Дарья Сергеевна Доцук

Невидимый папа

Повесть

Охраняется законом об авторском праве. Все права защищены. Полная или частичная перепечатка издания, включая размещение в сети Интернет, возможна только с письменного разрешения правообладателя.

© Доцук Д., 2015

© Издательство «Аквилегия-М», 2015

1. Пятница

Кое-где на школьном дворе ещё лежат островки серого затвердевшего снега, деревья лысые, а прохожие и не думают снимать зимние куртки. Зато много солнца, а солнце – это и есть весна. Настроение отличное: досидим английский – и выходные!

Мне не на шутку припекает локоть через окно. Как в том рассказе, который я читала в первом классе, – там мальчишка разводил костёр с помощью лупы и солнечного луча. Я тогда ужасно удивилась, что лупой можно что-нибудь поджечь. Хотела попробовать дома, но мама застукала. Сейчас я сама как под солнечной лупой – вот-вот рукав загорится, а ведь это новый свитер, да к тому же не мой, выпросила вчера у мамы – и с каким трудом!

Урок у нас на последнем, четвёртом, этаже. Тут жарче всего, потому что к солнцу ближе и деревья до окон не достают. Но я мужественно терплю: до свободы десять минут!

Хотя жара – это ещё ладно, куда труднее вытерпеть Риту Луговую с Леной Кураповой. Их Алёна Олеговна у доски домучивает. Мы отрабатываем диалоги. По-моему, диалоги гораздо интереснее грамматики, но для Луговой с Кураповой это великое страдание. Все уже побывали у доски, Рита с Леной – последние, только никак не могут убедительно и без ошибок изобразить собеседование на работе. Стоят красные, то ли от усердия, то ли от стыда, и даже с подсказками и подглядыванием в листочек ничего у них не выходит.

Алёна Олеговна поправляет их с тяжёлым вздохом, и я всерьёз начинаю беспокоиться, вовремя ли нас отпустят. Или так и будем сидеть, пока Луговая наконец не примет Курапову на работу? Погода ведь какая! За зиму я уже и забыла, как это, когда солнце светит.

Стены в классе тёплые. Всю зиму стояли то серые, то синие, замерзали. А тут вдруг ожили, развеселились. Небо такое голубое – ни облачка, только пушистый след от самолёта.

И уже пять минут до звонка. Хоть я отличница и школу вселенским злом не считаю, сидеть в такой день в классе даже мне невмоготу. До каникул полтора месяца, но кажется, что начнутся они уже через секундочку – вот какое хорошее настроение.

Рядом сидит Женька и тоже изнывает от жары. Занавесилась водопадом гладких чёрных волос и рисует. Она здорово рисует и к тому же математический гений. Смеётся, что это всё азиатские гены – папа у Женьки кореец, но она его никогда не видела. «Это у нас такая особенность, – говорит, – в математике шарить».

Вообще-то, я тоже Женька. Вот так смешно получилось. У нас и фамилии на одну букву: я – Касаткина, а Женька – Ким. И сидим мы за одной партой, и всё делаем вместе, и оценки у нас тоже одинаковые – все пятёрки. Учителя нас даже не различают: знают, что мы во всём друг с другом согласны. Мы для них как одно целое: «Поручите это Женям», «Жени обязательно поедут на экскурсию», «Жени отлично справились с заданием». Даже на собраниях про нас говорят одновременно, как про одну девочку.

Хотя нет, в одном мы всё-таки совершенные противоположности: Женька левша, а я правша, так что я всегда сижу справа, а она – слева, чтобы локтями друг другу не мешать. Вот и получается, что мне сегодня сильно локоть печёт.

Наконец раздаётся звонок. Больше всех рады Луговая с Кураповой. Алёна Олеговна качает головой, поджимает неодобрительно губы, но не задерживает. Наверное, ей и самой охота на улицу – на солнышке погреться.

Катя Мельник, главная над Кураповой и Луговой, выходит в коридор, и подружки, подхватив сумки, бегут за ней. Ну точно королева и фрейлины.

А вообще, сегодня уйма поводов для радости. Уроки кончились, впереди выходные! И Женька остаётся у меня с ночёвкой. Это у нас такая традиция: каждую пятницу мы ночуем друг у друга, по очереди, потому что врозь нам тяжко.

Перейти две улицы – и мой дом. А Женькин ещё через две. Мы стоим на переходе, ждём зелёного и наслаждаемся, как две ящерицы на камне.

– Вкусно пахнет, – говорит Женька и вдыхает полной грудью.

– Весной! – выдыхаю я.

Мы гуляем вокруг дома – дом у меня длинный, шесть подъездов, – и никак не войдём внутрь. Всякий раз решаем: «Ну последний кружок!» Мы уже чуть-чуть подмёрзли и проголодались, но боимся упустить хоть капельку первого весеннего солнца. До чего же оно приятное, аж чувствуешь, как щёки витамином D напитываются.

Как следует напитав щёки за все те долгие зимние недели, мы идём домой ужинать. На холодильнике висит примагниченная маленькой Эйфелевой башней записка от мамы: «В холодильнике борщ, в морозилке – котлеты. И овощи не забудьте! Приду где-то в 9».

Мам, ну какой борщ, какие котлеты в такой день? Что касается еды, мы с Женькой и тут любим одно и то же, так что я зря спрашиваю, будет ли она спагетти в томатном соусе.

Пока варится паста и вкусно побулькивает соус, Женька рьяно трёт сыр, а я наполняю морсом высокие бокалы и ставлю глубокие тарелки. Ещё нам понадобится базилик, для украшения. Он растёт у меня в горшке на подоконнике. Женька подарила. Базилик – мой единственный питомец, на остальных у нас с мамой аллергия. Но я всё равно иногда играю с Женькиным котом Юлей. Вообще-то, Юля – мальчик, Июль, потому что Женька как раз в июле подобрала его в подъезде.

Юля с виду беспородный, но ветеринар говорит, что его предки совершенно точно из норвежских лесных. Юля на них очень похож – такой же огромный, пушистый, в сине-серую полоску, глаза ярко-голубые, как сегодняшнее небо, и задумчивые, как у Лермонтова (я на литературе всё время его портрет на стене изучаю). Юля может целый день на подоконнике просидеть. Интересно, о чём он думает? По норвежскому лесу, наверное, скучает.

Наконец у нас всё готово, мы садимся ужинать и заодно обсуждаем наш книжный блог. Мы его уже три недели как запустили, а до этого очень долго готовились: я искала информацию и писала посты впрок, а Женька иллюстрировала. Даже логотип нарисовала – готичных близняшек в стиле Emily the Strange. Называется наш блог «Библиотека сестричек Кентервиль», в честь Кентревильского привидения, и пишем мы, разумеется, о сверхъестественном. Мы с Женькой такое просто обожаем и по пятницам, когда друг у друга ночуем, смотрим какой-нибудь ужастик, а потом полночи боимся. Здорово!

Женька показывает мне папку с рисунками: на английском успела закончить чёрно-белые картинки к посту «Эволюция книжных вампиров». Я в восторге и тут же их утверждаю.

Мама задерживается. Мы завариваем какао и устраиваемся в моей комнате смотреть «Других» с Николь Кидман. Говорят, один из лучших фильмов про призраков, а конец так вообще непредсказуемый. И к тому же про старинный особняк – ну всё, включаем!

В пол-одиннадцатого, когда фильм уже кончился, возвращается мама: щёки пылают, глаза переливаются, сама себе улыбается. Так я и знала: была на очередном свидании. Мне всё это ужасно не нравится, но я сердито молчу. Мама не терпит, когда ей указывают и когда её критикуют.

«Нечего мать критиковать!» – говорит. Как бы в шутку, но на самом деле всерьёз. Наверное, думает, что я ничего не понимаю, но как же меня раздражают эти её «быстрые свидания»! Она считает, что ей, занятой женщине, у которой ребёнок на руках (да-да, это она про меня), только так и можно с кем-нибудь познакомиться. Вот они с Леной с работы и ходят по всяким кафе, где устраиваются быстрые свидания – на каждого кандидата не больше пяти минут, чтобы со всеми успеть перезнакомиться, а народу там – толпы и очереди. Видно, сегодня кто-то маме понравился, раз она так задержалась.

– Привет, девчонки! Ну, как дела, что новенького?

На самом деле ей всё равно, это же ясно, наши дела интересуют её куда меньше, чем быстрые свидания. Но Женька, похоже, ничего этого не видит. Или притворяется. И рассказывает:

– Ой, тёть Насть, сегодня так здорово было – тепло, солнечно! Мы гуляли, гуляли, потом спагетти ели, потом «Других» смотрели. С Николь Кидман, знаете? А хотите, я вам новые иллюстрации покажу?

Наивная Женька. Да маме лишь бы до кровати доползти.

Я говорю сквозь зубы:

– Потом, Жень, мама устала.

– Да, давайте лучше завтра, на свежую голову! – соглашается мама и ерошит светлые кудри – специально встала пораньше, чтобы для этих свиданий завиться и накрутиться.

Мы расходимся по комнатам. Меня всё это жутко раздражает. Сама не пойму почему. Мой папа уехал куда-то сто лет назад, когда я была совсем маленькая, и с тех пор мама постоянно ищет себе нового мужа, иногда почти находит, но что-нибудь срывается, и она снова отправляется на быстрые свидания.

Вот ещё что у нас с Женькой одинаково: прочерк в графе «отец». Раньше я об этом не думала, только изредка, а теперь всё чаще и чаще. Почему так? Особенно когда мама возвращается после свидания. В общем, сегодня я опять думаю о папе, и думаю вот что: хорошо бы его найти. Да, он уехал и ни разу не позвонил, но вдруг ему просто стыдно?

2. Прочерк

Мы с Женькой лежим на моей кровати и наблюдаем, как ползают по потолку вокруг лампы разноцветные пятна – белые, синие, оранжевые. На другой стороне улицы – большой рекламный экран, похожий на одноногий телевизор, который сутки напролёт показывает всякие ролики. Пятна на потолке как раз от него. Этот экран у меня что-то вроде ночника. Приглушённо шелестят по проспекту редкие машины. Уже поздно, но мы не спим.

– Неужели тебе совсем не интересно? – допытываюсь я.

По-моему, она лукавит, когда говорит, что ей всё равно, куда подевался её папа и почему. Про него нам почти ничего не известно: они с Женькиной мамой познакомились в институте, а потом он внезапно уехал, даже не дождался, пока Женька родится. У Женьки дома не принято о нём говорить, это вроде как неприлично, вот Женька и не спрашивает.

А я считаю, что это неправильно и несправедливо, когда человеку ничего не рассказывают о его родителе. Для меня это всё равно что чего-то не знать о самой себе. Ну как Женьке не интересно, от кого она произошла?

– От человекообразных приматов, – отвечает Женька на это.

– Некоторые своё генеалогическое древо до седьмого колена знают, а мы даже отцов никогда не видели.

– Ну и что? Бывает хуже. Некоторые с рождения круглые сироты.

Какое-то время мы молчим. Я слышу, как Женькино дыхание становится спокойнее и глубже, и немножко расталкиваю её локтем, чтобы не засыпала.

– И ты ни разу его не гуглила?

– М? – вздрагивает Женька. – А? Нет, не гуглила.

– Почему?

– Ну ты представь, сколько на свете Андреев Кимов, – зевает Женька. – Отчества мы не знаем. Что мне, каждому, кто подходит по возрасту, писать: «Здрасьте, а вы, случайно, не мой папа?» А даже если попадётся мой, так он вряд ли признается. До сих пор что-то не проявлялся.

Это Женька вслед за бабушкой повторяет.

– Может, он тоже сидит и гадает, какая именно Женя Ким его дочка?

– Нет, – отрезает Женька. – Он бы позвонил, у нас номер с тех пор не поменялся. Я ему просто не нужна, вот и всё.

Женька говорит это бесцветным голосом, без злобы и обиды. Как я говорю, что у меня аллергия на животных. Когда я кому-нибудь об этом рассказываю, меня сразу начинают жалеть: «И у тебя никогда не было собаки? И даже хомячка с попугайчиком?» Не было. Я даже в зоопарке сразу чихать начинаю. И не то чтобы я ужасно горюю по этому поводу, просто это непреложный факт. Вот и Женька ведёт себя так, словно у неё нет папы из-за какой-нибудь аллергии. Но папа – это ведь не попугайчик, это совсем другое.

Когда у тебя прочерк в графе «отец», ты вроде как не такой, как надо, неправильный, ненормальный. Половинчатый. Зачем его ставят, этот прочерк? Чтобы подчеркнуть, что у тебя вместо папы – пустота?

– А если он всё-таки позвонит? Вот что ты сделаешь? Что ты ему скажешь?

– О-ой… – Женька терпеть не может такие вопросы. – Ну позвонит, тогда и подумаю. Но что-то я себе слабо такое представляю.

– А ты выключи математика и включи художника – сразу всё представится, – ворчу я. – Давай, что тут сложного? Вот берёшь ты трубку, а там твой папа: «Алло, это Женя? Женя, это я, твой папа!» Что ты скажешь? Ну давай, это как диалоги на английском.

– Э-э… гм-м… Я, наверное, трубку положу.

– Серьёзно? Молча положишь, и всё? – Мне этого совершенно не понять. Я-то жду такого звонка уже не первый год.

– Ну да. А что я ему скажу? Он же мне чужой человек. Скажу, что номером ошибся.

– Подожди, как это – чужой человек? – ужасаюсь я. – Он твой папа! Ты – это наполовину он.

– Ну да, – неуверенно соглашается Женька. – Мне передалась часть его генов, но…

– А если ему без тебя плохо и одиноко? Если он попал в беду – ослеп, например, или заболел, и о нём больше некому позаботиться, кроме тебя? Ты что же, его бросишь?

Женька хмыкает.

– Ну уж об этом ему надо было раньше подумать. Если он порядочный человек, ему станет стыдно навязываться дочери, которой он никакого внимания не уделял и которую ни дня не воспитывал.

– Это твои мама с бабушкой так говорят? – догадываюсь я.

Женька сначала мнётся, а потом отвечает уверенно:

– А что? Я и сама так считаю.

– Но это же твой папа, – повторяю я.

– Да никакой он мне не папа! Я его в глаза не видела!

– Всё равно папа, – настаиваю. – Хоть и невидимый.

Женька в курсе, что я могу спорить до рассвета. Иногда у нас такое случается. Так что она отворачивается и натягивает на глаза розовую маску для сна – Женька может уснуть только в кромешной тьме, а я без своего экрана-ночника ну никак не могу.

– Всё, я сплю, – предупреждает Женька.

Но понятно, что она не спит и можно ещё немного поговорить.

– А я бы с ним встретилась, если бы он позвонил. Я бы его тут же простила. И ни разу бы не упрекнула! Мало ли, какая тогда была ситуация. Может, ему обязательно нужно было уехать. Или они с мамой сильно ругались. Или…

– Угу, – невпопад мычит Женька.

Ясно: ещё минутка, и заснёт. Теперь её из этой дрёмы до утра не вытащить.

Я лежу и думаю про своего невидимого папу. Иногда кажется, что он существует только у меня в голове. Мама предпочитает делать вид, что отца у меня никогда не было. Такого отца принято ненавидеть и презирать, но откуда тогда это тёплое чувство, когда проговариваешь про себя слово «папа»?

3. Папа

Быстрые свидания, судя по всему, занятие ужасно утомительное – мама так устаёт, что спит потом до одиннадцати, а мы с Женькой сами соображаем себе завтрак. В итоге у нас чай и бутерброды с сыром.

– А тёте Насте хватит? – волнуется Женька.

Сыра и правда негусто, но я режу весь и раскладываю так, чтобы маме ничего не досталось.

– Она не будет, – говорю.

Всё равно у неё после этих свиданий аппетита нет. Выпьет кофе с молоком, вот и сыта.

Утро такое же солнечное и весеннее, как и вчера. Только настроение уже не то. Мы жуём бутерброды и прихлёбываем чай. Решаем, что, прежде чем Женька пойдёт домой, прогуляемся в парке, ещё немного зарядимся солнечной энергией.

С прогулки я возвращаюсь в унынии. Женька сегодня не задерживается: они с мамой везут Юлю к ветеринару. Жалко, что из-за аллергии я не могу поехать с ними, ужас до чего неохота сидеть дома.

После свиданий мама меня как будто не замечает. Она вся в себе. В кухне ещё держится аромат кофе, а мама уже в ванной – лежит в пене, читает журнал и делает всякие маски.

«У меня сегодня спа-процедуры» – так она говорит.

Пока она там плещется, я успеваю сделать домашку на понедельник и вторник, написать рецензию на «Коралину» Нила Геймана и прочитать несколько глав «Истории с кладбищем». Это я готовлю большой пост про жутковатые сказки Геймана.

– А Женя уже ушла? – заглядывает мама. Она в халате, на голове – тюрбан из розового полотенца.

– Угу. Они сегодня к ветеринару.

– А, понятно. А ты чего такая смурная?

– Я не смурная, – объясняю я, не отрываясь от книги.

Мама присаживается на край кровати и пытается пощекотать мне пятку. Я поджимаю ноги. Мне сейчас совершенно не до того, но маме, похоже, больше нечем заняться. И она начинает рассказывать про своего нового парня Славу.

Слава. Противное какое-то имя, скользкое. И, по-моему, слишком детское для взрослого человека. Вот как Никита. Сложно представить, что какого-нибудь взрослого и серьёзного дядечку зовут просто Никитой.

– С ним так интересно! Он вегетарианец, занимается йогой, несколько раз был в Индии и владеет службой доставки полезных продуктов, называется «Эвкалипт». Мы с девочками с работы пару раз оттуда заказывали. Представляешь, какое совпадение?

– Да уж, невероятно!

Мама показывает мне смазанную фотографию на телефоне. У Славы длинное, какое-то прямоугольное лицо, блондинистые вихры и глупая полуулыбка.

– Вот видишь, не зря сходила, – гордится мама. – Кстати, я ему про тебя много рассказывала, и он очень хочет с тобой познакомиться. Приглашает нас в своё любимое вегетарианское кафе на Патриарших.

– А он знает, что ты не вегетарианка? – уточняю.

– Это я пока не вегетарианка. Вообще-то, я уже давно подумываю отказаться от мяса, я же и так только рыбу и птицу ем, а мясо – о-очень редко, вот даже не вспомню, когда в последний раз.

– А борщ в холодильнике? – напоминаю я.

– Ну это же для вас с Женей! Я-то его не буду, – отмахивается мама.

– Понятно, – хмыкаю я.

Мама тот ещё хамелеон! На этих быстрых свиданиях ей кто только не попадается, и на каждого обязательно нужно произвести впечатление. Если она вдруг кому-то из «женихов» не приглянулась, то всю неделю ходит обиженная, словно ей нанесли страшное оскорбление. Некоторые мамы помешаны на диетах или, там, рукоделии, а моя – на том, чтобы всем вокруг нравиться. Вот и прикидывается: то она джаз любит, то футбол, то индийскую кухню, то современное искусство – лишь бы внимание обратили.

– Значит, ты у нас теперь вегетарианка, – вздыхаю я с укоризной.

– А что тут такого? Я же люблю овощи, и фасоль люблю, и тофу. Я, между прочим, человек, открытый к новым идеям и новому опыту. И вообще, хватит мать критиковать! Что ж такое!

– Ладно, только я в кафе не пойду.

– Почему?

– Потому что я не вегетарианка.

Мама смотрит на меня сердито. Я вижу, как у неё в глазах созревает недовольство.

– Очень зря, – сухо говорит она наконец и поднимается.

Я возвращаюсь к «Истории с кладбищем», где главного героя, сироту, вырастили привидения. Какая-никакая, а всё-таки семья.

Приходит время обеда, и я крадусь на кухню, чтобы что-нибудь перехватить, посмотрю по ситуации.

На плите греется борщ. От запаха у меня подводит живот. Стол уже накрыт. Только я хватаю кусок хлеба, как откуда ни возьмись появляется мама. Она переоделась, высушила волосы.

– Не кусочничай, давай сядем и поедим нормально.

Мы садимся есть нормально. Чтобы доказать мне, какая она теперь вегетарианка, мама демонстративно не кладёт себе мяса.

– Бульон-то всё равно мясной.

– Не всё сразу, – ничуть не смущается мама. – Рим тоже не за один день построили. Вот что ты постоянно меня критикуешь?

Я молча жую. Маму это раздражает. Не то, что я жую, а то, что молча. Она кладёт ложку и говорит:

– Слушай, Жень, ну прости, что мне одной тяжело. Иногда я уже с этим со всем не справляюсь. Мне же тоже хочется, чтобы меня кто-то пожалел, поддержал, понимаешь? Позаботился. Да вот хоть бы в кафе пригласил! Я же не виновата, что Востриков уехал.

Я продолжаю жевать. Это я уже много раз слышала. Востриков – это папа. Мама называет его только так, по фамилии. Из её уст это звучит как что-то гадкое и противное. Как «слизняк», например, или «кишечный грипп». Она даже немного морщится и кривит губы, когда произносит «Востриков».

Как только они развелись, мама тут же снова стала Касаткиной, и я заодно. Но я тогда ничего не решала, маленькая была. Иногда я примеряю на себя папину фамилию – Евгения Дмитриевна Вострикова, Женя Вострикова. Мне нравится! Весело звучит, задорно, шустро. Это вроде и я, и не я. Это какая-то другая Женя, новая, интересная. Она живёт в одном из параллельных миров, где видится с папой каждый день.

– Ну что ты опять молчишь? – расстраивается мама. – То говоришь-говоришь, то вдруг язык проглотишь…

Когда мама грустнеет, мне её вроде жалко, но я ничего не могу с собой поделать и всё равно говорю какую-нибудь колкость. Вот и сейчас тоже.

– Там все такие были, как этот Слава? Получше никого не нашлось?

Мама напрягается. Видимо, он ей очень понравился. Это плохо.

– Что значит «такие»?

– Ну такие, нелепые.

Мама качает головой и принимается за еду.

– Ну всё, остановись.

Но я только начала. Я ещё много чего могу сказать!

– А что такого? Он же правда нелепый! У него даже лицо странное! Он что, по-твоему, симпатичный?

– Да при чём тут симпатичный или нет?

– Вот папа действительно симпатичный.

– Ну и что? Господи боже! Да пусть хоть красавец писаный, мы-то ему не нужны!

Пусть только попробует сказать, что папа мне чужой. А Славка не чужой, что ли? Почему ей обязательно искать кого-то на папино место? Пусть лучше будет прочерк. Неужели мы без Славки ну никак не проживём?

– Вострикову мы не нужны, ему вообще никто не нужен, – повторяет она, чтобы я хорошенько это запомнила. – Ты зря его идеализируешь. Если бы ты знала…

– В том-то и дело, что я ничего не знаю! – срываюсь я. – Ты мне ничего не рассказываешь! Про какого-то Славку рассказываешь, а про родного отца – нет!

– Я не рассказываю, потому что не хочу говорить о нём плохо. А хорошего в нём не так много, как тебе кажется. Ну да, симпатичный… Весёлый, общительный, не дурак. Но совершенно безалаберный! Рассеянный, ненадёжный, страшный эгоист! У него всегда на первом месте друзья и развлечения, а семья – где-то там, в конце списка! Вот это ты хочешь послушать?

Я сижу насупившись и вожу ложкой в тарелке. Варёная капуста. Терпеть её не могу.

Мама продолжает:

– И слава богу, что он уехал! Намучились бы сейчас. Он и первую семью бросил, ты не думай. Да-да, у него до меня была жена. И сын, Филипп. Хорошенький такой мальчишка. Востриков его как-то раз приводил знакомиться, но первая жена узнала и устроила скандал. Больше Востриков с сыном не виделся. И, я тебе честно скажу, не то чтобы очень тосковал. Ну что ты так смотришь? Да, вот такой он, Востриков наш. И нечего удивляться.

Но я смотрю большими глазами не поэтому. Я потрясена другим: она сказала, у меня есть брат? Ведь получается, Филипп – мой старший брат! Мой. Старший. Брат.

4. Филипп

Полночи я изучаю страничку Филиппа – его оказалось совсем нетрудно найти, фамилия у него до сих пор папина. Красиво звучит – Филипп Востриков, как будто граф какой.

Я просматриваю все его фотографии, все видео, прослушиваю почти все песни и читаю «стену» за несколько прошлых лет. Но разве можно иначе, когда выясняется, что у тебя есть старший брат? Мне хочется знать о нём абсолютно всё.

Наутро я вскакиваю совершенно невыспавшаяся, умываюсь и без завтрака – сразу к Женьке. Мне не терпится ей рассказать.

Женькина бабушка угощает нас пышными сырниками с изюмом. Как же они тут вкусно живут, у Женьки! Я бы к ним с удовольствием переселилась. Хотя бы на каникулы.

После сырников мы запираемся у Женьки в комнате и я огорошиваю её новостью: у меня есть старший брат. Произношу это, а самой не верится. Как будто это не со мной происходит, а с кем-то из книжки, из фильма. Женька таращит на меня глаза – вот уж чего-чего, а такого она точно не ожидала.

Теперь мы уже вдвоём изучаем Филиппа. А на подоконнике тем временем, как всегда, сидит норвежский кот Юля. Глядит поверх домов: может быть, за ними норвежский лес? Я Юлю понимаю. Невозможно жить и не знать, кто твоя семья. И вдруг – брат. Кто он? Какой? Так хочется выяснить – до мурашек, до дрожи.

У Филиппа нет ни одной неудачной фотографии, на каждой он выходит поразительно хорошо, даже когда не позирует. Мне бы так. Удивительно, до чего мы похожи: у нас одинаковые ореховые глаза, и широкие брови, и тёмно-русые непослушные волосы, которые вьются и не желают расчёсываться.

Филипп улыбается уголком рта – точь-в-точь как папа в молодости. Я храню в дневнике единственную папину фотографию, остальные мама куда-то спрятала, а то и вовсе порвала.

Мы листаем альбом за альбомом – вот Филипп с гитарой, вот он с друзьями играет в бильярд, а вот – в «Манчкин»; вот он в обнимку с какой-то очень симпатичной девушкой, невероятно похожей на мою любимую Анну-Софию Робб – ту, которая из «Уинн-Дикси», «Моста в Терабитию» и «Сёрфера души». Мы рассматриваем, как он заливается смехом, сидя на школьном подоконнике, как уплетает пиццу, как собирается прыгнуть с пирса в море, как жарит на даче в беседке шашлык, как возится с собакой и как ведёт по площадке баскетбольный мяч.

Я уже, похоже, люблю его, моего старшего брата. И как можно говорить, что мы не родные, если я чувствую, вот всем сердцем чувствую это родство?

– Ну? – спрашиваю я у Женьки.

– Симпатичный, – признаёт она, и меня охватывает небывалое чувство гордости и торжества: это она про моего брата, это мой брат – симпатичный!

Мы знаем о нём не много, но всякая крупица информации кажется мне важной и существенной. Итак, нам известно, что ему пятнадцать, день рождения у него первого августа, учится в школе 1627. И живёт, скорее всего, где-то поблизости. Мы выясняем, что эта школа от нас далековато, чуть ли не на другом конце города, но расстояние меня не смущает – я тут же прикидываю, что на метро это всего одиннадцать остановок и даже без пересадки.

Слушает он в основном рок и блюз, я такую музыку не люблю, но, с другой стороны, может, я в ней просто не разбираюсь? Зато он тоже любит страшное кино! У него «Сияние» в любимых фильмах и сериал «Ходячие мертвецы». Про зомби мне, вообще-то, не нравится, но «Сияние» – это же классика! И это только начало, у нас наверняка обнаружится ещё много общего – недаром ведь мы брат и сестра.

– То есть ты хочешь ему написать? – почему-то удивляется Женька.

– Ну да! Он же мой брат.

Как непривычно и здорово звучит: «мой брат»! Охота повторять и повторять – сердце так и танцует.

– А он об этом знает? Вы же никогда не виделись.

– Ну и что? Вот и увидимся.

Мне не нравится то, каким тоном Женька произносит это – как будто сомневается, что Филипп, мой собственный брат, захочет со мной познакомиться. Он, как и я, единственный ребёнок в семье, и я ни за что не поверю, что он никогда не мечтал о брате или сестре. Я вот мечтала, и теперь у меня есть брат. А у него – сестра. Разве он может просто взять и отвернуться?

Но Женька никак не хочет разделить моего восторга. Ей кажется неудобным и странным писать вот так, с бухты-барахты, незнакомому человеку. Так и говорит: «незнакомому»! Мол, ты его совсем не знаешь, я бы на твоём месте ничего писать не стала.

– Да почему нет?

Я никак не могу понять: что тут такого?

– Ну-у… – тянет Женька, – у него своя жизнь, свои дела… Вдруг он тебе не понравится? Или сам не захочет отвечать, и тогда ты расстроишься… Вдруг вы очень разные? У вас ведь такая разница в возрасте…

Разница! Всего два года. Я уже закипаю от злости – ищет какие-то глупые причины. У меня брат есть, а она – «странно, неудобно». Как нарочно хочет обидеть и помешать. Я её даже не узнаю.

– Почему ты не можешь просто за меня порадоваться? – спрашиваю я холодно и встаю.

– Жень, да я рада, только…

В дверях я на мгновение оборачиваюсь, чтобы сказать напоследок:

– Ну и что, что разница в возрасте? На то он и старший брат, чтобы старше быть! И, знаешь, я ему всё равно напишу!

Так мы и расстаёмся.

5. Письмо

Я всё прокручиваю в голове Женькины слова – «не захочет отвечать», «у него своя жизнь…» Зачем она всё это наговорила? Вот зачем? Я теперь сомневаюсь.

И ведь не пишет, не извиняется. Может, ей вообще не стыдно? А может, завидует? Или настроение плохое было? Ведь не может так случиться, чтобы Филипп не захотел, не ответил. Не может, и всё.

Мне охота избавиться от этих мыслей, вынуть их из головы и отложить куда-нибудь, потому что сейчас нужно сосредоточиться на другом – на письме брату. Я достаю дневник и записываю всё, что произошло у нас с Женькой. Мама говорит, что гнетущие мысли, которые некогда или не хочется сейчас обдумывать, можно оставить в дневнике на потом. Освободить в голове место для чего-нибудь хорошего и радостного. Она так всегда делает, с пятнадцати лет. У неё целая полка дневников. Они стоят толстые и набухшие, как намокшие книжки, на каждом корешке значится год. Я пробовала тайком читать, но у мамы почерк – это что-то. Как будто алхимик на латыни написал. А мне так интересно – ведь там, наверное, и про папу есть.

Когда маме грустно, она выбирает какой-нибудь дневник наугад и перечитывает с любого места. Конечно, она только делает вид, что наугад – чаще всего это что-то школьное или институтское. И ещё она любит год, когда я родилась. И хотя с папой они, по-моему, уже тогда не ладили, маме нравится зачитывать вслух отрывки про маленькую меня.

Когда наш с Женькой разговор перенесён в дневник, мне и правда становится легче, но не совсем легко, всё равно горьковато. Как будто Женька мне чужая – вот как она себя повела. Зачем она так?

В дневнике между страниц папина фотография. Я иногда, вот как сейчас, подолгу её рассматриваю. На ней папа студент. У него весёлые, озорные ореховые глаза. Счастливые.

Папа наверняка обрадуется, если узнает, что его дети познакомились, подружились, как и положено брату и сестре. Может быть, Филипп что-нибудь знает о папе?

Я открываю «сообщения» и приступаю. О Женьке подумать ещё успею, а сейчас – письмо. Сколько всего мне нужно ему сказать! Но, глядя, как посреди белой пустоты мигает курсор, я вдруг теряюсь: с чего же начать?

«Здравствуйте, Филипп. Извините за беспокойство, но мне нужно сообщить Вам кое-что очень важное. Вы, наверное, ужасно удивитесь, как удивилась я, когда узнала, что…»

Нет, слишком официально, надо как-то сразу по-дружески начать. Удаляю и пробую заново:

«Привет, Филипп. Можно на “ты”? Пишет тебе твоя сестра…»

Нет, пожалуй, писать «сестра» не совсем верно, нужно уточнить. Всё-таки сёстры бывают разные: родная – не то же самое, что двоюродная. А кто Филиппу я? Какая сестра? Я лезу искать, как это правильно называется – по-моему, сводная?

Нет, сводная – это с которой нет никакого родства, дочь мачехи или отчима от прежнего брака, а мы с Филиппом, оказывается, единокровные. Как хорошо, что не сводные! «Сводная сестра» звучит как «злая мачеха», а единокровные – красиво, значительно. Как из «Маугли»: «Мы с тобой одной крови».

«Здравствуй, Филипп, – начинаю я в третий раз. – Надеюсь, ты не очень обидишься, что я вот так сразу к тебе на “ты”. Дело в том, что вчера я узнала, что мы с тобой приходимся друг другу единокровными братом и сестрой. У нас общий папа – Дмитрий Востриков. Я его дочь от второго брака. Меня зовут Женя.

Папу я совсем не помню. Я живу вдвоём с мамой, но мама о нём говорить не любит, а мне очень интересно. Может быть, ты что-нибудь знаешь? Вчера мама проболталась, что у меня есть старший брат, и я тут же решила тебе написать. Мне бы очень хотелось с тобой познакомиться. Надеюсь, ты будешь не против.

Женя».

Я перечитываю письмо, как контрольное сочинение – дважды: сначала по содержанию, а потом исправляю ошибки и опечатки. Только почему-то волнуюсь я гораздо сильнее, чем когда сдаю сочинение, так что на всякий случай решаю перечитать ещё разок.

Ну, вроде ничего. Мне вдруг приходит в голову, что Филипп может засомневаться в нашем родстве. Нужны какие-то доказательства, а то решит ещё, что я самозванка. На всякий случай я сканирую папину фотографию и прикладываю к сообщению. Всё, готово.

Однако я снова медлю, снова спрашиваю себя: «А вдруг и правда не ответит?» Но вот смотрю на папину фотографию и уговариваю себя, что ничего не потеряю, если отправлю это сообщение. Ещё вчера у меня не было брата, а теперь есть. Ну не ответит и не ответит. Всегда стоит попробовать. И я нажимаю «Отправить».

В ожидании ответа я пытаюсь чем-нибудь себя занять: немного читаю, листаю новости друзей, рисую на тетрадном листочке девушку в старинном платье, с длинными волнистыми волосами, но ни на чём не могу толком сосредоточиться. В конце концов я просто сижу и, как робот, каждую секунду обновляю входящие сообщения. Вдруг Филипп уже прочитал? Мне страшновато, что он не ответит до вечера – я же тогда ни за что не засну, так и просижу у экрана до утра. А может, он не ответит вовсе.

Я перечитываю своё письмо – какое глупое и детское! «Мне бы очень хотелось с тобой познакомиться»! Надо было всё написать по-другому.

Так, ладно, вдох-выдох. В окно заглядывает рыжее закатное солнце, как бы поддерживая меня, обещая, что всё будет хорошо.

Где-то через полчаса наконец приходит ответ. Я одновременно счастлива и страшно напугана.

Открываю нерешительно сообщение и читаю медленно-медленно, чуть ли не по слогам – боюсь, что там будет совсем не то, что мне хочется прочитать.

«Привет, Женя! Вот это новости! Не каждый день получаешь такие сообщения. Сижу себе с другом в кафе, ем бургер, и тут – БАМ! Взрыв мозга! Ты не подумай, это я в хорошем смысле. Просто я такого вообще не ожидал. Мне мама про тебя никогда не рассказывала. Ну оно и понятно. Про папашу она тоже не особо распространяется. Но кое-что я из неё всё-таки вытянул, я настырный. Встретимся – расскажу. Ты территориально где? А вообще, это здорово, что ты написала.

Твой новоиспечённый брат».

Я вскакиваю со стула и хожу по комнате – от счастья и волнения мне хочется подпрыгнуть. Он ответил! Он рад! Удивлён, ошарашен, но всё-таки рад! Даже встретиться готов, и, более того, ему что-то известно о папе. Все Женькины слова, все мои страхи меркнут на фоне этого письма. Теперь у меня точно, совершенно точно есть старший брат.

6. Встреча

Я переминаюсь с ноги на ногу возле школьных ворот. Жду. Позади бесятся на площадке четвероклашки, в «вышибалы» играют. Верещат, как воробьи, которые мельтешат и чирикают в большом, голом ещё сиреневом кусте. Их там штук сто, наверное. И уж как они кричат, но наши четвероклашки всё равно громче.

Погода уже совсем сухая, весенняя. Ветерок – и тот потеплел, вот они и повыскакивали – четвероклашки и воробьи.

Снег почти сошёл, земля покрыта прошлогодней травой, скоро набухнут почки, проклюнется первая зелень. И так приятно дышать солнцем. Солнцем и тёплым ветерком. Скорей бы каникулы!

Школа стоит на маленькой неприметной улице, всё равно что в переулке или тупике. Тут почти никто не ходит, даже машины проезжают редко. Я переживаю, что Филипп не найдёт. Мы договорились, что он встретит меня после школы и мы пойдём где-нибудь погуляем, выпьем кофе. Вообще-то, я кофе не пью. Мне нравится запах и само слово «кофе», но вкус – не очень, даже с молоком и сахаром. Но когда это предлагает он, мой старший брат, мне тут же нестерпимо хочется кофе. Я готова за один присест столько кофе выпить, сколько за всю жизнь не пила.

Внутри у меня всё трепещет, как подумаю, что вот-вот увижу брата. Сейчас, уже совсем скоро он покажется из-за угла, помашет мне: «Ну, здравствуй, сестра!» А может, «сестрёнка» или «сестричка». Я гадаю, как именно он меня назовёт. Я же впервые для кого-то сестра. Женя, сестра Филиппа. Звучит почти так же удивительно и необычно, как Женя Вострикова.

Жаль только, что Женька уже ушла, мне хотелось, чтобы она подождала со мной, я бы познакомила её с Филиппом. Но она сказала, что ей надо идти – бабушке по дому помочь. Обманывает, конечно. Я что, Женькину бабушку не знаю? Ни за что на свете она не попросит о помощи. Ей всё нравится делать самой: и квартиру убирать, и еду готовить, и гладить, и стирать, и на шкаф лазить, и даже потолки белить. Только гвозди не забивает и огурцы не солит – это дедушкино. И тут вдруг – помочь! Бабушка Женьку ничего делать не заставляет. Всегда говорит: «Ты, Женечка, главное, учись хорошо и рисуй, а уж условия мы тебе создадим». Слышала бы это моя мама. А то мне и учись, и готовь, и каждый день в комнате прибирай.

А я-то думала, что после сообщения от Филиппа мы с Женькой помиримся.

«Видишь, – сказала я ей. – А ты боялась!» – Словно Филипп – её брат и это ей пришлось понервничать, ответит он или нет. Но Женька не то что не обрадовалась, она как будто даже огорчилась:

«Ну здорово, расскажешь потом».

Прозвучало это уныло и кисло, как будто речь не о моём брате, а о какой-нибудь Лене Кураповой, честное слово.

В общем, я стою у ворот одна. Слушаю, как пищат четвероклашки. Хорошо, что они такие громкие – Филипп пойдёт на крики и сразу найдёт школу. Мне грустно оттого, что Женька меня бросила, и вместе с тем радостно, что увижу брата. Странно, как они оба во мне уживаются – весёлый Филипп и печальная Женька. Как будто льдина посреди весенней цветущей лужайки.

А вот и он! Идёт в чёрном пальто нараспашку. Сумка через плечо, на шее – большие наушники. Волосы вьются и закрывают уши. Он замечает меня, поднимает ладонь и улыбается уголком рта, как ожившая папина фотография. Мне такой улыбки почему-то не досталось, я умею только как клоун, во весь рот. Что я и делаю.

– Привет тебе, сестра! Так вот ты какая!

– Привет! А ты – вон аж какой!

Он высокий, на две головы выше меня, а ведь я и сама роста немаленького.

– А то! Сборная по баскету! Ну что, по кофейку? За знакомство нужно выпить! Я там возле метро «Шоколадницу» приметил, пойдём?

Мы смеёмся и идём в сторону метро. Я чувствую спиной чей-то пристальный взгляд и на мгновение оборачиваюсь. Ну конечно, знатная троица – Мельник-Луговая-Курапова, вечно за всеми шпионят в поисках сплетен. Застыли и следят шестью одинаково жирно накрашенными глазищами. Лица у них обычно серые и брезгливые, как будто они учатся не с людьми, а с тараканами, а тут вдруг такой интерес. Разве что рты от удивления не разинули. Ну всё, теперь начнётся! Что это за парень у Жени? Кто такой? Откуда? Ну и пускай погадают-помучаются! Как-нибудь, может, и расскажу.

С Филиппом с первой же минуты так легко, что, кажется, мы знакомы с детства и выросли в одной семье. Но, с другой стороны, чему тут удивляться? Разве может быть иначе между родными людьми? Честно говоря, я немного переживала, что Филипп заскучает со мной и нам не о чем будет поговорить. И вот мы сядем и будем молчать, а потом разойдёмся и никогда больше не увидимся. Но всё идёт отлично!

Говорит в основном Филипп, рассказывает про баскетбол и друзей, а я улыбаюсь, мне приятно слышать его голос, немного хриплый, потому что ломается.

По случаю знакомства мы ни в чём себе не отказываем. Я беру ягодный десерт со взбитыми сливками и кофе с шариком ванильного мороженого, а Филипп – американо и нью-йоркский чизкейк. Говорит, что хочет когда-нибудь уехать в Штаты и стать знаменитым блюзменом. Или баскетболистом. Или и тем и другим.

– В отпуск поеду сёрфить на Гавайи, я уже решил, – говорит он с серьёзным лицом. – А потом рвану на Аляску – буду гонять там на пикапе по лесам, оленей смотреть, медведей, китов. Ну и, конечно, прокачусь по Миссисипи – это же родина блюза!

Мне нравится, что мечты у него такие большие, яркие, как разноцветные воздушные шары, которые поднимаются над зелёными лугами (где-то мне попадалась такая картинка). Мне одинаково легко представить его и на баскетбольном матче, и на гребне волны. Я ни на минуту не сомневаюсь, что у него всё получится – всё, что он загадает. И мне даже как-то неловко, что я не умею мечтать так широко и красиво. Надо решиться, попробовать. Я киваю и думаю: а вот послушала бы Женьку, и не было бы у меня такого потрясающего старшего брата.

– Ну а у тебя какая мечта? – спрашивает он. – Кем хочешь стать, когда вырастешь большая-пребольшая?

– Не знаю пока, – честно признаюсь я, но, чтобы он во мне не разочаровался, тут же добавляю: – Мы с подружкой ведём книжный блог. Нам нравятся страшные истории. Ну, знаешь, про ведьм, призраков и всё такое. Я пишу, а Женька, мы с ней тёзки, делает иллюстрации.

– Круто! Молодцы! Кинь мне обязательно ссылку.

Мы ещё немного говорим об увлечениях: Филипп слушает «тонну музыки», осваивает акустическую гитару и укулеле – сам, по обучающим видео. Тренируется пока на вечеринках у друзей и на школьных концертах – как праздник, так его просят что-нибудь исполнить.

– Но настоящий блюз, вроде Слепого Уилли Джонсона и Мадди Уотерса, у нас мало кто понимает. Они хотят что-нибудь весёленькое и заводное, типа Рея Чарльза. Ну что, приходится играть.

Через некоторое время Филипп наконец заговаривает про папу:

– Я же обещал тебе рассказать. Ты совсем ничего не знаешь, да? Ну да… Я на самом деле тоже не знаток его биографии, слышал только, что он сейчас в Египте. У него там бизнес – возит русских туристов по Красному морю на яхте. Они там купаются, рыбачат, загорают. А он целый день ходит в шортах. И вилла у него вроде как на побережье. Неплохо устроился, да?

Это звучит почти фантастично – наш папа в шортах рассекает на яхте по Красному морю.

– Это тебе мама рассказала?

– Да. Есть там у них одна общая знакомая, она маме периодически докладывает. Вот зачем? Мама сразу ругается. Яхта у него, говорит, хоть бы копейку прислал! Ну что тут скажешь? Я за него рад. Действительно, чего ему тут с нами возиться, когда есть Красное море! – усмехается Филипп и становится ясно, что он ни секунды не рад. – Ну да ладно! Ты какое кино любишь?

– Ужасы, – отвечаю.

– Серьёзно? – загорается Филипп. – Прям ужасы-ужасы? Про зомби, про чудовищ всяких, про маньяков?

– Ну, скорее, про призраков и сверхъестественное, – сознаюсь я.

– Мистику, значит, – кивает Филипп. – О’кей, сегодня посмотрю, чего у нас такого мистического сейчас показывают. Ты же со мной пойдёшь?

– Пойду, – разумеется, соглашаюсь я.

Филипп кивает и улыбается.

7. Паранормальное явление

В нашем классе и в обоих параллельных творится что-то невероятное, давненько не было такого оживления. Кажется, все только и говорят что о моём брате. Конечно, никто не догадывается, что это мой брат: неделю назад у меня никакого брата не было, а братья ведь не берутся из ниоткуда, тем более старшие. Ха! Ну пусть ещё немного помучаются.

Особенно весело наблюдать страдания Мельник-Луговой-Кураповой. Ух как оно злится, это Шестиглазое чудовище! Брови сдвинуты, возмущения полные джинсы: «Что?! У этой вошки Касаткиной такой парень? Да что он в ней нашёл? Слепой, что ли?»

Теперь эта троица больше не в центре внимания. Раньше вокруг них на переменах собиралась приличная толпа девчонок-воздыхательниц, которые готовы бесконечно слушать про косметику и наряды в надежде перенять бесценный опыт Мельник-Луговой-Кураповой. А эти и рады стараться. Вернее, им даже стараться не приходится – они просто обожают демонстрировать лейблы и рассказывать, где, что и, главное, за какие деньги куплено, были бы слушатели!

Как же приятно для разнообразия пройтись по коридору и нигде не наткнуться на Катю Мельник, снимающую небрежно пиджак: «Кензо. Папа из Милана привёз», и не услышать это дружное восхищённое «Ах!».

Ну что ж, в кои-то веки модные платья и пиджаки никому не интересны. Теперь все охотятся за мной и пристают: «Ну кто он такой? Кто он такой?»

Женька всего этого не одобряет:

– Да расскажи ты им уже, а то они такого напридумывают, потом не отмоешься, – и добавляет с намёком: – Он же старше тебя.

– Ой, да ладно! Весело же, как их корчит! – смеюсь я и подзадориваю: – Завидуешь моей популярности?

Женька почему-то обижается:

– Нет, не завидую.

– Жень, ну это же шутка! Ты чего?

Но Женька заходит в класс и рисует всю перемену. Когда она рисует, с ней говорить бесполезно: она никого и ничего не замечает. Она вся там – в карандашных вампирах, призраках и готических замках.

А меня тут же окружают девчонки – слетаются, как голуби на хлебные крошки:

– Жень, ну расскажи! А где вы познакомились? А сколько ему лет? А вы встречаетесь, да? Официально? У вас всё серьёзно?

– Извините, это личное, – отвечаю я и удаляюсь.

«Личное» – звучит значительно. Это не детские секретики, а настоящий секрет, и ещё больше распаляет их любопытство. Они чуть не визжат. Приятно всё-таки, когда за тобой вот так все бегают. И Шестиглазое куда-то попряталось – совсем хорошо. Никто не язвит, не поддевает – прямо райская жизнь!

Как-то раз после обеда случается неслыханное: в коридоре ко мне подходит Шестиглазое собственной персоной. Не подзывает небрежно, а само подходит.

– Женя, привет. Хочешь жвачку? – вежливо и дружелюбно предлагает Катя Мельник. Она как будто лицо и голос поменяла, и вообще, в неё, похоже, вселился инопланетный разум. Или просто разум.

– Да нет, спасибо.

Но Катя не теряется. У Шестиглазого, конечно, всегда есть запасной план, а может, даже два или три. Мельник ласково глядит на мой свитер, как если бы у меня на шее повисла маленькая коала.

– Ой какая уютная кофточка! Тебе синий так идёт! – говорит. Остальные две головы поддакивают. – Нам, брюнеткам, синий вообще очень идёт. Кстати, я давно хочу у тебя спросить, ты каким шампунем пользуешься? У тебя очень хорошие волосы. – Она осторожно берёт двумя пальцами прядь моих волос и пробует на ощупь, как ткань в магазине. – Такие густые, волнистые. Как ты добиваешься такого эффекта?

Мама верит в чудодейственную силу касторового масла, она помешана на натуральной косметике, но Шестиглазому об этом, конечно, знать не обязательно. Тут как в американских детективных сериалах: «Всё, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас в суде».

Мне отчётливо видится, как Катя поджимает губы и подхихикивает: «Касторовое масло! Девочки, вы слышали? Она голову касторкой мажет!» Пусть уж лучше думает, что у меня от природы волосы такие и шампуни тут ни при чём.

– Ну, когда как, – пожимаю плечами я. – Мне, в принципе, любой подходит. Просто выбираю тот, который для нормальных волос.

Для Шестиглазого это почти оскорбление. Говорить ему в лицо, что у тебя что-то нормально?

«У этой вошки шампунь для нормальных волос?» Куда правильнее сказать: «Ох, как я с ними мучаюсь, с этими лохмами! Как они пушатся – это просто ужас! Ни уложить, ни в косу заплести. Я всё перепробовала. Катя, помоги! Без тебя никак!»

И тут Шестиглазое заулыбается, пожалеет, подскажет: «А ты попробуй то-то и то-то. Моей двоюродной сестре – у неё тоже ужасные волосы – очень помогло»

Нет уж, на это я не поведусь.

Катя Мельник расплывается в противной деланный улыбочке:

– Повезло тебе.

Она похожа на змею, которая вопреки своей природе пытается подружиться с мышью. Как, должно быть, Катю бесит, что настали времена, когда её господство напрямую зависит от меня, какой-то там «вошки», и моей тайны. Я-то всё прекрасно понимаю: если Мельник удастся выведать что-нибудь про моего «парня», к ней тут же все снова потянутся.

Катя настроена решительно. Без победы она не уйдёт. Она снимает с головы ободок с мелкими серебряными цветочками и пристраивает у меня в волосах.

– Вот, примерь-ка! Это настоящие кристаллы Сваровски. Тётя подарила на Новый год, купила на фабрике Сваровски в Инсбруке.

Две придаточные головы в шоке – видно, никто из них не удостоился высокой чести примерить корону из Инсбрука.

– Тебе очень идёт! – воркует Катя. – Если хочешь, возьми на неделю. Твоему парню наверняка понравится.

Я хочу вернуть ободок и объяснить, что это не мой парень, но Шестиглазое улепётывает по коридору.

– Эй, стойте! – кричу я, но они взбегают вверх по лестнице и исчезают.

Не проходит и дня, как по школе проносится счастливая весть: «Мельник теперь дружит с Касаткиной! Катя дала ей свой ободок. Да, тот самый, Сваровски! Касаткина уже Кате всё рассказала про своего парня! Пойдёмте спросим!»

Шестиглазое снова в почёте. Ещё бы. Теперь оно якобы не только в курсе моей тайны, но ещё и помогает мне советами и выручает своими дурацкими ободками. Нельзя было к нему даже притрагиваться, к этому ободку. Это всё равно что блесна. Теперь я у Шестиглазого на крючке.

И вот я пытаюсь влезть в голову преступника и понять, что же Катя Мельник станет про меня болтать. Ей же ничего не известно. Неужели и правда напридумывает, как предупреждала Женька? Но Мельник оказывается хитрее. Она не врёт, а только перетягивает на себя мою тайну и ведёт себя точно так же, как я!

Я подслушиваю, спрятавшись возле раздевалки, где у Шестиглазого секретное собрание с девочками.

– Послушайте, Женя доверилась мне, как подруге! Что она подумает, если я вам всё расскажу? Это её личное дело. Она не хочет, чтобы все знали, как они с её парнем проводят время. Она даже имени его не называет для надёжности. – Катя понижает голос, чтобы держать публику в напряжении: – Я не уверена, но, по-моему, у него есть другая девушка, и поэтому им с Женей приходится скрывать свои отношения, вот она и молчит.

Я просто ушам своим не верю!

Перед звонком, когда все уже расходятся, я подлавливаю Шестиглазое и чуть не набрасываюсь на него:

– На, забери свой идиотский ободок!

Шестиглазое сама невинность:

– Ой, привет, Жень! Ну как у вас дела с МЧ?

– Не твоё дело! И перестань болтать всякую чушь!

– А что мы такого сказали? Только поделились с девочками своими опасениями. Не хочешь рассказать, что между вами на самом деле? А то у нас ещё много всяких опасений, да, девочки?

Придаточные головы самодовольно скалятся. Я колеблюсь. Такое ощущение, что меня загнали в угол. А ведь я просто хотела… Ох, теперь я уже сама не уверена, чего хотела. Зато я точно знаю, чего мне совершенно не хочется – чтобы больные фантазии Шестиглазого распространились на всю школу.

– Это мой брат, единокровный. У нас один отец, но до прошлой недели мы даже не знали о существовании друг друга.

У всех троих глаза лезут на лоб.

– Вот это да! – Лена Курапова потрясена.

– Такое разве бывает? – хмурится недалёкая Рита Луговая.

Катя Мельник расцветает на глазах, и я тут же соображаю, что она опять что-то задумала. В сделке с Шестиглазым невозможно остаться победителем, оно всё развернёт в свою пользу.

– Познакомишь? – интересуется Катя, нахлобучивая свой ободок, и становится понятно, что у этой просьбы принудительный характер.

Ну вот, теперь Кате всё ясно. Она снова на коне. Всё точно как она и предполагала: ни за что на свете такой парень, как Филипп, не заинтересуется такой вошкой, как Касаткина. Катя Мельник подходит ему гораздо больше. Она, ясное дело, влюблена в моего брата. Они тут все в него влюблены. А когда остальные узнают правду, на него начнётся настоящая охота.

Сегодня мы с Филиппом идём в кино на очередное «Паранормальное явление». Из мистики больше ничего не идёт. Есть два типа фильмов про призраков, которые мне катастрофически не нравятся, – японские ужастики и псевдодокументальные в духе «Паранормального явления». Какие-то они скучноватые и некрасивые. Там нет туманных пейзажей, старинных домов и семейных тайн. Я бы предпочла «Явлению» какой-нибудь новый мульт, но Филиппу это вряд ли будет интересно. Но не отказываться же от встречи, так что я морально готовлюсь к двухчасовому «Явлению».

Филипп ждёт меня у школьных ворот, потому что «мало ли какие маньяки тут бродят». Мне, конечно, приятно, что он за меня волнуется и готов спасать меня от маньяков, но сегодня лучше бы нам встретиться возле кинотеатра, потому что за мной по пятам следует любопытное Чудовище, да к тому же влюблённое, и я чувствую себя его дополнительной головой, которая ещё не совсем приросла, но уверенно к этому движется.

– Привет! – Филипп здоровается с нами.

Я представляю их друг другу:

– Филипп, знакомься, это Лена и Рита. А это – Катя.

Катю я называю отдельно, «особым» голосом, как она меня научила на перемене, мы долго репетировали. Катя довольна, светится и блестит, как кристаллы на её ободке, – видно, я всё сделала как надо.

К счастью, на Филиппа мой «особый» голос не оказывает никакого «особого» действия. Во мне просыпается злорадство.

– Приятно познакомиться! – улыбается он всем троим, ничуть не выделяя Катю, и обращается ко мне: – Ну что, идём?

Извините, девушки, у нас фильм начинается в пятнадцать-сорок.

Шестиглазое провожает Филиппа томным взглядом. Я специально не оборачиваюсь, чтобы не видеть этого ужаса. Подумать только, я познакомила его с Шестиглазым, а с Женькой – нет. Ну хорошо хоть, Филипп Катю проигнорировал. Ей полезно иногда покидать свой розовый дворец в кристаллах Сваровски и спускаться на землю.

Когда мы отходим на порядочное расстояние, Филипп говорит:

– Жень, я тут подумал, ты лучше обо мне пока не рассказывай, ладно? Вдруг до учителей дойдёт, а они твоей маме передадут? Это ей вряд ли понравится, да и моя тоже начнёт возмущаться. Надо их как-то к этому подготовить, только я пока не знаю как.

– Извини, я и сама не хотела, это случайно вышло. Я только этим троим сказала. Они увидели тебя и началось: кто такой, кто такой? Тут все в тебя влюблены.

– Да, я так и понял, что тут что-то нечисто, – смеётся Филипп.

– Но у тебя же есть девушка, да? – выспрашиваю я, намекая на Анну-Софию Робб.

– Да нет… ну, то есть всё сложно, – отвечает.

Что-то я не пойму.

– Так есть или нет?

– Скорее да, чем нет. Посмотрим, что из этого выйдет. Короче, рано пока говорить.

– Гм… понятно.

На самом деле мне не то чтобы очень понятно. Мы как будто играем в «контакт» – вслух почти ничего не проговариваем, чтобы проверить, образуется между нами понимание или нет. Я, конечно, делаю вид, что образуется. Мне хочется, чтобы мы понимали друг друга с полуслова, как близнецы, и, хотя мне ужасно интересно про эту девушку, которая ему нравится, я не рискую донимать его вопросами. Мне охота, чтобы ему было со мной так же легко и интересно, как мне с ним.

– Но ты своим подружкам скажи, что девушка у меня есть и что у нас всё серьёзно! – просит Филипп.

– Естественно! – заверяю я.

Поставить на место Шестиглазое – это я с большим удовольствием.

8. Быть сестрой

Что ни говори, а быть сестрой – замечательно. Особенно младшей. Особенно младшей сестрой Филиппа Вострикова.

Мы с ним всё время на связи, навёрстываем упущенное. Уже дважды ходили пить кофе и в кино, в боулинг играли. Нам всё друг о друге интересно, мы обсуждаем школу, мам, фильмы ужасов, музыку, успехи и неудачи, каникулы и экскурсии – да всё подряд. Ну и папу, конечно, тоже. Иногда. Филипп его плохо помнит, «расплывчато», как он говорит.

Помнит, например, как потерял папу в парке. Папа был мечтательный – засмотрится на кого-то и убредёт. Филипп, обнаружив, что остался один, сел на лавочку и стал дожидаться. Это его так мама научила. Папа вернулся почти через два часа, а куда ходил – так и не сказал. Он часто исчезал, пока однажды не исчез насовсем.

Ещё Филипп помнит, как родители ругались. Папа нередко со злости ударял кулаком в стену, мама плакала, испугавшись, что в следующий раз он ударит её, а Филипп сидел, забившись под письменный стол в комнате, – ругаться родители предпочитали на кухне. Начинали за ужином, и ссора затягивалась до глубокой ночи. Иногда Филипп так и засыпал под столом, подложив под голову плюшевого тигра.

Но есть у него и хорошие воспоминания. Например, как папа сильно-сильно раскачивал Филиппа на качелях и Филиппу казалось, что он вот-вот вылетит из сиденья, как циркач из пушки. Папа любил ходить в цирк и в зоопарк. И просто обожал мороженое – сливочное в рожке. Иногда с ним было очень здорово.

Я немного завидую Филиппу. Хотя что я обманываю – я ужасно ему завидую: у меня таких воспоминаний нет. Я роюсь в памяти, как в мешке, стараюсь отыскать хоть что-нибудь, но не получается – пусто и темно. А ведь и у меня был папа, наш папа, целых два года. И тогда я придумываю:

– Я тоже кое-что помню! Как мы с папой учили «Вышел зайчик погулять». Папа говорит: «Вышел зайчик…», а я отвечаю: «Кукулять!» – и они с мамой надо мной хохочут. Я очень хорошо это помню.

Такого, конечно, не было. То есть я действительно отвечала «Кукулять», но учили мы стишок только с мамой, вдвоём. И хохотала мама одна. Если уж совсем честно, то и этого я не помню – мама показывала мне видео из детства. Вот откуда я знаю. Папы в этом видео нет, но так охота хоть ненадолго притвориться, что есть.

Не понимаю, почему наши мамы всё это время ограждали нас друг от друга. Конечно, у них нет никаких причин дружить, но разве они не могли хотя бы попытаться переступить взаимную неприязнь? Ради нас. К тому же прошло уже одиннадцать лет с тех пор, как папа уехал. Как можно так долго обижаться? И, самое главное, намеренно скрывать нас друг от друга.

Маму Филиппа, Нину Александровну, я ещё могу понять: всё-таки папа бросил её ради моей мамы. Но моя-то чем недовольна? Филипп считает, что она злится, потому что Нина Александровна оказалась права. Когда всё раскрылось – то, что папа встречается с моей мамой, между мамами произошёл скандал, и Нина Александровна сказала что-то вроде: «Ты не очень-то радуйся, он и об тебя ножки вытрет – и был таков!» Мама рассмеялась ей в лицо, но потом именно так всё и вышло. Так что о нашей с Филиппом дружбе им лучше пока не знать.

– Мам нужно беречь, – говорит Филипп.

Его мама – акушер-гинеколог, и ей часто приходится работать в ночь, в праздники и по выходным. Она любит свою работу, переживает за мам и новорождённых, но ужасно устаёт. Она ранимая и впечатлительная, каждая мелочь кажется ей трагедией, чуть что – сразу в слёзы, как маленькая. Особенно в том, что касается папы. Она и злится на него, и никак его не забудет. Этого Филипп не понимает, но всё равно не хочет лишний раз её волновать, так что это даже хорошо, что мы далеко друг от друга живём. Меньше шансов попасться.

Я ужасно мучаюсь тем, что рассказала Шестиглазому: на него нельзя положиться. Если наши мамы узнают и опять перессорятся, то и нам общаться не дадут.

Еще беда: Шестиглазое в отношении Филиппа настроено серьёзно и продолжает меня донимать. Как я ни стараюсь убедить это бестолковое создание в том, что у Филиппа есть девушка, вылитая Анна-София Робб, Шестиглазое упрямится и безоговорочно верит в свой успех. Девушку оно за препятствие вообще не считает и целыми днями вынашивает планы по завоеванию моего брата.

«Не такая уж она писаная красавица, эта Анна-София Робб!» – вот до чего договорилось – шарики за ролики.

И всё-таки мне придётся найти с Чудовищем общий язык, донести до него одну очень важную вещь. Я стараюсь делать это учтиво и уважительно, как будто Чудовище – человек:

– Пожалуйста, девочки, никому не рассказывайте про Филиппа. Вдруг дойдёт до учителей? А они передадут моей маме. Наши мамы друг друга недолюбливают… Короче, им не понравится, что мы общаемся. Так что вы не рассказывайте, ладно?

– Ладно, – удивительно быстро соглашается Шестиглазое. – Но с одним условием!

Я вспыхиваю от злости: ну конечно, у Шестиглазого всегда найдётся какое-нибудь условие. Как же без условия! Как не урвать что-нибудь для себя? Естественно, нужно воспользоваться чужой слабостью на полную катушку!

– Нам нужна его фамилия, а лучше сразу ссылка на страничку.

– Ну уж нет! Вы кому-нибудь…

– Нет-нет-нет! – Чудовище изо всех сил мотает головами. – Мы просто хотим узнать его получше. Мы, как и раньше, будем изображать, что ты наша подруга, а Филипп – твой парень. И никому ничего. Клянёмся!

– В сотый раз повторяю: у него есть девушка! И не надо никому говорить, что он мой парень! Просто друг. А лучше вообще про него ничего не говорите!

– Если хочешь, мы можем сказать всем, что он на самом деле твой брат, просто ты хотела выпендриться и наврала, что он твой парень, – предлагает Шестиглазое елейным голоском. – Конечно, после такого ты больше не сможешь быть нашей подругой и придётся тебе уползти обратно туда, откуда ты взялась. Правда, сомневаюсь, что после этого кто-то захочет с тобой общаться…

Для пущей убедительности Катя Мельник изображает, как именно она преподнесёт эту историю публике:

– Представляете, девочки, я ей даже свой ободок подарила! Думала, что мы подруги! Да-да, тот самый, Сваровски, который мне тётя из Инсбрука привезла. А Касаткина меня обманывала! Она всех нас, всю школу, обманывала!

– Я же вернула тебе ободок! – свирепею я.

– Ой, да кто поверит тебе после того, как все узнают, что ты постоянно врёшь! – смеются головы.

Мне охота схватить эти головы и открутить! Но у меня нет другого выхода, кроме как дать им то, чего они требуют – фамилию Филиппа, чтобы они нашли его страничку, и понадеяться, что больше они никому ничего болтать не станут. Если разобраться, им это и не выгодно: они хотят приберечь Филиппа для себя. Если кто-то узнает, что он мне не парень, а брат, у Шестиглазого тут же появятся соперницы. Может, пиджака Кензо, как у Мельник, ни у кого в школе нет, зато найдётся множество девочек в разы красивее и умнее её.

Да, если Чудовище замолчит, то всё постепенно утихнет. Должно же любопытство девчонок когда-нибудь угаснуть.

На том мы и расходимся. Быть сестрой Филиппа Вострикова – ещё и большая ответственность. Я очень боюсь его подвести.

Шестиглазое и постоянные мысли о том, как выпутаться из его щупалец, отнимают кучу времени. А ведь ещё есть уроки и домашние задания. И дела по дому. Только сделаешь одно, как тут же возникает другое: то маме придёт в голову перетряхивать шкафы, то надо ехать в магазин за коробками для хранения, то подклеивать плинтус, то лампочки вкручивать, то мастера дожидаться, который чинит бытовую технику… Вот зачем ещё человеку папа – маме помогать. Но только не Славка, про Славку я даже слышать ничего не хочу.

Как же охота просто сесть и поговорить с Филиппом! В общем, я складываю в дневник всё больше и больше ненужных мыслей, но они не желают тихонько сидеть на страницах и всё равно упрямо толпятся в голове.

А тут ещё Женька со своим блогом:

– Мы же договорились писать два раза в неделю. Уже один раз пропустили.

Господи! Вот только блога мне сейчас не хватало!

– Жень, ну напиши что-нибудь сама, мне некогда.

Но Женька упорствует:

– Мы договорились: писать будешь ты, а я – иллюстрировать.

– Ой, ну сделай пост с картинками!

– Не думала, что тебе так быстро надоест.

– Мне не надоело! – цежу я. – У меня просто нет времени! И настроения тоже. Если бы ты отвлеклась на секунду от своих рисунков и поинтересовалась моей жизнью, то знала бы, сколько всего на меня сейчас навалилось. И не стала бы со своим блогом приставать!

Женька отводит взгляд и напряжённо пыхтит.

– Я бы поинтересовалась, но ты теперь постоянно то с Филиппом, то с этими, – Женька имеет в виду Чудовище. – Даже пятницу пропустила.

Тут до меня доходит, что я действительно пропустила пятницу, когда мы должны были ночевать у Женьки. В тот день мама ходила со своим Славкой в кафе, а я воспользовалась моментом и пошла с Филиппом в боулинг. Женька звонила, спрашивала, где я, а я так заигралась…

«Да вот мы тут с Филиппом в боулинге! Я выигрываю, прикинь?» – ответила я со смехом.

«Понятно, – отозвалась Женька мрачно. – Ну тогда пока!»

Я была так увлечена игрой, что даже не заметила, как многозначительно она произнесла это «пока».

И мама тоже хороша! Даже не напомнила. Все мысли о Славке: «Ах как там вкусно готовят, в этом ресторанчике! Вот зря ты не пошла! Я брала тофу на гриле и салат «Прогулка в лесу» – это с зеленью, разными грибами, ароматными травами и с таким обалденным соусом! Называется тахини». Кому какое дело!

Я размышляю обо всём этом и говорю Женьке:

– Ну прости, что так получилось! Только не злись, я сейчас правда не могу написать в блог. Давай я тебе всё расскажу…

– Не надо, зачем зря время тратить? – бросает Женька. – Ладно, я сама всё сделаю.

Я хочу её удержать, но вместо этого разворачиваюсь и иду в другую сторону. Вижу, что она сильно обиделась и сейчас бесполезно что-либо говорить. Мне стыдно, я злюсь на саму себя, что забыла про нашу традиционную пятницу с ночёвкой, но ведь и Женька должна понять – я теперь сестра.

9. Мысли перед сном

Перед сном голова всегда переполнена мыслями. Как будто они накапливаются за день, и, если их все по очереди не передумать, ни за что не уснёшь. Днём как-то не до того – то одно, то другое, а ночью все эти мысли начинают шнырять и копошиться в голове, как ночные зверьки.

Я лежу и думаю. О том, что я теперь сестра. И снова радуюсь и волнуюсь одновременно: как же здорово, что мы с Филиппом подружились. А ведь он мог мне не ответить. Или мне самой не хватило бы духу написать. Как хорошо всё вышло. Может, однажды и мамы наши подружатся. Ну или хотя бы перестанут ненавидеть друг друга. Но Филипп прав, надо всё хорошенько продумать, нельзя просто взять и огорошить их. Он говорит: «У них какие-то свои заморочки, нам не понять». Вот уж точно, заморочки и есть. Иначе не скажешь.

А ещё я думаю о папе. С появлением Филиппа мы как будто стали ближе. Ну что ж, видимо, некоторым, как мне, приходится собирать семью как пазл – по кусочкам.

Я не могу удержаться и нахожу в телефоне папину страничку. На этом сайте четыреста человек носят такие же имя и фамилию, как мой папа, но сорокадвухлетних всего двое.

Папина страничка выглядит заброшенной – голая «стена» и несколько друзей. Он сюда редко заходит. Хотя однажды мне удалось поймать его онлайн. Я так разволновалась, словно он в дверь ко мне постучал. Постучал и спросил: «Привет, Жень! Можно к тебе?» Когда он появился онлайн, я ужасно растерялась – напрочь забыла всё, что хотела ему сказать. Наверное, потому, что сказать я хочу именно всё. Всё, что он пропустил. Но не знаю, с чего начинать.

Догадаться, что это папина страничка, можно по дате рождения и одной-единственной фотографии, на которой он гораздо старше, чем на той, что хранится в моём дневнике. Тут он уже давно не студент. Копна непослушных тёмных волос поредела, папа поправился и загорел. Он стоит на палубе и держит огромную блестящую зеленовато-серую рыбину с жуткими глазами и кривыми игольчатыми зубами. Папа слегка улыбается, как всегда не разжимая губ.

Иногда я представляю: а вдруг папа тоже заходит на мою страничку? Разглядывает мои фотографии, слушает мои любимые песни, но, как и я, стесняется написать сообщение. Боится навредить. Вдруг я его забыла или вовсе не знаю о его существовании? Или мама мне о нём не рассказывала? Или вообще сказала, что он умер! Я знаю, детям часто так говорят.

Нет, он не напишет мне первым, чтобы ничего не испортить. Жили бы мы хотя бы в одном городе, пусть даже в таком большом, как Москва, – всё равно есть шанс найтись и встретиться. Но мы друг от друга очень далеко.

В последнее время, чаще всего перед сном, я придумываю сообщения для папы. В голове уже целый склад таких сообщений. Когда происходит что-нибудь смешное, я эту историю как будто выделяю жёлтым маркером – вот, напишу папе или при встрече расскажу. И таких историй сотни. Одни я со временем забываю, а другие специально повторяю, чтобы не забыть.

Я думаю, что однажды мы с папой обязательно встретимся. Когда и как – неважно, пусть хоть через десять лет, но я не сомневаюсь: мы должны встретиться. Ну просто должны. Потому что мы папа и дочь. Я часто представляю себе нашу встречу – как мы будем без конца задавать друг другу вопросы и рассказывать, рассказывать. Иногда мне это даже снится.

В моём воображении мы встречаемся весной или ранней осенью в каком-нибудь уютном кафе в парке. На улице не жарко, но солнечно, и свежий ветерок гуляет между деревьями и живыми изгородями. Папа молодой, как на фотографии из дневника, загорелый, в костюме, без галстука и в тёмных очках. На нашем столике бесконечный чайник чая, и мы всё говорим и говорим. Не знаю, как будет на самом деле, но в моей голове папа всё время смеётся и шутит. Я и правда как будто слышу его смех.

Он рассказывает мне о своих путешествиях: как охотился на акул в Красном море, как плыл через Атлантику на огромном многоэтажном лайнере вроде «Титаника», как нырял у Большого Барьерного Рифа и прыгал со скалы в Средиземное море. Конечно, я не знаю ничего этого наверняка, но мне нравится слушать эти истории, пусть даже я сама их выдумываю.

И тут я добираюсь до самой интересной, самой захватывающей и волнительной из моих недавних ночных мыслей. Она прогоняет весь сон и по-хорошему дразнит и раззадоривает. Мне кажется, что мы с Филиппом должны написать папе. Рассказать, что нашлись, познакомились и подружились. Я думаю, ему интересно, как мы живём, – всё-таки мы его дети. Наверняка ему будет приятно получить от нас весточку, узнать, что у нас всё хорошо и что мы на него ни в коем случае не злимся. Это было бы правильно – написать. Вместе, вдвоём, как семья.

В следующий раз, когда мы с Филиппом берём кофе навынос и гуляем в парке неподалёку от дома, я озвучиваю эту затею. Говорю, что, по-моему, это странно и даже невежливо – вот так залечь на дно и не подавать признаков жизни. Это же наш папа. Нужно, чтобы он знал, что мы помним и прощаем его. Может, с этого начнётся наше общение? А ещё лучше – подгадать письмо к его дню рождения, двадцать седьмому марта.

Филипп, который за минуту до этого выглядел совершенно довольным и увлечённо рассказывал историю о том, как Роберт Джонсон заключил сделку с дьяволом в обмен на талант к блюзу, вдруг мрачнеет. Черты лица обостряются, его трудно узнать. Что я такого сказала?

– И что же мы ему напишем? – осведомляется он с холодной усмешкой.

– Ну, расскажем, что мы теперь знакомы, – повторяю я, удивлённая тем, что эта идея ему, похоже, совсем не нравится. – Поздравим, пожелаем успехов. Ну что обычно желают в день рождения? Представляешь, как он обрадуется?!

Филипп качает головой, как будто считает меня маленькой и наивной.

– А он хоть раз поздравил нас с чем-нибудь? С днём рождения, с Новым годом?

Нам обоим прекрасно известно, что не поздравил, но ведь не в этом дело.

– Он не мог, – объясняю я. – Он же не знает, а вдруг нам про него ничего не рассказывали? Он боится.

– Ну да, боится, – хмыкает Филипп.

Кое-чего я совершенно не понимаю: ну как можно быть таким мстительным и злопамятным? Что же нам теперь, возненавидеть его?

– Ну пожалуйста, – прошу я, – это же папа. Я очень хочу написать.

– Ох, Женя, Женя, – вздыхает Филипп так, словно он глубокий старик, а я только-только в школу пошла. – Если бы он хотел, он бы сам нам написал, причём давным-давно. Поводов было достаточно. А если боится – ну что теперь? Значит, он просто трус.

Нет, я не согласна! Мне совершенно ясно, почему он не пишет, только вот Филипп этого никак не поймёт. Вбил себе в голову эту свою обиду, не разубедишь! Да, папа действительно перед нами виноват, этого никто не отрицает, но что же нам теперь, делать вид, что его не существует?

– Ну почему ты вот так сразу отказываешься? – обижаюсь я. – Может, ему стыдно?

– Вряд ли, – отсекает Филипп. – Ему не бывает стыдно.

Ничего на него не действует!

– Ну пожалуйста!

– Жень, ну зачем тебе это? Ты очень хочешь ему навязываться? Лично я – нет. Ещё не хватало унижаться перед этим… – Филипп хочет сказать что-то обидное, жёсткое, но косит на меня глазом и не договаривает. – Тебе так без него плохо? А вот ему, представь, без нас хорошо.

– Но ты же этого не знаешь! Ты же с ним не общался! – возражаю я.

Филипп поджимает губы. Тут я права, но он всё равно не желает со мной соглашаться.

– Спасибо, мне в детстве общения хватило. С ним уже тогда всё было понятно.

Я качаю головой, опускаю глаза и какое-то время мы идём по аллее молча. Филипп поддевает ногой упавший сучок и отодвигает с дорожки. Снова начинает вспоминать, как папа забыл его в парке.

– Ну вот, теперь всю жизнь будешь помнить, – говорю я. – Почему ты никак не можешь его простить? Нельзя же всегда злиться!

– А кто сказал, что я на него злюсь? – всё с той же холодной усмешкой интересуется он. – Я не злюсь, просто не хочу с ним общаться.

Я останавливаюсь. От его непрошибаемого упрямства у меня уже слёзы наворачиваются на глаза.

– Ладно, тогда я пойду домой.

– Ну не обижайся, Жень!

Но я обижена! Как тут не обижаться?

– Я же не спорю, что он поступил неправильно. Я уверена, что он уже и сам это понял. Дело тут не в том, как поступил он, а в том, как теперь поступим мы. И я считаю, что мы должны его простить. И написать ему вместе, как брат и сестра. Ну что тут такого?

Какое-то время Филипп ничего не говорит.

– Давай так, – смягчаясь, предлагает он после паузы, – я подумаю над твоим предложением. Но ты должна быть готова к тому, что папаша нам, скорее всего, не ответит.

Я шмыгаю носом.

– Ты, главное, подумай.

– Подумаю, подумаю, – обещает.

10. Соседка

Филипп никогда не провожает меня до подъезда – боится попасться на глаза маме. Мы прощаемся возле банка – там, куда наши окна не выходят.

– Кстати, эта твоя подружка, Катя, меня прямо атакует! – говорит Филипп.

– Что? Я же ей сказала! – сержусь я.

Я всё ещё немного обижена на него, но мне ужасно стыдно, что Шестиглазое всё-таки осмелилось ему написать. И наверняка что-нибудь идиотское. Я-то думала, ни за что не решится.

– Ничего, что я ей не отвечаю? Ты объясни…

– И правильно, не отвечай!

Вообще-то, он добрый, такой… ну вот настоящий старший брат. Видится со мной, хоть и знает, что его маме это не понравится, ездит одиннадцать остановок, хотя мог бы проводить время со своими друзьями и с Анной-Софией Робб, а я… А я вешаю на него своих подруг. И он вынужден их терпеть, чтобы меня не обидеть. А главное, какие они мне подруги? Ещё и из-за папы на него разозлилась. Конечно, его тоже можно понять.

– Да ладно, Жень, ты чего? Не расстраивайся!

Я опускаю глаза. Всё-таки это ужасно и несправедливо, что мы, родные люди, брат и сестра, должны скрываться и прятаться, как какие-то нарушители. Как старшеклассники, которые между уроками бегают курить в соседний двор, чтобы кто-нибудь из учителей не увидел.

– Может, попробуем им рассказать? – предлагаю я. – Вдруг они поймут и не будут ругаться? Столько лет прошло…

– Нет, Жень, рисково. Я бы и сам с удовольствием, но с их колокольни всё это смотрится немного иначе, чем с нашей. Тут нельзя торопиться. Ну что ты сегодня, а Жень? Ну не вздыхай так. Всё будет нормально, точно тебе говорю. Это здорово, что ты видишь хорошее в людях. Правда здорово. Но даже хорошие люди совершают плохие поступки.

И, чтобы не оставлять меня в таком настроении, Филипп крепко меня обнимает. Я достаю ему лбом до солнечного сплетения. Как же хорошо, что мама тогда проболталась! Я всегда жила с ощущением, что мне остро кого-то недостаёт. Как будто знала, что у меня есть брат, и чувствовала его присутствие. А теперь он рядом.

– Не волнуйся, – говорит Филипп напоследок и от его мягкого, но уверенного и надёжного голоса мне и правда больше не хочется ни о чём волноваться. – Я разведаю обстановку, и мы посмотрим, что можно сделать, о’кей? Нужно правильно им всё это преподнести, аккуратно так.

– Угу, – киваю я.

Он, конечно, всё верно говорит, мне лучше помалкивать, а не то я обязательно всё испорчу.

Филипп уходит, и лишь теперь я замечаю нашу соседку – старую Василису Никитичну. Она стоит возле арки, ведущей к нам во двор, а рядом с ней – тележка с продуктами. Василиса Никитична глядит на меня в упор и делает такое лицо, словно ей мешок с мусором под дверь подкинули.

У меня ухает сердце – она же обязательно расскажет маме! Всё время заходит к нам и жалуется – то на врачей из поликлиники, то на кассиршу, которая якобы её обсчитала, то на приезжих, которые не говорят по-русски, то на председателя ТСЖ, которая крадёт из бюджета («А откуда у неё машина? Крадёт! У меня на такие вещи нюх! Я тридцать лет в ревизионной комиссии проработала!»).

Обычно мама долго стоит на пороге, слушает вполуха, кивает, а потом наконец придумывает какой-нибудь предлог, чтобы поскорее от неё отделаться. Но на этот раз мама ведь может и прислушаться. Речь-то пойдёт обо мне, а не о кассиршах с председателями.

Василиса Никитична устремляется во двор – скорей, скорей, успеть донести, пока я её не перехватила!

Так она мне противна, что неохота даже в лифт с ней заходить, но другого варианта нет – не станет же она при мне рассказывать. Ни в коем случае нельзя подпускать её к маме.

– Здрасьте, – говорю я и нажимаю на кнопку «4».

– Здрас-с-сте, – отвечает она, презрительно затягивая «с».

Лицо у неё сморщенное, она кривит губы и не глядит на меня – злится, что я расстраиваю её планы.

Когда мы выходим на нашем этаже, Василиса Никитична смотрит на меня с прищуром, мол, ты не думай, я ещё вернусь, и недовольно удаляется к себе, волоча за собой тележку.

Обошлось. Дверь тут же приоткрывается. За ней мрачной тенью маячит мама.

– Ушла там эта ненормальная? Заходи скорей! – шепчет она. – Господи, как она мне надоела! Сегодня уже два раза приходила! Опять, наверное, кто-то ворует или обсчитывает. Или по телевизору что-то не то сказали. Видишь, я уже дверь боюсь открывать! Она звонит-звонит, а я притаилась и сижу, как будто меня дома нет. Хоть бы в выходной не трогала! Что за люди! Почему она из всего подъезда только ко мне ходит, а?

– Потому что только ты её слушаешь.

– Ну а как мне быть, прогонять её, что ли? – злится мама.

– Да просто не открывай, и всё. Или говори, что тебе некогда, – советую я.

Хорошо бы мама ей и правда больше никогда не открывала. Ну или хотя бы несколько дней. Может, повезёт, и Василиса Никитична всё забудет. Должна же память хоть иногда её подводить – почему бы не сейчас?

– Ну Жень! Смотри как ты насвинячила!

Мама возмущённо цокает языком, приносит тряпку и принимается подтирать чёрные кляксы, которые накапали с моих подошв, – весна, почва влажная.

– Да, сейчас вытру.

– Да я уже почти вытерла, – кряхтя, отзывается мама. – Коврик для кого лежит?

– Ну извини!

– Ну извиняю!

Я собираюсь удалиться в свою комнату, но мама меня останавливает:

– А ужинать?

Мы с Филиппом недавно съели по мороженому, так что есть я не хочу.

– Да я поела у Женьки.

– М-м… Чем там угощали?

– Едой, – бросаю я, но, сообразив, что нарываюсь, даю более подробный ответ: – Курицей с рисом.

– А салат был?

– Был. Свекольный, – придумываю на ходу.

– Ты ела?

– Да ела, ела!

– Молодец. А то я тут вегетарианский борщ с фасолью сварила, не хочешь?

Вегетарианский борщ – это плохой знак. Видимо, Славка упорно маячит на горизонте.

– Да нет. Ну, может, попозже.

Мама вздыхает и садится есть одна. Чтобы не скучать, включает телевизор. Зрительный зал аплодирует какой-то престарелой певице.

Позже мама заходит ко мне и зовёт пить чай. Я решаю, что нужно немного с ней посидеть для приличия, хотя она, конечно, опять заведёт про Славку.

– Женя, а смотри-ка, что тебе Слава передал!

Она протягивает мне коробочку с какими-то шоколадными шариками, похожими на кривоватые трюфели.

– Это что?

– Сыроедческие конфеты, – охотно поясняет мама. – Из чернослива, с молотыми орешками. Вот эти с кокосовой стружкой, эти с кунжутом, а эти с какао. Попробуй, очень вкусные!

В доказательство мама кладёт в рот конфету:

– Он шам шделал!

Я нехотя откусываю чуть-чуть, потому что, не попробую – начнётся скандал. Вообще, неплохо. Я бы ещё одну взяла, но не хочу давать маме ложную надежду. То, что мне понравились Славкины конфеты, совершенно не означает, что мне понравится и сам Славка.

– Ну как? – волнуется мама.

– Нормально.

Но она и этому рада. Улыбается, а в зубах – чернослив. Смешная!

11. Дневник

Филиппа очень беспокоит история с Василисой Никитичной. Он нервничает, что теперь она станет за нами следить, так что лучше пока не давать ей новых поводов для подозрений. Может, она и вправду забудет. Но, вообще-то, такое старушки обычно запоминают на всю жизнь.

Я размышляю, не рассказать ли маме мне самой, опередив Василису Никитичну, потому что Василиса Никитична обязательно всё перевернёт с ног на голову. Ради такого дела я даже подумываю познакомиться со Славкой, чтобы сперва расположить маму: если у неё будет хорошее настроение, она, может, и не станет сильно ругаться из-за Филиппа.

– Давай подождём более подходящего момента, – просит Филипп. – Мама что-то не в духе, работы много, и чувствует она себя неважно, её пока лучше не трогать.

И мы ждём. Всё идёт своим чередом. Шестиглазое никак не добьётся от Филиппа взаимности и подтачивает мои нервы своим недовольством: требует, чтобы я сказала Филиппу то-то и то-то, расписала Чудовище как мечту всей его жизни, а иначе оно такого про меня наговорит, что мне останется только из школы уйти. Я в стотысячный раз повторяю, что Филипп не отвечает, потому что очень занят, и что я сама с ним теперь редко вижусь. И вообще у него есть девушка! Так что пусть Чудовище подождёт более подходящего момента.

И Чудовище тоже вынуждено ждать. Правда, спокойно и молча оно не умеет, всё равно что ни день меня достаёт.

Хорошо хоть Василисе Никитичне никак не удаётся подловить маму: дверь мама не открывает, возвращается поздно (то она в театре, то в кино, то в кафе, то на выставке – Славка времени даром не теряет), но я всё равно переживаю, что они столкнутся случайно в аптеке или в магазине и тут уж мама от Василисы Никитичны никуда не денется.

В блоге продолжают выходить посты, и, как ни обидно это признавать, Женька и без меня справляется. Находит интересные темы, красиво оформляет. Недавно вот сделала подборку книг про русалок, а к ней завораживающие рисунки. Как будто профессиональный иллюстратор поработал. Смотришь и думаешь – ну почему я так не умею?

У меня освобождается время, и я тоже хочу что-нибудь написать, но теперь неудобно. Как мне к Женьке обратиться? Я ведь хотела объяснить, я извинялась, но она не стала слушать.

Хоть мы по-прежнему сидим за одной партой, это всё равно что в разных кабинетах. Учителя не любят, когда мы пересаживаемся, а Женька учителям никогда не перечит. Если бы не это, она, наверное, давно бы отсела.

Я иногда наклоняюсь к ней и спрашиваю:

– Что рисуешь?

– Да так, ничего особенного, – отвечает.

Разговор у нас не завязывается. Сразу понятно, что ей со мной говорить не хочется. Мы вроде и не в ссоре, но и как раньше уже не общаемся.

С Филиппом мы не только не видимся, но и переписываться стали гораздо реже. Наверное, из-за того, что я надоедала ему с письмом папе. А он писать совершенно не хочет, но, чтобы меня не расстраивать, всякий раз обещает подумать или говорит, что ему сейчас очень некогда: у мамы ангина, весь дом на нём. Плюс в школе к концу года тестами и проверочными заваливают.

Но не только в этом дело. Конечно, мамино спокойствие ему дороже, чем я. Он не хочет её тревожить – чему тут удивляться? Меня-то он почти не знает. Я всё это понимаю, но всё равно обидно и неприятно, вот как будто ковыряют чем-то внутри.

Сколько ни записывай в дневник, а всё не легче. Больше всего я боюсь, что Филиппу уже неохота со мной возиться, но он никак не наберётся смелости прямо мне об этом сказать. Как не осмеливается сказать обо мне своей маме. Так всё и закончится – постепенно я снова стану ему чужой.

Однажды мама встречает меня холодно и сердито, руки сложены крестом на груди. Под её тяжёлым взглядом я разуваюсь, снимаю и вешаю куртку. Мама недовольно вздыхает – так, словно я всё делаю вяло и медленно, а мы куда-то торопимся и опаздываем из-за меня.

Ясно: в чём-то я провинилась.

– Что? – спрашиваю я и прохожу в комнату.

– Ну, во-первых, здравствуй.

– Ну привет.

– Ничего рассказать не хочешь? – интересуется она таким учительским тоном. Значит, всё-таки добралась до неё Василиса Никитична.

– О чём, например? – спрашиваю я и натягиваю домашние вязаные сапожки, а у самой сердце стучит так, что я переживаю, как бы мама не услышала.

– Ну ладно, Жень, не паясничай. Тебе следовало сразу же мне обо всём рассказать. Зачем ты обманывала?

– Обманывала? Да в чём дело-то? – не сдаюсь я.

Мама указывает подбородком на столик перед диваном. А на столике – мой дневник.

С минуту я даже не могу заговорить – внутри в одно мгновение начинается буря, всё клокочет, бесится, бушует! Я не понимаю, что происходит, – неужели она вошла в мою комнату, перерыла всё на столе, залезла в ящик, достала дневник из-под старых тетрадей и прочитала? Каждую строчку прочитала? И про Филиппа, и про папу?

– Ты что, читала? – вскрикиваю я, хватаю дневник и прижимаю к груди, словно ещё могу защитить его, сохранить в тайне.

– А какой у меня был выбор? – удивляется мама, словно она ничего такого не сделала. – Ты стала какая-то скрытная, запираешься в комнате, ничего не рассказываешь, только огрызаешься!

– Ну и что?! Это мои личные дела! Личные, понимаешь?!

– Тут ещё Василиса Никитична! Подстерегла меня с утра, стояла, в глазок следила и такое…

– И ты ей, конечно, поверила! – кричу я.

– Нет, я ей не поверила, – возражает мама. – Я сказала, что она путает, потому что моя Женечка ни за что не позволит, чтобы какой-то взрослый парень, как она выразилась, лапал её в подворотне.

Я в ужасе. «Лапал в подворотне»! Я не настолько наивная, чтобы не понимать, на что способна Василиса Никитична, но чтобы так, в таких словах!

– Она врёт! Она всё врёт! Она же сумасшедшая – ты что, не видишь?!

– Тихо. Пожалуйста, давай поговорим спокойно.

– Я не могу с тобой спокойно! Ты ей поверила! Поверила и полезла проверять! Как ты могла вот так взять и прочитать?!

– Я же за тебя испугалась! Я подумала, вдруг этот парень… Женя, я две ночи не спала! Ну мало ли что! Ты же отказываешься со мной говорить! Закроешься там и сидишь!

– Ну, зато теперь ты знаешь, что никакого парня у меня нет! Ну что, ты довольна?

– Женя! Почему ты мне сама сразу всё не рассказала?

– Да потому что ты никогда не поймёшь!

– Ладно, тогда ты мне, пожалуйста, объясни, – говорит мама и усаживается на диван. – Кое-чего я и правда не понимаю. Вот, хоть убей, не понимаю. Я у тебя, значит, кругом плохая, Славу ты презираешь, хотя он к тебе всей душой… – мамин голос надламывается, но она берёт себя в руки и продолжает раздражённо: – А Востриков! Востриков, который в жизни тебе ничего хорошего не сделал, даже позвонить не потрудился, даже подарок на день рождения прислать! Востриков у тебя – царь и бог! Объясни мне: как так получается? Вот как? Ты встань на моё место и скажи – справедливо это, по-твоему, по отношению ко мне?

– Не хочу я тебе ничего объяснять. Я вообще тебя видеть не хочу!

– И фотографию его бережёшь, как драгоценность какую-то!

– Да, потому что он мой отец! Этого ты тоже не понимаешь? Это он тебе – никто, а мне – папа!

– Господи боже ты мой, да какой он тебе папа?! И Филипп этот… Зачем ты к нему полезла?!

– Он мой брат!

– Бра-ат… – тянет мама с важностью, но я-то чувствую, что на самом деле она надо мной насмехается.

Она качает головой, и я читаю у неё в глазах: «Какая ты маленькая и глупая!»

– Да, брат! – кричу я. – И я буду с ним общаться, хоть ты что сделай! Мне вообще всё равно, что ты скажешь!

– Да я уже сообразила, что тебе всё равно.

– Сообразила? Ну наконец-то! Молодец!

– Ты его даже не знаешь, брата этого!

– Это ты его не знаешь!

– Не знаю, – соглашается. – Откуда мне его знать, если вы по подворотням от меня прячетесь?

– Да по каким подворотням, мама?!

– Вот привела бы и познакомила! Тебе не кажется, что я должна быть в курсе таких вещей? А вдруг он такой же, как папаша, а? Что тогда? И мне неприятно, что ты с ним где-то ходишь, с малознакомым парнем. Ему же пятнадцать лет! Мало ли чему он тебя научит? Да ещё и обманываешь меня! Зачем ты говоришь, что была у Женьки, когда вы с ней, оказывается, уже давно в ссоре!

Снова как хлыстом по коже – она каждое слово прочитала, каждое слово. Я кричу сквозь слёзы:

– Ну в ссоре! Тебе-то что? А ты со своим Славкой?! Носишься за ним, как эта! Смотрите, какая я вся из себя вегетарианка! Бесит меня всё это!

– Женя, ну что ты такое говоришь? Как ты не понимаешь…

– Это я не понимаю? Вообще супер! Я-то как раз всё отлично понимаю! Ты то с одним, то с другим, строишь из себя не пойми кого, а мне с родным братом встретиться нельзя?

Мама смотрит на меня в ужасе. Потому что я права. Она думает, что я маленькая, ничего не знаю, дальше собственного носа не вижу, но я уже давным-давно всё прекрасно вижу, все эти её «быстрые свидания». Иногда даже слишком быстрые.

– Женя…

– Ну что – Женя?! Как ты меня бесишь!

Всё, я не могу больше здесь находиться, не могу на неё смотреть. Как они умудряются всё смешать с грязью, а сами-то, сами! Я хватаю куртку и бегу вниз по лестнице, потому что лифта дожидаться слишком долго.

– Женя! Вернись сейчас же, слышишь?!

Но она меня не догонит. Пусть сидит со своей Василисой Никитичной, которая сто процентов смотрит сейчас в глазок и радуется.

Я несусь к метро, прижимая к себе дневник, и на ходу набираю Филиппа. Больше мне пойти некуда.

12 Слёзы

Филипп, встречает меня у метро. Вид у него настороженный, нервный, издёрганны По телефону я ему почти ничего не объяснила, только то, что у меня неприятности. В метро я успела проплакаться, – за одиннадцать то остановок! – даже людей не постеснялась Они старательно отводили глаза, но иногда всё-таки на меня косились.

Испытывая моё терпение, в карман постоянно вибрирует телефон, ни на секунду не затихает. Мама названивает, но я не беру. Отключить бы его совсем или вообще выбросить, но я этого не делаю – пусть знает: больше я ей ни слова не скажу! Поверит что город такой большой – можно затеряться.

– Что случилось? – спрашивает Филипп, в глазах тревога.

Я пересказываю ему всё, что произошло, прямо там, возле выхода, на ветру. Нас всё время кто-то толкает, и Филипп отводит меня в сторону.

Снова и снова накатывают обида и злость. Как будто мне льют их на голову и они забиваются в нос, в горло, в уши. Я говорю быстро, сама себя перебиваю, перескакиваю с одного на другое. Понимаю, как сложно Филиппу всё это даётся – он слушает, нахмурившись, а я всё никак не могу успокоиться. Изнутри как будто что-то рвётся, что-то такое, с чем мне одной не справиться.

Филипп слушает внимательно, но ничего не говорит, и от этого только хуже. Я постоянно срываюсь в слёзы, захлёбываюсь ими и шумно втягиваю воздух.

– Ну-ну, Жень, не плачь, – наконец произносит Филипп.

Я вижу, как он растерян. Он понятия не имеет, что со мной делать.

– Она всё прочитала! Ненавижу её! Ненавижу!

– Ну тихо, тихо.

Но я не могу тихо. Почему они все так реагируют? И мама, и Женька! А Женька, казалось бы, лучше всех должна понимать! Но она поставила свой собственный прочерк в графе «отец» – на радость маме и бабушке. Вот какая она хорошая и послушная, все её обожают.

Это что, преступление – хранить фотографию родного отца? А с братом общаться? Какой закон я нарушаю? И тут я снова вспоминаю Василису Никитичну, которой уж конечно не жилось спокойно. Нет, она ещё и героиней себя, наверное, почитает – за всеми доглядит, всем сообщит.

– Да забудь ты о ней! – обрывает меня Филипп. – Жень, я тебе очень сочувствую, но не убивайся ты так сильно! Ничего катастрофического не произошло!

– Ничего катастрофического? Она же всё знает! Она залезла в мои вещи и…

– Да, это не самый удачный поворот, но не катастрофа же! Ну знает она, ну что теперь… Я уж думал, с тобой что-то.

– А вдруг она твоей маме скажет? Вот я идиотка! Зачем я вообще завела этот дневник?!

– Ты не идиотка. Просто так получилось. Жень, позвони маме, она же там с ума сойдёт.

– Не буду я звонить этой психованной. – Я замолкаю на секунду и заявляю решительно: – Я хочу написать папе!

– Вот ты опять! – расстраивается Филипп и даже отворачивается.

– Да! Опять! Ну почему мы не можем написать? Что в этом такого?

– Пожалуйста, давай потом об этом поговорим! А сейчас тебе надо ехать домой.

– Нет, никуда я не поеду! Ты думал-думал, думал-думал! Ты никогда не надумаешь!

– Да не ответит он! – распаляется Филипп. – Не нужны мы ему!

– Откуда ты знаешь?! – кричу я. – Ну откуда ты знаешь?

Я вдруг чувствую себя ужасно слабой, как после болезни. Как будто пытаюсь сдвинуть стену. Тяжело стоять, никаких сил. И я сажусь прямо на грязные ступени. И реву, но уже беззвучно. Ну как мне ему объяснить? Как мне им всем объяснить? Почему никто даже не пытается понять?

Филипп переминается с ноги на ногу, хочет что-то сказать, но слова никак не находятся. Наконец он выпаливает:

– Ладно, ладно, уговорила, давай напишем!

Я поднимаю глаза. Видно, что он уже корит себя, но продолжает, подавая мне руку:

– Вставай, пойдём сядем где-нибудь, а то тут ветер… Только мы пишем при условии, что потом ты сразу домой, да?

Я смотрю с недоверием. Возвращаться к ней? Нет, я не могу. Но ради письма… И тут, обрывая мои колебания, Филипп признаётся:

– ВКонтакте он не появляется, но у меня есть его почта. Общая знакомая дала, давно ещё, но я не хотел… Ну неважно. В общем, согласна или как? Пишем – и по домам.

Я не могу поверить, что всё это время у него была папина почта и он молчал! Это ведь и мой отец тоже. Мы вместе должны принимать такие решения. Но у меня уже нет сил ругаться. К тому же я понимаю, что сейчас главное не это. Сейчас главное – написать, пока он согласен. Даже если ради этого придётся вернуться к ней.

Я утираю слёзы, и мы уходим с ветра. Меня всю колотит, но постепенно становится легче, как будто кулак разжимаешь – медленно, по одному пальцу.

Я судорожно пытаюсь придумать, что мы будем писать. В голове не укладывается, что между нами и папой – одно-единственное письмо и сейчас мы его отправим.

Мы садимся в ближайшем кафе, где кормят сэндвичами. Филипп приносит мне бутылку воды и стопку бесплатных салфеток. Я делаю долгий глоток и лишь теперь замечаю, как пересохли губы. И горло, и язык.

Филипп достаёт телефон, заходит в почту, открывает новое письмо и вводит папин адрес: Vostrikov@pochta.ru. Как просто. И странно. Мне удивительно, что я не догадалась, ведь такой элементарный адрес – проще не придумаешь.

– Ну, диктуй, – говорит Филипп.

Я мычу, что надо подумать, я так с ходу не могу. Филипп вздыхает и берётся за дело сам.

– Ладно, пусть будет коротко и ясно. Всё равно не ответит. Так… Дмитрий! Это ваши дети, Филипп и Женя. Помните таких? Мы познакомились и общаемся. Вот решили написать, спросить, как ваши дела. Как там погодка? Как водичка – купаетесь? А, и с наступающим днём рождения.

Всё. Ну как, сойдёт?

– Только вот это убери, пожалуйста, – прошу я.

– Как прикажете, – неохотно соглашается Филипп и стирает «Помните таких?»

– И про водичку не надо. Как будто ты над ним издеваешься.

– Так и есть, – подтверждает Филипп, но про погоду и водичку стирает.

– Теперь вроде нормально, – одобряю я.

Филипп смотрит на меня – не то ласково, не то с укоризной, качает головой и нажимает «Отправить».

– Довольна?

Я киваю.

– Ну слава богу!

– Только перешли мне сразу, как ответит, ладно?

– Перешлю, перешлю.

– Точно? Что бы ни ответил – всё равно перешли, хорошо?

– Да, да, хорошо! А теперь – твоя часть уговора. Иди мирись с мамой и больше не дерись!

Я ни с кем мириться пока не планирую, но домой ради письма, ради письма папе, конечно, поеду.

– Давай, веди себя хорошо, – напутствует Филипп. – Напиши, как приедешь.

Мы прощаемся, и я покорно спускаюсь в метро. Телефон по-прежнему бешено вибрирует. Мам, ну успокоишься ты когда-нибудь? Сколько можно звонить-то? Раньше надо было думать.

Это письмо… Тяжело оно ему далось, Филиппу. Конечно, он до сих пор злится на отца, не может простить, но ради меня согласился. Сложно всё это переварить, дыхание перехватывает от того, что только что произошло – мы написали папе.

Я думаю об этом все одиннадцать остановок. С одной стороны, меня одолевают страхи: не сменилась ли у него почта? Ответит он нам, и как скоро? Сегодня? Или уже завтра?

А с другой стороны, во мне пышет радостное предвкушение – это же мои первые слова, обращённые к папе. Не в мечтах, а по-настоящему. Нет, я уверена: он ответит. Конечно же, ответит.

Мне кажется, что колёса вращаются со скоростью света, что я вовсе не в метро, а в космическом корабле. Ну куда так быстро? Диктор едва успевает объявлять станции. А мне совсем не хочется выходить – в город, домой, к маме, и впускать в свои мысли кого-нибудь, кроме отца.

Наше письмо уже в его почтовом ящике. Может быть, он вот сейчас, в эту самую секунду, его читает. Рад ли он? Надеюсь. Сердце у меня как будто рассыпается летним пляжным песком, когда я представляю это. А вдруг он уже печатает ответ? Господи, это же самое важное сообщение, которое я получу в жизни!

Поезд тормозит, выпускает пассажиров, и я медленно, прогулочным шагом, иду к эскалатору. На поверхности дождь и сильный ветер – зонты выворачивает наизнанку. На асфальте пузырятся огромные лужи-болотца. Машины проносятся по проспекту, и коричневые волны набрасываются на тротуар. У меня ни зонта, ни капюшона, шапка становится мокрой, но меня это не беспокоит. Я иду по лужам вброд, не перескакиваю и не виляю, как остальные, и мне весело, что лужи мне нипочём – ну промочу ноги и промочу. Не высохнут, что ли?

13 Славка

Я поднимаюсь на свой этаж. Голова ка муравейник от всех этих размышлений. Но стоит мне открыть дверь, как мысли тут ж разбегаются – на меня набрасывается мама.

У мамы лицо бледное, лоб в красно-жёлты пятнах, точно её покусали какие-то насекомые. Я знаю, отчего это – оттого, что он плакала. У меня тоже на лбу выступают пятна, когда я плачу. Только мои за одиннадцать остановок успели сойти.

В руках у мамы зажат телефон – она не выпускает его с тех пор, как я ушла, а это около трёх часов. Я уже перестала считать про пущенные звонки, но не удивлюсь, если их число перевалило за сотню.

Мама подлетает ко мне и, не обращая внимания на то, что с меня течёт, начинает кричать:

– Ты что творишь?! С ума сошла? Где ты была?

Она рявкает так, что я жалею, что вернулась. Надо было переждать в кофейне или в музей пойти, да хоть куда, хоть к Шестиглазому, лишь бы не к ней!

– Не кричи. Я просто прошлась по улице.

– Три часа ты прохаживалась?! Под дождём? Ты хоть осознаёшь, что тут со мной было? Меня чуть инфаркт… Почему ты трубку не брала, а?! Что, сложно взять трубку, я тебя спрашиваю!

Из комнаты высовывается прямоугольная блондинистая голова на длинной шее. Славка смотрит виновато, словно ему неловко встревать в семейный скандал.

– Почему ты не брала?! – снова рявкает мама, и Славка вздрагивает. Я поражена тем, что у неё, оказывается, бывает такой голос. И не голос вовсе, а рык.

– Да потому что не хотела с тобой разговаривать! – отрезаю я и, игнорируя Славку, напролом иду в свою комнату.

Славка меня пропускает, но мама пытается удержать – хватает больно чуть выше локтя, аж кожа скручивается, как когда «крапиву» делают. Я вырываюсь и припечатываю Славку взглядом. Он прилипает спиной к стене – испуганный, долговязый. Вот, пусть увидит, какая мама бывает! Вегетарианка, как же! Самый настоящий хищник – сейчас живьём сожрёт!

– Ася, Женя… – бормочет он, но от стены отойти не решается.

Ася?! Что ещё за Ася?

– Что он вообще тут делает?! – не выдерживаю я.

– Слава приехал, чтобы тебя искать! Он на машине.

– Я просто хотел помочь, – оправдывается Славка.

Такой он длинный, бесцветный и жалкий – как червяк после дождя, смотреть противно! Любой может наступить на него и раздавить.

– Я и без вашей помощи нашлась! Можете идти! – говорю я ему.

– Это уж мы сами решим, кто куда пойдёт, – шипит мама. – А ты посиди в своей комнате и подумай! И позови, когда будешь готова разговаривать нормально.

– Я-то нормально разговариваю, это ты всё время орёшь!

– Хватит! А то ты у меня не скоро оттуда выйдешь!

– Да? И что, завтра в школу не пойду? Отлично! – я сильно хлопаю дверью и закрываюсь.

Мама начинает жаловаться на меня Славке. Слов не разобрать, но и по тону понятно. А Славка заикается, суетится, утешает её. Хороша парочка, конечно, – червяк и хищница. Пусть ещё чайку попьют, обсудят, как я их чуть до инфаркта не довела.

Я кладу дневник на стол, сажусь и внимательно смотрю на синюю тканевую обложку. Красивый дневник. И бумага такая приятная на ощупь, как будто немного состаренная, без всяких клеточек и линеечек. На переплёте чёрной ручкой написано: «Jane’s Diary».

Мы с мамой купили его летом в магазинчике изделий ручной работы в Испании, чтобы я записала свои летние впечатления. Но записывать было некогда: всё моё время занимали море, пляж и книжки, так что дневник ещё долго лежал без дела.

Теперь с дневниками покончено. Больше она обо мне ничего не узнает. Ни одного слова, ни одной чёрточки я ей больше не доверю. Для надёжности надо бы всю переписку с Филиппом удалить, а то ведь она не остановится, всюду залезет.

Я собираюсь всё стереть, но не могу. Не могу вот так взять и удалить. Это же мой старший брат. Как его удалить?

Я ещё долго не усну, но всё равно выключаю свет, чтобы там, за стеной, думали, что я уже сплю. Лежу в темноте и заново переживаю все события этого долгого, странного, шумного, непогожего и вместе с тем удивительного дня. Мы отправили папе письмо, а остальное не важно. Мне хочется сохранить этот день, но записывать нельзя. Пусть дневник лежит на столе, на самом видном месте. Пусть она ходит мимо него, не удерживается, открывает – а там пустота, молчание. Не будет никакого продолжения.

Слышно, как мама провожает Славку и закрывает за ним дверь на два замка. Она подходит тихонько к моей комнате и замирает на пороге, прислушивается. Я жду, что она что-нибудь скажет или попросит, чтобы я её впустила, но через некоторое время она удаляется, решив, что я сплю.

Я лежу, сжимая в руках телефон – а вдруг письмо от папы придёт прямо сейчас?

14. Ответ

– Женечка!

Сквозь сон я слышу сдержанный и какой-то чересчур вежливый стук в дверь.

– Женечка, вставай, пожалуйста. Уже время! Я сырники приготовила!

Я нехотя переворачиваюсь на живот и утыкаюсь носом в подушку. Не помню, когда я уснула, но веки тяжёлые и опухшие. Это всё из-за слёз. Я постепенно просыпаюсь и прихожу к выводу, что с этой фразой, которая доносится из-за двери, всё не так: «Вставай, пожалуйста. Я сырники приготовила». Сроду мы никаких сырников не ели. Тем более на завтрак. Это ж во сколько надо встать? И голос уже совсем не тот, что вчера рычал с порога.

– Женечка, – опять стучит она и немножко скребётся.

Это она так кошку изображает. Я ведь далеко не сразу смирилась с нашей аллергией. Это сейчас я понимаю, что заведи мы котёнка или щенка, ему будет с нами скучно и плохо и он вырастет обделённым и несчастливым, потому что мы даже погладить его не сможем, но в детстве я всё надеялась, что раз я так ужасно хочу домашнее животное, то аллергия уж как-нибудь отступит. Ну или я буду героически терпеть. Чего не сделаешь ради котёнка? Я так часто просила какого-нибудь зверя, что мама стала придумывать, как будто у нас в квартире живёт невидимая кошка – мяукает иногда, скребётся и точит когти о диван. Зовут почему-то Белка. Мы к ней уже привязались.

Но мама зря надеется, что Белке и сырникам под силу исправить вчерашнее.

И тут я вспоминаю о письме. Шарю по одеялу в поисках телефона. Кажется, я вчера так и уснула, не выпуская его из рук. Телефон валяется на пушистом белом коврике возле кровати. Я свешиваюсь и, распахивая шире сонные глаза, открываю сообщения.

Пока ничего. Ну, письмо мы отправили только вчера – папа мог ещё не прочитать.

Вчера было воскресенье – многие, да вот взять хотя бы мою маму, по выходным к компьютеру не подходят. И вообще, старшее поколение, я заметила, далеко не каждый день проверяет почту. Надо посмотреть, какая у нас разница во времени с Египтом. Может, дело в этом?

Я одеваюсь и выхожу. Мама тут как тут – накрашена, в блузке и юбке, волосы уложены. Из кухни и правда пахнет сырниками, кофе и чуть-чуть горелым. Чтобы избавиться от горелого, приоткрыта форточка.

– Доброе утро! Не выспалась? Ты вчера, наверное, поздно легла, да? Я уж не стала тебя рано поднимать. Завтрак на столе, а мне пора бежать.

– Угу.

У мамы отличное настроение. Если она рассчитывает, что я тоже буду вести себя так, словно ничего не случилось, то заблуждается. Она торопливо обматывается шарфом, надевает пальто и сапоги и, прежде чем уйти, улыбается мне:

– Жень, давай жить дружно!

– Угу.

– Ну правда, давай? Прости меня, ладно? Как-то накопилось, я перенервничала… Ты простишь?

Я неопределённо пожимаю плечами. Перенервничала! Накопилось! Вечно она найдёт себе оправдание.

Она топчется на пороге, задерживается. Неужели ждёт, что я тоже начну извиняться? Но мне извиняться не за что, так что я молчу.

– Ну пока, – вздыхает мама. – Я сегодня постараюсь пораньше.

– Ага, – зеваю я.

Закрыв за ней дверь, я иду в ванную. Времени в обрез. Школа всего в пяти минутах от дома, но я не люблю приходить впритык. Мне обязательно нужно заранее. Это у меня от мамы такая странная привычка, она тоже патологически не умеет опаздывать. Так что я наспех собираюсь и съедаю сырники, вылив на них полбанки варенья.

Всё у меня от мамы – и аллергия, и пунктуальность, и пятна на лбу, когда поплачу. А от папы, интересно, что? С мамой на эту тему разговаривать бессмысленно. Иногда только придерётся со своей фирменной укоризной: «Господи, какой бардак! Приятно тебе в грязи жить? Это всё востриковская неаккуратность!»

Уроки тянутся долго и скучно, в настенных часах, похоже, скоро умрёт батарейка – стрелки едва ползут. Мне охота сорваться и уйти. Все эти слова, цифры, формулы, названия и даты кажутся нагромождением бесполезных фактов. Я как будто теряю время, сегодня даже проверочных и самостоятельных нет.

Никак не могу сосредоточиться на том, что говорят учителя, без конца проверяю телефон. Ответа пока нет. Женька изредка на меня косится, дескать, ну что такое, не мешай!

Учителя мне замечаний не делают. Наверное, с непривычки – обычно-то я вся внимание. Похоже, они даже довольны, что я сегодня не поднимаю руку и не выкрикиваю с места: можно других поспрашивать.

Только на истории я ненадолго отвлекаюсь от телефона, когда Лев Николаевич с горящими от удовольствия глазами заваливает Курапову вопросами про петровские реформы. Курапова беспомощно хлопает глазами – по отдельности головы, которые составляют Шестиглазое чудовище, существовать не могут, вот и Курапова сейчас как хвост без ящерицы – дрыгается, а бежать не может.

На биологии повторение про червей, про всяких печёночных сосальщиков и бычьих цепней с их крючьями и присосками. Не знаю, зачем это повторять. Подробности их паразитического образа жизни настолько шокировали меня с первого раза, что я, даже если очень захочу, не забуду.

Я сижу рядом с аквариумом и вместо червей на плакате наблюдаю, как одна из гуппи поднялась к самой поверхности и отчаянно хватает ртом воздух. Это плохой знак. Когда рыбы начинают вести себя как эта гуппи, с ними что-нибудь да не так. Скорее всего, она долго не проживёт. У нас такое бывало уже не раз.

Папино молчание заставляет меня нервничать: уже последний урок, почти весь день прошёл, что же он медлит? Или до сих пор никак не доберётся до интернета? Я вспоминаю, что он, скорее всего, на яхте, и вайфая там может не быть. А вдруг он выходит в море на несколько дней? Но всё равно я на всякий случай решаю уточнить и пишу под партой Филиппу:

«Есть новости?»

Может, это Филипп медлит? Вдруг папа написал что-то такое, что его расстроило, и теперь он не хочет пересылать мне письмо? Но мы ведь договорились. Что бы ни случилось, я должна прочесть.

«Пока нет», – отвечает Филипп.

«Наверное, он в море», – предполагаю я.

«Мб».

Нет, всё-таки я думаю, папа занят или сидит без интернета. Ну что ж, подождём. Напишет, как сможет. Ждала же я всю жизнь, так что ничего, уж день-два точно потерплю. Да хоть неделю. Ну, неделю – это я, конечно, махнула. Вряд ли он уходит в море так надолго. Несколько дней, не больше. Это же туристическая поездка, у них и запасов продовольствия на неделю не хватит.

А может, поднялся шторм? Вдруг с папой что-то случилось? Нет, с ним всё в порядке. Может, он просто старательно пишет ответ, но пока ни один из черновиков его не устраивает. Я придумываю письмо за него и мысленно читаю про жизнь в Египте, про его увлечения, про то, какие книги он любит и какими запомнились ему мы, Филипп и я.

А Филипп, судя по всему, и рад, что его прогноз пока сбывается и папа не отвечает. Филипп, хоть внешне и весёлый, ужасный пессимист. Не зря же ему так нравится блюз.

Почему же он сам так и не написал папе, раз у него была его почта? Неужели он так его ненавидит? Или испугался, что не получит ответного письма, и решил не пытаться вовсе? Вполне возможно. Мне тоже было страшно писать одной. Но всё-таки лучше написать, чем жить в неведении.

На ужин у нас спагетти с соусом песто. Мама объясняет это тем, что отныне мы будем питаться правильно. А что попало есть не будем. И перечисляет: выпечку не будем, белый хлеб, белый рис и белую муку, конфеты и пирожные, сливочное масло, сосиски и колбасу. И солить не будем. И сахар в чай и кофе тоже не будем класть. И вообще будем есть больше фруктов и овощей.

Я смотрю на неё с сомнением – ну-ну, кроме здоровья, этому нет ну совершенно никаких причин! И это всего лишь совпадение, что Славка вчера притащил два мешка провизии из своего полезного магазина. И банку песто, кстати говоря.

Сперва меня смущает это зелёное месиво, которое мама щедро вмешивает в макароны.

– Я хотела просто с сыром.

– Ой, Жень, ну я уже положила! Давай попробуем, а потом будем ворчать.

Я недовольно усаживаюсь за стол. Это похоже на ужин болотного монстра. Зелёные спагетти мы обе пробуем с опаской. Но на вкус не так уж и плохо, особенно если хорошенько посыпать сыром. Я ожидала худшего. Но маме я, конечно, ничего этого не говорю.

Она и без меня нахваливает Славкин песто как сумасшедшая. И полезный он, и сытный, и ароматный, и по-всякому расчудесный!

– Соус как соус, – пожимаю плечами я, чтобы она немного утихомирилась со своим Славкой. Она и чёрствый хлеб с плесенью похвалит, если Славка скажет, что это из его суперполезного магазина.

Для мамы он теперь просто принц на белом коне. Наверное, потому, что не сбежал, как только меня увидел.

– Ну как твой день прошёл? – интересуется мама.

– Нормально, – отвечаю. – Ничего выдающегося.

– С Женей так и не помирились?

– Не-а.

– Ну а ты пойди ей навстречу, сделай первый шаг.

– Вот ты всегда заранее уверена, что во всём виновата я!

– Да дело же не в том, кто виноват, а в том, кто первым идёт мириться.

– Я ходила мириться, она не хочет, – бурчу я.

– Не хочет? Да быть такого не может! Вы же дружите с какого… с третьего класса! Конечно, ей обидно, что ты так много общаешься с Филиппом…

– Я буду общаться, с кем захочу. Даже если тебе это не нравится, – говорю я и откладываю вилку. – Ладно, я наелась.

– Но ты же почти ничего не съела!

– Спасибо, я наелась, – повторяю с нажимом.

Я уже готова встать и уйти, потому что сейчас она, конечно, заведёт разговор о Филиппе и о том, что мне нельзя с ним общаться, но мама смягчается и говорит:

– Ну Жень, давай не будем ссориться.

– Я с тобой не ссорюсь. Я просто наелась.

– Я полночи обо всём этом думала, – продолжает мама. – Я, конечно, не должна была читать дневник. Прости меня, пожалуйста, Жень! Мне ужасно стыдно, я себе места не нахожу. Но ты пойми: я очень испугалась. Подумала: вот случится что-нибудь… Ну мало ли! Ты ведь даже не представляешь, как я за тебя волнуюсь! И извини, что я разговаривала… ну на повышенных тонах. Мне правда очень обидно – я так стараюсь, мне так хочется, чтобы у тебя всё было, а они – чужие люди, и ты к ним так… – мама замолкает и качает головой.

– Ну вот опять! – говорю я и встаю.

– Женя!

– Мне надо уроки делать!

Нельзя нам с ней разговаривать, вообще нельзя! Тем более о папе и Филиппе. Представляю, что начнётся, если она узнает о письме, – скандал на девять баллов по шкале Рихтера.

Если Филипп на папу в обиде, то мама папу просто ненавидит, совершенно точно. Порой мне кажется, что из-за него она и меня немножко ненавидит. Во всяком случае, какую-то часть меня. Не знаю, как объяснить, но я это чувствую. Наверное, чем-то я всё-таки на него похожа. Вот Женька внешне очень похожа на своего отца, я ей завидую. Она может посмотреть на себя в зеркало и представить папу. А у меня как будто и отражения толком нет. Правда, Женька не очень-то рвётся походить на отца. Ей даже про Корею ничего не интересно. И фунчозу с морковкой она не любит. Кроме неё, я ни одного человека не знаю, который бы не любил корейскую морковку.

Маме непонятно, почему я не такая, как Женька, почему храню папину фотографию и мечтаю однажды увидеть его вживую. Он же меня бросил. Вот, дескать, Женька – молодец: как папаша к ней, так и она к нему. Почему ты так не можешь?

Но ведь и наш с Филиппом папа, и Женькин уехали не потому, что мы им не нравились.

Мы были тогда слишком маленькими, чтобы о нас судить. Они уехали, испугавшись, что не справятся. И мам наших они, судя по всему, не любили. Так я думаю. Но теперь мы выросли и можем, нет, должны сами решать, как к ним относиться, к нашим невидимым отцам. Я, например, уверена, что папе будет приятно получить наше письмо. А мама – странный человек, сама же говорит: «Пойди навстречу, сделай первый шаг», но отца никак не простит. Видимо, это всё пустые слова. Они подходят, чтобы учить меня, а вот чтобы самой им следовать – уже, стало быть, не годятся.

15. Молчание

Проходит день, другой, третий, четвёртый, пятый, неделя. Ответа по-прежнему нет. Я уже окончательно надоела Филиппу своими сообщениями. Конечно, у него мама, школа, Анна-София Робб, гитара, баскетбол – ему некогда трястись над телефоном, как это делаю я. Он уже устал повторять мне одно и то же: «Как придёт, сразу отпишусь».

Он не любит обсуждать эту тему, сразу раздражается: «Что, других нет?» А ведь и правда – как будто нет. Я ни о чём другом не думаю. Всё застыло, замерло в ожидании этого письма. Оно должно прийти, обязательно должно. Не может всё это закончиться нелогично. Мы протянули руки, разве он их не пожмёт?

У меня даже кровь как будто перестаёт бежать по венам – руки и ноги всё время ледяные. Наверное, из-за того, что солнце ушло. Начинаются дожди, и мне кажется, что весна кончилась и нас откинуло назад в зиму.

Думаю, в глубине души Филипп радуется, что оказался прав. Похоже, он с трудом сдерживается, чтобы не сказать: «А я говорил! Я предупреждал! Плевать он на нас хотел!»

Из школы я прихожу, как выражается мама, «смурная». Мне всё видится таким противным и скучным, что я даже разговаривать ни с кем не хочу – язык не шевелится. Даже читать толком не получается. Я смотрю бездумно какие-то новости, картинки, видео, ни во что не вникаю. Читаю параграфы в учебнике, новые слова, но всё как сквозь решето.

Внимательно я слежу только за входящими сообщениями и постами сестричек Кентервиль. Вернее, одной сестрички. Вторая уже давно не у дел.

Я завидую Женьке: она умеет вот так запросто вычёркивать людей из жизни, ставить прочерки. Сначала отец, теперь я. Раньше я её осуждала, считала бессердечной, но сейчас, пожалуй, и сама не отказалась бы от такого умения – вычеркнуть и забыть. Но нет, не получается.

Мама ничего этого не знает и всё время беспокоится. Постоянно теребит меня: «Что такое? Что случилось? Почему ты такая смурная? Филипп тебя обидел? Не молчи!» В дневнике-то ничего нет, вот она и нервничает.

Иногда ей кажется, что это из-за Славки. Славке тоже так кажется, и я не тороплюсь их разубеждать. Пусть лучше так, чем они узнают настоящую причину. К нам домой Славка больше не приходит – понимает, что мне это неприятно и не стоит испытывать моё терпение. Они постоянно меня куда-то зовут: на ярмарки полезных продуктов, джазовые концерты и кулинарные мастер-классы. Только всё напрасно – никуда я с ними не пойду.

Славка почему-то не сдаётся. Как будто смысл его жизни – заслужить моё одобрение. То какой-нибудь натуральный шоколад передаст, то мешок фисташек (фисташки – мои любимые), то какие-то индийские сладости. И уже две книги из моей любимой серии подарил, мама подсказала, – сборник английских рассказов о привидениях и «Святочные истории». Могли бы стать хорошими темами для блога к Хэллоуину и к Рождеству.

А с Женькиными иллюстрациями так вообще. Но что теперь говорить…

Филипп тоже иногда пытается меня растормошить: «Ну что ты зациклилась на этом письме?! Давай лучше в боулинг сходим. Или, хочешь, я тебя на укулеле играть научу? Будет у нас дуэт. А, кстати, в кино какой-то ужастик про поезд-призрак идёт – не хочешь?»

Не хочу, ничего не хочу. Только пусть папа напишет.

«Тебе надо поменьше думать о всякой ерунде».

Я откладываю телефон. В носу щиплет, в уголках глаз собираются слёзы. Это какие-то особые слёзы – едкие и очень горячие, их совсем чуть-чуть, и появляются они, только когда я думаю о папе.

Наверное, всё-таки адрес не тот. Ну что же он, взял и удалил наше письмо, чтобы не мозолило глаза? Ведь никто так не сделает!

В воскресенье я дома одна. Мама и Славка на акварельном мастер-классе. На кухне светло и солнечно и пахнет кофе. И завтрак готов. Мама оставила мне варёное яйцо, чёрный хлеб с сыром и нарезала сладкий перец. Я убираю всё это в холодильник, развожу какао и грызу овсяный батончик (тоже из Славкиного дурацкого магазина).

Дома наконец-то тишина. Вчера мы с мамой в очередной раз поссорились из-за того, что я не хочу проводить с ними время.

Мама кричала: «За что ты меня наказываешь? В чём я перед тобой виновата? В том, что Востриков меня бросил? Ну не любил он меня, Женя! Не любил! Что мне было делать – заставлять его, что ли? Верёвками связать? Зачем ты так надо мной издеваешься? А Слава – он-то что тебе плохого сделал?»

Ну и так далее. Неохота вспоминать. Каждый раз одно и то же. Не понимаю, почему нельзя просто жить спокойно и не трогать меня. Я же её не трогаю. Я с ней даже не разговариваю. Это она вечно всем недовольна.

«Раньше мы были подругами, всем делились!» – говорит.

Ну что тут скажешь? Не надо было читать дневник.

Вдруг тишину нарушает вибрация телефона, он громко дребезжит и ёрзает по столу. Я даже вздрагиваю от неожиданности. Смотрю на экран: Филипп. А ведь он никогда не звонит, только пишет.

Сердце проваливается в пустоту: я боюсь верить собственной догадке, но что ещё может означать этот звонок?

Я хватаю трубку:

– Алло!

– Жень, привет. Не разбудил? Выйди во двор, надо поговорить. Я тут на качелях.

Я собираюсь молниеносно. Пока еду в лифте, думаю о том, что голос у Филиппа странный, взволнованный и чуть-чуть дрожит. Хорошо это или плохо?

Я выбегаю во двор. На детской площадке детей всего двое, да и те тихонько ковыряют влажную землю под деревом. А то ведь обычно целый детский сад. Все галдят, висят на турнике, спускаются с горок, гоняют друг друга, кричат и хохочут. Что эти двое там делают? Капсулу времени, что ли, закапывают? Или хоронят кого-то – рыбку или хомячка?

Филипп чуть покачивается на качелях. Я подлетаю к нему и встаю напротив.

– Привет.

– Привет, – кивает он и указывает на свободные качели: – Присаживайся.

– Да ничего, я постою.

Я смотрю вопросительно: «Ну, что случилось?», но Филипп не торопится рассказывать. Лицо у него невесёлое. Он выдыхает и опускает глаза. Качели чуть поскрипывают – звонко, на высокой ноте, как будто сирена пищит.

У меня не хватает терпения – ну почему он тянет? Заговариваем мы одновременно:

– Жень, я вот что хотел…

– Папа написал?

Дети, которые хоронят кого-то под деревом, оборачиваются и внимательно за нами следят. Филипп смотрит в сторону, и у меня появляется плохое предчувствие.

– Сядь, пожалуйста, – говорит он наконец.

16. Почта

– Ну что? Что он ответил, что у тебя такое лицо?

– Он не ответил. И никогда не ответит, отрезает Филипп.

Я замечаю, как крепко он сжимает тросы качелей – аж кулаки белеют. Выражение лица у него спокойное, но кулаки его выдаю Ясно, что он расстроен и злится, но не хочет этого показывать.

Я пытаюсь его подбодрить:

– Ну, может, мейл старый или он пароль о ящика забыл? Надо ему ВКонтакте написать вдруг зайдёт?

Филипп мотает головой:

– Ну надо же как-то до него достучаться! Чтобы знать наверняка!

– Нет, не надо.

– Да почему нет-то? Попробуем – вдруг на этот раз получится?

– Не получится.

– Вот ты опять. Ну откуда ты знаешь?

– Знаю.

Он смотрит на меня, и мне даже страшно становится от его уверенности.

– Знаю, – повторяет он. – Потому что это не его мейл.

– В смысле – не его? А чей?

Филипп вздыхает, шмыгает носом.

– Мой, старый. Я ведь тоже Востриков. Ты так просила, и я…

– Подожди-подожди, это твой мейл? Но зачем?..

– Отец не ответит, потому что мы ему ничего не отправляли. Письмо пришло на мою старую почту.

Я ничего не понимаю. Мы сидим на качелях в моём дворе, но как будто переместились в другой мир – изломанный, неисправный, неустойчивый, ложный. Что происходит? Это что, какая-то насмешка, издёвка?

– Жень, прости. Я думал, если он просто не ответит, ты забудешь, и всё. Я надеялся, что ты перестанешь ждать и смиришься. Но я же не предполагал, что ты будешь так сильно переживать! Тогда мне казалось, что так будет лучше…

– Как – лучше? Кому? – взрываюсь я. – Я уже почти поверила, что мы ему не нужны! А ты просто… ты просто взял и подсунул мне какой-то старый мейл!

– Но мы правда ему не нужны! – восклицает Филипп. – Я знаю, я через это уже проходил! И я не хочу, чтобы ты повторила этот путь. Поверь, ничего хорошего мне это не принесло.

– Что значит – ты проходил?

– Ну, я с ним общался. Переписывался.

Я потрясена. Переписывался с папой? Я не могу поверить. Как он мог скрывать от меня такое?!

– Но почему же ты мне-то ничего не сказал?

– Не хотел, чтобы ты в нём разочаровалась. А он бы тебя обязательно разочаровал. Это единственное, что у него хорошо получается.

– То есть ты всё решил за меня! А тебе не кажется, что меня это тоже касается? Я сама могу за себя подумать! Это, между прочим, и мой отец тоже!

– Странная ты. Тебе охота помучиться? На твоём месте я предпочёл бы вообще не знать о его существовании.

– Ты – может быть. Но не я! Я хочу знать! Каким бы он ни был – всё равно он наш отец!

– Угу, ты ему это объясни. Нет, нам он больше не отец. И если ты так хочешь знать всё до конца, то у него теперь другая семья. Новая жена. Кстати, на двадцать лет моложе его. И новый ребёнок. Девочка. Евой назвали, если тебе интересно. Ей сейчас года два или около того.

– Это он тебе рассказал?

– Нет, общая знакомая. Та, которая дала мне его почту. Втайне от матери, конечно.

– И что?

– И ничего.

– Ну что он ответил?

– Лучше бы вообще не отвечал.

– Да можешь ты нормально сказать? – сержусь я.

– Не могу. Зачем тебе? Ну наобещал мне всякого, а потом исчез. Что и требовалось доказать.

– Чего наобещал?

– Ой, ну что билет пришлёт, что я к нему в гости на зимние каникулы поеду. Сначала, мол, здравствуй, сын, я был паршивым отцом, прости, давай общаться, я всё исправлю. А потом: «Нет, на этих каникулах не получится, я тут очень занят, может быть, летом». Ну и всё. Конец истории. А, нет, не совсем. Мать узнала, был скандал. Вот теперь всё, конец.

– Ну, может, у него правда были дела? – неуверенно предполагаю я.

– Да, нового ребёнка делал.

– Перестань! Почему ты так его ненавидишь? Ты даже не пытаешься его понять!

– А за что мне его любить? Что ты вечно ему какие-то оправдания придумываешь?

– А ты только осуждаешь!

– А больше он ничего и не заслуживает! – возмущается Филипп.

– И всё-таки ты ему написал, ты хотел с ним общаться! Но мне почему-то нельзя!

– Да я же не знал, что он такой! Я нафантазировал себе всякого… Как и ты. Ты думаешь, что он несчастный человек, что он сожалеет о своих поступках, но правда в том, что ему просто на нас плевать. Я хотел тебе рассказать, честно, но ты бы расстроилась и…

– Правильно! Зачем меня расстраивать, когда можно просто наврать! Конечно, что она понимает, эта малявка! Ещё разревётся! Пусть лучше думает, что отец просто на неё забил и не отвечает!

– Слушай, я же уже извинился! Я не хотел тебе врать, и я не считаю тебя малявкой. Так получилось. Ну что мне оставалось? Ты поругалась с мамой, приехала – плачешь, требуешь, чтобы мы ему написали. Я как тебя увидел… Не мог же я рассказать про другую семью. И почту настоящую тоже не мог дать. Папаша бы тебе точно так же мозги заморочил, а потом бросил, во второй раз. А как ещё было тебя успокоить? Вот мне и пришло в голову…

– Всё равно ты должен был мне рассказать. Я сама должна решать такие вещи! Я, а не ты!

Филипп встаёт и вытягивается, распрямляет спину. Я снова поражаюсь тому, до чего он высокий – с легкостью может облокотиться о перекладину, на которой закреплены качели. Худощавый, длинноногий, в чёрном пальто, он похож на высохшую ветку. Лицо серое, и взгляд тоже какой-то высушенный, уставший.

– Так, ладно. Я хотел помочь – помощь моя тут, очевидно, никому не нужна. Запоминай, повторяю один раз: дэ точка востриков собака мейл ру. Довольна? Решай сама. Только не приезжай потом вся в слезах и не говори, что тебя не предупреждали.

– Ну наконец-то! Спасибо! – кричу я ему в спину.

Вжав голову в плечи, он быстро пересекает двор, перешагивает через ограду клумбы и исчезает в арке.

17. Пчёлы

То и дело я ловлю себя на том, что без конца повторяю про себя: «дэ точка востриков собака мейл ру». Уже третий день. Как будто формулу зубрю. А ведь почта такая простая, что захочешь – не забудешь. На каждом уроке я по многу раз записываю адрес карандашом на каком-нибудь листочке, на последней странице тетради или даже поверх параграфа в учебнике и тут же стираю. Тщательно, чтобы никаких следов. Зачем я это делаю? Сама не пойму. Как будто пытаюсь сыграть с собой в какую-то игру, только с правилами никак не разберусь.

Мы с Женькой привыкли сидеть как чужие и не разговариваем, если этого не требуется для урока. У неё я ничего спросить не могу, как-то это не очень – только у меня неприятности, так я сразу к ней. А мы ведь уже не совсем подруги.

В голове какая-то разбухшая каша, так что я даже не пытаюсь впихнуть туда что-то ещё – новые слова по английскому или особенности дыхания у рептилий. Не лезет. Теперь я понимаю двоечников. Всё мимо меня. Я просто не в состоянии удержать в голове что-нибудь, кроме этого «дэ точка востриков собака мейл ру».

В том, что на этот раз почта настоящая, сомнений нет. Но от этого нисколько не легче. Из одной крайности меня бросает в другую. Сперва я твёрдо решаю написать, и будь что будет – мне необходимо самой во всём убедиться. Но уже секунду спустя передумываю. Ну что я напишу? Ведь у него теперь другая семья, это всё меняет.

Эти метания и перескоки с одного на другое ужасно выматывают. А как от них отделаться? Хочется кому-то рассказать, но кому? Понимаю, что надо на что-то решиться, да только где взять решимость?

Я задаю себе тысячу и один вопрос. Про Филиппа, про его маму, про эту общую знакомую, про папину новую жену и про девочку Еву. Особенно про девочку Еву. Она моя единокровная сестра, ещё одна часть моей семьи. Семьи, которая никогда не соберётся в один пазл. Может, Женька права – на самом деле мы все друг другу чужие?

Вряд ли я когда-нибудь увижу Еву – она станет моей невидимой сестрой. Отец никогда ей про меня не расскажет.

Я уже два года как старшая сестра. Странное чувство – внутри всё печёт. Только я не могу до конца понять, нравится мне это или нет, потому что того и гляди обожжёт. Интересно, а что я делала в тот день, когда Ева появилась на свет? Почувствовала что-нибудь? Что-нибудь необычное?

Папа, мой папа, должно быть, очень любит Еву, играет с ней, придумывает ласковые прозвища (Евочка? Евонька?), щекочет ей пятку и улыбается тому, как забавно она смеётся. Со мной у него тоже так было. Во всяком случае, я на это очень надеюсь. Я глушу в себе обиду и ревность и думаю: теперь Евина очередь.

В последний день перед весенними каникулами Шестиглазое подкарауливает меня после уроков. Оно почему-то прячется в гардеробе и, когда я подхожу, резко выныривает откуда-то из-за курток и шипит:

– Что-то твоего брата не видно. Он не отвечает, не приходит. Мы же договорились!

Как же мне неохота разбираться ещё и с Шестиглазым! Отстанет оно от меня когда-нибудь или нет?

– А он мне больше не брат, – отрезаю я.

– В смысле?

– Мы поругались. Навсегда. Мы теперь чужие люди.

– Что-о? – взрывается Катя Мельник, а Луговая с Кураповой высверливают во мне дырки своими взглядами. Неужто они действительно верили, что Филипп обратит на кого-нибудь из них внимание?

На шум сбегаются девочки, обступают нас:

– Что такое? Что случилось? Кто с кем поругался? Кто чужие люди?

– Я рассталась со своим парнем! – объявляю я. – Он меня обманул и бросил!

И вдруг я понимаю, что сейчас разревусь. По-настоящему – в голос и до таких пятен на лбу, что никогда не сойдут. Глаза режет от подступающих слёз. Я уже не могу их сдержать, сажусь на скамейку и начинаю рыдать, согнувшись, как будто у меня разболелся живот.

Девочки кидаются меня успокаивать в семь голосов и четырнадцать рук. Они воркуют надо мной, гладят, обнимают по очереди.

– Ну, Женечка, не плачь, не расстраивайся! Он ещё сам жалеть будет! А из-за чего вы поругались? Как он тебя обманул? Ему понравилась другая, да?

Я реву и бормочу что-то невнятное. Девочки переспрашивают, понимающе кивают и сочувственно закусывают губы. Лица у них самые что ни на есть трагические, но я-то знаю: в глубине души им приятно, что я теперь ничуть не лучше их, – они привыкли втайне радоваться чужим бедам. С другой стороны, хорошо, что они не знают всей правды – что на самом деле я рыдаю из-за брата.

Оттого, что все сгрудились вокруг меня, Шестиглазое багровеет, как переспелое яблоко, наливается гневом, но сказать ничего не может. Завралось так, что против собственной лжи не попрёшь – задавит. И тогда Шестиглазое совершает единственно возможный ход – тоже бросается ко мне с объятиями и утешениями:

– Жень, да не обращай ты внимания! Он просто козёл!

Я подтверждаю это сквозь слёзы, чувствую, как внутри всё горит, и дело не в том, что я всю неделю ждала и волновалась впустую. Я плачу, потому что Филипп утаил от меня такие важные вещи. Думал, что я не сумею этого выдержать, что я для такого ещё слишком маленькая и можно решать за меня. Вот что больше всего добивает.

Но есть и другая причина. Я плачу ещё и потому, что я – пройденный этап, вместо меня теперь Ева, новая дочь.

Вдруг между головами моих притворных утешительниц я замечаю Женьку. Она стоит поодаль, возле вешалок, в своих огромных наушниках, жёлтом пуховике и кедах, и в растерянности наблюдает эту шумную сцену. Видно, что она совершенно сбита с толку.

Я резко перестаю реветь. Мне хочется вырваться из этого живого кольца и чтобы все исчезли, все, кроме Женьки. Мне необходимо с ней поговорить. Но девочки ни за что меня так запросто не отпустят. Я у них главная новость дня. У меня неприятности, да какие – парень бросил! На такие новости они слетаются, как вампиры на кровь.

А Женька тем временем идёт мимо нас к выходу, решив, видимо, что я в ней больше не нуждаюсь. Да и что ещё тут можно подумать? Всё довольно прозрачно. Вот она с усилием толкает тяжёлую белую дверь и оказывается на солнечном крыльце. Яркий весенний свет ослепляет меня на мгновение, а потом дверь захлопывается.

Вот и всё. Я ругаю себя за то, что не побежала за ней, но не хочу, чтобы все глазели, подслушивали, обсуждали. Ну почему они не могут просто исчезнуть?

Через некоторое время девочкам становится ясно, что больше никаких захватывающих подробностей вытянуть из меня не удастся. Их интерес ослабевает, и, разочарованные, они расходятся одна за другой. Кто домой, кто на факультатив, а кто гулять. Слишком хорошая сегодня погода, чтобы сидеть тут со мной в тёмном гардеробе, тем более раз поживиться особо нечем.

Шестиглазое, как мой «ближайший друг», остаётся со мной до последнего, правда, затем лишь, чтобы уколоть на прощание:

– Да-а, Касаткина, тяжело тебе будет с парнями. Даже единственный брат от тебя сбежал!

Усмехнувшись, Чудовище удаляется. С этого момента мы снова друг для друга не существуем. Я встаю, надеваю куртку и устало перекидываю сумку через плечо. Веки и щёки опухли и горят, голова весит целую тонну и с трудом держится на шее.

Наш охранник, дядя Коля, громкий худощавый старик с сердитым вытянутым лицом, добрый, хоть и постоянно чем-то недоволен, смотрит на меня сочувственно, как если бы меня покусала стая пчёл. Я опускаю глаза, но знаю, что он провожает меня взглядом. Дядя Коля вздыхает: «Ох-хо-хо», – и возвращается к монитору, в котором дрожит чёрно-белое изображение нашего крыльца.

Я спускаюсь по ступенькам, шагаю к воротам и вдруг слышу, как меня окликает тоненький голосок. Женька! Это Женька! Поверить не могу – она меня ждёт!

18. Завтра каникулы

Мы с Женькой огибаем пруд по мощёной дорожке и занимаем нашу любимую скамейку. Она под деревом, в тихом уголке и, главное, вдалеке от шума и визга детской площадки. Пруд растаял, и там уже полным-полно рыжих уток. Какая-то женщина бросает им россыпью зерно. Утки слетаются, копошатся, одни ныряют, другие выныривают и бьют крыльями, стряхивая воду. Я опять вспоминаю девчонок. И снова мне так стыдно перед Женькой! По горлу ползёт жар и скапливается на щеках – всё лицо, наверное, красное. Как будто мне в супе попался горошек чёрного перца и я его случайно раскусила – даже дышать трудно. Да ещё и пятна на лбу – после слёз. Мне до сих пор не до конца верится, что Женька осталась дожидаться меня у крыльца.

– Ну, рассказывай, – говорит она.

И я рассказываю. С самого начала. Как будто в дневник пишу – ничего не скрываю. Про Филиппа и его маму, которую нельзя волновать. Про «дружбу» с Шестиглазым чудовищем. Про Василису Никитичну (как у неё язык повернулся такое про меня наговорить!), про скандал, который из-за неё получился, про пугливого Славку с его подарками и про маму, которая думает, что можно залезть в мои вещи, прочитать мой дневник, а потом просто накормить сырниками – и всё исправится. Когда она стала такой? Ведь мы же и правда были с ней как подруги.

Конечно, я рассказываю и про письмо, отправленное в пустоту. Я его наизусть помню: «Дмитрий! Это ваши дети, Филипп и Женя. Мы познакомились и общаемся. Вот решили написать, спросить, как ваши дела. А, и с наступающим днём рождения!»

Каким счастливым казался тот день! Больно вспоминать, как я радовалась – понапрасну. Целую неделю все мои мысли были обращены к этому долгожданному письму. Я даже не помню, что мы проходили в школе.

А потом пришёл Филипп, сгрёб все мои мечты в пакет, завязал туго и отправил в мусорный бак. Там они теперь и лежат – среди пустых смятых пачек, бутылок и гниющих овощных очистков.

Я ему доверяла, хотела помочь простить наконец отца. Думала, что мы найдём его и будем переписываться, может, когда-нибудь увидимся, хотя бы по скайпу. Надеялась, что у этой истории будет хороший конец.

Но у папы другая жена и, самое главное, маленькая Ева. Я понимаю, что нужно порадоваться за него и не мешать… И я хочу порадоваться, очень хочу, но, если честно, меня разрывает изнутри оттого, что он любит эту девочку, а меня – нет. Я ведь такая же его дочь, но для него, похоже, всего лишь случайность.

У меня есть настоящий адрес отца – Филипп выплюнул его мне в лицо и ушёл, оставив меня со всем этим один на один… Мол, раз ты такая взрослая, разбирайся, как хочешь. А я не знаю, что делать. Не понимаю: Филипп так бережёт свою маму, так боится её чем-нибудь огорчить, как будто она ему и не мама вовсе, а дочь! Или младшая сестра. Почему же, если он такой заботливый, добрый и мягкий, почему он не понимает, что на самом деле поступил со мной жестоко?

Когда я заканчиваю, Женька, надув щёки, шумно выдыхает, мол, да-а-а, ничего себе! Но по выражению лица невозможно определить, что она думает обо всём этом.

– Ну как мне быть? Писать или нет? – терзаюсь я.

Я смотрю на Женьку с надеждой, но она не торопится отвечать. Качает головой из стороны в сторону, как весы, которые не знают, куда им склониться. Я вижу, как отчаянно она хочет помочь мне сделать правильный выбор (ведь Женька в душе не только художник, но и математик – ошибок она себе не прощает). Ей сложно встать на моё место, особенно при том, что своего отца она даже не пытается разыскать. Ей и без него неплохо.

– Ладно, я знаю, ты бы не стала писать, – говорю я, чтобы она не мучилась, и вздыхаю: – Везёт тебе, ты спокойно обходишься без отца.

– Ну почему – спокойно? – робко произносит Женька и тут же теряется.

Я смотрю на неё вопросительно. Что-то я не пойму, что она имеет в виду.

– Но ты же говорила…

– Ну да, – перебивает Женька. – Говорила, что он мне не нужен, но…

Я вижу, как тяжело Женьке произнести это вслух, но тут и без слов всё понятно.

– А вдруг он плохой человек? – выпаливает Женька.

И рассказывает всё то, о чём я только догадывалась: что в глубине души она всё-таки надеется, что однажды отец позвонит, попросит прощения, пообещает, что теперь они будут общаться.

Женька иногда рисует его по нескольким старым фотографиям. Эти наброски она никому не показывает – ни маме, ни бабушке с дедушкой, ни даже мне. Отец получается наполовину вымышленным, вроде русалок и привидений на Женькиных иллюстрациях. Он как персонаж полузабытых легенд – Женька не до конца верит в его существование, но будет здорово, если легенда хотя бы отчасти окажется правдой.

И в то же время Женька понимает, что он давно забыл её, скорее всего, даже не считает дочерью и уж конечно не любит. Вот почему она пытается убедить себя в том, что он ей тоже не нужен.

– Я тебе завидую, – говорит Женька. – Ну тому, что ты нашла Филиппа. Глупо, конечно, но я сначала обиделась, что у тебя теперь есть брат и что с ним тебе интереснее, чем со мной.

Я закатываю глаза.

– Женька! Ну что ты придумала! Это ты прости, что я себя так повела. И в блог перестала писать. А с братом, видишь, как получилось…

– А мне кажется, вы помиритесь! – улыбается Женька мечтательно.

– Да, хорошо бы.

Помиримся или нет – этого я не знаю. Но чувствую Женькино настроение. Оно заразительно и тут же передаётся мне. Ей хочется, чтобы всё было хорошо, чтобы никто ни на кого не злился. Несмотря ни на что, нам и правда есть чему порадоваться: во-первых, мы сами наконец помирились. А во-вторых, завтра же каникулы! Вернее, уже сегодня, вот прямо сейчас. И я вдруг понимаю, что это похоже на маленькое чудо.

– Слушай, а давай устроим ночёвку, – предлагает Женька. – Сегодня, конечно, не пятница, но ведь каникулы! Хочешь?

– А завтра ты ко мне – в счёт пропущенных пятниц, – предлагаю я в ответ.

Женька подхватывает:

– Тогда послезавтра ты опять ко мне!

Мы идём к Женьке и по дороге строим планы на каникулы. Надо обязательно сходить на «Призрачный экспресс» и на «Три закона колдовства». И пару вечеров посвятить «Английским рассказам о привидениях» – я буду читать вслух замогильным голосом, а Женька тем временем за мной зарисовывать. Сестрички Кентревиль возвращаются!

Я пишу маме сообщение: «Привет! Завтра каникулы, так что я сегодня у Женьки».

«Помирились!» – отвечает мама.

«Да!» – подтверждаю я, и мне кажется, что в этот момент мы с мамой тоже чуть-чуть миримся. А может, это всё Женькино заразительное настроение.

Женькина бабушка угощает нас домашней лапшой, а дедушка опять рассказывает «один страшный случай» – знает, что мы это обожаем. А случай о том, как Женькин дедушка в детстве шлёпнулся в погреб, а дома никого – все в огороде. И вот, пока он сидел в темноте, такого понавидался! Вся чертовщина, какая есть, вся развелась у них в погребе – тут тебе и домовой, и кикимора косматая, и целый выводок чертенят. Бедный маленький Женькин дедушка! Только через два часа его оттуда достали – на вой сбежались. И главное, добавляет дедушка, выл-то вовсе не он, а кто-то, кто в бочке с огурцами сидел.

– Ну хватит страсти-мордасти на ночь глядя рассказывать, – говорит бабушка и вынимает из духовки ржаной смородиновый пирог.

Мы подхватываем дедушкину историю и вспоминаем всякие «страсти-мордасти». Меня однажды ночью кто-то ледяной рукой за ногу схватил, а у Женьки был вещий сон, что у неё ноутбук сломается, и ведь на следующий день и правда сломался.

Вот и норвежский лесной кот Юля отрывается от созерцания высоток и приходит послушать. Ему, наверное, тоже есть что рассказать. Кошки чувствуют присутствие потусторонних сил – это все знают.

– И Юля бы тоже кого-нибудь почувствовал, – говорит Женька, – если бы хоть иногда отходил от окна.

Даже бабушка подключается к игре: когда она стоит у плиты, ей иногда слышится, как будто кто-то шныряет по верху шкафчиков. Маленькие такие шажочки. Раз-раз-раз – и опять тишина.

– А вдруг это мыши?! – пугаемся мы с Женькой.

– Да нет, это домовой! – успокаивает нас дедушка.

19. Продолжение дневника

На каникулах я снова возвращаюсь к дневнику – двадцать седьмого марта, в день рождения папы. Сегодня ему исполняется сорок три года. Я смотрю на его страничку – она всё так же пуста, только фотография, дата рождения и несколько картинок-поздравлений на «стене». Но мне она уже не кажется такой пустой: я будто вижу фотографии, которых там нет. На них папа держит на руках маленькую Еву.

Странный день. С самого утра я какая-то потерянная: хожу и не знаю, чем себя занять. Вроде каникулы, куча вариантов, но всё не то. И тогда я раскрываю дневник на чистом развороте. Вверху пишу число: «27 марта».

И, подумав, добавляю: «День рождения папы».

Несколько недель назад я совсем иначе представляла себе этот день. Думала, мы с папой уже будем знакомы. Да что там, я была в этом уверена. Мечтала, как мы с Филиппом будем поздравлять папу по скайпу и у папы на загорелом лице появится большая белозубая улыбка. Мы виртуально чокнемся морсом и съедим по куску именинного пирога. Это казалось мне таким естественным и осуществимым.

Теперь я всё представляю по-другому. Папа, его жена и новая дочка Ева сейчас, должно быть, на пляже, отмечают папин день рождения. Перепрыгивают маленькие волны и убегают от больших. Закапывают папу в песок так, чтобы только голова в панамке торчала. А потом едят фрукты, прячась от солнца под огромным красным зонтом. Или жёлтым. Едят они, конечно же, апельсины.

Недавно мама принесла пакет апельсинов и сказала, что они египетские. Не то чтобы я очень люблю апельсины, но «египетские» звучало так вкусно и солнечно посреди мокрого туманного марта, что сразу захотелось попробовать. А они и правда оказались сладкие.

Вот такие апельсины и едят сейчас, сидя под жёлтым зонтом на берегу Красного моря, папа, его жена и маленькая Ева. И небо над ними – синее-синее. У нас тоже такое бывает, но редко, а там, наверное, каждый день. А море – я даже не знаю, какого оно сегодня цвета. Пожалуй, тёмное с зеленоватым отливом. И прохладный ветерок, чтобы им там было не жарко.

Вот что я записываю в дневник. А потом иду на кухню, потому что мне тоже ужасно хочется апельсинов. Апельсины лежат горкой на фруктовой тарелке на подоконнике и пахнут раскалённым песком и морским ветром. Я беру один, верчу в руке, разрезаю пополам, и глаза как будто слепит от летнего солнца. Я режу апельсин на маленькие треугольники, складываю в чашку и уношу в комнату.

Не удержавшись, всё-таки заглядываю на предыдущую страницу дневника. Последняя запись о том, как я боюсь, что Василиса Никитична донесёт маме про Филиппа и мама запретит нам общаться, а ведь это мой старший брат – я только что нашла его и не могу потерять.

Я перечитываю это и думаю: и всё-таки мы потерялись. И не только из-за мамы с Василисой Никитичной.

Вечером, когда возвращается мама, я выхожу из комнаты. В последнее время я сижу закрывшись, но сегодня мне не хочется быть одной. Пока мама разогревает суп, я чищу очередной апельсин.

– О-о-о, а со мной поделишься? – просит она.

Я кладу ей в рот апельсиновый треугольник. От удовольствия мама закрывает глаза и мычит:

– М-м-м! Блаженство!

А потом спрашивает:

– Ну как каникулы?

Не думаю, что она ждёт подробного ответа. С тех пор как мы поссорились, я на всё отвечаю: «Нормально». В крайнем случае: «Хорошо». А тут вдруг начинаю рассказывать. Мама и рада, и немного ошарашена. Я рассказываю, как мы с Женькой ходили на «Призрачный экспресс», как собираемся на «Три закона колдовства», как при свечах читали «Английские рассказы о привидениях», как Женькин дедушка свалился в погреб (нет, не сейчас, а когда был маленький).

Мама говорит, что внимательно читает наш блог и с удовольствием рассматривает рисунки. Хорошо, что сестрички Кентервиль снова вместе.

– А Филиппа вы в кино зовёте? – интересуется мама, когда мы садимся есть.

Она не знает, что мы с Филиппом не разговариваем. И некоторое время я колеблюсь, рассказывать или нет. Я настораживаюсь – очень уж это похоже на вопрос с подвохом. Сейчас я скажу что-нибудь, и мы опять поругаемся. А мне так неохота ругаться.

– Жень, ты не думай, я совсем не против Филиппа. Я всё понимаю и уверена, что он хороший мальчик. Иначе ты бы не стала с ним общаться. Я бы тоже с удовольствием с ним познакомилась.

Это для меня неожиданность. Я недоверчиво поднимаю на маму глаза.

– Правда-правда, – кивает она. – Мне очень интересно! Я, конечно, видела его ребёнком, но он меня вряд ли помнит. В детстве он был такой весельчак!

– А теперь играет блюз, – говорю я.

– Давай пригласим его в гости на выходных, а? Может, и мама его захочет прийти? Как думаешь? Нам с ней тоже надо найти общий язык. Хотя, чувствую, это будет непросто. Что-то мне подсказывает, она даже говорить со мной не станет, но я думаю вот как: давай мы попробуем сделать первый шаг навстречу, правильно?

Я опускаю глаза и мрачнею.

Мама настораживается:

– Что такое?

– Мы с Филиппом поссорились.

– Как это? Из-за чего?

В голосе отчётливо слышится тревога. Сейчас она вообразит что-нибудь ужасное. Решит, что Филипп ничем не лучше отца или ещё что-нибудь. Нет, уж лучше я всё расскажу как есть.

– В общем… – начинаю я и понятия не имею, что говорить дальше.

Рассказывать как есть – ужасно сложно. Тем более маме. Тем более о том, что случилось у неё за спиной. Ну разве она одобрит письмо папе, пусть даже он его никогда не получит? Она будет перебивать, пугаться через слово и делать страшные глаза. У неё же голова работает совсем не так, как у остальных людей. Она всё время за меня переживает. Это как будто её вторая работа. Она её терпеть не может, эту работу, но всё равно делает, потому что думает, надо.

Я не знаю, как с ней говорить, раньше почему-то было проще, а теперь как по минному полю идёшь. Но это необходимо. Надо её тренировать, чтобы не пугалась всего на свете. И я начинаю с того места, где обрывается дневник. С того дня, как мы поругались, я поехала к Филиппу и уговорила его написать папе.

Конечно, поначалу мама приходит в ужас.

– Неужели он вам ответил? – спрашивает она так, словно мы написали маньяку-убийце, который теперь знает наш адрес и обязательно за нами придёт.

Я объясняю, что мейл был ненастоящий. Филипп хотел «как лучше». Узнав, что папа не сдержал обещания и так и не пригласил Филиппа к себе в гости, мама шепчет:

– Ой, бедный мальчик, он-то уже настроился! Ну как так можно?

– А потом выяснилось, что папа женился и у него родилась дочка Ева. Они так и живут в Египте.

О том, что папиной новой жене лет двадцать всего, я умалчиваю. Это не настолько важно, чтобы беспокоить маму, ей и так многое придётся переварить.

– Ну, в том, что он найдёт себе применение, никто не сомневался, – комментирует она.

Я смотрю на неё с укором. Хочу отучить её плохо говорить об отце: как бы она на него ни злилась, он – это немножко я, а я – немножко он. Это ведь не я придумала, так уж мы все устроены.

– Ох, ну дай-то бог, – вздыхает мама. – А с Филиппом-то что в итоге?

– Ну вот мы с тех пор и не разговариваем. Я тогда сказала, что он не должен был всё это от меня скрывать. И обманывать с мейлом.

– Правильно, не должен был, – соглашается мама.

– А он сказал, что не хотел, чтобы я разочаровалась.

– И это тоже правильно.

Некоторое время мы молчим. А потом мама говорит:

– Нет, всё-таки он очень хороший мальчик, Жень. И слава богу. Дети и должны быть лучше родителей. Он хотел тебя защитить, но не знал, как это лучше сделать, и сделал, как сумел. Ещё научится. Трудно быть по-настоящему хорошим старшим братом, хорошим отцом, хорошей мамой… Уж я-то знаю, этому нужно учиться – каждый день. Но я буду стараться, Жень. А у Филиппа, между прочим, есть все задатки.

Я киваю.

– Тут вот ещё что. Он всё-таки сказал мне настоящий мейл. Как ты думаешь, написать или не стоит?

– Ой, Жень, я даже не знаю. Как тут советовать? Тут важно, как ты сама думаешь и чувствуешь, чего тебе самой хочется.

– Ну вот я и не знаю, чего мне хочется, – отвечаю я. – С одной стороны, интересно, а с другой…

Я не могу выразить, что именно там, с другой стороны. Это скорее картинки, а не слова. Пляж, синее небо, семья под жёлтым зонтом. Или красным. Я представляю, как Ева смотрит в это безоблачное небо и щурится от яркого, счастливого солнца – в её жизни ещё не было ни одного пасмурного дня.

Вот она бежит вприпрыжку по раскалённому песку к воде, наступает на край расстелившейся перед ней волны, и море холодит ей пятки. Она наклоняется, чтобы поднять ракушку. Папа, конечно, расскажет ей, что внутри каждой ракушки живёт песня моря. И даже если увезти ракушку далеко-далеко – в пустыню, в заснеженные горы или в непролазную чащу, – море всё равно будет слышно.

Ева ужасно удивится и будет весь день прислушиваться к морю в ракушке. И воображать заснеженные горы и непролазные чащи – далёкие, холодные и удивительные.

Евино море совсем рядом, она может к нему прикоснуться. А моё – далеко. У меня есть только ракушка.

Наверное, поэтому я до сих пор и не написала папе.

20. У нас гости

Мама прихорашивается и суетится: поправляет салфетки, придирчиво изучает на просвет стаканы, чтобы никаких разводов, смахивает со скатерти крошку, заливает в чайник воду, проверяет, нет ли на столешнице пятен. Мы ждём в гости Филиппа и Нину Александровну.

«Я уж думал, ты больше не захочешь со мной общаться», – написал Филипп в ответ на моё приглашение. Он думал, что я его не прощу. Ну а как я могу не простить?

Я призналась, что так и не написала отцу. Для Филиппа это стало облегчением – получается, я вроде как последовала его совету. Конечно, он не подал виду, но я-то знаю, как он был доволен. Старшие братья! Ничего с ними не сделаешь – всё равно будут оберегать младших сестёр, как будто все сёстры – хрустальные. Но я на него не сержусь, у меня ведь тоже теперь есть младшая сестра, которую хочется уберечь, так что я его понимаю.

Филипп поговорил с Ниной Александровной, и она вроде согласилась прийти. То, что мы с Филиппом общаемся, она восприняла намного лучше, чем мы ожидали. Разволновалась, конечно, пообижалась, что ей не рассказали сразу, но постепенно успокоилась. Филипп всё равно постоянно нервничает, как бы чего не вышло. Знакомить наших мам и правда дело рискованное, но иначе никак.

«Это они сейчас, на расстоянии, такие добрые и готовы к мирным переговорам, – ворчит он. – А как встретятся, сразу вспомнят старое, и пошло-поехало!»

А мне кажется, ничего плохого не случится. Всё-таки это наши мамы. Понятно, что враждовать всегда легче, чем дружить, но неужели они не постараются? Моя мама уже вон как старается.

Стол застлан белой скатертью и уставлен салатами, закусками и деликатесами из магазина «Эвкалипт». В центре – ваза с розовыми тюльпанами, это Славка принёс. Он так волнуется, что можно подумать, ему сейчас в Большом театре выступать: вспотел, волосы липнут ко лбу, то и дело сплетает и расплетает пальцы. Они у него длинные, как китайские палочки, честное слово. И костяшки большие. Он весь такой нескладный и нелепый – ну невозможно! Даже жалко! Как кот Юля, когда тот был котёнком и сидел одиноко в подъезде.

– Да что вы так нервничаете? – спрашиваю я строго. – Это всего лишь мой брат. Не бойтесь, он не такой вредный, как я.

– Да н-нет, я п-просто… – чуть заикается Славка, но вид у него такой, что ему явно пора принимать успокоительное.

– Давайте ваших конфет съедим! Ну для храбрости, – предлагаю я.

– С удовольствием! – соглашается Славка.

– Кстати, а как они называются?

– Д-да никак не называются. Конфеты из чернослива.

– Нет, это скучное название. А как вам «Чёрная жемчужина»?

– «Чёрная жемчужина» – красиво, – кивает Славка.

Мама начинает сердиться:

– Ну конечно! Я тут одна работаю, а вы конфеты лопаете!

– И лопаем! – без зазрения совести отвечаю я за нас обоих.

– Хоть бы угостили!

– Пожалуйста!

Я протягиваю ей «Чёрную жемчужину». Мама жмурится от удовольствия. А уж Славка-то как счастлив, что его кондитерское хобби в центре внимания! Бедняга, он уже, наверное, ночами лепит эти конфеты – столько мы их едим.

Кроме Филиппа и Нины Александровны на обед приглашена Женька. Она приходит раньше – нарядная, как на линейку, ей не терпится познакомиться с Филиппом.

Мы целуемся в щёку.

– Ну? Они уже тут? – шепчет Женька, сразу переходя к делу.

– Нет. Ты же на двадцать минут раньше! – смеюсь я.

– А, – огорчается она, – я опоздать боялась.

Женька проходит на кухню, приветствует Славку и тут же подхватывает мамину кухонную лихорадку. Деловито перекладывает из пакета контейнеры – что-то на стол, что-то в холодильник. Бабушка никогда в жизни не позволит ей отправиться в гости с пустыми руками.

– Так… Что тут у нас? Малосольные огурцы, черемша, капуста квашеная, винегрет…

Мы с Женькой переглядываемся и кривимся – ничего из этого нам не нравится.

Но тут подаёт голос Славка:

– Ох как я люблю винегрет!

Видимо, конфеты подействовали и он немного ожил. Я проглатываю смешок и незаметно закатываю глаза – ну как можно так радоваться какому-то винегрету?

– Тут ещё варенье и сырники. Это вам на завтрак, наверное, или на десерт, – недоумевает Женька.

– Ой спасибо! Замечательно! – радуется мама.

Всё это похоже на семейный день рождения – добавился только Славка, ну и скоро Филипп с Ниной Александровной подойдут.

И тут я понимаю, что и сама волнуюсь. Как она ко мне отнесётся, Нина Александровна? А вдруг я ей не понравлюсь? Или сказану какую-нибудь глупость? От этих мыслей у меня холодеют пальцы и почему-то вдобавок потеют, не знала, что так бывает. Я быстренько съедаю ещё одну «Чёрную жемчужину».

Раздаётся звонок в дверь. На секунду все застывают на своих местах, у меня так даже сердце коченеет, – а потом спохватываются, бросают все дела, говорят одновременно и бегут в коридор – встречать.

– Это они! – оповещает Женька.

Мама довольна:

– О! Точно к двум! Какие молодцы! Люблю пунктуальных гостей!

– Идём, идём! – сообщает железной двери Славка. Чересчур по-хозяйки, на мой взгляд.

Я иду последняя. В голове совершенная путаница, не забыть бы, как меня зовут. Вот уж точно – выступление в Большом театре.

«Ну как можно бояться Нины Александровны?» – спрашиваю я себя.

Я же видела её на фотографиях – по сравнению с баскетболистом Филиппом она совсем крошечная и похожа на пухленькую фею Фауну из диснеевского мультика про Спящую красавицу. У неё круглое лицо и неуверенная улыбка. Сразу представляешь, как она возится в больнице с младенцами, сюсюкает, укутывает их, кормит из бутылочки, ну и делает всё, что нужно младенцам в первые часы жизни. Она и сама как ребёнок – такие у неё большие доверчивые глаза. Неудивительно, что Филипп так за неё переживает, я бы тоже переживала – кажется, её всякий может обидеть. И отец наш обидел, сильно обидел. Это я понимаю.

Мама распахивает дверь, и я вижу Филиппа. Он стоит на лестничной клетке один и прижимает к животу что-то укутанное в голубое кухонное полотенце.

Глядя на меня, он чуть ведёт подбородком. Это означает, что Нина Александровна не придёт. Но ведь она ещё вчера собиралась!

– Здравствуйте! – смущённо говорит Филипп.

Мы толпимся в тесном коридоре – все здороваются, знакомятся, Славка пожимает Филиппу руку и хвалит его рост.

– А Нина Александровна? – спрашивает мама, оглядывая пустую лестничную клетку.

– У неё не получится, срочно вызвали к пациентке… – Филипп смотрит на меня виновато, и я понимаю, что это не совсем правда. Видно, в последний момент Нина Александровна передумала.

– Ну ничего, ничего, в другой раз! – говорит мама и по голосу я слышу, что для неё это тоже некоторое облегчение.

– Ой! – Филипп спохватывается, вспомнив про нечто, спрятанное под голубым полотенцем. – Это мама вам пирог испекла. Грушевый.

Мама принимает из его рук пирог, заглядывает под полотенце и причмокивает:

– Ну какая красота! Передай маме большое спасибо! Ну, проходи, проходи!

Когда мы идём к столу, Женька наконец отрывается от Филиппа и посылает мне многозначительный взгляд. «Кажется, я влюбилась!» – говорят её глаза. Ну кто бы сомневался.

Мы рассаживаемся, и снова начинается суматоха: кому что положить, попробуйте то, попробуйте это, передайте винегрет. Слово за слово, и вот мама и Славка уже заваливают Филиппа вопросами о школе, баскетболе, выборе профессии и планах на будущее. Филипп хвалит мамины салаты, и мама, обрадовавшись, начинает рассказывать о правильном питании, микроэлементах, жирах, белках, углеводах и обо всём, чему её успел научить Славка.

Славка совсем освоился, вовсю поддакивает и рассказывает про свой полезный магазин.

Мы с Филиппом переглядываемся: непривычно и радостно оттого, что мы сидим за одним столом и никого это не приводит в ужас.

Когда возникает пауза, Филипп обращается к нам с Женькой:

– Ну что, какие планы на остаток каникул?

– Э-э… А! Вот хотели на «Три закона колдовства» сходить! – вспоминает обомлевшая на миг от такого внимания Женька.

– А меня возьмёте? – интересуется он.

– Конечно!

– Спасибо! А фильм про что?

– Про ведьм! – с большой охотой рассказывает Женька. – Там одну девушку обвиняют в колдовстве, начинается суд, и они всей деревней ходят то к судье, то к священнику и друг на друга доносят… Но на самом деле эта девушка не ведьма, а просто очень красивая, и все мужчины в этом городе от неё без ума. Исторический, в общем, фильм. И там такие костюмы! А, и ещё в трейлере…

Филипп слушает очень внимательно, кивает, задаёт вопросы про актёров и место действия. Он, оказывается, вообще много знает о Салемских ведьмах.

А я просто наблюдаю за всеми. Вот они, здесь, рядом – мама, которой надо поменьше беспокоиться, Славка, который боится меня больше, чем я его, мой старший брат Филипп, который хочет меня от всего защитить, и сестричка Кентервиль, которая понимает меня, как никто.

Конечно, с нами пока нет Нины Александровны, но есть её пирог. А пирог – это уже немало.

Content

Дарья Сергеевна Доцук
Невидимый папа
Повесть

1. Пятница

2. Прочерк

3. Папа

4. Филипп

5. Письмо

6. Встреча

7. Паранормальное явление

8. Быть сестрой

9. Мысли перед сном

10. Соседка

11. Дневник

12 Слёзы

13 Славка

14. Ответ

15. Молчание

16. Почта

17. Пчёлы

18. Завтра каникулы

19. Продолжение дневника

20. У нас гости