь? – Поскольку Кейт поначалу ничего не ответила, Мэриан воспользовалась ее молчанием. – Не покинешь, конечно же? Я вижу, что не покинешь. Но я не вижу, раз уж мы заговорили об этом, почему мне не следует раз и навсегда настоятельно повторить тебе простую истину обо всем происходящем. Истина, моя дорогая, кроется в твоем долге. Ты хоть когда-нибудь думаешь о своем долге? Это же величайший долг из всех долгов на свете.

– Ну вот, опять! – рассмеялась Кейт. – Папа тоже был беспредельно выразителен по поводу моего долга.

– Ох, я вовсе не претендую на выразительность, но я претендую на более глубокое знание жизни, чем у тебя, Кейт, и, возможно, даже более глубокое, чем у папы. – Казалось, в этот момент Мэриан взглянула на упомянутый персонаж в свете добродушной иронии. – Бедненький старенький папа! – при этом она вздохнула, как бы многое в его поступках оправдывая: слух ее сестры довольно часто улавливал такое в ее речах. «Милая старенькая тетушка Мод!» Это были речи такого толка, что заставляли Кейт резко отворачиваться на некоторое время, а сейчас она просто собралась сразу же уйти. В них опять-таки звучала жалкая нота униженности: трудно было сказать, какой из двух упомянутых персонажей недолюбливал Мэриан больше, чем другой. Младшая сестра предложила во что бы то ни стало оставить эту дискуссию и полагала, что она-то, со своей стороны, в протекшие десять минут именно так и делала, поскольку не желала резко оборвать разговор перед тем, как достойно покинуть дом старшей. Однако оказалось, что Мэриан продолжает дискуссию, и так, что в самый последний момент Кейт пришлось в ней участвовать.

– Кого ты имела в виду, говоря о молодом человеке тетушки Мод?

– Кого же еще, как не лорда Марка?

– Где же ты услыхала такую вульгарную чепуху? – резко спросила Кейт, хотя лицо ее оставалось спокойным и ясным. – Как такие сплетни попадают к тебе в дом в этой глухой дыре?

Задавая этот вопрос, она успела удивленно подумать о том, куда же подевалось изящество, которому она стольким жертвовала? Мэриан определенно почти ничего не делала, чтобы его сохранить, и ничто не было в действительности столь необоснованным, как причина ее жалоб. Сестре хотелось, чтобы Кейт «обрабатывала» Ланкастер-Гейт, так как считала, что это изобильное поле может быть обработано; однако сейчас она не понимала, почему выгода от изобильной родственной связи должна быть использована для того, чтобы нанести оскорбление ее бедному дому. В эту минуту, как оказалось, Мэриан фактически заняла ту позицию, что сестра сама держит ее в «глухой дыре», да еще бессердечно напоминает ей об этом. Тем не менее она не объяснила, от кого услышала сплетню, из-за которой сестра потребовала от нее объяснений, так что Кейт осталось лишь – в который уже раз – увидеть в этом признаки вкрадчивого любопытства обеих мисс Кондрип. Они жили в еще более глухой дыре, чем Мэриан, но держали ушки на макушке, дни свои проводили, рыская по городу, тогда как Мэриан, в одежде и обуви, которые, казалось, день ото дня становились все шире и больше размером, никогда не слонялась без дела. Временами Кейт задавалась вопросом, не были ли эти мисс Кондрип предназначены Мэриан судьбой в качестве предостережения младшей сестре о том, что может стать в будущем с нею самой, лет этак в сорок, если она бездумно отпустит все идти своим чередом. То, чего ждали от нее другие – их ведь было так много! – при любых обстоятельствах, а в этом случае особенно, могло выглядеть далеко не шуточным делом, и сейчас все приняло именно такой оборот. Ей предстояло не только поссориться с Мертоном Деншером, чтобы доставить удовольствие пятерым своим наблюдателям – вместе с двумя мисс Кондрип их получалось пять: ей предстояло отправиться на охоту за лордом Марком на основании абсурдной теории, что в случае успеха она получит премию. Премией помахивала рука тетушки Мод, и она походила на колокол, долженствующий прозвонить, как только его коснутся в конце охоты, вызвав приветственные клики публики. Кейт довольно проницательно выявила слабые места этой несбыточной придумки, в результате чего ей в конце концов удалось несколько охладить уверенность старшей сестры; впрочем, миссис Кондрип по-прежнему защищалась доводом, имевшим в конечном счете великий смысл: что их тетушка будет безмерно щедра, если их тетушка будет довольна. Подлинная личность ее кандидата – это всего лишь деталь; суть заключается в ее концепции того, кто может стать подходящей парой для ее племянницы, какие возможности открываются для Кейт с ее, тетушкиной, помощью. Мэриан всегда рассуждала о браках как о парах людей, подходящих друг другу, однако это опять-таки было всего лишь деталью. «Помощь» миссис Лоудер тем временем ждала их если и не для того, чтобы осветить путь к лорду Марку, то к кому-то еще лучшему, чем он. Мэриан готова была in fine[2] примириться с тем, кто много лучше, она только не примирилась бы с тем, кто много хуже. Кейт пришлось снова пройти через все это, прежде чем был достигнут достойный выход из сложившейся ситуации. Он был достигнут в результате принесения в жертву мистера Деншера – в обмен на сведение к абсурду лорда Марка. Так что расстались сестры довольно нежно. Кейт отпустили после того, как она долго слушала про лорда Марка, радуясь, что ей под сурдинку не стали говорить ни о ком другом. Она отвергла все и вся, размышляла Кейт, унося ноги, и это ее решение приносило облегчение, но заодно, словно метлой, выметало прочь ее будущее. Предлагаемая ей перспектива выглядела пустой и голой, что сразу же ставило ее как бы на одну доску с двумя мисс Кондрип.

Книга вторая

I

Мертон Деншер, проводивший лучшую часть ночных часов в редакции своей газеты, порой не мог обойтись без того, чтобы в дневное время не компенсировать это, обретая чувство или, по крайней мере, хотя бы вид человека, которому совершенно нечего делать, в результате чего его можно было повстречать в разных частях Лондона как раз в те моменты, когда деловые люди спрятаны от взоров публики. Чаще всего в конце этой зимы, примерно в три часа или ближе к четырем, он настолько отклонялся в сторону, что оказывался в Кенсингтон-Гарденс, где можно было каждый раз наблюдать, что он ведет себя как заядлый бездельник. В большинстве случаев Деншер, по правде говоря, сначала решительно направлялся в северную часть парка, однако, достигнув сей территории, он менял тактику: его поведение явно оказывалось лишенным цели. Он переходил, как бы бесцельно, из одной аллеи в другую, без видимой причины останавливался и стоял, праздно уставившись в пространство; он усаживался на стул, затем пересаживался на скамью, потом поднимался и снова принимался ходить туда-сюда, повторяя перемежающиеся периоды нерешительности и оживления. Определенно, это был человек, кому либо нечего делать, либо требовалось об очень многом поразмыслить; нельзя отрицать поэтому, что весьма часто впечатление, какое он в результате мог произвести, возлагало на него тяжкое бремя доказательств обратного. Можно сказать, что виной тому в некоторой степени была его внешность, его личные черты, по которым почти невозможно было определить его профессию.

Мертон Деншер был молодой англичанин, длинноватый, худоватый, светловатый и с некоторых сторон вполне поддающийся классификации – как, например, в том, что он – джентльмен, принадлежит к разряду людей хорошо образованных, как правило, здравомыслящих и, как правило, хорошо воспитанных; однако все же не до такой степени, чтобы счесть его неординарным или из ряда вон выходящим: тут он никак не сыграл бы на руку наблюдателю. Слишком молодой для палаты общин, он уже не годился для армии. Можно было бы сказать, что он слишком утончен для Сити, и, несмотря на покрой его костюма, можно было почувствовать, что он слишком скептичен для Церкви. С другой стороны, он выглядел слишком легковерным для дипломатической деятельности, а возможно, и для деятельности научной, но в то же время весьма походил на поэта чистотою своих чувств, хотя эти чувства были бы слишком недостаточны, чтобы он мог стать художником. Вы могли бы очень близко подойти к нему, дав ему понять, что – потенциально – готовы разделить его идеи, но с тем же успехом тотчас же бросились бы прочь, когда речь зашла бы о сути этих идей. Трудность в отношении Деншера заключалась в том, что он казался нерешительным, но вовсе не выглядел слабым, выглядел праздным, но не казался пустым. Вполне вероятно, что виной тому такие случайные черты, как длинные ноги Деншера, имевшие свойство вытягиваться, его прямые светлые волосы и хорошей формы голова, никогда не бывавшая аккуратно приглаженной, которая к тому же способна была, как раз в то время, когда ее призывали к чему-то иному, вдруг откидываться назад и, поддерживаемая поднятыми к затылку руками и сплетенными пальцами, уносить своего владельца на довольно долгий период в общение с потолком, с кронами деревьев, с небесами. Коротко говоря, он был заметно рассеян, не всегда умен, склонен отказываться от синицы в руках и гнаться за журавлем в небе и проявлял себя скорее как прямой критик, чем прямой последователь принятых обычаев. Более того, он заставлял предполагать тем не менее, что в чудесную пору юности все составные части личности, все более или менее драгоценные металлы находятся еще в расплавленном состоянии, они сливаются и ферментируются, так что вопрос об окончательной штамповке, об отпечатке, определяющем истинную ценность, следует отложить, пока расплавленная масса не станет достаточно холодной. И это было знаком существовавшей в нем интереснейшей смеси: если он и бывал раздражителен, то в соответствии с правилами существенной тонкости – правилами, делавшими общение с ним полезным, хотя и вовсе не легким. Одним из свойств такого общения могло быть то, что у Деншера в запасе для вас имелись сюрпризы: не только вспыльчивость, но и терпимость.

Он слонялся без дела в лучшее время не очень суровых дней, в тех нескольких случаях, о которых мы теперь рассказываем, в той части Кенсингтон-Гарденс, что ближе всего к Ланкастер-Гейт, и когда Кейт Крой – всегда в должное время – выходила из дома своей тетушки, пересекала улицу и появлялась в парке через ближайшую калитку, все остальное становилось настолько открытым публичному обозрению, что превращалось чуть ли не в аномалию. Если предполагалось, что их встреча должна быть дерзкой и свободной, они могли бы встречаться где-то в четырех стенах; если эта встреча должна была быть скромной или тайной, они могли бы встретиться где угодно – все было бы лучше, чем под окнами миссис Лоудер. Правда, они и не оставались все время на одном и том же месте, они прогуливались – медленно или быстрым шагом – во время их увлеченных бесед, проходя порой значительное расстояние, а иногда находили себе пару стульев под каким-нибудь из огромных деревьев и усаживались поодаль – настолько поодаль, насколько это было возможно, – от всех и каждого в парке. Однако поначалу у Кейт был такой вид, словно ей хотелось быть вполне видимой преследователям и даже оказаться пойманной на месте преступления, если о таких вещах у кого-то вообще заходила речь. Как она утверждала, суть заключалась в том, что ей столь же несвойственно хитрить и таиться, сколь несвойственно быть вульгарной; что парк Кенсингтон-Гарденс очарователен сам по себе и такое его использование – дело вкуса; а если ее тетушка предпочтет сердито наблюдать за ней из окна гостиной или добьется, чтобы ее выследили и застали с поличным, она – Кейт – может, во всяком случае, сделать так, чтобы им было удобно и легко это совершить. Дело в том, что отношения между этими молодыми людьми изобиловали такими странностями, какие довольно точно символизировались их тайными встречами, которые они устраивали скорее просто для того, чтобы побыть в обществе друг друга, чем из иных побуждений. Что же до силы той связи, что удерживала их вместе, у нас будет достаточно места, чтобы тщательно эту силу измерить; но уже теперь было вполне очевидно, что, если бы перед ними открылись великолепные возможности, это произошло бы лишь по известному закону противоречия, сформулированному еще Аристотелем. Глубокая гармония, какая когда-либо смогла бы руководить ими, стала бы не результатом того, что у них было так много общего – или, по крайней мере, хоть что-то общее, помимо их нежных чувств друг к другу: она могла бы, до некоторой степени, найти себе то объяснение, что каждый из них, со своей стороны, считал себя бедным в том, в чем другой был богат. На самом деле в этом нет ничего нового – великодушные молодые люди часто восхищаются тем, что им самим не дано: из чего, очевидно, следует, что наши молодые друзья были людьми великодушными.

Мертон Деншер неоднократно повторял себе, и с очень юных лет, что будет глупцом, если женится на женщине, чья ценность не будет определяться ее отличием от него самого. Кейт Крой, хотя и не особенно философствовала, сразу же распознала в молодом человеке драгоценную непохожесть. Он представлял собою то, чего ее собственная жизнь никогда ей не давала и, разумеется, без чьего-либо содействия, подобного тому, что оказывал ей Деншер, никогда не могла бы дать: то есть все эти высокие, труднодоступные пониманию вещи, которые она впитывала все сразу, без разбора, как плоды ума. Для Кейт Деншер был богат именно умом, он представлялся ей загадочным и сильным; он оказывал ей особенную, превосходную услугу, превращая этот элемент в нечто реальное. До этих пор все дни своей жизни ей ничего иного не оставалось, как принимать существование этого элемента на веру: ни одно из Божьих созданий, с кем ей когда-либо приходилось встречаться, не было способно непосредственно свидетельствовать о его наличии. Неясные слухи о его существовании уже успели проложить к ней свой рискованный путь, однако ничто вокруг не опровергало ее опасений, что – скорее всего – ей придется жить и умереть, так и не получив возможности эти слухи проверить. Возможность явилась в виде совершенно необычайного шанса – в тот день, когда она впервые встретила Мертона Деншера, и, к непреходящей чести нашей юной леди, надо сказать, что она тут же распознала, в присутствии чего она находится. Это событие и в самом деле достойно особо торжественного упоминания из-за того, что сразу же расцвело в этой встрече. Восприятие Деншера бросилось навстречу восприятию юной девушки и пошло точно в ногу с ее распознаванием. Он так часто приходил к заключению о своей, как он это называл, слабой стороне, то есть жизни, считая своей сильной стороной исключительно мысль, что делал логический вывод: жизнь есть некая необходимость, которую ему следует каким-то образом присвоить и сохранить в собственном владении. Эта необходимость была поистине существенна, ибо мысль сама по себе просто уходит в пустоту: она должна черпать свое дыхание из атмосферы самой жизни. Так что наш молодой человек, наивный, хотя и большой, критически настроенный, хотя и полный энтузиазма, смог осуществить и свои намерения, и намерения Кейт Крой. Впервые они встретились еще до смерти ее матери – встреча стала для нее знаменательной, как последнее дозволенное удовольствие в преддверии близящегося печального события, после которого мрачные месяцы возвели вокруг нее завесу и, как теперь понимала Кейт, соединили в одно целое конец и начало.

Начало, к которому она часто возвращалась мыслями, явилось для нашей молодой женщины эпизодом величайшей яркости: званый вечер, устроенный в «галерее» некоей дамой, ловившей рыбку большими сетями. Испанская танцовщица – в тот момент она считалась главной усладой Лондона, американский чтец – радость любителей этого жанра, венгерский скрипач – чудо света без определенных занятий… Ради названных и других приманок компания, в которой, по редкостной привилегии, очутилась Кейт, была собрана довольно свободно, без строгого отбора. Кейт жила под крышей материнского дома, как ей представлялось, тихо и незаметно и практически не знала людей, устраивавших приемы такого масштаба, однако у нее были какие-то дела с двумя-тремя знакомыми, которые, как оказалось, были связаны с такими людьми, и через этих двух-трех знакомых поток гостеприимства, просочившись или просто широко разлившись, докатился до отдаленных резервуаров. In fine, доброжелательная дама – подруга ее матери и родственница дамы из галереи, предложила Кейт взять ее с собой на тот званый вечер, о котором теперь идет речь. Там она еще более ее облагодетельствовала, представив ее двум-трем лицам, что на таких значительных приемах ведет ко многому другому, – в частности, в ее случае это привело к кульминации: к беседе Кейт с высоким светловолосым, не совсем причесанным и немного неуклюжим, но уж никак не тоскливо-скучным молодым человеком. Молодой человек поразил ее своей отъединенностью, растерянностью и – как, кстати, он сам думал о себе – своим отчаянным блужданием в этом обществе, словно в тумане; он, как ей представилось, гораздо сильнее отличался от всего, что их окружало, чем кто бы то ни был другой, и даже, вероятно, мог бы исчезнуть с ее горизонта, если бы его попытались втянуть во взаимоотношения с нею. Он и правда в тот же вечер заверил ее честным словом, что готов был сбежать оттуда и только их встреча помешала его побегу, но теперь он понял, как жаль ему было бы упустить возможность встретиться с ней. Этого пункта в беседе они достигли к полуночи, и хотя ценность таких высказываний определяется их тоном, к полуночи и тон был соответствующий. Кейт с самого начала смогла полностью понять Деншера, по крайней мере понять его угнетенное, смутное состояние: полное понимание у нее часто наступало немедленно; затем ее непредвзятое сознание вдруг подсказало ей, что в течение пяти минут к ним обоим что-то… ну, она не могла это определить иначе, как словом «пришло». Это нельзя было разглядеть или взять в руки, это можно было только как-то чувствовать и знать; это было что-то, каким-то образом случившееся с каждым из них обоих.

Оба обнаружили, что каждый из них глядит на другого прямо и дольше, чем принято даже на приемах в галереях; однако это, в конце концов, само по себе имело бы не слишком большое значение для таких молодых, красивых людей. Одним словом, тут не просто встретились их глаза, другие чувствительные органы – органы сознания, физические и умственные способности, все их щупальца встретились тоже, и когда впоследствии Кейт представляла себе эту острую, глубокую встречу, она, странным образом, смотрела на нее как на особого рода игру. Она тогда видела приставную лестницу у глухой садовой ограды и настолько доверяла своим силам, что решилась влезть на нее, чтобы заглянуть сверху в предполагаемый по другую сторону сад. Добравшись до самого верха, она очутилась лицом к лицу с джентльменом, в тот же самый момент и с тем же расчетом предпринявшим такую же попытку, и оба интересующихся лица остались друг перед другом на своих лестницах. Самое удивительное заключалось в том, что весь тот вечер они так и простояли на верхушках лестниц: они так и не спустились вниз; и действительно, все то время, что последовало за их первой встречей, у Кейт оставалось это чувство – что она стоит где-то на высокой перекладине и сойти ей некуда. Более простое описание всей истории несомненно сведется лишь к констатации того, что наши молодые герои восприняли друг друга с интересом; и если бы не счастливая случайность полугодом позже, повествование об этом эпизоде тут бы и закончилось. Случайность эта, надо сказать, произошла так естественно, как происходит в Лондоне очень многое: Кейт оказалась напротив мистера Деншера в вагоне лондонской Подземной железной дороги. Она села в поезд на «Слоун-Сквер», чтобы поехать до «Куинз-роуд», и купе, куда она вошла, было почти полно. Деншер был уже там – на другой скамье, в дальнем углу; Кейт совершенно уверилась, что это он, прежде чем поезд тронулся снова. День стоял пасмурный, был час наступления темноты, в купе находилось еще шестеро пассажиров, однако ее сознание устремилось прямо к нему, будто они встретились на каком-то открытом, ярко освещенном пространстве земли, где-то в безлюдной пустыне. Ни тот, ни другая не колебались ни секунды, они глядели друг на друга через набитое людьми купе так, будто она заранее знала, что найдет его там, а он ожидал, что она туда войдет; так что, хотя в сложившихся условиях они могли все же обменяться приветственными жестами и улыбками, им приходилось держать себя в узде. Было бы вполне уместно, в результате немого обмена любезностями, если бы они, чтобы облегчить ситуацию, сошли вместе на следующей остановке. Кейт, по правде говоря, была уверена, что следующая остановка и есть истинная цель Деншера – а это делало совершенно ясным, что молодой человек едет дальше именно потому, что желает поговорить с ней. Ради этой цели ему надо было ехать до станции «Хай-стрит-Кенсингтон», поскольку лишь тогда кто-то из пассажиров вышел бы, предоставив ему желаемый шанс.

А шанс его ни мало ни много позволил Деншеру быстро занять место прямо напротив Кейт: проворство, с которым он осуществил этот захват, казалось, говорило ей о нетерпении, с которым он не мог совладать. Тем не менее в присутствии чужих людей, сидящих по обе стороны от них, его маневр мало способствовал разговору; впрочем, вероятно, это ограничение возымело для них такое значение, какого не могло бы иметь ничто другое. Если тот факт, что счастливый случай, снова сведший их вместе, мог найти столь яркое выражение без единого слова, они оба могли тотчас же почувствовать, что он свел их не напрасно. Необычайной стороной этой истории оказывается то, что они встретились вовсе не на том, на чем расстались, а продвинувшись значительно дальше, и к этим добавившимся связующим звеньям, между станциями «Хай-стрит» и «Ноттинг-Хилл-Гейт», добавилось еще одно, а между последней упомянутой и «Куинз-роуд» количество прибавившихся звеньев стало неизмеримым. На станции «Ноттинг-Хилл-Гейт» сошел сосед, сидевший по правую руку от Кейт, и Деншер немедленно перескочил на его место, только и тут они мало что выиграли, так как в следующий же момент какая-то дама перескочила на место Деншера. Он почти ничего не мог сказать, – по крайней мере, Кейт едва понимала, что он говорит: она была поглощена неодолимым ощущением, что один из пассажиров напротив, с моноклем в глазу, который он постоянно держал в одной и той же позиции, с самого начала выделил ее из всех остальных, весьма заметно и к тому же со странной аффектацией. Если подобная личность выделила ее из остальных, что же делает Деншер? – этот вопрос, надо сказать, получил вполне убедительный ответ, когда на ее остановке Деншер тут же вышел следом за ней из вагона. Вот это-то и стало настоящим началом – началом всего: тот, первый раз – время, проведенное на званом вечере, было лишь началом этого начала. Никогда прежде, за всю свою жизнь, не позволяла себе Кейт так увлечься – насколько вообще небольшие романтические приключения могли быть в ее характере: ведь раньше, по вульгарной мерке, таких возможностей всегда было хоть пруд пруди. Деншер прошел с ней до Ланкастер-Гейт, а потом Кейт пошла с ним обратно к станции Подземной железной дороги. (Ох ты, ну прямо как горничная, хихикающая с булочником, мысленно говорила она себе.)

Такое уподобление, как она ощущала это впоследствии, вполне соответствовало отношениям, которые точнее и лучше всего могут быть описаны через сравнение с горничной и булочником. Кейт могла говорить себе, что с того самого часа они постоянно «водят компанию»: формально говоря, это прекрасно выражало и размах, и пределы их связи. Деншер, естественно, тут же попросил разрешения посещать ее, и она, как юная особа, которая не так уж юна и не претендует на то, чтобы выглядеть оранжерейным бутоном, столь же благоразумно такое разрешение дала. Такова теперь – это ей сразу же стало ясно – должна быть ее единственно возможная позиция: она всего-навсего современная лондонская женщина, несомненно – человек нового времени, неизбежно уже столкнувшаяся с жизнью, благородно свободная. Кейт, разумеется, незамедлительно доверила свою тайну тетушке, то есть прошла через все установленные этикетом формы, попросив у нее разрешения принимать Деншера; впоследствии она вспоминала, что, хотя она изложила историю своего нового знакомства так скупо, как позволяли сами факты, миссис Лоудер поразила ее в тот момент своей необычайной мягкостью. Этот случай послужил ей четким напоминанием, что тетушка ее вовсе не так проста: именно тогда Кейт начала задавать самой себе вопрос: да что же такое, вульгарно выражаясь, «затевает» тетушка Мод?

«Ты, моя дорогая, можешь принимать всех, кто тебе нравится» – таков был ответ тетушки Мод, которая, вообще-то, всегда возражала против того, чтобы люди поступали, как им нравится, и в этой неожиданности требовалось тщательно разобраться. Объяснений было много, и все они казались забавными – забавными, так сказать, в духе мрачном и тревожном, что был характерен для Кейт в ее теперешнем высоком убежище. Мертон Деншер явился с визитом в следующее же воскресенье, однако миссис Лоудер оставалась столь последовательно великодушной, что дала племяннице возможность встретиться с ним наедине. Тем не менее она увиделась с ним воскресеньем позже, чтобы пригласить его на обед; и когда, после этого обеда, он приходил еще трижды, тетушка нашла способ относиться к его посещениям как к визитам преимущественно к ней самой. Кейт, уверенная, что тетушке Деншер не нравится, сочла это совершенно замечательным, что явилось дополнением к доказательствам, к этому времени весьма многочисленным, что тетушка Мод просто исключительна по своей замечательности во всех отношениях. Будь она, при своей энергичности, просто обыкновенной женщиной, она не стала бы скрывать своей неприязни; она же повела себя так, будто хотела узнать его получше, чтобы получше разобраться, на чем его «подловить». Таково было одно из заключений нашей юной леди, сделанное ею в ее высоком убежище; она улыбалась со своего наблюдательного пункта в молчании, какое могло быть только результатом того, что слышала она лишь не имеющие смысла звуки, и думала о том, как поистине легко целиком принять человека, если так хочется, чтобы его отдали тебе в руки целым и невредимым. Если тетушка Мод желала быстро разделаться с кем-то, она не поручала это другим лицам, это совершенно четко и неизменно должно было оставаться делом ее рук.

Однако более всего Кейт поражало, какое множество дипломатических приемов использовала тетушка Мод в отношении собственной племянницы. В свете такой ее манеры как же следовало судить об этом? Неужели она опасалась огорчить свою собеседницу? Похоже, что Деншера принимали из опасения, что, не будь он принят, она – Кейт – примется действовать назло. Не рассматривала ли тетушка и такую опасность, как разрыв с нею племянницы, ее уход из дома? Но опасения преувеличенны – она не совершила бы ничего столь непристойного, однако именно таково, как видно, было мнение о ней миссис Лоудер: она так ее видела, верила, что Кейт такова и есть и с ней нужно считаться. Какое же значение, какую важность тетушка на самом деле ей придавала, какой непонятный интерес могла она усматривать в том, чтобы сохранять с племянницей отношения? У отца и у сестры Кейт имелся ответ на этот вопрос, хотя они даже не знали, как он интересовал саму Кейт: они считали, что хозяйка дома на Ланкастер-Гейт просто одержима желанием устроить счастье своей племянницы, а объяснение столь неожиданно проснувшейся жажде было всего лишь, что поскольку раньше тетушка смотрела на все их семейство иначе (что гораздо ближе к реальности), то теперь она оказалась просто зачарована, ослеплена. Они одобряли, более того – восхищались в ней одной из запоздалых причуд, свойственных богатым, капризным, неистовым старым женщинам, – причуде тем более знаменательной, что она не являлась плодом никакого заговора, и отец с сестрой, хотя и порознь, все наращивали груду предполагаемых плодов для означенной персоны. Кейт же прекрасно сознавала, что следует думать о ее собственной способности вот так, неожиданно, ослеплять и зачаровывать: она считала себя несомненно красивой, но столь же и твердой, она чувствовала, что умна, но столь же и холодна и, при этой самооценке, настолько необоснованно амбициозна, что, как ни жаль, сама не могла решить, что мешает ей согласиться на тихую, ничем не примечательную жизнь – тонкое понимание или глупое безразличие. Разум ее порой заставлял ее притихнуть – она становилась слишком тихой, – однако ее нужда в нем не утихала, оставаясь слишком беспокойной: так что, как полагала Кейт, ничего хорошего ни та, ни другая крайность ей не приносила. Тем не менее в настоящий момент Кейт видела себя в некой ситуации – а ведь даже ее утратившая иллюзии умирающая мать, услышав, как тетушка Мод расспрашивает сиделку на лестничной площадке, не преминула напомнить дочери, что суть всякой ситуации в том, что ее надлежит – будь на то промысел Божий – «разрабатывать». Несчастная женщина умерла в уверенности, что дочь «разрабатывает» ситуацию, тогда признанную реально существующей.

Кейт отправилась на одну из прогулок с мистером Деншером сразу после своего визита к отцу, однако бо́льшая часть встречи ушла, как обычно, на их беседу под деревьями. Сидя под деревьями у озера, они походили на давних друзей, обмениваясь характерными, полными серьезного смысла фразами, с помощью которых они могли бы, очевидно, решить любую проблему их безбрежного молодого мира; а периоды молчания, когда они сидели вот так, бок о бок, вероятно, еще более усиливали это сходство, когда вывод: «Долгая помолвка!» – составил бы категорическое прочтение их поведения прохожими, которым очень легко было бы такой вывод сделать. Они так и ощущали себя – как очень давние друзья, а не как молодые люди, первая встреча которых произошла едва год тому назад. И правда, каждый из них ощущал эти дружеские отношения так, как если бы они были гораздо более давними; и хотя порядок следования их встреч, скорее всего, был между ними уже установлен, у них обоих осталось смутное впечатление, что встреч, похожих друг на друга, было много, а также смутная надежда, что далее их будет еще больше и к тому же, возможно, еще менее отличающихся от всех предыдущих. Желание сохранить их именно такими, как они сложились, ничего в них не меняя, вероятно, объясняется тем, что, вопреки предполагаемому диагнозу неизвестного прохожего, они еще не достигли формальной, окончательной договоренности. Деншер с самого начала настаивал на решении этого вопроса, однако ответ напрашивался сам собой: сейчас еще слишком рано; после этого произошло нечто поразительное. Они согласились с идеей, что их знакомство длится слишком недолго для помолвки, но сочли, что этого срока достаточно практически для чего угодно, так что брак вроде бы ждал их впереди, подобно храму, к которому пока еще не ведет дорога. Они принадлежали к этому храму, они встречались на его земле, они пребывали в той стадии, когда сама эта земля питала их – то там, то сям – многими своими плодами. Между тем Кейт почти ни с кем не делилась своими тайнами и не знала, что и думать об источнике, из которого черпал свои подозрения ее отец. Распространение слухов в Лондоне, разумеется, всегда было явлением весьма примечательным – и для Мэриан не менее, чем для мистера Кроя, это загадочное явление тоже сработало, хотя тетушка Мод ни к той, ни к другому прямого отношения не имела. Нет сомнений, что Кейт видели. Конечно же видели. Она вовсе и не заботилась о том, чтобы ее не видели, да и никак не могла бы заботиться. Ее видели, но как? – да и что там было видеть? Кейт полюбила – и понимала, что это так, но ведь это ее сугубо личное дело, и у нее создалось ощущение, что она все время вела себя соответственно принятым правилам, а сейчас продолжает прямо-таки страстно соблюдать приличия.

– У меня такое впечатление – фактически я просто уверена, – что тетушка Мод намерена тебе написать; и по-моему, тебе лучше заранее знать об этом, – сообщила Кейт Деншеру, как только они увиделись, но тут же добавила: – А чтобы ты понял, как к ней отнестись, я скажу еще, что хорошо знаю, о чем она тебе напишет.

– Тогда не будешь ли любезна сказать мне – о чем?

Кейт на миг задумалась.

– Не могу – боюсь все испортить. Она сама гораздо лучше выразит свою мысль.

– Ты имеешь в виду ту ее мысль, что я, вообще-то, негодяй или в лучшем случае недостаточно хорош для тебя?

Они опять сидели бок о бок на садовых стульях по пенни за штуку, и Кейт опять недолго помолчала.

– Недостаточно хорош – для нее.

– А-а, понятно. А это необходимо.

Он произнес это скорее как утверждение, чем как вопрос, но в их беседах бывало множество утверждений, которые каждый мог опровергнуть. Кейт, однако, спокойно пропустила его мимо ушей, через минуту лишь заметив:

– Она вела себя поразительно.

– Так ведь и мы тоже! – заявил Деншер. – Думаю, ты сама понимаешь, что мы вели себя до ужаса прилично.

– Для самих себя, друг для друга, для всех других людей вообще – да, конечно. Только не для нее. Для нее, – сказала Кейт, – мы вели себя чудовищно. Она же с умыслом предоставила нам свободу действий. Так что, если она пошлет за тобой, тебе следует знать, что делать.

– Это-то я знаю – всегда. Меня больше беспокоит, знаешь ли ты, что делать.

– Ну, – промолвила Кейт после довольно долгой паузы, – ее представление о том, что делать, ты получишь от нее самой.

Деншер очень долго смотрел на нее после ее слов, и чего бы иного ни желали для ее благополучия те, что никак не хотели оставить ее в покое, именно его долгих взглядов ей всегда хотелось побольше. Она чувствовала – что бы ни случилось, ей необходимо удержать эти взгляды, завладеть ими до конца, чтобы они стали ее собственностью, и, удивительным образом, она пришла к выводу или, во всяком случае, поступала так, будто способна впитать их в себя вместе с чем-то другим, ей не принадлежащим, и втайне хранить их и лелеять, но – тем не менее – при всей неукоснительности этого желания никак за свое приобретение не расплачиваться. Она не кривила душой перед собою, она всем своим существом восприняла, что они с Деншером – счастливые влюбленные, радовалась наедине с собой и, откровенно говоря, вместе с Деншером, что они носят это звание; однако, поскольку Кейт была существом по-своему необычным, ее взгляд на такой их статус вряд ли совпадал с общепринятым. Она настойчиво утверждала, что их статус – их право, и принимала это как нечто само собою разумеющееся настолько, что ее утверждения даже не казались слишком дерзкими; однако Деншер, хотя и соглашался с ней, обнаружил, что его поражают ее упрощения, ее критерии. Жизнь вполне могла оказаться полной трудностей – было очевидно, что так и случится, но они, во всяком случае, есть друг у друга, и это самое главное. Так рассуждала Кейт, но, с точки зрения Деншера, нельзя было сказать, что они есть друг у друга: их друг у друга нет, в том-то и загвоздка. Однако загвоздка часто возникала еще и потому, что, сталкиваясь с необычными, особенными чертами нашей юной леди, он считал неудобным, даже грубым настаивать, твердить одно и то же. Не было никакой возможности не включать миссис Лоудер в их план. Она стояла к нему слишком близко и слишком неустранимо: план неминуемо должен был, хотелось им этого или нет, открыть ей вход в определенном месте в определенное время, чтобы они смогли ее впустить. И она неминуемо входила, пока они сидели так, бок о бок, беспомощно взирая на нее, словно она в карете четверкой кружила близ их надежд на будущее, подобно ведущей актрисе цирка, объезжающей арену по кругу, и останавливалась посреди пути, чтобы величественно выйти из кареты. У нашего молодого человека создалось стойкое ощущение, что тетушка Мод величественно вульгарна, и тем не менее этим исчерпывалось далеко не все. Ведь вовсе не вульгарность дала ей почувствовать, что ему не хватает средств, хотя это могло бы помочь ей богато расшить такой его недостаток; и вовсе не благодаря этой ее слабости она была так сильна… оригинальна… опасна.

Нехватка средств у Деншера – средств, достаточных для любого, только не для него, – это, действительно, ужасная мерзость, и она никогда не могла бы быть ужаснее, чем в то самое время, когда вдруг поднялась, как казалось, во весь рост и совершенно бесстыдно встретилась лицом к лицу со стихиями, игравшими жизнью Кейт, теми, что наши счастливые влюбленные нелитературно и вполне подходяще называли «чудны́ми» – с ударением на «ы». Кстати говоря, Деншер и правда порой спрашивал себя, да не являются ли упомянутые стихии такими же чудны́ми, как его глубоко запрятанное и такое очевидное ему самому осознание собственной неспособности поверить, что он когда-нибудь сможет стать богатым? Его убежденность в этой своей неспособности, по правде говоря, была вполне определенной, она была как бы вещью в себе: после некоторого анализа Деншер так и не смог в ней разобраться, хотя – естественно – у него имелось гораздо больше возможностей для этого, чем у кого-либо другого. Он понимал, что она существует вопреки столь же определенной убежденности в том, что он не беспомощен ни психологически, ни физически и не является ни тупицей, ни калекой; он понимал, что эта его неспособность – вещь абсолютная, хотя и тайная, но одновременно, как ни странно, в том, что касается обычных дел, вовсе не обескураживающая, ничему не препятствующая. Только теперь стал он задаваться вопросом, не препятствует ли она его браку, только теперь, впервые, он принялся взвешивать свой случай как бы на весах. Весы, когда он сидел бок о бок с Кейт, часто покачивались в поле его зрения: пока он говорил или слушал, он мог видеть, как они – большие и черные – занимают своеобразные позиции в прозрачном воздухе. Иногда опускалась правая чаша, иногда – левая, на них никогда не устанавливалось счастливого равновесия: каждый раз то одна, то другая чаша оказывалась легче. Так перед Деншером всегда вставал вопрос, что постыднее: просить женщину попытать с тобой счастья или дать ей услышать от тебя признание, что ее счастье с тобой, в лучшем случае сведется к той или иной степени лишений; или же, иначе говоря, женитьба по расчету, ради денег, может в конечном счете оказаться менее постыдной, чем боязнь жениться по любви, но без оных? Продумывая все эти варианты, переживая смену настроений и точек зрения, он тем не менее всегда помнил, что печать у него на лбу выступает четко и ясно: он понимал, что останется без денег, женится он в конце концов или не женится. Это была та колея, где воображение Деншера работало с восхитительной активностью, бесчисленные способы разбогатеть, «делать деньги» красиво высвечивались перед ним; он мог бы использовать их для своей газеты с такой же легкостью, с какой делал все остальное. Он прекрасно сознавал, как делает все остальное, – это была еще одна печать у него на лбу: парочка расплывшихся пятен от пальца Фортуны, два клейма на праздном руне, поставленные в самом начале и составившие компанию друг другу. Деншер писал, как для печати, с достойной сожаления легкостью, поскольку не было ничего, что могло бы его остановить, даже в десятилетнем возрасте; точно так же было и в двадцатилетнем; здесь в первую очередь сыграла свою роль его судьба, а во вторую – наша жалкая публика. Во всяком случае, бесчисленные способы разбогатеть были, несомненно, темой его размышлений, когда он сидел, наклонив стул на задние ножки, откидывал назад голову, сплетая пальцы на затылке, и давал волю воображению. Однако дольше всего в этом состоянии его задерживало то соображение, что все эти способы оказывались способами лишь для других, не для него. А через минуту – как бы то ни случилось – ему стало известно более близкое к реальности мнение, чем то, что он сам едва успел полностью сформулировать, – мнение его спутницы об их обстоятельствах, которое нисколько не упрощало их отношений. Главное – он увидел, как она сама видит эти обстоятельства, потому что она заговорила о них с предельной откровенностью, рассказав ему о своем визите к отцу и описав последовавшую за тем сцену у сестры, привела пример того, как ей время от времени приходится так или иначе латать надежды этой несчастной женщины.

– Это гармония, – воскликнула Кейт, – с которой мы как семья не совладали!

За этим Деншеру снова пришлось выслушать от нее всё, и на этот раз, как ему показалось, даже больше, чем всё: бесчестье, навлеченное на них отцом, его безрассудство и жестокость и злобность; раненое сознание ее матери, покинутой, обобранной и беспомощной и при всем том ужасно неразумно ведущей оставшийся им дом; гибель двух ее юных братьев – одному было девятнадцать, он был старшим из детей и умер от тифозной лихорадки, заразившись ею, как они потом выяснили, в отвратительном домишке, который семья сняла на лето; другой – краса семьи – гардемарин на «Британии», утонул ужасно, даже не из-за крушения на море, а из-за судороги; его не смогли спасти, он купался слишком поздней осенью в злосчастной маленькой речушке, когда во время отпуска поехал к сослуживцу. Затем – чудовищный брак Мэриан, сам по себе напоминающий что-то вроде другой щеки, равнодушно подставленной Фортуне; ее реальная бедность и невзгоды, ее постоянные жалобы, чумазые дети, ее невероятные требования, ее отвратительные гостьи – в дополнение ко всему остальному это убедительно доказывало, как тяжко на всех них лежала рука судьбы. Кейт, не скрываясь, описывала семью сестры излишне нетерпимо; для Деншера в этой ее манере крылась значительная доля ее очарования: она вообще стремилась придать своим описаниям именно такой характер, отчасти как бы пытаясь позабавить его свободной и юмористической окраской, а отчасти – вот тут-то и крылось наибольшее очарование – как бы стремясь, для собственного облегчения, сбросить груз неизбывного ощущения несообразности бытия. Кейт увидела генеральный спектакль слишком рано и слишком ярко и оказалась настолько умна, что поняла его и приняла эту беду во внимание; поэтому, когда она бывала резка и почти неженственна, становилось похоже, что они вроде бы окончательно согласились, ради общения, перейти кратчайшим путем на фантастический и радостный язык преувеличений. С самого начала случилось так, что обоим стало ясно: если иного прямого пути у них нет, им, во всяком случае, открыто пространство мысли. Они могли думать о чем угодно и как угодно, иначе говоря, они могли высказывать это открыто. Возможность высказывать это друг другу, и только друг другу – наедине, разумеется, добавляла вкуса происходящему. И соответственно, постоянно подразумевалось, что высказанное ими не наедине вкуса для них вовсе не имеет; и ничто не могло бы более успешно вызвать у них энтузиазм в их особые часы, на их плавучем острове, чем предположение, что в другой обстановке они всего лишь притворяются. Следует добавить, что наш молодой человек прекрасно сознавал, что это оригинальное обыгрывание факта их близости более всего выгодно Кейт. Его всегда поражало, что у нее гораздо больше, чем у него, жизни, из которой она черпает свои реакции, и когда она подробно излагала ему историю горьких несчастий своего дома, а он заметил странно жесткие ноты в ее теперешней экзальтации – поскольку это явно следовало счесть экзальтацией, – он почувствовал, что серенькие анналы его собственной домашней жизни не смогут быть столь эффектны. Что же касается рассказа Кейт, то естественно, что более всего Деншера заинтересовал образ ее отца, но картина ее приключения на Чёрк-стрит вызвала у него ощущение, что этот образ слишком мало ему понятен. Что же такое, попросту говоря, совершил когда-то мистер Крой?

– А я не знаю, да и не желаю знать. Знаю только, что много лет назад – мне тогда было лет пятнадцать – что-то такое случилось, что сделало его неприемлемым. Неприемлемым для общества в целом – вот что я имею в виду прежде всего, а затем, мало-помалу, и для мамы. Мы, конечно, в то время ничего про это не знали, – объяснила Кейт, – узнали позже, и, странно сказать, это моя сестра первой узнала, что отец что-то такое сделал. Я даже сейчас ее слышу – как она говорит; было холодное, темное воскресенье, мы не пошли в церковь из-за необыкновенно густого тумана, и она сообщила мне об этом у школьного камина. Я читала учебник по истории при свете лампы – когда мы не ходили в церковь, мы должны были читать учебники по истории, – и я неожиданно услышала, как она говорит из тумана, заполнившего комнату, и ни с того ни с сего: «Папа сделал что-то дурное». И самое любопытное было то, что я тут же ей поверила, раз и навсегда, хотя она ничего больше не могла мне сказать – ни в чем заключалось это дурное, ни как она про это узнала, ни что теперь с ним будет, ни что бы то ни было еще обо всем этом. У нас всегда было ощущение, что с папой случались самые разные вещи, они случаются с ним все время; так что, когда Мэриан сказала только, что она уверена, ужасно уверена, и что она догадалась об этом сама, и что этого достаточно, я восприняла ее слова как что-то само собою разумеющееся – ведь это казалось таким естественным. Мы не должны были задавать об этом вопросы маме – что делало все еще более естественным, и я никогда не промолвила о случившемся ни слова. Однако мама, как ни странно, сама заговорила со мной об этом. Она, вероятно, опасалась или была как-то убеждена, что у меня есть представление о произошедшем, и у нее возникло собственное представление, что лучше будет со мной поговорить. Она заговорила со мной так же неожиданно, как это сделала Мэриан. «Если тебе придется услышать, как кто-то говорит что-нибудь дурное о твоем отце, что угодно, хочу я сказать, кроме того, что он человек неприятный и низкий, пожалуйста, помни – это ложь». Вот так я узнала, что это – правда, хотя хорошо помню, как ответила ей тогда, что, разумеется, знаю – это неправда. Мама могла бы сказать мне, что это правда, и тем не менее быть уверена, что все равно я стану яростно опровергать любое услышанное мной обвинение в адрес отца – опровергать еще более яростно и эффективно. Однако, – продолжала Кейт, – получилось так, что у меня не было случая это сделать, и я воспринимаю это с некоторым удивлением. В результате стало казаться, что наше общество порой бывает вполне приличным. Никто ничего подобного в мою сторону даже не выдохнул. Это стало частью молчания – молчания, которое окружило его, молчания, которое смыло его прочь. Отец перестал для людей существовать. И все же я по-прежнему уверена, что все – правда. Фактически, хотя я знаю не более того, что знала тогда, я более уверена. И вот, – завершила она рассказ, – я сижу здесь и говорю такое о своем родном отце. И если это не есть доказательство доверия, я не знаю, что еще может тебя удовлетворить.

– Это меня замечательно удовлетворяет, – ответил ей Деншер, – однако, милая моя девочка, вовсе не делает меня более осведомленным. Ты же сама понимаешь, что на самом деле ничего мне не сказала. Все так неясно, что же мне остается думать? – только что ты вполне можешь ошибаться. Какое же зло он совершил, если никто не может это назвать?

– Он совершил всё.

– Ах, всё! Всё – значит ничего.

– Ну ладно, – сказала Кейт. – Он совершил какой-то особенный проступок. Это известно. Только, слава богу, не нам. Но для него самого это стало концом. Ты, несомненно, можешь сам выяснить, что́ это было, без особого труда. Можешь поспрашивать разных людей.

Деншер с минуту молчал, но в следующее мгновение принял решение:

– Ни за что на свете я не стану ничего выяснять и скорее онемею, чем стану задавать людям вопросы.

– И все-таки это ведь часть меня, – возразила Кейт.

– Часть тебя?

– Бесчестье моего отца. – В ее словах для него прозвучали, еще более глубоко, чем когда бы то ни было, ноты ее гордого, спокойного пессимизма. – Как может такая вещь не стать более чем значительной в жизни человека?

Кейт пришлось снова, в ответ на это, принять от него один из его долгих взглядов, и она приняла его весь – до самых глубоких, самых пьянящих последних капель.

– Я попрошу тебя в этой, более чем значительной, вещи в твоей жизни, – сказал он, – чуть больше полагаться на меня. – После чего, уже просто обсуждая, спросил: – Он состоит в каком-нибудь клубе?

– Состоял. Во многих.

– Но бросил их?

– Они его бросили. В этом я совершенно уверена. Это должно бы тебя убедить. А я предложила ему, – тотчас же продолжила Кейт, – именно для этого я к нему и поехала – приехать к нему, жить с ним вместе, чтобы у него был домашний очаг, насколько это возможно. Но он и слышать об этом не желает.

Деншер воспринял это с весьма заметным, но великодушным изумлением.

– Ты предложила ему – «неприемлемому», как ты только что мне его описала, – жить с ним вместе и разделять с ним его неблагоприятное положение? – На миг наш молодой человек увидел в этом лишь высокую красоту ее поступка. – Ты великолепна!

– Потому что тебя поражает, что я храбра ради него? – Кейт ни в коей мере не желала с этим согласиться. – Это вовсе не храбрость – это ее противоположность. Я сделала это, чтобы спасти себя. Чтобы сбежать.

У него появилось столь частое на этой стадии их отношений выражение, будто она дает ему более тонкие материи для обдумывания, чем кто бы то ни было другой.

– Сбежать – от чего?

– От всего.

– Не хочешь ли ты, по этому случаю, и от меня сбежать?

– Нет. Я говорила с ним о тебе, пообещала ему – не буквально, но смысл был такой, – что приду к нему с тобой, если он позволит.

– Но он не позволил, – сказал Деншер.

– Не пожелал и слышать об этом, ни на каких условиях. Он не хочет помочь мне, не хочет спасти, не хочет даже палец протянуть мне в поддержку. – И Кейт продолжала: – Он просто вывертывается в своей неподражаемой манере и отбрасывает меня назад.

– Тогда – назад, и слава Небесам, – согласился Деншер, – ведь, в конце концов, это значит – ко мне.

Однако она заговорила снова, словно единственное, что занимало ее мысли, была – вся целиком – сцена, которую она сейчас вызвала в памяти.

– Такая жалость! Он бы тебе понравился. Он чудесный – он обаятельный. – Ее собеседник издал смешок, который, не в первый уже раз, показал, как укоренилось в нем чувство, что в ее тоне кроется нечто, превращающее для него беседы с другими женщинами, насколько он знал других женщин, в монотонную пустыню обыденности, а Кейт уже продолжала: – Он сделал бы все, чтобы ты стал им восхищаться.

– Даже несмотря на его возражения против меня?

– Ну, он же любит быть приятным, – объяснила она, – сам, лично. Я видела, как он становится просто замечательным. Он бы высоко тебя оценил, он был бы с тобой умен. Это ведь он против меня возражает – то есть против того, что ты мне нравишься.

– Тогда опять-таки хвала Небесам, – воскликнул Деншер, – раз я нравлюсь тебе настолько, что это вызывает возражения!

Однако Кейт через секунду ответила на это несколько непоследовательно:

– Не настолько. Я предложила бросить тебя, если это необходимо, чтобы переехать к нему. Но это ничего не изменило – вот что я имела в виду, сказав, что он отвергает меня при всех условиях. Смысл, видишь ли, в том, что я не сбегу.

– Но ты ведь не хотела сбежать от меня? – изумился Деншер.

– Я хотела сбежать от тетушки Мод. Однако отец настаивает, что именно благодаря тетушке Мод, и только ей одной, я смогу помочь ему; точно так же как Мэриан настаивает, что лишь благодаря тетушке, и только тетушке, я смогу помочь ей. Вот что я имею в виду, – снова объяснила она, – говоря, что они возвращают меня назад.

Молодой человек задумался.

– Твоя сестра тоже возвращает тебя назад?

– Ох, прямо толкает!

– А сестре ты предлагала жить вместе с ней?

– Предложила бы не задумываясь, если бы она этого хотела. В этом ведь вся моя добродетель – узенькое, маленькое семейное чувство. Во мне живет маленькое, глупое благочестие или почтительность к родным – не знаю, как это назвать. – Кейт храбро держалась этой темы, это была ее собственная идея. – Порой, когда я одна, мне приходится подавлять рыдания, если задумываюсь о моей бедной матери. Она прошла через такое… что просто свело ее в могилу. Я знаю теперь, что это было… А тогда не знала, потому что просто была свиньей, и мое положение, в сравнении с ее, оказывается оскорбительно успешным. Вот что постоянно бросает мне в лицо Мэриан, вот что делает и сам папа в этой его, как я уже говорила, неподражаемой манере. Мое теперешнее положение – ценность, величайшая ценность для них обоих. – Кейт все продолжала и продолжала. Яркая и ироничная, она не знала милосердной середины. – Это – их ценность, единственная, которая у них имеется.

У нашей молодой пары сегодня все двинулось вперед, несмотря на их паузы, на поставленный себе предел; двинулось более скорым ходом: скорость и возбуждение сыграли роль молнии в сырой духоте. Деншер наблюдал за Кейт с решимостью, какой никогда не знал прежде.

– И этот факт, о котором ты говоришь, тебя удерживает?

– Конечно удерживает. Он вечным отзвуком отдается в моих ушах. Он вынуждает меня задавать себе вопрос, имею ли я право на личное счастье, вообще какое-либо право, кроме того, чтобы быть такой богатой и изобильной, такой энергичной и блестящей, какой только меня смогут сделать.

Деншер помолчал.

– О, если повезет, то у тебя может быть и личное счастье.

Немедленным ответом ему служило ее молчание, подобное его собственному, после чего она выдохнула ему прямо в лицо, очень просто и очень быстро:

– Дорогой!

Ему потребовалась еще минута молчания; потом так же спокойно и просто последовало:

– А не хочешь ли ты решить это сразу, выйдя за меня замуж завтра же? – мы ведь можем с легкостью заключить брак, в соответствии с гражданским правом.

– Давай подождем это устраивать, – сразу откликнулась Кейт, – пока ты с нею не повидаешься.

– Так-то ты меня любишь? – тут же потребовал ответа Деншер.

В этот раз они разговаривали, странным образом перемежая обдуманные и непосредственные высказывания, и ничто не могло бы более соответствовать тону этой беседы, чем то, что наконец высказала Кейт:

– Ты сам ее боишься.

Он ответил ей довольно тусклой улыбкой:

– Для молодых людей с выдающимися способностями и высокими устремлениями у нас с тобой слишком большие странности.

– Да. – Кейт сразу же приняла это. – Мы отвратительно разумны. Но и в этом есть что-то интересное. Нам с тобой нужно видеть интересное, забавное всюду, где только возможно. Мне думается, – добавила она, кстати говоря, не без отваги, – что наши отношения просто красивы. В них нет ничего вульгарного. Я стою за сохранение некоторой романтики в жизни.

Ее слова заставили его рассмеяться, и в смехе этом было больше свободы, чем в его улыбке.

– Как же ты должна бояться, что тебе придется меня бросить!

– Да, да! Вот это было бы вульгарно! Но, разумеется, – нехотя согласилась она, – я вижу, что мне грозит опасность совершить что-нибудь низкое.

– Тогда что может быть столь же низким, как решение пожертвовать мною?

– Я не стану тобою жертвовать. Не кричи, пока не заболело! Я не стану жертвовать никем и ничем, и в том-то и есть суть моей ситуации, что я хочу и буду пытаться добиться всего. Вот, – заключила она, – как я вижу себя и как – точно так же – я вижу тебя, действующими ради этой цели. И ради них.

– И ради них? – спросил Деншер с особо подчеркнутой холодностью. – Благодарю покорно!

– Разве они тебя не заботят?

– Да с какой это стати? Что они мне, как не серьезная помеха?

Едва успев позволить себе подобную характеристику столь неправомерно почитаемых ею невезучих персон, он раскаялся в своей грубости – отчасти потому, что ожидал вспышки со стороны Кейт. Но одной из ее самых лучших черт было то, что она порой вспыхивала лишь совсем мягким светом.

– Не понимаю, почему не сделать чуть больше, с тем чтобы, избегая глупостей, можно было сделать все? Мы ведь можем ее сохранить.

Деншер смотрел на нее широко раскрытыми глазами:

– Ты полагаешь, ее можно заставить выделить нам пенсион?

– Ну, подождем – увидим.

Он задумался.

– Увидим, что можно из нее вытянуть?

С минуту Кейт ничего не говорила.

– В конце концов, я никогда ничего у нее не просила: никогда, в самый разгар наших бедствий, не обращалась к ней за помощью, даже близко к ней не подходила. Она сама обратила на меня внимание, сама взялась за меня, выпустив свои замечательные золоченые когти.

– Ты говоришь о ней так, – заметил Деншер, – будто она – гриф.

– Лучше скажи – орлица, с золочеными когтями и клювом, да еще с мощными крыльями для великих полетов. Если считать ее и вправду созданием воздушным, – скорее можно сказать, что она огромный, сшитый из шелка воздушный шар, – то я никогда по собственной воле в его гондоле не оказывалась. Я – это ее собственный выбор.

Этот этюд – изображение ситуации, сделанное Кейт, – был действительно великолепен по стилю и яркости красок: Деншер молча рассматривал его целую минуту, словно картину большого мастера.

– Что же такое должна она в тебе видеть?

– Чудеса! – И, произнеся это очень громко, Кейт встала и выпрямилась перед Деншером. – Все это. Вот оно – перед тобой.

Да, так оно и было, и, пока она вот так стояла перед ним, он не переставал мужественно смотреть в лицо фактам.

– Так ты хочешь сказать, что я должен сыграть свою роль в том, чтобы каким-то образом ее умиротворить и все уладить?

– Повидайся же с ней, повидайся! – раздраженно повторила Кейт.

– И попресмыкайся перед ней, попресмыкайся?

– Ах, да поступай ты как хочешь!

И она в раздражении зашагала прочь.

II

В этот раз взгляд Деншера следовал за Кейт очень долго, прежде чем сам он ее нагнал, потому что ему хотелось разглядеть гораздо больше в посадке ее головы, в гордости ее поступи – он не знал, как это лучше всего назвать, – чем он видел когда-либо прежде: разглядеть, хотя бы отчасти, то, что видела в ней миссис Лоудер. Он вполне осознанно ежился, представляя себе, что выступает резоном, противоположным резонам тетушки Мод; впрочем, в тот же самый момент, видя перед собой источник вдохновения этой достойной дамы, он был готов согласиться чуть ли не на любую смиренную позицию или на выгодный компромисс, следуя не столь уж строгому приказу своей приятельницы. Он станет действовать так, как пожелает она: его собственные желания осыплются легко, как это часто бывало. Он станет помогать Кейт изо всех сил, ибо весь остаток этого дня и весь следующий день ее нестрогий приказ, брошенный через плечо, когда она, уходя, обратила к нему свою красивую спину, казался Деншеру хлопком огромного кнута в прозрачном голубом воздухе – в той стихии, где пребывала миссис Лоудер. Вероятнее всего, пресмыкаться он не станет – на это он как-то не был готов, но он будет терпелив, смешон, разумен, неразумен и, более всего, – предельно дипломатичен. Он поведет себя умно, соберет весь свой ум и как следует его встряхнет (так он сейчас и сделал), как, бывает, сильно встряхивает свои любимые, такие уже старые и потертые часы, чтобы они снова пошли. Дело вовсе не в том, хвала Небесам, что у них двоих недостаточно «факторов» (надо же когда-то использовать «большие» слова из его газеты!), с помощью которых они могли бы пройти это испытание, и было бы вовсе не к чести их звезды, какой бы бледной она ни была, если бы они потерпели поражение и сдались – сдались столь рано, столь незамедлительно. И правда, дело в том, что Деншер вовсе не думал о таком несчастье, как – в наихудшем случае – о необходимости прямо пожертвовать их возможностями; он вообразил себе – и этого ему было достаточно, – что попытка вразумить миссис Лоудер сведется к доказательству их собственного тщеславия, к демонстрации их самонадеянной глупости. Когда вскоре после этого в огромной гостиной сей достопочтенной дамы – помещения в доме на Ланкастер-Гейт с самого начала поразили Деншера своими чудовищными размерами – он ожидал ее по ее приглашению, доставленному ему телеграммой «с оплаченным ответом», его теория заключалась в том, что они по-прежнему держатся за свою идею, хотя и ощущают, что трудность ее воплощения в жизнь возросла до масштабов этой гостиной.

А гостиная находилась в полном его распоряжении довольно долго: ему показалось, что прошло около четверти часа; и пока тетушка Мод медлила, заставляя его ждать и ждать, его одолевали воспоминания и размышления, и Деншер задавал себе вопрос, чего же следует ждать от человека, способного повести себя с другим таким вот образом? И сам визит, и его время были предложены ею самой, так что ее промедление, несомненно, было частью общего плана – создать для него неудобство. Тем не менее, пока он ходил взад и вперед по гостиной, воспринимая то, что говорила ему массивная, с обивкой в цветах мебель этой комнаты – великолепное выражение знаков и символов миссис Лоудер, у него практически не было сомнений по поводу неудобства, которое он готов был испытать. Он даже обнаружил, что с легкостью принимает мысль о том, что ему некуда отступать, не на что опереться и что это и есть то самое большое унижение ради большого дела, какого только и может пожелать гордый человек. Эта его теория еще не вполне четко оформилась, так что он пока ничего не выказывал – буквально ни малейшей демонстрации, ни малейшего ее признака; однако здесь, вокруг него, казалось, совершается такая явная демонстрация, такие окружили его, почти анормально утверждающие, агрессивно прямые, огромные предметы обстановки: они в мельчайших деталях излагали ему историю хозяйки этого дома.

«Знаешь, в конечном счете она величественно вульгарна», – однажды чуть было не бросил он вскользь, говоря с Кейт о ее тетушке, но в последний миг удержался и хранил это мнение про себя, со всеми кроющимися в нем опасностями. Это было важно, так как имело к ней прямое отношение – соответствовало реальности, и Деншер почему-то чувствовал, что Кейт в один прекрасный день заявит ему то же самое. Это имело к тетушке Мод прямое отношение и в данный момент, и даже более того, хотя, как ни странно, ни в коей мере не делало злополучную женщину ни глупой, ни банальной. Она оставалась вульгарной, сохраняя при этом свежесть и даже некую красоту, ибо была красота – особого рода – в игре ее огромного и дерзкого темперамента. Тетушка Мод, in fine, оказывалась самой большой величиной, с какой ему приходилось иметь дело; а сейчас он находился в клетке львицы без своего кнута – точнее говоря, кнута, сплетенного из находчивых ответов. У него имелся лишь один такой ответ – что он любит эту девушку; такой ответ в таком доме будет выглядеть до боли дешево. Кейт не раз говорила ему, что тетушка ее – человек Страстный, как бы компенсируя свою критику, произнося это слово как бы с большой буквы и подчеркивая тем самым, что он мог бы – а фактически просто должен – обратить это ее качество им на пользу; однако ситуация усложнялась тем больше, чем дольше Деншеру приходилось ждать. Ему решительно чего-то не хватало.

Его медленные шаги взад и вперед по гостиной, казалось, предоставляли ему необходимое измерение: пока он вот так мерил шагами ее пространство, оно превращалось в пустыню – пустыню его бедности, а при взгляде на пространство этой пустыни ему, как и прежде, трудно было убедить даже самого себя, что такая пустыня преодолима. Дом на Ланкастер-Гейт был явно очень богат, и таким оказалось его воздействие, что немыслимо было даже представить себе, что он, Деншер, какого бы положения он ни добился, когда-либо сможет иметь нечто, хотя бы отдаленно похожее. Он теперь прочитывал более наглядно, более критично, как и подразумевалось, то, что видел вокруг, но эта обстановка лишь заставляла его изумляться собственной эстетической реакции. Он раньше не знал – вопреки неоднократным упоминаниям Кейт о возмущениях ее собственного вкуса, – что он будет настолько «против» того, как некая независимая дама умеет обставить и украсить свой дом. С ним говорил сам дом, собственным языком, выкладывая ему как на ладони с поразительной широтой и свободой ассоциации и концепции, идеалы и возможности своей хозяйки. Деншер был уверен, что ему никогда еще не приходилось видеть такого количества предметов столь единодушно уродливых – столь действенно, столь угрожающе жестоких. Он обрадовался, что нашел определение для целостного образа: название «жестокие» вроде бы подходило к сюжету статьи, которую его впечатление просто вложило ему в голову. Он напишет об ужасных, громоздких уродах, которые по-прежнему пользуются успехом, по-прежнему надменно поднимают голову в наш век, так гордящийся тем, что расправляется с ложными кумирами; и как забавно будет, если все, чего он сможет добиться от миссис Лоудер, в конце концов сведется к некоторому количеству экземпляров этой статьи. Однако весьма важным и непонятным оказалось то, что в тот самый момент, как Деншер подумал о фельетоне, который мог быстро написать и опубликовать, он почувствовал, что гораздо труднее не спасовать перед «ужасными громоздкими уродами», чем смеяться над ними. Он не мог описать их – и тут же забыть о них – всех вместе, не был уверен, как назвать их – средне– или ранневикторианскими, не знал, подпадают ли все они под одну рубрику. Очевидно было лишь то, что они великолепны и, более того, что характер у них решительно британский. Они учреждали порядок и изобиловали редкими материалами – драгоценным камнем, деревом, металлом, тканями. Деншеру и не снилось ничего столь бахромчатого и фестончатого, с таким количеством пуговиц и шнуров, повсюду столь плотно обтянутого и повсюду столь туго закрученного. Ему никогда и не снилось такое изобилие атласа и плюша, розового дерева и мрамора и малахита. Но более всего его удручали тяжеловесные формы, излишняя полировка, непомерная цена, общая характеристика моральных качеств и денежных средств, спокойной совести и большого баланса. Все это стало для него зловещим и окончательным свидетельством отрицания его собственного мира – пространства мысли, что, кстати говоря, в присутствии этих вещей он впервые осознал с ощущением безнадежности. «Громоздкие уроды» выявили для него этот факт своей безжалостной непохожестью.

Тем не менее его беседа с тетушкой Мод вовсе не приняла того оборота, какого он ожидал. Хотя она, вне всякого сомнения, была натурой страстной, миссис Лоудер в этот раз не прибегла ни к угрозам, ни к просьбам. Орудия ее агрессивности, оружие ее защиты, скорее всего, находились где-то поблизости, однако она не только не коснулась их, но о них и не упомянула и была так обходительна, что Деншер только потом должным образом понял, как искусно она провела эту беседу. Должным образом он понял и кое-что еще, и это усложнило его задачу: он не знал бы, как это назвать, если бы не назвал это опрометчивым добродушием. Другими словами, обходительность тетушки Мод выглядела не просто политикой: для этого Деншер был недостаточно опасен; она вела себя так потому – он это увидел, – что на самом деле он ей все-таки немножко нравился. С той минуты, как он ей стал нравиться, она сама стала более интересной, и кто знает, что могло бы случиться, если бы она вдруг понравилась ему? Ну что ж, это риск, который ему, естественно, следует встретить лицом к лицу. Она все равно сражалась с ним, но лишь одной рукой и используя лишь несколько крупинок случайно просыпавшегося пороха. Не прошло и десяти минут, как Деншер признал, причем даже без ее объяснений, что, если она и заставила его ждать, ее целью не было ранить его самолюбие: к этому моменту они уже почти нашли общий язык в связи с обозначенным ею намерением. Она хотела, чтобы он сам подумал над тем, что она собиралась ему сказать, но пока еще не сказала, хотела, чтобы он уловил это тут же, на месте, и оправдал ее прозорливые ожидания. Первые вопросы, заданные ею сразу, как только она появилась, практически относились к тому, воспринял ли он ее намек, и такое расспрашивание подразумевало так много всего, что сделало беседу широкой и откровенной. Деншер понял, по тем вопросам, какие она задавала, что намек был именно тот, который он и воспринял, понял, что миссис Лоудер очень быстро заставила его простить ей демонстрацию ее власти; а еще он понял, что, если он не будет осторожен, ему придется гораздо лучше узнать и тетушку Мод, и силу ее стремлений, не говоря уж о силе ее воображения или о глубине ее кошелька. Однако он подбодрил себя мыслью о том, что не побоится понять ее: он поймет ее, но поймет так, чтобы не повредить даже малейшему из его чувств и пристрастий. Игра ума выдает человека в лучшем случае и более всего – в действии, в потребности действовать, а тут важнее всего простота. Но когда человек не может это предотвратить, надо доводить дело до конца. На свете не было бы ошибок, если бы ошибки сами, по природе своей, не были интересны. Ему следует прежде всего использовать свой убийственный интеллект в сопротивлении. А миссис Лоудер тем временем может использовать свой, как ей заблагорассудится.

Только после того, как она начала излагать свои мысли о Кейт, Деншер начал, со своей стороны, задумываться над тем, что – при ее манере предлагать свою идею как вполне приемлемую, если только он озаботится ее принять, – не может же она его вовсе не терпеть. Безусловно, в этом и было все дело, она, казалось, пока демонстрирует свою готовность попытаться; совершенно ясно, что, если она по справедливости оценит свое намерение, ей ничего более неприятного делать не придется. «Вы же понимаете, если бы я не была готова пойти гораздо дальше, я не зашла бы так далеко. Меня не интересует, что вы перескажете Кейт, – чем больше вы ей перескажете, тем, вероятно, лучше; и во всяком случае, здесь нет ничего такого, чего бы она уже не знала. Я говорю все это не для нее, я говорю для вас; когда я хочу добиться внимания моей племянницы, я знаю, как это сделать напрямик». Вот так тетушка Мод выражала себя, как бы с непритязательной благожелательностью, простейшими, но самыми недвусмысленными словами; в сущности, она давала понять, что, несомненно, хотя сло́ва умному, вопреки известному изречению, не всегда бывает достаточно, слово доброму всегда достигает цели. Смысл, который наш молодой человек вычитал из ее слов, был таков, что он нравится ей потому, что добр – действительно по ее меркам достаточно добр: то есть достаточно добр, чтобы отказаться ради нее от ее племянницы и спокойно пойти дальше своей дорогой. Но – по его собственным меркам – был ли он достаточно добр для этого? Пока миссис Лоудер более полно выражала свое намерение, Деншер всерьез задался вопросом, не обречен ли он и в самом деле доказывать такую свою доброту?

– Кейт – лучшее из всех известных мне созданий. Вы, разумеется, льстите себя надеждой, что сами это прекрасно знаете. Но я-то знаю это гораздо лучше, чем вы могли бы предположить, – я хочу сказать, намного, намного лучше, чем вы, и мотивы, какими я постараюсь подтвердить вам свою веру в это, перевесят, как мне представляется, все те, что сможете привести вы. Я говорю так вовсе не потому, что Кейт моя племянница, – родство для меня ничего не значит: я могла бы иметь полсотни племянниц и ни одну из них не привела бы в этот дом, если бы эта одна мне не пришлась по вкусу. Не скажу, что не сделала бы для нее ничего другого, но я не потерпела бы ее присутствия в моем доме. А индивидуальность Кейт, по счастью, я заметила давно. Индивидуальность Кейт – к несчастью для вас – это все, чего я могла бы пожелать. Присутствие Кейт – это, как вы понимаете, прекрасно, и я берегу его как утешение моих преклонных лет. Я наблюдала за ней долго, я копила ее качества и давала им, как говорят о вкладах, повышаться в цене; а теперь вы сами можете судить, стали ли они давать прибыль. Теперь я готова согласиться вести переговоры лишь с тем покупателем, кто предложит наивысшую цену. Я могу с ней добиться самого лучшего, и у меня есть собственное представление о самом лучшем.

– О, я совершенно понимаю, – отреагировал на это Деншер, – что ваше представление о самом лучшем никак не подразумевает меня.

Одной из странностей миссис Лоудер было то, что, когда она говорила, ее лицо походило на освещенное в ночи окно, но молчание немедленно задергивало штору. Возможность ответить, как бы предоставленную ее молчанием, нелегко бывало использовать, но еще труднее было бы прервать ее речь. Во всяком случае, ледяной блеск ее обширной поверхности в этот момент ничем не мог помочь ее гостю.

– Я попросила вас прийти не затем, чтобы услышать о том, чего нет, – я просила вас прийти и услышать то, что есть.

– Разумеется, – рассмеялся Деншер, – это и правда великолепно.

Его хозяйка продолжала так, будто его вклад в беседу вряд ли имел отношение к делу:

– Я хочу увидеть ее высоко-высоко, очень высоко и в ярком свете.

– Ах, вам, естественно, хочется выдать ее замуж за герцога, и вы жаждете стереть с ее пути все возможные сучки и задоринки.

На это миссис Лоудер ответила тем, что продемонстрировала ему эффект задернутой шторы, и он тут же почувствовал – вероятно, справедливо, – что допустил непочтительность, а может быть, и грубость. На него, бывало, смотрели так, в неудачные моменты его самонадеянной юности, важные, холодные мужчины – общественные и государственные деятели, но никогда до сих пор, насколько он мог припомнить, ни одна из дам, не облеченных властью, так на него не смотрела. И более, чем что-либо другое, это показало ему меру искусности его собеседницы, а посему – и возможной карьеры Кейт. «Не будьте слишком невозможным», – боялся он сейчас услышать от своей собеседницы, а затем почувствовал, так как услышал, что она заговорила совсем иначе, что она вроде бы отпускает его слишком легко.

– Я хочу, чтобы она вышла замуж за великого человека. – Это было все, что она сказала, но ему уже было достаточно, и даже слишком. А если бы и не было достаточно, то ее следующие слова довершили дело: – И я думаю о ней так, как я думаю. Вот и все.

После этого они немного посидели, глядя друг на друга, и Деншер чувствовал: что-то более глубокое происходит между ними и она хочет найти в нем понимание, если только он пожелает ее понять. В этом смысле она действительно обращалась к нему с просьбой, обращалась к его интеллекту, желая показать ему, что верит – он способен на понимание. Однако Деншер, разумеется, был не вовсе лишен способности понимания.

– Я, конечно, сознаю, как мало я соответствую какой-либо гордой мечте любящего человека. У вас есть свой взгляд на будущее – он грандиозен, я полностью к нему присоединяюсь. Я прекрасно понимаю, чем я не являюсь, и благодарен вам за то, что вы не напомнили мне об этом более выразительно.

Миссис Лоудер ничего не ответила, продолжала сидеть молча, как бы давая ему возможность говорить дальше – если он окажется на это способен, – тем самым проявляя малодушие. Создавалась одна из тех ситуаций, когда человек не может выказать себя иначе, как малодушным, если только не хочет выглядеть как упрямый осел. Это была истинная правда: с точки зрения миссис Лоудер, он – единственный, о ком сейчас шла речь, – был весьма малой величиной, и он слишком хорошо знал, что делает величины большими. Ему хотелось быть предельно искренним, но одновременно с этими усилиями в его душу закрался страх. Тетушка Мод явно была его источником, хотя Деншер потом не мог сказать, как она того добилась.

«На самом деле, я думаю, вы не имеете такого большого значения, как полагаете, и я не собираюсь делать из вас мученика, изгоняя вас. Ваши встречи с Кейт в Парке смехотворны, если они имеют целью заставить меня встревожиться, и я, скорее, буду сама принимать вас у себя, потому что вы, мой милый молодой человек, по-своему очаровательны; я стану договариваться с вами, считаться с вами легко и свободно, как мне и подобает. Неужели вы полагаете, что я настолько глупа, чтобы с вами ссориться, если это не станет необходимым? Такого не случится – это было бы слишком абсурдно! – это никогда не станет необходимым. В любой день я могла бы сорвать на вас зло, каждый день я и в самом деле была к этому готова, но вот я разговариваю с вами, видите? – судите по справедливости – зла на вас не срывая. Я, как всегда, поступаю великодушно: я представляю вашим глазам план, с которым вы, с той минуты, как вас приняли всерьез, несовместимы. Подойдите к нему насколько хотите близко, обойдите вокруг – не бойтесь, не бойтесь нанести ему вред – и живите себе дальше, с этим планом перед глазами».

Некоторое время спустя он почувствовал, что она не выразила словами всего до конца, так как сочла, что он во многом с нею согласен. Он был так приятно удивлен тем, что миссис Лоудер не потребовала от него обещаний, не предложила ему заплатить за ее терпимость своим честным словом не мешать ей, что вроде бы дал ей заверения в полном своем уважении к ней. Сразу же после встречи с тетушкой Мод Деншер должен был поговорить обо всем этом с Кейт, и первое, что к этому моменту припомнилось ему, было то, как он сказал ее тетушке (и он тут же упомянул об этом Кейт), подобно тому как один из двух любовников порой говорит другому, прекращая отношения по обоюдному согласию: «Я, конечно, очень надеюсь, что вы всегда будете считать меня своим другом». С этим он, вероятно, зашел слишком далеко, но ведь за его словами крылось так много всего, что рассматривать их следовало, так сказать, исключительно в их собственном свете. Перед окончанием его встречи с тетушкой Мод произошло кое-что еще, кроме того, что мы представили читателю, однако сам факт, что она не сочла Деншера опасностью первого порядка, легко перевесил все остальное. Тем более что во время дальнейшей беседы с нашей молодой героиней ему нужно было обсудить предложение, неожиданно полученное им накануне, о том, что он может заработать себе повышение и сослужить службу своей газете – так, лестно для него, было оно сформулировано, – если отправится на пятнадцать или двадцать недель в Америку. Мысль о серии писем из Соединенных Штатов, написанных исключительно с социальной точки зрения, уже какое-то время вынашивалась во внутреннем святилище, у врат которого сидел Мертон Деншер, и теперь там сочли, что настал счастливый момент выпустить эту мысль на волю. Одним словом, пленница выпорхнула из открытых врат прямо в лицо Деншеру или просто уселась к нему на плечо, заставив его поднять удивленный взгляд от заляпанного чернилами письменного стола. Его отчет Кейт об этом сводился к тому, что он не смог отказаться, его положение в редакции пока не позволяло ему отказываться от чего бы то ни было; но то, что его выбрали для такого задания, нарушало его чувство пропорции. Он определенно не мог понять, как ему следует отнестись к этой неожиданной чести, поразившей его своим двойным смыслом: он не считал себя человеком, вполне пригодным для задания такого класса. Его смущенная совесть – признался он Кейт – сразу же побудила его выдать свои сомнения заведующему, с тем лишь результатом, что ему четко разъяснили причину их выбора. Оказалось, что тот вид газетного пустословия, который был ему так не по нраву, на этот раз им был вовсе не нужен. По странным причинам – причинам настолько привлекательным, насколько он мог бы желать, – им неожиданно понадобились его письма: он должен был не бояться играть свой собственный мотив – в этом и был смысл всей поездки.

То есть в этом был бы весь ее смысл, если бы не добавилось более острое обстоятельство – отправляться ему следовало немедленно. Его «миссия», как это называли в редакции, скорее всего, закончится в июне, это было весьма желательно; но чтобы этого добиться, ему не следует терять ни недели: его расследования, как он понял, должны охватить всю территорию, и тут были государственные резоны – резоны, которыми оперируют в штаб-квартире империи – на Флит-стрит! – так почему бы не начать ковать железо, пока оно горячо? Деншер не стал скрывать от Кейт, что попросил один день на обдумывание, и объяснил, что счел своим долгом сначала поговорить с ней. Кейт же ответила, что никакой другой его поступок не показал бы так ясно, насколько тесно они связаны друг с другом: она явно гордилась тем, что столь важное дело зависело от ее решения, но еще более явным было то, как она восприняла его срочное задание. Ее обрадовали его перспективы, и она убеждала его поскорее взяться за выполнение почетной задачи; она будет ужасно скучать по нему, разумеется, будет скучать, как же иначе? – но столь мало придавала этому значения, что заранее радовалась тому, что он сможет увидеть и что сумеет сделать. Она такое значение придавала этому последнему обстоятельству, что Деншер рассмеялся ее наивности, и в то же время ему не хватало решимости сказать ей, какого размера реально была его ежедневная капля в море газетной продукции. Его поразило, с какой радостью Кейт восприняла то, что произошло на Флит-стрит, – тем более что он сам, в конце концов, отнесся к этому точно так же. Ему нужно будет поднять и усовершенствовать тему – именно этого от него и хотят – и, сколько бы ни было штатов в Соединенных Штатах, посетить по возможности каждый из них; и потребуется много больше, чем все Соединенные Штаты, вместе взятые, чтобы выбить его из колеи. Именно потому, что он не занимался пустой болтовней, не совал повсюду свой нос, не был заядлым сплетником, его и выбрали из всех. Это было новое ответвление их корреспонденции, для которого потребовался новый тон, именно с этим ответвлением связанный, такой тон, каким оно, с этих пор начиная, всегда будет отличаться благодаря его, Деншера, примеру.

– Да ты и вправду должна быть женой журналиста, раз так хорошо все понимаешь! – воскликнул Деншер в восхищении, хотя в глубине души поразился, что она фактически торопит его уехать.

Однако Кейт оказалась чуть ли не раздражена его похвалой:

– Как ты можешь ожидать, что тебя не поймут, когда тебя так любят?

– Ах, тогда я скажу это иначе: «Как же ты меня любишь!»

– Да, – подтвердила она, – это, по справедливости, искупает мою глупость. – И она добавила: – Должна же хотя бы я пользоваться воображением за тебя!

В этот раз она говорила о будущем как о чем-то столь маловероятном, что Деншер почувствовал какую-то ненормальность в собственном сознании из-за того, что подробно рассказал ей – с выводами, к которым теперь пришел, – о том, что произошло между ним и реальной вершительницей их судьбы. Этому рассказу несколько мешала новость, полученная Деншером с Флит-стрит; однако в тигле их радостного разговора этот элемент очень скоро слился с другим, и в образовавшемся сплаве их уже нельзя было отличить друг от друга. Более того, наш молодой человек, прежде чем попрощаться, успел понять, почему Кейт говорила с мудростью, к этому безразличной, и обрел это понимание окольным путем, лишь углубившим его радость. Оба они обратили свои взоры к ярко освещенной стороне жизни, стоило ему лишь ответить на вопрос Кейт, способны ли они для вида сыграть в терпение – в чудовищную игру в терпение, и сыграть ее с успехом? Именно ради возможности сделать такой вид она несколько дней назад и настаивала так упорно, чтобы он повидался с ее тетушкой; и если после часа, проведенного с этой дамой, Деншеру не пришло в голову, что встреча с нею прошла весьма успешно, то теперь, по крайней мере, неприятные факты заблистали гораздо более благоприятным смыслом, пока Кейт разбирала их один за другим.

– Если она соглашается, чтобы ты приходил к нам, разве это не все, что надо?

– Это и есть все, что надо, с ее точки зрения. Это вероятность – я имею в виду вероятность по меркам миссис Лоудер – того, что можно будет не дать мне стать ей помехой, как-нибудь, любым способом, устроив так, чтобы ты виделась со мной легко и часто. Она уверена, что я нуждаюсь в деньгах, и это дает ей время. Она верит, что у меня есть некоторая доля деликатности, в том отношении, что я постараюсь улучшить свое состояние, прежде чем приставлю пистолет к твоему виску, требуя, чтобы ты это состояние со мной разделила. Время, которое мне для этого понадобится, оказывается тем временем, которое пойдет ей на пользу, если она сама не повредит делу плохим отношением ко мне. Более того, она вовсе не желает плохо ко мне относиться, – продолжал Деншер, – я думаю, честное слово, каким бы странным это тебе ни показалось, что ей самой я скорее нравлюсь, и если бы речь не шла о тебе, я мог бы стать для нее чуть ли не ее личным «молодым человеком» – домашним любимцем, вроде болонки. Она ведь не относится пренебрежительно ни к интеллекту, ни к культуре – совершенно наоборот! – ей хочется, чтобы они украшали ее стол и дом и ассоциировались с ее именем; и я уверен, что порой ей причиняет острую боль то, что моя персона одновременно столь желательна и столь неприемлема. – Деншер на миг замолчал, и его собеседница вдруг увидела на его лице странную улыбку, еще более странную, чем ее собственная в ответ на его проницательное сообщение. – Я даже подозреваю, что – если бы правда стала известна – в глубине души я нравлюсь ей больше, чем тебе самой, поэтому она и делает мне честь, считая, что мне можно довериться и я сам погублю дело, успеха которого добиваюсь. Вот тут, говорю я, и есть ее предел. Я не из тех романтических любовников, чье чувство изнашивается, размывается, изживает себя, не выносит близости. Только раз, хотя бы в самой малой степени, допусти, что это так, твоя гордость и предубеждение тотчас позаботятся обо всем остальном: гордость, тем временем досыта накормленная по системе, которую собирается применить к тебе твоя тетушка, и предубеждение, возбужденное сравнением, для чего она создаст тебе необходимые возможности и которое будет вовсе не в мою пользу. Я ей нравлюсь, однако я понравлюсь ей гораздо больше, когда она добьется чуть больше успеха в том, чтобы заставить меня выглядеть несчастным. Потому что тогда я стану меньше нравиться тебе.

Кейт проявила к этому его высказыванию должный интерес, но ничуть не встревожилась; и, словно платя той же монетой за его мягкий цинизм, после секундного молчания ответила:

– Я понимаю, понимаю… Какой же выгодной сделкой она, должно быть, меня считает! Я это сознавала, но ты смог углубить это впечатление.

– Думаю, ты не ошибешься, – ответил ей Деншер, – если позволишь ему проникнуть как можно глубже.

Он и в самом деле предоставил ей массу материала, ее порадовавшего – Кейт без колебаний показала ему, что это так.

– То, что она согласилась тебя слушать и тебе отвечать, что храбро пригласила тебя приходить к нам в дом, как ты говоришь – это ведь просто колоссальная идея, ты же понимаешь, достойная всех ее других крупных дел, какие – насколько я знаю других людей – выделяют ее из общего ряда.

– О, она великолепна, – согласился Деншер, – по своим масштабам она просто достойна колесницы Джаггернаута – этот образ пришел мне вчера в голову, пока я ждал твою тетушку в гостиной на Ланкастер-Гейт. Вещи в вашей гостиной походят на фигуры странных идолов, режущих глаз своим мистическим уродством, от которого у человека уши могут встать дыбом.

– Да, правда, – не стала возражать Кейт, и у них состоялась одна из тех глубоких и свободных бесед об этой замечательной даме, где все ноты, кроме доверительной, прозвучали бы для них фальшиво. Были там и сложности, были и вопросы, но духовное единение этих двоих оказалось сильнее всего остального. Кейт какое-то время не произносила ни слова в опровержение «великодушной» дипломатичности тетушки Мод, и они так и оставили эту проблему, как оставили бы любой другой прекрасный материал для монумента в честь тетушкиных способностей. Однако, продолжал свое повествование Деншер, ему пришлось встретить лицом к лицу колесницу Джаггернаута и в другой связи; он ничего не опустил в отчете о своем визите, и менее всего то, как тетушка Мод в конце концов откровенно – хотя и в результате искусного давления – осудила тот тип людей, к которому он принадлежит, отсутствие у него должных ориентиров, его инциденты с иностранцами, его странную биографию. Она заявила ему, что он всего лишь наполовину британец, – «от чего я бы ужасно расстроился, – признался он Кейт, – если бы сам не допускал такой мысли».

– Видишь ли, мне и в самом деле было любопытно, – объяснил он, – выведать у нее, каким странным созданием, какой социальной аномалией, в свете принятых ею норм, выглядит человек, получивший такое образование, как у меня.

Какое-то время Кейт ничего не говорила. Потом спросила:

– С какой стати это должно тебя беспокоить?

– О! – рассмеялся Деншер, – она мне так нравится; и, кроме того, для человека моей профессии очень важно уловить ее настроения, ее взгляды: они свойственны великому общественному мнению, с которым мы сталкиваемся на каждом повороте, и именно к ним мы должны подбирать «коды». Помимо этого, – добавил он, – мне хочется сделать ей приятное – ей персонально.

– Ах да, мы должны ей персонально сделать приятное, – эхом отозвалась его собеседница, и ее слова могут служить подтверждением их обоюдного признания тогдашней политической победы Деншера в беседе с тетушкой Мод.

Между этим событием и его отъездом в Нью-Йорк им – обоим вместе – необходимо было разобраться со множеством проблем, а вопрос, которого сейчас коснулся Деншер, оказался для Кейт важнее всего. Она глядела на собеседника так, будто он и правда поведал ее тетушке гораздо больше сокровенных деталей своей личной жизни, чем ей самой. Это – если так оно и было – настоящая катастрофа, забросившая его, вместе с тетушкой Мод, на полчаса, подобно чичероне и его жертве – туристке, на самую верхушку башни, откуда открывается – ни мало ни много – весь вид с птичьего полета на детские и юношеские годы Деншера за границей, на его мигрирующих родителей, на его швейцарские школы, его немецкий университет, что так легко привлекло внимание миссис Лоудер. Какой-нибудь человек, давал он ей понять, – человек их мира – заметил бы его сразу же благодаря многим из этих пунктов; человек их мира – если у них действительно имелся свой мир – неминуемо прошел бы суровую школу жизни в Англии. Однако было не менее восхитительно исповедаться о своем прошлом женщине: женщины – это факт – обладают благословенно бо́льшим воображением для восприятия таких отличительных черт и благословенно большей симпатией к ним. Сейчас и Кейт проявила как раз столько того и другого, сколько могла потребовать история Деншера: когда она выслушала ее с начала и до конца, она заявила, что теперь более, чем когда-либо раньше, она поняла, за что она его любит. Ведь и сама Кейт, ребенком, жила довольно продолжительное время на другом берегу Канала, а вернувшись домой, все еще ребенком, подростком участвовала в кратких, но неоднократных отъездах матери в Дрезден, во Флоренцию, в Биарриц: это были слабые и дорогостоящие попытки экономить. Из заграницы Кейт вынесла стойкий – хотя обычно холодно выражаемый (она всегда инстинктивно избегала дешевых восторгов) – культ заграничного. Когда ей открылось, насколько больше заграничного таилось в Мертоне Деншере, чем он до сих пор побеспокоился для нее каталогизировать, она смотрела ему в лицо почти так, будто он – воплощенная карта континентальной Европы или прелестный подарок – восхитительное новое издание знаменитого путеводителя Джона Марри. Деншер вовсе не имел намерения хвастаться, скорее он намеревался привести аргументы в свое оправдание, хотя в беседе с миссис Лоудер ему еще хотелось кое-что ей объяснить. Его отец служил британским священником в чужих землях, в двадцати английских поселениях; иногда на постоянной должности, иногда – на временной, и многие годы ему необычайно везло: никогда не приходилось ждать очередного назначения на место. Поэтому его карьера за границей была непрерывной, а так как его жалованье никогда не было велико, он смог дать своим детям образование лишь за самую малую плату, в школах, находившихся ближе всего к дому, что позволяло еще экономить на железнодорожных билетах. Далее выяснилось, что мать Деншера, со своей стороны, занялась весьма достойным ремеслом, успех которого – насколько успех венчал ее занятия – в этот период изгнания значительно пополнял их бюджет: мать, эта терпеливая дама, копировала знаменитые картины в крупных музеях, начав с обладания счастливым природным даром и вовремя оценив границы своих возможностей. Копиистов за границей, естественно, хоть пруд пруди, но миссис Деншер, обладавшая тонким чувством и собственной оригинальной кистью, достигла такого совершенства, которое не только убеждало, но даже обманывало, что превращало «размещение» ее работ в обычное и приятное дело. Сын ее, уже ее потерявший, хранил в памяти образ матери, как образ священный, и впечатление, произведенное его рассказом о ней – и о многом другом, – до тех пор путаное и туманное, теперь придало истории его жизни яркость, его истокам – полноту, а сам его очерк можно было счесть каким угодно, только не банальным. С ним – Деншером – все в порядке, он вернулся, он многословно настаивал, что он – британец: годы, проведенные в Кембридже, его удачные, как оказалось, связи с коллегией его отца убедительно подтверждают это, не говоря уже о том, что он в результате приземлился в Лондоне, что довершило доказательства. Однако, хотя само по себе приземление на английскую почву потребовало достаточно мужества, ему пришлось пересекать такие воздушные зоны, которые оставили заметные взъерошины на его крыльях: он был подвергнут неизгладимым инициациям. С ним случилось нечто такое, что никогда не может быть исправлено или забыто.

Когда Кейт Крой сказала на это все, что следовало, он умолял ее не настаивать, потому что именно в этом и было всерьез все дело, так как, вероятно, он был слишком испорчен, чтобы стать настоящим англичанином, слишком непригоден для островного применения. В ответ на это, что не так уж неестественно, Кейт стала настаивать еще сильнее, заверяя его и не смягчая выражений, что, если он разнообразен и сложен, обременен умом и вкусом, она ни за что на свете не хотела бы видеть его более пригодным; так что в конце концов он был вынужден упрекнуть ее, что она прикрывает горькую правду пустой лестью. Она судит о нем как о человеке вне пределов нормы, чтобы со временем найти его неприемлемым; а поскольку она может выяснить это лишь с его помощью, она пытается подкупить его притворным восхищением, чтобы он ей помог. Если ее последние слова, обращенные к нему в этой связи, означали, что то, как он видит себя, есть неоценимое доказательство, что он отведал плода с древа познания и, следовательно, готов помочь ей его есть, то это придает радостный тон всей их беседе и меру быстрому течению времени ввиду его решенного скорого отъезда. Однако поведение Кейт показало, чем она более всего задета, когда она заговорила об облегчении, которое почувствует тетушка Мод от его планируемого отсутствия.

– Мне трудно понять, почему она это почувствует, раз она так мало меня опасается.

Его подруга некоторое время взвешивала это возражение.

– Ты полагаешь, что настолько ей нравишься, что она, зайдя довольно далеко, даже пожалеет о такой потере?

Ну, тут Деншер принялся рассматривать этот вопрос в их обычной всесторонней манере.

– Поскольку то, на чем она строит, есть процесс твоего постепенного отчуждения от меня, она может придерживаться взгляда, что для этого процесса необходимо мое постоянное присутствие. Разве я не должен быть на месте, чтобы он шел без сучка без задоринки? А во время моей ссылки процесс может замедлиться.

Деншер продолжал фантазировать на эту тему, но в какой-то момент Кейт вдруг перестала внимать ему. Некоторое время спустя он заметил, что она, по-видимому, занята обдумыванием какой-то своей идеи: он успел уже почувствовать нарастание чего-то решающего даже сквозь поток избыточных любезностей и теплой, прозрачной иронии, в который, подобно уверенному пловцу, то и дело устремлялась их живая и близкая дружба. Вдруг, светясь необычайной красотой, Кейт сказала ему:

– Я обручаюсь с тобою навеки. – Красота была во всем, и Деншер не мог ничего отделить друг от друга, не мог представить себе ее лицо отдельным от охватившей его радости. Однако лицо ее сияло каким-то новым светом. – И я отдаю тебе в дар – призывая Бога мне в свидетели – каждую искорку моего доверия; я отдаю тебе каждую каплю моей жизни.

В тот момент это было все, но этого было достаточно, и все было сказано так спокойно, словно совсем не имело значения. Они находились на открытом воздухе, в аллее Парка, огромное пространство, казалось, в этот момент выгнулось для них обоих вверх более высокой аркой и распростерлось гораздо шире, отбросив их снова в глубокую сосредоточенность. Обоюдный инстинкт побудил их двинуться к попавшемуся на глаза довольно уединенному месту, и там, прежде чем истекло время их свидания, они сумели извлечь из своей сосредоточенности все авансы, какие только она могла им дать. Они обменялись клятвами и подарками на память, торжественно утвердили свой полный глубокого смысла договор и настолько торжественно, насколько это можно было сделать едва слышными словами, нечленораздельными звуками, сияющими глазами и соединившимися руками, подтвердили свое согласие принадлежать исключительно, принадлежать всецело лишь друг другу. Соответственно, они должны были покинуть Парк помолвленными, но прежде, чем они ушли оттуда, между ними произошло кое-что еще: Деншер заявил, что боится положить преждевременный конец счастливым отношениям Кейт с ее тетушкой, и они вместе разработали меры осторожности высочайшего уровня. Кейт тотчас же заверила Деншера, что вовсе не желает лишить его возможности лицезреть миссис Лоудер, что, как она надеется, со временем будет его по-прежнему радовать; а так как, по благословенной случайности, тетушка не потребовала от него никаких обещаний, какие могли бы связать ему руки, они, по-видимому, смогут снискать благосклонность своей звезды собственными силами, тем не менее оставаясь ей лояльными. Одна трудность все же вырисовывалась довольно ясно, и Деншер на нее указал.

– Ни в коем случае нельзя – и мы должны об этом помнить, – чтобы в какой-то момент ты позволила ей дать надежду на твою руку кому-то другому, какому-то определенному человеку. До тех пор пока она довольствуется тем всеохватывающим взглядом, каким он представляется сейчас, я не считаю, что мы ее обманываем. Наступит час, когда она должна будет узнать правду: поэтому единственное, что нам остается, – быть готовыми к такому часу и смело встретить его лицом к лицу. Только, – заметил наш молодой человек, – в этом случае я не совсем представляю себе, что мы от нее получим.

– А что она получит от нас? – с улыбкой парировала Кейт. – Что она получит от нас, – продолжала она, – это ее личное дело, ей самой о том и судить. Я ее никогда ни о чем не просила, – добавила она. – Никогда ей не навязывалась. Она должна пойти на риск, и она это понимает. О том, что мы от нее получим, мы с тобой уже говорили, – продолжала Кейт, – мы выиграем время. И она, между прочим, тоже.

Деншер несколько мгновений всматривался в эту ясность: в этот час его взор вовсе не был устремлен в романтическую неизвестность.

– Да, вне всякого сомнения, в нашей исключительной ситуации время – это всё. И, кроме всего прочего, это радость.

Кейт колебалась:

– Радость – в нашей тайне?

– Вероятно, не столько в самой тайне, а в том, что она для нас представляет, – мы ведь должны это как-то ощущать – она укрепляет и делает нас глубже и ближе друг другу. – И его прекрасное лицо, светящееся облегчением и счастьем, открыло ей все, что он имел в виду. – Радость в том, что мы с тобой такие, какие есть.

Целую минуту Кейт как бы давала сказанному им проникнуть как можно глубже в ее сознание.

– Такие любящие?

– Такие любящие. Такие очень любящие. И все же, – он улыбнулся, – мы будем любить еще сильнее.

Ее ответом было лишь ласковое молчание – молчание, которое, как им обоим казалось, помогало заглянуть в далекое будущее. Оно было великолепно и необъятно, и теперь они окончательно им завладели. Они были практически едины и замечательно сильны, однако существовали еще и другие обстоятельства, но эти обстоятельства у них как раз хватит сил должным образом принять во внимание и благополучно сделать на них поправку, а посему в настоящее время, повинуясь доводам здравого рассудка, они будут хранить свое понимание ситуации про себя. Тем не менее они почувствовали, что разобрались с проблемой до конца, только после того, как Деншер привел еще одно соображение.

– Разумеется, единственное, что она может сделать, – это в любой день решительно навязать тебе свою волю.

Кейт задумалась.

– Ну честное слово, ты еще спроси меня, о чем мы с тобой договорились? Она, разумеется, может, только я сомневаюсь, что она и правда так сделает. Пока ты далеко, она использует этот спад напряжения наилучшим образом. Она оставит меня в покое.

– Но ведь будут мои письма.

Кейт представила себе его письма.

– Очень-очень много писем?

– Очень-очень-очень много, больше, чем когда-либо, и ты знаешь, что это такое! А потом, – добавил Деншер, – ведь будут твои.

– Ну, я-то не стану оставлять свои письма на столе в холле, буду отправлять их сама.

Он некоторое время глядел на нее.

– Думаешь, мне лучше посылать их на какой-то другой адрес? – Но тут же, прежде чем она собралась ответить, добавил: – Пожалуй, лучше этого не делать. Так прямодушнее.

Она снова немного помолчала.

– Конечно, так прямодушнее. Не бойся, что я не буду прямодушной. Посылай письма на любой адрес, какой захочешь, – продолжала она. – Я стану гордиться, когда все узнают, что ты мне пишешь.

Деншер обдумывал ее слова, чтобы добиться окончательной ясности.

– Даже если это и в самом деле навлечет инквизицию?

Ну что сказать? Окончательная ясность теперь наполнила и все существо Кейт.

– Я не страшусь инквизиции. Если она спросит, есть ли между нами что-либо определенное, я точно знаю, что ей отвечу.

– Что я, разумеется, совершенно схожу по тебе с ума?

– Что я тебя люблю так, как никогда в жизни не полюблю никого другого, и она может делать по этому поводу все, что ей заблагорассудится.

Это было сказано так прекрасно, что стало подобно новому заверению в ее доверии, чья полнота сломала все преграды; а в результате ее собеседник в свою очередь одарил ее таким долгим взглядом, что у нее хватило времени добавить: – Но ведь она с тем же успехом может спросить и тебя.

– Да я ведь буду далеко.

– Тогда – как только ты вернешься.

– Вот тогда-то мы с тобой и порадуемся по-настоящему, – сказал Деншер. – Однако я чувствую, – чистосердечно прибавил он, – что, исходя из ее главной теории, из соображений ее высшей политики, она меня не спросит. Она меня помилует. Мне не придется ей лгать.

– Все это достанется мне?

– Все – тебе! – ласково засмеялся Деншер.

Но в следующий момент произошло что-то странное, будто он повел себя чуть слишком чистосердечно. Отмеченное им различие, казалось, подчеркивало возможную, естественную реальность – реальность, не вполне исключавшуюся тем, что сию минуту говорила Кейт о своих намерениях. Ощущалась разница в самой атмосфере, даже если это была всего-навсего обычно предполагаемая разница между мужчиной и женщиной; и смысл случившегося чуть ли не вызвал гнев Кейт. Казалось, она с минуту не могла найтись что сказать, а затем неохотно вернулась к тому, чему она позволила прозвучать минуту назад. Наша молодая женщина, по-видимому, восприняла более серьезно, чем следовало, шутку о том, что способна непринужденно лгать. Однако и это она облекла в изящную форму.

– Мужчины слишком глупы – даже ты. Ты только что не смог понять, что если я стану сама отправлять свои письма, то вовсе не затем, чтобы их прятать, – это было бы просто вульгарно!

– О, ты подсказала правильное слово: ради удовольствия!

– Да, но ты не понял, ты не понимаешь, в чем может быть это удовольствие. Здесь есть тонкости!.. – обронила она более спокойно. – Я имею в виду тонкость понимания, тонкость чувства, тонкость оценки. – И она продолжала: – Нет, мужчины не понимают. Они знают о таких вещах лишь то, что показывают им женщины.

Это была одна из тех речей, нередких в устах Кейт, какие он великодушно, радостно, с большим интересом выслушивал и, как это порой случалось, использовал их содержание. Эта речь снова притянула его к Кейт так близко, как только позволяли условия, в которых они находились.

– Вот это и есть точная причина, почему мы так катастрофически нуждаемся в вас!

Книга третья

I

Две дамы, которых до начала сезона в Швейцарии предупреждали, что их план совершенно не продуман, что перевалы не будут проходимы, а погода не будет мягкой, да и гостиницы еще не откроются, – эти две дамы стойко, что для них было весьма характерно, вытерпев все увещевания тех, кто, по-видимому, этим интересовался, обнаружили, что их приключение чудесным образом обернулось в их пользу. Таково было суждение метрдотелей и старших официантов, а также других функционеров на итальянских озерах, которое оказалось суждением людей неравнодушных: они и сами понимали нетерпеливость смелых мечтаний, во всяком случае те, кто помоложе; так что одно из соображений, к которому они пришли вместе – а им приходилось разбираться в бесконечном множестве вариантов, – было то, что в опероподобных дворцах Виллы д’Эсте, Каденаббии, Палланцы и Стрезы одинокие женщины, пусть даже поддержанные целой портативной библиотекой поучительных томов, неминуемо будут обмануты и погибнут. Однако полеты их фантазии были вполне скромными: они, например, ничем жизненно важным не рисковали, надеясь совершить путешествие на пароходе «Брюниг». Они действительно совершили его вполне счастливо, как мы теперь видим, и желали лишь, благодаря чудесной ранней и быстро нарастающей весне, чтобы путешествие длилось подольше, а места стоянок и отдыха попадались почаще.

Во всяком случае, таково было мельком упомянутое мнение миссис Стрингем, старшей из двух путешественниц, у которой имелся свой собственный взгляд на нетерпеливость младшей, кому она тем не менее оппонировала мягко и исключительно обиняками. Она передвигалась, эта восхитительная миссис Стрингем, во внушительном облаке наблюдательности, смешанной с подозрительностью; она была убеждена, что знает о Милли Тил гораздо больше, чем знает сама Милли, и поэтому имеет право скрывать это знание, в то же время активно его используя. Эта женщина, попав в мир, по природе своей вовсе не созданный для двуличности, запутанных ситуаций и интриг – что сама она прекрасно сознавала, – оказалась вынуждена приспосабливать собственную хитрость и коварство к новым обстоятельствам, более всего из-за вновь сложившихся личных отношений; ей пришлось теперь признать, что познания в сфере «оккультного» (она вряд ли знала, как это следует называть) она начала приобретать в тот день, когда покинула Нью-Йорк вместе с Милдред. Она приехала из Бостона ради этой цели и, прежде чем принять предложение Милли, видела девушку мало или, вернее сказать, очень кратко, ибо миссис Стрингем, если она вообще что-нибудь видела, видела много, видела всё; а приняв предложение, в результате этого акта поместилась на корабле, который все более и более по-человечески оценивала как один из самых больших и, точно так же, несомненно, по причине его колоссальных размеров, во многих отношениях самый надежный. Предыдущей зимой в Бостоне юная леди, которая нас теперь интересует, с первого взгляда понравилась миссис Стрингем, почти безмолвно, но глубоко заронив в ее душу застенчивое тщеславие, надежду, что она сумеет оказать девушке какую-то помощь, как-то выказать преданность. Миссис Стрингем в ее узенькой жизни часто посещали такие вот застенчивые тщеславия – тайные мечтания, трепетавшие крылышками в свой час меж ее тесных стен и большею частью ни на что иное не осмеливавшиеся, кроме как взглянуть в ее довольно мутные окна. Однако на этот раз ее воображение – фантазия о возможной связи с чудесным юным существом из Нью-Йорка – набралось-таки мужества: оно в тот же момент взгромоздилось на наблюдательный пост с самыми прозрачными окнами и, можно сказать, так там и оставалось, пока, всего несколько месяцев спустя, не обнаружило несомненную вспышку сигнала.

У Милли Тил в Бостоне были какие-никакие друзья – друзья совсем недавние; и считалось, что ее поездка к ним – поездка, которая не должна была оказаться слишком краткой, – предпринималась, после целой серии неприятностей, с тем, чтобы Милли могла пожить в условиях особого покоя, какого не мог дать Нью-Йорк. Все признавали, довольно либерально, что Нью-Йорк способен дать очень многое, может быть, даже слишком много, но это совершенно ничего не меняло в той важной истине, что прежде всего тебе требуется, как учит нас жизнь – или смерть, – осознать, что твое положение действительно серьезно. Бостон был способен помочь в этом смысле, как ничто другое, и он – в соответствии со всеми предположениями – предоставил Милли некую меру такой помощи. Миссис Стрингем никогда не сможет забыть – ибо ни та минута не потускнела в ее памяти, ни те необычайно прекрасные вибрации, какие та минута в ней возбудила, не угасли – ее собственный первый взгляд на виде́ние, тогда никем не возвещенное и необъяснимое: стройная, неизменно бледная, изможденная, но изящная, аномально, но приятно угловатая юная особа, не старше двадцати двух лет, несмотря на описанные черты, с волосами столь исключительно рыжими, что просто не верилось, чтобы они могли быть натуральными, в чем они наивно признавались, а одежды ее поражали своим примечательно черным цветом, слишком черным даже для траура, знаком чего они и являлись. Это был нью-йоркский траур, это были нью-йоркские волосы, это была нью-йоркская история, пока еще бессвязная, но вовсе не редкая, об утрате родителей, братьев, сестер, практически всех человеческих привязанностей, произошедшей в таком масштабе и с таким размахом, какие требовали гораздо более обширной сцены; это была нью-йоркская легенда о трогательном, романтическом одиночестве и, помимо всего, судя по большинству сообщений, о куче денег, свалившихся на плечи этой девушки и, соответственно, о массе нью-йоркских возможностей. Она осталась одна, она была поражена болезнью, она была богата, и в особенности она была со странностями – комбинация такого рода сама по себе не могла не привлечь внимание миссис Стрингем. Однако именно странности более всего определили симпатию нашей доброжелательной дамы, убежденной, как ей и подобало быть, что эти странности гораздо значительнее, чем предполагал кто бы то ни было другой, то есть кто бы то ни было, кроме Сюзан Стрингем. Сюзан про себя решила, что Бостон вовсе не видит девушку, что он занят лишь тем, чтобы девушка увидела Бостон, и что предполагаемая духовная близость между этими двумя персонажами иллюзорна и тщетна. Она – Сюзан – видела это юное существо, и у нее был самый счастливый момент в жизни, когда она, следуя инстинкту, утаила это видение. Она не могла этого объяснить – ее бы не поняли. Стали бы произносить всякие бостонские заумные вещи и тем самым только затемнили бы обсуждение. Дело в том, что миссис Стрингем была родом из Берлингтона (штат Вермонт), который дерзко считала сердцем Новой Англии, Бостон же, с ее точки зрения, находился «слишком далеко к югу».

Не могло существовать лучшего доказательства (чем этот интеллектуальный раскол) впечатлению, произведенному на нашу приятельницу, которая сама сияла – и понимала это – лишь отраженным светом замечательного города. Она тоже прошла его обучение, однако оно не помогло ей стать человеком поразительным: обучение это оказалось прозаически обыденным, хотя, несомненно, было преподано в значительной дозе, оно лишь сделало ее прозаически обыкновенной, каким было само, то есть обыкновенной по-бостонски. Сначала Сюзан потеряла мужа, а затем – мать, с которой снова стала жить вместе после смерти мужа, так что теперь она чувствовала свое одиночество еще острее, чем прежде. Впрочем, она переносила его с холодным облегчением, поскольку, как она выражалась, ей вполне хватало на жизнь – при условии, что она будет жить на одном хлебе; как мало в действительности она удовлетворялась такой диетой, мы можем судить по прозвищу, которое она себе приобрела, – Сюзан Шеперд-Стрингем – как постоянный клиент лучших магазинов города. Она писала рассказы и наивно-любовно верила, что нашла свою «ноту» – умение описывать Новую Англию не полностью застрявшей на кухне. Она и сама не воспитывалась на кухне и была знакома с другими, кого там не воспитывали; таким образом, говорить о них и за них стало ее литературной миссией. Быть настоящим литератором всегда оставалось ее самым дорогим замыслом; этот замысел всегда заставлял ее держать свои блестящие острые зубки наготове. Кругом находились мастера, образцы, знаменитости, в большинстве своем иностранные, опыт которых она в итоге принимала в расчет, в чьем свете изобретательно трудилась; существовали, однако, и другие, кого она, как бы о них ни болтали, считала глупыми и бессодержательными, ибо ее неприятия были весьма изобильны; и все же определять все категории ей не удавалось – во всяком случае, они переставали что-либо значить, как только Сюзан оказывалась рядом с чем-то настоящим, с романтической жизнью в чистом ее воплощении. Эту жизнь она и увидела в Милдред Тил, отчего ее рука некоторое время так сильно дрожала, что не могла держать перо. Сюзан казалось, что она совершила открытие, какого Новая Англия, очищенная от недостатков и грамматических ошибок, не могла ей дать; и она, вся состоящая из маленьких, причесанных воспоминаний и выдумок, из мелких замыслов и амбиций, смешанных с чем-то моральным и личным, почувствовала, что ее новая подруга окажет ей плохую услугу, если их дружба не разовьется, но если она разовьется, то от всего другого не останется и следа. Однако миссис Стрингем была вполне готова отказаться от всего остального; а пока она занималась своими обычными бостонскими делами с обычной бостонской безупречностью, ей все время приходилось держать себя в руках. Она носила «прелестную» фетровую шляпку, такую тирольскую, и все же, несмотря на украшавшие ее перья из орлиного крыла, такую почему-то домашнюю, носила ее со своей обычной решимостью и чувством безопасности; она добавляла к своим костюмам меховое боа со столь же обычной безупречной осторожностью, сохраняла равновесие, удерживаясь на ногах на обледенелых склонах, со столь же обычной ловкостью напрактиковавшегося человека. Каждый вечер она открывала свой номер «Транскрипта» с обычным смешением тревожного ожидания и смирения; она посещала – почти ежевечерне – концерты, с обычной затратой терпения и столь же обычной экономией эмоций; она впархивала в Публичную библиотеку и выпархивала из нее с видом добросовестно возвращающей или смело уносящей в собственном кармане ключ к Знанию как таковому; и наконец, вот что она действительно там делала: она следила за тоненькой струйкой романного «любовного интереса», пробивавшейся в змееподобном извилистом источнике – в журналах, ради чего она ухитрялась содержать этот источник в чистоте. Однако настоящее все это время находилось в совершенно другом месте, настоящее вернулось в Нью-Йорк, оставив после себя два нерешенных вопроса, совершенно четкие: почему же это – настоящее и придется ли ей – Сюзан – снова когда-нибудь оказаться рядом с этим настоящим?

Для особы, к которой относились эти вопросы, миссис Стрингем подобрала подходящее обозначение – она думала о ней исключительно как о девушке с прошлым. Многозначащая реальность заключалась в том факте, что очень скоро, после всего лишь двух или трех встреч, эта девушка с прошлым, девушка, увенчанная короной волос цвета старого золота, и в трауре, непохожем на бостонский траур – одновременно и более мятежном из-за особой мрачности, и более легкомысленном из-за ненужных оборок, сказала ей, что она – Милли – никогда раньше не встречала никого подобного. Так что они встретились как две любопытные противоположности, и это простое замечание Милли – если его можно назвать простым – стало самым важным из всего, что когда-либо случалось с миссис Стрингем: оно на какое-то время лишило «любовный интерес» актуальности и даже уместности; оно, коротко говоря, сначала подвигло ее в очень большой степени – на благодарность, а затем – на немалое сочувствие. Тем не менее, если говорить о таком ее отношении к Милли, оно действительно могло служить доказательством, что Сюзан владеет ключом к Знанию: именно оно, как ничто другое, высветило для нее историю юной девушки. То, что потенциальная наследница всех веков никогда не видела никого, подобного простому, типичному подписчику, скажем, хотя бы «Транскрипта», было истиной – тем более выраженной со скромностью, со смирением, с сожалением, – которая характеризовала некую ситуацию. Эта ситуация накладывала на старшую из двух женщин, как бы для заполнения вакуума, бремя ответственности и, в частности, привела к тому, что миссис Стрингем спросила, кого бедняжка Милдред успела повидать и какой круг контактов потребовался, чтобы устроить ей столь странные сюрпризы. Такой опрос и правда в конце концов очистил атмосферу: ключ к Знанию щелкнул в замке, как только миссис Стрингем озарила догадка, что ее юная подруга изголодалась по культуре. А культура была как раз тем, что представляла собою для нее миссис Стрингем, и оправдать ожидания Милдред, соответственно этому принципу, должно было стать величайшим из предприятий нашей предприимчивой дамы. Она понимала, наша умнейшая дама, что, в свою очередь, представляет собой этот принцип, сознавала ограниченность собственных запасов, и некоторая тревога стала бы нарастать в ней, если бы еще быстрее не нарастало кое-что другое. А другое было – мы приводим здесь ее собственные слова – страстное воодушевление и мучительное сострадание. Вот что привлекло ее прежде всего, вот что, как ей казалось, открывало для нее двери в новое романтическое пространство, гораздо более широкое, чем все известное ей до сих пор, даже чем еще более опрометчивая связь с газетами, публикующими рассказы в картинках. Ибо, по сути, смысл заключался вот в чем: тема была великолепна, романтична, бездонна – иметь тысячи и тысячи (что вполне очевидно) в год, быть юной и интеллектуальной, и если не такой уж красивой, то, во всяком случае, в равной мере привлекать сильной, сумрачной и непонятной, но очаровательной странностью, что было даже лучше красоты, и, сверх всего этого, наслаждаться безграничной свободой – свободой ветра в пустыне… – это же невыразимо трогательно: быть так прекрасно экипированной и тем не менее оказаться обреченной судьбой на мелкие ошибки робкого ума.

Все это снова обратило воображение нашей подруги к Нью-Йорку, где заблуждения в интеллектуальной сфере так возможны, в результате чего ее визит туда, предпринятый в скором времени, оказался до краев переполнен интересными вещами. Поскольку Милли пригласила ее очень красиво, Сюзан нужно было выдержать, если хватит сил, нервное напряжение от столь глубокого доверия ее уму, и самое замечательное, что к концу ее трехнедельного визита она его выдержала. Надо, однако, сказать, что под конец этого срока ее ум приобрел сравнительную смелость и свободу: он имел дело с новыми для него величинами, с совершенно иными пропорциями, и это его освежило, так что миссис Стрингем отправилась домой, уже прилично владея своим сюжетом. Нью-Йорк был беспределен, Нью-Йорк был поразителен, полон странных историй, с целыми поколениями нецивилизованных, космополитических праотцев, что очень многое объясняло; возможность приблизиться к блестящему племени, последним цветком на стебле которого оказалось столь редкостное создание, разглядывать великолепную группу расточительных, неуправляемых, евших и пивших вволю и наслаждавшихся свободой и роскошью предков, прекрасных, давно почивших кузенов, пылких дядюшек, прелестных исчезнувших тетушек – созданий из бюстов и локонов, запечатленных в мраморе, хотя бы и в таком виде, знаменитыми французскими ваятелями; все это, не говоря уже об эффекте, произведенном на миссис Стрингем более близким к ней отростком упомянутого стебля, не могло не расширить ее узенькое мировое пространство, одновременно до краев переполнив его людьми. Во всяком случае, наша парочка осуществила эффективный обмен: старшая подруга совершенно сознательно старалась быть поинтеллектуальнее, насколько могла, а младшая наслаждалась изобилием личных открытий, оставаясь – совершенно несознательно – изысканно необычной. В этом была поэзия… в этом крылась еще и история, думала миссис Стрингем, причем и то и другое по настрою гораздо тоньше, чем у Метерлинка и Патера, чем у Марбо и Грегоровиуса. Она договаривалась со своей хозяйкой о времени, уделяемом чтению этих авторов, вряд ли при этом охватывая большую его протяженность, но то, что им удавалось воспринять, и то, что они пропускали, быстро погружалось для Сюзан в область относительного, так поспешно, так крепко – словно в тиски – успела она зажать свой главный ключ. Теперь все ее принципы и колебания, весь ее беспокойный энтузиазм слились в одну всепоглощающую тревогу – страх, что она может воздействовать на свою юную приятельницу неловко и грубо. Сюзан по-настоящему опасалась того, что она может сделать с Милли, и, чтобы избежать этого, избежать из уважения и энтузиазма, лучше вообще ничего не делать, оставив это юное существо в неприкосновенности, ибо ничье прикосновение, каким бы легким оно ни было, каким бы ни было оправданным, бережным или волнующим, не оказалось бы добрым и вполовину, оставив уродливый мазок на совершенстве, – это соображение отныне постоянно жило в ней как неотступная вдохновляющая идея.

Не прошло и месяца после события, определившего такое отношение миссис Стрингем, то есть буквально по не остывшим еще следам ее возвращения из Нью-Йорка она получила предложение, поставившее перед нею такой вопрос, с которым ее деликатность вполне могла бы сразиться. Не сможет ли миссис Стрингем отправиться в Европу вместе со своей юной подругой, по возможности в ближайшее время, и захочет ли она согласиться на это, не ставя никаких условий? Вопрос был отправлен по телеграфу, объяснения – в достаточном количестве – обещаны; предполагалась крайняя срочность; безоговорочная полная сдача поощрялась. Отдадим должное искренности Сюзан: она сдалась сразу же, не задумываясь, хотя это вовсе не делало чести ее логике. С самого начала она испытывала вполне осознанное желание пожертвовать чем-то ради своей новой знакомой, но сейчас она практически не сомневалась, что жертвует всем. Решению ее способствовала полнота особого впечатления – впечатления, в это время все более и более поддерживавшего ее, которое она выразила бы, если бы могла, сказав, что очарование юного создания, о котором идет речь, – в безусловном величии духа. Она даже согласилась бы покинуть это создание, если бы, как она сама говорила, уже более бесцеремонно, Милдред не была самым большим впечатлением в ее жизни. Во всяком случае, это был самый большой банковский счет в ее жизни: ясно, что ее не мог бы устроить никакой иной. Ее «место» – как тогда такие вещи назывались – оплачивалось «на широкую ногу», и все-таки дело было не в этом. Дело было – раз и навсегда – в ее натуре, это натура миссис Стрингем напоминала ей о термине, постоянно употребляемом в газетах об огромных новых пароходах, о неимоверном количестве «футов воды», которые они увлекают за собой; так что, если вы в своей маленькой лодке захотите покружить рядом, да еще подойти поближе, вам останется благодарить лишь себя самих, раз движение началось, за то, как потащит вас попутный поток. Милли увлекала за собой футы и футы воды, и сама мысль об этом могла бы показаться странной: одинокая девушка, не блиставшая здоровьем, не терпевшая грохота и представлений, порождала попутное течение, словно какой-нибудь левиафан, ее компаньонка плыла бок о бок с нею с таким чувством, будто испытывает яростную качку. Более чем подготовленная к такому эмоциональному возбуждению, миссис Стрингем тем не менее оказалась не способна легко относиться к собственной последовательности. Связать себя вот так, на неопределенное время, казалось ей кружным путем к принципу «руки прочь» от совершенства. Если она и вправду желала быть уверенной, что не коснется его и не посадит пятна, то более прямым планом, несомненно, было бы вообще не находиться вблизи ее юной подруги. На самом деле Сюзан вполне это сознавала, а вместе с тем и степень, до которой ей самой хотелось, чтобы Милли жила своей собственной жизнью – жизнью более прекрасной, чем жизнь кого-либо другого. Однако эта трудность, по счастью, быстро рассеялась, как только она далее осознала – она обычно делала это очень быстро, – что она, Сюзан Шеперд (это прозвище бо́льшую часть времени очень забавляло Милли), вовсе не кто-либо другой. Она отреклась от собственного характера, у нее теперь не было своей собственной жизни, и она всерьез верила, что таким образом она в наивысшей степени снаряжена вести жизнь Милли. Ни один человек на свете – в этом она была совершенно убеждена – не мог в равной мере обладать необходимыми данными, равной с нею квалификацией, и именно ради того, чтобы доказать это, она с такой готовностью взошла на борт корабля.

С тех пор, хотя не так уж много миновало недель, многое с ними происходило, многое им запомнилось и многое ушло бесследно, но одним из самых лучших событий оказалось само их морское путешествие по счастливому курсу на юг, к целой чреде средиземноморских портов, и его ослепительное завершение в Неаполе. Этому предшествовали два или три других события, случаи действительно довольно яркие, произошедшие в последние две недели их пребывания на родине; одно из них окончательно определило поспешную поездку миссис Стрингем в Нью-Йорк, сорок восемь напряженных часов с затаенным дыханием, проведенные ею там еще до отплытия в главное путешествие. Однако неугасимое сияние морских маяков поглотило всю остальную картину, так что в течение многих дней другие вопросы и другие возможности для них звучали так, как трио грошовых свистков звучало бы в увертюре Вагнера. А это и была увертюра Вагнера – все то время, что они путешествовали по Италии, где Милли уже побывала раньше, но теперь еще дальше и выше, и через Альпы, которые уже были немного известны миссис Стрингем, только, вероятно, теперь оказались «покорены» в не вполне удачное время – из-за поспешности, вызванной крайним нетерпением девушки. Так и ожидалось, она ведь откровенно обещала быть нетерпеливой – оттого-то она и была «совершенной», – или, возможно, в любом случае это следствие, а не причина, – однако она ведь, вероятно, отчасти утаила, что станет так сильно натягивать поводок. Это было знакомо: по мнению миссис Стрингем, прекрасно, что у нее оказались недоделки, которые нужно было доделать, возможности, упущенные ею из-за распутной жизни предков, обожавших Париж, но отнюдь не за его высокие стороны, и фактически не любивших ничего другого, кроме его неопределенности, открытости, энтузиазма без цели и интереса без перерывов. И все это было частью очаровательной странности юной девушки, когда она впервые появилась, но стало еще более поразительным, возрастая пропорционально тому, как наши путешественницы торжествовали победу над передвижениями и переменами. Милли обладала особыми чертами характера, особыми умениями, которые невозможно ни с точностью описать, ни перечислить, но они становились каждодневным благом, когда приходилось с ними жить, как, например, умение быть почти трагически нетерпеливой, но выражать это так легко – не тяжелее воздуха; или быть необъяснимо печальной, но так светло, словно ясный полдень; быть безусловно веселой, но так мягко – не навязчивее, чем сумерки. Миссис Стрингем к этому времени уже все понимала и более, чем когда бы то ни было, утвердилась, с удивленным восхищением, в своем мнении, что вполне достаточно жить, просто чувствуя то, что чувствует ее спутница, однако существовали некоторые конкретные ключи, которые она не успела добавить к своей связке, впечатления, какие неожиданно должны были поразить ее своей новизной.

Тот конкретный день на великом швейцарском пути почему-то оказался полон таких впечатлений, и они относились, условно говоря, к какой-то более глубокой глубине, чем Сюзан успела затронуть, хотя, надо сказать, в две или три из таких глубин она уже всматривалась, и достаточно долго, так что это заставило ее вдруг отпрянуть. Коротко говоря, сейчас ее волновало вовсе не неспокойное состояние Милли – хотя, разумеется, поскольку Европа была для Америки величайшим успокоительным средством, наилучшим из транквилизаторов, на такую неудачу следовало обратить некоторое внимание, – беспокоило Сюзан подозреваемое ею существование чего-то кроющегося за состоянием ее подопечной, что тем не менее вряд ли могло образоваться там после их отъезда из Нью-Йорка. Коротко говоря, невозможно было определить, откуда мог вдруг возникнуть новый мотив для беспокойства. Для них обеих послужило лишь полуобъяснением то, что радостное возбуждение естественным образом угасло; а оставленное ими позади, иначе говоря, великие факты жизни, как любила называть это миссис Стрингем, снова стали возникать в их поле зрения, подобно крупным предметам, постепенно проступающим сквозь дым, когда дым начинает рассеиваться. Так оно, все в целом, и выглядело, притом что вид самой Милли, ее явно возросшая отстраненность, как представлялось, от всего этого девушку совершенно отъединяли. Самым близким к личному беспокойству случаем, до сих пор дозволенным себе старшей дамой, стало выбранное ею удобное время, чтобы задаться вопросом, не является ли то, что ей удалось захватить, помимо всего остального, одним из наиболее тонких, одним из тончайших, одним из редчайших примеров, – и она назвала это так, чтобы не назвать как-нибудь похуже, – американской интенсивности эмоций. Сюзан просто пережила минуту тревоги и спросила себя, да не собирается ли юная подруга угостить ее усложненной драмой нервного срыва? Однако к концу недели, по мере их продвижения дальше, ее юная подруга весьма эффективно ответила на этот вопрос, оставив впечатление, пока еще не вполне ясное, чего-то такого, в сравнении с чем «нервный срыв» был бы объяснением совершенно вульгарным. Иначе говоря, с этого часа миссис Стрингем обнаружила, что стоит перед объяснением, имеющим приглушенную и неощутимую форму, но несомненно, если только оно обретет четкость, то объяснит все, даже более, чем все, моментально став тем светом, в котором и следует читать Милли Тил.

Такой материал для чтения мог бы в любом случае поведать нам о стиле, в каком наша юная леди влияла на тех, кто находился близ нее, свидетельствовать о том, какой интерес она могла возбудить. Она воздействовала – и казалось, вовсе без задней мысли – на сочувствие, на любопытство, на воображение тех, кто был с нею связан, да мы и сами, по правде говоря, сможем приблизиться к ней не иначе как разделяя впечатления, а если придется, и недоумения этих людей. Миссис Стрингем сказала бы, что Милли приводила их в согласное недоумение, а это для нашей достойной дамы в конечном счете абсолютно гармонировало с величием духа ее подопечной. Молодая девушка превышала любые измерения, выходила за их пределы, она удивляла людей потому лишь, что они сами были далеки от такого величия. Так и случилось в тот поразительный день у горного перевала Брюниг, что наблюдение за Милли вызвало у старшей подруги восхищение, похожее на наваждение, став еще более непреодолимым, чем когда-либо, доказательством, хотя бы отчасти, до чего она дошла. У нее возникло ощущение, будто она выслеживает свою юную подругу, чтобы в определенный момент на нее наброситься. Она понимала, что набрасываться ей нельзя, она явилась сюда вовсе не для того, чтобы наброситься, однако она чувствовала, что ее внимание к Милли в любом случае – внимание скрываемое, а наблюдения – естественнонаучные. Она поражалась самой себе: ведь она постоянно находится поблизости, словно шпион, подвергает девушку испытаниям, устраивает ей ловушки, прячет следы. Однако это должно продлиться лишь до тех пор, пока миссис Стрингем не выяснит в чем же, по сути дело; а тем временем наблюдать за девушкой в конечном счете означало быть к ней как можно ближе, означало не менее чем постоянную занятость и само по себе давало удовлетворение. Более того, удовольствие от такого наблюдения, если бы нужна была для этого причина, порождалось восприятием ее красоты. Поначалу казалось, что красота Милли не играла никакой роли во всей ситуации; миссис Стрингем, при первой вспышке дружбы, даже никому об этом прямо не упоминала, рано обнаружив, что людям глупым – а кто же, порою втайне спрашивала она себя, теперь не глуп? – упомяни она об этом, потребуется слишком много объяснений. Она научилась не упоминать об этом до тех пор, пока кто-нибудь не упомянет об этом первым, что порою случалось, хотя не так уж часто; вот тут она оказывалась на коне и пускалась во весь опор. Тогда она с готовностью соглашалась с впечатлением, совпадавшим с ее собственным, но опровергала его в том, что касалось особых деталей; хотя и тут она научилась особой тонкости – она даже стала пользоваться словом, употребляемым большинством собеседников. Она пользовалась им, чтобы сделать вид, что она тоже глупа, и таким образом могла покончить с этой темой. Она говорила о своей подруге, называя ее некрасивой и даже уродливой, если кто-то особенно рьяно настаивал, но утверждая, что в ее внешности «ужасно много всего». Такова была ее манера описывать лицо, которое, несомненно, благодаря слишком большому лбу, слишком большому носу и слишком большому рту, в сочетании со слишком малым присутствием общепринятого цвета и привычных контуров, было выразительно, необычно, изысканно – как во время беседы, так и в молчании. Когда Милли улыбалась, это был всенародный праздник, если же не улыбалась, это становилось главой истории. Путешественницы остановились на перевале Брюниг, чтобы съесть ланч, и там их, очарованных этим местом, посетила мысль, что тут можно было бы задержаться подольше.

Миссис Стрингем ступила теперь на территорию трепетного узнавания, небольших, но острых отзвуков прошлого, хранимого в сильно потертом футляре, которое тем не менее, если нажать на пружинку и открыть доступ воздуху, начинало усердно и громко тикать, подобно честным старым часам. Забальзамированная в памяти «Европа» ее юных лет отчасти означала три года в Швейцарии, непрерывное обучение в школе в Вевее, с наградами за успехи в форме серебряных медалей на голубых лентах и походов через не очень трудные горные проходы, атакуемые с помощью альпенштоков. На самые высокие перевалы брали самых лучших учениц, и наша приятельница могла теперь судить – по своему предполагаемому знакомству с меньшими вершинами, что она была тогда одной из самых лучших. Эти воспоминания, ставшие сегодня священными, поскольку готовились в затихших сказочных палатах прошлого, были частью главного пути, намеченного для двух сестер – дочерей, рано лишившихся отца, – их отважной вермонтской матерью, которая теперь поражала Сюзан тем, что, чуть ли не как Колумб, явно без посторонней помощи, разработала концепцию другой стороны земного шара. У себя в Берлингтоне она сосредоточила свое внимание на швейцарском городке Вевей по природному озарению, и притом с поразительной завершенностью; после чего она села на корабль, отплыла, сошла на твердую землю, все разведала и, самое главное, извлекла пользу из своего там присутствия. Она подарила своим двум дочерям пять лет в Швейцарии и Германии, что впоследствии и навсегда сделало эти пять лет эталоном для сравнения с любыми циклами в Катее и в особенности определило характер младшей из сестер – а младшей была Сюзан, – что позволило миссис Стрингем, когда представлялся случай, а таких случаев в ее жизни было немало, говорить себе: «Это определяет всю разницу». Это определяло всю разницу для миссис Стрингем, это случалось снова и снова, и к тому же в связи с самыми разными, далеко отстоящими друг от друга событиями; в частности, с тем, что благодаря одинокой, расчетливой и стойкой убежденности своей родительницы она стала женщиной, познавшей мир. Существовало множество женщин, знавших массу всяких вещей, которых сама она не знала, но, с другой стороны, они не были, подобно ей, женщинами, познавшими мир, и не понимали, кто она такая (это ей нравилось, так как низводило их еще ниже), не понимали они и того, какие возможности это давало ей о них судить. Никогда раньше миссис Стрингем не видела себя так ярко в описанном свете, как в теперешней фазе их совместного с Милли, пусть и не очень управляемого паломничества; и осознание этого, вероятно, сделало ее просьбу об остановке более настойчивой, чем она полагала. Невозвратимые дни вернулись к ней из далекого далека: отчасти они пришли с ощущением прохладного горного воздуха и всего остального, что он нес с собой, словно неистребимый запах давно изношенного наряда юности; здесь было все – сладость меда и роскошь свежего молока, перезвон колокольцев домашнего скота и плеск воды в ручьях, благоухание раздавленного неосторожной ногой бальзамника и головокружительная глубина узких ущелий.

Милли, как и она, тоже явно чувствовала все это, однако ее реакции лишь моментами трогали ее компаньонку, – как выразилась бы миссис Стрингем – так принцесса в старинной трагедии могла бы тронуть свою наперсницу, если бы той были когда-либо дозволены личные эмоции. Разумеется, принцесса только и могла быть принцессой – это истина, с которой наперснице, какой бы ответственной та ни была, приходилось жить, что весьма существенно. Миссис Стрингем была женщиной, познавшей мир, но Милли Тил была принцессой, единственной, с какой ей до сих пор приходилось иметь дело, и это по-своему тоже определяло всю разницу. Это был рок, тяжкая ноша для обреченного ее нести, тогда как для всякого другого это было бы просто превосходно заполненное место службы. Возможно, роковая ноша представляла собой, в связи с одиночеством Милли и другими загадками и тайнами, тот тяжкий груз, какой время от времени, как думалось ее наперснице, обременяет восхитительную головку девушки, и Сюзан покорно и смиренно склоняла перед нею свою. За ланчем Милли вполне охотно согласилась задержаться на перевале и оставила миссис Стрингем смотреть комнаты, решать вопросы, договариваться, чтобы им оставили их экипаж и лошадей для следования дальше; такие заботы выпадали на долю миссис Стрингем все чаще, как нечто само собою разумеющееся, однако в этот раз почему-то она особенно ярко увидела – с приятностью, в красках, чуть ли не в грандиозном масштабе, – что значит жить с великими. Ее юная подруга в высочайшей степени обладала чувством, исключавшим для нее общее понятие трудности, от которого она избавлялась вовсе не так, как – мы видели – избавляются от трудностей многие очаровательные особы, просто перепоручая решение другим. Милли же совершенно не допускала это понятие до себя, держа его на расстоянии: оно никогда не входило в ее круг; самая опечаленная наперсница не смогла бы втащить его к ней, и ступившая на эту тропу вынуждена была бы жить в изгнании. Иными словами, оказывать услуги было так легко, что все становилось похожим на придворную жизнь, только лишенную неудобств. Конечно, все сводилось к вопросу о деньгах, и наша наблюдательная дама к этому времени уже успела неоднократно поразмышлять о том, что, если говорить о «разнице», это было как раз то самое, именно это, не сравнимое ни с чем, и ничего кроме, что в конечном счете эту разницу более всего определяло. Особу, менее вульгарно и менее демонстративно делающую покупки, Сюзан и представить себе не могла бы; однако над всем, словно истина истин, торжествовал непреложный факт: девушка никуда не может деться от своего богатства. Она была способна оставить свою честную компаньонку в полном – насколько возможно – одиночестве с этим богатством и не задавать никаких вопросов, она даже могла с трудом вытерпеть навязанный ей отчет; однако это богатство крылось в прелестных складках ее беззащитно дорогого маленького черного платья, которым она сейчас, уходя, рассеянно мела по траве; богатство светилось в забавных и великолепных завитках волос, с «укладкой», сделанной, невзирая на mode du jour[3], выглядывавших из-под столь же равнодушной к моде шляпки: то была всего лишь дань личной традиции, предполагавшей что-то вроде благородной неэлегантности; богатство таилось меж страниц таухницевского тома, с пока еще не разрезанными страницами, но уже вышедшего из моды, который Милли перед отъездом машинально для себя приобрела. Она не могла ни скинуть богатство с себя, словно платье, ни отбросить во время прогулки, как смятый цветок, ни убрать на дальнюю полку, будто ненужную книгу; не могла ни выбросить его из головы, ни, с улыбкой, забыть о нем; даже в дремотном забытье не могла она выдохнуть его прочь с тихим сонным дыханием. Она не могла утратить его, даже если бы попыталась, – вот что значило быть по-настоящему богатой. Твое богатство есть то, что ты есть, и ничем иным быть не может. Когда миновал час, а Милли в дом не возвратилась, миссис Стрингем, хотя солнечный день был еще юн, осторожно двинулась в том же направлении, чтобы присоединиться к приятельнице, если та захочет продлить прогулку. Однако цель присоединиться к ней была, по правде говоря, не столь отчетлива, как необходимость проявить уважение к желанию девушки побыть в одиночестве: так что опять-таки наша добрая дама продвигалась так скрытно, что ее попытки выглядели чуть ли не «коварством», даже в ее собственных глазах. Тем не менее ничего с этим поделать она не могла, да это ее и не заботило, ведь она была уверена, что на самом деле вовсе не хочет зайти слишком далеко и просто вовремя остановится. Она и ступала так тихо, чтобы иметь возможность вовремя остановиться, однако в этот раз ей пришлось зайти гораздо дальше, чем когда-либо, так как оказалось, что она тщетно идет по следам Милли; тем не менее наконец, с некоторым волнением, ей удалось выйти на тропу, по которой, как она полагала, та действительно проследовала. Тропа вилась все выше и выше по горному склону, выводя на верхние альпийские луга, где все эти последние дни они обе, проезжая выше или ниже, мечтали побродить, а затем тропа скрывалась в лесу и, поднимаясь все вверх и вверх, приводила наконец к очевидной цели – группке коричневых, высоко взобравшихся шале. Достигнув в должное время этих шале, миссис Стрингем получила от старой, растерянной женщины, такой уродливой, что страшно было смотреть, указания, вполне достаточные для того, чтобы ими руководствоваться. Молодую даму незадолго до этого видели на тропе, она прошла дальше, миновав хребет, к тому месту, где дорога снова, резко и почти устрашающе падает вниз, в чем наша неуспокоенная исследовательница через четверть часа смогла убедиться на практике. Куда-то все же она вела, но, по-видимому, прямо в пустое пространство, ибо с того места, где Сюзан остановилась, казалось, что огромный склон горы просто пропадает где-то внизу, хотя, вероятнее всего, тропа должна была привести к какому-то невидимому выходу внизу. Однако растерянность миссис Стрингем не была долгой, так как она вдруг заметила на недалеком обломке скалы присутствие таухницевского тома, взятого с собою Милли, и поэтому ясно указывавшего, что она не очень давно здесь проходила. Девушка отделалась от книги, несомненно представлявшей неудобство в пути, и, конечно, намеревалась забрать ее, направляясь обратно; но поскольку она ее еще не забрала, то что же такое, в конце концов, с нею сталось? Поспешу добавить, что через несколько минут миссис Стрингем предстояло увидеть то, чего она, по чистой случайности, до тех пор не увидела; ее подвело глубокое внутреннее беспокойство, и она не заметила собственной близости к цели.

Все это место, с резко спускающейся вниз тропой и с ее продолжением – не менее крутым поворотом, скрытым обломками скал и кустами, казалось, падало в бездну, становясь при этом «видом», чистым и простым; видом невероятной протяженности и красоты, но заброшенным далеко вперед, на головокружительную глубину. Милли, соблазненная тем, что обещал ей этот вид сверху, спускалась вниз, не останавливаясь, пока он весь не открылся перед нею; и там, над бездной, как показалось ее приятельнице – на головокружительном краю, она удобно и невозмутимо сидела. Тропа каким-то образом сама позаботилась о себе и о своей конечной задаче, но сиденьем для девушки служила каменная плита на конце небольшого остроконечного выступа или скального нароста, словно палец указывающего направо, в воздушные глубины, и – к счастью или к чему-то гораздо худшему – совершенно открытого взору. Ибо миссис Стрингем с трудом подавила крик, увидев, что Милли уселась на самом краю пропасти, – как опасно, а ведь она всего-навсего юная девочка! Она же может оскользнуться, съехать, сорваться, низвергнуться от одного резкого движения, от поворота головы – кто может сказать от чего? – в ту неизвестность, что внизу. Тысяча мыслей в одно мгновение проносились в голове бедной дамы, вызывая у нее в ушах грохот, не достигавший, однако, слуха Милли. Такая суета принудила нашу наблюдательницу застыть на месте и затаить дыхание. То, что прежде всего пришло ей в голову, была возможность тайного намерения Милли – какой бы дикой ни казалась сама идея – в этой ее позе, выдававшей соответствие с ее капризом, с ее ужасающим затаенным желанием… Но поскольку миссис Стрингем стояла так неподвижно и безмолвно, будто единственный звук, единственный слог должен был положить начало роковому действию, истечение даже нескольких секунд отчасти возымело успокоительный эффект. Это дало Сюзан возможность получить впечатление, которому, когда она несколько минут спустя бесшумно двинулась назад по своим собственным следам, предстояло оказаться самым острым среди тех, что она вынесла из путешествия. А впечатление было такое, что, если девочка, сидя там, глубоко и бесстрашно погрузилась в размышления, это не могли быть размышления о прыжке в бездну; совсем наоборот: она сидела там в таком приподнятом состоянии духа, сознавая безграничное владение миром, что насильственное действие никак не могло бы принести пользу. Милли смотрела сверху вниз на царства земли, и хотя это зрелище могло само по себе действительно ударить в голову, она смотрела на них вовсе не с целью от них отказаться. Выбирала ли она какие-то из них или желала их все? Этот вопрос, прежде чем миссис Стрингем решила, как ей следует поступить, сделал все остальные вопросы напрасными, в соответствии с тем, что она увидела, или полагала, что увидела; и потому если было опасно окликнуть девушку или вслух каким-то образом выразить свое удивление, то, вероятно, безопаснее всего было бы удалиться так же, как она пришла. Она понаблюдала еще, не очень долго, по-прежнему затаив дыхание, а потом так никогда и не узнала, сколько времени прошло.

Вероятно, не так уж много минут, но казалось, что прошло их немало, и они дали Сюзан столько пищи для размышлений – не только пока она, еле передвигая ноги, брела домой, но и пока ждала Милли в гостинице и была занята ими даже тогда, когда перед самым вечером та наконец появилась. Она остановилась-таки на тропе, там, где лежал таухницевский том, взяла его и карандашиком, что висел на цепочке для часов, нацарапала на обложке: «A bientôt!»[4], тогда как, несмотря на затянувшееся отсутствие девушки, миссис Стрингем отмеряла время, уже не позволяя себе тревожиться. Ибо она теперь поняла, что величайшим впечатлением, какое она вынесла из недавней прогулки, была абсолютная уверенность в том, что будущему ее принцессы не грозит резкий или упрощенный уход от человеческого удела в какой бы то ни было форме. Оно не поставит перед нею вопроса о долгом, словно полет, прыжке вниз и тем самым о быстром избавлении от земной юдоли. Это будет вопрос о встрече лицом к лицу с любыми атаками жизни, чьему пристальному обзору и было, вероятно, предъявлено лицо Милли, когда девушка сидела на той скале. В итоге миссис Стрингем оказалась способной сказать себе, во время другого, довольно длительного ожидания Милли, что если ее юная подруга по-прежнему продолжает долго отсутствовать, то вовсе не оттого – какой бы предлог та ни приводила, – что она, Сюзан, слишком укоротила поводок. Она не совершит самоубийства, ибо безошибочно понимает, что ей предопределен более сложный уход: о том говорил ее вид, в каком Сюзан, чуть ли не с благоговейным страхом, ее обнаружила. Этот образ, не оставлявший старшую даму, сохранял характер откровения. В те минуты, что она наблюдала затаив дыхание, она увидела свою спутницу новым взглядом: самый тип девушки, ее внешность, ее черты, история ее жизни, ее красота, ее состояние, ее тайна – все это, не сознавая того, открыло себя альпийскому воздуху, а затем было впитано вновь, чтобы дать пищу огню, пылавшему в груди миссис Стрингем. Все эти вещи еще станут более очевидными для нас, а пока мы можем судить о них по тому, что энтузиазм нашей старшей приятельницы оказался гораздо сильнее любых ее сомнений. Такое осознание происходящего было для Сюзан не совсем привычным, но у нее появилось ощущение, что под ее ногами раскрылась шахта, полная сокровищ. Ей казалось, она стоит перед входом, не совсем еще расчищенным. Шахта требовала дальнейшей разработки и тогда, разумеется, отдаст сокровища. Однако Сюзан вовсе не думала о золоте Милли.

II

Когда Милли возвратилась, она ничего не сказала о словах, нацарапанных на таухницевском томе, но миссис Стрингем заметила, что книги с ней нет. Девушка оставила ее лежать на обломке скалы и может вообще больше никогда не вспомнить о ней. Естественно, ее подруга быстро приняла решение никогда не упоминать о том, что последовала за ней, и через пять минут после ее возвращения чудесным образом озабоченность, вызванная ее забывчивостью, снова заявила о себе.

– Вы не сочтете меня совсем гадкой, если я скажу, что в конце концов…?

Миссис Стрингем сразу же, при первых звуках этого вопроса, подумала обо всем, о чем способна была подумать, и ответила жестом согласия, чем прервала речь Милли и вызвала выражение облегчения на ее лице.

– Вам не нравится, что мы здесь остановились? Тогда мы отправимся в путь с первыми проблесками завтрашней зари или так рано, как вам захочется; просто сейчас уже поздновато отправляться в дорогу. – И Сюзан улыбнулась, показывая этой шуткой свое понимание того, что на самом деле девушка хотела бы отправиться в путь немедленно. – Я тираню вас, заставляя здесь задержаться, так что сама виновата.

Милли обычно прекрасно реагировала на шутки старшей подруги, но на этот раз она восприняла ее чуть рассеянно.

– О да, – откликнулась она, – вы и правда меня тираните…

Так что они договорились, без всяких дискуссий, что на следующее утро продолжат свое путешествие. Интерес младшей из туристок к деталям путешествия, несмотря на то что старшая заявила о своей готовности отправиться, куда бы ее ни потащили, очень скоро как-то вовсе угас; однако она обещала до ужина придумать, куда, раз перед ними лежит весь мир, они могли бы отправиться; а ужин был заказан на такое время, какое позволяло зажечь свечи. Они обе заранее договорились, что зажженные свечи в придорожных гостиницах чужих стран, в окружении горных пейзажей, придают вечерней трапезе особую поэтичность, – в этом и состояли те небольшие приключения, те изысканные впечатления, ради которых, как сказали бы обе путешественницы, они и приехали сюда. Теперь же случилось так, будто Милли, перед этим пиршеством, запланировала «полежать», однако прошло не более трех минут, как она уже не лежала, вместо этого она заговорила, и такой внезапный переход был подобен перескоку на четыре тысячи миль назад:

– Что такое сказал вам доктор Финч в Нью-Йорке девятого числа, когда вы виделись с ним без меня?

Миссис Стрингем только позже вполне осознала, почему этот вопрос напугал ее больше, чем его объяснимая внезапность, хотя эффект от произошедшего оказался в первый момент таков, что испуг чуть не заставил ее солгать в ответ. Ей необходимо было подумать, вспомнить ту встречу, то «девятое» в Нью-Йорке, тот раз, что она обратилась к доктору Финчу наедине, припомнить слова, что он тогда произнес; а когда все это вновь пришло ей на память, на миг – в самом начале – показалось, что он сказал нечто невероятно важное. Однако на самом деле он ничего подобного не сказал. Это случилось шестого, за десять дней до их отплытия: Сюзан бросилась в Нью-Йорк из Бостона в тревоге, в не очень сильном, но вполне достаточном шоке, получив известие, что Милли внезапно заболела и, расстроенная по какой-то неизвестной причине, готова отложить их путешествие. Вскоре выяснилось, что неожиданное заболевание переносится легко, и, хотя в ходе его было несколько часов, вызвавших беспокойство, врачи снова заявили, что путешествие не только возможно, поскольку предоставляет необходимую перемену обстановки, но настоятельно рекомендуется, и если горячо преданная больной гостья получила пять минут наедине с доктором, это случилось скорее благодаря ее усилиям, а не его. Ровным счетом ничего не было ими сказано друг другу, кроме легкого обмена восхищенными мнениями о лечебных свойствах «Европы» и должных заверений и ободрений, и поскольку эти факты ей припомнились, Сюзан стала способна изложить их Милли.

– Абсолютно ничего такого – даю вам честное слово, – чего вы можете не знать или чего могли не знать тогда. У меня нет с доктором секретов от вас. Что заставило вас вдруг заподозрить такое? И я не пойму, как это вам удалось узнать, что я виделась с ним наедине?

– Нет, сами вы никогда мне о том не говорили, – сказала Милли. – И я имею в виду, – продолжила она, – не те двадцать четыре часа, когда мне было по-настоящему плохо, когда ваша беседа с глазу на глаз была бы совершенно естественна, а то время, когда мне стало лучше, – то, что вы сделали прямо перед отъездом домой.

Миссис Стрингем продолжала допытываться:

– Кто же тогда сказал вам, что я с ним виделась?

– Да нет, сам он мне ничего не говорил. А вы даже потом не написали мне об этом. Мы теперь говорим с вами об этом впервые. Именно поэтому! – объявила Милли, и что-то в ее лице и голосе в следующий момент подсказало ее старшей подруге, что Милли на самом деле ничего не знала, что она только предполагала, но ее выстрел наугад попал в цель. И все же – почему ее мысли занимал такой вопрос? – Но если вы не вошли к нему в доверие, – улыбнулась девушка, – то все это не имеет значения.

– Я не вошла к нему в доверие: ему нечего было мне доверить. Но что такое? Вы не очень хорошо себя чувствуете?

Старшая из женщин искренне добивалась правды, хотя вероятность того, о чем она спрашивала, вряд ли казалась реальной, свидетельство чему – долгое восхождение, недавно с удовольствием совершенное Милли. Лицо девушки всегда оставалось бледным, однако ее друзья научились не принимать это во внимание, тем более что оно часто оказывалось самым живым и светлым, если, на поверхностный взгляд, не самым прекрасным. Милли некоторое время продолжала загадочно улыбаться.

– Я не знаю, по правде говоря, не имею ни малейшего представления. Но было бы неплохо выяснить.

В ответ на это сочувствие миссис Стрингем вспыхнуло ярким пламенем.

– Вас что-то беспокоит? Болит что-нибудь?

– Ни в малейшей, самой крохотной степени. Но иногда я хотела бы знать…

– Да, знать – что именно? – настаивала наперсница.

– Много ли я успею получить.

Миссис Стрингем пристально смотрела на нее:

– Получить много – чего? Ведь не боли же?

– Всего. Всего – от того, что у меня есть.

И снова, обеспокоенно, осторожно, наша приятельница продолжала допытываться:

– У вас ведь есть всё, так что, когда вы задаете вопрос, «много ли я успею получить»…?

– Я только хочу знать, – прервала ее Милли, – долго ли я смогу этим пользоваться? То есть если я все это получу.

В результате Милли привела в полнейшее недоумение или, по меньшей мере, совсем запутала свою подругу, которая была растрогана – всегда бывала растрогана – какой-то беспомощностью, сквозившей в грациозности девушки, в угловатости ее движений, тем не менее как бы полузамечая в ее глазах что-то вроде насмешливых огоньков.

– Если вы получите какой-то недуг?

– Если я получу всё! – Милли рассмеялась.

– Ах вот что – как почти никто другой.

– Тогда – как надолго?

Глаза миссис Стрингем молили ее, она подошла к девушке поближе, обняла ее настойчивыми руками.

– Вам хочется кого-то повидать? – А потом, поскольку Милли в ответ лишь медленно покачала головой, предложила, теперь выглядя несколько более сознающей, о чем речь: – Мы сразу обратимся к самому лучшему из докторов, живущих поблизости. – Но предложение тоже было встречено всего лишь долгим задумчивым взглядом небезусловного согласия и молчанием, приятным и рассеянным; это оставило все вопросы открытыми. Наша приятельница решительно утратила самообладание. – Скажите же мне, ради бога, если вам что-то причиняет страдания.

– Я не думаю, что у меня и правда есть всё, – сказала Милли, как бы в качестве объяснения и как бы желая высказать это по-прежнему приятно.

– Но что, ради всего святого, могла бы я для вас сделать?

Милли обдумывала вопрос и, казалось, уже готова была что-то сказать в ответ, но вдруг передумала и выразилась иначе:

– Дорогая, дорогая моя, я просто… просто очень счастлива!

Это их сблизило, но одновременно подтвердило сомнения миссис Стрингем.

– Тогда в чем же дело?

– В том-то и дело. Я едва могу это вынести.

– Но чего же, по вашему мнению, вы так и не получили?

Милли подождала еще с минуту и вдруг нашлась с ответом, да к тому же нашла силы, чтобы выказать при этом хотя бы смутную радость:

– Энергии противостоять счастью от того, что получила.

Миссис Стрингем восприняла это во всей полноте: с ощущением, что таким ответом от нее «отделываются», с возможно – вероятно – скрытой в нем иронией, и ее нежность нашла себе новое выражение в мрачном вопрошании вполголоса:

– Кого вы хотите повидать? – ибо казалось, что со своей высоты они взирают на целый континент докторов. – Куда вы желаете отправиться первым делом?

На лице Милли опять возникло выражение глубокого раздумья, но она вернулась из него с той же просьбой, что и несколько минут тому назад.

– Я скажу вам за ужином, а до тех пор – прощайте.

И она выпорхнула из комнаты с легкостью, какая для ее компаньонки стала свидетельством чего-то такого, что доставило ей особое удовольствие возобновлением обещания двигаться дальше. Странный эпизод завершился, и миссис Стрингем снова задумалась, сидя с крючком и клубком шелка, с «тонкой» работой, которая всегда оказывалась у нее под рукой, создавая настроение таинственности, и была, несомненно, изобретена в результате длительной остановки, пришедшейся так не по душе Милли. Надо было только понять и принять то, что жалобы девушки являлись фактически всего лишь избытком наслаждения жизнью, и все вновь вставало на надлежащее место. Девочка не могла останавливаться в поисках радости, но могла ради этого продолжать движение, и, с биением ритма ее движения вперед, она снова плыла в возвращенных ей беспредельных воздушных пространствах. И не было никакого стремления уклониться от истины – так, во всяком случае, надеялась Сюзан Стрингем – в том, что она сидела вот так, в углубляющихся сумерках, еще более тонко чувствуя, что положение ее юной леди просто великолепно. К вечеру на такой высоте, естественно, похолодало, но наши путешественницы заранее договорились о разожженном к их ужину камине; великая альпийская дорога подтверждала свое бесстрашное присутствие сквозь небольшие чистые стекла низких окон, эпизодами у дверей гостиницы – желтым дилижансом, огромными фургонами, закрытыми частными экипажами, напоминавшими нашей приятельнице, обладающей богатым воображением, о бегствах, побегах, преследованиях, о событиях, случившихся давным-давно, – о событиях, какие своей странной совместимостью с настоящим помогали ей отыскать невероятно интересные смыслы во взаимоотношениях, так глубоко ее затрагивавших. Естественно, что заключение о великолепном положении ее спутницы должно было поразить Сюзан как, в общем-то, наилучший смысл, какой только она способна была извлечь, ведь и сама она обрела свое место в этом великолепии, словно в придворной карете, – тут мысли ее вернулись к ней самой, и такой метод последовательных рассуждений, такой взгляд с темно-красных подушек мог, очевидно, дать ей гораздо больше, чем любой другой. К тому времени, когда были зажжены свечи к ужину и задернуты короткие белые занавески, Милли успела вновь появиться, и небольшая живописная комната приобрела ожидаемую романтичность. Это романтическое очарование не было нарушено даже теми словами, какие она произнесла, не потеряв ни минуты времени и удовлетворив наконец свою терпеливую спутницу:

– Я хочу отправиться прямо в Лондон.

Заявление прозвучало неожиданно, оно не совпадало ни с одним из намерений, высказанных при отъезде; когда возник разговор об Англии, ее как бы отложили про запас, «на потом»: в тот момент на нее смотрели как, можно сказать, на конечный объект приготовлений и знакомств. Короче говоря, Лондон, скорее всего, долженствовал как бы увенчать путешествие короной, войти в него можно было лишь последовательными подходами, словно в результате осады. Поэтому теперешний прекрасный шаг Милли выглядел более волнующим и радостным, так как миссис Стрингем почти всегда радовалась любому упрощению; кроме того, она позднее вспоминала это как эпизод той самой «экспозиции», милой сердцу любого драматурга, во время которой звучали слова, какими, при коптящих свечах, юная леди объясняла свой выбор, и происходили всякие другие вещи – происходили под клацанье фургонных цепей в резко похолодевшем воздухе, под перестук копыт, достигавший слуха наших дам; слышалось дребезжание ведер и чужестранные вопросы и чужестранные ответы – все это в равной степени было частью бодрящего дорожного разговора. Милли, по правде говоря, высказала свое пожелание так, словно сделала великое признание, какое считала для себя недостаточно скромным, и опасалась, что из-за него может показаться легкомысленной. Ее обуревала идея, что то, чего она хочет от Европы, – это «люди», насколько возможно их обрести; это, если ее подруга действительно хочет знать, и был призрак той туманной величины, что преследовал ее все предыдущие дни в музеях, соборах, да еще осквернял для нее чистый вкус альпийских пейзажей. Конечно, она всегда за пейзажи, но ей хочется, чтобы пейзаж был очеловеченным и личным, и все, что она может сказать, – это что в Лондоне – правда ведь? – такого будет гораздо больше, чем где бы то ни было еще. Она снова вернулась к мысли о том, что все для нее – не надолго, если ничего не случится, чтобы это изменить: тогда ведь то, что она теперь предлагает, вероятно, сможет дать ей более всего за время, что ей отведено, и, вероятно, окажется менее, чем что-нибудь другое, напрасной тратой драгоценного остатка. Она представила это последнее соображение так весело, что миссис Стрингем уже не пришла из-за него в замешательство, наоборот, она была теперь готова – если речь зайдет о ранней смерти – парировать ее примером из собственного будущего. Ну хорошо, раз так; они станут есть и пить за то, что может случиться завтра; и с этой минуты они выберут такой курс, чтобы вот так есть и пить в дальнейшем. В тот вечер они ели и пили действительно в духе их обоюдного решения, в силу чего, к моменту их расставания, чувствовалось, что атмосфера очистилась.

Атмосфера очистилась, возможно, лишь на весьма широкий взгляд – то есть широкий по сравнению с чертами жизни, представавшей перед ними. Идея о «людях», так занимавшая Милли, не была связана с конкретными лицами, и каждая из дам сознавала, что они сойдут с корабля в Дувре, никого не зная и никому не известные, вместе с ничего не знающими людьми. У обеих не было ни с кем заранее сложившихся отношений: этот вопрос-мольбу миссис Стрингем высказала, чтобы посмотреть, какую реакцию он вызовет; однако поначалу он не вызвал ничего, кроме замечания девушки, что у нее в голове и мысли не было об обществе, тем более о том, чтобы «наскрести» какие-то знакомства; ничего не последовало от нее и дальше, кроме желания испробовать возможности, представленные соотечественнику вообще целым сундуком «писем». Короче говоря, дело было вовсе не в людях, о которых мечтала соотечественница; дело было в человеческой, английской картине как таковой, которую они могли бы увидеть совершенно по-своему – увидеть конкретный мир, знакомый и любимый, возникший из прочитанных книг, – мир, о каком лишь мечталось. Миссис Стрингем вполне отдавала должное этому конкретному миру, но когда, несколько позднее, ей представлялся удобный случай, она не упускала возможности заметить, что было бы значительно комфортнее заранее познакомиться с одной или двумя человеческими частицами этой конкретной субстанции. Тем не менее даже таким способом не удалось, вульгарно выражаясь, «завести» Милли, с тем чтобы она тут же пустилась выполнять совет своей наперсницы.

– Кстати говоря, разве я не верно поняла вас, когда вы сказали, что дали мистеру Деншеру что-то вроде обещания?

После этих слов наступил момент, когда взгляд Милли, по-видимому, выражал одну из двух возможностей: то ли она лишь смутно помнила об обещании, то ли само имя мистера Деншера ничего ей не говорило. Но ведь на самом деле она не могла лишь смутно помнить об обещании, ничем этого не объясняя, быстро сообразила собеседница Милли; должно быть, обещание было дано определенному лицу, чтобы от него так резко отреклись. В конечном результате Милли, естественно, признала мистера Мертона Деншера, того необычайно «блестящего» молодого англичанина, что появился в Нью-Йорке в связи с каким-то литературным заданием – не так ли? – незадолго до их отъезда и раза три-четыре посетил Милли у нее дома в краткий период между поездкой в Бостон и последовавшим за тем пребыванием у нее ее теперешней собеседницы; однако потребовалось множество напоминаний, прежде чем девушка припомнила, что она вскользь говорила этой самой собеседнице, сразу же после заявления персонажа, о котором у них теперь идет речь, что он абсолютно уверен: Милли никогда не совершит столь ужасающего поступка, как посещение Лондона, без того, чтобы заранее, как теперь говорят, отыскать себе подходящего «кавалера». Она оставила его наслаждаться собственной уверенностью, форма выражения которой могла показаться чуть слишком фривольной, – это она снова подтвердила; она не сделала ничего ни для того, чтобы ухудшить такое впечатление, ни чтобы его улучшить; тем не менее она так же оставила миссис Стрингем – в этой связи и в это время – в глубоком сожалении о пропущенных встречах с мистером Деншером. Она ведь снова вспоминала о нем после того, наша старшая из двух дам, к тому же она успела заметить, что Милли, казалось, вовсе о нем не вспоминает, а ведь наивная девочка могла бы легко выдать себя, если это было не так; и интересующаяся всем, что касалось Милли, Сюзан приняла про себя решение – исключительно про себя и довольно равнодушно, – что, для разнообразия, с молодым англичанином можно было бы свести знакомство поближе. То, что он вообще оказался их знакомцем, было одной из тех знаменательных черт, какие в первые дни помогли Милли – юной девушке с открывшимся перед нею миром – стать объектом удивленного и сочувственного интереса. Одинокая, осиротевшая, беззащитная, однако обладающая другими знаками силы – большим домом, большим состоянием, большой свободой, она несколько позже стала принимать у себя, несмотря на свои юные годы, как могла бы принимать у себя женщина в зрелом возрасте, точно так, как поступали принцессы, соблюдавшие свои обязанности перед обществом и потому рано повзрослевшие. Если миссис Стрингем удалось до этих пор выяснить, что мистер Деншер уехал из Нью-Йорка куда-то еще, в связи со своим заданием, перед ее собственным приездом к Милли, ей оказалось теперь не так уж трудно узнать, что он снова приезжал на пару дней, как раз во время ее второй экскурсии в Бостон, то есть что он в итоге опять появился один раз, по пути на Запад; как она полагала, заезжал он из Вашингтона, хотя исчез с глаз долой, когда она вернулась, чтобы сопутствовать Милли, отъезжавшей в Европу. Раньше миссис Стрингем и в голову не приходило что бы то ни было преувеличивать, не приходило в голову даже, что она на это способна; но ей показалось, что в тот вечер она узнала в этом отношении достаточно такого, что могло отвечать порожденной ее новым знанием концепции, естественной концепции, что здесь кроется нечто большее.

Очень скоро она высказала уверенность, что в любом случае, было там дано обещание или не было, Милли может, находясь в Лондоне, на худой конец, воспользоваться его разрешением подать ему весточку, на что Милли с готовностью ответила, что такая возможность, хотя и вполне очевидная, тем не менее может быть использована напрасно, поскольку этот джентльмен наверняка еще пребывает в Америке. Ему нужно сделать там очень многое, а он вряд ли успел даже начать; сама же она и не подумала бы отправиться в Лондон, если бы не была уверена, что он не собирается в ближайшее время туда возвращаться. Ее компаньонка тотчас же заметила, что в тот же момент, как наша молодая женщина вот так выдала себя, она осознала, что преступила предел открытости, чего никак не могли исправить ее незамедлительно последовавшие слова, сказанные, вероятно, из-за некоторой утраты присутствия духа, что самое последнее, чего она в жизни желает, – это выглядеть так, будто она за мистером Деншером «бегает». Миссис Стрингем втайне задумалась, почему вообще зашла речь о возможности так выглядеть, о столь неожиданной опасности; однако она пока ничего по этому поводу не сказала, заговорив о других вещах: заявив, в частности, что раз мистера Деншера нет, значит его нет, и всё тут; а сами они должны любой ценой вести себя предельно осмотрительно. Но какова мера такой осмотрительности и как быть уверенными в ее правильности? Так и получилось, что, пока они так сидели, миссис Стрингем представила свой собственный случай: у нее самой оказалась вероятная связь с Лондоном, от которой она так же мало желала отказаться, как и рискнуть навязываться. Короче говоря, она завершила их совместный вечер, угостив свою молодую спутницу рассказом о Мод Маннингем, странной, но интересной английской девочке, с которой у нее в школьные дни в Вевее сложилась особая близость, духовное родство; она писала ей после того, как они расстались, с регулярностью, которая сначала понемногу ослабевала, а затем переписка прекратилась совсем, хотя в то время это был превосходный случай незрелой привязанности; так что она затеплилась вновь сама собой, когда обе они вышли замуж. Они стали снова тепло и аккуратно переписываться – начало этому положила миссис Лоудер; затем они обменялись еще двумя-тремя письмами. И тут наступил конец, хотя разрыва не произошло, только мягкий спад: Мод Маннингем, полагала Сюзан, весьма удачно вышла замуж, тогда как ей самой повезло меньше, а помимо этого, и более всего, расстояние и различия, ослабевшая духовная близость и невозможность встретиться вновь довершили разобщение. И только недавно, после всех прошедших лет, встреча стала казаться возможной, то есть если вторая ее участница еще существует. Именно это теперь представлялось нашей приятельнице интересным выяснить, и она надеялась, что с помощью того или другого ей удастся это сделать. Это будет эксперимент, который она во что бы то ни стало теперь проведет, если Милли не против.

Милли вообще никогда не возражала против чего бы то ни было и, хотя она задала пару-тройку вопросов, не привела и сейчас никаких доводов против. Вопросы девушки или, во всяком случае, собственные ответы на них миссис Стрингем разбередили в этой последней мысли о прошлом, целую их вереницу: до сегодняшнего вечера она не знала, сколько она помнит или – хорошо ли будет увидеть, что сталось с крупной и яркой Мод, цветущей, экзотичной чужестранкой, которая – даже в юношеском восприятии, – казалось, ее просто околдовала. Существовала опасность – Сюзан откровенно коснулась этого, – что такой темперамент с годами мог не достичь зрелости, в смысле тонкости и изящества: восстанавливая отношения после долгого перерыва, тебе всегда приходится смотреть такой опасности в лицо. Подбирать выбившиеся нити – всегда риск, но она, Сюзан, готова пойти на этот риск, если готова Милли. Возможность «позабавиться», призналась она, уже сама по себе соблазнительна; и в ее словах звучали – ведь она была несколько возбуждена – нотки оправдания такой забавы, как безобидного права, обретенного по завершении пятидесяти лет строгой новоанглийской добропорядочности. Среди более поздних воспоминаний миссис Стрингем перед нею вставал совершенно неописуемый взгляд, в тот момент брошенный на нее ее собеседницей; она по-прежнему сидела при свечах, перед завершенным ужином, а Милли беспокойно ходила по комнате: взгляд ее долго оставался для Сюзан непостижимым комментарием к ее понятию свободы. Как бы там ни было, приглашенная произнести последнее мудрое суждение, Милли проявила свое отношение, по-видимому, раздумчиво и очаровательно, сказав, что, хотя ее внимание было в основном беззвучным, рассказ ее приятельницы – предъявленный в качестве вероятного шанса непредвиденно, словно игральная карта из рукава, – показался ей наполовину поразительным, а наполовину – соблазнительным. И раз все дело – в том состоянии, как оно находилось теперь, – зависело от этого, она легко и свободно обронила, прежде чем отправиться спать: «Рискуйте всем, чем угодно!»

Такое качество ее ответа, казалось, некоторым образом отрицало весомость вызванного, словно дух из небытия, присутствия Мод Лоудер – это Сюзан Стрингем, все еще сидевшая за столом, взволнованная и погруженная в раздумье, вдруг осознала чуть более ясно. Когда Милли покинула ее, в ней стало происходить нечто, определяющее ее дальнейшую жизнь, безымянное, но ставшее, как только она дала волю этому процессу, неотвратимым. Было так, будто она снова поняла, в полноте протекшего времени, что она, после замужества Мод, прожила свою жизнь ощутимо неудачнее, что ее «пере-жили», или, как теперь говорят, «обставили». Миссис Лоудер оставила ее позади, и по этому случаю, в ту же фазу собственной жизни Сюзан, – не второй жизни, печальной, несшей на себе достоинство печали, а первой, с постной скудостью ее предполагаемой верности, – ее стали, в том же духе, чуть ли не покровительственно, снисходительно жалеть. Если такое подозрение, даже утратив свое значение, никогда в ней до конца не увядало, то, несомненно, в ее предложении восстановить это звено в цепочке, а не порвать ее заново была какая-то странность, и, действительно, могло быть вполне вероятно, что у Сюзан возникло настроение, при котором развившееся в ее бывшей соученице представление о покровительстве могло бы решить ее – Сюзан – проблему в совершенно ином смысле. Проблема уже была фактически решена – если этот случай вообще достоин разбора – счастливым ее завершением, поэтической справедливостью, щедрым реваншем, поскольку теперь у Сюзан Стрингем – наконец-то! – было что показать. После прекращения переписки Мод, по-видимому, уже обладала столь многим, что теперь – ведь разве не таков вообще великолепный закон английской жизни? – наверняка должна, со всеми приращениями, продвижениями, расширениями, реально иметь много больше. Очень хорошо; такие вещи вполне могут иметь место; миссис Стрингем в состоянии справиться со своими чувствами и быть к этому готовой. Что бы миссис Лоудер ни захотела продемонстрировать – ты всегда можешь надеяться, что твои предположения справедливы, – у нее не окажется ничего, подобного Милли Тил, представлявшей теперь трофей, который вполне могла предъявить ей бедняжка Сюзан. Бедняжка Сюзан медлила еще довольно долго – свечи почти догорели, и, как только со стола было убрано, она открыла свой аккуратный футлярчик. Она не потеряла старого ключа, в памяти хранились старые связи, адреса, какие она могла попытаться использовать, так что важно было лишь начать. Она сразу же принялась писать.

Книга четвертая

I

После этого все пошло с такой быстротой, что Милли не произнесла ничего, кроме правды, лежавшей прямо под рукой, сказав джентльмену, сидевшему справа от нее, который к тому же был джентльменом, сидевшим слева от хозяйки, что она даже сейчас едва понимает, где находится: ее слова обозначили первое полное осознание ею ситуации, оказавшейся поистине романтической. Они уже сидели за обедом – Милли и ее приятельница – в доме на Ланкастер-Гейт, в окружении, как ей казалось, абсолютно английских аксессуаров, хотя ее восприятие существования миссис Лоудер и, еще более, необычайной личности этой женщины возникло так недавно и так неожиданно. Сюзи, как она стала теперь называть, для некоторого разнообразия, свою компаньонку, пришлось всего-навсего взмахнуть разок аккуратной маленькой палочкой, чтобы тотчас же началась волшебная сказка, в результате чего Сюзи теперь ярко заблистала: ведь с только что обретенным чувством своего успеха миссис Стрингем обрела и этот блеск – в роли волшебницы-крестной. Милли чуть ли не настояла на том, чтобы одеть ее – для сегодняшнего визита – именно как волшебницу-крестную; и вовсе не вина девушки, что наша добрая дама явилась на обед не в остроконечной шапочке, коротенькой пышной юбочке и башмачках с алмазными пряжками, размахивая волшебным посохом. По правде говоря, наша добрая дама и так держалась с не меньшим удовлетворением, чем если бы все эти знаки отличия на ней действительно красовались, знаменуя ее работу; и замечание Милли, обращенное к лорду Марку, несомненно, явилось результатом столь легкого обмена взглядами с миссис Стрингем, что они смогли преодолеть даже невероятную длину стола. Между нашими двумя дамами находились еще двадцать человек, но этот взаимно-поддерживающий обмен взглядами стал острейшим продолжением того, другого сопоставления взглядов, произошедшего во время остановки на швейцарском перевале. Милли почти готова была решить, что Фортуна слишком для них поторопилась, что они вроде бы отважились на небольшую шутку, а в результате получили на нее непропорционально серьезный ответ. В этот момент, например, она не могла бы сказать – притом что ее восприятия ускорились, – стала ли она теперь более весела или более подавлена; и это могло бы оказаться действительно серьезным осложнением, если бы она, к счастью, не успела принять решение, как только забрезжила впереди эта картина, что в конечном счете более всего ей важно лишь то, что она ничего не ищет и ни от чего не бежит, что ей не следует даже слишком многому удивляться и задавать слишком много вопросов; надо дать событиям идти своим ходом, поскольку сомнений в том, каков будет их ход, действительно мало.

Лорд Марк явился к Милли перед обедом, его привела не миссис Лоудер, а привлекательная девушка, племянница этой дамы; она сидела теперь у другого конца стола, с той же стороны, что и Сюзи; лорд Марк привез Милли на Ланкастер-Гейт, и она собиралась расспросить его о мисс Крой, той самой привлекательной девушке, что была практически прислана ей на показ – впрочем, теперь в совершенно великолепном виде, но уже во второй раз. Первый же раз, всего тремя днями раньше, имел место по случаю ее с тетушкой визита к обеим нашим героиням, и тогда Кейт произвела на них огромное впечатление своей красотой и возвышенностью души. У Милли это впечатление не изменилось и теперь, и, хотя ее внимание в то же время откликалось и на все остальное, глаза ее главным образом были заняты Кейт Крой, если только не были заняты Сюзи. Более того, глаза этого замечательного создания с готовностью отвечали на ее – Милли – взгляд: теперь мисс Крой встала в ряд замечательных созданий, и Милли представлялось, что это – часть молниеносного успеха гостей из Америки, что, вопреки первоначальным расчетам, ей нужно будет проявить готовность осознать – мило, откровенно осознать возможности, даримые им дружбой. Милли, в качестве гостьи, легко и грациозно сделала обобщение: английские девушки обладают особой, строгой красотой, особенно ярко видной в вечернем наряде и особенно – вот ведь что поразительно! – как в случае с этой девушкой, когда вечерний наряд именно таков, каким должен быть. Это замечание она целиком приготовила для лорда Марка, когда, через некоторое время, об этом сможет зайти речь. Казалось, она уже сейчас видела, что у них будет много такого, о чем сможет зайти речь: явно занятая своим другим соседом, хозяйка часто оставляла их двоих без своего внимания. Другим же соседом миссис Лоудер был епископ Маррамский – настоящий епископ, каких Милли никогда в жизни не видела, в ужасно сложном костюме, с голосом, звучавшим как старинный духовой инструмент, и с лицом, словно взятым с портрета какого-нибудь прелата; тогда как джентльмен слева от нашей юной леди, джентльмен грузный, толстошеий и, видимо, полностью лишенный воображения, смотрел прямо перед собой и, словно не желая, чтобы его отвлекали пустыми словесами от намеченной цели, явно рассчитывал, в качестве вознаграждения, завладеть лордом Марком. Разобравшись во всем этом – она даже почувствовала что-то вроде радостного возбуждения оттого, что так быстро «попала в струю», – Милли увидела, как оправданны были и ее мольба о людях, и ее любовь к жизни. В тот момент не казалось затруднительным – хотя виды на будущее, как представлялось, говорили об обратном – прямо войти в поток или, во всяком случае, постоять на берегу. Оказалось совсем легко подойти поближе – если они действительно подошли, – и все же окружавшие ее стихии теперь сильно отличались от всех ее старых, давно знакомых стихий, и были они по-настоящему яркими и необычными.

Она спрашивала себя, поймет ли ее сосед справа, что́ она хочет сказать таким описанием присутствующих, если бы ей вдруг пришло в голову выпустить свои впечатления на волю; но еще одно соображение, пробудившееся в ней, подсказало, что – нет, решительно нет, не поймет. Тем не менее к этому времени ей уже открылось, что его линией поведения станет стремление быть умным; и действительно, по-видимому, немалый интерес можно будет найти как в новых взглядах и новом влиянии людей умных, так и в человеческом простодушии. Милли трепетала, сознавая, что щеки ее пылают и тут же снова становятся бледными от уверенности, присутствия которой она прежде никогда так четко не ощущала, что она может считать себя полностью вовлеченной, включенной в жизнь: самая атмосфера этого дома, уровень приема вызвали в ней одновременно словно бы ясное звучание колокола и глубокие полутона скрытых смыслов. Малейшие мелочи, лица, руки, драгоценности женщин, звучание слов, особенно – имен, доносившихся с противоположной стороны стола, форма вилок, аранжировка цветов, поведение слуг, стены комнаты – все было штрихами картины и символами играемой пьесы; и более того, они знаменовали для Милли живость ее собственного восприятия. Она прямо-таки уверилась, что никогда прежде не приходилось ей испытывать столь сильные вибрации: ее чувствительность оказалась слишком обострена – это почти лишало ее равновесия, например, ей виделось слишком много такого в манере поведения дружелюбной племянницы, показавшейся ей выдающейся и необычайно интересной девушкой, что она никак не могла свести воедино, но что делало новую знакомую поразительно добросердечной и близкой. Разумеется, у молодых женщин этого типа всегда есть масса других возможностей, однако здесь, движимые собственным вольным стремлением, они уже определили в общих чертах свои отношения. Суждено ли им, мисс Крой и ей, подхватить и продолжить повествование с того места, где их предки когда-то его оборвали? – суждено ли им понять, что они пришлись по душе друг другу, и попытаться выяснить, не сработает ли программа верности в более современных условиях? Когда они приехали в Англию, Милли сомневалась в возможностях Мод Маннингем, полагала, что та – человек ненадежный и, как тростник под ветром, опора сомнительная, считала их зависимость от этой дамы – поскольку это все же была зависимость – постыдно глупым состоянием ума, если бы они захотели сделать что-то столь бессмысленное, как «войти в общество». Совершить такое паломничество всего лишь ради того общества, какое могло храниться для них в резерве у миссис Лоудер, – да стоило ли вообще об этом задумываться? – ведь она сама уже решила интересоваться чем-то иным, проявлять любопытство к совсем другим предметам. Она объяснила бы это любопытство желанием увидеть те места в Англии, о которых она читала, и такое объяснение своих побудительных мотивов она готова была изложить своему соседу справа, даже несмотря на то, что в результате он мог бы обнаружить, как мало она на самом деле читала. Сейчас ситуация была такова, будто ее дурное предвидение с возмущением опровергается самой величественностью происходящего – менее выспреннего определения она не смогла подобрать, – либо, во всяком случае, оно опровергалось захватывающим внимание характером двух главных присутствующих фигур (она и их не могла определить иначе). Миссис Лоудер и ее племянница, какими бы непохожими друг на друга они ни выглядели, имели хотя бы то общее, что каждая из них была великолепной реальностью. Это прежде всего относилось к тетке, настолько, что Милли поражалась, как ее компаньонке в былые годы удалось достичь с этой необыкновенной подругой общности интересов; тем не менее она чувствовала, что миссис Лоудер – личность, которую можно объять умом примерно за два-три дня. Во всяком случае, она останется массивной и неподвижной, пока ваш ум будет совершать свое кружение, тогда как мисс Крой, эта привлекательная девушка, позволит себе удовольствие непредсказуемо двигаться в любых направлениях, мешая обзору. Мисс Крой оказалась занятным, угрожающе неподдающимся явлением – не менее того, и все остальные люди и предметы здесь были таким же явлением; и несомненно, обе паломницы получили по заслугам: нечего было с такой готовностью ввязываться в эту авантюру.

Однако интеллект лорда Марка, как оказалось, вполне соответствовал интеллекту Милли, что дало ему возможность растолковать девушке, как мало он способен прояснить ей сложившуюся ситуацию. Он, кстати говоря, объяснил ей – или, по крайней мере, намекнул, – что теперь в Лондоне просто невозможно сказать, кто где находится. Все и каждый находятся везде – и никого нигде нет. Ему было бы ужасно трудно – да-да, если честно – обозначить каким-либо именем или названием «круг» их хозяйки. Да был ли это вообще «круг» или нет и существует ли теперь здесь нечто подобное таким вещам, как круг? – существует ли теперь что-то, кроме движения наугад и ощупью, подобного заблудившимся огромным серым грязным морским валам посреди Канала, движения целых масс растерянных людей, стремящихся «раздобыть» неизвестно что неизвестно где?

Он бросил Милли этот вопрос, показавшийся ей огромным; она чувствовала, что к концу пятиминутного разговора их было брошено ей великое множество, хотя лорд Марк продвинулся вперед всего лишь на шаг или два; возможно, он все же окажется способен дать ей пищу для размышлений, но пока что он не помог ей ни в чем разобраться: он говорил так, будто, слишком много зная, давно утратил всякую надежду на это общество. Таким образом, он занимал позицию на противоположном краю по сравнению с нею самой, но в результате, как и она, блуждал и терялся, и, более того, вопреки его временной бессвязности, ключ к которой, как она догадывалась, несомненно, отыщется, лорд Марк был столь же твердо сложившейся частицей конкретной субстанции, что миссис Лоудер и Кейт Крой. Единственным пятном света, брошенным на первую из этих двух дам, были его слова, что она – необычайная женщина, совершенно необычайная женщина, и «чем больше ее узнаешь, тем необычайнее она оказывается»; тогда как о второй он в тот момент заметил только, что она ужасно – да-да, совершенно ужасно – хороша собой. Милли подумала, что требуется некоторое время, чтобы разглядеть ум сквозь манеру его речи, и тем не менее с каждой минутой она все более принимала на веру это необъяснимое явление, независимо от того, что говорила ей о нем миссис Лоудер, впервые упомянув его имя. Вероятно, здесь был один из тех случаев, о которых она слышала дома, в Америке, – характерный для Англии случай, когда люди скрывают игру ума гораздо охотнее, чем выставляют ее напоказ. Так, правда довольно редко, поступал и мистер Деншер. Но что же делало лорда Марка таким в любом случае реальным, если это был трюк, которым он явно так искусно владел? Каким-то образом эта личина – по жизни, по необходимости, по собственной целенаправленности – снимала с него самого всякую заботу о яркости: ее одной хватало с избытком. Трудно было определить его возраст: то ли он был молодой человек, но выглядел пожилым, то ли – пожилой, но выглядел молодым; ничего не доказывало и то, что плюс ко всему у него была лысина и он как бы несколько зачерствел или, если выразиться более деликатно, скорее, усох; в нем чувствовалась этакая тонкая, чуть заметная суетливая живость человека занятого, а глаза его моментами (хотя это выражение из них могло неожиданно исчезнуть) бывали так искренни и чисты, как глаза милого мальчика. Очень опрятный, очень легкий, очень светловолосый, настолько, что усы его становились заметны лишь потому, что он то и дело их касался – опять-таки совершенно мальчишеским жестом, – лорд Марк произвел бы на Милли впечатление человека самого интеллектуального, если бы не показался самым несерьезным. Это качество виделось ей скорее в его взгляде, чем в чем-либо ином, хотя он постоянно носил пенсне, что придавало ему задумчиво-бостонский вид.

Мысль о его недостаточной серьезности была, несомненно, связана с титулом при его фамилии, который представлял – для нашей юной, слегка запутавшейся женщины – связь с историческим патрициатом, аристократией, с классом, который, в свою очередь, – тут тоже некоторая путаница – имел родовое сходство с той частью общества, которую никогда, на ее слуху, не называли иначе, как «высший свет». Высшая часть нью-йоркского общества всегда понимала, что причислена к этой категории, и хотя Милли сознавала, что в применении к земельной и политической аристократии это название слишком упрощено, другого на тот момент у нее просто не нашлось. Правда, она вскоре обогатила свою идею пониманием, что ее собеседник – человек равнодушный; однако это печальной известности равнодушие, свойственное аристократии, мало что могло ей объяснить, так как она чувствовала, что лорд Марк прежде всего думает продолжить с нею знакомство, а помимо того, мысли его заняты множеством собственных проблем. Если он, с одной стороны, не спускает с нее мысленного взора, а с другой – размышляет о столь многом – доказательством тому служила его манера крошить хлеб, – зачем же он рисуется перед нею, как готовый на дерзость аристократ? Милли не способна была ответить на этот вопрос, а он как раз был одним из тех, что ее теперь обуревали. Она, по справедливости, могла бы сказать, что вопросы эти весьма сложные, а ведь ее собеседник явно знал – знал заранее, что она чужестранка, американка, и тем не менее не придал этому ни малейшего значения, будто Милли и ей подобные были для него главным блюдом его каждодневной диеты. Он воспринял ее по-доброму, но невозмутимо и непоправимо, как нечто само собою разумеющееся, и ей нисколько не могло помочь то, что она быстро поняла – он успел побывать в ее стране и в ней разобраться. Милли не оставалось ничего такого, что она могла бы объяснить, смягчить или – чем похвастать; не могла она ни укрыться за своей чужестранностью, ни использовать ее как преимущество: у него самого, кстати говоря, окажется гораздо больше, о чем рассказать ей на эту тему, чем узнать от нее. Она могла бы узнать от него, почему она так отличается от той привлекательной девушки: она этого не знала, способна была только чувствовать разницу; во всяком случае, она могла бы у него узнать, почему эта привлекательная девушка так отличается от нее самой.

Именно по этим рельсам им предстояло двигаться дальше, по рельсам, тут же – несмотря на его неопределенность – проложенным лордом Марком ради собственного удобства и вполне определенным образом. Она ведь уже задумывается над тем, заметил он ей, что ей нужно будет сказать там, у себя, по другую сторону океана, – американцы вечно так поступают. А ей, по совести говоря, даже произносить ничего не надо; только ведь американцы никогда этого не понимают и никогда не поймут – бедняги! – да-да («бедняг!» вставила она сама), никогда не поймут, чего делать не надо. Какие ноши взваливают они себе на плечи, из чего, в самом деле, создают себе проблемы! Эта легкая и, в общем-то, дружеская насмешка над ее соотечественниками стала для Милли ноткой личного узнавания со стороны ее нового знакомца – в той мере, в какой оно ей требовалось; и она тут же, вполне сознавая, что делает, показала ему пример ужасного беспокойства, объяснив, что ее желание быть «приятной во всех отношениях» продиктовано тем, какой приятный прием устроила ей в Лондоне миссис Лоудер. Лорд Марк проявил к этому сообщению явный интерес, и лишь позднее Милли поняла, насколько больше информации об их общей приятельнице он получил, чем выдал. Вот и еще один пример характерной черты: Милли сразу же, при первом погружении в темные глубины издавна сложившегося общества, столкнулась с интереснейшим феноменом сложных, а возможно, и зловещих мотивов. Тем не менее Мод Маннингем (это ее имя почему-то по-прежнему давало пищу фантазии, даже в ее присутствии) действительно была с путешественницами приятно любезна, и следовало отвечать ей с тою же любезностью, с какой встретила их она. Она оказалась у них в отеле чуть ли не прежде того, как, по их предположениям, могла получить их письмо. Само собою разумеется, что они написали заранее, но ведь они очень скоро последовали за письмом. Она сразу же пригласила их на обед, имевший быть через два дня, а на следующее утро, не дожидаясь ответного визита, вообще ничего не дожидаясь, она заехала к ним снова вместе с племянницей. Все происходило так, будто она и правда к ним расположилась; это было великолепное проявление верности – ее верности миссис Стрингем, которая теперь была компаньонкой Милли, а когда-то – школьной подругой миссис Лоудер: вон она, сидит в конце стола, эта дама с прелестным лицом, в довольно ярком платье.

Лорд Марк, сквозь стекла пенсне, воспринял взвешенно описанные черты Сюзи.

– Но разве верность миссис Стрингем не столь же великолепна?

– Да, это прекрасное чувство, но ведь у нее нет ничего, что она могла бы отдать в дар.

– Разве у нее нет вас? – спросил лорд Марк, не слишком долго помедлив.

– Меня? Отдать в дар миссис Лоудер? – Милли явно еще не приходилось смотреть на себя как на возможное приношение. – Ох, я не такой уж хороший подарок и при этом пока еще не чувствую, чтобы меня уже успели принести в дар.

– Вас успели показать, и если наша с вами приятельница за вас сразу же ухватилась, все сводится к одному и тому же. – Он пошучивал, этот лорд Марк, как бы совершенно безучастно, собственные шутки его не забавляли, но он вовсе не был мрачен. – Если вас увидят – вам придется это признать, – это будет означать, что за вас тотчас ухватятся; а если встает вопрос о том, чтобы вас показать, – ну и все то же и так же, все сначала. Только сейчас все это уже не находится в руках вашей подруги: выгоду теперь получает миссис Лоудер. Оглядите стол, и вы убедитесь, я полагаю, что за вас ухватились все – с одного конца стола до другого.

– Ну что ж, – ответила Милли, – у меня, кажется, возникает чувство, что мне это нравится больше, чем когда надо мной смеются.

Только потом Милли поняла – Милли всегда было свойственно понимать некоторые вещи потом, – что у ее нового знакомца имелся какой-то собственный способ, отличный от всех остальных, уверить ее в своем полном и уважительном внимании к ней. Ей очень хотелось бы знать, как у него это получается, – ведь он никогда не извинялся и ни в чем ее не заверял. Во всяком случае, Милли говорила себе, что ему удалось ее провести, и самым странным в этом был вопрос, который помог ему это сделать.

– Много ли ей о вас известно?

– Да нет, просто мы ей понравились.

Даже на это его светлость, человек, много путешествовавший, опытный и самоуверенный, не рассмеялся.

– Я имел в виду вас лично. Много ли эта дама с прелестным лицом, а оно и правда прелестно, ей о вас рассказала?

Милли задумалась.

– О чем рассказала?

– Обо всем.

Его ответ и то, как он обронил его, снова ее взволновали, заставили на миг почувствовать, что, как и следовало предполагать, от нее ждут откровений. Однако она быстро нашлась с ответом:

– О, что до этого, то вам лучше спросить у нее самой.

– У вашей умной компаньонки?

– У миссис Лоудер.

На это он ответил, что их хозяйка – человек, с которым некоторые вольности совершенно непозволительны, но что он тем не менее чувствует ее поддержку, так как она по большей части бывает к нему добра, и, если он некоторое время будет вести себя очень хорошо, она, вероятно, сама ему все скажет.

– Во всяком случае, мне тем временем будет интересно посмотреть, что она с вами делает. И это даст мне понять, как много она знает.

Милли слушала со вниманием: тут все было ясно, но подразумевалось что-то еще.

– А что она знает о вас?

– Ничего, – серьезно ответил лорд Марк. – Но это не имеет значения… для того, что она со мной делает. – А затем, словно предвосхищая ее вопрос о характере таких действий: – Ну вот, к примеру, – прямо подталкивает меня к вам.

Девушка немного подумала.

– Вы хотите сказать, она бы так не поступала, если бы знала…

Он встретил это так, будто в вопросе действительно крылся какой-то смысл:

– Нет. Я полагаю, отдавая ей должное, она все равно поступала бы так же. Так что можете быть спокойны и вести себя свободно…

Милли тут же воспользовалась его разрешением:

– Потому что, даже в наихудшем виде, вы – лучшее, что у нее есть?

Это его наконец-то развлекло.

– Был, пока не явились вы. Теперь вы – самое лучшее.

Странным было то, что по его речам Милли должна была почувствовать, что́ он знает; именно так они на нее и подействовали – настолько, что заставили ее, хотя и не без удивления, в это поверить. И именно этому, с самой первой их встречи, суждено было прочнее всего остаться в ее памяти: она приняла его знание, почти не сопротивляясь – тем самым сдавшись на милость неминуемого, – поскольку, как лорд Марк мог бы сказать, с чисто практической точки зрения это вещь такого рода, какие не раз встречались ему в его странствиях; во всяком случае, он твердо в это верил. Более того, ее смирение нисколько не ослабело, когда, позднее, она узнала, что с краткими интервалами и как раз, видимо, перед тем, как Милли предстояло возникнуть из безвестности ранней юности, лорд Марк нанес три отдельных визита в Нью-Йорк, где у него оказалось много именитых друзей и самых противоречивых связей. Его впечатления, его воспоминания об этом смешанном обществе, действия которого невозможно предугадать, были явно все еще очень ярки. Это помогло ему поместить Милли в определенный круг, и она все острее и острее осознавала, но лишь после того, как дверь за нею захлопнулась и рука проводника поднялась, давая сигнал поезду отправляться, что ее втолкнули в купе, где ей придется путешествовать ради своего нового знакомца. Такое использование себя, несомненно, тотчас же вызвало бы негодование множества девушек; но склад ума нашей юной леди, позволивший ей лишь смотреть и воспринимать, есть одна из самых привлекательных сторон нашей героини. Милли практически только что узнала от лорда Марка, успела, между прочим, в своем громыхающем купе понять, что он отвел ей самое высокое место среди их друзей, если говорить о присущих им качествах. Она имела успех, вот к чему все свелось, как он очень скоро ее заверил, и вот что такое – иметь успех: это всегда случается раньше, чем ты узнаешь об этом. Собственное незнание часто – самая великолепная часть успеха.

– У вас пока еще не было времени, – сказал он. – То, что сейчас происходит, – ничтожно. Но вы сами увидите. Вы увидите всё. Вы сможете, знаете ли, – вы увидите всё, о чем мечтаете.

Он удивлял ее все больше и больше: ощущение было почти такое, будто он, говоря, вызывал перед нею видения; и странным образом, хотя эти видения манили ее за собой, они оказывались вне всякой связи – то есть вне такой предварительной и естественной связи – с таким лицом, как лицо лорда Марка, с такими, как у него, глазами, с таким голосом, тоном, с такой манерой вести себя. На какой-то момент он повлиял на нее так, что заставил ее подумать, да не собирается ли она испугаться? – столь отчетливы секунд пятьдесят были ее видения, что Милли окатила волна страха. Вот они все, тут опять – да, разумеется: пробный шар Сюзи, брошенный в миссис Лоудер, был их шуткой, но они, веселясь, задели кнопку электрического звонка, он продолжает звучать. В самом деле, сидя там, она не переставала слышать в собственных ушах его дребезжание и в такие минуты поражалась, что другие его не слышат. Они не поднимали вопрошающих взглядов, не улыбались; ее страх, о котором я говорю, был вызван ее желанием, чтобы это прекратилось. Однако звук понемногу затих, будто сама тревога улеглась; казалось, Милли разглядела быстрым, пусть и не слишком пристальным оком, что у нее есть два пути: один – первым делом утром покинуть Лондон, другой – вообще ничего не делать. Ну что ж, она не будет вообще ничего делать; она именно это сейчас и делает, более того, она это уже сделала и упустила свой шанс. Она отреклась от себя – тут же, на месте, у нее возникло поразительное чувство, что она решается так сделать; ведь она уже совершила самый трудный поворот, прежде чем путешествовать дальше с лордом Марком. Не очень экспрессивно, но с глубочайшим вниманием – как не мог бы никто другой – он встретил тот ее вопрос, который она неожиданно задала миссис Стрингем на перевале Брюниг: если она получила все – что бы это ни было, – таков был ее вопрос, – то надолго ли?

– Ах, ну, возможно, и не надолго, – таким оказался ответ ее соседа по столу, – потому-то, разве вы не понимаете? Я – это выход.

Было очевидно, что такое возможно, несмотря на полное отсутствие в нем эффектности: выход и виделся именно в этом отсутствии. Привлекательная девушка, которую Милли не выпускала из виду, поразительная племянница миссис Лоудер, тоже, как она заметила, то и дело взглядывавшая на нее, вероятно, могла бы стать выходом, так же как и он, ведь и в ней отсутствовала эффектность, хотя, насколько можно было судить, между нею и лордом Марком, помимо этого, было мало общего. И все-таки что же действительно можно сказать, как понять, к какому предварительному заключению прийти, кроме того, что они каким-то образом оказались вместе в том, что они представляют? Кейт Крой, утонченная, но дружелюбная, смотрела на Милли через стол так, будто и правда догадывалась, как влияет на нее лорд Марк. Если она и правда догадывалась о его влиянии, что она знала об этом и в какой степени успела это влияние испытать? Не означает ли это существования меж ними чего-то особенного, не следует ли ей счесть, что они совместно, двумя своими интеллектами, усиливают вдвое те отношения, в которые она теперь погружается? Самым странным казалось ей то, что ей удается так быстро, каждым секундным взглядом распознать разнообразные признаки неких отношений; такая аномалия сама по себе, если бы Милли уделила ей больше времени, могла бы чуть ли не пугающе подсказать ей, что она обречена торопиться жить. Это была проблема краткости времени и, соответственно, перегруженного сознания.

Таковы оказались безграничные экскурсы духа нашей молодой особы всего-то на званом обеде миссис Лоудер; но что могло быть более значительным и предостерегающим, чем самый факт такой возможности? Чем иным могли быть эти экскурсы, как не частью работы – уже в тот момент – перегруженного сознания? И это действительно было лишь частью работы, как и то, что в это время менялись тарелки, подавались новые блюда, отмечались очередные этапы банкета; приличия требовали, феномены умножались, то с одной стороны, то с другой до нее доносились слова всплесками медленно наплывающего мощного прилива; миссис Лоудер почему-то становилась все более полной и еще более основательной, а Сюзи, на таком расстоянии и по сравнению, выглядела более тонко импровизированной и совсем иной, то есть отличающейся здесь от всех и вся; было всего лишь частью то, что, пока весь процесс шел вперед, наша юная леди сошла с поезда, возвратилась и взяла в руки свою судьбу, словно была способна одним-двумя взмахами крыльев ненадолго поместиться так, чтобы увидеть этой судьбе альтернативу, и судьба предстала перед ней совершенно в том образе и в том месте, где она ее оставила. Образ оказался ее образом в ореоле успеха – ведь лорд Марк заявил, что она имеет успех. Разумеется, это более или менее зависело от его понимания таких вещей, во что она, однако, сейчас вдаваться не собиралась. Но, вскоре вернувшись к разговору, она спросила его, что он тогда имел в виду, говоря о том, что миссис Лоудер станет с ней делать, и он ответил, что об этом можно не беспокоиться.

– Она получит назад, – приятным тоном сообщил он, – свои деньги. – Он мог и такие вещи произносить – что тоже было уникально, – не звуча при этом ни вульгарно, ни «ядовито»; и скоро объяснился, добавив: – Здесь у нас, знаете ли, никто ничего не делает задаром.

– О, если вы это имели в виду, мы вознаградим ее такой высокой мерой, какой только сможем, ничего нет легче. Но ведь она – идеалистка, – продолжила Милли, – а идеалисты, я думаю, в конечном счете не ощущают таких потерь.

Казалось, лорд Марк, в пределах собственного энтузиазма, нашел это очаровательным.

– Ах, она представляется вам идеалисткой?

– Она идеализирует нас, мою подругу и меня, абсолютно. Она видит нас в розовом свете, – сказала Милли. – Это единственное, за что я могу ухватиться. Так что не лишайте меня этого.

– Ни за что на свете. Такое мне и в голову бы не пришло. Но неужели вы полагаете… – продолжал он так, будто это вдруг стало для него важно, – неужели вы полагаете, что она и меня видит в розовом свете?

На некоторое время она оставила его вопрос без ответа, отчасти потому, что ее внимание все более и более отвлекалось на привлекательную девушку, отчасти потому, что, сидя так близко от миссис Лоудер, Милли не хотела показать ей, что они запросто ее обсуждают. А миссис Лоудер, надо сказать, прокладывала свой курс в другой стороне, обращаясь к разным особам так, словно они – островки в архипелаге, в целом предоставляя им чувствовать себя свободно, тогда как Кейт Крой все время проявляла себя как человек заинтересованный. И вдруг Милли тоже почувствовала себя свободно – она обрела свободу, решив, что миссис Лоудер на самом деле устроила все это, чтобы получить доклад о ее качествах и, так сказать, о ее ценности от лорда Марка. Она не желала, эта замечательная дама, чтобы у него был повод не знать, что он думает о мисс Тил. Почему его суждение было ей так важно – в этом еще оставалось разобраться; однако именно это озарение сейчас определило ее ответ.

– Нет. Вас она знает. У нее есть, видимо, свои резоны. И все вы здесь друг друга знаете – я это вижу, – насколько вы вообще что-нибудь знаете. Вы знаете то, к чему привыкли, и то, к чему вы привыкли – именно оно, и только оно, – вас и создает. Но существуют вещи, которых вы не знаете.

Он воспринял это так, будто ее слова могли оказаться справедливыми, будто они могли попасть в точку.

– Вещи, которых я не… При всех моих стараниях и путешествиях по всему миру, предпринятых ради того, чтобы не осталось такого, чего бы я не узнал?

Милли задумалась, и, вероятно, правдивость его претензии, которой нельзя было пренебречь, усилила ее раздражение и – соответственно – остроту ума.

– Вы – человек пресыщенный, но не просвещенный. Вам все знакомо, но вы реально ничего не осознаёте. Я хочу этим сказать, что вы лишены воображения.

Выслушав это, лорд Марк откинул назад голову, устремив глаза на противоположную стену комнаты, и наконец-то всем своим видом показал, что это его ужасно развлекло, чем привлек внимание хозяйки. Однако миссис Лоудер только улыбнулась Милли в знак того, что от нее и ждали чего-то пикантного, и, с всплеском гребного винта, возобновила свой круиз меж островками.

– Ох! – воскликнул молодой человек. – Это я уже слышал раньше!

– Вот в том-то и дело. Вы всё уже слышали раньше. Вы и меня, разумеется, слышали раньше, там, в моей стране, и достаточно часто.

– О, далеко не достаточно, – возразил он. – Но очень надеюсь, что буду слышать вас снова и снова.

– Но что в этом хорошего? Какую пользу это вам принесло? – продолжала девушка, теперь как бы откровенно его забавляя.

– Это вы сами увидите, когда узнаете меня получше.

– Но я совершенно уверена, что никогда вас не узнаю.

– Тогда в этом-то и будет вся польза, – рассмеялся он.

Если их беседа тем самым определила, что они не смогут или не захотят общаться, почему же у Милли все это время было такое чувство, что между ними как-то ненормально быстро устанавливаются отношения, вопреки ее желанию ей предназначенные? К каким более странным последствиям может привести их необщение, чем разговор, который произошел между ними, – разговор почти интимный? Ей хотелось уйти подальше от лорда Марка или, вернее, от себя самой, раз она вся была у него на виду. Она уже поняла – в конце концов, она ведь тоже была созданием замечательным, – что впоследствии его будет гораздо больше, он станет приходить за нею и особой чертой их общения для нее станет держаться так, чтобы о ней самой не заходило и речи. Все, что угодно, могло бы войти в их отношения, но только не это; построив же отношения таким образом, они, вероятно, сумеют даже сохранить их надолго. Начать можно было бы прямо тут же, на месте, вернувшись к теме привлекательной девушки. Если сама она намерена исключить себя, то лучше всего это сделать, включив кого-то другого. Естественно было включить Кейт Крой: Милли до некоторой степени готова была в случае необходимости пожертвовать ею, потому что нисколько за нее не боялась. Сам лорд Марк, кстати говоря, облегчил ей задачу, сказав, чуть раньше, что здесь у них никто ничего даром не делает.

– Ради чего же тогда, – спросила Милли, сознавая неожиданность собственного вопроса, – мисс Крой проявляет такой интерес? Что она может выиграть своим милым гостеприимством? Взгляните на нее сейчас! – воскликнула вдруг Милли, с обычной для нее готовностью хвалить; однако тут же остановилась с покаянным «Ох!», так как их взоры в указанном ею направлении совпали с тем, что Кейт повернулась к ним лицом. Милли намеревалась всего лишь утверждать, что это лицо прекрасно; но единственное, чего она добилась, – это возобновившегося у обладательницы прекрасного лица впечатления, что она – Милли – объединилась с лордом Марком, чтобы поинтереснее это лицо обсудить.

Тот, однако же, не замедлил с ответом:

– Как – что выиграть? Знакомство с вами.

– Да что ей в знакомстве со мною? Ее влечет ко мне всего лишь жалость, вот почему она так мила: она уже была готова взять на себя труд проявить сочувствие. Это – возвышенность натуры, вершина для человека незаинтересованного.

В словах Милли содержалось гораздо больше, чем было сказано, но лорду Марку понадобилась всего минута, чтобы сделать свой выбор:

– Ах, тогда сам я – нигде, так как, боюсь признаться, я не испытываю к вам жалости, ни в коей мере, – заявил он. Потом спросил: – Как же тогда вы воспринимаете ваш успех?

– Ну как же – в силу той же величайшей причины. Просто потому, что наша приятельница там, в конце стола, сознает, что ей жаль меня. Она понимает, – объяснила Милли, – она лучше любого из вас. Она прекрасна.

Казалось, его наконец-то затронули ее слова – смысл, который девушка в них вкладывала; она вернулась к этой теме даже после того, как оба они были отвлечены новым блюдом, поставленным между ними.

– Она прекрасна своим характером – понимаю, – сказал он. – Но так ли это? Вы должны рассказать мне о ней.

Милли удивилась:

– Да разве вы не знаете ее дольше, чем я? Разве вы сами ее не разглядели?

– Нет. С ней я потерпел полный провал. Ничего не выходит, я не могу в ней разобраться. Но, уверяю вас, я в самом деле этого очень хочу.

Его собеседница расслышала в этом заверении безусловно искренние ноты: казалось, он говорил о том, что реально чувствует; и она была тем более поражена этим, что все еще ощущала полное отсутствие хотя бы любопытства, проявленного по отношению к ней самой. Она имела кое-что в виду – хотя, на деле, почти только для себя одной, – говоря о естественном для их приятельницы чувстве сострадания; тут определенно крылась нотка сомнительного вкуса, но слова с трепетом вырвались наружу, вопреки ее желанию, и ее собеседнику не то чтобы очень уж хотелось задать вопрос: «Почему же оно естественное?» И для нее самой, разумеется, было бы гораздо лучше, чтобы такой вопрос не был задан: ведь объяснения могли, по правде говоря, завести ее слишком далеко. Только она теперь убедилась, что по сравнению со всем остальным ее слова об этой другой персоне способны «вывести из равновесия» ее собеседника: тут что-то крылось, и, вероятно, немало такого, о чем ей нужно будет узнать побольше, что уже проблескивало там как неотъемлемая часть более широкого «реального мира», куда ее, в этой новой ситуации, все более станут вовлекать. И фактически оказалось, что как раз в этот момент тот же самый элемент присутствовал в дальнейшей речи лорда Марка.

– Так что, видите, вы не правы, говоря о том, что мы знаем всё друг о друге. Бывают такие казусы, где мы терпим крах. Я, во всяком случае, от нее отказываюсь – то есть отказываюсь от нее в вашу пользу. Передаю ее вам – вы должны «сделать» ее для меня, я имею в виду – рассказать мне, когда вы узнаете больше. Заметьте, – милым тоном подчеркнул он, – я полностью вам доверяю.

– А почему бы вдруг нет? – осведомилась Милли, увидев в этом, как ей подумалось, удивительно претенциозную, но – для такого человека – недостаточно искусную бессмыслицу.

Тут словно бы возник новый вопрос – не фальшивит ли она сама ради того, чтобы показать себя, то есть не потерпела ли крах ее честность в попытке не поддаваться собственному желанию предстать в наилучшем свете перед лордом Марком? Тем не менее она не стала никак иначе возражать против его высказывания: ее занимало совсем другое. Она смотрела только на привлекательную девушку – представительницу той же породы и того же общества, что и он, которая заставила его почувствовать неуверенность; она думала о его абсолютной уверенности в том, что он знает все о молоденькой американочке, дешевенькой «экзотичке» – таких ввозят чуть ли не оптом, – а их место обитания, тамошние климатические условия, растительный покров и возделывание земли, при невероятных просторах, но малом разнообразии и поверхностном развитии, ему известны, и он этим знанием вполне удовлетворен. Замечательно было еще и то, что Милли понимала его удовлетворенность; она чувствовала, что выскажет правду, тут же заявив:

– Конечно; я вижу – с ней должно быть трудно настолько же, насколько со мной, как я себе представляю, должно быть легко.

И именно это из всего события осталось у нее в памяти как самое интересное из всего, что могло остаться. Ее все более привлекала мысль быть легкой: она стала бы даже смиренной, если бы ей более прямо дали понять, что это нужно, чтобы сойти за дешевенькую экзотичку. Во всяком случае, на некоторое время это будет способствовать ее желанию поддерживать отношения с лордом Марком в состоянии неопределенности. Все новое общество произвело на Милли такое впечатление, что эти люди неизбежно хорошо знают друг друга, и если привлекательная девушка занимала среди них такое место, что даже их приобщенность к «кругу» ничего не могла тут поделать, что ж, тогда она действительно величина.

II

Такое восприятие величин, смешанных или отдельных, и в самом деле поначалу совершенно возобладало над нашей, слегка задохнувшейся от неожиданности американской парочкой. Оно нашло выражение в их частом повторении друг другу слов о том, что им некого благодарить, кроме самих себя. Милли успела уже не раз обронить, что, если бы она заранее знала, как это окажется легко… Впрочем, ее возглас в большинстве случаев замирал без окончания. Как бы то ни было, миссис Стрингем эти слова казались пустяком, ее мало заботило, имела ли Милли в виду, что тогда она отправилась бы сюда раньше. Раньше она не смогла бы отправиться и, наоборот, вполне возможно, – это было бы очень на нее похоже – совсем не поехала бы; почему это оказалось так легко и в чем в любом случае было дело? – миссис Стрингем уже начала быстренько собирать мнения, но пока что держала свои прозрения при себе, поскольку в свободной интерпретации они могли бы показаться довольно тревожными. Вместе с тем величины, о которых мы говорили, то есть величины, наших двух дам окружавшие, во многих случаях были величинами вещными, а во многих других – другими, и обо всех них надо было потолковать. Соответственно, непосредственным выводом наших приятельниц был тот, что они подхвачены волной неизмеримой силы, поднявшей их на огромную высоту, и волна эта, естественно, швырнет их вниз в любом месте, где ей заблагорассудится. Тем временем, поспешим мы добавить, наши две дамы воспользовались своим рискованным положением как можно лучше, и если бы у Милли не было другой поддержки, она могла бы найти ее – и вполне достаточно, – видя, какой статус обрела здесь Сюзан Шеперд. Целых три дня девушка ничего не говорила ей о своем «успехе», о чем известил ее лорд Марк и о чем, кстати сказать, они могли судить и по другим проявлениям: она была слишком захвачена, слишком тронута возвышением и восторгами Сюзан. Сюзи вся светилась в сиянии своей оправдавшейся веры; произошло все то, что она, разумно рассуждая, вообще не считала возможным. Она рассчитывала на возможную деликатность Мод Маннингем – обратилась к деликатности, заметьте, лишь едва возможной, – и ее обращение было встречено так, что это делало честь всему человеческому роду. Это доказывало чувствительность хозяйки дома на Ланкастер-Гейт, со всею искренностью выраженную обеим нашим приятельницам в первые же дни их пребывания; она как бы рассеяла в воздухе перед ними тончайшую золотую пыль, тем самым набросив на перспективы гармонизирующую дымку. Цвета и формы за дымкой виделись глубокими и мощными – мы уже наблюдали, как ярко они выступали для Милли; но ничто не могло по истинному достоинству сравниться с тем, насколько Мод оказалась верна своему сентиментальному чувству. Вот чем гордилась Сюзи, гораздо больше, чем высоким положением подруги в обществе, которое она все более осознавала, но еще не успела полностью измерить. Чувствительность Мод была даже более очевидна, чем то – в понятии более житейском и фактически чуть ли не на уровне откровения, – что она была англичанка, определенно и в полном смысле слова англичанка, почти лишенная внутреннего отклика, но зато с прекраснейшим внешним резонансом.

У Сюзан Шеперд было для Мод одно определение, и это слово она повторяла снова и снова: Мод была «велика»; однако это вроде бы не совсем относилось к ее душе или к гулким комнатам ее дома: ее скорее следовало уподобить объемистому вместилищу, поначалу, вероятно, слишком большому, неплотно заполненному, а теперь натянутому так туго, как только возможно, на накопленное в нем содержимое – представляющее для ее американской обожательницы плотно упакованную массу любопытных деталей. Когда наша добрая приятельница у себя на родине великодушно считала своих друзей «не мелкими» – а такими она считала их в большинстве случаев, – то более или менее подразумевалось, что они достаточно вместительны, ибо пусты. Миссис Лоудер подпадала под иное правило: она оказалась вместительна, так как была полна, так как в ней виделось что-то общее – даже в покое – с огромного размера снарядом, заряженным и готовым к использованию. И именно это, с романтической точки зрения Сюзи, определяло половину очарования возобновленных ими отношений – очарования, подобного тому, как если бы, во время длительного мира, они сидели весною на усеянном маргаритками травянистом берегу, у подножья огромной дремлющей крепости. Верная своему психологическому чутью, миссис Стрингем успела заметить, что «сентиментальное чувство», проявленное ее давней школьной подругой, которое так ее обрадовало, все выражалось в действии, в движении, за исключением тяжеловесно врывавшихся в промежутки слов «дорогая моя», причем более часто, чем сама Сюзи решилась бы их использовать: они были просто частью богатого узора. Она с интересом размышляла об этом новом символе гонок, ощущая в себе самой совершенно иную настроенность. Радостью для нее было бы узнать, зачем Мод так действует, – причина была лишь половиной дела, поскольку у миссис Лоудер вообще могло не быть никакой причины: «почему» представлялось всего лишь банальной приправой, вроде ванили или мускатного ореха, чье отсутствие нисколько не испортит питательных свойств пудинга. Было совершенно очевидно явное желание миссис Лоудер, чтобы две их молоденькие подопечные преуспевали вместе; а отчет миссис Стрингем, в первые дни пребывания в Лондоне, был о том, что когда она на званом обеде не рассказывала привлекательной племяннице хозяйки о Милли, она с интересом слушала рассказы этой выдающейся племянницы о ее собственной жизни.

В этом отношении у двух старших дам имелось много такого, что они могли дать друг другу и друг у друга взять, и нашей паломнице из Бостона было еще не вполне ясно, что то, что ей следует главным образом устроить в Лондоне, это вовсе не захватывающие события для себя самой. Ее теперь мучила совесть, чуть ли не сознание собственной аморальности, когда ей пришлось признать, что она увлеклась и позабыла все на свете. Она рассмеялась в лицо Милли, когда та тоже сказала ей, что не представляет, чем все это может закончиться; и главной причиной беспокойства Сюзи было то, что жизнь миссис Лоудер, с ее точки зрения, изобиловала стихиями, на которые ей приходится взирать впервые в жизни. Они представляли, как она полагала, целое общество, тот мир, который был холодно отвергнут отцами-пилигримами и в результате до сих пор так и не осмелился пересечь океан, чтобы посетить Бостон, – ведь это общество наверняка потопило бы самый большой и надежный кьюнардер, а она не могла бы даже притвориться, что спокойно отнесется к подобной перспективе просто потому, что Милли пришел в голову такой каприз. Она сама сейчас находилась под действием собственного каприза, направленного именно в сторону их теперешнего спектакля. Она поддерживала себя лишь мыслью о том, что никогда до сих пор ей в голову не приходил ни один каприз, – или, если так случалось, она никогда раньше им не поддавалась, – что, собственно, сводилось к одному и тому же. А вот поддерживающее значение всего происходящего – тем более в буквально материальном смысле – совершенно исчезало из ее поля зрения. Ей надо подождать; во всяком случае, ей следует приглядеться: этот мир представлялся ей – в той мере, в какой она успела в него проникнуть, – огромным, непонятным, зловещим. Долгими бессонными ночами она размышляла над тем, что, по всей вероятности, готова полюбить его таким, каков он есть, а именно ради него самого и ради Милли. Странным казалось ей то, что она способна думать о любви Милли к этому обществу без ужаса, по крайней мере, она не страшилась мук совести, ее устраивал воцарившийся меж ними мир. Как бы там ни было, на сей час великим благом явилось то, что их душевные устремления слились воедино.

В то время как в первую неделю после званого обеда Сюзи продолжала упиваться успехом на Ланкастер-Гейт, ее спутница, не менее радостно и, казалось, в целом столь же романтично, была обеспечена приятным общением. Привлекательная английская девушка из большого английского дома, словно персонаж картины, по мановению волшебной палочки выступила из своей рамы; это было явление, которому миссис Стрингем тотчас же нашла художественный образ. Она нисколько не утратила хватку, совсем наоборот: она не отказалась от пышной метафоры, в силу которой Милли была для нее странствующей принцессой; тогда что же могло оказаться теперь в большей гармонии с этим, чем то, как у ворот города принцессу встречает и услуживает ей достойнейшая девица, избранная дочь виднейших его граждан? И опять-таки это была реальность, вполне очевидная для принцессы тоже, в самом удовольствии от встречи; ведь принцессы в большинстве своем существуют вполне умиротворенно в условиях одного лишь элегантного представительства. Вот почему у городских ворот они с радостью устремляются к делегированным девицам, устилающим им путь цветами; вот почему, после статуй, портретов, процессий и других королевских забав, принцессам так приятно искреннее человеческое общение. Кейт Крой по-настоящему представила себя Милли – та удостоила миссис Стрингем множеством описаний чудесной лондонской девушки собственной персоной (то есть такой, какой она давно представляла себе лондонскую девушку по рассказам путешественников, по нью-йоркским анекдотам, по давним заглядываниям в «Панч», по обширному чтению беллетристики того времени). Единственным отличием было то, что эта девушка оказалась приятнее, поскольку создание, о котором там шла речь, представлялось нашей юной женщине фигурой, вызывающей ужас. Милли думала о ней в наилучшем случае как о привлекательной девушке, какой Кейт как раз и была, обладающей такой манерой поворачивать голову, таким голосом и тоном, такой прекрасной фигурой и благородной осанкой, так умеющей «делать вид» и, если на то пошло, вовсе не делать вида – то есть особой, обладающей всеми характерными чертами порождения издавна сложившегося общества, которой в то же время предстояло стать героиней весьма выразительной истории. Милли с самого начала поместила эту поразительную особу в историю, разглядев в ней, по настоятельному требованию воображения, героиню; в ней одной почувствовала она характер, на который ей не придется растрачивать себя понапрасну, и это – вопреки приятной резковатости героини, ее сдержанности в выражении чувств, вопреки ее зонтикам и жакетам и туфелькам – какими все эти вещи рисовались в воображении Милли, – но разглядела она и что-то вроде беззаботного мальчишки в ее жестах и в свободном, хоть и нечастом, использовании жаргонных словечек.

Когда Милли пришла к выводу, что ее застенчивость в полной мере зависит от ее доброй воли, она смогла подобрать подходящий к случаю ключ, и две молодые девушки к этому времени установили прекрасные отношения. Это время вполне могло оказаться самым счастливым из всех, что им предстояло пережить вместе: они в дружелюбной независимости атаковали свой большой Лондон – Лондон магазинов и улиц и пригородов, странно интересных для Милли, столь же активно, как и Лондон музеев, памятников, «достопримечательностей», странно незнакомых для Кейт, тогда как их старшие наперсницы следовали своим отдельным курсом. Эти двое не меньше молодых радовались своей интимной отъединенности, причем каждая из них полагала, что молодая напарница другой – великолепное приобретение для ее собственной.

Милли не однажды говорила Сюзан Шеперд, что у Кейт имеется какая-то тайна, какая-то подавляемая тревога, помимо всей остальной ее истории; и если она так добросердечно помогает миссис Лоудер с ними встречаться, то определенно для того, чтобы создавать повод отвлечься, чтобы у нее было о чем еще заботиться. Однако покамест ничто не могло пролить свет на высказанное Милли предположение: она только чувствовала, что когда такой свет прольется, он значительно сгустит краски, и ей нравилось думать, что она готова ко всему. Более того, то, что ей было уже известно, на ее взгляд, давало ей полное представление об английском экстравагантном, поистине теккереевском характере: Кейт Крой постепенно становилась все более открытой, повествуя о своей жизни, о своем прошлом, о настоящем, о своем затруднительном положении вообще, о слишком малом до сего часа своем успехе в стараниях удовлетворить одновременно отца, сестру, тетку и саму себя. В голове у Милли родилась хитроумная догадка, которой она не преминула поделиться со своей Сюзи, а именно что у привлекательной девушки есть кто-то еще, пока не названный, кого тоже необходимо удовлетворить. Ведь совершенно же очевидно, что у такого привлекательного создания не может не быть кого-то: вполне вероятно, что это создание, если угодно, не так уж способно возбудить пылкие страсти, поскольку в таких случаях подразумевается наличие некоторой глупости, но, взирая на него, по сути, восхищенным взглядом дружбы, нельзя не видеть его ярко осененным интересом какого-то, возможно, весьма значимого мужчины. Во всяком случае, эта «яркая сень», каков бы ни был ее источник, нависала над приятельницей Милли целую неделю, и привлекательное лицо Кейт Крой улыбалось сквозь нее в сиянии потолочных окон, в присутствии старых мастеров, мирно застывших в свете собственной славы, а также новых, беспокойно ощетинившихся иголками и размахивающих щелкающими ножницами.

Между тем значительная часть общения наших юных леди была отмечена тем, что каждая из них полагала другую более замечательной, чем она сама; каждая считала себя или, по крайней мере, уверяла другую, что сама она – предмет довольно сухой и неинтересный, тогда как другая – любимица природы и Фортуны и потому сияет свежестью утра. Кейт забавляло, поражало то, как ее подруга не желает отказаться от создавшегося у нее «образа», тогда как Милли задавалась вопросом, искренна ли Кейт, считая ее созданием совершенно необычайным, да к тому же еще и самым очаровательным из всех, когда-либо ею встреченных. Они много разговаривали во время долгих поездок, и совсем нередко речь заходила о величинах исторических, а в этой сфере племянница миссис Лоудер на поверхностный взгляд, казалось, держала первенство в спорах. Американские примеры, при их оглушительной огромности, с ужасающе денежным Нью-Йорком, с их высокого накала волнениями, с преимуществами ничем не обузданной свободы, с их историей погибших родственников: родителей, умных, энергичных, красивых, стройных братьев – эти были особенно любимы, – все они, как и сменявшие друг друга последовавшие за ними попечители, предавались немыслимому расточительству и безудержным удовольствиям, что и оставило этому изысканному созданию ее черный наряд, ее бледное лицо и яркие волосы в качестве последнего, надломленного связующего звена. Такая картина тем не менее вполне укладывалась в силуэт краткой, но все же местами несколько расширенной биографии благородной представительницы среднего класса из Бейсуотера. И хотя, по правде говоря, вполне возможно, что это – чисто бейсуотерский способ выражать свои мысли – а Милли в этот момент была как раз на стадии проснувшегося интереса к обычаям Бейсуотера, – это мнение возобладало настолько, что Кейт сумела убедить свою подругу согласиться с ее идеей (и идеей миссис Стрингем), что она, Милли, есть самое близкое подобие настоящей принцессы, какую когда-либо сможет увидеть Бейсуотер. Это был факт – это стало фактом, едва истекли три дня, – что Милли на самом деле начала вроде бы заимствовать у привлекательной девушки ее взгляд на свое состояние и общественное положение, тем более что впечатление привлекательной девушки было таким искренним. Впечатление ее, очевидно, явилось данью – данью власти, источник которой, как понимала Кейт, мог быть для нее всем, чем угодно, только не тайной. Они заходили в пассажи, бродили под яркими потолочными лампами, множество магазинов следовали один за другим, и всюду простая и чуть суховатая манера Кейт провозглашала, что если бы карман у нее был такой же глубокий да полный…!

Тем не менее Кейт ни в коей мере не винила свою подругу в отсутствии у той представления о совершаемых ею тратах, но не могла оправдать отсутствие у нее даже представления о страхе, о бережливости, отсутствие представления о сознательной зависимости от других – или, хотя бы до некоторой степени, привычки к такой зависимости. Такие моменты, как, например, когда казалось, что вся Уигмор-стрит шепчется о ней, а сама бледнощекая девушка встречается лицом к лицу с разными шептунами, обычно совершенно неотличимыми друг от друга, как неотличимы друг от друга отдельно взятые британцы – британцы персональные, участники взаимоотношений и, возможно, даже по своей внутренней сути совершенно замечательные, – такие моменты в особенности определяли для Кейт восприятие высокого наслаждения ее приятельницы неограниченной свободой. Свободное пространство Милли было беспредельно: ей можно было никого ни о чем не просить, никому ни на что не ссылаться, никому ничего не объяснять; ее законом и правом были ее свобода, ее богатство и ее фантазия; ее окружал послушный до угодливости мир, и она могла на каждом шагу вдыхать его ядовитый фимиам. А Кейт в эти дни, живя с Милли душа в душу, прощала подруге ее безмерное счастье; более того, на этом этапе она была уверена, что, если их дружба продлится, она всегда пребудет в состоянии такого же великодушия. В эти дни она даже не подозревала о возможности «малой трещины в лютне», то есть о возможности малейшего разлада в их отношениях, – под этим мы вовсе не подразумеваем, что нечто могло бы встать между ними, и даже не имеем в виду никакого определенного изъяна в высокой чистоте и качестве их дружбы. Но так или иначе, если Милли на банкете у миссис Лоудер поведала лорду Марку, как сердечно отнеслась к ней молодая женщина на другой стороне стола благодаря какой-то едва ощутимой уместности такого отношения, то этому вполне соответствовало со стороны молодой женщины внутреннее чувство, не поддающееся анализу, но неявленно разделяемое и другими, что Милдред Тил вовсе не тот человек, на чьем месте хотелось бы оказаться, на чьи возможности хотелось бы обменять свои. Правду сказать, Кейт, вероятно, и сама не знала, о чем именно говорит ей ее проницательность, она подошла довольно близко к тому, чтобы определить это, только когда сказала себе, что, какой бы богатой Милли ни была, вряд ли кому-то – имелось в виду единственное число – захочется возненавидеть ее за это. У нашей привлекательной девушки имелись и счастливые, добрые свойства, и некоторая вульгарность: она не могла не видеть, что без какой-то особой причины для помощи готовность помочь может обернуться проверкой твоей философической решимости не раздражаться на владелицу миллионов, сколько бы их ни было, которая как человек, как юная девушка, как сама Кейт, возможно, просто была в растерянности и к тому же мучительно женственна. Кейт не так уж была уверена, что любит тетушку Мод настолько, насколько та этого заслуживает, а ведь денежные средства, которыми владела тетушка, были явно значительно скуднее средств Милли. Следовательно, тут было что-то другое, говорившее в пользу Милли, какое-то воздействие, которое позже станет очевидным; а покамест она решительно была столь же очаровательной, сколь странной, и странной столь же, сколь очаровательной: все это доставляло удовольствие и редчайшее развлечение, так же, между прочим, как и некоторые ценные вещицы, принять которые Кейт пришлось по безоговорочному настоянию подруги. Неделя в ее обществе при этих условиях – то есть когда Милли объявила, что эта неделя будет посвящена попечительству и утешению, и руководила этим чрезвычайно широким для ничего до сих пор не видевшей, растерянной паломницы процессом, – с самого раннего утра оказалась посвящена подаркам, подтверждению признательности, сувенирам, заверениям в благодарности и восхищении, и все это исключительно с одной стороны. Кейт тотчас же сочла уместным дать подруге понять, что ей придется отказаться от посещения магазинов до тех пор, пока она не получит гарантии, что содержимое любого магазина, куда она войдет как скромная сопровождающая, тут же не окажется у ее ног; однако надо признать, что это случилось не раньше, чем она, вопреки всяческим своим протестам, обнаружила себя владелицей нескольких драгоценных украшений и других мелочей.

Еще более абсурдным представлялось то, что в конце этой недели должен был наступить день, когда выяснилось, что, как можно было бы понять, точно «в ответ» на это Милли всего лишь попросила, чтобы ей рассказали немного про лорда Марка и, если возможно, оказали ей честь, позволив нанести визит миссис Кондрип. Ей были предложены совершенно другие развлечения, но энтузиазм Милли не стыдился быть откровенно человеческим, и казалось, что юная леди рассчитывает на более существенные открытия от знакомства с беспокойной дамой из Челси, чем от самого лучшего спектакля Лондонской оперы. Кейт восхищалась – и не скрывала этого – полным отсутствием страха: страха, что подобная встреча неминуемо грозит вызвать непреодолимую скуку. Ответом была ссылка Милли на собственное любопытство, что заставило ее подругу подивиться странной направленности этого любопытства. Впрочем, некоторые из его сторон были гораздо понятнее, и Кейт вовсе без удивления услышала, что Милли совершенно озадачена в отношении лорда Марка. В то же время рассказ молодой леди о нем был явно далеко не совершенен, ибо те его черты, которые стали им обеим видимы на банкете у миссис Лоудер, с трудом поддавались объяснению. Человек вообще узнает других людей по тому, что у них есть показать, когда есть что-то такое – за или против них, – что можно потрогать, назвать или подтвердить: а Кейт не могла вспомнить никакого иного случая столь высокой оценки человека, столь успешно расцветавшей без всякого подтверждения. Главным достоинством лорда Марка считалось его будущее, которое каким-то образом оказалось принято тетушкой Мод, словно это – замечательный повар лорда Марка или его паровой катер. Она же – Кейт – вовсе не хочет сказать, что он – обманщик: он вполне способен совершить великие дела, но пока что, сказать по чести, это все, что он успел совершить. С другой стороны, ведь можно все-таки назвать достижением, вовсе не каждому доступным, что его персону настолько всерьез воспринимает тетушка Мод. Самое лучшее, что в целом можно о нем сказать, – это что тетушка Мод в него, несомненно, верит. Она часто бывает эксцентрична, но она умеет разглядеть в человеке обманщика, и – нет! – лорд Марк не таков. Он некоторое – не очень долгое – время был членом парламента, на стороне тори, но потерял свое место при первой же возможности, и это – единственное, на что следует указать. Однако сам он никогда ни на что не указывает, а это, весьма возможно, и есть признак его истинной мудрости, один из тех признаков, что истинно мудрые делят с истинно ничтожными. Даже тетушка Мод часто признавала, что, на ее взгляд, тут слишком много всякого, чтобы можно было вынести окончательное суждение. И между прочим, лорд Марк вовсе не равнодушен – то есть не равнодушен к самому себе, – ибо он «разрабатывает» Ланкастер-Гейт «на всю катушку», точно так же как Ланкастер-Гейт, вне всякого сомнения, разрабатывает его самого; а так как разработка происходит в Лондоне и разрабатываемые находятся тут же, все это, как можно было бы объяснить, оказывается составными частями отношений.

Кейт объясняла внимательно слушавшей подруге: каждый, у кого было хоть что-то дать, – правда, таких всегда меньше всего – быстро заключал выгодную сделку, получая хотя бы той же мерой взамен. Самым странным было то, что во многих случаях это приводило к счастливому взаимопониманию. Разработчик в одной из связей становился разрабатываемым в другой; разработка велась широко и долго – ведь колеса системы, как можно легко убедиться, прекрасно смазаны. Люди внутри ее вполне могли нравиться друг другу, как, например, лорд Марк нравится тетушке Мод и как, надо надеяться, миссис Лоудер нравится лорду Марку, поскольку если это не так, то он просто скотина, и гораздо худшая, чем можно было бы предполагать. Правда, она – Кейт – еще толком не разобралась, что именно делает для тетушки лорд Марк, помимо этого, дорогая тетушка нуждается в нем – даже если он и может в лучшем случае что-то еще для нее сделать – гораздо меньше, чем ей представляется; ну вот, пока так оно все и идет, есть масса такого, со всех сторон, в чем она еще не разобралась. Вообще-то, Кейт верила в каждого, кого принимала тетушка Мод, и она сообщила об этом Милли, давая ей пищу для размышлений; более того, кого бы еще из чудесных людей ни встретила ее юная подруга в путешествии по стране, она не сможет встретить женщину более неординарную, чем миссис Лоудер. Разумеется, существуют миллионы более крупных знаменитостей и, конечно, более крупных «шишек», но, чтобы найти более крупную личность или более натуральное «наказание господне» во всех отношениях, придется очень далеко идти. Когда же Милли с интересом спросила, не рождена ли вера Кейт в эту женщину прежде всего тем, что та для себя «избирает», ее собеседница храбро ответила «да», поскольку она и в себя верила, исходя из того же принципа. Кого же, как не племянницу тетушки Мод, прежде всего избрала для себя тетушка Мод и кто, таким образом, мог ближе всего оказаться с нею в ходе «разработки» других, как, кстати, и самих себя?

– Вы можете задать вопрос, – сказала Кейт, – что же такое есть у меня, что я могла бы кому-то дать? Как раз это я и пытаюсь выяснить. Должно быть что-то такое, что она считает возможным из меня извлечь. И извлечет – можете не сомневаться; и тогда я увижу, что это такое, а вас я прошу поверить мне на слово, что сама я никогда этого не обнаружила бы.

Кейт отклоняла любой вопрос о «платежеспособности» Милли как возможную тему для обсуждения; а то, что Милли в конце концов оплатит все сто процентов – все до самого донца, и, несомненно, даже с лихвой, – стало как бы прекрасным фундаментом, на котором они теперь очутились.

Там были тонкие уступки друг другу, шутки, ирония – вся роскошь лондонского общения, сплетни и философия и философское отношение к городу и к жизни – все это очень скоро стало для них двоих обычной формой бесед; Милли заявляла, что ее чрезвычайно радует сообщение, что с ней намереваются «иметь дело». Если это будет делать самая замечательная женщина в Англии, то прекраснее и быть не может, а если самая замечательная женщина в Англии берет в свои руки их обеих, что же может быть радостнее для каждой из них? Когда же, размышляя вслух, она подивилась, что тетушке Мод понадобились сразу они обе, Кейт, естественно, с готовностью ответила, что это как раз и есть свидетельство ее искренности. Тетушка неизменно давала волю чувству, и именно чувство взыграло в ней с появлением подруги ее школьных лет. То, как эта кошка совершает прыжок при появлении чего-то, ее затронувшего, всегда интересно наблюдать; более того, ведь вполне очевидно, что она уже давно не запрыгивала так далеко, пытаясь переиграть кого-то. Вот это-то, как мы знаем, до сих пор не переставало поражать Милли Тил: Милли, при первом взгляде на миссис Лоудер, обнаружила, что в цепочке ее связей с Сюзи Шеперд недостает не менее пятидесяти звеньев, она знала, что думает о Сюзи она сама, и вполне ожидала бы, что хозяйка дома на Ланкастер-Гейт может думать о ней совершенно иначе; то, что она оказалась не права, бесконечно ее озадачивало. Однако ее озадаченность стала причиной другого ее тонкого наблюдения, так как, когда она позволила себе заметить в разговоре с Кейт, что Сюзан Шеперд – и особенно Сюзан Шеперд, – столь непрошено явившаяся из незапамятного прошлого, должна бы, по всем обстоятельствам, просто смертельно наскучить тетушке Мод, ее конфидентка согласилась с этим без возражений и не поскупилась на выражения, описывая собственное удивление. Сюзан Шеперд все же наскучила племяннице, это было ясно; эта молодая женщина не усмотрела в ней ничего – ничего, что бы то ни было объясняющего, не усмотрела даже ради того, чтобы угодить Милли: и этот мелкий факт, в свою очередь, обрел в глазах Милли немалое значение. Кое-что высветилось этим фактом в привлекательной девушке, представив чуть более того, что она хотела выказать: бедная Сюзи была для нее – ничто. Это явилось в своем роде некоторым предостережением спутнице бедной Сюзи, она, казалось, теперь разглядела указанное ей направление, откуда может грозить опасность. Ее лишь едва беспокоила мысль, что человек, вполне – и даже более того – подходящий Милли Тил, может оказаться вовсе не подходящим для другой девушки, хотя, как ни странно, Милли легко могла бы простить нетерпимость самой миссис Лоудер. У миссис Лоудер этого свойства не было, а у Кейт Крой – было, и она его не стеснялась; но, в конце концов, следует нам добавить, Милли ведь поняла причину, и это понимание обогатило ее разум. Разве не достаточно для этого той причины, что привлекательная девушка, обладая десятками других – великолепных – качеств, оказалась еще и чуть-чуть жестокой, и разве она, как никто другой в жизни ее новой подруги, не заставила предположить в таком сочетании некую фантастическую красоту и даже странное изящество? Кейт не была жестоко жестокой, а Милли считала до сих пор, что жестокость может быть только жестокой; жестокость Кейт не была даже агрессивной, скорее равнодушной, оборонительной, можно сказать, рожденной от привычки предвидеть дурное. Она упрощала авансом, опережала собственные сомнения и осознавала с уникальной быстротой то, что – как говорили в Нью-Йорке – ей никогда ни за что не понравится. В этом отношении, по крайней мере, люди в Англии были гораздо сообразительнее, чем в Америке; и Милли, по прошествии недолгого времени, вполне ясно увидела, как подобные инстинкты могли стать вполне обычными в обществе, где изобилуют опасности. Совершенно очевидно, что вокруг Ланкастер-Гейт опасностей существовало гораздо больше, чем можно было бы заподозрить в Нью-Йорке, а в Бостоне такое даже и не снилось. В любом случае при более остром ощущении этих опасностей появлялось больше предосторожностей, и совершенно потрясающим представлялось общество, в котором существовали предосторожности – каковы бы ни были причины – против Сюзи.

III

Милли, разумеется, тотчас же постаралась загладить свою тайную вину перед Сюзи, опасаясь, что относилась к ней недостаточно тепло, поскольку их долгие поздние разговоры касались не только того, что происходило и предполагалось в те не менее долгие часы, что они проводили друг без друга, но и множества вещей помимо того. Она способна была оставаться независимой, насколько ситуация этого требовала, в четыре часа пополудни, но никогда ни с кем не позволяла себе такой свободы в разговорах о чем бы то ни было, какую обычно допускала, полуночничая с Сюзан Шеперд. Тем не менее нам следовало бы с гораздо меньшим запозданием упомянуть о том, что Милли пока еще – то есть по прошествии шести дней – не сообщила своей подруге ни одной новости, какая могла бы идти в сравнение с той, что объявила ей эта самая подруга в результате ее поездки с миссис Лоудер, совершенной, для разнообразия, в замечательный Баттерси-парк. Две старшие приятельницы катались по парку в открытом экипаже, встречая знакомых, в то время как младшие следовали более дерзким своим фантазиям в предоставленной Милли отелем восхитительной карете – более тяжелой, более изукрашенной и более забавной колеснице, чем она когда-либо в жизни могла взять в прославившихся дурным управлением нью-йоркских «Конюшнях». Вследствие круговой прогулки в экипаже по Парку, притом что объезд этот повторялся несколько раз, выяснилось, как сообщила миссис Стрингем, что парочка с Ланкастер-Гейт – представить только! – знакома с другим английским приятелем Милли – с джентльменом, связанным с английской газетой (тут Сюзи как бы произвела затяжной выстрел – замешкалась с именем джентльмена), который столь недолго побыл у Милли в Нью-Йорке перед их отправкой в это авантюрное путешествие. Его имя, конечно же, прозвучало в Баттерси-парке, иначе как можно было бы узнать, кто он? – и Сюзи, естественно, прежде чем изложить свою долю сведений по этому поводу, сделала нечто вроде признания, произнеся его имя, чтобы стало ясно, что она имеет в виду мистера Мертона Деншера. Она сделала это потому, что у Милли сначала был такой вид, будто она не понимает, кого Сюзи имеет в виду, и, надо сказать, наша юная леди прекрасно держала себя в руках, сказав, что это и правда поразительный случай; такой шанс, если и выпадает, то один на тысячу. Обе приятельницы его знают – и Мод, и мисс Крой, – и, как поняла Сюзи, знают они его довольно хорошо, хотя, когда о нем упомянули, признаков особой близости этого знакомства выказано не было. И вовсе не она – подчеркнула Сюзи – заговорила о нем первой: фактически о нем специально и речи не заходило, его упомянули просто как известного миссис Лоудер молодого журналиста, недавно отправившегося в их чудесную страну – миссис Лоудер всегда называла Америку не иначе как «ваша чудесная страна» – по поручению его газеты. Однако миссис Стрингем сразу же подхватила тему – ведь она была у нее буквально на кончике языка, – в том-то и заключалось признание: не видя в этом ни малейшего вреда, она признала в мистере Деншере знакомого Милли, хотя и заставила себя остановиться прежде, чем зашла слишком далеко. Миссис Лоудер была явно потрясена – тут ничего больше не скажешь; однако потом, как казалось, она тоже взяла себя в руки, и наступила недолго длившаяся пауза, в течение которой каждая из них, наверное, что-то скрывала от другой.

– Только я, к счастью, вовремя вспомнила, – заявила вдруг осведомительница нашей юной леди, – что мне-то ведь таить нечего, а это намного проще и приятнее! Не знаю, что за тайны у Мод, но у нее они есть. Она определенно заинтересовалась тем, что вы его знаете, тем, что он в Америке так быстро – практически не теряя времени – свел с вами знакомство. Однако я решилась сказать ей, что знакомство ваше было недостаточно долгим, чтобы вы сумели стать большими друзьями. Не знаю, была ли я права.

Сколько бы времени ни потребовалось на это объяснение, его оказалось достаточно, – даже прежде того, как совесть старшей из дам оказалась справедливо успокоенной, – чтобы Милли смогла ответить, что хотя факт, о котором шла речь, без сомнения, важен, но она все же думает, что им не следует считать его значение перевешивающим все остальное. Конечно, поразительно, что единственный знакомый им англичанин незамедлительно оказался достойным членом этого круга; но ничего чудесного в этом вовсе нет, ведь всем неоднократно приходилось замечать, как необычайно «тесен» бывает мир. И разумеется, никаких сомнений не может быть, что Сюзи была права, не позволив его имени пройти незамеченным. С какой стати, ради чего было бы делать из этого тайну? – и какой непомерной она представлялась бы, если бы он вернулся и обнаружил, что они утаили знакомство с ним?

– Я не знаю, милая моя Сюзи, – заметила девушка, – что, по вашему мнению, мне следовало бы скрывать.

– В данный момент не имеет значения, – ответствовала миссис Стрингем, – что вы знаете и чего не знаете о моем мнении, ибо вы всегда это выясняете в следующую же минуту, а стоит вам это выяснить, моя дорогая, вы никогда не находите это в самом деле достойным внимания. Но вот что мне хотелось бы знать, – тут же задала она вопрос, – не слышали ли вы о нем от мисс Крой?

– О мистере Деншере? Никогда ни слова. Мы о нем не упоминали. С какой стати?

– Что вы о нем не упоминали – это я понимаю; но то, что ваша подруга о нем ни слова, – произнесла Сюзи, – может кое-что значить.

– Может значить – что?

– Ну, – тотчас же ответила ей миссис Стрингем, – вам многое станет понятно, если я скажу, что Мод просит меня подсказать вам, что, вероятно, лучше будет пока не говорить о нем: то есть не говорить о нем с ее племянницей, во всяком случае, если та не заговорит о нем с вами первой. Однако Мод полагает, что она не заговорит.

Милли была готова обещать все, что угодно, но что касается фактов – насколько они оказались им известны, – все это звучало довольно путано.

– Это потому, что между ними что-то есть?

– Да нет, как я понимаю, но Мод склонна осторожничать. Она чего-то опасается. Или, может быть, вернее будет сказать, что она всего боится.

– Вы хотите сказать, – поинтересовалась Милли, – что она боится, как бы они не… гм-гм… понравились друг другу?

Сюзи глубоко задумалась, затем извергла из самой глубины:

– Мое милое дитя, мы с вами блуждаем в лабиринте.

– Ну конечно же! – воскликнула Милли в странной веселости. – Это-то и забавно! И не говорите мне, – добавила она, – что здесь нет пропастей. Мне нужны пропасти!

Приятельница смотрела на нее во все глаза – подобные случаи бывали нередки, – может быть, чуть напряженнее, чем на поверхностный взгляд требовало событие, и кто-то другой, присутствовавший при этом, мог бы задуматься над тем, к какому из собственных тайных соображений нашей доброй дамы отнести речь Милли. Нет сомнений, что она была весьма склонна счесть слова ее юной спутницы симптомом приписываемой девушке болезни. Тем не менее ее высочайшим законом было проявлять веселую легкость, когда веселую легкость проявляла ее подопечная. Она умела быть приятной новой приятностью на старинный манер, наша великолепная бостонская женщина; именно это сделалось ее счастливой нотой в журналах, а Мод Лоудер, для которой манера Сюзи и правда была внове и которая никогда не слышала ничего, даже отдаленно похожего, высоко ценила ее, благодаря этому, как удачную возможность приятно развлечь общество. Ее умение и сейчас вряд ли грозило ее подвести; фактически с ним она могла встретить лицом к лицу почти все, что угодно.

– Ах, тогда давайте надеяться, что мы измерим глубины – а я готова к самому худшему – и горя, и греха! Но Мод хотелось бы, чтобы ее племянница – нам ведь это известно, не так ли? – вышла замуж за лорда Марка. Разве она вам не говорила об этом?

– Кто? Миссис Лоудер?

– Да нет, Кейт. Не может же она не знать об этом?

Под пристальным взором своей подруги Милли на мгновение смолкла, уйдя в себя. Несколько дней она прожила с Кейт в состоянии душевной близости, столь же глубокой, сколь и неожиданной, и они совершенно явно в своих разговорах открывались друг другу во многих вопросах до последней крайности. Однако сейчас ее окатило, словно прозрачной холодной волной, ощущение, что может существовать и другой счет их отношениям, в силу которого количество рассказанного ей ее новой подругой окажется малым, то есть значительно меньшим, по сравнению с количеством нерассказанного. Во всяком случае, Милли не могла бы сказать, говорила ли ей Кейт специально о том, что тетушка предназначила ее для лорда Марка: это и так виделось достаточно ясно, – более того, исключительно легко было догадаться, что племянница могла соучаствовать в планах своей тетушки. Как бы то ни было и как бы нервно Милли ни стряхивала это с себя всеупрощающей рукой, столь внезапное обнаружение мистера Деншера возымело на нее странное действие, изменив сразу все пропорции, сказавшись на всех оценках. Просто ни на что не похоже – допустить такую разницу во всем и не быть даже способной хоть как-то эту разницу определить; но даже в эти мгновения Милли могла гордиться хотя бы тем, что сумела тут же, не сходя с места, скрыть, какие изменения это в ней произвело. И все равно главным, почти непереносимым впечатлением для нее явилось то, что названный джентльмен бывал здесь – бывал именно здесь, где, в простоте душевной, до сих пор оставалась она, – бывал здесь до нее! Ей потребовался бы еще один свободный миг, чтобы разглядеть пропасти – поскольку именно пропасти и были ей нужны – в одном обстоятельстве их встречи в Нью-Йорке: в умолчании упомянутого джентльмена о его английских друзьях. В Нью-Йорке действительно ни на что не хватало времени, однако, будь на то у Милли желание, она могла бы придумать для себя, что он избегал говорить о мисс Крой и что мисс Крой все же такая тема, избегать которую стало бы вовсе противоестественно. В то же время следовало бы добавить, что даже если его молчание подобно лабиринту – что совершенно абсурдно ввиду еще многих других вещей, о которых он тоже не мог говорить, – то это как раз должно ее вполне устраивать, потому что попадает как раз в тон той просьбы, какую она только что произнесла. Как бы то ни было, такие эпизоды приходят и уходят, и на этот раз все между нашими приятельницами разрешилось самым странным образом: обе пришли к выводу, что та случайность, из-за которой оказалось, что все они знают мистера Деншера – впрочем, ведь Сюзи его не знала, но, скорее всего, узнает, – являлась фактом, какой в обществе, где все быстро перемещаются с места на место, вписывается в обычный ряд случайностей, и, помимо того, ведь это просто забавно! – ох, ужасно забавно! – с надеждой полагать, что во всем этом «кое-что» кроется и, если подождать немного, оно может неожиданно выйти наружу. Почему-то представилось возможным, что почва или, так сказать, самый воздух вокруг вроде бы подвергся какой-то приятной подготовке, хотя, вероятно, вопрос о такой возможности следовало бы в конечном счете тоже обстоятельно обсудить. Тем не менее истина – а наша парочка уже взялась толковать о ней, – «истина» фактически так и не вышла наружу. Очевидно, из-за просьбы миссис Лоудер, высказанной ею старой подруге.

Соответственно рекомендации миссис Лоудер, ничего не должно было быть сказано Кейт – на столь мощном прикрытии в лице тетушки Мод и могла надежнее всего покоиться мысль об интересных осложнениях; и когда, после беседы, о которой мы только что сообщили, Милли снова виделась с Кейт, не упоминая никаких имен, ее молчание стало успешной проверкой ее душевных сил перед началом нового вида развлечений. Вид этот был тем новее, что содержал в себе известную меру беспокойства: прежде, когда Милли намеревалась развлекаться, у нее руки были несколько более свободны. И все же было довольно «волнительно» сознавать, что существует еще более острый повод интересоваться привлекательной девушкой, какой Кейт и теперь продолжала по преимуществу для нее оставаться; вдобавок к тому – это и было самое великолепное – повод был таков, что привлекательная девушка о нем и подозревать не могла. Таким образом, Милли еще дважды по два-три часа проводила вместе с Кейт, пристально вглядываясь в ее лицо в свете нового знания о том, что это – лицо, на котором покоился более или менее знакомый взор мистера Деншера и с которого к тому же в его глаза глядели ее собственные, глядели не менее, а более красиво. Милли поддерживала душевное равновесие мыслью, что его глаза неминуемо глядели так красиво, как только были способны, в тысячи других лиц, и проследить, что это за лица, ей никогда не представилось бы возможности; однако поразительным результатом стало то, что мысль эта усилила для нее ту сторону личности ее подруги, о которой она, несомненно, уже оказалась более готова, чем сознавала сама, думать как о другой стороне – «обратной», не вполне поддающейся исчислению. Это было ни на что не похоже, и Милли сознавала, что так оно и есть, но обратная сторона неожиданно оказалась повернута прямо к ней близким соседством мистера Деншера. У нее не было того оправдания, что она знает – у Кейт такая сторона действительно существует, поскольку покамест ничто не доказывало, что это именно так. Ну и что? Теперь так оно и шло: с этой другой стороной (она ведь никуда не девалась!). Кейт приходила и уходила, целовала Милли в знак приветствия и, прощаясь, толковала с ней обо всем, как всегда, но – как оно теперь, столь неожиданно, стало для Милли – оставалось это. По правде говоря, наша юная леди, несомненно, не ощущала бы так остро отличие этих двух встреч от предыдущих, если бы сама не предвкушала заранее возможности собственных предательств. А потом случилось так, что, расставшись, она стала задаваться вопросом: да не было ли все дело в том, что она сама оказалась «другой», позволив несказанному так ею завладеть? Еще позже самым странным из всего произошедшего показалось ей то, что, спрашивая себя, как же Кейт не смогла этого почувствовать, она поняла, что стоит здесь на краю великой тьмы. Ей никогда не узнать, что на самом деле чувствует Кейт или – что она считает по любому, представленному ей кем-то вроде Милли Тил, поводу. Кейт никогда – и вовсе не по злому умыслу, не из двуличности, а просто из-за недостаточности общего языка – не сумеет сделать свои слова более доступными или хотя бы более удобными для понимания «кого-то вроде». Поэтому именно в качестве «кого-то вроде» Милли наблюдала за Кейт, как за кем-то другим, и в качестве «кого-то вроде» она храбро бросилась в гости – нанести обещанный и наконец-то назначенный визит в Челси – квартал знаменитого Карлайла, поле проявлений его духа, его ярых сторонников и место обитания «бедной Мэриан», столь нередко упоминаемой и, по-настоящему, там вовсе духовно неуместной. При первом взгляде нашей молодой женщины на бедную Мэриан все ее прежние впечатления отступили, дав место чувству, что в Англии, по-видимому, социальный статус сестер может быть противоположным; что общая почва для положения в обществе каждой из них может быть утеряна: и разумное объяснение такому состоянию дел можно найти в ее иерархическом, аристократическом устройстве. Где именно в этом устройстве поместила миссис Лоудер свою племянницу, оставалось пока вопросом, не вовсе лишенным двусмысленности, хотя Милли при всем при том была уверена, что лорд Марк точно определил бы это место – если бы захотел, да еще в то же время определил бы его и для самой тетушки Мод; однако было очевидно, что миссис Кондрип располагалась в совершенно иной географии. Ее невозможно было бы отыскать на той же социальной «географической карте», и казалось, что обеим ее гостьям пришлось переворачивать лист за листом, прежде чем прозвучал наконец возглас облегчения: «Вот она!» Разумеется, через разделявшее их «ущелье» был перекинут мост, и мост был тут поистине необходим, но у Милли осталось впечатление, породившее вопрос, в более широкой связи, мосты или сами ущелья сильнее всего поразят умы тех, кто не удостоился быть воспитанным в этой географической системе. Будто бы у них дома, в Америке, в противоположность этому, не существовало ни того ни другого – ни самой разницы от статуса к статусу, ни, на каждой из сторон, а особенно на одной из них, ужасно хорошего способа – сознательного ослабления сознательности, какое могло все на свете сгладить. Сознательное ослабление, во всяком случае, как и ужасно хороший способ, разница, мост, ущелье, пропущенные листы социального географического атласа – все они, следует признаться, для нашей юной леди явились результатом – за отсутствием более солидного материала – легких литературных повествований, легенд, смешанного, блуждающего эха Троллопа, Теккерея, может быть, большею частью Диккенса, под чьим благожелательным влиянием и совершалось это паломничество. Позже, но в тот же вечер, Милли смогла поведать Сюзи, что ее легенда до самого конца струилась прозрачно, что обожаемый автор «Ньюкомов» и был в конечном счете главной нотой встречи: картина, правда, не показывала больше, чем Милли рассчитывала увидеть, или, скорее, там присутствовало меньше, чем она опасалась, возможных «пиквикских» черт. Милли объяснила, что этим она хочет сказать, что миссис Кондрип вовсе не оказалась точным подобием миссис Никльби, ни даже – хотя, судя по тому, как бедная, обеспокоенная Кейт обычно о ней говорила, эта женщина могла быть похожей на кого угодно – подобием овдовевшей и раздраженной миссис Микобер.

Миссис Стрингем, во время их полуночной конференции, с некоторой завистью дала Милли понять, что, чем бы это событие ни обернулось, сторона английской жизни, какую подобный опыт открывал Милли, была как раз той, что ей самой видеть оказалось «заказано», как теперь выражались все вокруг нее; у нее уже стали появляться, по мнению ее приятельницы-наблюдательницы, моменты фантазийной реакции (реакции, когда она снова превращалась целиком в Сюзан Шеперд) – защищающей от холодных условностей высоких сфер, куда ее неожиданно забросила всесокрушающая связь с Мод Маннингем. Милли никогда надолго не выпускала из виду возникающую в ее напарнице сторону «Сюзан Шеперд», всегда была готова встретить ее, когда она проявлялась, и спешила едва заметно, нежно ее приласкать и ободрить в полной уверенности, что для нее по-прежнему можно будет сделать все, что потребуется. Однако сегодня обсуждения требовала другая проблема: ею оказалось открытие, сделанное нашей девушкой во время того часа, что она провела в Челси, когда миссис Кондрип, воспользовавшись несколькими минутами отсутствия Кейт (та пошла наверх навестить одного из детей, лежавшего в постели с какой-то несложной болезнью), вдруг сама, без всяких «наводящих вопросов», завела речь на тему о мистере Деншере, упомянув о нем с раздражением, как о человеке, влюбленном в ее сестру.

– Она хотела, чтобы я, если я люблю Кейт, знала об этом, – рассказывала Милли, – потому что это было бы слишком ужасно, и надо сделать все, что можно.

Сюзи задумалась.

– И предотвратить последствия? Легко сказать! Что сделать?

Милли тускло усмехнулась:

– Мне думается, она хочет, чтобы я походила к ней почаще – советоваться с ней об этом.

– А она что, не предполагает, что у вас могут быть другие занятия?

Милли к этому времени явно успела во всем разобраться.

– Никаких, кроме как обожать ее сестру, восхвалять и высоко ее ставить – тогда как сама миссис Кондрип, между прочим, ни на йоту ее не понимает – и посвящать этому все свое время и все остальное.

Старшую подругу поразило, что младшая сейчас казалась как никогда близка к тому, чтобы заговорить резко, будто миссис Кондрип повела себя неописуемо беспардонно. Никогда еще, кроме как в самое последнее время, миссис Стрингем не приходилось видеть свою напарницу такой возбужденной, вознесенной игрой неких стихий внутри ее в золотистую воздушную дымку, оставляющую раздражение где-то далеко внизу. Это была та самая, великолепная черта Милли, ее особая поэтичность или, на худой конец, – черта самой Сюзан Шеперд.

– Но она потребовала, – добавила младшая приятельница, – чтобы я ничего не говорила Кейт о том, что она мне сообщила. Я не должна даже упомянуть о том, что она проговорилась.

– Да в чем же дело? – сразу же поинтересовалась миссис Стрингем. – Неужели мистер Деншер так отвратителен?

Милли, как ей показалось, довольно долго медлила с ответом, что предполагало более подробный, чем она, по-видимому, была склонна передать, разговор с миссис Кондрип.

– Скорее, не столько он сам… – Тут она вдруг заговорила, как бы романтически окрашивая действительность: с Милли никогда нельзя было предугадать, когда такой романтизм овладеет ею. – Все дело в состоянии его финансов.

– А с этим у него так уж плохо?

– У него нет «собственных средств» и нет никаких перспектив иметь их в будущем. У него нет доходов и – по мнению миссис Кондрип – нет способностей добиваться оных. Он беден, по ее выражению, «как сама бедность», а уж она-то знает, что это такое.

И снова миссис Стрингем погрузилась в размышления и вскоре кое-что произнесла:

– Но разве мистер Деншер не отличается блестящим умом?

Тут и у Милли случился момент озарения.

– Не имею ни малейшего представления об этом.

На что Сюзи пока откликнулась только нейтральным «А-а!», хотя не прошло и минуты, как она добавила раздумчиво:

– Понятно, – за чем, в свою очередь, последовало: – Точно так же считает и Мод Лоудер.

– Что он никогда ничего не добьется?

– Да нет, совсем наоборот. Что он – человек исключительно способный.

– О да. Я понимаю. – Тут Милли снова, вернувшись к тому, что ее приятельница уже успела ей сообщить, обрела несколько романтический тон, каким говорила минуту назад. – Но миссис Кондрип утверждает, что сама тетушка Мод и слышать не желает о ком-либо подобном. Мистер Деншер, полагает она – во всяком случае, так мне это объяснили, – никогда не станет ни публичной фигурой, ни богатым человеком. Если бы он стал общественным деятелем, она бы ему помогла; если бы он был богат, ничем иным не являясь, она сделала бы все, от нее зависящее, чтобы его проглотить. А при том, как все сложилось сейчас, на него просто наложено табу.

– Короче говоря, – заключила миссис Стрингем, как бы с неким тайным намерением, – милая сестрица рассказала вам все, что знает об этом. Но он нравится миссис Лоудер, – добавила она.

– Миссис Кондрип мне про это не говорила.

– Ну, тем не менее это так, моя дорогая. Он ей очень нравится.

– Ну и пусть!

После этих слов Милли вдруг смолкла, и, легко вздохнув, как бы подчиняясь внезапному, чуть заметному отливу и всеохватной усталости, что в последнее время не однажды отмечалось ее компаньонкой, она повернулась, чтобы уйти. Однако в эту ночь невозможно было так и оставить все дело между ними, хотя впоследствии ни та ни другая не могла бы сказать, кто первый возобновил разговор. Ближе всего сама Милли подошла к этому, заметив, что все они – буквально каждый, с кем они встречались, – ужасно много думают о деньгах. Это вызвало у Сюзи смешок, не такой уж недобрый, невинный смысл которого сводился к тому, что если говорить о деньгах как о предмете безразличном, то некоторым людям это делать гораздо легче, чем другим; однако, по справедливости, подчеркнула она, при недостаточной прозрачности атмосферы – невозможно сказать, какое место занимают деньги в жизни Мод Маннингем. Она осуществляет свои земные интересы в подобающей величественной тишине: может быть, следовало бы лучше сказать, что она осуществляет свой отрыв от других грандиозными, время от времени совершаемыми бросками. Какими бы словами Сюзи это ни выражала, она, по правде говоря и стараясь быть справедливой к самой себе, думала о разнице меж двумя любимицами Фортуны – своей старой подругой и новообретенной. Тетушка Мод помещалась как бы посреди своих денег, обосновавшись на них, со всех сторон окруженная ими, прекрасно при том владея манерой смотреть на них свысока, этакой ее манерой всегда выглядеть твердой и яркой, будто их вообще не существует в природе. У Милли же, по отношению к своим деньгам, совсем не было никакой манеры, что, вероятно, с чьей-нибудь точки зрения, могло считаться недостатком; во всяком случае, она помещалась где-то далеко, на самом краешке своего богатства, и вам не приходилось, как можно было бы это себе представить, проходить тем или иным путем через некую часть ее владений, чтобы добраться до ее истинной натуры. С другой стороны, было ясно, что миссис Лоудер хранит свое богатство ради целей, фантазий, стремлений весьма крупных и благородно альтруистичных, какими они увидятся в тот день, когда принесут свои плоды. Она станет навязывать свою волю, но ее воля будет заключаться в том, чтобы один или два человека не лишились своей выгоды, не подчинившись этой воле, если их можно заставить ей подчиниться. Приписывать же Милли подобные, далекоидущие воззрения было невозможно в силу ее значительно более юного возраста; да и следует предполагать, что нет никого, в ком она была бы так заинтересована. Иное предположение оказалось бы слишком поспешным – ведь она не заинтересована даже в самой себе. Даже у самой богатой женщины в ее возрасте обычно отсутствует мотив, и нет сомнений, что у мотива Милли еще есть масса времени для возникновения. Она же, пока суд да дело, прекрасна, проста, возвышенна душой и без него, независимо от того, ощущает ли она его отсутствие, хочет ли его обрести или нет; а с ним, кстати говоря, она все равно останется такой же – в той же мере. Только тогда уж она, вполне вероятно, обретет и манеру, подобно тетушке Мод. Во всяком случае, таковы были ассоциации во время вновь вспыхнувшей беседы наших двух дам, когда случилось так, что старшая спросила младшую, не упомянула ли сама она, накануне днем, о своем знакомстве с мистером Деншером.

– О нет! Я ничего не сказала о нашей встрече с ним. Я ведь помнила пожелание миссис Лоудер, – пояснила девушка.

– Но то касалось, – заметила ее приятельница, помолчав, – разговоров с Кейт.

– Да, но миссис Кондрип немедленно рассказала бы все Кейт.

– Зачем же? – она ведь, должно быть, терпеть не может говорить о мистере Деншере.

– Миссис Кондрип? Разве? – Милли задумалась. – Более всего ей хотелось бы, чтобы ее сестру убедили думать о нем как можно хуже, и если хоть что-то, что сама она может сообщить ей, будет этому способствовать…

Но тут девушка вдруг резко остановилась, словно ее собеседница могла в этом что-то увидеть. Однако ее собеседница видела лишь то, что интересовало сейчас ее саму.

– Вы хотите сказать, она немедленно проговорится? – Миссис Стрингем сочла, что Милли заботило именно это; но тогда возникал еще вопрос: – Как же может сыграть против него то, что вы с ним знакомы?

– Ох, откуда же мне знать? Важно будет не столько то, что мы знакомы, сколько то, что это было скрыто от чужих взоров.

– Ах, – произнесла миссис Стрингем, как бы желая ее успокоить, – вы вовсе не скрывали это от чужих взоров. И разве не мисс Крой в первую очередь скрывает это?

– Она же таит вовсе не мое с ним знакомство, – улыбнулась Милли.

– Кейт таит только свое? Ну что ж, тогда вся ответственность – на ней.

– Да, но ведь, – отвечала девушка, видимо не так уж последовательно, – она вправе поступать, как ей вздумается.

– Так ведь то же относится и к вам, моя дорогая! – улыбнулась Сюзан Шеперд.

Милли взглянула на нее так, будто та отличается прямо-таки архаичным простодушием, но как раз за это ее и любят.

– Мы же не ссоримся из-за этого, Кейт и я. Пока еще.

– Я только хотела сказать, – объяснила миссис Стрингем, – что мне непонятно, каков тут выигрыш миссис Кондрип.

– В возможности рассказать об этом Кейт? – Милли задумалась. – Я всего лишь хотела сказать, что сама не понимаю, что я-то от всего этого выиграю.

– Но все ведь непременно выйдет наружу – то есть что он знает вас обеих – раньше или позже.

Милли неохотно согласилась.

– Вы имеете в виду, когда он вернется?

– Он найдет здесь вас обеих, и, я так полагаю, вряд ли стоит от него ожидать, что он может «не узнать» одну из вас ради другой.

Ее слова поставили обсуждаемый вопрос на гораздо более жизнеутверждающую основу.

– Я могла бы как-то связаться с ним заранее, – предположила Милли, – могла бы, как они здесь выражаются, «сделать намек», что ему не следует меня узнавать, если мы встретимся. Или, вероятно, лучше всего, если меня здесь вообще не будет.

– А вам хочется от него бежать?

Странно было видеть, что Милли оказалась как бы наполовину готовой принять эту идею.

– Сама не знаю, от чего мне хочется бежать!

На слух старшей из женщин в тоне девушки прозвучало что-то, столь печальное и нежное, что – для Сюзан Шеперд – сразу же развеяло самую тень необходимости объяснений. Сюзан постоянно ощущала, что их отношения с Милли находятся как бы на плаву, подобно какому-нибудь южному островку посреди огромного теплого моря, представляющего, при любой мыслимой возможности, как бы внешние «поля», внешнюю сферу всеохватной эмоции; а результатом какого-то особого события могло быть то, что море поглотит островок: поля затопят текст. На миг их охватила огромная волна.

– Я последую за вами, в какую бы часть мира вы ни пожелали уехать.

Но Милли уже выбралась на сушу:

– Милая моя, верная Сюзи, до чего же я вас довожу!

– О, пустяки! Ни до чего вы меня не доводите… Пока еще.

– Разумеется, пока – нет. То ли еще будет!

– Вы меня не доводите, и совершенно напрасно делать вид, что вы вполне здоровы и крепки, – ответствовала милая верная Сюзи, которая вдруг осознала, что начинает ее понимать, – и что уже стали такой, какой я постоянно настаиваю, чтобы вы стали.

– Настаивайте, настаивайте – чем больше, тем лучше. Но ведь в тот день, как я стану выглядеть вполне здоровой и крепкой, какой вы хотите меня видеть, знаете ли? – продолжала Милли, – в тот самый день я почувствую себя достаточно здоровой и крепкой, чтобы нежно распрощаться с вами навсегда. Так ведь оно и бывает, – продолжала она мило расцвечивать свою речь, – когда даже твои самые «beauix moments»[5] не таковы, чтобы, по крайней мере, внешне казаться чуть веселее, чем красивое кладбище. Поскольку все последние годы я жила так, будто уже умерла, мне, несомненно, предстоит умереть так, будто я все еще живу, – что произойдет, как вы того мне и желаете. Так что, видите ли, – завершила она, – на самом деле вы никогда не будете знать, где я. Конечно, за исключением того случая, что меня не станет. Но и тогда вам будет известно лишь, где меня нет.

– Я бы умерла ради вас. Вместо вас, – сказала Сюзан Шеперд после минутного молчания.

– Спасибочки вам! Тогда оставайтесь здесь – ради меня.

– Но мы не можем остаться в Лондоне на весь август, даже на несколько следующих недель – не можем.

– Тогда мы едем обратно.

– В Америку? – Сюзи буквально побелела.

– Нет, за границу. В Швейцарию, в Италию – куда угодно. Говоря «останьтесь здесь ради меня», – продолжила тему Милли, – я хотела сказать – оставайтесь со мной, где бы я ни была, хотя бы мы порой даже не знали, где находимся. Нет, – настойчиво продолжала она, – я не знаю, где я, и вы никогда не узнаете, и это совсем не важно… И смею сказать, что вы правы, – она вдруг резко остановилась, – все обязательно должно выйти наружу.

Приятельница Милли готова была бы подумать, что девушка теперь шутит по этому поводу, если бы ее переходы от серьезности и печали к веселости не носили столь невыразимых оттенков, что контрасты у нее никогда не бывали резкими. Недостаточную серьезность она компенсировала недостаточной веселостью; то есть если временами она бывала не так серьезна, как могли бы желать того другие, зато в другие моменты она, уж конечно, не бывала такой непринужденной и покладистой, какой ей самой хотелось быть.

– Я должна выдержать испытание не дрогнув. Дело не в том, что это в любом случае выйдет наружу, – добавила она, – а в том, что миссис Кондрип поставит Кейт перед этим фактом так, чтобы повредить мистеру Деншеру.

– Но каким образом? – поинтересовалась ее собеседница.

– Ну как же? Если он притворяется, что любит ее…!

– А разве он всего лишь «притворяется»?

– Ну, я хочу сказать, если в чужих странах он забывает о ней настолько, чтобы подмазываться к другим людям…

Эта поправка тем не менее позволила Сюзи как бы весело пошутить, подводя беседу к конечному выводу:

– Он что же, фальшивец этакий, к вам подмазывался?

– Да нет. Но вопрос ведь не в этом. Вопрос в том, чему Кейт заставят поверить.

– Ну, если принять во внимание, что ему явно, в той или иной степени, не хотелось прерывать знакомство с вами, не говоря уже о вашей несомненной необычайной привлекательности, станет ясно, что он, скорее всего, был вполне готов, дай вы ему хоть малейший к этому повод.

Милли не выразила ни своего согласия с нею, ни какой-либо оценки, только сказала, помолчав несколько мгновений и как бы с нарочито излишней задумчивостью:

– Нет, не думаю, что ей так уж хочется намекнуть, что я сама к нему подмазывалась, ведь если бы мне пришлось так поступать, это только ярче выявило бы его постоянство. Я всего лишь хочу сказать, – добавила она, на этот раз уже явно в сильнейшем раздражении, – что, с ее точки зрения, даже малейшая возможность выставить его человеком, способным дать повод для ревности, поспособствует ей, поскольку она его боится, повредить ему во мнении ее сестры – на пользу себе самой.

Сюзан Шеперд усмотрела в ее объяснении такие признаки жажды мотива, что были бы не просто впору, а гляделись бы весьма изящно на какой-нибудь из ее собственных новоанглийских героинь. Милли теперь как бы заглядывала сразу за несколько углов, но именно так и поступали новоанглийские героини, и, более того, в данный момент было бы интересно узнать, много ли таких женщин встречала на своем пути – и по собственному желанию – ее юная подруга. К тому же разве они обе не взялись храбро исследовать глубины? Они ведь изыскивают себе веселые развлечения, где только возможно.

– А разве не может так случиться, – спросила она, – что миссис Кондрип поймет: если Кейт узнает, что он (как это говорится? – такое милое старое словечко!) – volage…?[6] А? – Она не выразила свою мысль до конца, однако и Милли, как видно, не могла этого сделать. – Ну, может ведь так сложиться, как это, к несчастью, часто случается со всеми нашими трижды благословенными мелкими правилами и ухищрениями: собственное чувство Кейт не только не будет подавлено – оно просто возрастет.

Мысль была яркой, но прекрасные глаза Милли смотрели удивленно.

– Собственное чувство Кейт? Ох, она говорила вовсе не об этом. Я не думаю… – добавила она, словно опасалась, что, не сознавая того, создает неверное впечатление, – я не думаю, что миссис Кондрип вообразила себе, что Кейт влюблена в мистера Деншера.

Теперь настал черед миссис Стрингем устремить на собеседницу удивленный взгляд.

– Тогда чего же она боится?

– Ну, самого факта, что мистер Деншер, вероятно, не перестает надеяться. Боится какого-то конечного результата всего этого.

– Ах! – произнесла Сюзи в некотором интеллектуальном замешательстве. – Она заглядывает далеко вперед!

Однако на это Милли обронила одну из своих неожиданных туманных шуточек:

– Да нет. Этим занимаемся только мы с вами.

– Хорошо, не будем позволять себе интересоваться ими больше, чем они сами собою интересуются.

– Конечно не будем, – сразу же согласилась девушка. Тем не менее некоторый интерес все же сохранился: казалось, ей нужно было все прояснить. – Миссис Кондрип говорила вовсе не о самой Кейт.

– Вы хотите сказать, она полагает, что мистер Деншер не нравится ее сестре?

На мгновение все еще можно было подумать, что Милли должна чувствовать себя уверенной в своих словах, но тут вдруг прозвучало вот что:

– Если бы он ей и в самом деле нравился, миссис Кондрип сказала бы мне об этом.

Услышав это, Сюзан Шеперд некоторое время молчала, задаваясь вопросом: о чем же они так долго рассуждали?

– Но вы задавали ей этот вопрос?

– О нет!

– Ах! – произнесла Сюзан Шеперд.

Однако Милли легким тоном объяснила ей, что не стала бы задавать такой вопрос ни за что на свете.

Книга пятая

I

Сегодня лорд Марк смотрел на нее как-то по-особому, так, будто хотел вынудить ее признаться, что она с самого начала судила о нем несправедливо, и теперь он имеет право так или иначе использовать ее признание к своей выгоде; его намерение, некоторым образом, принесло свои плоды: оказалось, что он все-таки чем-то интересуется, и достаточно интенсивно, чтобы заставить ее, как это ни абсурдно, почувствовать себя признающейся! – хотя за все время их знакомства и речи не заходило о справедливости или несправедливости: такой проблемы между ними просто не возникало. Он поначалу явился в отель, отыскал там Милли и, обнаружив, что Сюзан Шеперд дома, обошелся с ней «корректно» – оттенок был именно таков, – что воображение Сюзан тотчас же с удовлетворением отметило; потом он явился еще раз, но их не застал, затем посетил их снова и нашел на месте; он легко дал им понять, что, пусть даже в это время уже наступает конец всему – это они могли почувствовать и сами по истощившейся атмосфере – атмосфере лондонского сезона, который был уже при последнем издыхании, – им достаточно лишь упомянуть те места, куда им хотелось бы попасть. Настроение обеих дам – или, по крайней мере, их застенчиво высказанное заявление – было таково, что не существует определенного места, куда они хотели бы попасть, что они просто каждый раз обнаруживают, где бы они ни очутились, что им нравится то место, куда их привезли. Именно так, в высокой степени, и обстояло дело с их теперешним сознанием, что вполне могло быть, в столь же значительной степени, делом совершенно естественным: их впечатления к тому дню, благодаря счастливому повороту колеса Фортуны собрались для них в великолепный букет, подобный целой охапкередчайших цветов, принесенных им в дар. Дар этот был перед ними – их подвели прямо к нему; и если у них все еще сохранился обычай смотреть друг на друга с некоторого отдаления, чтобы укрепить единение, рука лорда Марка будет молча признана меж ними именно той рукой, что повернула колесо. Это он совершил касание, что видно при легчайшем рассмотрении, – касание, которое произвело то отличие (как на том же месте и в тот же час выразилась Сюзи и повторяла снова и снова себе и другим, кого это могло касаться), благодаря которому им удалось не упустить столь прекрасный и интересный опыт; благодаря которому не упустила его и миссис Лоудер, хотя на поверхностный взгляд они приехали туда как раз вместе с миссис Лоудер и хотя потом наша юная леди целых полчаса или около того была непосредственно занята с другой дамой, с большой внутренней приятностью воспринимая все окружающее.

Для Милли величественное историческое здание, помимо его террасы и парка – центра прямо-таки экстравагантно-грандиозной композиции Ватто, несло на себе особый оттенок, словно старое золото, блеск которого «приглушен» качеством воздуха, словно самый разгар лета настроили созвучно общему совершенному вкусу. В предыдущий час по ее меркам с нею произошло очень многое, как ей казалось, связанное с ее восприятием, буквально открытием этого места – величины, выраженной в знакомстве с новыми очаровательными людьми, в хождении по залам с доспехами и оружием, с картинами, со шкафами и шкафчиками, с гобеленами, чайными столиками; в настойчивых напоминаниях самой себе, что такое величие стиля есть символ предназначенного счастливого преуспеяния. Величие стиля было великолепным сосудом, вместившим все остальное – приятное персональное изобилие, ненапыщенные, вполголоса приветствия, почтенный возраст знаменитых хозяина и хозяйки, одновременно столь выдающихся и таких простых, столь открытых для публики и таких застенчивых: все это стало просто теми или иными элементами внушения. Элементы сплавились друг с другом и придали пикантность тому глотку, чей вкус, по сути, мог поразить девушку, как бы растворившись в чашечке кофе с мороженым, которую она рассеянно приняла из чьих-то рук, в то время как более полный поток не переставал каким-то образом уносить ее все дальше и выше – в свежесть отклика всего ее юного существа, в свежесть первого и единственного ее расцвета. Пожалуй, сейчас кульминацией для нее стал тот факт, что она, казалось, разобралась наконец, благодаря тетушке Мод, в чем же действительно было дело. Это и не могло быть ничем меньшим, чем кульминация для не очень счастливой, неуверенной в себе девушки – неожиданно услышать сказанное прямо в лицо, что все дело в ней самой, – ибо явно только к этому и могло сводиться сказанное миссис Лоудер. Все, разумеется, выглядело великолепно на великолепных картинах, и несомненно, что частью блестящей жизни – поскольку эта блестящая жизнь, как можно было не очень четко себе представить, велась вполне человечно – было то, что получаемые здесь впечатления перенимали часть этого блеска; но все же не станем много о том говорить; их визит отметил этот час как бы официальным штампом, способствующим человеку легко и спокойно воспринять откровенную ласковость миссис Лоудер.

– Вы должны остаться среди нас, вы просто должны – иное совершенно невозможно, да и смехотворно; вы, несомненно, еще не знаете – не можете знать, но узнаете очень скоро: вы сможете остаться здесь в любом статусе.

Ее слова прозвучали словно тихое посвящение, словно приветствие полушепотом, и даже если они явились всего лишь результатом духовного опьянения самой тетушки Мод, ибо эта милая дама, как можно было видеть, духовно «держала» этот день на своих плечах, для Милли они оказались – и в тот момент, и потом – наивысшим достижением ее воображения. Этому дню суждено было ознаменовать завершение краткого эпизода, начавшегося несколько дней назад на Ланкастер-Гейт сообщением лорда Марка, что Милли «имела успех» – эта нота снова здесь прозвучала; и хотя никаких особых и неисчислимых открытий пока еще не случилось, зато до самого конца событий в ее пространстве и времени было их, как мы могли видеть, великое множество. Их было втрое больше, безвозмездных и добровольных, пусть даже приходивших отдельными частями и пока еще не тех событий, какие могли бы принести три не подготовленные нашими дамами недели. Миссис Лоудер сумела импровизировать «большой спрос» на них, но тут она была не в своей стихии, как теперь, свободнее поразмыслив, смогла осознать Милли, и «спрос» оказался довольно небрежно скомпонован. Оттого-то, хотя в этот самый момент у нее были собственные причины полагать, что эпизод подходит к своему завершению, – причины сугубо личные, – ее вдруг осенило не менее серьезное предвидение в отношении ее собеседницы. Эпизод завершится этой восхитительной картиной, но восхитительная картина станет по-прежнему показывать тетушку Мод как даму, не вполне уверенную в том, что ей самой суждено остаться на полотне. То, что она теперь делала (казалось, Милли просто никак не может не видеть этого), так это вела разговоры, доводя их до все более тонкой и спокойной ясности, – разговоры якобы о Милли. Это было прекрасно, Милли так и относилась к тому, что́ миссис Лоудер говорит о ней и как она о ней говорит, как бы мало наша юная девушка ни нуждалась в этом и как бы редко ни считала чужие мнения верными. А в те минуты, когда она благодарно поглощала кофе с мороженым – что заставляет сильно усомниться в ее мудрости, – она в особенности и более всего размышляла об отношении лорда Марка к тому, что она здесь находится, или хотя бы к тому, находит ли она это занятным. Не потребовалось бы слишком больших усилий, чтобы через пять минут уяснить себе, что он относится ко всему совершенно очаровательно – она это просто почувствовала. Возможно опять-таки, что все, все, что угодно, представляется очаровательным, если вы сами оказываетесь столь справедливо и абсолютно очарованы; однако, откровенно говоря, она даже не предполагала, что между ними может установиться что-то, столь умиротворенно товарищеское, как дружеское взаимопонимание, ощущавшееся в самой окружавшей их атмосфере. Они находились, собравшись вместе (правда, пока не все), близ большого шатра, воздвигнутого на широком газоне в качестве «храма отдыха и восстановления сил», и случилось так, что он вызвал в памяти Милли – что оказалось только к лучшему – индийский «дурбар»: ее чашечка кофе с мороженым явилась следствием этой ассоциации, в результате чего очень скоро все члены блестящей компании, рассеявшейся вокруг, оказались на этом же месте. Разумеется, некоторые из членов компании могли бы составить целую группу «простодушных принцев» – расхожий, но вряд ли от этого менее величественный термин, подразумевающий стадность! – и лорд Марк тоже мог бы быть отнесен к этой группе, хотя он предпочел представить себя надзирающим другом семьи. Он вполне явно имел в виду семью с Ланкастер-Гейт, в которую включил и двух рекрутированных ею американок, но главным образом он включил в нее Кейт Крой – молодую особу, о которой так чудесно легко было позаботиться. Она знала людей, и люди знали ее, и она была самой красивой из всего, что их здесь окружало, – так Милли, охваченная чем-то вроде легкого летнего помешательства, в порыве милосердия уносясь, подобно жаворонку, к небесам, заявила тетушке Мод.

В глазах своей новой подруги Кейт обладала, помимо прочих качеств, необычайным свойством появляться в определенный момент так, будто она – прекрасная незнакомка, обрывая связи и утрачивая индивидуальные черты, позволяя воображению некоторое время делать с этими чертами все, что ему заблагорассудится, создавать из них личность, поражающую вас издалека, все более и более приятную, по мере того, как вы за нею наблюдаете, но представляющую прежде всего объект, разжигающий любопытство. Ничто иное не могло бы придать ей, как партнеру в отношениях, бо́льшую свежесть, чем это свойство, проявлявшееся в свой назначенный час, и тут вас охватывало такое любопытство, будто вы до сих пор никогда ее и не знали. Это свойство впервые проявилось, как только Милли встретилась с ней после сообщения миссис Стрингем, что Кейт знакома с мистером Деншером: Кейт выглядела другой и, как, по мнению Милли, назвал бы это по-настоящему критический ум, более реальной, так что наша юная леди уже тогда предвидела, что теперь Кейт будет часто выглядеть так же. Точно так она и выглядела в этот день, и Милли, которая развлекалась своими тайными мыслями (как маленькая девочка своими секретами, тайно играя в куклы, когда считается, что она уже «слишком большая» для этого), почти уже ввязалась в игру, пытаясь угадать, кем сочтут Кейт, какое место в обществе ей определят, если ее не знают. Таким образом, ее подруга время от времени становилась фигурой, обусловленной великими факторами внешнего вида, – фигурой, появление которой следовало предвкушать, ее наименовать и назначить ей подобающее место. Это, вне всякого сомнения, объяснялось неким ощущением, что для нее существенным становилось быть именно такой, какой требовала ситуация – независимо от характера самой ситуации, – в тех случаях, когда это требование было особенно сильным. Вероятно, имеется немало способов как-то объяснять подобное сознание: одним из них могло бы стать, например, то, что Кейт создана для великих общественных дел. Милли была не вполне уверена, что сама понимает, что такое «великие общественные дела», если в качестве достойного примера невозможно взять те усилия, какие прилагаются, чтобы источать требуемый блеск именно в том обрамлении, в каком человек находится: Милли решила опираться в этом на убеждение, что, во всяком случае, для ее подруги такие примеры существуют. Этим подразумевалось, что чопорность и точность ее подруги во всем сведутся всего лишь к признанию Милли – путем преобразования ее мысленных развлечений, что Кейт всегда и во всем права, поскольку так весьма часто и бывает с людьми невыносимыми; однако это, как прозвучало в ее выплеске тетушке Мод, ей пришлось выносить, потому что, не очень убедительно поправилась она, Кейт такая прелестная. Тем не менее выплеск Милли сослужил свою службу: укрепил узы, связавшие на время двух наших дам, обронив капельку розового цвета прямо в ясный взор миссис Лоудер. Такой же взор был и у Милли, все остальное время этого визита готовой непосредственно вбирать в себя окружающее, что тем не менее не мешало непрестанной игре быстро пересекающихся лучей – странным развлечениям ума, на которые мы уже успели бросить взгляд.

Сама же миссис Лоудер сочла достаточным по поводу Кейт ответить, что это истинное наслаждение – выводить ее в свет; она выказала не больше удивления в отношении ее «правоты», чем крылось в этих словах. Разве к этому моменту не достаточно высветилось то, что как раз это наслаждение и доказывает: появление Кейт предвкушали издавна и она оценена по достоинству? Преждевременное ликование следовало все же придержать, тем более что обстоятельства прямо подсказывали, что все вместе они теперь плывут, без руля и без ветрил, в голубой неизвестности. И снова подумалось про лорда Марка, поскольку он то проходил мимо них, то шел обратно, то очень удобно приостанавливался перед ними: он сам как раз и был одной из нот этой голубой неизвестности – словно моток шелковых ниток, висящий под рукой у вышивальщицы. Свободно движущийся челнок тетушки Мод через ритмически определенные промежутки времени захватывал часть мотка, и одной из добавочных истин, лучиками долетавших до Милли, была та, что лорд Марк, с полным согласием, понимает, что его «пустили в работу» и вплетают в собственные планы. Это выглядело почти так же, как взаимопонимание с нею самой за счет миссис Лоудер, чего она вовсе не желала; ни за что на свете она не желала бы, чтобы он поставил себе целью устроить им визит в Мэтчем – или что он там еще устроил – не ради beaux yeux[7] тетушки Мод. То, что он сделал, как вполне можно было догадаться, было чем-то таким, чего от него напрасно ожидали, чего хотели давно и теперь, к своей выгоде, получили, благодаря какой-то, несколько неожиданной перемене, утрате давней надежды. Что могло вызвать такую утрату, легко опознавалось Милли как совсем не ее дело, и, к счастью, ей вовсе не грозило впрямую услышать от него, что это, между прочим, ее вес как раз и поколебал чашу весов. Почему же тогда таков был эффект его пространного, хотя и приглушенного участия, что он вполне мог сказать ей: «Да, пусть милая дама держится свойственного ей тона»? И еще: «Раз она уже здесь, пусть остается, – мог бы он добавить, – затем, чтобы делать то, что ей будет угодно. Но ведь мы с вами – другие». Милли понимала – она-то и в самом деле другая, а вот другой ли он – это его личное дело; но она также понимала, что «намеки» лорда Марка, даже самые ясные, в этом отношении всегда останутся ничего не говорящими по сути. Практически он определил ее место – все снова сводилось к этому – как место человека, не связанного абсолютно никакими обязательствами. Более того, ее согласие на то, чтобы миссис Лоудер держалась свойственного ей тона, способствовало обоюдной непринужденности. Она могла придерживаться хоть двадцати – это ничему бы не повредило.

– Вы не должны покинуть нас, вы же понимаете, вы сможете остаться в любом угодном вам статусе, мое милое дитя. – В ее словах звучало глубокое чувство. – Вам нужно поселиться вместе с нами, считать наш дом своим; и в ваших силах создать себе домашний очаг, прекраснее которого не отыщется в целом свете. Вам нельзя впасть в ошибку – в какую бы то ни было ошибку, и вам нужно позволить нам немножко подумать за вас, о вас позаботиться, присмотреть за вами. Но главным образом вы должны помочь мне с Кейт: так что вам все равно надо задержаться здесь немного – ради нее; так долго со мной не случалось ничего подобного – ничего такого же прекрасного, как то, что вы с ней стали друзьями! Это замечательно. Это великолепно. В этом – всё. И еще изумительнее, что все это свершилось благодаря нашей дорогой, восхитительной Сюзи, чудом возвращенной мне после стольких лет. Да нет! – это еще волшебнее для меня, чем даже то, что вы с Кейт понравились друг другу. Господь оказался так добр ко мне – иначе не скажешь, – ведь в моем возрасте я не могла бы найти себе новую подругу, скроенную, так сказать, из такого же цельного материала, что и я, – настоящую. Это все равно что сменить свой банк после пятидесяти: никто так не поступает. Вот почему Сюзи была сохранена для меня: кажется, там, у вас, в вашей чудесной стране, так сохраняют людей – в розовой бумаге и лаванде, – и теперь наконец она явилась ко мне, будто прямо из волшебной сказки, да еще с вами в образе сопровождающей феи.

На это Милли не могла не ответить, что такое описание вызвало у нее чувство, будто на ней платье из розовой бумаги с отделкой из лаванды; однако тетушка Мод оказалась не из тех, кого можно остановить слабоватой шуткой. Юная особа, вызвавшая ее покровительство, тем не менее чувствовала, что говорит она совершенно искренне. В этот час тетушка Мод выглядела очень счастливой, и счастье ее в значительной степени происходило из того, что ее привязанности и ее взгляды находились в полном согласии друг с другом. Она, несомненно, любила Сюзи, но ведь она любила и Кейт, и лорда Марка она тоже любила, любила стареньких и забавных хозяев, любила всех и каждого, вплоть до слуги, пришедшего забрать у Милли тарелочку из-под мороженого; вплоть, кстати сказать, до самой Милли, которая во время этого разговора непрестанно чувствовала обвивающие ее полы защитной мантии, покрова, тяжелого, как восточный ковер. Восточный ковер, исполняющий твои желания, разумеется, должен быть скорее под тобой, а не на тебе, однако если девушке, оказавшейся под ним, вдруг недостанет воздуха, в этом, как ощущала Милли, вовсе не будет вины миссис Лоудер. Одним из последних заявлений тетушки Мод, как позднее вспоминала Милли, было, что она и Кейт должны держаться вместе, так как вместе они могут сделать все, что угодно. Конечно, она, по сути, строила планы для Кейт, однако ее план, теперь разросшийся и поднятый на значительно бо́льшую высоту, чтобы осуществиться в полной мере, каким-то образом требовал и процветания Милли так же, как процветание Милли одновременно подразумевало процветание Кейт. Все это было туманно и несколько запутанно, но широко и радушно и помогло нашей юной особе понять то, что говорила ей Кейт о возможностях ее тетушки, да и те характеристики Мод, какие слетали порой с уст Сюзан Шеперд. Одна из наиболее частых на этих устах была та, что милая Мод – это грандиозное воплощение сил природы.

II

Нам следует здесь добавить, что первейшей причиной, почему различные впечатления Милли не сразу сложились в целостную картину, было то, что на этой стадии они отступили, вытесненные воздействием особой четверти часа, единственных «отдельных» минут, проведенных ею с лордом Марком.

– А вы видели в доме картину, замечательный портрет, так похожий на вас? – спросил он, встав перед нею, когда наконец подошел, ненавязчиво давая понять, что, какие бы связи он ни использовал, он не собирается напоминать ей об этом, однако не видит резона отказывать в удовольствии самому себе.

– Я прошла по всему дому и видела картины. Но если я так же «хороша», какими кажутся мне почти все они…!

Коротко говоря, Милли необходимо было доказательство, каковое он только рад был предоставить. Речь шла о замечательном портрете кисти Бронзино, на который она во что бы то ни стало должна взглянуть по тысяче причин. Вот так он отозвал ее и увел от остальных, тем более легко, что дом внутри уже успел втянуть ее в свой мистический круг. Однако их маршрут оказался не из самых прямых; они шли вперед не спеша, с бесчисленными естественными паузами и тихими потрясениями, большею частью определявшимися появлением перед ними дам и джентльменов – в одиночку, парами, группами, – которые останавливали их непременным: «Послушай, Марк!» Что они говорили дальше, Милли не всегда могла разобрать: все настолько по-домашнему его знали, а он знал их, что это ее поражало, ведь все они создавали у нее впечатление просто собратьев-посетителей, еще более неопределенно бродивших вокруг, чем они сами, – статистов сверх комплекта, в большинстве своем несколько потрепанных, были ли это беспечно оживленные мужчины или претендующие на элегантность женщины. Возможно, они были движимы инерцией, приданной им уже давно, но им по-прежнему хватало блеска и отваги, они сохранили представительную внешность как гарантию, что все это продлится не менее долго, и они создавали у Милли ощущение – особенно все вместе – приятных голосов, более приятных, чем голоса актеров, ощущение ничего не значащих дружеских слов и добрых глаз, задерживающих на ней как-то простительно нескромные взгляды. Задерживавшиеся на ней глаза оглядывали ее с головы до ног, задерживавшиеся на ней взгляды непременно сопутствовали, с почти нескрываемым простодушием, бессодержательному «Послушай, Марк!»; и самым вопиющим из всего этого оказывалось, что – в качестве приятной неизбежности, раз уж Милли не возражала, – ее спутник как бы делился ею с этими людьми, этими милыми беднягами, – ради их блага.

Как ни странно, он заставил и саму Милли поверить смеха ради, что в этом – благо, мерилом чего ему служила лишь ее манера вести себя, и поистине чудесной, если можно так выразиться, была легкость, с какой он особо подчеркивал, что благо это дарует ее всегдашняя доброжелательность. Здесь происходило, как ей легко было увидеть, нешумное всеобщее празднество доброжелательности – с участием множества собравшихся вместе лондонцев самого разного пошиба, но, несомненно, по большей части знакомых меж собой, и каждый из них по-своему открыто признавался в собственном любопытстве. Слух о том, что она здесь, разошелся вокруг; вопросов о ней было не избежать, и проще всего, разумеется, было «пройти сквозь строй» с ним – точно так же, как проще всего было целиком довериться ему. Разве сама она, оставаясь пассивной, не понимала, как мало у них в мыслях дурного по отношению к ней? – настолько, что не составляло разницы, знакомит он их с нею или нет. Вероятно, самыми удивительными оказались для Милли возросшая уверенность и равнодушие, с которыми она могла дарить в ответ особенно добрый взгляд, каковой, по-видимому, в таких случаях становился признаком цивилизации, достигшей наивысшей стадии развития. Вины ее было так мало в той странности, что слух о ней «разошелся вокруг», что принять это без вопросов было, вероятно, таким же хорошим способом почувствовать жизнь, как любой другой. Стало неизбежным предоставить жаждущим правдоподобное описание ужасно богатой американки, такой странной на вид, но такой, во всех отношениях, милой при знакомстве; и у нее оставалась на самом деле только одна минута на размышления о том, как возникают и расходятся басни и фантастические предположения. Милли задавала себе вопрос – лишь однажды, – не могла ли Сюзи, непостижимым образом, вульгарно болтать о ней, но вопрос в тот же миг точно ветром сдуло, раз и навсегда. Она же на практике знала, поняла в тот же миг, с особой остротой, почему с самого начала она «избрала» Сюзан Шеперд: с первого же часа у нее сложилось убеждение, что Сюзан – самый редкостный человек на свете, ибо менее всего способна на похвальбу. Так что здесь не было их вины, вовсе не было их вины, и все, что угодно, могло еще случиться, и все снова сплавилось вместе, а добрые глаза всегда остаются добрыми глазами – пусть бы у нее никогда не было ничего хуже этого! Вместе со своим спутником она наконец вошла в дом, с успехом миновав все неприятные им обоим случайности. Портрет Бронзино, как выяснилось, находился в самой глубине дома, и длинные предвечерние лучи солнца, словно специально для них, задерживались на старинных цветовых пятнах, пытаясь перехватить их по пути, в укромных уголках и в открытых анфиладах.

Все это время Милли не покидало чувство, что лорд Марк в реальности имел в виду совсем иной повод, чем тот, о котором шла речь, что ему, видимо, нужно было что-то ей сказать и он сознательно, не из-за неловкости, а из деликатности, чуть мешкал. В то же время ощущение было такое, будто желаемое практически оказалось уже сказанным к тому моменту, как они увидели портрет, поскольку оно, по-видимому, свелось вот к чему: «Позвольте же человеку, который далеко не глуп, хоть немного позаботиться о вас». Желаемое, таким образом, с помощью Бронзино было осуществлено; раньше Милли казалось, что ей совершенно не важно, глуп лорд Марк или нет, однако теперь, там, где они находились, ей больше понравилось бы, чтобы он не был глуп, и, более того, все это, если оглянуться назад, звучало нисколько не хуже, чем недавнее напоминание миссис Лоудер. Та ведь тоже хотела о ней позаботиться, – и не сводилось ли это, à peu près[8], – именно к тому, чего желали все эти добрые глаза? И снова все сплавилось вместе – и красота и история и возможности и великолепное летнее сияние вокруг: это было что-то вроде изумительно щедрого максимума, розовой зари апофеоза, наступающего так поразительно скоро. В действительности же, как она разобралась позже, произошло вот что: это был вовсе не лорд Марк, кто сказал что-то особенное, это была она сама, и она сказала все. Она не могла ничего с этим поделать – все вырвалось наружу; а причиной, почему оно вырвалось, стало то, что Милли обнаружила в первый же момент: она смотрела на загадочный портрет сквозь слезы. Вероятно, это ее слезы и сделали все тогда таким странным и прекрасным – таким же чудесным, как сказанные им слова: лицо молодой женщины, все так великолепно прорисованное, и руки тоже, и великолепная одежда; лицо бледное, почти до сероватой голубизны, и все же прекрасное в своей печали, под короной густых, убранных назад и высоко поднятых волос, которые, должно быть, прежде, чем потускнели от времени, носили прямо-таки родственное сходство с ее собственными. Во всяком случае, дама, о которой идет речь, с ее некоторой плотностью – в стиле Микеланджело, с ее взглядом из иных времен, с ее полными губами, длинной шеей, с ее знаменитыми драгоценностями, с ее парчой в расточительно красных тонах, была весьма величественной персоной – только вот радость ей никак не сопутствовала. И она была мертва, мертва, мертва! Милли признала сходство с ней точными словами, совершенно к этой даме не относившимися:

– Мне уже никогда не почувствовать себя лучше.

Лорд Марк, у портрета, ей улыбнулся:

– Что вы лучше, чем она? Едва ли вам нужно быть лучше, потому что, конечно, и так вполне хорошо. Более того, вы, как мне, кстати говоря, представляется, уже лучше, потому что, при всем ее великолепии, трудно предположить, чтобы она была добра.

Он не понял. Она стояла лицом к портрету, но тут повернулась к нему, не заботясь о том, что он в ту минуту заметит ее слезы. Возможно, этот момент был одним из самых удобных, какие могли представиться ей в отношениях с лордом Марком. Может быть даже, что этот момент был одним из самых удобных в отношениях с кем бы то ни было или в любой иной ситуации.

– Я хочу сказать, что сегодня все так красиво – слишком красиво, и что, вероятно, все вместе никогда уже не сложится так прекрасно. Поэтому я ужасно рада, что вы – часть всего этого.

Он по-прежнему не понимал ее, но был так мил, будто бы понял; он не стал просить разъяснений, и это явилось частью его заботы о ней. Он просто оберегал ее теперь от нее самой, и в этом ощущался неизмеримый практический опыт.

– О, нам с вами обязательно нужно будет поговорить о таких вещах.

Ах, ведь они уже поговорили, она понимала это, говорили ровно столько, сколько ей самой могло захотеться; и в следующий момент она, глядя на свою бледную сестру, уже покачивала головой с такой невероятной медлительностью:

– Как жаль, что я не вижу сходства. Конечно, у нее зеленоватый цвет лица… – Милли засмеялась, – но у меня он на несколько оттенков зеленее.

– Даже руки похожи, – сказал лорд Марк.

– У нее крупные руки, – не унималась Милли. – Но у меня они крупнее. Мои руки просто огромны.

– Ну, вы ее обошли по всем статьям! «Обскакали!» Точно так, как я и говорил. И все-таки вы похожи как две капли воды. Вы не можете не уловить сходство, – добавил он, будто ему для сохранения репутации было важно, что он, как человек серьезный, не выдумывал повода для своей просьбы.

– Ну, не знаю – себя ведь никогда не знаешь. Это странная фантазия, и я не представляю, чтобы кому-то еще в голову пришло…

– А я вижу, что пришло, – немедленно подхватил он.

Милли стояла лицом к портрету, позади нее одна из дверей оставалась открытой, и, обернувшись, она увидела трех других посетителей, также, по-видимому, заинтересовавшихся этим вопросом. Одной из них была Кейт Крой; лорд Марк только что осознал сей факт, а она, захваченная увиденным, тут же поняла, что она не первой оказалась на месте действия, и сделала все возможное, чтобы обратить ситуацию в свою пользу. Она привела с собой даму и джентльмена, чтобы показать им то, что лорд Марк показывал Милли, и он принял ее «в свои ряды» как сильное подкрепление. Однако Кейт сама заговорила еще до того, как он успел сообщить ей об этом.

– Вы тоже это заметили? – Она улыбнулась ему, не взглянув на Милли. – Тогда я вовсе не оригинальна, а ведь всегда надеешься, что наконец-то оказалась. Но сходство так велико! – Вот теперь она посмотрела на Милли, и для нашей юной леди это был взгляд все тех же повсеместных добрых, добрых глаз. – Да, вот так-то, моя дорогая, если хотите знать! Вы великолепны. – Тут Кейт бросила беглый взгляд на портрет, впрочем этого было достаточно, чтобы вопрос, обращенный к ее друзьям, не прозвучал слишком прямо: – Разве она не великолепна?

– Я привел сюда мисс Тил, – пояснил лорд Марк спутникам Кейт, – специально и совершенно самостоятельно.

– А я хотела, – предложила свои пояснения Кейт, обращаясь к Милли, – чтобы леди Олдершо увидела это собственными глазами.

– Les grands esprits se rencontrent![9] – рассмеялся сопровождавший ее джентльмен, высокий, чуть сутуловатый мужчина, щедро демонстрируя любезность с помощью сильно выдающихся вперед верхних зубов; он покачивался и едва передвигал ноги; Милли приняла его за какого-то – непонятно какого – великого человека.

Тем временем леди Олдершо смотрела на Милли так, словно это она была портрет Бронзино, а портрет – всего лишь Милли.

– Великолепна, великолепна! Конечно же я вас заметила. Это чудесно, – продолжала она, стоя спиной к портрету, но с каким-то иным энтузиазмом, все нараставшим, как ощущала Милли, и теперь направлявшим ее действия. Встречи оказалось достаточно – они были представлены друг другу, и дама уже произнесла – Мне хотелось бы спросить, не могли ли бы вы доставить нам удовольствие, посетив…

Дама казалась несвежей, ибо была немолода, хотя каждой по́рой своей отрицала, что уже стара; однако она отличалась живостью и множеством драгоценностей, их было слишком много для яркого летнего дня, а одета она была в самые светлые тона розового и голубого. Она полагала, что в этот промежуток времени она не сумеет посетить кого бы то ни было, – то есть это Милли полагала. И она каким-то образом поняла, что лорд Марк спасает ее от этого вопроса. Он вмешался, просто перебив леди Олдершо и вовсе не заботясь о том, как это понравится самой леди. Ясно было, что именно так и следовало с ней обращаться – во всяком случае, ему, потому что она сразу замолчала и, улыбнувшись, пошла прочь вместе с ним. С ней обошлись жестоко – такое было бы поделом врагу. А ее спутник все стоял, чуть растерянно, весь поглощенный стремлением выражать любезность, словно любезность – большой и громкий свисток; он просто как умел источал симпатию, когда его супруга пыталась сделать заход, и Милли, в свете происходящего, смогла наконец выяснить, кто они такие. Это были лорд и леди Олдершо, и умной частью семейства считалась жена. Минуты две спустя ситуация изменилась, и впоследствии Милли поняла, что случилось это благодаря хитроумной операции Кейт. Она заговорила о том, что ей, пожалуй, надо бы пойти посмотреть, нельзя ли отыскать Сюзи; но, говоря так, она присела на ближайшую банкетку. Перед нею, сквозь раскрытые настежь двери, открывалась длинная перспектива других комнат, где в конце анфилады лорд Марк прогуливался с леди Олдершо, которая, идя очень близко к нему и настойчиво о чем-то толкуя, со спины казалась как-то особенно опытной. Лорд же Олдершо оказался покинутым в одиночестве посреди зала, тогда как Кейт встала теперь перед Милли, спиной к нему, всем своим существом выражая доброту. Доброта эта была адресована только ей – ей одной; она чувствовала, что с бедным лордом Олдершо обходятся так же, как лорд Марк обошелся с его женой. Он бесцельно побродил там немного, шаркая ногами, вдруг вспомнил о портрете Бронзино, перед которым и задержался, вставив в глаз монокль. Портрет заставил его издать какой-то странный, нечеткий звук, почти неотличимый от хрюканья, а затем – «Хм, совершенно замечательно!» – что осветило лицо Кейт весельем. В следующее мгновенье он проскрипел прочь по натертому паркету, чтобы присоединиться к остальным, и Милли почувствовала себя так, будто нагрубила ему. Но как бы там ни было, лорд Олдершо был всего лишь деталью, а Кейт уже спрашивала у нее, не заболела ли она.

Так и случилось, что там, наверху, в великолепном, вызолоченном историческом зале, в присутствии на стене бледного образа, чьи глаза, казалось, непрестанно всматривались в ее собственные, Милли вдруг обнаружила, что погружается во что-то, совсем интимное и смиренное, чему подобное великолепие выступало весьма необычным свидетелем. Оно явилось ей в той форме, в какой она должна была его принять, совершенно нежданно, и самым заметным в нем в то же время было то, что ей пришлось в него погрузиться, чтобы избежать чего-то другого. Что-то другое, с первого взгляда на появившуюся пред нею минуты три назад подругу, обозначило свое присутствие, даже несмотря на то, что остальные пытались привлечь к себе ее внимание; это что-то упорно присутствовало здесь, как Милли с все большей неловкостью ощущала, во всяком случае, с первого момента, а потом, видимо благодаря собственной энергии этого чего-то, с каждым возобновлением их встречи. «Неужели она вот так на него смотрит?» – задавала она себе вопрос; упорство выражалось в том, что Милли никак не могла забыть, что Кейт с ним знакома. Это вовсе не было ни виною Кейт, ни, разумеется, его виною, и она ужасалась тому, что, великодушная и мягкая, может отнестись к кому-то из них так, будто вина эта и впрямь существует. Она не могла бы никак загладить подобные мысли перед Деншером – он находился слишком далеко, но ее вторым побуждением было загладить это перед Кейт. Она тотчас и поступила так, с какой-то странной, нежной энергией – побуждение воплотилось в действие незамедлительно.

– Не могли бы вы завтра оказать мне великую услугу?

– Все, что угодно, милая девочка.

– Только это – секрет. Никто не должен знать об этом. Мне придется быть ради этого жестокой и лживой.

– Тогда я – как раз тот человек, кто вам нужен, – с улыбкой ответила Кейт, – потому что я обожаю такие вещи. Давайте сделаем что-нибудь дурное! Ведь вы просто невероятно безгрешны.

В ответ на это взгляд Милли несколько дольше задержался на ее собеседнице.

– Ах, боюсь, мне недотянуть до вашей идеи. Мне всего лишь хочется надуть Сюзан Шеперд.

– А-а, – протянула Кейт, словно это и правда было слишком мягко.

– Но основательно – так основательно, как только смогу.

– Что касается надувательства, – спросила Кейт, – пригодятся ли вам мои способности? Конечно, для вас я очень постараюсь.

Соответственно две наши героини сразу же договорились, что Милли получит помощь и поддержку в виде присутствия Кейт во время визита к сэру Люку Стретту. Кейт потребовалась целая минута для выяснения, и ее подруга получила огромное удовольствие оттого, что это имя ничего Кейт не говорило. Самой же Милли оно уже несколько дней говорило очень многое. Персона, о которой идет речь, пояснила она, величайшее из светил медицинского мира, если она правильно себе представляет, и она, как ей кажется, заполучила (употребив для этой цели мудрость змеи) нужного врача, высочайшего профессионала. Она написала ему три дня тому назад, и он назначил ей время – одиннадцать тридцать; ей только накануне пришло в голову, что она не может поехать к нему одна. С другой стороны, ее горничная для этого не так уж годится, а Сюзи – слишком хороша. Кейт выслушала ее объяснения с благожелательным терпением.

– А я – между и между. Счастливая мысль! Слишком хороша – для чего же?

Милли задумалась.

– Ну зачем ее беспокоить, если ничего нет. И еще больше беспокоить – то есть, я хочу сказать, раньше, чем следует, – если что-то есть.

Кейт устремила на нее глубокий взгляд:

– Что же, в конце концов, с вами происходит?

В ее вопросе неизбежно слышалось раздражение, будто от Милли требовали представить наконец какое-то объяснение; так что она на какой-то момент почувствовала в подруге как бы лицо гораздо старше себя, стоящее несколько выше, сомневающееся в ее воображаемых недугах и подозревающее в ее волнениях пустячные жалобы несмышленой юности. Это ее несколько приостановило, и далее она сказала, что, пока суд да дело, она именно и хочет узнать, что же с ней происходит; и тут же добавила, ради умиротворения, что, если у нее просто разыгралось воображение, Кейт станет свидетельницей ее позора. Кейт в свою очередь живо выразила надежду, что раз Милли может выходить и быть такой очаровательной, раз она способна повсюду блистать и у всех вызывать интерес, значит она не все время испытывает страдания или волнение, а следовательно, не верит, что ей грозит хоть сколько-нибудь серьезная опасность.

– Ну вот, я и хочу выяснить. Выяснить! – Таков был единственный последовавший на это ответ.

На что Кейт очень живо откликнулась:

– Так давайте же выясним во что бы то ни стало!

– Я так и думала, – сказала Милли, – что вы захотите помочь мне. Только я должна просить вас обещать мне абсолютное молчание на этот счет.

– Но как можно, если вы действительно больны, оставлять ваших друзей в неведении об этом?

– Ну что ж, если так, это, конечно, в конце концов выйдет наружу; но я могу протянуть долго. – Милли говорила, устремив глаза в глаза своей «сестры» на портрете, словно бы по их подсказке. Она все еще сидела там, перед Кейт, но в лице ее теперь виделся живой огонек. – Это станет одним из моих преимуществ. Мне думается, я могла бы умереть так, что никто этого не заметит.

– Вы – совершенно необычайное юное создание, – помолчав, объявила наконец ее подруга, явно потрясенная ее словами. – Какое замечательное время вы нашли, чтобы толковать о таких вещах!

– Ну, если быть точной, толковать мы не станем. – Милли уже взяла себя в руки. – Я лишь хотела быть в вас уверена.

– Здесь, посреди всего…! – Кейт могла только глубоко вздохнуть – от удивления и, почти очевидно, от жалости.

Это был момент, во время которого собеседница Милли с нетерпением ждала ее слов, отчасти, видимо, из стремления, застенчивого, но сильного, чтобы Милли изложила ей свой «случай», раз Кейт оказалась так им потрясена; отчасти, вероятно, оттого, что промелькнувшая тень жалости как бы придавала смысл своевольной попытке Милли отгадать ответ лорда Марка на первом обеде у миссис Лоудер. Именно это – сочувственное обращение с ней привлекательной девушки, ее дружеское «нисхождение» с высот собственной силы – явилось как раз тем, что она и предвидела. Она подхватила слова Кейт, как бы желая еще глубже ощутить вкус такого отношения.

– Здесь, посреди чего?

– Посреди всего. Ведь здесь нет ничего такого, чего вы не могли бы иметь. Ничего такого, чего вы не могли бы делать…

– Миссис Лоудер тоже так говорит.

Кейт по-прежнему не сводила с нее глаз, как бы ожидая продолжения; потом, ничего уже не ожидая и сама того не желая, произнесла:

– Мы же все вас просто обожаем.

– Вы все замечательные! Вы все – мои дорогие! – рассмеялась Милли.

– Да нет, это – вы! – Казалось, Кейт потрясена истинной необычайностью происходящего. – За три недели!

Милли ее поддержала:

– Люди же никогда не бывают в таких отношениях! – И добавила: – Тем больше у меня причин не мучить вас без нужды.

– А как же я? – что станется со мной?

– Что ж, вы… – Милли подумала немного. – Если придется что-то вынести, вы это вынесете.

– Нет, я этого не вынесу! – возразила Кейт Крой.

– Ну что вы! Вы все вынесете, что бы там ни было! Вам будет ужасно жаль меня, но вы сможете мне помочь – очень. И я абсолютно вам доверяю. Вот и все.

Это и было – все, поскольку Кейт пришлось так это и принять; однако и сама Милли чувствовала, что для нее это тоже – все, ведь именно этого она желала добиться. Ей хотелось доказать себе самой, что она не так ужасно винит подругу за ее скрытность, а что же могло стать лучшим доказательством, чем такое, совершенно особое доверие? Если Милли желала показать Кейт, что верит – Кейт искренне ее любит, как сделать это более убедительно иначе, чем попросив о помощи?

III

В действительности же в то утро, в тот первый раз, когда Кейт отправилась вместе с Милли, все свелось к тому, что самому великому человеку пришлось немного извиниться перед ними: ему из-за неожиданной и неприятной случайности – вообще-то, он всегда оставляет свои консультационные часы свободными – придется уделить ей всего десять минут; десять минут, какие он тем не менее предоставил в ее распоряжение, были уделены ей так, что ее восхищение возросло больше, чем она могла ожидать, – так кристально чиста была огромная и пустая чаша его внимания, водруженная им на стол между ними. Ему необходимо было немедленно вскочить в карету, но он тут же подчеркнул, что должен встретиться с Милли Тил еще раз, посмотреть ее не позднее чем через день или два, и тотчас же назначил ей другое время, прекрасно сняв ее напряжение и сомнения в том, что она, возможно, даже в тот момент не так уж справедливо судила о своем визите. Эти минуты практически повлияли на нее, ослабив небольшую армию ее вопросов гораздо быстрее, чем эта армия смогла построиться для смотра, и вопросы, скорее всего, сами рассеялись бы, без необходимости для Милли предпринять что-либо еще, кроме как обеспечить себе еще одно прослушивание, если бы не возникшее у нее в последний момент ощущение, что, помимо всего прочего, у нее создалось выгодное впечатление. Это впечатление – мгновенно выросшее в несколько последних секунд – было не более и не менее как уверенность, что ей, совершенно неожиданно, по всей вероятности, предстоит новая дружба, с человеком из совершенно иного мира, который станет ей еще одним настоящим другом и, чудесным образом, самым предназначенным, самым во всем подходящим из целого собрания друзей, поскольку он будет, видимо, обладать репутацией человека науки, человека мыслящего, репутацией проверенной, основанной не просто на слухах и светской болтовне. Без всяких преувеличений, дружба с сэром Люком Стреттом ни в коей мере не будет зависеть от самой Милли: похоже, что более всего заикаться и задыхаться ее заставило странно и вдруг охватившее ее чувство, что она вот-вот обнаружит – он заинтересовался ею больше, чем она на то рассчитывала, вот-вот обнаружит, что ее бросили в поток, который теряется в океане науки. Однако, сопротивляясь этому чувству, она в то же время уступала ему: случился момент, когда Милли почти утратила собственную форму изложения, объяснения и, пусть не слишком навязчиво, но с необычайной и бессмысленной внутренней дрожью, в следующую же секунду обратившейся в вопрошающую неподвижность, ухватилась за привычную доброжелательность великого человека. Его большое, спокойное лицо, хотя и твердое, не было, как ей показалось с самого начала, жестким; он самым странным образом походил, как подсказало ей воображение, наполовину на генерала, а наполовину – на епископа, и очень скоро она уверилась, что то, что ей покажут в столь прекрасных пределах, будет хорошо, будет для нее лучше всего. Иначе говоря, значительно сэкономив время, она установила здесь некие отношения, и эти отношения стали ее трофеем, который она в тот час унесла с собой. Они оказались в полном ее владении, стали совершенно новым ресурсом, чем-то выполненным из мягчайшего шелка и упрятанным под мышку памяти. У нее не было этого, когда она вошла, но уже было, когда она выходила; Милли несла трофей под плащом, но скрытно, невидимо, когда, улыбаясь, улыбаясь, снова предстала перед Кейт Крой. Эта юная леди, разумеется, ожидала ее в другой комнате, где, поскольку великий человек должен был отсутствовать, ожидающих больше не было; она поднялась навстречу Милли с таким лицом, что оно сделало бы честь переполненной приемной дантиста. «Ну что, вырвали?» – казалось, спрашивала она, словно речь шла о зубе, и Милли ни на миг не стала длить ее тревожное ожидание.

– Он – прелесть. Мне надо придти к нему опять.

– Но что он говорит?

Последовал почти веселый ответ:

– Мне не следует ни о чем беспокоиться, ни о чем на свете. И если я буду вести себя как хорошая девочка и делать все точно, как он говорит, он возьмет на себя все заботы о моем здоровье – навсегда.

Кейт была озадачена, словно что-то здесь не вполне увязывалось друг с другом.

– Но что же тогда – он допускает, что вы больны?

– Я не знаю, что он допускает, и мне это безразлично. Я ведь узнаю. И что бы это ни было, мне этого будет довольно. Он все обо мне знает, и мне это нравится. Это нисколечко меня не возмущает.

Тем не менее Кейт по-прежнему глядела на нее во все глаза:

– Да разве мог он, всего за несколько минут, достаточно вас расспросить…?

– Он почти меня и не расспрашивал – он в таких глупостях просто не нуждается, – возразила Милли. – Он и так может сказать. Он знает, – повторила она. – И когда я снова к нему приду – он ведь успеет меня немного обдумать, – все будет отлично.

Кейт потребовалась лишь минута, чтобы смириться с ситуацией.

– Значит, когда же нам надо будет к нему придти?

Вопрос заставил ее подругу внутренне сжаться, ибо все время, пока они говорили – это было, во всяком случае, одной из причин, – она стояла перед Кейт, неуместно и неожиданно для себя самой, в сиянии своей иной ипостаси – в ипостаси, предназначенной для мистера Деншера. Сияние это всегда, от одного момента до другого, оставалось непредсказуемым; и хотя оно могло исчезнуть быстрее, чем возникало, оно нарушало равновесие. Оно родилось, безусловно, по собственному капризу, из того факта, что, с быстро уходящими часами и днями, сама возможность того, что его имя когда-нибудь будет упомянуто, странным образом становилась все более и более нереальной. Шансов на это могло быть двадцать, а то и пятьдесят, но ни один из них так и не был использован. Сегодняшняя ситуация, в частности, вовсе не подходила для естественного использования хотя бы одного из шансов, но в результате, как поняла Милли, еще один день окажется практически целиком отмечен стремлением избегнуть упоминания. Окинув Кейт быстрым взглядом, она поняла, что подруга ничего этого не сознает, и стряхнула с себя наваждение. Тем не менее оно длилось достаточно долго, чтобы окрасить ее ответ. Нет, она уже показала Кейт, как она ей доверяет, и что касается преданности, этого должно быть довольно.

– Ах, моя милая, теперь, когда лед сломан, я не хочу вас больше беспокоить.

– Вы поедете одна?

– Без малейших колебаний. Только я попрошу вас – пожалуйста, не забудьте об абсолютной осторожности.

Выйдя на улицу и отойдя на некоторое расстояние от двери, они вынуждены были остановиться на широком тротуаре граничившей с улицей площади, поджидая, пока их карета, которую нанимала Милли, завершит очередное упражнение, предпринятое кучером по его собственным резонам. Лакей стоял там же и объяснил дамам, что кучер совершает объезд; поэтому Кейт, пока они ждали, решила продолжить разговор:

– А вам не кажется, дорогая, что вы просите довольно много по сравнению с тем, что даете сами?

Это заставило Милли сжаться еще сильнее – так сильно, что она сразу сдалась, как только поняла, что Кейт имеет в виду.

– Ну хорошо, пожалуйста, – можете рассказывать.

– Я вовсе не собираюсь «рассказывать», – ответила Кейт. – Я буду нема как могила, если только смогу услышать от вас правду. Все, чего я хочу, – это чтобы вы не стали скрывать от меня, когда узнаете, как вы на самом деле себя чувствуете.

– Ни за что не стану. Но вы же сами видите, – продолжала Милли, – как я на самом деле себя чувствую. Я довольна. Я счастлива.

Кейт долго не сводила с нее глаз.

– Я верю, что вам здесь нравится. То, как всё здесь для вас обернулось…!

Сейчас Милли встретила ее взгляд, не думая ни о чем, кроме того, что было сказано. Она перестала быть отражением мистера Деншера, она была не чем иным, как самой собой, и нисколько не менее чудесной. И все же, и все же – то, что произошло, оказалось уговором вполне справедливым, и его было достаточно.

– Конечно, мне здесь нравится. Я чувствую себя так – я не могу описать это иначе, – будто я раньше стояла на коленях перед священником. Я исповедалась и получила отпущение грехов. Бремя снято.

Кейт по-прежнему не сводила с нее глаз:

– Вы, должно быть, ему очень понравились.

– Ох уж эти доктора! – откликнулась Милли. – Но я надеюсь, – добавила она, – что понравилась я ему не слишком сильно.

Затем, словно желая уклониться от более глубокого зондирования со стороны подруги или как бы в раздражении из-за так и не возникшей пока в поле зрения кареты, она отвела глаза и обвела взглядом широкую, утратившую свежесть площадь. А ведь несвежесть площади была отражением явной усталости Лондона, позднего жаркого Лондона, когда все его танцы уже оттанцованы, его рассказы рассказаны, а воздух его кажется полным размытых картин и эха перемешанных звуков; и тут впечатление соединяется с чувством – то впечатление, что в следующий миг срывается у Милли с губ:

– О, какой это прекрасный, огромный мир, и все в нем, буквально каждый…!

Это чувство тут же вернуло ее внимание к Кейт, и ей оставалось лишь надеяться, что сейчас не так уж заметно, что у нее на глазах слезы, как, по-видимому, было заметно лорду Марку посреди портретов Мэтчема.

Кейт, однако же, все поняла.

– Все стремятся быть доброжелательными?

– Такими доброжелательными! – откликнулась благодарная Милли.

– Ох, – рассмеялась Кейт. – Мы поможем вам это пережить! А вы теперь не возьмете с собою миссис Стрингем?

Но Милли уже в следующий миг было ясно, как она ответит:

– Только после того, как увижусь с ним еще раз.

Ей предстояло через два дня убедиться, что такой ее выбор оказался в высочайшей степени оправдан; и все же, в прямом соответствии с тем, что произошло между ними, когда Милли вновь предстала перед своим знаменитым другом – а такая его характеристика во время краткого перерыва успела еще возрасти, – первое, о чем он спросил ее, было, сопровождает ли ее кто-нибудь? В ответ на это она прямо поведала ему обо всем, совершенно избавившись к этому времени от своего первоначального смущения, даже склонная – она сама чувствовала, что так может случиться, – быть чрезмерно многословной и, более того, не ощущая никакой тревоги из-за его вопроса, возможно показывавшего, что ему хотелось бы, чтобы она была не одна. Все складывалось точно так, будто за протекшие сорок восемь часов ее знакомство с ним каким-то образом углубилось и, в частности, его собственные знания о ней обрели загадочные дополнения. До этого им пришлось пробыть вместе едва ли десять минут; однако их отношения, так чудесно созданные теми десятью минутами, были здесь, перед ними, их нужно было только принять. И вовсе не благодаря одной лишь профессиональной сердечности с его стороны, одному лишь врачебному такту, что никак не понравилось бы Милли, а в значительно большей степени из-за спокойной, доброжелательной, прямо-таки положительной манеры, с какой он расспрашивал ее о ней самой, расспрашивал о том, расспрашивал о сем – и выяснил. Разумеется, он, вообще-то, мог вовсе и не расспрашивать, мог не захотеть расспрашивать, у него под рукой не было никаких источников информации, да они на самом деле были ему совсем не нужны: он все выяснил просто благодаря своей гениальности – а Милли имела в виду, что выяснил он буквально все. И теперь она понимала, что ей не только не неприятно это, то есть что про нее все выяснили, но что – совсем наоборот – именно за этим она сюда и пришла и что теперь, хотя бы на какое-то время, у нее будет твердая почва под ногами. Ее потрясло, что сама она вдруг осознала – осознала, как никогда раньше, – что до сих пор не ощущала, да просто с самого начала реально не имела ничего твердого под ногами. Было очень странно, что ощущение твердой почвы под ногами могло явиться к ней в конечном счете после того, как, в весьма приятной обстановке, она узнала, что, в общем-то, обречена и, более того, как мало у нее до сих пор было такого, что могло ее поддерживать. Если и теперь она будет держаться силой самого процесса – а именно это, по-видимому, и происходит – постепенного нарастания слабости, это станет очередным доказательством ее странной маленькой истории. Былое ощущение беспорядочного дребезжащего движения вовсе не было похоже на процесс, и казалось до смешного правильным, что ее присутствие в этом кабинете и лицезрение того, как ее жизнь водружают на весы, оказываются ее первым приближением к пониманию упорядоченного образа жизни. Такова была романтическая версия Милли – что ее жизнь, самим фактом ее второго визита, была положена на весы и что самая лучшая сторона установившихся отношений, возможно, состоит, между прочим, в том, что серьезный обаятельный великий человек понял – понял сразу же, – что все это романтично, и в этом смысле он сделал определенные допущения. Единственным ее сомнением, единственным опасением было то, что он вдруг не воспользуется тем преимуществом, что она лишь немного романтична, и решит, что она романтична целиком и полностью. Это, несомненно, могло стать для нее опасно в отношениях с ним, но она посмотрит, она посмотрит, а пока все опасности отдалялись и отдалялись.

Само по себе это место, после нескольких минут пребывания здесь, просторная, «значительная» комната, в самой глубине прекрасного старого дома, расположенная так, что туда не доносилось ни звука, чуть пожелтевшая от долгих лет известности, чуть мрачноватая даже в яркий солнечный день, – само это место казалось ей воплощением древнего обычая и права, оно солидно и прочно стояло вокруг, как бы обещая и вселяя чувство определенности. Она решилась приехать, чтобы увидеть мир, и вот он, перед нею – свет мира – солнечный сумрак Лондона, его «задний план»: эти стены – стены мира, на окнах – занавеси мира, на полу – ковер мира. Ей нужно ближе познакомиться с огромными бронзовыми часами и с безделушками на каминной полке, явно подаренными в знак признательности и к тому же давным-давно; ей нужно стать одной из круга известных современников, чьи фотографии и гравюры, подписанные, а главное, застекленные и вставленные в рамки, довершают украшения каминной полки, довершая тем самым и полноту человеческого комфорта; и, размышляя о тех чистых, неприкрашенных, не захватанных пальцами истинах, что молчаливо внимающая неподвижность процеживает в паузы и перерывы и будет годами снова и снова ясно восстанавливать в памяти, Милли еще задавалась вопросом: что же ей самой предстоит вскоре подарить ему в знак признательности? Во всяком случае, она подарит ему что-то получше тяжеловесных викторианских бронзовых статуэток. Это как раз пример того, что она чувствовала, как он понял о ней, прежде чем успел до конца с ней побеседовать, насколько она втайне романтична, притом что во всем этом деле существовало столько всего другого, более неотложного и важного. Ну и хватит о ее секретах с великим человеком, ни один из них вовсе не требует словесного выражения. Конечно, ее секретом буквально от всех мог бы стать тот факт, что, если бы не милая дама, выбранная Милли перед приездом сюда, ей не удалось бы установить здесь никаких сколько-нибудь достойных связей, отвечающих ее просьбам: более того, не удалось бы представить ни одной, так сказать, подтверждающей ее респектабельность. Но ее ни на йоту не волновало, что великий человек это увидит, как ни на йоту не волновало, что она оставила эту милую даму в абсолютном неведении. Она явилась одна, отстранив приятельницу под фальшивым предлогом: магазины, каприз, бог знает что еще, да просто забавно разок оказаться на улицах в одиночестве. Улицы в одиночестве для нее внове – на улицах ее всегда кто-нибудь сопровождал: компаньонка, подруга или горничная; сверх того, великий человек ни за что не должен подумать, что она не способна, не дрогнув, выдержать все, что ему может понадобиться ей сказать. Он воспринял рассказ Милли про ее храбрость с мягким юмором, однако ему как-то удалось проявить свое отношение без того, чтобы успокаивать ее слишком топорно. И все же он на самом деле хотел знать, кто у нее здесь есть. Разве в среду с ней сюда не приходила дама?

– Да, другая. Не та, что путешествует вместе со мной. Ей-то я сказала.

Она определенно его забавляла, и такое настроение сказалось на его манере, увеличив и так великое его обаяние: он уделил ей бездну времени.

– Ей вы сказали – что?

– Ну, – замешкалась Милли, – что мой визит к вам – секрет.

– И скольким она расскажет этот секрет?

– О, она очень преданный человек. Никому.

– Отлично. Если она так вам предана, не может ли она стать вам еще одним другом?

Ответ не требовал слишком долгих вычислений, однако Милли на миг задумалась, хорошо сознавая, что ему захочется пополнить свое представление о ней, а кстати, немного прояснить для нее ситуацию и, так сказать, «утеплить атмосферу». Однако вот это ему придется принять – и лучше раньше, чем позже, – как затею совершенно бесполезную; и на какой-то миг она вдруг почувствовала себя вполне компетентной в том, что касается таких прояснений. Ситуация для Милли Тил из-за самого характера ее «случая» всегда останется довольно мрачной, а атмосфера, как ее ни утепляй, никогда не избавится от существенной доли холода. Об этом она могла сообщить ему вполне авторитетно, даже если бы не могла сказать больше ни о чем другом, и теперь она, как ей казалось, поняла, что это может все значительно упростить.

– Да, это – еще один друг, но все вместе они как-то не составляют… ну, я не знаю, каким другим словом это назвать… не составляют разницы, то есть, я хочу сказать, когда человек по-настоящему одинок. Я никогда еще не видела подобной доброты. – Милли на минуту остановилась, а он ждал, как бы давая ей возможность – по каким-то своим резонам, – почти заставляя ее говорить. Самой же ей вовсе не хотелось расплакаться – в третий раз! – на глазах «у публики». Ей никогда раньше не приходилось встречать ничего подобного такой доброте, и она жаждет отдать ей справедливость, но она знает, о чем говорит, и справедливость не пострадает, если она сейчас сможет, не кривя душой, изложить свою проблему. – Только ведь твоя ситуация – она твоя, такая, как есть. Она касается меня. Все остальное восхитительно и бесполезно. Никто по-настоящему помочь не может. Вот почему я сегодня одна. Я так хочу – вопреки мисс Крой, которая была со мной в прошлый раз. Если вы сможете помочь – это будет замечательно, а также, разумеется, если немного удастся и мне помочь себе самой. А кроме того – то есть что мы с вами будем делать все, что только возможно, – мне нравится, что вы видите меня такой, какая я есть. Да, мне это нравится, я не преувеличиваю. Разве человеку не следует поначалу представить себя с худшей стороны, чтобы потом все выглядело гораздо лучше? Это ведь ничего на самом деле не изменило бы, это ничего не изменит, ничто из того, что может случиться, ничего не изменит – ни для кого. Вот почему, ведя себя так с вами, я чувствую себя такой, какая я на самом деле, и – если вам, хоть чуточку, интересно знать – это несомненно придает мне бодрости.

Милли решилась упомянуть о его заинтересованности потому, что его обращение с ней, казалось, предоставляло ей любые возможности, и таким впечатлением ей оставалось лишь воспользоваться. Это впечатление было удивительным – странным и глубоким, и она унесла его с собою домой. Оно открывало ей сэра Люка Стретта – открывало, вопреки ему самому, – как человека, допускающего, где-то в самой глубине души, чтобы вещи, сравнительно от него далекие, вещи, как сказала бы Милли, совершенно сторонние, обладали для него существенным весом; оно открывало его как человека, интересующегося в отношении ее самой еще и другими вопросами, помимо вопроса о том, в чем же с ней, собственно, дело. Она восприняла такой интерес как нечто совершенно обычное для научного интеллекта высшего типа – его же интеллект, разумеется, был наивысшим, великолепнейшим, – ибо иначе его, очевидно, здесь просто не было бы; но в то же время она восприняла его интерес как прямой источник света, упавшего теперь на нее, хотя свет этот мог выставить ее как бы чуть-чуть претендующей на равенство с самим великим человеком. Желание больше узнать о пациенте, чем то, каково его физическое состояние или что его беспокоит, даже у самых великих врачей, не может быть не чем иным, как той или иной формой попытки как можно легче отказаться от пациента. Когда дело сводится к этому, то причиной, в свою очередь, может быть только, и совершенно явно, жалость, а когда жалость поднимает свое многозначительное лицо, словно голова, маячившая на пике перед окном во время Французской революции, какой может быть сделан вывод, как не тот, что дела пациента плохи? Великий человек мог теперь говорить все, что ему угодно, – Милли всегда будет видеться голова за окном; однако с этого момента она только и хотела, чтобы он говорил ей все, что ему угодно. К тому же теперь он мог бы сказать это с еще большей легкостью, поскольку не было ни одного ее собственного предположения, ради которого – как ее собственного – он стал бы каким-то образом прилагать особенные усилия. В конце концов, раз он побуждал ее говорить, она говорила, и в любом случае это могло свестись для него лишь к тому, что она перестала бояться. Если бы он захотел сделать для нее самую приятную вещь на свете, он показал бы ей, что верит – она и вправду не боится: ведь это и было целью ее маленького демарша (врач нисколько не был введен в заблуждение) – демаршем она в тот момент сочла свой самонадеянный намек, что она не хуже его. Это породило дерзкую мысль, что он в действительности может быть введен в заблуждение: и тут между ними в считаные секунды промелькнуло что-то вроде сигнала – сигнала, поданного лишь глазами, – что они оба знают, чего им ждать друг от друга. В их сумрачном старом храме истины это произвело моментальную вспышку света, за нею последовало то, что великий человек ее поймал – то есть Милли оказалась целиком и полностью у него в руках, и все завершилось его неясной доброй улыбкой. Такая доброта при такой неясности была прекрасна; но ясность, яркость – даже блеск острой стали – это, разумеется, оставалось для другой стороны дела, это еще должно было явиться к ней так или иначе.

– Вы хотите сказать, – спросил он, – что у вас совсем нет родных? – ни одного из родителей, ни сестры – даже двоюродной, ни тетушки?

Она легко и привычно покачала головой, словно героиня, привыкшая к интервью, или уродец в ярмарочном балагане:

– Совсем никого. – Но она пришла сюда, вовсе не желая быть мрачной из-за этого. – Я – единственная выжившая, единственная, уцелевшая после капитального крушения семьи. Вот видите, – добавила она, – как приходится принимать это во внимание – ведь все остальные уже ушли. Когда мне было десять лет, то, вместе с отцом и матерью, нас было шестеро. Я – все, что осталось. Но умерли они, – продолжала Милли, чтобы быть до конца справедливой, – от разных причин. Тем не менее что есть, то есть. И, как я вам уже сказала, я – американка. Не то чтобы это делало меня хуже – я не это имею в виду. И вы, наверное, лучше меня знаете, какой это меня делает.

– Да. – Он даже не скрывал, как это его позабавило. – Я прекрасно представляю себе, какой это вас делает. Это делает вас прежде всего превосходной пациенткой.

Милли вздохнула, на этот раз – благодарно, и произнесла, будто снова в многолюдном обществе:

– Ох, ну вот вам, пожалуйста!

– О нет, «нам» вовсе не пожалуйста! Только мне, но лишь настолько, насколько вам будет угодно. У меня полно американских друзей: и о них, если позволите, я скажу то же самое, и совершенно непреложный факт, что вы не могли бы найти себе лучшее место, чем в их компании. Вы оказываетесь вместе с множеством других – и это уже не абсолютное одиночество. – Затем он продолжил: – Я уверен, вы обладаете замечательной силой духа, однако не старайтесь вынести больше, чем вам необходимо. – Он подумал немного и объяснил: – Трудности пришли к вам в юные годы, но не следует думать, что вся жизнь для вас будет состоять из трудностей. Вы имеете право быть счастливой. Вы должны решиться на это. Должны принять счастье в любой форме, в какой бы оно к вам ни явилось.

– О, я приму любое, каким бы оно ни было! – почти весело откликнулась Милли. – И мне, кстати, кажется, что я принимаю по одному новому счастью каждый день. А сейчас – это! – Она улыбнулась.

– Это очень хорошо, пока так оно и идет. Вы можете положиться на меня, – продолжал великий человек, – в том, что касается моего к вам неограниченного интереса. Но я, в конце концов, лишь один элемент из пятидесяти. Мы с вами должны собрать множество других. Пусть вас не тревожит, что кто-то узнает. Узнает, что мы с вами – друзья, хочу я сказать.

– Ах, вам надо с кем-то увидеться! – воскликнула Милли. – Надо добраться до кого-нибудь, кто меня любит!

Однако он встретил ее несдержанность так, чтобы ей стало ясно – он часто встречал такое со стороны ее молодых соотечественников и был знаком даже с их далеко заходящей фамильярностью, так что Милли почувствовала, что ее вольность пропала втуне, встреченная его молчанием, и ей пришлось тут же задуматься над тем, что она могла бы ему сказать более резонно. Это, разумеется, должно было затронуть как раз тему допущенной вольности, о чем она заговорила теперь как о свершившемся факте:

– Это, конечно, уже само по себе великое благодеяние, так что, прошу вас, не подумайте, что я этого не понимаю. Я могу делать абсолютно все, что захочу, мне не у кого спрашиваться, на свете нет даже пальца, что указал бы мне остановиться. Я могу болтаться по свету до посинения. Это не всегда так уж весело, но множество людей, я знаю, хотели бы это испытать.

Сэр Люк, казалось, готов был задать какой-то вопрос, но передумал и дал ей продолжать, что она не замедлила сделать, так как в следующий же момент поняла, что он воспринял ее слова как свидетельство, что средства ее весьма велики. Она так просто дала ему это понять, что они больше никогда не касались этой одиозной стороны жизни. Однако Милли не была чужда мысль о том, какое важное влияние это могло иметь на его суждения или, по крайней мере, на его настроение – хотя бы на чувство, что она его забавляет, поскольку, чудесным образом, у него были чувства! Теперь все кусочки его впечатления о ней сложились вместе, в многоугольную комбинацию, словно крохотные осколки цветного стекла в глубине детского калейдоскопа.

– Значит, если возникнет вопрос о том, что мне нужно сделать что-то из ряда вон выходящее, что сможет помочь…?

– Вы сделаете что-то из ряда вон выходящее? Хорошо.

Он воспринял это прекрасно, со всей приятностью, как оно того и заслуживало, однако потребовалось несколько минут, чтобы справиться с существенным вопросом. Было до определенной степени удобно, что не существовало ничего такого, чего Милли не готова была бы сделать, однако представлялось весьма туманным, хотя и приятным, что ей вообще придется что-либо делать. Оказалось, что в тот момент они оба так о ней и подумали, понимая, однако, что из добросердечности она всегда готова пойти на ничем не вызванные крайности; в результате чего, в свою очередь, после обильных расспросов, аускультации, обследования, после многочисленных упоминаний его собственных выводов и пренебрежения выводами пациентки неясность была должным образом сохранена, и они оба могли бы с удивлением почувствовать себя – или заставить нас так себя почувствовать – людьми, вернувшимися из вполне благополучного, но совершенно бесполезного путешествия к Северному полюсу. Милли, согласно указаниям врача, была вполне готова к Северному полюсу, что, несомненно, явилось огромным разочарованием для ее нового друга, всячески воздерживавшегося от каких-либо указаний.

– Нет, – услышала она снова. Он четко повторил уже сказанное им раньше: – Я не хочу, чтобы вы в настоящее время что-то делали, то есть вам не следует делать ничего, кроме выполнения одного-двух небольших предписаний, которые будут вам разъяснены, и разрешения мне через несколько дней посетить вас у вас дома.

Сначала это показалось велением Небес.

– Тогда вы увидитесь с миссис Стрингем. – Однако теперь Милли ничего против этого не имела.

– Ну, я не испугаюсь миссис Стрингем. – И он еще раз повторил это, так как она еще раз спросила: – Совершенно не испугаюсь. Я никуда вас не «отсылаю». Англия вам вполне подходит – любое место, которое приятно, удобно, прилично, вам подойдет. Вы говорите, вы можете делать все, что вам будет угодно. Сделайте мне одолжение – будьте добры именно так и поступать. Есть только одно условие: вам, разумеется, нужно будет теперь, как только я посмотрю вас еще раз, уехать из Лондона.

Милли задумалась.

– А можно мне тогда вернуться на Континент?

– Да, разумеется, – никаких возражений! Возвращайтесь на Континент. Пожалуйста – поезжайте на Континент.

– А как же тогда вы станете меня посещать? Но, вероятно, – поспешно добавила она, – вы больше не захотите меня посещать.

Но у него уже был готов ответ: у него и впрямь все было уже готово:

– Я буду вас курировать, если, конечно, вы не подумали, что я не хочу, чтобы вы продолжали посещать меня…

– И что же? – спросила Милли.

Только теперь она, поразившись, заметила, что он чуть-чуть заикается.

– Да посещайте столько, сколько сможете. Это я и хотел сказать. Ни о чем не беспокойтесь. Вам в любом случае не о чем беспокоиться. Это – великолепная и очень редкая случайность.

Она уже поднялась на ноги, так как поняла из его слов, что он что-то пришлет ей и сразу же назовет дату его визита к ней домой, а следовательно, он ее отпускает. Однако у нее самой остались один-два вопроса, не давшие ей сразу уйти.

– А смогу ли я снова вернуться в Англию?

– Конечно! Когда пожелаете. Только всегда, когда бы вы ни приехали, тотчас давайте мне знать об этом.

– Ах, – сказала Милли, – не так уж много будет этих поездок взад и вперед.

– Тогда чем дольше вы будете оставаться у нас, тем лучше.

Милли растрогало то, как он сдерживал свое нетерпение, и факт этот сказался на ней так, что, сочтя его великой ценностью, она уступила желанию извлечь из него возможно больше пользы.

– Так что вы не считаете, что я – не в своем уме?

Он улыбнулся:

– Видимо, в том-то все и дело, что нет.

Она устремила на него долгий взгляд:

– Нет, это уж слишком хорошо. А я буду очень страдать?

– Вовсе нет.

– И все же жить?

– Милая моя юная леди, – произнес ее выдающийся друг, – разве «жить» не есть как раз то самое, что я пытаюсь уговорить вас взять на себя труд делать?

IV

Милли ушла, а его слова все еще звучали у нее в ушах, так что, когда она оказалась уже довольно далеко от его дома – снова на широкой площади, но на этот раз совершенно одна, – у нее возникло такое чувство, будто перед нею открылась возможность немедленно применить их на деле. Именно их эффект, рожденное ими возбуждение несли ее вперед; она вышла в открытое пространство, ощущая, что ей придали побудительный импульс – импульс прямой и непосредственный и к тому же легкоосуществимый. Ее терпели целый час, и теперь она понимала, почему так хотела придти одна. Никто на свете не мог бы с достаточным пониманием войти в ее положение, никакая связь не могла быть достаточно тесной, чтобы ее сопровождающий не испытал рядом с ней чувства какого-то неравенства в их положении. В этом первом озарении она буквально ощутила, что ее единственным компаньоном должно стать все человечество, существующее вокруг нее, но вдохновляюще безличное, и что ее единственным полем деятельности должна быть – здесь и сейчас – только серая беспредельность Лондона. Серая беспредельность стала как-то вдруг ее стихией, серая беспредельность оказалась тем, чем ее выдающийся друг на тот момент заполнил ее мир, а «жизнь», как он обозначил ее для Милли, жизнь как выбор, жизнь как волевой акт, неизбежно обрела лицо этой беспредельности. Милли пошла прямо вперед, куда глаза глядят, не чувствуя слабости, исполненная силы, и, шагая так, все более радовалась, что она одна, ибо никто – ни Кейт Крой, ни Сюзан Шеперд – не захотел бы идти столь стремительно, как шла сейчас она. Под конец беседы она спросила сэра Люка, можно ли ей пойти домой или куда-нибудь еще пешком, и он ответил, как если бы ее экстравагантность его опять позабавила:

– К счастью, вы активны по натуре – это прекрасно: поэтому наслаждайтесь активностью, будьте активны, как можете, как вам хочется, – вы не ошибетесь, вы ведь далеко не глупы.

Это был фактически последний побудительный толчок, как и тот штрих, что, соединившись с ним, составил странную смесь в ее сознании – смесь, вкус которой отдавал одновременно утратой и обретением. Ей представлялось чудесным, пока она шла в неопределенном направлении, что оба этих ощущения воспринимаются как равнозначные: к ней отнеслись так – не правда ли? – будто у нее есть право и силы жить; и все-таки ведь к вам так не отнеслись бы – не правда ли? – если бы не встал вопрос о том, что ровно в той же степени вероятно, что вы можете умереть. Красота цветения исчезла из маленького, старенького чувства безопасности, это было ясно: она оставила его где-то позади – навсегда. Но ей вместо этого была предложена красота мысли о великом приключении, об огромном, пока туманном опыте борьбы, к которому она, с большей ответственностью, чем когда-либо прежде, может приложить руку. Чувство было такое, что ей пришлось сорвать с груди и выбросить прочь какое-то полюбившееся украшение, привычный цветок, небольшую старинную драгоценность, что была частью ее ежедневной одежды, а вместо нее вскинуть на плечо какое-то странное оборонительное оружие, то ли мушкет, то ли копье, то ли алебарду, – возможно, в высокой степени способствующее поразительно интересному внешнему виду, но требующее напряжения всех сил воинственного духа.

Милли, кстати сказать, уже ощущала этот инструмент у себя за спиной, так что шла теперь и впрямь будто солдат на марше, шла вперед, будто бы, в связи с ее посвящением в тайну, прозвучало ее первое задание. Она проходила по незнакомым улицам, по пыльным, замусоренным проходам, мимо длинного строя фасадов, которых никак не мог украсить яркий августовский свет. Она проходила милю за милей, и ее единственным желанием было заблудиться; случались моменты, когда, на углах улиц, она останавливалась и выбирала направление, буквально выполняя указание ее нового друга – наслаждаться своей активностью. Это стало как бы новым удовольствием – обладать таким новым резоном: она без промедления подтвердит свой выбор, свою волю жить; беря в свои руки обладание всем, что ее окружало, она сочла, что для начала это будет справедливым подтверждением этой воли; и ее вовсе не заботило, что такое подтверждение может встревожить Сюзи. Сюзи в должное время задастся вопросом: «Что же такое, – как они говорили в гостинице, – могло с ней статься?», но это все-таки будет ничто по сравнению с удивительными вещами, какие ждут их впереди. Милли чувствовала, что удивительные вещи уже сейчас сопутствуют ее шагам: похоже было, что в глазах встречных она видит отражение своей внешности и походки. Время от времени она обнаруживала, что ходит по местам, где вряд ли можно часто встретить странного вида девушек из Нью-Йорка, изящно задрапированных в темные ткани, в шляпках с отделкой из собольего меха, в обуви, едва ли соответствующей сезону, и к тому же без всякого стеснения оглядывающих все вокруг. Судя по любопытству, какое она явно возбуждала в проходах и проездах, на боковых улочках и в переулках, где бегали чумазые ребятишки и тарахтели тележки уличных торговцев, – Милли надеялась, что именно это и есть трущобы, – она вполне могла бы нести на плече мушкет, могла бы объявить, что только что ступила на тропу войны. Однако, опасаясь, что переигрывает свою роль, она порой останавливалась то там, то сям и заводила беседу, расспрашивая, как ей отыскать дорогу домой, несмотря на то что – как требовало само приключение – правильной дороги к дому она знать вовсе не хотела. Трудность заключалась в том, что она в конце концов совершенно случайно ее нашла: выйдя куда-то, она сразу же увидела перед собой Риджентс-парк, вокруг которого, в двух или трех случаях, ее с Кейт Крой торжественно прокатила наемная карета. Но теперь она вошла в него, в его глубину, и это было самое настоящее: самое настоящее – оказаться вдали от помпезных аллей, глубоко в его середине, на широких участках неподстриженной травы; здесь стояли скамейки и бродили грязные овцы, здесь свободные от занятий подростки играли в мяч, и их крики мягко растекались в густом воздухе; здесь ходили путники – такие же взволнованные и усталые, как она; здесь, вне всякого сомнения, были их еще сотни – все в таком же затруднительном положении, что и она. Их положение, их затруднения, их великое общее беспокойство, что же это иное здесь, в таком свободном пространстве, где вполне можно дышать, как не практическая проблема жизни? Они смогут жить, если захотят, то есть им, как ей самой, так сказали: она видела их сейчас повсюду вокруг себя, на скамьях и стульях, они переваривали новую информацию, узнавали ее как нечто, в общем-то, знакомое, но принявшее несколько иную форму, – узнавали благословенную старую истину, что они будут жить, если смогут. Все, что она теперь разделяла с ними, вызвало у нее желание посидеть, побыть в их компании; она принялась осуществлять его, поискав свободную скамью и тщательно избегая еще более свободного стула, оказавшегося совсем рядом с нею, за который ей пришлось бы уплатить сбор, тем самым выказав свое превосходство.

Последние клочки превосходства довольно скоро слетели с нашей юной леди, хотя бы оттого, что не прошло и нескольких минут, как она ощутила, что утомлена гораздо больше, чем предполагала. Этот факт и особое обаяние самой ситуации заставили ее задержаться здесь и отдохнуть; было какое-то колдовское очарование в чувстве, что никто на свете не знает, где она находится. Такое случилось с ней впервые в жизни: кто-нибудь, все вообще, казалось, заранее, в каждый момент ее существования знали, где она находится, так что сейчас Милли вполне могла сказать себе, что это была не жизнь. Следовательно, то, что происходило теперь, могло быть жизнью: ее выдающийся друг, по-видимому, и желал, чтобы она вышла именно сюда. Правда, ему к тому же не хотелось, чтобы она придавала слишком большое значение собственной изолированности (что она, кажется, как раз сейчас и делала!); однако в то же время он хотел, чтобы она не лишала себя никаких достойных источников интереса. Он был заинтересован – она пришла к такому заключению – в ее обращении к стольким источникам, сколько найдет возможным; и пока Милли вот так сидела в парке, она все больше проникалась мыслью, что сэр Люк очень существенно ей помогает – «подставляет плечо». Если бы она делала это самостоятельно, она назвала бы это «опорой», опора – это ведь просто для особ слабых; и она все думала и думала, сопоставляя доказательства, что он, видимо, отнесся к ней как к одной из особ слабых. И конечно же, Милли отправилась к нему как одна из особ слабых… но ох с какой тайной надеждой, что он вдруг объявит ей, как что-то, о чем нельзя умолчать, что она – молодая львица! В действительности же ей пришлось столкнуться с тем, что он вовсе никем ее не объявил; в конце концов, по долгом размышлении, у нее возникло чувство, что он совершенно прелестно ускользнул от этого. Полагал ли он тем не менее, задавала она себе вопрос, что ему удастся удержаться на такой позиции? – хотя, взвесив свой вопрос более тщательно, она решила, что задавать его не очень-то справедливо. Милли в этот необыкновенный час взвешивала множество вопросов, удивительных и странных, но, к счастью, прежде, чем действовать, она постепенно додумалась до упрощений. Самым странным из них, к примеру, было неожиданное озарение, что ее друг вполне мог «ускользнуть» через одну дверь, а затем, совершенно прелестно и с благими намерениями, обманом войти обратно через другую. Еще сильнее повергло ее в недвижимое состояние предположение, что сэр Люк если что-то существенное и «затевает», то, скорее всего, это связано с его скрытым намерением всегда быть ей другом, готовым придти на помощь. А разве не так говорят все женщины, когда хотят отвергнуть предложение мужчины, с которым не могут вступить в более близкие отношения? Они, несомненно, совершенно искренне себе представляют, что можно сделать другом человека, которого не можешь сделать мужем. Но Милли даже в голову не пришло, что то же правило стало общим для докторов, применяющих такую уловку к больным, которых они не могут принять как своих пациентов: у нее почему-то создалось глубокое убеждение, что ее врач – как бы глупо это ни звучало – исключительно тронут ее случаем. Причиной послужил небольшой, но убийственный факт – если ей позволено говорить о таких вещах, как убийство, – она была уверена, что смогла поймать его на чем-то, совсем не относящемся к делу: ведь она ему явно понравилась. Она пошла к нему вовсе не затем, чтобы понравиться, она пошла к нему за его суждением о ней, а он достаточно великий человек, чтобы для него стало привычным видеть разницу. Это он мог понравиться ей, как оно, несомненно, и случилось, но ведь это – совсем другое дело; тем более что сейчас это ее отношение к нему – как ей самой стало ясно – совершенно соответствовало его суждению. Однако все это зловеще перепуталось бы, если бы, как мы порой говорим, последняя волна, довольно холодная, но милосердная, омывая и очищая, не пришла ей на помощь.

Волна явилась неожиданно, ни с того ни с сего, когда все остальные мысли были истрачены. Милли уже задавала себе вопрос, зачем, если ее случай так серьезен (а она знала, что́ имеет под этим в виду), зачем ему надо было говорить с ней о том, что ей следует – пусть и тщетно – «делать»; или, с другой стороны, почему он придавал такое значение – если бы это было так легко! – дружеской помощи. Она, со своей одинокой юной проницательностью – насколько проницательность вообще была возможна в те знойные дни в Риджентс-парке, – поняла, что сумела загнать сэра Люка в тупик: либо она – Милли – имеет значение и это означает, что она больна, либо она значения не имеет, а тогда она, в общем-то, достаточно здорова. Сейчас он «действует» – как выражались в Нью-Йорке, – будто она и правда имеет значение, пока он не докажет, что его неправильно поняли. Было вполне очевидно, что, при такой высокой занятости, человек должен проявлять свою непоследовательность, которая, вероятнее всего, есть самое высокое его развлечение, лишь в случаях величайшей важности. Короче говоря, ее прозрение о том, на чем ей следовало его поймать, ярко озарило то суждение, в свете которого мы описываем Милли как девушку, осмелившуюся выполнять желания великого человека. И это суждение упростило ее восприятие. Он ее выделил – вот в чем ощущался холод. Он ведь не знал – откуда ему было знать? – что она дьявольски проницательна, как бывают проницательны подозреваемые, подозрительные, приговоренные. Он фактически даже признался в этом – по-своему, – признавшись в интересе к ее окружению, к ее странным соотечественникам, странным потерям и странным обретениям, к ее странной свободе и, сверх всего, несомненно, к ее странным и забавным, без вульгарности, манерам, странным и забавным, как у самых хорошо воспитанных американцев, сходящим им с рук и допускающим закономерную сердечность по отношению к таким людям. Зная толк в подобных крайностях, великий человек предложил ей свое элегантно облаченное сочувствие, позволив себе столь же примечательно потратить его впустую; однако на Милли его сочувствие подействовало, словно сразу сорвав с нее одежду, обнажая, разоблачая. Оно довело ее до крайнего состояния, состояния бедной девушки в большом городе, – ну, к примеру, которой нужно уплатить за квартиру, – пристально глядящей прямо перед собой. Милли тоже нужно было уплатить – уплатить за свое будущее: все остальное, кроме того, как ей справиться с этим, спадало с нее по кускам, обрывками. Такого восприятия великий человек, разумеется, не мог иметь в виду. Ну что же, она должна вернуться домой, как та бедная девушка, и подумать. Должны же, в конце концов, найтись какие-то способы, какие-то пути; бедная девушка, наверное, тоже так думала бы. Тут мысли Милли вернулись к тому, что ее в этот момент окружало. Она поднялась со скамьи и посмотрела вокруг, на своих, рассеявшихся по лужайке меланхолических товарищей – некоторые из них были настолько погружены в меланхолию, что лежали ничком на траве, отвернувшись от всех, не обращая ни на кого внимания, каждый уйдя в свою нору; в них она снова увидела две личины одного вопроса, выбирая меж которыми можно было найти слишком мало вдохновляющего. Вполне вероятно, что на поверхностный взгляд представляется более поразительным утверждение «вы сможете жить, если захотите»; однако гораздо более привлекательно внушающее доверие другое, одним словом, неопровержимое «вы будете жить, если сможете».

После этого, дня два-три, она находила больше забавного, чем решалась надеяться, в том – если только это не было лишь плодом ее фантазии, – как ей удалось обмануть Сюзи; но она очень скоро почувствовала, что видимая разница как раз и есть плод ее фантазии – да так оно и было на самом деле – фантазии о контрмерах против великого человека. То, что он взялся сам – если он реально это сделает – добраться до ее компаньонки, неожиданно освободило ее – так она заключила – от ответственности, сделало любое ее представление о самой себе вполне для нее пригодным, но, хотя она и впрямь, в тот самый момент, велела себе наслаждаться такой своей безнаказанностью, перед нею возник новый повод для удивления или, во всяком случае, для размышлений. Милли представляла себе, что миссис Стрингем посмотрит на нее пристально и сурово: ее краткое изложение причин для одинокой и долгой экскурсии по городу выглядело, как чувствовала она сама, прямо-таки цинично поверхностным. Однако на этот раз наша милая дама так явно не сумела воспользоваться своим правом на критику, что Милли на целый час поддалась естественному соблазну поразмыслить, насколько честную игру вела Кейт Крой. Не случилось ли так, что она, по мотивам наивысшей благожелательности, побуждаемая самым благородным беспокойством, просто сделала бедняжке Сюзи «прямой намек» – как сама Кейт это называет? Тем не менее надо сразу упомянуть, что, помимо данного Кейт обещания, вполне четкого и хорошо запомнившегося, Милли тут же нашла объяснение в истине, обладавшей тем достоинством, что имела общий характер. Если Сюзи так подозрительно ее пощадила на этот раз, то ведь в действительности Сюзи всегда подозрительно ее щадила – правда, порой это делалось с исключительным и даже зловещим милосердием. Девушка осознала, что временами Сюзи впадает в непонятное, непостижимое почтение: такое отношение, вопреки всякому намерению, изменяет характер знакомства, затрудняет сближение. Похоже было, что она заставляет себя вспомнить о хороших манерах, о правилах придворного этикета, – эта последняя нота более всего помогла нашей юной женщине правильно оценить происходящее. Милли ясно, хотя и не очень твердо, представляла себе, что отношение Сюзи к ней как к принцессе было, несомненно, душевной потребностью ее компаньонки, потому-то она ничего не могла поделать, если эта дама имела совершенно невероятные взгляды на то, как следует обращаться с представителями класса, о котором идет речь. Сюзи изучала историю, читала Гиббона и Фруда и Сен-Симона, у нее были весьма важные источники сведений о том, что позволяется упомянутому классу, а поскольку она в юности видела его представителей, изнеженных и избалованных, неизбежно ироничных и предельно утонченных, то надо просто считать забавной ее поистине византийскую склонность угождать. Ах, если бы только можно было стать византийкой! – не об этом ли она коварно пыталась заставить свою подопечную вздыхать? Милли старалась идти ей навстречу – ведь это реально позволяло Сюзан самой побыть теперь благородной византийкой. Великолепных дам Византии – об этом должно быть где-нибудь у Гиббона – вряд ли кто-то расспрашивал об их тайнах. Но – ох, бедняжка Милли и ее тайны…! Сюзан, во всех случаях жизни, была едва ли более любопытна, чем если бы она сама была мозаикой в Равенне. Она, словно фарфоровое изваяние, выступала памятником той удивительной морали, что в чуткой внимательности, как в циничности, могут встретиться бездонные пропасти. Помимо всего прочего, тут ее пуританизм сбросил узы…! За какие только изголодавшиеся поколения не собиралась в своем воображении расквитаться миссис Стрингем!

Кейт Крой явилась прямо в отель – явилась в тот же вечер, незадолго до обеда: приехала специально, открыто, в наемном двухколесном экипаже, который, по-видимому, гнали очень быстро, так что он остановился под их окнами с грохотом прямо-таки аварийным – «сокрушительным». Милли, в полном одиночестве – так уж случилось, в огромной изукрашенной и чисто прибранной пустоте их гостиной, где она, и впрямь немного похожая на запертую в клетке византийку, ходила взад и вперед в ожидании надолго, странно и почти зловеще задержавшегося вечера (что ей все же оказалось по душе), Милли, услышав эти звуки – ведь одна из балконных дверей была открыта, – прошла на балкон, претенциозно нависавший над парадным подъездом, и успела уловить взгляд, который Кейт, выходя и расплачиваясь с кебменом, бросила вверх, на окна отеля. Сверх того, гостье пришлось подождать – ей следовало получить шиллинг сдачи, а тут Милли взглянула на нее с балкона, и между девушками состоялся молчаливый обмен взглядами, улыбками и кивками по поводу того, что произошло утром. Это было как раз то, ради чего Кейт сюда приехала, и, таким образом, для Милли, прежде чем ее подруга поднялась к ней в номер, почти случайно определился тон встречи. Кроме этого, однако, для нашей девушки определилось снова, и снова непреоборимо, что представший перед нею образ – образ великолепной молодой женщины, особенно привлекательной в своей нетерпеливости, – принадлежит взору другого человека, что эта прелестная свобода поведения есть та свобода, какую, проще говоря, она являла глазам мистера Деншера. Такой Кейт виделась ему, и благодаря этому она совершенно завладевала Милли, рождая в ней поразительное ощущение, что видит подругу глазами этого далекого от них человека. Это поразительное ощущение длилось обычно всего секунд пятьдесят, но даже за эти секунды успевало произвести некий эффект. Фактически даже не один – и мы рассмотрим их по порядку. Первым эффектом стала поразившая нашу юную женщину абсурдность того, что мужчина мог так видеть девушку вне всякой связи, а вторым – что, к тому времени как Кейт поднялась к ней в номер, Милли мысленно уже овладела той связью, какую все это должно было иметь для нее самой.

Она тут же представила этот продукт – представила его как прямой ответ на искренний вопрос Кейт:

– Ну что?

Вопрос, разумеется, выражал волнение Кейт и ее желание поскорей узнать исход утреннего эпизода, последние мудрые заключения великого человека и, несомненно, повлиял на Милли, как жизнерадостное требование новостей обычно влияет на обеспокоенную душу, когда новость не подготовлена для сообщения в той или иной из наиболее аккуратных форм. Милли не могла бы сказать, что именно в тот момент привело ее к такому решению: ближе всего к истине, возможно, было бы объяснение, что это – яркое впечатление о том, что ее подруга принимала как само собою разумеющееся. Контраст меж этой свободной величиной и лабиринтом возможностей, в котором сама Милли многие часы по крохам выбирала свой путь, в этот миг обрел такие огромные размеры, что даже дружеский тон едва ли мог принести облегчение: он помог ей лишь открыть для себя, что ей совершенно нечего сказать. Помимо этого, конечно, было кое-что еще – влияние в определенной плоскости, гораздо менее заметное. Кейт, по пути наверх, утратила вид – тот вид, – который заставлял ее юную хозяйку так тонко и тайно размышлять и одним из признаков которого было то, что такой вид, раз появившись, никогда не удерживался долее краткого момента; и все же она стояла здесь, нисколько не померкнув, цветущая, полная сил, совершенно та же «привлекательная девушка», не сравнимая ни с кем, та самая «привлекательная девушка», какой ее впервые благодарно восприняла Милли, и встретить ее теперь жалобными нотами означало бы сдаться, признаться во всем. Она никогда в жизни не будет больной, величайший на свете доктор станет ее поддерживать, в худшем случае – недомогание всего на несколько минут; и все это звучало так, словно, при практической безупречности сказанного, она обращалась ко всему, что было в ее подруге самого человеческого. В душе у Милли все это отплясывало свой собственный танец, но вибрации, вызванные этой пляской, и поднятая ею пыль исчезли быстрее, чем мы успели рассказать о ней. Прежде чем сама она поняла, что делает, Милли уже отвечала, и отвечала прекрасно, не сознавая обмана, а как бы на всплеске прославленной «силы воли», про которую столько слышала, о которой читала и опираться на которую посоветовал ей ее медицинский куратор.

– О, все в порядке. Он просто замечательный.

Кейт была великолепна, и это стало бы ясно для Милли, даже если бы понадобилось новое доказательство, что она ни слова не сказала миссис Стрингем.

– Вы хотите сказать, что опасения были абсурдны?

– Абсурдны.

Произнести это слово было легко, но результатом для нашей юной женщины стало то, что стоило ей его вымолвить, как оно упрочило ее безопасность. Кейт же буквально не отрывала взгляда от ее губ, ожидая продолжения.

– Что же – с вами так-таки ничего не происходит?

– Ничего, вызывающего беспокойство. За мной нужен будет небольшой присмотр, но ничего устрашающего мне делать не придется, даже и ничего неудобного тоже. Фактически я могу вести себя как угодно.

Милли ужасно нравилось, как ей удается выразить все это, – все частички сказанного в настоящий момент точно укладываются на свое место.

Однако прежде, чем был достигнут полный эффект, Кейт уже схватила Милли в объятья, расцеловала, благословила подругу.

– Любовь моя, моя милая, моя дорогая! Я же была просто уверена! – Потом до нее дошла вся красота сказанного. – Вы можете делать все, что вам угодно?

– Совершенно все. Изумительно, правда?

– Ловлю вас на том, – Кейт торжествовала и веселилась, – что вы ничего не делаете…! А что будете делать?

– В данный момент – просто наслаждаться. Наслаждаться тем, – Милли лучезарно сияла, – что выпуталась из своих душевных «передряг».

– Вы имеете в виду, что так просто и легко выяснили, что вы здоровы?

Все это выглядело так, будто Кейт очень удачно вкладывает нужные слова прямо ей в уста.

– Я имею в виду, что так просто и легко выяснила, что я здорова.

– Только ведь, – продолжала Кейт, – никто не может быть настолько здоров, чтобы теперь оставаться в Лондоне. Не может быть, чтобы он хотел этого от вас.

– Ох, да нет же, нет! Мне надо поболтаться по свету. Поездить по разным местам.

– Но не по всяким кошмарным климатическим «здравницам», вроде Энгадинов или Ривьер?

– Нет; как я уже сказала – куда мне будет угодно. Займусь поисками удовольствий.

– Ах, да он просто душка! – Переполненная восторгом, Кейт допустила некоторую фамильярность. – Но каких удовольствий?

– Высочайших. – Милли улыбнулась.

Ее подруга встретила такой ответ столь же благородно:

– Каких высочайших?

– Ну, у нас есть возможность это выяснить. Вы должны мне помочь.

– О чем же еще мне мечталось, как не о том, чтобы помогать вам, с самого первого момента, как я вас увидела?! – Однако и тут у Кейт возник вопрос: – Впрочем, мне нравится, что вы заговорили об этом. Какая же помощь, при окружающей вас со всех сторон удаче, вам может понадобиться?

V

В конце концов выяснилось, что Милли ничего пока сказать не может; так что на некоторое время она просто сумела убедить себя – и убеждение это было так необычно отпраздновано приездом ее гостьи, – что она, на зависть всем, полна сил и энергии. И с этого вечера начиная она так и продолжала вести себя каждый остававшийся ей час с тем большей легкостью, что теперь эти часы были ей точно отмерены. Все, чего она теперь на самом деле ожидала, был обещанный визит сэра Люка Стретта, а что касается дальнейшего, то она уже успела принять решение. Раз он захотел добраться до Сюзи, ему должен быть предоставлен совершенно свободный доступ; и пусть он посмотрит, как это ему понравится. То, что возникнет между ними, они смогут уладить меж собою, а любой гнет, какой это снимет с ее собственной души, они вольны использовать на благо себе самим. Если же дорогой доктор захочет воспламенить Сюзан Шеперд еще более высокими идеалами, в конце концов, в самом худшем варианте, у него на руках окажется еще и Сюзан. Одним словом, если все это сведется к тому, что двум заинтересованным лицам нужно будет совместно «организовать» преданность, то сама Милли готова поглощать ее, как хорошо приправленное и красиво поданное кушанье. Он расспрашивал ее об ее «аппетите», о чем ее отчет, как она чувствовала, оказался весьма туманным. Однако ее «аппетит» к преданности, как она теперь понимала, будет одним из самых лучших. Вульгарная, жадная, ненасытная – такие эпитеты, несомненно, стали бы для нее самыми подходящими: во всяком случае, она заранее была согласна на любые интриги и происки сочувствия. Тот день, что последовал за ее одинокой экскурсией по городу, должен был стать одним из двух-трех дней, остававшихся до их отъезда из Лондона, а вечер этого дня, в том, что касалось их отношений с внешним миром, равнялся для них самому последнему. Лондонцы к этому времени уже рассеялись по разным местам, многие из тех, кто прежде щедро демонстрировал свою дружбу частыми визитами, визитными карточками, искренним желанием видеться и дальше, в других частях земли, исчезли из виду, словно звуки музыки, растворившиеся вдали; это равным образом касалось и членов близкого круга миссис Лоудер, и членов окружения лорда Марка: наши милые дамы к этому моменту уже были способны разобраться, кто есть кто. Таким образом, общий подъем решительно снизился, и светские события, которым стоило уделять внимание, были малочисленны и происходили неожиданно. Одним из таких событий и стал уже упоминавшийся визит доктора, о чем Милли теперь получила от него записочку; другим – единственным и тоже важным – назначенный ими прощальный прием (прощались на самое короткое время) для миссис Лоудер и Кейт. Было решено, что тетушка и племянница пообедают с ними одни, в простой и дружеской обстановке, такой простой, какая могла бы облегчить им необходимость затем отправиться на абсурдно позднюю вечеринку, где, как они услышали от тетушки Мод, им было бы хорошо показаться. Сэр Люк должен был явиться утром, на следующий же день; из-за такого осложнения Милли составила некий план.

Вечер, как назло, выдался душный и жаркий, и к тому времени, когда наши четыре дамы собрались в отеле на свою «малую сессию», все двери на высоких балконах были распахнуты, а пламя свечей под розовыми абажурами, расставленных словно специально для бдительных посторонних наблюдателей, даже не колебалось в неподвижном воздухе лежавшего на смертном одре сезона. Все дамы тотчас же договорились, что Милли, на этот раз более определенно, чем обычно, выказавшая свое предпочтение, вовсе не должна считать себя обязанной в такой вечер карабкаться вверх по социальной лестнице, как бы усердно ей эту лестницу ни подставляли, но что миссис Лоудер и миссис Стрингем вдвоем вполне могут выдержать такое испытание, а Кейт Крой следует остаться с Милли и ожидать их возвращения. Для Милли было большим удовольствием – всегда! – высылать вперед Сюзан Шеперд; ей нравилось видеть, как та, с некоторым самодовольством, уходит, нравилось, между прочим благодаря ей, отделываться от других, и теперь она с удовлетворением отметила по узкой благожелательной спине компаньонки, именно так и направившейся к карете, дальнейшее ее саморазоблачение – явную смену настроения. Если это и не вполне соответствовало идеалу тетушки Мод – явиться вместе со странной приятельницей новой американской девушки вместо самой новой американской девушки, ничто не могло бы лучше обозначить беспредельность достоинств этой великолепной дамы, чем одухотворенность, с какой она – как, например, в этот час – использовала себе во благо малейшую возможность. И делала она это с полным и веселым отсутствием иллюзий; она делала это – и даже откровенно признавалась в этом бедняжке Сюзи – потому, что, честно говоря, она была очень добродушна. Когда миссис Стрингем заметила ей, что она – Сюзи – светит лишь жалким отраженным светом, ибо она всего лишь связующее звено (хотя, к счастью, не упустила упомянуть, что звено высоко ценимое), тетушка Мод согласилась с ней не полностью, ответив: «Ну, моя милая, вы все же лучше, чем ничего». Помимо того, как Милли стало ясно в этот вечер, у тетушки Мод было на уме что-то требующее особого внимания. Прежде чем отправиться вместе с нею, миссис Стрингем вышла, то ли за шалью, то ли еще за какой-то своей принадлежностью, а Кейт, которой вроде бы немного надоело дожидаться, пока дамы оставят их одних, тихо удалилась на балкон, где и задержалась, скрывшись на некоторое время из виду, хотя там почти не на что было смотреть, кроме смутно видимых лондонских звезд и более грубого сияния в верхнем конце улицы, от небольшого паба на углу, перед которым рельефно выступал силуэт понурой, запряженной в кеб лошади. Миссис Лоудер воспользовалась этим моментом. Как только она заговорила, Милли поняла, что тетушке Мод что-то от нее понадобилось.

– Наша милая Сюзан говорит, что вы в Америке виделись с мистером Деншером, о котором, как вы могли заметить, я никогда до сих пор вас не спрашивала. Вы не станете возражать, если я наконец попрошу вас – в связи с ним – кое-что для меня сделать? – Она понизила свой замечательный голос до предела и все же говорила звучно и гладко; Милли же, после мгновенного острого удивления, успела догадаться о смысле ее грядущей просьбы. – Будьте добры, упомяните ей, – и миссис Лоудер кивнула в сторону балконной двери, – его имя, в какой угодно связи, с тем что, возможно, тогда вам удастся выяснить, не вернулся ли он в Лондон?

Ах, сколько самых разных вещей вдруг выстроилось для Милли в один ряд; просто поразительно, думала она потом, как это она смогла осознать столько всего сразу? Однако, осознав это, она улыбнулась изо всех сил – довольно жестко.

– Но я не уверена, что мне так уж важно это «выяснить». – Ряд самых разных вещей тем не менее разрастался, даже когда она произносила эти слова, поразившие ее тем, что она сказала слишком много. Поэтому она тут же попыталась сказать гораздо меньше: – Если, конечно, вы не имеете в виду, что это важно вам. – Ей представилось, что тетушка Мод взирает на нее так же жестко, как сама она улыбнулась, и это дало ей новый импульс продолжать: – Видите ли, я никогда еще не упоминала о нем в разговорах с нею, так что если я сейчас вдруг заговорю…

– То что? – Миссис Лоудер ждала.

– Ну как же? Она может задуматься над тем, из чего я делаю тайну, что скрываю? Знаете, она сама ведь тоже о нем не упоминала, – продолжала Милли. – Никогда.

– Да… – ее старшая приятельница некоторое время взвешивала ее слова, – сама она не станет. Так что, вы понимаете, это не вы, а она делает из этого тайну, это она скрывает.

Да, Милли очень хотелось понять, только ведь всего было так много…

– Конечно, особой причины о нем говорить не было. – Но это как-то сказалось ни к тому ни к сему. – А вы думаете, – спросила она, – он вернулся?

– Это должно быть как раз его время, как я понимаю, и мне было бы много спокойнее, если бы я знала.

– А вы не можете сами ее спросить?

– Ах, мы с ней никогда о нем не говорим.

Это позволило Милли улучить удобный момент для недоуменного вопроса:

– Неужели вы хотите сказать, что не одобряете его – как неподходящее для нее знакомство?

Тетушка Мод тоже не растерялась, но помедлила с ответом.

– Я не одобряю ее как неподходящее знакомство для бедного молодого человека. Она его не любит.

– А он – он так сильно ее любит…?

– Слишком сильно. Слишком сильно. И мое главное опасение в том, – пояснила миссис Лоудер, – что он тайно ее осаждает. Она все хранит про себя, а я не хочу ее волновать. Да и, честно говоря, – доверительно и великодушно заключила она, – его тоже.

Милли проявила всяческую готовность со своей стороны справиться с ситуацией:

– Но что я могла бы сделать?

– Вы можете выяснить, что у них сейчас происходит. Если я попытаюсь сделать это сама, – пояснила миссис Лоудер, – это будет выглядеть так, будто я полагаю, что они меня обманывают.

– А вы так не полагаете. Вы не полагаете, – Милли размышляла за нее, – что они вас обманывают.

– Ну… – произнесла тетушка Мод, чьи прекрасные, словно ониксы, глаза не моргнули даже в ответ на вопросы Милли, которые вполне могли быть восприняты как ведущие гораздо дальше, чем она предполагала зайти, – ну, Кейт ведь абсолютно в курсе моих взглядов на ее счет, и я так понимаю, что – раз она теперь со мною, и то, как она со мною, если вы понимаете, что я имею в виду, означает, что она вполне согласна с моими планами. Поскольку случилось так, что мои планы вовсе не включают в себя предоставление в них места для мистера Деншера, хотя сам он мне, в общем-то, очень нравится, то…

Постольку, короче говоря, ей приходится прибегнуть к подобному шагу – и она завершила свою мысль порывистым шуршанием большого веера.

Однако, вероятно, именно шуршание веера в этот момент способствовало тому, что Милли сумела извлечь из собственных мыслей нечто такое, что могло оказаться самым ясным из всего сказанного:

– Так он вам нравится?

– Да, конечно же! А вам?

Милли помолчала – вопрос подействовал как неожиданное прикосновение чего-то острого к содрогнувшемуся нерву. У нее просто перехватило дыхание, но потом она почувствовала, что есть повод для радости: ей удалось, с достаточной быстротой, выбрать из пятнадцати возможных ответов единственный, способный послужить ей с успехом. Кроме того, она гордилась, что смогла при этом весело улыбнуться:

– Да. Понравился – три раза, в Нью-Йорке.

Вот так оно и сказалось, такими простыми словами, это признание, которому в тот вечер, только позднее, предстояло сыграть для нее важную роль, ибо оно было единственным, какое она когда-либо произнесла и которое обошлось ей так дорого. Ей предстояло всю ночь лежать без сна – так велика была радость, что она не выбрала столь низменную линию поведения, как отказ от благоприятного впечатления.

Более того, ее простые слова должным образом подействовали и на слух миссис Лоудер: они, во всяком случае, прозвучали для этой дамы – о чем свидетельствовал ее смех естественной национальной нотой.

– Ах вы, милая моя американочка! Но ведь люди могут быть очень хороши и все же недостаточно хороши для того, чего хочется именно тебе.

– Да, – согласилась наша девушка, – думаю, это в особенности так, когда тебе хочется чего-то очень хорошего.

– О дитя мое, понадобилось бы слишком много времени, чтобы сейчас рассказать вам обо всем, чего хочется мне! Мне хочется всего и сразу – и как можно больше, и, знаете ли, для вас тоже. Но вы ведь нас видели, – заключила тетушка Мод, – вы успели понять.

– Ах нет, я не понимаю, – возразила Милли, так как это снова нахлынуло на нее неожиданно быстро: все разом снова затуманилось. – Ну как же… Если наша приятельница его не любит… Что же мне – считать, что она заинтересована в том, чтобы скрывать от меня такие вещи?

Миссис Лоудер оценила вопрос по достоинству:

– Дорогая моя, как вы можете даже спрашивать такое? Поставьте себя на ее место. Она идет мне навстречу, но на ее собственных условиях. Гордые молодые женщины – это гордые молодые женщины. А гордые старые женщины… Ну, это – я. И так как мы обе очень к вам привязаны, вы можете нам помочь.

Милли попыталась выказать вдохновение:

– Так вы хотите, чтобы я впрямую задала ей этот вопрос?

На это, однако, тетушка Мод неожиданно отказалась от ее помощи:

– О, если у вас так много причин, не…!

– Но у меня их вовсе не так много, – улыбнулась Милли, – всего одна. Если я вдруг ни с того ни с сего заговорю о том, что с ним знакома, как она расценит то, что я до сих пор молчала об этом?

Миссис Лоудер смотрела на нее, не понимая:

– С какой стати вам беспокоиться о том, как она это расценит? Вы могли просто быть сдержанны из скромности.

– Но так оно и было! – поспешила заверить ее девушка.

– Кроме того, – продолжала ее старшая приятельница, – я же подсказала вам – благодаря Сюзан – линию поведения.

– Ах да. Эта причина – причина и для меня.

– И для меня тоже, – настоятельно подтвердила миссис Лоудер. – А Кейт не так глупа, чтобы не отдать справедливость таким существенным резонам. И вы вполне можете сказать, что это я просила вас ничего ей не говорить.

– А можно мне сказать ей, что это вы попросили меня теперь заговорить о нем?

Миссис Лоудер могла бы, конечно, задуматься, но, странным образом, этот вопрос ее поразил:

– А что, без этого вы не можете…?

Милли чуть было не устыдилась, что создает так много трудностей.

– Я сделаю все, что смогу, если вы любезно согласитесь сказать мне еще только одно. – Она немного поколебалась – вопрос мог выглядеть слишком навязчиво нескромным, однако она все же спросила: – А он мог ей писать?

– Вот это, моя дорогая, мне как раз очень хотелось бы знать. – Миссис Лоудер явно начинала терять терпение. – Подступитесь к ней поближе, и, я смею надеяться, она вам все скажет сама.

Но даже теперь Милли не окончательно сдала позиции.

– Я стану подступаться к ней поближе, – улыбнулась она, – ради вас. – Но она дала своей собеседнице возможность воспринять сказанное до конца. – Смысл в том, что ведь она вполне могла ему отвечать.

– А тут в чем же смысл, хитрушка вы этакая?

– Тут нет никакой хитрости, мне кажется, это очень просто, – возразила Милли. – Если она ему отвечала, она, вполне возможно, писала и обо мне.

– Действительно, это вполне возможно. Но в чем тут разница, если даже писала?

Услышав этот вопрос, Милли на миг подумала, что миссис Лоудер, естественно, должно немного недоставать тонкости.

– Разница в том, что он мог написать ей, что мы с ним знакомы. А это, в свою очередь, сделает мое молчание еще более странным.

– Как это, если она сама прекрасно понимает, что не предоставила вам удобного случая? Странность вовсе не в вас, – недвусмысленно заявила тетушка Мод, – а в ней самой, в том, что она не заговорила.

– Ах, в том-то все и дело! – произнесла Милли.

– Так, значит, это вас беспокоило?

Но вопрос, казалось, имел целью лишь, с замечательной непоследовательностью, вызвать редкий румянец на бледном лице девушки.

– Да нет, право, ни даже в малой, ни в малейшей степени.

И, сразу ощутив настоятельную потребность развивать эту тему далее, она была уже готова – чтобы все это оборвать – заявить, что ей, в конце концов, совершенно безразлично, сумеет она помочь или нет. Однако в тот же самый миг она ощутила еще и вмешательство чего-то совсем другого. Прежде всего ее опередила миссис Лоудер, та, казалось, была задета, неожиданно увидев, что Милли зашла слишком далеко. Сама же Милли обычно не умела судить по лицу тетушки Мод о ее ведущем мотиве – так мало чувств отражалось в сиянии этой твердой, гладкой человеческой физиономии. Она выглядела твердой, когда говорила справедливые вещи; только вот, даже когда она просто говорила твердо, она также не выглядела мягкой. Тем не менее сейчас в ней что-то поднялось – вполне заметной приливной волной, хлынувшей сквозь пролом в кромке льда. Она объявила, что если то, о чем она попросила, хотя бы в малейшей степени окажется неприятным для ее юной приятельницы, пусть та даже не думает выполнять эту просьбу; однако тон, каким это было сказано, заставил ее юную приятельницу тотчас же подумать о выполнении ее просьбы более усердно. Тетушка Мод говорила, подвигнутая запоздалым прозрением, как Милли смогла угадать – она всегда могла предполагать подобное, – из жалости; и результат такой догадки стал для Милли совершенно неожиданным: это доказало ей, что Кейт, храня ее тайну, не кривила перед нею душой. Значит, совершенно определенно, тетушка Мод не могла узнать от Кейт, почему следует испытывать к Милли жалость. Тетушка Мод ничего не знала и, следовательно, просто выказывала наилучшую сторону своего характера. А ее наилучшая сторона выражалась в том, что почти в любой час, благодаря вдруг вспыхнувшему предпочтению или отвлекшейся в ином направлении энергии, она способна была загореться иным интересом, чем ее собственный. Кроме того, она в ту же секунду воскликнула, что Милли, очевидно, размышляла об этом случае гораздо больше, чем сама она себе представляла, а это высказывание могло подействовать на нашу девушку так же быстро и так же остро, как любой упрек в слабости. Если она не будет достаточно бдительна, очень скоро все и каждый станут говорить: «Что-то с вами происходит! Что-то не в порядке!» Поэтому Милли надо было немедленно установить в отношении себя ту истину, что с ней ровно ничего не происходит – все в порядке.

– Я с удовольствием помогу вам. Я с удовольствием помогу и самой Кейт, – поторопилась она заявить со всей возможной поспешностью, а взгляд ее тем временем пересек всю ширину гостиной, устремившись в сумеречную мглу балкона, где, пожалуй, необъяснимо долго задержалась их приятельница. Она даже намекнула, что ей не терпится начать; она чуть ли не открыто выразила удивление, что их приятельница предоставила им столь благоприятно протяженную возможность поговорить, отнеся, однако, эти слова на счет другой их приятельницы и закончив смешливым восклицанием: – Сюзи, должно быть, ужасно тщательно прихорашивается!

Тем не менее это только выявило, насколько тетушка Мод обеспокоена своими предположениями. Ее глаза-ониксы были устремлены на Милли с благородным напором, долженствовавшим выразить ее возросшую благожелательность.

– Оставим это, моя милая. В конце концов, мы и так это скоро увидим.

– Если он вернулся, мы, конечно, увидим, – отвечала Милли после минутного молчания, – потому что он, скорее всего, почувствует, что будет вряд ли вежливо с его стороны не придти повидать меня. Тогда так оно и выйдет само собой, – заметила она, – тогда, вы понимаете, это выяснится вовсе не благодаря Кейт – это выяснится благодаря ему. Только ведь, – закончила Милли с улыбкой, – он может меня не застать.

У нее возникло совершенно необычайное ощущение, что она, вопреки собственному намерению, сильно заинтересовала свою гостью – гораздо больше, чем хотелось бы: получалось, что ее обреченность влечет ее все дальше, не давая остановиться, сыграв с ней теперь почти такую же шутку, как во время приема у врача.

– Вы что же, от него сбежите?

Милли пропустила вопрос мимо ушей.

– Тогда вам придется иметь дело прямо с Кейт.

– А вы и от нее сбежите? – спросила глубоко заинтересованная миссис Лоудер, и тут они поняли, что возвращается Сюзи: она шла через комнату, дверь которой открывалась за их спинами, – ту, где они недавно обедали.

Это словно подтолкнуло Милли: она осознала, что у нее осталась лишь доля секунды, и вдруг из-за этого все, что она чувствовала, поднялось к горлу и выплеснулось в вопросе, который – она поняла это, уже когда его задавала, – ей не удалось лишить эмоциональной окраски.

– А вы сами – вы полагаете, что он с нею?

Тетушка Мод уловила самую суть вопроса, уловила, точнее говоря, все, что выразил его тон, то есть как раз то, чего вовсе не хотела Милли; в результате глаза собеседниц на несколько секунд встретились в полном молчании. Миссис Стрингем уже успела присоединиться к ним и теперь спросила, где Кейт, не ушла ли? Ответом на ее вопрос было незамедлительное появление этой юной леди. Дамы снова увидели ее в открытых дверях балкона, где она, глядя на них, остановилась, тем самым заставив тетушку Мод произнести весьма впечатляющее «Ч-ш-ш!». Миссис Лоудер «замяла» опасную неловкость, поспешно удалившись вместе с Сюзи, но адресованные ей, только что произнесенные Милли слова о том, что ей придется иметь дело прямо с Кейт, теперь обернулись против самой Милли. Прямота, как ни пытайся ее избежать, будет полностью ее собственным делом; фактически ничто никогда не было бы для нее более прямым делом, как попытка ее избежать. А Кейт все стояла в дверях балкона, очень привлекательная, прямая и честная; тьма за дверями выгодно обрамляла летнюю простоту и легкость ее наряда. Милли, оценивая пространство гостиной, на самом деле не очень опасалась, что подруга могла слышать их разговор; только вот стояла она в дверях с таким понимающим взглядом и с выражением некоего нового преимущества на лице. А потом, правда после небольшого промедления, Милли поняла. Понимающий взгляд, выражение нового преимущества были всего лишь те самые, какими она отныне владела, – те самые, что подобают особе, которая, как знала Милли, была известна мистеру Мертону Деншеру. И снова, на несколько секунд, все стало так, будто абсолютный итог индивидуальности Кейт сводился к определению «особа, известная мистеру Мертону Деншеру» – к определению, обладавшему в результате новой собственной остротой. Кейт положительно необходимо было находиться здесь лишь для того, чтобы сообщить ей, что он вернулся. Казалось, что эта новость, in fine, передалась от одной девушки к другой без слов, что он – в Лондоне, что он, вероятнее всего, прямо здесь, за углом, и, разумеется, пока что Милли никакого дела «прямо с Кейт» иметь не приходится.

VI

В этом не было никаких сомнений, ибо такая странная форма прямоты в тот час сама по себе казалась настолько достаточной, что позднее Милли осознала: она ни разу за время всей этой неописуемой встречи, до возвращения их старших приятельниц, ничего не предприняла, чтобы сделать эту прямоту более интенсивной. Если она ярче всего осознала это лишь позднее, при долгом и тяжком, срывающим завесы испытании зарей завтрашнего утра, это произошло потому, что она на самом деле после краткого промежутка, вплоть до конца вечера, не ощущала какой-либо неловкости и не желала ни на миг нарушить комфортную атмосферу. То, что осталось позади, проявлялось лишь отблесками и промельками, а то, что ждало впереди, никак не признавалось, что может сойти со сцены. Не прошло и трех минут, а Милли уже знала, что ей не следует делать ничего из того, о чем только что просила тетушка Мод. Более того, она поняла это благодаря практически тому же озарению, что уже руководило ею в беседе с этой дамой, как и во время приема у сэра Люка Стретта. Она тут же ощутила, как ее тяготит то, что ее все еще влечет поток, направляемый, в силу ли ее безразличия, отваги, застенчивости, великодушия – она едва ли могла сказать, в силу чего, – другими людьми; что действует не она сама, а этот поток и что всегда кто-то другой владеет шлюзом или плотиной. Например, Кейт стоило лишь открыть шлюзные ворота – и поток сразу двинулся всей своей массой, поток, как и прежде, заставлявший Милли поступать, как того хочет Кейт. А чего же, каким-то необычайнейшим образом, всегда хотела Кейт, как не стать вдруг еще более интересной, чем когда бы то ни было? Весь тот вечер Милли сидела затаив дыхание – так высоко она это оценила. Если она, пусть и не вполне, была уверена, что Кейт не уловила из их беседы с миссис Лоудер ничего такого, чем могла бы воспользоваться, ее подруга все же, вероятно, заметила, как та восхитительная дама попыталась «замять» предугаданную неловкость. Однако сия фантазия, пока девушки сидели вдвоем, скоро рассеялась, пусть лишь в силу того, что множились и грудились другие фантазии, создавая для нашей юной леди довольно жизнерадостную среду, в которой ее подруга двигалась и говорила. Они сидели вдвоем, говорю я, но Кейт двигалась столько же, сколько говорила: она была здесь важной фигурой, взволнованной и очаровательной, возможно, самую малость поверхностной; она постоянно вскакивала со своего места, медленно прохаживалась взад и вперед по гостиной в легких, ниспадающих к полу складках летнего платья – почти открыто признавая, что «выступает», словно на сцене, чтобы доставить удовольствие хозяйке.

В Мэтчеме миссис Лоудер говорила Милли, что они с ее племянницей – союзницы и вместе могут покорить практически весь мир; но хотя это было заявление, в котором уже тогда смутно проглядывала великая романтическая зачарованность, наша девушка теперь увидела в нем скорее приближение к некоему смыслу. Кейт, кстати сказать, и в одиночку могла покорить все, что угодно, и она, Милли Тил, вероятно, тоже относилась к тому самому «миру», но только как его крохотный клочок, вдруг вторгшийся в пространство привлекательной девушки и посему требующий немедленных действий с ее стороны. И на том основании, что в ее отношении будут предприниматься некие действия, она, несомненно, тоже примет участие в покорении мира, ей тоже придется внести свою лепту, а Кейт – это принять: каждая из них тем самым в этом смысле сделает что-то, чтобы соответствовать идеалу тетушки Мод. Вот к чему, коротко говоря, все теперь и свелось; то, что происходило сейчас при мирном свете допоздна горевших ламп, было всего лишь репетицией могущей произойти большой драмы. Милли понимала, что с ней уже «имеют дело» – действуют красиво и всецело: она подчинилась этому воздействию, ибо именно таким способом, как она чувствовала, она отдавала их общему делу свою полезную силу. А то, что должна была принять Кейт, Кейт приняла столь же свободно и, по всей видимости, столь же благодарно, заново принимая, с каждой новой размеренной прогулкой по гостиной, установленные меж ними отношения и освящая их своим проявленным к ним интересом. Мы, естественно, имеем в виду интерес к самой Милли; интерес к Кейт, как чувствовала Милли, был, пожалуй, послабее. Все это возникло легко и изобильно во время их вечерней беседы, в быстром полете времени, до того момента, когда чары рассеялись, – все это возникло из обстоятельства, ни в коей мере не анормального, то есть из того, что Кейт в тот вечер была в совершенно необычайной «форме». Милли помнила: Кейт как-то говорила ей, что бывает в наилучшей форме поздно вечером; помнила, что слова подруги, звучавшие такой уверенностью, заставили ее задуматься – а когда же сама она бывает в наилучшей форме? – и как счастливы, вероятно, те, кто обладает для этого точно установленным временем. У нее такого времени вообще не существовало – она никогда не бывает «в наилучшей форме» – если, конечно, не считать, что это случается с нею, когда она слушает, наблюдает, восхищается или вдруг теряет силы. Более того, если Кейт была теперь совершенно безжалостно хороша, как никогда, поразительным казался тот факт, что она никогда еще не была и так откровенна: это была личность такого калибра, как сказала бы Милли, что, даже «имея дело» с вами и, следовательно, тщательно выбирая очередной шаг, она могла дать себе волю, могла, как ни иронично это звучит, вполне доверительно и с избытком рассказывать такие вещи, о каких никогда не говорила прежде. Именно такое и создавалось впечатление – Кейт рассказывала, и вполне очевидно, что для собственного облегчения тоже: почти так, будто погрешности видения, ошибки в пропорциях, сохранившаяся наивность души ее слушательницы, все еще нуждающиеся в исправлении, в отдельные моменты слишком сильно действовали ей на нервы. Она сейчас и напустилась на них, на эти источники раздражения, с веселой энергией, которую Милли могла бы счесть циничной, но на которую она тем не менее сама напросилась – тут ее подруга высказалась вполне внятно, – так как, в определенной связи, американский разум просто «не тянет». Казалось, по крайней мере, – а американский разум Милли в тот момент сидел там, трепещущий и ослепленный, – что он не способен понять английское общество без личного противостояния ему во всех случаях. Такое не может продолжаться по… – тут существует какой-то термин, Кейт не могла его вспомнить, и Милли предложила сначала «аналогию», потом «индукцию», а потом, в отличие от первых двух, «интуицию» – ничто не подошло: необходимо было пройти подготовку и быть введенной в каждый отдельный элемент этого монстра, получить возможность обойти все вокруг, либо для того, чтобы ощутить преувеличенный до экстаза восторг, либо для того, чтобы испытать (как представлялось этому критику) еще более несоразмерный шок. Кейт допускала, что этот монстр мог принимать угрожающе огромные размеры для тех, кто родился среди форм менее развитых и потому, без сомнения, менее занимательных; он мог, с некоторых сторон, выглядеть странным и ужасающим монстром, предназначенным пожирать излишне доверчивых, унижать гордых, бесчестить добропорядочных; но если тебе приходится с ним жить, ты, чтобы не быть все время настороже, должен научиться – как это делать; чему сегодня вечером, коротко говоря, фактически и способствовала наша привлекательная девушка, выступая в роли учительницы.

В процессе обучения она раскрывала тайны дома на Ланкастер-Гейт и всего, что в нем содержалось; она легко и быстро, как отмечал трепещущий разум Милли, раскрывала тайны тетушки Мод, источники гордости тетушки Мод и первопричины самодовольства тетушки Мод; но более всего она раскрывала тайны собственные, и, естественно, именно это более всего обогащало ее откровенность. Она больше не говорила со своей подругой – в стиле тетушки Мод – о том, как они могли бы покорить небеса: она в тот вечер говорила, по странной и блестящей собственной прихоти, о необходимости прежде всего не быть ни глупой, ни вульгарной. Для нашей юной американки это могло бы стать уроком умения видеть вещи, как они есть, – уроком таким многосторонним и запоминающимся, что ученице, как мы успели показать, оставалось лишь изумляться, его воспринимая. Странным к тому же было то, что урок мог сослужить свою службу, при этом совершенно явно исключая любое личное пристрастие. Дело было не в том, что Кейт не любила тетушку Мод, которая, как она заявляла в других беседах, была единственное, что у нее – Кейт – имелось, но ведь эта милая дама неизгладимо отмечена непостижимой природой и ужасным искусством, она просто не может – да и как она могла бы?! – быть тем, чем быть не может. Она – не что-то. Она – не кто-то. Она – не где-то. Милли не должна так думать – Кейт, как добрый друг, не может ей это позволить. Те часы в Мэтчеме были неожиданны – inespérées[10], явились чистейшей манной небесной или же если не совсем таковой, то, при поддержке старого притворщика – лорда Марка, были просто тщеславной пустышкой, поводом для надежд и обдумывания. Лорд Марк очень хорош, только он далеко не самый умный человек в Англии, а даже если бы был, то все равно не стал бы самым обязательным. Он отмеряет услуги унциями, да и вообще, каждый из этой парочки реально ждет, что сначала выложит другой.

– Она выложила вас, – заметила Милли, по-прежнему увлеченная темой разговора, – и мне кажется, вы хотите сказать, что, выложив вас на прилавок, она тем не менее из рук вас не выпускает.

– Чтобы, – тут же подхватила Кейт, – он вдруг не схватил меня и не сбежал? Ох, поскольку он вовсе не готов бежать, он, естественно, еще меньше готов меня схватить! Я выложена – настолько-то вы правы – на прилавок, когда не выставлена в витрине, откуда меня, когда надо, запросто вытаскивают и куда снова выставляют по мере необходимости, ради успешной торговли: в этом и есть вся суть моего положения и, соответственно, цена покровительства моей тетушки.

Лорд Марк поначалу стал главным предметом разговора, как только девушки остались одни: у Милли, однако же, создалось впечатление, что Кейт произнесла это имя, навязав его как тему в противовес другому имени, оставленному миссис Лоудер в атмосфере гостиной и которое, как мы могли заметить, весь сегодняшний вид Кейт сохранял там для ее подруги с первых минут встречи. Прямым и странным результатом стала для Кейт, надо сказать, осознанная необходимость в алиби, которое она, таким образом, вполне успешно нашла. Она использовала это алиби до конца, проехав на нем взад и вперед, вдоль всего пути, намеченного для Милли тетушкой Мод, а теперь она, так сказать, вообще вбила его поперек дороги.

– Все занудство в том, что, если он ей так нужен – нужен, да простят ее Небеса! – для меня, – то, надо сказать, он нас всех озадачил: с тех пор как приехали вы, ему захотелось кого-то другого. А у меня не имеется в виду кого-то другого, кроме вас.

Милли в достаточной степени сумела освободиться от чар, чтобы покачать головой:

– Тогда я не совсем поняла, кто имеется в виду. Если я хоть в какой-то мере могу представлять для него альтернативу, ему лучше сразу замереть на месте.

– Правда-правда? Навсегда-навсегда?

Милли попыталась заверить ее с такой же детской веселостью:

– А хотите – поклянусь?

Казалось, Кейт на мгновение задумалась, хотя и тут вроде бы веселость ее не покидала.

– Разве мы клялись не достаточно?

– Вы – вполне возможно, а я – нет, и мне надо бы с вами сравняться. Так что вот вам, пожалуйста: «Правда-правда», – как вы выразились, – «навсегда-навсегда». Так что я дорогу никому не перебегаю.

– Спасибо, – ответила Кейт, – только мне это никак не помогает.

– Ну, то, что я заговорила об этом, упростит ему ситуацию.

– На самом деле сложность в том, что лорд Марк – человек с таким множеством идей, что упростить ему ситуацию невероятно трудно. Как раз это и пытается делать для него тетушка Мод. А что касается меня, – уверенно продолжала Кейт, – он никак не может принять решение.

– Ну что ж… – Милли улыбнулась. – Дайте ему время.

Ответ ее подруги был само совершенство:

– Поступая так – а ведь ты неизбежно так и поступаешь! – ты остаешься всего лишь одной из его идей.

– Не вижу в этом вреда, – возразила Милли, – если в конце концов ты оказываешься самой лучшей из них. А что это за мужчина, – развивала она свою мысль дальше, – особенно мужчина честолюбивый, если у него нет самых разнообразных идей?

– Несомненно! И чем больше, тем веселее. – Кейт взирала на подругу с величественной серьезностью. – Остается лишь надеяться, что окажешься самой лучшей, и ничего не делать, чтобы этому помешать.

Все это должно было создать впечатление воображаемого или реального алиби. Великолепным, грандиозным представлялся Милли крывшийся за всем этим иронический дух, тоже весьма интересный сам по себе. Что же далее оказалось не менее интересным для нашей юной женщины, так это тот факт, что Кейт подняла разговор о своих личных трудностях, возникших исключительно по вине лорда Марка. Сейчас она не говорила ни о чем таком, что могло быть вызвано ее собственной склонностью или влечением: это обстоятельство опять-таки, несомненно, сыграло свою небольшую роль. Она поступала, как ей было угодно, в отношении другого человека, но ведь она не была связана с этим другим человеком никакими обязательствами, и, более того, ее слова о том, что лорд Марк не молод и не правдив, выглядели лишь свидетельством ее явного чувства неловкости и были абсолютно в характере ее жестковатой, но от этого не менее грациозной необычайности. Ей не очень хотелось выказывать свое согласие на то, чтобы ее будущее «устроили», но это ведь совсем не то, что решительно не желать такое согласие давать. И во всем тут виделось что-то такое, что дало Милли возможность сказать:

– Если ваша тетушка, как вы выражаетесь, была мною «озадачена», я чувствую, что она все же остается ко мне чрезвычайно добра.

– Ах, ведь у нее – что бы ни случилось в этом отношении – такое множество путей вас использовать! Вы ее не так уж озадачиваете, моя дорогая, более того – вы решаете ее задачи. Вы почти не замечаете этого, но она ведь ухватила вас за юбку и не отпускает. Вам можно делать все. Вам, я хочу сказать, можно делать многое, что нельзя делать нам. Вы же стоите в стороне, вы – независимая, вы – чужая. Вы одна – сами по себе, вы никак не связаны с бесконечными ярусами других людей. – И Кейт, устремив взгляд в этом направлении, заходила все дальше и дальше и завершила свою тираду, тогда как Милли слушала ее затаив дыхание, неожиданными словами: – Мы вам бесполезны – надо честно вам в этом признаться. Вы могли бы стать полезны нам – но это совсем другой разговор. Я бы дала вам совет – совершенно честный: бросьте нас, пока можете. Было бы странно, если бы вы не увидели, насколько лучше – просто ужасающе лучше – вы способны действовать. Мы же на самом деле не сделали для вас ничего, даже самого малого, о чем стоило бы говорить, ничего такого, чего вы сами не могли бы получить каким-то иным путем. Поэтому у вас нет перед нами никаких обязательств. Пройдет год, и вы не захотите иметь с нами дела, а мы всё еще будем нуждаться в вас. Но для вас это не должно послужить резоном, вам не следует платить слишком страшную цену за то, что бедняжка миссис Стрингем ввела вас в наш мир. У нее самые лучшие намерения, она совершенно зачарована тем, что сделала для вас. Но вам не следует принимать в свой круг людей от нее. Ужасно было видеть, что вы это делаете.

Милли очень старалась убедить себя, что ее все это забавляет, чтобы не испытать настоящего страха – это было бы уж вовсе нелепо. И правда, довольно странным – если не довольно естественным – было то, что поздно вечером, в неуютном наемном доме, в отсутствие Сюзи, ее охватила жажда откровенности. На следующий день она припомнила, вместе с другими деталями, собирая на заре свои впечатления, что она вдруг почувствовала себя в полном одиночестве с существом, ходящим взад и вперед по комнате, словно пантера. Образ был пугающий, но он помог ей не так уж стыдиться собственного страха. Несмотря на свой страх, Милли тем не менее достаточно овладела собой, чтобы найти нужные слова:

– И все же, не будь Сюзи, я не получила бы вас!

В этот момент Кейт вспыхнула намного ярче прежнего:

– Ох, еще может случиться так, что вы меня возненавидите!

И в самом деле, это было уже последней каплей, как показала Милли, вспыхнув ничуть не слабее после долгого изумленного наблюдения за подругой. Ей стало все равно: ей слишком хотелось понять, и, хотя чуть заметная серьезность протеста, хмурая напряженность проникли в ее тон, ее словам предстояло стать первым шагом в пользу миссис Лоудер.

– Зачем вы говорите мне такие вещи?

Это неожиданно возымело действие, вдруг изменив настроение Кейт, словно удавшаяся речь. Заговорив, Милли встала, и Кейт остановилась перед нею, тотчас же просияв ей более мягким светом. Бедняжка Милли в эту минуту с добрым удивлением вспомнила, как порой люди, странно морщась, бывали растроганы ею.

– Да потому, что вы – наша голубка.

При этих словах Милли почувствовала, что ее обнимают – так деликатно, так тактично, без всякой фамильярности или бесцеремонности, но одобрительно и как бы совершая обряд посвящения, хотя, разумеется, голубка – существо, способное усесться у человека на пальце, но одновременно она же и принцесса, с которой следует соблюдать определенные формы этикета. Ей даже пришло в голову, благодаря прикосновению к ее щеке губ ее приятельницы, что такая форма – такое прохладное прикосновение – как бы подтверждающая печать на значении слов, только что произнесенных Кейт. Более того, для нашей девушки это стало подобно вдохновляющей идее: она обнаружила, что с облегчением принимает данное ей название как вполне подходящее, несмотря на то что дыхание у нее перехватило. Она тотчас же отнеслась к нему, как отнеслась бы к открытой ей вдруг истине, оно осветило ей сумрак, в котором она в последнее время плутала. Вот что с ней произошло. Она – голубка. А может быть – нет? – эхом отдалось в ней в тот момент, как она услышала снаружи звуки, подсказавшие, что возвращаются старшие дамы. И вскоре осталось мало сомнений на этот счет, так как минуты через две в гостиной появилась тетушка Мод. Она поднялась туда – наша миссис Лоудер – вместе с Сюзан, тогда как в этом в такой поздний час не было никакой необходимости: Кейт могла просто спуститься к ней; так что Милли была уверена, что тетушка Мод вернулась, чтобы так или иначе «подобрать оставленные концы» – завершить неоконченное дело. Ну что ж, она их подобрала, дав понять, что теперь все это уже не имеет ни малейшего значения. Ради этого она поднялась по лестнице и опять улучила минутку наедине с младшей своей хозяйкой, тогда как Кейт, как эта хозяйка смогла отметить, в тот момент предоставляла Сюзан Шеперд небывалые возможности. Другими словами, Кейт, пока тетушка Мод была занята с ее подругой, выслушивала, с прелестной ответной реакцией, впечатления миссис Стрингем о вечеринке, которую они только что покинули. А миссис Лоудер выразила Милли надежду, что все прошло хорошо; разговор шел в тонах самого милого потворства друг другу, словно одна голубка ворковала с другой. Ее «все» было преисполнено бесконечного благожелательства: оно успокаивало и упрощало; тетушка Мод говорила так, будто это не она и ее подруга, а две совсем молодые женщины вышли вечером в город. Но ответ Милли приготовился сам собой, пока тетушка Мод поднималась по лестнице: в спешке девушка прочувствовала все причины, какие могли сделать его наиболее подобающим голубке, и она дала этот ответ, когда заговорила, как вполне серьезный и чистосердечный:

– Я не думаю, дорогая миссис Лоудер, что он здесь.

Это сразу же показало ей, какую меру успеха в роли голубки она может иметь: это было написано в долгом, задумчиво оценивающем взгляде, устремленном на нее миссис Лоудер, в ее долгом взгляде без слов. А вскоре последовали и слова, еще усилившие успех.

– Ах, вы просто прелесть!

Ласкающий слух туманный намек, содержавшийся в этих словах, почти испугал Милли, заполнив затем всю комнату, словно приторно-сладкий аромат. И даже оставшись наедине с миссис Стрингем, она продолжала дышать этим ароматом: она опять разучивала роль голубки и побудила свою напарницу взяться за самое подробное описание вечеринки, что и увело Сюзи прочь от расспросов о собственных делах девушки.

Это с наступлением нового дня стало для Милли непреложным правилом, хотя она ясно видела перед собой осложнение, с каким ей предстояло столкнуться: каждый раз ей придется принимать решение. Она должна будет четко понять, как поведет себя голубка. Этим же утром, как она полагала, она удачно решила подобную задачу, приняв окончательную версию своего плана в отношении сэра Люка Стретта. Ее план, с удовлетворением размышляла Милли, первоначально был задан в ключе, до неприличия тусклом; и несмотря на то что миссис Стрингем после завтрака поначалу устремила на него удивленно-пристальный взор, точно у ее ног был неожиданно распростерт бесценный персидский ковер, всего лишь через пять минут, нисколько не колеблясь, заявила, что Милли вольна улучшать его, как ей заблагорассудится.

– Сэр Люк Стретт, согласно договоренности, явится повидать меня в одиннадцать часов, однако я собираюсь специально уйти. Ему тем не менее должны сказать неправду – что я дома, а когда он поднимется сюда, вы – как моя представительница – примете его вместо меня. В этот раз ему такой прием понравится гораздо больше, чем любой другой. Так что будьте с ним очень милы.

Естественно, ее просьба потребовала дальнейших объяснений, а также непременного упоминания о том, что сэр Люк Стретт – величайший из докторов; однако, раз уж определенный ключ был предложен, Сюзи немедленно нацепила его на свою собственную связку, а ее юная подруга смогла снова ощутить, как работает восхитительное воображение ее компаньонки. По правде говоря, оно работало почти так же, как работало воображение миссис Лоудер в последние минуты предыдущего вечера. Это могло бы снова внушить нашей юной женщине страх из-за того, как люди сразу же бросаются ей навстречу: неужели ей так мало осталось жить, что ее всегда следует оберегать от трудностей пути? Похоже было, что они просто помогают ей немедленно отправиться в путь. Сюзи – Милли не могла, да и не собиралась этого отрицать, – со своей стороны, возможно, воспримет эту новость как известие поистине трагическое, и боль ее, несомненно, так и останется с ней. Тем не менее, однако, здесь следовало допустить, что ведь и младшая ее приятельница тоже останется с ней; и предложение, сделанное ей сейчас, – разве оно, коротко говоря, не византийское? Взгляд Милли на позволительность такого плана, ее отношение к нему охватывали – допускали – какую угодно неожиданность, какое угодно потрясение: ведь теперь ее истинным стремлением было полное владение фактами. По этому поводу Милли могла говорить легко и свободно, будто существовал только один факт: она не придавала значения тому, другому факту, что чувствовала себя под угрозой. Самым важным фактом явилось для нее то, что сэр Люк сейчас более всего желал, совершенно отдельно, встретиться с кем-то, кто интересовался его пациенткой. Кто же мог более интересоваться ею, чем ее верная Сюзан? Единственным другим обстоятельством, которое Милли, расставаясь с приятельницей, сочла достойным упоминания, было то, что сначала она собиралась хранить молчание. Поначалу она лучше всего представляла себя очаровательно скрытной. Это решение она изменила, результатом чего и стала ее теперешняя просьба. Почему она его изменила, девушка объяснить не удосужилась, но ведь она доверяет своей верной Сюзан. Их гость станет доверять Сюзи ничуть не меньше, а у самой Сюзи этот гость, несомненно, вызовет восхищение. Более того, он вряд ли – Милли просто уверена – сообщит ей что-то ужасное. Самое худшее – что он влюблен и ему нужна наперсница, чтобы помочь ему в этом. А теперь Милли отправляется в Национальную галерею.

VII

Мысль отправиться в Национальную галерею не покидала Милли с того самого момента, как она узнала от сэра Люка о часе его к ней визита. У нее сложилось мнение, что галерея – учреждение, весьма мало посещаемое, на родине она представляла ее себе одним из привлекательнейших мест Европы, способствовавших высокому развитию европейской культуры, но ведь характерное для нас легкомыслие – старая история! – всегда кончает тем, что отдает предпочтение вульгарным удовольствиям. В те фантастические моменты на пароходе «Брюниг» она испытывала полустыдливое чувство оттого, что обратилась спиной к таким возможностям истинного совершенствования, какие перед нею вырисовывались с давних времен под общим заглавием «картины и всякое другое», в связи с путешествием на Континент; и тут наконец она поняла, ради чего она так поступила. Ответ был предельно ясен: она поступила так ради жизни, предпочтя жизнь совершенствованию знаний: в результате чего жизнь оказалась прекрасным образом обеспечена. Хотя в последние недели Кейт Крой помогла ей найти время, чтобы несколько раз – мельком, урывками – окунуться в многоцветный поток истории, вероятно, существовали еще иные великие возможности, которыми она – Милли – пренебрегла, великие моменты, которые, если бы не сегодняшний день, она почти уже упустила. Она чувствовала, что пока еще может наверстать упущенное, уловить два или три таких момента среди шедевров Тициана и Тёрнера; она совершенно искренне возлагала надежды на этот час, и как только очутилась в этих благотворных палатах, ее надежды оправдались. Здесь была та самая атмосфера, в которой она так нуждалась, тот самый мир, который станет теперь ее единственным выбором: полные тишины залы, ошеломляющие благородством, слегка приглушенной роскошью, открывались повсюду перед ее глазами, побудив ее тут же сказать себе: «Ах, если бы я могла затеряться здесь!» Кругом были люди – множество людей, но, к ее великому счастью, это нисколько не стало ее личной проблемой. Огромная личная проблема существовала вне этих стен, но Милли удалось там ее и оставить; проблема приблизилась почти вплотную примерно на четверть часа, когда Милли некоторое время наблюдала за одной из самых усердных копиисток. Две или три таких копиистки, в очках, в больших фартуках, совершенно погруженные в свое занятие, вызвали ее сочувствие, на какое-то время предельно его обострив, показав ей – так ей представилось, – как ей следовало жить. Ей надо было стать копиисткой – это так подходило к ее случаю. А случай ее являл собой казус ухода от действительности – необходимость жизни под водой, необходимость быть одновременно беспристрастной и твердой. И вот он – пример, прямо перед тобой: надо только упорствовать и упорствовать.

Милли стояла, словно зачарованная этим зрелищем, пока наконец ею не овладело чувство, похожее на стыд: она смотрела на копиисток так долго, что сама вдруг задалась вопросом, что же подумают другие посетители о молодой женщине вполне приличного вида, по всей видимости считающей этих копиисток главной достопримечательностью галереи? Ей хотелось бы поговорить с ними, вторгнуться – как это ей представлялось – в их жизнь, однако ее удерживало то, что она не могла даже представить себе, что станет покупать копии, и боялась, что ее «вторжение» возбудит надежды на покупку. На самом деле она очень скоро осознала, что рядом с копиистками ее удерживало стремление как-то укрыться, что ей не хватает внутренних сил для всех этих Тёрнеров и Тицианов. Они, взявшись за руки, окружили ее слишком широким кольцом, хотя всего год тому назад она только и мечтала бы со всем вниманием пройти вдоль всего такого кольца. Они поистине были предназначены для большой жизни, а вовсе не для малой, не для такой жизни, чей теперешний мотив сводился к определенной потребности – потребности в сочувствии, потребности в усилиях, пусть и неверно направленных. Милли, неизвестно зачем, отмечала краткие свои остановки, по мере того как убывала ее любознательность, щурилась на знаменитые стены, не теряя, однако, из виду анфилады залов и подходя к ближним картинам, чтобы не быть скандально захваченной врасплох. Эти анфилады и подходы естественным образом влекли ее из зала в зал, и она прошла, как она полагала, довольно много разделов выставки к тому моменту, когда села отдохнуть. Здесь небольшими группками размещались стулья, так, что с них можно было рассматривать картины. Теперь Милли более всего сосредоточила свой взгляд на том, что ей удалось выяснить для себя: во-первых, что она не смогла бы в результате ответить какому-нибудь эксперту, если бы ей был задан вопрос, в каком порядке она смотрела выставленные «школы», а во-вторых, что она устала гораздо сильнее, чем предполагала, несмотря на то что оказалась настолько менее умной и понимающей. Следует все же добавить, что ее взгляд отыскал себе и другое дело, которым она позволила ему свободно заниматься: ее широко раскрытые в растерянности глаза разглядели растерянность других посетителей; в особенности пристально они задержались на поразительно обильном потоке ее соотечественников, породив мешанину впечатлений. Ее потрясло то обстоятельство, что великий музей в середине августа столь активно посещаем этими пилигримами, а также то, что она узнаёт их издалека, выделяя среди остальных с такой легкостью – всех и каждого в отдельности – и не менее быстро осознавая, что благодаря им в ней загорается совершенно новый свет – свет нового понимания их темноты. Она наконец оставила в покое саму себя, и это стало завершением ее размышлений, так же как и окончательным выводом: она должна была придти сегодня в Национальную галерею, чтобы понаблюдать за копиистками и проверить свое мнение о «Бедекере». Вероятно, такова и должна быть мораль, диктуемая опасным состоянием здоровья: тебе следует сидеть в публичных местах и считать американцев. Такой способ помог ей каким-то образом провести время, но ведь это выглядело уже второй линией обороны, даже несмотря на столь очевидный пример ее соотечественников. Они были словно вырезаны ножницами из бумаги, раскрашены, помечены, наклеены на картон; но их связь с нею никак не проявилась – они почему-то ничего для нее не сделали. Отчасти, несомненно, потому, что они ее вовсе не заметили, не распознали на ней, сидящей в этом зале, знака, что и она, подобно им, потерпела здесь крушение, что и ей, как им самим, Европа оказалась «орешком не по зубам». И тут в голову ей лениво проникла мысль – ибо ее чувство юмора еще способно было играть, – что она, пожалуй, не возымеет такого успеха у своих соотечественников, как у жителей Лондона, которые вознесли ее на пьедестал, узнав о ней едва ли больше, чем те, что сейчас прошли мимо. Ей было бы интересно узнать, отнесутся ли они к ней иначе, если она вдруг явится домой в этом романтическом ореоле, и она задавала себе вопрос: да стоит ли ей вообще возвращаться? Друзья-американцы брели мимо разрозненными группами, явно выказывая полное отсутствие какой бы то ни было критики, и она наконец почувствовала, что у нее есть хоть и слабое, но все же преимущество над ними.

Однако тут случился и более тонкий момент, когда три дамы, явно мать с двумя дочерьми, остановились перед нею, очевидно движимые неким замечанием, только что высказанным одной из них и относящимся к предмету на противоположной стене зала. Милли сидела спиной к этому предмету, но лицом к своей юной соотечественнице, как раз и высказавшей это замечание; в глазах ее она разглядела мрачноватое узнавание. Узнавание, кстати сказать, откровенно светилось и в ее собственных глазах: она узнала этих троих, в общем, так же легко, как школьник со шпаргалкой на коленях узнает, как ответить на уроке; она, словно школьник, почувствовала себя некоторым образом провинившейся, поставив под вопрос – как вопрос чести – свое право вот так овладевать людьми, приближать их или отталкивать, когда они ее к этому вовсе не побуждают. Она ведь могла бы сказать, где они живут и как живут, если их место пребывания и образ жизни хоть как-то соответствовали ее положительному впечатлению; она – в своем воображении – нежно склонилась к мистеру Как-его-там – мужу и отцу, пребывающему на родине, всегда упоминаемому со всем почтением, регалиями и банальностями, но всегда отсутствующему и существующему лишь как некто, от кого можно что-то услышать, когда возникают финансовые вопросы. Мать, чьи пышно взбитые и уложенные, белые как снег волосы не имели ничего общего с ее очевидным возрастом, являла миру физиономию прямо-таки химической чистоты и сухости; а лица ее дочерей выражали смутное негодование, несколько гуманизированное усталостью; на всех троих красовались короткие плащи из цветной ткани, увенчанные небольшими клетчатыми капюшонами. Капюшоны, очевидно, считались отличающимися друг от друга, тогда как сами плащи явно походили один на другой.

– Прекрасное лицо? Ну что ж, если тебе хочется так думать… – Это произнесла мать, добавив после паузы, во время которой Милли пришла к заключению, что речь идет о картине. – В английском стиле.

Три пары глаз уставились в одну точку, а их обладательницы на миг затихли, как бы завершив эту тему сей последней характеристикой, причем мрачность одной из дочерей оставалась столь же безгласной, что и еле слышно высказанная другой. Милли вдруг всей душой устремилась к ним, как раз когда они повернулись к ней спиной; они должны были узнать ее, как она узнала их, почувствовать, что между ними существует нечто такое, что они могли бы прекрасно свести воедино. Но она потеряла и их – они остались холодны; они оставили ее в смутном недоумении – на что же они смотрели? «Красивое лицо» – заставило ее обернуться, «в английском стиле» – означало для нее английскую школу, которая ей нравилась; вот только, прежде чем уйти, она обнаружила – по картинам, расположенным на стене перед ее глазами, – что находится среди небольших полотен голландских художников. Воздействие этого эпизода опять-таки оказалось вполне ощутимым – у нее родилось смутное предположение, что тогда, значит, разговор этих трех дам возник вовсе не из-за картины. Во всяком случае, ей пора было уходить, она поднялась на ноги и повернулась: позади нее оказался один из входов и несколько посетителей, вошедших, в одиночку и парами, пока она здесь сидела; она вдруг почувствовала, что один из таких одиночек притягивает ее взгляд.

Прямо посреди зала стоял джентльмен, снявший шляпу: в тот момент, как она на него взглянула, он рассеянно смотрел на верхний ряд картин на стене, одновременно осушая лоб носовым платком. Это занятие задержало его настолько долго, что дало Милли время убедить себя – хватило и нескольких секунд, – что именно это лицо минуту назад было предметом наблюдения трех ее американских приятельниц. Такое могло произойти исключительно потому, что она совершенно разделяла их впечатление, у нее оно даже было более определенным; и действительно, «английский стиль» джентльмена – вероятно, из-за разительного контраста с только что виденным американским – властно захватывал внимание. Власть захватывать внимание в этот самый момент – и это было поразительнее всего – обострилась почти до боли, ибо пока Милли пыталась отвлеченно судить об этой обнаженной голове, она была потрясена неожиданным узнаванием. Голова принадлежала не кому иному, как самому Мертону Деншеру, и он стоял там достаточно долго, не подозревая о ее присутствии, чтобы она его узнала, а затем заколебалась, не зная, на что решиться. Смена настроений происходила так быстро, что она вполне могла еще задать себе вопрос: может, ей стоит дать ему себя заметить? Она могла еще ответить себе на это, что ей не хотелось бы, чтобы он поймал ее на попытке этому помешать, и она еще могла бы далее решить, что он слишком занят, чтобы вообще что-то замечать вокруг, если бы не новое восприятие, своей неожиданностью и силой превзошедшее предыдущее. Позднее Милли не способна была представить себе, как долго она смотрела на мистера Деншера, прежде чем осознала, что на нее тоже смотрят: все, что она сумела, более или менее ясно, свести воедино – это что новое узнавание произошло до того, как он сам ее заметил. Причиной нового потрясения была Кейт Крой собственной персоной – Кейт Крой, неожиданно также оказавшаяся в поле зрения, чьи глаза встретились с глазами Милли, уловив их следующее движение. Кейт находилась всего в двух ярдах от нее: мистер Деншер был не один. Лицо Кейт особенно выразительно говорило об этом, так как после взгляда, столь же пристального и непонимающего, что и взгляд Милли, оно расплылось в широкую улыбку. Это самым чудесным образом, вдобавок к чуду их встречи, передалось от нее Милли, моментально установив легкое и приятное отношение к тому, что они здесь находятся – обе молодые женщины одновременно. Вероятно, наша девушка лишь гораздо позже полностью ощутила связь между этим штрихом и своим уже определившимся убеждением, что Кейт – необыкновенное существо; однако тут же, на месте, она все же до некоторой степени поняла, что ею манипулируют, что ее снова, как и прошлым вечером, используют – но, разумеется, ради ее как можно большего удовольствия. В конце концов, Кейт не потребовалось и минуты, чтобы заставить Милли, пусть временно, воспринимать все происходящее как совершенно естественное. Временным было само очарование: обретавшее разный характер от одного момента к другому, оно удачно включало в себя так много – Кейт сумеет объяснить все при первой же возможности. Более того, оно оставляло – и в этом заключалось самое поразительное – необходимое пространство для приятного изумления тем, как происходят подобные события, – изумления невероятной странностью появления их обеих в таком месте сразу же после того, как они расстались, ни словом не упомянув о своих планах. Привлекательная девушка, таким образом, буквально овладела ситуацией к тому моменту, как Мертон Деншер оказался готов воскликнуть, сильно покраснев – от смущения ли или от радости, ведь всегда бывает трудно разобрать, отчего краска бросилась человеку в лицо: «Как, мисс Тил?! Представить только!» – И затем: – «Мисс Тил! Какая удача!»

А у мисс Тил тем временем возникло ощущение, что и к нему со стороны Кейт шло что-то чудесное, не выраженное словами, но решительное – какая-то жизненная детерминанта, и возникло это ощущение несмотря на то, что, совершенно определенно, спутница Деншера вовсе не смотрела на него «со значением», как и он не бросил на нее вопрошающего взгляда. А посмотрел он на Милли, и все смотрел и смотрел – только на нее, и с такой приятностью и серьезностью – она даже не знала, каким словом это назвать; но, не желая никак ее оскорбить, все же замечу, что женщины выпутываются из затруднительных положений легче, чем мужчины. Затруднение не было явным, его нельзя было бы выразить словами, и то, как они обошлись без слов, впоследствии вспоминалось нашей юной женщине как характерное торжество цивилизованного подхода к происходящему. Однако она, в силу необходимости, воспринимала это как нечто само собою разумеющееся, втайне чуть-чуть сердясь, так как единственное, что она придумала сделать для Деншера, – это показать ему, как она помогает ему выпутаться. И правда, усталая и взволнованная, она была бы очень расстроена, если бы представившаяся ей возможность ее не выручила. Именно такая возможность более всего ее выручала, сделала ее, после нескольких первых мгновений, столь же смелой в отношениях с Кейт, какой Кейт была в отношениях с нею; она же побуждала Милли спрашивать себя, чего хотел бы от нее их общий друг. То, что он всего три минуты спустя без каких бы то ни было осложняющих упоминаний так благополучно стал их «общим» другом, было, несомненно, результатом их общей высочайшей цивилизованности. Краска, бросившаяся ему в лицо при их встрече, была для Милли явлением довольно вдохновляющим – до такой степени, по правде говоря, что на этом основании ей страстно захотелось быть главной. Вне всяких сомнений, потребовалась очень большая доза вдохновения, чтобы Кейт смогла не отнестись к подобной аномалии, то есть к тому, что она – Милли – оказалась знакома с их общим другом, как к чему-то странному или даже неприятному, а сама Милли – к тому, что Кейт проводит утро вместе с тем же общим другом; но все это уже не имело значения после того, как Милли пережила мгновение счастья, отпив его целый глоток. Несколько позже, размышляя о случившемся, она подивится – что же такое они говорили тогда друг другу, если им удалось так успешно о многом промолчать? – во всяком случае, сладость выпитого глотка счастья подтверждала успех. Что все это могло значить для мистера Деншера, оставалось для нашей девушки за завесой тайны, и она, скорее всего, вообразила себе его стремление найти кратчайший путь к возобновлению отношений. Каковы бы ни были реальные факты, прекрасные манеры всех троих провели их через это испытание. Следует далее упомянуть, что самым прекрасным во вдохновении Милли было быстро возникшее понимание, что наилучшую службу ей может сослужить ее природная американская наивность. Она давно со стыдом сознавала, что не дорожит своими американскими корнями или, по крайней мере, не умеет с толком распорядиться пространством, дарованным ей статусом «американской девушки», – сознавала почти так же ясно, как если бы где-нибудь в Англии появился текст об этом на целую газетную полосу. В ней по-прежнему оставалось еще довольно непосредственности, чтобы не сказать – комичности, так что вся эта имеющаяся при ней наличность могла теперь быть пущена в ход. Она стала настолько непосредственной, насколько была способна, и настолько американкой, насколько это могло показаться привлекательным мистеру Деншеру. Она произносила что-нибудь, ни к кому не обращаясь, но льстила себя надеждой, что произносит это не возбужденным тоном, а тоном нью-йоркским. Возбужденность нью-йоркского тона прекрасным образом не принималась во внимание, и Милли теперь достаточно насмотрелась на то, как такой прием может ей помочь.

И помощь действительно пришла прежде, чем они покинули галерею: когда ее друзья, без промедления, приняли приглашение Милли теперь же уйти из музея и разделить с нею ланч у нее в отеле, все получилось так, будто трапеза ждала их на Пятой авеню. Кейт, по-настоящему, никогда там не бывала, но Милли сейчас вела ее именно туда; мистер Деншер, разумеется, бывал там, но, во всяком случае, это никогда не происходило так скоропалительно. Милли сделала это предложение так, будто естественнее и быть ничего не могло, – она предложила это как американская девушка и тут же, по тому, с какой быстротой они за нею последовали, поняла, что старания ее оправдались. Прелесть происходящего заключалась в том, что Милли пришлось всего-навсего сделать вид, что она приняла намек Кейт. Кейт как бы говорила своей первой замечательной улыбкой: «О да, мы выглядим странно, но… дайте мне время»; а американская девушка могла дать ей сколько угодно времени – как никто другой. И то время, что Милли дала им, она вынудила их взять, хотя бы даже они сочли, что для них этого слишком много – больше, чем им хотелось. На крыльце музея она выразила желание, чтобы была взята большая наемная карета: тогда они смогут выбрать путь, наверняка умножающий минуты… И ее усилия оправдались более, чем когда-либо, благодаря несомненному очарованию, какое ее вдохновение придало даже их поездке в наемном экипаже; наивысшего взлета – разумеется, с ее точки зрения – Милли достигла, представляя своих спутников Сюзи. Сюзи была на месте, ожидая ланча и – в перспективе – возвращения ее подопечной; и ничто не смогло бы более переполнить сейчас сознание этой подопечной, чем наблюдение за тем, как ее добрая приятельница воспринимает почти полное отсутствие у нее малодушного беспокойства. Чаша же, которую так и не пронесли мимо этой доброй приятельницы, могла стать поистине ошеломляющей, поскольку, вне всяких сомнений, состояла из ингредиентов, перемешанных самым поразительным образом. Милли поймала вопрошающий взгляд Сюзи, желающей понять, не привела ли она гостей для того, чтобы вместе с ними услышать, что сообщил ей сэр Люк Стретт. Ну что ж, будет лучше, если у компаньонки окажется больше причин задаваться вопросами, чем меньше: она ведь, «вообще-то», как говорят в Нью-Йорке, приехала в Европу ради интереса, и теперь в ее глазах и правда горел интерес. Тем не менее сама Милли в этот остро критический момент немного жалела Сюзи: та, в случае необходимости, могла извлечь из этой странной сцены сравнительно мало утешительной тайны. Она увидела неожиданно откуда-то возникшего мистера Деншера, но она ведь не видела ничего другого из реально случившегося. Точно так же она увидела безразличие Милли к предсказанной ей обреченности, и Сюзи нечем было все это объяснить. Единственным, что помогло ей сохранить спокойствие, было то, как Кейт после ланча почти удалось, можно сказать, за все ее вознаградить. Это же, скорее всего, помогло и Милли по большей части сохранять спокойствие. Для нашей юной женщины в этом была особая прелесть – определенный отход привлекательной девушки от ее прежнего курса. Прежде Сюзи представлялась привлекательной девушке особой скучной и надоедливой, и эта перемена теперь наводила на размышления. Обе милые дамы уселись вдвоем в том же помещении, где только что закончился ланч, облегчив тем самым другому гостю и младшей хозяйке возможность посидеть вдвоем в соседней комнате. Для упомянутой юной персоны в этом и заключалась особая прелесть: со стороны Кейт это выглядело почти как мольба о том, чтобы ее отпустили. Если она искренне предпочла, чтобы ее «бросили на произвол» Сюзи Шеперд, а не другого их приятеля, тогда ведь это о многом говорит – практически обо всем. Возможно, это не так уж объясняет, почему она пошла с ним в музей сегодня утром, но можно подумать, что теперь-то она, пожалуй, сказала столько, сколько могла высказать ему в лицо.

И действительно, мало-помалу, благодаря очевидности поведения Кейт, предполагаемые возможности снова выстроились в определенном порядке. Мертон Деншер был влюблен, и Кейт ничего не могла с этим поделать – могла лишь сожалеть об этом и оставаться доброжелательной: разве это, без излишних волнений, не перекрывает все остальное? Милли, во всяком случае, всячески старалась укрыться в этом убеждении хотя бы на время, пользуясь им, словно покрывалом, изо всех сил натягивая его на себя в этой большой комнате с окнами на улицу, энергично подтягивая его к самому подбородку. Если оно, при таких ее стараниях, и не сделало для нее всего, что возможно, то все же сделало так много, что она сама смогла обеспечить остальное. Она довершила это, задавшись главнейшим для себя вопросом – вопросом о том, останется ли ее впечатление о Деншере теперь, когда она снова увиделась с ним после всего, что – как она говорила себе – было и прошло, таким же, какое сложилось у нее в Нью-Йорке. Вопрос этот не покидал ее с того момента, как они вышли из музея; он сопутствовал ей всю дорогу до отеля и во время ланча; теперь же, когда на четверть часа она осталась с Деншером наедине, вопрос этот обострился до предела. В этот критический миг ей пришлось почувствовать, что она не получит ясного, общего ответа, не получит недвусмысленного удовлетворения в этом отношении: ей пришлось увидеть, как сам ее вопрос просто разлетается вдребезги. Она не могла разобрать, был ли Деншер таким же или изменился, и не знала, изменилась ли она сама или нет, но это ее не заботило: все эти вещи потеряли свое значение в свете того, что она теперь поняла. А поняла она, что он нравится ей ничуть не меньше, чем прежде, а если и окажется, что в нем ей нравится совсем иной человек, это будет еще интереснее. Поначалу Деншер показался ей очень спокойным, по контрасту с тем, каким он был, оправившись от своего замешательства, в музее; хотя все-таки краска смущения, как сознавала теперь Милли, не объяснялась остротой неожиданного узнавания ее лично: неопределенность этого сюжета вряд ли нашла бы оправдание с точки зрения многих тысяч ее соотечественниц там, за океаном. Нет, Деншер был неизменно спокоен всю первую половину времени потому, что оживленная манера Милли – взятая ею линия на непосредственность – окрасила все остальное в соответствующие тона; так же еще и потому, что Кейт тоже была непосредственна, и это так прекрасно воздействовало на атмосферу вокруг, что нормальный тон между ними просто не мог не поддерживаться. Несколько позже, когда они успели, так сказать, привыкнуть к этой счастливой способности друг друга, Деншер стал более разговорчив, явно подумав в тот момент, какой же должна быть его естественная линия поведения, его оживленная манера? Он должен принять как само собою разумеющееся, что Милли непременно захочет услышать от него о Штатах, и надо рассказывать ей все по порядку о том, что он там увидел и что делал. Он стал вдруг многословен, он чуть ли не навязывал свой рассказ; после коротких пауз он к нему возвращался, выполняя свою задачу; а произведенный эффект оказался, вероятно, тем более странным оттого, что в продолжение всего рассказа Деншер так и не дал понять, что ему там понравилось, а что – нет. Он просто с головой окунул ее в свое дружелюбно-светское повествование, особенно когда они находились вдали от двух других дам. Тогда Милли перестала вести себя по-американски – все для того, чтобы позволить ему быть англичанином: ее позволение – она тотчас же это почувствовала – он воспринял как великое, хотя и неосознанное преимущество. На самом деле ее интерес к Штатам никогда не был так мал, как в тот момент, но это не имело никакого отношения к делу. Это могло бы быть для нее жизненно важным событием – узнать от него о Штатах, ибо ничто не мешало Деншеру, однако он не отважился упомянуть ни о чем таком, что касалось самой Милли. Можно было бы подумать, что он заранее знал, что важнейшим из всех тогдашних приключений было то, что делала она сама.

Именно в эту минуту она и увидела, как окончательно разлетелся вдребезги ее главнейший вопрос, увидела, что все, с чем ей сейчас приходится справляться, – это чувство, что она здесь, с Деншером вместе. И ничто не омрачило этого чувства в том, что она вскоре тоже увидела: как бы Деншер сегодня ни начал, сейчас он поступал по собственному особому желанию, определившемуся благодаря то ли новым фактам, то ли новым фантазиям, быть таким, как все остальные, то есть просто и откровенно «добрым» к ней. Он уже подхватил эту манеру – уже ступил в ту же колею, что все остальные; и если его настроение и в самом деле улучшилось, значит он, вероятно, почувствовал, что неожиданно обрел средство преодолеть всяческую неловкость. И не важно, что он делал или чего не делал, Милли понимала: он все равно будет ей нравиться – альтернативы этому не существовало; однако сердце ее все же немного сжималось при мысли о том, насколько его мнение о ней обречено совпасть – и она глубоко вздохнула по этому поводу – с общим мнением. Она могла бы мечтать о том, чтобы он не принял общего мнения, чтобы у него возникло какое-то, одно или другое, если придется, совсем не похожее на мнение вообще, но только его собственное; однако Деншер мог принять то, что доставит меньше всего хлопот, а общее мнение в конечном счете не станет препятствием для ее встреч с ним. Главным недостатком общего мнения – если ей позволено столь неблагодарно предаваться критике – был тот, что своей доброй универсальностью оно довольно прозаически превращало отношения в нечто само собою разумеющееся. Оно опережало и подменяло – столь же по-доброму – работу истинных привязанностей. Именно это, несомненно, заметнее всего давало Милли власть удерживать Деншера при себе – это и ее пристальное, сияющее внимание к его приятнейшему рассказу о пейзажах Скалистых гор. На самом-то деле она измеряла то, насколько успешно ей удается задержать собеседника, способностью Кейт с успехом «выдерживать» Сюзан. Если только это в ее силах, мистер Деншер ни за что не сдастся первым. Во всяком случае, такова была одна из форм внутренней напряженности нашей девушки; однако и за этим тайным резоном крылся еще более тонкий мотив. То, что она оставила дома, уезжая в широкий мир, чтобы «дать себе шанс», было все еще с нею, стало более острым и действенным здесь. То, что раньше было первостепенным в ее мыслях, а потом оказалось насильно загнано вглубь, – эта величина снова активно включилась в действие. Как только их друзья уйдут, Сюзи взорвется, и поводом для взрыва будет не появление мистера Деншера собственной персоной – хотя она не один раз проявляла интерес к этому джентльмену. Во время ланча Милли обнаружила в глазах Сюзи лихорадочный блеск, подсказавший ей, что именно переполняло душу ее компаньонки. Сейчас Сюзи не интересовала персона мистера Деншера. Мистер Деншер возник перед нею лишь затем, чтобы занять должное место в ее воображении, но воображение ее оказалось уже заполнено. Этой персоне, насколько дело касалось Сюзи, не удалось для нее персонифицироваться, и ее юная приятельница заметила неудачу. Это могло лишь означать, что Сюзан до краев заполнена сэром Люком Стреттом и тем, что она от него получила. Что же такое она от него получила? Теперь снова на первый план выходило, что Милли хорошо было бы это узнать, хотя искомое знание, в сверкании глаз Сюзан, выглядело далеко не легким. По всему по этому юная хозяйка Деншера оказалась отделенной от такого знания слишком тонкой перегородкой и старалась как можно дольше задержаться в Скалистых горах.

Том II

Книга шестая

I

– Ну и задержалась же ты там, Кейт, скажу я тебе! – тотчас педантично отметил Мертон Деншер, имея в виду их приключение, когда они наконец из этого приключения выбрались.

Кейт, со своей стороны, столь же незамедлительно дала ему понять, что такое замечание она может простить ему только потому, что он – мужчина. Ей пришлось признать, что, при всем ее разочаровании, его замечание было, несомненно, самым полезным из всех, какие он мог сделать в этом качестве. Само по себе приключение было для них обоих ужасно неприятным: выйдя на улицу, они взглянули друг на друга как люди, только что вместе обогнувшие опасный угол, и от этого между ними сейчас было достаточно единодушия, чтобы пролить свет на все подозрительные для ее партнера неясности ее поведения. Но сколько же света требуется этим мужчинам! Кейт могла бы в тот момент быть очень красноречивой по этому поводу. Тем не менее более всего поразило Деншера то, что, приглядевшись внимательнее, он увидел, что яснее всего в ней ощущается понимание, что, воссоединившись наконец после его отсутствия и пробыв все утро вместе, они должны без проволочек взяться за решение вопроса об устройстве своего ближайшего будущего. Разумеется, это потребует особого подхода, им придется справляться – справляться, хитря и изворачиваясь, – с препятствиями и трудностями, и это было самое важное из всего, что ждало его по возвращении: важнее этого было лишь с новой силой укрепившееся сознание, что они нужны друг другу. Их нужда друг в друге потребовала всего двадцать минут – всего полдня тому назад, – чтобы окончательно определиться, и эти минуты вполне оправдались очаровательной демонстрацией упомянутой нужды. Деншер прибыл на Юстон в пять часов, отправив Кейт телеграмму из Ливерпуля сразу, как только сошел на берег, и она тотчас решила встретить его на вокзале, какие бы толки ни вызвал такой ее поступок. Когда, сойдя с поезда, он похвалил ее за храбрость, она вполне честно ответила, что такие решения принимаются «одним махом», без размышлений. Сегодня ее не заботит, кто может ее увидеть, и ее радость все на свете искупает. А вот завтра, неизбежно, у нее найдется время подумать и, столь же неизбежно, она превратится в более низменное существо – существо, преисполненное тревог и предосторожностей. Тем не менее Кейт назначила их следующую встречу на завтрашнее утро, помня о своем обязательстве показаться на Ланкастер-Гейт в шесть часов. Внутренне проклиная условности, она привела свои резоны: к чаю – гости, как всегда, и обещание тетушке Мод; но она тут же проявила великодушие и предложила Национальную галерею с утра, высказав идею, вроде бы созревшую в ожидании поезда. Там их тоже могут увидеть, но ведь их никто не будет знать; точно так же, между прочим, как теперь, в буфетной вокзала, куда они зашли, их наверняка заметят, но даже в худшем случае люди, им незнакомые. Они «съедят что-нибудь» в буфетной ради удобства побыть там. Так им снова пришлось почувствовать, что у них нет удобного места для встреч.

Ступив на английскую землю, Деншер обнаружил, что его обуревают самые разнообразные чувства, с которыми он вовсе не готов был столкнуться: он не мог без печали отнестись теперь к этой проблеме, оказавшейся одной из самых значительных. Позднее он осознал, что есть вопросы, от которых он в своем нетерпении отмахивался, и он стал испытывать угрызения совести оттого, что, из-за недостаточной подготовки и недостатка уверенности в себе, ему некуда «отвести» свою возлюбленную. Поэтому в Юстоне он отвел ее – притом по собственному предложению Кейт – в такое место, где посетители брали себе пиво и булочки, а они заказали чай и сели за маленький столик в углу, что, за неимением лучшего, было вполне удачно, так как им удалось затеряться в толпе; но ведь это могло послужить лишь временной мерой. Вероятно, было бы так же удачно, если бы Кейт просто проехала вместе с Деншером до дверей его съемной квартиры – это единственное ухищрение, на какое оказалась способна его изобретательность. Сказать по правде, эта изобретательность тут же дала сбой из-за ясного предвидения, что, оказавшись у его дверей, они сразу должны будут отступить. Кейт придется там и остановиться – она не сможет войти с ним в дом – ей просто нельзя будет это сделать, а он не может – не должен – ее к себе приглашать: он ведь понимает, что не может на это решиться – даже при их столь продвинувшихся отношениях, – не выказав недостатка к ней уважения; все это опять-таки было совершенно ясно, если не думать о том, что от этого можно сойти с ума.

Глубоко зажатое и сконцентрированное, обреченное на одинокую острую боль за них двоих, но уже подстерегавшее Деншера на юстонской платформе, словно змий в саду, поднимало голову обескураживающее чувство, что «уважение» в их игре стало – он и не знал толком, как это определить, – как бы пятым колесом в колеснице. Оно, по сути, было вещью внутренней, а не внешней, такой, что делает любовь сильнее и величественнее: уважение вовсе не уменьшает счастья. Они встретились снова для счастья, и Деншер очень четко понимал, в самые светлые свои минуты, что должен бдительно следить за всем, что реально угрожает их благу. Если бы Кейт согласилась поехать с ним и выйти из экипажа у его дома, между ними у самых ступеней могло произойти достаточно такого, что порою в какой-то странный миг происходит между мужчиной и женщиной, раздувая огненную искру – красную искру конфликта, всегда кроющуюся в глубинах страсти. Кейт отрицательно покачала бы головой – о, так печально, так божественно! – на вопрос, не войдет ли она в дом, а он, хотя и отдавая должное ее отказу, все же устремил бы свой взгляд так глубоко в ее глаза, куда никогда в такой момент не проникло бы никакое слово. Это знаменовало бы подозрение, тень, боязнь присутствия чужой воли. Поэтому очень удачно, что в реальности скудные минуты приняли иной оборот, и тем получасом, что Кейт, вопреки всему, ухитрилась провести с ним, она показала ему, как умеет справляться с вещами, которые сводят с ума. Казалось, она просит его, умоляет, и только для его же большего спокойствия, оставить ей самой отныне решать, как с ними обращаться.

Она и дальше отлично справилась с этим, тут же предложив один из великих музеев как удобное место для их ранней встречи, и с таким поистине счастливым мастерством, что Деншер понял, какую роль отвела ему Кейт, лишь позже, уже после того, как они расстались. Его разлука с нею, длившаяся столько недель, повлияла на него так, что его требования, его желания значительно возросли, и уже позапрошлой ночью, когда его корабль шел на всех парах под летними звездами в виду берегов Ирландии, он ощутил всю силу осознанной особой необходимости. Иными словами, он теперь ни минуты не сомневался, что, приехав, решительно скажет Кейт, что они совершают ошибку и им непременно надо с этим покончить. Ошибкой была их уверенность в том, что они смогут выстоять – то есть выстоять не в противостоянии тетушке Мод, но в борьбе с нетерпением, нескончаемым и доводящим до белого каления, заставляющим человека чувствовать себя плохо. Когда они расстались на вокзальной площади, Деншер осознал лучше, чем когда-либо прежде, как плохо чувствует себя мужчина – и даже женщина – из-за подобной ситуации; однако он поразился тому, что, помимо всего, понял: он сам допустил, чтобы Кейт начала очень тонко использовать противоядия и лекарства и мягкие успокоительные средства. Это прозвучит вульгарно – как всегда в том, что касается любви, словесное выражение отношений в сравнении с самой любовью звучит ужасающе вульгарно, – но, судя по всему, он приехал и обнаружил, что его как бы «отстранили», хотя, конечно, ему потребуется день-другой, чтобы это выяснить. Его письма из Штатов понравились тем, кто его туда посылал, хотя не настолько, насколько он сам рассчитывал, но ему заплатят, как договорились, и он теперь должен эти деньги получить. Правда, получать там придется не так уж много, он вернулся, никоим образом не размахивая чековой книжкой, так что он не сможет никак предъявить этот новый мотив с целью заставить свою возлюбленную принять его предложение. Идеальным шансом было бы, если бы Деншер мог предъявить изменение перспектив как гарантию изменения подхода к жизни, а без такой возможности ему придется использовать в качестве предлога упущенное время. Упущенное время – в конце концов, не так уж много недель прошло, как может всегда возразить Кейт, – все же должно хоть как-то сыграть ему на руку; именно это соображение помогло сейчас Деншеру справиться с собой, тем более что он неожиданно увидел, как много оно принесло самой Кейт. Это вдруг пришло ему в голову с такой великолепной яркостью, что чуть не испугало его в их укромном уголке в Юстоне: чуть не испугало, ибо словно вспышкой высветило: ожидание – игра для простаков. Кейт еще не была для него той, какой он видел ее когда-то, он еще не успел обрести полную, надежную уверенность. Все это ждало его впереди, играло на его чувстве гордости – гордости обладанием, как невидимый в огромной полутемной церкви маэстро мог бы играть на самом большом органе. В конце концов он почувствовал, что женщина не может быть такой и при этом просить мужчину о невозможном.

А Кейт снова была такой же на следующее утро, и поэтому они на целый час оказались способны окунуться в чистую радость общения – того общения, какое дозволялось им в переполненных людьми выставочных залах музея. Столь неудачнаязамена близости нашла свое выражение – даже со стороны Кейт – в паре десятков чуть заметных вздохов недовольства, здесь неуместных: так мало интерес, приличествующий такому интересному месту, сумел напомнить им о своих требованиях. Они встретились в музее просто для того, чтобы не встречаться ни на улицах, ни – опять-таки из-за равного недостатка новизны и стиля – на вокзале или в Кенсингтонском парке: этот последний, как они оба легко и без слов согласились бы, сохранил слишком сильный привкус былых разочарований. Теперешний привкус – привкус утра, проведенного в музейных залах, был все же некой вариацией; однако уже через четверть часа Деншер твердо знал, каким будет его вывод. Это почти примирило его с их неудобствами, словно он уже видел, как это подействует на Кейт. Она вполне может оставаться такой благородно очаровательной, какой хочет быть, но он заметил, что ничто из рассказанного о Штатах ее не затронуло; она не может делать вид, что в тех обстоятельствах, в которых они оказались, она верит, что такое может прийтись ему по душе. Она не может делать вид, что поверила, что он настолько верит ей, чтобы отвечать ей в том же духе. Нет, того, что происходит, недостаточно, чтобы прийтись им по душе, – она фактически показала ему, что это так. И Деншер обрадовался, что наглядным примером он смог подвести ее к этому. Конечно, он мог бы без обиняков спросить у нее тут же, на месте: «Я что же, теперь должен понять тебя так, что ты считаешь, мы можем продолжать все это по-прежнему?» И конечно, она, вполне естественно, смогла бы ответить, что раз он опять рядом с нею, раз он снова высоко ценим и так же бережно храним, так же тих и спокоен в ее надежных руках, как во весь период их неуемных стремлений, то ему следует позволить ей не вступать с ним в споры по этому поводу; однако это было бы с ее стороны всего лишь тактичным жестом, упражнением в тонкости. Кейт не хуже его понимает, чего они оба хотят; несмотря на это, Деншер вряд ли мог бы решить, что не сумеет достаточно красиво еще раз назвать вещи своими именами и настаивать на своем, если бы Кейт в тот момент слегка не нарушила гармонию. Они вскоре сели в одном из залов, чтобы удобнее побеседовать, и некоторое время так и оставались там, разговаривая дружески и не очень серьезно. Им нужно было очень многое безотлагательно сказать друг другу – в Юстоне они не успели этого сделать. Теперь они могли говорить не торопясь, и Кейт, казалось, совершенно забыла – что было ей изумительно к лицу – смотреть вокруг в ожидании неприятных сюрпризов. Деншеру потом пришлось постараться – и старания его оказались напрасны – припомнить, что́ из сказанного им – или какое-то его молчание, непроизвольное движение глаз или случайное прикосновение руки – пробудило в ней, посреди их беседы, неожиданно иное устремление. Кейт поднялась на ноги с непоследовательностью, словно вызванной желанием разрушить очарование, хотя Деншер в тот момент не мог понять, что он сделал такого, чтобы очарование показалось вдруг опасным. Она довольно мило сгладила это в следующую же минуту ничего не значащим замечанием о какой-то картине, на которое Деншер даже не потрудился ответить, и воскликнул, как бы пропустив ее слова мимо ушей, что в залах ужасно душно. Затем он заметил, что им надо снова выйти на воздух, чтобы отдышаться; казалось, сознание обоих, когда они переходили в другую часть музея, походило на сознание людей, беспредельно связанных друг с другом, испугавшихся, но пытающихся выглядеть естественно. Вероятно, это происходило как раз тогда – как наш молодой человек впоследствии представил себе, – когда они натолкнулись на его маленькую нью-йоркскую приятельницу. Почему-то она казалась ему маленькой, хотя была почти того же роста, что Кейт, а к ее росту, как и к другим прекрасным чертам своей возлюбленной, он никогда не применял этого уменьшительного прилагательного.

Когда позднее Деншер думал о произошедшем, перед ним гораздо более четко вырисовался процесс, благодаря которому он понял, что знакомство Кейт с американочкой было гораздо глубже, чем он полагал. Кейт в должное время написала ему об этом, как о чем-то новом и забавном, а он ответил, что и сам познакомился с нею в Нью-Йорке и что эта юная особа ему очень понравилась; на что Кейт, в свою очередь, ответила, что ему следует побольше разузнать о ней у нее на родине. Случилось, однако, так, что Кейт больше к этому вопросу не возвращалась, а он, естественно – ведь ему приходилось разузнавать об очень многих вещах, – был занят другими делами. Личная история маленькой мисс Тил не могла стать материалом для его газеты; помимо и более того, ему пришлось увидеть слишком много маленьких мисс Тил. Они даже зашли так далеко, что стали навязывать себя ему в качестве одной из групп социальных явлений, входивших в тематический план его писем в газету. Именно для такой группы – неукротимых, сверхвыдающихся молодых особ – он приготовил свое самое лучшее перо. Вот и получилось, что Деншером в Лондоне, час или два спустя после ланча с американской парочкой, опять овладело ощущение, что он оказался в ситуации, к которой Кейт не вполне его подготовила. Хотя, впрочем, столь же ощутимым было и возобновившееся впечатление, что подготовка, и даже не только к чему-то одному, была как раз тем, что, как он чувствовал, вчера и сегодня взяла в свои руки Кейт. Такая вероятность, если пристально в нее вглядываться, порождала мрачные предчувствия, так что лучше было от нее отмахнуться. Расставшись сначала с хозяйками, а затем и с Кейт, он до некоторой степени стряхнул с себя подозрительность с помощью долгой и довольно бесцельной прогулки. Ему нужно было явиться в редакцию, однако в его распоряжении оставалось еще два или три часа, и он объяснил себе прогулку тем предлогом, что слишком много съел. После того как Кейт попросила его усадить ее в кеб, что как бы объявляло о возобновлении прежней политики с ее стороны, он обнаружил, что все в нем протестует против ее действий; некоторое время он стоял на углу и растерянно смотрел вперед – на свой Лондон. Нет сомнения, что для человека, долго отсутствовавшего, по возвращении всегда наступает такой момент – момент наплыва первых эмоций, – когда уже невозможно опровергнуть, что ты вернулся. Его вставной эпизод завершился – так сказать, его «скобки» закрыты, – и он опять стал простым предложением в обычном тексте, который в этот миг на углу улицы показался ему пространной серой страницей, как-то ухитрившейся стать переполненной печатными строками без того, чтобы оказаться «блестящей». Однако эта серость – всего лишь результат пока что расплывчатой точки зрения: краски еще появятся, их будет вполне достаточно. Он вернулся, надо признать, без особого успеха, но вернулся для новых возможностей и перспектив, и то, к чему он сейчас почти слепо стремился, был акт возобновленного обладания.

Деншер шагал на север, без всякого плана, не подозревая, что избрал направление, в котором, день или два назад, отправилась беспокойно бродить его маленькая нью-йоркская приятельница. Подобно Милли, он дошел до Риджентс-парка, и, хотя он прошел дальше и двигался быстрее, чем она, он, опять-таки подобно Милли, в конце концов сел, чтобы подумать. В этой позиции, следует добавить, – а он вполне мог опуститься на то же сиденье – в его душе, как у Милли, самые разные растревоженные иллюзии стали складывать свои крылья. Он так и не успел выразить толком то, что хотел сказать, да и Кейт тоже не хватило на это времени. Кейт еще придется достаточно об этом услышать в следующие день-два. Он пока практически не слишком давил на нее по поводу того, что беспокоило их обоих; казалось, что в первые часы их более всего беспокоило, как сохранить свою духовную близость. Это-то как раз было более всего очевидно: теперь между ними стало больше, а не меньше такого, что их связывало. Объяснение визита к двум дамам будет частью всего остального, но, как и все остальное, оно может подождать. Однако вовсе не эти дамы более всего заставили его бродить по Лондону и даже не недостаток объяснений. Причиной явилось то, что Кейт часто говорила и раньше, всегда создавая впечатление внезапного разрыва: «А теперь, пожалуйста, позови мне хороший кеб». Их прежние встречи, долгие прогулки, во время которых они доходили до южного края парка, обычно завершались именно такими, абсолютно неуместными словами. Это весьма эффективно их разлучало, так как, если бы не ее резоны, Деншер был бы вполне способен прыгнуть за нею в кеб, чтобы ехать вместе. Что, по ее мнению, хотел он с нею сделать? – таков был вопрос, который он имел случай ей задать. Незначительная проблема, тут нет никаких сомнений, ведь, если речь вообще шла об этом, они никак не зависели от кебов, хороших или плохих, чтобы чувствовать свою соединенность: значительность ее виделась не столько в утрате какой-то особой возможности, сколько в раздражающе ясном свидетельстве сноровистой умелости Кейт. Ее умелость, по необходимости, великолепно проявлялась с самого начала, когда ей нужно было с ним встречаться; и он критиковал эту ее черту лишь потому, что ярче всего она проявлялась – теперь, как и прежде, – когда надо было с ним расстаться. Деншер снова задал Кейт этот вопрос сегодня, как только она повторила свою обычную просьбу: он спросил, что, по ее мнению, он хочет сделать? Сидя на скамье в Риджентс-парке, он припомнил, с какой свободой воображения, такого привлекательно-забавного, она ему ответила; припомнил самый момент ответа, когда подозванный, как обычно, двухколесный кеб брал с них плату, а сам он, хотя и разочарованный, все же почувствовал, что состроил гримасу, отреагировав на превосходство «веселого нрава» Кейт, особенно веселого и ироничного по отношению к знаменитой и такой серьезной американке. Во всяком случае, они к этому времени уже договорились о новой встрече, и ему надо будет посмотреть, как выбор Кейт в этом отношении – на удивление и к большому его облегчению – поспособствует реальному упрощению ситуации. Выбор ее мог обернуться либо новой помощью, либо помехой, но, по крайней мере, он уводил их с лондонских улиц. И ее упоминание о такой привилегии, естественно, побудило его спросить, знает ли миссис Лоудер о его возвращении?

– Не от меня, – ответила Кейт, – но я сегодня же с ней поговорю. – Она утверждала, как бы вдруг обретя свежий взгляд, что это будет совсем не сложно. – Мы столько месяцев вели себя как подобает, что теперь у меня есть некоторый резерв для того, чтобы я могла упомянуть о тебе. Ты явишься повидать ее, а она потом оставит тебя со мной; тем самым она продемонстрирует свое добродушие и понимание, что мы не оправдали ее опасений. Ведь ты с нею, как известно, отношений не порывал и нравишься ей так же, как и прежде. Мы собираемся уехать из города, так что этому скоро наступит конец: поэтому как раз сейчас мне ничего не стоит ее попросить. Попрошу сегодня же вечером. – А в заключение Кейт добавила: – И если ты оставишь это мне – а моя сноровка, могу тебя заверить, просто дьявольски возросла, – я сделаю все в лучшем виде.

Так что он, разумеется, оставил все в ее руках и теперь задавался вопросами об этом больше, чем делал это на Брук-стрит, в отеле у Милли Тил. Деншер повторял себе, что если все это не похоже на победу, то тогда, скорее, смахивает на полную неразбериху. И вот еще что, несомненно, составляло часть его раздумий о совсем другом предмете: Кейт удалось сбежать, не ответив на его не очень настойчивый вопрос о том, каковы условия их общения с ее дорогой Милли. Ее дорогая Милли – это было вполне ощутимо – каким-то образом присутствовала в картине. Ее дорогая Милли, неожиданно появившаяся здесь во время его отсутствия, занимала – Деншер не мог бы сказать, почему он почувствовал, что это так, – гораздо бо́льшую часть переднего плана, чем кто-то мог бы заранее решиться ей уделить. Милли заняла некое место, и похоже, что место это ей вроде бы уступили. Казалось, Кейт сочла само собой разумеющимся, что он, Деншер, понимает, почему его ей уступили: но ведь в этом-то все и дело. Это был как раз тот передний план, где ему самому, его отношениям с Кейт едва хватало места повернуться. Но мисс Тил, скорее всего, при нынешнем стечении обстоятельств становится возможностью того же плана, что смягчившаяся, если не изготовившаяся к бою, тетушка Мод. О мисс Тил можно также по справедливости сказать, что, не будь она так скучна, им было бы очень удобно пользоваться ее добротой. Неожиданно, как только он возобновил прогулку, до него дошло, что именно это Кейт и могла иметь в виду. Прелестная американочка обожает Кейт – Деншер успел сделать собственный вывод об этом – и сможет потворствовать им, способствуя их встречам. Иными словами, встречи могли бы проходить в ее отеле, на ее территории, что еще успешнее увело бы их с улиц. Такое объяснение звучало вполне правдоподобно. Правда, оно было несколько подпорчено тем, что их следующее свидание никак не должно было зависеть от Милли. Тем не менее этот факт, в свою очередь, мог объясняться необходимостью предварительных переговоров. Одна из необходимостей, которые ему нужно будет по возможности обрести в четверг на Ланкастер-Гейт, – это более определенный взгляд на уместность такой политики.

II

Совершенно необычным оказалось то, что, когда наступил четверг, Деншер обнаружил, что он не так уж далек от истины. Кейт не совсем была с ним согласна, однако четверть часа спустя почти полностью приняла его точку зрения. Начала она, удивившись его ощущению, что во вторник оставила его в недоумении по поводу многих вещей. Частички мозаики, как он теперь увидел, более или менее сложились под искусной рукою Кейт, и ей даже не пришлось в это короткое время как-то их поворачивать, изгибать и приспосабливать. Она была прелестна и оживленна, без следа усталости или озабоченности, с обычной для нее ясностью мысли: ведь это просто лежит на поверхности – если не удастся уладить дело с американскими дамами – что было бы абсурдно! – эти последние просто вынудят нас снова сделать попытку с тетушкой Мод. Она, Кейт, не может ведь сказать им, в каких бы добрых отношениях она с ними ни была: «Мы станем встречаться, если позволите, у вас дома, когда вам будет удобно, но мы рассчитываем, что вы поможете нам сохранить нашу тайну». Иначе говоря, они неизбежно должны будут поговорить с тетушкой Мод, и было бы са́мой непоправимой неловкостью просить их этого не делать: Кейт учла все это, предпочтя поговорить с тетушкой первой. То, что сегодня смогла учесть Кейт, показалось Деншеру совершенно замечательным, хотя он был несколько поражен тем, что ему пришлось как бы вытягивать это из нее по кусочкам, а не получить целиком в равномерном освещении. Деншер всегда чувствовал, что чем больше он от Кейт требовал, тем чаще обнаруживал, что она вполне готова, как ему представлялось, на его требования отвечать с избытком. Он не однажды говорил ей, еще до своего отъезда: «Ключи от буфета у тебя в руках, и я предчувствую, что, когда мы поженимся, ты станешь выдавать мне сахар по кусочку». Она же отвечала, что радуется его предположению, что он захочет питаться исключительно сахаром: значит, их домашнее устройство уже обрисовано и, скорее всего, таким и будет. То, что сейчас выдавалось ему из буфета, по правде говоря, не было слишком сладким, но до некоторой степени отвечало его ближайшим требованиям. Если объяснения Кейт в любом случае вызывали вопросы, вопросы эти исчерпывались не быстрее, чем исчерпывалось терпение Кейт. И они, естественно, были одного ряда, очень простые, если, например, говорить о том, как спокойно он принял от Кейт, что мисс Милли Тил тогда ничего для них сделать не могла. Он тут же откровенно высказал все, что решился считать возможным.

– Если нам нельзя встречаться здесь – а мы уже исчерпали очарование лондонских улиц и музейной толпы, – какой-нибудь маленький плот после кораблекрушения, какая-нибудь – пусть лишь время от времени – возможность, вроде вторничной, последние два дня не оставляла моих мыслей – ведь это лучше, чем ничего. Но если наши приятельницы так подотчетны этому дому, то тут, конечно, нечего больше сказать. И это, слава Небесам, еще один гвоздь в гроб нашего ненавистного промедления. – Деншер был только рад без дальнейших церемоний вывести мораль: – Теперь, надеюсь, ты видишь, что иначе мы не можем с этим справиться.

Если Кейт на это рассмеялась – а ее настроение казалось и в самом деле отличным, – то лишь потому, что в отеле он ясно выказал, что наслаждается такой возможностью.

– Твоя идея прекрасна, если вспомнить, что у тебя там ни слова не нашлось ни для кого, кроме Милли. – Однако она оставалась прелестно добродушной. – Ты, разумеется, смог бы к ней привыкнуть – и привыкнешь. Ты совершенно прав – пока они с нами или рядом. – И она объяснила все очень понятно тем, что милые приятельницы не могут просто помочь, как помогают любезные друзья, предлагающие вас подвезти. – Они поговорят с тетушкой Мод, но они ведь не закроют перед нами свои двери – это была бы еще одна проблема. Настоящий друг всегда поможет, а Милли – настоящий друг. – К этому моменту Кейт вывела миссис Стрингем из обсуждения, сведя его исключительно к Милли. – Помимо всего прочего, мы ей особенно по душе. И более всего ей нравишься ты. Послушай-ка, дружочек, используй это как-нибудь.

Деншер заметил, что она пропустила мимо ушей ультиматум, только что резко ей предъявленный, его напоминание о том, как мало в самом лучшем случае они могут с этими обстоятельствами справиться; однако бывало так, что самые острые из его высказываний – главным образом те, что проникали глубже всего, – Кейт воспринимала (и это было для нее характерно с первых дней их знакомства) не формально, не оценивая их вслух, но беря на заметку. Она проявляла их влияние не так банально. Именно это случилось и теперь: он не думал, что она на самом деле против. Тем не менее она ухватилась за его другое, менее важное утверждение:

– Ты говоришь, что мы не можем встречаться здесь, а ведь сам видишь – мы сейчас как раз это и делаем. Что же может быть восхитительнее?

Деншер не собирался снова мучиться из-за того, что не поверил ей, однако, идя в дом на Ланкастер-Гейт, он испытывал чувство неловкости, поэтому нахмурился в ответ на то, что она сочла эту возможность восхитительной. Разве это не означает возвращения в состояние зависимости? Зависимость может быть завуалирована и приукрашена, но он до мозга костей уверен, что наивысшая привилегия в доме на Ланкастер-Гейт ни в малейшей степени не может служить признаком их свободы. Они находились наверху, в одном из небольших парадных покоев, обставленном как будуар, но явно теперь неиспользуемом – он не допускал никакой интимности, – и мебель в нем была отвратительных синих тонов. Деншер тотчас же бросил заинтересованный взгляд на закрытые двери, и Кейт ответила на его заинтересованность уверением, что все в порядке: тетушка Мод отдает им справедливость – во всяком случае, пока, на это конкретное время; им следует побыть наедине, и они могут ничего не опасаться. Однако новое упоминание об этом, хотя молодой человек сам его вызвал, подействовало на него непосредственно, вернув к наболевшему. Их действительно оставили наедине – с этим было все в порядке: он заново оценил закрытые двери и разрешенную уединенность, ненарушимую тишину и неподвижность огромного дома. Все это тут же соединилось у него с чем-то, с двойной ясностью выявленным теперешней всеохватной игрой сильной и очаровательной воли Кейт. Это что-то свелось к пониманию, что он никак не может – хоть провались! – принять эту уклончивую Кейт. Он не может и не хочет – не хочет такую неудобную и уклончивую Кейт. Он не хочет, чтобы она была более умелой, чем он, хотя это чудесно, если речь идет об остроумии или характере; ему хотелось удержать ее там, где их отношения оставались простыми и легкими, а общение ни от кого не зависело. В результате минуту спустя он спросил:

– Ты примешь меня таким, какой я есть?

Кейт слегка побледнела – тон вопроса не допускал уклончивости, – что прекрасно соответствовало его осознанию ее силы воли; и Деншер смог получить удовольствие не только от собственного вопроса, но и неменьшее оттого, что Кейт в тот же миг заговорила в таком искреннем тоне, который взволновал его сильнее, чем любой из слышанных им от нее прежде.

– Ах, прошу тебя, позволь мне себя испытать! Уверяю тебя – я знаю, как мне следует поступать, так что постарайся не испортить все дело: просто подожди, не торопи меня, дай мне время. Дорогой мой, – продолжала Кейт, – ты только верь в меня, и все сложится прекрасно.

Деншер вернулся вовсе не затем, чтобы услышать, как Кейт просит его верить в нее, словно он не верил и так; но он вернулся, и все это теперь обрушилось на него; ему вдруг захотелось схватить Кейт в объятия с неотразимой, как он радостно вообразил себе, силой, которую пробудила в нем манера, с какой любимая молила его о доверии. Он сжал ее плечи сильными руками и спросил почти гневно:

– Да ты любишь ли меня? Любишь меня? Любишь?

Кейт закрыла глаза, словно ожидая, что он может ее ударить, и как бы давая понять, что готова с благодарностью принять удар. Капитуляция была ее ответом, сам ее ответ был капитуляцией, и хотя он едва расслышал ее слова, победа его была так велика и в этот момент стала так дорога его душе, что Деншер не выпускал Кейт из объятий. Кейт тоже обнимала его, их долгое объятие наголову разгромило уклончивость, и благодаря этому объятию он обрел уверенность, что то, что он дает ей, есть для нее реальность. Это было сильнее любой клятвы, и позднее, размышляя над произошедшим, он нашел ему определение: Кейт была в тот момент возвышенно искренней. Именно это и было все, чего он хотел, – искренность создавала фундамент, способный выдержать почти все на свете. Это столько всего решало, и решало так досконально, что уже не нужно было просить Кейт в чем-то его заверять, в чем-то клясться. Клятвы и заверения побоку, теперь они могли поговорить по-настоящему. Казалось, что они фактически только теперь выложили свои вопросы на стол. Не прошло и пяти минут, как он гораздо более ясно понял суть ее просьбы по поводу ее собственного плана, и было заметно, что различие, порожденное тем, что сейчас произошло меж ними, было различием в пользу избранных ею средств. Каким-то образом средства стали всего лишь деталью – ее сферой и ее заботой; стало более ясной закономерностью, что ум Кейт составляет единое целое с ее страстью.

– Мне вовсе не хочется, – заявил Деншер, и он смог сказать это со снисходительной улыбкой, – то и дело поднимать разговор о том, что я тебе не верю.

– Надеюсь, что не хочется! Что же, как ты полагаешь, я намереваюсь делать?

Чтобы ответить на это, Деншеру понадобилось сначала разобраться, что же он сам думает на самом деле, и первое, что ему стало очевидно, была, разумеется, их в конечном счете весьма странная игра, о чем он и смог откровенно упомянуть.

– Мы, пытаясь в лучшем случае выиграть время таким особым способом, делаем то, за что большинство людей назвали бы нас глупцами.

Однако его визит прошел без новой попытки заставить работать довод «…какой я есть». У него сейчас, при том, какой он есть, ничуть не больше денег, чем имелось при том, какой он был, или, если на то пошло, чем окажется, скорее всего, при том, какой он будет, тогда как она, со своей стороны, по сравнению с ее прежним статусом за месяцы его отсутствия обрела в заметной мере больше такого, что жаль терять. Теперь ему стало легче увидеть, как их встреча на Ланкастер-Гейт ярко высвечивает эту меру, в отличие от их встреч на вокзалах и в парках; и все же он, со своей стороны, не мог возражать против этого, не мог настаивать на своем. Если миссис Лоудер выказывала к их встречам равнодушие, ее равнодушие некоторым образом увеличивало то, чем Кейт пришлось бы пожертвовать, если бы она приняла Деншера таким, «какой он есть». Такова, in fine, была умелость Кейт в отношениях с ним, что казалось, ей удается выразить вопрос об их дальнейшем ожидании в совершенно иных терминах, чем термины отвратительных синих тонов, кричаще вульгарного севрского фарфора, вычурной меди, в которых излагал его их будуар. Она сумела выразить почти все, сказав, что, когда он увидит тетушку Мод, а это непременно должно скоро случиться, он поймет.

– Ты хочешь сказать, – спросил Деншер, – что есть определенные признаки, что она изменила свое мнение? Я не имею в виду, – пояснил он, – всего лишь ее способность к лицемерию или ее великолепное двуличие. Не забывай, в конце концов, что при всей нашей сверхразумности, притом что мы сильны, действуя заодно как команда, – я все это признаю, – не забывай, что она может играть с нами точно так же, как мы с нею.

– Да она вовсе не хочет играть со мной, мой милый, – рассудительно ответила Кейт. – Она вовсе не хочет заставить меня страдать больше, чем это ей необходимо. Она обо мне слишком сильно заботится, и все, что она делает или не делает, имеет свою цену. Это – то есть ее поведение с нами сегодня – тоже имеет цену; я думаю, она сейчас, пока ты здесь, со мной, сидит у себя в комнате совершенно одна. Но это не игра – нисколько не игра.

– Что же это тогда, – не унимался молодой человек, – раз это уж никак не благословение и не чек?

Кейт была безупречна:

– Это просто отсутствие у нее мелочности. В ней есть что-то такое, что выше мелочей. Она нам вообще доверяет, она не собирается загонять нас в угол, и если мы откровенно ее о чем-то попросим – ну что же, она пожмет плечами, но позволит… Беда лишь в том, что она, в той позиции, что занимает по отношению к нам, равнодушна к деталям. Однако, – весело добавила девушка, – мы ведь сражаемся с ней не из-за деталей.

– А мне кажется, – после минутного раздумья высказал свое мнение Деншер, – что мы обманываем ее именно в деталях.

Это высказывание, как только Деншер его произнес, отнеслось для него, да, видимо, и для нее, к необычайно яркому чувству, оставшемуся у обоих после объятия.

Однако смущение, сопутствовавшее этому приключению, очень быстро слетело с Кейт, которой, как с благоговейной радостью отметил Деншер, понадобилось бы нечто большее, чем их объятие, чтобы испытывать муки совести.

– Я не говорю, что мы опять сможем это сделать. То есть, я хотела сказать, – пояснила она, – снова встретиться здесь.

Деншер, по правде говоря, уже некоторое время был занят мыслью о том, где они могут сделать это опять. Если возможность встреч на Ланкастер-Гейт так ограниченна, то эта проблема возникает снова.

– Мне что же, совсем нельзя сюда приходить?

– Разумеется, можно. Повидаться с ней. На самом-то деле, – улыбнулась его собеседница, – это ведь она в тебя влюблена.

Но ее слова заставили Деншера с минуту вглядываться в нее более серьезно.

– Знаешь, не надо делать вид, что тут все и каждая в меня влюблены.

Кейт мгновение поколебалась:

– Я не говорю, что все и каждая.

– Ты совсем недавно называла мисс Тил.

– Я сказала, что ты ей нравишься, – да.

– Ну, это фактически одно и то же. – Затем он все же продолжал: – Разумеется, я должен поблагодарить саму миссис Лоудер – за это – как бы от себя.

– Ах, знаешь, это не так уж необходимо! – Кейт была полна веселой иронии из-за того, что он подразумевал под словом «это», и, кроме того, желала напомнить о всегдашней осмотрительности. – Она же удивится, за что ты ее благодаришь?

Деншер оценил оба соображения по справедливости:

– Да, я ведь не смогу, по сути, ей все рассказать.

Вероятно, из-за того, что тон Деншера был так серьезен, Кейт нашла это довольно забавным. Тем не менее она просияла, заявив:

– Ты вообще ничего не можешь ей «рассказать», но это не важно. Только будь с нею мил и любезен. Постарайся доставить ей удовольствие; пусть она увидит, как ты умен, – только не дай ей заметить, что ты стараешься. Если ты сможешь быть с нею очаровательным, от тебя больше ничего не требуется.

Но Кейт слишком упростила задачу.

– Я смогу быть с нею «очаровательным», насколько я понимаю, только позволив ей предположить, что отказываюсь от тебя, – и будь я проклят, если я на это пойду. Это ведь и есть, – с чувством произнес он, – игра.

– Конечно, это игра. Только тетя никогда не сможет предположить, что ты от меня отказываешься, если ты не перестанешь напоминать ей, как тебе дороги наши встречи.

– Тогда, если она увидит, как мы упрямы в своем постоянстве, – спросил Деншер, – что в этом пользы?

Кейт на мгновение потерялась:

– Что пользы… в чем?

– В моих попытках ей угодить… Да в чем бы то ни было, – раздраженно заявил он. – Не смогу я доставить ей удовольствие!

Кейт опять пристально всмотрелась в него, разочарованная его непоследовательностью, но это, казалось, заставило ее найти нечто лучшее, чем упрек.

– Тогда я смогу! Оставь это мне.

С этими словами она бросилась к нему, послушная порыву, какой совсем недавно соединил их в одно, и обняла его с той же нежностью и с той же целью. Такова была ее форма мольбы, возобновленной и повторенной, и это снова, когда он ответил на ее объятие, сделало совершенно очевидным то великое, что существовало между ними. И каким-то образом прояснилось все, что касалось их обладания друг другом. В результате в этих условиях Деншеру опять-таки оставалось лишь проявлять великодушие. Так что он сразу же оставил все на усмотрение Кейт, а она, несколькими минутами позже, вновь обратилась к одной из своих прежних – и, как видно, самых дорогих ее сердцу – идей.

– Ты только что упрекнул меня за то, что я повторяю – Милли влюблена в тебя. Да, я это повторяю. Ничего тут не поделаешь. Как раз в этом и есть та польза, которую она может нам принести. Тем самым создается основание для того, чтобы она виделась с тобой, – так что она поможет нам продолжать.

Деншер удивленно взирал на Кейт – она была поразительна во всем.

– А какое же основание создается, чтобы мне видеться с ней?

– Ну, я же не возражаю! – улыбнулась Кейт.

– Не возражаешь против того, чтобы я ввел ее в заблуждение?

Она выразила это иначе:

– Не возражаю против того, чтобы она ввела в заблуждение тебя.

– Ну, это ей не удастся. Так что здесь нет против чего возражать. Только как это может нам помочь, – настаивал он, – притом что она знает?

– Что она знает? Это не должно помешать.

Деншер был поражен:

– Не помешает ей любить нас обоих?

– Не помешает ей помогать тебе. Она такая, – объяснила Кейт Крой.

Чтобы понять это, потребовалось некоторое время.

– Не принимая во внимание, что я люблю другую?

– Принимая во внимание все, – ответила Кейт. – Чтобы тебя утешить.

– Утешить? В чем?

– В том, что не получишь свою другую.

Деншер не сводил с нее удивленных глаз:

– Но как она узнает…?

– Что ты ее не получишь? Она не узнает, но ведь она не узнает и того, что ты ее получишь. А пока что она видит, что ты в растерянности, потому что ей известна позиция тетушки Мод. Это дает ей шанс быть с тобой очень милой.

– А что это дает мне? – все же задал молодой человек вполне рациональный вопрос. – Шанс оказаться перед нею жестоким обманщиком?

Кейт настолько владела фактами, что лишь улыбнулась в ответ на его возмущение.

– Она тебе невероятно понравится. Она изысканна. И есть еще причины. Я имею в виду другие.

– Какие – другие?

– Ну, об этом я скажу тебе в другой раз. Тех, что я уже привела, вполне достаточно, чтобы продолжать.

– Продолжать что?

– Ну как же? – видеться с нею. Скажем, так скоро, как только сможешь: это, кстати, по всем причинам, будет только вежливостью с твоей стороны.

Деншер, разумеется, понял, что Кейт имела в виду, и прекрасно помнил, что произошло между ним и Милли в Нью-Йорке. Нельзя сказать, чтобы это оказалось сколько-нибудь значительной величиной, но ему в то время это доставило явное удовольствие, так что любая просьба по этому поводу могла некоторым образом воспламенить его интерес.

– О, я, естественно, опять нанесу ей визит в ближайшее же время. Да, – сказал Деншер, – ее влюбленность в меня – абсолютная бессмыслица, но мне надо, совершенно независимо от этого, поблагодарить ее за все, что она так любезно для меня сделала.

Оказалось, что это практически все, о чем Кейт его просила.

– Значит, ты понял. Я встречусь с тобою у нее.

– Я не совсем понял, – сразу же откликнулся Деншер. – почему вдруг ей захочется принять ради этого и тебя?

– Она принимает меня ради меня самой – то есть ради нее самой. Она бесконечно хорошо обо мне думает. Мне никак не удается вдолбить тебе это в голову!

И все же он не мог ее понять.

– Тогда, должен признаться, она для меня непостижима.

Тут Кейт ничего не могла поделать и оставила все так, как ей это виделось.

– Она – за эти три недели – уже считает меня своей самой дорогой подругой. Это совершенно отдельно от всего прочего. Мы глубоко связаны друг с другом, она и я, – очень глубоко. – И, как бы подтверждая это, словно только сейчас заметив его полную растерянность, она наконец-то пролила на сказанное истинный свет: – Она, конечно, не знает, как я тебя люблю. Она думает, что ты нравишься мне так мало, что об этом не стоит и упоминать.

Эти слова сразу же выявили, что он действительно был в полной растерянности, и Кейт с удивлением приветствовала этот эффект:

– Ты что же, удивлен, что она знает…?

– О нашей ситуации? Конечно, если вы такие подруги, как ты стараешься мне показать… а ты не представила ей наши отношения иначе… – Кейт в ответ издала такое нетерпеливое восклицание, что он некоторое время стоял молча, в простодушном удивлении. – Ты отрицала, что любишь меня?

Кейт вскинула вверх руки, пораженная его умственной отсталостью.

– Мой милый, да мы никогда о тебе и не говорили.

– Никогда-никогда?

– Каким бы странным это ни показалось твоему великолепному «я» – никогда!

Деншер никак не мог составить себе целостную картину.

– А разве миссис Лоудер не говорила с нею о нас?

– Весьма вероятно. Но только о тебе. Не обо мне.

Это представилось ему необъяснимым.

– Как же тетушка Мод может знать меня иначе, чем как человека, который делит с тобой радости и горести и вообще есть неотъемлемая часть тебя самой?

– Как? – торжествующе вопросила Кейт. – Да не иначе как не придавая этому значения, не желая принимать это во внимание, последовательно держась своей линии. Линия тетушки Мод заключается в том, чтобы не допускать реальность в наши отношения – то есть ту мысль, что от тебя мне грозит опасность, – она не желает ни подозревать, ни даже слышать об этом. Она уверена, что может избавиться от этого, проигнорировав реальность, заставив ее исчезнуть. Вот так ей и удается знать тебя иначе, чем как неотъемлемую часть меня. Она ни на миг не признает ни перед миссис Стрингем, ни перед Милли, что я тебя каким-то образом, как говорят, «выделяю».

– А ты не предполагаешь, – спросил Деншер, – что они сами сумели в этом разобраться?

– Нет, мой милый, – заявила Кейт, – даже после того, как Милли так забавно натолкнулась на нас во вторник.

– Она что же, не видит, что я…?

– Что ты, так сказать, сходишь по мне с ума? Да, несомненно, видит, что ты взираешь на меня с довольным видом, – ты всегда слишком явно и неприкрыто, как мне кажется, выказываешь свою радость. Но ничего более этого. Я ведь не очень выказываю свою радость, возможно, я, в присутствии других, выказываю ее недостаточно, чтобы доставить тебе удовольствие.

– А ты разве не можешь выказывать ее так, как тебе хочется? – резко спросил Деншер.

Это ее несколько озадачило, но она блистательно вышла из положения.

– Не тогда, когда это касается тебя. Кроме того, что она видит, что ты вроде бы потерял голову, – продолжала Кейт, – она видит, что я просто по-настоящему хорошо к тебе отношусь.

– Да уж, просто очень хорошо, как ей видится!

– Значит, действительно очень хорошо. И она очень просто, – Кейт улыбнулась, – считает меня по-настоящему очень хорошей.

Молодой человек задумался.

– В таком смысле, который требует объяснения.

– Тогда я объясняю. – Она и в самом деле была великолепна: все снова сводилось к ее просьбе о свободе действий и к высокому достоинству его доверия к ней. – Я хотела сказать, – добавила она, – что охотно буду объяснять.

– А что я буду делать?

– Распознавать возникающую в результате этого разницу, если она станет задумываться.

Однако тут, честно говоря, Кейт заколебалась. Моментальной реакцией на то, что она явно подразумевала, было только его молчание, и прежде чем он снова заговорил, она вспомнила о необходимой осторожности. Им теперь ни в коем случае нельзя было забывать о том, что тетушка Мод предоставила им свободу общения, поверив в их честность, и они не должны испортить все дело, злоупотребив ее доверием. Ему нужно вовремя от нее уйти. Возможно, они увидят, что это пойдет им на пользу. Но она вспомнила и о Милли.

– Не забудь навестить ее.

Однако Деншер так и не усвоил того, что она ему говорила.

– Значит, я могу придти снова?

– К тетушке Мод – сколько угодно. Но мы не сможем снова, – сказала Кейт, – сыграть с ней эту шутку. Я не смогу встречаться с тобой здесь наедине.

– Тогда – где же?

– Пойди повидаться с Милли, – повторила она для вящей убедительности.

– А мне-то что пользы от этого?

– Попробуй сделать это – и увидишь.

– Ты хочешь сказать, что сумеешь тоже оказаться там? – спросил Деншер. – Допустим, сумеешь, но как это даст нам возможность уединиться?

– Попробуй – и увидишь, – повторила девушка. – Мы должны использовать любые возможности.

– Точно так считаю и я. Но, как мне представляется, у нас есть возможность получше этой. – Его идея была такова, что заставила его на миг замолкнуть, однако он все же решился ее высказать с достаточной убежденностью: – Почему бы тебе не приехать ко мне?

Его вопрос вызвал в ее глазах выражение столь глубокого огорчения, что казалось, они говорили ему, что он не так уж великодушен, ожидая от нее определенного ответа, и, глядя на него так, она как бы молила его подождать и обращалась к чему-то в нем, заставив его ощутить это что-то как чувство жалости. Из-за этого оттенка ее особой нежности Деншер почувствовал, что его вернули на прежние позиции; и пока он вопрошал свою душу и свою плоть, на какие уступки они согласны пойти, Кейт по-прежнему настаивала на своем единственном средстве решения их трудностей. Это могло бы вызвать у него раздражение, если бы он хоть на миг предположил, что Кейт порой способна на глупое упорство.

– Ты сам увидишь разницу, увидишь, как это все изменит, – сказала она.

Ну что ж, раз она не глупа, значит – умна; значит, это он глуп, и доказательством послужит то, что он будет поступать, как она хочет. Но он сделал последнее усилие понять: ее упоминание о «разнице» навело его на эту мысль. Ему и в самом деле удалось ухватиться за что-то тонкое, но прочное, когда он произнес:

– Минуту тому назад, когда ты говорила о разнице, ты имела в виду, что разница будет в том, что ее удастся убедить в твоей неприязни ко мне?

Однако у Кейт для такого грубого выражения ее идеи имелся один из самых ярких способов демонстрации нетерпения, с помощью которого она закрыла дискуссию. По ее знаку Деншер открыл дверь, и она вышла вместе с ним на лестничную площадку, всем своим видом показывая, что она представила ему все возможности и любые вопросы будут праздными, а сомнения – неуместными.

– Я и правда возненавижу тебя, если ты испортишь мне всю красоту того, что я вижу!

III

Несмотря на все это, Деншеру предстояло услышать от нее еще многое о том, что и как она видит; и ближайший же случай приготовил для него еще и другие сюрпризы. Наутро после его визита к Кейт он получил от миссис Лоудер телеграфное выражение ее надежды, что он сможет оказаться свободным в этот вечер, чтобы пообедать вместе с ними; и счел свою свободу везеньем, хотя в какой-то степени подпорченным продолжением ее послания: «Ожидаем американских друзей, которых, как я, к моему удовольствию, обнаружила, вы тоже знаете!» Его знакомство с американскими друзьями оказалось явно неприятной случайностью, чьи плоды ему придется вкушать до последней горькой дольки. Предвкушение, однако, поспешим мы добавить, к его радости, в самом событии оправдалось не полностью, пережив приятное сокращение: само событие заключалось в том, что на Ланкастер-Гейт, через пять минут после своевременного появления там Деншера, миссис Стрингем приехала одна. Долго длящийся свет летних дней, поздние фонари – уже вошедшие в привычку – сделали обеды более поздними и еще более поздним появление гостей, так что Деншер, со своей обычной пунктуальностью, застал миссис Лоудер в одиночестве: сама Кейт еще отсутствовала на поле боя. Поэтому ему пришлось пережить с хозяйкой дома несколько сложных моментов – сложных по той причине, что они предлагали ему быть сверхъестественно простым. Ему самому, ей-ей, как раз этого и хотелось, но никогда еще не приходилось так широко и свободно – так сверхъестественно просто – быть простым, словно это ставилось ему в заслугу как достоинство. Это была особая черта, которую тетушка Мод, казалось, являла собственным примером; казалось, она говорила ему самым приятным тоном: «Вот чего я хочу от вас, разве вы не видите? Просто будьте точно таким, как я». Величина той черты, которую требовала от него миссис Лоудер, могла сама по себе лишить Деншера устойчивости: вообще-то, ему нравились величины, с которыми имела дело миссис Лоудер. Ему очень хотелось бы спросить у нее, насколько возможно, с ее точки зрения, чтобы бедный молодой человек хоть в чем-то походил на нее; но он все же довольно скоро осознал, что поступает именно так, как ей угодно, позволяя ей заметить его чуть глуповатое изумление. Более того, он испытывал странный, хотя и не очень сильный страх по поводу результатов разговора с ней, – поистине странный, ибо страшился он ее добродушия, а не суровости. Суровость могла бы вызвать его гнев – а в этом всегда было и удобство, и успокоение; добродушие же, в его положении, скорее всего, заставило бы почувствовать стыд, о чем тетушка Мод, чудесным образом относясь к нему с явной приязнью, видимо, догадывалась. Она также избегала и разговора, видимо щадя его, она его сдерживала, отказываясь с ним ссориться. А теперь она предлагала ему радоваться всему этому, и его втайне огорчало ощущение, что в целом это и станет для него тем, что лучше всего его устроит. Чувствовать, что тебя сдерживают, неприятно, но поистине гораздо страшнее чувствовать стыд, являвшийся чем-то вполне очевидным, и уже не имело значения, что этого Деншер тоже стыдился.

В его положении было весьма существенно, что в таком доме, как этот, над ним всегда способны одержать верх. «Что можешь ты предложить? Что можешь ты предложить?» – вопрошал дом, пусть даже приглушенно, соблюдая приличия и декорум, проборматывая эти слова с нескрываемой иронией. Ирония звучала возобновленным напоминанием об очевидных компенсациях, а он успел увидеть, как мало помогают его утверждения, что любая компенсация, то есть взятка, отвратительна уже по самой своей форме. Так действовать могли позволить себе драгоценные металлы – и только они, – с его же стороны, соответственно, было бы пустым тщеславием пытаться придать фальшивый блеск собственной мелкой монете. Унижение Деншера его собственным бессилием было именно тем, что пыталась, сдерживая его, смягчить для него миссис Лоудер, и, поскольку ее усилия в этом направлении никогда еще не были столь видимы, Деншер, вероятно, никогда еще не ощущал, что обрел столь определенное место в обществе, как в тот момент, ожидая вместе с нею полдюжины других ее гостей. Она радушно поздравила его с возвращением из Штатов и задала несколько вопросов о его впечатлениях, хотя и не слишком последовательных, но вполне обстоятельных, его позабавивших: сквозь них, словно сквозь прозрачное стекло, Деншер разглядел явную и неожиданную вспышку осознанной любознательности. У него на глазах она осознавала Америку как потенциальное поле общественной деятельности: мысль о возможности посетить замечательную страну явно до сих пор не приходила ей в голову, однако не прошло и минуты, как она уже говорила об этом как о своей заветной мечте. Он не поверил ее словам, но сделал вид, что верит; это опять-таки укрепило ее мнение о нем как о человеке безвредном и безвинном. Она была совершенно поглощена происходящим – чему и далее способствовало полное отсутствие у нее аллюзий, когда наивысшим эффектом ее метода стало великолепное появление Кейт. Тем самым ее метод получил полную поддержку, так как никакой молодой человек не смог бы оказаться менее неподдающимся, чем тот, чью застенчивость, очевидно, явилась преодолеть ее племянница. Очевидность предлога у Кейт на этот раз потрясла Деншера как нечто изумительное, хотя вряд ли менее изумительной была, между прочим, его незамедлительная трактовка отношений между его компаньонками – отношений, высвеченных ему прямым взглядом их хозяйки, не то чтобы любящим или очень долгим, но испытующим и ласковым, с которым девушка, приближавшаяся к ним, не могла не считаться. Этот взгляд охватил ее с головы до ног и, сам по себе, поведал бедному Деншеру историю, опять-таки чуть было не вызвавшую у него дурноту: она явственно говорила о том, с чем Кейт приходилось привычно и безоговорочно считаться.

Вот какова эта история. Кейт, при своем великодушном драконе, всегда приходилось быть во всеоружии, удовлетворять требованиям каждый час, но особенно в час праздничный, соответствуя той ценности – то бишь «стоимости», – какую определила ей миссис Лоудер. Высокая и фиксированная, ее оценка каждый раз руководила светскими приемами на Ланкастер-Гейт, так что теперь Деншер распознал в этом нечто подобное художественному замыслу, формообразующему материалу, навязанному выдающейся актрисе традицией, талантом, критикой в отношении данного персонажа. Как такая актриса должна быть в этой роли одета, как ей следует ходить, смотреть, говорить, как любым способом выражать суть исполняемой роли – все это приходилось осуществлять Кейт, чтобы представить персонаж, какого требовала жизнь под кровом ее тетушки. Он создавался, этот персонаж, из определенных элементов и мазков – вещей, вполне поддающихся критической оценке; и ее способом удовлетворять требования критики с самого начала, очевидно, означало быть уверенной, что созданный ею образ, как и ее грим, доведен до необходимой кондиции и она выглядит, по крайней мере, не хуже, чем обычно. Сегодня вечером оценка тетушки Мод оказалась поистине режиссерской, а вклад исполнительницы, по справедливости, был безупречен, как у солдата на параде. Деншеру на миг представилось, что он сидит в оплаченном театральном кресле на спектакле, бдительный режиссер – в глубине ложи, а бедная актриса – в ярком свете рампы. Но она справилась, бедная исполнительница; ее парик, ее грим, ее драгоценности, все ее средства выразительности были безукоризненны, и ее выход на сцену соответственно вызвал всеобщее восхищение, чуть ли не аплодисменты. Следует признать, что впечатления, какие мы отмечаем у Деншера, возникали у него и исчезали гораздо быстрее, чем за то время, что требуется нам для их описания; тем не менее подчеркнем: между их появлением и исчезновением у него оставалось еще время для страха – он почти страшился принять участие в овациях. Он поражался самому себе, ибо на какое-то мгновение совершенно утратил присутствие духа – он способен был лишь молча взирать на старшую из дам, искусно бросавшую племяннице свой вызов, и на вымуштрованное лицо младшей. Все выглядело так, будто эта драма – теперь он видел это именно так, ибо уже невозможно было закрыть глаза на самый факт существования здесь драмы, – происходила между ними, между ними по преимуществу, тогда как он, Мертон Деншер, был низведен до роли зрителя, отослан в платное кресло, правда одно из самых дорогих, в передних рядах. Вот почему его восхищение на миг сменилось страхом – сменилось, как мы упомянули, чем-то вроде дурноты; даже несмотря на то, что вымуштрованное лицо, как он верил, бросило ему, поверх огней рампы, быстрый, чуть заметный, но острый и полный особого значения взгляд прекрасных глаз. Точно так опытная актриса могла бы, даже под огнем двуствольных биноклей, казаться поглощенной своею ролью и все же дать знак тому человеку в зале, кто ей более всех дорог.

Тем временем сама драма, в том виде, как воспринимал ее Деншер, развивалась – пополнившись появлением двух других гостей, случайно забредших сюда джентльменов, переходящих от одного раута сезона к другому, которые в следующую пару минут представились Кейт, не претендуя на менее равнодушное обращение с ними или на более чем обычную снисходительность. Находясь на противоположных возрастных рубежах светского общества, оба джентльмена в том, что касается их «облика», демонстрировали – каждый по-своему: один весьма обширный, а другой вовсе размером незначительный – безупречные белые жилеты. Случайно собранная компания из двух безобидных молодых людей и умиротворенного ветерана – вот что предстало взору миссис Стрингем, когда та влетела в гостиную, чуть запыхавшись, полная угрызений совести из-за того, что ей пришлось явиться в одиночестве. То обстоятельство, что их очаровательная приятельница заболела, стало первейшей темой, какую Кейт обсудила с Деншером в те десять минут, которые они смогли после обеда провести вдвоем, без всякой бравады, «совершенно естественно», как отметила Кейт. Однако с Деншером это было не так – не вдвоем: по странному ощущению, не покидавшему молодого человека в течение всего приема, он вовсе не был лишен присутствия мисс Тил. Миссис Лоудер сделала милую Милли темой вечера, и тема сразу же оказалась близкой как полному энтузиазма молодому, так и весьма полному пожилому джентльмену. Более того, те сведения, которых недоставало гостям, племянница миссис Лоудер была только рада им сообщить, тогда как к самому Деншеру то и дело обращались как к наиболее привилегированному члену компании. Разве же это не он, некоторым образом, пригласил чудесное создание – увидев ее первым, захватив ее в ее родных джунглях? Разве не он, более или менее, вымостил ей дорогу сюда, сразу же распознав редкостность ее натуры, по-дружески предпослав ее поездке пару ярких советов, поскольку сам обладает весьма верным «слухом» в отношении их общества?

Бедный Деншер отвечал на вопросы как мог, слушал с интересом и вместе с тем с чувством неловкости, особенно ежась, как честный журналист, когда обнаруживал, что гости, по всей видимости, подозревают, что он ставит свое перо – ох уж это перо! – на службу чьей-то личной известности. Верный слух в отношении общества? – они говорили так или почти так, будто он широко разрекламировал скромную юную леди. Да им, по правде говоря, просто снились сны – так, кажется, он все это воспринимал, а его самого происходящее как раз и разбудило: он потверже уселся в кресле, чтобы побороть свое смущение и как следует осмыслить то, на что у него открылись глаза. Смущение его было, естественно, вызвано тем, что если он не мог считать своей заслугой успех мисс Милли Тил, то не мог и столь же достойно утверждать, что она его не интересует. Сильнее всего затронул Деншера тот факт, что прием почему-то обрел характер мемориального вечера, трапезы в память о блестящей, но краткой карьере. Разумеется, о самой героине говорили – в ее отсутствие – много больше, чем если бы она здесь присутствовала, и Деншер был ошеломлен диапазоном триумфа Милли. У миссис Лоудер нашлось множество чудесных рассказов об этом; два обладателя белых жилетов, то ли искренне, то ли из лицемерия, выявили равные с нею познания в той же области; а сам Деншер, казалось, наконец-то распознал перед собою присутствие социального «случая». Разумеется, это миссис Стрингем должна была бы стать главнейшим свидетелем, если бы ей, как представительнице ее подруги, не пришлось взять на себя лишь функцию вдыхания фимиама; так что Кейт, которая повела себя с нею просто прекрасно, улыбаясь ей с противоположной стороны стола, ободряя ее и утешая, казалось, не только благожелательно говорила с нею, но и служила ей переводчицей. Кейт говорила так, словно та могла не понять их манеру восхищаться Милли, но способна была позволить им, по справедливости, поступать по их доброй воле, выражая похвалы более грубым, им свойственным образом. Деншеру и самому вроде бы не чуждо было ощущение некоего необременительного братства с миссис Стрингем; прислушиваясь к разговору, он задавался вопросом, как этот разговор может воздействовать на нервы американки. Прежде он только слышал об американцах, но во время его недавней поездки по стране он увидел их в действительности, и это оказалось поразительно, а теперь, в какой-то момент, ему пришло в голову, что он, скорее всего, причем вовсе не ради собственного спасения, – получил от них урок.

Нервы явно содрогались, они гудели и стучали, они скакали и прыгали в типическом организме миссис Стрингем: эта дама, как виделось Деншеру, была прежде всего возбуждена, была, как выражались у них в Штатах, «заведена» на восприятие гораздо большего количества деталей теперешнего события, чем он сам мог бы сосчитать. Ему представлялось, что ей доступны такие стороны этого приема, какие до сих пор остаются для него самого скрытыми, так как, хотя она, безусловно, наслаждалась и воспаряла в облака, ему все же было видно, что она временами волновалась гораздо более, чем допускало получаемое удовольствие. Это было такое эмоциональное состояние, которое вряд ли объяснялось всего лишь нетерпеливым стремлением поскорее рассказать обо всем дома. Ее маленькая, сухонькая новоанглийская сообразительность – он ведь успел собрать «образцы» всех оттенков американской сложности – если это и правда была сложность – находила обоснованные резоны по большей части искать облегчение в молчании, так что, прежде чем собеседники сменили тему, Деншер понял (удивившись всем остальным), что они предоставили ей массу возможностей молчать. У него самого тоже было достаточно таких возможностей, пока его не спросили, правда ли, что их приятельница в своей родной стране вовсе не имела такого огромного успеха, как у них в Лондоне. И вопрос этот был задан ему не кем иным, как миссис Лоудер, в то время как сам он не мог разобраться, что же поразило его более всего: вопрос миссис Лоудер, заданный под самым носом у миссис Стрингем, или ее надежда, что он позволит Лондону присвоить честь такого открытия? Менее объемный из белых жилетов предложил к обсуждению теорию, что в Лондоне – что бы там ни говорили – видят много дальше, чем в Штатах: уже далеко не в первый раз, утверждал он, англичанам приходится учить американцев ценить их собственные произведения (особенно если они забавны). Он вовсе не имеет в виду, что мисс Тил забавна, хотя она странная, но в этом как раз и кроется ее магия; и вполне могло случиться так, что Нью-Йорк, демонстрируя ее постоянно, не сознавал, как ему повезло. Существовало множество людей, кого за океаном ни в грош не ставили, а они были подняты ужасно высоко в Англии, так же – кстати, для равновесия, – как американцы порой присылают нам своих красавиц и знаменитостей, но те оставляют британца холодным. Температура британца не поддается исчислению – такая формулировка предмета спора, однако, не могла быть получена без того, чтобы не вызвать последний, лихорадочно-саркастический выплеск миссис Стрингем. Она объявила, что если им показалось, что точка зрения на должное восхищение ее юной подругой в Нью-Йорке оставляет желать много лучшего, то в Бостоне ее подопечная, вне всяких сомнений, произвела настоящий фурор. Так что тут явно напрашивается вывод, что Бостон, если речь идет о более тонком вкусе, оставляет Нью-Йорк далеко позади – практически просто нигде! И наша добрая дама, как образец и выразитель этой доктрины, на изложение которой она потратила некоторое время, сделала шаг, несомненно – на взгляд Деншера – приблизивший ее к тому, чтобы добавить вечеру странности, чего, из-за отсутствия Милли, присутствующим явно недоставало. Она сделала этот шаг ему на пользу, неожиданно обратившись к нему со словами:

– Вы ничего не знаете, сэр, – вовсе ничего, ни единой капельки не знаете про мою подругу.

Деншер вовсе не притворялся, что знает, но в упреке и в выражении лица миссис Стрингем, в ее тоне была чистота, такая чистота, в которой явно подразумевались некие серьезные смыслы, так что на какой-то момент, какими бы незначительными ни были его претензии, он почувствовал, что она преувеличивает. Ему очень хотелось знать, что она имеет в виду, но он все же постарался защититься:

– Я, разумеется, не знаю слишком многого, помимо того что мисс Тил в Нью-Йорке была невероятно добра ко мне – бедному, растерянному, только что сошедшему на берег чужаку, за что моя благодарность ей беспредельна. – И вдруг добавил, сам едва зная зачем, то, что возымело немедленный успех: – Вы, наверное, помните, миссис Стрингем, вас тогда там не было.

– Ну вот вам, пожалуйста! – с веселой экспрессией воскликнула Кейт, хотя он тогда так и не разобрал, что эта экспрессия выражала.

– Вы же там не были тогда, моя дорогая, – с готовностью подхватила миссис Лоудер. – Вы не знаете, – продолжала она с веселой умудренностью, – как далеко все могло зайти.

Деншер увидел, что это заставило худенькую женщину буквально потерять голову. А ведь у нее в голове было больше забот, чем в головах или в каких-то других местах у всех остальных, кроме, пожалуй, Кейт, которая, как он заметил, искоса следила за ним во время этого глупого эпизода, хотя его радовало – из-за глупости происходящего, – что он не встречается с ней глазами. Зато он встречал взгляд миссис Стрингем, которая произвела на него такое впечатление; с нею, при случае, он сможет все выяснить; это чувство возникло у него от ощущения некой молчаливой общности и реального начала, как предстояло показать дальнейшим событиям, чего-то необычайного. И фактическим, хотя и не очень значительным результатом этой общности явилось то, что миссис Стрингем заметно заколебалась с резким ответом на шутку миссис Лоудер.

– О, но я как раз и имела в виду, что у мистера Деншера не было слишком широких возможностей. – И тут она ему улыбнулась. – Знаете, я ведь отсутствовала совсем недолго.

Самым странным образом ее слова вдруг все для него поставили на должное место.

– Так я ведь тоже пробыл там недолго! – Он ясно видел, что теперь с нею, что бы он ни произнес, все будет правильно. – Она прелестна, но я бы не сказал, что ее легко узнать.

– Ах, в Милли – тысяча и одна загадка! – откликнулась милая дама, словно желая отныне держаться с ним по-доброму.

Деншеру ничего лучшего и не требовалось.

– Вы с нею отправились в наши края прежде, чем мне стало об этом известно. Я ведь тоже уехал – отправился в чудеснейшие края, где смог увидеть бесконечно больше интересного.

– Но вы ведь ее не забыли! – вмешалась тетушка Мод с почти грозным лукавством.

– О нет, конечно, я ее не забыл. Такие волшебные впечатления не забываются. Но я никогда, – очень твердо заявил он, – не болтал о ней с посторонними.

– Она будет благодарна вам за это, сэр, – столь же твердо заявила раскрасневшаяся миссис Стрингем.

– Но разве молчание в таких случаях, – мягко спросила тетушка Мод, – не становится частым доказательством особой глубины впечатления?

Вопрос позабавил бы Деншера, если бы он не почувствовал, что раздражен тем, что все они стремились ему приписать.

– Ну что ж, впечатление и правда было довольно глубоким. Однако мне очень хотелось бы, – добавил он для миссис Стрингем, – чтобы мисс Тил знала, что я действительно не собираюсь по собственной воле выступать в качестве эксперта в разговорах о ней.

Тут Кейт пришла ему на выручку – если это можно назвать выручкой – прежде, чем их приятельница успела собраться с мыслями и ответить на это нападение.

– Вы совершенно правы, говоря, что Милли нелегко узнать. Можно видеться с нею очень часто – видеть ее практически чаще, чем кого-нибудь другого, а потом вдруг обнаружить, что это вовсе не значит, что вы ее знаете, и можно лучше узнать кого-то, с кем вы, как я говорю, и вполовину столько не видитесь.

Такое определение различия было интересным, но вернуло компанию к факту успеха Милли, и при этом малопристойном обстоятельстве, представшем перед ними теперь во весь рост, взволнованной приятельнице Милли оставалось лишь сидеть и смотреть – смотреть, подобно какому-нибудь зрителю в древнем цирке, наблюдавшему, как на арене странно – нежно и ласково – мучают христианскую деву. Деву обнюхивали и ощупывали вовсе не львы и тигры, а домашние животные, выпущенные туда как бы ради шутки. Но и сама шутка вызвала у миссис Стрингем чувство неловкости, и ее молчаливая общность с Деншером, о которой мы уже упоминали, все более и более углублялась этим обстоятельством. Позднее у него возник вопрос, замечала ли это Кейт; впрочем, он лишь значительно позже научился мысленно различать, что́ она смогла осознать, а что, скорее всего, не смогла. Если Кейт и правда не заметила хотя бы того, что миссис Стрингем испытывает чувство неловкости, это всего лишь показывает, как занимала нашу юную леди ее собственная идея. Собственная же идея Кейт заключалась в том, чтобы, настаивая на весьма заметной роли мисс Тил в конце лондонского сезона, сохранить у всех участников приема впечатление о присутствии Деншера как в настоящем Милли, так и в ее прошлом. «Ведь именно все, что случилось с тех пор, естественно, вызывает у вас некоторую нерешительность по поводу мисс Тил. Вы ведь не знаете, что именно случилось, зато мы знаем; мы это видели, мы это наблюдали; мы даже немножко участвовали в этом». При всем том очень важным фактом для него оказалось, что, как представила это Кейт, случай, о котором шла речь, был неоспоримо реальным – как бывает, когда терпение человека истощается прежде, чем иссякает его любопытство, и он начинает считать что-то более или менее приемлемым в Лондоне, но ему это уже давно даже в малой степени неинтересно. Неожиданному приключению маленькой американки в лондонском обществе, ее счастливому и, несомненно, безвредному преуспеянию, вполне вероятно, способствовали несколько случайностей, однако более всего этому способствовал простой трамплин самого места действия, один из обычных капризов бесчисленного, бессмысленного стада, стадного поведения, столь же непредсказуемого, как океанские течения. Сбившееся в кучу стадо слепо двинулось к Милли – столь же слепо оно вполне могло двинуться прочь. Разумеется, там был подан сигнал, но более важной причиной, вероятнее всего, стало то, что не нашлось более крупного льва. Появись более крупный зверь, и тот, что поменьше, бежал бы с места действия, непристойно пачкая дорогу. Во всяком случае, такое было бы вполне характерно; суть же заключалась в том, что это лило воду на его, Деншера, журналистскую мельницу, давало материал его журналистской руке. И рука (в его воображении) уже играла с новым материалом: «мотив» как символ сезона, типическая черта времени, поистине поспешный и беспорядочный характер социального бума. Бум как нечто необходимое само по себе – такова будет главная нота; предмет бума станет проблемой сравнительно меньшего масштаба. Все, что угодно, может стать предметом бума, если не найдется ничего более подходящего: автор «непристойной» книжонки; красавица, которая вовсе и не красавица; наследница, которая ничего собою, помимо этого, не представляет; иностранец, которого чаще всего спасает от того, чтобы быть неудобно странным, лишь то, что он всем хорошо знаком; американец, чей американизм уже давно безрассудно перестали принимать в расчет; in fine, любое существо, о чьих звездах и пятнах, сколько-нибудь заметных и выставленных напоказ, можно громогласно объявить.

Так, во всяком случае, рассуждал – в пределах своих возможностей – Деншер, и его идея, что то, что он уловил в увиденном им факте, являлось одной из превратностей моды, и тон самого общества были таковы, что заставили Деншера вновь обрести чувство собственной независимости. Он и раньше полагал себя человеком цивилизованным, но если то, что он теперь наблюдает, – цивилизованность…! Конечно, когда в доме занимаются пустой болтовней, можно выйти и выкурить трубку на улице. Ему почти удавалось, как мы отметили, избегать взгляда Кейт, но вдруг наступил момент, когда ему очень захотелось встретиться с ней глазами и, через стол, задать ей вопрос: «Послушай, свет жизни моей, это и есть твой великолепный мир?» Затем, следует добавить, наступил и другой момент – несомненно, в результате того, что, над скатертью, так и витало между ними – когда она поразила его, сказав как бы в ответ:

– О Небо! За кого же вы меня принимаете? Да нет, нисколько! Просто неудачная, глупая, хотя и совершенно безвредная имитация, только и всего.

Однако те ее слова, что были, по-видимому, неверно поняты, слились с теми, что она на самом деле произнесла, ибо она тут же открыто пришла ему на помощь, будто сразу догадалась о некоторых его мыслях. Она уверенно объявила им, облегчая тем самым его замешательство, ту истину, что человек не может уехать из Лондона в такое время года на целых три месяца, а вернувшись, обнаружить их всё на том же месте. Поскольку они все, разумеется, все это время быстро и без остановки двигались то вперед, то назад, лица их могли так покраснеть, что их и не узнаешь. В итоге она примирила его заявление о том, что он не знает Милли, с выпавшей на его долю честью открытия этой девушки, что Деншеру, при всей его скромности, бесполезно отрицать. Он ее «откопал», но это они – все они – ее «разработали». Милли всегда была на редкость обаятельна, больше, чем кто-либо другой из всех, кого знала Кейт, но она не была тем человеком, на которого он мог тогда «делать ставку».

Со временем Деншер уверился, что Кейт не имела сознательного или, более того, оскорбительного намерения легкомысленно отнестись к праву собственности Сюзан Шеперд на их юную приятельницу, хотя ее речи весьма заметно задвинули это право собственности в долгий ящик; однако он понял и то, что миссис Стрингем – втайне – была этими речами неприятно поражена, поскольку миссис Стрингем придерживалась того мнения (с которым он имел возможность в конце концов мельком ознакомиться), что все и всяческие Кейт Крой христианского мира всего лишь пыль под стопами ее Милли. Такое, скажем правду, могло быть выявлено лишь тогда, когда ей пришлось отступить к последним полевым укреплениям и оказаться загнанной в угол собственной страстью – редкостной страстью дружбы, единственной страстью ее узенькой жизни, если не считать еще одну, более невозмутимую и рассудочную страсть к творчеству Ги де Мопассана. От ее наблюдательности ускользнуло, что ее Милли была не способна меняться, оставаясь всегда точно той же самой Милли, но это совершенно ничего не меняло в ходе аргументации Кейт. Кейт была неизменно добра к Сюзи; похоже было, что она определенно знает, что Сюзи затрудняется вступать с нею в разногласия, поскольку считает, что она – «типаж» и в ней есть «класс», а «классом» принято восхищаться. Впоследствии Кейт представился случай – ей как-то удалось это сделать – рассказать нашему молодому человеку о том, что Милли говорила ей о таком взгляде на нее этой милой дамы. Ей хотелось бы – это Милли услышала от нее самой – вставить Кейт Крой в книгу и посмотреть, что́ с ней таким способом можно будет сделать. «Мелко порубить или подать целым куском!» – это будет, как заявила Кейт, ужаснувший ее, но возможный способ до нее добраться. Однако, как она понимала, миссис Стрингем изберет именно его, ибо миссис Стрингем, как ни поразительно, чувствует, что с тем материалом, из которого сделана эта странная английская девушка, – материалом, какой (в отличие от Мод Маннингем, преисполненной сантиментов) никогда не был ей известен, – никакой другой способ не может быть использован. Все эти вещи стали известны Деншеру позже, тем не менее он мог уже тогда ощущать их в самой атмосфере приема. Они витали в атмосфере уже тогда, когда Кейт, отказавшись обсуждать вопрос о «синтетических превращениях» своего приятеля, завершила речь предложением, против которого почти невозможно было возразить, чтобы он, столько всего пропустив, принял всех и вся на веру, на сей час и на потом. Он отнесся к этому совету спокойно, возможно, немного еще и затем, чтобы показать пример миссис Стрингем.

– О, раз вы этого хотите!

Его реакция даже возымела эффект: миссис Стрингем восприняла из нее ровно столько, сколько ей самой могло пригодиться. Одной из ее приятных черт было то, что она умела отмерить, сколько требуется; так что к тому времени, как обед подошел к концу, они успели обсудить все, что хотели.

IV

Младший из двух других джентльменов, как затем выяснилось, оказался совершенно в своей стихии у фортепиано, так что они пили кофе в гостиной наверху под звуки комических песенок – джентльмены на время расслабились, легко подчинившись последнему повелению миссис Лоудер – не сидеть слишком напряженно и не слишком много молчать. Наш же особый молодой человек, вновь оказавшись в этой гостиной, сидел несколько более напряженно: они с Кейт поняли, что смогут, никому не в обиду, время от времени уединяться. В этом отношении у него, вероятно, было больше потребности, чем у нее; но у нее находилось больше красивых названий для тех немногих рисков, на которые она соглашалась пойти. Какое благо, что дом большой и перерывы длительны, что тепла августовская ночь, окна и двери на балкон открыты: иначе как сумела бы тетушка Мод в данный момент, на широком балконе, при вполне удачно исполняемых песнях, добиться, чтобы ее маленький придворный прием оказался таким свежим? А Деншер и Кейт в эти моменты, усевшись бок о бок, занимали небольшой диванчик – роскошь, которую Кейт назвала доказательством их необыкновенно замечательной сознательности.

– Делать вид, что мы не знаем друг друга – раз уж ты здесь, – сказала девушка, – значило бы сильно переигрывать.

И она устроила все совершенно очаровательно, так чтобы у них во что бы то ни стало была возможность сбить тетушку Мод со следа. Иначе она станет задумываться над тем, в чем же они, ради всего святого, находят свой интерес? Для Деншера тем не менее радость улученных ими минут, улученных ими контактов была частичной, бедной, недостаточной; особенно сейчас у него в мыслях было много такого, чего он не мог высказать, глядя в открытые балконные двери. С другой стороны, Кейт, по правде говоря, неожиданно ответила на большинство из них, он даже не сразу понял на сколько, высказавшись – для него одного – по поводу Милли в ином ключе по сравнению с остальными участниками приема.

– Видишь ли, с ней совсем не все в порядке. Я хочу сказать, с ее здоровьем. Ну вот сегодня, например. Знаешь, ради тебя она, несомненно, приехала бы сюда, если только это было бы хоть как-то возможно.

Он воспринял это со всем терпением, на которое оказался в этот момент способен.

– Так что же с ней, в конце концов, такое?

Но Кейт продолжила – молча, про себя: «Если только это не твое присутствие явилось для нее реальной причиной уклониться».

– Так что же с ней, в конце концов, такое? – повторил свой вопрос Деншер.

– Да просто то, о чем я уже говорила. Ты ей очень нравишься.

– Почему же тогда она лишает себя радости встречи со мной?

Кейт поспешно искала ответ, но объяснение заняло бы слишком много времени.

– Впрочем, возможно, она и правда плохо себя чувствует. Такое легко могло случиться.

– Весьма легко, сказал бы я, судя по миссис Стрингем, которая явно выглядит озабоченной и встревоженной.

– Достаточно явно. Однако возможно, – возразила Кейт, – что не только из-за этого.

– Из-за чего же еще?

Но и этот вопрос она, подумав, оставила без ответа.

– Послушай, если это что-то серьезное, почему же наша бедняжка Сюзи не едет домой? Она, вполне очевидно, обеспокоена и уже сделала все, чего требовала от нее простая вежливость.

– Мне представляется, – заметил Деншер, – что она вела себя не просто вежливо. Она вела себя прекрасно.

Это заставило Кейт, как он вообразил, посмотреть на него чуть более сурово, однако она тут же принялась по-своему ему объяснять:

– Ее озабоченность, скорее всего, делится на две рубрики. Одна побуждает ее торопиться домой, другая побуждает остаться. Ей же поручено рассказать Милли все, что она узнает о тебе.

– Ну что же, – произнес молодой человек между смешком и вздохом. – Мне остается радоваться, что внизу, в столовой, я почувствовал в ней какую-то даже привлекательность. Правда ведь, я вел себя с нею очень прилично?

– Ты был ужасающе мил! Инстинкты у тебя хорошо работают, злодей ты этакий. Все идет так, – заявила Кейт, – как и должно быть.

– Если исключить тот факт, – довольно цинично предположил он через минуту, – что сейчас она ничего хорошего от меня не видит. А вот не расскажет ли она Милли об этом?

Тут последовал вопрос Кейт, заинтересовавшейся, что могло означать его «это». Деншер пояснил:

– О нашем пренебрежении приличиями.

– Ах, оставь приличия мне! – Она говорила довольно высокомерно. – Я все с ними улажу. Тем более, – добавила она, – что тетушка Мод так усердно Сюзи занимает, что та ничего и не заметит.

Теперь Деншер почувствовал, что у его собеседницы бывают такие взлеты восприятия, на соревнование с которыми он не мог даже надеяться; еще один взлет произошел, к примеру, когда после этого она добавила:

– А миссис Стрингем, как мне кажется, отвечает так, чтобы произвести именно такое впечатление.

– Прекрасно, – обронил Деншер с некоторой иронией, – жизнь очень интересна. Надеюсь, для тебя она на самом деле настолько же интересна, насколько интересной ты стараешься сделать ее для других – судя по тому, какой ты делаешь ее для меня. Мне думается, ты и для ces dames[11] представляешь ее как нечто захватывающее, да еще по-разному для каждой: для тетушки Мод, для Сюзан Шеперд, для Милли. Но в чем все-таки дело? Неужели Милли так больна, как выглядит?

Лицо Кейт его поразило: сначала он даже подумал, что оно выражает нежелание отвечать на неуместно иронический вопрос; затем Кейт вроде бы уступила какой-то собственной необходимости – необходимости подчеркнуть, что «так больна, как выглядит» Милли вряд ли могла бы быть. Если бы она была так больна, как выглядит, у них вряд ли зашла бы о ней речь, так как конец ее был бы в таком случае совсем близок. Милли тем не менее уверена – и Кейт не может ей не верить, – что ей грозит серьезная опасность. Известно, что они – обе эти дамы – почти уже собрались уехать из города, но их отъезд был внезапно отложен.

– Мы уже попрощались с ними – или почти попрощались – тетушка Мод и я, накануне того дня, когда Милли, так ужасно странно, заскочила в Национальную галерею бросить прощальный взгляд и обнаружила там нас с тобой – вместе. Они должны были тогда уехать, день или два спустя, но не уехали. Они и не думают уезжать. Когда я с ними вижусь – а я виделась с ними сегодня утром, – они выставляют всякие причины. Они хотят уехать, но всё откладывают. И опять отложили. – И Кейт подвела итог. – Отложили из-за тебя.

Деншер запротестовал – по-мужски, без глупого самодовольства, и протест его сам по себе был совершенно искренним; однако Кейт, как всегда, знала, чего добивается.

– Ты заставил Милли передумать. Она не хочет тебя упустить, хотя не желает выказать, что ты ей нужен. Вот почему, как я намекнула с минуту тому назад, Милли, возможно, сегодня вечером сознательно уклонилась. Она не знает, когда увидит тебя снова, не знает, увидит ли тебя вообще когда-нибудь. Она не видит будущего. Оно открылось ей в эти последние недели как нечто темное и вызывающее замешательство.

Деншер был потрясен.

– После того как, судя по тому, что вы все тут мне рассказываете, она с таким огромным успехом проводила здесь время?

– Вот именно. На все это упала тень.

– Тень, ты полагаешь, какого-то физического срыва?

– Какого-то физического недуга. Не менее того. Она напугана. У нее ведь есть много такого, что жаль терять. А ей хочется еще больше.

– Да ладно, – произнес Деншер, вдруг ощутив странное чувство неловкости, – неужели никто не способен ей объяснить, что не может же она иметь все?

– Нет. Потому что никто не захочет. Она и в самом деле, – продолжала Кейт, – стала здесь персоной значительной. Личностью. Спроси тетушку Мод: ты ведь можешь счесть, что я сужу пристрастно. – Девушка улыбнулась какой-то странной улыбкой. – Тетушка Мод тебе расскажет – ведь у нее перед глазами все общество. Все началось после того, как ты с нею виделся, и очень жаль, что ты все это пропустил, так как тебя бы это наверняка позабавило. Милли и в самом деле имела громадный успех – насколько такое возможно за столь незначительное время, – и она воспринимала это… ну просто как ангел. Если можешь себе представить ангела с громадным банковским счетом, то получишь самое ясное представление о том, что тут происходило. Состояние Милли невероятно огромно. У тетушки Мод имеются все факты – или, во всяком случае, достаточное их количество, – с предельной откровенностью доверенные ей «Сюзи», а Сюзи их знает из документов. Так что получи их от меня, теперь уже с моей предельной откровенностью. Вот тебе Милли как на ладони. – Помимо сказанного, Кейт выразила и то, к чему все сводилось: – Видишь ли, она вполне способна устроить самый великолепный брак. И я уверяю тебя, что в нашем отношении к ней нет ни капли вульгарности. Ее возможности совершенно ясны.

Видно было, что Деншер не подвергает их сомнению и не испытывает недовольства по этому поводу.

– Но в таком случае какую же пользу могу ей принести я?

Ответ у Кейт был готов заранее:

– Ты можешь ее утешить.

– В чем?

– Во всем. Если она в беде, ей захочется увидеть, как все это выметается прочь. Я не стала бы так волноваться о ней, если бы у нее не было всего так много, – простодушно призналась Кейт. А потом, поскольку он не так уж весело рассмеялся этому, добавила: – Я не стала бы беспокоиться о ней, если бы у нее было хотя бы одно. – Теперь девушка говорила с поистине благородным сочувствием. – А у нее нет ничего.

– Никаких юных герцогов вокруг?

– Ну, во всяком случае, нам надо посмотреть – посмотреть, нельзя ли как-то эти возможности использовать. Милли, по крайней мере, любит жизнь. Встретить такого человека, как ты, – продолжала свои объяснения Кейт, – означает, помимо всех других прекрасных событий, почувствовать, что сама становишься частью жизни. О, она уже определила твое место в ее жизни.

– Это ты определила, как я погляжу, моя дорогая! – Деншер казался одновременно и бесстрастным, и печальным. – Скажи мне, ради всего святого, что же мне делать с юными герцогами?

– Ох, боюсь, они будут разочарованы!

– Тогда почему же я не буду разочарован?

– Твои ожидания будут значительно скромнее. – Кейт просияла улыбкой. – Впрочем, ты обязательно будешь. Для этого твои ожидания окажутся достаточно велики.

– Однако ты готова обречь меня на это?

– Я хочу сделать жизнь для нее приятной, – заявила Кейт. – Ради этой цели я использую то, что у меня есть. А самое дорогое, что у меня есть, это – ты, вот я и использую тебя самым беспощадным образом.

Деншер устремил на девушку долгий взгляд:

– Мне очень хотелось бы побольше использовать тебя. – После этих слов, поскольку она все еще молча улыбалась ему, он спросил: – У нее что, очень плохо с легкими?

Кейт с минуту выглядела так, будто от всей души хотела бы этого.

– Не с легкими. Разве чахотка, если ее вовремя захватить, теперь не излечима?

– Да, несомненно, людей теперь умеют латать. – Но он продолжал расспросы: – Так ты хочешь сказать, что у Милли такое, что уже не залатаешь? – И прежде чем она успела ответить: – По правде говоря, похоже, что сам ее вид уже как бы выводит ее за пределы таких вещей: ведь, несмотря на ее юный возраст, она пережила столько такого, что только можно вообразить, что только может выпасть на долю человека. Я бы сказал, она подобна человеку, спасенному после кораблекрушения. Такой человек, конечно, способен в наши дни, по теории вероятностей, снова уверенно отправляться в море. Она уже пережила свое крушение, она уже и приключение повстречала на своем пути.

– О, я могу гарантировать тебе ее крушение! – До сих пор Кейт с готовностью ему отвечала. – Но позволь ей все же наслаждаться ее приключением. Бывают крушения, вовсе не похожие на приключения.

– Ну что ж, были бы только приключения не похожи на крушения! – Деншер уже соглашался, но все же вернулся к своим вопросам. – Я хочу сказать, что она все же не производит впечатления… не воздействует на нервы, или на что там еще, как человек, пораженный тяжелой болезнью.

Кейт, со своей стороны, тоже отдавала справедливость этой черте Милли:

– Да! В этом – ее красота.

– Красота?!

– Да. Она просто чудесная. Она ни за что этого не покажет – не больше, чем твои часы, когда уже собираются остановиться из-за того, что завод кончается, дают тебе заблаговременно знать об этом или идут не так, как обычно. Она не станет умирать, она не станет дозировать жизнь по капле. Она не станет, кстати говоря, пахнуть микстурами. И вкусом лекарств, кстати говоря, от нее отдавать тоже не будет. Никто ничего не узнает.

– Тогда о чем же, – резко спросил он, откровенно озадаченный, – мы тут толкуем? В каком таком экстраординарном состоянии она находится?

Кейт продолжала таким тоном, будто на этот раз пыталась определить что-то для себя самой:

– Я думаю, что если она вообще больна, то больна серьезно. Я думаю, что если с ней плохо, то на самом деле очень плохо. Не могу сказать почему, только я вижу ее именно так. Она будет жить по-настоящему или – так же по-настоящему – не будет. Она получит все – или все потеряет. Только я не думаю, что она получит все.

Деншер слушал ее рассуждения, не сводя с нее глаз, тогда как взор Кейт задумчиво блуждал по комнате, и слова ее казались ему более впечатляющими, чем вразумительными.

– Ты то «думаешь», то «не думаешь» и в то же время даже слабого представления не имеешь о ее недуге?

– Нет, представление я как раз имею, только это такого рода проблема, знанием о которой я обладать вовсе не хочу. Тем более что и она сама не хочет, чтобы кто-то хотел все знать; в отношении того, что ее, видимо, гнетет, Милли отличает какая-то яростная застенчивость – я даже не знаю, каким словом это назвать, – какая-то неуемная гордость. А еще… А еще… – Тут Кейт заколебалась.

– А еще – что?

– Ох, я по-свински отношусь к болезням. Ненавижу болезни! Тебе ужасно повезло, что ты здоров как бык.

– Благодарю покорно! – рассмеялся Деншер. – Тогда и тебе довольно-таки повезло – ведь ты сама сильна, как морская волна!

С минуту Кейт смотрела на Деншера, словно испытывая эгоистическую радость по поводу свойственной молодым невосприимчивости их обоих к болезням. Это было единственное, чем они обладали оба, но эта их собственность, по крайней мере, была совершенно лишена недостатков: каждый обладал красотой, счастливым даром физического здоровья, личной порядочностью, каждый любил и желал другого. Однако вышло так, что сознание этого счастья отбросило их снова к чувству жалости по отношению к несчастной девушке, обладавшей буквально всем на свете благотворным добром, которого – увы! – не имели они, но лишенной того, чем сами они обладали.

– Как мы о ней говорим! – вздохнув, с раскаянием произнесла вдруг Кейт. – Но от фактов ведь деться некуда. Я всегда держусь от болезней подальше.

– Да ведь это не так, раз ты, несмотря на все, что ты говоришь, оказалась в самой гуще событий.

– Ах, я ведь только наблюдаю…!

– И выдвигаешь вперед меня вместо себя самой?

– О, да я просто «вторгаю» тебя туда, – сказала Кейт. – Пусть это даст тебе представление о мере того, чего я от тебя ожидаю. И начинать нужно как можно скорее.

Она отодвинулась от него, словно ее вспугнуло какое-то движение на балконе, и отняла свою руку, которой он владел минуту назад. Это предупреждение вернуло ему осторожность.

– Так тебе неизвестно, не нужно ли здесь хирургическое вмешательство?

– Я бы сказала, что такое возможно; то есть если вообще все к чему-то сведется, то может свестись к этому. Она, разумеется, попала в руки высочайшего качества.

– Значит, доктора не оставляют ее своим вниманием?

– Это она их не оставляет, но ведь это все равно. Мне думается, теперь я уже могу сказать: она ходит на прием к сэру Люку Стретту.

Тут Деншер коротко поморщился.

– А-а, пятьдесят тысяч скальпелей! – Потом добавил: – Не так уж трудно догадаться.

– Да. – Но она отмахнулась. – Не надо догадываться. Просто поступай, как я говорю.

Теперь, в наступившем на миг молчании, он смог вобрать все в себя, смог увидеть перед собою все целиком.

– То, чего ты от меня хочешь, это – попытаться «подмазаться» к больной девушке.

– Ах, но ведь ты сам признаешь, что она не производит впечатления больной. Более того, ты сам понимаешь, в какой мере – больше или меньше – тебе придется это делать.

– Просто поразительно, – тотчас же отреагировал он, – как ты видишь, что я понимаю, а что – нет!

– Ну что же, мой милый, раз ты сам подвел меня к этому, – отвечала Кейт, – это ведь ты сам заставил меня ввязаться в эту историю. И, кроме того, что до попыток «подмазаться», так на это найдется тьма других охотников.

Весьма возможно, что Деншер, под влиянием такого ее заявления, некоторое время представлял себе их юную подругу на груде подушек, в неизменном пеньюаре, в комнате с задернутыми шторами и уставленной цветами, в окружении высшей английской аристократии.

– Другие пусть следуют своим собственным вкусам. Помимо всего прочего, они свободны.

– Но ведь и ты свободен, мой милый!

Она произнесла это с раздражением, и то, что она при этом неожиданно поднялась с дивана, усилило это впечатление. Однако Деншер не сдвинулся с места, только продолжал смотреть на нее снизу вверх.

– Ты просто поразительна!

– Конечно я поразительна!

И, как тотчас же случилось, когда он, сидя, взирал на происходящее, Кейт снова доказала это. Пока она говорила, дверь из коридора распахнулась, чтобы впустить джентльмена, который, обнаружив девушку в своем поле зрения, немедленно двинулся к ней – поздороваться, еще прежде, чем его имя, объявленное слугою, донеслось до слуха ее собеседника. Тем не менее Деншер почувствовал, что его быстро включили в отношения: Кейт приветствовала гостя с такой поспешностью, будто обращалась к своему другу с просьбой. В ответ на нее тот медленно поднялся на ноги.

– Не знаю, знакомы ли вы с лордом Марком? – И затем, обращаясь уже к другой стороне: – А это – мистер Мертон Деншер, только что возвратившийся из Америки.

– О! – произнесла другая сторона, тогда как Деншер не произнес ничего, сразу же погрузившись в обдумывание главным образом упомянутого звука.

Всего через мгновение он признал, что звук оказался гораздо менее неопределенным, чем представлялось поначалу, и что в нем явно присутствовало нечто положительное. То есть это вовсе не было, как он понял, «О!» явного глупца, как ни велико на беглый взгляд было внешнее сходство; это было «О!» человека умного, хорошо образованного; оно являлось особой чертой говорившего, и за умением его произнести крылись годы дорогостоящего обучения и опыта. Деншер почему-то чувствовал, что, словно неожиданно попавшийся в руки ценный предмет, оно будет сохранять интерес как редкая антикварная вещь. Все трое некоторое время стояли в неловком молчании, и Деншер понимал, что вносит в ситуацию и свою посильную лепту; Кейт забыла пригласить лорда Марка сесть, но дала ему понять, что он найдет миссис Лоудер, вместе с некоторыми другими гостями, на балконе.

– О, и мисс Тил тоже там, я полагаю? – мне кажется, я еще снаружи слышал такой узнаваемый голос миссис Стрингем.

– Да, но миссис Стрингем сегодня здесь одна. Милли неважно себя чувствует, – объяснила Кейт, – и ей пришлось нас разочаровать.

– Ах, «пришлось разочаровать» – жаль! – И, чуть помедлив, он задержал взгляд на Деншере. – Надеюсь, это не слишком серьезно?

Деншеру, после всего, им услышанного, легко было предположить, что лорд Марк интересуется Милли; но столь же легко он мог представить себе, что тот способен заинтересоваться и молодым человеком, с которым беседовала Кейт и которого он теперь разглядывал, не имея о нем достаточной информации. Сам же молодой человек через минуту заключил, что лорд Марк поступает, как ему угодно, по отношению к обоим своим собеседникам. И в этом ему тотчас же поспособствовала Кейт, ответив:

– О Небо, нет! Я думаю, что нет. Я только что уверяла в этом мистера Деншера. – И затем добавила: – Который, как и все мы, тоже о ней тревожится.

– О! – снова произнес лорд Марк, и снова это прозвучало прекрасно.

Это, как видел (или ему казалось, что видел!) Деншер, делалось именно для него. А потом и для остальных.

– Мои опасения требуют, чтобы их успокоили. Нам следует о ней очень позаботиться. Мне куда – сюда?

Кейт прошла с ним несколько шагов и, в то время как Деншер, задержавшись, с откровенным интересом глядел им вслед, вдруг снова остановилась, чтобы продолжить разговор. Что произошло между ними, наблюдавший за ними Деншер не уловил, но Кейт быстро вернулась к нему, а лорд Марк присоединился к остальным. К этому моменту Деншер был уже готов к разговору.

– Так это он – протеже твоей тетки?

– О, в огромнейшей степени!

– Я хотел сказать – ее человек для тебя?

– Так и я это хотела сказать, – улыбнулась Кейт. – Он, собственной персоной. Так что сам можешь теперь судить.

– Судить – о чем?

– Судить о нем.

– С какой это стати мне судить о нем? – спросил Деншер. – Какое мне до него дело?

– Тогда с какой стати ты о нем спрашиваешь?

– Чтобы судить о тебе, а это совсем другое дело.

Казалось, Кейт некоторое время рассматривает это «другое дело».

– Ты хотел сказать – чтобы измерить степень грозящей мне опасности?

Он молчал колеблясь. Потом сказал:

– Осмелюсь сказать, что думаю я об опасности для мисс Тил. Как твоей тетушке удается примирить его интерес к мисс Тил…

– С его интересом ко мне?

– С ее собственным интересом к тебе, – ответил Деншер, в то время как Кейт размышляла над ответом. – Если этот интерес – то есть интерес миссис Лоудер – принимает форму лорда Марка, не следует ли ему поосторожничать с формами, которые принимает он сам?

Вопрос вроде бы показался Кейт интересным, но она ответила:

– Ах, он легко принимает самые разные формы. Красота ситуации в том, что она ему не доверяет.

– Кто – Милли?

– Да, и Милли тоже. Но я имела в виду тетушку Мод. По-настоящему – нет, не доверяет.

Тут Деншер выразил свое удивление.

– Она принимает его интересы так близко к сердцу и не доверяет ему?! Полагает, он способен на обман?

– Да, – ответила Кейт. – Таковы люди. Как они думают о своих врагах, кто его знает, наверняка очень худо, только меня больше всего потрясает то, как они думают о друзьях. Правда, с Милли все иначе: состояние ее души, – продолжала она, – самое счастливое. Это – самая надежная гарантия тетушки Мод, хотя она еще не совсем это осознала. Кроме того, это и надежная гарантия безопасности Милли.

– Так что, ты считаешь, это реальный выход для тебя – не питать к нему нежных чувств?

Кейт покачала головой, прелестно выразив вполне серьезное неодобрение:

– Ты не должен заставлять меня говорить тебе слишком много. Но я рада, что это не так.

– Что ты не слишком много мне говоришь?

– Что я не питаю нежных чувств к лорду Марку.

– О! – отреагировал на это Деншер, произнеся звук, весьма похожий на «О!» его светлости. Затем спросил: – А ты абсолютно уверена, что бедная девушка тоже таких чувств к нему не питает?

– Но ты же знаешь, в чем я абсолютно уверена насчет бедной девушки!

Его вопрос снова вызвал раздражение Кейт. Однако Деншер еще с минуту не оставлял этой темы.

– Но ты вряд ли назовешь его одним из юных герцогов, я полагаю?

– О Небо, нет, ни в коем случае! Он, если сравнивать его с другими возможностями, «вне игры», а Милли, – сказала она, чтобы быть точной во всем, – не обладает врожденным чувством социальных ценностей, вовсе не понимает наших социальных различий, не знает, кто есть кто и что есть что.

– Ясно, – рассмеялся Деншер, – Вот где причина, почему я ей понравился!

– Точно! В отличие от меня, которая, по крайней мере, понимает, что теряет! – съязвила Кейт.

Ну что же, все это в конце концов обрело для Деншера значительный интерес.

– А что тетушка Мод? Зачем от нее все это скрывать? Ну, что этот твой приятель на самом деле ничего собой не представляет? Она что, считает, что он может быть по достоинству приравнен к герцогу?

– Вряд ли. Если только в том смысле, что он приходится дядей герцогу. Это все-таки что-то, и это неопровержимо. Более того, он – лучшее, что мы можем достать.

– Ох-ох! – произнес Деншер, и выраженное им сомнение было не таким уж насмешливым.

– Дело не в величии лорда Марка, – продолжала девушка, не обратив на это внимания, – потому что только в этом отношении – денег ведь у него нет! – можно было бы больше всего сделать. Но тетушка Мод нисколько не корыстна, она только принимает в расчет корыстность других. Кроме того, он достаточно велик, имея одного герцога в собственной семье и другого – по другую сторону родословной. Все дело в его гениальности.

– И ты в это веришь?

– В гениальность лорда Марка? – Словно для того, чтобы высказать более решительное мнение, чем от нее до сих пор требовалось, Кейт на какой-то момент задумалась. Она так колебалась с ответом, что трудно было предположить, каким он будет, и наконец произнесла своевременное и вполне уверенное: – Да!

– Гениальность в политике?

– Во всем! Во всяком случае, я не знаю, – сказала она, – как иначе это назвать, когда человек оказывается способен без всяких усилий, без насилия, без каких бы то ни было махинаций так интенсивно дать себя почувствовать. Он каким-то образом воздействует на других, и притом так, что они вовсе не замечают в нем причины этого воздействия.

– А если это воздействие неприятно…? – спросил Деншер сознательно легкомысленным тоном.

– Но оно приятно!

– Да уж наверняка не для всех и каждого?

– Если ты себя имеешь в виду, – откликнулась Кейт, – то у тебя на это могут быть свои резоны; и вообще – мужчины не считаются. А женщины не понимают, приятное оно или нет.

– Вот это да!

– Да, верно, – такое требует от него гениальности.

Деншер стоял перед ней, словно задаваясь вопросом, чего же «потребует» все то, что она так быстро, легко и, сверх всего, так занимательно ему ответила, если подвергнуть ее ответ некоторому анализу? Неожиданно что-то, будто от последнего, решающего касания, поднялось в нем и перелилось через край – и это было ощущение собственного везения и вечного разнообразия Кейт, обещания счастья с нею и интереса, который вызывала и создавала она.

– Все женщины глупы – кроме тебя одной. Как могу я даже взглянуть на какую-то другую? Ты совсем иная, иная – и снова иная! Нечего удивляться, что все планы тетушки Мод строятся на тебе, да только ты слишком хороша для того, ради чего она их строит. Даже ваше «высшее общество» не понимает, насколько ты лучше его, – оно слишком глупо – ты вне пределов его понимания. Тебе бы надо его подтянуть повыше – ведь это ты, ты сама стоишь на вершине! Другие женщины, которых приходится встречать – что они такое? – всего лишь давно прочитанные книги. А ты – целая библиотека не только не читанных, даже еще не разрезанных книг! – Деншер почти стонал. Ему было больно от глубины его чувства. – Честное слово, я записываюсь в эту библиотеку!

Кейт слушала его речь, и снова на лице ее было написано все, что она собиралась ему ответить, и снова они смотрели в глаза друг другу и были едины в своем единственном неотъемлемом богатстве – богатстве жизни.

– Это ты вызываешь меня к жизни. Я существую в тебе – не в других.

Однако было похоже, что радостное волнение от их близости само по себе освободило в нем, как это часто бывает с чувством великого счастья, острую пружину страха.

– Только смотри, Кейт, ты не… Знаешь, ты только не…

– Только не – что?

– Только не оставляй меня. Это меня убьет.

С минуту она смотрела на него молча – говорили только ее глаза.

– Так что, ты предпочтешь вовремя убить меня, чтобы помешать этому?

Кейт улыбалась, но он тотчас заметил, что улыбается она сквозь слезы; однако уже через мгновение она совершенно оставила эту частную тему, переключившись на другую, одну из ее собственных, а ее собственные были так тесно связаны меж собой, что темы Деншера могли вместиться туда в лучшем случае только в скобках. Тем не менее ей пришлось пройти до нее некоторое расстояние.

– Значит, ты видишь теперь, как и куда идти?

Она задала свой вопрос перед тем, как они – было уже давно пора! – присоединились к остальным. И она дала ему понять, что имела в виду его путь к Милли.

Деншер несколько сник из-за необходимости новых объяснений, однако Кейт приободрила его, несколько облегчив узнавание. В свете этой ее помощи он теперь мог разобраться в том, что увидит, однако некоторая неясность, не рассеявшаяся со времени его возвращения, все же еще оставалась.

– Есть кое-что, о чем ты решительно должна мне рассказать. Если наша приятельница все это время знает…?

Кейт сразу же снова пришла ему на помощь, определив его беспокойство, но так, чтобы его смягчить.

– Все то время, что мы с Милли здесь становились все более близки друг с другом, а наши с тобой отношения даже не упоминались? Да, если она об этом знает, она понимает, что наши с тобой отношения не могли обойтись без твоих писем ко мне.

– Тогда как она может предположить, что ты мне не отвечала?

– Она такого не предполагает.

– Как же она может представить себе, что ты мне о ней не упоминала?

– Она и не представляет. Она теперь знает, что я о ней писала. И я ей все рассказала. Она обладает теперь такими аргументами, которых вполне достаточно.

И все-таки Деншер по-прежнему оставался грустно-задумчив.

– Она что же, принимает от тебя все так же, как я?

– Совершенно так же.

– Она – просто еще одна такая же жертва?

– Еще одна такая же. Вы – вполне подходящая пара.

– Значит, если что-то случится, – задал вопрос Деншер, – мы сможем утешить друг друга?

– Ах, что-то может случиться, если только ты пойдешь напрямик.

С минуту он через стеклянную дверь рассматривал собравшихся на балконе.

– Что ты имела в виду под словами «пойдешь напрямик»?

– Не беспокоясь. Поступая как заблагорассудится. Попытайся, как я уже тебе говорила, и сам поймешь. Ведь я всегда, совершенно, полностью буду готова помочь тебе советом.

– Ну разумеется – я надеюсь на это! А если она уедет?

Это озадачило Кейт, но лишь на мгновение.

– Я ее верну. Вот так-то. Тебе не удастся сказать, что я не гладко вымостила тебе дорожку.

Ему приходилось идти на все это, и это было странно, но мгновение спустя уже не странность была здесь важнее всего. Деншер оказался в невиданно чудесной шелковой паутине, и это было занятно.

– Ты меня портишь!

У него не было уверенности, что миссис Лоудер, вновь появившаяся в этот момент в гостиной, не слышала произнесенных им слов; вероятнее всего – нет, ее внимание было поглощено миссис Стрингем, вместе с которой она шла через комнату и которая уже (хотя не так скоро, как могла бы) с нею прощалась. За ними следовал лорд Марк, а вслед ему и другие гости, однако, прежде чем компания стала расходиться, произошли еще два-три события. Во-первых, Кейт улучила момент, чтобы украдкой шепнуть ему: «Теперь тебе надо уйти!» Затем она открыто обратилась к лорду Марку, подойдя к нему и сказав почти с упреком: «Идите же сюда и поговорите со мной!» – вызов, через мгновение принявший, на глазах у Деншера, осознанную форму их уединения в дальнем углу гостиной, правда не в том же, какой недавно занимал с Кейт он сам. А третьим было то, что миссис Стрингем, торопливо и беспорядочно прощаясь со всеми, как ему показалось, бросила ему беглый, но довольно многозначащий, серьезный взгляд, в котором он позднее «вычитал» такой смысл, что если бы он случайно захотел перекинуться с ней парой слов после обеда, она была бы к этому готова. Впечатление это было, естественно, мимолетным, однако оставило у него ощущение чего-то, что он, по собственному небрежению, проглядел. Оно, возможно, несколько обострилось из-за ее официального «Доброй ночи, сэр!», когда она шла мимо него, но с этим уже ничего поделать было нельзя благодаря проворству другого молодого человека, которого Деншер к этому времени счел даже более безопасным, чем он сам. Этот персонаж предвосхитил попытку Деншера открыть для нее дверь и явно намеревался – разумеется, с тайными дальними видами на Милли, как мог предположить наш герой, – проводить миссис Стрингем до кареты. А дальше произошло вот что: тетушка Мод, отпустив приятельницу, немедленно обратилась к Деншеру со словами: «Подождите минутку!» Они прозвучали как приказание, которое одновременно и задерживало его, и разрешало уйти, и она не заставила его ждать более обещанной минуты, хотя желания уйти, надо заметить, он еще не выказал.

– Посетите снова нашу маленькую приятельницу. Вы увидите – она по-настоящему интересна.

– Если вы говорите о мисс Милли Тил, – ответил он, – я, разумеется, о ней не забуду. Но и вы не забудьте, что если речь идет о ее «интересности», то это открыто мною самим: ведь это я – как утверждалось за обедом – изобрел мисс Милли.

– Ну, мне кажется, можно было понять так, что вы пока еще не получили патента. Я только хотела сказать, не нужно, в суматохе разных других дел, слишком ею пренебрегать.

Растроганный, удивленный совпадением ее просьбы с просьбой Кейт, Деншер быстро спросил себя, не сможет ли такое совпадение помочь ему с самой тетушкой Мод. Во всяком случае, он мог хотя бы попробовать.

– Вы все очень заботитесь о том, как мне поступать. Знаете, как раз об этом мне говорила мисс Крой. Она старается держать меня в курсе – она может так много мне о них рассказать.

Ему было приятно представить хозяйке дома такой рассказ о своей беседе с Кейт, который, хотя и соответствуя действительности, мог бы ее вполне успокоить, однако тетушка Мод, с поразительным спокойствием и глядя прямо ему в лицо, приняла это так, словно ее доверие к ним опиралось на совсем иные подпорки. Если она разглядела в его словах скрытое намерение, она и глазом не моргнула, не выказав ни сомнения, ни согласия, только сказала невозмутимо:

– Да, она и сама готова на что угодно ради своей подруги, так что ее поучения не расходятся с ее поступками.

Деншеру очень хотелось бы выяснить, знает ли тетушка Мод о том, как далеко заходит преданность ее племянницы. Более того, он был несколько озадачен столь неожиданной гармонией в этом особом случае; из-за чего он тут же задумался, да не решила ли миссис Лоудер использовать американочку, чтобы та отвлекла его внимание от Кейт, а мастерское владение Кейт этим сюжетом не было ли лишь притворством, предназначенным для ее тетки? Что, при всем том, могло в результате статься с самой американочкой, если учитывать это последнее обстоятельство, было поэтому вопросом, нисколько не терявшим своей остроты. Однако вопросы могли и подождать, а пойти навстречу пожеланию миссис Лоудер, как он понимал, оказалось очень легко.

– Знаете, дело вовсе не в том, что я хоть сколько-нибудь сопротивляюсь. Я нахожу мисс Тил очаровательной.

Этого-то ей и было нужно.

– Так не упустите свой шанс.

– Единственное препятствие, – продолжал Деншер, – ведь она – что естественно в такое время – уезжает из Лондона и, как я слышал, – за границу.

Какое-то мгновение тетушка Мод выглядела так, будто пыталась сама разрешить это осложнение.

– Она не уедет, – улыбнулась она, несмотря на это, – пока снова не повидается с вами. Более того, когда она поедет… – Она замолчала, оставив его в недоумении. Но когда через минуту заговорила снова, он растерялся еще сильнее. – Мы тоже поедем.

Деншер улыбнулся и сам счел свою улыбку несколько странной.

– А что мне за польза от этого?

– Мы будем где-нибудь рядом с ними, а вы к нам приедете.

– О! – произнес он довольно неловко.

– Я сама об этом позабочусь. Я хотела сказать – я вам напишу.

– Ах, спасибо! Спасибо вам! – И Мертон Деншер рассмеялся. Тетушка Мод и в самом деле обязывала его его же честным словом, и честь его несколько поежилась от того, как, по его собственному мнению, он – довольно беспомощно – позволял ей верить, что на его слово можно положиться. – Есть масса самых разных обстоятельств, которые придется учитывать, – туманно добавил он.

– Несомненно. Но среди них есть одно величайшей важности.

– Так скажите какое, прошу вас!

– Важно не пропустить величайший шанс вашей жизни. Я прекрасно отношусь к вам. Я о вас забочусь, оберегая его для вас. И я могу – я могу вымостить для вас эту дорожку. Девочка очаровательна, она умна, она добра. И ее состояние – это целое состояние!

В этом и была вся она – тетушка Мод! Частички мозаики сложились для Деншера в цельную картину, когда он прочувствовал, как она откупается от него, и откупается – это было бы смешно, когда бы не было так грустно! – деньгами мисс Тил. Он осмелился, довольно насмешливо, счесть ее совет несколько экстравагантным.

– Благодарю вас за великолепное предложение…

– Того, что мне не принадлежит? – Миссис Лоудер ничуть не смутилась. – Я и не утверждаю, что оно принадлежит мне, – но нет никаких причин, почему бы оно не стало принадлежать вам. И учтите, – настойчиво продолжала она, – я не из тех, кто бросает слова на ветер. А вы, между прочим, мне кое-чем обязаны, если хотите знать.

Он очень явственно ощущал ее давление, он чувствовал, понимая ее основания, как она последовательна, он даже понимал, до некоторой степени, – и это тут же получило странное подтверждение, – что она говорит правду. А правда ее, кстати сказать, заключалась в том, что она верила, что его можно подкупить, и эта вера, пока они стояли там и беседовали, не только для нее, но и для него самого высвечивала невозможное.

– Разумеется, я хорошо понимаю, как обязан вам за ваше хорошее отношение ко мне. Например, я так благодарен, что вы меня сегодня пригласили…

– Ну конечно, мое сегодняшнее приглашение тоже часть этого. Но вы просто не знаете, – добавила она, – как далеко я зашла ради вас.

Он покраснел так, будто вся его честь бросилась ему в лицо, но снова рассмеялся как мог:

– Зато я вижу, как далеко вы заходите.

– Честнее меня нет женщин на свете, но я сделала для вас то, что считала необходимым. – И затем, тогда как ее мрачная серьезность заставила Деншера лишь удивленно взирать на нее, продолжила: – Чтобы открыть вам дорогу, это было необходимо. От меня это имеет вес. – Он не сводил с нее удивленных глаз, и она, не менее удивленно, спросила: – Вы что, не понимаете? Я ради вас произнесла необходимую ложь. – Деншер по-прежнему демонстрировал ей пошедшее красными пятнами лицо и растерянную улыбку. Несмотря на это, произнося свои слова с силой и так, будто он, минутку поразмыслив, должен был понять, что она имела в виду, она закончила: – Теперь я полагаюсь на то, что вы подтвердите мои слова. – И, отвернувшись, она отошла прочь.

Минутку поразмыслить он, естественно, смог более свободно, когда уже покинул дом на Ланкастер-Гейт. Он направился по Бейзуотер-роуд, но вдруг замер под неяркими звездами у новой церкви, посреди площади, что, протянувшись к востоку, открывалась по левую сторону от него. Он пережил краткий приступ тупости, но теперь понял. Миссис Лоудер гарантировала Милли Тил – через миссис Стрингем, – что Кейт к нему равнодушна. Она подтвердила, через этого же посредника, что привязанность существует только с его стороны. Он догадался, он догадался и поэтому понял, что означало в ее устах «открыть ему дорогу». Она обрисовала Кейт просто сочувствующей ему, с тем чтобы Милли тоже ему посочувствовала. Ее ложь действительно была «необходимой» – самой необходимой из всех возможных и самой глубоко и ярко дипломатичной. Так что Милли была успешно обманута.

V

Встретиться с бедняжкой Милли наедине, как сразу же почувствовал Деншер, означало в конечном счете явиться к ней в значительной степени на прежних основаниях – на тех же, что позволили ему трижды посетить ее в Нью-Йорке; новое его явление, когда он снова встретился с нею лицом к лицу, вряд ли можно было счесть чем-то более значительным, чем простое признание, с некоторым элементом удивления, этого прежнего базиса. Все, кроме этого, все, что его смущало, отлетело прочь через пять минут после его прихода: было на самом деле чудесно, что их замечательные, их приятные, их допустимые и благопристойные и безопасные американские отношения – закономерность которых он вряд ли мог достаточно ярко обрисовать словами – сейчас, казалось, ничуть не были потревожены изменившимися обстоятельствами. Они оба с тех пор пережили великолепные приключения: для него таким приключением стала психологическая аннексия – интеллектуальное освоение – ее страны; а теперь, в данный момент, похоже, что самое великолепное в его приключении – это обретенное осознание иных мотивов, чем те, что служили ему раньше. Деншер спросил в отеле, сможет ли он повидать мисс Тил, на следующий день после обеда у миссис Лоудер, заранее ярко, с тревогой представляя себе, какую роль станут играть для него теперь, в любых контактах с Милли, столь странно совпавшие и поистине излишние попытки Кейт и миссис Лоудер изобразить девушку интересной. Она и без них была достаточно интересна – это вроде бы неожиданно вспомнилось ему сегодня – и прелестна и восхитительна, как милосердно утверждали обе эти дамы; такое могло в зародыше погубить ростки дружбы, и так уже неизбежно ограниченной, но совершенно открытой для него к продолжению. Однако стремление бросить эту затею было, к счастью, побеждено здравым смыслом и добрым расположением духа Деншера, известной живостью его ума, помогавшего ему, при содействии воображения, многое понимать и оправдывать – то есть качествами, радоваться которым так, как в этот момент, у него прежде никогда не было повода. Многие мужчины – практично рассудил он – не отнеслись бы ко всему этому так спокойно, потеряли бы терпение, сочтя упомянутую просьбу иррациональной, непомерной, и, быстро расправившись с проблемой, обернули бы дело так, что дальнейшее знакомство с мисс Тил стало бы невозможным. Он ведь говорил с Кейт о том, что эту молодую женщину «приносят в жертву», и это – поскольку это касается его самого – станет одним из способов ею пожертвовать. Впрочем, это был вовсе не тот подход, до которого, со вчерашнего вечера, прояснился его поначалу озадаченный взгляд. И дело не в том, что он был не из тех мужчин, что способны «бросить» женщину: он понимал, что он из тех, кому хватает ума различить, в каком случае прекращение отношений – меньшее зло и меньшая жестокость. Дело в том, что ему слишком нравились все, кого это касалось, чтобы он мог по собственной воле показать им, что он человек несговорчивый или просто ни к чему не пригодный. Ему – мало сказать! – нравилась Кейт и явно, в достаточной степени, нравилась миссис Лоудер; ему особенно нравилась сама Милли, и разве он не почувствовал прошлым вечером, что ему понравилась даже Сюзан Шеперд? Он никогда раньше не замечал за собой такой всеобъемлющей снисходительности. Во всяком случае, таков был фундамент, чем бы это ни объяснялось, строя на котором он был бы просто «тюфяком», если бы не сумел так или иначе пойти навстречу им всем. Если он обнаружит, что не способен это осуществить, у него еще останется достаточно времени. Идея осуществления этого кристаллизовалась у него в уме в таком виде, который не только обещал массу интересного, но, поистине, в случае успеха еще и величайший энтузиазм, однако в случае неудачи придал бы провалу прямо-таки варварский характер.

Итак, явившись на Брук-стрит с самыми лучшими намерениями, но одновременно допуская возможность некоторой первоначальной неловкости, Деншер, к своему великому облегчению, обнаружил, что его ноша оказалась неожиданно легкой. Ощущение неловкости, неминуемо присущее только что столь изобретательно возложенной на него ответственности, сразу же обернулось к нему другой стороной. Эта сторона явилась ему его прежним впечатлением, которое теперь полностью восстановилось в его памяти, – впечатлением, что американские девушки, в тех редких случаях, когда обладают обаянием Милли, несомненно, самые легкие в общении люди. Было ли случившееся в Нью-Йорке результатом того, что эта представительница определенного класса с самого начала была привержена принципу легкости общения так, что никакие последующие события не могли сделать общение с ней трудным? Сейчас это показалось ему гораздо более вероятным, чем в предыдущем случае, когда он провел с Милли час или два в присутствии Кейт. На взгляд Деншера, Милли Тил не заметила никаких сложностей, когда везла его и его спутницу к себе в отель из Национальной галереи и угощала их ланчем, поэтому трудно было бы предположить, что возникшие сложности могли так быстро показаться ей особенно тяжкими. Предлог для визита у Деншера был, к счастью, самый простой и самый удачный; самое меньшее, что он мог сделать из того, что требовали приличия, после их столь благоприятного знакомства, – это зайти и осведомиться, поскольку он узнал, что их встрече за обедом помешало ее нездоровье. А кроме того, произошел прекрасный и неожиданный случай, и он не может не подать знак благодарности, ведь она снова продемонстрировала свое гостеприимство, и теперь уже не только ему, но ему и Кейт вместе. Ну вот он и подает теперь этот знак, каков бы он ни был; и он находит ее прежде всего доступной для общения и очень естественно и мило радующейся его визиту. Он явился после ланча, рано, но не слишком рано, боясь, что она могла бы куда-то уехать, если достаточно хорошо себя чувствует, но все же застал ее дома. При этом он беглым внутренним взором оценил комментарий, какой Кейт могла бы сделать по этому поводу: его и самого не покидала мысль, что Милли могла, по собственному разумению, остаться дома, ожидая, после разговора с миссис Стрингем, что имярек может к ней зайти. Он даже – так приятно все оборачивалось – радовался тому, с какой свободой мысли он приветствовал, учитывая такое свое предположение, новое свидетельство прекрасного женского лицемерия. Он зашел так далеко, что стал наслаждаться уверенностью, что девушка осталась дома из-за него: это помогло ему наслаждаться тем, что она вела себя так, будто его вовсе не ждала. То есть она выразила ровно столько удивления, сколько требовалось, ни на йоту не преувеличив: вполне ощутимо вынесенным из этого уроком стало то, что, поскольку последние прозрения Деншера раскрывали ему двери на любой недостаток естественности в их встречах, он мог доверить Милли заботу об этом не только ради него, но и ради нее самой.

Она и начала осуществлять эту заботу – совершенно восхитительно, – как только он вошел, оборотившись к нему от стола, где, очевидно, была занята писанием писем: это дало ему прекрасную возможность выразить обеспокоенность ее нездоровьем, которую она в первую же минуту чудесно прогнала прочь. Она никогда, никогда – понимает ли он ее? – не будет для него нездорова; и то, как он это понял, то ответное чувство удовольствия, которое он не умел – и сознавал это – скрыть, создало возможность, как он очень скоро вынужден был признать, для начала более близких отношений между ними. Когда такое происходит меж двумя людьми, они оба, по правде говоря, не могут не осознавать возникновение отношений. Сама ситуация заставляет человека осознать это, если оказывается, что он этого не осознал. Милли позволила ему спросить – им на это хватило времени; от его упоминания о том, что ее приятельница объяснила свое прибытие на Ланкастер-Гейт без нее как неизбежность, она отмахнулась, отметая, столько же выражением глаз, сколько и улыбкой на устах, всякую почву для беспокойства и любую возможность настаивать. Как она себя чувствует? – Ну как? – как он видит; и так как у нее есть свои причины хотеть где-то появляться или не хотеть, то это никого не касается. Рассказ Кейт о том, что Милли слишком горда, чтобы позволить себя жалеть, что она яростно застенчива в отношении столь личной тайны, пришел ему на ум, и он обрадовался, что смог понять намек, особенно потому, что хотел его понять. Вопрос, с которым так быстро расправилась девушка, – «Ах, не стоит и говорить об этом. Со мной все в порядке, благодарю вас!» – оказался как раз таким, какой Деншер был только рад отогнать от себя. Вопреки просьбе Кейт по этому поводу здоровье мисс Тил его совершенно не касалось: его интерес был пробужден во имя сочувствия, а сочувствие было именно тем чувством, какое овладело им после первых же двух минут, именно тем, какое ему пришлось заглушить в себе до еле слышного шепота. Его послали повидать ее, чтобы он почувствовал к ней жалость, а ему еще нужно разобраться, как сильна может стать его глубоко личная жалость к ней. Может быть, это означает, что ему ее вовсе не жаль? – поскольку, к чему бы он в конце концов ни пришел, ему никогда нельзя будет позволить ей заметить это даже краешком глаза. Вот так, неожиданно, почва совершенно очистилась, хотя потребовалось немного больше времени, чтобы он смог ясно понять, сначала с внутренней усмешкой, а потом с некоторым уважением, что здесь сработало более всего. Совершенно необычайно, совершенно поразительно, ему становилось все яснее, что если его жалости не придется отступить перед какими-то другими обстоятельствами, она неизбежно отступит перед жалостью самой Милли. Ибо ситуация перевернулась именно таким образом: Деншер нанес свой визит, чтобы проявить жалость к Милли, – но он нанесет новый визит – если нанесет, – чтобы она почувствовала жалость к нему. Положение, в котором он оказался, рассудила девушка – ведь когда-то он пришелся ей по душе, – сделало его объектом, достойным такой степени нежности; он почувствовал, что она рассудила именно так, и прочувствовал это как нечто такое, с чем ему реально, из порядочности, из чувства собственного достоинства, из простой честности, придется считаться.

Очень странным, конечно, было то, что поначалу вставший перед ним вопрос – вопрос, поставленный там Кейт, – оказался совершенно неожиданно смещен другим вопросом. Этот другой, как легко было увидеть, возник сразу же с проявлением прелестного заблуждения Милли, ее напрасного милосердия; все это подготовило ему такой замечательный приступ угрызений совести, какой можно было только желать, при одной мысли о котором его бросало в дрожь. Если он вызывал интерес, то потому, что был несчастен, а если несчастен, то потому, что его страсть к Кейт истрачивалась напрасно, раз Кейт к нему равнодушна – а это неумолимый факт, так как она не оставила у Милли никаких сомнений на этот счет. Что, сверх всего, стало ясно Деншеру, так это какое четкое впечатление о своем отношении к нему, какую яркую картину его собственной неудачи нарисовала, вероятно, Кейт своей подруге. Первая же четверть часа у Милли Тил высветила для него прямо-таки пламенным светом вот какое умозаключение: все шло почти так, будто другая участница их замечательного взаимопонимания была с ними во все время их разговора, заехала, находясь где-то поблизости, взглянуть на свою работу. Мнение Деншера о значимости ее работы изменилось с того момента, как он сумел увидеть, как это выразилось у бедняжки Милли. Поскольку было неправдой то, что он не любим, его право выступать в этой роли утрачивало свою важность, и, если он не будет соблюдать осторожность, он может обнаружить, что его оценки сильно расходятся с прямотой и добросовестностью душевного расположения Милли. Вот где было место для щепетильности, вот где была необходимость задуматься над тем, что он собирается сделать. Если ему не подобает принимать сочувствие на полностью ложном основании, где гарантия, что, если он продолжит его принимать, он не начнет и сам притворно жаловаться, чтобы не отказываться от сладкого? Сочувствие – со стороны очаровательной девушки – льстило и успокаивало на любом основании, и ему не пришлось далеко ходить, чтобы вспомнить, что он пока еще не сделал ничего, вводящего в заблуждение. Это Кейт прибегла к обману на его счет, его поражение было не его изобретением; его собственная ответственность начнется, как можно было бы сказать, когда он сам начнет претворять это изобретение в жизнь. Острие проблемы, однако, виделось в различии между претворением и непретворением его в жизнь: именно это различие и становилось поводом для угрызений совести. Он с тревогой видел, как это острие вырастает перед ним: все становилось претворением, если он не произнесет определенных слов. «Если я нравлюсь вам потому, что она меня не любит, то в этом нет ни на йоту правды: она ужасно любит меня!» – таковы были бы эти определенные слова; однако в то же время существовали столь же определенные и слишком ощутимые затруднения, мешавшие ему их произнести. Не будет ли, в сущности, столь же неделикатным произнести их, как оставить ее в заблуждении? – даже если не считаться с тем, что это, так сказать, выведет на чистую воду Кейт, в отношении которой это станет чем-то вроде предательства. План Кейт представлял собой нечто настолько необычайно значимое для нее самой, что Деншер чувствовал, что всячески отталкивает от себя сложности, связанные с оценкой этого плана. Не выдавать женщину, которую любишь, но всячески поддерживать ее даже там, где она ошибается, – раз уж они прошли определенный путь вместе – это, скорее всего, было главным среди всех неизбежных и порой унизительных крайностей любви. Разумеется, преданность предписывалась превыше всего в том, что касалось любого проекта Кейт, каким бы отклоняющимся от прямого пути он ни был, но имевшего целью принести человеку только добро.

Деншеру нужно было набраться твердости, чтобы не испытывать благоговейного ужаса перед невероятным количеством добра, которое его дорогая подруга, по всей видимости, желала ему принести. В одном он, по крайней мере, мог быть уверен: Милли Тил не станет сама торопить его с просьбой о вмешательстве. Она ни за что, никогда не спросит: «Неужели это совершенно невозможно, чтобы Кейт со временем серьезно увлеклась вами?» – вопрос, без которого ничто не окажется менее деликатным с его стороны, чем решительно сказать ей правду. Кейт гораздо свободнее, чем он, сможет сделать это, если Кейт, из некоторой осторожности или из искреннего раскаяния – короче говоря, по более достойной причине, – пересмотрит свой план; и все же он спрашивал себя, что он, если этого не случится, сможет сделать такого, что не будет более низким, чем ничего не делать? Этот вопрос снова вернул его к тому факту, что он нравится бедняжке Милли. Она объяснила это себе простым и прелестным обстоятельством, которое предоставило ей требуемый предлог. Обстоятельство это выражалось в полученном ею впечатлении, сохраненном и лелеявшимся, а предлог – превыше всего прочего – был побуждением действовать на этом основании. То, что она теперь была так убеждена в этом, давало ей уверенность, что она наконец может действовать; так что то, что Деншер сумел поэтому сейчас затронуть в ее душе, был корешок чистой радости. Именно чистая радость подняла голову и расцвела в Милли, пока наш молодой человек сидел с нею, а девушка говорила ему такие вещи, которые, казалось, буквально срывали слова с его губ. Это было даже не в полном смысле все то, что она реально говорила, а скорее значение ее речей в свете того, что он о ней знал. Например, то, как она дала понять, чтобы он не задавал вопросов о ее здоровье, – быстро, смело и с ненавязчивым искусством позволив его воображению воспринять истину, о которой она не произнесла ни слова. «Для вас я здорова – это все, что вас касается, все, о чем вам следует беспокоиться. Я никогда не буду настолько противной, чтобы плохо чувствовать себя для вас. Прошу вас, беспокойтесь обо мне как можно меньше, меньше щадите меня. Короче говоря, не опасайтесь игнорировать мою „интересную“ сторону. Вы же видите, даже сейчас, пока вы здесь находитесь, что она не единственная – есть еще масса других. Надо только отдать им должное, и мы легко найдем общий язык». Вот что было изящно обернуто в ее слова и что явствовало из них о ее впечатлениях и намерениях. Милли попыталась навести Деншера на разговор о его американских делах, но сегодня ему этого не хотелось. Думая о том, как в тот, другой день, при Кейт, он сидел здесь, долго и самодовольно «вещая», он винил себя за то, что переиграл, перестарался, сделал более очевидную – хотя бы по видимости – «стойку» на принимавшую их девушку, чем, во всяком случае тогда, намеревался. Он поменялся с Милли ролями, расспрашивая ее о Лондоне, о ее взгляде на лондонскую жизнь, и был только рад отнестись к ней как к человеку, с кем можно поговорить о темах иных, чем недомогания и боли. Он заговорил с ней о полученных им во время обеда на Ланкастер-Гейт свидетельствах того, что она явилась в Лондон, чтобы покорять; и когда она встретила это с полным и веселым согласием – «Да как же мне было не стать гвоздем сезона, „Этой-как-ее-там“, не стать для всех притчей во языцех? Что я могла с этим поделать?» – они прямо-таки по-братски свободно обсудили все, что происходило с каждым из них с тех пор, как прервались их встречи в Нью-Йорке.

В то же время, пока многое, быстро следуя одно за другим, прояснялось для них – прояснялось в особенности для Деншера, – ничто, вероятно, не выступало так выпукло, как странное влияние их теперешних обстоятельств на их отношение к своему нью-йоркскому прошлому. Похоже, что они до сих пор не понимали, как «близки» они стали с самого начала, как будто бы, странным образом, им вспоминалось больше моментов дружеской близости, чем у них тогда хватило бы на это времени. Сейчас их отношения были настолько осложнены тем, что они успели сказать, или тем, чего не сказали, что могли искать – для оправдания столь необычайно быстрого развития – возврата к одному из тех небывалых периодов, в которых благоприятные черты получили свое начало. Деншер вспомнил, что говорилось у миссис Лоудер о ступенях и этапах на жизненном пути человека, пропущенных им в результате его отсутствия, и об ощущении, с которым он впоследствии видит их снова; он припомнил и еще кое-какие вещи и воспользовался случаем, чтобы сообщить обо всем этом Милли. То, о чем он не мог упомянуть, смешивалось с тем, что он рассказал ей, так что, несомненно, было бы трудно определить, какая из этих двух групп играла тут главную роль. Оставаться лицом к лицу с этой юной леди заставляла Деншера сила, естественно присущая самому их положению и действовавшая на каждый его нерв с быстротой тех сил, какие тонко чувствующие люди считают неподвластными контролю. Поток, получивший такое определение после первых же пятнадцати минут в этой комнате, стал для него, если исключить абсурдность сравнения очень малого с несравненно великим, чем-то сходным по силе стремнинам Ниагарского водопада. Не поддающееся критике знакомство умного молодого мужчины с отзывчивой молодой женщиной не могло пойти никак иначе, чем развиваться далее, и предпринятый Деншером эксперимент так и шел, шел и шел. Вероятно, ничто так не способствовало тому, чтобы он шел и шел, как то весьма заметное обстоятельство, что в своих разговорах они ни словом не упоминали о Кейт, хотя если бы перед ними встал вопрос о том, что происходило в последние недели, ничто из произошедшего не могло бы сравниться с явным преобладанием Кейт. Деншер как раз накануне обратился к Кейт за инструкциями о том, как ему поступать по отношению к ней самой, однако его просто коробило от того, как мало она смогла ему сказать. Она, разумеется, предупредила его, что этих инструкций будет недостаточно; но ее правда выглядела совершенно иначе, когда была высказана ему Милли. Это доказало ему, что американочкой фактически манипулируют, однако тут ему пришло в голову, что ему, скорее всего, вполне удобно будет снова расспросить Кейт. Ему хотелось бы поговорить с ней, прежде чем идти дальше, выяснить, действительно ли она хотела, чтобы он добился именно такого успеха. Понимая эту разницу, как мы уже сказали, он заново осознал, что – естественно – может сделать свой визит очень кратким и больше его не повторять; однако самым странным в происходящем было то, что доводы против такого исхода возникли бы как раз из прелестно красноречивых маленьких обиняков Милли Тил.

Конечно, они вполне могли быть опрометчивыми, поскольку усиливались тем, что она поступала, основываясь на воспринятых ею заверениях. По поводу этих заверений она явно нисколько не колебалась, ибо разве они не обладали тем достоинством, что давали ей шанс? Деншер ясно представлял себе, чувствовал, как она это восприняла: это был шанс – не более того, но и не менее – помочь ему, насколько позволяла ей ее свобода. С этим шансом и оставила ее Кейт: «Выслушать его? Мне? Ни за что! Можешь делать с ним, что тебе заблагорассудится». Что Милли «заблагорассудилось» делать, как мы видим, то она и делала: беглый взгляд нашего молодого человека на это значил для него не менее, чем значил бы беглый взгляд на особую жестокость разрыва с этой девушкой. Такой выбор издавал застенчивый аромат героизма, поскольку ему нисколько не способствовала проблема расставания с Кейт. Милли вела бы себя так же очаровательно с Кейт, как и с ее обожателем; она вытерпела бы любую боль, какую мог причинить ей самый вид – если бы она продолжала видеться с ними – обожателя, брошенного ею самой в объятия обожаемой. Вряд ли потребовалось бы что-то еще, чтобы заставить его задуматься, не столкнулся ли он сейчас с одним из тех редких случаев экзальтации – пищи для литературы, для поэзии, – когда счастливая судьба мужчины с женщиной, которая его не любит, решительно устраивается с помощью той, что любит его? Казалось, Милли сказала себе: «Ну что ж, он хотя бы сможет встречаться с ней в моем обществе, если это что-то для него значит; так что мне ничего не остается, как только сделать мое общество привлекательным». Она и не могла бы создать иного впечатления, если она действительно так рассудила. Тем не менее все это не помешало ему вскоре спросить ее так, словно ее собирались забросить в дальние дали:

– А теперь скажите мне, что будет с вами дальше? Не начнете ли вы посещать, один за другим, загородные дома?

Она отвергла эту идею, просто покачав головой, однако выражение ее лица при этом не могло не выдать ему, хотя бы отчасти, ее невысказанное отношение к такой возможности – вероятнее всего, давнее и стойкое, – к действиям такого рода вообще. Во всяком случае, теперь они были не для нее.

– О нет! Мы уезжаем за границу на несколько недель – подышать горным воздухом. Этот план живет с нами уже много дней, нас удерживали здесь последние необходимые дела. Но теперь все уже закончено, и попутный ветер надувает наши паруса.

– Желаю вам легко скользить под этим ветром! Но когда же, – спросил он, – вы предполагаете вернуться?

Милли выглядела ужасно неуверенной; затем, как бы желая исправить что-то, сказала:

– Ну, когда ветер переменится. А что вы собираетесь делать со своим летом?

– Ох, я проведу его за грязной работой, залью его продажными чернилами. Мою работу в вашей стране сочли всего лишь забавой. Видите, какое удовольствие – как у нас считают – может доставить ваша страна. Мой отпуск истрачен.

– Мне жаль, что вам пришлось его истратить, – сказала Милли, – и совсем в другое время по сравнению с нашим. Если бы вы могли поработать, пока мы работали…

– Тогда я смог бы забавляться, когда забавляетесь вы? О, для меня тут разница невелика. И в том и в другом для меня есть понемногу и того и другого – и работы, и забавы. Но вы и миссис Стрингем, с миссис Лоудер и мисс Крой – вы все, – продолжал он, – предавались, подобно чернорабочим или черным невольникам, тяжкому физическому труду. Ваш отдых – это то, что вы заслужили, то, в чем вы нуждаетесь. Мой же труд сравнительно легок.

– Очень верно, – улыбнулась Милли, – но все равно мне мой труд нравится.

– И вы потом не чувствуете себя «вымотанной»?

– Нисколько. Я не чувствую усталости, когда мне интересно. О, я могла бы зайти так далеко!

Деншер призадумался.

– Тогда – почему же не зашли? – ведь, как мне сказали, весь Лондон был у вас в кармане?

– Ну, тут я как бы экономлю: откладываю что-то про запас. Мне такое удовольствие доставляло все то, о чем вы говорите – хотя ваше изложение просто фантастично, – что я осторожничаю по поводу его будущего, о котором не могу не беспокоиться. Мне хочется – просто из интереса к тому, что у меня было и что, возможно, еще будет, – избежать глупых ошибок. А способ их избежать – это отдалиться снова на некоторое расстояние и уже оттуда рассмотреть ситуацию. Я хочу сохранить все это в свежести, – завершила она, видимо сама довольная таким изобретательным ответом. – Сохранить это в свежести, благодаря такой осторожности, вплоть до моего возвращения.

– Ах, значит, вы все же возвратитесь? Можете вы пообещать мне это?

Ее лицо буквально просияло в ответ на его просьбу об обещании, но она сделала вид, что ей надо немного поторговаться.

– Но разве Лондон зимой не слишком ужасен?

Он хотел было переспросить – «для больного?», но его остановила резкость такой постановки вопроса, и он ответил, как если бы она имела в виду светскую жизнь Лондона зимой:

– Да нет… Мне нравится – то одно происходит, то другое; людей становится поменьше, и для нас он обретает то преимущество – если вы зимой сюда приедете, – что мы сможем гораздо чаще вас видеть. Так что, пожалуйста, появитесь здесь снова – ради нас. Если, конечно, речь не идет о климате.

Теперь она выглядела немного серьезнее.

– Если речь не идет о чем?

– Ну как же – о мотивах ваших переездов. Вы только что упоминали, что едете за границу из-за этого.

– Из-за горного воздуха? – вспомнила она. – Ну конечно же – всякому хочется уехать из Лондона в августе.

– Конечно, даже очень! – Он вполне ее понимал. – Хотя я рад, что вы задержались в городе достаточно долго, чтобы мне удалось вас здесь застать. Во всяком случае, – продолжил он, – испытайте нас еще разок.

– Кого же вы имеете в виду под словом «нас»? – моментально заинтересовалась Милли.

Вопрос на мгновение озадачил Деншера, представляя, как ему виделось, возможный намек на него самого и Кейт, упоминать которую он точно так же, как и его хозяйка, вовсе не предполагал. Но выход оказался простым и легким.

– Я имею в виду всех нас вместе, каждого, кого вы найдете по возвращении готовым окружить вас вниманием и заботой.

Это все же заставило ее, в свойственной ей необычайно очаровательной манере, снова бросить ему вызов:

– При чем тут забота?

– Это, разумеется, слишком бледное слово. То, чем мы в самом деле окружим вас, гораздо точнее было бы назвать поклонением.

– Ну, насчет точности – это уж как вам понравится! – И тут наконец прозвучало имя Кейт. – Люди, ради которых я бы поспешнее всего вернулась сюда, – те, кто вам знакомы. Я бы вернулась ради миссис Лоудер, которая была так замечательно добра ко мне.

– И ко мне тоже, – сказал Деншер. – Я чувствую, – добавил он, так как Милли сначала никак не прореагировала на это, – что, в полную противоположность всему, чего я мог ожидать, я с ней очень подружился.

– Я тоже такого не ожидала – что все обернется так, как обернулось. Но с Кейт, – сказала Милли, – я этого ожидала. Я вернусь сюда и ради нее. – И она продолжила: – Я сделаю все, что угодно, ради Кейт.

Говоря так, она смотрела на него чистосердечно, ясно сознавая значение своих слов; она могла бы в этот момент устроить ловушку остаткам идеальной прямоты Деншера, еще способной собраться с силами и начать действовать. Позднее он признавался себе, что в тот момент все для него повисло на волоске. «О, я знаю, что можно сделать для Кейт!» – тут и повис для него на волоске разрыв со всем этим, от чего, как он чувствовал, удерживал его некий элемент в его сознании, пока еще более сильный. Доказательством верности упомянутого предположения служило его молчание: противостояние порыву во всем признаться – вот что он совершал в этот момент ради Кейт. Кроме того, порыв пришел и прошел довольно быстро; в следующую минуту Деншер уже пытался облегчить для самой Милли ее же намек.

– Конечно же, я знаю, какие вы близкие подруги, и, конечно, понимаю, – позволил он себе добавить, – как велика может быть преданность такой очаровательной девушке, как вы. Это будет замечательно доброе дело со стороны Кейт для всех нас – я имею в виду, если она убедит вас вернуться.

– Ох, вы даже не подозреваете, как тяжко я вишу на ее руках! – воскликнула Милли.

Ему ничего не оставалось иного, как принять такой вид, будто он размышляет над тем, сколько же он знает.

– Ах, – произнес он, – Кейт довольно властная, но она – настоящий мастер во всем.

– Она просто великолепна. Но я не могу сказать, что она властно со мной обращается.

– Нет, это не ее стиль. Во всяком случае, такое ей не подобает, – улыбнулся Деншер.

Тут, однако, он вспомнил, что ему как раз не следует проявлять неподобающе близкое знакомство со «стилем» Кейт, и он не стал развивать тему дальше, упомянув лишь – с наилучшими намерениями, имевшими к тому же то достоинство, что не отклонялись от истины:

– Впрочем, я не убежден, что так уж знаю ее – в прямом смысле слова «знать».

– Ну, если подумать, и я тоже! – засмеялась Милли.

Эти слова, стоило ему только их услышать, породили у него чувство ответственности за свои собственные, хотя в минуту воцарившегося после них молчания ему хватило времени признать, что в его собственных словах, в общем-то, не было ни грана фальши. Поэтому казалось странным, что он смог зайти так далеко – если это и правда было «так далеко», – нисколько не сфальшивив. Такое наблюдение он вполне мог бы высказать и самой Кейт. И прежде чем он заговорил снова, прежде чем заговорила Милли, ему хватило еще времени на большее – на то, чтобы почувствовать, как справедливо будет все сказать, все оборвать именно сейчас, если он действительно решил более не продолжать. Похоже было, что он сам загнал себя в угол, загнал себя туда своими последними словами, так что от него одного зависело, сумеет ли он из него выбраться. Молчание, тянувшееся всего минуту, могло даже породить у него ощущение, что она ждет, желая посмотреть, как ему удастся это сделать. Их молчание в следующий момент заполнилось звуками, не совсем обычными для августовского Лондона, – звуками, доносившимися с улицы: это гремели, приближаясь к ним, тяжелые колеса кареты и копыта лошадей, обученных «ступать», высоко поднимая ноги. Грохот, встряска, довольно сильное дребезжание, за которым, по-видимому, последовала остановка у входа в отель, в свою очередь сопровождавшаяся несколько более тихими подскоками и перестуком копыт.

– Ого! – воскликнул, смеясь, Деншер. – К вам – посетитель, и не менее чем в ранге посла!

– Это всего лишь моя наемная карета – она так делает – ну разве не замечательно? – буквально каждый день. Но мы с миссис Стрингем, в невинности наших сердец, находим это презабавным. – Говоря это, Милли поднялась, как бы желая убедиться в правдивости собственных слов, и, пройдя несколько шагов, оба они очутились на балконе и смотрели вниз на ожидавшую колесницу, представлявшую собой поистине превосходное зрелище. – Неужели она так ужасна?

На взгляд Деншера, она была – если исключить ее абсурдную тяжеловесность – всего лишь приятно помпезна.

– Мне она представляется восхитительным рококо. Но откуда же мне знать? Это ведь вы искушены в таких вопросах, вы – в союзе с высшей мудростью. Более того, вы занимаете такое положение в нашем обществе, благодаря которому ваш экипаж – к данному моменту – в глазах Лондона также занимает соответствующее положение. Но ведь вы собираетесь выходить, и я не должен вас задерживать.

А дальше произошло нечто неожиданное: сначала Милли сказала, что она не собирается никуда выходить, а потом заявила, что с удовольствием выйдет, если ему доставит удовольствие проехаться: ведь всегда находится масса такого, что нужно сделать, а сегодня как раз возникла необходимость сделать несколько дел, вот почему пришлось заказать карету на такой ранний час. Пока она так говорила, они услышали, что кто-то спрашивает Милли, и, возвратившись в гостиную, увидели там слугу, сообщившего о прибытии кареты и готового сопровождать хозяйку. Получилось так, что Милли приняла это за решение проблемы – то есть как будто Деншер с радостью выразил свое согласие. Деншер, однако, несколько задержался с выражением радостного согласия: процесс в его душе, описанный нами выше, пошел сейчас с особой интенсивностью. Его тактика – идти вперед, не останавливаясь, не прекращая отношений, – уже почти лишила его контроля над ситуацией; казалось, он понял, где они оба оказались, и именно теперь он неминуемо должен сделать либо одно, либо другое. Он помедлил несколько мгновений; возможно, ему показалось, что прошло их гораздо больше, чем на самом деле, – ведь он взволнованно наблюдал за собственным промедлением. Он не мог длить его вечно; и – раз уж ему предстояло неминуемо сделать либо одно, либо другое – он скоро осознал, что предпочитает сделать выбор в пользу другого.

– О да! – вымолвил он наконец. – Я с удовольствием поеду с вами. Чудесная идея.

Милли не устремила на него благодарный взгляд, она, пожалуй, даже чуть отвернулась и бросила слуге: «Через десять минут», а затем сказала своему гостю:

– Поедемте куда-нибудь – мне будет приятно. Но я должна попросить у вас немного времени – совсем немного, – чтобы собраться. – Она оглядела комнату, ища, чем бы его занять, задержав его там. – Тут есть книги и всякие вещички – масса всего, а я одеваюсь очень быстро.

Деншер поймал ее взгляд, только когда она уже выходила, и ее глаза показались ему прелестными и трогательными.

Почему особенно трогательными именно в тот момент, он, разумеется, вряд ли мог бы сказать: это органично вливалось, тонуло в его ощущении, что она желает ему угодить. Совершенно очевидно: то, что произошло, явилось результатом ее желания, побудившего его самого, из простой вежливости, пожелать угодить ей, что он теперь вполне успешно и совершил, выбравшись из своего угла. Более того, ему удалось даже завернуть за этот свой угол, как только дверь за Милли закрылась и он остался стоять в гостиной в полном одиночестве. В одиночестве он оставался там минуты три, оставался с массой мелких животрепещущих вопросов, требовавших обдумывания. Одним из них был феномен – типично американский, как сказал бы Деншер, – крайней непосредственности Милли. Можно даже предположить, что в нем Деншер искал укрытия – укрытия в почти исключительном рассмотрении именно этого вопроса – от вопроса иного рода. Однако размышление об этом, что характерно, ни к чему его не привело, ни даже к разумному обобщению касательно американских девушек. Было проявлением непосредственности со стороны его юной приятельницы пригласить его проехаться вместе, притом что она останется с ним в карете наедине, – ведь она ни словом не упомянула о своей компаньонке. Однако своим поступком Милли не поразила его как более современная, «передовая» женщина, чем, скажем, Кейт, а уж она-то не была американской девушкой и могла бы поразить его, разве что так не поступив. Более того, Кейт поступила бы так, хотя вовсе не отличалась такой же непосредственностью, как Милли. Да и потом, Кейт на самом деле поступала так же или очень на то похоже. Помимо всего прочего, они с Кейт были помолвлены, пусть даже, с его точки зрения, достаточно свободное поведение Кейт на людях объяснялось какими-то другими причинами. Но какими бы ни были причины, взаимоотношения Кейт со свободой и свободы с Кейт значительно отличались от тех отношений, какие могли бы его связывать или какие он мог бы выстраивать со свободой или с чем угодно еще во взаимоотношениях с девушкой, которая только что, оставив его, пошла подготовиться к тому, чтобы целиком отдаться ему во власть. Такая мысль никогда раньше не приходила ему в голову, и он бродил по комнате, размышляя и не прикасаясь к книгам, оставленным в его распоряжении. Милли была по-современному решительна, как можно было бы судить, но он не назвал бы ее «передовой» женщиной; в этом смысле Кейт можно счесть отсталой – отсталой сравнительно, как девушка типично английская, и все же «передовой» в самой высокой степени. Впрочем, хотя это ничего не проясняло, Кейт была ведь двумя или тремя годами старше, что в их возрасте нельзя не принимать в расчет.

Так, изобретательно проводя различие, Деншер продолжал неспешно задаваться вопросами, впрочем не слишком медля с осознанием совершенного им поворота за угол. Он так успешно обогнул его, что – и он сам это чувствовал – утратил возможность повернуть обратно, даже несмотря на преимущество, предоставленное ему отсутствием Милли. Если пять минут назад он, вульгарно выражаясь, мог бежать, поджав хвост, то сейчас он бежать уже не мог: ему оставалось только ждать в этой гостиной, с изъязвленной до края совестью. Тем более что трудная проблема очень скоро разрешилась извне: через три минуты появился слуга мисс Тил. За ним явно следовал гость, которого, по всей видимости, слуга встретил у подножия лестницы и имя которого объявил очень громко: «Мисс Крой!» Кейт, появившаяся вслед за ним, при виде Деншера резко остановилась – только, как спустя мгновение отметил, усмехнувшись про себя, Деншер, не от удивления и еще менее от неловкости. Он немедленно представил естественное объяснение – мисс Тил вышла приготовиться к выезду; получив оное, слуга тотчас исчез.

– Ты едешь с ней? – спросила Кейт.

– Да, с твоего одобрения, которое, как видишь, я счел само собою разумеющимся.

– О, – рассмеялась она, – мое одобрение всеохватно! – Кейт была вполне последовательна и прекрасно это восприняла.

– Собственно, я хотел сказать, – продолжал он, так как на него ощутимо подействовала ее веселость, – с твоего живейшего подстрекательства.

Кейт оглядывала гостиную, возможно ища знаков, говоривших о длительности, о характере его визита.

– Ну, пусть – подстрекательство, если тебе так больше нравится. – Она отнеслась к этому как к чему-то приятному, как к успешному выполнению им ее просьбы; и она тут же придумала новую шутку под непосредственным впечатлением от этого. – Так оно и пошло? Знаешь, я, пожалуй, не стану ждать.

– Не повидав Милли? После того, как приехала к ней?

– С тобой на поле боя…?! Я приехала узнать, как она, но она, по-видимому, в порядке. Если она…

Тут он резко ее перебил:

– Да откуда же мне знать? Это ведь не я забочусь о ней, а ты, моя дорогая! Во всяком случае, мне кажется, что ты. – Ему захотелось сказать еще кое-что. У него создалось впечатление, что Кейт слишком легко относится к проблеме, стоившей ему столь тяжких угрызений совести: не означало ли это, что они оба не могут быть одинаково справедливы? Либо она относилась к этому слишком легко, либо он воспринимал все, слишком беспокоясь. В любом случае ему вовсе не хотелось выглядеть из-за этого глупцом. – Я не делаю ничего и – могу тебя заверить – не собираюсь делать ничего иного, кроме того, что мне сказано.

Их взгляды встретились – не очень мирно – из-за необычной резкости его слов, и в ту же минуту он понял, что ему вовсе незачем приходить в возбуждение. В чем, собственно, дело? Кейт задала вопрос так, словно ее реально интересовал его ответ, каким бы он ни был.

– Разве ей не лучше? Раз она смогла тебя принять?

– Милли уверяет меня, что она совершенно здорова.

Интерес Кейт возрастал.

– Я знала, что она так и поступит. – Затем дополнила сказанное: – На самом деле она вовсе не из-за нездоровья осталась вчера вечером дома.

– Из-за чего же тогда?

– Слишком нервничала.

– Нервничала? Из-за чего?

– Ох, ну ты же знаешь! – произнесла она чуть раздраженно, но тут же улыбнувшись. – Я же тебе говорила.

Деншер взглянул на Кейт – восстановить по выражению ее лица, о чем она ему говорила; потом, словно то, что он увидел, и вправду послужило ему подсказкой, произнес:

– Из-за того, что ты ей рассказала?

Кейт сдержанно ему улыбнулась, и получилось так, будто оба вдруг вспомнили, где находятся, готовые к тому, что их застанут врасплох, беседуя приглушенными голосами и все же опасно злоупотребляя представившейся им возможностью: их беседа выходила далеко за грань должного чувства меры. Комната Милли, по всей вероятности, располагалась поблизости, а они говорили такие вещи…! Тем не менее еще несколько минут беседа их продолжалась.

– Спроси ее сам, если хочешь, чувствуй себя свободно, – она тебе скажет. Поступай, как тебе кажется лучше, не беспокойся о том, что я могла или не могла сказать. У меня с Милли все в порядке, – опять улыбнулась Кейт. – Так что, можно считать, ты уже «там».

– Если ты имела в виду, что я уже здесь, – откликнулся Деншер, – то в этом нет сомнений. Если ты к тому же имела в виду, что ее доверие к тебе – это все, с чем мне приходится иметь дело, ты права в том смысле, что она действительно полностью тебе доверяет.

– Вот и бери с нее пример.

– Она ведь все это делает ради тебя. Вывозит меня на прогулку ради тебя, – продолжал Деншер.

– В таком случае ты можешь сделать это немножко и ради нее самой. Я не боюсь. – Она снова улыбнулась.

Он стоял перед нею, вбирая в себя то, что выражало ее лицо и, как это часто бывало, снова поддаваясь воздействию столь многого, что виделось в лице этой девушки и во всей ее личности, во всем ее облике и чего он не смог бы – да и, к его радости, не должен был – описать словами. Такие впечатления не оставляют места словам.

– Я не сделаю ничего подобного ни для кого на свете – только для тебя. Но для тебя я сделаю все, что угодно.

– Ну хорошо, хорошо, – промолвила Кейт. – Вот такой ты мне нравишься.

Он помолчал секунду.

– Можешь поклясться в этом?

– В этом? В чем?

– Как то есть – в чем? В том, что я тебе «нравлюсь». Потому что, знаешь ли, только ради этого я и позволяю тебе делать со мною… бог знает что!

В ответ на это девушка, одарив его удивленным взглядом, сделала разочарованный жест, смысл которого она тут же пояснила:

– Если ты мне не доверяешь, не лучше ли тогда все сразу бросить, прежде чем идти дальше?

– Бросить тебя?

– Бросить Милли. Ты мог бы теперь уйти, а я останусь и объясню ей, в чем дело.

Он помолчал, будто это его поразило.

– А что ты ей скажешь?

– Ну как же – что ты ее не переносишь и что мне ничего иного не остается, как терпеть твое присутствие, сколько смогу.

Он поразмышлял над этим.

– Насколько плохо ты ей обо мне говорила?

– Я отмеряла точно. Так точно, как ты видишь по ее отношению к тебе.

Деншер снова задумался.

– Не думаю, что мне следует принимать в расчет ее отношение ко мне.

– Ну, тогда – как хочешь. Я останусь и сделаю для тебя все, что смогу.

Деншер видел – она говорит искренне, она дает ему реальный шанс, и это само по себе сделало картину четче. Ощущение, что он успел зайти слишком далеко, вернулось к нему не раскаянием, но видением возможного избавления; и теперь он взвешивал последствия не того, что он сделал, а того, что предлагала ему сделать Кейт.

– Ты не думаешь, что это заставит ее – то есть если она меня здесь не увидит – с большей уверенностью заподозрить, что между нами все-таки что-то есть?

Кейт задумалась.

– Ох, откуда мне знать? Это ее, конечно, сильно расстроит. Но тебе-то зачем об этом беспокоиться? Она ведь не от этого умрет.

– Ты хочешь сказать, она скоро умрет?

– Не задавай мне вопросов, если ты не веришь тому, что я тебе говорю. Ты ставишь слишком много условий.

Теперь Кейт говорила тоном умственной усталости, вызванной нехваткой уступчивости, отчего нежелание пойти ей навстречу обрело вид жалкий и некрасивый. К Деншеру вдруг вернулось ощущение собственной неполноценности в таких чертах, о каких мужчина, обладающий хоть толикой вкуса, помолвленный, обещавший действовать совместно, желал бы не сомневаться, желал бы верить, что сумеет их проявить, то есть таких, как воображение, такт и, положительно, даже чувство юмора. Обстоятельства, разумеется, странные, но тем не менее истина заключалась в том, что для него в настоящий момент главным соображением стало: «А что, если мне начать вызывать скуку у этого милого создания?» – и оно тут же преобразилось в слова:

– Если ты снова поклянешься, что любишь меня, я…!

Она оглядела гостиную, взглянула на дверь, на окно, словно он просил у нее больше, чем было сказано.

– Здесь? – Кейт улыбнулась. – Здесь между нами ничего нет.

– Ах, неужели ничего?

Ее улыбка в ответ на это настолько все для него решила, что Деншер шагнул к ней, умоляюще протянув руки, которые девушка тотчас же схватила – и для того, чтобы его остановить, и для того, чтобы их задержать в своих. Задержав их на мгновение, она его и правда остановила, мгновения хватило им, чтобы, держась за руки, обменяться взглядами из самой глубокой глубины; оба молча ждали, чтобы Деншер пришел в себя и вспомнил об осторожности. Щеки его снова обрели цвет, стоило ему осознать, где они находятся, и это дало Кейт точное ощущение новой победы – еще одной из ставших уже обычными, – которая сразу же нашла выражение в другой форме. Едва успев выпустить руки Кейт, Деншер снова, фигурально говоря, взял руки девушки в свои – на сей раз то были руки Милли. Во всяком случае, бросил он не Милли.

– Я сделаю все, чего ты хочешь, – заявил он, словно подтверждая выполнение его условия, что он практически заставил ее в конце концов совершить.

На это заявление, обратившись к своей первоначальной идее, Кейт немедленно прореагировала:

– Ну, если ты такой добрый, я ухожу. Ты сам скажешь ей, что, застав тебя здесь, я не стала ее ждать. Знаешь, скажи это от себя – Милли поймет.

Эти слова она произнесла уже у двери – она была полна решимости; у него же, прежде чем она ушла, возникло новое сомнение:

– Ну знаешь, я не вижу, как она может понять это без того, чтобы понять слишком много.

– Тебе незачем это видеть.

Ему все же понадобилась последняя инструкция:

– Что же, мне идти дальше вслепую?

– Тебе просто нужно быть добрым к ней.

– Оставив все остальное на твою долю?

– Оставив все остальное на ее долю! – поправила Кейт, исчезая из виду.

И все снова вернулось к тому, как все было раньше. Минуты три спустя после ухода Кейт в гостиной появилась Милли в наряде для выхода: в большой черной шляпе, по всем приметам так мало отвечающей последней моде, в прекрасных черных одеждах с ног до головы, с шеей, окутанной бесконечными, как смутно представилось Деншеру, ярдами бесценного кружева, чьи складки у шеи придерживались тяжелыми рядами жемчужин, а концы свисали до самых ступней, словно стола жрицы. Деншер тотчас заговорил с ней о визите и побеге их приятельницы.

– Кейт не ожидала, что застанет меня здесь, – сказал он и сейчас произнес эти слова без всяких затруднений. Он зашел так далеко за угол, что вопрос об одном лишнем слове или большем их количестве уже не стоял.

Милли восприняла его отчет как вполне достаточный: она благоприятно истолковывала все, что могло вызвать неловкость.

– Жаль. Но с нею ведь я часто вижусь.

Деншер понял, что она трактует различие в его пользу и тем оправдывает Кейт. Таков был стиль Милли, когда проблема оставалась на ее долю. Ну что же, теперь на ее долю оставалось все.

Книга седьмая

I

Как только Кейт с Деншером покинули ее на попечение миссис Стрингем (в тот день, когда Милли неожиданно встретила их вдвоем в Национальной галерее и пригласила к себе на ланч), она, оставшись лицом к лицу со своей компаньонкой, почувствовала, что теперь наступил тот миг, в какой воитель в битве за жизнь, своевременно оповещенный об опасности, готовый к бою, как бы заново нащупывая на боку меч, подносит руку к обиталищу своей отваги. Милли крепко прижала руку к сердцу, и две женщины, стоя одна перед другою, выглядели довольно странно. Сюзан Шеперд пришлось принимать их великого доктора, чей визит явно был для нее совсем не малым делом, а Милли неуклонно сохраняла в неприкосновенности созданный ею барьер из приглашенных на ланч гостей – барьер, предохраняющий от общения и предательства, в чем она теперь практически призналась.

– Вы были просто замечательно милы. Притом что, как я вижу, вас переполняло, дорогая, вы вели себя с ними прекрасно. Правда ведь, Кейт бывает очаровательна, когда хочет?

Лицо бедной Сюзи, пытавшейся поначалу вроде бы совладать с другими опасностями, казалось, сперва сводило судорогой, а теперь оно как-то совсем разъехалось. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы добраться до некоей точки в пространстве, ставшей сейчас такой далекой.

– Мисс Крой? О, она очень мила и умна. Она знала. – Миссис Стрингем повторила: – Она знала.

Милли собрала все свое мужество, сознавая, однако, что в этот миг глубоко сочувствует своей подруге. Она разглядела, что та борется – борется всем своим существом, чтобы только не выдать чувства жалости, которое уже само по себе было для нее мукой. Эта борьба показала Милли, как велика была жалость подруги и как, с ее нежностью и совестливостью, должна страдать Сюзан Шеперд. Замечательным и чудесным оказалось то, что такое впечатление сразу же помогло Милли собраться с духом. С грустью подумав о том, на каком более легком основании теперь, после падения барьера, они смогут восстановить свою совместность, она почувствовала: ее немой вопрос получил ответ, встреченный ею с облегчением, больше походившим на радость. Основанием – неизбежным основанием – послужит то, что ей будет жаль Сюзи, которая, по всей видимости, обречена в гораздо более обременительной мере жалеть свою подопечную. Жалость миссис Стрингем может причинить боль миссис Стрингем, но как могла бы причинить кому-то боль ее – Милли – жалость? И она, бедняжка, тут же, на месте, пережила пять минут экзальтации, в течение которых поменялась ролями со своей приятельницей, сделав столь энергичный жест рукою, что в комнате словно пронесся ветерок.

– Кейт знала? – спросила она. – Знала, что вы полны сэром Люком Стреттом?

– Она ничего мне не говорила, но была мягка и мила; казалось, она горит желанием помочь мне пережить этот день. – Однако, вымолвив это, наша добрая дама почти трагически неслышно ахнула, поразившись самой себе. Она смотрела на Милли с притворной храбростью. – Я только хотела сказать, что мисс Крой понимает, когда человек чем-то поглощен. Когда я говорю, что она знает, я имею в виду, что она догадывается. – Ее мина в этот момент была просто героической. – Но ведь она не имеет значения, Милли.

А Милли к этому времени уже чувствовала, что сможет вынести все, что угодно.

– Никто не имеет значения, Сюзи. Никто! – Но ее следующие слова несколько противоречили сказанному. – Он не рассердился, что меня не было дома, чтобы его встретить? Может быть, он именно этого и хотел, чтобы было проще все вам рассказать и все с вами выяснить?

– Он со мной ничего не «выяснял», Милли, – деликатно возразила миссис Стрингем дрожащим голосом.

– Вы ему, наверное, ужасно понравились, правда? – продолжала Милли. – И разве он не мог не подумать, что вы – самая замечательная особа из всех, к кому я могла посоветовать ему обратиться, чтобы разузнать обо мне? Вы же с ним наверняка сразу прекрасно поладили, просто влюбились друг в друга, так что у вас есть теперь огромное преимущество – во мне вы получаете надежную почву для общения, разве нет? И я вижу, что вам наконец удастся найти мне неоценимо полезное применение!

– Дитя мое! Девочка моя! – умоляюще бормотала миссис Стрингем, и видно было, что она боится задеть девушку даже своей мольбой.

– Ну разве он не прекрасен, не хорош сам по себе? – вообще, независимо от того, что он мог сказать, разве это не замечательное новое знакомство? Вы с ним как раз те прекрасные люди, какие мне необходимы, – я это теперь вижу, и знаете, что вы с ним должны сделать? – (Бедная Сюзи только молча взирала на нее, потрясенная и сдерживавшая себя изо всех сил.) – Вы оба должны сопровождать меня до конца. Любым угодным вам способом. Выясните это между собой. Я, со своей стороны, тоже буду прекрасна, и мы – все трое, вместе со всеми другими… о, их будет столько, сколько потребуется ради такого случая, возьмем всех, кого захотим! – станем зрелищем, достойным богов!

Сюзи с минуту размышляла над этим в таком молчании, что ее юная приятельница прямо-таки увидела – и едва удержалась от замечания, – как та принимает ее речь за проявление «симптомов болезни». Это, естественно, подтолкнуло Милли к тому, чтобы заговорить, как она рассудила, определенно и мудро.

– Во всяком случае, он очень интересен, правда? – и это точно к добру. По крайней мере, мы тут не натолкнулись – а ведь вполне могли бы! – на какого-нибудь мрачного субъекта.

– Интересен, моя дорогая? – миссис Стрингем почувствовала более твердую почву под ногами. – Я не поняла, интересен он или нет. Но я поняла, девочка моя, что ваш случай его сильно заинтересовал – так сильно, как только можно желать.

– Разумеется – в том-то и суть. Как и все общество.

– Нет, родная моя, не так, как все общество. Много глубже и со знанием дела.

– Ах, вот вы и попались! – рассмеялась Милли. – Так оно и будет, Сюзи. Вы мне нужны. Так что «выше нос», моя дорогая. Мы прекрасно проведем с ним время. Не надо так беспокоиться.

– Я и не беспокоюсь. – Лицо бедной Сюзи отразило всю возвышенность ее лжи.

В ответ на это, тронутая до глубины души, ее юная приятельница бросилась к ней и встретила объятие, которым было сказано много такого, что превосходило любые слова. Обе женщины, обнявшись, тесно прижались одна к другой, желая утешить друг друга в неназванном горе – горе миссис Стрингем, познавшей муку беспомощности, горе Милли, понявшей, что в такое тяжкое время ей придется думать о Сюзи. Принятая Милли ответственность была неизмерима, и затруднение ее приятельницы заключалось в том, что невозможно было бы отвергнуть такую ответственность, не выказав более явно свою нужду в ней, чем допускали нежность Сюзи и ее рассеянность. Фактически ничто меж ними не было выказано ясно, кроме того, что они могут вот так крепко держаться друг друга, – если не считать того, что, как мы уже указывали, обещание защиты и материальной поддержки исходило исключительно от младшей из подруг.

– Я не спрашиваю вас, – сказала Милли через некоторое время, – что он говорил вам для вас самой, даже не спрашиваю, что он просил вас передать мне; не спрашиваю всерьез ни как он воспринял то, что я покинула его на вас, ни о том, что вы с ним говорили обо мне, чего бы это ни касалось. Я приняла свои меры, чтобы дать вам с ним полную возможность свободно побеседовать, вовсе не для того, чтобы потом вытянуть все это из вас, – просто есть вещи, о которых я не желаю ничего знать. Я буду видеться с ним снова и снова и буду и так знать более чем достаточно. Все, чего я хочу – это чтобы вы сопровождали меня до конца – на его основаниях, какими бы они ни оказались; а для такой цели совершенно достаточно, чтобы знали вы, то есть при том, чтобы он указывал вам – как. Я сделаю все, чтобы это было для вас прелестно, – вот что я хочу сказать; я все обставлю так, что половину времени вы даже не почувствуете, что заняты этим. Тут вы можете на меня положиться. Ну вот. Это решено. Мы поддерживаем друг друга, придаем друг другу силы, и вы можете чувствовать себя абсолютно уверенной во мне: я не сломаюсь. Так что, если вам нечего бояться, кроме того, что вас могут вдруг толкнуть локтем, какой еще безопасности вы могли бы желать?

– Он сказал мне – я могу вам помочь, конечно же, он мне это сказал, – с готовностью откликнулась Сюзи. – Почему бы ему не сказать, да и зачем я вообще тогда поехала сюда с вами? Но он не сказал мне ничего ужасного – ничего, ничего, ничего! – страстно воскликнула наша бедная дама. – Только то, что вам следует вести себя, как вам нравится и как он вам велит – а это и есть, как вам нравится.

– Я не должна терять его из виду. Я должна время от времени являться к нему на прием. Но это, разумеется, и значит – поступать, как мне нравится. Мне повезло, – улыбнулась Милли, – что мне нравится к нему ходить.

С этим миссис Стрингем была полностью согласна: она ухватилась за ситуацию, с которой, на ее взгляд, могла справиться.

– Вот это как раз и будет для меня прелестно, и я уверена, что именно этого он и хочет от меня: чтобы я помогала вам делать то, что вам нравится.

– А еще немножко для того, не так ли? – засмеялась Милли, – чтобы спасать меня от последствий. Но, разумеется, – добавила она, – на первом месте должно быть то, что мне нравится.

– О, я думаю, вы найдете что-нибудь такое, – отвечала миссис Стрингем уже с большей отвагой. – Я думаю, такое существует, – добавила она. – Например, вот это. То есть, я хочу сказать, что у вас есть мы.

Милли задумалась.

– Это как если бы я хотела: чтобы вам оказалось с ним просто и спокойно, а ему с вами точно так же? Да, это пойдет мне на пользу.

Казалось, ее слова привели Сюзан Шеперд в некоторое замешательство.

– О ком именно вы говорите?

Милли озадаченно помолчала, потом ее осенило.

– Я говорю не о мистере Деншере. – Однако ее это заметно позабавило. – Впрочем, если вы будете спокойно и просто чувствовать себя и с мистером Деншером, тем лучше.

– Ах, вы имели в виду сэра Люка Стретта? Конечно, он просто чудесный. А знаете, – продолжала Сюзи, – кого он мне напоминает? Доктора Баттрика из Бостона.

Милли припомнила доктора Баттрика из Бостона, но оставила его в покое после почтительной паузы.

– А что вы думаете о мистере Деншере теперь, когда вы его повидали?

Пристально глядя в глаза подруги, Сюзи представила свой ответ лишь после довольно долгих размышлений:

– Мне кажется, он очень красив.

Милли по-прежнему улыбалась, хотя вдруг заговорила тоном не очень суровой учительницы, обратившейся к ученице.

– Ну что же, на первый раз достаточно. Я сделала, – продолжала она, – все, что хотела.

– Тогда это все, чего хотим и мы. Вот видите – есть такая масса разных вещей.

Милли покачала головой при слове «масса»:

– Самое лучшее – не знать. Это включает их все. Я не… Я не знаю. Ничего. Ни о чем. Только то, что вы – со мной. Запомните это, пожалуйста. С моей стороны, я не забуду ничего, что касалось бы вас. Так что все будет в порядке.

Результат к этому времени оказался вполне соответствующим намерению поддержать Сюзи, которая вдруг, вопреки себе, впала в жизнеутверждающий тон:

– Нет ни малейших сомнений, что все будет хорошо. Думаю, вам следует понять, что он не видит причин…

– Почему бы мне не прожить великолепную долгую жизнь? – сразу же подхватила недосказанное Милли, словно желая понять и с минуту над этим подумать. Однако распорядилась она с этим иначе: – Ах, это! Конечно, это я знаю. – Она произнесла это так, будто смысл сказанного ее подругой был не так уж важен.

Миссис Стрингем все же попыталась развить тему.

– Ну, я просто хотела сказать, что он не сообщил мне ничего такого, чего не говорил вам самой.

– В самом деле? А я бы на его месте сообщила. Он велит мне жить! – Она придала какую-то странную окончательность последнему слову.

Это привело Сюзи в некоторое замешательство.

– Тогда чего же вы еще хотите?!

– Моя дорогая, – ответила ей девушка, – уверяю вас – я ничего не хочу. Тем не менее, – добавила она, – я живу! О да, я живу.

Тут обе они снова оказались лицом к лицу, и это сильно взбодрило миссис Стрингем.

– Тогда и я тоже, вот увидите!

Она говорила как человек, оправившийся от болезни. Но теперь в ней заговорила ее мудрость – то есть то, что она сама под этим понимала, – умение не высказывать больше, чем требуется. С помощью Милли она воспрянула настолько, что смогла до некоторой степени овладеть сложившейся ситуацией; их десятиминутная беседа фактически побудила ее более четко осознать, что в ее голове зародилась новая идея. Скорее всего, идея была старая, но теперь она обретала новую ценность; во всяком случае, в последний час она вдруг засияла – сначала довольно тусклым, а затем совершенно особым светом. Так случилось оттого, что утром неожиданно спустилась тьма – почти ночная тень, заставившая звезду засиять во всю ее мощь. Сумерки, возможно, были достаточно плотными, но небо уже почти очистилось, и звезда Сюзан Шеперд отныне продолжала сиять ей не переставая. В тот момент, после эпизода с Милли, она была единственной искрой на всем небосводе. Сюзан признала, наблюдая свою звезду, что она появилась там в результате визита сэра Люка Стретта, а впечатления, тотчас засим воспринятые, не более чем укрепили ее на месте. Возвращение Милли, вместе со следовавшим по ее стопам – или, странным образом, по стопам мисс Крой – мистером Деншером, тогда как мисс Крой следовала по стопам Милли, добавило свою лепту в этот результат, хотя Сюзи пришла к такому выводу лишь из-за отсутствия чего-нибудь еще более непонятного. Непонятное царило в их комнатах в течение всего визита друзей, чуть прояснившись в те минуты, когда Кейт Крой пришла в одну из комнат и стала так замечательно беседовать с Сюзи, своим выбором подчеркнув тот факт, что Милли и молодой человек оставались в другой комнате наедине. Если этот факт не сразу обрел ту ясность, какую мог бы обрести, то потому, что наша бедная дама все еще пребывала в первоначальном мраке – во мраке, волей-неволей оставленном благожелательным доктором.

Ясность, которую могло обрести обсуждаемое обстоятельство для осведомленного воображения, станет в достаточной степени ощутима, служа нашим намерениям вместе с некоторыми другими вещами, в двух-трех доверительных беседах с миссис Лоудер, какие теперь позволила себе Сюзи. Она еще никогда так не радовалась, что поверила в свою былую подругу: ибо если бы в столь трудное время ей некому было довериться, она, несомненно, оступилась бы на своем пути. Осторожность уже не заключалась в молчании: молчание грубо и глупо, а мудрость следовало пусть даже трепеща, но оттачивать до острейшего конца. Сюзи отправилась на Ланкастер-Гейт на следующее же утро после только что упомянутой знаменательной встречи, и там, в святая святых Мод Маннингем, она мало-помалу облегчила душу, поведав подруге повесть о себе самой. Повесть о себе самой была одной из давно привычных вещей, какие Сюзи хранила про себя; как все они, повесть эта ожидала, когда Сюзи сможет делиться ею регулярно, а регулярность, разумеется, весьма зависела от таких испытаний достойных качеств, какие, в силу закономерностей, нашей даме неподвластных, могли встретиться на ее пути. Коротко говоря, она никогда не щадила себя, с достаточной остротой вынося должное суждение о своих поступках, и в большинстве случаев она находила возможным изъявлять это открыто. А сейчас с ней произошло такое, что она почувствовала, будто от нее ничего не осталось, нельзя ни о чем сказать себе самой – она слишком глубоко погрузилась в неизбежное и ужасное. Чтобы поведать о себе, она должна была представить свою повесть кому-то другому, и первый выпуск ее повести, предложенный ею миссис Лоудер, содержал просьбу о том, чтобы ей позволено было плакать. Она не могла плакать на глазах у Милли, в отеле, откуда она, соответственно, и ушла ради этого; к счастью, с представившейся ей счастливой возможностью силы к ней вернулись. Сначала она плакала, плакала не переставая, просто не могла остановиться: в этот момент такое изъявление было наилучшим для намеченной ею цели. Тем более что миссис Лоудер, со знанием дела, именно так его и восприняла, хотя добавила еще одну-две ноты от себя, когда заговорила – а Сюзи сидела у ее стола. Она смогла воспротивиться заразительности слез, но ее терпимость помогла ей отдать должное трогательной мольбе ее гостьи.

– Знаешь, я ведь никогда больше не смогу плакать – во всяком случае, при ней, так что мне надо выплакаться, пока это возможно. Даже если она сама станет плакать, мне нельзя будет выдать себя: потому что чем иным это может быть, как не признанием в полном отчаянии? Я же с ней не для этого – я с ней затем, чтобы всегда быть на высоте. Да, кроме того, Милли не станет плакать.

– Я очень надеюсь, что у нее не будет для этого повода, – сказала миссис Лоудер.

– Она не станет, даже если у нее будет повод. Ни слезинки не прольет. Есть что-то, что всегда ее останавливает.

– О! – произнесла миссис Лоудер.

– Да. Ее гордость, – объяснила миссис Стрингем, несмотря на явное сомнение своей подруги, и благодаря этому ее сообщение обрело вполне логичную форму.

Нет, саму ее никогда не удерживала от слез гордость, дала подруге понять Мод Маннингем, для этого служили всякие другие вещи; в такие периоды те же самые вещи могли сослужить ей хорошую службу в делах, в договоренностях, в переписке, в управлении звонками и слугами, в принятии решений.

– Я могла бы расплакаться сейчас, – сказала она, – если бы не была занята писанием писем.

Это было заявлено без всякой резкости по отношению к взволнованной приятельнице, которой она предоставила, для разнообразия, поле для наблюдений. Пока говорила Сюзи, она прерывала ее не чаще, чем прерывала бы настройщика фортепиано. Это дало бедной Сюзи достаточно времени, и когда миссис Лоудер, чтобы сохранить лицо и не пропустить почту, прошла к дверям комнаты, держа в руках запечатанные письма, с надписанными адресами и наклеенными уже марками, чтобы передать их лакею, вызванному нажатием кнопки, соответствующие случаю факты были явлены ее приятельнице воочию. Таких, однако, понадобилось всего один или два, учитывая их значение, чтобы подготовить почву для изложения величайшего факта – вчерашней беседы миссис Стрингем с сэром Люком, пожелавшим поговорить с ней о Милли.

– Он сам этого захотел?

– Думаю, он был рад такой возможности. Это было совершенно ясно. Он пробыл пятнадцать минут, но я видела, что для него это долго. Он заинтересовался, – заключила миссис Стрингем.

– Ты имеешь в виду ее болезнь?

– Он говорит – это не болезнь.

– Тогда что же это?

– Во всяком случае, – объяснила миссис Стрингем, – это не та болезнь, которой она боялась или, по крайней мере, думала, что может быть ею больна, когда, без моего ведома, обратилась к нему. Она пошла к нему, потому что было что-то такое, чего она боялась, и он тщательно ее осмотрел – чтобы знать наверняка. Она ошибается – у нее нет того, чего она боялась.

– А чего же она боялась? – настоятельно поинтересовалась миссис Лоудер.

– Он мне не сказал.

– И ты не спросила?

– Я ничего не спрашивала – только принимала то, что он мне мог дать. И он дал мне все, что у него было, – не более и не менее. Он был прекрасен. – И она продолжила: – Слава богу, он заинтересовался.

– Должно быть, он заинтересовался тобой, моя дорогая, – добродушно заметила Мод Маннингем.

– Да, милая, – откровенно призналась ее гостья. – Думаю, да. Наверное, потому, что он понимает, что можно со мной сделать.

Миссис Лоудер приняла это правильно:

– Для нее?

– Для нее. Он сделает все на свете. Он хочет или должен сделать все. Он может использовать меня – до последней капли крови, – я готова, и ему это нравится. Он говорит: самое главное для нее – чувствовать себя счастливой.

– Ну разумеется, это самое главное для всех и каждого. Зачем же тогда, – величественно удивилась миссис Лоудер, – так горько рыдать по этому поводу?

– Только ведь, – снова разрыдалась бедная Сюзи, – это очень странно, но она не может!

– Она должна. – Миссис Лоудер не признавала ничего невозможного. – Она будет счастлива!

– Да – с вашей помощью! Знаешь, он полагает – мы можем помочь.

Миссис Лоудер, со всей присущей ей солидностью, потратила целую минуту на обдумывание идеи сэра Люка Стретта. Она откинулась в кресле, слегка расставив ноги, не так уж непохожая на колоритную, в больших серьгах матрону – мать семейства – у рыночного ларька, пока ее приятельница выкладывала перед нею различные предметы, швыряя, одну за другой, отдельные истины об обсуждаемой проблеме прямо в ее вместительный фартук.

– Но неужели это все, ради чего он явился к тебе, – сказать, что ей необходимо чувствовать себя счастливой?

– Что необходимо сделать ее счастливой – в этом весь смысл. Кажется, этого достаточно – как он считает, – продолжала миссис Стрингем. – Он каким-то образом превращает это в грандиозное и возможное предприятие.

– Ах, тогда прекрасно – если он сделает это возможным!

– Я особенно имею в виду, что он хочет, чтобы это было грандиозно. Он поручил это мне. То есть как мою часть предприятия. Остальное – его дело.

– А что – остальное?

– Я не знаю. Это же его профессия. Он намерен поддерживать ее здоровье.

– Тогда почему ты утверждаешь, что это не болезнь? Она, должно быть, очень больна.

Все существо миссис Стрингем выражало, до какой степени это так и есть.

– Просто это не то, что она предполагала.

– Это что-то другое?

– Другое.

– Осматривая ее по беспокоившему ее поводу, он обнаружил что-то другое?

– Что-то другое.

– Что же он обнаружил?

– Ах, – произнесла миссис Стрингем. – Упаси меня бог – не хочу этого знать!

– Он тебе не сказал?

Но бедная Сюзи уже пришла в себя:

– Я хотела сказать, что если она больна, я вовремя об этом узнаю. Он размышляет, но я абсолютно ему доверяю – именно потому, что он это делает. Я чувствую это, можешь мне поверить. Он размышляет, – повторила она.

– Другими словами, он не уверен?

– Ну, он наблюдает. Думаю, он как раз это имеет в виду. Теперь Милли должна уехать, но через три месяца ей надо показаться ему опять.

– Тогда, я полагаю, – заявила Мод Маннингем, – ему пока вовсе не следовало нас пугать.

Это несколько возбудило Сюзи – Сюзи, призванную служить делу великого врача. Ее возбуждение выразилось в чуть заметно мерцающем упреке:

– Разве нам страшно будет помогать ей стать счастливой?

Миссис Лоудер оставалась тверда в своем мнении.

– Да. Меня это пугает. Мне всегда страшно – я вполне могу назвать это так, – если я не понимаю. О каком счастье он говорит?

Тут миссис Стрингем стала действовать напрямик:

– Ох, ты же знаешь!

Она и в самом деле произнесла это так, что подруга должна была понять, что та фактически и сделала после минутного размышления, не замедлив это показать. Встретила она это довольно благосклонно, чему, видимо, неожиданно способствовал странный налет легкой иронии:

– Что ж, скажем, это можно понять. Смысл в том…! – Вопрос настолько полно завладел ею, что она не стала продолжать.

– Смысл в том, вылечит ли ее это?

– Вот именно. Может ли это стать вернейшим средством – средством, специфическим для ее случая?

– Ну, я думаю, мы с тобой могли бы знать, – деликатно заметила миссис Стрингем.

– Но мы же не знаем причины!

– Разве ты, моя дорогая, никогда не была влюблена? – спросила Сюзан Шеперд.

– Была, дитя мое. Только не по указанию врача.

Мод Маннингем проговорила это, волей-неволей на миг развеселившись, что, словно вызов, подействовало – и очень благотворно – на настроение ее гостьи.

– Ну конечно, мы не спрашиваем его позволения, чтобы пасть. Только знать, что он считает это полезным для нас, – уже что-то!

– Милая моя женщина, – воскликнула миссис Лоудер, – мне представляется, это мы и без него знаем! Так что если это все, что у него есть сказать нам…!

– Ах, – прервала ее миссис Стрингем, – это не все. Я так понимаю, что у сэра Люка будет еще много всего: он не оставит меня без соответствующей информации. Мне предстоит повидаться с ним снова: он практически упомянул, что хотел бы этого. Это же не напрасно.

– Тогда зачем это будет? Ты хочешь сказать, он собирается предложить кого-то своего? Ты хочешь сказать, что ничего ему не говорила?

Миссис Стрингем легко расправлялась с такими вопросами.

– Я всем своим видом показала ему, что его поняла. Вот и все, что я могла сделать. Я не считала себя вправе высказываться до конца; но я чувствовала, хотя его визит очень меня расстроил, что могу утешаться тем, что услышала от тебя позавчера вечером.

– Тем, о чем я говорила тебе в карете, когда мы оставили Милли с Кейт?

– Ты явно разглядела, за три минуты! А теперь, когда он здесь, теперь, когда я с ним познакомилась и получила собственное впечатление, я понимаю, что ты была просто великолепна.

– Разумеется, я была великолепна. А когда, – спросила Мод Маннингем, – я бывала иной? Но Милли не сможет стать такой, если выйдет замуж за Мертона Деншера.

– Ах, всегда бывает великолепно, если выходят замуж или женятся по любви. Но мы слишком спешим. – Миссис Стрингем горестно улыбнулась.

– Нам и надо спешить, если я правильно сужу об этом деле. Что мною руководило, кроме собственной интуиции, когда я позавчера вечером поехала с тобой, чтобы забрать из отеля Кейт? Я чувствовала то, что чувствовала, – я всем своим существом ощущала, что этот человек вернулся.

– Вот тут-то ты, как я говорю, и великолепна. Но подожди, – сказала миссис Стрингем, – пока ты его не повидаешь.

– Я повидаю его незамедлительно, – решительно откликнулась миссис Лоудер. – Каково же, – спросила она, – твое собственное впечатление?

Собственное впечатление миссис Стрингем, как кажется, заблудилось в ее сомнениях.

– Как он вообще может когда-нибудь в нее влюбиться?

Ее приятельница, в свойственной ей веской манере, рассудила:

– Если его направят по этому пути.

– Так ради бога! – возопила миссис Стрингем. – Направь его по этому пути. Я же понимаю – он у тебя в руках.

Мод Лоудер устремила взор прямо в глаза подруги:

– Это и есть твое впечатление о нем?

– Это и есть, моя дорогая, мое впечатление о тебе. Ты всех и каждого держишь в руках.

Взор миссис Лоудер не покидал лица подруги, и Сюзан Шеперд заметила, с не менее искренним из-за увиденного удивлением, что доставила ей удовольствие. Однако существовало весьма значительное ограничение.

– Мне не удается держать в руках Кейт.

Здесь подразумевалось нечто такое, чего ее гостья от нее еще не слышала, нечто такое, чей смысл заставил миссис Стрингем внутренне охнуть.

– Ты хочешь сказать, что Кейт его любит?!

Как нам известно, хозяйка дома на Ланкастер-Гейт до этого времени укрывала сей факт от посторонних глаз, и неожиданный вопрос подруги изменил выражение ее лица. Она прищурилась, потом пристально взглянула на предложенный вопрос и, то ли непреднамеренно выдав себя, то ли по только что принятому решению и под влиянием искреннего удивления миссис Стрингем, примирилась со всеми возможными результатами. В отношении Сюзан Шеперд она не просто нашла этим результатам наилучшее применение, но неожиданно увидела в них гораздо больше пользы для достижения своей цели, чем можно было представить. Эту перемену настроения отмечало некоторое раздражение: ведь она скрывала, и очень тщательно, некую важную истину, и ей очень не хотелось услышать, что она скрывала ее недостаточно умно. Сюзи, со своей стороны, чувствовала, что все это время сходила у подруги за чуть ли не беспросветную дурочку, раз даже не подумала об этом. Однако на самом деле более всего ее сейчас занимала мысль о поразительном притворстве Кейт. Ей хватило времени подумать об этом, пока она ждала ответа на свое восклицание.

– Кейт кажется, что она его любит. Только она ошибается. И никто этого не знает. – Это заявление, четкое и ответственное, и стало ответом миссис Лоудер. Однако это было не все. – Ты этого не знаешь – такой должна быть твоя линия поведения. Или, пожалуй, твоя линия – отрицать это напрочь.

– Отрицать, что она его любит?

– Отрицать даже, что ей так кажется. Твердо и категорично. Отрицать, что ты когда-нибудь что-нибудь об этом слышала.

Сюзи храбро встретила эту новую обязанность.

– Ты имеешь в виду Милли? Отрицать перед нею? Если она спросит?

– Естественно, перед Милли. Никто другой ведь не спросит!

– Да нет, – сказала Сюзи, подумав. – Милли не спросит.

– Ты уверена? – удивилась миссис Лоудер.

– Да. Чем больше задумываюсь над этим. И к счастью для меня. Я плохо умею лгать.

– А я, слава богу, хорошо… – тут миссис Лоудер прямо-таки фыркнула, – когда порой что-то такое случается, ничего лучше и быть не может. Всегда надо поступать как лучше. Ну что ж, значит, тогда обойдемся без лжи, – продолжала она. – Возможно, у нас и так все получится.

Интерес Мод Маннингем возрастал; ее подруга видела, как в течение нескольких минут она все более включалась и воспламенялась, и вскоре миссис Стрингем почувствовала в ней то, что определило разницу. Надо сказать, что она тогда лишь смутно отметила это, сначала поняв только, что Мод отыскала резон ей помогать. Резоном стало то, что, как ни странно, Сюзи тоже могла помочь Мод, ради чего она желала теперь признать себя готовой даже на ложь. Но что сейчас ей стало особенно заметно, так это некоторое разочарование ее хозяйки из-за того, что гостья усомнилась в общественной пользе применения предложенного средства. Этому прозрению также еще предстояло высветиться более стойко. Истина о заблуждении Кейт, как представила это ее тетушка, заблуждении о ее чувствах, от которого можно избавиться, – такова, очевидно, была почва, где они обе могли бы более близко сойтись. Миссис Стрингем увидела, что ее призывают участвовать в избавлении Кейт от ее заблуждения с помощью методов, которые она пока что, откровенно говоря, не могла полностью принять. Или, возможно, речь шла только о заблуждении мистера Деншера? – успех в этом деле мог бы повлечь за собой успех во всем остальном. Эта задача, к несчастью, совершенно лишила ее мужества. Она понимала, что всем своим существом верит в то, во что верит Милли, в то, что теперь способно превратить ее работу для Милли в ужасный, непосильный труд. Все это беспорядочно перемешалось у нее внутри – целая туча проблем, посреди которых, однако, маячила восседавшая в кресле фигура Мод Маннингем, как гораздо более плотная масса, становясь все более и более определенной и обретая, как источник советов, вид чуть ли не оракула. И изошел из оракула звук – или, во всяком случае, смысл, смысл, вполне соответствовавший фырканью, какое Сюзи только что наблюдала.

– Да, – прозвучал этот смысл. – Я помогу тебе ради Милли, так как, если у нас получится, это поможет мне самой, потому что поможет Кейт.

Перед миссис Стрингем открылся пейзаж, в который она могла теперь легко войти. Она вдруг обнаружила, как ни странно, что вполне готова действовать во вред Кейт или, по крайней мере, на пользу Кейт, как это, в благородном беспокойстве о племяннице, представляла миссис Лоудер. Коротко говоря, она теперь перестала заботиться о том, что станет с Кейт, – но при этом была глубоко убеждена в превосходстве звезды Кейт. Кейт не находилась в опасности. Кейт не вызывала жалости: Кейт Крой, что бы ни случилось, сумеет позаботиться о Кейт Крой. Более того, к этому времени Сюзи увидела, что ее приятельница движется вперед с еще большей скоростью, чем она сама. Миссис Лоудер уже успела мысленно набросать примерный план действий – план, очевидно только что пришедший ей в голову, – когда сказала:

– Вы должны задержаться в городе на несколько дней, и вы должны – вы обе – немедленно встретиться с ним на обеде. – Вдобавок к этому Мод сообщила, что, движимая интуитивной жалостью и наделенная даром мудрого предвидения, она успела сделать многое и два вечера тому назад подготовила для этого почву.

– Бедная девочка, когда я осталась там с нею – ты ведь уходила за своей шалью, – совершенно выдала себя.

– О, я помню, как ты потом мне это представила, хотя там не было, – Сюзи не могла не отдать себе должное, – ничего более того, что я сама тоже успела понять.

Однако миссис Лоудер встретила ее слова так, что Сюзи пришлось задуматься – что же такое она сказала?

– Я полагаю, меня следует научить отказываться так же прелестно, как это делаешь ты.

– Я отказываюсь? – эхом откликнулась миссис Стрингем. – Я ни от чего не отказываюсь, я – человек верный.

Ее хозяйка выказала свое нетерпение, снова, с довольно жестким выражением лица, повернувшись к округлому, окаймленному медью письменному столу и оттолкнув подальше пару-тройку вещиц, на нем стоявших.

– Тогда отказываюсь я. Ты же знаешь, как мало такой человек, как мистер Деншер, может в моем представлении подходить Милли. Ты знаешь, что я точно имела в виду как вполне возможное.

– Ах, ты, как всегда, была в этом великолепна. – Слова Сюзи были совершенно справедливы. – Герцог, герцогиня, принцесса, дворец – ты заставила меня поверить во все это. Но мы с тобой потерпели неудачу оттого, что она-то во все это не верит. К счастью для нее – судя по тому, как все обернулось, – она ничего этого не хочет. Ну что тут поделать? Уверяю тебя, я так о многом мечтала! Но теперь у меня только одна мечта.

Эти последние слова миссис Стрингем произнесла таким тоном, что смысл, вложенный в них ею, был совершенно ясен, и миссис Лоудер не оставалось ничего иного, как показать, что она поняла.

– Чтобы она получила то, чего действительно хочет?

– Если это ей хоть как-то поможет.

Казалось, миссис Лоудер считает, что это может помочь, но теперь она на секунду отвлеклась:

– Меня это немного раздражает – я, конечно, жестока. Но я ведь столько всего придумала! Все же это не отменяет того факта, что мы должны поступать как порядочные люди.

– Нам надо принимать ее такой, какая она есть, – поддержала ее мысль миссис Стрингем.

– А еще нам надо принимать мистера Деншера таким, какой он есть. – Говоря это, миссис Лоудер мрачно усмехнулась. – Как жаль, что он не лучше!

– Ну, будь он лучше, – заметила ее приятельница, – ты сочла бы, что он достаточно хорош для твоей племянницы, а в таком случае Милли стала бы помехой. Я хочу сказать, – пояснила Сюзи, – помехой тебе.

– Она и так мне помеха, хотя теперь это не имеет значения. Но я увидела – как только вы приехали ко мне – Кейт и Милли, сидящих рядом. Я увидела, что твоя девочка – не хочу скрывать это от тебя – поможет моей, и, раз я это говорю, – продолжала миссис Лоудер, – ты, скорее всего, сама придешь к заключению, что это отчасти было причиной, почему я встретила вас так радушно. Так что, видишь, от чего я отказываюсь? А я отказываюсь. Но когда я выбираю такую линию, – продолжала она развивать свою мысль, – я делаю это красиво. Так что – прощайте, мои планы! Здравствуйте, миссис Деншер! Святые небеса! – почти прорычала она.

Сюзи, сдерживая себя, с минуту помолчала.

– Даже став миссис Деншер, моя девочка останется значительной личностью.

– Да, она не может стать незначительной. Впрочем, – заметила миссис Лоудер, – мы делим шкуру неубитого медведя.

– Мы все оставляем за скобками, – грустно согласилась ее собеседница.

– Тем не менее это интересно. – Тут миссис Лоудер пришла в голову новая мысль. – Мистера Деншера тоже незначительным не назовешь. – Это вернуло ее к вопросу, какой она уже задавала, но Сюзи не сумела на него толком ответить. – Так что ты все-таки о нем думаешь?

При этом вопросе Сюзан Шеперд, по причинам, неясным для нее самой, решила проявить некоторую осторожность. Поэтому ее ответ прозвучал довольно общо:

– Он очень хорош.

Она встретила взгляд миссис Лоудер с той особой прямотой, к какой прибегают люди, когда бывают не вполне откровенны; это обстоятельство возымело эффект.

– Да, он хорош.

Эффект ее слов оказался также весьма заметным: они практически вернули миссис Стрингем хорошее настроение.

– А я-то думала, он тебе не нравится!

– Он не нравится мне для Кейт.

– Но ведь он не нравится тебе и для Милли!

Говоря это, миссис Стрингем поднялась на ноги, ее подруга последовала ее примеру.

– Он, милая моя, нравится мне для себя самой!

– Ну, это самый лучший выход из всего, что может быть!

– Это – единственный выход. Мистер Деншер недостаточно хорош для моей племянницы, и он недостаточно хорош для вас обеих. А мы здесь одна – тетка, другая – бедняжка, а третья – глупышка.

– О нет! Я – не то, не другое и не третье! – заявила Сюзи.

Но ее собеседница продолжала:

– Вот, живешь для других. Ты, например. Если бы я жила для себя, у меня не было бы к нему претензий.

Однако миссис Стрингем была принципиальнее:

– А я нахожу, что он хорош, независимо от того, как я живу.

Это наконец сломило миссис Лоудер. Она мгновение помолчала, а затем выдала себя, рассмеявшись:

– Да, конечно же, он хорош сам по себе!

– Вот тут я полностью согласна, – более сдержанно откликнулась Сюзи; и обсуждаемая тема, то есть каков Мертон Деншер «сам по себе», несколько непоследовательно завершила это их первое совещание.

II

Теперь они, по крайней мере, чувствовали, что ситуация для них сильно изменилась после информации, полученной от великого доктора, который, как они о нем знали, следит, выжидает, изучает или, во всяком случае, планирует для себя такой процесс, прежде чем придти к определенному выводу. Миссис Стрингем осознала, что он размышляет над проблемой в том же духе, как она отметила, в каком размышляла она сама по тому же поводу перед уходом из дома на Ланкастер-Гейт. Она следовала по стопам его размышлений. Если то, о чем они говорили, могло произойти – то есть если бы мысли Милли можно было отвлечь от нее самой, – это не причинило бы никакого вреда и, возможно, принесло бы весьма заметную пользу. Если же этого не произойдет, если, с тревогою, но деликатно действуя совместными усилиями, они сами не смогут внести в благое дело свою лепту, – что ж, положение не станет от этого хуже, чем было. Зато, в этом последнем случае, у девочки будет свободный выбор – как провести лето, как провести осень; она – Сюзи – сделает для нее все, что в ее силах, чтобы выполнять предписанное врачом, и, вернувшись в конце концов к своему знаменитому другу, Милли сможет не только больше ему показать, но и найти его более готовым продолжать ее лечение. Далее Сюзан Шеперд могла видеть, что, помимо того, у нее появляется почва для второго сообщения ее старой подруге, то есть что Милли вносит и свою лепту в их общее дело, поскольку прямо и откровенно упомянула о намерении пойти попрощаться с сэром Люком и поблагодарить его. Она даже точно определила, за что хочет его поблагодарить: за то, что он так легко и просто отнесся к ее поведению.

– Знаете, я даже не предполагала, что не получу от него строгую записку с выговором за свой непозволительный поступок.

Вот что откровенно сказала ей Милли, и это заставило ее опрометчиво поспешить с ответом:

– О, он никогда в жизни не пришлет вам такую записку!

Сюзи почувствовала свою опрометчивость сразу же, услышав вопрос юной приятельницы:

– Почему же нет? Как любому, кто сыграл бы с ним подобную штуку.

– Ну, потому, что он не считает это «штукой». Он смог понять ваш поступок. Все хорошо, вы же видите.

– Да, я вижу. Все хорошо. Он проще ко мне относится, чем к кому-то другому, потому что так проще от меня отделаться. Он просто делает вид, а я не стою того, чтобы меня отчитывать.

В отчаянии оттого, что спровоцировала столь опасную вспышку, бедная Сюзи ухватилась за единственное свое преимущество:

– Вы всерьез вините такого человека, как сэр Люк Стретт, в том, что он несерьезно к вам отнесся?

При всем желании Сюзи не могла не видеть, с каким выражением взглянула на нее ее юная собеседница: это было странное, полуизумленное понимание сказанного ею.

– Ну, в той мере, в какой глубокую жалость можно счесть несерьезным отношением.

– Он вовсе не испытывает к вам жалости, – принялась горячо урезонивать ее Сюзи. – Вы просто – просто, как всем другим, – очень ему понравились.

– Тогда – это не входит в его профессиональные обязанности. Он – не то же самое, что другие. Нельзя, чтобы я ему нравилась.

– Почему же нельзя, если он желает работать для вас?

Тут Милли снова одарила ее взглядом – на этот раз с чудесной улыбкой:

– Ах, вот вы и попались! – Миссис Стрингем залилась краской, потому что она действительно снова попалась; но Милли сразу же выпустила ее на волю. – Только работайте для меня – что бы ни случилось, работайте для меня! Это именно то, чего я хочу. – С этими словами она, как обычно, обняла подругу. – С ним я не собираюсь быть такой гадкой!

– Очень надеюсь, что нет! – Миссис Стрингем рассмеялась, за что получила поцелуй. – Впрочем, я не сомневаюсь, что от вас он и это спокойно примет! Это вы – не то же самое, что другие.

Милли минуту спустя согласилась с этим, что дало ей право на последнее слово.

– Да, настолько, что люди способны принять от меня все, что угодно!

И то, что миссис Стрингем после этого оказалась способна безропотно принять, было полное отсутствие сообщений о нанесенном Милли визите к врачу. Это фактически положило начало их странной независимости друг от друга – независимости их действий и манеры поведения в том, что касалось будущего Милли. Каждая из них пошла своим собственным путем, с активного согласия младшей из подруг, поскольку это было не чем иным, как исполнением желания, которое она так замечательно выразила в своей просьбе после первой встречи миссис Стрингем с сэром Люком. Она всей душой одобрила ту идею, что Сюзи необходимо еще не раз встретиться с доктором – наедине, целенаправленно, лично – в любой возможной форме; она одобрила все идеи, но более всего ту, что сама должна продолжать вести себя так, будто ничего не произошло. Раз они будут для нее работать, ее манера поведения будет именно такой, и, хотя ее компаньонка ничего от нее самой об этом не узнала, именно таким было ее поведение с консультирующим ее врачом. Милли построила свой визит к нему на самом простом основании: она пришла просто сказать ему, как она тронута его добрым расположением к ней. Это почти не потребовало объяснений, ибо – как уже говорила ей миссис Стрингем – он понял и мог лишь ответить, что все хорошо.

– Я провел чудесные четверть часа с этой умнейшей дамой. У вас хорошие друзья.

– Такие, что каждый думает обо всех других. Но так же и я… – продолжала Милли, – я тоже думаю о них, обо всех вместе. Вы все очень хороши друг для друга. И в этом смысле, смею сказать, вы для меня – самый лучший из всех.

Тут у нее возникло одно из самых странных ее впечатлений и в то же время одна из самых острых ее тревог – проблеск понимания, что, если она, так сказать, зайдет слишком далеко, она может лишить их отношения легкости, если не самой их ценности. Зайти слишком далеко означало бы, по меньшей мере, отказаться от попыток быть простой. Сэр Люк будет прямо-таки готов ее возненавидеть, если она, отвлекая его на каждом шагу, станет стеснять его в проявлении доброты, какая, несомненно, есть часть его высочайшего метода. Сюзи, разумеется, ее не возненавидит, ибо Сюзи вполне готова ради нее страдать. У Сюзи зародилась благородная идея, что так она сможет каким-то образом принести ей пользу. Однако нельзя было бы ожидать, что это же может стать желанным способом для величайшего из лондонских докторов. У него на такое, при всем его желании, не нашлось бы времени; в результате Милли почувствовала некое внутреннее предостережение. Лицом к лицу со своим спокойным, сильным руководителем, она в этот момент вновь испытала такой же всплеск чувств, какой познала во время знаменательного разговора с Сюзи. Их беседа свелась к тому же самому: она – Милли – поможет ему помочь ей, если такое вообще возможно; а если такое невозможно, она поспособствует ему все сделать как можно лучше. Не потребовалось много дополнительных минут, на приведенном основании, даже для того, чтобы Милли-пациентке удалось обменяться с доктором ролями. Что́ он фактически иное, как не пациент, с терпением переносящий боль, и что она такое, как не целительница, с того момента, как, приняв раз и навсегда неизбежное, избрала себе политику избавления своего руководителя от тревог о ее чувствительности? Чувствительность она оставит ему, ему доставит наслаждение возможность ее проявлять, а сама она, несомненно, со временем станет наслаждаться тем, какое наслаждение он от этого получает. Она зашла настолько далеко, что вообразила себе, как внутренний успех ее размышлений на миг, прямо перед взором сэра Люка, окрасил ее щеки румянцем – относительным признаком здоровья; и то, что произошло дальше, действительно добавило краски ее предположению.

– Несомненно, каждая малость помогает! – добродушно отметил сэр Люк ее безвредный выпад. – Но – помогает или не помогает, а выглядите вы просто изумительно.

– Ах, я так и думала, – ответила девушка: похоже было, что она увидела, куда он клонит.

Но ей было бы интересно узнать, о чем он догадывается. Если он вообще о чем-нибудь догадался, это было бы просто замечательно с его стороны. А что касается того, о чем было догадываться, то, если это стало ему очевидно, он не мог догадаться об этом иначе, как только в силу собственной острой проницательности. Следовательно, его проницательность была неимоверна; и если на ней зиждилась чувствительность, которую она – Милли – предполагала ему оставить, его доля будет не такой уж малой. Но ведь и ее, между прочим, будет вовсе не маленькой – что даже сейчас доставляло ей большое удовольствие. «Интересно, может быть, и в самом деле в этом кроется что-то для нее существенное?» – подумала она. Идя к нему, Милли вовсе не была уверена, что ей действительно «лучше», и он не употребил этот компромиссный термин по отношению к ней – он всегда будет ужасно осторожен в его использовании; несмотря на это, она вполне была бы готова сказать, из дружелюбия и сочувствия: «Да, так и должно быть», – ведь у него было такое, ни на чем не основанное чувство, что с ней что-то произошло. Это чувство было ни на чем не основано, потому что кто бы мог ему что-нибудь сказать? Сюзи? Милли была уверена, что та пока еще не виделась с сэром Люком, а это – такие вещи, какие она никак не могла сообщить ему в первый раз. Поскольку так велика оказалась его проницательность, почему бы ей, благодарно признавая это, не принять новое обстоятельство, с которым ему явно хотелось ее поздравить, как вполне достаточный повод для поздравления? Если обращаться с поводом достаточно осторожно, он может произвести некий эффект; а для начала можно поступить таким образом.

– На днях, – продолжила она, – вы дали мне богатую пищу для размышлений, и я именно этим и занималась – размышляла, совершенно так, как вы, вероятно, желали. Мне кажется, – она улыбнулась, – меня будет очень легко лечить, раз вы уже принесли мне столько пользы.

Единственным препятствием к обмену равно дружелюбными репликами было то, что он уже заранее выглядел столь близко знакомым с любыми возможностями, что вы лишались удовольствия реально улучшить ситуацию.

– О нет! Лечить вас крайне трудно. Уверяю вас, с вами мне приходится напрягать все мои умственные силы.

– Ну, я хотела сказать, ведь я послушно следую вашим советам. – Однако Милли ни на йоту не поверила его словам в стойком убеждении, что, если бы ему было действительно трудно, он никогда бы ей этого не сказал. – Я делаю все, – сказала она, – что мне нравится.

– Это как раз то, что нравится и мне. Но вам совершенно необходимо, хотя этот месяц у нас оказался вполне приличным, немедленно уехать из Лондона.

В согласии с этим Милли тотчас ответила, что ее отъезд уже намечен на четырнадцатое число – сначала в Тироль, а затем – в Венецию, что сэр Люк воспринял с явным удовольствием.

– В Венецию? Прекрасно! Мы там встретимся. Я мечтаю оказаться там в октябре, когда рассчитываю устроить себе трехнедельный отдых. В эти три недели – если я сумею их освободить – моя племянница, которая имеет надо мной ничем не ограниченную власть, собирается повезти меня, куда ей заблагорассудится. Только вчера она сообщила мне, что ей, возможно, заблагорассудится повезти меня в Венецию.

– Тогда – прелестно! Я буду вас там ждать. И все, что я заранее могу для вас сделать…!

– О, благодарю вас! Моя племянница, как мне кажется, все для меня делает с избытком. Но будет великолепно вас там застать.

– Мне представляется, это должно дать вам почувствовать, – произнесла Милли минуту спустя, – что меня все-таки нетрудно лечить.

Но он снова покачал головой: он никак не хотел согласиться с этим.

– Вы не достигли этого уровня – пока еще.

– Разве для этого нужно чувствовать себя так уж плохо?

– Кажется, мне никогда не удавалось воспользоваться чем-то подобным – то есть «легкостью» лечения. Сомневаюсь, чтобы такое вообще было возможно. А если возможно, значит мне не встречались настолько больные пациенты. Видите ли, «легкость» лечения – это для вас.

– Я понимаю… Понимаю.

После этого меж ними воцарилось странное, дружелюбное и лишенное какой-либо неловкости молчание; затем сэр Люк спросил:

– А та умнейшая дама – она едет с вами?

– Миссис Стрингем? О, разумеется, да! Она, надеюсь, останется со мной до конца.

Его лицо выразило веселое недоумение.

– До конца чего?

– Ну… До конца всего.

– Что же, тогда вам повезло! – рассмеялся он. – Конец всего очень далек. Я, знаете ли, очень надеюсь, – произнес сэр Люк, – что все это – только начало. – И следующий вопрос, на который он отважился, был, вероятно, частичкой этой надежды. – Только вы и она – вдвоем?

– Нет, еще двое друзей – две дамы, с которыми мы в Лондоне виделись чаще, чем с другими знакомыми: они для нас самые приятные люди.

Он на миг задумался.

– Тогда вас будет четверо. Четыре женщины?

– Ах, – ответила Милли. – Мы все – вдовы и сироты. Но я думаю, – продолжала она, будто стремясь высказать то, что может его успокоить, – что мы, путешествуя, не станем слишком непривлекательны для джентльменов. Когда вы говорите о «жизни», мне кажется, вы в основном имеете в виду джентльменов.

– Когда я говорю о «жизни», – отвечал сэр Люк после некоторого молчания, во время которого он, видимо, оценивал колоритность языка своей пациентки, – мне думается, я более всего имею в виду прекрасный спектакль жизни во всей ее новизне и свежести, осуществляемый юными людьми вашего возраста. Так что продолжайте жить, как живете. Я все яснее и яснее вижу, как вы живете. Вы делаете это, – добавил он, как бы для большей приятности, – как нельзя лучше.

Милли приняла его слова, старательно демонстрируя спокойствие.

– Одной из наших компаньонок будет мисс Крой – она приходила со мною в мой первый визит к вам. Это в ней жизнь великолепна, и часть этого великолепия в том, что мисс Крой предана мне. Но прежде всего она прекрасна сама по себе. Так что, если вы захотите повидать ее… – решительно выпалила она.

– О, я непременно захочу увидеть каждого из тех, кто вам предан: ведь ясно, что мне будет полезно «включиться» в ситуацию. Значит, если она будет в Венеции, я ее повидаю?

– Нам надо это устроить – я не забуду. Более того, у нее есть друг, который, возможно, тоже приедет туда, – я так думаю, потому что он всюду следует за ней.

Сэр Люк уточнил:

– Вы полагаете, они любят друг друга?

– Он – любит. – Милли улыбнулась. – А вот она – нет. Он ей не нравится.

– Что же с ним такое? – заинтересовался сэр Люк.

– Ничего, кроме того, что он ей не нравится.

Однако сэр Люк продолжал расспросы:

– Но у него все в порядке?

– Он очень мил. На самом деле – замечательно приятен.

– И он собирается приехать в Венецию?

– Кейт сказала, что опасается этого. Потому что, если он окажется там, он станет постоянно находиться где-нибудь рядом с ней.

– А она будет постоянно находиться где-нибудь рядом с вами?

– Мы ведь с нею очень близкие подруги, так что – да!

– Ну что же, тогда вы не будете четырьмя одинокими женщинами! – заключил сэр Люк.

– Конечно нет, я вполне признаю возможности мужчин. Но, видите ли, – продолжала объяснять Милли, – он ведь приедет не ради меня.

– Да, я понимаю. Но не удастся ли вам ему помочь?

– А вам удастся? – чуть погодя задала ему необычный вопрос Милли. Потом, как бы продлевая шутку, объяснила: – Это я ввожу вас в курс отношений в моем окружении.

И возможно, в тот момент, тоже ради шутки, ее знаменитый друг «включился» в ситуацию:

– Но если этот джентльмен не из вашего «окружения»? Я хочу сказать – если он из – как, вы говорите, ее зовут? – из окружения мисс Крой? Если только вы тоже не питаете к нему интереса.

– Ах, конечно, он мне интересен.

– Значит, вы полагаете, у него может быть какой-то шанс?

– Он мне нравится, – ответила Милли, – настолько, что я могу на это надеяться.

– Тогда все хорошо. Но что мне-то, ради всего святого, придется с ним делать?

– Ничего! – отвечала Милли. – Просто, раз вы собираетесь быть там и, возможно, он тоже будет, мы в этом случае уже не будем четырьмя мрачными, одинокими женщинами.

Сэр Люк воззрился на нее так, словно в этом пункте она слишком упорно испытывала его терпение:

– Вы – наименее «мрачная» женщина из всех, когда-либо в жизни встреченных мною. Когда-либо в жизни – ясно вам? Нет никаких причин, почему вам не вести самую прекрасную жизнь – на самом деле!

– Мне так все говорят, – сразу откликнулась она.

– Это убеждение, сильное уже после вашего первого визита, укрепилось еще больше после того, как я повидал вашу приятельницу. Сомнений здесь быть не может. Перед вами открывается целый мир.

– Что же сказала вам моя приятельница? – спросила Милли.

– Ничего такого, что могло бы вызвать ваше неудовольствие. Мы говорили о вас – совершенно свободно – не стану этого отрицать. Но это показало мне, что я не требую от вас невозможного.

Милли уже поднялась на ноги.

– Мне кажется, я понимаю, чего вы от меня требуете.

– Для вас нет ничего невозможного, – повторил он. – Так что – продолжайте. – И сэр Люк снова повторил, желая, чтобы она почувствовала, что сегодня он это увидел: – С вами все в порядке.

– Прекрасно, – улыбнулась она. – В таком порядке меня и удерживайте!

– Но вы же от меня уедете!

– А вы удерживайте меня, удерживайте! – очень просто произнесла она, не спуская с него своих кротких глаз.

Прощаясь, Милли подала ему руку, и сэр Люк на миг и правда удержал ее. Он подумал, что ведь было что-то еще, и действительно, ему припомнилось это «еще», хотя тут вряд ли можно было многое сделать.

– Конечно, если я могу что-то сделать для вашего друга: я говорю о джентльмене, о котором вы рассказывали, – то…?

Коротко говоря, он дал понять, что готов.

– О, о мистере Деншере? – Это прозвучало так, будто она забыла.

– Мистер Деншер? Так его зовут?

– Да. Но его случай не такой ужасный.

Ей понадобилось меньше минуты, чтобы отойти от этой темы.

– Не сомневаюсь, если это окажется вам интересно…

Милли отошла, однако он, похоже, разгадал по ее взгляду, который тоже вроде бы отошел в сторону, причину, чтобы вернуть девушку назад.

– Все-таки если есть что-то, чему я смогу помочь…?

Она смотрела на врача, задумчиво улыбаясь:

– Боюсь, что на самом деле никто ничему помочь не сможет.

III

До наступления этого утра Милли еще никогда не охватывало такое чувство полного обладания; она благодарно радовалась тому, что тепло южного лета заполняет высокие, богато изукрашенные комнаты – дворцовые палаты, где прохладные мраморные полы с легкостью ловят отражения в своей извечной полировке, где солнце, с колеблющейся поверхности моря, посылает вверх, сквозь раскрытые окна, яркие блики и играет на живописных «сюжетах» великолепного потолка – на пурпурных с коричневым медальонах такого замечательного старинного меланхолического оттенка, на медалях как бы из старого червонного золота, украшенных рельефами и лентами, в патине времени, в цветах и фестонах и позолоте, вставленных в особое огромное, с множеством фигур углубление – гнездо белых херувимов, дружественных созданий Небес; восхищенному восприятию всего этого способствует второй ряд более мелких источников света, открывающихся прямо на фасад, который, наравне с путеводителем Бедекера и фотографиями членов окружения Милли, устрашающе бросающимися в глаза, довершает превращение этого места в парадные покои.

Только теперь наконец, хотя Милли пользовалась этим дворцом уже три недели, он показался ей вполне успешно избранным жилищем, возможно, потому, что здесь впервые она смогла быть одна – действительно одна – с тех пор, как покинула Лондон; это способствовало ее первому, ничем не замутненному ощущению того, что великий Эудженио совершил ради нее. Великий Эудженио, рекомендованный великими герцогами, а также и американцами, вступил на ее службу в самые последние часы: успев пересечь Канал и явиться из Парижа после многочисленных pourparlers[12] с миссис Стрингем (которой Милли предоставила на сей раз еще большую, чем обычно, свободу действий), с целью сопроводить Милли на Континент и окружить ее там заботой и вниманием, отдавая ей, с первого момента их встречи, все сокровища своего бесценного опыта. Она сразу же составила о нем мнение: полиглот, широко образован и очень глубок и скрытен – каким бывает, возможно, всего лишь большой мошенник, вылощенный до кончиков ногтей: потому что он всегда, в итальянской манере, прижимал одну из своих холеных рук к сердцу, смело запуская другую прямо в ее карман, который, по его соображениям, – Милли немедленно это отметила, – подходил ему по размеру, как собственная перчатка. Поразительно, но эти детали очень быстро соединились в ненарушимую связь, создав почву для благоприятных отношений, что к этому времени странным – гротескным и восхитительным – образом помогало поддерживать меж ними доверие и являлось ярким выражением этих отношений.

Милли довольно быстро увидела, что происходит: снова все как всегда, снова все сначала. Эудженио «раскусил» ее после пятиминутного разговора, усвоил ту идею, как все вокруг, что ее не столько нужно принимать с осторожностью, сколько с осторожностью от нее отказываться. Весь белый свет понимал ее, весь белый свет усвоил эту идею, однако никому, как чувствовала Милли, эта идея не была настолько близка, как Эудженио, никого так тесно не связывала с нею, ни с кем не побуждала ее так спокойно соглашаться и идти на уступки. Изящно, уважительно, почти виртуозно, всегда держа руки в описанной позиции и с таким выражением на гладком, полном лице под густой седой шевелюрой и в черных профессиональных, почти театральных глазах, словно у какого-нибудь тенора, слишком старого, чтобы по-прежнему владеть искусством обольщать женщин, но по-прежнему владеющего искусством делать деньги, он при случае давал ей понять, что она одна, из всех клиентов за всю его славную карьеру, единственная, к кому его интерес стал сугубо личным и чисто отеческим. С другими отношения устанавливались исключительно деловые, но к ней он испытывал совершенно особое чувство. Таким образом, доверие покоилось на ее абсолютной убежденности в этом: не существовало более ничего, в чем она была бы так же уверена. Такое происходило между ними всякий раз, как они беседовали: Эудженио был бездонен, но эта их близость жила на самой поверхности. Для Милли он уже занял свое место среди тех, кто должен был оставаться с нею до конца, и в своих размышлениях она ставила его, в долгосрочной перспективе, для отправления последней торжественной церемонии, бок о бок с бедной Сюзи – которую она теперь жалела сильнее, чем когда-либо, за то, что той приходится самой испытывать такую мучительную жалость, не произнося об этом ни слова. Эудженио обладал всеохватным тактом человека, ожидающего получить по завещанию наследство, очищенное от долгов, что вполне могло быть признаком играемой им роли; что же касается Сюзи, то Милли не могла представить себе свою приятельницу – в случае своей смерти – играющей роль, так как Сюзи исключительно настойчиво заботилась о хотя бы временном продлении ее жизни. В этот принцип, кстати сказать, Милли, со вновь вспыхнувшим в настоящее время вкусом к жизни, очень желала поверить. Эудженио фактически сделал для нее больше, чем, вероятно, сам догадывался – в конце концов, не мог же он знать все! – тем, что на завершающую часть осени, по едва понятному ее слову, он сумел так восхитительно, с таким совершенством ее поселить. Ее едва понятное слово, как общий намек, звучало так: «В Венеции, пожалуйста, если возможно, никаких ужасных, никаких вульгарных отелей; однако, если это вообще возможно устроить, – вы поймете, что я имею в виду, – несколько прекрасных старинных комнат, совершенно отдельных, на несколько месяцев подряд. Много комнат, и чем интереснее, тем лучше, часть дворца, исторического, живописного, но обязательно без дурных запахов, где мы будем совершенно одни, но с поваром – ну, вы же знаете, – со слугами, с фресками, с гобеленами и коврами, с антикварными вещицами, чтобы жилье выглядело как настоящая фамильная собственность».

Доказательством тому, насколько Эудженио все лучше и лучше ее понимал, и явилось это место; что же касается его мастерства в обретении дворца, то Милли с самого начала не задавала ему никаких вопросов. Она в достаточной степени выказала ему, что она по этому поводу думает, и ее терпимость доставляла ему большое удовольствие; с той частью сделки, какая непосредственно ее касалась, она должна была вскоре познакомиться, и его связь с теми ценностями, которые ей предстояло найти помеченными в документах, не могла не становиться все более и более постоянной. Изумительные люди, тонко чувствующие обожатели Венеции, по всей видимости, оставили свой дом на нее и бежали далеко, в чужие страны, скрывая румянец стыда за то, от чего они, пусть на краткое время, отказались, и от чего, на достаточно долгое время, получили значительную выгоду. Они сохраняли и оберегали, посвятив себя этому, а теперь она – ее роль тут оказалась просто беспардонной! – завладела всем и наслаждается. Палаццо Лепорелли все еще хранило историю в своем огромном лоне, словно раскрашенный идол или печальная марионетка, увешанная украшениями. Увешанный картинами и старинными предметами культуры богатого венецианского прошлого, этот нестираемый мистический образ постоянно присутствовал здесь, почитаемый и требующий служения, что возвращает нас к правде предыдущего момента – к тому факту, что Милли в это октябрьское утро, хотя, возможно, и была более, чем когда-либо, всего лишь новичком в этой обстановке, медленно переходила из одной комнаты в другую и обратно, но не как послушница, а как жрица, совершающая служение. Разумеется, это чувство явилось к ней из сладчайшего вкуса уединенности, снова обретенной и лелеемой в этот час; уединенности – всегдашней потребности ее натуры, особенно тогда, когда вещи говорили с нею с такой пронзительностью. Большею частью они так говорили с ней в тишине и покое: среди голосов она утрачивала это чувство. Голоса окружали ее много недель, и ей приходилось внимать им, приходилось их поощрять и им отвечать; то были недели, в которых, вероятно, существовали другие вещи, но голоса мешали ей их услышать. В гораздо большей степени, чем обещал или предвещал ее план, Милли во время путешествия чувствовала себя постоянно окруженной толпой, постоянно возрастающим эскортом. Отдельная, относительно сомкнутая фаланга из четырех дам, описанная ею сэру Люку, фактически обернулась катящимся снежным комом, обреченным изо дня в день катиться все дальше, преодолевая все большее расстояние. Сюзан Шеперд сравнила эту часть поездки Милли со знаменитым переездом императрицы Екатерины II через российские степные просторы: только что созданные деревни возникали за каждым поворотом дороги, а селяне поджидали ее на улицах с приветственными адресами, написанными на лондонском наречии. Короче говоря, старые друзья устраивали на них засады: друзья миссис Лоудер, Кейт Крой, ее собственные; когда их приветствия звучали не на лондонском наречии, они оказывались выраженными на более настоятельном жаргоне американских центров. Этот поток пополнялся еще и в результате общественных связей Сюзи – в отелях, на пикниках в Доломитовых Альпах, на озерных пароходах, когда она могла отплатить – с процентами! – тетушке Мод и Кейт за тот «успех», к которому они отворили ей дверь в Лондоне.

Успех миссис Лоудер и Кейт, при том, в каком потрясении от знакомства с ними были соотечественники Милли и миссис Стрингем, на самую малость не достигал наивысшего уровня: он разрастался столь же быстро, как пересекший океан бум из-за последнего английского романа. «Эти дамы» оказались «такими другими»! – другими по сравнению с дамами, так их характеризовавшими, поскольку в большинстве случаев это были именно дамы, порою по десятеро сразу, собиравшиеся у Милли дома и так же – сразу – приходившие к такому заключению, да и к многим другим. Спутниц Милли провозгласили персонами не только обворожительными лично, милейшими дамами из всех, до сих пор известных тем, кто их счел таковыми, но также замечательными друзьями, всегда готовыми протянуть руку помощи эксцентричной юной особе, явными инициаторами и «мостителями» ее дорог, смягчителями ее эксцентричности. Краткие перерывы, как теперь понимала Милли, порождают огромные различия, и возобновившееся вдыхание родных веяний каким-то образом оставляло у нее ощущение, что она в основном поражает каждого соотечественника своей странностью и отъединенностью. Она, по-видимому, заставляла такого критика испытывать странную подозрительность, фактически – доброжелательность, окрашенную недостатком абсолютного доверия: все это выставляло ее как бы человеком не слишком привлекательным и слишком дурно одетым для того, чтобы по-настоящему хорошо проводить время, но тем не менее слишком богатым и имеющим слишком много друзей, чтобы не проводить время по-настоящему плохо, – с этим последним обстоятельством, видимо, позволяла ей справляться интуитивная хитрость. Одним словом, ее соотечественники, как она смогла разобраться, одобряли ее друзей за их знания и мудрость в их отношении к ней; но несмотря на такую прозорливость суждений, именно ее соотечественники показали себя наивными простаками. В эти дни она оказалась способна видеть и понимать такие вещи, каких не видела и не понимала прежде; она не могла объяснить, почему это так, кроме как причиной слишком страшной, чтобы можно было ее назвать; в силу этого ей было понятно, что ни Ланкастер-Гейт не соответствовал тому, как представлял его себе Нью-Йорк, ни Нью-Йорк не был в реальности тем, чем любовно воображал его себе Ланкастер-Гейт, заигрывая с планом целой серии визитов в Америку. План этот, скорее всего, был задуман миссис Лоудер – как ни иронично это звучит – ради улучшения ее общественного положения, а в этом направлении существовали аспекты, обгонявшие реальные возможности примерно на полвека; тут всему способствовала Кейт Крой, с той гибкостью ума и сдержанностью, которые так прекрасно сочетались с ее особой, как говорили окружающие, привлекательностью – того рода красотой, какая побуждает вас ожидать, что человек, ею обладающий, разрешит все споры, все проблемы и стремления, избавит от раздумий несколькими очень точными и яркими словами, однако такими простыми по смыслу, что прозвучат они, даже при их полной бесхитростности, как трудный жаргон. Дело не в том, что Кейт не притворялась, что ей хочется поехать в Америку; дело в том, что отношения Милли с этой молодой женщиной строились – и в последнее время более, чем когда-либо, – на идее откровенных признаний, иронических секретов, которые позволяли им на публике обмениваться понятными друг другу гримасками, а наедине утомленно сбрасывать маски.

Такое сбрасывание масок превратилось в конце концов в обычную форму их встреч наедине – встреч, не становившихся более частыми и теперь не очень продолжительных из-за заметной утомленности Милли, когда, как она сама выражалась, она «освобождалась от доспехов». Они помахивали своими масками, эта независимая парочка, как могли бы помахивать испанскими веерами, улыбались и вздыхали, снимая их, но, странным образом, этот их жест, их улыбки и вздохи могли бы показаться единственной великой реальностью из всего с ними происходившего. Странным образом, говорим мы, ибо объем излияний в целом, будь он измерен, по мнению каждой из подруг, вряд ли пропорционально соответствовал бы тому облегчению, какое они приносили. Это случилось, когда они обратили внимание друг друга на то, что перестали притворяться, это случилось тогда, когда то, что обе скрывали, уже явно витало в воздухе. Между ними, несомненно, была разница, главным образом в пользу Кейт: Милли вряд ли ясно представляла себе, что ее подруга может скрывать от нее, что пытается утаить, в то время как для Кейт все было легко и просто – она-то знала, какое сокровище прячет от нее бедняжка Милли. То не было сокровище смиренной, безнадежной любви – с этой стороны скрывалась совершенно иная фаза подобного состояния: скорее всего, это было чувство гордости, довольно сильное и отважное, – чувство, готовое к действию, как тонкая стальная пружина, при легчайшем нажатии или слишком близком звуке шагов. Так нерушимо оберегалась правда о собственном представлении этой девушки о своей значимости, что ее испытывавшая изумление и жалость сестра принуждена была смотреть на нее с противоположного берега заполненного водою рва, вырытого ею вокруг своей башни. Некоторые стороны связи меж этими молодыми женщинами видятся нам – таковы сумерки, их окутавшие, – в некоем подобии не очень ясной сцены из пьесы Метерлинка; пред нами предстает определенный образ, фигуры в прозрачном сумраке, тесно связанные и в то же время противостоящие друг другу, столь взаимно бдительные; угловатая, бледная принцесса, в шляпе со страусовыми перьями, в черном одеянии, увешанная амулетами, сувенирами, реликвиями, большею частью сидящая, чаще неподвижно, и ее придворная дама, всегда прямая и стройная, медленно, но неостановимо описывающая круги, обменивающаяся с ней отрывочными вопросами и ответами через черную, в полосах вечерних лучей воду.

Прямая и стройная дама, с толстыми темными косами, сбегающими вниз по спине, волоча по траве густо расшитый шлейф, описывает полный круг, затем делает это еще раз, и прерванный разговор, краткий и щадяще иносказательный, кажется, больше скрывает, чем высвобождает тот смысл, что они имеют в виду. Это потому, что, когда им, по счастью, нет необходимости считаться с посторонними, они встречаются в атмосфере, как бы нетерпеливо ожидающей их слов. Такое впечатление воспринимается ими всерьез и может даже оказаться трагическим, так что они наконец довольно определенно решают всегда бережно относиться к тому, что они произносят.

Нельзя было прямо и без обиняков выразить Милли, в частности, ту мысль, что, если бы она не была так горда, ее можно было бы жалеть более «удобно» – удобно то есть для жалеющего; не могло быть никаких устных доказательств, никаких более явных проявлений жалости, помимо постоянно внимательного отношения, притом что чудесная смесь ее слабости и ее силы, грозящей ей опасности – если таковая существовала – и ее выбора делали девушку непреодолимо интересной. Затруднения Кейт в этом отношении, в общем-то, полностью совпадали с собственными затруднениями миссис Стрингем, и Сюзан Шеперд на самом деле, в нашей метерлинковской пьесе, могла бы незаметно в сумеречном свете присутствовать на берегу рва. Что касается Кейт, мы можем в любом случае заявить, что ее отношение к Милли все это время было вполне искренним, ее сочувственное воображение – интенсивным и что это осознавалось ею как достоинство, дающее ей право на спокойную совесть, на, так сказать, доверие к самой себе, и впоследствии стало ей очень дорого. Своим острым умом она распознала логику их взаимной двойственности, без посторонней помощи прошла через то же испытание, что и другая, молчаливая приверженка Милли, с легкостью увидела, что для ее юной подруги быть полностью откровенной означало бы предать предсказания, благодарения, прозрения ощущаемого контраста между ее удачей и ее страхом – все это вступило бы в противоречие с ее постоянной бравадой. Именно в этом все дело, с изумлением осознала Кейт: признаться значило бы вызвать сход лавины – той лавины, в постоянном ожидании которой жила Милли, лавины, сход которой мог начаться от легчайшего дыхания; впрочем, хотя и с меньшей вероятностью, сочувственное дыхание Кейт подавляло плач, в отличие от дыхания бесполезного сочувствия, беспомощного изумления и предположений других. Поскольку девушкам приходилось так много скрывать друг от друга, их встречи наедине, ради возможности снять маски, должны были опираться на номинальный повод – искренне проявлявшийся в обоюдной радости из-за возможности хоть капельку поболтать. Возможность поболтать, по правде говоря, представлялась им на каждом шагу, но они всегда смотрели на эту возможность без особых надежд и старались, когда оказывались лицом к лицу, обязательно иметь наготове какое-то мнение или что-то еще, пригодное для обсуждения. Облегчение при «освобождении от доспехов» – таков был настрой их встреч; однако настрой этот, в свою очередь, был таков, что они не могли задать друг другу вопрос: а зачем, собственно, нужно им надевать на себя эти доспехи? Милли носила их как свою всегдашнюю броню.

Сейчас она почему-то была без доспехов, чего не случалось уже много недель; то есть она всегда оказывалась без брони, когда оставалась одна, и ее спутники никогда еще не представлялись ей столь разобщенными и угнетенными. Похоже было, что снова и снова, все более и более безмолвно и чудесно понимал ее один Эудженио, принимая от нее все без слов, отважно и хитроумно, ради, например, прекрасного дня: «Да, устройте мне часок в одиночестве; уведите их – мне все равно куда; поглотите, развлеките, задержите их; утопите, убейте, если вам захочется! – чтобы я смогла хоть немного, наедине с собой, разобраться, где я и что со мной происходит». Милли сознавала, что предельно раздражена, ведь вместе с другими она отдавала ему во власть Сюзи – Сюзи, которая сама была бы готова утопиться ради нее; она отдавала ее во власть корыстному чудовищу, с чьей помощью она таким образом могла купить себе передышку. Странными выглядели повороты ее жизни и настроения, вызываемые слабостью; странными были вспышки фантазии и обманчивые проблески надежды, и тем не менее они все же были закономерны – неужели нет? – эти эксперименты, проверяемые той истиной, что в самом худшем случае они проводились на себе самой. Теперь она стала поигрывать с мыслью, что Эудженио мог бы нераздельно, всеобъемлюще помогать ей: он дал ей понять, и всегда репликами, на самом деле абсолютно беззвучными, что у него есть концепция, пока еще ею не вполне усвоенная, некоего совершенного использования ее богатства для контршага, для противостояния року. Они как-то вместе пришли к заключению, что это противоречит здравому смыслу – иметь столько денег и испытывать нужду – глупее и неудобнее нуждаться в жизни, в карьере, в чистой совести, чем в собственном доме, в карете или в поваре. Она как бы получила от Эудженио профессиональную экспертную оценку того, что он способен, не особенно напрягаясь, для нее предпринять; тщательность его в оценке, кстати сказать, Милли могла с легкостью сравнить с расплывчатостью сэра Люка Стретта, которая, особенно в палаццо Лепорелли, когда утра были так прекрасны, выглядела просто дилетантской. Сэр Люк ни разу не сказал ей: «Платите так, чтобы хватало денег, а все остальное предоставьте мне!» – это были определенно те самые слова, что произнес Эудженио. Сэр Люк, кажется, тоже говорил о покупке и платеже, но имея в виду совершенно иные средства расчета. То были величины, неназываемые и не поддающиеся счету, и, более того, такие, что она немогла быть уверена в своей способности ими распоряжаться. Эудженио – вот в чем разница – мог называть, мог считать, и его цены не были вещами того рода, что вызывали у нее страх. Она всегда была готова – кто этого не знает? – платить вполне достаточно за что угодно, платить за все, а тут просто возник новый взгляд на то, что такое «достаточно». Она развлекалась – поскольку Эудженио находился рядом, чтобы написать расписку в получении, – возможностью оплачивать счета. Она более, чем всегда, была готова платить достаточно и так же более, чем всегда, платить слишком много. В чем же иначе – если таковы были моменты, с которыми ваша самая доверенная служанка не могла совладать, – состоял смысл быть, как называли вас все милейшие Сюзи земли, принцессой во дворце?

Сейчас, в одиночестве, Милли совершала полный обход дворца, благородного и покойного, а летнее море, там и сям шевелившее то штору, то наружные жалюзи, посылало свое дыхание в скрытые от людских взоров дворцовые пространства. Ей привиделось, как она остается здесь навсегда: вероятно, Эудженио мог бы устроить это. Она уже обитала здесь, словно в ковчеге посреди объявшего ее потопа, и была преисполнена такой нежности к своему ковчегу, что почему бы этому, просто из милосердия, не послужить достаточным основанием? Она никогда, никогда его не покинет – она обязуется здесь остаться: попросит позволения всего лишь тихо сидеть на месте и плыть все дальше и дальше. Красота и напряженность картины, истинное, хоть и кратковременное облегчение от этого причудливого образа достигли кульминации в положительном решении – задать такой вопрос Эудженио, когда тот вернется, так как она еще его не задавала; впрочем, этот проект, надо добавить, несколько утратил силу, когда, вернувшись в большой зал, откуда она начала свой меланхолический обход, Милли обнаружила там лорда Марка, о чьем приезде в Венецию она еще не знала и которого слуга, последовавший за нею через пустые покои, попросил остаться и подождать. Следовательно, он остался, лорд Марк, он ждал ее – о, несомненно! – никогда прежде он не производил на нее такого впечатления: он – человек, способный ждать; если надо, ждать терпеливо; ждать почти с благодарностью за предоставленную возможность, хотя в то же время подчеркивая свою решительность. Странным представлялось ей, как она впоследствии припомнила, то, что ее удивление по поводу причины его прихода к ней возникло у нее не сразу, но по прошествии целых пяти минут, да и то не так уж четко: она чуть ли не рада была встрече с ним, почти прощая ему нарушенное уединение, словно он уже какое-то время присутствовал в ее мыслях и действовал по ее наущению. Он в лучшем случае был как бы окончанием передышки; он мог вам очень нравиться, но вы ощущали, что он своим присутствием умеряет ваше драгоценное уединение более, чем кто-либо другой из известных вам людей; вопреки всему этому, так как он не был ни милой Сюзи, ни милой Кейт, ни милой тетушкой Мод, ни даже в наименьшей степени милым Эудженио, встреча с ним нисколько не нарушала ее представления о разобщенности и исчезновении ее друзей. Милли не была с ним до такой степени наедине с тех пор, как он показал ей тот великолепный портрет в Мэтчеме, в те моменты, что явились для нее наивысшим уровнем ее безопасности, в те моменты, когда самые ее слезы, которых она так стыдилась, ознаменовали тот факт, что она сознательно обогнула ограждавший ее мыс и покинула голубой залив сравнительного неведения, выйдя в беспокойный простор открытого моря. Присутствие лорда Марка сейчас связалось с его присутствием тогда, напомнив ей, каким доброжелательным он оказался, как вел себя тогда, в Мэтчеме, и как сказал ей, совершенно неожиданно, в такое время, когда она особенно прочувствовала это, что из-за доброжелательности и красоты того, что они оба вместе запомнили, она его не потеряла – совсем наоборот. Принять его радушно, принять его здесь, во дворце, видеть, как он заинтересуется, как будет очарован, а также – как явно рад тому, что застал ее без кого бы то ни было из друзей и никто не испортит ему удовольствия, – все это было ей в первые минуты так приятно, что, вероятно, на ее лице отразилось некое радостное предвкушение.

Милли рассказала ему о своих спутниках, тогда как он не очень побуждал ее к этому, хотя заявил, что появился здесь без всякого предупреждения, в результате порыва, которому тут же подчинился без раздумий. Он дрожал в Карлсбаде, опоздав к сезону и печалясь, когда его настиг этот порыв, так что, зная, где они все находятся, он просто сел в первый же поезд. Он объяснил, как он узнал, где они, – услышал от друзей – что могло быть более естественно, чем это? – от друзей Милли и его собственных. Он упомянул об этом своевременно, однако как раз при этом упоминании его хозяйка поняла, что у нее в уме зародился вопрос о резонах его появления. Она заметила употребленное им множественное число, которое могло относиться к миссис Лоудер, могло относиться и к Кейт, однако это не показалось ей объяснением. Тетушка Мод ему писала; Кейт ему писала – вот это интересно – она писала ему; но ведь их план, предположительно, вовсе не предусматривал того, чтобы он вот так сидел здесь, явно испытывая облегчение, насколько это к ним относилось, что они не сразу появятся. Он только произнес «О!», а потом снова «О!», когда Милли обрисовала ему их вероятное утро под заботливым руководством Эудженио и миссис Стрингем, произнеся это так, будто любое предположение, что он сможет нагнать их у моста Риальто или перехватить на мосту Вздохов, должно оставить его на какое-то время равнодушным. Именно это через некоторое время с точностью сыграло для Милли свою роль как невидимое, но достаточно прямое препятствие доверию. Он узнал, где все они находятся, от других, но не другие, по его действительным намерениям, стали причиной его появления здесь. Это, как ни странно сказать, вызывало сожаления, ибо, еще более странно сказать, Милли могла бы проявить к нему больше доверия, если бы сам он был менее целеустремлен. Его целеустремленность настолько ее охладила, с той минуты, как она обнаружила, что разгадала его намерение, что только ради удовольствия продолжать общение с ним достаточно справедливо, ради приятности общих воспоминаний о Мэтчеме и Бронзино – о кульминационном моменте ее судьбы – могла она пойти на то, чтобы просить, убеждать и пытаться вовремя вывести его из заблуждения. Целых десять минут, из-за непосредственности ее радушного приема, и явного, в результате этого, удовольствия гостя, казалось, что здесь проявляется добрая воля загладить прошлую вину, хотя лорд Марк, конечно, не мог ничего знать об этом, загладить ее неверие во время первой их встречи на обеде у тетушки Мод, что он может быть по-настоящему человечен. Тот первый обед у тетушки Мод соединился с тем часом в Мэтчеме и с некоторыми другими событиями, добавив – при ее сегодняшней благожелательности – легкости их общению и сделав неожиданно восхитительным то, как он вдруг оказался здесь. Он воскликнул, оглядывая зал, пораженный его обаянием:

– Какой храм вкуса, как выражена здесь гордость жизни! И все же – при всем при том – какой уютный домашний очаг!

Так что с тем, чтобы его развлечь, Милли смогла предложить ему пройти с нею по покоям дворца, хотя она успела упомянуть, что только что, по собственным причинам, совершила генеральный обход, воспринимая все более глубоко, чем раньше. Он принял ее предложение без всяких колебаний и, казалось, обрадовался, что нашел ее более восприимчивой.

IV

Милли не могла бы сказать, что такое было в окружавшей их обстановке, что возобновило полную серьезность, только минут через двадцать их обоих охватило какое-то грустное молчание, словно в преддверии чего-то мучительного, в чем ее гость тоже принимал участие. Поистине это могло быть не что иное, как совершенство очарования, – или же не что иное, как их незаинтересованность этим в данный момент. Очарование обратило к ним лицо холодной красоты, полное поэзии, которая никогда не станет их собственной, которая говорила с ними с иронической улыбкой возможной, но запретной для них жизни. Милли снова охватило этой волной.

– О, это невозможный романтический эпизод…!

Но романтическим эпизодом опять-таки было бы остаться здесь навсегда, как в крепости, до скончания ее времени, и эта идея воплотилась в образ: вот она сидит здесь, наверху, никогда не спускаясь вниз, в этом божественном, свободном от пыли воздухе, где ей будет слышен лишь плеск воды о камень. Великолепный пол расстилался под их ногами на любой высоте – вот что подсказало ей такую печальную фантазию:

– Ах, никогда, никогда не спускаться вниз! – Она странно вздохнула, взглянув на своего гостя.

– Но почему же нет? – спросил он. – У вас такая потрясающая лестница во двор! Там всегда должны будут стоять люди – наверху и внизу, в костюмах, как у Веронезе, чтобы наблюдать, как вы это делаете.

Она легко и печально покачала головой – ведь он не понял.

– Нет – даже ради людей в костюмах, как у Веронезе. Я хотела сказать, что настоящая прелесть в том, что тебе не нужно спускаться. Я ведь фактически теперь не двигаюсь с места, – добавила она. – Знаете, я так никуда и не выходила. Сижу здесь, наверху. Вот почему вы так удачно застали меня дома.

Лорд Марк был поражен – он был, о да! – по-настоящему человечен.

– Как, вы никуда не ходите?

Милли оглядела все вокруг: они находились этажом выше тех палат, где она встретила его по приезде, в зале, соответствовавшем sala предыдущего этажа, окна его готическими арками открывались на Большой канал. Рамы в арках были распахнуты, балкон широк, вид на канал, над которым он навис, восхитителен, а трепещущие взмахи в их сторону свободно висящей белой занавеси, казалось, манили – она не могла бы сказать куда. Но миг – и уже не было мистической тайны: она никогда еще не чувствовала себя настолько призванной, настолько готовой сделать что-то, как сделать это, и только это, прямо тут же, на этом самом месте, – пойти на это приключение: вот почему оно все время приходило ей на ум – приключение неподвижности.

– Почему же? Хожу. Сюда.

– Вы хотите сказать, – сразу же осведомился лорд Марк, – что вы в самом деле неважно себя чувствуете?

Они стояли у окна, остановившись, медля, глядя на прекрасные старинные поблекшие дворцы на противоположном берегу, на медлительный адриатический прилив внизу, однако минутой позже, прежде чем ответить, Милли закрыла глаза на то, чем только что любовалась, и уронила голову на руки, лежавшие на мраморной плите подоконника. Она упала коленями на подушки приоконной козетки и, спрятав лицо, склонилась там в долгом молчании. Она понимала, что молчание ее – слишком прямой ответ на его вопрос, но сейчас она была не в силах сказать ему, что знает свой путь. Она сумела бы сделать так, чтобы такой вопрос не мог быть задан другими, например таким человеком, как Мертон Деншер, и она даже в этот момент смогла задаться вопросом, что же такое было в ее отношении к лорду Марку, что его слова буквально понуждали ее терять самообладание. Нет сомнения, такое объяснялось тем, что он слишком мало ей нравился, и она могла позволить себе вот так, при нем, расслабиться, позволить одному его прикосновению переполнить чашу ее выдержки, и это само по себе приносило облегчение – поскольку это для ее нервов и правда было так, – достававшееся довольно легко. Более того, если он явился к ней с тем намерением, какое она предполагала, или даже если такое намерение окрепло в нем из-за ситуации, в какой они оказались, он не должен заблуждаться по поводу ее достоинств, ее «ценности» – ибо какую же ценность могла она теперь иметь? И пока она стояла так на коленях, сознание, что ни о какой ее ценности и речи быть не может, билось в ней вместе с биением сердца, хотя она, сдерживая отчаяние и по-прежнему молча, пыталась восстановить в памяти возможные остатки этой ценности. И тут пришло просветление: не станет ли главной ценностью для человека, пожелавшего на ней жениться, само разрушительное действие ее болезни? Ее век, вероятно, будет недолгим, а вот у ее денег – наоборот. Человек, которому ее деньги видятся особенно ярко, для которого они – самый подобающий резон к ней «подмазываться», любая перспектива ее возможно близкого ухода из этого мира могла бы легко представиться несомненно привлекательной. Такой человек, предполагая стать ей приятным, уговорить, добиться своего и завладеть ею на должное, краткое или чуть более долгое время, как позволит природа или врач, будет терпеливо, делая хорошую мину при плохой игре, переносить от нее все – какой бы больной, искалеченной, сварливой она ни была, – ради ожидающих его со временем выгод: ведь ее почитают особой, которая обязательно поступит с высокой порядочностью в отношении своего пораженного горем супруга.

Милли уже говорила себе, довольно своевременно и без конкретного повода, что, какие бы привычки ни развили в ней ее юные годы, ожидание увидеть алчного поклонника за каждым кустом, конечно, никогда и ни за что не станет одной из них – такой взгляд она с малых лет считала постыдным и пагубным. Соответственно, она почти никогда не думала об этом и с трудом понимала, почему в этот миг поймала себя на том, что приписывает корыстный мотив своему гостю. Он не светился, этот отвратительный мотив, в холодном английском взоре лорда Марка; темная сторона его, как ей воображалось, проглядывала в его глазах редко и кратко. Более того, ее подозрение вдруг упростилось: нашлась замечательная причина, даже две, почему мотив ее гостя не должен иметь значения. Во-первых, даже если бы он желал взять ее в жены без единого пенни, она не вышла бы за него ни за что на свете; а во-вторых, она чувствовала, что он, несмотря ни на что, с глубоким пониманием, доброжелательно, приятно и по-человечески тревожится о ней. Это были две такие черты, как желание быть с нею в хороших, очень хороших отношениях и еще – его понимание, что она под угрозой, что опасность идет за ней по пятам, что она угнетена; все это сплавилось в нем, заставив его только сильнее увериться в том, что, как он, видимо, определял это для себя, она ему нравится. Вот что у нее в результате и осталось – его реальное беспокойство о ней, да еще – естественное побочное обстоятельство – приступ слабости, ее умиротворивший. Чего ей хотелось бы – могла Милли задать себе вопрос, – чтобы лорд Марк огорчился или почувствовал отвращение из-за этого приступа? Если бы только он был достаточно тронут для того, чтобы поступить так, как ей того хотелось – не поднимать разговора, не задавать никаких вопросов, – он мог бы оказать ей гораздо большую услугу, чем просто дать возможность ему отказать. И снова, снова странным образом он представлялся ей единственным безопасным сочувствующим. Она чувствовала бы себя много хуже, если бы говорила о себе с другими, но с ним ей не страшно было бы увидеть, как он морщится и бледнеет. Она сохранит его – единственного легкого в общении человека, то есть легкого для него самого. Тем временем окружавшая их обстановка обладала таким очарованием, то, что видели они и внутри, и за окнами, так способствовало чуткому молчанию, что оно становилось столь же естественным, как молчание в опере; поэтому Милли сочла, что не заставила лорда Марка слишком долго ждать ответа, когда, так и не сказав, хорошо или плохо она себя чувствует, повторила:

– Я хожу сюда. Обхожу все вокруг. Здесь я не устаю, мне это не надоедает. И никогда не надоест – настолько мне все здесь по вкусу. Я просто в восторге от этого места, – продолжала она, – и мне совсем не хочется от него отказываться.

– Мне бы тоже не захотелось, если бы мне повезло так же, как вам. И все же, при всем вашем везении, неужели вы на всю вашу…? Неужели вам действительно хотелось бы здесь жить?

– Думаю, мне хотелось бы, – после минутного раздумья ответила бедная Милли, – здесь умереть.

Это заставило его – вот именно! – рассмеяться. Как раз того она и хотела, когда человеку действительно не все равно, такова бывает приятная человеческая реакция, лишенная темных глубин.

– О, он недостаточно хорош для этого! Это требует тщательного отбора. Но разве вам нельзя его себе оставить? Знаете, это как раз такое место, где вас особенно приятно видеть: вы завершаете картину, заполняете ее, населяете людьми – хотя вы здесь одна; и вы могли бы поступить гораздо хуже – я имею в виду, в отношении ваших друзей, – чем видеться здесь с ними некоторое время, три или четыре месяца, каждый год. Но на остальное время – у меня совершенно другое об этом представление. Из вас можно совершенно иначе извлечь пользу.

– Интересно, как можно из меня извлечь пользу? Убить меня?

– Вы хотите сказать, что мы, в Англии, можем убить вас?

– Ну, я вас видела, и я напугана. Вы для меня – чересчур: вас слишком много. Англия переполнена вопросами. А это место более соответствует моей, как вы там выражаетесь, «форме».

– Ого, ого! – опять рассмеялся он, словно желая ее ободрить. – Разве вы не сможете его купить за определенную цену? Можете быть уверены – ради денег они пойдут на все. То есть если денег хватит.

– Я как раз думала, – сказала она, – а вдруг они не захотят? Наверное, я все-таки попытаюсь. Но если я его получу, я уже никуда отсюда не тронусь. – Их разговор был очень искренним. – Этот дворец станет моей жизнью, вот так оплаченной. Он станет моей огромной позолоченной раковиной, так что тем, кому захочется меня увидеть, придется приехать, чтобы меня отыскать.

– Ах, значит, вы будете жить! – заметил лорд Марк.

– Ну, вероятно, не совсем исчезну, но съежусь, ослабею, усохну; стану постукивать здесь, как высохшее ядрышко ореха в скорлупе.

– Ох, – откликнулся на это лорд Марк, – мы, как бы сильно вы ни утратили к нам доверие, все же способны совершить для вас кое-что получше этого.

– В том смысле, что вам кажется, будто мне лучше с этим покончить?

Теперь он явственно выказал, что она его тревожит, и после довольно продолжительного взгляда на нее без очков – это всегда меняло выражение его глаз – он снова водрузил на нос пенсне и стал смотреть на вид за окном. Но этот вид довольно скоро его отпустил.

– Помните ли вы, что я сказал вам в тот день в Мэтчеме – или хотя бы полный смысл недосказанного?

– О да! Про Мэтчем я помню все. Это другая жизнь.

– А как же иначе?! То есть это то, что я тогда хотел представить вам как нечто возможное. Знаете, – продолжал он, – Мэтчем – это символ. Мне кажется, я попытался чуть слишком настойчиво показать вам это.

Она ответила ему с полным сознанием того, что он пытался сделать, – из ее памяти не исчезло ни крошки, ни капли случившегося тогда.

– Я только хотела сказать, что все это, кажется, было сто лет тому назад.

– Ну, мне это вспоминается яснее. Возможно, отчасти я лучше помню все оттого, – развивал он дальше свою тему, – что я тогда четко понимал, что могли бы сказать о моих действиях. Мне хотелось, чтобы вы от меня самого услышали, что я, скорее всего, смогу о вас позаботиться… ну, скажем, несколько лучше других. Несколько лучше, то есть чем, в частности, другие определенные особы.

– Точнее говоря – чем миссис Лоудер, мисс Крой, миссис Стрингем?

– О, с миссис Стрингем все в порядке, – быстро исправил свою ошибку лорд Марк.

Его слова ее позабавили, даже при том, о чем ей теперь предстояло задуматься, и, во всяком случае, она могла показать ему, как мало, несмотря на столетний перерыв, утратила она из того, о чем он упомянул. Фактически то, как он повел себя с нею сейчас, заставило ее так живо вообразить себе тот, другой момент, что чуть ли не вызвало снова те слезы, которые он вызвал тогда.

– Вы смогли бы так много для меня сделать, да, я совершенно поняла вас тогда.

– Видите ли, – продолжал он объяснять, несмотря на то что она ему ответила, – мне хотелось привлечь ваше доверие, то есть, понимаете ли, к должному объекту.

– Должна сказать, лорд Марк, вам это удалось. Оно теперь, совершенно точно – я имею в виду мое доверие, – находится там, куда вы его тогда привлекли. Единственная разница заключается в том, что оно мне теперь ни к чему – я никак не могу им воспользоваться. Кроме того, – продолжила она, – мне кажется, я начинаю ощущать, что вы настроены поступить так, что это может мое доверие несколько подорвать.

Лорд Марк пропустил мимо ушей ее слова, словно она их вообще не произносила; он лишь наблюдал за ней, будто бы в каком-то новом озарении.

– Вам и в самом деле угрожает опасность?

На это Милли, со своей стороны, тоже не обратила внимания, поняв, что его озарение было в какой-то степени озарением и для нее.

– Не говорите, даже не пытайтесь сказать ничего такого, что было бы невозможно. Есть гораздо лучшие вещи, какие вы могли бы для меня сделать.

Он взглянул на это прямо, затем – свысока.

– Это просто чудовищно, что человек не может, как друг, спросить вас о том, что он так хочет узнать.

– А что, собственно, вы так хотите узнать? – спросила Милли довольно жестко, словно ее настроение вдруг изменилось. – Вы хотите знать, тяжело ли я больна?

По правде говоря, звучание ее слов, хотя Милли не повышала голоса, придавало этой мысли пугающий смысл, хотя испуг возникал лишь у слушающих.

Лорд Марк поморщился и покраснел, явно не в силах справиться с этим, однако сохранил присутствие духа и заговорил с небывалой дотоле живостью:

– Неужели вы полагаете, что я смог бы видеть, как вы страдаете, и не произнести ни слова?

– Вы не увидите, как я страдаю, – не бойтесь! Я не стану нарушительницей общественного спокойствия. Вот почему мне так по сердцу это место: оно так прекрасно само по себе, и в то же время оно в стороне от больших дорог. Вы ничего ни о чем не будете знать, – добавила она. И затем, как бы решительно подводя все к концу: – И вы не знаете! Даже вы.

Все время, пока она говорила, он глядел на нее, пытаясь сохранить неизменное выражение лица, и Милли увидела совершенно ясно – это он-то?! – что он растерян; это заставило ее подумать, да не оказалась ли она слишком недоброй к нему? Она будет доброй – раз и навсегда, и делу конец.

– Я больна. Очень тяжело.

– И вы ничего не делаете?

– Я делаю все. А все – это вот это. – Милли улыбнулась. – То, что я теперь и делаю. Невозможно ведь сделать ничего больше, чем просто – жить.

– Чем жить так, как следует? – конечно, нет. Но это ли вы делаете? Почему не спросите совета?

Лорд Марк оглядел элегантное рококо вокруг так, словно оно не могло дать Милли до полусотни вещей, ей необходимых, и поэтому он срочно предлагает ей то, что наиболее вопиюще отсутствует. Однако она встретила его предложение с улыбкой:

– Я получила самый лучший совет на свете. И действую в согласии с ним. Я следую ему, вот так принимая вас, так разговаривая с вами. Невозможно сделать больше, как я уже сказала вам, чем просто жить.

– О, живите! – воскликнул лорд Марк.

– Ну, для меня это колоссально. – Она наконец заговорила как бы шутя; теперь, когда она произнесла о себе правду, когда он услышал эту правду из ее собственных уст, как до сих пор никто другой, ее душевное волнение утихло. Она все еще была здесь, но казалось, что она уже никогда больше не заговорит. Она лишь добавила: – Я ничего не упущу.

– С какой стати вам что-то вообще упускать? – (Как только прозвучали его слова, Милли поняла, на что он за эту минуту решился.) – Вы – одна на всем свете, для кого такое менее всего необходимо, для кого такое, можно сказать, фактически невозможно, для кого пропустить что-либо, несомненно, потребовало бы невероятных усилий неверно направленной доброй воли. Поскольку вы доверяете советам, ради бога, примите мой. Я знаю, что вам нужно.

Ох, она знала, что он – знает. Но ведь она сама на это напросилась – или почти напросилась. И все же она заговорила вполне доброжелательно:

– Думаю, мне нужно, чтобы меня не очень беспокоили.

– Вам нужно, чтобы вам поклонялись. – Наконец это было высказано прямо. – Ничто не будет беспокоить вас меньше, чем это. Я хочу сказать – то, как поклоняюсь вам я. В этом все дело, – твердо продолжал он. – Вам не хватает любви.

– Не хватает – для чего, лорд Марк?

– Чтобы вполне познать все хорошее, что она несет с собой.

Ну что же, в конце концов, она ведь его не высмеивала.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Это «все хорошее» заключается в том, что человек оказывается вынужден отвечать на любовь любовью. – Она уловила смысл сказанного им, но все-таки колебалась. – Вы полагаете, я могу быть вынуждена полюбить вас?

– О – «вынуждена»…?! – Он был так тонок и опытен, так чуток ко всему, сколько-нибудь комичному, и принадлежал к тому типу людей, кому так мало приличествуют изъявления страсти, – он настолько воплощал в себе все эти черты, что сам не мог не отдавать себе в том отчет. Так он и поступил, выказав это лишь интонацией, вполне элегантно. И тем снова понравился Милли: он нравился ей такими нюансами, нравился настолько, что ей было горестно видеть, как он сам портит ее отношение к нему, и еще более горестно, что она вынуждена думать о нем как об одном из малых очарований бытия, от которых, как она моментами со вздохом вспоминала, ей придется отказаться. – Вам немыслимо даже представить себе, что можно было бы попытаться?

– Попасть под ваше благотворное влияние?

– Поверить мне. Поверить в меня, – произнес лорд Марк.

Милли снова заколебалась.

– Попытаться в ответ на то, как пытаетесь вы?

– О, мне это делать не потребуется, – поспешно заверил он.

Быстрый, словесно точный ответ, его манера пренебречь ее вопросом были, однако, лишены должной выразительности, как сам он тут же, беспомощно, с пониманием некоторой комичности происходящего, осознал: тем более что этот провал в следующий момент был подчеркнут смехом Милли, от которого она не смогла удержаться. Как предложение излечивающей и духоподъемной страсти, его ответ действительно оказался недостаточно убедительным: он не способен был воздействовать на них с такой силой, чтобы захватить и увлечь их обоих. А красота и элегантность лорда Марка выразились в том, что даже в процессе убеждения – убеждения самого себя – он смог понять это и поэтому сумел выказать понимание, сочтя наилучшим переключиться на беседу о более благоприятных обстоятельствах. То, что Милли позволила ему увидеть, как она на него смотрит, имело целью не оставить ему даже надежды на возможность оказывать ей небезопасные услуги, что само по себе ставило его в положение, значительно отличавшее его от других, чего до сих пор не бывало, – во всяком случае, до сих пор он не мог этого сознавать. Рожденный парить в поддерживающей его атмосфере, он впервые столкнулся с суждением, сформированным в зловещем свете трагедии. Сгущающиеся сумерки ее личного мира предстали перед ним в ее взгляде такой стихией, в какой напрасно было бы притворяться, что он чувствует себя там как дома, настолько она насыщена угнетением духа и обреченностью, ледяным дыханием невезения. Почти не требовалось, чтобы она заговорила снова, просто из-за того, что практически ничто не могло бы достойно заменить ощущаемую им напряженность, лорду Марку пришлось, с помощью Милли, осознать, что он боится; боится ли он фальшиво протестовать или – всего лишь – боится того, что со временем может опостылеть в компромиссном союзе, – этот вопрос имел уже слишком малое значение. Милли полагала, что поняла – наша чудесная девушка! – лорд Марк никак не ожидал, что ему придется настаивать или протестовать по какому-либо поводу вне пределов потребных ему природных удобств – более, скажем, чем допускали его склонности, его привычки, его воспитание, его moyens[13]. Поэтому столь затруднительное положение никак не могло прийтись ему по вкусу, но Милли охотно простила бы ему это, если бы он сам себя в него не поставил. Она прекрасно сознавала, что никакой мужчина не смог бы без неудовольствия услышать от нее, что он недостаточно хорош для того, что она могла бы назвать своим реальным миром. Ей не потребовалось слишком много дополнительных усилий, чтобы суметь увидеть, что он способен намекнуть – если бы заговорило его глубоко сокрытое чувство, – что было бы уместно, в его интересах, кое-что приуменьшить, кое-что принарядить в этой оскорбительной реальности: он пойдет такой реальности навстречу, но и эта реальность должна пойти навстречу ему. То, каким оказалось восприятие этого самой Милли, которая была так явственно, так прочно финансово обеспечена, но не могла или не желала принять его, минуту спустя отразилось на его лице, словно горящий след пощечины. Это обозначило последнюю минуту, когда он еще мог показаться ей трогательным. Но далее он все же снова попытался настаивать и совершенно перестал ей таким казаться.

К этому времени Милли отвернулась от окна, у которого они стояли, чтобы сменить обстановку; она провела лорда Марка по другим комнатам, взывая к внутреннему очарованию дворца, зайдя с этой целью даже так далеко, что снова подчеркнула свое собственное заключение: если у человека в полном владении есть такой дом и если человек его любит и почитает, дом отплатит ему сторицей, укроет его от вреда в своих стенах. Лорд Марк сразу же, на четверть часа, ухватился за протянутую ему соломинку, то есть ухватился одной рукой, тогда как другая, как чувствовала Милли, крепко держала его собственную путеводную нить: он ни в коей мере не был ни настолько обижен, ни настолько глуп, чтобы не сделать вида, что ничего не случилось. Одним из его достоинств, которому она тоже отдавала справедливость, было то, что его врожденное и благоприобретенное представление о должном поведении опиралось на неизбывное убеждение, что ничего – ничего такого, что может роковым образом все изменить для него, – никогда не произойдет. Это, в общественном смысле, был вполне работающий взгляд на вещи, как любой другой, он легко провел их через бо́льшую часть их теперешнего приключения. Очутившись снова внизу, в преддверии окончания визита ее гостя, Милли опять заметила след пощечины на его лице, тем более что он возник вместе с ощущением странности в новом, вполне возможно совершенно искреннем, упоминании о ее здоровье. Вероятно, лорд Марк увидел, каким образом он сможет выказать обиду из-за того, что она пренебрежительно отнеслась к его столь утонченно выраженным попыткам благотворительности.

– Знаете, все равно это правда. И меня вовсе не задевает, что вы обдаете меня таким холодом. – Казалось, он, бедняга, изо всех сил старается показать ей, насколько это его не задевает. – Всем известно – любовь замечает то, чего не видит равнодушие. Я знаю, что поэтому-то я и замечаю все.

– Вы уверены, что правильно понимаете это? – улыбнулась девушка. – Я скорее бы думала, что любовь, по общему мнению, слепа.

– Слепа к недостаткам, не к достоинствам, – поспешно отреагировал лорд Марк.

– Что же тогда, мои глубоко личные переживания, мои сугубо домашние осложнения, мельком взглянуть на которые я вам позволила, можно считать моими достоинствами?

– Да, для тех, кто вас любит, о вас тревожится, – как все и каждый. Все, что есть в вас, – достоинство. Все в вас – прекрасно. Кроме того, мне не верится, – заявил он, – что то, о чем вы мне сказали, серьезно. Слишком нелепо, чтобы вы беспокоились о чем-то таком, с чем невозможно как-то справиться. Если уж вы не сможете сделать то, что необходимо, кто на всем белом свете сможет, хотел бы я знать? Вы – первая из молодых женщин своего времени. Я знаю, что говорю. – И надо отдать ему справедливость, он выглядел так, будто и впрямь знает: не пылким и страстным, но определенным, просто, в данной ситуации, вполне компетентным сравнивать, так что его спокойное утверждение обрело силу не столько должного комплимента, сколько прямого свидетельства. – Мы все влюблены в вас. Я так скажу, отбросив все личные притязания, если вам так будет легче. Я говорю от имени нас всех. Вы рождены не ради того, чтобы нас просто мучить. Вы рождены дарить нам счастье. Поэтому вы должны нас выслушать.

Милли медленно, как всегда, покачала головой, но на этот раз с необычайной мягкостью:

– Нет, я не должна вас слушать – как раз этого я никак не должна делать. Причина в том – поймите, прошу вас, – что это меня просто убивает. Я должна быть так расположена к вам, как вам этого хочется, теперь, когда вы столько о себе рассказали. В ответ я отдаю вам все доверие, на какое способна, всю веру в то, что могло бы… – Тут она чуть помедлила. – Я отдаю, отдаю и отдаю – вот вам, пожалуйста! Не оставляйте меня, держитесь поближе, если хотите, и увидите, так ли это. Только я не могу ни слушать, ни воспринимать, ни принимать – не могу согласиться. Я не могу заключить сделку, в самом деле – не могу. Вы должны мне поверить – принять это от меня. Вот и все, что я хотела вам сказать, так почему это должно что-то испортить?

Вопрос упал в пустоту – лорд Марк не ответил, хотя, вполне очевидно, могло показаться, что, беспричинно или нет, испорчено было очень многое.

– Вам нужен кто-то из своих. – Он снова вернулся к тому же, с добрыми ли намерениями или с дурными, и это заставило Милли снова покачать головой. А лорд Марк продолжал, словно из самых лучших побуждений: – Вам кто-то нужен. Кто-то нужен.

Впоследствии ей пришлось задуматься – да не готова ли она была тогда сказать ему что-то резкое и вульгарное? Вроде: «Во всяком случае, вы мне никак не нужны!» На самом же деле случилось так, что жалость все же пересилила раздражение, опечалив, вызвав острое ощущение, что он мучительно ошибся в своих расчетах, заблудился, бродит в пустыне, где нет ничего, что могло бы его утолить, и что его ошибка вылилась в конечном счете в дурной поступок. Более того, ей была известна совершенно иная сфера его полезности, так что ее терпеливость к настояниям лорда Марка прямо-таки обрекала ее на неделикатность. Зачем же она не остановила его сразу же, как только ей стало очевидно его намерение? Теперь она могла это сделать, только упомянув о том, о чем упоминать не желала.

– Знаете, мне кажется, вы поступаете не очень правильно, – я говорю совершенно не о том, должна ли я вас слушать или нет. Это тоже неправильно, помимо моего отказа слушать вас. Вам не следовало приезжать в Венецию ради того, чтобы повидать меня, – и на самом деле вы не приехали, и вам не надо себя вести так, будто вы приезжали. У вас есть друзья, много старше меня и гораздо, гораздо лучше. Правда, если вы вообще приехали сюда, это могло случиться – должным образом и, если мне позволено так сказать, благородно – ради вашего лучшего друга, каким она, я полагаю, для вас является, – вашего лучшего друга на свете.

Когда Милли закончила свою тираду, он, как ни странно, принял ее слова так, будто более или менее ожидал этого. Однако он смотрел на нее пристально и жестко, и наступил такой момент, в течение которого ни один из них не проронил ни слова, каждый явно решил ждать, чтобы имя назвал другой. На этот раз верх одержало тонкое принуждение со стороны Милли.

– Мисс Крой? – спросил лорд Марк.

Заметить улыбку Милли можно было лишь с великим трудом.

– Миссис Лоудер. – Он все же что-то заметил и покраснел от такой аттестации его относительной простоватости. – Я целиком и полностью считаю ее самой лучшей. Не могу представить себе, чтобы мужчина мог найти кого-то еще лучше. – Все еще не спуская с нее глаз, он вернул вопрос ей: – Вы хотите, чтобы я женился на миссис Лоудер?

Тут он показался Милли почти вульгарным. Но она никоим образом не желала этого допустить.

– Вы прекрасно понимаете, лорд Марк, что я хочу сказать. Никто вовсе не выгоняет вас в пустой, холодный мир. Для вас вообще не существует такой вещи, как пустой, холодный мир. – И она продолжала: – Думаю, для вас нет ничего иного, кроме очень теплого, внимательного, надеющегося на вас мира, только и ожидающего удобного для вас момента, чтобы вы взяли его в свои руки.

Он не желал уступать, однако они уже стояли на полированном мраморе sala, а несколькими минутами ранее он снова завладел своей шляпой.

– Вы хотите, чтобы я женился на мисс Крой?

– Миссис Лоудер этого хочет; думаю, я не делаю ничего дурного, говоря вам это, тем более что сама она понимает, что вы об этом знаете.

Естественно, он показал, как прекрасно он умеет воспринимать такие вещи, и она, со своей стороны, не упустила отметить, как приятно иметь дело с джентльменом.

– Как доброжелательно вы всегда усматриваете для меня такие возможности. Но какой смысл мне всерьез добиваться мисс Крой?

Милли обрадовалась, что вполне может объяснить ему это:

– Потому что она самое красивое и самое умное и самое очаровательное существо из всех, кого я в жизни видела, и потому что, если бы я была мужчиной, я любила бы ее без памяти. Фактически я так ее и люблю.

Наслаждением было так ответить.

– О, моя дорогая леди, очень многие люди ее просто обожают. Но это никак не способствует успеху их всех.

– Ах, я знаю про этих «людей», – продолжала Милли. – Если делу одного грозит провал, то дело другого ожидает успех. Не вижу, чего вам бояться со стороны кого-то другого, – заметила она, – если бы не ваше нелепое заблуждение в отношении меня.

Так говорила Милли, но в следующий момент ей стало ясно, как он смотрит на то, чего она не видит.

– Значит, ваша идея – раз уж мы с вами говорим об этих вещах в таком ключе – сводится к тому, что молодую даму, которую вы описали такими превосходными словами, можно получить легко и просто – стоит только захотеть?

– Ну, лорд Марк, попытайтесь. Она замечательный человек. Только не будьте слишком не уверены в себе. – Она почти веселилась.

Вот это, наконец, оказалось для него явно слишком.

– Так вы что же, и впрямь ничего не знаете?

Это был вызов обычной сообразительности, на какую могла претендовать Милли, и она решила поступить по справедливости.

– Я знаю, да, что некий молодой человек очень сильно в нее влюблен.

– Тогда вы должны знать из тех же источников, что она очень сильно влюблена в некоего молодого человека.

– Ох, прошу прощения! – Милли даже раскраснелась от обвинения в столь грубом промахе. – Вы глубоко заблуждаетесь.

– Это неверно?

– Это неверно.

Пристальный жесткий взгляд лорда Марка стал улыбчивым.

– Вы вполне, вполне уверены?

– Настолько, насколько это возможно, – тон Милли полностью соответствовал ее словам, – когда получаешь всевозможные заверения. Я говорю на основании самой авторитетной информации.

Лорд Марк колебался.

– От миссис Лоудер?

– Я не назвала бы ее в этом отношении самой лучшей.

– А мне-то казалось, что вы только что говорили как раз о том, что в ней все так хорошо! – рассмеялся он.

– Хорошо – для вас. – Милли выражалась очень ясно. – Пусть для вас, – продолжала она, – ее авторитет будет самым лучшим. Она не верит в то, о чем вы упомянули, и вы сами знаете, как мало значения она этому придает. Так что можете принять это от нее самой. Я же принимаю… – Тут она явно вздрогнула, таким сильным было при этом ее чувство, и замолкла.

– Вы принимаете это от Кейт?

– От самой Кейт.

– Что она вообще ни о ком не думает?

– Вообще ни о ком. – Затем, со всей силой чувства, она продолжила: – Она дала мне свое слово об этом!

– О! – произнес лорд Марк. И затем добавил к своему «О!»: – А как вы назовете ее слово?

Это заставило Милли – с ее стороны – устремить на него пристальный взгляд, впрочем, возможно, пристальный лишь отчасти, инстинктивно стараясь выиграть время, чтобы осознать до конца, что она оказалась несколько глубже втянута в реальность, чем предполагала.

– То есть, лорд Марк? А как вы сами назовете ее слово?

– Но я не обязан это делать. Я ведь ее не спрашивал. Вы же, очевидно, спросили.

А это немедленно заставило ее броситься на защиту – на защиту Кейт.

– Мы с нею очень близки, – сказала она в следующий момент. – Так что нам нет необходимости лезть в дела друг друга. Она, естественно, сама говорит мне многие вещи.

Лорд Марк усмехнулся, как бы сочтя это заключение неубедительным:

– Значит, вы имеете в виду, что она заявила вам то, что вы мне процитировали, по ее собственному побуждению?

Милли снова задумалась, впрочем ей тут скорее мешало, а не помогало собственное восприятие того, как в этот момент встретились их взгляды – встретились, как бы говоря один другому больше, чем каждый из них хотел выразить словами. Острее всего она сейчас чувствовала, что сама видит странность стремления своего собеседника вызвать сомнение в правдивости Кейт. Ей следовало бы беспокоиться лишь о том, чтобы твердо «стоять на своем».

– Я имею в виду именно то, что говорю: когда она говорила мне, что у нее нет никакого личного интереса…

– Она вам поклялась? – прервал ее лорд Марк.

Милли никак не могла понять, зачем ему нужно все так у нее выспрашивать, но ради Кейт все-таки решила ответить:

– Она не оставила у меня никаких сомнений в том, что она совершенно свободна.

– И тем самым никаких сомнений в том, что свободны вы?

Похоже было, что, как только он произнес это, он почувствовал, что вроде бы совершил ошибку, и Милли сама не смогла бы сказать, насколько брошенный на него сердитый взгляд дал ему это понять. Тем не менее он не позволил этому взгляду активно действовать дальше, сказав:

– Все это прекрасно, но с чего бы вдруг, милая леди, надо было ей клясться вам в этом?

Милли пришлось принять это «милая леди» как обращение к ней самой, хотя он должен был бы с изяществом отнести эти слова к опороченной им Кейт. И снова ей пришло в голову, что она вынуждена взять на себя часть этого позора.

– Потому что, как я уже сказала, мы с нею такие большие друзья.

– О! – произнес лорд Марк, и вид у него в этот миг был такой, будто это объяснение могло свидетельствовать как раз об отсутствии такой близости.

Однако уходил он так, словно в конце концов получил – более или менее – то, чего хотел. Милли же почувствовала, когда он обратился к ней с несколькими прощальными словами, что она дала ему несколько больше, чем намеревалась, или больше, чем, по идее, требовалось, – когда она уже взяла себя в руки – для защиты подруги. Достаточно странным фактически оказалось и то, что лорд Марк получил от нее о ней самой, и, под глубоким очарованием этого дома, безоговорочно прямо – так, как никто еще не получал: ни миссис Лоудер, ни Кейт, ни Мертон Деншер, ни Сюзан Шеперд. Ему хватило одной минуты, чтобы заставить ее потерять самообладание, и теперь ей очень хотелось, чтобы он поскорее удалился, чтобы она снова обрела самообладание или смогла в одиночестве легче справиться с его утратой. Но если он и задержался, это произошло из-за того, что он внимательно следил за приближением, от противоположного конца sala, одного из гондольеров, который, какие бы поездки ни назначались для ее компании с обслуживанием других, всегда, как самый декоративный, самый из них нарядный, самый накрахмаленный, должен был находиться во дворце – теоретически потому, что он может ей в любую минуту, из каприза, понадобиться, – чего она еще никогда, пользуясь неограниченной свободой в своей клетке, не делала. Загорелый Паскуале, оскальзываясь в своих белых туфлях на мраморном полу и постоянно вызывая у нее в памяти волшебное видение, ей самой не совсем понятно чего – то ли застенчивого индуса, чуть слишком бесшумного для ее нервов, то ли босоногого матроса на колеблющейся палубе корабля, – Паскуале предложил на их обозрение небольшой серебряный поднос, обремененный визитной карточкой, который он подобострастно протянул Милли. Лорд Марк, словно для того, чтобы им снова восхищались, задержался с уходом, давая ей возможность принять карточку; Милли прочла ее, ощущая, что ее самообладанию нанесен новый удар. Сия ненадежная величина сейчас настолько покинула ее, что даже, чтобы справиться с Паскуале, Милли пришлось изо всех сил скрывать ее исчезновение. Тем не менее усилие над собой было совершено уже к тому времени, как она спросила, внизу ли пришедший джентльмен, и даже спокойно приняла ответ, что он поднялся вслед за гондольером и ждет на площадке.

– Я приму его с удовольствием. – К этому она добавила, обратившись к своему собеседнику, тогда как Паскуале шел к выходу: – Мистер Мертон Деншер.

– О! – отреагировал лорд Марк, произнеся это так, что, прозвучав на весь огромный зал, его возглас вполне мог достичь слуха Деншера как персональный опознавательный знак, уже слышанный и отмеченный раньше.

Книга восьмая

I

Деншер заново осознал, что ему неприятна его гостиница, и еще более непосредственно, что нечто подобное с ним случалось и прежде. Заведение в этот сезон задыхалось от разноязыкой толпы – лондонские кокни и другие горожане из низов – со всех концов земли, в большинстве своем – немецкие, в большинстве своем – американские, в большинстве своем – английские, как казалось, когда задевался определенный чувствительный нерв: они звучали громогласно и отвратительно, звучали как угодно, только не по-итальянски, не по-венециански. Венецианский целиком диалектален, это было ему известно, но этот диалект – словно аттический диалект древних Афин, язык лучших афинских писателей тех времен, в сравнении с языком обитателей переполненной гостиницы. Это составляло «заграницу», рождая одновременно и удовольствие, и муку, заставляя его с каждым новым явлением вновь прочувствовать то, как он проходил через все это прежде. Он уже успел три или четыре раза побывать в Венеции во время других поездок, проходил через приятное раздражение ухода на веслах подальше от концерта фальшивящих музыкантов в опошленном зале, подальше от дружелюбных американских семейств и раскормленных немецких швейцаров. В каждом случае он договаривался о жилье более уединенном, но не более дорогом, и ему с нежностью вспоминались эти обшарпанные, но дружелюбные убежища, чьи окна он мог бы с легкостью узнать, проплывая по Каналу или проходя по campo[14]. Самые обшарпанные теперь утратили для него свою привлекательность, но через сорок восемь часов он обнаружил, что у него возникло стремление к небольшой уединенной quartiere[15], дальше вниз по Canale Grande[16], которую он однажды занимал целый месяц, с пышностью и обстоятельностью и со все возраставшим чувством приобщения к самым обыденным тайнам венецианской жизни. Светлое настроение тех дней вернулось к нему на целый час, и в этот час с ним произошло – чтобы быть кратким – вот что: оказавшись на traghetto в виду узнанного им дома, он разглядел на зеленых ставнях своих давних, своих юношеских окон наклеенные там белые полоски бумаги, выступающие в Венеции в качестве приглашения будущим жильцам. Это произошло во время самой первой его прогулки в одиночестве, отдельно от других, – прогулки, переполненной впечатлениями, вызывавшими в нем отклик необычайной силы. По приезде он, почти без перерыва, дважды побывал в палаццо Лепорелли, где на второй день, по случаю неожиданно дурной погоды, вся компания была вынуждена оставаться все время в доме. Весь эпизод прошел для него так, словно он несколько часов подряд провел в музее, впрочем без музейной усталости, и, кроме того, все это походило на что-то еще, чему Деншер пока не смог подобрать названия, хотя воображение его было основательно возбуждено. Возможно, он пытался найти это название, отдаваясь теперь одинокой прогулке, – тут он увидел, что даже после многих лет не способен сбиться с пути, увенчавшейся его пристальным взглядом через канал на крохотные белые полоски бумаги.

Через час или два ему предстояло обедать во дворце, а он в это утро уже успел съесть там ланч – ранний второй завтрак. Затем он вышел с тремя дамами – эти трое были миссис Лоудер, миссис Стрингем и Кейт – и оставался вместе с ними на воде, наслаждаясь достаточно приятным очарованием Венеции, пока тетушка Мод не указала ему, что пора бы покинуть их и возвратиться к мисс Тил. Даже сейчас Деншер не мог не думать о двух обстоятельствах, связанных с подобным распоряжением его персоной: первое – что хозяйка дома на Ланкастер-Гейт обратилась к нему на глазах у всех остальных, как бы в равной мере выражая мнение ее спутниц, не промолвивших ни слова, но, по-видимому, принятых в качестве молчаливых участниц – да, Сюзан Шеперд наравне с Кейт! – в ее проект. Столь же трудно было ему забыть то, что он, на глазах у двух названных дам – особенно потрясло его то, что на глазах у Кейт, – без всяких возражений сделал так, как ему было указано, – высадился и направился обратно во дворец. Он не мог отделаться от вопроса, не выглядел ли он последним дураком из-за этого, не могла ли неловкость, какую он почувствовал, когда гондола закачалась во время его высадки – они сумели пристать, поскольку он сразу подчинился, в далеко не лучшем для этой цели месте, – подарить его друзьям развлечение, давшее им повод обменяться на его счет понимающими улыбками. Двадцать минут спустя он застал Милли в одиночестве и сидел с нею, пока остальные не вернулись к чаю. Странным казалось то, что все это прошло очень легко – необычайно легко. Он понял это, только уже уйдя от нее, так как лишь вдали от нее те особенности, что определяли странность происходящего, связались для него воедино. В ее же присутствии все было таким простым, каким могло быть, если бы он сидел наедине со своей сестрой, и, если признаться честно, почти не более волнующим. Деншер по-прежнему смотрел на девушку так, как смотрел на нее в момент их первой встречи, оставшейся в неизгладимом прошлом. Миссис Лоудер, миссис Стрингем, даже его дорогая Кейт, каждая в свойственной ей пропорции, вполне могут видеть в ней принцессу, ангела, звезду; однако для него она, к счастью, пока не представляла никаких сложностей и ни в каком смысле не вызывала неловкости: принцесса, ангел, звезда оказались скрыты, так легко и так ярко, за маленькой американочкой, которая была замечательно добра к нему в Нью-Йорке и к кому сам он, не придавая этому слишком большого значения ни для себя, ни для нее, вполне готов быть не менее добрым. Она по достоинству оценила его приход к ней с этой целью, но в этом ведь не было ничего особенного – с того момента, как она перестала выходить из дома, – ничего такого, чего они не могли бы с легкостью продолжать. Единственной более или менее высокой нотой, прозвучавшей в их беседе, оказалось ее признание, что она сочла наилучшим для себя никуда не выходить. Милли не позволила ему назвать это решением «побыть в тишине», настаивая, что ее дворец – с его романтикой и произведениями искусства и историей – взметнул вокруг нее целый вихрь идей, предположений, планов, не улегшийся и за час. Потому-то пребывание в таких стенах невозможно считать заточением, ограничением свободы, это – свобода всех веков: отнесясь с уважением к ее заявлению, Деншер добродушно заметил, что, если ей нравятся такие образы, их – ее и его – принесло друг к другу ветрами из мировых пространств.

Кейт в этот раз улучила момент сказать ему, что он походит на умного кузена, навестившего занемогшую кузину и испытавшего, в результате своих стараний, смертную скуку, и хотя он тут же отверг «смертную скуку», ему все же пришлось задуматься, раз у них создалось такое впечатление, не мог ли такой же его образ возникнуть и у Милли. Как только Кейт появилась снова, все изменилось – странность происходящего снова дала себя почувствовать, поскольку он понял, как глубоко погрузился во все это. Он погружался все глубже, потому что делал то, что задумала для него Кейт: его действия ни в коей мере не были чем-то таким – таково было его представление о собственной жизни, – что он сам для себя задумал. Соответственно, понимание странности, возникшее снова, остро болезненное, явилось раздражителем, с которым он покинул дворец и с которым ему придется делать наилучшую мину при плохой игре, участвуя в совместном обеде. Он говорил себе, что должен не падать духом и делать наилучшим образом и то и другое: эта мысль не покидала его даже на traghetto, когда, обуреваемый стремлением сменить жилье, он изучал через воды канала, как выглядит его давнее обиталище. Оно подходило ему в прошлом – подойдет ли в настоящем? – то есть сможет ли оно хоть как-то сыграть необходимую роль в осознаваемых им теперешних потребностях? Его потребность делать все как можно лучше была на самом деле врожденным инстинктом – как он сам понимал – человека, чувствующего, что, если он пустит дело на самотек в чем-то одном, ему придется пустить на самотек все остальное. Если он уберет руку, ту руку, что хоть как-то удерживает все на своем месте, сомнительной прочности ткань, привязывающая его к его окружению, спадет в то же мгновение, впустив яркий свет. На самом деле у него просто были напряжены нервы; все шло так потому, что он нервничал: ведь он мог бы действовать прямо, однако, если эти обстоятельства станут нарастать, ему придется идти наобум. Короче говоря, он шел по высокому хребту, круто обрывающемуся вниз с обеих сторон, где все приличия – те оставшиеся, что он мог обнаружить, – сводились к тому, что ему следует сохранять голову на плечах. Это Кейт взгромоздила его туда, и порой, как раз в те моменты, как он, шагая там, осторожно ставил одну ногу перед другою, к нему приходило вполне ощутимое сознание острой ироничности того, как управляет им Кейт. Не в том дело, что она поставила его в опасное положение, – оказаться в реальной опасности с нею стало бы явлением совсем иного качества. В нем фактически назревало что-то вроде гнева из-за того, чего он не мог иметь: раздражение, недовольство, родившиеся, по правде говоря, из его нетерпеливого желания, из его положения человека, постоянно «откладываемого», оттесняемого на задний план, – человека, кем беспардонно манипулируют. Она делала это очень красиво, но что это реально означало, если не то, что он всегда безоговорочно склоняется перед ее волей? Сначала – с самого начала их знакомства – его идея была в том, что он станет для Кейт, как говорят французы, «bon prince»[17], всегда великодушным и в добром расположении духа, презирающим, когда речь идет о доверии, мелкие недочеты и мелкие оговорки, что свойственно тому, кто в принципе ничего не боится. Существовало достаточно вещей – кто же этого не знает? – которых он не мог позволить себе, ведь такова была суть его затруднений; но то, что обладало для него очарованием, если не считать это его представлением о достойной жизни, то, что могло бы как-то компенсировать упомянутый недостаток, означало ни в коем случае не позволить себе читать роман своей жизни в дешевом издании. То, что с самого начала он почувствовал в Кейт, как это вспомнилось ему сейчас, никуда не девалось, оно ощущалось в ней ясно, как всегда, – как он восхищался, как завидовал этому ее качеству, которое для себя он назвал тогда ее чистым, ярким талантом жить, совершенно не похожим на его собственный – слабенький, тусклый, проявляющийся по случаю, неумело залатанный; вот только сейчас Деншера все больше раздражало, что именно этот ее талант так характерно выступает в ней на первый план.

На деле ведь это благодаря ее чистому таланту жить он оказался там, где он сейчас находится и, более того, в каком качестве он там находится. Доказательством приличествующей реакции на столь значительную собственную пассивность было, без больших преувеличений, что Деншер, по крайней мере, понимал – понимал то есть в каком качестве он там находится и как мало ему нравится принимать, в силу собственной беспомощности, такую ситуацию. Сейчас им овладело смутное томление – во всяком случае, так можно описать его состояние; оно составляло весомую часть той силы, что, с наступлением осеннего предвечерья, заставляла его буквально трепетать на своем traghetto от бившегося у него в мозгу вопроса. Там, на пароме, его вопрос слился с его особой, подавляемой болью, с чувством чуть ли не стыда; а эта боль и этот стыд ощущались слабее, когда, с помощью складывавшихся вокруг него обстоятельств, Деншер позволял себе относиться к своему вопросу серьезно. Родился этот вопрос, кстати сказать, отчасти из самих обстоятельств, из тех обстоятельств, которыми так – почти оскорбительно – бравировала Кейт, готовая без всякой жалости выставить своего друга на посмешище, сделать его посмешищем из-за того, что он так спокойно подчиняется. Как мало могло быть в этом подчинении спокойствия, он успел с крайней полнотой ощутить еще до того, как покинул свой наблюдательный пост. Его вопрос, как мы это назвали, был весьма интересным вопросом о том, осталась ли у него самого хоть капля воли. Как мог он выяснить это – вот в чем была загвоздка, – не подвергнув все дело проверке? Прекрасно было выступать в роли bon prince, и радостно, даже с чувством какой-то гордости тем, что духовно они жили вполне достойно, он обращался памятью в их недавнее прошлое даже теперь; но у него на миг перехватило дыхание, когда с необычайной ясностью до него вдруг дошло, что в то время, как он делал абсолютно все, чего хотела от него Кейт, она не делала ничего подобного. In fine, получилось так, что идея проверки, которой он должен подвергнуть свое предположение, непрестанно напоминавшая о себе в теплых ранних сумерках наступающей южной ночи, в «обстоятельствах» – тех, о которых мы только что упомянули, – эта идея отсылала его все более и более, по мере того как слабел свет дня, к сиянию белых полосок бумаги на его давнишних зеленых ставнях. К тому времени, как он снова взглянул на часы, он пробыл на своем наблюдательном посту, где смог к тому же и поразмыслить, около четверти часа; но к тому времени, как он сошел с traghetto и двинулся прочь, Деншер нашел ответ на вопрос, который стал таким безотлагательным. Поскольку доказательство наличия у него воли стало необходимым, оно совершенно точно ожидало его именно здесь – оно таилось на противоположном берегу канала. Паромщик на маленькой пристани время от времени заговаривал с ним; однако нервозность заставила Деншера повернуться спиной к новой благоприятной возможности. Он все равно перейдет на ту сторону, но он пошел пешком и кружил, и кружил, пока наконец не пересек канал по мосту Риальто. Комнаты, по случаю, оказались не заняты, древняя padrona[18] была на месте и сияла радостной улыбкой, хотя ее радостное узнавание гостя было чистым притворством. Древние, скрипучие предметы обстановки вызвали с его стороны откровенные выражения нежных чувств, так что прежде, чем снова отправиться в путь, он договорился, что явится утром.

В этот вечер он забавно рассказывал о своем приключении, несмотря на первое, странное побуждение, совершенно растаявшее во дворце, отнестись к нему как к делу, предпринятому исключительно для собственного удовольствия. Он не усомнился в такой необходимости, в ее уместности вплоть до того момента, когда в ходе разговора почувствовал, что рассказ о его приключении – вполне невинное веселье. Таким и оказался произведенный рассказом эффект с помощью нарисованной Деншером картины: своеобразное, изящное старое рококо, из самых скромных, венецианский интерьер в поистине старинном духе. Он дал понять хозяйке дворца, что ее высокие палаты, хотя и представляют собою тысячу грандиозных вещей, в реальности не соответствуют этому духу, и фактически сделал это так успешно, что Милли тотчас объявила прямым долгом Деншера пригласить ее в ближайшие дни к себе на чай. Она до сей поры никогда еще так ясно не выражала желания – он почувствовал это, как почувствовали и все остальные, – выйти куда бы то ни было, даже сделать над собой усилие и посетить приходский праздник, или взглянуть на осенний закат, или сойти вниз по лестнице ради Тициана или Джанбеллини. Деншер всегда считал, что у него с Кейт многое становилось понятно без слов, так что он мог легко уловить в ней, подобно тому как и она с легкостью улавливала в нем, бесчисленные признаки того, как чистое и тихое дыхание одного сознания согласно встречает и стимулирует сознание другого. В этот вечер такой его взгляд оправдался полностью, поскольку он заподозрил, что желание Милли быть приглашенной к нему на чай было поддержано Кейт, хотя та никак этого не выказала. Это абсолютно соответствовало ее желаниям и тому, что она предсказывала, так что она – и именно это особенно его поразило – была настолько удовлетворена и даже ослеплена этим, что не заметила, по неискренности его ответа, по его тону и даже по взгляду, на миг инстинктивно отыскавшему ее взгляд, что такой ответ был неизбежен, почти бесстыден, ибо его целью было всего лишь выиграть время. Такая утрата ее восприимчивости сразу же стала для него как бы началом успеха в том, что он планировал, то есть если Кейт, по крайней мере, тоже не была скрытно нечестной. Она была способна, и он не мог не понимать этого, разобраться, благодаря глубине своей натуры, в том, какое отношение к ней самой имеет объявленное им небольшое событие: ведь, в конце концов, она была на это способна, способна догадаться и при этом скрыть свою догадку. Это тем не менее «завело» его еще на два-три оборота, так что он вменил ей в вину и недостаточную остроту зрения, а уж в этом он чувствовал себя гораздо сильнее. Какое бы опасение, в связи с его побуждением сменить жилье, ни коснулось Кейт своим крылом, она в любом случае не догадалась, что он дал их юной приятельнице пустое обещание. А сделать так заставила его сама Кейт: с самого начала их ожидал в перспективе некий момент, когда пустота – если воспользоваться самым мягким из возможных наименований – должна была возникнуть. Так что теперь ее час вполне восхитительно пробил.

Для какой бы жизненно важной цели Деншер ни возвратил себе свои прежние комнаты, он возвратил их не для того, чтобы принимать там Милли Тил: впрочем, это ничего не изменило в его тоне, в выражении радостной готовности, словно он уже полностью был как раз таким, каким старался не быть, – совершенно бессердечным и подлым. В действительности ритм развития его внутренней драмы был настолько быстрым, что немедленно возникшее понимание невозможности, рожденное у него прямой и неожиданной просьбой Милли, произвело довольно зловещий эффект, по-настоящему его напугав. Оно выявило для него всю меру напряженности, реальную силу его вполне созревшего теперь мотива. Оно, разумеется, не вызвало в нем протеста против выявившихся фактов, но сделало их ясно видимыми, словно бы уже освещенными лучами успеха. Однако сердце его затрепетало чуть ли не в ужасе еще до лучей успеха. А ужас этот был всего лишь страхом перед осуществлением счастья: только ведь это уже само по себе было симптомом. Поэтому визит Милли, на теперешней шкале необходимостей, представился ему величайшей нелепостью, перспективой совершенно неприемлемой и, более того, если говорить прямо и грубо, такой, что испортит ему всю игру; пойти в этом на поводу означало бы, несомненно, избрать один из многочисленных способов свалять дурака, какие беспрестанно попадаются на его пути. Тем не менее это стало бы способом, с которым ему легче всего было бы заранее примириться. Созревший мотив, в отношении которого Деншер не испытывал ни малейших иллюзий, в течение часа завладел в его воображении его новым жильем: и он теперь увидел свое жилье на его обычном месте, где все уже распаковано и расставлено, где все устроено, закрытым и запечатанным для чистоты и целомудрия Милли, для ее красоты, не важно, как ненадолго она обрела бы здесь пристанище. Существовали обстоятельства, о которых она никогда не узнает, не почувствует, не уловит в атмосфере, хотя это не могло изменить того факта, что ее невольная прикосновенность к ним не может никому принести ничего хорошего. Отличать хорошее от дурного и испытывать угрызения совести – это его дело. Так что он вдруг почувствовал, что все части головоломки сложились воедино, тогда как Кейт проявила восхитительное непонимание этого. Впрочем, разумеется, когда же это бывало так, чтобы его слово не было последним? – Кейт всегда проявляла благородство.

И вот что проявлялось во всех случаях в те первые дни в Венеции, проявлялось каждый раз, особенно под давлением той ситуации, когда нашей помолвленной парочке удавалось, по доброму капризу Фортуны, улучить полчаса наедине: они оказывались обречены – хотя Деншер всегда считал такие полчаса результатом собственных усилий – тратить часть столь редкого события на удивление по поводу собственной удачи и обсуждение его странного характера. Таким был случай, когда можно было бы предположить, что Деншер уже так или иначе привык к этому, случай, когда наша девушка – всегда готовая, как мы вполне могли бы сказать, произнести последнее слово – предоставила ему возможность воспользоваться тем благом, что она исправила все видимые неправильности, а также ее поддержкой, знакомой ему по другим стадиям их отношений. И все же это по-прежнему был тот случай, когда он вполне мог, чуть напрягая воображение, как настаивала Кейт, разобрать, в результате явного развития критической ситуации, какая идея миссис Лоудер ее определила. Идея ее была такова – и она вполне отвечала интересам и планам Кейт, как та откровенно призналась, – что ему нужно всего лишь подождать и посмотреть, как обернутся события, чтобы понять, как поразительно справедлива эта идея. На всю эту очевидность Деншер ответил, что, конечно, вмешательство тетушки Мод не было тайной даже для его «ясного» видения с того самого момента, как она написала ему, со всей характерной для нее концентрацией мысли, что, если он найдет способ приехать в Венецию на две недели, она может гарантировать, что он нисколько не сочтет это промахом с его стороны. Тетушке Мод и правда было свойственно делать такие вещи таким манером, точно так же как ему свойственно, он готов в этом признаться, делать другие подобные вещи, должно быть поражая их всех – не правда ли? – во исполнение указания миссис Лоудер. Указание ее, разумеется, имело прямое отношение к тому, что она говорила ему на Ланкастер-Гейт перед его уходом, в тот вечер, когда Милли не смогла приехать туда из-за нездоровья; оно, кстати, было вполне сравнимо с тем многозначительным высказыванием тетушки по приписываемой ему – Деншеру – безмерной доброжелательности. Молодой человек был вынужден обсуждать свое положение исключительно с Кейт; он не разговаривал об этом с самой тетушкой Мод, отчего эти обсуждения несколько страдали – в том смысле, что он не мог ничего переложить, как сам он выражал это про себя, – на других людей. Уши его, когда он оставался наедине с собою, горели при мысли, что тетушка Мод просто подвергла его испытанию, увидела, каков он есть, и поняла, что можно с ним сделать. Ей надо было только свистнуть ему, и он явился на зов. Если она сочла его доброжелательность вещью само собою разумеющейся, ее расчет оправдался, как и заявляла Кейт. Неспокойная совесть, как из-за собственной гибкости, которая являлась плодом его убеждения, что гибкость, разумеется в определенных пределах, есть такой же образ жизни, как любой другой, только лучше некоторых, так и – особенно – из-за путаницы, возможно воцарившейся по поводу реальной причины его приезда: эта внутренняя боль не совсем исчезла даже под влиянием стиля, каким бы чарующим он ни был, тех поэтических версий, что предложила ему Кейт. Даже возвышенное изумление и восхищение, вызываемые в нем Кейт, не способны были примирить Деншера с собой, когда существовало нечто, совершенно отличное от всего этого, не позволявшее ему чувствовать себя правым. Из-за отсутствия мира с самим собой Деншеру между тем захотелось увидеть – и, кстати сказать, впервые в жизни, – действительно ли в данном случае это есть одно из столь необходимых условий счастья, как принято обычно считать и как сам он с уверенностью полагал до сих пор. Он совершенно явно ввязался в авантюру – он, который никогда не считал себя способным на это, – и ему очень помогало, что порой он мог сказать себе, что ему никак не следует пасть еще ниже. У себя в гостинице по ночам, оставаясь наедине с собой, или во время немногих одиноких прогулок поздними вечерами он находил время размышлять, шагая по запутанным аллеям или бродя по пустынным участкам, под нависавшими над ними темными, полуразрушенными дворцами, у которых он останавливался в отвращении из-за отсутствия в себе легкости и где редкий звук шагов поражал, словно па запоздалого танцора в опустевшем праздничном зале, – во время таких интерлюдий он холодно обдумывал разные возможности, даже, моментами, опираясь на тот принцип, что краткие безрассудства – самые лучшие, считал, что немедленный отъезд не только возможен, но и необходим. Однако стоило ему только перешагнуть порог палаццо Лепорелли, как он увидел, что отдельные элементы картины, как говорят художники, составляются иначе. Он начинал понимать, что отъезд не сократит, а лишь сделает гораздо более грубым его безрассудство и что, сверх всего, покуда он еще реально ничего не «начал», а только подчинялся, соглашался и всячески потакал другим и смотрел на все сквозь пальцы, у него нет повода относиться к самому себе с неумолимой строгостью. Единственное, что ясно вырисовывалось во всех этих затруднениях, было то, что он должен всегда, что бы ни случилось, поступать как джентльмен – к чему, несомненно, добавлялась несколько менее блистательная истина, что затруднения порой способны нарушить свою утомительную скуку вопросом: а как, собственно, должен поступать джентльмен? Такой вопрос, поспешу я добавить, ни в коем случае не был для Деншера главным вопросом. На него одновременно взирали три женщины, и хотя такое затруднение, с точки зрения преодолимости, не было идеальным, у него, хвала Небесам, существовали свои, вполне выполнимые правила. Главным правилом было – не оказаться скотиной в ответ на дружелюбие. Он проделал весь этот путь сюда из Англии не для того, чтобы оказаться скотиной. Он и подумать не мог о том, что вышло бы из его двух недель, как бы ни были они осложнены, в Венеции с Кейт, если бы он повел себя как скотина. Деншер вел себя с миссис Лоудер не так, будто, исполняя ее указания, он ее понял, – он этого не делал, опять-таки не желая оказаться скотиной. А то, что он менее всего готов был сделать, чтобы разрядить обстановку, наступило скоро и неизбежно: он сдался – как джентльмен – о, это-то несомненно! – неожиданному впечатлению, произведенному бедной, бледной, изысканно утонченной Милли в роли хозяйки великолепного старинного дворца, в силу создавшихся условий одаривающей их всех гостеприимством с таким радушием, какого ему за всю его жизнь не приходилось встречать.

Увиденное им зрелище говорило с ним красноречиво, авторитетно, ярко – он едва представлял себе, каким странным названием можно его обозначить, – на такое он вовсе не рассчитывал, решившись на эту авантюру. Радушие Милли, ее открытость, ее внешнее и внутреннее обаяние, печаль и оживленность, ее лишающая самообладания поэтичность – как Деншер порой находил способ это назвать – высвечивались красотой окружающей ее обстановки, но в то же время сам наблюдатель сознавал, что эта обстановка, даря ей свое сияние, каким-то образом обретала, благодаря хозяйке, гораздо бо́льшую эффектность и гармонию. Вся эта ситуация – в его воображении – изобиловала смыслами, они заполняли дворец, обслуживали хозяйку, свободно парили вокруг нее, падали вниз и вновь, трепеща, приближались к ней, подобные неясным, чуть слышимым обрывкам, всего лишь теням мелодий старомодной меланхолической музыки. Для него оказалось определенной удачей то, находил он время поразмыслить, что нельзя возложить вину на Кейт и миссис Лоудер – никакой джентльмен не мог бы этого сделать, это сразу бросилось бы в глаза! – из-за того, что он… ну, что он оказался в довольно глупом положении, ничего не зная заранее! Прошло уже целых пять дней, а он так и не рискнул, даже наедине с Кейт, хотя бы намекнуть о том, что он должен был знать и что, в частности, поставило его в такое положение. Несомненно, что – раз уж дело дошло до дела и до того, чтобы называть вещи своими именами, – они пятеро реально живут все вместе, в такой атмосфере, когда «сболтнуть», проговориться – проще простого. При каждой встрече со своей приятельницей Деншер возвращался к благословенному чуду возобновленной близости, которая в той благоприятной атмосфере обретала двойное достоинство. Он дышал такой близостью, словно едва мог в нее поверить, однако, несмотря на полученную им привилегию, время шло, а он так и не выдал себя, на слух Милли, никакими высказываниями о ее высоком стиле и не менее высоком положении, которые могли бы соответствовать впечатлению, произведенному на него тем, что он увидел и узнал. За всем этим у него стояло возобновившееся воспоминание, уже успевшее войти в привычку, что он был первым, кто познакомился с нею. На этом настаивали все и каждый в тот день, у миссис Лоудер, в отсутствие Милли, и влияние этого особенно сказалось в том, что он нанес ей свой второй визит. Воспоминание это не оставляло его и в грохочущей, на высоких рессорах карете, с того самого момента, как Милли взяла его с собою прокатиться; оно укрыло их обоих, словно мягчайший, шелковистый дорожный плед. Оно действовало как связующее звено с чем-то помещавшимся в прошлом, с чем-то давно принадлежавшим только им двоим. Не раз и не два он вспоминал, как говорил себе уже тогда, в карете, в какой-то момент поездки, что он находится там не из-за Кейт, что он делает все это, не следуя ее идее, но из-за Милли и из-за себя, следуя идее самой Милли и своей собственной – это несомненно, а также благодаря тем мелким фактам, к чему бы они ни сводились, что накопились у них во время его пребывания в Нью-Йорке.

II

Наконец наступил момент, благодаря всему, что этому способствовало, когда Деншер получил от Кейт ответ на вопрос, который она теперь называла его вечным рефреном, – ответ, неожиданный эффект которого ему предстояло оценить несколько позже. Его вечный рефрен оказался той тропой, которая привела его снова к загадке, какой же выгоды ожидает миссис Лоудер, – ожидание выгоды никак не увязывалось с теми возможностями, какие она предоставляла им для встреч. Раздраженная этим, Кейт отрицала, что тетка предоставляет им какие-то возможности, и пожелала выяснить у него, с тонкой иронией, бившей его наотмашь, не считает ли он эти возможности слишком уж великолепными. Когда в речи Кейт прозвучала такая нота, Деншер глубоко заглянул ей в глаза: это было единственное, с чем он мог отпустить ее после того, как она столь явно заставила его покраснеть. При этом по какой-то причине из ее тона исчезла резкая нота – тон стал более искренним.

– Наши встречи, мой дорогой? – экспрессивно переспросила она. – Ты что же, считаешь, что мы так уж много получаем от наших встреч?

– Совсем наоборот, это просто голодная диета! Я только хотел сказать, – и я имел это в виду с первого дня моего приезда, – что мы, по крайней мере, получаем больше, чем тетушка Мод.

– Ну, видишь ли, – ответствовала Кейт, – тебе непонятно, что получает тетушка Мод.

– Именно так – и именно то, что мне непонятно, поддерживает мой интерес к этому вопросу. Она не оставляет мне никакого просвета. Она поразительна. Она воспринимает все как нечто естественное…

– Она воспринимает как нечто естественное то, что я в этих условиях стану размышлять о тебе и делать свои заключения. Все складывается так, – продолжала Кейт, – будто то, что она задумала как возможное, вполне возможно; а то, что, как она полагала, все-таки может произойти, – уже происходит. Главная ее суть, как тебе к этому времени уже и самому стало очевидно, в том, что если она утвердилась в каком-то своем решении, она – ну, соответственно своему пониманию – всерьез принимается его осуществлять, прямо-таки терроризируя этим решением другие, противоположные решения и, не менее того, тех, кто их представляет. Я часто думала, что успех приходит к ней, – продолжала Кейт исследовать интересный феномен, – благодаря силе ее духа, дерзкого и игнорирующего ее собственные попытки не оказаться правой. Я видела такое не раз и не два: при любых обстоятельствах она оказывается правой!

В ответ на это лицо у Деншера, внимательно ее слушавшего, расплылось в широчайшую ответную улыбку.

– Ах, милая моя девочка, когда ты можешь вот так объяснить, мне, разумеется, нет нужды, что я не понимаю. Я просто обречен на это, – тотчас принялся он объяснять со своей стороны, – когда понимание меня подводит. – Он подождал немного, затем продолжал: – Она полагает, что она нас терроризирует? – И добавил, поскольку Кейт, не ответив сразу, только обвела взглядом пространство вокруг: – Она что же, способна поверить такому бреду, что ты на самом деле ко мне изменилась? – Деншер понимал, что сейчас он глубоко зондирует девушку: что-то ему подсказывало, что, пожалуй, слишком, но тогда это тем более оправданно. – Неужели она вбила себе в голову, что я действительно тебе неприятен?

Совершенно неожиданно ответ Кейт на этот вопрос оказался очень резким:

– Ты сам вполне мог бы вбить это ей в голову!

Он удивился:

– Сказав ей это?

– Нет, – отмахнулась Кейт, которую позабавило его простодушие. – Об этом я тебя не попрошу.

– Ох, моя дорогая, – рассмеялся Деншер, – ты ведь так мало у меня просишь…!

Теперь и в его словах было столько иронии, что он увидел – Кейт сдержала порыв ответить в том же духе.

– Мои просьбы совершенно оправданны, – спокойно произнесла она. – Все для тебя складывается прекрасно. – Их взгляды встретились, в результате чего ей пришлось продолжить: – Ты вовсе не выглядишь несчастным.

– Ах, разве? – резко и иронично вырвалось у него.

– Практически этого не видно, а для тетушки Мод этого вполне достаточно. Ты просто чудесный, ты прекрасен, – заявила Кейт. – И если ты на самом деле хочешь знать, верю ли я, что у тебя все получается, то можешь вполне поверить моим словам: я вижу, что это будет скоро.

Тут она внезапно спросила, который час.

Деншер взглянул на часы:

– О, только десять минут первого. Прошло всего тринадцать минут. У нас еще есть время.

– Тогда нам надо идти. Мы должны пойти им навстречу.

С того места, где они стояли, Деншер измерил взглядом протяженность обширной площади.

– Они все еще в той лавке. Они нам не опасны еще как минимум полчаса.

– Ну вот видишь! А я что говорю?

Они беседовали посреди центральной площади города – Piazza San Marco[19], всегда подобной великолепному общественному залу, с гладким полом, с вечно голубым потолком над всеми ее красотами, всегда благоприятствующими беседе; или, чтобы быть точным, не совсем посреди площади, а в том месте, где наша парочка остановилась по взаимному побуждению, выйдя из огромного, похожего на мечеть собора. Теперь он, со своими куполами и башенками, возвышался чуть позади них, а перед ними открывалось широкое пустое пространство, огороженное аркадой – крытыми галереями с магазинами, где в основном в эти часы и сосредоточивалось все уличное движение. Венеция завтракала – Венеция гостя и, вероятно, его знакомой, и, если не считать стаек докучливых голубей, подбирающих крошки от постоянных пиршеств, перспектива была им ясно видна, и они могли разглядеть, что их спутницы пока еще не были, и еще какое-то время, видимо, не будут, исторгнуты кружевной лавкой в одной из галерей, где не так давно наша парочка оставила их, чтобы «заглянуть мельком» – ловко придуманное предложение Деншера – к святому Марку. Случилось так, что это утро приняло счастливый оборот, выплеснув такой шанс на поверхность, однако недавно сделанное Деншером замечание вовсе не было преувеличением обычно предоставляемых им возможностей. Самое худое, что можно сказать об этих возможностях, было то, что встречи всегда происходили в присутствии – в присутствии всех остальных: все остальные в этот период включали, в переполненном людьми мире, Сюзан Шеперд, тетушку Мод и Милли. Но доказательство того, как, даже «в присутствии», возможность встречаться могла стать необычайной, зависело от того, насколько удобно было нашей парочке воспользоваться именно тем моментом и тем количеством времени, какое оставалось им на то, чтобы чуть помешкать, чуть задержаться. Остальные согласились, что им двоим не нужно поджидать их в лавке: это было самое малое, что остальные могли для них сделать. Реально же в это утро им помогло то, что, когда Деншер явился – как он всегда это называл – во дворец, Милли, в отличие от предыдущих дней, не смогла к ним выйти. Обычай и практика до сих пор казались вполне установившимися: как только он появлялся, день за днем, – а теперь минуло уже восемь с таким удобством проведенных дней, – их друзья, то есть друзья Милли и Деншера, удобно рассеивались, оставляя его сидеть с нею дома до ланча. Таково было с полным совершенством осуществляемое выполнение программы, на которую он, как он выражал это про себя, «был посажен», так что это вполне могло стать некоторым подтверждением того, в чем Кейт усматривала успех. У него действительно в присутствии миссис Лоудер был вовсе не такой вид, будто он настолько поглощен Кейт, чтобы это могло кого-то встревожить: он не мог выглядеть иначе, сидя там вместе с ними, ведь от него и требовалось выглядеть именно так. Он не мог подвести их юную хозяйку, точно так же как она ни разу за эти утра не подвела его: сегодня впервые она недостаточно хорошо себя чувствовала, чтобы с ним увидеться.

Это произвело сильное впечатление на всех: оно выразилось в том, что, собравшись в парадных покоях ко времени, когда все там ярко сияло, дышало прохладой и было уставлено цветами, как бывало всегда к выходу Милли, они – то есть все остальные – просто переглянулись. Это был грозный знак – грозный знак, по всей вероятности, для каждого из них лично, настолько лично, что никто не произнес вслух никаких общих сожалений. Нашему молодому человеку показалось более всего странным, что, если бедняжка чувствовала себя до такой степени плохо, мрачное молчание, полное испуганного ожидания, какого-то важного смысла, со стороны гостей было бы здесь вполне уместно. Молчание, кстати говоря, было, оно еще длилось, когда они вчетвером спустились к гондоле и расселись по своим местам. Милли просила передать им, что она надеется – они выйдут в город и хорошо проведут там время, и это снова заставило их обменяться многозначительными взглядами – взглядами, как бы подразумевавшими, что они обе знают, причем каждая из них так же хорошо, как другая, что именно сообщение Милли означает в смысле перспектив какого-то иного развлечения для Деншера. Она не хотела испортить ему утро, и поэтому ему следовало, из вежливости, воспринимать все словно приятную компенсацию неудачи. На выручку пришла миссис Стрингем – миссис Стрингем, которая, если на то пошло, знала нашу юную приятельницу лучше их всех. Она знала ее так хорошо, что считала себя действующей в совершеннейшем согласии с условиями, сравнительно непонятными, почти ужасающими на их взгляд, так как и не подумала о необходимости остаться дома. Она нейтрализовала одну из черт людей поверхностных, что была в тот момент для всех них наименьшим злом, придумав для миссис Лоудер и себя посещение кружевной лавки, от сладких мечтаний о которой они до сих пор отмахивались из-за всяческих случайностей; и ей удачно способствовало то, что накануне Кейт упомянула, как рок постоянно препятствует ей посмотреть собор Святого Марка изнутри. Ощущение Деншера, что Сюзан Шеперд сознательно вмешивается в его дела, к этому времени прочно заняло свое отдельное место в одном из уголков его мозга; что-то начавшееся для них в доме на Ланкастер-Гейт превратилось теперь в чувство, обретшее форму; действия Сюзан, неизменно неприметные, во всех случаях влияли на события едва заметно, но не всегда поверхностно, и большею частью – в его пользу. Он и она не были реально едины – как пара, как «команда», между ними было слишком много других людей, как минимум трое, и слишком много всего другого; но тем временем что-то такое между ними готовилось, чему предстояло значительно их сблизить. Деншер не очень понимал, что это могло быть: возможно, не что иное, как обнаружение им в какой-то момент, когда это сможет сослужить свою службу, что она с самого первого момента их знакомства прекрасно его понимает. У него даже было предчувствие, что может настать такое время, когда он лишится понимания всех друзей, а понимание этой маленькой, непостижимой особы сохранится.

Таким и стал сегодняшний день во всей его свежести, та моральная атмосфера, как мы можем это назвать, что окружала наших молодых друзей: таковы были мелкие случайности и безмолвные силы, благодаря которым они пользовались благоприятной возможностью, как мы видели, хоть как-то насладиться общением друг с другом. Наслаждение это даже углублялось, пока они медлили, стоя у собора; великолепная пьяцца, которая, как хорошо известно, за все годы своего существования была более частой свидетельницей радости жизни, чем любая другая, равная ей по размеру площадь в Европе, даровала им, в отдалении от чужих ушей, уединение и безопасность. Похоже было, что, получив ее во владение, они могли говорить все, что хотели, но было похоже также, что в результате каждый из них с опаской ожидал того, что другой захочет сказать. И более того, им обоим, видимо, казалось, что именно данная величина, замыкавшая им уста в этой блистательной исторической атмосфере, где единственным слышимым вздохом был трепет голубиных крыльев, порождала в душе каждого из них безотчетный страх. Возможно, Деншер выдал это настроение, нарушив молчание вопросом, относившимся к последним словам Кейт:

– Что ты имела в виду, сказав пару минут назад, что я могу что-то сделать, чтобы миссис Лоудер поверила? Что? Самому мне – назови это глупостью, если угодно, – этого не понять, поскольку лгать я ей не могу, а что же еще остается, кроме лжи?

Ну что же, она легко смогла ему объяснить:

– Ты можешь сказать ей что-нибудь красивое и вполне искреннее о Милли – ведь она по-настоящему тебе очень нравится. Это не будет ложью, и, услышанные от тебя, такие слова произведут должный эффект. Знаешь ли, ты не так уж много говоришь о ней. – И Кейт преподнесла ему плод своих наблюдений. – Если хочешь знать, ты вообще о ней ничего не говоришь.

– Это что, тетушка Мод тебе так сказала? – осведомился Деншер. Затем, так как вместо ответа девушка, казалось, лишь погрузилась в размышления: – У вас с ней, должно быть, происходят необычайные беседы!

Да, Кейт и правда поразмыслила.

– Да, у нас происходят необычайные беседы.

Взгляд молодого человека, устремленный в ее глаза, свидетельствовал, что тот настроен услышать об этих беседах гораздо больше; однако в ее глазах светилось нечто, явно лишавшее его такой возможности. Мгновение спустя Деншер задал ей вопрос уже на другую тему, не покидавшую его мысли уже целую неделю, но не имевшую столь подходящего случая вырваться на волю.

– Раз так, может, тебе случилось узнать, что́ она думает о том скоропалительном визите, какой на днях нанес сюда лорд Марк? – проведя здесь, как я понимаю, всего два-три часа, необходимых, чтобы повидать нашу приятельницу, и не найдя времени, поскольку он уехал вечерним поездом в тот же день, на то, чтобы увидеться с кем-нибудь еще. Как она объясняет то, что он не задержался, чтобы повидать тебя или увидеться с нею самой, которой он столь многим обязан?

– О, разумеется, она понимает, – сказала Кейт. – Он приехал, чтобы сделать Милли предложение выйти за него замуж, – приехал именно за этим, не за чем-то другим. Поскольку Милли отказала ему наотрез, его дела здесь были на данное время закончены. Не мог же он тотчас же совершить поворот кругом, чтобы пытаться наверстать упущенное у нас!

Кейт, по-видимому, удивляло, что, представляя себе вкусы и склонности такого авантюриста, Деншер не сумел этого понять. Однако Деншера занимала уже другая мысль:

– Ты полагаешь, что, когда я явился во дворец и застал его уходящим оттуда, как раз это и произошло между ними?

– А ты и не догадался, мой дорогой? – спросила Кейт.

– Ну что за неуклюжий флюгер этот лорд Марк, правда ведь? – произнес пораженный молодой человек.

– Ох, не вздумай его недооценивать! – улыбнулась Кейт. – Ты хочешь сделать вид, что Милли тебе не сказала?

– Каким великолепным ослом он себя перед нею выставил?

Кейт все еще улыбалась.

– А знаешь, ты ведь и правда в нее влюблен.

Деншер подарил ей еще один долгий взгляд:

– Почему же, раз Милли отказала лорду Марку, мое мнение о нем должно свидетельствовать о моей влюбленности? И я вовсе не обязан хорошо думать о нем из-за такого его отношения к другой упомянутой мною особе. И я чувствую, что из твоих слов так и не понял, зачем миссис Лоудер надо все это делать.

– Она и не делает, – впрочем, ей все равно, – пояснила Кейт. – Ты же прекрасно знаешь, на каких условиях множество людей в Лондоне живут вместе, даже когда предполагается, что они живут очень хорошо. Он никак не связан с нами, он просто сделал – попытку. Неужели человеку неудовлетворенному невозможно сделать попытку?

– А потом возвратиться, с уверенностью в радушном приеме, к жертве собственного непостоянства?

Кейт согласилась, ради аргумента в споре, чтобы ее считали жертвой.

– О, он же сделал попытку и в отношении меня. Так что тут все в порядке.

– Ты хочешь сказать, поскольку ты ему тоже отказала?

Кейт балансировала на перекладине лестницы лишь мгновение, а Деншер в это время, видимо, задумался над тем, не подвергается ли чисто историческая истина некоторой деформации? Но Кейт спрыгнула на должную сторону:

– До этого дело не дошло – я не допустила. Я просто вела себя слишком расхолаживающе. Тетушка Мод, – продолжала она, теперь уже ясно и четко, как обычно, – несомненно, считает, что получила от него обещание в отношении меня: обещание, которое, если бы Милли ему не отказала, было бы нарушено. А при том, как все обошлось, ничего не изменилось.

Деншер рассмеялся:

– Это же не его заслуга, что он так оплошал!

– Это по-прежнему его заслуга, что он – лорд Марк, мой милый. Он и сейчас тот, кем был всегда, и он сам знает, кто он. А мне вовсе незачем о нем задумываться, после того, как я с ним обходилась.

– Ох! – раздраженно произнес Деншер. – Ты обходилась с ним прекрасно.

– Меня радует, – усмехнулась она, – что ты все еще способен ревновать! – Но прежде чем он успел отреагировать на это, у нее нашлось, что еще сказать: – Я не вижу, почему вдруг тебя может озадачивать, что столь заметная линия поведения Милли доставляет тетушке Мод большое удовольствие, тогда как что-то другое могло бы ее раздражать. Что иное видит теперь тетушка, как не то, что Милли сама признает свои отношения с тобой настолько драгоценными, что их ни в коем случае нельзя ни на йоту испортить? Такое ее признание не может не казаться тетушке Мод так или иначе включающим и твое подобное же признание. Из чего она, естественно, делает вывод, что чем больше внимания ты уделяешь Милли, тем меньше уделяешь мне.

Тут снова были такие минуты – а мы знаем, что с самого начала их бывало множество, – когда, со странно смешанными чувствами, Деншер восхищался мастерством, с каким Кейт умела выражать самые разные мысли. В этом крылось нечто, немедленно вынуждавшее его увериться в ее правоте и должным образом реагировать. Этот эффект, как бы мы его ни называли, сразу же сказался в его тоне:

– О, если бы она только знала, сколько я «уделяю» тебе…!

Смысл восклицания вовсе не был туманным, но Кейт стояла неколебимо:

– К счастью для нас, мы на самом деле можем считать, что она этого не знает. Так что нам все время сопутствует успех.

– Ну что ж, – чуть помедлив, ответил на это Деншер, – я получаю от тебя то, что ты мне даешь, и я полагаю, что этого хватает для того, чтобы сохранять твердость, то есть устоять на ногах там, где я вообще как-то стою, и я должен быть тебе благодарен. Только, знаешь ли, то, что ты даешь мне, кажется мне все более и более огромным по размеру делом. Мне кажется, что ты все больше и больше ожидаешь от меня, больше в этом отношении, чем в чем-нибудь другом. И мне почему-то кажется, что мне никогда не следует ничего ждать от тебя. Ты очень многого не даешь мне!

Это, казалось, ее поразило.

– Прости, пожалуйста, чего это я не…?

– Я даю тебе доказательство, – произнес Деншер. – Ты не даешь мне ничего.

– Что же тогда ты называешь доказательством? – решилась она спросить минуту спустя.

– То, что ты можешь сделать для меня.

Кейт удивленно задумалась над его словами.

– Разве я не для тебя делаю это? Ты это называешь ничем?

– Это – ничто.

– А я, мой дорогой, рискую ради этого всем.

Они медленно шли вперед по площади, но Деншер вдруг резко остановился:

– Я думал, ты вполне уверена, что, раз твоя тетушка настолько заблуждается, ты ничем не рискуешь.

Впервые после начала осуществления ее замечательной идеи он увидел, что девушка растерялась. Более того, в следующий миг он рассудил, что это ей вовсе не нравится – ни сам факт, ни то, что ее растерянность замечена, ибо она тотчас заговорила с раздражением, а это свидетельствовало, что Кейт уязвлена; ее вид вызвал в его душе – и он почувствовал это не менее быстро – укол снисходительного сочувствия.

– Чем же, по-твоему, следует мне рискнуть? Чего ты хочешь?

Такой вопрос, заданный из опасной ситуации, тронул Деншера, но это только подлило, как он сам сказал бы, масла в огонь.

– Я хочу, чтобы меня любили. Как мне почувствовать, в теперешних условиях, что я любим?

О, она его понимала, притом что умела так блестяще это маскировать, и это позволяло ему действовать прямее, чем если бы такого понимания не было. Каким глубоким при ней всегда становилось его ощущение жизни – таким глубоким, каким было с того момента, как две зимы тому назад, в сумрачном Лондоне, они обменялись знамениями жизни. Деншер никогда не считал Кейт незащищенной, невежественной, слабой; и если он потребовал от нее большего доверия, то лишь потому, что считал – его требование будет правильно воспринято и она сможет ответить согласием.

– Я, вероятно, сумею действовать дальше – с твоей помощью, – продолжал он. – Но без помощи – не смогу.

Теперь она отвернулась от него, и это показало ему, как она его поняла.

– Нам надо быть там – я имею в виду, когда они выйдут.

– Они не выйдут, пока еще – нет! И что мне до того, если и выйдут! – К этому он тут же добавил, как бы торопясь ответить на обвинение в эгоизме, какие его слова, так прозвучавшие даже для него самого, могли заставить Кейт ему высказать: – Почему не покончить со всем этим и не признаться им смело и откровенно? – Это вырвалось у него со всей искренностью. – Господи, если бы ты только приняла меня!

Взгляд Кейт вернулся к Деншеру снова, и тот смог увидеть, как, в самой глубине ее существа, она воспринимает его бунт: он был ей скорее сладок, нежели горек. Он повлиял на ее настроение и на ее чувства так, что она на какое-то время замолкла. Потом все же взяла себя в руки и ответила:

– Мы зашли слишком далеко. Ты хочешь ее убить?

Его колебания были не целиком искренни.

– Убить? Кого – тетушку Мод?

– Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду. Мы произнесли слишком много лжи.

В ответ на это он высоко поднял голову:

– Я, моя дорогая, никакой лжи не произносил!

Эти слова в его устах прозвучали очень резко, и на душе у него стало хорошо, но ему тем не менее пришлось выдержать вызванный ими взгляд Кейт.

– Спасибо тебе большое!

Выражение ее лица, однако, не заставило Деншера удержать слова, которые уже готовы были сорваться с его губ:

– Чтобы не подвергнуться риску произнести что-то, самую малость похожее на ложь, я уеду сегодня же.

– Тогда уезжай, – промолвила Кейт Крой.

Немного мгновений спустя, когда они снова пошли вперед бок о бок, он понял, что то, что теперь так огорчительно витало в воздухе вокруг него, было не гневом, не злостью, а холодным спокойствием, повеявшим от тона сказанных Кейт слов. Они шли все дальше бок о бок, и на минуту представилось, что их размолвка вдруг стала настоящим разрывом, словно причина его отъезда была решительно определена. Затем, совсем непоследовательно, еще более – неожиданно и, более того, безрассудно, поскольку теперь их легко было увидеть из галерей, Деншер просунул ладонь под руку Кейт с такой силой, что им обоим пришлось остановиться.

– Я произнесу любую ложь, любую, какую только потребует твой замысел, если ты придешь ко мне.

– Приду к тебе?

– Придешь ко мне.

– Как? Куда?

Кейт говорила тихо, однако что-то было в ее голосе, что – при всей его неуверенности – заставляло его поражаться тому, насколько она ему соразмерна.

– В снятую мной квартиру – комнаты там вполне приемлемые, и когда на днях я их снимал, я имел в виду тебя, как ты, вероятно, сама почувствовала. Мы можем это устроить: пара крупиц смелости – вот и все, что нам нужно. Людям в нашем положении всегда удается это устроить.

Кейт слушала, как бы ради получения информации, и в ее молчании он видел поддержку – поскольку проблема заключалась в том, что он продвигался шаг за шагом, а Кейт и не подумала укрыться от ответа, изобразив возмущение. Впрочем, Деншер и не ожидал от нее подобной вульгарности, но отсутствие у нее шока лишь добавило ему трепетного осознания, что существует более глубокая причина для предвкушения новых возможностей. Чтобы понять, какова Кейт, Деншеру нужно было лишь увидеть ее в этот момент, не способную нигде укрыться, стоящую там перед ним в ярком свете дня и потрясающе безжалостного смысла его слов. То, что она всего лишь слушала, заставило его понять самого себя так, как ему не удавалось никогда прежде. Идея за идею, замысел за замысел: его идея, таким образом, уже в зародыше оказалась прекрасна.

– Для меня здесь не остается ничего возможного, кроме сознания, что я не идиот. Вот и все, что я хотел сказать, но тебе должно быть понятно, что это значит. С тобой я смогу это сделать. Я пойду так далеко, как ты потребуешь или как далеко зайдешь сама. Без тебя – да скорее меня повесят! И мне нужна уверенность.

Кейт слушала так хорошо, что продолжала слушать, даже когда Деншер перестал говорить. Он не выпустил ее руку, так и держал ее повыше локтя, притягивая девушку ближе к себе, и, хотя они опять все это время стояли, его разговор с нею глядящим издалека мог представляться – в этом несравненном месте – разговором потрясенного впечатлениями туриста с несколько менее впечатлительной спутницей. Завладев ее рукой, Деншер заставил Кейт повернуться, так что теперь они оба снова стояли лицом к собору Святого Марка на другом берегу великолепного пространства, в котором блуждал сейчас взор нашего молодого человека, тогда как Кейт бесцельно вертела в другой руке свой зонтик. Однако она вдруг сделала движение, в конце концов обратившее их лицами к противоположной стороне. Только тут она заговорила:

– Будь добр, отпусти мою руку.

Он тотчас же понял: Кейт углядела в тени аркады появление их спутниц из обители приобретений. Так что они направились к ним, как шли до этого – бок о бок, и это было нормально. Их спутницы тоже заметили молодых людей и довольно спокойно ожидали под одной из арок, пока они к ним подойдут. И сами они тоже – рассудил Деншер, полагая, что так рассудит и Кейт, – выглядели вполне готовыми к встрече, благопристойно терпеливыми и в приличном согласии друг с другом. Они всегда выглядели ничуть не хуже – исключительно благодаря системе, выработанной Кейт, – чем пара отпрысков сверхцивилизованного века, способных сделать хорошую мину при любой неловкости. Они нисколько не торопились – иначе получилось бы, что они переигрывают, – так что Деншер успел прочувствовать, так сказать, что именно он чувствует. Он чувствовал так ясно, как никогда прежде, – и он предстал с этим ощущением перед миссис Лоудер, – что в каком-то смысле он уже обрел то, чего желал. Он обретет еще больше – обретет все! Он еще не все – далеко не все! – обсудил со своей спутницей. Но то, что он обрел, было реальностью – то есть тот факт, что она не набросила ужасающую тень дешевых упреков на его ясность. А их он до такой степени боялся, что избавление от страха уже само по себе было чем-то похоже на счастье. Опасность миновала – осталась там, за его спиной, в огромном, залитом солнцем пространстве. Пока что Кейт была добра к нему и не воспротивилась тому, чего он хотел.

III

Кейт была достаточно добра, как оказалось, и когда Деншер в тот же вечер, и с бо́льшим основанием, задал ей следующий острейший вопрос, рвавшийся с его губ еще утром, но который его предыдущие заботы тогда вытеснили из его сознания. Такая удача выпала ему, по случайности, потому, что, явившись, как обычно, к концу дня во дворец, он узнал от миссис Стрингем, что Милли и теперь не сможет спуститься, чтобы пообедать с ними, но, судя по всему, сумеет присоединиться к ним позже. Он застал Сюзан Шеперд в большом зале, где горело гораздо больше свечей, чем обычно зажигали по распоряжению их приятельницы – Милли день ото дня становилась все более щедрой, все более роскошной, – всех это поражало, и все ее за это поддразнивали: яркое пламя высвечивало всепроникающую мистерию Стиля. Так Деншеру удалось провести наедине с нашей милой дамой пять минут до того, как появились миссис Лоудер и Кейт: пять минут, осветившие на самом деле значительно большее пространство, чем все свечи Милли.

– А можно ли ей спуститься сюда – следует ли ей это делать, если ей это не по силам?

Деншер задал этот вопрос, движимый изумлением, возникавшим всякий раз при промельках – какими бы редкими они ни были – сокровенной правды о здоровье девушки. Разумеется, эта проблема существовала – она витала в воздухе, трепетала в самой почве под его ногами, в пище, вкус которой он ощущал, в звуках, какие он слышал, – эта проблема была повсюду. Однако она существовала повсюду так, что влияла на Деншера, словно просьба, словно обращение к его собственной деликатности, как и к благоразумию всех остальных, чтобы никогда не делалось никаких упоминаний об этой проблеме. И в это утро никаких упоминаний об ее объясненном непоявлении практически не делалось – их отсутствие, как мы знаем, было неловким, просто чудовищным! – и разговор с миссис Стрингем дал Деншеру первое позволение открыть глаза. До тех пор он с удовольствием держал их закрытыми, тем более что это оказывало его душевному состоянию весьма полезную поддержку. Если бы он действительно не желал, чтобы его поставили нос к носу с правдой о здоровье Милли, что лучше такого разговора могло доказать его прямоту? Для нее, вероятно, это выглядело бы трогательно, для него самого, может быть, даже смешновато, но он не испытывал такого большого любопытства, какое испытывал бы по отношению к обыкновенной приятельнице. Возможно, в какие-то моменты он вдруг встряхивался, пытаясь побудить себя к этому, исключительно ради простого приличия, но, даже ради приличия, любопытства не возникало. В чем же тогда было его двуличие? Он, по крайней мере, был твердо уверен в своих чувствах к Милли – ведь было ясно установлено, что никаких чувств нет. Все его чувства были к Кейт, нисколько – даже на вес птичьего пера – не оставалось ни для кого другого. И действовал он ради Кейт: для одной Кейт, не отклоняясь ни на дюйм ради ее подруги. Соответственно, здесь не было его интереса, так как, будь у него к этому интерес, его бы все это заботило, а если бы его это заботило, ему хотелось бы знать. А если бы ему хотелось знать, он не оставался бы просто пассивным, и его простая пассивность могла теперь стать свидетельством его достоинства и чести. В то же время, позвольте нам добавить, его достоинство и честь чуть было не испортили его краткую беседу с Сюзан Шеперд: к счастью, этого не произошло. Один беглый взгляд – похоже было, что Сюзан желала дать ему такую возможность; и похоже было, что сам он, на существующих условиях, готов эту возможность от нее принять. Она не просто позволила ему открыть глаза – она фактически предложила ему это сделать.

– Я так рада, что вы здесь.

Ее слова не были ответом на его вопрос, но на тот момент сослужили свою службу. Остальному оставалось воспоследовать.

Деншер ей улыбнулся и тут же обнаружил – как следствие душевной близости с нею, – что говорит на ее языке.

– Какое у нас с вами совершенно чудесное приключение.

– Ну, – и поднятое к нему лицо ее просияло, – мне и хотелось, чтобы вы так к этому относились. Если бы я не боялась, – добавила она, – есть кое-что, о чем мне хотелось бы вам сказать.

– Но, простите великодушно, чего же вы боитесь? – ободряюще спросил он.

– Кое-чего другого, что я могу случайно испортить. Кроме того, знаете ли, у меня не бывает такой возможности – вы ведь все время, знаете ли, с ней.

Его поразило, что он ощутил в ней странную поддержку своей застывшей улыбке, которая становилась тем более застывшей, что в последних словах Сюзан он уловил точное описание курса, которому следовал. Было очень странно, что дошло до этого, но он действительно был всегда с ней.

– Ах, – он тем не менее все еще улыбался, – но ведь сейчас я не с ней.

– Нет, и я так рада, что получила из-за этого такую возможность. Ей обычно намного лучше.

– Лучше? Значит, ей и правда хуже?

Миссис Стрингем помолчала.

– Она держится просто чудесно – вот как она держится. Она просто чудо. Но ей правда получше.

– О, если ей и правда получше…! – Но Деншер сдержался, не желая показаться слишком экспрессивным по этому поводу и слишком заинтересованным, чтобы не ввести собеседницу в заблуждение. – Тем более жаль, что мы не увидим ее за обедом.

Но Сюзан Шеперд была здесь – с ним и для него.

– Она держится. Сами увидите. Вам не придется ничего пропустить. Намечается маленькая вечеринка.

– А-а, теперь я вижу – по возросшему великолепию!

– Ну, это же прелестно, правда? Я хочу, чтоб все было по-настоящему. Она же впервые поселилась так, как ей, по ее типу, подобает жить; и возможность совершать все это – то есть, я хочу сказать, возможность выявлять весь блеск этого места – делает ее по-настоящему счастливой. Это ведь просто картина в манере Веронезе, почти совершенно в его манере, – и я тут, как неизбежный карлик, маленький такой черный арапчонок, помещенный в уголке переднего плана для вящего эффекта. Если бы вдобавок у меня был сокол или борзая или что-нибудь еще в этом роде, я придала бы всей сцене еще больше достоинства. Старая экономка, женщина, которая здесь всем заправляет, держит большого красного какаду, я могла бы его позаимствовать и посадить себе на палец – на весь вечер.

Вот какие пояснения и массу разнообразных других преподнесла ему миссис Стрингем, хотя далеко не все они способствовали тому, чтобы он почувствовал, что вписался в картину. Какая роль могла быть в ней уготована ему, с его положением, далеким от высокого стиля, в композиции, где все и вся этим стилем наделены?

– Однако за обедом будут не все из тех, кто приглашен, нескольких она ожидает позже, они приедут из своих отелей, а сэр Люк Стретт с племянницей – они-то самые главные гости – должны были прибыть из Лондона час или два тому назад. Это ведь для него она захотела что-то делать, и чтобы это началось сразу же. Мы будем видеться с ним часто, потому что он ей нравится; а я так рада – и она тоже будет рада, – что вам удастся с ним встретиться. – Милая дама, в связи со всем этим, была очень настойчива и прямо-таки неестественно оживлена. – Так что я всячески надеюсь… – Однако ее надежды растворились во всеохватном сиянии ее радостного оживления.

Деншер некоторое время размышлял над тем, что увидел, тем более что она, как ему представилось, дала ему понять больше, чем сказала.

– На что же вы надеетесь?

– Ну, на то, что вы останетесь.

– Вы имеете в виду – останусь после обеда?

Но он, как ему казалось, чувствовал, что Сюзан столько всего имеет в виду, что он вряд ли сможет сказать, где там конец и где начало.

– Ах, это? Это само собой. Так ведь у нас музыка будет: замечательные инструменты и песни, и не Тассо будут декламировать, как в путеводителях, кстати сказать. Она все это устроила сама… или, вообще-то, я. То есть Эудженио. А кроме того, вы тоже в этой картине.

– Ох – я?! – почти мрачно произнес Деншер, чуть ли не в самом деле протестуя.

– Вы будете благородным молодым человеком, который превосходит всех остальных и высоко держит голову и чашу с вином. И мы надеемся, что вы останетесь нам верны и что приехали вы не на какие-то никчемные несколько дней.

Деншер вдруг осознал, что при этом прикосновении его самые потаенные и не самые достойные реальности тревожно зашевелились в искусственном полусне, какой ему с трудом удалось навязать им в своем о них беспокойстве. Да как эти дамы, приятные во всех отношениях, путешествующие ради своего удовольствия и обитающие внутри картин в манере Веронезе, разговаривают с простыми, стесненными в средствах, работающими мужчинами, вынужденными беспрецедентно жертвовать своим временем и возможностями ради весьма незначительных обретений! Вещи, какие они считают само собою разумеющимися, и вечная убогость их объяснений! Не мог же он сказать им, как он старался работать, не мог объяснить, ради чего, отчасти, он переехал в съемные комнаты, а там обнаружил, практически впервые в своей жизни, что так потрясен, что утратил живость и целеустремленность: ведь такое сообщение создало бы у них ложное представление о причинах его нетерпеливости, если не об ее степени. Это сыграло бы свою роль, возможно, не прямо, но, безусловно, лишь добавив тяжести от ожидаемых от него поступков, той тяжести, какой эти минуты с миссис Стрингем все более и более обременяли его душу. Он сам навлек это на себя – это ожидание его поступков: дело сделано, и разговоры теперь бесполезны; снова и снова ледяное дыхание совершенного им носилось в воздухе. Ничего не поделаешь. Но он еще пытался барахтаться.

– Боюсь, вы не поймете, если я скажу, что у меня целая куча скучнейших проблем в Лондоне, которыми надо заняться. Всякие досадные штуки, домашние необходимости. Тиски нужды…

Однако миссис Стрингем понимала все прекрасно, даже «тиски нужды», и выразилась в том духе, что когда-то они были и ее обыденной стихией.

– О, ежедневные задания и ежедневная оплата – золотой приз или простое вознаграждение? Никто лучше меня не знает, как это терзает человека в убегающие прочь драгоценные, обманчивые дни! Разве не от этого я только что отказалась, чтобы последовать за ней? Как хотелось бы мне, чтобы вы чувствовали так же, как я! И разве вы не можете, – спросила она, – писать о Венеции?

Деншеру в этот миг чуть было не захотелось оказаться способным чувствовать так же, как она, и он тепло улыбнулся Сюзан.

– А вы – вы пишете о Венеции?

– Нет; но я бы написала – неужели же не написала бы?! – если бы абсолютно от всего не отказалась. Она ведь, знаете ли, моя принцесса, а ради своей принцессы…

– Жертвуешь собой целиком?

– Абсолютно. В этом все дело.

При этих ее словах он почувствовал, что его гнетет сознание, будто он одновременно как бы находится сразу в нескольких разных местах.

– Я вполне понимаю, что она – ваша. Только, видите ли, она не моя.

Деншер отчего-то чувствовал, что из порядочности он может так рискнуть, будучи морально уверен в том, что миссис Стрингем никогда не повторит это никому, тем более миссис Лоудер, которая обнаружит в его словах тревожащий подтекст. Именно это отчасти так нравилось ему в нашей милой даме: она ничего никому не повторяла, а кроме того, деликатно давала ему понять, что со всем смирением желает, чтобы он об этом знал. Это уже само по себе было намеком на возможность установления меж ними отношений, полезных для него и вполне гибких, какие не потребуют, чтобы он заходил дальше видимых ему пределов. И все же, даже когда он вновь осознал это, он почувствовал, как все происходящее с ним странно. Ведь хотела она – то есть теперь уже Сюзан Шеперд – того же, чего хотела от него Кейт, только ей хотелось этого, как все более выяснялось, совсем по-другому и совсем по другим мотивам, хотя едва ли менее глубоким и тайным. Да и миссис Лоудер желала, в результате странной эволюции ее доброго расположения духа, того же, чего хотела каждая из других двоих, а он оказался между всеми ними, в самой середине. Такие желания порождают основательные поводы – к примеру, повод задуматься, а не лучше ли согласиться побыть ослом, которого требует сложившаяся обстановка? Пытаться не быть им и оставаться в этой обстановке, из двух возможностей – позиция самая ослиная. Деншера радовало, что нет рядом свидетеля-мужчины: вокруг него царило женское засилье, и ему не хотелось, чтобы его видел какой-нибудь мужчина. Лишь на один миг пришло ему в голову яркое воспоминание о сэре Люке Стретте, великом мастере хирургического ножа, об отношениях Милли с которым рассказывала ему в Лондоне Кейт и возобновленное на таком расстоянии вмешательство которого, о чем Деншеру только что сообщили, требовало некоторых объяснений. У него существовало представление о лондонских хирургах – если тот и правда был хирургом – как о людях, всесторонне острых: так что ему вряд ли удастся избежать иронического внимания представителя собственного пола. Самое лучшее, что он мог бы сделать, – это не обращать внимания: пока он будет на это способен, он сможет во всем разобраться. Этот ход рассуждений обратил его мысленный взор на лорда Марка. Лорд Марк дважды поймал его «на месте преступления» – на самом, так сказать, факте его нелепой позиции, и он станет вторым мужчиной-свидетелем. Но не обращать внимания на лорда Марка будет сравнительно легко.

Перед этим его собеседница подхватила его замечание о том, что Милли – «не его принцесса», и к тому же тоном, подчеркивавшим ее осмотрительность.

– Конечно нет. Вам сначала нужно что-то сделать.

Деншер немного подумал.

– Пожалуй, это ей следовало бы что-то сделать, не так ли?

Его слова подействовали на Сюзан гораздо сильнее, чем он ожидал, заставив ее приостановиться.

– Понимаю. Несомненно, если так к этому отнестись… – Ее веселость на время померкла, и Сюзан стала оглядывать зал, избегая взгляда Деншера, словно не зная, что бы такое должна была сделать Милли. – И все-таки она же всегда хочет быть добросердечной.

Он тотчас почувствовал себя скотиной.

– Конечно! Она всегда просто очаровательна. Она обращается со мной так, словно я – значительная персона. Назовите ее моей гостеприимной хозяйкой, и я совершенно соглашусь с вами. У меня никогда не было такой неизменно гостеприимной хозяйки, и я не представлял себе, что это такое. Но, разумеется, – добавил он в том духе, который соответствовал настроению Сюзи, – я вполне понимаю, что здесь идет поистине придворная жизнь.

Она немедленно показала ему, что это почти все, чего она от него хотела.

– Вот и все, что я имею в виду, если вы понимаете, что это двор, какого никогда не существовало, один из дворов небесных, двор царствующего серафима, кого-то вроде ангельской вице-королевы. Это нас совершенно устроит.

– О, тогда прекрасно, я могу с этим согласиться. Только ведь придворная жизнь, знаете ли, в принципе, как предполагают, не окупается.

– Да, мы читаем об этом в книгах. Но это превосходит любую книгу. Здесь просто красота. Вот почему Милли – великолепная и единственная принцесса. С нею, при ее дворе, – произнесла миссис Стрингем, – все окупается. – И, словно все для него решив, добавила: – Вы сами увидите.

Деншер немного помолчал, но затем не сказал ничего такого, что могло бы ее обескуражить:

– Думаю, вы были правы минуту тому назад. Мне надо что-то сделать.

– Но вы уже кое-что сделали.

– Нет. Мне и самому этого не видно. Я могу сделать гораздо больше.

Казалось, она хочет сказать ему: ну хорошо, раз вы сами так считаете!

– Ну, знаете ли, вы можете сделать все.

«Все» на самом деле было для него слишком велико, чтобы он мог принять это всерьез, и Деншер скромно пропустил это мимо ушей, в следующий миг заговорив, избегая дальнейшей бессмыслицы, на другую, хотя и близкую тему.

– Почему же она послала за сэром Люком Стреттом, если ей, как вы мне сказали, гораздо лучше?

– Она не посылала. Он приехал по собственной воле, – объяснила миссис Стрингем. – Он – желанный гость.

– Но разве это не еще хуже? Если это означает, что он, вероятнее всего, обеспокоен?

– Ну, он с самого начала собирался приехать сюда в отпуск. Она уже несколько недель как знает об этом. – После такого сообщения миссис Стрингем добавила: – Вы можете его успокоить.

– Я?! – искренне поразился он. Воистину, тут царило женское засилье. – Что я-то могу поделать с этим, с точки зрения такого человека, как он?

– Откуда вы знаете, какой он человек? – спросила его приятельница. – Он совсем не похож ни на кого из людей, каких вам когда-либо приходилось встречать. Он – замечательное, великое, милосердное существо!

– Ну, тогда он вполне может без меня обойтись. Как человек посторонний, я не имею права вмешиваться.

– Ну, все равно, – настаивала миссис Стрингем, – вы просто скажите ему, что вы думаете.

– Что я думаю о мисс Тил? – Это был, как говорится, «большой заказ», уж очень многого она хотела. Но он нашел верную ноту: – Это его не касается.

На миг показалось, что нота верна и для миссис Стрингем: она поглядела на него с выражением таким же светлым и веселым, но каким-то ищущим: оно почти до крайности выявляло то, что она в этом усматривала; впрочем, он лишь позже сумел понять, что это было.

– Тогда скажите об этом ему. Все ему пригодится – как способ до вас добраться.

– А зачем ему нужно до меня «добраться»?

– Дайте ему такую возможность. Пусть он с вами потолкует. Тогда сами увидите.

Все услышанное от миссис Стрингем обострило его чувство погруженности в некую скорее странно, чем приятно теплую стихию; более того, этому чувству в следующие два-три часа предстояло непрестанно подкрепляться – до пресыщения – множеством других впечатлений. Милли спустилась в зал после обеда; полдюжины ее друзей – объект повышенного интереса главным образом, видимо, для дам с Ланкастер-Гейт – к этому времени уже успели прибыть; и она откликнулась на этот призыв к ее вниманию, а затем – на такой же призыв ее музыкантов, вводимых в зал Эудженио, каждого из которых она приветствовала отдельно и персонально, и наконец воспользовалась великолепной возможностью, предоставленной ей приездом великого доктора, явившегося самым последним; так что Деншер почувствовал, что она растворяется в беспредельных теплых волшебных волнах охватившего ее спокойного блаженства. Во всем этом существовала для некоторых более глубокая глубина, чем для других, и он, в частности, особенно чувствовал, что погружен в глубину по самую шею. Он двигался в ней, но она не издавала ни всплеска; он плыл по течению, плыл бесшумно, и все они были здесь вместе, словно рыбы в кристально прозрачном озере. Влияние этого места, красота происходящего, вероятно, в огромной степени содействовали такому впечатлению; изящное золото высоких комнат, покоев, являвшихся, уже по сути своей, произведениями искусства, взяли на себя заботу об общем стиле и своим влиянием сделали людей мягкими и учтивыми, но не формально торжественными. Они ведь были всего лишь люди, как выразилась миссис Стрингем, они приехали на одну-две недели, остановились в гостиницах, они в течение всего дня не выпускали из рук своих «Бедекеров», поражались фрескам и вступали в разногласия с гондольерами из-за малейшей части франка. Но Милли, выпущенная на свободу в их среду в своем прелестном белом платье, сумела каким-то образом ввести их в соприкосновение с чем-то таким, что сделало их более тонкими и сердечными в общении; так что если картина Веронезе, о которой он разговаривал с миссис Стрингем, и не вполне составилась, относительная прозаичность предыдущих часов, остатки равнодушия, выявленного попытками «сбить себе цену», были им наконец чуть ли не с благородством отвергнуты. Возможно, что-то крылось для Деншера в том, что он впервые увидел Милли в белом, но ведь ей еще не случалось так – пока она переходила от одной группы гостей к другой в своей еще ярче засиявшей чистоте и ясности – поразить его столь радостным и всепроникающим обаянием. Она стала другой, моложе, прекраснее, цвет ее заплетенных в косы волос смелее, чем когда-нибудь раньше, бросал не самый приятный вызов общему вниманию; однако Деншеру не хотелось приписать это целиком ее отказу на сей раз, по какой-то непонятной, но, несомненно, замечательной причине, от ее почти монашеского, ее доныне привычного черного. Как бы благоприятно ни сказалась эта смена стиля на внешности девушки, она еще никогда, надо прямо сказать, не поступала так ради него, и он не преминул внутренне позабавиться, рассудив, что принять такое решение побудил ее визит сэра Люка Стретта. Если бы он оказался способен осознать, что почувствовал ревность к сэру Люку Стретту, чье волевое лицо и внушительную фигуру, вероятно менее всех других вписавшиеся в картину, ему пришлось вскоре рассматривать на другой стороне зала, это было бы, разумеется, забавнее всего. Но Деншеру была несвойственна зависть, он был не способен выгодно использовать даже такой великолепный праздник; он чувствовал себя слишком «внутри» всего этого, как он сам мог бы сказать: минутное размышление втянуло его «внутрь» более, чем кого-либо другого. То, что Милли пренебрегла им ради иных забот, тогда как Кейт и миссис Лоудер неустанно, без шуток взялись представлять его английским дамам, само по себе служило доказательством: ведь ничего, говорящего о какой-то душевной близости между ним и Милли, не случилось, кроме единственного ясного взгляда и трех веселых слов (по-видимому, отличавшихся самой небрежной легковесностью), – и с таким откровенным к нему отношением она проскользнула мимо.

Деншер видел, что сегодня вечером она вела себя как настоящая хозяйка дома, ведомая какой-то высшей идеей, порожденной наполовину ее нервным возбуждением, наполовину – гармоничностью ее натуры; но то, что он особенно распознавал в ней, так это ее характер, который в ней уже не однажды проявлялся и который она так поразительно умела – по сознательному ли выбору или интуитивно – то сдерживать, то давать ему волю. Она была американкой, такой, какой он впервые ее увидел – видел, по правде говоря, в определенные моменты чаще, чем в другие, тоже определенные. Она была той самой молодой американкой, какую он более ясно, чем в Нью-Йорке, увидел в Лондоне, когда она встретила его вдвоем с Кейт. У него в результате создалось впечатление, что Милли обладает необычайной, хотя и странной способностью – огромным запасом дружеского общения, каким, например, мужчина по своей узости ни за что на свете не смог бы обладать: но ему невозможно было разобраться, следует ли рассматривать это как обогащение «личности» или как ее обеднение, поскольку он, просто и прямо, считал это заводящим в тупик поверхностным «расширением». Однако ясно, что сегодня вечером это было как раз то, что требовалось: это осозналось им сразу, стоило Кейт произнести первое слово, когда она подошла, чтобы обрушить на него знакомство с очередной дамой. Ему удалось под прикрытием музыки улетучиться из общества дамы, к которой Кейт его было подтолкнула, и он заметил в своей любимой что-то подсказавшее ему, что Кейт обиняками пытается выразить свое отношение к их разговору на пьяцце. К чему же хотела она подвигнуть его в качестве расплаты за то, что он сделал ей на площади? Прежде всего ему было дано понять, что он что-то сделал; ее великолепный интеллект не только побудил ее действовать в его интересах, но и не оставил ей возможности уйти, посредством какого-то собственного усилия, от влияния его неуязвимой логики. Сейчас, в его присутствии, ощущая его близость, что особенно чувствовалось во время обеда, она поняла, что ей никак от этого не уйти, возможностей для ухода осталось меньше, чем когда бы то ни было: так что она может либо справиться с проблемой напрямик, откровенно уступив ему или интеллектуально борясь, либо неискренне возражать, либо, в ином случае, воспользоваться имеющимся у нее преимуществом. В этот час какой-то долей ее преимущества – кратковременным иллюзорным противовесом его давлению – являлось то, что оставалось столько всего, в чем он должен был ощущать ее волю. Такие полунамеки лишний раз показали ему, как сильно она, находясь близ него, ощущает его волю; и ему было достаточно того, что самый ее вид, столь же, по-своему, изменившийся, как вид Милли, вернул ему понимание его собственных действий. Деншеру никогда еще за всю его жизнь не даровано было познать состояние, при котором он мог, как это происходило в те самые минуты, почти физически вкусить от плодов того, что вульгарно называют «победа над женщиной». Он прожил достаточно долго, чтобы время от времени «нравиться» женщинам, однако это никогда не бывало так, чтобы его любили до такой степени и в таком кругу. Любовь Кейт была больше, чем любовь Милли, – или будет больше: Деншер чувствовал в глубине души, что готов поручиться за это. Так, во всяком случае, он прочел произошедшее, тем не менее отметив, что Кейт, пожалуй, чуть-чуть – для Кейт! – недостает блеска. Как эффектная молодая особа она оказалась практически оттеснена на второй план; из кротости, какую излучала Милли, она усвоила полную меру такого же свойства, и она вполне могла бы сегодня быть одета в маленькое черное платье, внешне ничем не выдающееся, которое Милли сегодня отложила подальше. Происходящее сегодня, в восприятии Деншера, представлялось полярной противоположностью тому, каким эффектным – он никогда не мог этого забыть – было чудесное появление Кейт, под бдительным оком ее тетушки, в тот день, когда их младшая приятельница не смогла приехать на обед в дом на Ланкастер-Гейт. В своем согласии отречься от себя – а это ведь было не что иное, как согласие, возвратившее красоту отношений и залечившее раны, – Кейт снова находилась под бдительным оком ее тетушки; впрочем, чье же око здесь не было весьма эффективно отвлечено? Тем не менее Деншера, конечно, поразило, что практически первое, что она сказала ему, было примером утонченной попытки выглядеть если не неубежденной, то хотя бы не утратившей самообладания.

– Тебе не кажется, что она вполне хороша сегодня?

Почти не думая об опасности откровенно свободного общения с ним, Кейт рассматривала Милли с того места, где они стояли; она отметила, что ее подруга снова беседует с музыкантами маленького оркестра о своих дальнейших желаниях, а они подходят к ней с изъявлениями почтения, одушевленного национальной манерой выражения чувств – вполне в духе старинной венецианской комедии. Мысль девушки о том, чтобы устроить на вечере музыку, оказалась счастливой – это стало истинным спасением от застенчивости, – впрочем, не слишком радикальным – благодаря кратким антрактам, благоразумному выбору и всегдашней снисходительности к собравшимся вместе варварам, что делало честь прекрасному воспитанию исполнителей, хотя собравшиеся варвары могли представлять те круги общества, где вкус – явление естественное, а мелодичность высоко ценится. Во всяком случае, ответить на вопрос Кейт было легко.

– Ну, моя дорогая, ты же знаешь, какой хорошей я ее считаю!

– Но она слишком хороша! – с пониманием откликнулась Кейт. – Все так ей идет! – особенно ее жемчуга. Они замечательно сочетаются с ее старинными кружевами. Возьми на себя труд – рассмотри их как следует.

Деншер, хотя ему помнилось, что он уже видел их раньше (его мысли о внешности Милли то и дело возвращались назад, к тому времени), вероятно, не рассмотрел их тогда «как следует» и поэтому не сумел отдать должное воплощенной поэтичности, которая создавалась их стилем. Лицо Кейт, когда она их рассматривала, поразило его: длинная, бесценная нить, дважды обернутая вокруг шеи Милли, спускалась впереди, чистая и тяжелая, так низко, что манера девушки держать нижнюю часть нити в руке и бессознательно перебирать ее пальцами, порой обвивая ею ладонь, вероятно, служила большему удобству.

– Она – голубка, – продолжала Кейт, – а нам как-то непривычно представлять себе голубку в жемчугах. И все же они идут к ней, будто она прямо в них родилась.

– Да, родилась в них – это верно сказано.

Теперь Деншер увидел, как жемчуга идут девушке, но, пожалуй, более всего он видел то, что была какая-то особая напряженность в чувстве, с которым его собеседница рассматривала эти жемчуга. Милли действительно была голубка, это – верный образ, но он более всего соответствовал ее духу. Однако в следующий миг он понял, что Кейт сейчас, в силу каких-то, утаенных от него резонов, находится под исключительным впечатлением от этой частицы богатства ее подруги, которое означало – власть, означало великую власть и великую силу, оно подобало подруге, лишь если помнить, что голубки имеют крылья и способны совершать чудесные полеты, они обладают всем этим в той же мере, как нежными оттенками цвета и приятным звучанием голоса. Ему даже пришло в голову, правда довольно смутно, что такие крылья могли бы раскрыться в некотором случае – собственно, в случае, который касался его самого, уже широко раскрылись, чтобы оберечь и защитить. Разве же эти крылья, кстати говоря, в последнее время не распростерлись невероятно широко, разве Кейт и миссис Лоудер, Сюзан Шеперд и сам он – сам он в особенности, – разве все они не приютились так удобно под крылами своей голубки, обретая все больше удовольствий и все меньше забот? Все это повисло яркой прозрачной дымкой в сияющем вокруг них свете, и из этой дымки Деншер услышал, что Кейт продолжает говорить:

– Жемчуга обладают странной магией – они идут всем.

– Тебе они были бы необыкновенно к лицу, – откликнулся он искренне.

– О да, я себя в них вижу!

И вдруг он увидел ее, как она видела себя, – она была бы великолепна! – и из-за этого он более ясно понял, о чем она думает. Королевское украшение Милли сейчас, под влиянием не вполне магическим, стало символом различий – различий, видение которых и отразилось так явно на лице Кейт. На лице ее, вероятно, отразилось еще, что, как прекрасно она ни выглядела бы в таких жемчугах, они были как раз тем, чего он, Мертон Деншер, никогда не смог бы ей купить. Не заключалось ли в этом их огромное различие, которое сегодня символизировала Милли? Милли, не сознавая того, показала Кейт, и Кейт восприняла это каждой своей порой, что не существует человека, с кем у нее было бы меньше общего, чем с замечательно красивой девушкой, выходящей замуж за мужчину, неспособного сделать своей жене хотя бы маленький подарок в том же духе. Впрочем, о таких нелепостях Деншер подумал несколько позже. Сейчас он мог думать, сколько-нибудь целенаправленно, только о том, что говорила ему перед обедом миссис Стрингем. Ему ничего не оставалось иного, как вернуться к вопросу, какой Кейт задала ему минуту назад.

– Она вполне хороша, как ты выразилась, в том смысле, что, насколько меня заверили, ей стало лучше. Миссис Стрингем, час или два назад, была по этому поводу в великолепном настроении. Она явно верит, что ей лучше.

– Ну, если они предпочитают так это называть…!

– А ты сама как это назовешь, раз ты против?

– Я никак и никому это не стану называть. Кроме тебя. И я не против! – добавила Кейт, будто ее вновь стало слегка раздражать, сколь многому его приходится учить.

– О чем я и спрашиваю, – сказал он. – Как ты назовешь это мне?

Вопрос заставил ее задуматься.

– Ей не лучше. Ей хуже. Но это к делу не относится.

– Не относится? – поразился он.

Но она ответила очень ясно:

– Это не наше дело. Это нас не касается. Если исключить то, что мы делаем для нее все, на что способны. Мы заставляем ее хотеть жить. – И Кейт снова принялась наблюдать за Милли. – Сегодня она действительно хочет жить. – Она говорила с добротой, которая показалась ему странно непоследовательной – настолько сильно и, несомненно, несправедливо звучала для него в ее ясности подозреваемая им жесткость. – Это чудесно. Это так красиво!

– И правда красиво.

Ему самому был противен его, почему-то беспомощный, тон. Однако Кейт не обратила на него внимания.

– Милли делает все это для него. – И она кивнула в сторону медицинского гостя подруги. – Она хочет выглядеть для него как можно лучше. Но его она обмануть не сумеет.

Деншер смотрел в ту же сторону, что побудило его через минуту спросить:

– А ты полагаешь, что сумеешь? То есть если предполагается, что он побудет здесь с нами, сумеешь ты скрыть свои чувства? Если тетушка Мод так тесно с ним общается…!

Тетушка Мод в это время действительно заняла место под боком у доктора и явно старалась изо всех сил его развлечь, хотя ее усилия все же не смогли изменить направление его взгляда – решительно, как случаются такие вещи под влиянием внимания собеседника, – что вдруг осознал Деншер и что тут же отметила Кейт, – обращенного к нашему молодому человеку.

– Он смотрит на тебя. Ему надо с тобой поговорить.

Деншер рассмеялся:

– Вот и миссис Стрингем сообщила мне, что он этого хочет.

– Так пусть поговорит! Подойди к нему сейчас. А мне вовсе нет необходимости, – продолжала она, отвечая на его вопрос, – его обманывать. Тетушка Мод, если понадобится, сама это сделает. Я хочу сказать, что, ничего обо мне не зная, он может увидеть меня только так, как видит меня она. А она сейчас видит меня очень хорошо. Ему до меня никакого дела нет.

– Кроме как тебя отругать, – предложил Деншер.

– За то, что я тебя не люблю? Это совершенно верно. Такого блестящего молодого человека, вынужденного из-за этого завязать отношения с Милли… со всем этим я покидаю тебя на него.

– Ну что ж… – произнес Деншер довольно искренне. – Думаю, мне стоит поблагодарить тебя за то, что ты покидаешь меня на кого-то, кому, вероятно, со мной будет легче, чем тебе.

Тем временем Кейт снова оглядывала зал; дама, с которой она хотела познакомить Деншера, перешла на другое место, присоединившись к приятельнице миссис Лоудер: именно с ней Кейт говорила о том, чтобы его представить.

– Ну вот, тем больше причин вручить тебя леди Уэллс.

– Ох, постой!

Дело было не только в том, что он разглядел леди Уэллс издали и она не вызвала в нем особого энтузиазма, а в том еще, что где-то на задворках сознания он ощутил, как зарождается вопрос, с такого ли рода людьми он вынужден будет общаться, когда они поженятся? Кроме того, сознание, что он чего-то не услышал от Кейт утром и что, вполне логично, его близко касалось, значительно обострилось как раз в эти минуты – не говоря уже о сознании, что, при всегдашней ограниченности возможностей, ему приходится уплотнять каждый случайный миг до предела. Если тетушка Мод, вместе с сэром Люком, с той стороны зала заметила, что он, Деншер, чуть слишком «внимателен», это могло выглядеть как легкомысленная демонстрация со стороны этого джентльмена, что он изменил свои намерения. Кроме того, в данный момент ему было совершенно безразлично, что думает тетушка Мод, если это не относится к тому, что ему придется выказать сейчас.

– Как может миссис Лоудер думать, что от меня окончательно отделались, если меня всего-навсего отбросили к девушке, которая умирает? Если ты права по этому поводу, по поводу теперешнего состояния Милли, то ты не права в том, что с миссис Лоудер все в порядке. Если Милли, как ты выразилась, – вполне четко продолжал он, – не сумеет обмануть великого хирурга, или кто он там еще, великий хирург не сумеет обмануть других людей, которых это близко касается. Во всяком случае, он не сможет обмануть миссис Стрингем, ближайшую подругу Милли, и будет совсем удивительно, если миссис Стрингем сумеет обмануть тетушку Мод, ее собственную подругу.

В ответ на это Кейт продемонстрировала ему холодное сверкание идеи, которая реально оправдывала то, как Деншер воспринимал свою возлюбленную.

– Почему же это будет удивительно? Меня просто восхищает, как мало ты представляешь себе свой путь.

Чистое любопытство по отношению к собеседнице быстро и с чуть пугающей силой овладело молодым человеком. Мы помним, что однажды он сравнил ее с «новой книгой», с не разрезанным еще томом высочайшего, редчайшего качества, и его чувство (в оправдание этого сравнения) снова и снова походило на волнение человека, открывающего новую страницу.

– Ну, ты ведь знаешь, как меня восхищает то, как ты его себе представляешь.

– Из ситуации вовсе не следует, – продолжала Кейт, – что нечто сколько-нибудь похожее на то, что ты называешь обманом со стороны миссис Стрингем, будет, как ты выражаешься, «совсем удивительно». Почему бы ей не скрывать правду?

– От миссис Лоудер? – настаивал Деншер. – Да зачем?

– Чтобы сделать приятное тебе.

– Да с чего вдруг это должно быть приятно мне?

Кейт отвернулась, будто на этот раз реально устав от его тупости. Однако, заговорив, она снова взглянула на него:

– Ну ладно. Чтобы доставить удовольствие Милли.

И это – прежде, чем он успел задать вопрос: «Разве нет ничего такого, что Сюзан Шеперд к этому времени могла бы сделать для тебя?»

Мгновение спустя он вдруг стал по-настоящему понимать, что она имела в виду, настолько это совпадало с тем, как наша милая дама приняла его некоторое время тому назад. Это и было самое странное из всего происходящего: все они прямо-таки слились воедино вокруг него. Но это была уже старая история, и умножавшиеся объяснения Кейт вели его все дальше и дальше. Однако признался он в этом с некоторой сдержанностью.

– Она всегда так доброжелательна. Только ее взгляд на то, что правильно, не всегда совпадает с твоим.

– Как он может быть другим, если речь идет о том, чтобы услужить тебе?

Деншер на секунду – но лишь на секунду – задержался с ответом.

– О, самое сложное здесь, честью клянусь, то, что я никак не могу разобрать, каким образом твой взгляд может мне услужить.

– Он помогает тебе, скажем так, – очень просто объяснила Кейт, – услужить мне. Это позволяет тебе выиграть время.

– Для чего?

– Для всего! – Сначала она опять заговорила с раздражением; затем спокойно объяснила: – Для всего, что бы ни случилось.

На губах Деншера появилась улыбка, но он и сам чувствовал, что она получилась довольно натянутой.

– Ты слишком таинственна, любовь моя!

Это заставило Кейт посмотреть на него долгим взглядом, так что он смог увидеть, как благодаря одному из непредсказуемых движений ее души, без которых она не была бы и на четверть так интересна, глаза ее полузаполнились слезами: он неосторожно коснулся какого-то их источника.

– Я столько труда и забот беру на себя ради тебя, а мне и не снилось, что я окажусь способна на такое ради какого-нибудь человеческого существа!

О, это попало в цель, заставив его покраснеть, тем не менее он довольно скоро почувствовал, что ответ прямо рвется у него с языка:

– А разве я не настаиваю постоянно, как и сейчас, что, словно волшебной палочкой, смогу прогнать все труды и заботы прочь? – И он дал своей настойчивости вырваться наружу снова: ей ведь всю неделю необходимо было сделать всего один-два шага для этого. – Нет никакой необходимости, чтобы что-то подобное было между нами. Ничего не должно быть, кроме того, что мы чувствуем друг друга.

Его слова поначалу произвели лишь тот эффект, что Кейт снова ухватилась за одно из звеньев своей тайной цепочки.

– Ты можешь говорить ей все, что хочешь, все, что тебе заблагорассудится.

– Кому – миссис Стрингем? Мне нечего ей сказать.

– Ты можешь рассказать ей о нас. Я имею в виду, – удивительным образом продолжала она, – что ты все еще меня любишь. – Она дала остыть его веселому изумлению. – Уверена, она никому этого не передаст.

– Понимаю. Ты – про тетушку Мод.

– Ты не совсем понимаешь. Не только тетушке Мод, но и вообще никому другому. – В те дни Кейт, как он замечал, виделась с Милли гораздо больше, чем он, и она дала ему это понять, продолжив свои объяснения: – Тут, соответственно, и находится твое время.

Она в конце концов заставила Деншера задуматься, и поистине казалось, что прорвался наконец луч света, хотя не весь и не сразу.

– Ну дай же мне сказать, что я все же понимаю! Время для чего-то особенного, что, как я вижу, ты считаешь возможным. Время, которое, как опять же я понимаю, есть время и для тебя.

– Да, правда, время и для меня. – И, явно ободренная сиянием его сосредоточенности, она взглянула на него как бы сквозь воздух, очистившийся ее неимоверными стараниями. Тем не менее бдительности она не утратила. – Не жди все-таки, что я стану делать за тебя всю работу. Если тебе нужно, чтобы вещи назывались своими именами, ты должен назвать их сам.

Деншер уже целую минуту поворачивал в уме эти имена и так и сяк, и осталось лишь одно, уставившееся прямо ему в глаза, какое подходило, – единственное и ужасное.

– Поскольку ей предстоит умереть, я должен на ней жениться?

Даже теперь Деншера восхитило то, как Кейт восприняла его слова, не дрогнув и ничего не преуменьшая. Она могла бы, из чувства такта, из уважения к их обстоятельствам, промолчать, ответив ему только взглядом. Но ее уста мужественно повторили:

– Должен на ней жениться.

– С тем чтобы, когда ее смерть наступит, я естественным образом получил ее деньги?

Теперь все предстало перед ним достаточно ясно и не о чем больше было спрашивать; он смог лишь отвернуться, похолодев от мысли, что все протекшее время – при его глупости, при его малодушии – это и было – только это и было! – ее идеей. Сейчас, когда Деншер обрел это знание, Кейт не смогла удержать слов, которых она, как ни странно, еще не произнесла, они прорвались сдержанным, бесцветным тоном, словно она стыдилась, что не выдержала до самого конца и дрогнула.

– Ты естественным образом получишь деньги. Мы естественным образом получим деньги. Мы естественным образом будем свободны.

– Ох, ох, ох! – тихонько пробормотал Деншер.

– Да, да, да. – Но Кейт прервала себя. – Подойдем к леди Уэллс.

Но он даже не шевельнулся. Осталось слишком много всего.

– Я что же, должен предложить ей – выйти за меня – прямо тут же, сразу?

Ему незачем было придавать своему вопросу ироническое звучание: чем проще он говорил, тем ироничнее звучали его слова. Однако она оставалась совершенно непроницаема.

– О, я не могу обсуждать с тобой такие вещи, и с той минуты, как ты, отрекшись от меня, умоешь руки, думаю, тебе не следует меня спрашивать. Ты должен поступать как хочешь и как можешь.

Деншер снова задумался.

– Знаешь, я далек – как я вполне ясно показал тебе сегодня утром – от того, чтобы, отрекшись от тебя, умыть руки.

– Тогда, – промолвила Кейт, – все в порядке.

– Все в порядке? – Его страсть вспыхнула ярким огнем. – Ты придешь?

Но в следующую минуту ему пришлось убедиться, что она не то имела в виду.

– У тебя будут развязаны руки, чистое поле, прекрасный шанс – ну просто все идеально.

– Твои описания, – (ее «идеально» – это такой штрих!), – просто чудовищны. И мне не понять, как тебе, если ты меня любишь, может все это нравиться?

– Мне это не нравится, только я, слава Небесам, такова, что способна делать то, что мне не нравится.

Лишь позднее, возвращаясь мысленно к этому разговору, Деншер распознал в нем некий героический отзвук, характерную нотку, умаляющую его достоинство из-за неспособности действовать. Тем не менее уже тогда воочию он разглядел и великолепное состояние духа у человека, хорошо знающего, чего хочет. Более того, он рассудил далее, что знает, в конце концов, и то, что делает он сам. Однако больше всего занимало его кое-что еще, он тотчас же это и высказал:

– Даже не представляю себе, как ты вообще можешь все это выносить?

– Ну, когда ты узнаешь меня получше, ты выяснишь, сколько всего я могу вынести на самом деле. – И она продолжала прежде, чем он успел полностью воспринять скрытый смысл ее слов. Например, то, что ему предстояло еще «лучше» узнать ее духовную суть, после того как он столь долгое время жертвовал многим ради этого знания, явилось для него брошенной прямо ему в лицо истиной, которую он не был готов принять. Святая правда – Кейт всегда была окружена для него некоторой тайной, но это, пожалуй, объяснялось не столько ее загадочностью, сколько его собственным великодушием. И чему такому, при всем при том, как она, видимо, предполагала, мог он ее подвергнуть? Несмотря на возникавшие вопросы, она увлекала его дальше и дальше. – Все, что тебе предстоит сделать, – это остаться.

– И продолжать свое дело под твоим присмотром?

– Да что ты?! Ни в коем случае! Мы уезжаем.

– Вы уезжаете? – поразился он. – Уезжаете когда? Куда?

– Дня через два – прямо домой. Тетушка Мод хочет уехать сейчас же.

В ответ на это он смог подумать лишь об одном:

– Что же тогда будет с мисс Тил?

– То, что я тебе говорю. Она остается здесь, и с нею остаешься ты.

Он смотрел на нее во все глаза:

– В полном одиночестве?!

Улыбка Кейт была явной реакцией на его тон.

– Ты уже взрослый мальчик… и у тебя будет так много миссис Стрингем!

Ничто не могло бы показаться Деншеру столь странным, будь он способен сейчас к оценкам, как то, что ему удалось почувствовать, пока он вытягивал из нее ответ за ответом, что просто «воочию видит, что она сейчас произнесет», – то есть удалось вновь осознать интуицию, обозначившую для него отсутствие необходимости «узнать Кейт получше», о чем та минуту назад так несправедливо заявила. Если бы его не посещали время от времени вспышки надежды, что Кейт когда-нибудь станет в чем-то мягче, он, вероятно, не смог бы продолжать. Тем не менее, раз она мягче не становилась, ему ничего иного не оставалось, как продолжить:

– Ваш отъезд – инициатива миссис Лоудер?

– Главным образом – ее. Опять-таки тебе, конечно, понятно, что это значит для нас с тобой. – И она добавила: – Я имею в виду не только наш отъезд, но и взгляд тетушки Мод на его уместность во всех отношениях.

– Опять-таки – как ты выражаешься – мне понятно, – выждав минуту, откликнулся Деншер, – что благодаря этому все пойдет как по маслу.

– Буквально все.

Эти слова на некоторое время как бы повисли в воздухе, и Деншер, как могло показаться, вполне ясным взором смотрел на то, что они для него знаменовали. Однако на самом деле смотрел он на что-то совсем другое.

– Значит, вы оставляете ее здесь умирать?

– Ах, она же верит, что не умрет. Не умрет то есть, если ты останешься здесь, – объяснила Кейт. – Так считает тетушка Мод.

– И это все, что требуется?

Однако Кейт и тут нисколько не смягчилась:

– Разве мы с тобой давным-давно не согласились, что для нас принципиально важно мнение тетушки Мод?

Под ее взглядом Деншер и правда вспомнил об этом, но воспоминание пришло к нему как бы из очень далеких времен.

– О да! Не стану отрицать. – Затем добавил: – Так что если я остаюсь…

Ее ответом было поспешное:

– Это будет уже не наша вина!

– Ты хочешь сказать, если миссис Лоудер будет по-прежнему нас подозревать?

– Если она все еще нас подозревает. Но она перестанет. – И Кейт с таким значением произнесла последние слова, что могло бы показаться, ему больше нечего найти для дальнейших расспросов, однако он тотчас что-то нашел:

– А что, если она меня не примет?

Во всем ее облике проглянула такая усталость, что в следующий момент ее полный бесконечного терпения тон его просто растрогал.

– Ты можешь ведь только попытаться.

– Естественно, я могу лишь попытаться. Только, видишь ли, это ведь довольно трудно – попытаться сделать предложение умирающей девушке.

– Для тебя ведь она как бы не умирает.

Эти слова свидетельствовали о яркой вспышке justesse[20] в душе Кейт, что, вероятно, по размышлении могло бы вызвать у Деншера восхищение, так как в ее резком ответе присутствовало зерно истины. Перед его мысленным взором все еще стоял образ Милли, в каком она предстала ему в этот вечер, и его собеседница, не спускавшая взгляда, устремленного прямо ему в глаза, исследовала это его впечатление до самых глубин: теперь она торжествовала победу. Она повернула голову в ту сторону, где в ее поле зрения снова оказалась их подруга, и это заставило Деншера обратить взоры туда же, так что они оба с минуту наблюдали за нею сообща. С другой стороны зала Милли в этот момент тоже заметила их и послала им через разделявшее их пространство ответный привет полной чистосердечия улыбкой, блистанием ее жемчугов, ценностью ее жизни, значительностью ее богатства. Все это снова объединило наших героев, лица их помрачнели от того, каким осуществимым стал благодаря ей выглядеть их план. Из-за этого даже Кейт немного побледнела, и оба на некоторое время замолчали. Тут, однако, снова раздалась музыка, веселая и громкая, и она не столько помешала им, сколько защитила и поддержала. Когда Деншер наконец заговорил, это было под прикрытием музыки.

– Я мог бы, знаешь ли, остаться, ничего не пытаясь сделать.

– Ну, остаться – значит попытаться.

– Ты хочешь сказать, просто сделать ради нее такой вид?

– Не вижу, какой еще вид, кроме того, что есть, тебе надо бы сделать.

Деншер помолчал.

– Так ты думаешь, она может сама предложить мне жениться?

– Да мне даже в голову не может прийти – если ты на самом деле хочешь знать, – чего она не способна предложить!

– Как принцесса, привыкшая совершать такие поступки?

– Да как кто угодно – какая тебе разница?! Так что будь готов.

Ну что ж, он выглядел так, словно был почти готов.

– Значит, мне остается это принять. Значит, так тому и быть.

Молчание Кейт было ему ответом, но вскоре она спросила:

– Так ты останешься? Слово чести?

Его ответ заставил себя ждать, но, когда он раздался, он был вполне четким:

– Без тебя? Ты об этом спрашиваешь?

– Без нас.

– А вы все когда уезжаете, самое позднее?

– Не позднее четверга.

Оставалось три дня.

– Хорошо, – сказал он. – Я останусь – даю честное слово, если ты обещаешь придти ко мне. Дав мне свое честное слово.

И опять, как раньше, его слова заставили ее лицо застыть в жесткости, и в этой жесткости, растерявшись, она принялась бесцельно оглядывать зал. Ее жесткость тем не менее говорила ему больше, чем вся ее готовность, ибо ее готовность была – сама женщина, а вот эта другая штука – всего лишь маска, оттяжка, просто «трюк». Тем не менее она все глядела вокруг, и, как выяснилось, ни на миг не напрасно. Ее взор, бродивший по залу, натолкнулся на предлог.

– Леди Уэллс надоело ждать: она идет… Видишь – она идет прямо к нам.

Деншер и в самом деле это видел, но их гостье предстояло преодолеть некоторое расстояние, и у него еще оставалось время.

– Если ты отказываешься понять меня, я целиком и полностью отказываюсь понимать тебя. Я ничего делать не буду.

– Ничего? – Мгновение казалось – она пытается его умолять.

– Я ничего не стану делать. Уеду раньше вас. Уеду завтра же.

Позднее у него возникло ощущение, что в тот момент, как выражаются те, кто вульгарно торжествует, до нее «наконец дошло», что он как говорит, так и сделает. Леди Уэллс приближалась. Но Кейт вернулась к разговору:

– А если я пойму?

– Я сделаю все.

Кейт снова использовала старый предлог: леди Уэллс приближалась; Деншер же явно играл с ее гордостью. Потом он понял, что никогда еще, за все время их отношений, не ощущал столь острого – слишком острого, чтобы быть сладким, – вкуса своей, вполне очевидной, победы в конфликте.

– Ну хорошо. Я понимаю.

– Честное слово?

– Честное слово.

– Так ты придешь?

– Я приду.

Книга девятая

I

Именно после того, как они все уехали, Деншер действительно почувствовал разницу, которая особенно ощущалась в его старых, поблекших комнатах. С самого начала в его душе отчасти воскресла привязанность к этому месту, к созерцанию открывающегося из окна вида на мост Риальто, по сию сторону этой «арки ассоциаций», и на уходящий влево Канал; он, бывало, видел этот пейзаж в совершенно особом свете, с которым ум и руки Деншера все более и более выверенно его соотносили; однако интерес, какой теперь обрело для него это место, возрос буквально скачком, превратившись в силу, немедленно и абсолютно захватившую и поглотившую его, так что облегчение – если это можно назвать облегчением – наступало лишь тогда, когда он мог уйти, стать недосягаемым. То, что произошло недавно в этих стенах, не исчезло, оно жило там, словно неотступное наваждение, поразившее все его чувства; оно возрождалось снова и снова, сплетением приятных воспоминаний, в каждый час и в любом предмете, лишая смысла и вкуса все, кроме себя самого. Одним словом, оно оставалось сознательным, бдительным призраком, весьма, со своей стороны, активным, с которым всегда следовало считаться, пред его лицом любая попытка отвязаться от него стала бы не только тщетной, но и легкомысленной. Кейт пришла к нему – только один раз, – но вовсе не из-за того, что у них пропала необходимость в этом, а из-за отсутствия возможности, так как и храбрости хватало, и ловкость напоследок не подвела; и ведь она пришла, в тот единственный раз, чтобы, как это называют, остаться, и то, что жило в нем после ее ухода, то, что настоятельно напоминало о произошедшем, он не мог бы заставить уйти, даже если бы захотел. К счастью, ему этого вовсе не хотелось, несмотря на то что для мужчины в столь неотвязных последствиях его поступка могло видеться что-то, хотя бы самую малость пугающее. Она просто сработала, эта его идея, его идея, которую он заставил Кейт принять, и в полный рост перед ним, покрывая все видимое пространство, встал факт обретенного им успеха – осуществленного замысла. Иными словами, это был факт практического применения теории, воплощенной из блестящей концепции в историческую правду. Он понимал значение этого и раньше, но лишь как чего-то желаемого и настоятельного, убедительно необходимого из-за той помощи, какую оно может оказать; так что теперь, когда помощь оказана, его идея, казалось, признала свою задачу и обязала его – во имя памяти, во имя верности – своей собственной настоятельностью; in fine, он считал предварительный «залог» своей подруги неоценимой драгоценностью, и его делом теперь, как он понимал, было добиться обладания всем сокровищем целиком. Не оказалось ли, впрочем, так, что само это сокровище добилось обладания им, заставляя его непрестанно о нем думать и служить ему, мысленно поворачивать то той стороной, то этой, чтобы увериться в его реальности?

Визит Кейт – в оставленном им в памяти ярком сиянии, – безусловно, играл для Деншера роль драгоценности, хранимой дома в безопасности и священной неприкосновенности, предмета, который – он мог быть уверен – он непременно найдет на своем месте каждый раз, как по возвращении повернет тяжелый старинный ключ в дверном замке. Стоило двери отвориться, чтобы он оказался с этой драгоценностью и чтобы драгоценность оказалась с ним – вся тут: так мощно тут, что, скажем, никакое иное действие не было для него возможно, кроме как повторение в памяти – чуть ли не галлюцинацией – сцены их близости. Куда бы он ни взглянул, куда бы ни сел, где бы ни стоял, какой бы сущности ни отдавал он на миг предпочтение, произошедшее вставало перед его мысленным взором, как не что иное, относящееся к данному моменту, порожденное временем или случайностью, не могло бы встать перед ним теперь или когда бы то ни было; оно представало взору, как, вечер за вечером, предстает взорам скрипачей спектакль на сцене, когда поднимается занавес. Так Деншер и оставался в своем собственном театре, собственной персоной в единственном числе воплощая безостановочный оркестр к заказанной драме, исполнявший утвержденный «отрывок» тихо и медленно и, более того, без всяких изысков, для ситуаций особой важности. Никто другой не должен был пересечь порог его святилища: он встречал, неожиданно наталкивался – на пьяцце или прогуливаясь где-то еще – на людей, заявлявших о знакомстве с ним, припоминаемых или забытых, теперь, в большинстве своем, весьма экспансивных, а порою даже излишне любопытствующих, но адреса своего он им не давал и попыток сближения не поощрял: он чувствовал, что ни за что в жизни не смог бы открыть дверь третьему человеку. Третий человек прервал бы его, осквернил бы его тайну или, возможно, разгадал бы ее; третий человек, во всяком случае, нарушил бы волшебство того, что он, Деншер, собирался – за отсутствием возможности что-либо «выказать» – внутренне пережить вновь. Он отдавался – и этого было ему достаточно – всецело захватившему его ощущению возобновленной помолвки, воскрешенной верности. Сила этой помолвки, значительность предстоящего обретения, особая прочность контракта и, сверх всего, поскольку услуга, цена которой была назначена им самим, оказалась столь великолепно оплачена, – все требовало, чтобы его равноценные обязанности возымели должный эффект: такие предметы вполне могли занимать его сознание, когда ничто снаружи в него не вторгалось. Никогда еще его сознание так не сосредоточивалось и не закреплялось на том, что его занимало, – а занимало его как раз то, о чем мы говорили как о некоторой подавленности собственным успехом, о несколько остылом состоянии духа, требующим уединенности, то есть о его полном признании. Если и было страшновато чувствовать, что все так оправдалось, то потому, что оказался утраченным даривший тепло элемент таинственности. Вместо нее воцарилась ясность, и теперь он сидел, вперив взор прямо в эту ясность. По десять раз в день пытался он стряхнуть с себя это состояние, нарушить собственным усилием все еще живущее внутри общение. Это уже не было тем общением, какое Кейт имела в виду «завещать» ему, это было совсем другое дело, верность такого рода, чье имя – тщательность действий.

Деншер прекрасно понимал, что ничто менее не походило на тщательность действий, чем та погруженность, какой он наслаждался у себя дома. Поистине грандиозной ненормальностью виделось то, что верность Кейт определенно требовала, чтобы он немедленно оторвал от нее свой взгляд, свои руки, свои губы, – чтобы отпустил ее, оставил в покое. Он должен был вспомнить, что пора ему явиться во дворец, – что, по правде говоря, было явным милосердием, поскольку такая остановка была не только действенна, но и необходима. Пока что, к счастью, все сводилось к тому, что, как только Деншер закрывал за собою дверь с целью какое-то время отсутствовать, он всегда запирал Кейт внутри квартиры. Или, скорее, он, как только отходил чуть-чуть подальше, запирал от нее себя, и прежде чем доходил до дворца, а особенно после того, как слышал за собой хлопок гораздо более массивного portone[21], он чувствовал себя достаточно свободным, чтобы не воспринимать свое положение как угнетающе фальшивое. Раз Кейт, вся целиком, оставалась в его жалких комнатах, а в этих, гораздо более величественных, не оставалось от нее даже призрака, фальшь выходила наружу, только если об этом задумываться; пока он отдавал ее на милость благоприятствующего случая, она не показывала ему своего лица и не предъявляла требований, каких он не мог бы удовлетворить, не отягчая своего внутреннего чувства. Тяжесть на душе – вот это с самого начала и вызывало у него ужас; однако каким образом каждый день обходился с ним этот ужас в присутствии Милли? – ужас уходил, отпуская его на свободу. Вероятно, Деншеру не следовало чувствовать себя до конца свободным, времени вполне хватало на то, чтобы стыд мог снова неожиданно на него напасть. И все же он по-прежнему делал то, что ему больше всего хотелось, и это некоторое время помогало ему чувствовать себя в безопасности. А то, чего ему больше всего хотелось во всяком случае, – было понимать, почему все складывается так, как он это ощущает; и он понял это достаточно ясно десять дней спустя после отъезда остальных его друзей. Тогда он по-настоящему осознал – даже относясь к чистоте их помыслов с высочайшим доверием, – что это не Кейт и не он сделали его странное отношение к Милли чистым, тогда как отношение к нему Милли было невинным, насколько возможно, благодаря ей самой; никто из их друзей практически не мог сделать эти отношения чистыми – если они практически и правда были такими. Такими их сделала Милли – по крайней мере, насколько это касалось его: сама Милли, дом Милли, гостеприимство Милли, поведение Милли, ее характер и, вероятно, более всего, воображение Милли, в чем ей немного поспособствовали миссис Стрингем и сэр Люк; в связи со всем этим Деншер познал вдруг благо обретения счастливого предлога для вопроса к самому себе – чего же больше? Что еще ему следует сделать? На них – на него вместе с Кейт – работало нечто непредсказуемое: нечто внешнее, вне их, выше их, беспредельное и, несомненно, намного лучшее, чем они сами; тем не менее это не могло стать резоном – то есть то, что оно много лучше их, – чтобы они отказались получить от него выгоду. Отказаться получить от него выгоду, насколько на выгоду можно было рассчитывать, означало бы пойти непосредственно против этого непредсказуемого, а чувство великодушия, зародившееся сейчас у Деншера, не могло ничем быть более уязвлено, кроме как необходимостью пойти непосредственно против Милли.

Значит, надо идти вместе с Милли, так далеко, как сама она сможет зайти, а это, с момента, когда началась аренда ее любимого дворца и до окончания срока, было возможно лишь, если он останется рядом с девушкой до конца. Его продлившееся пребывание здесь было самым «выразительным» знаком, демонстрацией – именно поэтому Кейт так настаивала на том, чтобы он остался; это оказалось столь выразительно, что вечером того самого дня, как это событие произвело эффект, Милли не смогла не обратиться к нему, с прелестной неловкостью, попросив как-то объяснить свой поступок. Похоже было, что она хочет, чтобы он дал этому имя, раз теперь, когда они по большей части будут оставаться вместе одни, они могли бы, ради обоюдного удобства, понимать, что происходит, и соответственно это называть – это же элементарно, в конце концов, что его присутствие, при отсутствии всех остальных, приобретает совершенно иной характер, не может не иметь для него самого каких-то определенных оснований. Она задается вопросом об основаниях для него самого, и то, как он о них расскажет, ее вполне удовлетворит; Деншер мог видеть, что ее вполне удовлетворило бы, если бы он привел самое тривиальное объяснение, если бы сказал, что ждет денег или заказанного костюма, писем или распоряжений с Флит-стрит, без которых, как она могла слышать, газетчики и одного шага не сделают. Однако в этом случае он все же не пал так низко; тем не менее там, с Милли, в тот вечер, когда миссис Стрингем ушла, оставив их наедине – тут миссис Стрингем оказалась поистине удивительной, – ему пришлось познакомиться с неловкостью более мрачного оттенка, чем могла когда-либо испытывать Милли. До этого случая Деншер полагал, что в ответ на вопрос, что он делает или на что осмеливается, у него в запасе всегда есть особый тон, который сослужит ему службу. Однако прошло целых три минуты, а он чувствовал себя неспособным отреагировать, подобно тому как мужчина, у которого только что вытащили из кармана кошелек, чувствует себя неожиданно неспособным совершить покупку. Ему даже, как ни странно, не помогло и то, что он был уверен – на его месте Кейт смогла бы каким-то образом ответить, – впрочем, скорее не каким-то, а совершенно определенным образом. Он не спросил у нее в последний момент, что она могла бы в этой связи сказать: ничто на свете не заставило бы его задать ей такой вопрос после того, как она приходила к нему: уста его были настолько запечатаны этим событием, дух его настолько утихомирен, что он не мог допустить никаких поползновений на ее свободу. Так что оставалось лишь то, что он мог «вычитать» из вероятностей прошлого, и когда часом позже Деншер вышел из дворца, он покидал его с ощущением, что вдыхал там, прямо из дворцового воздуха, ту правду, о которой давно догадывался.

Именно такое восприятие сделало его тогда столь отвратительным в собственных глазах из-за его неловкости. Было ужасно оказаться неловким с этим кротким созданием, чудовищно было искать оправдания отношениям, вызывавшим такую неловкость. Любые отношения, вызывавшие нечто подобное, дискредитировались самим этим фактом, точно так как поданное вам за обедом блюдо дискредитируется, если вместо соуса к нему вам приходится использовать лекарство. То, что Кейт сказала бы в одной из последних ее бесед с юной подругой – если бы Милли во что бы то ни стало следовало услышать правду, – было бы, что мистер Деншер остался потому, что она, Кейт, реально не видела иного пути, как потребовать от него этого. Если он остался, значит он за нею не последовал, или, во всяком случае, ее тетушке не видно было, чтобы он за нею последовал; а раз она удержала его от этого, миссис Лоудер не могла упрекать ее, устраивая ей сцены, возобновление которых было бы в эти дни особенно неприятно, в том, что она недостаточно холодно с ним обращается. Она ведь фактически ничего иного и не делала, кроме как холодно с ним обращаться, – разве это не составляло существенную часть их истории? – только вот подозрения тетушки Мод были такого свойства, что с ними постоянно приходилось считаться. Он всегда был достаточно благоразумен, как вполне мог бы быть и сейчас: он согласился пойти им обеим навстречу – и тетушке, и племяннице, выразительно продемонстрировав им, что вполне может существовать вдали от Лондона. Существовать вдали от Лондона – это означало существовать вдали от Кейт Крой – то есть выгоду, неоценимо важную для тетушкиного комфорта. В тот час случилась минута – одна из трех минут замешательства Деншера, – когда он испытал сильный страх: вдруг Милли произнесет что-то подобное относительно объяснения их приятельницы и ему придется отвечать так, чтобы не разрушить смысл ее слов. Разрушить смысл ее слов значило бы разрушить все, возможно даже, разрушить саму Кейт, в частности нарушив обещание, разрушить доверие и, что отвратительнее всего, разрушить красоту их последней встречи. Он дал ей слово чести, что, если она придет к нему, он станет действовать совершенно так, как она задумала, и сделал это с достаточно ясным ви́дением того, что ее замысел подразумевал. А подразумевал этот замысел прежде всего, что в этот вечер в огромном зале, великолепном в его полуосвещенной красоте, и прямо в бледное лицо его юной хозяйки, божественной в своем кротком доверии или, во всяком случае, непостижимой в своем милосердии, – замысел подразумевал, что язык Деншера должен солгать. Единственной из всех возможностей, что могли бы спасти его от этого, была бы решимость Милли позволить ему уйти после того, как она его так напугала. Милосердие же ее было непостижимым потому, что она не однажды спасала его, явно даже не подозревая, как близко к краю пропасти он подошел.

То были действия запредельного, не менее благословенные оттого, что оставались сокрытыми, однако в результате он снова почувствовал, как тяжесть на душе становится легче. Короче говоря, он устоял на ногах, потому что Милли, к счастью, не представила ему версию Кейт как версию, которую он должен был бы принять. Он не вынес бы необходимости солгать, он готов был бы упасть перед девушкой на колени. А теперь он просто сидел перед нею, чуть нервно покачивая перекинутой через колено ногой. Милли сожалела, что им так пренебрегли, но ему не под чем более было подписаться, не о чем давать ложную клятву, кроме как о трех-четырех хилых бессмыслицах, самостоятельно заготовленных им заранее на случай кризиса. Ему удалось вскарабкаться чуть выше ссылки на деньги и одежду, или на письма, или на указания от начальства; однако он высказался по поводу прекрасной для него возможности – возникшей пред его взором подобно соблазнительнице, созданной Тицианом, – спокойно что-то написать. В какой-то момент он очень выразительно высказался по поводу затруднительности спокойно писать в Лондоне; а затем, совершенно неожиданно и опрометчиво, заговорил о своей давно лелеемой мечте – о книге. Его признание прозвучало словно взрыв. Взрыв этот озарил бледное лицо Милли.

– Вы станете писать вашу книгу здесь?

– Я надеюсь здесь ее начать.

– Вы ее еще не начали?

– Ну, только совсем чуть-чуть.

– А с тех пор, как вы приехали?

Милли так преисполнилась интересом, что стало ясно – при всем этом его, по-видимому, не так уж легко отпустят.

– Несколько дней назад мне даже показалось, что я взрыхлил почву.

Тут Деншер осознал, что вряд ли могло бы найтись что-то другое, способное затянуть его еще глубже, чем его признание.

– Боюсь, мы ужасно нарушили порядок ваших занятий, отнимая у вас время.

– Ну конечно. Но теперь я на некоторое время остаюсь здесь – как раз для того, чтобы этот нарушенный порядок восстановить.

– Тогда, знаете, вам совсем не нужно уделять мне внимание.

– Вы увидите, как мало внимания буду я уделять чему-то вообще, – ответил он с наигранной легкостью.

– Вам ведь для этого непременно понадобится, – Милли буквально бросилась ему на помощь, – самая лучшая часть каждого дня.

Деншер на миг задумался; потом попытался широко улыбнуться.

– О, я постараюсь удовольствоваться самой худшей частью каждого дня! А самую лучшую оставлю для вас.

Как ему хотелось, чтобы это слышала Кейт! Тем более что ему не помогало то, что в своем воображении такими штрихами он, вполне очевидно и даже жалобно, посылал ей просьбу об утешении за послушание. Ему предстояло теперь, ценой высочайшего интеллектуального напряжения, глубоко запрятать и демонстративное пренебрежение со стороны Кейт, и тяжкие правила, которыми она его обязала. То, что происходило с ним сейчас, то, что Милли проявила столь великий к нему интерес, стало, по меньшей мере, его Голгофой. Интерес ее был настолько велик, что она тут же спросила, достаточно ли благоприятны для работы его комнаты? – а он в тот же момент почувствовал, что, ответив из чистого приличия, надел на себя бесстыдно дерзкую маску. Ему особенно необходимо, чтобы они оказались благоприятны, если она снова выразит свое пожелание придти к нему на чай (крайность, избавления от которой, как он видел, ему ждать нечего).

– Мы – я и Сюзи, – как вы понимаете, целиком зависим от вас. Надеюсь, вы не забудете, что мы собираемся придти.

Крайность была уже в том, что ему пришлось выдержать такое напоминание, и это потребовало от него всего такта, на какой он был способен. Выдержать сам их визит – ну, на это, независимо от того, что бы по этому поводу ему ни пришлось сделать, – он никогда не согласится, как бы его к этому ни подталкивали; и так будет, даже вопреки тому, что это могло бы стать демонстрацией, которая заняла бы самое высокое место в перечне правильных поступков, составленном для него Кейт. Деншер мог вполне свободно – в глубине души – задаваться вопросом, не претерпел ли взгляд Кейт на этот конкретный «правильный поступок» некоторых изменений в результате позднейшего события; однако его вывод, что такое вряд ли могло случиться, не возымел влияния на его предпочтение использовать собственный такт. Ему приятно было думать о «такте» как о подходящей в нужный момент опоре в сомнительных случаях; это несколько скрашивало его затруднительное положение, поскольку такт был вполне применим в общении с людьми чувствительными и добрыми. Деншер, in fine, не был бесчеловечным, пока это качество способно было ему служить. Соответственно, оно должно было сослужить свою службу сейчас, чтобы помочь молодому человеку не подкреплять надежды Милли. Он не хотел обойтись с этими дамами грубо, однако еще меньше ему хотелось, чтобы их надежды в определенном отношении снова расцвели. Так что, бросаясь из стороны в сторону в поисках какого-то среднего пути, он, весьма неудачно, ступил ногой как раз туда, куда ступать не следовало.

– А не вредно ли вам будет, в нарушение принятого обычая не выходить из дому, покинуть дворец?

– Вредно…? – Секунд двадцать она взирала на него совершенно ничего не выражающим взглядом.

О, он вовсе не нуждался в таком взгляде, чтобы внутренне содрогнуться, – он содрогнулся, как только сделал эту глупую ошибку. Он совершил то, чего Милли так незабываемо, еще в Лондоне, просила его не делать: он здесь, наедине с нею, задел тот сверхчувствительный нерв, о котором она его предупреждала. До сего момента он никогда, со времени их встречи в Лондоне, его не касался, но сейчас, получив предостережение заново, осознал, что нерв этот способен вынести гораздо меньше, чем прежде. Так что в следующие пару минут он еще меньше понимал, что же ему делать дальше, чем когда-либо в жизни. Он не мог подчеркивать, что считает ее умирающей, но не мог и делать вид, что полагает, будто она может оставаться равнодушной к предосторожностям. Милли тем временем сама сузила ему выбор:

– Вы предполагаете, что мне так ужасно плохо?

Он весь внутренне сжался от боли, однако к тому времени, как краска добралась до корней его волос, он нашел желаемый ответ:

– Я поверю всему, что вы мне скажете.

– Тогда ладно. Я чувствую себя великолепно.

– А мне вовсе и не нужно слышать это от вас.

– Я хочу сказать – я способна жить.

– Я никогда в этом не сомневался.

– Я хочу сказать, – продолжала она, – мне так хочется жить…!

– И что же? – произнес он, поскольку Милли умолкла – с такой силой были сказаны эти слова.

– Ну, поэтому я знаю, что могу.

– Что бы вы ни делали? – Он весь сжался от серьезности этого вопроса.

– Что бы я ни делала. Если я хочу.

– Если вы хотите это делать?

– Если я хочу жить. Я могу, – повторила Милли.

Деншер сам навлек это на себя своей неловкостью, но теперь сострадание не давало ему сразу заговорить.

– Ах, вот в это я верю!

– Я буду, буду жить! – заявила девушка; но почему-то, при всей вескости ее слов, они обернулись для него всего лишь вспышкой света и звуком. Он ощутил вдруг, что улыбается сквозь туман.

– Вы просто должны!

Это вернуло ее к обсуждавшемуся факту.

– Ну хорошо, тогда почему же мы не можем нанести вам визит?

– А это поможет вам жить?

– Каждая малость помогает, – рассмеялась Милли. – А оставаться дома – это для меня самая малая малость. Только мне не хочется упускать такую возможность…!

– Ну?

Она ведь опять остановилась.

– Ну, в любой день, в какой вы нам эту возможность предоставите.

Поразительно, что́ к этому времени оказался способен сделать с Деншером их краткий обмен репликами. Его великолепный принцип неожиданно сдал позиции, уступив место чему-то небывало странному, чему-то такого рода, что стало понятно ему, лишь когда он ушел от Милли.

– Вы можете придти когда захотите, – вымолвил он.

То, что с ним произошло, – падение, чуть ли не с грохотом, всего, кроме ощущения ее собственной реальности, – вероятно, отразилось на его лице, в его поведении, и, видимо, так ясно, что Милли приняла это за что-то другое.

– Я понимаю, что вы чувствуете, – что я ужасно вам надоедаю по этому поводу и, чтобы из-за этого не огорчаться, вы хотите поскорее уйти. Так что это не важно.

– Это не важно? Ну вот! – Теперь вполне искренне огорчился он.

– Если это заставляет вас уходить, избегать нас. Мы не хотим, чтобы вы уходили.

Как прекрасно она говорила за миссис Стрингем! Как бы там ни было, он покачал головой:

– Я не уйду.

– Тогда я не пойду.

– Вы хотите сказать, что не придете ко мне?

– Нет, теперь уже – никогда. С этим покончено. Но все в порядке. То есть, я хочу сказать, – продолжала она, – что, помимо этого, я не стану делать ничего такого, что не должна или чего меня делать не заставляют.

– А кто же может вас заставить что-то делать? – воскликнул он в удивлении и, как всегда в разговоре с ней, едва сводя концы с концами, продолжил, чтобы несколько ее ободрить: – Вы же – самое неподдающееся из всех созданий на свете.

– Из-за того, что, как вы считаете, я так свободна?

– Вы сейчас, вероятно, самая свободная личность на свете. У вас есть всё.

– Ну, – улыбнулась Милли, – называйте это так. Я не жалуюсь.

Ответ на это, вопреки его желанию, снова втянул его в глубину:

– Да, я знаю – вы не жалуетесь.

Произнося эти слова, он сам расслышал в них нотки жалости. Когда он сказал ей, что у нее «есть всё», это была попытка необычайно доброго юмора с его стороны, а вот необычайно мягко прозвучавшее «я знаю – вы не жалуетесь» было ужасно в своей доброй мрачности. Он мог видеть, что Милли почувствовала разницу: он мог бы с тем же успехом прямо похвалить ее за то, что она смело смотрит смерти в лицо. Именно так она теперь смотрела в лицо ему, и нечего было надеяться, что она воспримет это более мягко, чем когда бы то ни было.

– Это не заслуга, когда знаешь свой путь.

– К покою и благоденствию? Да, пожалуй, вы правы.

– Я имею в виду путь к тому, чтобы сохранить то, что у тебя есть.

– О, это уже успех. Если то, что у тебя есть, хорошо, – отвечал Деншер, не задумываясь, – то стоит пытаться.

– Ну, для меня это предел. Я не пытаюсь добиться большего. – После этих слов Милли сменила тему: – А теперь – о вашей книге.

– О моей книге…? – В эти минуты он был от нее так далек!

– О книге, которую, как вы теперь должны понять, ни Сюзи, ни я ни за что не рискнем испортить!

Деншер подумал и принял решение:

– Я не пишу книгу.

– Разве вы не так сказали? – спросила она, поразившись. – Вы не пишете?

А он уже почувствовал облегчение.

– Честное слово, я просто не знаю, что я делаю.

Это ее явно опечалило, так что, расстроенный уже иным обстоятельством, он испугался того, что она могла расслышать в его словах. И она расслышала в них как раз то, чего он боялся, но честь его, как он сам это называл, была снова спасена, хотя Милли не подозревала, что поставила ее под угрозу. Восприняв его слова как невольное признание в опасении, что он, со своей стороны, может начать жаловаться, она совершенно явно хотела побудить его к терпеливости такого рода, какую он мог бы обрести с ее косвенной помощью. Если еще более прозрачно, то ей хотелось увериться, как далеко она может решиться зайти; и он увидел, что Милли в следующий же миг поняла, что ее вроде бы подвергают испытанию.

– Так, значит, это не из-за книги…?

– То, что я остался?

– Я имею в виду – при вашей работе в Лондоне, при всем том, что вам там надо делать. Разве вы не ощущаете здесь какой-то пустоты без этого?

– Пустоты?

Деншер вспомнил, что Кейт считала – Милли способна сама предложить ему вступить с нею в брак, и подумал, не может ли это оказаться естественным подходом к подобному разговору. Случись такое, это привело бы его в полнейшее замешательство, и тончайшая нотка беспокойства, видимо, прозвучала в его неопределенном ответе:

– Ну, знаете…!

– Я задаю слишком много вопросов? – И она сама решила это для себя прежде, чем он запротестовал. – Вы остаетесь потому, что вам надо было остаться.

Деншер ухватился за эту фразу:

– Я остаюсь потому, что мне нужно было остаться.

И, произнося это, он не мог бы сказать, означали ли его слова, что он лоялен Кейт, или нет. В каком-то смысле это ее выдавало, выказывая самый кончик уголка ее плана. Впрочем, Милли, на его взгляд, приняла это как простое изъявление правды о нем самом. А он ждал, пока выяснится, о чем говорила ей Кейт, – ждал разрешения с Ланкастер-Гейт подойти ближе. Сохранить дружбу и с самой тетушкой, и с ее племянницей можно было, лишь не сделав ни шагу без их разрешения. Все это Деншер вычитал в том, как Милли восприняла характер его ответа; из-за этого он почувствовал, что будто бы солгал, и ему пришлось подумать о том, как бы это исправить. И тут же придумал вот что:

– А разве не достаточно, какими бы ни были всякие другие сложности, если человек в конечном счете остается ради вас?

– О, об этом вам судить.

К этому моменту он уже поднялся на ноги, чтобы попрощаться, и, кроме того, наконец почувствовал сильное беспокойство. Упомянутое высказывание само по себе не было нелояльным по отношению к Кейт – таким был весь тон достигнутого согласия. Так что в самой его лояльности был просто другой вид лжи – лжи, заключенной в неискреннем признании мотива. Он, Деншер, остался в столь малой степени «ради» Милли, что практически можно было бы сказать – он остался «никак не ради» нее. Тем не менее он этого не понял и, в конце концов, слава Небесам, его это не заботило. Единственное, что ему оставалось теперь сказать, могло либо улучшить, либо ухудшить положение.

– Ну что же, раз я не уезжаю, вы обе можете полагать, что я и правда сужу!

II

Уйдя от Милли, Деншер не пошел домой – ему не хотелось; вместо этого он шагал по знакомым узким улочкам, по своим campi с готическими арками, к небольшому и сравнительно малолюдному кафе, где уже не раз находил удовольствие подкрепиться и отдохнуть в относительном покое, а вместе с этим обрести решения, опять сводившиеся в основном к приятной нерешительности. Неумолимым фактом было то, что ожидавшие его сегодня нерешенности, пока он сидел вот так, откинувшись на бархатной скамье и опираясь затылком о расписанное цветами зеркало, глядя не далее, как на дымок собственного табака, вероятно, виделись ему чуть менее нерешенными, чем обычно. Так получилось не потому, что, прежде чем встать и уйти, он увидел путь к тому поступку, который ему нужно было совершить, а просто потому, что приятие его позиции стало острее осознаваться им благодаря пониманию того, с чем ему только что пришлось справляться. Когда во дворце, полчаса тому назад, он, на глазах у Милли, резко изменил свое отношение к проблеме, внутренне ощущаемой как вовсе нерешаемая, изменил сразу и бесповоротно, он поступил так в силу того, что вдруг увидел гораздо дальше, увидел, как ничтожно мало значат любые невозможности, а вернее, и вовсе ничего не значат. Тут не было места педантичности: когда человек стоит на пути у этой девушки, допустимо все. А ее путь, словно по щелчку пружины, вдруг стал его собственным путем в той мере, как чувствовал теперь Деншер, в какой она оказалась в глубокой зависимости от него самого. Все, что ему следует или не следует делать, будет иметь самое непосредственное отношение к ее жизни, которая, таким образом, оказывается целиком в его руках, – и не должно иметь отношения ни к чему иному. Карты для него легли так, что он может ее убить, – именно так он прочел то, что, пока он сидел в своем излюбленном уголке, говорили ему карты. Ужас, вызванный этой мыслью, заставил его отбросить все, пригвоздив его, неподвижного, к месту на целых три часа. За это время он все чаще принимался за еду и выкурил больше сигарет, чем когда-либо еще за такое же время. То, что для него прояснилось, прояснилось, в своей первоначальной интенсивности, как ужас, так что само по себе действие любого рода, будь оно правильное или неправильное – если такая разница все же сохранялась, – тут же услышало бы ясное «ч-ш-ш-ш!», указывающее, что с этого момента ему следует застыть в неподвижности. Фактически Деншер, пока длилось его бдение, размышлял о нескольких способах поступить именно так, и это время могло сослужить ему службу, дав на дом задание ходить на цыпочках.

Домой он в итоге, когда решился наконец покинуть кафе, принес усвоенную им истину, что любая иная система действий приведет его прямым путем к разрушению. Разрушение виделось ему в самой идее доведения, со стороны Милли, до критической точки чего бы то ни было – чего бы то ни было вообще. Ничто, доведенное до такой точки, – с легкостью доказывал он себе, – не должно привести к катастрофе. Он связал себя с ее судьбой или, лучше сказать, ее судьба оказалась связанной с ним так, что любое неверное движение способно так или иначе резко оборвать нить. Они, эти рассуждения, по правде говоря, все же помогли ему до некоторой степени восстановить душевное равновесие, ибо они в конце концов свелись к тому, что делать ему ничего не надо, что в целом соответствовало ноше, возложенной на него Кейт. Ему просто не следовало ничего предпринимать без разрешения Милли, не двигаться без оного, как бы странно это ни выглядело, ни вперед, ни ближе, точно так же как без разрешения Кейт. И вот к чему свелась в результате его мудрость: опять-таки к необходимости просто быть добрым. А это означало то же самое, что быть неподвижным – то есть учиться не создавать излишних вибраций. Выкуривая сигарету за сигаретой, он чувствовал себя как бы запертым в комнате, где на стене ненадежно повешено что-то, что должно провисеть там как можно дольше, а неверное движение способно все обрушить. Он чувствовал, что сейчас, в этом его состоянии, даже Флит-стрит не сможет его никак затронуть. Его начальник вполне мог телеграфировать ему, что он нужен, но Деншер просто не услышал бы начальственного зова. Возможно, денег на праздную жизнь у нашего молодого человека было не так уж много, однако Венеция, к счастью, была дешева, да и Милли по-своему поддерживала его. Самым крупным из его расходов было добраться до дворца к обеду. Коротко говоря, ему не хотелось от всего этого отказываться, и он надеялся, что, скорее всего, ему удастся, задержавшись здесь, не только отмолчаться, но и не совершить неверных шагов. Он сумеет сохранять необходимую неподвижность во всех случаях жизни.

Он испытывал эту линию недели три и чувствовал, что пока что нисколько не оплошал. Такое поведение требовало тонкого искусства, так как Деншер не пытался – совсем наоборот! – быть ни холодным, ни скучным. Это нисколько не сделало бы его «милым», что по своей форме и было истинным правилом. Отстраненность тоже могла бы породить те вибрации, которых он желал избежать; так что лучше всего ему удавалось сохранять все на своих местах, благодаря тому что, без колебаний и без опасений, он дал себе волю действовать – действовать в направлении, так сказать, приостановки действий. Все зависело от того, в каком направлении идти: именно это означало для него соблюдать осторожность. Если идешь на цыпочках, можно повернуть обратно так, что твой маневр останется незамеченным. Безупречный такт – необходимость, которую, как нам известно, он, к счастью, признавал с самого начала, – должен был поддерживать общение в том ключе, который уже совершенно установился. Так, было установлено, что они связаны нерушимыми узами дружбы, и также установлено, что то, что Милли – американка, есть явленное им, как раз вовремя, неоценимое благо, неоценимое также для отношений, которые сложились между ними. Если бы вдруг, по прошествии дней, она упустила из рук свою прерогативу великолепной гражданки великой страны, великую и чистую девическую свободу, если бы она больше не желала божественно и чутко стремиться показать себя владелицей оной, это было бы вовсе не потому, что Деншер недостаточно старался, в соответствии со своей идеей, поддержать ее в этом, не потому, in fine, что он недостаточно ее поощрял, недостаточно ей напоминал. Он, скорее всего, не в столь многих словах говорил с Милли о самой этой величине как о чем-то, от чего ей менее всего следует отказываться, хотя бы на время; однако он говорил с ней на эту тему свободно, льстя себе надеждой, что тон его при этом был совершенно беспристрастным, так что все прямо-таки вставало перед ее глазами, тем более что он прилагал всяческие усилия, чтобы говорить приятно. В итоге это сразу же стало их общей идеей и самым заметным из их взаимных удобств. Означенный тип – тип великолепной гражданки великой страны – оказался так эластичен, что мог быть растянут практически до каких угодно пределов, но, нерастянутый, оставался нормальным, оставался – вполне в должных границах. И у Деншера в это время возникло чувство, слава Небесам, почти не вызывавшее огорчения, что девушка со своей стороны проявляет странную уступчивость, осознанное согласие с ним, делает очень многое из того, что он хочет, даже не всегда понимая почему. Она как-то фактически коснулась этого, сказав: «О да, вам нравится, чтобы мы оставались такими, как есть, потому что в этом для вас открывается, что мы с вами не вполне соизмеримы. Я думаю, надо быть англичанином, чтобы это измерять!» – что вовсе не нанесло ущерба ее доброжелательности. Можно было бы счесть, что она делала так – то есть была такой, – чтобы ему понравиться, чтобы вероятнее судить, к чему это их приведет. Они и правда, по мере того как это продолжалось, видели, что заняты игрой друг с другом: Милли понимала, что Деншер старается поддерживать ее в тонусе с помощью его концепции, а он понимал, что она это понимает. Добавим, что они оба про это знали, однако это ничему не вредило, и мы получим полное впечатление о линии поведения, которую они нашли наиболее действенной. Для нас самым странным фактом из всех должно быть то, что успех, которого Деншер добился собственными усилиями, представлялся ему, в его благодарности, уж точно действием того беспредельного, что выше и вне его самого, выше и вне самой Кейт, – беспредельного, принесшего им всем каждодневное благополучие. Вряд ли там было бы много светлой радости – для этого было слишком мало елея, – если бы не национальный характер, столь настойчиво призванный и столь же непостижимо, как и всеохватно, игравший на струнах Милли. Он создавал ее цельность и был тем свойством, какое Деншер мог всегда безоговорочно принимать как нечто само собою разумеющееся.

Так он и поступал ежедневно, в течение двадцати дней, и страх его перед нежелательными вибрациями, который не позволял ему ослабить бдительность, даже не углублялся. В своем напряженно-нервном состоянии Деншер понимал, что живет, в лучшем случае, перебиваясь со дня на день без всяких надежд и почти без средств, тем не менее он полагал, что успешно избегает ошибок. У каждой женщины есть выбор, и Милли может колебаться в своем, но ее американский характер достаточно тверд, независимо от того, заполняет ли он к этому времени все ее существо или только часть: этот национальный характер у столь юной девушки был, видимо, создан из воздуха, которым она дышала и который являлся практически непроводником. Таким он и был до определенного случая, когда, по прошествии двадцати дней, Деншер явился во дворец к чаепитию и получил сообщение, что «синьорина падрона не принимает». Это сообщение встретило его прямо во дворе, прозвучав из уст одного из гондольеров, и сопровождалось оно, как ему показалось, понимающим взглядом, какой мог быть вполне порожден знанием о постоянной дозволенности ему доступа, весьма заметной до этого дня. В палаццо Лепорелли Деншер был не просто в числе тех, кого «принимали», он раз и навсегда занял там свое место как человек близкий, как друг дома, поэтому, получив столь чудовищный афронт, он через мгновение счел уместным снова обратиться с вопросом. Выяснилось, что ни та ни другая дама не принимает, хотя Паскуале не мог бы сказать, что та либо другая чувствует себя poco bene[22]. Впрочем, он вообще не готов был сказать, как та или другая себя чувствует, и можно было бы утверждать, что взгляд его пуст, как мысленно отметил Деншер, если бы это слово было применимо к народу, у представителей которого пустота взгляда есть не бессмысленная маска, но вместилище тьмы, место укрытия, где неразличимо пребывает что-то непонятное, что-то неизбывно зловещее. И действительно, в этот час он заново прочувствовал силу вето, налагаемого внутри дворца на любое упоминание, любое понимание предрасположенностей его хозяйки. Состояние ее здоровья никогда не признавалось резоном. Насколько серьезно оно могло считаться таковым, это было совсем другое дело. И Деншер тут же до конца осознал, что необходимо донести возникший вопрос дальше. Этот вопрос предназначался его другу Эудженио, за кем было немедленно послано и с кем он провел, лицом к лицу, три плодотворных минуты, укрывшись от непогоды в галерее, что вела от ступеней к воде наверх, прямо во двор; Деншер всегда мысленно именовал Эудженио своим другом, считая весьма элегантным предполагать при этом, что, если бы мог, он покончил бы с ним при первом удобном случае. Это создало меж ними отношения, требующие собственного названия, – близость скрываемого осознания правды друг о друге, близость взгляда, слуха, восприимчивости в целом, близость во всем, кроме языка. Иными словами, все пять недель нашему молодому человеку не составляло тайны, что взгляд на него Эудженио был не только явно предвзятым, но и абсолютно вульгарным, а сам он в то же время не мог и бровью пошевелить, чтобы этому помешать. Теперь это все снова витало в окружавшей их атмосфере; и это точно так же ощущалось между ними во дворе, куда Эудженио явился на его зов.

Погода с раннего утра разразилась бурей, первым осенним штормом на море, и Деншер, чуть ли не вызывающе, провел Эудженио вниз по внешней лестнице – массивному сооружению, устремленному высоко вверх, великолепному украшению двора – в piano nobile[23]. Это должно было стать расплатой – это был единственный шанс – за все инсинуации: особенно за подозрение, что умный, tanto bello[24] и небогатый молодой человек из Лондона был – совершенно очевидно – весьма настойчивым искателем состояния мисс Тил. Это должно было стать расплатой за неописуемый намек, что некий джентльмен наверняка воспринимает преданнейшего слугу юной леди (едва ли менее заинтересованного в означенном притягательном предмете) как странное и случайное приложение, если этот слуга рассчитывает, в определенной связи, на личную безнаказанность и процветание. Подобные интерпретации представлялись Деншеру одиозными просто по той причине, что могли действительно соответствовать реальному отношению к нему человека более низкого круга, и только три вещи удерживали его от попыток оправдаться. Одной из них было то, что его критик старался выражать свои мысли с предельной вежливостью, не затрагивая конкретную личность, конкретного человека; вторая – то, что утонченные манеры кого-то из слуг твоей приятельницы не могут служить поводом для каких-либо действий со стороны ее гостя; а третьим являлся тот факт, что этот особый, приписываемый ему мотив не приносил ему в конечном счете никакого вреда. Это его собственная вина, что вульгарный взгляд – взгляд человека более низкого общественного положения – столь случайно и непоправимо ему подошел. Как выясняется, он, Деншер, видимо, не так уж сильно отличается от людей более низкого круга. Если поэтому, in fine, Эудженио фигурирует в его мыслях как «мой друг», поскольку он сознавал, что так часто видится с ним, тогда то, что он продемонстрировал ему в этом смысле в процессе теперешнего разговора, означало гораздо больше. Деншер почувствовал, что подчеркнул своей неудовлетворенностью ответом гондольера собственное неуклонное, воспринятое как само собою разумеющееся стремление, и в то же время он ощущал это в дистанции, которая, возвысив его, к этому времени резко увеличилась между ними. Эудженио, разумеется, легко мог вообразить, что одно лишь слово, слетевшее с такой пары губ, будет стоить ему его места; однако он мог подумать и о том, что покамест такое слово еще никогда с этих губ не слетало и на таком фундаменте, какой ему удалось создать, это было невозможно, – преданный слуга наслаждался, воображая себя гвардейцем на страже. Он никогда так уверенно не вставал на стражу, подумалось Деншеру, как в эти минуты в сырой loggio, продуваемой насквозь порывами штормового ветра, и в результате его присутствия нашего молодого человека вдруг охватило ощущение, что все оборачивается катастрофой. Что-то случилось – он не знал что, и не Эудженио мог это ему сказать. А то, что сказал ему Эудженио, было лишь его предположение, что обе дамы – будто предрасположенности обеих были равны – «ни-и-мношко» устали, совсем «ни-и-мношко-ни-и-мношко», не назвав этому никакой причины. Это, как чувствовал Деншер, было одним из признаков в нем того, что, извлекая из темных глубин поистине дьявольские ухищрения, преданный слуга всегда встречал его итальянский своим английским, а английский – итальянским. Сейчас, во время беседы, Эудженио слегка улыбался ему, как обычно, – но на этот раз несколько более «слегка»: его поведение вполне соответствовало, как отметил наш молодой человек, событию, каким бы оно ни было, которое обозначило разлад в их мирном сосуществовании.

Новая манера Эудженио, пока они долгую минуту стояли, взирая друг на друга поверх того, что осталось меж ними несказанным, также сыграла свою роль в ощущении Деншером неожиданно покачнувшегося благополучного статуса. Теперь перед ними обоими разверзлась Венеция, преисполненная зла, так что они оказались вместе – едины в своем беспокойстве, если бы только могли на этой почве объединиться; это была Венеция низкого темного неба, с хлещущим из него холодным дождем, жестокого ветра, бешено рвущегося сквозь узкие переулки, всеохватной остановки, прекращения всякого движения, а люди в ней занимались лишь выживанием в воде, сгрудившиеся, оказавшиеся на мели в буквальном и переносном – без заработка – смысле, унылые, циничные, в городе арочных проходов и мостов. Безмолвный обмен мыслями между нашим молодым человеком и его «другом» обладал тем не менее такой глубиной содержания, что, продлись напряжение чуть дольше, они достигли бы той точки, где оба были в равной степени слабы. Каждый из них внутренне опасался запутаться во взаимных подозрениях, и в результате это их скорее объединяло, чем отталкивало друг от друга. Однако затем должен был наступить момент, когда Деншер понял, что ничто для него не облегчилось – даже после того, как, выполнив элементарные формальности, его собеседник в конце концов подвел его к portone и, уходя, поклонился. Ничего не было меж ними сказано о возвращении во дворец, и воздух, казалось, не желал служить проводником для каких бы то ни было сообщений. Деншер, разумеется, понимал, идя обратно, что приглашение Эудженио вернуться было не тем, чего он хотел, однако он понимал и то, что случившееся с ним – часть его наказания. Выйдя из fondamenta[25], дававшей доступ к дворцу Лепорелли через наземные ворота, на открывавшуюся за нею площадь, где ветер был особенно силен, Деншер, с мыслью о произошедшем, пониже опустил свой зонт. Такое его осознание никак не могло оставаться вполне невидимым для других – низменное осложнение в виде неизбежности просто принимать такие вещи: такие вещи, как то, например, что один-единственный проницательный человек на свете, лично заинтересованный негодяй, от которого он не мог отделаться, лелеет о нем мнение, какое невозможно ни критиковать, ни опровергнуть, ни даже (что хуже всего) замечать. Вот до чего, как ни странно, он дошел: мнение слуги стало для него важно! Мнение о нем Эудженио было бы важным, даже если бы, будучи основано на низменном видении внешней стороны событий, оно оказалось совершенно неверным. Соответственно, оно было еще более неприятно, поскольку видение внешних событий было совершенно верным, хотя никак не менее низменным.

Во всяком случае, при том, как все обстояло, Деншер постарался стряхнуть с себя мысли об этом с тем большим раздражением, что и помимо этого находился в сильном беспокойстве. Несмотря на непогоду, ему надо было походить, и он, окольными путями, направился к пьяцце, где мог найти укрытие в галереях. Здесь, под высокими сводами аркады, в тесноте, столпилась половина Венеции, тогда как на Molo[26], у конца обширного пространства площади, две старинные колонны – святого Теодора и Льва – обрамляли дверь, широко распахнутую в шторм. Деншеру, когда он шел по площади, казалось странным, что все стало совсем другим, даже если разница выражалась не только в том, что дворец впервые отказал ему в гостеприимстве. Конечно, причин этому было больше, но все исходило оттуда: оттуда прозвучала резкая нота, разрушившая чары. Теперь надо было считаться с сыростью и холодом, а для Деншера это выглядело абсолютно так, будто он увидел, как одним ударом уничтожается поле доверия, в котором они все жили. Поле доверия – так он называл это, ибо оно, хотя и долго держалось, не могло выдержать никаких потрясений. Однако потрясение, в какой-то форме, все же произошло, и он раздумывал над этим, пока пробирался сквозь толпу таких же, как он сам, праздных, не знающих, что делать, людей, опустив невидящий взгляд на хлам, выставленный в лавках. Перед ним простиралась галерея, вымощенная квадратными плитами красного мрамора, грязными от соленых брызг, и все это место, в его великой элегантности, в изяществе его замысла и красоте его деталей, еще более, чем когда-либо, походило на великолепную гостиную – гостиную Европы, профанированную и приведенную в замешательство превратностью судьбы. Деншер протиснулся мимо темнокожих мужчин в шляпах набекрень, что вместе со свободно висящими рукавами и такими же жилетами делало их похожими на участников маскарада. Столики и стулья были убраны с площади в аркаду в попытках хоть какого-то обслуживания, и то там, то сям на глазах у публики какой-нибудь немец в очках поглощал пищу одновременно с философией. Таковы были впечатления Деншера после того, как он трижды обошел площадь, и вдруг резко остановился перед большим открытым кафе Флориана: новое впечатление оказалось самым острым. Взгляд его упал на лицо внутри кафе: за стеклом витрины он разглядел знакомого. Человек, ради которого он задержался достаточно долго, чтобы взглянуть на него дважды, сидел довольно близко за столиком, откинувшись на спинку кресла, перед ним стоял недопитый и явно забытый бокал, и, хотя на коленях у него лежала французская газета – ее название «Фигаро» было ясно видимо, – он не сводил глаз с низкой противоположной стены в стиле рококо. С минуту он сидел к Деншеру в профиль; за эту минуту узнавание, каким бы скорым оно ни было, произвело эффект установления связей – связей поразительных и прямых, а затем, словно только этого и не хватало, Деншер смог увидеть лицо и поймал взгляд – человек повернул голову, возможно, как раз из-за того, что почувствовал: на него обратили внимание. Этот, более широкий обзор показал ему лорда Марка собственной персоной – лорд Марк предстал перед ним таким, каким он его встретил несколькими неделями раньше, в тот день, когда каждый из них нанес свой первый визит в палаццо Лепорелли. Ибо и тогда это был лорд Марк собственной персоной, выходивший прочь, тогда как он, Деншер, – входил: он тогда, в холле, это почувствовал; и теперь, соответственно, не преминул в несколько секунд признать, поскольку новая встреча заставила все всплыть на поверхность, потенциальную возможность подобной же ситуации.

Все произошедшее – весь этот эпизод – было делом нескольких минут, да иначе и быть не могло, поскольку нельзя же было стоять там и смотреть, нельзя, с другой стороны, и сделать какое-то движение навстречу: так что он просто возобновил свою прогулку, но уже в другом темпе. Поразительно, как, во время единственной остановки, он получил ответ на загадку сегодняшнего дня. Лорд Марк просто предстал перед ним – как сам он когда-то предстал перед ним, поначалу неузнанный (во всяком случае, узнанный не сразу), – как один из этой промокшей, толкущейся на месте толпы. Узнавание, хотя и с задержкой, все же пришло со всей ясностью, однако никакого просвета в отношении сложившейся ситуации из этой ясности не последовало. Их знакомство друг с другом было столь мимолетным, что никто из них не стал бы его возобновлять. Однако то, что никто из них и не пробовал это сделать, теперь не имело никакого значения: значение имело то, что джентльмен, сидящий в кафе Флориана, вообще оказался здесь. Он не мог находиться здесь давно: Деншер, как постоянный и неизбежный посетитель этого великого места встреч, в таком случае обязательно увидел бы его раньше. Лорд Марк наносил краткие визиты, он всегда был в полете: стоявший перед ним вопрос, пока он вот так сидел в кафе, был, несомненно, о нужном поезде или о корабле. Он, конечно, вернулся с какой-то целью – это было продолжением его прошлого визита, и ради чего бы он ни вернулся, на то, чтобы это сделать, было достаточно времени. Он мог приехать лишь вчера вечером или прямо сегодня утром, и он уже успел все изменить. Какой великой вещью стал для Деншера полученный им ответ! Деншер прижимал его к себе, сжимал в объятиях, опирался на него, кружа по площади. Он не давал ему остановиться – он не ослабил его беспокойства. Но ответ стал объяснением – и это уже было много, ибо с объяснениями он мог как-то справиться. Иначе говоря, злобность, наполнявшая теперь воздух, была очень похожа на дыхание рока. Погода резко изменилась, дождь свирепствовал, ветер бушевал, море стало просто невозможным – по вине лорда Марка. По его вине, a fortiori[27], дворец оказался закрыт. Деншер еще дважды обошел площадь и каждый раз обнаруживал гостя на прежнем месте. То есть один раз он по-прежнему смотрел прямо перед собой, а второй, развернув наконец «Фигаро», просматривал свою газету. Деншер больше не останавливался, и, по-видимому, лорд Марк его так и не заметил. Пройдя мимо кафе еще раз, Деншер увидел, что лорд Марк исчез. Он провел здесь только день и вечером уедет: теперь он пошел к себе в отель, подготовиться к отъезду. Все это представилось Деншеру так ясно, будто было сказано словами. Неясное для него теперь прояснилось – если действительно прояснилось: чего-то он еще не разглядел, чего-то очень важного, но он столько увидел вокруг и вблизи этого важного, что это было почти так же хорошо. Он посмотрел на человека, который сделал то, ради чего приехал, которого это, поскольку оно было сделано, видимо, на время удовлетворило. Человек приехал снова увидеться с Милли, и Милли его приняла. Визит его, вероятно, имел место как раз перед ланчем или после него, именно поэтому сам он обнаружил, что ее дверь для него заперта.

В тот вечер он говорил себе, говорил и на следующее утро, что ему важно лишь знать причину и, получив о ней представление, он сможет теперь, как он это называл, заняться собственным делом. А его собственное дело, как мы знаем и как сам он решил, было оставаться абсолютно неподвижным; и он задавал себе вопрос, с какой стати ему в этом должно помешать замечательное ощущение полного отсутствия за собой какой-либо вины в связи с произошедшим кризисом? Деншер принял на веру, что то, с чем он столкнулся, есть кризис, так что если все же вина будет на него возложена, ему не следует считать, что он от нее увернулся. Но ведь это вовсе не он – ни в коем случае не он, – кто в тот день огорчил Милли, и если она расстроена, это ни в коем случае не могло случиться из-за какого-то его поступка. Способность так размышлять о случившемся в течение нескольких часов привела Деншера в почти приятное возбуждение. Возбуждение его усиливалось еще и представившимися его глазам обстоятельствами – острыми, поразительными и для него отвратительными – возвращением лорда Марка. Утвердившийся у него взгляд на это в течение следующих часов – а их прошло много – сводился к тому, что возвращение лорда было демонстрацией, по своему виду зловещей, даже при его фактическом незнании ее сути. Надо быть очень жестоким, чтобы вот так свалиться на бедную девушку ни с того ни с сего. Визит лорда Марка был не чем иным, как внезапным нападением, вторжением, агрессией, вызвавшей ту или иную форму глупейшего шока, от которого он, Деншер, – слово чести! – всегда старался Милли уберечь. На следующее утро Деншер постепенно убедил себя – и убеждение это при случае он определенно мог высказать открыто, – что единственно деликатным и благородным способом вести себя с особой в таком состоянии было именно то, как вел себя с нею он, Мертон Деншер. Фактически со временем – ибо такое впечатление лишь укреплялось – это ощущение контраста, с преимуществом в пользу Мертона Деншера, превратилось в чувство облегчения, а оно, в свою очередь, в чувство избавления. Похоже было, будто самая страшная опасность на свете – и он свободно вздохнул – его миновала. Лорд Марк, сам ничуть не желая оказать ему такую услугу, убрал эту опасность с его пути. Это лорд – вот скотина! – натолкнулся вдруг на какое-то неудачное вдохновение и в результате одарил ту самую личность, которой так хотел насолить, безнаказанностью, подобающей относительной невинности и практически подобной очищению от грехов. Личностью, которой лорд Марк так хотел насолить, мог быть только человек, так необъяснимо и постоянно болтающийся поблизости. Тем временем сохранять неподвижность для этой личности, если говорить понятнее, означало продолжать все это, а продолжать все это, если по должном размышлении так казалось лучше всего, означало день или два вовсе не являться во дворец.

День или два миновали – растянулись и на три дня, причем Деншер, пока они тянулись, поразительным образом чувствовал себя все более омытым, очищенным. Какой-то знак ведь будет дан, если его возвращению предстоит возыметь хороший эффект, а сам он, во всяком случае, отсутствовал без особых угрызений совести. Вряд ли хотя бы одна из женщин во дворце могла иметь в виду, что Деншер явится туда лишь затем, чтобы увидеть Эудженио. Такое было совершенно невозможно – снова получить отказ, ибо это превращало его в виноватого, а виноватым он не был. И в его отсутствии отнюдь не было никакого пренебрежения, ибо с того момента, как ему не дозволили войти, единственным посланием от него могло быть только выражение надежды на улучшение здоровья. Поскольку, как известно, подобное выражение беспокойства было ему строго-настрого воспрещено, оставалось только ждать – чему реально помогало его связанное с этим чувство, укреплявшееся с каждым пробегавшим днем. Сами по себе дни эти вовсе не были приятными: ветер и непогода не оставляли Венецию, холод, в отсутствие камина, намекал, что будет только хуже; расколовшееся на куски очарование мира вокруг разбилось на еще более мелкие осколки. Деншер ходил взад и вперед по своим комнатам, прислушиваясь к ветру – прислушиваясь также, не зазвонит ли колокольчик, присматриваясь, не явился ли кто-то из дворцовых слуг. Он ведь мог получить записку. Но записка так и не пришла. Он часами оставался дома, чтобы ее не пропустить. Когда же он уходил из дому, он снова кружил по площади, как в тот час, когда увидел лорда Марка. Он бродил по пьяцце в толпе ищущих прибежища, он обшаривал взглядом ближние подходы и кафе на тот случай, что эта «скотина», как он теперь регулярно его себе представлял, все еще находится здесь. Оставаться здесь он мог лишь затем, чтобы снова быть принятым во дворце, и это – подумать только! – было бы и правда чересчур. Однако он уехал, это доказано; хотя беспокойство Деншера по этому поводу, так или иначе, лишь добавляло едкого вкуса его теперешнему испытанию. Все сводилось к тому, что он делает для Милли – проводя дни, которые ни облегчение, ни избавление не могли очистить от привкуса униженности. Чем иным это было, как не унижением для человека его общественного положения оказаться вынужденным вот так тратить свое время? Разве это не омерзительно, что ему приходится шлепать по лужам под дождем, заглядывая в лавки и кафе, в предвкушении возможных встреч? Разве это не отвратительно – обнаружить, что ты постоянно задаешься вопросом, к чему твоя возможная встреча с этим другим человеком может в конце концов привести? Стали повторяться минуты, когда он, вопреки всему, чувствовал себя нисколько не более порядочным, чем тот человек. И тем не менее даже на третий день, когда никаких вестей так и не пришло, он оставался более, чем когда-либо, уверен, что ни за что на свете не сдвинется с места.

Он размышлял о двух молчащих женщинах во дворце – во всяком случае, он размышлял о Милли, – решив, что, по всей вероятности, в силу каких-то своих резонов она теперь испытывает сильное желание, чтобы он уехал. Холодное дыхание ее резонов, вместе со всеми остальными явлениями, витало в воздухе; однако это его более не заботило, как не заботило и такое ее желание: теперь он готов был остаться вопреки ей, остаться вопреки недоброжелательству, остаться даже вопреки заключительному опыту, который, возможно, станет невыносимым из-за причиняемой им боли. Это будет для него единственным способом, хотя он уже очищен от грехов, подчеркнуть свои безусловно добрые намерения. Это обозначит приятие неприятного, а неприятное станет доказательством – доказательством, что он оставался не за тем, кстати говоря приятным, что определила должным именем Кейт. То, что назвала Кейт, не предполагало вызвать недоброжелательство оттого, что он остался вопреки намекам. Отчасти недоброжелательством на самом деле явилось то, что Кейт теперь, ради собственного благополучия, оказалась в стороне. То были часы, когда, впервые со времени ее отъезда (побега!), Деншер подверг анализу свое понимание того, что она для него сделала накануне этого события. Это было странно, наверное, даже низко думать такие вещи, да еще так скоро, но одним из откровений его одиночества было то, что Кейт заботилась о себе самой. Своим поступком она поставила себя вне всего этого, в то время как он весь оказался внутри. И различие это возрастало по мере того, как возрастала интенсивность его действий. Кейт сказала во время их последнего жесткого разговора мельком – жесткого, хотя и старательно приглушенного, – где каждое слово было окончательным и значительным, значительнее всех самых значительных слов, когда-либо сказанных меж ними прежде: «Письма? Теперь – никогда. Подумай сам. Невозможно». Так что, вполне уловив смысл сказанного ею, он вычитал в нем тем не менее странную непоследовательность – ее слова всего лишь облекали в красивую обертку понимание необходимости прекратить переписку. Более того, потеряв ее, он отдавал должное ее строгому правилу молчания: ведь, несомненно, была более тонкая деликатность в том, что он ей не писал, чем если бы писал, поскольку он писал бы так, как говорил о ней и о себе. Это вызвало бы смутное напряжение, а ее идея заключалась в том, чтобы оставаться благородными, что, до некоторой степени, и определяло их поведение. Только ей это позволило в чрезвычайных обстоятельствах более или менее избежать неприятностей. Тогда как его это вовлекло в неприятные обстоятельства в полнейшем одиночестве. То есть он оставался в одиночестве до предвечерней поры своего третьего дня, в сгущающихся сумерках и при хлещущем дожде, в этих убогих комнатах, в несомненной их мрачности безусловно выступающих, на чужой взгляд, в самом неприглядном виде, когда широко улыбающаяся падрона вдруг распахнула дверь и представила ему миссис Стрингем. Все тотчас же изменилось, особенно когда он увидел, что его гостья чем-то обременена. Отчасти ее обременял промокший ватерпруф, а также зонт, который она, не сознавая того и ни о чем не заботясь, позволила доброй женщине забрать из своей руки; он увидел, что лицо ее под вуалью ярко раскраснелось от резкого ветра и что оно, как и вуаль, залито дождем, словно дождь плакал ее слезами.

III

Они подошли к сути почти немедленно, позднее он сам удивлялся, как мало шагов им для этого понадобилось.

– Она повернулась лицом к стене.

– Вы хотите сказать – ей стало хуже?

Бедная дама стояла там, где остановилась; Деншер чувствовал возрождающийся в нем пыл, любопытство, при виде ее он вновь стал отзывчивым, он тут же, одним мановением руки, отослал прочь падрону, предлагавшую освободить даму от макинтоша. Сюзан рассеянно оглядывала комнату сквозь вуаль, вполне теперь осознавая значение предпринятого ею шага, явно сожалея, что он был сделан в темноте, но столь же явно по-прежнему ничего не видя.

– Я не знаю, как она, – поэтому я и пришла к вам.

– Я, в общем-то, рад, что вы пришли, – сказал Деншер, – и это вполне… С вашим приходом у меня возникло такое чувство, будто я… будто я просто в отчаянии ждал вас.

Она снова обратила на него помутневший взгляд, явно ухватившись за одно его слово:

– Вы были в отчаянии?

Сейчас, однако, это слово с его губ испарилось. Оно прозвучало бы с его стороны как жалоба, а перед тем, что он успел разглядеть в своей гостье, его собственные волнения оказались мелки. Ее же, под промокшими одеждами, ставшими невыносимым обвинением отсутствию у него камина, были велики, и он понимал, что она принесла их все с собой. Он ответил, что он старался сохранить терпение и, сверх того, сидел тихо, ничего не предпринимая.

– Тихо, как мышь, – вы же сами можете видеть. Тише, чем когда-либо в жизни. Целых три дня кряду. Это представлялось мне единственно возможным.

Такая характеристика его поведения оказалась вполне приемлемой для его приятельницы: это стало для нее открытием, на которое она, как увидел Деншер, могла ответить открытием собственным.

– Это было самое лучшее. Я беспокоилась о вас. Но это было самое лучшее, – повторила она.

– Но это ни к чему хорошему не привело?

– Не знаю. Я боялась, что вы уехали. – Затем, когда он отрицательно покачал головой – медленно, но вполне решительно, – она спросила: – Так вы не уедете?

– Разве уехать, – спросил он, – означает сидеть тихо?

– Ох, я ведь хочу спросить, вы останетесь ради меня?

– Я сделаю все ради вас. Ради кого же еще, кроме вас, могу я теперь что-то сделать?

Бедная дама задумалась над его словами, и Деншер понял, что она от него получает все большее облегчение. Его присутствие, его лицо, его голос, его жалкие комнаты, где Кейт так восхитительно была с ним, – все эти вещи для нее имели значение теперь, когда она получила их как помощь, в которой так нуждалась: так что она просто стояла там, вбирая все это в себя. И вместе со всем этим в ней, естественно, тотчас возродилось и сознание происходящего. То, что она сейчас испытывала, было сродни глубоко личной радости. Это многое сказало Деншеру о том, как, со своей стороны, провела эта женщина три последних дня.

– Знаете, все, что вы делаете для меня, – это ведь и для нее тоже. Только вот… только…

– Только теперь ничто уже не имеет значения?

Она целую минуту смотрела на него, словно он сам олицетворял подразумеваемый факт.

– Так вы знаете?

– Она умирает? – спросил он, требуя полного ответа.

Миссис Стрингем выжидала: казалось, ее взгляд, все ее лицо осторожно прощупывает его. Затем она ответила, и ответ ее был странен:

– Она даже ни разу вас не назвала. Мы вообще не разговаривали.

– Все три дня?

– Больше никогда не упоминала, – просто продолжала миссис Стрингем, – будто все кончено. Даже ни одним неясным намеком.

– О, – произнес Деншер, начиная яснее ее понимать. – Вы не говорили обо мне?

– О чем же еще? Не более, чем если бы вы уже умерли.

– Ну что же, – ответил он, мгновение спустя, – значит, я умер.

– Тогда и я тоже, – ответила Сюзан Шеперд, роняя руки на свой ватерпруф.

Это был тон, мгновенно породивший сухое отчаяние и в этом холодном месте, где не было живой жизни, кроме жизни, что оставила после себя Кейт – ощущение ее присутствия, между прочим, через мистические каналы, вероятно, уже проникало в гостью Деншера, – ясно представивший обоим все бессилие их ухода в мир иной. Прямо сказать, у Деншера не нашлось ничего, что он мог бы этому противопоставить, – совершенно ничего, кроме как снова спросить:

– Она умирает?

Однако вопрос заставил Сюзан повторить только, будто слова его были непристойно грубы и причинили ей физически ощутимую боль:

– Так вы знаете?

– Да, – наконец отважился он. – Я знаю. Но меня поражает, что вы это знаете. У меня нет права ни вообразить, ни сделать заключение, что вам все известно.

– Вы имеете право, – заявила Сюзан Шеперд. – Я же все равно знаю.

– Все?

Глаза ее, сквозь вуаль, продолжали настаивать.

– Нет, не все. Поэтому я и пришла.

– Чтобы я на самом деле вам все рассказал? – После чего он, пока она колебалась с ответом, и это его тронуло, произнес с сомнением и почти со стоном: – Ох, ох!

Теперь его внимание обратилось от собеседницы к самому месту, где проходила их беседа, – ведь оно было частью его самого, того, что происходило в самом его существе; оно было ветхим обиталищем, священным вместилищем – более, чем когда-либо раньше, – того факта, которым он реально владел, факта, прямо связанного с тем, почему он снял эти комнаты. Такое было не для рассказа, однако Сюзан Шеперд оказалась так неоспоримо замечательна, а это вполне могло быть эффектом ее знания обо всем, что влияние этого, как видно, уже начинало сказываться. Деншер видел, и это его растрогало, – она пришла не затем, чтобы судить его, – она, пожалуй, пришла, насколько могла решиться на это, – чтобы его пожалеть. Это выявляло урон, понесенный ею самой, или, во всяком случае, ее горе и позволило ему почувствовать, в приливе дружелюбия, что ему приятно быть с нею. Прилив дружелюбия усилился, когда Сюзан встретила его стон утешительным:

– Мы с вами в любом случае – если это имеет значение – будем вместе.

Ее устами говорил его собственный добрый порыв.

– То же самое осмелился подумать и я. Это имеет значение. Большое.

Сюзан Шеперд в результате ответила ему без слов, что он всегда может думать как хочет, и это освободило его – ведь он постоянно опасался сделать что-нибудь не так, – позволив почувствовать, что страх его покинул. Облегчение было огромным, ибо ее поддержка вернула ему нечто драгоценное, то, что прежде, в усилии удержать, он выпустил из рук. Он припомнил, как Кейт однажды сказала ему, с уникальной, свойственной ей дерзостью мысли и на основаниях, какие он тогда еще не успел толком измерить, что миссис Стрингем – особа, которая не поморщится и глазом не моргнет, услышав необычайно откровенное признание: то был как раз один из случаев подтверждения этой дерзости мысли.

– Значит, вы не слишком ужасного мнения обо мне?

Ответ ее был тем более ему ценен, что прозвучал без эмоциональных излияний, совершенно так, будто она вполне понимала, во что он сам, возможно, верил. Она же, поразмыслив над своим мнением о нем, ответила тем, что послужило ему поддержкой:

– О, вы были просто замечательны.

В следующий момент он вдруг осознал, что они все еще так и стоят друг перед другом. Теперь, с его помощью, она сняла плащ, хотя, когда, приняв его предложение сесть, она сняла и вуаль, Деншер обнаружил – по разрушительному отпечатку, который горе оставило на ее лице, – что ее ответ был единственным цветком, какой она смогла ему бросить. Ее слова стали ее единственным утешением ему, и утешение это все же зависело от имевшего место события. Они оба оказались в чуть прояснившемся узком сером пространстве, печальном, словно зимний рассвет, созданном их встречей. Образ, снова вызванный для него Сюзан, витал в этом пространстве, став гораздо крупнее: «Она повернулась лицом к стене». Он видел это с предельной ясностью, и похоже было, что своим молчанием они просто оставляли то, что он видел, витать в этом пространстве.

– Она вообще не говорит? Я хочу сказать, не говорит не только обо мне?

– Ни о чем – и ни о ком. – И она продолжала, Сюзан Шеперд, откровенно выкладывать, как ей пришлось все это воспринимать. – Она не хочет умирать. Подумайте о ее возрасте. Подумайте о ее доброте. Подумайте о ее красоте. Подумайте о том, что она такое вообще. О том, что у нее есть. Она лежит там и собирает все свои силы, держась за все это. Так что я благодарю Бога…! – Бедная дама завершила свою речь несколько непоследовательно.

Деншер был поражен:

– Вы благодарите Бога…?

– Что она так молчалива.

Он не переставал поражаться.

– Что она так молчалива?

– Она более чем молчалива. Она мрачна. А этого с ней никогда не бывало. Вот видите. Все эти дни. Я не могу вам объяснить. Только так лучше. Если бы она решилась сказать мне, меня бы это убило.

Деншер был в полной растерянности:

– Сказать вам?

– Что она чувствует. Как она держится. Как ей не хочется этого.

– Как ей не хочется умирать? Ну конечно ей этого не хочется.

Воцарилась долгая пауза, и оба они, вероятно, размышляли – даже сейчас – над тем, что можно было бы сделать, чтобы это предотвратить. Однако заговорил Деншер не об этом. «Мрачность» Милли и огромный затихший дворец возникли перед ним словно воочию; этот образ стоял перед его глазами рядом с маленькой женщиной, сидевшей здесь в кресле, словно она все еще находилась там, внутри, и ждала, прислушиваясь.

– Только… что же вы-то могли ей сделать дурного?

Миссис Стрингем, словно в непроницаемом тумане, обвела взглядом комнату:

– Не знаю. Вот – прихожу и говорю с вами о ней.

Эти слова снова вызвали у него колебания.

– Она так сильно меня ненавидит?

– Откуда мне знать? Как я могу узнать это? Никто никогда не узнает.

– Она никогда не скажет?

– Она никогда не скажет.

Деншер снова задумался.

– Она, должно быть, просто потрясающая.

– Она на самом деле потрясающая.

В общем, его приятельница ему помогла, и, приняв все это, насколько возможно, в расчет, он спросил:

– А она согласится снова увидеться со мной?

Его собеседница устремила на него удивленный взор:

– А следует ли вам хотеть увидеться с ней?

– Вы имеете в виду то, как вы ее описали? – Он почувствовал, как она удивлена, и это заставило его некоторое время помолчать. – Пожалуй, нет.

– Ну, тогда… – Миссис Стрингем вздохнула.

– Но если она сможет это вынести, я готов сделать все, что угодно.

С минуту она рассматривала такую возможность, но тщетно.

– Не вижу, что бы вы могли сделать.

– Я тоже. Но, может быть, она увидит?

Миссис Стрингем все думала и думала.

– Слишком поздно.

– Слишком поздно для нее увидеть…?

– Слишком поздно.

Здесь все решало ее отчаяние – это было совершенно очевидно, – и решение это его прямо-таки воспламенило.

– А что же доктор?! Все это время…?

– Таччини? О, он очень добр. Он очень гордится, что его инструктировал и одобрил великий лондонский врач. Он фактически от нас просто не выходит, так что я даже не знаю, как там его другие пациенты. Он считает ее просто великой персоной – что вполне справедливо, относится к ней как к особе королевской фамилии, следит за всем, что происходит. Но она едва согласилась его принять, и, хотя она великодушно разрешила ему приходить – потому что она заботится обо мне, дорогая моя девочка, – разрешила ему оставаться у нас – ради меня; он проводит бо́льшую часть своего времени у нее за дверью, то бродит по комнатам, то пытается меня как-то развлечь в этом кошмарном салоне венецианскими сплетнями, постоянно попадается мне навстречу то в дверях, то в зале, то на лестнице, с невыносимо приятной улыбкой. Мы с ним, – закончила Сюзан Шеперд, – о ней не говорим.

– По ее просьбе?

– Вот именно. Я ведь делаю только то, что она хочет. Мы говорим о ценах на продукты.

– Тоже по ее просьбе?

– Вот именно. Она назвала мне этот сюжет в тот первый раз, когда сказала, что Таччини может оставаться во дворце, сколько нам с ним угодно, если мне так спокойнее.

Деншер выслушал ее и понял.

– Но ведь вам с ним вовсе не спокойнее?

– Вовсе нет. Впрочем, – тут же добавила она, – это не его вина. Ничто не в силах меня успокоить.

– Ну разумеется, – заметил Деншер. – И, как я с ужасом чувствую, я тоже не в силах.

– Да. Только я пришла не ради этого.

– Вы пришли ради меня.

– Ну, тогда называйте это так. – Однако она смотрела на него глазами, теперь полными глубокого смысла, а в следующий миг в них появилось еще что-то, из самой глубокой глубины. – Я пришла, по сути, конечно…

– Вы пришли, по сути, конечно, ради нашей с вами подруги. Но если, как вы говорите, уже слишком поздно, чтобы я мог что-то сделать…?

Она не сводила с него глаз и с раздражением, что, как он видел, разрасталось в ней – ведь он сказал правду, – промолвила:

– Ну да, так я и сказала. Но ведь вы здесь, – и она снова обвела странным взглядом комнату, – а при том, что вы здесь, и при всем остальном я чувствую, что нам с вами нельзя ее покинуть.

– Не дай нам бог ее покинуть!

– Так вы ее не покинете?

Ее тон заставил его вспыхнуть снова.

– Что вы такое говорите? Как это я ее «не покину», если она покидает меня?

– Так вы же только что сказали, что не желаете ее видеть!

– Я сказал, я этого не желаю, в свете того, что вы мне говорите. Я не желал этого, если мог увидеть ее только так, как вы заставляете меня ее видеть. Я очень желал бы этого, если бы мог ей помочь. Но даже тогда, – продолжал Деншер, сам не веря своим словам, – нужно было бы, чтобы сначала она сама выразила такое желание. А вот тут-то, – продолжал он свои объяснения, – и есть вся загвоздка. Сама она этого не захочет. Не может захотеть!

Раздраженный этим, он поднялся на ноги, а она наблюдала, как он беспокойно ходит по комнате.

– Есть только одна вещь, какую вы можете сделать, – только это, и даже с этим будут трудности. Но это можно сделать.

Деншер встал перед нею, держа руки в карманах, и довольно скоро, по выражению ее глаз, понял, что она имеет в виду. Сюзан Шеперд молчала, словно ожидая от него позволения произнести это, но так как он позволил ей всего лишь ждать, они услышали в тишине, с Канала, возобновившийся грохот ливня. В конце концов ей все же пришлось заговорить, но, словно все еще испытывая страх, она высказалась лишь наполовину:

– Думаю, вы на деле и сами знаете, что я имею в виду.

Он и правда знал это, даже и про трудности, о которых она упомянула, тоже знал. На миг он отвернулся от них, отвернулся от всего вообще и, отойдя к другому окну, стал смотреть на укрытый пеленой дождя Канал: тот выглядел широким, словно река, дома на другом берегу утратили четкие очертания и уменьшились, а расстояние до них как бы увеличилось вдвое. Миссис Стрингем ничего не произносила, онемев на целую минуту, будто сочла, что уже его «заполучила», и он снова был вынужден заговорить первым. Однако, когда он это сделал, ответ его не явился прямым откликом на ее последнюю реплику – Деншер лишь от нее начал. Он сказал, возвращаясь туда, где сидела миссис Стрингем:

– Дайте-ка мне подумать… Надо ведь сначала понять…

Это прозвучало так, будто он почти готов согласиться принять на этот момент предложенное. А то, что он так желал понять, было – почему же, по сути вопроса, не звучит голос сэра Люка Стретта? Если речь идет о том, чтобы не покинуть Милли, не ему ли более всего подобает не делать этого?

– Разве, в случае беды, мы не останемся без него в глухих потемках?

– Ох, – вздохнула миссис Стрингем, – я ведь только благодаря ему держалась на ногах! Я телеграфировала ему в первый же вечер, и он ответил – ну прямо как ангел. Он приедет – ну прямо как ангел! Только он не может сразу. Самое раннее – в четверг, после полудня.

– Ну, тогда это уже что-то.

Она задумалась.

– Что-то… Он ей нравится.

– Еще бы! Я до сих пор это вижу – ее лицо, когда он был здесь в октябре, в тот вечер, когда она была в белом, когда она пригласила много людей во дворец, и музыкантов, – ее лицо, с каким она подвела его ко мне, чтобы я о нем позаботился! Это было чудесно для нас обоих – она положила начало нашим отношениям. Она попросила меня уделить ему время, поводить по разным местам. Я так и сделал, и у нас с ним все здорово получилось. Это мне доказало, – закончил Деншер с промелькнувшей печальной улыбкой, – что он ей нравится.

– Вы ему понравились, – тут же рискнула высказаться Сюзан Шеперд.

– Ну, мне про это ничего не известно.

– А следовало заметить. Он ходил с вами в галереи и церкви, вы экономили его время, показывая самые избранные вещи и места, и, может быть, вы припомните сами, как говорили мне, что, если бы он не был великим хирургом или кем там еще, он мог бы быть великим судьею – со знанием дела судить об искусстве. Судить о прекрасном, хочу я сказать.

– Пожалуй, – признал наш молодой человек. – Таков он и есть – в том, как он судит о ней. Не зря же, – продолжал он, – он так о ней рассудил. Его интерес к ней, который нам нужно использовать как можно лучше и полнее, может принести наивысшую пользу.

Говоря это, он по-прежнему бродил по комнате, не вынимая рук из карманов, и она увидела в этом – в ее глазах читалось достаточно ясно – попытку с его стороны продлить расстояние от признания, почти уже сделанного им несколько секунд назад, до ее осознания этого факта.

– Я рада, что он вам понравился, – обронила она.

В том, как прозвучали ее слова, Деншер что-то уловил.

– Я отношусь к нему, милая моя леди, нисколько не иначе, чем вы: несомненно, вам он нравится. И несомненно, что, когда он был здесь, он понравился нам всем.

– Да. Только мне кажется… У меня такое чувство, что я понимаю, что он думает. И мне представляется, что после того, как вы столько времени провели с ним, вы могли бы и сами это знать, – сказала миссис Стрингем.

Деншер резко остановился, хотя сначала не произнес ни слова.

– Мы никогда о ней не заговаривали. Ни один из нас о ней не упоминал, хотя бы затем, чтобы назвать ее имя, и ничто, так или иначе связанное с нею, между нами не обсуждалось.

Миссис Стрингем подняла на него удивленный взор, пораженная нарисованной им картиной. Однако в голове ее тотчас же родилась идея, воспротивившаяся чувству удивления.

– Это – его профессиональная этика.

– Несомненно. Но у меня тоже возникло понимание этой весьма достойной его черты, и, кроме того, было еще кое-что. – И он вдруг произнес с необычайной силой: – Я не мог говорить о ней с ним!

– О?! – отреагировала Сюзан Шеперд.

– Я ни с кем не могу о ней говорить.

– Кроме как со мной, – продолжила его приятельница.

– Кроме как с вами.

Тень улыбки, промельк сознания своей значимости явственно сопутствовал ее словам, и это заставило его смотреть на нее – из честности – прямым, открытым взглядом. Из честности же – по поводу собственных слов – он тут же покраснел: он одним махом избавлялся от бремени своих разговоров с Кейт. Его гостья, в те минуты, когда их глаза не отпускали друг друга, возможно, наблюдала, как он пытается поглубже затопить это бремя. А он должен был во что бы то ни стало его глубоко затопить – именно это усилие и заставило его покраснеть. Он не мог позволить этому бремени всплыть на поверхность, во всяком случае пока еще нет. Она может понять это, как ей будет угодно. Деншер попытался повторить то, что сказал, но несколько пригладив свое заявление:

– Как бы то ни было, сэру Люку нечего было сказать мне, а я не имел ничего сказать ему. Притворный разговор был бы для нас обоих невозможен, а…

– А настоящий, – тут же подхватила она с подчеркнутым сочувствием, – невозможен тем более. – Это было несомненно – Деншер не стал возражать, – и она немедленно огласила свой вывод: – Это как раз доказывает то, что я говорю, – между вами пролегла беспредельность. Иначе вы болтали бы без умолку.

– Я полагаю, она у нас обоих из головы не выходила, – признался он.

– Да вы оба ни о ком другом и помыслить не могли! Это и удерживало вас вместе.

Ну и это тоже Деншер готов был от нее принять, если ей так хотелось, однако он сразу же вернулся к тому, что говорил с самого начала:

– И все равно я не имею ни малейшего представления о том, что он думает.

Миссис Стрингем устремила на него взгляд с очевидным вопросом, в котором, как Деншер успел уже отметить ранее, всегда пышно – и справа и слева – расцветала ее особая серьезность.

– Вы в этом вполне уверены?

А он мог лишь отметить здесь, насколько она расходится с ним.

– Вы, насколько я могу судить, полагаете, что он считает – это конец?

Она выслушала его слова, продолжая стойко держаться.

– Не важно, что именно я полагаю.

– Ну, увидим. – И Деншер вдруг почувствовал себя как-то непристойно поверхностным.

В течение последних минут пяти он все более и более убеждался, что миссис Стрингем принесла что-то с собой и что еще никогда, в отношении чего бы то ни было, не возникало у него такого сильного желания это отложить. Ему очень хотелось оттянуть все до четверга – какая жалость, что сегодня всего лишь вторник! – он стал задаваться вопросом: да не испугался ли он? Однако его не пугал ни сэр Люк, собиравшийся приехать, ни Милли, собиравшаяся умереть, ни миссис Стрингем, не собиравшаяся уходить. И странно сказать, даже Кейт его не пугала, так как призрак Кейт, казалось, поблек или даже, поколебавшись в воздухе, вдруг растаял. Сюзан Шеперд, неожиданно продлившись во времени, видимо, оказала на призрак какое-то влияние, из-за чего он прекратил свое воздействие. Кейт стала отсутствовать в чувственном восприятии Деншера, как постоянно отсутствовала со времени своего отъезда, перестав служить эхом или поручительницей дворца; и теперь, впервые за все протекшее время, его восприятие именно так отметило ее среди окружавших его объектов. Он довольно скоро понял, что испугался себя самого и что, если не станет осторожнее, безусловно, может испугаться еще больше.

– Должен сказать, – добавил он ради своей собеседницы, – что увидеть вас значило для меня очень много – просто все.

Миссис Стрингем медленно поднялась с кресла при этих словах, которые, пожалуй, могли подсказать, намекнуть ей, что он пытается стать более осторожным. Она стояла перед ним, словно фактически увидела, что он – совершенно неожиданно – движим желанием распроститься с нею. Сверх того, у нее, как она полагала, заняло бы всего одну или две минуты – она очень ясно это ему показала, – если бы она продолжила настаивать. И к тому же она успела сказать ему об этом.

– Вы сделаете так, если сэр Люк вас о том попросит? Я имею в виду, если он сам поставит перед вами этот вопрос? И дадите ли вы ему возможность… – О, как она была теперь серьезна! – Изложить это вам?

– Изложить что?

– Что если вы скажете ей, что все обстоит совсем иначе, это может как-то помочь.

Деншер почувствовал – как это уже раз случилось с ним за эти четверть часа, – что покраснел до корней волос. Однако краска, бросившаяся ему в лицо как знак стыда, была им, так сказать, обесценена и осознана иначе – скорее как признак испуга. Это вполне явственно показало ему, чего он боится.

– Если я скажу ей, что что обстоит иначе?

Миссис Стрингем колебалась – резкий вопрос что-то оживил в ней: разве все это время Деншер не давал ей понять, что он знает?

– Как «что»? То, что лорд Марк ей рассказал.

– А что рассказал ей лорд Марк?

Вид у миссис Стрингем был совершенно потерянный… она в ужасе смотрела на Деншера, словно перед нею стоял человек, ни с того ни с сего оказавшийся порочным.

– Я же все время считала, что вы сами знаете. – Теперь настало время покраснеть и ей.

Сей факт тотчас вернул ему чувство жалости к бедной даме, но его одолевали и другие проблемы:

– Так вы знаете…?

– О его кошмарном визите? – Она смотрела удивленно. – А как же иначе? Ведь все это произошло из-за него!

– Ну да, это я понимаю. Но вы знаете еще и…

Он прервал себя, но она сама теперь желала сказать ему все, что знает.

– Я говорю о том, – сказала она успокаивающим тоном, – что́ он ей сказал. И я полагала, что как раз это вы знаете.

– Ох! – воскликнул он, сам того не желая.

Его восклицание, как выяснилось в следующий же миг, явно принесло ей облегчение, словно он мог предполагать, что она имеет в виду нечто совсем другое. Его возглас сразу же ее просветил.

– Ах, вы думали, что мне было известно, что это правда!

Такое понимание заставило ее покраснеть еще больше, и Деншер осознал, что выдал себя. Не то, впрочем, – сразу же и еще яснее осознал он, – чтобы это имело теперь большое значение. Вот оно и вышло наконец наружу, и теперь этого уже никак не отложишь. Они остались с ее идеей – той, что она побуждала его принять. Десять минут назад он заявил, что должен сначала понять, и она действовала, в конце концов, в этом ключе. Только вот то, что он стремился понять, было не таким уж мелким делом, возможно, даже более крупным, чем представлялось до сих пор.

Он снова сделал тур по комнате, не отвечая на ее последнюю реплику, с минуту «послонялся» – как сам назвал бы это – перед окном, и миссис Стрингем, конечно, не могла не видеть, что прижала его к стенке. И она действительно не преминула тут же это заметить, в результате чего ее ощущение, что она его «поймала», вызвало у нее некоторые угрызения совести, и она произнесла мягко, словно не желая прижать его еще больше:

– Я имею в виду, что он рассказал ей, что вы все это время были обручены с мисс Крой.

Деншер рывком обернулся: услышать эти слова было точно получить удар плеткой; и он задал вопрос – совершенно идиотский, как он позднее понял, – произнеся первое, что пришло ему в голову:

– Какое «все это время»?

Она была сама мягкость:

– О, это ведь не мои слова. Я только передаю вам то, что он сказал ей.

Деншер – раздражение его уже покинуло – вовремя спохватился:

– Простите мне мою грубость. Разумеется, я понимаю, о чем вы говорите. Я видел его тогда, ближе к вечеру, – объяснил он затем, – на пьяцце, всего лишь видел мельком – сквозь стекло витрины, у Флориана, – мы даже парой слов не обменялись. Фактически я ведь едва знаком с ним, нам не представилось такой возможности. Более того, я видел его только раз – он, по всей вероятности, в тот же вечер уехал. Однако я понимал, что приезжал он не просто так, и я все перебирал в уме – ради чего же он мог приехать?

Ах, но ведь так же отнеслась к этому и миссис Стрингем!

– Он приезжал излить свою злобу.

Деншер счел, что она права.

– Он явился, чтобы сообщить ей, что он гораздо лучше, чем она, знает, ради кого она пару месяцев назад в этом дворце – в этом своем иллюзорном раю – ему, лорду, отказала.

– Как вы его поняли! – И миссис Стрингем почти улыбнулась.

– Это-то я понял, но не могу понять, какую пользу он из этого для себя вынес.

– Пользу? Польза, он полагает, еще может прийти к нему в руки, если у него хватит терпения – не так-то много и надо: ведь он не знает, что он с нею сделал. Только мы, видите ли, одни мы знаем это.

Он видел, но вопросы оставались.

– Она что же, скрыла от него… то, что чувствовала?

– Она сумела – я уверена в этом – ничего ему не показать. Он нанес ей свой удар, и она приняла этот удар глазом не моргнув. – Миссис Стрингем говорила, точно роман писала, и это снова ввело в игру ее восхищение тем, о чем она рассказывала. – Она просто великолепна.

Деншер снова печально согласился:

– Великолепна.

– А он, – продолжала миссис Стрингем, – идиот из идиотов!

– Идиот из идиотов. – Задумавшись на какой-то момент обо всем этом, о глупой обреченности, во всем этом кроющейся, они смотрели друг на друга. – И его еще считают таким ужасно умным!

– Ужасно умный – это личное мнение Мод Лоудер. И он был очень мил со мной в Лондоне, – добавила миссис Стрингем. – Мне чуть не стало его жаль – ведь он явился с такой чистой совестью!

– Вот уж точно – безнадежный осел!

– Да, но у него не было… я поняла это сразу же, из того немногого, что она с самого начала мне рассказала… у него не было намерения причинить ей хоть какой-то вред. Ни малейшего.

– С ослами так обычно и бывает – хотят как лучше, а получается хуже всего, – возразил ей Деншер. – На самом-то деле у него было всего лишь намерение навредить мне.

– И добиться пользы для себя – он надеялся получить ее в будущем. Он не смог переварить то, что произошло с ним в предыдущий визит. Его так тяжко унизили!

– О, это я видел!

– Так ведь и он вас видел. Он видел, как вас приняли, тогда как его фактически прогнали.

– Абсолютно, – согласился Деншер. – Тем более что он за это время понял, ради чего меня тогда приняли. Ради того, чтобы я остался здесь на все эти недели. И ему пришлось надо всем этим задуматься.

– Точно. Это оказалось свыше его сил. И тем не менее, – продолжала миссис Стрингем, – ему все равно приходится об этом думать.

– Только в конечном счете… – спросил Деншер, которому и самому было теперь над чем подумать, и, пожалуй, даже больше, чем прежде, – только в конечном счете откуда же он мог узнать? То есть узнать порядочно?

– А что вы называете «порядочно»? – вопросила миссис Стрингем.

– Он ведь мог поступить так, только обладая полным знанием: лишь это служило бы гарантией его безопасности.

Деншер говорил, как бы не обратив внимания на ее вопрос; однако, стоя лицом к лицу, они оба почувствовали, как что-то проходит от одного к другому. Именно это чувство и заставило ее мгновение спустя задать вопрос снова:

– Что вы называете «полным» знанием?

Деншер ответил на это не прямо:

– Где он успел побывать с октября?

– Думаю, он съездил домой, в Англию. Мне кажется – у меня есть причины так думать, – он явился к нам прямо оттуда.

– Прямо оттуда, чтобы сразу сделать свое дело? Весь этот путь ради получаса?

– Ну, чтобы попытаться еще раз. С помощью, по-видимому, этого нового факта. Показать, что он по возможности честен – прав перед нею, – это уже совсем иная попытка, чем та, первая. Во всяком случае, у него имелось что сообщить ей, и он не ожидал, что его возможности сократятся до получаса. Или, скорее всего, получаса как раз оказалось вполне достаточно для вящего эффекта. Таким он и оказался! – подчеркнула Сюзан Шеперд.

Собеседник ее понимал все это, пожалуй, даже слишком хорошо; тем не менее, по мере того как она все ярче освещала ему ситуацию, ярче, чем его собственная смелость отваживалась это сделать – ставя отсутствовавшие точки далеко не над одним «и», – он увидел, что новые вопросы у него все нарастают и нарастают. До сих пор они были как бы связаны в пучок, но теперь они рассыпались, каждый выказывал себя отдельно. Первый, заданный ей, во всяком случае, прозвучал неожиданно:

– А миссис Лоудер ничего не писала вам в последнее время?

– О да! Два или три раза. Ее, естественно, беспокоят новости о Милли.

Деншер колеблясь помолчал.

– Я не сообщала ей ничего такого, что не было бы достаточно хорошо. Эта неприятность станет первой.

– Эта? – Деншер погрузился в размышления.

– Ну, то, что лорд Марк был здесь, и то, в каком она состоянии.

Он подумал еще с минуту.

– А что миссис Лоудер писала вам о нем? Побывал ли он у них, вы не знаете?

Миссис Стрингем пришлось сделать некоторое усилие, чтобы на это ответить:

– Это касалось мисс Крой. Что ей кажется, Кейт подумывает о нем. Или, пожалуй, мне следует сказать, что он подумывает о ней…. Только Мод поразило, что на этот раз он, кажется, считает, что путь для него более открыт.

До сих пор Деншер слушал ее, устремив глаза в пол, но, заговорив, он их поднял, и выражение его лица показало, что сам он сознает странность своего вопроса:

– Она имеет в виду, что его поощряют сделать предложение?

– Я не знаю, что она имеет в виду.

– Ну конечно же не знаете, – опомнился он. – И мне совсем не следовало беспокоить вас, заставляя составить из обрывков картину, которую я сам составить не в силах. Впрочем, я-то, – добавил он, – пожалуй, могу ее составить.

Сюзан Шеперд заговорила – чуть робко, но все-таки отважившись рискнуть:

– Пожалуй, я тоже смогу.

Это было одной из ее черт – и сознание Деншера так это и воспринимало, а теперь особо отметило: казалось, с момента ее прихода к нему она – в том, что касалось его самого, – совершила в своем понимании огромный скачок. Четыре дня назад они расстались, храня очень многое между собой невыговоренным, запрятанным глубоко внутри. Однако теперь все оно поднялось на взбудораженную поверхность, и ведь не он сам заставил все это так быстро всплыть. Женщины – потрясающие существа! Во всяком случае – эта женщина. Но и Милли – ничуть не менее замечательна, и тетушка Мод; а более всех – сама его любимая – Кейт. Ну что же, теперь он осознал, что он на самом деле чувствует по поводу «женского засилья». Какие женщины его окружают! Все дело – в тонкости перепутавшихся нитей в его клубке. Такое ощущение, и для нас в том числе, могло оказаться не так уж не связано с вопросом, какой Деншер задал своей гостье:

– А что, мисс Крой писала что-нибудь нашей подруге за это время?

– О, она ведь и ее подруга! – поправила его миссис Стрингем. – Но нет, ни слова, насколько я знаю.

Деншер и не сомневался, что Кейт не писала, – такое было чуть-чуть более странно, чем то, что он сам, в разговорах с Милли, ни разу за все шесть недель не упомянул милую леди, о которой идет сейчас речь. Чуть более странно, между прочим, было и то, что Милли тоже ни разу о ней и словом не обмолвилась. Несмотря на все это, он снова покраснел – из-за молчания Кейт. Ему все же удалось теперь довольно быстро отойти, вернуться к обычному цвету лица, но самую дальнюю дистанцию дало ему возвращение на минуту к джентльмену, которого они недавно обсуждали.

– Как же ему удалось до нее добраться? Ведь ей – притом что раньше произошло между ними – достаточно было сказать, что она не может его принять.

– Ах, она была настроена по-доброму. Спокойнее. Легче, – объяснила наша добрая дама с некоторым смущением, – чем в тот, другой раз.

– Легче?

– Она не была настороже. В этом вся разница.

– Да. Но уж точно – не такая разница.

– Точно не такая, чтобы заставить ее быть резкой. Совершенно не такая. Она могла позволить себе быть мягкой. – И вслед за этим, поскольку он ничего не сказал, она нетерпеливо пояснила, что имела в виду: – С ней же шесть недель были вы.

– Ох! – тихо простонал Деншер.

– Кроме того, я думаю, он ей, видимо, сначала написал – то есть написал в таком тоне, какой мог разгладить ему дорожку. Что она окажет ему любезность…. А потом ни с того ни с сего…

– Ни с того ни с сего, – перебил ее Деншер, – он сорвал с себя маску? Отвратительный зверюга!

От его слов Сюзан Шеперд немного побледнела, но поспешила обратить к нему выразительный, словно взыскующий надежды взгляд:

– Ах, он ушел, ничуть не встревожившись.

– Но он, должно быть, ушел, ничуть ни на что не надеясь?

– Ну, это само собой разумеется.

– Тогда это и в самом деле была подлая месть, – заявил наш молодой человек. – Разве он при всем при том ее не знал? Разве он, за много недель до этого, ее не видел, не составил о ней суждения, не сознавал, что его сватовству и браку предстоит в лучшем случае просуществовать всего несколько месяцев?

Миссис Стрингем вместо ответа сначала только молча на него смотрела, что лишь добавило выразительности тому, что она затем так замечательно произнесла:

– Он, несомненно, сознавал все то, о чем вы говорите, точно так же как сознаете это вы.

– Она ему была нужна, хотите вы сказать, именно поэтому…?

– Именно поэтому, – ответила Сюзан Шеперд.

– Вот собака! – вырвалось у Мертона Деншера.

Однако, произнеся это, он тотчас же отошел к окну с ярко вспыхнувшим лицом, уловив некоторое намерение в сдержанности своей гостьи. Сумерки стали гораздо гуще, и, посоветовавшись еще раз с безотрадным сумраком за окном, Деншер обернулся к собеседнице:

– Может быть, велеть огня? Лампу или свечей?

– Для меня – не нужно.

– Ни того ни другого?

– Для меня – нет.

Он помедлил у окна еще мгновение, потом снова встал перед Сюзан Шеперд и высказал ей свою мысль:

– Он сделает предложение мисс Крой. Вот что случилось.

Ее сдержанность никуда не делась.

– Об этом – вам судить.

– Вот я и сужу. Миссис Лоудер тоже станет судить, только она, бедняжка, не права: отказ мисс Крой его поразит, – продолжал Деншер растолковывать свою догадку, – как феномен, требующий предъявления причины.

– А разве вы для него – не достаточно ясная причина?

– Не слишком ясная, поскольку я торчу здесь и поскольку сей факт сделал его налет на мисс Тил вполне оправданным. И все же – довольно ясная. Он уверен, – отважно продолжал Деншер, – что я могу быть причиной на Ланкастер-Гейт и в то же время затевать что-то здесь, в Венеции.

Миссис Стрингем позаимствовала у него частичку отваги:

– Затевать что-то? Что?

– Бог его знает. Какую-то «игру», как теперь выражаются. Какое-то дьявольское коварство. Двурушничество.

– Что, конечно, – заметила миссис Стрингем, – есть совершенно чудовищное предположение.

Ее собеседник, после целой минуты молчаливой неподвижности – разумно длительной для обоих, – опять отошел от своей гостьи и, добавив к паузе еще минуту, которую провел, снова уставившись в окно и сунув руки в карманы. Он прекрасно понимал, что это вовсе не ответ на оброненные ею слова, и, на его слух, ее тон, казалось, говорил, что ответ вообще невозможен. Она оставляла его наедине с самим собой, и он был рад, что на время их дальнейшей беседы миссис Стрингем отказалась от преимуществ освещения. Эти преимущества оказались бы исключительно в ее пользу. Но ей удалось извлечь пользу даже из отсутствия света. Это выразилось в самом ее тоне, когда она наконец обратилась к нему – совершенно иначе, доверительно – со словами, какие уже произносила раньше:

– Если сэр Люк попросит вас об этом, как о чем-то, что вы могли бы сделать для него, вы согласитесь сказать самой Милли, что то ужасное, чему ее заставили поверить, не соответствует действительности?

О, как он понимал, что всячески отшатывается от этого! Но в конце концов ответил вопросом:

– А вы совершенно уверены, что она этому поверила?

– Уверена? – Она апеллировала ко всей ситуации. – Рассудите сами!

Ему опять потребовалось некоторое время, чтобы рассудить.

– А вы – верите?

Он сознавал, что его вопрос загоняет ее в угол, однако его немного утешало то, что ее ответ несколько поколеблет ее осмотрительность. Тем не менее она ответила, и оказалось, что на самом-то деле в угол загнан он.

– Верю я или нет, неминуемо зависит, в той или иной степени, от того, как вы поступите. Вы сами можете решить абсолютно все, если вам это не безразлично. Я обещаю поверить вам во всем, окончательно и бесповоротно, если ради того, чтобы спасти ее жизнь, вы согласитесь отрицать то, что он ей сказал.

– Но отрицать, если дело дойдет до дела, – пропади оно все пропадом! Вы что, не понимаете? Отрицать – что именно?!

Похоже, Деншер надеялся, что миссис Стрингем сузит требования. Однако она их расширила:

– Отрицать все!

Все никогда еще не казалось ему столь неизмеримо огромным.

– Ох! – смог он лишь простонать во мрак.

IV

Ближайший четверг, приближаясь и обещая явить сэра Люка Стретта, к счастью, явил и ту милость, что умерил другие невзгоды. Погода изменилась, несговорчивый шторм сдал позиции, и осеннее солнце, уступившее ему место на столько дней, а теперь жаркое и почти мстительное, вступило в свои права и, чуть ли не с реально слышимым победным гимном, заполнившим воздух ярким звучанием, составлявшим единое целое с ярким цветом и светом, завладело всем городом. Венеция сияла и плескалась и восклицала и звенела колоколами, как прежде, воздух звучал словно аплодисменты, а рассыпавшиеся повсюду розовые, желтые, аквамариновые тона были похожи на вывешенные из окон и с балконов яркие ткани, на выложенные повсюду прекрасные ковры. Деншера радовала возможность пойти на вокзал – встретить великого доктора. Он отправился туда, придя после постоянных размышлений к убеждению, что – в данный момент – именно это было возложенным на него единственным способом хоть что-то сделать. Вот куда завела его цепь событий – куда никакие иные события никогда в жизни его не заводили. Он, несомненно, с самого своего рождения гораздо больше думал, чем действовал; конечно, иногда случалось, и он это помнил, что некоторые мысли – не так уж много, – приходя ему в голову, волновали его почти так же, как реальные приключения. Но ничего, подобного его теперешнему положению, в смысле ограничения порывов, случайностей, круга действий – иначе говоря, ограничения свободы, – он никогда не знал. Величайшей странностью являлось то, что если он ощущал свой приезд сюда, всего лишь несколько недель назад, как начало совершенно особого приключения, то ничто не могло бы меньше походить на приключение, чем факт его решения остаться здесь. Приключением было бы вырваться отсюда, уехать, вернуться в Лондон и, сверх всего, сообщить обо всем Кейт Крой; но в том, что он по-прежнему оставался здесь и продолжал поступать так, как поступал, было что-то мелочно и почти бесчестно обязывающее и связывающее. Таков был, в частности, эффект визита миссис Стрингем, оставившего у Деншера ясное впечатление о том, чего он не может сделать. Ее визит четко определил для него эту величину, лишив его, однако, другого ощущения – ощущения того, что он мог бы, для собственной безопасности, сделать.

Отправившись на вокзал встречать сэра Люка, Деншер всего лишь делал вид – и сам сознавал это, – что свободно решил так поступить. Ничего, столь же свободного, он так долго еще не обдумывал. В чем же тогда выражается его одиозное состояние, как не в том, что он, снова и снова, боится? Он попытался выстоять под тяжестью этого сознания, словно под тяжестью налога, взимаемого тираном. Ни в один период своей жизни он не предполагал, что доживет до такого времени, когда преобладать в ней станет страх. Страх просто возымел над ним превосходство. Так, например, он опасался, что встреча с его выдающимся другом может стать залогом безоговорочного согласия. Он боялся этого, словно потока, который может унести его слишком далеко; однако он с неменьшим отвращением думал о том, что дурно одет, что беден, – и все из-за страха. В конце концов верх одержало в нем соображение, что, как бы то ни было, после большого приема во дворце – этой кратковременной жертвы их молодой приятельницы обществу (час, в который миссис Стрингем обратилась к нему, Деншеру, со своей просьбой, безусловно вынес это на поверхность) – великий человек выказал ему самую искреннюю благожелательность. Высказывания миссис Стрингем по поводу отношений, в какие Милли ввела их обоих, несомненно, заставили его почувствовать то, чего до тех пор он, видимо, не чувствовал. Это было как бы в духе попыток найти возможность снова по-настоящему прочувствовать упущенное, – и то, что Деншер, приехав на вокзал загодя, шагал взад и вперед по платформе до прихода поезда, безусловно, было для него – пока это длилось – чем-то вроде глотка свободы. Только вот когда поезд прибыл и Деншер подошел к двери купе сэра Люка и при том, что за этим последовало – то есть при самом развитии ситуации, – ощущение антиклимакса, спада невероятной напряженности, лишило его страхи и колебания даже признака достоинства, на какое можно было бы претендовать. Он вряд ли сумел бы сказать, что́ менее всего выразилось в поведении гостя – узнавание и предполагаемое ожидание или удивление по поводу его присутствия, которое удалось почти моментально скрыть.

Сэр Люк – так прочел ситуацию Деншер – напрочь забыл довольно выдающегося молодого человека, с которым не так давно ходил по городу, хотя он и теперь сразу же выделил его из толпы спокойным внимательным взглядом. Молодой человек, почувствовав, что его вот так выделили, воспринял это как доказательство великолепной бережливости. В противоположность бесконечному расточительству, с которым он постоянно был так или иначе связан, демонстрация такой экономии носила характер благородного предостережения. Знаменитый путешественник в поезде всю дорогу использовал свое время так, как ему было нужно, ни минуты не потратив на беспокойство о том, что ждет его впереди. А ожидал его необычный профессиональный случай, к которому довольно выдающийся молодой человек имел, неким странным образом, отдаленное отношение; но одного движения глаз знаменитому путешественнику хватило, чтобы Деншер, стоя на платформе, слегка нарушил неподвижность этого лица: движение глаз явно обозначило возобновленное узнавание. Если, однако, доктор отбросил мысли о предстоящем, покидая лондонский вокзал Виктория, он теперь, видимо, так же тотчас отбросит все, что следует отбросить. Такая концепция стала для Деншера, насколько это могло его касаться, символом самого тона знаменательного визита. В общем, ведь человек видит все, размышлял далее наш молодой друг, что при ближайшем общении он, скорее всего, приемлет, если только не пытаться слишком многое скрыть; а недостает человеку пользы от внутреннего применения того, что он приемлет. У великолепного спуска к воде, покинув вокзал, Деншер задался вопросом о том, какую пользу он сможет извлечь из той аномалии, что им придется расстаться у гондолы. На платформе ведь был и Эудженио: он почтительно держался сзади, выказывая одновременно готовность услужить и чувство собственного достоинства, и по его указанию дворцовая гондола двинулась им навстречу, как только они вместе вышли из вокзала. Деншер ничего не имел против того, что три эмиссара Милли увидят, как он отказывается сесть на мягкие черные подушки гондолы рядом с гостем дворца: он понимал, что свою обостренную чувствительность ему следует сейчас оставить далеко позади. Все, что ему оставалось сделать, – это неопределенно улыбнуться с пристани – да пусть они видят, ослы этакие, что он не допущен, если им так нравится!

– А я теперь там не бываю, – произнес он, грустно покачав головой.

– О?! – произнес сэр Люк в ответ и не промолвил более ни слова: так что все обошлось прекрасно, справедливо решил Деншер с точки зрения неизбежной и непреднамеренной загадочности.

Его друг даже, по-видимому, не обратил на это внимания и не предположил, что это может быть как-то связано с неожиданным кризисом. Более того, он и потом ни на что не обращал особого внимания: классическое суденышко, подчинявшееся главным образом неподражаемому гребку Паскуале, стоявшего на корме, совершило маневр, в результате которого стала видна, все уменьшаясь, его задняя часть, выглядевшая весьма грациозно благодаря черному шатру felze[28]. Деншер следил, как исчезает из виду гондола; он услышал крик Паскуале, донесшийся к нему по воде, – предупреждение о резком, уверенном повороте в боковой канал – кратчайший путь ко дворцу. Своей гондолы у него не было; он завел себе обычай никогда гондолу не нанимать; и он униженно – поскольку в Венеции это унижение – пошел прочь пешком, впрочем простояв довольно долго там, где гость дворца его покинул. Это было очень странно, но он вдруг обнаружил, что никогда еще не оказывался, даже не ожидал, что окажется, – так близко лицом к лицу с истинной правдой о Милли. Он не мог ожидать, с какой силой подействует на него осознание неожиданно возникшей перемены – ибо перемена стала ощутима даже в самом воздухе, когда он услышал крик Паскуале и увидел, как исчезает гондола, ощутима уже в самом виде человека, приглашенного, чтобы Милли помочь. Он, Деншер, не только никогда не приближался к реальным фактам о ее состоянии, которое считалось для него самого благом; он не только, вместе со всеми, пребывал снаружи, за непроницаемой сплошной оградой, внутри которой царило нечто вроде дорогостоящей неопределенности, создаваемой из улыбок, умолчаний и красивых вымыслов и неоценимых развлечений для друзей – всегда почти на грани срыва; он, помимо этого, как и все остальные, активно поощрял утаивания – ведь они были в интересах их всех, позволяя всем им сохранять хорошие манеры, позволяя всем испытывать жалость, лелеять поистине великодушные идеалы. Это был заговор молчания, если воспользоваться ходячим клише, – заговор, в котором ни один из них не стал исключением, огромный грязный мазок тлена, запятнавший картину, тень, призрак боли и ужаса, не нашедший нигде такой поверхности духа или слова, что могла бы его отразить. «Да простой эстетический инстинкт, свойственный роду человеческому…!» – повторял себе наш молодой человек в этой связи, опуская остальную часть сентенции, но вновь и вновь возвращаясь к ней в возмущении, вызванном пренебрежением к необходимости видеть. Итак, это был всеобщий, сознательно создаваемый самообман, иллюзорный райский сад, из которого конкретно указанное лицо было изгнано, словно опасное животное. Что, вследствие всего этого, произошло теперь, так это то, что указанное лицо, все это время стоявшее у входа, переступило порог как бы в персоне сэра Люка Стретта и, совершенно в этом масштабе, заполнило всю территорию целиком. Каждый нерв Деншера, каждый удар его сердца измерили эту перемену прежде, чем он ушел с пристани.

В один миг факты физического страдания, неизлечимой боли, трагически сузившихся возможностей явственно возникли в его воображении, и столь же явственно ему предстояло теперь их чувствовать. Коротко говоря, очистившийся воздух, дающий возможность не только более ясно, но и неизбежно увидеть все, оставил Деншеру лишь одно: быть благодарным сэру Люку за широкие плечи, которые – если только нашему герою удастся удержаться в их очертаниях – смогли бы до некоторой степени его «прикрыть». В первые день-два, однако, Деншеру оставалось не вполне ясным, увидит ли он своего выдающегося друга снова или нет. То, что ему невозможно, на каком бы то ни было основании, вернуться во дворец, стало для Деншера непреложной истиной, так же как и другая черта его странного положения – известность наложенного на него запрета, связанная с тем, что он так и не уехал из Венеции. Прежде его достаточно часто видели в гондоле Лепорелли. Поскольку, соответственно, не было ни малейшей вероятности, что Деншер может встретить сэра Люка где-либо в городе – ведь у того не будет ни времени, ни желания бездельно прогуливаться, то ничего более не могло меж ними произойти, если только, всем на удивление, великий человек не пожелал бы сам его посетить. Подобный поступок сэра Люка, размышлял далее Деншер, даже не будет просто зависеть от решения миссис Стрингем – как теперь могли бы выразиться – «подключить» доктора. Это будет также зависеть – и для нее это практически составит некоторую разницу – от ее реальной попытки это сделать, и более всего это будет зависеть от того, как сам сэр Люк отнесется к ее стараниям. У Деншера, кстати сказать, имелся собственный взгляд на количество, не говоря уже о конкретном характере, ответов, каких от него можно было бы ожидать. У него имелся собственный взгляд на способность подобного персонажа даже просто понять ее просьбу. До какой степени мог он быть готов и какую важность в конечном счете следовало ему придавать всему этому? Деншер задавал себе такие вопросы, чтобы рассмотреть свое положение с наихудшей стороны. Он непременно упустит великого человека, если великий человек не придет повидать его сам, и великий человек должен прийти к нему ради цели, какую даже предположить невозможно. Следовательно, он вообще не явится, нечего и надеяться.

Деншер вовсе не так яростно отвергал любые вероятности, но его угнетало сознание, что в его распоряжении слишком мало возможностей отступить, уклониться, и он не мог упустить ни одной из них. Ничто в его затруднениях не было столь странным, как то, что, непреодолимо боясь самого себя, он нисколько не боялся сэра Люка. У него создалось впечатление, за которое он держался изо всех сил и которое было основано на ощущении, оставшемся от прежнего общения с великим человеком, что тот каким-то образом отпустит его с миром. Этот гость нес на своих плечах правду о Милли, эта правда звучала в его шагах, сам факт его присутствия дал имя и форму этой правде, и этому времени, и всему окружающему; однако ее не видно было на лице гостя, на том же самом лице, что так открыто и прямо было обращено к Деншеру в более ранний период. Его появление здесь в первый раз, не по вызову, а по его собственному дружескому капризу, имело совсем иное качество, иную ценность; и хотя наш молодой человек вряд ли мог надеяться, что прежнее качество восстановимо, он в мыслях своих стремился к возобновлению прежнего контакта. Он вовсе не желал, как он метко называл это про себя, оказаться свиньей, но было кое-что, чего он все-таки желал бы для себя самого. Это кое-что – мысль об этом не покидала Деншера – сэр Люк мог дать ему, если только это не представлялось совершенно невозможным. То были его худшие дни, два или три, когда даже понимание напряженной ситуации во дворце не помогало ему не думать о том, что судьба слишком небрежно к нему относится. Никогда еще он не находился в столь униженном положении. В убогой обстановке, без книг, без друзей, почти без денег, ему ничего иного не оставалось делать, как ждать. Главной опорой ему реально служила не покидавшая его первоначальная идея, что он должен дождаться тех глубочайших глубин, куда затянут его эти затруднения. Судьба уж изобретет, если только он даст ей время, какой-то способ облегчить самое страшное. Она же как раз сейчас изобретает это утаивание от него сэра Люка. Когда наступил третий день, а знак так и не был подан, Деншер догадался, что ему следует думать. Во время визита к нему миссис Стрингем он не дал ей такого ответа, который укрепил бы ее доверие, и ультиматум, какой она ему описала как нечто готовое к предъявлению, как только он сам будет готов, не мог из-за этого быть ему предъявлен – если не имелось к тому иного основания, кроме ее желания обладать врученным ей правом ответственности за своего собеседника. Разумеется, предъявление ему ультиматума вовсе не являлось его сильнейшим желанием.

Это вовсе не являлось, поспешим мы заявить, – как довольно скоро обнаружил Деншер – и той идеей, с какой сэр Люк наконец снова предстал перед ним. Ибо он действительно перед ним предстал как раз тогда, когда наш молодой друг мрачно признался себе, что праву великого человека уклоняться от лондонских обязательств должен был наступить предел. Четыре-пять дней, не считая дороги, представляли самую большую из допустимых жертв – в расчете на некоронованную голову – со стороны одного из самых крупных медицинских светил современного мира; так что, когда упомянутый персонаж, вслед за треньканьем колокольчика, решительно встал в дверях, это зрелище на секунду подействовало на Деншера словно удар ножа. Он говорил, самый этот факт, говорил одним лишь ужасающим словом, о значительности – Деншер не отваживался назвать это иначе – заболевания Милли. Значит, великий врач не уехал, и его неизмеримо огромная уступка ее неизмеримо огромной необходимости так выразилась в его поступке, что какой-то эффект, какая-то помощь, какая-то надежда тоже нашли в этом, пусть лишь отчасти, свое явное выражение. Для Деншера, из-за его реакции после разочарования, все выглядело так, будто он имеет дело с десятком разных явлений одновременно, и прежде и главнее всего было то, что, раз сэр Люк еще здесь, она спасена! Но тут же, словно мчась по следам надежды и столь же остро, пришло понимание, что кризис – а кризису для него явно предстояло продлиться – даже теперь не обретет разумной простоты. Гость его зашел к нему не только не для того, чтобы посплетничать о Милли, он зашел, вообще не намереваясь о ней упоминать; он зашел, по правде говоря, чтобы показать, что в оставшийся краткий период его пребывания здесь, конец которого уже виден, нет ни малейшей надежды ожидать чего-либо подобного. Его приход был демонстрацией в духе их прежнего знакомства, и именно их прежнее знакомство побудило его прийти. Он не собирался пробыть здесь долее следующей субботы, но было кое-что, его здесь заинтересовавшее, и ему хотелось бы за оставшееся время это посмотреть еще раз. Так что это ради того, что его интересовало в Венеции, ради Венеции и ее возможностей, ради того, чтобы парочку раз «порыскать» по музеям, как он сам это назвал, и обойти город, разыскал он своего молодого знакомца – оказав на последнего, после того как причина его визита спустя сутки совершенно определилась, ни с чем не сообразное, но весьма благотворное отвлекающее воздействие. Ничто на самом деле не могло выглядеть на первый взгляд столь чудовищно – и Деншер прекрасно сознавал это, – как то облегчение, какое он находил в безмолвном отказе от каких бы то ни было упоминаний о дворце, в отсутствии новостей о нем, в отсутствии необходимости о них спрашивать. Вот что произошло для него с появлением этого гостя, в те самые мгновения взволнованного ожидания, что прямо и пугающе связывали его появление с состоянием Милли. Он явился сказать, что спас ее… он явился сказать – как бы от миссис Стрингем, – как ее можно спасти… он явился сказать, вопреки миссис Стрингем, что спасения нет…? Вполне отличимые друг от друга волны надежды и страха, охватившие его, при всем их отличии, одновременно, тут же слились в один болезненный удар сердца, оставивший чувство боли, когда сами волны уже успели отхлынуть. Просто чудеса, и это истинная правда, сотворило с Деншером то, что сэр Люк был – как Деншер сам сказал бы – молчалив и спокоен.

Результатом явилось необычайно странное ощущение снизошедшего на Деншера благословенного затишья после бури. Много недель подряд, как нам известно, он всячески пытался сохранять полнейшую неподвижность, пытался достичь этого по большей части в полном одиночестве и тишине, но теперь, оглядываясь назад, он вспоминал об этом как о лихорадке с невыносимым жаром. Реальной, правильной неподвижностью оказалась эта особая форма общения. Они ходили вместе, беседовали, разыскивали и снова смотрели картины, восстанавливая впечатления, – сэр Люк точно знал, чего он хочет; заглядывали, не очень часто, в старые склады, к перекупщикам, усаживались у Флориана отдохнуть и выпить чего-нибудь некрепкого; благословляли более всего великолепную погоду, океан теплого воздуха, праздник осеннего света. Раз или два, пока они отдыхали, великий человек закрывал глаза и сидел так несколько минут, тогда как его молодой спутник с большей легкостью всматривался в его лицо, делая частные выводы по поводу недосыпания. Он не спал, он был с нею ночью – он сам, лично, много часов, – но это было все, что он выказывал в этой связи, и вполне очевидно, что это останется самой непосредственной ссылкой на состояние дел. Самое необычное крылось в том, что Деншер воспринимал это как явное свидетельство, мог похолодеть от той картины, что в этом проглядывала, и в то же время не мог запретить себе трепетно откликаться на охватившее его чувство освобождения. Освобождение оказалось опытом, обладавшим своей собственной силой, и Деншер постоянно сознавал, почему, вопреки тому, чего он, по справедливости, заслуживал, вопреки его безрассудству, вопреки всему, он так доверчиво надеялся его обрести, терпеливо сидел в своей комнате, его ожидая, ибо предвидел, что – если оно наступит – он обнаружит в нем некое право отпустить его – Деншера – с миром. И вот теперь его отпускали, найдя единственный способ обойтись с ним так, чтобы не увеличивать его ответственность. Красота всего этого заключалась также в том, что освобождение не строилось на какой-либо системе или на основе знания сокровенных деталей; это происходило по воле человека светского, знавшего людей, знавшего жизнь, понимавшего действительность: вот почему сэр Люк так благотворно на него воздействовал. Во всей этой истории участвовало слишком много женщин. Восприятие ситуации мужчиной – другим мужчиной – все меняло, и Деншер даже задавал себе вопрос, какой мужчина (будь у него выбор!) был бы ему более по вкусу, чем этот. Сэр Люк был мужчина крупный и спокойный – а это просто Божье благословение; он знал, что имело значение, а что – нет; он прекрасно различал, где суть, а где внешняя оболочка, где есть реальная почва для беспокойства, а где ее не существует. И если вы каким-то образом (то есть если это как-то вас касалось или вы оказывались в его поле зрения) попадали к нему в руки ради того или иного его действия, вы в не меньшей степени могли полагаться на его милосердие, чем ожидать от него строгости. Великолепнейшей чертой было то, а ведь доходило и до этого, как он не моргнув глазом – вполне можно это так определить – умел счесть самые странные вещи естественными. Ничто на свете, если бы они не отнеслись к этому именно так, не могло бы превзойти необъяснимую странность возникшей при их общении полной отстраненности Деншера от двух несчастных дам во дворце; ничто не могло превзойти по странности столь же заметную воздержанность великого человека от разговоров о них. Он по-прежнему, как и тогда, при встрече на вокзале, не говорил ничего ни о чем, и в результате, как сказал бы Деншер, их отношения походили на отношения врача и пациента. Вы принимали тон, предложенный великим человеком, как принимают лекарство, предписанное врачом, с той лишь разницей, что предложенный тон принимать было приятно.

Вот почему можно было оставить все на волю его молчаливого благоразумия, вот почему, в течение трех или четырех дней, Деншер так и оставлял это, лишь задавая вопросы самому себе, до кануна субботы – предела, назначенного визиту великого врача. Утром в субботу, ожидая, в этом последнем случае, сэра Люка у вокзала, наш молодой друг вынужден был признать, что заимствованное им облегчение его покидает – довольно естественный результат надвигающейся утраты поддержки. Трудность заключалась в том, что, по сложившемуся характеру их отношений, поддержкой служило личное присутствие сэра Люка. Неужели он уедет, не оставив какой-то замены этому? – и не отказавшись от ненарушимого молчания по поводу своей пациентки? Деншер теперь находился в еще более глубокой неизвестности, чем в день визита к нему сэра Люка, и в этот момент наивысшей важности самым чудовищным было то, что – как тотчас же стало ему ясно – ни малейшей приметы того, чем и как великий человек жил целую неделю, не было им выказано. Дело, которым он все это время был занят, свидетельствовало о его огромной заинтересованности – и не менее огромном гонораре; однако когда гондола Лепорелли снова, несколько позже, чем ожидалось, подошла к пристани, его молодой приятель, наблюдая с ведущих к пристани ступеней, всматривался в прекрасное замкнутое лицо врача так же тщетно, как все прошедшее время. Лицо походило на инструкцию от высшего начальства по поводу относящегося к делу сюжета, так что отсутствие на нем выражения неожиданно было воспринято Деншером как бессердечие: он почувствовал, что такое лицо может вполне соответствовать сообщению, что Милли окончила свое земное существование. Состояние тревожного ожидания длилось и после того, как они, все вместе, прошли прямо в вокзал, поскольку времени оставалось очень мало, где Эудженио, рано явившийся на поле боя, стоял гвардейцем на часах у захваченного им купе. Напряжение, какое по-прежнему одолевало нашего молодого джентльмена, у дверей вагона длилось, вероятно, еще лишь пару минут, но казалось столь продолжительным для его нервов, что он невольно устремил долгий взгляд на Эудженио, который встретил его, как только Эудженио умел его встретить. Сэр Люк тем временем посвятил все свое внимание правильному размещению своих многочисленных принадлежностей, по отношению к чему он оказался весьма педантичен, и Деншер обнаружил, что, хотя все происходило в полном молчании, он вопрошает представителя дворцовых палат. Теперь это его не унижало: теперь его не унижало даже то, что этот персонаж понимал, как мало он удовлетворяет вопрошающего. В некоторой степени Эудженио походил на сэра Люка – то есть в той степени, что, если речь шла о необычайных вещах, им соответствовала привычная мимика его лица. Впрочем, к тому времени, как Деншер прочел все, что обладатель этого лица намеревался выказать, сэр Люк освободился и уже стоял с рукой, протянутой для прощального рукопожатия. Сначала он протягивал руку, ничего не говоря, и, только встретившись с ним глазами, наш молодой человек понял, что глаза врача никогда еще так полно и открыто на него не глядели. Сэру Люку никогда не было свойственно смотреть в один какой-то момент более пристально, чем в другой, но он порой смотрел дольше, и таким взглядом, даже намеком на него, могло быть сказано все. На целых десять секунд Деншер поверил, что Милли Тил умерла, так что, когда слово наконец было произнесено, он вздрогнул.

– Я возвращусь.

– Значит, ей лучше?

– Я возвращусь еще в этом месяце, – повторил сэр Люк, не обратив внимания на его вопрос. Он выпустил руку Деншера, но задержал его иным образом, не дав ему сдвинуться с места. – У меня есть для вас сообщение от мисс Тил, – сказал он так, будто они никогда еще о ней не говорили. – Мне поручено передать вам от ее имени, что она просит вас прийти повидаться с нею.

Реакция Деншера, этот скачок от его страшного предположения был таким резким, что не мог не отразиться в его потрясенном взгляде.

– Она меня просит…?

Сэр Люк уже вошел в вагон, проводник закрыл дверь, но он заговорил снова, подойдя к окну и слегка наклонившись, хотя и не высовываясь из него:

– Она сказала мне, что хотела бы этого, и я пообещал, так как ожидал увидеть вас здесь, что дам вам об этом знать.

Деншер на платформе выслушал это от него, но смысл того, что он выслушал, заставил кровь броситься ему в лицо, так же как смысл того, что ему пришлось раньше выслушать от миссис Стрингем. И к тому же он пришел в замешательство.

– Значит, она может принимать…?

– Она может принять вас.

– И вы возвращаетесь…?

– О, я должен вернуться. Ей нельзя трогаться с места. Она остается здесь – к ней приезжаю я.

– Понятно, понятно, – произнес Деншер, которому действительно был понятен смысл слов его друга, однако понимал он и то, что крылось за ними.

То, что предъявила ему миссис Стрингем, то, чего он все еще надеялся избежать, следовательно, наступило. Сэр Люк хранил это про себя до последнего момента, но вот он наступил, и бесцветная лаконичная форма, в какую оно теперь облеклось, – тон одного светского человека, обращающегося к другому светскому человеку, который, после всего, что произошло, должен был понять исключительно много, – была всего лишь характерной для него манерой обращения. И великая важность заключалась в том, что Деншеру следовало показать: да, он понял.

– Я чрезвычайно вам обязан. Пойду сегодня же.

Он выговорил эти слова, и, пока он молчал, пока они безмолвно продолжали глядеть друг на друга, поезд медленно, со скрипом, пришел в движение. Времени оставалось всего на одно слово, и молодой человек, предельно сосредоточившись, выбрал его из двух десятков возможных.

– Значит, ей лучше?

Лицо сэра Люка было прекрасно.

– Да, ей лучше.

И это лицо так и оставалось за окном (сэр Люк так и стоял там, пока отъезжал поезд) и тем удерживало Деншера в неподвижности. Это было самое тесное приближение к непосредственному упоминанию проблемы, которого они оба до сих пор так успешно избегали. Если это отвечало на все вопросы, то никогда еще ничье лицо не говорило так много. И Деншер, оставшийся недвижимо стоять там после отхода поезда, тревожно раздумывал; он раздумывал над вопросом, в какую пропасть все это его затягивает, даже когда осознал, что выходит из вокзала под неусыпным оком Эудженио.

Книга десятая

I

– Значит, это сколько прошло – как ты говоришь? Целых две недели? – и ты не подал никакого знака?

Кейт задала ему этот вопрос очень четко, в декабрьских сумерках на Ланкастер-Гейт, выясняя, сколько же времени он уже находится в Лондоне; тем не менее он видел, что при этом она оставалась восхитительно верна своему внутреннему чувству – которое было одновременно и установленной системой – не признавать даже возможности существования между ними мелочных недовольств, пустячных недоразумений, подрывающих их всегдашнее великое доверие друг к другу. Уже сама по себе эта возобновившаяся красота отношений могла бы взволновать его до глубины души, если бы что-то еще, что-то не менее живое и яркое, но совершенно отдельное, не волновало его еще больше. Только увидевшись с Кейт, он понял, чем был для них этот перерыв в отношениях и что они встретились, пройдя через него, как люди, чьи приключения во времени и пространстве – с обеих сторон – по характеру опасностей и изгнаний оказались более обычного поразительными. Деншер хотел бы знать, не видится ли он ей столь же изменившимся, какой она сама сразу же увиделась ему: но ведь это было его личное видение, его трепетное восприятие, что она – даже если судить с первого взгляда – никогда еще не была так прекрасна. Это видение расцвело для него в свете камина, в свете ламп и фонарей, озарявших сквозь лондонский туман их долгожданную встречу, словно цветок ее несходства с самою собой. Это несходство поразило его отчасти тем, что Кейт выглядела старше настолько, что всего лишь парой прошедших месяцев объяснить это было вряд ли возможно: по-видимому, таков был плод их интимной близости. Если Кейт изменилась, это произошло потому, что они вместе выбрали такой путь, вместе решили, что так надо, так что теперь она, вероятно, в качестве доказательства их обоюдной мудрости, их успеха, доказательства реальности того, что с ними сотворилось – что фактически еще продолжало твориться в душе каждого из них, – показывала ему то, чем следовало гордиться. Его возвращение в Лондон, после которого он считаные дни не давал о себе знать, было первейшим пунктом, каким – он прекрасно понимал это – ему предстояло заняться. Так что он чистосердечно признался в этом миссис Лоудер, отправив ей записку, что и привело в результате к сегодняшнему визиту. Деншер написал тетушке Мод, избрав наилучший путь, и здесь, несомненно, следовало бы отметить, что ему не потребовалось усилий, чтобы не писать Кейт. Венеция осталась в трех неделях позади – он ехал домой медленно, – но похоже было, что даже в Лондоне ему приходится соблюдать ее законы. Именно благодаря этому он оказался способен, веря в постоянство Кейт, обратиться к ее пониманию ситуации, чтобы объяснить свою затянувшуюся деликатность. Он явился, чтобы рассказать ей все – насколько позволит им в этом случае обстановка; и если ничто не было более определенным, чем то, что его неспешный путь домой, его промедления, задержка с возобновлением общения шли в ногу с его намерением, то непоследовательность, крывшаяся где-то в глубине за всем этим, несомненно, создавала один из элементов напряженности. Он старался собрать все воедино – все, что следовало сказать Кейт. Это потребовало времени, и, как он сразу же понял, доказательством тому служила невозможность рассказать все до этого дня. Он принес ей все до последнего слога, и из всего количества нетрудно было – как он фактически успел обнаружить – предъявить пониманию Кейт свою первую причину.

– Две недели, да – я вернулся в пятницу, на позапрошлой неделе. Но видишь ли? – я старался действовать по нашей с тобой замечательной системе.

Он так легко оправдался, что, как вполне очевидно, это помешало ей ответить, что она не видит. Следовательно, их замечательная система была для нее по-прежнему жива; и подобное свидетельство такого же отношения к этой системе с его стороны должно было полностью отвечать ее запросам. Ему даже не приходилось ставить точки над «и», если не считать упоминания, что Кейт, как представляется, помнит, что их замечательная система не обещает премии за быстроту превращений.

– Я не вполне мог – ты ведь понимаешь? – совершить такой скачок впопыхах, и мне думается, я инстинктивно медлил, чтобы уменьшить, ради тебя, да и ради себя самого, видимую торопливость. Нужна какая-то выдержка. Но я знал, что ты поймешь.

Было похоже, что она и правда поняла его так хорошо, что ее и привлекал, и почти отталкивал его непреодолимый напор, но она тем не менее смотрела на него так – и он не мог не сознавать этого, – словно его великолепная выдержка явилась для нее ярким признаком того, что она сама с ним сотворила. Возможно, он поразил ее как эксперт по непредвиденным обстоятельствам в той самой степени, в какой в Венеции она сама поразила его как эксперт. Деншер усмехнулся собственной просьбе о постепенном возобновлении отношений – поэтапно, последовательными шагами, учитывая оттенки и неодинаковости; впрочем, как ей и свойственно было откликнуться, она встретила его усмешку всего лишь так, как она встретила его появление пятью минутами раньше. Ее мягкая серьезность в тот момент, которая вовсе не походила на церемонную торжественность, но выглядела как внимательность, до краев переполненная жизнью и не желающая ее расплескать, нисколько не умерила ее радушия; гораздо более повлияло в этом смысле присутствие лакея, представившего Деншера Кейт и продолжившего накрывать стол к чаепитию.

Ответом миссис Лоудер на записку Деншера было приглашение на файф-о-клок в воскресенье, повидаться с ними за чаем. После этого Кейт телеграфировала ему, без подписи: «Приходите в воскресенье, до чая, минут за пятнадцать, это нам поможет». И он поэтому скрупулезно явился за двадцать минут до пяти. Кейт была в комнате одна и не преминула сразу же сообщить ему, что тетушка Мод, как она, к своей радости, поняла, до пяти – это не так уж долго, но ценно! – будет вынуждена заниматься старым слугою, ушедшим со службы и получающим пенсию, который нанес ей визит и должен, в течение этого часа, уехать домой, за город. Им предстояло улучить толику времени наедине после ухода лакея, и наступил такой момент, который, вопреки их замечательной системе, вопреки отказу от торопливости и справедливому учету оттенков, оказался для них по-настоящему драгоценным. И все это вовсе без ущерба – вот что сохраняло благородство момента! – высокому благоразумию Кейт и ее прекрасному самообладанию. Если Деншер сохранял осторожность, Кейт сохраняла свои прекрасные манеры, что позволяло ей сохранить приличия.

– Миссис Стрингем… – заметил далее Деншер, чтобы покончить с вопросом о своем промедлении, – миссис Стрингем, видимо, написала миссис Лоудер о том, что я покинул Венецию; так что вряд ли можно было рассудить, что я надеялся вас обмануть. Вы должны были знать, что меня там уже нет.

– Да, мы об этом знали.

– И вы по-прежнему получаете известия?

– От миссис Стрингем? Да, конечно. То есть это тетушка Мод получает.

– Тогда вы знаете последние новости?

На ее лице выразилось удивление.

– Думаю, до одного-двух последних дней. А ты разве не знаешь?

– Нет… Я ничего от нее не слышал. – Теперь Деншер понял, сколько еще ему надо рассказать Кейт. – Я не получаю писем. Но я был уверен, что тетушка Мод получает.

За этим последовало:

– Тогда, разумеется, вы знаете.

Он ожидал, что она вот-вот покажет ему, что именно она знает, но она, в молчании, выказала лишь нарастающее удивление, сдержать которого не могла. Ему ничего не оставалось, как задать вопрос, который ему так хотелось задать:

– Что мисс Тил? Жива?

Кейт смотрела на него огромными глазами:

– Так ты не знаешь?!

– Как мог бы я знать, совсем ничего не получая? – И он сам смотрел на Кейт такими же глазами, словно взыскуя света. – Она умерла? – Потом, поскольку Кейт, не сводя с него глаз, медленно покачала головой, произнес странное: – Нет еще?

Лицо Кейт явственно сказало ему, что на ее устах замерло еще несколько вопросов, но первый, заданный ею, был:

– Это очень страшно? То, что она так – в полном сознании и так беспомощно умирает?

Ему пришлось на минуту задуматься.

– Да, раз ты спросила. Очень страшно… для меня. Насколько, прежде чем я уехал, мне было дано это видеть. Только я не думаю, – продолжал он, – хотя попытаюсь, что вполне сумею рассказать тебе, как это было, как это и сейчас есть для меня. Вот почему, – объяснил он, – мой вопрос только что, вероятно, прозвучал так, будто я надеюсь, что все, может быть, уже кончено.

Она слушала его с глубоким молчаливым вниманием, но он к этому времени разглядел, что, если речь зайдет о том, чтобы рассказать Кейт все, она станет колебаться между жаждой и нежеланием услышать это, между любопытством, не так уж неестественно ее обуревающим, и противостоящим ему инстинктом сочувственного почтения к беде. И точно так же чем дольше Кейт вглядывалась в него – а он еще никогда не чувствовал ее столь долгого и внимательного взгляда на своем лице, – тем более невозможным становился для нее выбор отношения к этому. Тут просто могло возобладать чувство, и чувством этим была бы вовсе не жажда знать. Такое понимание быстро укреплялось, и Деншеру даже на миг представилось, что он предвидит, как Кейт сорвется, крикнув ему, если он позволит себе зайти слишком далеко: «Какие ужасы ты мне рассказываешь!» Это прозвучало бы – и разве не ему самому следовало бы, по справедливости, это выразить? – как отречение, из жалости и чуть ли не из-за стыда, от всего, что произошло меж ними в Венеции. Нет, она не признает за собою вины; она не позволит ни угрызениям совести, ни ужасу заставить ее предать себя; а для него в окружавшей их атмосфере витало: да, она не захочет знать подробности, она определенно не пожелает их воспринять, и если он великодушно поймет и примет это от нее, она предпочтет его остановить. Однако ничто не представлялось ему более определенным, чем то, что если ему и следует остановиться, то лишь тогда, когда он сам найдет это необходимым. В нем поднималось какое-то сильное чувство против того, что он не мог ощущать себя с нею достаточно свободным. Она же вела себя с ним вполне свободно по поводу всего этого три месяца тому назад. Так она вела себя и сейчас, но только в том смысле, что прекрасно с ним обходилась.

– Представляю себе, – сказала она с глубоким сочувствием, – как ужасно для тебя было многое из того, что ты видел.

Деншер, однако, не захотел этого так просто принять: существовали вещи, которые ему необходимо было прояснить.

– А что, у вас нет другой возможности как-то узнать? Я имею в виду – про ее жизнь? – Тут ему пришлось проявить настойчивость, так как Кейт высказывалась очень скупо. – Она умирает?

– Она умирает.

Ему было странно, что на Ланкастер-Гейт могли вселить в него больше уверенности в том, что касалось Милли; но – святые Небеса! – что же не было странным в отношении Милли? Ничто не могло быть столь странным, как его собственное поведение – и теперь, и раньше. Но он способен был поступать только так, как ему пришлось поступать.

– А что сэр Люк? Он к ней вернулся? – спросил Деншер.

– Думаю, он теперь там.

– Значит, – произнес Деншер, – это конец.

Кейт восприняла его слова молча, что бы они ни означали, но минуту спустя все же заговорила:

– Ты, конечно, не знаешь, если только сам не повидал сэра Люка, что тетушка Мод у него побывала.

– О?! – воскликнул Деншер, не найдя, что к этому добавить.

– Чтобы узнать реальные новости, – тут же добавила сама Кейт.

– А новости миссис Стрингем она не считает реальными?

– Скорее, это я не считаю их реальными. Как раз три дня тому назад, когда тетушка Мод отправилась к нему, она и узнала у него в доме, что он уехал. Уехал, как мне кажется, за несколько дней до ее визита.

– И сейчас еще не вернулся?

Кейт покачала головой.

– Она вчера посылала узнать.

– Значит, он ее теперь не оставит, – рассудил Деншер. – Пока она жива. Он останется с ней до конца. Замечательный человек.

– Я думаю, это она – замечательная, – сказала Кейт.

Ее слова снова заставили их долго молча смотреть друг на друга, и взгляд этот вытянул из Деншера довольно странное:

– О, ты не знаешь!

– Ну, ведь она, в конце концов, моя подруга.

Прозвучавшее с прекрасной серьезностью, ее возражение оказалось для него неожиданным: своим дуновением оно на миг воспламенило в нем прежнее ощущение ее разносторонности.

– Понимаю. Ты и не могла бы думать о ней иначе. Ты была в этом уверена.

– Конечно, я была в этом уверена.

И снова после этих слов меж ними воцарилось молчание, которое, впрочем, Деншер вскоре нарушил:

– Если вы не считаете новости миссис Стрингем «реальными», что вы думаете о новостях лорда Марка?

Об этом она вовсе не думала.

– О новостях лорда Марка?

– Разве вы с ним не виделись?

– С тех пор как он побывал у нее – нет.

– Так вы знали, что он у нее побывал?

– Ну разумеется. От миссис Стрингем.

– А остальное, – продолжал Деншер, – вы тоже знали?

Кейт удивилась:

– Что – остальное?

– Ну как же? Все. Это ведь его визита она не смогла перенести…. Ведь то, что затем произошло, ее просто убило!

– Да? – выдохнула Кейт, посерьезнев. И она так побледнела, что, какова бы ни была мера ее незнания в этой связи, оно не оказалось притворным.

– Миссис Стрингем ничего об этом не писала.

Тем не менее он заметил, что Кейт не спросила, что же затем произошло, и продолжал пополнять ее знания:

– Это подействовало на нее так, что она сдалась, перестала бороться. Она так отчаялась, что у нее не осталось сил снова захотеть жить: вот почему она умирает.

– О-ох! – медленно выдохнула Кейт, но как-то неуверенно, так что Деншер решил говорить дальше:

– Теперь можно видеть, что она держалась лишь силою воли, что в немалой мере совпадает с тем, что ты говорила мне о ней с самого начала.

– Я помню. Так оно и было.

– Ну вот, в определенный момент ее воля была сломлена, и катастрофа – упадок духа – наступила в результате подлого удара со стороны этого человека. Этот негодяй сообщил ей, что мы с тобой тайно обручены.

Кейт бросила на него быстрый возмущенный взгляд:

– Но он не мог этого знать!

– Это несущественно. Важно, что она узнала об этом прежде, чем он от нее ушел. Вдобавок ко всему, – продолжал Деншер, – он это знает. Когда ты виделась с ним в последний раз?

Но Кейт вся была поглощена картиной, вставшей перед ее глазами.

– Так из-за этого ей стало хуже?

Деншер наблюдал, как она осознаёт рассказанное им: это делало еще выразительнее ее мрачноватую красоту. Потом произнес то, что сказала ему миссис Стрингем:

– Она повернулась лицом к стене.

– Бедная Милли! – прошептала Кейт.

Это прозвучало очень тихо, но красота Кейт придала сказанному особый стиль, так что Деншер, вполне последовательно, продолжил:

– Видишь ли, она узнала об этом слишком скоро – а ведь идея заключалась в том, что она могла вообще не узнать об этом. А до этого она была вполне уверена – в результате всех наших поступков, – что между нами, по крайней мере с твоей стороны, нет ничего такого, что могло бы служить ей предостережением.

Кейт еще на миг задумалась.

– Но она обрела такую уверенность вовсе не из-за того, как поступал ты – какими бы ни были твои поступки. Это произошло в результате моего с нею общения.

– О, это прекрасно с твоей стороны, – заявил Деншер, – что ты берешь на себя долю вины.

– Ты полагаешь, – спросила Кейт, – что я способна это отрицать?

Ее взгляд, как и ее тон, заставил его на миг пожалеть о своих словах, которые и правда были первыми, что сорвались с его языка под влиянием того, что они оба назвали бы ее прямотой. Прямота же ее была, видимо, тем, чего его преданность только и могла требовать. Впрочем, это не имело такого уж прямого отношения к делу.

– Я, естественно, не полагаю ничего, кроме того, что мы с тобой разделяем понимание сделанного и ответственность за сделанное – какими бы словами мы это ни определяли. В нашу задачу не входит распределять вину на доли или определять, кто должен производить более неприятное впечатление в связи с нашим замыслом.

– Это ведь был не твой замысел, и речи о впечатлениях вообще не было, – сказала Кейт.

Он встретил ее слова улыбкой, которая из-за ее напряженности ему самому показалась неестественной.

– Не будем вдаваться в это! – произнес он.

По-видимому, она не сочла, что «вдается в это», раз у нее возникла новая идея – идея, порожденная картиной, какую он сам вызвал в ее воображении.

– Но разве не было тогда возможности опровергнуть эту информацию? Я имею в виду сообщение лорда Марка.

– У кого же могла быть такая возможность?

– То есть как? У тебя.

– Сказать ей, что он солгал?

– Сказать, что он ошибается.

Деншер не мог отвести от нее взгляда – он был потрясен: возможность, какую походя предложила ему Кейт, была именно той альтернативой, что встала перед ним в Венеции, и он решительно ее отверг. Что могло быть более странным, чем такая разница в их взглядах на это?

– И самому стать лгуном, поступив так? Ты это хочешь сказать? – спросил он. – Мы ведь все еще обручены, я надеюсь, девочка моя?

– Разумеется, мы все еще обручены. Но ради того, чтобы спасти ее жизнь…!

Он целую минуту вбирал в себя то, как она это произнесла. Конечно, нельзя забывать – она ведь всегда все упрощала, и это напомнило ему, до какой степени для ее энергии, в сравнении с его собственной, многое оказывалось легко и просто: понимание этого прежде часто вызывало у него чувство восхищения.

– Ну, если тебе обязательно надо знать – а я хочу, чтобы у тебя была полная ясность на этот счет, – я даже помыслить не мог всерьез о том, чтобы солгать ей в лицо. Вопрос об этом – о возможности спасти ее – был поставлен передо мною вполне определенно; но обдумать это означало решительно отбросить такую мысль. К тому же, – добавил он, – это ни к чему хорошему не привело бы.

– Ты имеешь в виду, что она не поверила бы твоим словам? – Кейт откликнулась так быстро, что это неожиданно произвело на него впечатление чуть ли не пустой болтовни. Однако сам он промолчал – от тяжести того, что имел в виду, и она продолжала: – А ты хотя бы попытался?

– У меня ни шанса для этого не было.

Кейт по-прежнему держалась своей чудесной манеры: ее манера позволяла ей видеть все прямо перед собою и в то же время сохранять необходимую дистанцию.

– Она не желала тебя видеть?

– Да – после того, как у нее побывал твой приятель.

Кейт помолчала.

– А писать ей ты не пробовал?

Он снова задумался, но уже о другом.

– Она повернулась лицом к стене….

Это заставило ее на миг притихнуть, и теперь они оба стали слишком печальны для необязательных выражений жалости. Однако ее заинтересованность все же нашла свое выражение в требовании хотя бы проблеска света.

– Она не позволила тебе даже поговорить с ней?

– Дорогая моя девочка, она была ужасно, беспредельно больна!

– Но ведь так было и раньше.

– И это не мешало? Да, – согласился Деншер, – не мешало. И я не стану притворяться, что не считаю ее просто потрясающей.

– Она поразительна, – произнесла Кейт Крой.

Несколько мгновений он молча смотрел на нее.

– И ты тоже, моя дорогая. Но так все сложилось, – заключил он. – Мы к этому пришли, и тут уж ничего не поделаешь.

Деншер заранее представлял себе, что Кейт, скорее всего, станет докапываться гораздо глубже, более того, задаст ему два-три конкретных вопроса об определенных вещах. Он фактически даже ожидал, что она захочет узнать – если воспользоваться расхожим мерзким клише, – как далеко они с Милли зашли и, в том же духе, насколько они успели сблизиться. Он задавался вопросом, готов ли он услышать от нее такое, и ему пришлось признать, что он, разумеется, готов ко всему. Разве он не был готов к тому, что она захотела бы удостовериться, что одно-два из ее предсказаний сбылись, если бы на это хватило времени? Он был почти уверен, что готов был бы сообщить ей, имела ли в реальности место предсказанная наиболее смелым из двух партнеров попытка Милли «забросить пробный шар». Однако то, что происходило теперь – насколько дело касалось таких вещей, – к счастью, пока не грозило ему испытанием его готовности. Настойчивость Кейт в выяснении того, что происходило в Венеции, носила столь восхитительно общий характер, что даже ее следующий вопрос был лишен остроты.

– Так что, после вмешательства лорда Марка вы так и не встретились?

Это было как раз то, чего он все время с тревогой ожидал, к чему готовился.

– Нет, мы встретились. Один раз. Если это можно назвать встречей. Я ведь остался – я так и не уехал.

– Ну, это, – заметила Кейт, – было просто порядочно с твоей стороны.

– Абсолютно. – Тут он чувствовал себя на коне. – И мне хотелось оставаться не менее порядочным. Она послала за мною, я явился к ней и в тот же вечер уехал из Венеции.

Его собеседница выжидала.

– Разве это не могло стать для тебя шансом?

– Опровергнуть сообщение лорда Марка? Нет, даже если бы там, лицом к лицу с нею, я этого хотел. Да и какое значение могло бы это иметь? Она же была при смерти!

– Ну как же? – Кейт вроде бы пыталась настаивать. – Именно потому, что она была при смерти. – Однако она по-прежнему сохраняла осторожность. – Впрочем, увидев ее, ты, конечно, мог сам рассудить.

– Конечно, увидев ее, я мог рассудить. И я ее увидел! Более того, если бы я тогда отказался от тебя, – произнес Деншер, не сводя с Кейт глаз, – я так и держался бы этого решения.

Она с минуту всматривалась в его лицо, в его намерение.

– Ты хочешь сказать, что, чтобы убедить ее, тебе пришлось бы уже не отступать или как-то доказывать…?

– Я хочу сказать, что, чтобы убедить тебя, мне пришлось бы уже не отступать или как-то доказывать…!

Теперь растерянной выглядела Кейт, но лишь одно мгновение.

– Чтобы убедить меня?

– Я не смог бы произнести опровержение лишь для того, чтобы затем от него отказаться.

Эти слова прояснили для нее все, что казалось неясным, и от этой ясности лицо ее ярко вспыхнуло.

– Ах, ты порвал бы со мной, чтобы оправдать свое опровержение? Ты «дал бы мне отставку», – Кейт поняла все досконально, – чтобы совесть твоя была чиста?!

– Ничего другого я не мог бы сделать, – признался Мертон Деншер. – Так что видишь, как прав я оказался, не связав себя таким образом и не так уж много думая об этом. Если когда-нибудь тебе снова придет в голову, что я мог бы так поступить, вспомни, пожалуйста, то, что я тебе сейчас говорю.

Кейт снова задумалась, однако вовсе не с тем результатом, которого он добивался.

– Ты в нее влюбился.

– Ну, считай так, если хочешь. В женщину, которая умирает. Что можешь ты иметь против и какое это может иметь значение?

Он вырвался у него, этот вопрос, рожденный силою чувств и неизбежной, лицом к лицу, откровенностью отношений, куда они оба оказались заброшены с самого начала – с самого его появления на Ланкастер-Гейт; но вопрос этот позволил им пережить совершенно необычайный момент.

– Подожди, пока она не умрет, – сказала Кейт. – Миссис Стрингем должна дать нам телеграмму. – После этих слов, изменив тон, она спросила: – Так для чего же тогда Милли посылала за тобой?

– Как раз в этом я и пытался разобраться, прежде чем отправиться к ней. Более того, должен сказать, что я не сомневался в том, что она действительно хотела, как ты говоришь, дать мне шанс. Она, видимо, думала, что я способен опровергнуть его слова, и, на мой взгляд, вот что мне предстояло (я был почти убежден в этом): во время моего визита она собирается подвергнуть меня испытанию. Она хочет услышать правду из моих собственных уст – вот как мне это виделось. Но я пробыл у нее двадцать минут, и она ни словом об этом не обмолвилась.

– Не нужна ей была от тебя никакая правда, – резко, из стороны в сторону, качнула головой Кейт. – Ей нужен был ты. Она приняла бы от тебя все, что ты мог дать ей, и была бы рада всему, даже если бы понимала, что это неправда. Ты ведь мог солгать ей из жалости, и она, видя тебя, почувствовала бы, что ты лжешь. И все же, поскольку все это исходило бы из чувства нежности, она была бы благодарна и благословляла бы тебя и не захотела бы расстаться с тобой. Потому что в том-то и была твоя сила, дорогой ты мой человек, что она тебя любит – любит страстно.

– Ох, моя «сила»! – недовольно пробормотал Деншер.

– А иначе – чего еще она могла бы хотеть от тебя, посылая за тобой? – И следом за этим, без малейшей иронии, пока он ожидал удобного момента, чтобы заговорить: – Разве только затем, чтобы тебя еще хоть раз увидеть?

– Ей нечего было хотеть от меня, то есть нечего, кроме того, чтобы я не задерживался дольше в Венеции. Вот ради чего она хотела меня видеть. Поначалу она предполагала – после посещения лорда Марка, – что я понял уместность моего немедленного отъезда. Но поскольку я этого не понял, увидев уместность совершенно иного поведения, – она обнаружила, многими днями позже, что я все еще в Венеции. Это, – закончил Деншер, – сильно на нее подействовало.

– Еще бы это на нее не подействовало!

И опять его поразила – при свойственном Кейт чувстве достоинства – ее пустая болтовня.

– Если хоть в какой-то степени я оставался там ради нее, она желала, чтобы это прекратилось. Она хотела дать мне знать, как мало видит в этом нужды. И на прощанье решила сама сказать мне об этом.

– И она сама сказала тебе об этом?

– Да, сама, наедине, лицом к лицу. Как она и хотела.

– И как ты сам, конечно, хотел.

– Нет, Кейт, – возразил он с обычной для них обоих чуткостью, – не так, как я сам хотел. Мне этого вовсе не хотелось.

– Ты пошел просто потому, что чувствуешь, что многим обязан ей?

– Я многим обязан ей. И конечно, потому, что многим обязан тебе.

– О, мне? Ну разумеется. Я очень рада.

– Рада? – еле слышным эхом откликнулся он на то, как прозвучали ее слова.

– Я хочу сказать, что ты все делал правильно. Особенно тогда, когда ты там остался. Но этим и закончилось? Что тебе не нужно ждать?

– Этим и закончилось. И очень по-доброму.

– Ах, по-доброму, естественно: с того самого момента, как она попросила тебя о таком… сделать такое усилие над собой. Перестать ждать – вот в чем и был весь смысл, – добавила Кейт. – Перестать ждать ее смерти.

– В этом и был весь смысл, моя дорогая, – согласился Деншер.

– И на это потребовалось двадцать минут?

Он немного подумал.

– Я не высчитывал время до секунды. Я нанес ей визит – как любой другой.

– Как любой другой человек?

– Как любой другой визит.

– О! – произнесла Кейт. Возглас ее сказался в том, что заставил ее собеседника на время умолкнуть, а она, воспользовавшись наступившей паузой, продолжила, предельно близко подойдя к вопросу, какого он опасался, к какому с тревогой себя готовил: – Она приняла тебя – в этом своем состоянии – у себя в будуаре?

– Она? Ну что ты! – возразил Мертон Деншер. – Она приняла меня так же, как всегда, – в своем роскошном большом салоне, в платье, какое обычно носит, и сидя в своем привычном углу дивана. – Он говорил, а лицо его в этот момент передавало рисуемую им сцену, тогда как лицо Кейт так же живо отражало ее восприятие. – Ты помнишь, что ты говорила мне о Милли с самого начала?

– Ах, я столько всего тебе о ней говорила….

– Что от нее не станет пахнуть микстурами и вкусом лекарств отдавать от нее тоже не будет. Ну вот – так оно и было.

– Так что это на самом деле прошло почти радостно?

Ему потребовалось довольно много времени, прежде чем он смог ответить: отчасти это время было занято размышлениями о том, что только Кейт умела облечь такой вопрос в тон, который прозвучал как единственно правильный. Она тем временем терпеливо ждала.

– Не думаю, что смогу попытаться сейчас ответить, как это прошло. Может быть – когда-нибудь. Потому что для нас это будет иметь значение.

– Когда-нибудь? Ну конечно. – Казалось, она записывает его обещание. Однако она вдруг снова заговорила: – Она поправится!

– Ну, это ты сама увидишь, – сказал Деншер.

У нее на миг стал такой вид, будто она пытается это сделать.

– А она никак не выказала своего отношения? Я имею в виду, – пояснила Кейт, – отношения к тому, что ее ввели в заблуждение.

Кейт не так уж сильно нажимала, но ведь он только что упомянул, что предпочел бы это обойти.

– Нет. Ничего не было выказано, кроме ее красоты и силы воли.

– Тогда, – заметила его собеседница, – что пользы от ее силы воли?

Казалось, Деншер ищет вокруг, где бы увидеть пользу, пример которой он мог бы привести, но вскоре бросил все попытки.

– Моя дорогая, – промолвил он, – она во что бы то ни стало должна умереть так необычно, как свойственно только ей одной.

– Естественно. Но тогда я не вижу у тебя доказательств, что она вообще почувствовала к тебе охлаждение.

– У меня есть то доказательство, что так много дней она отказывалась со мной увидеться.

– Но она же была больна!

– Это ей не мешало – как ты сама минуту назад изволила заметить – в прежние дни. Если бы это была только болезнь, никакой разницы в ее поведении не было бы.

– Она все равно тебя принимала бы?

– Она бы все равно меня принимала.

– Ох, ладно. Если ты это знаешь…! – промолвила Кейт.

– Разумеется, я знаю. Более того, я знаю это от миссис Стрингем.

– А что знает миссис Стрингем?

– Все.

Она устремила на него более долгий взгляд:

– Все?

– Все.

– Потому что ты ей сказал?

– Потому что она сама все поняла. Я ничего ей не говорил. Просто эта женщина умеет видеть.

Кейт задумалась.

– Это потому, что ей ты тоже нравишься. Она тоже поразительна. Видишь, что может сделать интерес к мужчине! Это происходит всегда и повсюду. Так что тебе незачем пугаться.

– Я не пугаюсь, – сказал Деншер.

Взглянув на стенные часы, которые показывали пять, Кейт поднялась со своего места и пошла уделить внимание чайному столу. Огромный серебряный чайник тетушки Мод, стоявший на нем над зажженной спиртовкой, что Кейт далеко не сразу заметила, слишком сердито шипел.

– Ну что же, все совершенно замечательно! – воскликнула она, слишком щедро – что ее друг не преминул отметить – наливая кипяток в заварочный чайник.

Какой-то момент Деншер наблюдал ее за этим занятием, потом, пока она заливала чайные листья исходящей паром водой, подошел к столу.

– Выпьешь чаю? – спросила Кейт.

Деншер колебался.

– Разве нам не стоит подождать…?

– Тетушку Мод?

Она поняла, что он имеет в виду опасение излишне выказать нотки существующей между ними близости.

– О, теперь можешь не обращать на это внимания. Мы добились своего!

– Мы ее надули?!

– Мы ее укротили! Ты очень ей угодил.

Деншер машинально принял от нее чашку с чаем. Он размышлял о чем-то другом, и его мысль минуту спустя вырвалась наружу.

– Какой же я тогда, наверное, негодяй!

– Негодяй…?

– Если сумел угодить стольким людям.

– Ах, – сказала Кейт, с искоркой веселости во взгляде, – ты же делал все это, чтобы угодить мне. – Однако она, с той же искоркой, уже вернулась немного назад. – Вот чего я не понимаю… А сахару тебе не положить?

– Да, пожалуйста.

– Чего я не понимаю, – продолжила она, положив ему сахар, – так это что же такое случилось, чтобы вернуть ее на прежнюю стезю? Если она отвергала тебя так много дней, что могло вернуть ее к тебе?

Кейт задала ему этот вопрос, держа в руке свою чашку с чаем, но Деншер оказался вполне готов ответить, несмотря на понимание поразительной ироничности того, что они обсуждают такую проблему за чайным столом.

– Это сэр Люк Стретт ее вернул. Его визит. Само его присутствие там совершило это.

– Значит, он вернул ее к жизни.

– Ну, к тому, что я увидел.

– И еще потому, что он вступился за тебя?

– Не думаю, что он вступился. По правде говоря, я не знаю, что он сделал.

Кейт была поражена:

– Он тебе ничего не сказал?

– Я его не спрашивал. Я увиделся с ним опять, но о ней мы практически не говорили.

Кейт не сводила с него глаз:

– Как же тогда ты знаешь?

– Я же вижу. Я чувствую. Я снова проводил с ним время, так же как раньше…

– О, и ему ты тоже угодил? В этом все дело?

– Он понял, – ответил Деншер.

– Но понял – что?

Он помолчал с минуту.

– Что я хотел только, чтобы все было ужасно как хорошо!

– А-а, и он сделал так, что она поняла? Ясно, – сказала Кейт, поскольку он молчал. – Но как он смог ее убедить?

Деншер поставил свою чашку на стол и отвернулся:

– Об этом тебе надо спросить у сэра Люка.

Теперь он стоял, глядя в огонь камина, и время шло без единого звука…

– Самая важная вещь, – возобновила разговор Кейт, – что она удовлетворена. Ведь ради этого, – от стола она, через всю комнату, посмотрела на Деншера, – я и старалась.

– Удовлетворена тем, что умирает в самом расцвете юности?

– Умирает в мире с тобой.

– Ох, в мире! – пробормотал он, по-прежнему глядя в огонь.

– В мире, потому что любила.

Он поднял на нее взгляд.

– Разве в этом – мир?

– Потому что ее любили, – продолжала Кейт. – То есть – это все у нее было! – И Кейт завершила: – Она претворила в жизнь свою страсть. Ей больше ничего так не хотелось. Она осуществила все, что хотела осуществить.

Очень понятная и, как всегда, серьезная, Кейт высказала эту сентенцию с прелестной авторитарностью, на что он, в течение какого-то времени, мог ответить лишь молчанием. Он оказался способен только глядеть на нее, хотя понимал, что заставляет ее тем самым воспринимать его молчание как знак большего согласия с нею, чем это было на самом деле. И действительно, она, словно именно так и восприняв его взгляд, встала из-за стола и подошла к камину.

– Тебе может показаться отвратительным, – произнесла она, – что я сейчас, что я уже, – она особо подчеркнула это слово, – претендую на то, чтобы делать выводы. Но мы ведь не провалились.

– Ох, – смог лишь пробормотать он.

Она снова была так близка ему, близка, как в тот день, когда пришла к нему в Венеции: тотчас же вернувшееся воспоминание об этом усилило и обогатило происходящее. В таких обстоятельствах он практически не мог опровергнуть ничего из того, что она говорила, а говорила она при этом такое, что, по-видимому, было плодом ее знания.

– Мы добились успеха. – Кейт говорила, глубоко вглядываясь ему в глаза. – Милли не полюбила бы тебя просто ни за что, без причины. – Ее слова заставили его вздрогнуть, но она настоятельно продолжила: – И ты не полюбил бы меня.

II

Несколько следующих дней Деншер жил под глубоким впечатлением от этой содержательной встречи, столь счастливо развивавшейся от одного момента к другому, однако прерванной, можно сказать, в ее наивысшей точке появлением тетушки Мод, заставшей их стоящими вместе у камина. Весьма яркие плоды их разговора, однако, в его восприятии оказались, как ни странно, не столь яркими, как плоды беседы наедине с миссис Лоудер, для которой она предоставила ему – или, вернее, это Кейт предоставила ему – полную возможность. То, что произошло, когда тетушка Мод наконец присоединилась к ним, способствовало, как он сразу же понял, ее желанию остаться с ним вдвоем. Конечно, они с Кейт, как только открылась дверь, разъединились с некоторой поспешностью, так что тетушка переводила пристальный взгляд своих прекрасных сверкающих глаз с одного на другую, но эффект этого действия, с точки зрения Деншера, был тут же утерян благодаря редкостной живости Кейт. Она тотчас заговорила с тетушкой о том, что было ей важнее всего, по-родственному пригласив ее разделить их радость и сделав это тем более весело, что факт, который она с неприязнью упомянула, давал ей для этого широкое поле.

– Вы можете себе представить, моя дорогая, что уже целых три недели…?

И она стушевалась, как бы давая миссис Лоудер возможность по собственному разумению расправиться с подобной расточительностью.

Деншер, разумеется, сразу же отметил, что поданный ему знак о необходимой защите Кейт требует, чтобы он сделал все, на что способен; и им удалось, как он мог бы выразиться, довольно успешно замести следы к тому времени, как миссис Лоудер смогла, снова принимая его у себя в доме, оценить меру его скромных усилий. Кейт устранилась так, будто никаких особых причин рассматривать ее личную ситуацию как неловкую вовсе не было. Она занимала гостя от имени ее тетушки – гостя, к которому ее отношение когда-то считалось слишком благожелательным, но который теперь вернулся к ним как пораженный горем поклонник другой особы. Дело было не в том, что судьба другой особы, ее изысканной подруги, судьба, принявшая столь трагический оборот, ее – Кейт – не тревожила: дело было в том, что сам прием мистера Деншера, пусть даже в качестве источника информации, не мог не вызвать некоторой неловкости. Она создала эту неловкость прямо у Деншера на глазах, а он, со своей стороны, был поражен и восхищен ее изобретательностью. Ее создание послужило ей, словно облако, окутывающее богиню в эпической поэме, и молодой человек лишь смутно заметил, в какой момент она, совершенно в этом облаке растворившись, исчезла из комнаты.

Сознание его было немедленно поглощено другой проблемой: правдой о поразительной – не более и не менее! – перемене, какую венецианские события породили в отношении к нему тетушки Мод, и как обогатили и довели до полного созревания эту перемену три недели разлуки. Она не успела еще сесть к чайному столу, а он уже почувствовал, что его отношения с нею стали иными, совершенно новыми, и прежде чем она сумела убедить его выпить вторую чашку чая, она сама, и, кажется, совершенно сознательно, именно такими их определила и установила. Она сожалела о том, что он не сразу появился у них, хотя вполне понимала, что происходящие события вынудили его промедлить; они ведь надеялись – после сообщения бедняжки Сюзан, что он уехал, – вскоре его увидеть; они, естественно, были очень заинтересованы в том, чтобы он явился прямо с места действия. Однако ведь нет нужды объяснять ей, что подобное место действия – она имеет в виду трагедию, которая так задержала и так поглотила его, эти воспоминания, этот мрак, это горе – налагало на него бремя необщительности. Так она представила его ему самому в том, так сказать, обличье, в каком теперь она его принимала, и в ее характеристике крылся элемент истины, который, со своей стороны, принял и он. Она отнеслась к нему как к человеку опустошенному, утратившему надежды, разочарованному, уже понесшему тяжкую утрату; и его ощущение, что это открывает перед ним новую главу искренности в отношениях с нею, не очень помогало понять, как это могло бы выровнять ему дорогу к Кейт. Все произошедшее делало ее более доступной, чем она могла быть когда-либо прежде; это создавало о нем на Ланкастер-Гейт ассоциации, определенно идущие вразрез с другой легендой. Очень быстро стало ему ясно, что, если он начнет вызывать беспокойство, он сможет «разрабатывать» эти ассоциации: надо только свободно пользоваться домом на Ланкастер-Гейт в предписанном ему образе, и вряд ли ему нужно будет из этого образа выходить. Удивительнее всего оказалось то, как не прошло и недели, а он оказался обреченным, на его собственный взгляд, полностью принять точку зрения миссис Лоудер. Как-то так получилось, что он оказался заодно с ней в том смысле, что ее позиция продвигала его вперед – уже продвинула его на такое расстояние, что вернуться той же дорогой он уже не мог. Часами, наедине с собой, он задумывался над тем, что сталось с его искренностью; были и другие часы, когда он просто думал, что «разрабатывает» ее им с Кейт на пользу. Единственное, в отношении к чему ему не хватало искренности, был избыток сентиментального сочувствия тетушки Мод. Она была беспредельно сентиментальна, и самое худшее заключалось в том, что он не мог не принимать этого от нее. Сам он таким не был: все для него было слишком реально, но тем не менее ведь это не было неправдой, что он прошел через тяжкие муки. И в частности, не было неправдой, когда она сказала ему в то воскресенье, почти по-домашнему, с дивана позади чайного стола:

– Мне хочется, чтобы у вас не было сомнений, мой дорогой, бедный вы мой, что я – с вами и буду с вами до конца.

Откликнуться на это, пойти ей навстречу было для него единственно возможной реакцией. Она оставалась с ним до конца – или могла бы – так, как не могла оставаться с ним Кейт; и даже если это буквально делало ее общество более успокаивающим, ему приходилось просто выбрасывать из головы вопрос о том, почему такому не следовало быть. Притворялся ли он при ней хоть в какой-то степени, что страдает от «послечувствия», которого не было на самом деле? Да как мог бы он оказаться способен на это, если его послечувствие, изо дня в день, было его величайшей реальностью? Вот что, по сути, только и происходило между ними, и два или три раза их беседа в таком ключе затягивалась на час. Такими были его визиты – два и еще обрывок третьего, – когда Деншер приходил и уходил, не упомянув и не услышав имени Кейт. Теперь, когда стало возможным, как никогда прежде, спрашивать о ней и видеться с нею, странный поворот в их отношениях внес в это фальшивую ноту. Произошел и другой странный поворот: когда он беседовал с тетушкой Мод о Милли, ничто другое, казалось, не приходило им на ум. Деншер являлся к ней почти открыто лишь для этой цели, и самым странным поворотом стало то, что состояние его нервов требовало именно такого. Тетушка Мод нравилась ему все больше и больше; сам он действительно вел себя так – он имел случай сказать это себе, – словно она нравилась ему больше всех. Дело было в том, что она всегда шла ему навстречу. Ничто не могло быть шире, чем ее взгляд на вещи, изобильнее, чем ее словоохотливость, глубже, чем ее сочувствие. Казалось, ее радует и удовлетворяет то, что она видит его таким, каков он есть: это тоже имело большое значение. Разумеется, все это было невозможно предугадать, ни на каких картах не могло выпасть ничего подобного: произошла перемена, в результате которой он мог чувствовать себя совершенно свободно с этой дамой; и такого никогда бы не случилось, если бы – из-за другого чудовищного события – он не перестал вести себя свободно с Кейт. Так и вышло, что, в частности, в его третий визит, наедине с миссис Лоудер, он обнаружил, что говорит пожилой женщине то, что считал невозможным сказать молодой. Миссис Лоудер, в отношении того, что ему следовало утаить от нее, дала ему почувствовать неловкость фактически лишь на один миг. Это произошло в то первое воскресенье, когда Кейт стушевалась; она высказала сожаление, что он не смог остаться в Венеции до конца. Ему было трудно объяснить ей причину, но в конце концов она сама пришла ему на помощь:

– У вас просто не хватило сил это вынести?

– У меня просто не хватило сил. Кроме того, видите ли… – Он вдруг смолк.

– Кроме того – что?

Он собирался сказать ей больше, но тут вдруг распознал опасность; к счастью, тетушка Мод снова ему помогла:

– Кроме того, я знаю – мужчинам, во многих отношениях, недостает той отваги, какой обладают женщины.

– Им недостает отваги женщин.

– Кейт или я остались бы, – заявила она, – если бы не уехали по особой причине, которую вы вполне откровенно одобрили.

Деншер ничего не ответил по поводу своего одобрения. Разве его поступки, с того самого часа, недостаточно свидетельствовали об этом? Но довольно скоро заметил – он не мог не пойти хотя бы чуть дальше:

– Не сомневаюсь – мисс Крой, конечно, осталась бы.

И тут он к тому же снова увидел, каким сокровищем оказалась для него Сюзан Шеперд. Она не иначе как охраняла его прежде, она охраняла его и теперь. В обильном общении с подругой своей юности она до сих пор, как стало ему ясно, не удостоила ее сведениями, его компрометирующими. Акт отречения от него Милли она явно изобразила как результат ухудшения ее состояния; налет лорда Марка упомянула как нечто и без нее, вероятно, им известное, так что никому не могло показаться, что она что-то скрывает; однако она воздержалась от объяснений и ассоциаций, и на самом деле, насколько ему было известно, – святая пуританская душа! – она даже изобретала достойные одобрения вымыслы. Так и получилось, что ему стало совершенно легко и просто. Так и получилось, что, вечно покачивая в не оставлявшем его беспокойстве перекинутой через колено ногой, он откидывался на спинку глубокого, обитого желтым атласом кресла и принимал изливавшееся на него утешение. Правду сказать, она – тетушка Мод – задавала ему вопросы, каких не задавала Кейт, но в том-то и заключалась разница, что от нее такие вопросы приходились ему по душе. Из покинутой им Венеции Деншер привез с собой решимость считать, что Милли для него уже нет на свете, – это был единственно мыслимый для поддержания его духа способ пережить время ожидания. Он покинул ее потому, что ее это устраивало и, как выражаются в Америке, не ему было «заходить дальше» положенного, что налагало на него еще более острую необходимость разобраться, как ему быть с самим собой в этот период. Тревожное ожидание причиняло ему невыносимую боль, но он не хотел придавать этому значения: менее всего он мог бы желать стать нечувствительным к страданиям Милли, однако он жалел, что не удается забыть о ее терзаемом муками сознании, распятом, как он представлял себе, на кресте ее болезни. Зная все, вынужденный оставаться в Лондоне, пока болезнь продолжалась, – как мог он жить с этим знанием? – оно делало его дни невыносимыми. Поэтому его намерением было убедить себя – каким-то способом, о котором он упоминал весьма туманно, – что смысл ожидания уже исчерпан.

– Что же фактически, – взволнованно рассуждал он, – остается мне дальше делать? Позвольте мне считать, что все это уже закончилось – как это может в любой момент случиться – и я снова стану пригоден хотя бы кому-то, хотя бы для чего-то. А так, как есть, я ни к чему и никому не пригоден, и менее всего – ей.

Он, соответственно, попытался это осуществить, насколько мог выдержать испытание, требовавшее мрачно шествовать повсюду с плотно закрытыми глазами; но его намерение было выполнено, как легко догадаться, без большого успеха и со столь же малой последовательностью. То, что он пребывает в тревожном ожидании, крылось фактически за всем, что он делал; и не было нужды слишком тщательно разбираться, чтобы понять, что если он все больше нес, как он сам это называл, к миссис Лоудер, то причиной тому было именно тревожное ожидание.

Она помогала ему держаться все время, пока проявляла умную чуткость, – и он мог видеть, что она интуитивно догадывается, чего он хочет, – а именно чтобы она не настаивала на реальности их тревог. Самым существенным приближением Деншера к успеху стало, таким образом, то, что он, за неимением ничего лучшего, оказался пригоден тетушке Мод; ее общество успокаивало ему нервы, хотя они, оба вместе, лишь делали вид, что выпроводили свою трагедию вон. Они говорили об умирающей девушке в прошедшем времени; они не произносили ничего хуже того, что она была невероятно значительна. С другой стороны, однако, – и это не способствовало полнейшему умиротворению Деншера – они оба уверенно соглашались, что «значительна» и есть то самое слово. Именно это – такое признание – делало Деншера наиболее однообразным: в беседах с нею он постоянно возвращался к этому, говоря об этом, старался затянуть время и, в частности, как мы заметили, описывал свое величайшее личное впечатление так, как никогда не описывал его Кейт. Было прямо-таки похоже, что тетушке Мод доставляет удовольствие такое совершенство страдания: она сидела перед ним, словно смотря сцену в пьесе, которую он не мог не представлять ей, как могла бы сидеть в задних рядах партера или на балконе жена достойного горожанина и смотреть спектакль, заставляющий зрителей плакать. Сильнее всего ее волновало то, как, должно быть, бедная девочка хотела жить.

– Ах да, правда – она хотела, она так хотела! А почему бы, ради всего святого, ей этого не хотеть, когда у нее было столько всего, что наполняло ее мир? Да только денег одних у нашей дорогой бедняжки, если не слишком отвратительно с моей стороны упоминать об этом в такое время…!

Тетушка Мод деньги тем не менее упомянула, а Деншер отнесся к этому с пониманием – ибо они придавали поэтичность той жизни, за которую так держалась Милли, той жизни, какая у нее «могла бы быть»: вот на чем умолкла добрая дама, растроганная до слез. У нее имелось собственное представление о таких возможностях, о том, как она сама использует их, устраивая свою жизнь в обществе, и поскольку у Милли подход к деньгам был в конечном счете таким же, как у нее, чем иным оказывалась жестокость происходящего, как не жестокостью – в некотором роде – по отношению к ней самой? Это выяснилось, когда Деншер определил как нечто устрашающее ни с чем не сравнимый ужас их юной приятельницы перед надвигающимся концом, хотя она непрестанно старалась его подавлять; ужас ее тем не менее часто становился темой их бесед, так как, определяя его этими словами, Деншер находил для себя странное облегчение. Он позволял этому определению живую наглядность, словно придерживаясь здесь принципа, хотя бы мысленно, «не увиливать». Милли со всею страстью лелеяла свою мечту о будущем, но, оказавшись разлучена с ней, не кричала, не плакала, а безнадежно, ужасно молчала, словно – как можно было бы себе представить – какая-нибудь из благородных жертв Французской революции, разлученная с неким предметом, сохраняемым для сопротивления. Деншер, в менее горячие моменты, так рисовал ситуацию в беседах с миссис Лоудер, однако пока еще не случалось моментов, недостаточно горячих, чтобы так же рисовать ее в беседах с Кейт. И это был, так сказать, фасад, представлявший Милли как героическую личность, и представлен он был с величайшим героизмом: тетушка Мод поняла это по тому, как он с девушкой расстался. Он допустил, чтобы миссис Лоудер узнала, ради абсолютного прославления этой девушки, как она его принимала в тот последний раз: эффект был абсолютно положительный, поскольку Милли и в самом деле выглядела совершенно как принцесса, какой ее всегда считала – и как всегда называла – миссис Стрингем.

Перед камином в большом салоне – салон весь в арабесках и херувимах, весь парадность и позолота, весь в этот час прогрет лучами осеннего солнца – было продемонстрировано ее состояние, о котором идет речь, а ситуация сложилась, ну – сказал Деншер, прямо в угоду изысканности лондонских сплетен, – весьма возвышенная. Его сплетня – ведь к этому как раз и свелось на Ланкастер-Гейт – оказалась не менее изысканной, поскольку ему удалось воспользоваться прозрачной серебристой завесой, хотя, с другой стороны, эта завеса, так им применяемая, никогда не бывала слишком сильно отдернута. Впрочем, он и сам, кстати сказать, порой воспринимал эту сцену словно с книжной страницы. Он видел молодого человека где-то вдали, в непостижимых отношениях, видел его замолкшим, бездеятельным, даже задержавшим дыхание, лишь едва понимающим, лишь наполовину сознающим, что надвигается нечто огромное, и пытающимся держаться изо всех сил, чтобы не утратить этих отношений. Молодой человек, увиденный им в такие моменты, был слишком далек и слишком ему чужд, чтобы возможно было правильно определить, кто он такой; и все же позже, извне становилось очевидно, что это его лицо – лицо, которое Деншер всегда знал. И тогда, одновременно, ему становилось ясно, что́ именно сознавал тот молодой человек, и после этого день за днем ему приходилось осознавать, как мало из этого он утратил. Сейчас, здесь, с миссис Лоудер, он все собрал, он осознал все – все, что передавалось между ними от одного к другому в молчаливые промежутки, когда, оставив предмет пристального внимания обоих, они обменивались взглядами, исполненными глубокого понимания. Оно было лишь настолько глубоко, насколько позволяло их теперешнее общение, но достаточно глубоким, когда его собеседница улавливала суть. А суть заключалась в том, что с Деншером произошло что-то слишком прекрасное и слишком для него священное, чтобы это описать. С вновь обретенным пониманием он знал, что был прощен, приобщен, даже благословлен; однако он не мог облечь это в слова. Это потребовало бы объяснения – фатального для веры в него миссис Лоудер – о характере вреда, причиненного Милли. Так что, если говорить о сцене из спектакля, они всего лишь стояли у входа. У них создалось ощущение собственного присутствия внутри – они почувствовали напряженную тишину и неподвижность, общение их стало более глубоким; и тут оба они повернулись и пошли прочь.

Для нашего обеспокоенного друга это стало к концу недели просто нормальной реакцией, так что в одно прекрасное утро он проснулся с таким острым ощущением, что сыграл некую роль, что ему понадобилось все самоуважение, чтобы это ощущение побороть. Он ни в коей мере не утверждал на Ланкастер-Гейт, что, как человек преследуемый – преследуемый неотвязными воспоминаниями, – он стал безопасен; но та мера, в какой миссис Лоудер принимала, одобряла и толковала его новый облик, практически налагала на него всю тяжесть подобного утверждения. То, чего он сам ни в коей мере не утверждал, непрестанно утверждалось ее манерой поведения: она считала его столь поглощенным воспоминаниями и столь безопасным, что не придавала ему значения. Однако к его услугам для благой цели всегда был такой элемент, как честность, и он к тому времени, как оделся, успел принять план поправок.

Они стояли уже у самого порога Рождества, но это Рождество, как и во многие другие годы в Лондоне, было огорчительно мягким: мягок был неподвижный воздух, свет был мутен и сер, огромный город казался опустевшим, а в Парке, где зеленела трава, где паслись овцы, где щебетало множество птиц, прямые дорожки уходили в медлительность и уединение укрытых туманом аллей. В это утро Деншер, еще не выйдя из дому, крепко держался решения пойти на жертву ради сохранения собственной чести; с этим решением он отправился на ближайший почтамт и зафиксировал его в телеграмме. Более того, он думал о своем поступке как о жертве только потому, что он, по некоторой причине, ощутил это как усилие. Характером «усилия» наделило его поступок предполагаемое сопротивление Кейт, не менее вероятное, чем по поводу прошлых просьб: именно поэтому – возможно, того не сознавая, – он постарался сделать телеграмму убедительной. Телеграмма – как напоминание о часах нежности – могла показаться молодой женщине за почтовой конторкой довольно загадочной, однако там было много всего, так или иначе говорившего о богатстве порывов и стоившего ему целых два шиллинга. Несколько позже в тот же день, когда в Парке он мерил шагами одну из их давних любимых аллей, какой-нибудь циничный критик мог бы предположить, что молодой человек обдумывает возможность каким-то образом вернуть свои деньги. Деншер ждал. Но ему приходилось ждать и прежде: Ланкастер-Гейт был угрожающе близок – рукой подать, но Кейт ведь раньше шла на риск, пренебрегая этой угрозой. К тому же риска теперь стало существенно меньше благодаря странному повороту в их отношениях; вопреки этому, медля и вглядываясь сквозь туман, Деншер казался гораздо мрачнее.

Кейт наконец пришла, с той стороны, откуда он ее меньше всего ожидал, словно она шла от Мраморной арки: однако приход ее уже являлся ответом – и это было великое дело; ответ читался на ее лице и был ему так по душе, даже после ответов тетушки Мод, как с самого возвращения в Лондон не было ему по душе ничто другое. По правде говоря, на его телеграмму Кейт не ответила, и, поскольку она запаздывала, он начинал уже опасаться, что, интуитивно предполагая, на чем он снова собирается настаивать, она могла принять решение – впрочем, не такое уж для нее легкое – лишить его этого шанса. У него, конечно, будут – она это знала – еще другие шансы, но этот она, по-видимому, сочла особенно опасным. Это, как чувствовал и сам Деншер, как раз и было причиной, почему он так все подготовил, и он радовался даже, когда ждал, тому, что́ могли создавшиеся условия сказать ему об их более простых и значительно лучших временах. Пусть это был самый короткий день года, он мог бы, нет, он реально оказался на том же самом месте, по капризу природы, столь же пригодным для их цели, как послеполуденные часы тех солнечных дней, когда они устраивали свои первые свидания. У Деншера на виду то одно, то другое дерево на зеленой траве простирало обнаженные ветви над парою стульев, где когда-то они с Кейт имели обыкновение сидеть и где теперь – ведь они и правда могли посидеть здесь – они сумели бы вместе восстановить в памяти чистоту и ясность их лучших времен. Как бы то ни было, именно это и читалось на лице Кейт, когда своей стремительной походкой она приближалась к Деншеру. Стремительные ее движения, все более приближавшие девушку к нему, с самого начала, надо сказать, очень ему помогли, хотя бы тем, что заново продемонстрировали, как невероятно прекрасно она выглядит. Так оно и бывало всегда, он, разумеется, помнил этот, вовсе не редкостный, феномен, что в определенные моменты он всегда чувствовал, что Кейт еще прекраснее, чем когда-либо раньше: одним из таких моментов, например, все еще живущих в его памяти, было ее появление, под бдительным оком тетушки, на Ланкастер-Гейт во время обеда после его приезда из Америки; другим – то, как она выглядела там же всего два воскресенья тому назад, – тот ее свет, поразивший глаза, привезенные им из Венеции. Вот и сейчас, пока протекала минута или две, он ощутил, как ощущал в тех, других случаях, смутный страх перед особой печатью судьбы, явленной ему в эти моменты.

Чем бы это ни определялось, по мере того как он припоминал иные часы, сейчас оно оказалось прямо связано с впечатлением, по правде говоря, произведенным на него за прошедшую неделю не однажды, только теперь значительно усилившимся. Это впечатление он успел отметить и определить: это было впечатление об отношении его подруги к той мере, в какой сам он откликался на душевное гостеприимство миссис Лоудер, на что Кейт никак не могла не обратить внимания. Она обратила на это внимание и прелестно выказала ему, что так оно и есть, облекшись в честь этого в тончайший оттенок напускной безмятежности, почти веселости, по поводу работы времени. Конечно, все относительно в том мраке, в котором они теперь живут; однако в ее снисходительности к тому, как он отличает своим доверием тетушку Мод, прозвучала почти веселая нотка. Всем своим видом Кейт не просто одобряла – освящала такое отличие, хотя могла бы счесть его оскорбительным по отношению к ней самой; и действительно, ничто более, чем такая демонстрация, даже если бы Деншеру это было нужно, не смогло бы показать ему всю меру ее превосходства. Несомненно, что именно это превосходство в сумрачный зимний полдень придает плавную решительность ее походке и очаровательную отвагу ее взгляду – отвагу, сделавшую ее взгляд еще глубже, когда Деншер очень скоро подошел к тому, чего хотел. Как только она к нему приблизилась, он промедлил не долее, чем понадобилось, чтобы, продев ее руку под свой локоть и повернув туда, куда они поворачивали прежде, сказать ей, что он не станет притворяться, будто в последнее время у него не случаются такие минуты, когда он не верит, что еще когда-нибудь он будет так же счастлив. Кейт ответила, не спрашивая о причинах его сомнений, что, какими бы они ни были, сама она горячо верит в их великое счастье, если только у них хватит терпения; хотя в то же время ничего не может быть ей дороже его идеи устроить такую прогулку. Конечно, при том, что происходит вокруг них, приходится делать вид, что им невозможно встречаться дома. Кейт говорила об их возможностях так, словно никакого урона они не понесли. Деншер тем не менее вскоре дал ей понять, что не желает, чтобы теперешняя возможность понесла хоть малый урон, и в тихом уголке под огромным зимним деревом он позволил своей страстной просьбе вырваться наружу.

– Мы сыграли нашу страшную игру и проиграли. В результате мы обязаны самим себе, обязаны нашим чувствам к самим себе и друг к другу не медлить, не ждать более ни одного дня. Наш брак – как-то коренным образом, неужели ты не видишь? – поставит на свое место все, что сместилось, и я не могу даже выразить тебе, какое нетерпение меня одолевает. Нам надо только объявить об этом, и это сразу снимет всю тяжесть.

– «Объявить» об этом? – спросила Кейт. Она говорила, вроде бы не понимая, хотя выслушала его без замешательства.

– Ну, тогда – осуществить это. Завтра, если тебе угодно. Сделаем это и объявим как об уже сделанном. Это самое малое, что мы можем, – после этого уже ничто не будет иметь значения. Мы окажемся так правы, – сказал Деншер, – что станем сильны. И станем дивиться нашему былому страху. Он покажется нам отвратительным безумием. Это покажется нам дурным сном.

Кейт смотрела на него не дрогнув – тем же взглядом, с которым явилась на его зов, однако сейчас он чувствовал в ясности этого взгляда странный холод.

– Дорогой ты мой человек, что это с тобой случилось?

– Да то, что я не могу больше это выносить! Вот и все, что случилось. Что-то во мне оборвалось, что-то сломалось, и – вот он я, весь тут. И таким, какой я есть, ты должна меня принять.

Деншер видел, как она некоторое время старалась сделать вид, что размышляет над его словами; но видел он и то, что она над ними не размышляет. Однако он видел, чувствовал – слышал в ее ясном голосе, – что она старается быть с ним как можно добрее.

– Видишь ли, я никак не пойму, что, собственно, изменилось? – Она улыбалась широкой, странной улыбкой. – Мы с тобой так хорошо шли вперед вместе, а теперь ты вдруг захотел меня бросить?

Он мог только беспомощно взирать на нее.

– Ты называешь это «так хорошо»? Ну и манера же у тебя выражаться, честное слово…!

– Я называю это «совершенно безупречно» – с моей собственной, оригинальной точки зрения. Я – там же, где была, а тебе следует привести мне причину получше, мой дорогой, почему ты не там же. Мне кажется, – продолжала она, – что мы правы в том, что существует между нами, только пока ждем. Не думаю, что нам очень хочется выказать себя дураками.

Она говорила, и Деншер принимал ее неколебимую логику; от этого ему было как-то спокойно и необычайно безнадежно видеть Кейт, стоящую рядом, видеть, как она дышит этим мягким, полным воспоминаний воздухом. Он привел ее сюда, чтобы она размякла, расчувствовалась, она же осталась нечувствительной, и, более того, случилось это вовсе не потому, что она не поняла. Она понимала все, даже то, что он отказывался понимать; и у нее были свои резоны, глубоко скрытые: это ощущение вызывало у него чуть ли не тошноту. И у нее опять-таки появилась на губах та странная, многозначительная улыбка.

– Конечно, если дело в том, что ты действительно знаешь что-то такое…?

Она представляла себе и считала вполне возможным, что он знает, он это видел. Но он вовсе не знал, что она имеет в виду, и только мрачно глядел на нее. Однако его мрачный вид нисколько ее не расстроил.

– Тебе, я думаю, что-то известно, и только твоя деликатность не позволяет тебе сказать мне об этом. Деликатность твоего отношения ко мне, мой милый, чуточку перехлестывает через край. Моя деликатность не помешала бы мне это услышать, так что если ты можешь сказать мне, что ты знаешь…

– То что? – спросил он, так как Кейт не сказала, что от этого зависит.

– Да то, что тогда я поступлю так, как ты хочешь. В таком случае – я вполне допускаю – нам нет нужды ждать, и я понимаю, что ты имеешь в виду, считая, что с нашей стороны уместнее будет не ждать. Я даже не попрошу у тебя доказательств, – продолжала она. – Мне достаточно твоей внутренней уверенности.

В этот момент его окатило словно вдруг прорвавшейся мощной волной. Смысл ее слов стал ясно виден, столь же ясно, как кровь, бросившаяся ему в лицо, как только он ее понял.

– Я ничего не знаю, ровным счетом ничего.

– Даже представления не имеешь?

– Даже представления не имею.

– А я бы согласилась, – сказала Кейт. – Я объявила бы об этом завтра, нет, сегодня, я бы тотчас пошла домой и объявила бы об этом тетушке Мод – как об идее. Как об идее, исходящей прямо от тебя. То есть – о твоей собственной идее, предложенной мне от чистого сердца. Вот так-то, мой милый! – И она опять улыбнулась. – Вот что я называю действительно пойти тебе навстречу.

Если это так и называлось, значит с его просьбой было покончено, и ему оставалось лишь стоять там, со своей тщетно проявленной страстью – ведь с самого утра он действовал в порыве возвышенной страсти, – все еще отражавшейся на его лице. Кейт повернула все произошедшее, как ей самой было угодно – и исходящую от него идею, какой у него не было, и идею, какая у него была, и недостаток у него настойчивости, когда в ответ ему был брошен тот вызов, и его ощущение личного присутствия Кейт, и его чуть ли не ужас перед ее логичностью. Все это вызвало в нем смешение чувств, похожее на гнев, который, однако, тотчас обернулся просто холодной мыслью – мыслью, повлекшей за собою что-то еще и явившейся ему точно новая, неясная заря. Это затем повлияло и на нее, и ее охватил порыв, один из тех, что прежде своей искренностью всегда спасали их отношения. Когда Кейт подошла к нему совсем близко, когда, положив ему на плечо руку, заставила его опуститься вместе с ней – а она тут же наклонилась к нему – на памятную им пару стульев, она непреодолимо помешала, не позволила его страсти пропасть втуне. Теперь она обрела власть над этой страстью.

III

Деншер сказал ей там, в Парке, когда Кейт бросила ему по этому поводу вызов, что с ним ничего не «случилось» такого, что могло вызвать его страстную к ней просьбу, – не случилось с тех пор то есть, как он по приезде рассказал ей о последних событиях в Венеции. Однако в течение нескольких дней, приведших его к рождественскому утру, ему стало довольно ясно – а он теперь готовился снова найти способ увидеться с Кейт вне дома, – что в этом отношении в нем все же заметна какая-то перемена. В этом смысле что-то и правда «случилось» с ним, и, потратив всю ночь на размышления, он пришел к выводу, что более, если не прежде всего, перемена выражалась в непреложном и немедленном возрождении его прежней внутренней связи с Кейт. Сам этот факт зримо встал перед ним, в его тесной квартирке, накануне Рождества, хотя и не сразу повлияв на него так, чтобы подсказать нашему молодому человеку возможные последствия. Поскольку он тут же, да и в последовавшие за тем часы, постарался оценить значение этого факта – а процесс этот сделал его ночь безжалостно бессонной, – подразумевавшиеся возможные последствия оказались многочисленными до умопомрачения. Он весь был занят этой проблемой, его дух был занят ею, его ум и воображение, его душа, его чувства никогда еще не были заняты так полно и интенсивно. Трудность для него в этот момент заключалась в том, что он оказался лицом к лицу с альтернативами, и вопрос был едва ли в том, чтобы одну из них предпочесть другой. Альтернативы не располагались в таком пространстве, где их возможно было бы сравнивать и о них судить: они, по странной прихоти, находились совсем рядом, словно пара чудищ: их жаркое дыхание и взгляд огромных глаз – каждого чудища отдельно, с его отдельной стороны, – Деншер мог чувствовать на каждой своей щеке. Он видел их обоих одновременно, только глядя прямо перед собой; вот почему его волнение было неподвижным – в те медлительные ночные часы оно не стало стимулом для беспокойных движений. Вернувшись из Парка, Деншер долго лежал на диване, на который он, выключив одним касанием белый свет не любимого им устройства, тут же и бросился не раздеваясь. Коротая оставшиеся часы ночи, он пристально всматривался в бесплодно угасший день; а с приходом рождественской зари, поздней и серой, вдруг почувствовал, что вроде бы обрел решимость. Расхожая житейская мудрость подсказала ему, что сомнительное благополучие не есть действие и, вполне возможно, что более всего ему помогла расхожесть такого утверждения. В его случае ничего похожего на благополучие не было – еще никогда в его жизни не случалось, чтобы этого было так мало: подобная ассоциация, от одного примера к другому, теперь способствовала его выбору. Приняв ванну и позавтракав, он взялся действовать, следуя этому значительному и редкостному фактору, который, как он понимал, был признаком переживаемого им кризиса. Вот почему, одевшись более тщательно и официально, словно собравшись в храм, он вышел в пасмурный, но теплый рождественский день.

Как оказалось, действие для нашего молодого человека, когда дело дошло до дела, представляло некоторую сложность. Нам следовало бы знать, шагая рядом с ним, что его главным и окончательным решением вовсе не было постучаться в дверь сэра Люка Стретта; и все же этот шаг, хотя и не самый главный, был не менее неотложным. Главным же его решением было другое, к которому, раз уж он взялся за это дело, добавилось нетерпение; однако Деншер чувствовал, что тут придется пойти на компромисс с, по-видимому, слишком ранним часом. Эта причина, а также тот фермент, что вызвал в нем столь бурное брожение, были виной тому, что он не взял кеб, не говоря уже об отсутствии кебов в хмурой праздничной пустыне Лондона. Великолепная площадь сэра Люка находилась не близко, однако Деншер прошел все это расстояние, не увидев ни одного экипажа. Так у него оказалось время пересмотреть свой взгляд – взгляд, по которому случившееся почти сутки тому назад не то чтобы резко уменьшило свою остроту, но в только что упомянутую сложность ему в течение нескольких следующих минут пришлось включить еще один пункт. У дома сэра Люка, когда Деншер к нему подошел, стояла одноконная карета, при виде которой сердце молодого человека так сжалось, что он был вынужден на секунду замереть на месте. Остановка длилась недолго, но все же достаточно долго, чтобы его, словно вспышкой света, осенила догадка, от ясности которой у него перехватило дыхание. Эта карета, в такой час и в такой день, по всей вероятности – собственная карета сэра Люка, потрясла его как знак, что великий врач вернулся. Это, в свою очередь, могло доказывать что-то еще, и еще более убедительно, и он вдруг понял, что бледнеет от воздействия двойного предчувствия. Мысль его на миг отскочила назад, словно ядро, столкнувшееся в воздухе с другим ядром: он смотрел в глаза той истине, что гораздо сильнее, чем увидеть Кейт Крой, ему хотелось увидеть свидетеля, только что явившегося из Венеции. Он совершенно определенно желал оказаться в его присутствии и услышать его голос – это было словно взрыв в сознании, породивший упомянутую вспышку света. К его счастью, тут последовало нечто, загасившее эту вспышку. Деншер вдруг, в ту же минуту, заметил, что лицо кучера на облучке кареты ему знакомо, хотя, насколько он помнил, ему никогда прежде не случалось видеть карету сэра Люка. Просто карета, когда он подошел поближе, оказалась каретой миссис Лоудер; лицо человека на облучке он, приходя и уходя из дома на Ланкастер-Гейт, мельком видел ожидающим у входа. И тут к Деншеру пришло спокойствие: владелица Ланкастер-Гейт, подчинясь стремлению, не столь далекому от его собственного, самолично явилась за новостями и явно теперь выслушивала эти новости, поскольку карета ее ждала. Следовательно, сэр Люк вернулся – только у него теперь сидела миссис Лоудер.

Это последнее соображение привело к тому, что Деншер снова промедлил, а пока он медлил, кое-что еще пришло ему на ум. Это ощущалось, виделось во всем, при его новом понимании ситуации: это была ситуация высокого нервного напряжения, а в таком случае, чтобы узнать все поскорее, Кейт могла приехать сюда вместе со своей тетушкой. Предположение, что тогда она, вполне вероятно, могла остаться ждать в карете, возымело тот эффект, что, прежде чем Деншер успел себя сдержать, он оказался перед окошком экипажа. Не здесь хотел он увидеть Кейт, однако, если она была в карете, он не мог притвориться, что ее не заметил. В следующий миг он, однако, обнаружил, что если кто-то и сидел там, то никак не Кейт Крой. Оказалось – и это был для него весьма чувствительный шок, – что это та самая персона, чье узнаваемое лицо явилось ему в последний раз за прозрачной витриной кафе в Венеции. Великолепное стекло кафе Флориана было материалом значительно более прозрачным, чем, даже при опущенном стекле в окошке кареты, сумрачный воздух лондонского Рождества; тем не менее обмен взглядами узнавания меж двумя мужчинами смог состояться. Деншер почувствовал, что его взгляд застыл от потрясения, а это – хотя он тут же обратил к карете спину, – по-видимому, столь часто повторялось, что превратилось как бы в его особую привилегию. Он взошел по ступеням крыльца и тронул звонок с острым ощущением, что этот приятель Кейт привычно наблюдает за ним, и всегда с позиций, почти оскорбительно выгодных. На какое-то время он забыл про тот случай, когда поощряемый молодой человек некоторым образом способствовал уходу человека расстроенного, поскольку сейчас лорд Марк вовсе не казался более расстроенным, чем выглядел тогда, за столиком кафе. Деншер полагал, что сам он выглядит праздношатающимся, тогда как лорд Марк всегда вполне уютно устроен. Деншер думал о нем, несмотря на различие в их обстоятельствах, как о человеке, более уютно устроившемся теперь, чем когда-либо; более того, он думал о нем как о друге особы, с которой всего минуту назад он считал себя связанным не только внутренне. Этот человек сидел на том самом месте, где, рядом с миссис Лоудер, Деншер предполагал увидеть Кейт, и это было достаточным подтверждением. Во всяком случае, в тот самый момент дверь дома отворилась и перед Деншером возникла миссис Лоудер. Это уже было что-то – по крайней мере, это не была Кейт! Тетушка Мод была здесь собственной персоной, во всем блеске своего изобилия; с абсолютным присутствием духа она не только решила, что лорд Марк, там, в карете, не имеет значения, но и твердым заявлением, брошенным через плечо, помешала дворецкому сэра Люка остаться слушать ее беседу с джентльменом, позвонившим в дверь.

– Я сама все скажу мистеру Деншеру, вам незачем ждать! – И беседа потекла, незамедлительно и изобильно, прямо на ступенях крыльца. – Он приезжает прямо из Венеции, завтра, рано утром. Я не могла не приехать, чтобы узнать.

– Я, как и вы, тоже не мог, – просто сказал Деншер. – По пути к Ланкастер-Гейт, – добавил он.

– Это мило с вашей стороны, – тускло улыбнулась она, и он увидел, что выражение ее лица соответствует ее улыбке.

Вместе с тем, что она только что сказала, это заставило его понять все, и он стоял, воспринимая новость, в атмосфере необыкновенного, зловещего, почти профессионального сочувствия, уже ставшего ей свойственным как способ общения с ним, а теперь получившего новый накал.

– Ну, получили вы вашу новость?

Он так хорошо знал, что миссис Лоудер имела в виду, и, равно с этим, знал, что́ он «получил» и чего не получил, что, поколебавшись самую малость, дал понять, что не удовлетворен.

– Мою новость – да.

– Наша дорогая голубка, как Кейт ее называет, сложила свои чудесные крылья.

– Да, сложила.

Это было для него мучительно, но он пытался принимать ее слова так, как они предназначались, а миссис Лоудер явно принимала его формальное согласие за самоконтроль.

– Если только не правильнее будет сказать, – соответственно продолжила она, – что она распростерла их еще шире.

Он снова согласился лишь формально, хотя, как ни странно, эти слова в высшей степени подходили к образу, живущему в глубине его воображения.

– Да, распростерла их еще шире.

– Для полета – я верю в это! – к счастью более великому…!

– Верно. Более великому, – почти прервал ее Деншер, но теперь уже с видом, как он сам опасался, чуть ли не предостерегающим.

– Вы, разумеется, имели право на получение такой новости непосредственно. Нам сообщили вчера, поздно вечером. Я не уверена, что в ином случае я не отправилась бы к вам сама. Но вы направляетесь, – спросила она, – ко мне?

Деншер помедлил минутку – еще подумать, да и окошко кареты было вполне на виду. Ее звучное «ко мне», донесшееся до него сквозь теплую сырость, возымело эффект удара кулаком в грудь. Вы «укрощены», тетушка Мод?! Она и вправду была укрощена, и от меры ее укрощенности у него в этот момент странно перехватило дыхание. Его взгляду оттуда, где они стояли, было доступно отверстие, в котором могло показаться лицо сидевшего в карете, и он заметил, что его собеседница, со своей стороны, поняла вопрос, крывшийся в его взгляде, тем более что он его незамедлительно произнес вслух:

– А вы будете одна?

Его слова прозвучали как безотчетное, непосредственное отражение его состояния – образа, ярко в ней расцветшего, но это было почти лицемерием. Они прозвучали так, будто ему хотелось прийти и излить ей душу, тогда как он вовсе этого не желал. Нужда в излияниях неожиданно – с предыдущей ночи – иссякла в нем, и никогда прежде он не сознавал в себе столь глубокой сдержанности.

А миссис Лоудер тем временем отвечала ему щедро, великодушно:

– Абсолютно одна. Иначе я и представить себе не могла бы. Столько чувств, дорогой друг, слишком много всего! – То, что не сумели высказать ее уста, выразила ее рука, в следующий миг утешающе сжавшая его руку. – Дорогой друг, дорогой друг! – Она была глубочайшим образом «с ним» и стремилась помочь еще больше, что заставило ее тут же продолжить: – А может быть, вы сегодня вечером, ради скорбного – а как же сейчас иначе! – Рождества, пообедаете со мной tête-à-tête?

Это облегчало ситуацию, откладывая разговор с нею – и в этом была вся разница – на несколько часов; однако тут крылась для него какая-то загадка. Тем не менее это нисколько не ослабило для него необходимости проявить осторожность.

– Вы не против, если я отвечу вам не сразу?

– Ни в коей мере – оставим вопрос открытым: будет так, как подскажет вам ваше чувство, и вам даже не нужно ничего мне сообщать. Добавлю только, что сегодня – именно в такой день! – я в ином случае буду сидеть дома в одиночестве.

Теперь он, по крайней мере, мог спросить:

– Без мисс Крой?

– Без мисс Крой. Мисс Крой, – пояснила миссис Лоудер, – проводит Рождество в лоне более родственной семьи.

Она не успела еще закончить фразу, как Деншер испугался того, что может выказать его лицо.

– Вы хотите сказать, что она вас покинула?

Лицо тетушки Мод, надо сказать, откликнулось на вопрос миной, в которой он увидел отражение событий. В тот же момент это дало ему уверенность, какой он не чувствовал никогда прежде, что, с тех пор как он узнал этих двух женщин, ни одна из них не признавалась и не упоминала о напряженности или о более серьезном кризисе, какой мог существовать в их отношениях: как раз это и служило доказательством несравненного умения Кейт управлять своим суденышком. Положение дел, отразившееся на лице миссис Лоудер, высветило, по контрасту, поверхностный характер их согласия, что впоследствии, когда Деншеру хватило времени поразмыслить над этим, снова представило его взору искусство, особый дар любимой девушки, им в ней увиденный, так близко ему знакомый и определяемый им как ее «талант жить». Мир за протекшие день или два, с тех пор как они виделись в последний раз, был явно нарушен; разногласия, крывшиеся в самой глубине, оставались там благодаря столь же глубокой дипломатичности Кейт, но теперь выплыли на поверхность из-за необычайного потрясения, с которым, как чувствовал вдобавок ко всему наш молодой человек, было как-то связано присутствие лорда Марка, удивительное в такой час и в такое время года. Упомянутый талант жить, как Деншеру тут же пришло в голову, по-видимому, равным образом проявился и в теперешнем разрыве или в том, что там еще могло произойти: тетушка Мод пережила, насколько он мог судить, нервное напряжение, а не удар. Однако наша милая дама шла в ногу с его поспешными размышлениями:

– Она отправилась вчера утром – и притом без моего одобрения, в чем я не боюсь вам признаться, – к ее сестре, миссис Кондрип, если вы знаете, о ком я говорю, которая живет где-то в Челси. Моя другая племянница и ее дела – подумать только, что в такой день приходится говорить об этом! – наше вечное беспокойство; так что Кейт в результате – ну, скажем, некоторых событий! – просто туда вызвали. Мое-то представление таково, что в результате таких событий она – в ее теперешней ситуации – вообще ничего или почти ничего делать не должна!

– И Кейт с вами не согласилась?

– И Кейт со мной не согласилась. А когда Кейт с тобой не соглашается…!

– Ох, могу себе представить!

Он достиг уже такой точки на шкале лицемерия, что вполне мог спросить себя, какое значение имеет теперь чуть больше лицемерия или чуть меньше? Кроме того, его намерение – решение, им принятое, – требовало, чтобы он знал. Шаг, совершенный Кейт, если об этом ничего не узнать, мог лишить его самообладания, а страх Деншера перед такой возможностью к этому времени стал прямо-таки суеверным.

– Надеюсь, вы не имеете в виду никаких катастрофических событий?

– Нет, они всего лишь отвратительны и вульгарны.

– Ох! – произнес Мертон Деншер.

Рана миссис Лоудер, все еще вполне очевидная, нашла в ее излияниях Деншеру целебный для себя бальзам.

– К их великому несчастью, у них – как вам, вероятно, известно – ужасно отвратительный отец.

– Ох! – снова произнес Деншер.

– Он такой никудышный, что даже имя его называть не стоит, но он неожиданно заявился к Мэриан, и та завопила о помощи.

Это сильно озадачило Деншера, и его любопытство на миг заключило компромисс с его благоразумием.

– Заявился к Мэриан? За деньгами?

– О, за ними, разумеется, как обычно. Но в это благословенное время года еще и ради убежища, чтобы где-то укрыться, ради безопасности, бог знает ради чего еще! Он там, эта скотина. И Кейт там, с ними. И вот это, – завершила миссис Лоудер, спускаясь по ступеням, – и есть ее Рождество.

Она снова задержалась, стоя у подножья лестницы, пока Деншер придумывал ответ.

– Пожалуй, ваше в конечном счете несколько лучше.

– По крайней мере, оно благопристойнее. – Ее рука снова сжала его руку. – Но что же это я рассказываю вам о наших бедах?! Приходите, если сможете.

Он слабо улыбнулся:

– Спасибо. Если смогу.

– А теперь, я полагаю, вы направитесь в храм?

Она задала этот вопрос с самым добрым намерением, как бы желая наметить для него путь – в духе ее обычной поддержки, – несколько более соответствующий его целям, чем то, что она ему предлагала. Он воспринял это как завершение обоюдных попыток выразить свое потрясение, так что, по всей видимости, нашел ее намек вполне своевременным.

– Ну да, пожалуй, я так и сделаю, – после чего, поскольку дверь кареты при приближении дамы была отворена изнутри, он счел для себя возможным обратить к карете спину. Он услышал, как позади него резко захлопнулась дверь и карета двинулась в направлении, противоположном его собственному.

Однако фактически в этот момент никакого собственного направления у Деншера не было; несмотря на это, минут десять спустя он обнаружил, что шагает прямо на юг. Это, как он позже признал, оказалось вполне удачным, ибо, еще когда тетушка Мод в конце концов заговорила, у него в голове моментально сложилось представление о необходимом ему курсе. Ничто иное не было открыто ему так, как необходимость последовать за Кейт, ничто не было более заметным, чем воздействие сделанного ею шага на обуревавшее Деншера чувство. Ее сложности, прозвучавшие, при всех прочих обстоятельствах, просто ужасно, – чем иным они были, тысячи и тысячи раз, как не его личными сложностями? Сейчас его дело – позаботиться о том, чтобы, не потеряв лишнего часа, они заняли должное место в его жизни. И он, соответственно, держался бы этого курса, если бы вдруг не вспомнил, что только что солгал – это слово, когда он им пользовался, странным образом приносило ему облегчение – миссис Лоудер даже в большей мере, чем требовалось. В какой храм он направлялся, в какой храм мог он пойти, с нервами в таком состоянии? – он резко остановился, задав себе этот вопрос, как уже раз остановился при виде кареты миссис Лоудер. И все-таки странным образом в нем зародилось желание, чтобы его слово не было произнесено напрасно. По счастливой случайности, как раз тогда он очутился на Бромптон-роуд, его озарила внезапная мысль, что здесь недалеко – Оратория. Ему надо лишь повернуть в другую сторону, и он окажется прямо перед ней. У дверей храма через несколько минут его идея была – так ему пришло в голову – реально освящена: толкнув дверь, он обнаружил, что находится у самого пика великолепной службы – об этом говорила толпа, переполнявшая храм; все сверкало и звучало, доносясь из пространных глубин, в сиянии алтарных огней, в то нарастающем, то затихающем звучании органа и хора. Это не гармонировало с его сегодняшним днем, но в этом было меньше дисгармонии, чем в других событиях, реальных или возможных. Коротко говоря, Оратория вполне подходила для того, чтобы поддержать в нем бодрость духа.

IV

Так что вся разница заключалась в том, что послеполуденные сумерки – сумерки, наступившие в слишком ранний час, – уже совсем сгустились, когда Деншер постучал в дверь миссис Кондрип.

Из храма он зашел в свой клуб, не желая явиться в Челси во время ланча и вспомнив, что ему следует попытаться устроить себе трапезу самостоятельно. Сделав это, пусть и не вполне удачно, он бросился в глубокое кресло в огромном полутемном пустом пространстве клубной библиотеки, где ни души – ни впереди него, ни позади – не было видно, и здесь ему удалось, закрыв через какое-то время глаза, компенсировать час из потерянного прошлой ночью сна. До этого, правда, он успел – то было первое, что он здесь сделал, – написать короткую записку, каковую он отдал, с большими трудностями и колебаниями, обнаруженному в этом рождественском запустении посыльному. Ему хотелось, чтобы записка была доставлена вручную, поэтому пришлось довольно слепо довериться руке упомянутого посыльного, поскольку тот по какой-то причине не мог вернуться с подтверждением доставки. Когда в четыре часа Деншер предстал пред лицом Кейт в маленькой гостиной миссис Кондрип, он с облегчением обнаружил, что его извещение до нее добралось. Она ожидала его и в этом смысле была подготовлена, что немного упрощало дело, если «немного» – в настоящий момент – следовало принимать в расчет. Условия, в каких Кейт теперь находилась, стали очевидны ему, хотя и не вполне ясно, с той минуты, как он вошел в дом: очевидны отчасти из-за их отличия – отличия явного и наводящего на размышления – от тех, в которых ему приходилось видеть ее до сих пор. Ему приходилось видеть ее в местах более или менее великолепных: в помпезном доме ее тетки, под высокими деревьями Кенсингтона и под легендарными расписными потолками Венеции. В Венеции же в один прекрасный день он видел ее блистательной центральной фигурой великолепной пьяццы; он видел ее, в еще более прекрасный день, в своей бедной венецианской квартирке, которая тем не менее гармонировала с нею, даже в своей бедности являя хороший вкус и благородную старину; однако обстановка квартиры миссис Кондрип, даже в этой, лучшей из ее комнат, хотя и не ужасающе убогая, выглядела почти гротескно неуместной. Бледная, печальная и очаровательная, Кейт тотчас представилась Деншеру высокой иностранной гостьей в чужой стране – чужестранкой на этой тесной улочке в Челси, – которая пытается как можно лучше справиться с трудным и неприятным эпизодом, да и с самим местом ссылки. И вовсе необычайным было то, что не прошло и трех минут, как Деншер почувствовал себя определенно менее чужим в этой обстановке, чем Кейт.

Отчасти впечатление странной неуместности – это доходило до него как бы промельками – возникало из-за общей атмосферы, в которой, казалось, ничто ни к чему не подходило, навязанной узкой комнате массивностью и количеством втиснутой туда громоздкой мебели. Предметы обстановки, украшения, несомненно, являлись для сестер реликвиями, остатками, по крайней мере для миссис Кондрип, «былой роскоши» – напоминанием о ее так называемых лучших днях. Оконные занавеси были слишком велики и тяжелы, диваны и столы затрудняли хождение, украшения на каминной полке доставали до потолка, а вульгарно вычурная люстра спускалась чуть ли не до пола: все эти вещи напоминали о прежних обиталищах сестер, служа звеньями, связующими их с их несчастной матерью. Каким бы ни было само по себе качество этих предметов, Деншер остро ощущал их воздействие, когда они, громоздко заслоняя угасание тусклого дня, чуть ли не зловеще демонстрировали ему свое уродство. Они не были способны ни проявить гостеприимство, ни пойти на компромисс: они бестактно и безвкусно настаивали на своем несогласии. Поистине, похоже было, что он обладает восприимчивостью Кейт, раз с такой быстротой уловил связь этой обстановки со всем происходящим. Но то, что он обладает такой восприимчивостью, не было для Деншера новостью, да и напоминаний об этом ему, строго говоря, в этот час не требовалось. Он лишь сознавал, благодаря очередной шутке, какие его воображение вечно с ним разыгрывало, что ему сейчас как-то по-особому жаль Кейт из-за ее теперешних осложнений: но вовсе не эта жалость вызвала его решение выйти из дому утром; а что касается его самого, он воспринял бы подобные обстоятельства, как он мог бы утверждать, гораздо легче. Он-то смог бы жить в таком месте; только вот людям с его, так сказать, темпераментом не грозило быть куда-то сосланными. По-видимому, это их относительная грубость помогает им как-то приспосабливаться ко всяким условиям. Его родное, его постоянное, его основное обиталище – оставленное им, кстати говоря, без присмотра – выглядело не менее странно, не менее невозможно, и все там было не так уж не похоже на то, что их сейчас окружало, хотя, несомненно, не в таком невероятном количестве. Более того, как только до него дошло, что Кейт ни в коей мере не была бы самой собой, если бы окружающая их здесь обстановка не оказалась настолько ей неподходящей, не создавала бы вокруг нее среду, вызывающую в зрителе жалость к ней, самый факт ее отношений с ее здешними сотоварищами одним махом стал еще и таким фактом, что, как ни странно, наполнил его одновременно и уверенностью, и тревожным ожиданием. Если он сам, только взглянув на нее здесь, почувствовал, как она чужда всему этому и насколько – как всегда – непреднамеренно иронична, как же они могли не почувствовать, какова она, и как она может не чувствовать, каковы они?!

Деншер продолжал задавать себе этот вопрос и после того, как Кейт зажгла высокие свечи на каминной полке. Это стало их единственным освещением, если не считать огня в камине, и она с суховатым спокойствием подошла к огню, который, по-видимому, в эти тревожные для них дни играл свою роль в подразумеваемом ею, за неимением ничего лучшего, представлении о добром и веселом рождественском очаге. Что касается веселья, то, строго говоря, с учетом существующих условий все их веселье только к этому и свелось. В записке своей он ничего не сообщил Кейт, кроме того, что ему нужно срочно поговорить с нею и что он надеется увидеться с ней наедине, с тем чтобы это стало возможным, однако с первого же взгляда на нее он понял, что его срочность имела для нее свою, главную ассоциацию.

– Сегодня утром мне помешали, – начал Деншер свои объяснения, – спросить миссис Лоудер, дала ли она тебе знать, хотя я так понял, что вроде бы дала; и знаешь ли, так и полагал весь день. А все потому, что меня просто потрясло в тот момент, что ты, как она мне тогда сказала, неожиданно ушла от нее сюда.

– Да, это было довольно неожиданно. – Очень аккуратная и прекрасная, Кейт сидела в неширокой полосе света от камина, сложив на коленях руки, обдумывая то, что он сказал.

А он тотчас же принялся рассказывать ей о том, что произошло у дверей сэра Люка Стретта.

– Она ни о чем не дала мне знать. Но это не важно, если ты только это имеешь в виду.

– Это лишь часть того, что я имею в виду, – сказал Деншер, но то, как он продолжал после паузы, которую Кейт пережидала молча, явно не было тем, что он недосказал. – Она получила телеграмму от миссис Стрингем, поздно вечером. Но мне бедная дама не телеграфировала. Это событие, – добавил он, – должно быть, произошло вчера, и сэр Люк, как можно понять, сразу же уехал и, никуда не заезжая, прибудет в Лондон завтра утром. Так что, насколько я могу судить, миссис Стрингем остается в полном одиночестве разбираться с завещанной ей ситуацией. Но сэр Люк, разумеется, не мог остаться, – завершил он свое сообщение.

Кейт смотрела на него, и взгляд ее пусть чуть заметно и мягко, но выказывал, что она понимает – он просто тянет время.

– Так ты получил телеграмму от сэра Люка?

– Нет. Никакой телеграммы я не получал.

– Но ведь не письмо же…? – поразилась она.

– От миссис Стрингем – нет.

Однако он и теперь не смог продолжить: такую возможность давало ему то, что Кейт воздержалась от следующего вопроса – от кого же он получил известие? Ведь, в конце концов, представ перед нею, он мог и вправду тянуть время, и, словно желая показать, что она уважает его стремление, она спросила его о другом:

– Тебе хотелось бы к ней поехать? К миссис Стрингем?

Тут он высказался вполне определенно:

– Ни в коем случае. Она там одна, но она очень многое может сделать и очень мужественна. Кроме того… – Он собирался еще что-то сказать, но остановился.

– Кроме того, – подсказала Кейт, – там ведь Эудженио? Да, конечно, как забыть Эудженио!

Она произнесла эти слова, явно стараясь, чтобы они не прозвучали слишком жестко, и он, столь же явно, проявил всяческую готовность с ними согласиться:

– Он и правда незабываем – есть столько оснований для этого! Он будет чрезвычайно полезен миссис Стрингем, ведь он способен на все. Но я собирался сказать, – добавил Деншер, – что кто-то из их американских знакомых должен бы поскорее приехать.

Так случилось, что на это Кейт могла тут же дать ему вполне удовлетворительный ответ:

– Мистер Как-его-там, человек, непосредственно и главным образом занимающийся делами Милли, – ее первый опекун, я полагаю, – только что явился туда, в ответ на последние телеграммы миссис Стрингем.

– А-а, тогда, значит, это было уже после того, как твоя тетушка разговаривала со мной в последний раз, то есть не считая сегодняшнего утра. Большое облегчение – узнать об этом. Тогда они справятся.

– О, они справятся!

И все же слова обоих звучали так, будто и тот и другая думали в основном не об этом. Кейт, однако, подошла на шаг ближе:

– Но если никто так и не прислал тебе телеграмму, что привело тебя сегодня утром к сэру Люку?

– О, кое-что другое, я тебе сейчас расскажу. Как раз это и заставило меня тотчас же искать встречи с тобой. Об этом я и пришел с тобой поговорить. Но – подожди минутку. Так много всего, такие разные чувства возникли, – объяснил он, – когда я увидел тебя здесь, в этом доме.

Говоря это, он поднялся с кресла; Кейт оставалась совершенно неподвижна. Деншер подошел к камину и, обратившись к огню спиной, слегка наклонясь, смотрел на Кейт оттуда, где стоял. Затем спросил, держась той же темы:

– Случилось что-то очень дурное? Ты поэтому здесь?

Теперь, во всяком случае, Деншер сказал достаточно, чтобы ее желание узнать больше оказалось оправданным, так что, обойдя вниманием его вопрос, она продолжала настаивать на своем:

– Ты хочешь сказать, если мне позволено спрашивать, что она сама, умирая…? – Ее лицо, потрясенное, настаивало убедительнее, чем ее слова.

– Конечно, тебе позволено спрашивать, – ответил он, помедлив с минуту. – То, что я получил, и есть, почему – как я уже сказал – я явился сюда, специально, чтобы тебе об этом рассказать. И я охотно признаюсь тебе, что решение сделать так потребовало у меня – на обдумывание – всю прошлую ночь и все сегодняшнее утро. – И он расплылся в улыбке, которая – он прекрасно сознавал это сам – могла быть воспринята Кейт как машинальная.

Казалось, Кейт стремилась показать ему, что она ведет себя с ним с большей прямотой, чем он ведет себя с нею.

– Тебе не хотелось идти?

– Это было бы самое простое, моя дорогая, – улыбка так и не сходила с его лица, – если бы все сводилось к вопросу о моем «желании». Я сказал бы, что это требовало размышлений, в самых трудных и зловещих формах, о том, что же, собственно, лучше всего сделать. В конечном счете это пришло ко мне, вовсе не принеся мне счастья.

Последнее слово явно озадачило Кейт – в свете этого слова она пристально вглядывалась в Деншера.

– Ты выглядишь расстроенным. Ты очень мучился. Тебе нехорошо.

– Да нет, мне не так уж плохо.

Но она пропустила его возражение мимо ушей.

– Тебе противно то, что ты делаешь.

– Моя милая девочка, ты упрощаешь, – теперь он стал вполне серьезен, – все не так просто, даже по сравнению с этим.

Кейт явно пыталась догадаться, что бы это могло быть.

– Я, разумеется, не могу – не имея ключа – открыть, в чем тут дело. – Она тем не менее сохраняла терпение и неподвижность. – Если Милли в такой момент могла написать тебе, это совершенно необъяснимо. И как ни пытайся понять, из самых лучших намерений на свете, все равно ничего не выйдет. – А затем, поскольку Деншер молчал, словно эта пауза могла заменить все предполагаемые объяснения, обескураживающе встававшие перед его мысленным взором, произнесла: – Ты не решил, что делать.

Кейт произнесла эти слова очень мягко, почти ласково, и он не стал сразу утверждать обратное. Но затем, бросив на нее взгляд, возразил:

– Нет, я решил. Только это зрелище – ты здесь, в этом доме, и то, что, как мне представляется, я вижу в этом для тебя…! – Его глаза, как бы подгоняемые гнетущими предположениями, то и дело перебегали от одной части гостиной к другой.

– Ужасный дом, правда? – спросила Кейт.

Это сразу же вернуло его к его собственным расспросам.

– Тебе пришлось приехать из-за чего-то ужасно неприятного?

– О, если взяться рассказывать, это может занять столько же времени, сколько то, что имеется у тебя. Пусть тебя не огорчает мой вид «в этом доме», ни то, что ты видишь – а это гораздо больше, чем вижу пока что я сама, – «в этом» для меня. И будь добр, учти, пожалуйста, что, в конце концов, если у тебя сложности, я могу испытывать ма-аленькое желание тебе помочь. Может быть, я даже смогу это сделать совершенно самостоятельно.

– Девочка моя родная, именно потому, что я чувствую это твое желание, я…! Да, я думаю, у меня большие сложности. Думаю, в этом дело. – Деншер сказал это с такой неожиданной простотой, что Кейт могла ответить на его слова лишь быстрым удивленным взглядом – что он не преминул так же быстро отметить. И сразу же «выключил» свою неопределенность. – И все-таки я не должен так думать.

Кейт выждала минуту.

– Что же, это – как ты выражаешься о моих делах – что-то ужасно неприятное?

– Ну, – медлительно ответил он, – ты сама мне скажешь, если обнаружишь, что это так. То есть если сочтешь мою идею….

Он говорил так медленно, что она подхватила:

– Ужасной?! – Отзвук раздражения – что-то вроде смешка – все же вырвался у нее наконец. – Я не могу счесть твою идею какой бы то ни было вообще, пока не пойму, о чем ты толкуешь.

Это заставило Деншера подойти ближе к делу, хотя начал он с того, что, встав на каминный коврик перед Кейт и сунув руки в карманы, вдруг повернулся в одну сторону, а затем в другую. С этими движениями в нем возникло воспоминание о другом времени – о том часе в Венеции, часе мрака и бури, когда в его квартирке сидела Сюзан Шеперд, почти так же, как сейчас перед ним сидела Кейт, и он, так же как сейчас, задавался вопросом, что он может сказать и чего сказать не может. И все же, при всех обстоятельствах, сегодняшнее событие было как-то легче. Во всяком случае, Деншер попытался приспособить к нему именно такое понимание, прекратив свои движения перед Кейт.

– Сообщение, о котором я говорю, никак не может – если вести речь о дате – относиться к этим последним дням. Хотя штемпель, а он вполне разборчив, к ним относится: но ведь даже подумать невозможно, учитывая все другое, чтобы она написала…! – Он замолк, глядя на свою собеседницу, словно она и так могла понять.

Понять оказалось легко.

– На смертном одре? – Но тут Кейт на миг задумалась. – А разве мы не согласились, что нет и не было на свете никого, подобного ей?

– Да. – И, глядя поверх ее головы, он вполне четко произнес: – Да, на свете нет и не было никого, подобного ей.

Кейт, в своем кресле, по-прежнему неподвижная, подняла глаза, чтобы через не поддающееся осознанию пространство встретить его взгляд. Когда наконец Деншер опустил глаза и их взгляды встретились, она задала еще вопрос:

– А разве дальнейшее не зависит хоть немного от того, о чем сообщение?

– Немного – возможно. Но совсем мало. Это просто какое-то сообщение, – сказал Деншер.

– Ты хочешь сказать – письмо?

– Да, письмо. Адресованное мне – ее рукой. Почерк ее – это безусловно.

Кейт задумалась.

– Ты так хорошо знаешь ее почерк?

– О, очень.

Похоже было, что его тон, как ни странно, вызвал ее следующий настойчивый вопрос:

– Ты получил от нее много писем?

– Нет. Всего три записки. – Теперь он говорил, глядя ей прямо в лицо. – И очень, очень короткие.

– Ах, сколько – не имеет значения, – ответила Кейт. – Трех строк достаточно, если ты уверен, что помнишь.

– Уверен, что помню. Кроме того, – продолжал Деншер, – я помню ее почерк и по другой причине. Мне кажется, я припоминаю, что ты показывала мне одну из ее записок – специально для этой цели. А потом она сама что-то для меня переписывала.

– О, – откликнулась Кейт чуть ли не с улыбкой, – я же не спрашиваю тебя подробно о твоих резонах. Одной важной причины вполне достаточно. – К этим словам она все же добавила, как бы не желая говорить с раздражением или с невольной иронией: – И что же, ее почерк выглядит как обычно?

Деншер ответил, словно желая улучшить эту характеристику:

– Он прекрасен.

– Да, он был прекрасен, – считаясь с его желанием, согласилась Кейт и добавила: – Ну, для нас ведь не новость, что она была грандиозна. Так что все возможно.

– Да, все возможно. – Казалось, он с поразительной охотой ухватился за эти слова. – Так я себе и говорю все время. И верю, что ты, – опять не вполне понятно объяснил он, – еще больше чувствуешь это, чем я.

Кейт ждала, что он скажет еще что-то, но Деншер, по-прежнему держа руки в карманах, снова отвернулся и на этот раз подошел к единственному в комнате окну, где занавеси, в отсутствие зажженных ламп, не были задернуты. Он всматривался в освещенный фонарями туман, с головой уходя в узкую и убогую лондонскую улочку, – ибо он чувствовал ее убогость на фоне другой своей ассоциации – так же, как он под взглядом миссис Стрингем с головой уходил в широкую перспективу Большого канала. И теперь в его сознании-свидетеле перед ним предстало, что когда в предыдущий раз его вынуждали занять подобную позицию, глубина его внутреннего сопротивления необходимости отречься от Кейт и была тем, что дало ему силы действовать. Его собеседница, ожидающая теперь его слов, в тот раз ждала, что он пообещает ей все сделать; он же тогда с гневом подумал о бессмысленности такой надежды.

Кейт, со своей стороны, в эти минуты задержала внимание на плечах и спине Деншера, которые он столь фамильярно к ней обратил, задержала внимание, как бы изучая их выражение, намекающее на до сих пор не высказанное, на отсутствующие связи, какие ей вечно приходилось выявлять. Результатом ее напряженного внимания было то, что она опять взяла управление на себя:

– Ты получил то, о чем ты говоришь, вчера вечером?

– Придя с Флит-стрит на час раньше, чем обычно, я обнаружил его на столе, среди нескольких других писем. Но мои глаза сразу, поразительным образом, увидели именно его – сразу, еще от двери. Я его узнал, понял, что это такое, даже его не коснувшись.

– Это можно понять. – Кейт слушала Деншера с уважительным вниманием. Однако тон его был настолько необычен, что она тотчас добавила: – Ты так говоришь о нем, будто так его и не коснулся.

– О, конечно коснулся! Я чувствую себя теперь так, будто с тех пор только и делаю, что его касаюсь. Я очень крепко, – продолжал он, как бы желая выразиться яснее, – держу его в руках.

– Тогда где же оно?

– О, оно здесь, со мной.

– И ты принес его, чтобы показать мне?

– Я принес его, чтобы показать тебе.

Деншер произнес эти слова так четко, что, вдобавок к другим его странностям, они прозвучали почти весело; однако он не сдвинулся с места, не сделал никакого движения, подтверждающего слова. Соответственно, Кейт могла опять-таки лишь выжидающе смотреть на него, тогда как его взгляд, каким бы странным это ни казалось, снова наполнился совсем иной мыслью.

– Но теперь, когда ты его принес, ты почувствовал, что этого вовсе не хочешь?

– Невероятно хочу! – ответил он. – Только ведь ты мне ничего не говоришь.

В ответ на это она улыбнулась ему, как мать улыбается неразумному дитяти:

– Мне представляется, я говорю тебе ровно столько, сколько ты говоришь мне. Ты ведь даже еще не сказал, почему те объяснения, какие тебе нужны, не исходят из полученного тобою документа. – И тут, поскольку он не ответил, ее вдруг озарило. – Ты хочешь сказать, что ты его не прочел?!

– Я его не прочел.

Кейт смотрела на Деншера во все глаза:

– Так как же я могу тебе с этим письмом помочь?

Он снова двинулся прочь от нее, а она по-прежнему сидела неподвижно; сделав пять решительных шагов, он снова встал перед нею:

– Сказав мне кое-что. Это что-то такое, что тебе известно, но ты не захотела мне сказать несколько дней назад.

Кейт была в замешательстве:

– Несколько дней назад?

– В первый раз после моего возвращения. В то воскресенье, когда я к вам приходил. И вообще, что ему надо от нее в такой ранний утренний час? – продолжал Деншер. – Что означает это его присутствие в ее карете?

– Да про кого ты говоришь?

– Про того человека – про лорда Марка, разумеется. Что все это знаменует?

– Для тетушки Мод?

– Да, моя милая. И для тебя. Это более или менее сводится к одному и тому же; и это то, чего ты не захотела мне сказать несколько дней назад, когда я задал тебе этот вопрос.

Кейт попыталась вспомнить их разговор несколько дней назад.

– Ты не спрашивал меня ни про какой ранний час.

– Я спрашивал, когда ты виделась с ним в последний раз – то есть до его второго вторжения в Венецию. Ты не захотела ответить, и, так как мы говорили о вещах сравнительно более важных, я не стал настаивать. Но, знаешь ли, милая моя, факт остается фактом: ты не захотела мне ответить.

Две вещи в речи Деншера, видимо, задели Кейт более, чем остальные.

– Я не захотела ответить? А ты не стал настаивать? – Она смотрела на него холодным, озадаченным взглядом. – Ты говоришь так, будто я и правда что-то от тебя утаиваю.

– Ну вот видишь, – упорно продолжал он. – Ты и теперь ничего мне не говоришь. Все, что мне нужно узнать, – все-таки пояснил Деншер, – есть ли, с твоей точки зрения, какая-то связь меж тем действием с его стороны, какое практически явилось шоком – о, вне всякого сомнения! – шоком, ускорившим для Милли то, что теперь произошло, и чем-то, что произошло до этого с ним самим. Каким образом, ради всего святого, удалось ему узнать, что мы обручены?

V

Кейт медленно поднялась на ноги: после того как она зажгла свечи и села в кресло, это стало первым сделанным ею движением.

– Ты хочешь обвинить меня в том, что именно я, видимо, ему об этом сообщила? – Она говорила не столько в возмущении, сколько в смятении и тревоге – она даже побледнела еще больше.

Видно было, что Деншер тотчас это почувствовал.

– Моя дорогая, я ни в чем не пытаюсь тебя винить, только я совершенно измучился и, кажется, вообще ничего не понимаю. Что этой скотине за дело до нас, скажи на милость?

– И правда – что ему за дело? – спросила Кейт.

Она покачала головой, словно мгновение спустя нашла возможность мягко отнестись к его неразумию. В этом для него – что практически не оставалось им незамеченным – проявлялась, наполовину непоследовательно, та ее нежность, благодаря которой ей прежде так часто удавалось в случае какого-либо разногласия склонить его на свою сторону. Того же она добивалась и теперь, и Деншер, по сути, прекрасно понимал это; тем не менее он все равно неизбежно принимал ее условия. Кейт стояла там, совсем близко к нему, что-то в ее терпеливой позе позволяло думать, что, когда он заговорил более просительно, она предположила, что он собирается ее поцеловать. Оказалось, что это не так, тем не менее его продолжающиеся расспросы стали более спокойными.

– Какие у него дела с миссис Лоудер – с десяти утра, в рождественское воскресенье?

– А что, она не сказала тебе, что он там живет? – удивилась Кейт.

– На Ланкастер-Гейт? – не меньше ее удивился Деншер. – Живет? С каких пор?

– С позавчерашнего дня. Он был там еще до того, как я ушла оттуда. – Затем объяснила, фактически признаваясь, что это нечто вовсе неуместное: – Это – небывалый случай, как и то, что сама тетушка Мод остается в Лондоне на Рождество. Но, в конце концов, это не так уж чудовищно: я же с ней вместе осталась, потому что, изо дня в день ожидая новостей, тобой привезенных, мы вовсе не хотели встречаться с множеством людей; и только оттого, что я ушла сюда, она теперь об этом жалеет.

– Вы остались, потому что думали о… Венеции?

– Конечно. О чем же еще?! – И Кейт изумительно добавила: – И еще немного – в любом случае это абсолютно справедливо в отношении тетушки Мод – о тебе.

Он вполне это оценил.

– Понятно. Очень мило с вашей стороны – во всех отношениях. Но лорд Марк, – спросил он, – он-то остался, потому что думал – о ком?

– Его пребывание в Лондоне, я полагаю, вполне банальная вещь. У него есть тут какие-то комнаты, которые ему представилась неожиданная возможность очень выгодно сдать – такая, от какой, при его откровенной, при его открыто заявленной нужде в деньгах, он, несмотря ни на что, не нашел в себе решимости отказаться.

Внимание Деншера было абсолютным.

– Несмотря ни на что? Несмотря на что же именно?

– Ну, я не знаю. Несмотря на то, скажем, что вряд ли кто-то мог предположить, что он способен так поступить.

– Пытаться достать деньги?

– Во всяком случае, пытаться мелкими, осторожными способами. Однако вполне очевидно, что, в силу каких-то причин, ему необходимо было сделать все, что только возможно. Он за два дня должен был выехать из своих апартаментов, чтобы передать их арендатору, и тетушка Мод – она пользуется его полным доверием в таких делах – сказала ему: «Тогда приезжайте на Ланкастер-Гейт, хотя бы поночевать, пока вы, как все общество, не уедете из города». Он должен был уехать из города – кажется, в Мэтчем – вчера днем: то есть это тетушка Мод мне так сказала.

Говоря все это, Кейт – ради своего собеседника – была все время как-то очень красиво, успокаивающе внушительна.

– Ты имеешь в виду, что она тебе затем так сказала, чтобы тебе не нужно было уходить из дома?

– Да, поскольку она забрала себе в голову, что в этом заключается один из моих резонов для такого поступка.

– А в этом был один из твоих резонов?

– До некоторой степени, если угодно. Но здесь их и без этого вполне хватает, как мне стало известно. Так что, – добавила она искренне, – это вовсе не имеет значения. Я рада, что я здесь, даже если все хорошее, что я могу сделать, сведется… – Она подразумевала, однако, что и это не так уж важно. – Значит, он, как ты говоришь, не уехал в Мэтчем, хотя, возможно, мог еще уехать сегодня, до вечера. Но что мне представляется наиболее вероятным и, я должна сказать, очень любезным с его стороны, так это то, что он отказался покинуть тетушку Мод, как охотно сделала я сама, оставив ее провести рождественский вечер в полном одиночестве. Если тем более он отказался от поездки в Мэтчем, то такой procéde[29] никак не может ей не понравиться. Так что не стоит удивляться, что она, в такой скучный пасмурный день, настаивает на том, чтобы прокатить его по городу. Не стану делать вид, что знаю, что там между ними может произойти, – завершила она, – но это все, что я сама в этом вижу.

– Ты видишь во всем, – откликнулся Деншер, – и всегда видела нечто такое, что я – по крайней мере, когда я рядом с тобой – принимаю как истину в последней инстанции.

Кейт смотрела на него так, будто сознательно и даже бережно извлекала жало из его оговорки; затем она проговорила со спокойной серьезностью, по всей видимости показывающей, какой прекрасной она ее находит:

– Спасибо.

Как всегда, это возымело свое действие. Они по-прежнему стояли близко, лицом к лицу, и, поддаваясь порыву, от которого он только что смог удержаться, Деншер положил руки ей на плечи, крепко, но не без нежности, сжал их и легонько ее встряхнул, как бы пытаясь выразить множество смешанных чувств и мыслей, более трудных, чем он мог высказать. Затем, наклонившись, он прижался губами к ее щеке. Миг спустя он отстранился и возобновил беспокойное хождение по комнате, тогда как Кейт, в той же позиции, в какой она принимала проявление его чувств, оставалась пассивной и неподвижной словно статуя. Это тем не менее не помешало ей – будто того, что она получила, было ей на тот момент достаточно – оказать Деншеру дальнейшее благоволение. Она спокойно установила четкую связь событий и, установив ее, снова опустилась в свое кресло.

– Я пыталась определить поточнее, что касается даты, то, что и правда случилось здесь со мной, пока ты был в Венеции. Я имею в виду разговор с ним. Он сам заговорил со мной – и заговорил откровенно.

– Ах, вот ты и попалась! – воскликнул Деншер, резко обернувшись.

– Ну, если я и «попалась», как ты элегантно это называешь, отказавшись ответить ему так, как он желал – как он настаивал, – я признаю себя в этом виновной. А тебе хотелось бы, чтобы я дала ему ответ, который удержал бы его от поездки?

Это заставило его задать довольно нелепый вопрос:

– А ты знала, что он собирается туда ехать?

– Ни до, ни после. Но боюсь, что – даже если это не соответствует твоим странным предположениям – я все равно, даже зная об этом, дала бы ему тот же самый ответ. Если эту тему я не стала затрагивать в разговорах с тобой сразу после твоего возвращения, то потому, что воспоминание об этом не вызывает у меня особой радости. Надеюсь, что, если мне удалось удовлетворить тебя по этому поводу, – продолжила она, – будет не так уж слишком попросить тебя оставить эту тему в покое.

– Разумеется, – охотно согласился Деншер, – я оставлю ее в покое. – Но в следующий же момент сказал: – Он что-то понял. Он догадался.

– Если ты имеешь в виду, – сразу же откликнулась Кейт, – что он, к несчастью, тот единственный человек, кого нам не удалось обмануть, я не могу с тобой не согласиться.

– Ну да, конечно. Но почему же он, – все-таки рискнул Деншер спросить, – «к несчастью», единственный догадавшийся? Он вовсе не отличается такой уж высокой сообразительностью.

– По-видимому, ему хватило сообразительности разглядеть тайну, загадку в чем-то, столь неестественном, как… сложившиеся обстоятельства и – когда дело дошло до дела – как моя позиция. Вот он и вывел свое умозаключение и на основе этого умозаключения взялся действовать.

Казалось, Деншер некоторое время смотрел на умозаключение лорда Марка как на уродливое пятно на лике природы.

– Неужели ему показалось, что ты его поощряла?

– Разумеется, я вела себя с ним вполне прилично. Иначе где бы мы были?

– Где бы мы…?

– Ты и я. Впрочем, что ему насчет меня показалось, вовсе не имело значения. Значение имело то, что показалось насчет меня тетушке Мод. Помимо того, ты не должен забывать, что все это время у него имелось собственное впечатление о тебе. Поделать с этим ты ничего не можешь, – сказала она, – но, в конце-то концов… что ж, ты – это ты. Ты остаешься самим собой.

– Настолько самим собой, насколько тебе угодно. Но когда я отправился в Венецию и остался там, какое, – спросил Деншер, – умозаключение вывел он тогда?

– Твое пребывание в Венеции и то, что тебе это понравилось – а такое ни с чьей стороны нельзя считать чудовищным, – было для него объяснимо другими причинами. Более того, он вполне был способен счесть это сменой образа.

– Вопреки миссис Лоудер?

– Нет, – возразила Кейт. – Вовсе не вопреки миссис Лоудер. Тетушка Мод, до его второго, как ты это называешь, вторжения, не убеждала его, а тут еще мой отказ ему – что никак не могло помочь. А вот вернулся он вполне убежденный. – И чуть погодя, поскольку на лице ее собеседника выразилась некоторая растерянность: – То есть после того, как он увиделся с Милли, поговорил с нею и ушел от нее. Милли его убедила.

– Милли? – по-прежнему не понимая, эхом откликнулся Деншер.

– Что ты был искренен. Что это ее ты любил. – (Ее слова донеслись к нему из ее уст так, что он снова, еще раз, резко отвернулся, отошел и обнаружил, что, как раньше, стоит у окна.) – Тетушка Мод, когда он вернулся, – продолжала тем временем Кейт, – получила это известие от него. Поэтому она так хороша с тобою теперь.

Деншер всего одну минуту молча смотрел в окно – он тут же отошел и вернулся к Кейт:

– А ты-то почему убеждена…

Это прозвучало прямо-таки утвердительно по своему почти обвинительному тону, или, пожалуй, могло бы прозвучать так, если бы в его словах не крылась еще большая доля правды. Фраза звучала резко потому, что это была правда, но такая правда, что она возымела силу завершающего аргумента, не давшего ни той ни другой стороне возможности продолжать. Этот аргумент показал им, пока оба они молча взирали поверх него друг на друга, всю серьезность происходящего. Похоже было, что они стоят перед опасностью, готовой грянуть при первом неудачном слове. Соответственно, Деншер тут же постарался разрядить обстановку: он, стоя перед Кейт, вытащил из грудного кармана жилета бумажник, а из бумажника – сложенное письмо, на которое тотчас обратились глаза Кейт. Затем он вернул вместилище письма на его место и движением не менее странным оттого, что оно было явно инстинктивным и неосознанным, убрал руку с письмом за спину. В конце концов заговорил он совсем о другом:

– Я правильно понял миссис Лоудер, что твой отец – здесь?

Если ей никогда не требовалось много времени, чтобы ответить на его свободно парящую мысль, то не потребовалось этого и сейчас.

– Здесь, да. Но мы можем не опасаться его вторжения. – Кейт говорила, словно предположив, что он подумал об этом. – Отец лежит.

– Он что, болен?

Она печально покачала головой:

– Отец никогда не болеет. Он – чудо. Только он… беспределен.

Деншер задумался.

– А не могу ли я как-то помочь тебе с ним?

Она прекрасно, утомленно, почти безмятежно ответила, сразу все объяснив:

– Если мы сумеем сделать так, что твой визит доставит ему как можно меньше беспокойства… а заодно и Мэриан.

– Понятно. Им так неприятно, что ты видишься со мной. Но я не мог – правда ведь? – не мог не прийти.

– Да, ты не мог не прийти.

– Но, с другой стороны, теперь я могу только уйти, как можно скорее?

Это ее сразу как-то расстроило.

– Ох, не надо – не надо сегодня – в такой день! – вкладывать мне в рот гадкие слова! Мне и без того бед хватает!

– Я знаю… Я знаю! – тотчас умоляюще заговорил он. – Это все из-за того, что я беспокоюсь только о тебе. Когда он явился?

– Три дня тому назад – после того, как и близко не подходил к Мэриан больше года, после того, как явно – что не вызвало сожалений – позабыл о ее существовании; причем явился в таком состоянии, что не принять его в дом было невозможно.

Деншер колебался.

– То есть в такой нужде…?

– Да нет, на еду и на всякие необходимости ему хватало. Даже, судя по его виду, вероятно, и денег хватало. Выглядел он прекрасно, как всегда. Но он был… ну, ужасно перепуган.

– Перепуган? Из-за чего?

– Не знаю. Из-за кого-то… Из-за чего-то. Он желает, говорит он, пожить спокойно. Но его спокойствие ужасно.

Она страдала, а он не мог не расспрашивать.

– Что же он делает?

Теперь колебалась сама Кейт.

– Он плачет.

Деншер снова на миг задержался с вопросом, но все же рискнул:

– А что он сделал?

Это заставило ее встать с кресла, и теперь они опять стояли лицом к лицу друг перед другом. Глаза Кейт не отпускали его взгляда, и она сильно побледнела.

– Если ты меня любишь – все еще, – не спрашивай меня об отце.

Он снова выждал с минуту.

– Я люблю тебя. Я пришел, потому что я люблю тебя. Это потому, что я люблю тебя, я принес тебе вот это.

И он вытянул из-за спины письмо, которое так и оставалось в его руке.

Но Кейт, хотя Деншер протянул ей конверт, лишь охватила его взглядом:

– Как? Ты даже не сломал печати?!

– Если бы я сломал печать – уж точно, – я бы не мог не знать, что там, внутри. Я принес его, чтобы ты сама сломала печать.

Она все смотрела, не касаясь конверта, необычайно посерьезнев.

– Сломать печать на чем-то, что ты получил от нее?

– Ох, вот именно потому, что оно от нее. Я приму все, что придет тебе в голову по этому поводу.

– Мне непонятно, – сказала Кейт, – что ты сам думаешь по этому поводу. – А затем, раз он не ответил: – Мне кажется, то есть я думаю – ты знаешь. У тебя ведь есть интуиция. Тебе и читать его нет нужды. Это – доказательство.

Деншер встретил ее слова так, словно они были обвинением – обвинением, к которому он был готов, на которое можно было ответить только одним способом:

– У меня и правда есть интуиция. Оно пришло ко мне, когда прошлой ночью я был в мучительном беспокойстве. Я его «вымучил». Оно пришло как бы в результате той ночи. – Он поднял руку с письмом вверх и теперь, казалось, скорее настаивал, чем открывал душу: – Эта весть пришла в хорошо рассчитанное время.

– В канун Рождества?

– В канун Рождества.

Кейт вдруг улыбнулась странной улыбкой:

– В сезон подарков! – И так как он опять промолчал, она продолжала: – Оно было написано, когда она еще могла писать, и отложено, чтобы отправить его именно в это время?

Деншер снова не ответил, только, задумавшись, не отводя взгляда, смотрел прямо ей в глаза.

– Что ты имела в виду под словом «доказательство»?

– Доказательство того, как прекрасна была ее любовь к тебе. Но я не стану, – заявила Кейт, – взламывать твою печать.

– Ты положительно отказываешься?

– Положительно. Ни за что. – И странным образом добавила: – Я и без того знаю.

Он опять помолчал. Потом:

– И что же такое ты знаешь?

– Что она объявляет тебе, что сделала тебя богатым.

На этот раз его молчание длилось дольше.

– Оставив мне свое состояние?

– Ну, без сомнения, не все – оно слишком велико. Но деньги в большом количестве. Мне все равно сколько. – И странная улыбка снова появилась на ее губах. – Я ей верю.

– Она что, тебе говорила? – спросил Деншер.

– Никогда! – Кейт заметно покраснела при этом предположении. – С моей стороны это было бы нечестной игрой с Милли. А я, – добавила она, – играла честно.

Деншер, который ей верил – а как он мог бы иначе? – продолжал смотреть ей в лицо, по-прежнему держа в руке письмо. Теперь он стал значительно спокойнее, словно его мучения более или менее миновали.

– Ты играла честно и со мной, Кейт, и потому – раз уж мы заговорили о доказательствах – я хочу дать доказательство тебе. Я хочу дать тебе первой – в предпочтение себе самому – увидеть то, что я считаю для себя священным.

Кейт слегка нахмурила брови:

– Я не понимаю.

– Я потребовал от себя дани, жертвы, которой я мог бы по-своему признать…

– По-своему признать – что? – резко спросила Кейт, когда он смолк.

– Восхитительный характер твоей собственной жертвы. В Венеции ты оказалась готова совершить акт восхитительной щедрости.

– И привилегия, которую ты предоставляешь мне в отношении этого документа, должна стать моей наградой?

Он сделал неопределенный жест.

– Это все, что я могу предоставить тебе как символ моего взгляда на это.

Кейт смотрела на него долго и пристально.

– Твой взгляд, мой дорогой, выражается в том, что ты сам себя боишься. Тебе надо было взять себя в руки. Надо было совершить над собою насилие.

– Значит, тогда ты сможешь пойти мне навстречу?

Она устремила пристальный взгляд на письмо, от прикосновения к которому все еще удерживалась ее рука.

– Ты в самом деле желаешь, чтобы я его взяла?

– Я в самом деле желаю, чтобы ты его взяла.

– И поступила с ним, как мне будет угодно?

– Только никого не ставя в известность о его условиях. Они должны остаться – прости, что я настаиваю на этом, – сугубо между нами.

Она еще поколебалась – в последний раз, – но быстро решилась:

– Доверься мне. – Взяв от него священную рукопись, она подержала ее в руке, а глаза ее снова остановились на изящном почерке Милли, о котором они говорили совсем недавно. – Держать его, – выговорила Кейт, – значит знать.

– О, я это знаю! – ответил Мертон Деншер.

– Ну, тогда, раз мы оба знаем! – Она повернулась к камину, к которому еще раньше придвинулась поближе, и быстрым движением швырнула конверт в огонь.

Деншер дернулся было, словно хотел обратить сделанное ею вспять, но на полудвижении остановился – его остановка была столь же быстрой, сколь действие Кейт решительным. Он лишь смотрел теперь, вместе с Кейт, как догорает бумага; после чего их глаза встретились снова.

– Ты получишь все это из Нью-Йорка, – сказала Кейт.

VI

Так случилось, два месяца спустя, что, когда он и в самом деле получил известие из Нью-Йорка, Кейт нанесла ему визит, явившись однажды утром к нему в квартиру. Она пришла не так, как пришла тогда, в Венеции, не по его настойчивой просьбе, но по необходимости, прежде всего признанной ею самой, хотя и прямо в результате полученного ею послания. В нем содержалась записка от Деншера, приложенная к письму с пометой «вручить лично», адресованному ему самому известной американской юридической фирмой – фирмой, о чьей высокой репутации ему стало известно в Нью-Йорке как о чем-то, что витало в самой атмосфере города; глава и «лицо» фирмы, главный исполнитель объемистого завещания Милли Тил, был должным образом опознан на Ланкастер-Гейт как тот самый джентльмен, кто поспешил в Венецию прямым южным путем, незадолго до смерти девушки, поддержать миссис Стрингем. Поступок Деншера, по получении упомянутого документа, – поступок, характер которого у него хватило времени обдумать, которому он дал созреть, – представлял, строго говоря, первое упоминание о Милли, или о том, что могла или не могла она сделать, каким наша пара обменялась с тех пор, как они вместе стояли перед маленьким вульгарным камином в Челси, наблюдая, как огонь уничтожает нераскрытое творение ее рук. Тогда они, из-за должного сочувствия Деншера к словам Кейт о ее ответственности за его визит, немедленно распрощались, а когда встретились снова, этот сюжет присутствовал для них – во всяком случае, пока его не озарил новый свет – лишь в интенсивности, с какой он безмолвно демонстрировал свое отсутствие. Более того, в те недели им не приходилось так уж часто встречаться, хотя весь январь и часть февраля это было бы для них фактически гораздо более легким делом. Пребывание Кейт у миссис Кондрип продлилось по разрешению ее тетушки, что явилось бы загадкой для Деншера, не будь он, вопреки своему желанию, допущен на Ланкастер-Гейт к лицезрению этого эзотерического события.

– Это – ее идея, – сообщила ему миссис Лоудер так, будто в принципе презирала идеи, что на деле не соответствовало действительности. – А я последовала своей собственной: дать ей поступать, как ей заблагорассудится, пока ей самой не надоест. Да ей уже надоело, и надоело довольно скоро; но так как она просто дьявольски горда, она вернется, только если у нее появится для этого причина, никак не связанная с ее отвращением, – причина, которую она сможет предъявить. Она называет это своим отпуском, который проводит по-своему: отпуском, на который примерно каждый год, как она говорит, имеют право даже судомойки. Так что мы берем отпуск на таком основании. Но, думаю, мы теперь не скоро возьмем еще один такой же. Кроме того, она ведет себя очень порядочно, она часто приходит – стоит мне только подать ей знак; и она вообще была очень мила весь этот год, даже, пожалуй, два. Так что, порядочности ради, я не стану жаловаться. Она ведь действительно, милая моя бедняжка, оправдала мои надежды, хотя зачем же я вам-то говорю, – завершила свою речь тетушка Мод, – вы же умный, вы сами понимаете, как все было.

По правде говоря, после Рождества визиты Деншера, что отчасти было продиктовано желанием отдалить возможность, о которой в их беседе шла речь, сократились, промежутки между его появлениями под кровом нашей доброй дамы заметно удлинились. Та фаза его положения под этим кровом, когда, после возвращения из Венеции, его визиты некоторое время были почти непрерывными, теперь отошла в тень, а с нею и импульс, что тогда к этому побуждал. Иная фаза заняла место предыдущей – иная, которую он, старайся не старайся, не мог бы придумать, как назвать или как-то иначе поставить на ноги, и в которой постоянно растущая приливная волна оставила миссис Лоудер выброшенной высоко на дальний берег. Был в этой фазе и такой момент, когда казалось, что миссис Стрингем, по пути в Америку под охраной сопровождающих, заедет в Лондон и остановится у своей старой подруги; он готов был в таком случае проявить свое очевидное рвение к более частому присутствию на Ланкастер-Гейт. Однако опасность миновала – он ощущал это как опасность, – ибо единственная на свете особа, встречу с которой он в это время счел бы более всего ценной, но на его условиях, отплыла на запад прямо из Генуи. Поэтому он ограничился тем, что написал ей, нарушив, после смерти Милли, договор молчания, смысл которого – до этого события – был столь глубок. Она ответила ему дважды, еще из Венеции, и нашла время ответить еще дважды из Нью-Йорка. Последнее из четырех ее писем пришло той же почтой, что и послание, пересланное им Кейт, но он даже не стал рассматривать вопрос, не переслать ли и его вместе с документом. Его переписка с компаньонкой Милли Тил теперь почему-то стала представляться ему чертой – фактором, как сам он сказал бы в своей газете, – времени, будь оно кратким или долгим, – которое ему еще предстояло прожить; но одно из самых острых сегодняшних соображений касалось того, что он пока не должен упоминать об этом Кейт. Она не задавала ему такого вопроса, ни разу не спросила: «Неужели ты никогда ничего не получаешь…?» – так что он никогда не оказывался прижатым к стене. Это он в глубине души воспринимал как милосердие, потому что ему нравилось, что у него может быть секрет. Секрет его был такой же тайной, какой, в столь же глубоком уединении души, он представлял себе и свое теперешнее заокеанское общение, почти даже и бровью не поводя, когда признавал, что эти отношения оказались единственными, где он был не вполне прям. В уме его для этих отношений существовал живой психологический образ: он видел их похожими на небольшой утес, возникший из необъятных пустынных вод, бездонного серого пространства прямоты. Несколько недавних случаев, когда они с Кейт совершали прогулки в отдаленных уголках города, были характерны тем, что более заметными становились сюжеты, о которых они молчали, чем те, что они обсуждали, – этот факт почему-то не мог облегчить Деншеру постоянного ощущения незащищенности, риска разоблачения. В душе у него таилось нечто, столь глубокое, что он не был способен выказать это никому на свете, а спутнице своих дальних прогулок менее всего: даже и с нею не был он способен пересилить себя; и тем не менее, преследуемый этим призраком, жил в постоянной боязни разглашения. Похоже было, что он сам навлек на себя эту неприятность какой-то глупостью, совершенной с самыми добрыми намерениями; и кажется довольно странным, что, прижавшись к возникшему из пустынных вод утесу, ухватившись за него и за Сюзан Шеперд, он счел себя укрытым от посторонних глаз. Это, несомненно, говорило о его вере в ее способность – или деликатную готовность – его защитить. Во всяком случае, знала только Кейт – то, что знала Кейт, – а она не тот человек, кому могло быть интересно рассказывать об этом; и все же представлялось, что его поступок, так тесно с нею связанный, его акт, о котором больше никак не упоминалось, который невозможно было исправить, разносился теперь ветрами по всему свету. Его честность, как они с Кейт ее видели, составляла главный элемент грозящей ему опасности: до такой степени, что моментами он видел единственный для них выход в обоюдном последнем порыве как в последнем оставшемся им средстве, необходимость похоронить в темной слепоте взаимных объятий обретенное друг о друге знание, от которого было уже не избавиться.

Впрочем, правду сказать, у чувства, толкавшего их в объятия друг друга, в те дни были некие ограничения, которым они оба следовали, вероятно, по сокровенным личным соображениям. В условиях, заставлявших учитывать каждую мелочь, имело свои достоинства даже то, что три раза подряд в Баттерси-парке, куда миссис Лоудер больше не выезжала прокатиться в карете, Деншер прибегал к старому испытанному приему – в глубине уединенных аллей они с Кейт прогуливались бок о бок, тесно прижавшись друг к другу. Она могла, в ее теперешней ситуации, уходить из дому, не приводя излишних объяснений по поводу своего отсутствия, что давало им, впервые за все время, вполне ощутимое преимущество. Он предполагал, что в Челси – впрочем, он не настаивал на этом – она всегда могла сказать, что ездила через весь Кенсингтон взглянуть, из приличия, как там тетушка; тогда как раньше, в доме на Ланкастер-Гейт, всегда находились резоны, не дававшие ей возможности отпроситься взглянуть на других своих родственников. Вследствие чего они наслаждались свободой неизведанной доселе чистоты, достоинства которой, кстати говоря, не забывали разными способами восхвалять друг перед другом, показывая, как они это ценят. Они и правда всячески старались делать это, избегая лишь одного способа – использования своей свободы с большей пользой: непоследовательность, к которой оба в равной степени помогали друг другу отнестись как к чему-то естественному. Деншер сообщил Кейт, что то расположение, та чудесная теплота, с какими его встречают теперь на Ланкастер-Гейт, некоторым образом выбивают почву у них из-под ног. Он пользуется ужасающим доверием – они добились слишком большого успеха. Он не может назначать Кейт свидания без того, чтобы не злоупотребить доверием тетушки Мод и, с другой стороны, не может часто посещать дом сей достойной дамы, так как это связывает ему руки. Кейт понимала, что он имеет в виду, точно так же как он понимал, что имела в виду она, когда она призналась, что до такой же, не менее ставящей ее в тупик степени пользуется доверием тетушки Мод. В настоящее время оно стало каким-то особенным – с ней обходятся прекрасно; Кейт даже призналась в угрызениях совести из-за злоупотребления своей свободой. Так, в конце концов миссис Лоудер все-таки отыскала – и теперь совершенно бессознательно – способ им помешать. Не то чтобы они тем не менее не встречались понемногу в южных пределах города, подчеркивая, к обоюдной пользе, моральную сторону их поражения. Они переезжали на другой берег реки, бродили по улицам, убогим и безопасным, и, взбираясь на верхний этаж трамвая, они с грохотом добирались до Клапама или до Гринвича. Пусть им теперь не приходилось так считать минуты, как прежде, но Деншера поражало то, что тон их встреч – он не представлял себе, как это можно иначе назвать, – никогда еще не был таким мягким. Отказ говорить о том, о чем они могли бы поговорить, уводил их на иную почву; они как бы пытались возместить то, чем пренебрегли. Они прятали это свое стремление за обаятельной манерой общения; они старались быть учтиво внимательными, тогда как прежде внимательность являлась к ним сама; часто, расставшись с Кейт, шагая прочь, Деншер вдруг останавливался из-за «послечувствия» перемены. Он описал бы ее – если бы зашел в ее осознании так далеко, чтобы ее описывать, – сказав, что они стали чертовски вежливы. Это было при той близости, при той интимности, какая установилась меж ними, даже слегка забавно. Когда это, за все время их отношений, грозила им опасность допустить грубость по отношению друг к другу – после того, как каждый из них давным-давно вызвал к себе в другом такую невероятную нежность? Такие вопросы он задавал самому себе, задумываясь над тем, чего же он в конечном счете боится?

И тем не менее все это время такая напряженность имела свое очарование – оно крылось в том интересе, какой вызывало в нем необыкновенное создание, столь способное вернуть его к себе самыми разными путями. Тут снова действовал ее талант жить, обнаруживший в ней перемену, соответственную меняющемуся времени. Кейт не отрекалась от их старой традиции, она просто превратила ее в нечто новое. Более того, откровенно говоря, она не только никогда не была столь покладистой, не только, прозаически выражаясь, не была прежде, в некотором смысле, столь приятной собеседницей, как теперь, что он чувствовал, что вновь познает ее на этом характерном основании, о котором он не мог с уверенностью сказать, у́же ли оно или шире, чем прежнее: во всяком случае, он, похоже, стал восхищаться ею, как восхищались все те, кого она встречала вне дома – «в свете». In fine, он не считал, что у нее для него может найтись что-то свежее; и однако, у нее было вот что: на втором этаже трамвая в Боро Деншер чувствовал себя так, будто сидит рядом с Кейт на званом обеде. Какой представительной персоной была бы она, будь они богаты, с какой гениальностью вела бы так называемую великосветскую жизнь, с какой импозантностью представляла бы свой так называемый великосветский дом, с какой грацией занимала бы высокое положение в так называемом великосветском обществе! Он, возможно, тотчас же, пока думал об этом, пожалел, что они – не принц и принцесса или не миллиардеры. Во время их рождественской встречи Кейт отнеслась к нему с такой мягкостью, какая поразила его сходством с прекрасным бархатом, предназначенным ложиться мягкими складками, но натянутым чуть слишком – до тонкости – туго; сейчас, однако, от встреч с нею у него создавалось впечатление какого-то многообразного контакта, каким бывает лишь контакт поверхностный. За все это время она не произнесла ни слова о том, что происходило у нее дома. Она уходила от этого прочь и к этому возвращалась, но самым ясным «упоминанием» в этой связи бывал лишь ее взгляд, с каким она каждый раз с ним прощалась. Этот взгляд означал постоянно повторяемый запрет: «Это то, что приходится видеть и знать мне, – так что тебе не следует этого касаться. Ты всего лишь разбудишь старое зло, которому я не даю подняться своим собственным способом, сидя рядом с ним. Я возвращаюсь туда – снова сидеть с ним рядом – так оставь меня идти моим путем! Единственный способ посочувствовать мне – если ты этого хочешь – верить в меня. Если бы мы могли реально что-нибудь сделать, все было бы по-другому».

Деншер наблюдал, как Кейт идет своим путем, представляя себе ту ношу, которую она не так уж охотно тащила. Ноша была не очень понятной и довольно темной, но как это заставляло ее держаться, как гордо она несла свою прекрасную голову! Он и сам собственной персоной, скорее всего, мог покачиваться наверху той самой корзины, которую она несла на гордо поднятой голове. Нет сомнений, что именно благодаря такому – или подобному – душевному состоянию Деншеру казалось, что недели, прошедшие перед тем, как Кейт поднялась по лестнице, ведущей в его квартиру, утекают необычайно быстро. Эти недели оказались, на его взгляд, противоречивыми в том смысле, что ожидание вообще, как предполагается, течет невероятно медленно, тогда как для него именно беспокойное ожидание убыстряло ход времени. Секрет такой аномалии, чтобы нам было яснее, крылся в том, что Деншер сознавал, что, по мере того как истаивают дни, с ними обоими происходит что-то необычайное. Происходило оно лишь в мыслях, но мысли эти отличались такой остротой и сложностью, что делали самое драгоценное – каким бы оно ни было – подверженным прожорливости времени. Мысли были его собственными мыслями, и его ближайшая подруга оказалась не тем человеком, с кем он мог бы поделиться ими. Он держал их про себя, словно любимую боль; он оставлял их дома, выходя куда-то, и торопился вернуться, чтобы убедиться, что они по-прежнему там. Затем он доставал их из их священного укрытия, вынимал из мягкой обертки, отделял одну от другой, обращаясь с каждой осторожно и нежно, как огорченный и нежный отец с увечным ребенком. Но они вставали перед ним в его вечных опасениях, что кто-то еще может их увидеть. Кроме того, в такие часы он винил себя за то, что ему теперь никогда не узнать, что же было в том письме Милли к нему. Намерение, какое в нем объявлялось, ему – слишком очевидно – вскоре предстояло узнать, только ведь это, как он в глубине души верил, составляло самую малую часть письма. Та часть его, что была утеряна навсегда, свидетельствовала о том обороте, какой Милли придавала своему поступку. В этом обороте крылись возможности, какими Деншер, раздумывая над ними, как-то необычайно его заполнял, то и дело усовершенствуя их в своем воображении. Они превратились для него в откровение, утрата которого была подобна утрате бесценной жемчужины, у него на глазах – при данном им обещании не пытаться спасти ее – выброшенной в бездонную пучину моря, или, скорее, она была подобна принесению в жертву чего-то наделенного сознанием, трепещущего, чего-то такого, что тонким возвышенным слухом могло быть услышано как отдаленное, еле различимое рыдание. Этот звук он лелеял в одиночестве и тишине своей квартиры. Он искал этого покоя и тишины, он охранял их, чтобы они владели его комнатами до той поры, когда неизбежные звуки жизни, сравнительно резкие и грубые, снова заглушат и еще более ослабят этот звук, несомненно, точно так же, как непрошено излечат его самого от боли в душе, которая есть как бы одно с этим звуком. Все это еще более углубляло редкостные затишья, так что ему не на что было жаловаться. Он дал бедной Кейт полную свободу.

Великолепным и очевидным фактом, как только Кейт встала на пороге его квартиры в тот день, о котором мы уже имели случай упомянуть, было то, что она теперь полностью взяла эту свободу в свои руки. Это тотчас бы подчеркнуло разницу – не будь ничего другого, что могло бы ее подчеркнуть, – между их теперешними отношениями и отношениями другими: вспомним характер их последней встречи в Венеции. То ведь была его идея, тогда как теперешний шаг Кейт был целиком ее собственным решением: немногие признаки этого, которые они оба отметили, были, с точки зрения Деншера, почти трогательно очевидны. Кейт и теперь была так же мрачно-серьезна, как тогда; она так же осматривала все вокруг, чтобы это скрыть; как прежде, она делала вид, хотя ее слова, в той атмосфере и в тот момент, звучали совсем невыразительно, что интересуется его жильем и его «вещами»; правда, в том, что ей не удалось симметрично поднять вуаль, виделось смущенное воспоминание, и Деншер посоветовал ей просто вовсе снять шляпку, на что она сразу согласилась, подойдя к зеркалу. Все это было лишь тщетой – пустой суетой, а реальностью было то, что через несколько минут после ее появления воображение Деншера подсказало ему, что приход Кейт внес в их отношения тот самый элемент обновленной уверенности, забота о котором прежде была исключительно его собственным делом. Именно Кейт, в высшей степени, сохраняла присутствие духа. И кстати сказать, не замедлила использовать его прямо по назначению.

– Видишь, на этот раз я без колебаний сломала твою печать!

Войдя в его комнату, Кейт успела положить на стол длинный конверт, весьма плотно заполненный, который он переслал ей в другом, еще более вместительном конверте. Деншер, однако, даже не взглянул на него – в уверенности, что никогда более не захочет его видеть; к тому же, по случаю, конверт лег на стол не печатью, а адресом вверх. Так что Деншер ничего «не видел», и слова Кейт заставили его посмотреть лишь исключительно ей в глаза, не подходя туда, где лежал указанный предмет.

– Это не «моя печать», дорогая, и моим намерением, которое я постарался выразить в своей записке, было пояснить тебе, что это не мое.

– Ты хочешь сказать, что тогда оно до такой степени мое?

– Ну, давай скажем, если тебе угодно, что оно «их» – то есть исходит от хороших людей из Нью-Йорка, от авторов присланного нам сообщения. Ты сломала печать – ну и прекрасно; но мы могли бы, знаешь ли, – сразу же продолжил он, – отправить его назад в целости и сохранности. Только сопроводив его, – Деншер улыбался, а сердце его сжималось от волнения, – предельно любезным письмом.

Кейт восприняла это, лишь отважно поморщившись, как делает мужественный пациент, давая знать врачу, когда пытливая рука эскулапа касается больного места. Он тут же понял, что она была к этому готова, и – с этим знаменательным знаком – то есть что она слишком умна, чтобы этого не ожидать, ему явился проблеск надежды. Кейт была достаточно умна – довольно будет сказать, – чтобы быть готовой ко всему.

– Ты предлагаешь, чтобы мы так и поступили?

– Ах, теперь уж слишком поздно так поступить – ну, в идеале. Теперь, когда есть свидетельство, что мы знаем…!

– Но ты ведь не знаешь! – очень мягко возразила она.

– Я имею в виду то, – продолжал Деншер, не обращая внимания на ее слова, – как красиво это выглядело бы. Оно было бы отправлено без ознакомления с его содержимым, но с заверениями в высочайшей признательности и сочувствии; а доказательством этому было бы состояние конверта: вот это нас вполне удовлетворило бы.

Кейт на мгновение задумалась.

– Состояние конверта в качестве доказательства, что отказ не вызван недостаточностью суммы? Ты это имеешь в виду?

– Да, что-то в этом роде. – Деншер опять улыбнулся, как бы прихотливо играя, в расчете на ее чувство юмора.

– Так, по-твоему, если ознакомление – что касается меня – имело место, то вся красота пошла насмарку?

– Разница в том, что я разочарован в надежде – какую, признаюсь, я питал, – что ты принесешь эту вещь обратно ко мне в том виде, в каком получила.

– В своей записке ты этой надежды не высказал.

– Я не хотел. Мне хотелось оставить это на твое усмотрение. Мне хотелось – о да, если ты хочешь спросить меня об этом, – хотелось посмотреть, как ты поступишь.

– Тебе хотелось узнать меру моей способности пренебречь нормами деликатности?

Деншер продолжал, теперь уже не колеблясь, с какой-то даже легкостью, вдруг овладевшей им из-за присутствия в атмосфере комнаты чего-то, что он не смог бы пока определить:

– Ну, мне захотелось – в таком удачном случае – устроить тебе проверку.

Кейт была поражена – это ясно отразилось на ее лице – его выражением.

– Это удачный случай, – сказала она, не сводя с него глаз. – Не знаю, был ли когда-нибудь известен более удачный!

– Что ж, чем удачнее случай, тем удачнее проверка.

– Откуда тебе знать, – спросила она в ответ на это, – на что я способна?

– А я и не знаю, моя дорогая! Только, если бы печать не была сломана, я узнал бы скорее.

– Понятно. – Она задумалась. – Но сама я совсем ничего не узнала бы. И ты тоже не узнал бы того, что знаю я.

– Позволь мне сразу же предупредить тебя, – тотчас отозвался он на это, – что если тебя подмывает исправить мое незнание, я настоятельно прошу тебя этого не делать.

Она колебалась.

– Ты что же, боишься влияния того, что узнаешь? Неужели ты способен сделать это только вслепую?

Он помолчал с минуту.

– Что это я способен сделать только вслепую – ты о чем?

– Ну как же, о том единственном, о чем, как я понимаю, ты сам все время думаешь. О том, чтобы не принять… то, что она сделала. Разве не существует для таких случаев официального названия? Не принять наследства?

– Тут есть кое-что, о чем ты забываешь, – проговорил Деншер минуту спустя. – Я просил тебя участвовать в этом вместе со мной.

Ее удивление заставило ее несколько смягчиться, но в то же время не лишило ее твердости.

– Как могу я участвовать в чем-то, к чему вовсе не имею отношения?

– Как? Одним только словом.

– И каким же словом?

– Твоим согласием на мой отказ.

– Мое согласие не имеет смысла, раз я не могу тебе воспрепятствовать.

– Ты вполне можешь мне воспрепятствовать, – заявил он. – Постарайся понять это как следует.

Казалось, Кейт расслышала в его словах угрозу.

– Ты хочешь сказать, что, если я не соглашусь, ты не откажешься?

– Да. Тогда я ничего не стану делать.

– Это, как я понимаю, означает согласие принять.

Деншер помолчал.

– Я не стану выполнять никаких формальностей.

– Ты, я полагаю, не коснешься этих денег?

– Я не коснусь этих денег.

Эти слова прозвучали – хотя к этому он и шел – достаточно мрачно.

– Кто же тогда их коснется?

– Кто захочет. Или – кто сможет.

И опять она какое-то время помолчала – слишком много могла она на это сказать. Но прежде чем она заговорила, он уже обрел почву под ногами.

– Как еще могла бы я коснуться их, если не с твоей помощью?

– Ты не могла бы. Могла бы никак не более, чем я мог бы отказаться без твоей помощи.

– Ну что ты – во много раз менее, чем ты! Тут нет ничего такого, что было бы в моей власти.

– В твоей власти – я, – сказал Мертон Деншер.

– Каким это образом?

– Таким образом, какой ты видишь; таким, какой всегда видела. Когда это я выказывал, – вдруг спросил он, словно в холодной ярости, – что-нибудь иное? Ты ведь наверняка чувствуешь – так явно, что тебе даже не нужно пытаться делать вид, что ты щадишь меня в этом, – как ты владеешь мною!

– Очень мило с твоей стороны, мой дорогой, – нервно рассмеялась Кейт, – столь убедительно поставить меня перед этим фактом!

– Я ни перед чем тебя не ставлю. Я даже не поставил тебя перед той возможностью, о какой говорил всего несколько минут тому назад, какую я видел для тебя, пересылая тебе эту вещь. Так что твоя свобода абсолютно ничем не ограничена.

Сейчас они и в самом деле дошли до той точки, когда лица у обоих стали бледны, а все не высказанное ими друг другу глядело из их глаз в смутном страхе перед грядущим конфликтом. Что-то даже вдруг возникло между ними в одно из их кратких молчаний – что-то похожее на мольбу каждого из них к другому не быть слишком верными правде. Обоюдная необходимость встала перед ними, но кому из них предстояло первым ее принять?

– Спасибо, – ответила Кейт на слова Деншера о ее свободе, в ту минуту, однако, не предпринимая никаких действий в связи с этим. Благом, по крайней мере, оказалось то, что их ироничность осталась позади, и в следующий долгий момент само их понимание этого очистило атмосферу.

Результатом стали последовавшие вскоре слова Деншера:

– Ты должна ясно сознавать, что произошло как раз то, ради чего мы действовали с тобою вместе.

Кейт, однако, восприняла сказанное им так, словно это было не более чем банальность: она снова была занята собственными мыслями.

– Неужели это действительно правда – потому что, если это так, это невероятно интересно, – что у тебя даже не возникло любопытства к тому, что она для тебя сделала?

– Хочешь, я по всем правилам принесу тебе в этом клятву?

– Нет. Только я этого не понимаю. Мне представляется, на твоем месте…!

– Ах, – не смог он ее не прервать, – что знаешь ты о моем месте?! Прости, пожалуйста, – спохватился он тут же, – но мои предпочтения как раз те, какие я уже высказал.

Тем не менее у нее в следующий миг возникла любопытная мысль:

– Но разве эти факты не будут опубликованы?

– Опубликованы? – переспросил он.

– Ну да, не появятся ли они в газетах?

– О, ни за что! Я узнаю, как этого избежать.

Казалось, это решило дело. Но в следующую минуту Кейт высказала настойчивое утверждение:

– Ты жаждешь избежать всего вообще.

– Всего вообще.

– И разве тебе не интересно получить более определенное представление о том, от чего ты просишь меня помочь тебе отказаться?

– Мое представление об этом вполне меня удовлетворяет. Я готов поверить, что деньги там вовсе не малые.

– Ну вот ты и попался! – воскликнула она.

– Если она намеревалась оставить мне памятный дар, – спокойно пояснил Деншер, – он никак не мог оказаться скудным.

Кейт подождала немного, вроде бы не зная, как лучше это сказать.

– Он вполне ее достоин. Он таков, какова была она сама – если тебе помнится, как мы однажды об этом говорили.

Он колебался, словно они говорили много всякого разного, но ему все же вспомнилось одно.

– Грандиозно?

– Грандиозно. – Чуть заметная улыбка – такая мимолетная – мелькнула на ее губах, исчезнув прежде, чем первые признаки слез, чуть более несомненные, стали заметны в его глазах. Глаза его наполнились, но это лишь заставило Кейт продолжать. Продолжила она очень мягко: – Мне кажется, дело, должно быть, на самом деле в том, что ты боишься. Я хочу сказать, – пояснила она, – что тебе страшно осознать всю правду. Если ты и без этого ее любишь – чего же больше ждать от тебя? И ты испугался. Но это ведь чудесно, что ты влюбился в нее.

– Я никогда не был в нее влюблен, – возразил Деншер.

Кейт выслушала это, но через некоторое время ответила:

– Я верю, что так и было – в то время, когда она была жива. Верю, по крайней мере, что так было в то время, когда ты был там. Но перемена с тобой произошла – как вполне могло случиться – в тот день, когда ты виделся с нею в последний раз: она тогда умирала ради тебя – ради того, чтобы ты ее понял. И с того часа ты стал ее понимать. – С этими словами Кейт медленно поднялась на ноги. – И я теперь ее понимаю. – Деншер тоже встал, чтобы оказаться с ней лицом к лицу; а она продолжала свою мысль: – Я по глупости называла ее голубкой – ничего лучше не придумала! – ну что ж, она распахнула крылья, и вот до чего они простерлись. Они укрывают нас.

– Они укрывают нас, – повторил Деншер.

– Вот что даю тебе я, – с мрачной серьезностью завершила Кейт. – Вот что я для тебя сделала.

Во взгляде Деншера была какая-то медлительная странность, в тот момент осушившая его слезы.

– Правильно ли я тебя понимаю…?

– Что я согласна? – Она печально покачала головой. – Нет. Потому что я вижу – ты женишься на мне без денег, ты не женишься на мне с этими деньгами. Я не согласна, чтобы ты их не взял.

– Ты меня теряешь? – Он выразил этим, хотя откровенно назвал происходящее, что-то вроде благоговейного ужаса перед ее глубокой проницательностью. – Ну что же, зато ничего другого ты не теряешь: я все переведу на тебя, до последнего пенни.

Его реакция была быстрой, но на этот раз улыбки для него у Кейт не осталось.

– Не сомневаюсь. Так что мне предстоит сделать выбор.

– Тебе предстоит сделать выбор.

Как странно было Деншеру, что Кейт стояла сейчас перед ним, у него дома, решая это, пока он, до предела – как никогда – напрягая все душевные силы так, что замедлялось дыхание, ждал завершения ее акта.

– Существует только одно условие, которое может спасти тебя от моего выбора.

– От твоего выбора в пользу моей уступки тебе?

– Да. – И она кивком указала на конверт, лежавший на столе. – В пользу твоей уступки его мне.

– И какое же это условие?

– Твое слово чести, что ты не влюблен в память о ней.

– О!.. в память о ней!

– Ах, – Кейт высоко подняла руки. – Не нужно говорить мне, что такого и быть не может: со мной, на твоем месте, вполне могло бы быть. А ты как раз очень для этого подходишь. Память о ней – твоя настоящая любовь. Другая тебе не нужна.

Деншер слушал ее молча, замерев; он внимательно вглядывался в ее лицо, но оставался совершенно недвижим. Затем сказал только:

– Мы поженимся через час, имей это в виду!

– Такими, как были?

– Такими, как были.

Но Кейт, повернувшись к двери, покачала головой: это был конец.

– Нам уже никогда не быть такими, как были!

Вместо послесловия

Предисловие автора к нью-йоркскому изданию (1909)

В книге «Крылья голубки», опубликованной в 1902 году, представлен, как мне припоминается, очень старый – или, пожалуй, мне следовало бы сказать, очень юный – мотив: я с трудом могу вспомнить такое время, когда ситуация, на которой главным образом зиждется это весьма затянутое сочинение, не представала бы предо мною живо и ярко. Идея, по самой своей сути, сводится к тому, что юная особа, сознающая в себе великую волю к жизни, но рано пораженная болезнью, обреченная на смерть и получившая слишком короткую отсрочку страшному приговору, влюблена в этот мир и, более того – хотя и знает о своем приговоре, – страстно желает до своего угасания «выжать все возможное» из наибольшего числа тончайших вибраций и так обрести, пусть на недолгое время, пусть урывками, ощущение, что она жила. Очень долго я поворачивал эту идею в уме и так и сяк, отступал от нее и все-таки вновь к ней возвращался, убежденный в том, что можно с нею сделать, и все же опять отступал, видя невероятную трудность этой задачи. Фигура главного персонажа, представленная таким образом, оказывалась в лучшем случае лишь половиной проблемы; все остальное должно было стать картиной неизбежной борьбы, возникающих в ее ходе приключений, обретенных побед или горьких утрат и так или иначе достигнутого драгоценного опыта. С самого начала я чувствовал, что все это потребует тщательной разработки: так на самом деле всегда случается с большинством тем, которые вообще достойны того, чтобы над ними работать, и тем не менее – есть ведь сюжеты и сюжеты, а этот, как казалось мне, особенно изобиловал трудностями. Я рассудил, что он отличается такой формой, что осторожному изыскателю придется ходить вокруг него кругами, – сюжет этот на самом деле обладал неким очарованием, он одновременно манил к себе и озадачивал, он был загадочен, он заводил внимание в тупик, он не был тем, что можно назвать «открытым» сюжетом, подобно некоторым, где все составные части легко просматриваются, а характер сюжета – весь как есть – лежит перед тобой на ладони. Он вставал предо мною со своими тайнами и темными уголками, с вероятными предательствами и западнями, у него, скорее всего, имелось много такого, что он мог мне дать, но и он, разумеется, потребовал бы в ответ равного служения ему и вытребовал бы с меня весь этот долг – до последнего шиллинга. Начать с того, что он предполагал необходимым описать в ярчайшем свете особу слабую и больную – задача, которая, несомненно, должна была оказаться весьма трудной, требующей особенно осторожного обращения, хотя, вероятно, и представляющей – наряду со всеми прочими проблемами – одну из возможностей для проявления чувства такта и хорошего вкуса, может быть, даже для обыгрывания самых лучших на свете его проявлений, к которым всегда следует не просто взывать и не только их культивировать, но и хвататься за любую возможность их использовать в тот самый момент, как они дадут о себе знать.

Да, следовательно, сюжет предписывал, чтобы в его центре была фигура больной молодой женщины и чтобы, в ходе ее угасания и тяжкого испытания сознанием неминуемого скорого ухода, некто постоянно присутствовал и честно ей помогал. Изображение ее состояния и состояния того, кто так близко принимал все это к сердцу, требовало и такта, и изобретательности: это убеждение, к счастью, все возрастало и укреплялось во мне соразмерно тому, как фокусировался в уме образ, вокруг которого, повторю, с той же быстротой сгущались интереснейшие возможности, обещавшие удивительные находки, не говоря уже о неразрешимых загадках. Зачем надо было вглядываться так пристально в лицо этому замыслу, зачем было столь тщательно выстраивать перекрестный допрос самой идее сделать главную героиню «больной»? – словно угроза смерти или страшной опасности для героини или героя не была с незапамятных времен самым коротким из всех путей к интересному построению сюжета. Почему следовало отказать персонажу в центральной позиции из-за особого обстоятельства, которое могло бы значительно усилить, могло бы увенчать тончайшим напряжением ее подверженность многочисленным случайностям, ее восприятие любых отношений? Разумеется, это обстоятельство лишило бы ее возможности участвовать во многих видах активности, хотя нам следовало бы наделить ее непревзойденной активностью вдохновенного и страстного сопротивления болезни. Этот последний факт и явился реальной проблемой, ибо путь к ее решению берет свое начало от того момента, когда ты признаёшь, что поэт не может заниматься изображением акта смерти. Пусть даже он пишет о самом больном человеке из всех на свете больных, все равно он вызывает его интерес именно самим актом жизни, и интерес этот возрастает по мере того, как условия восстают против больного и требуют борьбы. Процесс жизни уступает шаг за шагом в борьбе и часто может так воссиять над утраченными позициями, как ни в какой другой ситуации. Более того, ведь ты сам, подобно завзятому летописцу, уже описывал неглавных персонажей, людей физически слабых и к тому же неудачников, как своих второстепенных инвалидов – и изображал их с чувством удовлетворения, невзирая на критику. Например, для Ральфа Тачита в «Женском портрете» прискорбное состояние его здоровья отнюдь не являлось лишь недостатком: ведь ясно, что я оказался совершенно прав, рассчитывая на счастливый эффект, которого Ральф добивался, на то, что это состояние непременно станет его положительной чертой, прямо способствовавшей производимому им впечатлению приятности и оживленности. Причиной тому, должен сказать, никак не могла служить его принадлежность к «сильному полу», поскольку мужчины, пораженные смертельной болезнью, страдают в большинстве своем более очевидно и более вульгарно, чем женщины, их стратегии сопротивления гораздо более грубы и низменны. Поэтому мне тогда пришлось принять такую аномалию именно такой, какая она есть, и изобразить ее в романе как одну из существующих в мире двусмыслиц, среди которых мой сюжет почувствовал себя совершенно как дома и закончил тем, что обрел абсолютную уверенность в себе.

Итак, с той ясностью, которую я только что отметил, я осознал, что описание коллапса, гибели героини – это самое последнее, чего мог потребовать для себя мой новый сюжет. Я вовсе не хочу сказать, что предложенная мне сюжетом жертва не присутствовала постоянно в моем воображении, словно притянутая великой силой, более мощной, чем та, которую сама героиня способна была бы проявить; она явилась мне откуда-то из отдаленных, давних времен и словно боролась за каждую пядь пути, словно хваталась за каждый попадавшийся ей на пути предмет, уцепившись за который можно было добиться отсрочки, словно, удержавшись за эти предметы, она могла сохранить свои силы до самого последнего момента. Такая позиция и такое поведение, страстность, какая в них выражалась, и успех, какой фактически они обретали, – чем все это было, по правде говоря, как не истинной душою драмы? – каковая и является, как мы знаем, описанием катастрофы, предрешенной вопреки противодействию ей. Моя молодая женщина сама стала бы таким противодействием катастрофе, предсказанной Парками, объединившимися с силами, замыслившими зловещий конец и обладающими необходимыми средствами для этого, что и позволило им в конце концов добиться цели. Однако им лишь с великими трудностями удается загасить священную искру, ибо женщина эта создание столь полное жизни, противоборец столь умный и тонкий, что ее – при всех ее слабостях – нельзя не счесть достойной авансцены и яркого света рампы. И более того, она, несомненно, к тому же пожелала бы проживать свою жизнь ради определенных вещей, она строила бы свою борьбу на определенных человеческих интересах, что непременно определяло бы отношение к ней других людей – людей, которых это настолько затрагивает, что они становятся участниками действия. Если ее стремление вырвать у истончающегося времени как можно больше плодов жизни, если эта ее жажда может быть удовлетворена лишь с помощью других людей, то их участие (выпрошенное, путаное, вынужденное – как они сами находят) становится и их драмой – драмой поддержки и укрепления ее иллюзии – при ее постоянных и даже настойчивых просьбах об этом, но по их собственным причинам и из их собственных интересов, в соответствии с их личными мотивами и взглядами.

Некоторые из таких побуждений могли бы быть самого высшего порядка, другие, несомненно, нет; однако вместе они содействовали бы созданию для нее определенной суммы жизненного опыта, как-то представили бы ей – из добрых намерений или из дурных – то, что она должна была знать о жизни. Помимо того, если сюжет будет развиваться таким образом, мы увидим, что другие лица подчинятся им и будут втянуты в ту же драму, словно волшебной силой пения Лорелей; мы увидим, как они напуганы, как подвержены соблазнам, как очарованы; как они, словно подкупом, совлечены прочь – могло бы даже так случиться – с более обычных, предназначенных им природой орбит и обретают, в результате связанности с этой женщиной, странные трудности и еще более странные благоприятные возможности; перед ними встают редкостные вопросы, у них возникают новые пристрастия. Так, схематически, ситуация с моей героиней в основном оказалась выстроенной в полном объеме, остальные детали, способные вызвать интерес, по своему числу, как и по характеру, представляли бы уже частности. Естественно, что очень мощной чертой среди этих частностей должно было бы стать для моей героини то, что жизнь – несмотря на ее болезнь – представала перед этой молодой женщиной как нечто ослепляющее-соблазнительное и радостное и что, если ей причиняла такую боль необходимость отказаться от этого, мы тем более сможем оценить ее по достоинству, увидев то, чем она обладает.

Поэтому ее следует увидеть как человека, у которого есть все – все, кроме единственной неоценимой гарантии: свобода и деньги, живой, подвижный ум и личное обаяние, умение заинтересовывать и привлекать к себе – качества, каждое из которых увеличивало важность будущего. В тот самый момент, как воображение ее создателя начало заниматься ею на близком расстоянии, ничто не могло сильнее завладеть его вниманием, чем разработка деталей, говорящих о ее совершенном соответствии предназначенной ей роли; сверх того, ничто иное так настойчиво не требовало от него признать полсотни причин для наделения ее именно таким национальным и социальным статусом. Она – для наиболее полного удостоверения ее свободы – должна была стать последним прекрасным цветком, одиноко расцветшим на стебле от «старинного» нью-йоркского корня; счастливые совпадения, сохранившиеся в памяти, послужили материалом для ее образа. Впрочем, сейчас мне можно не входить в излишние подробности: эта, пусть и прекрасная, ассоциация еще ожидает меня где-то в будущем, однако она такова, что здесь – в лучшем случае – скорее будет препятствовать, а не способствовать точному выражению мысли. В образе героини «Крыльев голубки» непременно должно подразумеваться сильное и особое ощущение свободы – свободы действий, свободы выбора, свободы оценки и свободы контактов, – которая вырастает из источников, гораздо лучше обеспечивающих бо́льшую независимость, как я полагаю, чем любые другие условия на свете, – и это и есть то самое, к чему нам следует испытывать особенно глубокий интерес. Я с давних пор выстраивал в уме образ молодого американца как в гораздо большей степени «наследника всех веков», чем любой другой молодой человек (и именно по тем причинам, на которые я только что, походя, бросил беглый взгляд); так что здесь мне представилась возможность придать некоей подобной фигуре в высшей степени трогательный характер. Быть наследником всех веков лишь затем, чтобы понять, по мере того как это сознание в тебе углубляется, что тебе не дано получить это наследство, означало бы – как вдруг меня осенило, – что эту партию следует разыграть, или, по крайней мере, выстроить типаж, в целом наилучшим образом. И правда, ведь как иначе разыграть до конца столь рискованную партию? – как легко заподозрить «заносчивость» уже в самой решимости сделать такую попытку! Так, во всяком случае, мог я тогда рассуждать – более того, так, я полагаю, даже должен был, – чтобы сохранить необходимую компактность сюжета. Ибо уже на ранней стадии он стал заселяться многими, самыми разными людьми: трудность состояла в том, чтобы понять, кого из них первоначально намеченная мной ситуация могла бы, в результате того или иного поворота, не вместить в себя. Мне оставалось следить за ее поворотами, как любящий отец следит за ребенком, неловко сидящим в седле на своем первом уроке верховой езды; однако интерес сюжета – мне следовало постоянно помнить об этом – заключался, на той ступени, в развитии событий.

Во всяком случае, вот что стало ясно уже на ранней стадии: молодая особа, такая любящая и открытая, юное создание, чья безопасность висит на таком тонком волоске, не могла не попасть в какую-нибудь ужасающую ловушку: именно это, совершенно естественно, подразумевала, этого, прямо говоря, требовала подобная ситуация. Разве истина, как и огромная часть интереса, не крылась в том, какой эта женщина являла себя другим (не забудем о ее страстной жажде жить, пока ей это дано)? – сложность столь же великая, как и любая из тех, что другие могли явить ей самой: именно это я и имею в виду, когда называю такие вещи «естественными». Они и должны были стать естественными, эти трагические, трогательные, иронические, эти по большей части поистине злосчастные связи, для всех связанных с нею людей, как могли быть для нее самой, поскольку она – главный персонаж. Если история моей героини должна была состоять – и не могла сложиться иначе – в том, чтобы, как говорится, пройти через то и это и пережить кто знает какое еще непреодолимое беспокойство, как могла бы она не поощрить обретение кем-то из тех, кто ближе всего делил с нею жизнь, столь же обеспокоенного сознания? Я уже упомянул рейнскую деву, но наша юная подруга самим своим существованием создавала бы вокруг себя такие водовороты, такие вихревые движения вод, какие порождаются уходом на дно крупного судна или крахом большого дела: тогда мы представим себе мощные сужающиеся водовороты, невероятную силу всасывания, поглощение всего вокруг, так что ни один близлежащий предмет не может избежать погружения. Вряд ли мне нужно говорить, однако, что, несмотря на обреченность этого содружества, я считал, что главная драматическая сложность более всего кроется в моем запасе чуткости, а не в моей героине: ее образ – создание других рук (хотя и ее собственные в конечном счете тоже запятнаны, в той мере, в какой другие не всегда и не во всех отношениях благородны и щедры, а потому – неприятны).

Было очень важно, во всяком случае, чтобы если ей предстояло попасть в затруднительное положение, то такое затруднение во что бы то ни стало следовало создать быстро и точно и наращивать убедительно, с тем чтобы и для нас оно сохраняло, насколько возможно, характер зловещего для нее ожидания. Это соображение я тотчас же счел не только вдохновляющим, но и крайне необходимым: в нашем деле ты начинаешь с поисков собственного композиционного ключа, поскольку, пока он не найден, ты не способен двинуться вперед. Начинать без такого ключа – все равно что пытаться сесть в поезд и, более того, занять в нем место, не имея билета. Ну что же, в негаснущем свете и непреходящем очаровании подтверждений обоснованности моих рассуждений мне удалось обрести билет на довольно долгий путь по рельсам, проложенным для «Крыльев голубки» с того момента, как я понял, что невозможно полностью представить Милли Тил, раз она связана со стихиями, среди которых ей будет так больно дышать, если только эти стихии с должным тщанием не вообразить себе заранее. Если ты понял, что ее «случай» – ее болезненное состояние – лишь наполовину характеризует ее ситуацию, то соответствующая вторая половина – состояние других, тех, на кого она оказывает влияние (у каждого из них тоже должен быть, с позволения сказать, свой «случай», как и у нее самой!); тут я оказался свободен в выборе, с какой половины начать. Если, как я с удовольствием отметил, этот маленький мирок, что я определил для нее, должен «изобиловать» – я восхищался этим словом! – смыслами, тогда почему же мне не заставить мою медаль висеть свободно, так чтобы ее лицевая сторона и сторона обратная, ее, так сказать, лицо и спина, легко поддавались выбору зрителя? Мне почему-то хотелось, чтобы обе стороны были соответственно украшены рельефом, хотелось, чтобы надписи и фигуры на них были выполнены одинаково выпукло; и это нисколько не менее и совершенно явно тоже был мой «ключ», как я уже сказал, и хотя порожденная мною юная девушка из Нью-Йорка и все, что могло от нее зависеть, должны были образовывать мой центр, моя периферия была столь же достойна тщательной разработки в каждой своей детали. Поэтому я должен был довериться себе в том, что знаю, когда нужно идти от одной стороны, а когда – от другой. Предварительно и, так сказать, с великими чаяниями ты начинаешь – учитывая подготовленную почву – в данном случае с внешнего круга, постепенно подходя к центру и таким образом сужая границы. И тут, естественно, от часа к часу расцветает пышным цветом твой процесс, для которого все это время существовало такое множество занятных рецептов.

Медаль и правда висела свободно: помню, что я прекрасно и с полным спокойствием это чувствовал с того самого момента, как заложил почву для Книги первой, ту почву, где Милли, по видимости, так блистательно отсутствует. Я с трудом могу припомнить такой случай – я решусь настаивать на этом даже при вульгарности теперешней публики, – когда бы «начало из далекого далека», такого далекого, как только возможно, и даже, в том же духе, уход далеко «назад», то есть за фасад сюжета, могли быть оправданны с меньшими колебаниями. В этой связи свободные руки были в высшей степени благоприятны – руки, свободой которых я оказался обязан тому, что моя работа заранее потерпела позорный провал, утратив малейшую способность увидеть себя изданной выпусками. Такой провал постоянно подстерегал меня даже с более короткими сочинениями; но значительное по размеру произведение, о котором здесь идет речь (то же подстерегало и «Золотую чашу» тремя годами позже), явилось, не иначе как с неким испуганным изумлением, в мир периодических изданий и редакторов, в мир громовых «успехов» in fine, среди которых ему предстояло почти незаметно затеряться. К счастью, всегда есть что-то бодрящее в альпийском холоде, как на высоком ледяном arête[30], исходящем от холодно встретившего тебя редактора: однако «зелен виноград» может порою поистине опьянять, и рассказчик, достойный своего призвания, с радостью снова почувствует, сколько других возможностей он сумеет использовать. Те, что относятся к «условиям публикации», бывают до некоторой степени интересны или хотя бы как-то стимулируют, но их завлекательность определяется тем, что предлагаемые рецепты зачастую вырастают из почвы, совершенно чуждой той, на которой построено твое сочинение. Они почти всегда оказываются плодами совершенно другой атмосферы, зачатыми при свете, который – внутри самого сочинения – сможет предстать мало чем иным, кроме темноты. И все же, когда они не слишком вредоносны, они часто действуют как испытание мастерства – мастерства такого ремесленника-эксперта, которому нравится подвергаться испытанию, совершенно в том же духе, как лошади чистых кровей нравится ходить под седлом. Тем не менее лучшие и тончайшие черты мастерства, при всем уважении к только что высказанной истине, обычно бывают не результатом компромисса, но рождаются в полнейшей гармонии, и я прекрасно помню, если говорить о случае, который мы теперь рассматриваем, какое чувствовал удовольствие от моих разделов, моих пропорций и ритмов всей моей книги в целом, понимая, что все они покоятся на постоянных, но никоим образом не на кратковременных принципах. Достаточно было того, что внесенные мной изменения были хороши сами по себе; редакторам хватило моего искреннего убеждения, что на самом деле дальнейшее обсуждение структуры книги просто сведется к сокращенному – буквенному – обозначению закона, которому они, то есть редакторы, следуют.

Начать с того, какой «веселый интерес» вызывало у меня установление последовательных центров книги – такая точная их расстановка, чтобы части сюжета, которыми они управляют, счастливо им подчинялись и, обретя соответствующее к себе отношение, составляли бы, так сказать, вполне прочные блоки тщательно выделанного материала, обтесанного до острого края, с тем чтобы они имели вес и массу и силу, чтобы способствовали построению книги, то есть обеспечили ее красоту и желаемый эффект. Таким блоком, вполне очевидно, стало все предварительное представление Кейт Крой, которое, насколько я помню, с самого начала абсолютно отказывалось развертываться иначе, как на языке амплитуды. Язык амплитуды, язык атмосферы, именно эти языки, и только они, помогли моим образам обрести полноту и округлость, способность поворачиваться – ведь у них есть и бока, и спины, какие-то их части оказываются в тени, но они столь же достоверны, как и те, что на солнце. Таковы должны были быть четко поставленные мной условия, всегда и повсюду, и я был весьма далек от того, чтобы недооценивать ту силу, какая потребуется для выражения всего этого, как я сам все это понимал и чувствовал, и количество времени, которое придется потратить, ибо возвращаться сейчас по пройденному пути означает, увы, более, чем что-либо другое, всего лишь отмечать пробелы и ляпсусы, опуская, одно за другим, те намерения, которые, при всем желании, никак не могут быть плодотворны.

Я уже сказал, что процесс создания книги в целом описан с того момента, как были перечислены «блоки», и что это – вполне достоверный вид плана моей работы. Однако план работы – это одно, а ее результат – это совсем другое, так что я, пожалуй, почти готов заявить, что этот результат, как сейчас представляется мне, более всего характерен самыми удачными чертами, которые, в соответствии с моей первой и благословенной иллюзией, должны были весьма ему способствовать. Я встречаю их все, возобновляя знакомство, я горюю о них, снова входя в этот поток, об утраченных ценностях, о явных пробелах, об отсутствующих звеньях, об издевающихся над тобой тенях – обо всем, что, взятое вместе, отражает раннее цветение твоих добрых надежд. Случаи подобного рода, конечно, вовсе не анормальны: они настолько нормальны, что какой-нибудь острый ум наверняка должен был бы к этому времени уже разработать «закон» о степени зависимости энергии художника от его подверженности ошибкам. Насколько и как часто, в какой связи и с какой, почти беспредельной вариативностью должен художник оказаться простофилей, чтобы стать главным объектом «законодателя», хоть отчасти поддающимся измерению как мастер, чтобы заменяющий его образ был реальным, – то есть, иными словами, чтобы такой «закон» мог ощутимо существовать? Мастер же, после серьезного рассмотрения, размещает быки своего моста – ей-богу, казалось, он берет достаточно глубоко, – так смело их устанавливая, однако в результате его мост простирается через поток, очевидно, совершенно независимо от этих качеств – главного достоинства первоначального проекта. Это они были иллюзией в свой назначенный час, но пространство моста, одна ли у него арка или много, самым странным на свете образом представляется реальностью: ведь его погрустневший строитель, проплывая под ним, видит людские фигуры и слышит над собой голоса и понимает, с пересохшим от ужаса горлом, что мост многое несет на себе и его явно «используют».

Я хотел выстроить сознание Кейт Крой так, чтобы она смогла вынести ношу, которая мало-помалу ложилась на это сознание; мне пришлось использовать примеры, что потребовало уложить много сотен плотно упакованных кирпичиков – как раз столько сотен, сколько фактически нашлось неполных дюжин примеров. Образ ее столь скомпрометированного, компрометирующего и склонного к компромиссам отца должен был эффективно пронизывать всю ее жизнь, должен был особым образом мешать течению ее юности: под этим я имею в виду тот стыд, то раздражение и депрессию, то его всеотравляющее влияние, которое проявлялось даже тогда, когда за его самым прочувствованным «честным словом» крылась правда и он выполнял обещанное. Но где же можем мы его отыскать в это время дня, иначе как в одной или двух ничтожных сценах, что вряд ли следует считать достойно работающим упоминанием? Он всего лишь «заглядывает» ненадолго, этот бедный, поразительно красивый, компрометирующий и ищущий компромиссов призрак, каким он должен был быть в прошлом; он видит, что его место уже занято, что об общении с ним мало кто скучает, и он снова набекрень надевает свою прекрасной формы шляпу, которая так долго предоставляла ему единственное настоящее укрытие, и отворачивается, и уходит прочь, равнодушно насвистывая, пытаясь таким свистом благородно прикрыть глубочайшее в его жизни разочарование. Его жалкое «слово чести» должно было выдержать проверку, чтобы открыть ему дорогу в спектакль. Всем и каждому, коротко говоря, следовало бы радоваться, подобно звездам театра, снисходительно согласившимся взять незначительные роли, что они довольствуются неглавными персонажами, только бы вообще появиться на сцене. Признаюсь, сейчас у меня не хватит смелости приводить детальные примеры важных вещей, упущенных мною: объяснить большинство из них, как я понимаю, можно мощным биением грубой правды, крывшейся за моими рассуждениями и их переосмыслением; странное предубеждение, с которым вся картина, почти на каждом повороте, с ревностью относилась к драме, а драма (хотя в целом и проявляла гораздо больше терпения, как мне представляется) относилась к самой картине с подозрением. Вместе они, несомненно, много способствуют развитию темы, однако каждая из них коварно мешает идеалам другой и обгрызает края ее позиции; каждая стремится заявить: «Я смогу сказать, что вещь „сделана“, только если она сделана так, как я хочу». Некоторое успокоение свидетель этих ссор может найти в рассуждении, придуманном для него еще в сумерках времен и младенчества Искусства Ангелом (чтобы не сказать – Демоном) компромисса: ничего нет легче, чем «сделать» так, чтобы не быть благодарным за то, что кто-то со стороны помог вам это сделать. Вот почему осуществление моей мечты о Лайонеле Кроу и, более того, разрешение ему уйти, чтобы вся моя конструкция поднялась на ноги, оставили меня безутешно оплакивающим его потерю. Кто и что, как и почему, откуда и куда, касающиеся Мертона Деншера, – эти вопросы должны были танцевать вокруг него с античной грацией нимф и фавнов, танцевавших вокруг учтивого Гермеса и венчавших его цветами. Главная забота пишущего – дать каждому из его действующих лиц атмосферу, но чем же иным становится в конце концов вся конструкция, как не серией печальных мест, где рука великодушия получила предостережение и была остановлена? Ситуация с молодым человеком – личная, профессиональная, социальная – должна была бы стать настолько отфильтрованной для нас, чтобы мы ощутили ее истинный вкус; миссис Лоудер следовало бы глубоко проникнуть в нас, да еще пропитать нас своим присутствием, своей личностью так, чтобы мы почувствовали ее вес среди других персонажей. Нам следовало бы восхищаться миссис Стрингем, подругой моей героини, постоянно ей сопутствующей, ее поистине декламационной бостонской речью, предметом бесчисленных острот, и, сверх всего, долгими и, главное, воодушевленными рассуждениями Милли Тил о ее опыте знакомства с английским обществом. Нам следовало бы восхититься, как только сила и смысл ситуации в Венеции, где собрались все наши друзья, дошел до нас вместе с большим глотком из более глубокой чаши, и тут окончательная позиция Деншера и полнейший очерк его сознания выступили бы особенно ярко, расшитые шелком, тонкими стежками нитей – золотых, розовых, серебряных, которым, увы, так и пришлось остаться по-прежнему намотанными на шпули.

Нет сомнения, однако, что дело вовсе не в том – тут я пытаюсь в конце концов восстановить критический баланс, – что не был разработан подробный план каждого раздела и что было невозможно, при удачных обстоятельствах, сложив все куски вместе, проследить и изучить развитие сюжета. Напротив, работу в целом отличало то достоинство, что каждый кусок строго следует своему плану и хотя, по видимости, не дает простых решений, тем не менее никогда не отступает от ясности структуры. Применение такой структуры выдержало испытание временем и вполне достойно подражания, хотя у меня самого редко находится возможность снова взглянуть на результаты. Ясность достигнута уже в Книге первой, или, иначе, как я уже упомянул, в первом «куске»; каждая книга имеет свой, не только подчиненный предыдущему, но добавляющий и развивающий план – благодаря объединенному сознанию двух моих главных молодых персонажей, в отношении которых я с самого начала был вынужден, под давлением, согласиться на практическое слияние их сознаний. Мертон Деншер представлен в книге появившимся на горизонте нашей молодой женщины, но ее разум здесь, строго говоря, вовсе не единственный «рефлектор». Есть случаи, когда ее разум играет свою роль, но есть и другие, когда ту же роль играет его разум, и ясный, вразумительный план, естественно, нередко фиксирует такие моменты и делает их для обеих сторон вполне достаточными. Случается ли, что я порой отказываюсь от преимущества такой ясности? Покидаю ли когда-нибудь один центр ради другого, когда первый уже постулирован? С того момента, как мы стали продвигаться вперед посредством «центров» – а я, признаюсь, никогда не воспринимал логику какого-либо иного, превосходящего процесса, – все они должны, то есть каждый из этих центров должен быть отобран в качестве основания и прочно укреплен, после чего они, в интересах строгой экономии разработки, всё определяют и всем руководят. Не бывает экономии разработки без принятой тобою и близкой тебе точки зрения, и хотя я воспринимаю, под некоторым давлением, представленное единство взглядов на ситуацию нескольких участников действия, когда это направлено на ее консолидацию, я не принимаю нарушений регистра и не жертвую последовательностью записей, чтобы не разбрасываться и не ослаблять повествование. В этой истине и заложен секрет особого положения вещей – того аспекта сюжета, который мы выделяем: мы относимся к нему как к картине либо как к научной работе, но с тем, чтобы в обоих случаях, как я надеюсь, наиболее полно показать, чего этот аспект реально сто́ит на Сцене – то есть на месте действия. Исключительно прекрасны, кстати говоря, те события или части событий, когда граница между картиной и сценой выдерживает вес некоторого давления с обеих сторон. Не могу не предположить, что таким станет длинный период, открывающий нашим глазам Книгу четвертую, где все предложенные жизненные центры с особой яркостью раскрывают одинокое, трепещущее сознание Милли, но где всё – для вернейшего воспроизведения ситуации – должно быть обострено. Этот период, взгляд на введение Милли в круг миссис Лоудер, обретает в той же книге напарника (в качестве иллюстрации), но несколько позже, в момент кризиса, для которого это событие подчиняется уже другому правилу. Мои регистры, или «рефлекторы», как я их весьма удобно называю (тщательно отполированные, как им и следует быть, интеллектом, любознательностью, страстью, напряженностью момента и всем тем, что еще их направляет), работают, как мы видим, сменяя друг друга в установленном порядке, так что, когда я бросаю на сцену взгляд в следующий раз, я вижу, во второй связке, Кейт Крой «во всей красе», которая здесь включается в действие. Гораздо шире она включена в Венеции, где появление новых персон, богатых и незначительных и зловещих (вот еще одно слово, доставляющее мне немало радости), какими они к этому времени оказываются, и абсолютно утонченных, какими они и остаются, разрабатывается почти окончательно через ее и Деншера восприятие (поскольку о ярком взаимодействии этих устраивающих заговоры и ссоры персонажей нужно будет много чего сказать). Именно в сознании Кейт на этой стадии и обостряется драма: описываемое событие, когда в блестящем салоне наемного дворца бедняжки Милли она понимает, чего на самом деле стоит праздничный вечер ее подруги, обретает такую же комплексную жесткость, как плотный структурный блок, введенный сценой на Ланкастер-Гейт. Положение Милли становится в данный момент «непередаваемым», если пользоваться словом более близким, чем то, что возникает в сознании Кейт, или в более богатом воображении Деншера, или, на один благожелательный час, у бедной миссис Стрингем (поскольку сей единственный кратковременный момент тщеты венчает эту последнюю участницу, которая по первоначальному моему плану была наделена самыми необычайными функциями, фактически сведенными до минимума); так же, как взаимоотношения Кейт и Деншера прекращаются несколько раньше, а затем снова должны прекратиться, чтобы ярче вырисоваться для нас (поскольку Милли интересуется ими) на более надежном фоне, чем достойное восхищения беспокойство этой последней. Фон, выбранный мною для этих аспектов, как бы безличный, другими словами, это сравнительно трезвое подтверждение (или слабое заверение) бедного автора, что сам фон ощущает себя активным свидетелем происходящего, одновременно и слишком грубым, и слишком малокровным: аттестация, какая может породить в нас впечатление, что нашими привилегиями – если не нашими знаниями – злоупотребляют.

Боже упаси, повторяем мы себе на протяжении почти всей венецианской кульминации, боже упаси нас от того, чтобы мы «знали» больше о нашей утратившей иллюзии сестре, чем то, что не очень ясно складывает из разных кусочков Деншер, или о том, как Кейт, в час, когда она, надо признать, героически, в полном одиночестве явившись с визитом к Деншеру домой, расплачивается за свое высокомерие и за явную профанацию отношений. Ибо у нас есть время для того, чтобы критическим оком взглянуть назад, у нас есть время, пока длится эта сцена, распознать истинные намерения и бутафорию; у нас есть время уловить промельки композиционной экономии, как я это называю, которая интересна сама по себе; все это – вопреки едва ли более чем наполовину скрытому отчаянию автора из-за привычного перемещения его главного центра.

«Крылья голубки» представляют собою, вероятно, самый разительный пример из тех, что я могу привести (правда, с уже принесенным за это публичным покаянием), моего всегдашнего провала в попытке сделать две половины моего целого равными. Здесь временная середина – о которой лучше всего сказать, что она всегда грустна, но не неуместна, – правит с еще более, чем всегда, искренним раскаянием, хотя и уводит себя со сцены, быть может, с еще бо́льшим, чем обычно, искусством. Нигде еще, насколько я помню, необходимость сокрытия не ощущалась как истинная мука; нигде еще не обрекал я столь неудачно взятую тему на завершение в ней крутого перелома, обремененный нарастанием трудностей – тех трудностей, что вырастают со всех сторон с развитием темы. Разумеется, как знает каждый романист, это трудность вдохновляющая; только для совершения такого волшебства она должна быть трудностью, внутренне присущей замыслу, прирожденной, а не «выловленной» из путаницы часто встречающихся ошибочных. Последняя из двух половин книги, то есть фальшивая и деформированная половина «Крыльев», должна бы, я полагаю, оказаться предметным уроком, сигналом литературоведу, стремящемуся найти случай отточить свое мастерство на пользу начинающему художнику. Весь этот угол картины изобилует «уловками» – такими, что он поймет, что никак не сможет их не распознать, не сможет не разоблачить, и цель их – прикрыть сокращение масштабов представления, сокращение любой ценой, ради того чтобы придать клочкам ценность и внушительный вид, чтобы облечь объекты в атмосферу и дать им размеры, каких они никак не могут иметь. Так он обретет свободу рук, чтобы указать, какую запутанную паутину сплетаем мы, когда… ну, когда своим неправильным размещением или, иначе говоря, небрежным отношением к нашей благословенной паре кругов нам нужно создать иллюзию массы без иллюзии пространства. Есть работа, как раз по плечу большинству наших менторов, интерес которой для них подогревается предварительным, требующим ловкости поиском, – где же начинается эта деформация?

Что касается меня, я не только не распознаю на протяженном, более раннем пространстве книги никаких деформаций, но вижу, как мне представляется, весьма положительное и удачное применение своего метода, сохранение последовательностей, порой иллюзорных, но никогда на самом деле не теряющих силу; было бы некоторым развлечением (и даже довольно выгодно) продолжить. Принятой на себя автором задачей с самого начала было с силой описать характер связи, сформировавшейся между двумя юными, едва познакомившимися существами, создать полное впечатление о ее тревожной и замаскированной, но тем не менее неизменной и несомненной пылкости. Картина определяет, насколько это возможно, что эти две натуры почти целиком поглощены сознанием своей сокровенной близости и гармонии друг с другом, взаимности их желания, и поэтому оба совершенно нетерпимы к препятствиям и проволочкам, однако они наделены такими свойствами характеров, как ум и находчивость, и чрезвычайно способны использовать любые возможности, чтобы обогатить свои отношения, расширить перспективы и поддержку своей «игры». Они далеки от обычных пар, Мертон Деншер и Кейт Крой; подобно великолепной манере, с которой фортуна перехватывает их на пути, а счастливый случай их выделяет, их реакция на это с самого начала отличается абсолютным отсутствием вульгарного искусства выставлять себя напоказ; но то, о чем они более всего должны говорить нам, это – что, совершенно бессознательно и с самыми лучшими намерениями, движимые единственно лишь силой своей высокой страсти, соединенной с их высочайшей дипломатией, они устраивают ловушку для грядущей великой невинности. Если мне и нравится, как я уже признавался, «зловещий», то есть предвещающий дурное, взгляд, я, пожалуй, никогда еще не придавал ему такого большого значения, как для этого быстрого представления сил, только и ждущих, не сознавая того, чтобы сомкнуться вокруг моей полной страстного желания познавать жизнь героини (и со временем предельно остудить это ее желание), в результате того, что она всего лишь отомкнет дверной засов. Бесконечно интересно выстроить отношение других, доведя его до момента, когда их болезненное беспокойство, стремление утвердить себя иначе, чем доведенным до предела терпением, встречает, как бы с инстинктивным облегчением и узнаванием, возможности, сияющие для них в Милли Тил. Бесконечно интересно подготовить и организовать все так, чтобы порывистость и склонности этой молодой женщины оказались сконструированы таким образом, что Драма могла бы, по существу, вступить в свои права, завладев всем ее блестящим домом, где наша героиня остается совершенно беззащитной.

Однако все эти упоминания отражают лишь малую часть навязанных разработкой деталей; нет такой, например, детали, какой я воспользовался в беседе Деншера с миссис Лоудер перед его поездкой в Америку. В этой предварительной картине она образует кусок, не очень четко видимый из-за плеча Кейт Крой, хотя примечательно, что сразу после этого, в первый же удобный момент, мы снова сдаемся на милость собственных интересов, которые в это время, как выясняется, сводятся к тому, что мы хотим вдохнуть чистого воздуха через легкие нашей молодой женщины. Иными словами, еще раз, прежде чем мы успеваем это осознать, прямой взгляд Деншера на сцену на Ланкастер-Гейт сменяется восприятием Кейт, ее творческим усвоением его опыта, который тут же, кстати говоря, незаметно переплавляется в тот опыт, что накапливаем мы сами. Не выглядит ли это мое отступление как результат путаницы в голове? – такой путаницы, какие всегда густо расцветают на любой почве, неспособной рождать аргументы и обоснования. Нет, определенно – нет; ибо я решительно открыл дверь, как покажет внимательное прочтение двух первых книг, в феноменальное сообщество моей юной пары. (Внимательное прочтение, должен я, между прочим, признаться, – это то, к чему я повсюду – как и здесь – призываю и принимаю как нечто само собою разумеющееся; это истина, которой я придерживаюсь сам и пользуюсь случаем заметить раз и навсегда – в интересах того самого варианта идеального управления и, как я полагаю, именно в таком контексте. Наслаждение произведением искусства, приятие непреоборимой иллюзии составляет, как я сам это понимаю, острейшее чувство «огромного удовольствия»; удовольствие не бывает таким уж огромным по моим меркам, когда произведение требует как можно меньше внимания. Оно бывает огромным – великолепно, божественно огромным, когда мы ощущаем, как поверхность, словно толстый лед конькобежного пруда, несет нас, не трескаясь, какое бы сильное давление мы на нее ни оказывали. Кто-то может распознать звук потрескивания, но никак уж не затем, чтобы назвать это огромным удовольствием.) То, что я редко пользуюсь привилегией смотреть на происходящее глазами Деншера, – это другая материя: дело в том, что я с самого начала вполне разумно выбрал меру возможной для меня периодической необходимости в этом. Так что в любом случае структурный «блок» двух первых книг сформирован вполне компактно. Новый блок, один из самых массивных и не менее того гладких, начинается с Книги третьей – под этим я имею в виду, разумеется, новую массу интересного, управляемую из нового центра. Здесь опять-таки я сам себе ставлю предостерегающее условие: ни в коем случае не позволить этому центру утратить силу. Как мы сразу видим, он главным образом вторгается в самую глубину «случая Милли Тил», где, совсем рядом с этим «случаем», мы, однако, встречаем дополнительный рефлектор в лице светлого, хотя и колеблющегося призрака ее преданной подруги. Два более или менее связанных сознания обеих женщин взаимодействуют, таким образом, не вполне равно, со следующим, представленным по ходу сюжета лицом, взаимодействуют так, что практически исключают взаимодействие с другими лицами, и если я, на в высшей степени особый момент, приписываю миссис Стрингем ответственность за прямое обращение к нам, это ведь все же очаровательно – снова рассказывать, ссылаясь на игру зловещего, которое я лелею, словно «сокровище», и, соответственно, вечно пускаю его в ход. В некий вечерний час, на альпийских высотах, становится жизненно важным, чтобы наша юная женщина свидетельствовала – в высшем смысле – именно в заданном направлении. Но так как я давно уже счел благоданной мудростью, чтобы ни один из углов моей картины не понес никаких затрат без какого-то конкретного образа счета и постоянно ведущегося их учета, то есть чтобы все это было заново органично экономизировано, то миссис Стрингем должна зарегистрировать эту сделку. Книга пятая – новый блок, в основном представляющий новый ряд событий, которые переприспосабливают к себе центр предыдущий, и теперь сознание Милли расцветает пышным цветом. В моей игре, с возобновленным интересом доводя дурные предзнаменования до цели, я обрел богатейший выбор этих последних, которые должны коснуться упомянутой поверхности темным крылом. Они используются, к нашей выгоде благодаря эластичной, но определенной системе; под этим я разумею то, что там и сям мне приходится звучать довольно глубоко, как бы в качестве испытания моего фундаментального метода, который, как я вижу, упрямо присутствует повсюду. Он настраивает «ситуацию» на нужный лад и там ее и удерживает; я повторю свое надоевшее выражение: ближе всего я подхожу к путанице в голове, когда порой – однако не слишком часто – мне приходится разбивать мои ситуации на мелкие части. Некоторым из них удается быть успешными в оставшемся пространстве, и тогда они стремятся к более высокой и длительной яркости. Весь же подлинный центр произведения, опирающийся на неверно установленную ось, расположен в Книге пятой; он претендует на более долгую протяженность или, во всяком случае, на более широкое сокращение, хотя и доводит до моего сознания – во время нового внимательного прочтения – то, что я нахожу поразительным, очаровательным и любопытным, то есть авторский инстинкт представлять свой главный образ повсюду косвенно. Я замечаю, как снова и снова я прохожу совсем недолгий путь с прямым, то есть непосредственным представлением Милли; этот процесс для отдыха, для облегчения прибегает, когда только возможно, к несколько более доброму, более милосердному косвенному описанию, как бы затем, чтобы подходить к ней окольными путями, иметь с ней дело не прямо, а через вторые руки, как всегда обращаются с чистокровными принцессами; давление ее окружения для нее облегчается, звуки, жесты, движения регулируются, формальности и неоднозначности делаются привлекательными. Все это, несомненно, проистекает из возникшей в голове ее художника нежности ее мысленного образа, что принуждает его наблюдать за ней, так сказать, через окна интереса к ней других людей. Так, если речь идет о принцессах, балконы напротив дворцовых ворот становятся удобным наблюдательным пунктом, предоставляющим преимущество и оказывающим уважение за некую мзду, что позволяет издалека насладиться видом мистической фигуры в золоченой карете, выезжающей на огромную placé[31]. Однако мое использование окон и балконов в лучшем случае само по себе, несомненно, экстравагантно, а что касается того, что можно здесь отметить из других сверхделикатностей и архитонкостей, что можно было бы сказать о такте и вкусе, о проекте и инстинкте в «Крыльях голубки», то я начинаю сознавать, что перехожу допустимые границы, не успев осветить всего полностью. Этот провал оставляет на моих плечах тяжкую ношу невысказанных комментариев, от которой я питаю дерзкую надежду освободиться где-то в другой публикации.

Генри Джеймс

Примечания[32]

С. 8. Ответа на эти вопросы нельзя было найти на Чёрк-стрит… – Редакторы английского текста романа не обнаружили такой улицы ни на карте Лондона, ни в справочниках. «Чёрк» (англ. chirk) – оживленный, веселый. (Название, как видим, иронически противоречит характеру улицы.)

С. 21. Брутализированный – доведенный до скотского состояния.

С. 24. Усажу в кеб и доставлю, в целости и сохранности, обратно на Ланкастер-Гейт. – То есть к тетушке Мод – миссис Лоудер – в дом, что расположен на северной стороне Гайд-парка и Кенсингтон-Гарденс, в весьма фешенебельном и богатом аристократическом районе Лондона – Нью-Вест-Энде. До того как был построен Букингемский дворец, королевская фамилия имела свою резиденцию в Кенсингтонском дворце. (Примеч. ред.) Построенный первоначально для герцога Букингемского (1703), Букингемский дворец был в 1762 г. куплен королем Георгом III, существенно перестроен и объявлен официальной резиденцией британских монархов во время воцарения королевы Виктории в 1837 г. (И. Б.)

С. 29. Ultima Thule (лат., от гр.; букв. Крайняя Фула) – самый дальний предел; в античной географии – самые дальние северные пределы обитаемого мира; тж. фиг. – вечный холод.

С. 31. Миддлсекс (англ. Middlesex) – местность, ограниченная на юге Темзой и включающая в себя северные и северо-западные районы Центрального Лондона. (Примеч. ред.)

С. 32. …надежды нет, и рано или поздно ее введут в клетку львицы. – Аллюзия на историю ранних христиан в Римской империи, которых, если они не отказывались от своей веры, бросали – взрослых и детей – на съедение львам.

С. 32. …Кейт представляла ее себе как нечто типично островное и называла ее про себя «Рыночной Британией»… – Автор обыгрывает здесь персонификацию Британии и Британской империи в образе женщины, часто прославлявшейся в викторианской бронзовой скульптуре. Ср. также более поздние упоминания в романе колонн святого Теодора и Крылатого Льва в Венеции. (Примеч. ред.)

С. 77. …хотя сло́ва умному, вопреки известному изречению, не всегда бывает достаточно… – Аллюзия на латинское крылатое выражение «Dictum sapienti sat» – «Сказанного умному достаточно».

С. 81. Флит-стрит (англ. Fleet Street) – улица в Лондоне, где долгое время находились редакции самых крупных английских газет.

С. 85. Джаггернаут (англ. Jaggernaut) – термин, используемый для описания проявлений слепой непреклонной силы или характеристики человека, неуклонно идущего напролом, не обращая внимания на любые препятствия. Происходит от санскритского слова «Джагганатха» (Владыка Вселенной) и является одним из имен Кришны в индуизме. Один из ритуалов в его честь состоит в том, что четыре тысячи человек влекут огромную колесницу с гигантским изображением Джагганатхи, под колеса которой в прошлом бросались индусы ради искупления грехов и возрождения в новой жизни.

С. 86. Чичероне (ит. cicerone) – сопровождающий, гид, экскурсовод.

…на детские и юношеские годы Деншера за границей, на его мигрирующих родителей, на его швейцарские школы, его немецкий университет… – Космополитическое и эклектическое образование Деншера весьма существенно для его характеристики. (Примеч. ред.)

Канал / Английский канал (англ. Channel, полное назв. – English Channel) – английское название пролива Ла-Манш.

С. 94. …в опероподобных дворцах Виллы д’Эсте, Каденаббии, Палланцы и Стрезы… – Названия дорогих отелей в швейцарских и итальянских городах на берегах озер Комо и Маджоре.

С. 95. Бостон – крупнейший город американского региона, известного под названием Новая Англия; столица штата Массачусетс.

С. 97. …Сюзан Шеперд-Стрингем – как постоянный клиент лучших магазинов города… – Двойная фамилия чаще всего говорит о принадлежности к одному из аристократических, а в США – богатых буржуазных или старинных, то есть первопоселенческих, семейств, желающих подчеркнуть свою родовитость.

С. 98. «Транскрипт» – «Бостонский ежедневный вечерний транскрипт» (The Boston Daily Evening Transcript, 1830–1941) – бостонская консервативная газета, печатавшая также сообщения о культурных событиях в стране.

С. 101. …гораздо тоньше, чем у Метерлинка и Патера, чем у Марбо и Грегоровиуса. – Морис Метерлинк (фр. Maurice Maeterlinck, 1862–1949) – бельгийский драматург и поэт; Уолтер Хорейшо Патер (англ. Walter H. Pater, 1839–1894) – английский эссеист и искусствовед, главный идеолог эстетизма, лозунг которого «Искусство для искусства»; Жан-Батист Антуан Марселен де Марбо (фр. Jean Baptiste A. M. de Marbot, 1782–1854) – французский барон, генерал наполеоновской армии, военный писатель; Фердинанд Грегоровиус (нем. Ferdinand Gregorovius, 1821–1891) – немецкий историк и писатель.

С. 103. …она, Сюзан Шеперд (это прозвище бо́льшую часть времени очень забавляло Милли), вовсе не кто-либо другой. – Шеперд (англ. shepherd) – пастух.

С. 108. Вевей (Vevey) – город-курорт на западе Швейцарии, на северном берегу Женевского озера.

…эталоном для сравнения с любыми циклами в Катее… – Под циклами здесь подразумеваются времена года. Катей (англ. Cathay, альтернативное название Китая, в Викторианскую эпоху порой употреблявшееся в Англии вместо принятого «China») – аллюзия на суждение английского поэта-лауреата Альфреда Теннисона (англ. A. Tennyson, 1809–1892), высказанное в поэме «Локсли-Холл» (Locksley Hall, написанной в 1835 г., но опубликованной в 1842-м): «Полвека лучше жить в Европе, чем цикл в Катее провести».

С. 110. …таухницевского тома, с пока еще не разрезанными страницами… – Немецкий издательский дом Таухница, воспользовавшись отсутствием международного законодательства об авторском праве, начал в 1841 г. перепечатывать в больших количествах работы британских и американских писателей. Том Милли, с неразрезанными страницами, не мог быть прочитан. (Примеч. ред.) Вплоть до конца первой четверти XX в. бо́льшая часть книг выходила из издательств с неразрезанными в брошюрах страницами. (И. Б.)

С. 150. Отцы-пилигримы – английские пуритане, прибывшие в Северную Америку в 1620 г. в поисках религиозной свободы и основавшие там Плимутскую колонию (теперь – г. Плимут, штат Массачусетс, в Новой Англии).

Кьюнардер – большой океанский лайнер английской компании «Кьюнард» (по имени основателя Сэмюела Кьюнарда [S. Cunard, 1787–1865], основана в 1839 г.), обслуживавшей рейсы из Великобритании в США и обратно, а позднее рейсы в другие страны и круизы. Просуществовала до 1960-х гг.

С. 151. «Панч» (англ. Punch – Петрушка) – название еженедельного английского юмористического журнала, основанного в Лондоне в 1841 г.

С. 154. …благородной представительницы среднего класса из Бейсуотера. – Бейсуотер (англ. Bayswater) – район лондонского Вест-Энда, расположенный у северной стороны Гайд-парка и недалеко от Кенсингтон-Гарденс. Бейсуотер-роуд – название главной улицы района.

С. 155. …казалось, что вся Уигмор-стрит шепчется о ней… – Уигмор-стрит (англ. Wigmor Street) – улица в центре Лондона, в районе, предлагающем владельцам аристократических домов элегантные магазины и лавки с коллекциями произведений изящных искусств. (Примеч. ред.)

«Малая трещина в лютне» – выражение, созданное английским поэтом-лауреатом Альфредом Теннисоном в стихотворении «Песнь Вивьен» (Vivien’s Song) и вошедшее в обиход не только в Англии.

С. 162. Баттерси-парк (англ. Battersea Park) – городской парк в Лондоне, заложенный на месте осушенных болот на южном берегу Темзы в 1856–1858 гг. и славившийся искусственными скалами, альпийскими и субтропическими садами и прекрасными аллеями и дорожками.

Затяжной выстрел – задержка выстрела (до нескольких минут) из стрелкового (особенно охотничьего) оружия или артиллерийского орудия после срабатывания спускового устройства. Происходит вследствие медленного горения отсыревшего воспламенителя или присутствия влаги в пороховом заряде, а тж. в силу других причин.

С. 168. Карлайл (тж. Карлейль) Томас (англ. Thomas Carlyle, 1795–1881) – британский писатель шотландского происхождения, публицист, философ, историк, автор многотомных трудов, в частности: «История Французской революции» (1837); «Герои, почитание героев и героическое в истории» (1841); «История жизни Фридриха II Прусского» (1858–1865).

С. 169. Троллоп, Энтони (англ. A. Trollope, 1815–1882) – английский писатель, один из наиболее успешных и талантливых романистов Викторианской эпохи, ярко описывавший психологию, быт и нравы английской провинции.

…автор «Ньюкомов»… (The Newcomes, 1848) – Уильям Мейкпис Теккерей (англ. W. P. Thackeray, 1811–1863), знаменитый английский писатель-сатирик, автор нашумевшего романа «Ярмарка тщеславия» (Vanity Fair, 1855), ярчайший мастер реалистического европейского романа XIX в.

С. 181. Ватто, Жан-Антуан (фр. J. A. Watteau, 1684–1721) – французский художник, находившийся под сильным влиянием Тициана и Веронезе. Его особым жанром был «fètes gallantes» – празднества, посещаемые изысканно одетыми молодыми дамами и господами, проводившиеся в садах и парках. Человеческие фигуры на его картинах характерно малы в сравнении с пространством полотна. (Примеч. ред.)

С. 183–184. …большого шатра, воздвигнутого на широком газоне в качестве «храма отдыха и восстановления сил»… – Подразумевается буфет с освежающими напитками, сластями и закусками.

С. 184. …«индийский дурбар»… – Дурбар (англ. durbar) – в Индии – двор местного правителя; в более общем значении – официальный прием. (Примеч. ред.)

С. 189. Бронзино, Аньоло (ит. Agnolo Bronzino, 1503–1572) – выдающийся венецианский портретист флорентийской школы, чьи работы передавали социальную атмосферу и характер двора Медичи середины XVI в. Бронзино создал стиль парадно-аристократического портрета, в котором отчужденная замкнутость образа сочетается с торжественной неподвижностью композиции, остротой рисунка, холодным колоритом и бесстрастной точностью деталей. Здесь имеется в виду реально существующий портрет Лукреции Панчатики (Lucrezia Panciatichi, ок. 1540), однако находится он не в Мэтчеме, куда его поместил автор романа, а в галерее Уффици, во Флоренции. Помимо портретов, художник писал также картины на религиозные и мифологические темы для двора Козимо I Медичи.

С. 212. Аускультация – выслушивание (больного).

…людьми, вернувшимися из вполне благополучного, но совершенно бесполезного путешествия к Северному полюсу. – В то время газеты пестрели новостями об арктических исследованиях Роберта Эдвина Пири (1856–1930), описавшего свое путешествие на Север через «Великие льды» в 1898 г. Только во время более поздней экспедиции (1909) он смог заявить, что достиг Северного полюса. (Примеч. ред.)

С. 213. Континент – принятое в Великобритании название материковой Европы, в отличие от Британских островов.

С. 217. Риджентс-парк (англ. Regent’s Park) – букв. Парк регента; большой парк (площадь 170 га) в северо-западной части Лондона, бывшее место королевской охоты. Назван в честь принца-регента, впоследствии (с 1820 г.) – короля Георга IV (1762–1830). Парк известен своими садами – Зоологическим и Ботаническим. Открыт для публики с 1838 г.

С. 222. Гиббон, Эдуард (Edward Gibbon, 1737–1794) – знаменитый английский историк, чей труд «История упадка и падения Римской империи» (1776–1788) стал первым историографическим исследованием, внимание которого было сосредоточено на распаде высокоразвитой цивилизации.

Фруд, Джеймс Энтони (J. A. Froude, 1818–1894) – английский историк и биограф, автор труда «История Англии от падения Уолси до поражения Испанской армады» (1856–1870), ученик и последователь Карлайла. Он также опубликовал воспоминания Карлайла и написал четырехтомный труд «Жизнь Карлайла» (1882–1884).

Сен-Симон, Клод-Анри де (Claude Henri de Saint-Simon, 1760–1825) – французский социалистический реформатор, родоначальник философии позитивизма, приведшей на смену метафизическим истинам и откровениям этику социологии и гуманизма. (Примеч. ред.)

…мозаикой в Равенне. – Равенна (Ravenna) – город византийского искусства в итальянском регионе Эмилия-Романья, в 10 км от Адриатического моря, с которым его соединяет канал.

С. 223. …ей следовало получить шиллинг сдачи… – Шиллинг тогда стоил примерно 25–30 центов. (Примеч. ред.)

С. 226. Энгадин (нем. Engadin) – горно-туристический курорт в Швейцарии, в долине реки Инн, близ границы с Италией.

С. 246. …она обнаружила, что с облегчением принимает данное ей название как вполне подходящее, несмотря на то что дыхание у нее перехватило. Она тотчас же отнеслась к нему, как отнеслась бы к открытой ей вдруг истине, оно осветило ей сумрак, в котором она в последнее время плутала. Вот что с ней произошло. Она – голубка. – Милли понимает, что с ней происходит, явно соотнеся свое состояние с состоянием, описанным библейским царем Давидом в псалме 54: «Сердце мое трепещет во мне, и смертные ужасы напали на меня; и ужас объял меня. И я сказал: „Кто дал бы мне крылья, как у голубя? Я улетел бы и успокоился бы; далеко удалился бы я и оставался бы в пустыне; поспешил бы укрыться от вихря, от бури“» (Пс. 54: 5–9; канонический перевод). В английском переводе псалма слово «голубь» передано словом «dove» – лесной голубь, голубка (King James Bible, 1611/1769); отсюда и название романа. Приведу также английский вариант:

King James Version: «My heart is sore pained within me: and the terrors of death are fallen upon me. Fearfulness and trembling are come upon me, and horror hath overwhelmed me. And I said, Oh that I had wings like a dove! [for then] would I fly away, and be at rest. Lo, [then] would I wander far off, [and] remain in the wilderness. Selah. I would hasten my escape from the windy storm [and] tempest (Ps. 55: 4–8).

С. 249. А теперь Милли отправляется в Национальную галерею. – Расположенная на северной стороне площади Трафальгар-сквер, Национальная галерея является самым крупным в Великобритании собранием картин. Открыта в 1824 г.

С. 251. …проверить свое мнение о «Бедекере». – Редактируемые и издаваемые Карлом Бедекером в Лейпциге путеводители «Бедекер» стали тогда одними из популярнейших и полезнейших путеводителей по Европе. (Примеч. ред.)

Карл Бедекер (1801–1859) родился в Кобленце, где и основал свое издательство в 1827 г. В Лейпциг издательство переместилось уже с продолжившими дело отца сыновьями в 1872 г. (И. Б.)

С. 257. …все получилось так, будто трапеза ждала их на Пятой авеню. – То есть у Милли дома, в Нью-Йорке.

С. 266. Деншер прибыл на Юстон… – Юстон (англ. Euston) – большой лондонский вокзал, конечная станция.

С. 346. Стола – женское одеяние в Древней Греции и Древнем Риме.

С. 379. Палаццо Лепорелли – в реальности палаццо Барбаро (XV в.), где в 1887 г. Генри Джеймс, живя у своих друзей, написал повесть «Лондонская жизнь» (A London Life, 1888).

С. 380. Сюзан Шеперд сравнила эту часть поездки Милли со знаменитым переездом императрицы Екатерины II через российские степные просторы: только что созданные деревни возникали за каждым поворотом дороги, а селяне поджидали ее на улицах с приветственными адресами, написанными на лондонском наречии. – Автор имеет здесь в виду так называемые потемкинские деревни.

С. 390. Веронезе, Паоло (Paolo Veronese, 1528–1588) – один из известных венецианских художников Позднего Возрождения, живописец и рисовальщик, великолепный колорист.

С. 409. Traghetto – небольшой паром, перевозящий желающих с одного берега канала на другой.

С. 415. Джанбеллини – Джованни Беллини (ит. Giovanni Bellini, ок. 1430–1516) – один из ведущих художников Венеции его времени, один из учителей Тициана.

С. 424. …огромного, похожего на мечеть собора. – Собор Святого Марка в Венеции (ит. Basilica di San Marco) – кафедральный собор святого покровителя Венеции. Первая базилика построена в 832 г., храм освящен в 1094 г. Собор представляет собой уникальный пример византийской архитектуры в Западной Европе. Находится на площади Святого Марка, рядом с Дворцом дожей.

С. 439. Тассо – Торквато Тассо (ит. Torquato Tasso, 1544–1595) – итальянский поэт Позднего Возрождения, автор лирических стихов, поэм, пасторалей, а также теоретических и философских трактатов-диалогов; главное произведение – поэма «Освобожденный Иерусалим» (ит. Gerusalemme Liberata, 1581).

С. 448. …она отметила, что ее подруга снова беседует с музыкантами маленького оркестра о своих дальнейших желаниях, а они подходят к ней с изъявлениями почтения, одушевленного национальной манерой выражения чувств – вполне в духе старинной венецианской комедии. – Имеется в виду комедия дель арте (ит. commedia dell’arte) – комедия итальянского Возрождения, возникшая в середине XVI в. и просуществовавшая до середины XVIII в. Это импровизационный народный (площадной) театр с персонажами-масками, переходящими из спектакля в спектакль; сюжеты спектаклей и игра актеров имели ярко выраженный фарсовый характер.

С. 469. …подобно соблазнительнице, созданной Тицианом… – Вероятно, здесь имеется в виду картина Тициана «Венера и Адонис» (1553/54 г.). (Примеч. ред.)

С. 485. …две старинные колонны – святого Теодора и Льва… – Святой Теодор – святой покровитель города в византийский период, до 828 г.; Лев – крылатый лев святого Марка.

С. 492. Ватерпруф – непромокаемый плащ.

С. 517. …призрак боли и ужаса, не нашедший нигде такой поверхности духа или слова, что могла бы его отразить. – По старинному поверью, для того, чтобы призрак вернулся в место упокоения, он должен увидеть свое отражение в зеркале или любой другой отражающей поверхности.

С. 555. Мраморная арка (англ. Marble Arch, 1828) – триумфальная арка в Гайд-парке, созданная по типу Триумфальной арки императора Константина в Риме. Первоначально служила главным входом в Букингемский дворец. В 1851 г. была перенесена в западный конец Оксфорд-стрит и находится рядом с Ораторским уголком парка.

С. 569. Оратория – церковь Непорочного Сердца Марии (The Church of the Immaculate Heart of Mary, 1884), традиционно известная как Бромптонская Оратория (Brompton Oratory), – большая католическая церковь в Лондоне, в Южном Кенсингтоне, второй по величине храм после Вестминстерского собора.

С. 592. Пребывание Кейт у миссис Кондрип продлилось по разрешению ее тетушки, что явилось бы загадкой для Деншера, не будь он, вопреки своему желанию, допущен на Ланкастер-Гейт к лицезрению этого эзотерического события. – Ланкастер-Гейт (Кенсингтон) – северо-западная сторона Лондона. Челси (где живет миссис Кондрип), бывший пригород, примыкал к Кенсингтону; теперь входит с ним в один административный округ Лондона.

С. 596. Клапам (англ. Clapham) – тогда пригород, теперь район в южной части Лондона, знаменитый своим парком.

С. 597. Боро (англ. The Borough) – разговорное название лондонского района Саутуарк (Southwark).

С. 609. …в «Женском портрете»… – «Женский портрет» (The Portrait of a Lady) выходил сериями в прессе (The Atlantic Monthly и Macmillan’s Magazine) в 1880–1881 гг. и был издан отдельной книгой в 1881 г. Он считается одним из лучших романов Генри Джеймса.

С. 610. Парки – дочери Ночи, наделенные властью определять длину жизни простого смертного. (Примеч. ред.)

С. 611. Лорелей – в немецкой легенде златокудрая дева-чародейка, чье пение заставляло рыбаков на Рейне разбивать свои челны об утес, на котором она сидела. Эта легенда стала сюжетом известного стихотворения «Die Lorelei» Генриха Гейне (нем. Heinrich Heine, 1797–1856). Во многих русских переводах имя чародейки чаще дается несколько иначе: Лорелея.

С. 612. Я с давних пор выстраивал в уме образ молодого американца как в гораздо большей степени «наследника всех веков», чем любой другой молодой человек… – Генри Джеймс спорит здесь с английским поэтом-лауреатом Альфредом Теннисоном (англ. Alfred Tennyson, 1809–1892), герой поэмы которого – молодой англичанин – называет себя наследником всех веков. (См. «Локсли-Холл», англ. Locksley Hall, 1842.)

Ирина Бессмертная

Примечания

1

Не будем больше говорить об этом (фр.).

2

В конце концов (лат.).

3

Мода дня (фр.).

4

«До скорого!» (фр.)

5

«Прекрасные моменты» (фр.).

6

Непостоянный, ветреный, легкомысленный (фр.).

7

Прекрасные глаза (фр.).

8

Грубо говоря, приблизительно (фр.).

9

Великие умы сходятся! (фр.) – пословица.

10

Нежданный (фр.).

11

Эти дамы (фр.).

12

Переговоры (фр.).

13

Средства (фр.); зд. – финансовые.

14

Зд. небольшая площадь (ит.).

15

Жилье, квартира (ит. разг.).

16

Большой канал (ит.); тж. Гранд-канал.

17

Славный, добрый малый (фр.). Букв. «прекрасный принц».

18

Хозяйка, владелица (ит.).

19

Площадь Святого Марка (ит.).

20

Точность, правильность, верность (фр.).

21

Главный вход; подъезд (ит.).

22

Не очень хорошо (ит.).

23

Самый нижний этаж (ит.).

24

Такой прекрасный (ит.).

25

Зд. улица, идущая по берегу канала (ит.).

26

Мол (ит.); зд. пристань для гондол на площади Святого Марка.

27

Более того (ит.).

28

Навес над пассажирскими сиденьями гондолы (ит.).

29

Образ действия, поведение, поступок (фр.).

30

Круто вздымающийся гребень горы (фр.).

31

Площадь (фр.).

32

В некоторых случаях переводчик считает нужным использовать примечания редакторов нью-йоркского издания 1909 г.; они помечены следующим обозначением: (Примеч. ред.).

Content

Генри Джеймс
Крылья голубки

Том I

Книга первая

I

II

Книга вторая

I

II

Книга третья

I

II

Книга четвертая

I

II

III

Книга пятая

I

II

III

IV

V

VI

VII

Том II

Книга шестая

I

II

III

IV

V

Книга седьмая

I

II

III

IV

Книга восьмая

I

II

III

Книга девятая

I

II

III

IV

Книга десятая

I

II

III

IV

V

VI

Вместо послесловия

Предисловие автора к нью-йоркскому изданию (1909)

Примечания

Примечания